Гаврилов Макс Александрович

Всегда подавать холодным

Макс Гаврилов

Всегда подавать холодным

Серия «Граф Извольский. Сыщик его превосходительства»

© Гаврилов М.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Мой дед был удивительным человеком. Он родился под грохот союзнических пушек недалеко от отчаянно сражающегося Севастополя. Родился за два дня до гибели своего отца, капитана второго ранга Извольского. Шел тысяча восемьсот пятьдесят пятый год, год мужества и унижения русской армии, год смертельных для самолюбия императора Николая ударов, от которых он так и не смог оправиться.

А дед выжил. Несмотря на голод военных лагерей, по которым скиталась за мужем моя прабабка, антисанитарию обозных кибиток, невыносимую, удушливую жару и запах гниющих ран, исходивший от расположенных повсюду полевых госпиталей. Они с матерью вернулись в Петербург, и воспитанием моего деда занялся… его дед. Это был семидесятилетний действительный статский советник, его сиятельство граф Андрей Васильевич Извольский. Живых свидетелей, способных хоть что-то рассказать об этом человеке, естественно, не осталось, но в нашей семье сохранились кое-какие намертво впечатавшиеся в мою голову легенды. Всю свою жизнь мой далекий предок занимался сыском. Его служба началась еще до войны с Наполеоном, и, по слухам, передававшимся из поколения в поколение, он имел отношение к самым знаковым и запутанным делам того времени. К несчастью, характер графа Андрея на склоне лет стал властным и жестким, а поскольку он был одержим идеей уголовного сыска в империи, то всегда мечтал видеть сына служащим Фемиды. Когда же молодой Извольский выбрал военную службу на флоте, а не гражданскую профессию юриста, старый граф окончательно перестал с ним общаться. Он сделался замкнутым и раздражительным, как все деятельные, но не ко времени состарившиеся люди, и вскоре вышел в отставку. А потом была Крымская война. Граф Андрей тяжело перенес гибель единственного сына в осажденном Севастополе, но недавно родившийся ребенок добавил в жизнь статского советника свежую струю. Старый граф взял внука (моего деда) и невестку на попечение, нанял гувернера для мальчика и ревностно следил за его воспитанием.

Павел рос в огромном особняке на Гороховой улице, недалеко от дома, где спустя полвека будет жить Распутин. Мне, человеку конца двадцатого столетия, это представляется поразительным! Детство моего деда прошло на набережной Екатерининского канала, где он с розовыми от мороза щечками гулял со старым графом. Вот они проходят мимо Казанского собора, и маленький Павлуша Извольский считает колонны, смешно тыча пальчиком в воздух. Вот они пересекают Невский, городовой почтительно вытягивается во фрунт, а мальчик смотрит голубыми чистыми глазами на серое небо Петербурга. Их идиллия закончится, когда Павлу исполнится девятнадцать. Как и много лет назад, старый граф просчитался: дед решил пойти по стопам своего отца и стать военным. И снова… злоба, неприятие и разрыв. Дело дошло до того, что граф Андрей уехал жить в Швейцарию, но через год умер. Мама рассказывала, что никаких денег он после себя не оставил: то ли швейцарцы все разворовали, то ли обида его была так сильна, что он не захотел оставить внуку денег. Впрочем, Павлу остался графский титул, особняк на Гороховой улице и чувство вины перед своим дедом. Они больше никогда не увидятся, поручик Извольский отправится в полк, и смерть графа Андрея в далекой Швейцарии застанет его на Кавказе.

Я часто гуляю вдоль канала Грибоедова, бывшего Екатерининского канала, и едва уловимые тени прошлого преследуют меня. Холодное мартовское утро. Сани, в которых едет царь. После нескольких покушений его охраняют. Рядом верховой казачий разъезд. Вот они приближаются к мосту, вокруг много людей. Они приветствуют царя. Взрыв! Оглушенный казак-возница сидит на грязном снегу, вокруг крики, стоны раненых. Царь жив! Он медленно и как-то отстраненно бредет по тротуару… Его уговаривают уехать, но он медлит… Бредет неверными шагами вдоль парапета… Вот от толпы отделяется еще человек… Снова взрыв!

Смерть императора потрясла всю Россию. И совершенно непостижимым образом повернула жизнь нашей семьи. Моя бабка была назначена фрейлиной при новой императрице, а Павел Извольский, уже ротмистр лейб-гвардии Преображенского полка, – адъютантом при дворе великого князя.

Они обвенчаются спустя полгода. Будут очень счастливы в браке, бабка родит шестерых детей, здесь, в Петербурге, появится на свет и самый младший из них – мой отец, Василий Извольский.

Дед участвовал в трех войнах, брал Плевну, пережил крах русской армии в Русско-японскую и окончил службу в штабе генерала Брусилова в четырнадцатом. Революцию он встретил будучи генералом в отставке. Мама рассказывала, как во время жуткого голода девятнадцатого года бывший генерал-лейтенант, кавалер ордена Святого Владимира, георгиевский кавалер, его сиятельство граф Павел Извольский выменивал на хлеб и картошку драгоценности жены, бывшей фрейлины Ее Императорского Величества Марии Федоровны…

Дед ненавидел новые порядки, но отчего-то с пониманием относился к революции. Никогда не думал об эмиграции. Даже в самые тяжелые годы бывший граф заявлял: «Корабль, безусловно, тонет. Но я не крыса, я член команды». Уж не знаю, как так вышло, но большевики его не тронули. Впрочем, дед оставался русским солдатом до самой смерти, он добровольно отдал старый особняк под военный госпиталь, добившись лишь, чтобы ему с семьей оставили три комнаты, и до конца своей блистательной жизни читал лекции в Артиллерийской академии РККА. Он умер от чахотки в двадцать шестом, прожив длинную, наполненную событиями жизнь. В тот день шел дождь, и крупные капли скатывались по стеклу, казалось, что плакал сам Петроград… Как плакал в тот день по отцу и старший лейтенант Василий Извольский.

У меня сохранились его довоенные фотокарточки. На одной из них выпускники той самой Академии, где преподавал дед… Отец смотрит на меня черно-белыми глазами, полными достоинства. Умное лицо, так выделяющее его из массы простодушных крестьянских лиц… Гены лейб-гвардии и былое величие сословия… По рассказам мамы, все двадцатые и половину тридцатых они скитались по гарнизонам. Первая дочь, моя сестра, умерла от полиомиелита в Туркестане. А потом был Халхин-Гол и Финская… Нападение Германии на СССР застало их в Ленинграде.

Уж не знаю, гримаса ли это судьбы или божий замысел, но войны огромной страны прокатились по нашей семье и проредили ее с разницей в сотню лет. И вновь все повторилось. Я пришел в этот мир ровно в тот день, когда мой отец, гвардии майор Извольский, был убит снайпером где-то под Ржевом.

Мне семьдесят шесть. Больше половины своей жизни я отгонял от себя прошлое. Я, потомок графского рода, столетиями служившего империи, стыдился… Стыдился того, чем должен был дорожить и гордиться. Как же я жалел об этом теперь! Я жалел, что так мало сумел спросить у матери. Как много я должен был спросить!

Неделю назад ко мне приехал незнакомый человек. Он оказался сотрудником старейшего банка Швейцарии. С его приходом история моего дальнего предка, графа Андрея Извольского, получила новый, очень неожиданный поворот…

В 1874 году, незадолго до смерти, граф открыл в банке счет и положил на него все свои деньги. В тот же день он выкупил банковскую ячейку, в которой разместил некие ценности. По условиям договора оплата ячейки снималась с его счета. Я не знаю, что планировал мой предок, но то ли смерть пришла к нему неожиданно, то ли это был жест какой-то злой мести моему деду, но только о существовании счета и ячейки не знал никто. Шли годы и десятилетия, банк исправно снимал свои барыши, но теперь, спустя почти полтора столетия, деньги на счете закончились. Банк сделал международный запрос в российское министерство внутренних дел о ныне живых наследниках графа и получил ответ, что Извольский Николай Васильевич, то есть я, является единственным прямым родственником, а стало быть, и наследником графа Андрея Извольского. Спустя два дня документы были заполнены, и пару часов назад все тот же сотрудник банка привез мне плотно запечатанную коробку.

Я не решался открыть. Мне предстояло взять в руки доказательства существования Атлантиды! Этого исчезнувшего удивительного мира аксельбантов и хрусталя, балов и плюмажей, титулов и золотых ливрей, мне слышалось цоканье копыт по мостовой, я чувствовал запахи… Пороха и лошадиного пота… Ладана и едкого дымка погасшей свечи…

Пальцы осторожно надорвали плотную бумагу, я освободил от упаковки большую шкатулку красного дерева. На крышке красовался графский герб. Я впервые видел свой родовой геральдический символ: красно-черный щит с золотым орлом, увенчанный дубовыми листьями… Я осторожно откинул крышку. В маленьком бархатном чехле нашел серебряную монету. На аверсе был незнакомый мне профиль и надпись: «Б. М. Константинъ I Имп. и Сам. Всеросс. 1825». На реверсе – двуглавый орел империи. На дне шкатулки я нашел записки графа Андрея. В кожаном переплете дневник, состоящий из листов, испещренных каллиграфическим почерком действительного статского советника Андрея Васильевича Извольского. Так я и узнал эту интереснейшую историю ушедшего от нас навсегда мира.

Глава 1

Вынужденная служба

Июнь тысяча восемьсот девятого года выдался в Петербурге знойным. Огромные окна в кабинете были распахнуты настежь, но тем не менее легкие занавески не улавливали ни малейшего дуновения. Следственный пристав управы благочиния города Санкт-Петербурга при недавно учрежденном высочайшим указом Министерстве внутренних дел граф Андрей Васильевич Извольский сидел, откинувшись на спинку кресла. Переварить события последних недель было нелегко.

В голову лезли обрывки щемящих сердце воспоминаний, служба на линкоре «Селафаил», бескрайнее море и режущая глаз белизна парусов. Извольский любил море и службу знал крепко. В двадцать два года он уже капитан-лейтенант, сам адмирал Сенявин прочил ему самое блестящее будущее, но флотская карьера оборвалась неожиданно, хотя и славно. Год назад, при Дарданеллах, русский флот адмирала в результате дерзкой и доблестной атаки отправил на дно половину флота османов, потеряв в этой славной баталии менее тридцати человек. Виктория была громкой, и Извольскому было вдвойне обидней оттого, что она оказалась для него последней. Турецкое ядро во время боя попало в мачту и срикошетило на мостик, убив вестового матроса и оторвав графу два пальца на левой руке. Щепки от разбитой мачты крепко посекли ему ногу, и даже теперь, после долгого лечения, он прихрамывал. Службу на корабле пришлось оставить, Извольский даже подумывал, не уехать ли ему из Петербурга в имение к родителям, но две недели назад он получил письмо от министра, князя Куракина, с предложением должности следственного пристава с присвоением чина коллежского асессора. Оказалось, что адмирал не оставил своего любимца и порекомендовал молодого графа князю как дельного и смекалистого человека. Извольский не посмел отказать всесильному министру, да и Сенявина подводить отказом совсем не хотелось.

Первая неделя новой службы прошла в знакомствах с новыми сослуживцами, аппаратом присутствия и в чтении бесконечных указов, депеш и инструкций. Для живого и подвижного ума графа, не приученного к бесконечной бюрократии, каждый день на службе становился пыткой. Вот и сегодня он как мог оттягивал выход из дома. Наконец часы пробили девять раз. Извольский подавил тяжелый вздох.

– Григорий! Сюртук!

– Сию минуту, ваше сиятельство!

Извольский поморщился. Уже продевая руки в рукава темно-коричневого гражданского сюртука, он спросил:

– Сколько ты у нас уже служишь, Григорий?

– Сорок два годочка, ваше сиятельство, как один день.

– Так ведь я уже как двадцать три года тебя прошу, друг мой: называй меня Андреем Васильевичем, ведь невмоготу от тебя про сиятельство слышать, – улыбнулся граф. – Подай-ка перчатки. – Он натянул на левую, осиротевшую от турецкого ядра кисть шелковую, сшитую на заказ трехпалую перчатку, затем проворно надел правую. – Что там матушка? Писем не было?

– Не было писем, Андрей Васильич, знаете ведь, я б непременно известил… Только до писем ли? Весь Петербург на ушах! Глашку утром на рынок посылал, прибежала в состоянии нервическом, говорит, гусара какого-то на Галерной пристукнули…

– Григорий… – поморщился Извольский.

– Виноват, ваше си… Андрей Васильич… Жизни лишили. Говорят, генерал целый! Виданное ли дело, посреди столицы, как в вертепе каком…

Дальше можно было не слушать. Граф знал старого слугу как облупленного: Григорий не любил столицы, всей своей широкой душой обожал имение Извольского на Смоленщине и тяготился в Петербурге всем, начиная от сырого климата, заканчивая нравами и ценами на муку, сахар и «кофей». Извольский тяжело спустился с лестницы, опираясь на тонкую трость, нога дурно сгибалась, но доктора советовали ему побольше двигаться. Интересно, что же за гусар? С генеральским чином-то Григорий, конечно, погорячился, но ведь и вправду если на Галерной, то ведь это совсем недалеко от дворца…

Коляска ожидала у дверей. Ехать было минут пятнадцать, дорога проходила вдоль канала, и прохладный ветерок приятно обдувал лицо. Обычно мерный стук копыт по мостовой и широкие, правильные петербургские улицы действовали на графа успокаивающе, но не сегодня. Необъяснимое волнение, появляющееся откуда-то изнутри при возникновении опасности, завладело им.

У здания Управы было непривычно людно, едва Извольский появился в дверях, пристав шагнул к нему навстречу:

– Ваше высокоблагородие! Вас господин генерал к себе требуют!

Кабинет обер-полицмейстера Санкт-Петербурга Александра Дмитриевича Балашова располагался этажом выше, в самом конце коридора. Всюду сновали люди.

В приемной никого не оказалось, дверь в кабинет была распахнута, и Извольский шагнул внутрь. Генерал сидел за огромным дубовым столом, его большая курчавая голова гордо возвышалась над высоким, шитым золотом воротником мундира. Взгляд был отрешен и, казалось, созерцал пустоту.

– Ваше высокопревосходительство! – Извольский вытянулся во фрунт и кивнул. – Вы желали меня видеть?

– Да, граф, садитесь. – Балашов кивнул на стул. – Вы, как я понимаю, уже знаете, что произошло?

– Благодарю, я постою. Нога еще дурно сгибается. Убийство?

Генерал с задумчивым видом расстегнул ворот мундира.

– Ну как знаете. Да, утром убит ротмистр Ахтырского полка. Обнаружил ямщик, он там, внизу, его пристав опрашивает. Дело шумное, сами понимаете, центр Петербурга! Вечером государю докладывать, а докладывать-то, в сущности, и нечего.

Балашов встал, заложил большие ухоженные руки за спину и подошел к окну. Убиенный нынешним утром ротмистр был непрост. Герой Аустерлица, бретер, рубака и отчаянный любитель дамских будуаров – Михаил Валевич. Входил в ближайшее окружение великого князя, о чем Балашову час назад рассказал генерал Баур. Извольскому об этом факте биографии покойного ротмистра знать было ни к чему, целее нервная система будет и объективнее выводы. Пусть пообвыкается. Тут не флот и не гвардия, иногда и в дерьме копаться приходится. Не оборачиваясь от окна, Балашов медленно выговорил:

– Я поручаю это дело вам, граф. – Он повернулся к Извольскому и посмотрел ему прямо в глаза. – Пора начинать службу по-настоящему. К вечеру ожидаю первые результаты, полагаю, вы успеете изложить версии случившегося? – Он вопросительно поднял брови.

Извольскому стало не по себе, но виду он не подал.

– Я постараюсь, Александр Дмитриевич! Вы позволите идти?

– Да, разумеется, более вас не задерживаю.

Извольский медленно спустился по лестнице, нога ныла, но он не чувствовал боли. Первое дело – и сразу убийство! С чего начать? Какие версии? Хотя, с чего начать, было, разумеется, понятно. Нужно послушать, что там болтает этот ямщик. Хотя наверняка что-то обычное: проезжал, увидел, доложил… Бред какой-то. Разве об этом он мечтал? Вспомнились белые как облака, пухлые от ветра паруса, свежий и соленый ветер, ласкающий загорелое лицо. В какое решительное и героическое время он живет! Мир находится на историческом изломе, в Европе грохочут пушки, разыгрываются великие сражения и на смену замшелым идеям монархии идут свежие республиканские идеи Наполеона! Им восторгается вся молодежь. И так же неистово его ненавидят престарелые государственники. В кают-компаниях и офицерских собраниях этого «великого корсиканского коротышку» славят как реформатора, революционера и военного гения, в столичных салонах обсуждают его статьи в «Монитере». Даже разгром армии Беннигсена при Фридланде и заключенный в Тильзите посреди реки мир между двумя императорами настроений в обществе не переменил. Извольский не понимал почему, но это было так. Между тем любому мыслящему человеку было ясно, что Тильзит – лишь перемирие перед большой войной. Войной, в которой Отечество будет в огромной опасности, а он, Андрей Извольский, вынужден заниматься презренным для всякого дворянина делом – быть ищейкой. Это решение далось ему нелегко, но граф после долгого взвешивания всех аргументов бросил на весы главный – служить Отечеству надлежит не только ремеслом военным, но если волею судьбы не дано продолжать службу в мундире флотском, то и сюртук коллежского асессора для сей благой цели также потребен.

В кабинете пристава управы благочиния Выхина стоял тяжелый сивушный запах. Ямщик, маленький мужичонка лет пятидесяти с маленькими бегающими глазками и острым носом, походил на скворца. Он все время приглаживал редкие седые волосы и неуклюже мял в руках потрепанный картуз. Выхин поднял глаза на Извольского, но тот жестом дал понять, чтобы опрос продолжался, и медленно опустился на стул в углу. Пристав обмакнул в пузатую чернильницу аккуратно очиненное перо:

– Продолжай!

Ямщик с опаской оглядел Извольского, опять пригладил уже порядком засаленные волосы.

– Я, ваш бродь?

– Ты.

– Ну, так, значится… Вот… Их благородие и говорят: «Ружье, ружье!»

– Вот стерва ты худая! – взорвался пристав. – Четверть часа уже от тебя добиваюсь: что «ружье»-то? Вот что – «ружье»?!

– «Ружье», говорит…

Пристав вытер багровую шею платком. Извольский усмехнулся и встал. Подошел к столу, взял лист, покрытый мелким, убористым почерком, пробежал глазами. Не отрываясь от написанного, сказал:

– Спасибо, дальше я сам. Вы свободны.

Ямщик, испуганно хлопая жиденькими ресницами, провожал выходящего пристава каким-то умоляющим взглядом. Картуз в его руках при этом превратился в замусоленную тряпку. Выхин явно перестарался, от до смерти перепуганного свидетеля толку было как от бродячей собаки на охоте. Извольский решил действовать лаской. Он отложил от себя лист опроса и улыбнулся.

– Ты Кузьма, верно?

Ямщик с угодливым видом кивнул.

– Давай по порядку, Кузьма. Меня зовут Андрей Васильевич. Ничего не бойся, мы просто с тобой немного поговорим, и ты пойдешь домой, хорошо?

Ямщик опять кивнул.

– Просто расскажи, как и где ты нашел мертвого гусара и что вообще видел вокруг тем часом.

– Барин… – неуверенно начал Кузьма. – Барин, так ведь не мертвого я его нашел…

– Хорошо, изволь по порядку… С самого что ни на есть начала.

– Говорил ведь мне Сенька… – плаксиво пробормотал ямщик. – Брось ты его, от греха… Ведь все уже рассказал их благородию, барин! Утром только гнедого запряг, выехал на набережную, цельный час порожним простоял, а тут их благородие, этот… гусар, значится… навеселе…

– Подожди, так что же, это ты его отвозил?

– Да как не я? Туда, на Галерную, и отвез, он денег дал, сказал ждать. Я и ждал, барин. Исправно ждал. Их благородия долго не было, почитай, часа два. Потом вышел, качается как шатун зимой – да и упал в самую пыль-то. Я к нему, тащу с мостовой-то, а они в кровище все, благородие-то!

– Так ты, выходит, и видел, в какой дом он вошел?

– Никак нет, барин, того я не видел, – заморгал птичьими глазками Кузьма. – Там ведь проулок и арка, вот в нее их благородие и шмыгнул, то есть… прошел. А я, ей-богу, ждал, как уговорено было. У дома нумер четырнадцать.

– Хорошо, Кузьма. Далее что было?

По всему было видно, что Кузьма пришел в обычное свое состояние и осмелел. Извольскому уже не приходилось вытягивать из него слова.

– Я к нему с уважением, дескать, ваше высокородие, будьте добры-любезны в колясочку, а он лицом белый совсем и кровищи под ним целая лужа! И все ружье какое-то спрашивал! Так и отошел у меня на руках, упокой Господь душу его! – Кузьма трижды быстро перекрестился.

– Погоди-ка! Какое еще ружье? При нем было оружие? Когда на набережной в коляску садился?

– Нет, барин! Только сабля при нем была. Чудо как красив был, мундир весь в зол…

– Тогда про какое ружье он спрашивал? – перебил ямщика Извольский.

– Да бес его знает, барин! Только дыхание у него уже запиралось, а он все: «Ружь-е, ружь-е, ружь-е». Потом булькнуло в горле, как будто из полного штофа бражку выпростали, и затих. Только зенки застыли, как небеса голубые. Тут как раз Сенька из-за угла выехал, господина какого-то на Невский везет, я его с оказией и послал в управу.

Получалась какая-то чертовщина. Ясности рассказ свидетеля никакой не приносил. Извольский прикинул, что на Галерной сплошь казенные здания, казармы, конюшни да особняки, надо будет выехать и на месте полюбопытствовать, куда мог заходить ротмистр.

– По дороге говорил что-нибудь?

– Кто, я? – поднял брови Кузьма.

– Да нет же, гусар этот.

– Никак нет, барин. Молчать они изволили полдороги, спали потому как.

– А где ты, Кузьма, его подобрал?

– Да на Выборгской стороне, их благородие там квартировать изволили, я когда коляску подавал, оне как раз и спустились с крыльца. Гошпитальная, дом нумер шесть. Там Кривоносов доходный дом держит.

Извольский записал адрес. Прикинул. С Выборгской стороны ехать три четверти часа, это если средь дня, а поутру и того меньше. Гусар вышел из дому, был навеселе, стало быть, ночь не спал, маловероятно, что веселился один, должны быть и товарищи. Затем за каким-то бесом поехал на Галерную, велел ямщику ждать и через два часа был убит. Ограбление? В двух шагах от Сената и Адмиралтейства, где всегда полно людей? Верилось в это с трудом, но все же нужно проверить. И еще ружье это…

Он перевел взгляд на Кузьму.

– Вот что, милейший. Спасибо тебе, что все как есть рассказал. Ты можешь идти.

Ямщик, все так же хлопая глазами, удивленно спросил:

– А Сенька?

– Какой еще Сенька? – Извольский тяжело поднялся, стараясь не сильно опираться на ноющую ногу.

– Приятель мой, коего я с оказией отправил. Их благородие его в подвал заперли. – Ямщик кивнул куда-то за дверь.

Граф вздохнул.

– Иди, Кузьма, я разберусь, отпустят твоего Сеньку.

Едва дверь за тщедушным ямщиком закрылась, в кабинет заглянула огромная голова Выхина:

– Позвольте-с, ваше сиятельство?

– Да, заходите, Иван Артамонович.

Выхин служил в присутствии уже несколько лет. Извольский понимал, что этот человек с раздражением воспринял его назначение на начальствующую должность и рано или поздно, но все же придется доказывать Выхину свою неслучайность и состоятельность. За те несколько недель, что граф успел отслужить в Управе благочиния, у него составилось определенное мнение о приставе. Выхин был туповат и чрезвычайно высокомерен. Такое бывает, когда человек выслуживается в первые чины и мгновенно забывает ту среду, из которой сам вышел, более того, испытывает к ней отвращение и при случае всячески старается употребить свою власть. Не далее как вчера Извольский наблюдал отвратительную картину, как Иван Артамонович передавал драгунскому конвою задержанного за дебош пьяного солдата. Румяный и дородный Выхин по дороге до арестантской кибитки отвесил тому несколько весьма чувствительных тумаков. Извольский еще со службы на флоте всегда был против телесных наказаний, и зрелище, которое он наблюдал из окна вчера, его изрядно разозлило. С другой стороны, стоило признать, что Выхин прекрасно знал делопроизводство, в исключительном порядке содержал все служебные бумаги и прекрасно знал все закоулки Петербурга. Ссориться с ним Извольскому не хотелось, пригодится еще, но небольшой урок был просто необходим.

– Ваше сиятельство, мы что же, отпускаем этих колодников? – недоуменно спросил Выхин.

Извольский расстегнул ворот сюртука и вытер платком шею. Что за жара сегодня? Ни ветерка!

– Да, разумеется. А почему мы их должны задерживать?

– Так ведь… Может, кто из них и убил?.. – пробормотал Выхин.

– Ну поразмыслите, Иван Артамонович: зачем убийце бежать в управу и вызывать приставов, когда можно просто скрыться? Зачем вы задержали человека, который донес о преступлении?

– Так, ваше сиятельство, я думал, до выяснения…

– Вы, Иван Артамонович, такими решениями отворотите людей от полиции. Кучеры, дворники, булочники, даже прачки с горничными не должны испытывать перед полицейским приставом страха. Иначе в другой раз этот Сенька, увидев, как чинится непорядок или злодейство, проедет мимо, а нам с вами дознаться после о виновных еще затруднительнее будет. А посему, – Извольский сделал паузу и посмотрел Выхину прямо в глаза, – вы не просто его тотчас же выпустите из холодной, но еще и извинитесь за это недоразумение. И сделаете это при мне.

Выхин сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки.

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

«Вот и нажил себе врага», – пронеслось в голове. Граф усмехнулся и углубился в опросные листы и докладную записку доктора. Выходило, что ротмистр убит одним точным ударом в печень. Рана колотая, предположительно нанесена ножом с плоским широким лезвием. Или саблей? Гусар свою саблю выхватить не успел, она обнаружена тут же, при нем. Значит, не поединок. Более того, все произошло неожиданно для гусара. Также на убитом обнаружены два перстня и деньги, стало быть, не грабили. Тело лежало в мертвецкой, конечно, нужно сходить посмотреть, может, еще что обнаружится.

Извольский видел много смертей. И мгновенных, неожиданных, как выстрел в рассветном лесу, и долгих, мучительных, когда человека медленно покидают жизненные соки, он угасает, кривя от боли искусанные губы, пока наконец не разольется по белому бескровному лицу выражение покоя. Но то была война. Пора, когда привыкаешь видеть смерть, муки и кровь. Другое дело мирный Петербург. Лик смерти здесь диссонировал со стуком колес экипажей по мостовой, колокольным звоном церквей, криками лоточников, продающих пышки. И идти в мертвецкую Извольскому совсем не хотелось. Дверь открылась, и Выхин, как-то сразу потускневший и неуверенный, ввел в кабинет задержанного. Сенька оказался крепким мужиком среднего роста, лет тридцати пяти. Всю щеку и часть лба пересекал старый, зарубцевавшийся шрам. Недоверчивый взгляд серых глаз уставился в Извольского из-под светлых волос. Граф кивнул Выхину, и тот, переминаясь с ноги на ногу, выдавил:

– Ну, Арсений… Ты на меня зла не держи… Сам понимаешь…

– Да что вы, ваше благородие? Неужто мы не разумеем? Отдохнул маленько…

Извольский встал:

– От лица Управы благочиния Санкт-Петербурга позвольте выразить вам нашу глубочайшую благодарность! И примите мои извинения за чрезмерное усердие подчиненных! Вы свободны.

Сенька, казалось, ничуть не удивился. Только бросил на Извольского быстрый взгляд, улыбнулся краешками пересохших губ и понимающе кивнул. Тем не менее он стоял перед графом как вкопанный, видимо, не совсем понимая перемену. Верить в происходящее он начал только после того, как Выхин открыл перед ним дверь и выпроводил из кабинета.

– Ваше сиятельство, там из Ахтырского полка подполковник прибыл. Доктор его повел в мертвецкую, ротмистра предъявить.

Извольский тяжело вздохнул и поднялся, застегивая сюртук. Может, оно и к лучшему.

Глава 2

Слуга царю, отец солдатам

К петербургской погоде привыкнуть было непросто. Небо, еще час назад залитое солнечным светом, заполнилось белыми кустистыми облаками. Извольский и подполковник Бальмен сидели в закрытой карете и молчали. Каждый был погружен в свои мысли. Через отворенные окна поначалу лицо обдувал теплый ветерок, но вот они пересекли Сергиевскую улицу, затем набережную Фонтанки, и кучер свернул на Дворцовую набережную. Ветер стал свежим, Извольский прикрыл глаза и полной грудью вдохнул сырой воздух. Персона убитого была выяснена. Валевич Михаил Александрович, от роду тридцати двух лет, холост, владеет имением на Орловщине, в полку служит более десяти лет. Большего в Управе от Бальмена узнать не удалось: подполковник оказался человеком импульсивным и вид мертвого тела боевого товарища его совершенно выбил из колеи. Извольский решил, что сподручнее будет беседовать с Владимиром Ивановичем, как представился подполковник, вне стен Управы. Поэтому и везла их сейчас карета на квартиру Валевича, в доходный дом Кривоносова. Можно было, конечно, поехать и одному, но граф решил, что разговорить Бальмена по дороге будет проще. Год войны всегда расскажет о человеке лучше, чем двадцать лет мирной жизни, Извольский знал это наверняка, оставалось только сделать так, чтобы подполковник захотел поделиться с ним подробностями. Именно в них и могли скрываться ответы. Разговор явно не задавался, подполковник был сначала погружен в свои мысли, а после сделался раздражительным. Извольский вынужден был подбирать вопросы с особой тщательностью, что еще более выводило Бальмена из себя.

– Вы говорили, господин подполковник, что накануне виделись с Валевичем…

Бальмен отстраненно смотрел в окно. Ответил с нетерпением:

– Да, говорил. Мы с Михаилом были боевыми товарищами, понимаете?! Квартируем на соседних этажах. Ночь мы провели за игрой в карты в компании наших друзей. – Он перевел взгляд на Извольского. – Вы полагаете, кто-то из нас замешан в его убийстве?! – Он усмехнулся и вновь обернулся к окну.

– Я просто пытаюсь понять, что произошло, Владимир Иванович. Ямщик показал, что ротмистр перед смертью говорил про какое-то ружье. У вас нет мыслей на этот счет? Что бы это могло значить?

Бальмен криво усмехнулся.

– Да черт его знает! Не вижу ничего странного в том, чтобы гусар говорил о ружье. Вот если бы прачка, отдавая Богу душу, лепетала о ружье, я бы насторожился, а тут… – он опять посмотрел на Извольского, – тут знаете, что может быть? Может, Михаил вспомнил ружье того французского егеря, который убил под ним лошадь при Аустерлице? Или трофейный штуцер, доставшийся ему от зарубленного улана при Фридланде? Или то пехотное старое ружье, давшее осечку, когда они с корнетом заключили пари? Валевич проиграл тогда три ящика шампанского. – Он улыбнулся, очевидно, вспомнив что-то. – Вообще у Миши была огромная коллекция оружия… – При слове «была» подполковник нахмурился и вздохнул. – Впрочем, вы, господин полицмейстер, скоро сами всё увидите.

Извольский решил не отвечать на язвительность Бальмена. Дело было важнее личных амбиций.

– Вы упомянули про друзей. Можете рассказать подробнее, кто был вечером у Валевича?

– У меня… – глухо поправил Бальмен. – Все были у меня.

Он развязал золотой шнур ментика и положил его рядом на сиденье. Закинул ногу, обтянутую белоснежными чакчирами, на ногу и положил сверху сцепленные в замок руки. Извольский понимал, что эта пауза вызвана внутренней борьбой подполковника. Борьбой гусарской чести, аристократизма и неприятия к сыску с желанием найти виновного в гибели товарища. Граф не мешал этому поединку и был готов к победе любого из противников. Он спокойно рассматривал мундир Бальмена: во‑первых, рассматривать в окно было нечего, потому как они ехали мимо высокой стены набережной, во‑вторых, потому что близко видеть мундир ахтырцев ему еще не приходилось. К слову сказать, полюбоваться было чем. Коричневый, шитый золотыми шнурами доломан венчал золотой же галун и бахрома. Ментик, лежащий теперь рядом с Бальменом, сочетался с галунами и гарусными шнурами кивера. Под стать были и короткие, доходящие до середины икр сапоги, вычищенные до какого-то невероятного блеска. Заканчивала эту картину лихой воинственности голова самого подполковника. Большая, курчавая, обведенная густыми бакенбардами и пышными старомодными усами. Как раз в этот момент поединок внутри Бальмена закончился и он, нервно подкрутив ус, произнес:

– Кто был? Что ж, извольте. Были я, Валевич, поручик Маврин, ротмистр кавалергардии Глинич, граф Штейн, корнеты Ганин и Полянский, штабс-капитан Монк, капитан-лейтенант Мишарин.

– Мишарин? – вскинул брови Извольский. – Василий Андреевич?

– Точно так. Вы с ним знакомы?

– Приходилось видеться, – улыбнулся граф. – Владимир Иванович, а не заметили ли вы чего-нибудь странного? Может быть, имела место ссора? О чем разговаривали гости?

– Вы в своем уме, любезнейший?! – взорвался Бальмен. – Я дворянин! Я не городничий и не пристав! Я боевой офицер! Никогда не был и не буду соглядатаем, и если бы не ваш «род служебных занятий», – он проговорил это, гротескно выпучив глаза, – я бы немедленно вызвал вас за такие вопросы на дуэль! В то время, когда приличные люди гибнут на полях сражений, отдавая жизни во имя Отчизны, такие, как вы, сидят в теплой столице, фланируют на бульварах, выискивают, дознаются, высматривают… Давно хочу у вас спросить, сударь… Вы немного прихрамываете… Подвернули ногу в коридоре Управы? Или попали под экипаж на Невском? – Бальмен откинулся на спинку сиденья и ехидно улыбнулся.

На лице графа не дрогнул ни один мускул. Со спокойствием, полным ледяного достоинства, он медленно проговорил:

– Да, вы правы, подполковник… Я попал под экипаж. Вы лишь немного ошиблись с местом, где это произошло. Это произошло не в Петербурге, а при Дарданеллах. Я некоторым образом попал под экипаж турецкого фрегата.

Бальмен густо покраснел. Между тем Извольский продолжил:

– Нога, как вы заметили, теперь не вполне здорова, но уверяю: это временно, а вот пальцы… – Тут граф освободил от перчатки искалеченную руку. – Пальцы пришлось оставить на палубе. Как, впрочем, и службу на флоте.

Извольский вздохнул, вновь натянул на руку перчатку и продолжил:

– Вы изволили говорить о дворянской чести, так позвольте еще раз представиться, я это уже делал там, в мертвецкой, но вы были в расстроенных чувствах. Граф Андрей Васильевич Извольский, капитан-лейтенант флота Его Императорского Величества в отставке, с недавнего времени следственный пристав Управы благочиния города Санкт-Петербурга. – Он кивнул Бальмену и улыбнулся.

– Простите, граф… Я…

– Я не в обиде, Владимир Иванович. Прекрасно вас понимаю и так же, как и вы, очень хочу найти человека, убившего вашего товарища. Поэтому предлагаю нам на время следствия по этому делу забыть о глупых сословных предрассудках. Ну, что скажете? – Извольский протянул правую, здоровую руку Бальмену. – По рукам?

Подполковник медленно перевел взгляд на протянутую руку, затем посмотрел в серые как сталь глаза графа. Наконец крепко ее пожал.

– Еще раз прошу меня простить, граф. То, что наш флот делает в море, нам на полях сражений и не снилось! – В его голосе прозвучало уважение. – Я постараюсь вам помочь чем смогу.

– Ну вот и отлично! Мне важно знать любые мелочи. С кем был дружен Валевич, кого посещал, чем интересовался. Но для начала я хотел бы вас попросить рассказать о нем.

Бальмен задумался.

– Да не знаю, с чего и начать, граф… Я служу в полку с девяносто шестого, начал еще при покойном императоре. Михаил, тогда еще поручик, появился у нас перед Аустерлицем. Была у него какая-то темная история, даже в крепости посидел… Не то дуэль, не то адюльтер какой-то… Но началась война, и вернули его в действующую армию. Впрочем, – Бальмен пожал плечами и усмехнулся, – я нисколько этому не удивлен: Валевич был смел как дьявол и у дам пользовался успехом. Воевал геройски. Под Аустерлицем во время атаки под ним убили лошадь, так ротмистр пешим вступил в бой с французскими егерями! Бился в одиночку, дважды был легко ранен, выручили семеновцы, поднялись в атаку и спасли его! Отчаянный был! И великий князь Константин Павлович его жаловал. Когда в полк к нам приезжал, всегда к себе Валевича требовал, они давние знакомцы.

– А еще с кем в полку ротмистр был накоротке?

– Ну, знаете, граф, Михаил со всеми офицерами был дружен. У нас ведь так заведено, полк – это семья. Время теперь тревожное, гусары – легкая кавалерия, всегда под огнем, всегда на острие атак, так что любой день на войне может стать последним. Оттого и забавы соответствующие, и офицерство не только боями да походами славится.

Извольский усмехнулся. Легенды о гусарских попойках и вакханалиях бежали далеко впереди полковых знаменосцев и трубачей. Еще в бытность своей службы на флоте он, к примеру, слышал о традиции употребления напитка, именуемого жженка. В комнату вносили огромный жбан с вином, сверху на него укладывались крест-накрест сабли и водружалась сахарная голова, пропитанная ромом. Голова поджигалась, а свечи, освещавшие комнату, гасились. Зловещий свет от сахарной головы плясал вокруг, освещая лица и мундиры, расплавленный сахар стекал в вино, которое черпали ковшом и разливали по бокалам. Обжигающе пьяное зелье пили тут же, сидя вокруг жбана на коврах. Допивались до полусмерти. Утром опохмелялись шампанским либо мадерой.

– Хотя… – протянул Бальмен, очевидно что-то вспомнив. – Особенно близок Михаил был с майором Левиным. Интересный был человек. Вот он, наверное, вам больше бы о ротмистре рассказал.

– Почему «был»? – спросил Извольский. – Погиб?

– По весне утонул в своем имении. Глупая смерть. С восемьсот пятого на войне, ни царапины, а тут… Рыбу удить пошел на реку, через два дня тело в соседней деревне дворовые выловили. Судьба!

– Вы упомянули, что интересный был человек. Что же в нем интересного?

– Не как все. Вина не пил, деньгами не швырялся, хотя мог себе позволить, имение у него большое, четыре сотни душ. И интересовался войной обстоятельно. Тактику французов изучал, вооружением их очень интересовался, знал, к примеру, какие пушки в каких частях используются, где отливают, каков калибр их ядер. Как-то пару лет назад даже спор у нас за картами вышел. Левин утверждал, что иметь в войсках разные калибры в разных частях – это затея дурная. Представьте, он подсчитал, оказалось, в нашей армии используются ружья двадцати восьми калибров! Он даже рапорт подал на высочайшее имя! Описал все проблемы интендантских служб из-за поставок разных пуль на такое количество стволов, и, представьте, с весны сего года в полки стали поставлять пулелейки! Каково? Теперь солдаты сами себе отливают пули, интендантская служба поставляет лишь свинец и порох!

«Вот и ружья, – подумал Извольский. – Занятный майор, жаль, что с ним теперь уже не поговорить».

– А с теми господами, что были у вас прошлым вечером, Валевич не конфликтовал?

– Да боже упаси, граф. Были все свои, боевые товарищи и старые друзья. Играли в штосс[1], ну-у-у, немного выпили, как водится… Словом, ничего необычного… Уже утром, как рассвело, Михаил удалился к себе, был весел и… немного пьян, конечно. – Подполковник грустно улыбнулся.

– Он не говорил, куда собирается утром?

– Да в том-то и дело, что никуда не собирался! Я был уверен, что ротмистр удалился к себе, он желал выспаться, потому как вечером был приглашен к Белецким в Гатчину.

Карета остановилась. Извольский выглянул в окно.

– Мы приехали, граф. – Бальмен кивнул, указывая на бледно-желтый четырехэтажный особняк, спрятавшийся в тени огромных лип. Комнаты Валевича располагались на втором этаже, прямо под комнатами, которые занимал подполковник. В дверях их встретил денщик Валевича, он принял кивер и ташку Бальмена, Извольский заметил, что руки старого солдата трясутся.

– Крепись, братец, – подполковник похлопал его по плечу, – мы с Андреем Васильевичем осмотрим квартиру, ты не беспокойся.

– Слушаюсь, ваше благородие, – пробормотал денщик.

Глава 3

Венценосные братья

Миновал полдень, когда карета великого князя Константина Павловича, запряженная четверкой белоснежных роскошных лошадей, остановилась у парадного подъезда Каменноостровского дворца. Слуга, одетый в императорскую ливрею, с поклоном отворил дверцу. Через мгновение на серую брусчатку опустилась пара вычищенных до блеска ботфортов и показалась фигура их хозяина в генеральском кавалерийском мундире.

– Государь у себя ли, любезный?

– Точно так-с, ваше императорское высочество, – не поднимая головы, ответил лакей, – ожидают вас в парке.

– Прекрасно. Подай-ка шляпу, там, в карете.

Генерал поднял глаза на фасад двухэтажного дворца, и его взгляд заскользил по знакомым очертаниям. Светло-желтый, охристый цвет стен, белоснежные античные колонны и треугольный антаблемент[2] над мраморной лестницей, чуть вдавленная передняя часть и выступающие боковые. Пилястры в боковых частях здания подчеркивали строгость форм и придавали торжественности.

Его бабка, императрица Екатерина Великая, подарила этот дворец отцу, Павлу. Бог знает почему, но этот летний дворец император невзлюбил и почти здесь не жил. Отцу больше по душе пришлась Гатчина. До самой смерти Екатерины он прожил там, а уже когда сам стал императором, заложил Михайловский замок. Константин помнил, как они с братом боялись венценосного отца. Всегда вспыльчивый и требовательный, подозрительный и жесткий, Павел правил империей как гвардейским полком. Окриками и палкой. Михайловский замок, больше похожий на крепость, чем на дворец императора в собственной столице, был построен всего за четыре года. Вот только жить в нем отцу было не суждено. Через сорок дней после новоселья он был убит заговорщиками в собственной спальне. Это воспоминание до сих пор вызывало в Константине страх. Темная ночь… Стук тяжелых гвардейских сапог по пустым коридорам дворца… Выламывают двери… Пьяные окрики… Ищут покои императора… Врываются в спальню. Она пуста. Крики, бешенство! Упустили! Один из убийц зажигает свечу… Переворачивают постель… За тяжелой портьерой обнаруживают Павла… Он узнаёт заговорщиков! Все до единого – ближайшее окружение государя! Один из убийц бьет его табакеркой в висок… Кровь! Император еще жив… Мерзавцы душат его шарфом…

Константин надел поданный слугой бикорн[3] и медленно пошел в парк.

Вот уже восемь лет, как он брат императора и наследник престола. Прошло столько времени, а воспоминания никак не оставляют. И никуда не делся страх. С детства порывистый и впечатлительный (кровь отца), увлеченный символизмом и мистикой, он часто приезжает к Михайловскому замку. Он не может заставить себя войти внутрь, но подолгу в наступивших сумерках смотрит на окна отцовской спальни. По Петербургу ходят слухи о появлении призрака несчастного Павла в этих окнах. Правда ли? Великий князь ни разу его не увидел…

Аллея парка была засажена липами, Константин помнил, как детьми они с Сашей убегали от Лагарпа удить рыбу на Малую или Большую Невку. Снасти им давал старый дьячок из Предтеченской церкви, купол которой уже показался из-за деревьев. Теперь Каменноостровский дворец был любимым дворцом императора. Александр говорил, что ему нравится здесь свежий воздух и близость воды, парк, располагающий к прогулкам, но вся столица знала, что тянет сюда императора не только любовь к уединению. По другую сторону Малой Невки располагался особняк Нарышкиных, где его брат часто проводил ночи у замужней хозяйки, Марии Нарышкиной.

Константин издалека узнал фигуру брата. Император стоял, заложив руки за спину, и задумчиво глядел на реку. Высокий красавец с умным, чуть высокомерным взглядом, Александр был одет в черный мундир с золотыми эполетами. Высокий воротник доходил до линии курчавых бакенбард, голова не была покрыта, и летний ветерок ворошил волосы. Он обернулся, увидев брата, и они обнялись.

– Вот смотрю на реку, – начал император, – помнишь ли, как в воду вон там, за березками, прыгали?

– Как не помнить, Саша? Ты и ножичком на коре похабное слово вырезал.

Они рассмеялись.

– До сих пор начертано, я проверял. – Александр положил руку брату на плечо. – Тихо здесь. И думается славно.

– Государь, что-то случилось? – Генерал хорошо знал брата и по его глазам видел, что какая-то мысль тревожит Александра.

– Знаешь, а я тебя позвал пожаловаться. На твоих кавалергардов.

Константин удивленно вскинул брови.

– Да, да, на них. Представь себе: вчера поздним вечером двое офицеров наняли лодку. Как тебе известно, полк расквартирован на том берегу. – Он кивнул на реку. – Так вот, два кавалергарда причалили к окнам покоев императрицы. С собой у них была припасена не то гитара, не то бандура, сие не так уж и важно. Они прямо в лодке исполняли под окном Лизы серенаду! И недурно, кстати, исполняли, позволю заметить!

– Государь… я… Мерзавцы задержаны? – Константин кипел от злости.

– Нет, конечно. Увидев ялик охраны дворца, эти певуны налегли на весла и вошли в устье Черной речки, ялик, преследуя их, сел на мель. Подозреваю, что не далее как завтра по Петербургу разнесется новый анекдот.

– Государь, найдем пакостников! Кто бы они ни были, невзирая на заслуги, в дальние гарнизоны поедут!

– Нет, Костя. Не будем смешить свет, – он повернулся к брату, – я хочу, чтобы ты их нашел и мне представил.

Генерал раздраженно закусил губу. Глаза его горели от ярости, но он сдерживал гнев. Александр тоже прекрасно знал брата, а потому рассмеялся:

– Ну как же можно в дальние гарнизоны таких молодцов? У одного прекрасный баритон, у другого – тенор. Хочу презентовать им полста бутылок шампанского из императорского погреба.

Константин вздохнул.

– Вы слишком добры, ваше императорское величество!

– Я вижу, ты еще хочешь что-то сказать? Ну? Говори, говори, я дозволяю. Ты один из немногих, кто еще может говорить мне то, о чем помышляет. Мне это весьма приятно, Константин. – Император улыбнулся и расстегнул ворот мундира.

– Я скажу не как ваш подданный, государь. Скажу как брат. Саша, остановись! Остановись, неужели ты не видишь, что происходит вокруг? В салонах болтают невесть что, в гвардии появляются тайные общества, где офицеры не просто играют в «Фараона» за пуншем, а обсуждают идеи парламентаризма! Хвалят Сперанского с его проектами перемен, восхищаются Бонапартом и Республикой! Совершенно ушел страх перед государем! Ты расшатываешь устои, на которых держится твой престол! Вокруг тебя люди, которые подталкивают к пропасти. Кочубей, Строганов, Новосильцев…

Они брели вдоль причала, солнце зашло за набежавшие невесть откуда облака, и свежий ветер с реки принес долгожданную прохладу. Александр задумчиво слушал брата и глядел под ноги. При упоминании фамилий своих ближайших советников он вздрогнул.

– Мир меняется, Костя. И монархиям следует меняться. Погляди, что было во Франции… Время абсолютной, ничем не ограниченной власти подходит к концу. Либо это сделаю я, причем сделаю так, как необходимо мне, либо… Они… – Он неопределенно кивнул куда-то за спину, и Константин не понял, кого он имеет в виду. – Ты упомянул наш Негласный комитет… Чем же он тебе, позволь узнать, не угодил?

– Чем не угодил? – усмехнулся Константин. – А «Указ о вольных хлебопашцах»? Виданное ли дело – давать крепостным право выкупа земли? Много ли, позволь спросить, крестьян смогли внести за себя деньги? Я уж не говорю о том, много ли было освобождено помещиками добровольно?

– Не много. Но мы на многое и не рассчитывали. Указ был нужен для того, чтобы понять, насколько империя готова к следующему шагу… – Он подобрал лежавший на тропинке камешек и с силой бросил его в воду.

Константин молчал. Он был поражен. Наконец смог выговорить:

– Это…

– Да, да, Костя. Отмена крепостного права. – Император смотрел прямо в глаза брату. – Государственный совет, разделение властей…

– Саша… – прошептал Константин. – Саша, не делай этого! Они придушат тебя, как придушили отца!

На лицо Александра легла тень. Уголки губ нервно дернулись, и он отвернулся. Константин переваривал услышанное и нервно мял шелковую перчатку.

– Но это все – весьма нескорый прожект. К сожалению или счастью, – наконец задумчиво произнес император. – Грядет большая война. Бонапарт не остановится. Я видел это в его глазах там, в Тильзите. Любой заключенный мир для него – это передышка между войнами.

– Думаешь, он осмелится пойти на Петербург?

– Я не знаю. Условия Тильзитского мира ты читал… Мы получили Финляндию, он – Ионические острова. Турция без поддержки Франции долго не протянет, но ведь главное в этих соглашениях вовсе не передел границ. Этот корсиканец навязал нам континентальную блокаду Англии, а Англия – наш крупнейший торговый партнер. Потерю британских товаров еще можно пережить, но куда прикажете деть пшеницу, деготь, пеньку, лес, щетину, железо, соль, медь? Империя теряет на блокаде немыслимые деньги! У нас нет выбора, мы будем вынуждены нарушать ее условия. И рано или поздно он обо всем узнает.

Странно, но Константин испытал облегчение. Время, когда какие-то скоты, происхождения весьма подлого, будут решать, какие империи нужны законы, отодвигалось на неопределенный срок. В преддверии большой войны проводить подобные реформы было бы чистым самоубийством. Государь это понимает, оттого-то и позволяет подданным много лишнего. История с кавалергардами становилась понятной. Вскоре Александру понадобится их доблесть, преданность и даже кровь. Между тем государь продолжал:

– Позвал я тебя, конечно, не из-за этих певунов, а как главу Комиссии по реорганизации воинских сил. Третьего дня пришла депеша от нашего агента в Париже. Бонапарт в чрезвычайной секретности направил в Россию своих агентов. Им предписано сообщать в Париж о местах расположения полков, численности, вооружении. Особое внимание велено уделить артиллерии, запасам в арсеналах провианта, пороха, также сбору сведений о новых образцах оружия, – Александр сделал паузу. – Он начал подготовку к войне.

– Государь, мы тоже будем готовы. Закончено формирование двух новых гвардейских полков, к осени будут еще два.

– Хорошо. Я поручу военному министру обеспечить их фуражом и довольствием. Как обстоит дело с новыми нарезными штуцерами?

В мае в Гатчине император присутствовал на военных маневрах. Полк егерей в тот день поразил его точностью стрельбы. Оказалось, что короткие нарезные ружья, состоящие на вооружении полка, удобны в использовании, неприхотливы и, что самое главное, обладают большей прицельной дальностью и точностью. Император поручил Воинской комиссии изучить возможность массового перехода армии на штуцеры.

– Видите ли, государь, – растерянно начал генерал, – производство нарезных ружей на Тульском оружейном заводе невозможно, нет умельцев. Лучшие ружья, как известно, делают в Англии, и покупать их там мы из-за известных обстоятельств также не можем. Был в Ахтырском полку некий майор… Левин. Очень дельный человек, инженер. Придумал хитрый способ выплавки стали, а еще увеличил количество нарезов в канале ствола, да по весне утонул в имении своем, в отпуске.

– И что же?

– Все бумаги Левина перевернули. Ни чертежей, ни образцов, ничего…

Император вздохнул.

– Нет умельцев… Так ищите, Константин! За границей, у Демидова, где хотите ищите! Армии надобно современное оружие!

– Исполним, государь.

Александр кивнул, и великий князь понял, что аудиенция закончена.

Уже начинало смеркаться, когда военный министр граф Алексей Андреевич Аракчеев вошел в рабочий кабинет императора. Это был высокий, чуть седоватый человек с аскетичным и худоватым лицом. На графе был мундир полковника гренадерского полка его имени, черный двубортный колет с золотыми эполетами на плечах и красным однотонным высоким воротом безо всякого галуна.

– Ваше императорское величество! – Граф по-военному вытянулся и сделал короткий поклон.

– Здравствуйте, Алексей Андреевич! Прошу вас, садитесь. – Государь отложил бумаги, которые читал перед приходом графа. – Что там у нас?

Аракчеев раскрыл папку и передал императору несколько листов.

– «Анна Ивановна» опять просит денег, Чернышов пишет, что посольство Франции получило от Бонапарта огромные деньги, дабы употребить их на подкуп ваших подданных, государь.

– Вот каналья! – усмехнулся Александр, пробегая глазами написанное. – Сколько мы заплатили этому мерзавцу в прошлом месяце?

– Мы покрыли его карточные долги на одиннадцать тысяч франков, государь.

После заключения мира в Тильзите состоялся конгресс в Эрфурте, где Россия и Франция окончательно закрепили все условия. Именно в Эрфурте и случилась та интереснейшая встреча Александра с министром иностранных дел Талейраном. Эта хитрющая лиса, умевшая петлять между роялистами и республиканцами как заяц между борзыми, напрямую предложил Александру свои услуги соглядатая и шпиона. Нисколько не стесняясь, наглец дал понять, что банально любит деньги. С тех пор русский посол исправно оплачивал его расходы, а Талейран исправно писал российскому императору о состоянии дел у императора французского. Подписывался негодяй «Анна Ивановна».

– Он просит еще десять тысяч. Отправьте сегодня же. В конце концов, Чернышов подтверждает его депеши. Еще что-то?

– Ваше величество, принимая во внимание то обстоятельство, что ни имен, ни личностей французских шпионов мы не знаем, прошу высочайшего разрешения поделиться сведениями с обер-полицмейстером Балашовым. Как знать, государь, может, и его ведомство сообщит нечто интересное?

Александр задумался. Сеять панику в столице подготовкой к войне и поисками шпионов совсем не хотелось. С другой стороны, привлечь к этой работе дополнительные силы было разумным решением. К тому же Балашов был человеком, превосходно владеющим шпионским искусством и сердцем привязанным к своему ремеслу.

– Алексей Андреевич, – император встал, заложил руки за спину и подошел к окну, – с Балашовым можете поговорить доверительно и откровенно, думаю, у него тоже на сей счет появятся мысли. В беседе укажите, что лишнего рвения в деле не нужно, пусть действует по своему разумению и избирательно. Ни к чему пересуды в столице.

– Будет сделано, ваше императорское величество.

– Вы свободны.

На улице наступили сумерки. Зажглись огни, и река за окном стала темной. Все же война. В глубине души Александр чувствовал, что его самолюбие уязвлено и результатами вынужденного мира, и унизительными поражениями под Аустерлицем, Прейсиш-Эйлау, Фридландом. Кто мог подумать, во что для Европы превратится эта кровавая комедия восемьдесят девятого года? Монархи Англии, Австрии, Пруссии, Италии, Испании, России потешались в те дни над Парижем, где головы аристократов сыпались с плахи как горошины из прохудившегося мешка. Всем казалось, что подлая чернь, захватившая власть и выкинувшая Бурбонов с трона, сейчас напьется крови и, одумавшись, будет умолять их вернуться. Ведь к этому поначалу все и шло. Откуда взялся этот коротышка-артиллерист, не просто оседлавший эту взбесившуюся толпу, но и выкинувший из Тюильри сначала Барраса, а потом и вообще поставивший жирный крест на Директории?

Александр вспомнил рассказ старого екатерининского генерала Заборовского, как в тысяча семьсот восемьдесят восьмом году, будучи младшим лейтенантом артиллерии во французской армии, Бонапарт подал прошение о переводе на русскую службу. Тогда Россия воевала с Турцией, и по указу Екатерины Великой иностранные офицеры принимались на службу с понижением в чине. Бонапарт, как рассказывал Заборовский, в бешенстве отверг это условие, заявив на прощание, что в прусской армии ему дадут чин капитана.

И вот теперь вся Европа лежит у ног этого жалкого, нищего лейтенанта, ставшего императором Франции. С полдюжины европейских престолов занимают его родственники и такие же безродные выскочки. Король той самой Пруссии, где он мечтал о чине капитана, униженно умоляет не отнимать у него земли. Александр нахмурился. Вспомнился отец, несчастный император Павел… Его называли «последним рыцарем Европы». Он всерьез предлагал монархам этой самой Европы в случае каких-либо обострений отношений между государствами не начинать войн, а решать спор на дуэли между… самими монархами! Раздражительный, тщеславный и желающий управлять всем, отец по-настоящему сблизился с самозваным коротышкой и даже состоял с ним в регулярной переписке. Бонапарт верно распознал характер отца. Он сделал то, что окончательно сразило русского императора прямо в сердце, – вернул шесть тысяч пленных, предварительно пошив им новые мундиры, причем сделал это за счет французской казны. Результатом этого рыцарского жеста стал их договор о завоевании Индии, этой дойной колониальной коровы англичан.

Смерть Павла от рук заговорщиков поставила крест на этом завоевании. Александр, став императором, отозвал русские войска, и в отношениях с Францией наступило похолодание. Вспомнился март восемьсот четвертого. Весть о расстреле герцога Энгиенского во рву Венсенского замка облетела тогда все дворы Европы. Россия вручила французскому посланнику ноту с возмущением, на что Наполеон не преминул едко ответить. Александр помнил его послание дословно: «Жалоба, которую Россия предъявляет сегодня, заставляет спросить, если бы, когда Англия замышляла убийство Павла I, удалось узнать, что заговорщики находятся в одном лье от границы, неужели не поспешили бы их арестовать?» Это был намек на его участие в убийстве отца! Можно ли было стерпеть такое?! Он вздохнул. Прошло уже пять лет. Пять лет битв, крови, обиднейших для самолюбия поражений, наконец, мирного договора на условиях, позволивших сохранить лицо, но экономически удушливых, и вот теперь… Теперь все идет к новой войне…

В Эрфурте они провели бок о бок несколько дней. Два императора. Два тщеславных соперника. И еще там, на шумных приемах, под звуки вальсов и в темноте театральных лож Александр понял, что подлинное величие эгоистично. Они не договариваются о мире, они делают паузу перед решающим сражением.

Он обернулся. На стене в огромной золоченой раме висел портрет его бабки, Екатерины Великой. И ему вдруг показалось, что она… улыбнулась.

Глава 4

Новые столичные знакомства

Извольский чувствовал себя разбитым. Ночь прошла в каком-то неимоверно длинном, беспокойном и растянутом сне. Грезился мертвенно-бледный гусар, в окровавленном исподнем он сидел отчего-то за карточным столом, ямщик в кургузом чепце звал на помощь городового, затем привиделся оскалившийся турецкий моряк, тонущий в кипящей воде пролива. Утром граф проснулся совершенно не отдохнувшим.

День прошел в обследовании места убийства, затем Извольский с надлежащим тщанием исследовал жилище Валевича. В четыре часа пополудни он явился с докладом к Балашову и застрял там почти на два часа. Разговор получился долгим, и все услышанное от Балашова необходимо было переварить. Извольский вспомнил, что его старый боевой товарищ капитан-лейтенант Мишарин, по словам Бальмена, находится в Петербурге. Что ж, это было очень кстати. Мишарин живет на Третьей линии Васильевского острова, пешая прогулка вдоль Невы будет весьма полезна, да и раненую ногу необходимо нагружать. Он застегнул сюртук, взял со стола перчатки и трость с серебряным набалдашником и вышел из здания Управы.

Итак, что мы имеем? Гусарский ротмистр играет всю ночь в карты в компании офицеров. Разговоры вполне себе обычные. Проигрывает порядка десяти рублей, что тоже вполне обычно. Денщик показал, что накануне Валевич получил какое-то письмо, коим был чрезвычайно обрадован, и пребывал в прекрасном расположении духа. Далее он едет на Галерную, где получает удар ножом в печень, от коего и кончается. Деньги и драгоценности при нем, стало быть, ограбления не было. Упоминает ружье.

Казалось, что дело зашло в тупик, а после разговора с Балашовым в нем поселилась необъяснимая тревога. В России действуют французские шпионы. Мало того, сослуживец Валевича, майор Левин, утопший по весне в имении, как оказалось, входил в воинскую комиссию под началом великого князя. И Балашов, и Бальмен – оба упоминали о знакомстве Константина Павловича и с Левиным, и с Валевичем. Утопший майор как раз предлагал некие улучшения конструкции пехотных ружей. Необходимо выяснить все обстоятельства его смерти. Если предположить, что Левину помогли утонуть, то из всей этой истории явно торчат уши французов. Но почему Валевич? Ротмистр славился лишь своими похождениями по дамским будуарам, кутежами да храбростью, граничащей с безумием. В бумагах убитого обнаружились лишь личные письма, несколько закладных и ломбардные записи. Что их связывает с Левиным? Куда он ходил на Галерной? Письмо, о котором говорил денщик, тоже не нашли ни при убитом, ни в его бумагах. Характер смертельного ранения таков, что понятно: Валевича ждали и застали врасплох. Первым делом нужно дознаться, куда же все-таки он ходил. И Левин… Имение майора находилось в шестидесяти верстах от столицы, нужно будет отправиться туда завтра. Что-то подсказывало Извольскому, что лишней эта поездка точно не будет.

Свежий невский ветер приятно обволакивал лицо, и Извольский ощутил прилив сил. Он уже миновал мост и здание Кунсткамеры, по левую руку осталось здание Биржи. Нога на удивление чувствовала себя прекрасно. Остаток пути граф преодолел с особым удовольствием, и когда дверь квартиры Мишарина распахнулась, на его лице сияла самая благодушная улыбка.

– Господи, Андрей! – Мишарин был в белом морском камзоле и длинных панталонах. – Ну здравствуй, братец!

Они сердечно обнялись.

– Здравствуй, Василий!

– Проходи скорее, ну как ты? Как нога? – Он пропустил Извольского внутрь квартиры и закрыл дверь. – Захар, прими у барина верхнюю одежду! И тащи еще вина!

Последние слова относились к денщику, услужливо выскочившему в переднюю.

– Я без приглашения, прости, у тебя гости, – кивнул Извольский на огромную вешалку, сплошь занятую мундирами и сюртуками.

– Да полно тебе, – сверкая глазищами, сказал Иван, – пойдем, я представлю тебя моим товарищам! Хотя погоди, позволь все же спросить: как здоровье?

– Все хорошо, благодарю. Нога заживает, рука… – Он поднял искалеченную кисть. – Рука тоже… почти.

– Пальцев стало поменьше, это ничего! Мы ведь когда тебя на берег отправили, ты был лицом бел как парус. Всей командой в церкви свечи за тебя ставили! Бог отвел! Стало быть, поживешь еще! Пойдем, шампанского откроем, граф! Как же я рад!

Они прошли по едва освещенному коридору, поднялись по лестнице и вошли в гостиную.

– Господа! Позвольте представить вам моего боевого товарища, графа Андрея Васильевича Извольского, капитан-лейтенант флота Его Императорского Величества в отставке.

Извольский кивнул.

– Добрый вечер, господа!

Мишарин небрежно, по старой флотской привычке, представлял присутствующих. Начал по обыкновению с самого молодого, светловолосого корнета с голубыми водянистыми глазами, Валуйского. «Совсем юнец, – думал Извольский, – даже нежный румянец еще не сошел со щек». Курчавый, с заросшим кустистыми бакенбардами лицом поручик Вагин. Судя по мундиру, гусар Гродненского полка, доломан был накинут на спинку стула, зеленый, с белыми завитками шнуров. Николая Брамса, лейтенанта флота, граф знал, поэтому с улыбкой кивнул ему. Далее хозяин представил Жиля Монтрэ, француза, давно состоящего на русской службе. На нем был синий гражданский сюртук, хотя сам француз служил по артиллерийскому ведомству. Тонкие, изящные усики подчеркивали красивое и порочное лицо, сразу не понравившееся Извольскому. Все четверо проводили время за карточным столом, густо заставленным бокалами с шампанским. В глубине гостиной у растворенного окна расположились еще двое: уланский майор Гуревич и граф Порядин, темноволосый красавец с правильными чертами лица и умным, проницательным взглядом. Он также был в гражданском платье, но по выправке и осанке Извольский легче представил бы его в мундире гвардии. Гуревич попыхивал трубкой, Порядин же только что раскурил вошедшую нынче в моду сигару мануфактуры Буше. Сизый ароматный дым медленно выплывал на улицу, где уже начинали сгущаться сумерки.

– Захар, неси свечи! – Мишарин был навеселе. – Выпьем, господа!

– Только умоляю, без витиеватых тостов! – поднял бокал Монтрэ и улыбнулся. – Знаете, господа, живу в России без малого десять лет, а все никак не привыкну… – он сделал большой глоток шампанского, – никак не привыкну к вашей традиции непременно пить за что-то.

Извольский расположился на софе, в противоположной стороне гостиной. Мишарин опустился рядом с ним и рассмеялся:

– Что же, этот пустяк – самое тяжелое для вас испытание, мой друг?

– Одно из. Сначала мне трудно давался язык, разумеется. Потом кухня, – Монтрэ задумался, – а вообще… много чего. Даже дуэльные правила.

– Хе-хе… – подкрутил ус Вагин.

– Да-да, поручик, именно! Вот объясните мне, господа: почему весь цивилизованный мир дерется на шпагах, саблях, эспадронах, – к слову, оружием, при владении которым нужно мастерство? Этому мастерству учатся годами, нанимают учителей. Лишь в России предпочитают пистолеты.

– Так ведь стреляться веселей! – хохотнул гусар.

– Мало того, – продолжал француз, – русские предпочитают дуэлировать на непристрелянных пистолетах! Идут секунданты в лавку, покупают две пары, и вечером глупый случай решает, кому умереть! Или быть покалеченным…

– Сударь, но ведь и стрелять тоже можно научиться, – вставил свое слово Валуйский.

– Вы уже стрелялись, господин корнет?

Валуйский залился краской.

– Еще не приходилось, но уверяю вас, господа…

– Тогда как человек, стрелявшийся уже трижды, позволю себе дать вам совет, молодой человек, – проговорил Монтрэ. – Не тратьте время на обучение стрельбе. Из своих пистолетов я с тридцати шагов попадаю в горлышко от бутылки. Стрелялся, как я уже имел честь доложить, трижды, со схождением. Дважды, целясь прямиком в голову, попадал с двадцати шагов в дерево позади противника, в третий раз решил не спешить и не рисковать, с пятнадцати, стреляя в грудь, угодил в ногу.

Гуревич попыхтел трубкой:

– А что же противники? Тоже промахнулись?

– Один стрелял в воздух, двое других попали. Так, легкие ранения. – Монтрэ махнул рукой и откинулся на спинку стула. – Так вот, позвольте спросить, господа, почему нельзя драться как дерется вся Европа? Ведь любая каналья имеет шансы застрелить приличного человека! И самое главное, ведь не имеет никакого значения умение владеть оружием!

– Не выходит попасть с пятнадцати шагов, так стреляйтесь через платок, Монтрэ! – расхохотался Вагин.

– Не смешно, поручик. Через платок, с завязанными глазами или рулетка – это не дело чести, это убийство! Слепой случай.

– А может быть, не случай, а провидение? – Все обернулись к Порядину, который наконец покончил с сигарой и решил вступить в разговор.

– Не вижу особой разницы, граф.

– А между тем она есть, сударь. Ведь что представляет собой дело чести? Это возможность предоставить Господу рассудить, кто прав, а кто нет. Предположим, некий весьма нелицеприятный господин в совершенстве овладел искусством фехтования. Не имея высоких моральных качеств, он по самым ничтожным предлогам раздает вызовы достойным и благородным людям и режет их как телят на бойне, простите мне это крестьянское сравнение. Это, по-вашему, цивилизованно и честно?

– Бретеры были во все времена. И в наше время они тоже есть.

– Никогда не ссылайтесь на время, мой друг, ибо мы созданы, чтобы его менять.

– Браво, граф! – Мишарин поднял свой бокал и улыбнулся.

– Красиво! – согласился Монтрэ. – Но, граф, всегда ли следует передавать в руки Господа решение вопроса об оскорбленной чести? Ведь зачастую убитым бывает и тот, кто находится в своем праве!

– Это правда! – оживился корнет. – Минувшей зимой в нашем полку был такой случай. На балу у Трубецких некто Рокотов оказывал знаки внимания одной даме… За ней ухаживал и один из офицеров нашего полка, Гунин. Они повздорили. И Рокотов публично нанес оскорбление мундиру…

– Это как? – поднял брови Монтрэ.

– Он положил руку на эполет Гунина. А когда тот попросил ее убрать, заявил, что не заметил, как испачкал об эполет ладонь, прилюдно вытерев ее платком.

Гуревич и Вагин усмехнулись.

– Да, господа, – продолжал корнет, – разумеется, Гунин вызвал Рокотова на дуэль. И был убит.

Монтрэ повернулся к Порядину.

– Что скажете?

– То же, что и говорил, – спокойно ответил граф. – Поединок – это Божий промысел. Всякий раз, когда дворянин бросает или принимает вызов, он должен понимать, что это не игра. Всякий раз дворянин ставит на кон жизнь, и не важно, как он стреляет или владеет шпагой. Всякий раз он дает Господу возможность решать, прав ли он. Именно поэтому пистолеты не пристреливают, осечка засчитывается за выстрел, а иногда заряжается лишь один пистолет.

– Воля ваша, граф. Я все равно не понимаю этого.

– Потому как вы не русский, Монтрэ! – вновь пьяно расхохотался Вагин. – Откройте-ка лучше еще шампанского!

Извольский с интересом слушал разговор. Шампанское делало свое дело: тело стало легким и голова приятно шумела.

– Кто такой этот Порядин? – вполголоса спросил он у сидящего рядом Мишарина.

– Иван Францевич? О, это весьма примечательная личность! – улыбнулся Василий. – Граф командовал лейб-гвардии драгунским полком. Сейчас, как и вы, в отставке после ранения под Прейсиш-Эйлау. В армии со времен покойного императора, участвовал во всех сражениях в Европе, даже во французском плену побывал.

Извольский усмехнулся. Предположение о гвардии оказалось верным.

– Впрочем, – продолжал Мишарин, – про плен рассказывать не любит.

– И давно вы знакомы?

– Порядина знаю с детства. Наши имения по соседству… были, если быть точным. В прошлом году граф свое продал.

Вошел денщик. Поменял в канделябрах оплывшие свечи, поставил на стол корзину с вином.

– Барин, ужинать изволите?

– Разумеется, братец! Беги в трактир к Бутову, неси перепелок, хлеба, фунта два колбасы и окорок, тот, со слезой, сам знаешь. Скажи, на семь персон, господа офицеры голодны как медведи! Передай хозяину: завтра забегу, расплачусь. Выпьем, господа, – обратился он к гостям, – тостовать по просьбе нашего французского друга не буду!

– Кстати, господин Монтрэ, а из-за чего вы стрелялись? – заинтересовался молчавший все это время Брамс.

Монтрэ встал, медленно обошел стол и снял со стены висевшую гитару. Провел пальцем по струнам и передал ее Вагину:

– Сыграйте, поручик. Я знаю, вы большой мастер. Стрелялся, разумеется, из-за дам. Два раза. Один – из-за происхождения.

– Происхождения? Неужели кто-то усомнился…

– Вы не поняли, Николай. Это было в восемьсот пятом, после Аустерлица. Некий ротмистр решил, что ежели я родился во Франции, то я враг. Враг, посещающий петербургские салоны и танцующий мазурку с дамами. А я, к слову, был тогда в Петербурге по случаю, с оказией, и утром следующего дня должен был отправляться обратно в войска. Как я уже рассказывал, я промахнулся, он попал. Пуля царапнула мне руку чуть выше плеча.

Вагин между тем перебирал струны. Гостиную наполнили еле слышные звуки романса. Пальцы поручика легко порхали по грифу, но вместо того, чтобы затянуть привычные слова, он спросил:

– А что с дамами, Монтрэ? Расскажите, коль уж начали.

– Нет уж, поручик, увольте! – рассмеялся француз.

– Все беды из-за них, – вздохнул Вагин, все так же тихо перебирая струны. – Полк наш в Гродно расквартирован. А знаете ли вы, господа, что городок этот – сущая деревня? И жизнь там такая скучная, что порой хоть в петлю! И вот появляется в городе купчишка, обыкновенный купчишка, ничем от сотни таких же не отличающийся. Торгует солью, мукой и сахаром, живет крепко, ни в чем не нуждается. Мужик без затей, в общем. И есть у этого купчишки жена… – Лицо гусара растянулось в широкой улыбке. – Жена чудо как хороша, господа! А купчишка этот большой любитель метать в штосс. Собирается у него компания таких же господ, охочих до денежного выигрыша, в том числе и офицеры, разумеется, нашего полка.

Вагин бросил играть и отставил гитару, затем подкрутил ус и продолжил:

– Так вот, господа. Некий штабс-капитан решил приволокнуться за женой купчишки и повадился к нему в дом играть. К слову, до карт этот штабс-капитан уж очень везуч был. И вот, стало быть, как-то вечером…

Дверь в гостиную вдруг распахнулась, и на пороге возник Захар с двумя большими корзинами провианта. Он молча принялся накрывать на стол.

– Ну же, поручик, не томите! – проговорил из угла Гуревич.

– Они сели метать, – продолжил Вагин. – К полуночи купчишка проиграл весь капитал, лавку и дом.

– Как же это? – глупо спросил корнет.

– Очевидно, молча, – мрачно усмехнулся Монтрэ.

– Но штабс-капитан предложил немыслимую ставку! – Вагин театрально поднял брови. – Он поставил все выигранное и предложил купчишке сыграть на жену.

– Да прекратите издеваться, поручик! – расхохотался Брамс. – Этого не может быть!

– Может, господа, – мрачно подал голос Порядин. – Более того, все так и было, я слышал об этом случае от князя Бренверна.

– И что же, поручик? Неужели отыгрался купец? – насмешливо спросил Монтрэ.

– Куда там! Проиграл и жену, – рассмеялся Вагин. – Штабс-капитан наутро написал прошение об отставке и с деньгами и красавицей сбежал в Польшу. Дом и лавку оставил купчишке и в Гродно больше не появлялся.

– Да, история, – вздохнул Монтрэ. – Обычно увлечения женщинами дорого обходятся для кошелька, а тут…

– Что вы имеете в виду, Жиль? – усмехнулся Мишарин. – Дамы вправе рассчитывать на знаки внимания, разве нет?

– О, Василий, разумеется, это так, но ведь любовь, о которой они так любят болтать, не должна зависеть от звона монет. Вижу, вы не согласны, я сейчас попробую объяснить.

– Извольте, друг мой!

– Я не стану говорить за всех дам, боже меня упаси, но! Но господа, иные из них, начитавшись сентиментальных романов и находясь в ударе нежных чувств, дарят тебе ночи страсти, пылкие письма и еще черт знает чего. Но проходит время, и вот уже начинается игра прагматизма и пересчет активов!

Извольский наблюдал за графом Порядиным. Было очевидно, что разговор ему неприятен, при первых измышлениях Монтрэ на лицо Ивана Францевича набежала тень, он откинулся на спинку кресла и вновь закурил сигару. Между тем Монтрэ не замечал его раздражения:

– Теперь все ваши подарки и презенты оцениваются. Потом сравниваются с подарками, полученными более удачливыми подругами, и, если вы не русский князь, осыпающий любовницу бриллиантами, вы уже видите надутые губки, потухший взор, иногда даже слегка припухшие от слез веки… Только не пытайтесь понять или, боже вас упаси, спрашивать о причине испорченного настроения! Никогда вам ничего не скажут прямо!

– Вы сгущаете краски, Монтрэ!

– Я? Ничуть не бывало! В конечном итоге, если подсчитать затраты, знаете, что выходит?

– Что же?

– Когда я еще жил в Париже, на улице Вотрель был превосходный бордель. Говорят, сейчас он совсем испортился, и в этом вина этих отвратительных и скучных санкюлотов[4]. Так вот там любая девушка была честнее…

– Будьте осторожны в выражениях, Монтрэ, – глухо произнес Порядин.

– Простите, граф. Я закончу свою мысль. Там ты знал, за чем пришел и за что платишь. Впрочем, и цена оговаривалась заранее. На мой взгляд, это честнее. – Он криво ухмыльнулся.

– Господа, – разрядил обстановку Мишарин, – господа, давайте примемся за ужин!

– Простите, господа, но мне пора, – поднялся Порядин. – Я только что вспомнил об одном незавершенном деле.

Извольскому было очевидно, что это предлог. Справедливости ради стоило признать, что и ему самому Монтрэ был отчего-то неприятен. Решение пришло молниеносно. Он поднялся вслед за Порядиным:

– Господа, мне очень жаль, но и мне уже пора. Утром неотложные дела, и мне необходимо отдохнуть. Граф, – обратился он к Порядину, – вас не затруднит подвезти меня до Екатерининского канала? Если не ошибаюсь, ваша карета стоит у подъезда?

– Разумеется, не затруднит. Честь имею, господа!

Мишарин поднялся:

– Андрей! Неужели и ты с нами не отужинаешь?! Ведь не виделись с самой этой чертовой баталии!

– Прости, Василий! Нога чего-то совсем разболелась, – соврал Извольский. – Надобно прилечь. Не рассчитывал, что у тебя гости, прости, из меня теперь невеселый собутыльник. – Он грустно улыбнулся и на прощанье обнял Мишарина.

Дверь за ними закрылась, и, уже спускаясь по лестнице, Извольский вдруг вспомнил, что князь Бренверн, о котором упомянул в разговоре Порядин, – это давний друг отца. А еще он вспомнил, что князь уже лет десять живет во Франции.

Глава 5

В которой Извольский заполняет пробелы

Когда Извольский вышел на улицу, граф отдавал распоряжения кучеру. Через несколько минут он опустился на сиденье напротив, гулко ударил в стенку, и они тронулись. Копыта лошадей ритмично стучали по мостовой, карету приятно покачивало на английских рессорах. Было свежо, спокойно и как-то… комфортно. Несмотря на то, что и он сам, и Порядин молчали, молчание не было гнетущим, а было органичным и совсем не давило. Извольский расстегнул сюртук и положил цилиндр и трость рядом на сиденье. Перчаток снимать не стал, и это обстоятельство не осталось незамеченным. Порядин кивнул на руку:

– Ранение?

– Да, граф. Турецкое ядро.

Порядин прищурился и протянул руку:

– Предлагаю без церемоний и титулов. Раз уж мы четверть часа назад пили с вами шампанское.

– Конечно, Иван Францевич, – улыбнулся Извольский, пожимая руку, – я и сам хотел предложить.

– Надеюсь, наша глупая болтовня вам несильно докучала? Мне показалось, мы спутали вам карты, вы ведь пришли повидаться с товарищем?

– Вовсе нет, – улыбнулся Извольский. – Даже более того, я рад, что застал у Мишарина компанию.

– Вот как? – вскинул брови Порядин.

– Да, думаю, окажись он дома один, я до сих пор бы слушал вопросы о своем здоровье.

Они рассмеялись. Иван Францевич смеялся одними губами. «Как странно, – подумал Андрей, – глаза как будто от другого человека!» Серые, излучающие какую-то не то грусть, не то сосредоточенность. Высокий ворот сюртука очерчивал скулы, белоснежный шейный платок придавал внешности Порядина некую торжественность, и… глаза… Холодный взгляд много пережившего человека. Он завораживал. Ни улыбка, ни смех никак не отогревали внешности графа, и Извольскому вдруг подумалось, что именно такие мужчины должны очень нравиться дамам.

– Признайтесь, Иван Францевич, ведь у вас нет никаких дел? Думаю, ежели бы вы не ушли, уже утром господина Монтрэ мог бы навестить ваш секундант.

– Вызвать Жиля?! Полно вам, Андрей Васильевич! Он прекрасный человек, мы знаем друг друга сто лет! Точнее, двадцать, – он вдруг помрачнел. – Я познакомился с ним в Париже в восемьдесят девятом. Тогда он был маркизом. Маркизом де Монтрэ.

– Вы были в Париже во время революции?

– Я прожил там четыре года. Мой отец состоял при посольстве. В девяносто третьем мы уехали. Мне было семнадцать, Жилю тринадцать. Я часто бывал у них в доме, наши семьи дружили.

– Теперь уже нет? – спросил Извольский и тут же понял, что вопрос бестактен.

– Теперь нет… – Порядин вздохнул. – Теперь нет у Монтрэ семьи. Старшего брата безумная толпа разорвала прямо в саду Тюильри, отца гильотинировали спустя две недели. Жиля мать увезла в Вену, они прожили там десять лет. Затем она умерла, а Монтрэ был вынужден вернуться во Францию под чужим именем.

Извольский переваривал услышанное. Человек аристократического рода лишается всего: семьи, родины, имущества… В своей стране его ждет смерть в случае разоблачения, но тем не менее он решается. Решается вернуться в самое дикое время, когда Францию раздирают оголтелые фанатики, за малейшее подозрение – гильотина. Что стоит за этим решением? Авантюра совсем еще молодого человека? Или? Интересный человек этот Монтрэ. И сколько таких интересных людей теперь в Петербурге? А в России?

– А как же вы? Вы остались в Париже?

Порядин нервно дернул щекой.

– Да что вы, граф… Разве это было возможно? – Он, казалось, отрешился от происходящего, взгляд уставился в темноту петербургских сумерек, и замолчал. Наконец так же отрешенно продолжил: – Мы жили недалеко от площади Людовика. Вы бывали когда-нибудь в Париже?

– Не приходилось.

– Это был прекрасный город! Булочник из лавки напротив каждое утро угощал меня свежим хлебом. В уютных садиках цвели гортензии и лилии. Их запах перемешивался с запахом хлеба! Роскошные четверки лошадей, золоченые кареты и ливрейные слуги, дамы в дорогих туалетах, страусиные перья, бархат и кружево! Вокруг особняки придворных, банкиров и ювелиров! Первые фамилии Франции. Роскошь и высокомерие, приправленные снобизмом и исключительностью. Мне, четырнадцатилетнему недорослю, тогда казалось, что это навечно. Отец дружил с министром финансов, министром полиции, у нас часто бывали банкиры. Мне было интересно их слушать и, надо сказать, помогало освоить язык. Я часто вспоминаю то время… оно дает мне понимание случившейся трагедии…

– Знаете, Иван Францевич, мне было бы весьма интересно послушать, – проговорил Извольский. – Как вы понимаете, я был в совершенно нежном возрасте в то время, да и сейчас, к своему стыду, так и не могу разобраться. Пока служил на флоте, мне не было никакого дела до Бонапарта и его переустройства Европы, меня занимало лишь количество фрегатов в турецких эскадрах да количество пушек, способных дать бортовой залп. – Он улыбнулся. – А в Петербурге только и разговоров об императоре Франции! Одни наперебой расхваливают его талант полководца, называют «свежей кровью Европы, влитой в ее дряхлеющее тело», в салонах только и слышны его «свобода, равенство, братство». Революцию считают за благо…

– О, уверяю вас, Андрей Васильевич, после его коронации общественность поубавила этот пыл, – рассмеялся Порядин. – Видите ли, всем нравилось, когда он был первым консулом Республики, а вовсе не императором французов. Этот титул ложился на их романтические представления об устройстве мира гораздо лучше. Титул «император» имеет к «свободе, равенству, братству» такое же отношение, как седло к корове. В нем нет ничего нового, а следовательно, заслуживающего стольких жертв.

– Стало быть, вы принадлежите к противоположной партии? К тем, кто считает его узурпатором и чудовищем?

Порядину он определенно нравился. Молод, но уверен в себе. Не боится признаться, что чего-то не знает. Нет в нем той незрелой наивности, присущей теперь многим молодым людям, хотя этот уже воевал, стало быть, видел жизнь… и смерть. С его внешностью и титулом он легко мог бы пополнить армию столичных бонвиванов, протирающих паркеты в танцевальных залах и волочащихся за дамами. Однако граф пополнил другую армию. Точнее, флот. Интересное все же время! Время выбора и креста, жертвенности и равнодушия.

– Видите ли, Андрей Васильевич, – начал Порядин, – все не так просто, как кажется на первый взгляд. Все произошедшее двадцать лет назад в Париже – лишь заключительный акт пьесы. Я уже говорил, что в нашем доме бывали очень влиятельные люди… Они делились с отцом состоянием дел. Франция шла к революции много лет. Много лет непомерных трат двора, глупые решения короля и его министров превратили добрых буржуа в обедневший и изголодавшийся сброд. Соглашение с Англией о снижении таможенных пошлин наполнило страну дешевыми английскими товарами. Французы разорялись. Прибавьте к этому неурожайный год и почти полное отсутствие денег в казне. В результате по всей стране оказались сотни тысяч голодных безработных. Я не хочу утомлять вас подробным рассказом, ограничусь резюме. Король сначала созвал Генеральные штаты из представителей сословий, но потом отчего-то решил, что их требования слишком велики. Разогнать их в Париж прибыли войска, составленные из наемных полков. Это было роковой ошибкой короля. В Париже случилась революция…

– И была взята Бастилия…

– Я был там в эти дни, – глухо произнес Порядин. – Помню, как отец запретил нам всем выходить на улицу, но в растворенное окно я видел, как толпы людей двигались к площади. Где-то вдалеке призывали к оружию… К обеду стало известно, что арсеналы Дома инвалидов опустошены горожанами. Толпа теперь была вооружена и двигалась к Бастилии. Пьяные, безумные, страшные от безнаказанности люди… Тогда я понял, граф, как быстро слетает с нас маска цивилизованности, как быстро теряется человеческий облик в толпе, под ее обезличивающим покрывалом! В Бастилии тогда содержалось всего с полдюжины узников, а гарнизон составлял около сотни солдат. После нескольких часов осады комендант приказал гарнизону сложить оружие. – Порядин закрыл глаза и тихо продолжил: – К вечеру мимо наших окон прошла толпа. Один человек из нее держал в руках пику с насаженной на нее головой. Я без труда узнал в этом человеке нашего добродушного булочника, из рук которого каждое утро брал хлеб. Отец, стоящий рядом со мной, тоже без труда узнал и голову. Это была голова коменданта Бастилии.

– Это ужасно…

– Поверьте, Андрей Васильевич, все ужасы были впереди. Но, думаю, вы и без меня о них наслышаны. Кто же виноват во всем этом? Изголодавшиеся бедняки, устроившие месяцы казней знати, увлекшиеся этим кровавым промыслом настолько, что вынуждены были придумать целую машину для отсечения голов? Король, который не прочувствовал всей серьезности положения и вовремя не уступил части своей власти? Королева, не знающая меры в своих расходах в то время, когда предместья голодали? Или знать, за многие века развращенная своей властью и привилегированностью? Есть ли на эти вопросы однозначный ответ?

– Пожалуй, что и нет… – рассеянно пробормотал Извольский.

– Вот вы меня только что спрашивали, считаю ли я Бонапарта узурпатором… С точки зрения закона о престолонаследии это, безусловно, так. Но ведь вся соль-то как раз и в том, что престола уже никакого и не было. После казни Людовика к власти пришли проходимцы, во сто крат худшие любой вельможной знати! Началась такая свалка, что чертям стало тошно! Вы не слышали одну из французских острот того времени? В народе говорили: «Мы за ту власть, при которой хотя бы едят».

– Не приходилось.

– Новая власть полностью развалила армию, в казне по-прежнему не было денег, всюду воровство, подкуп, доносы и сведение счетов. Увы, история старая как мир. И довольно скучная. Что было далее, вы можете спросить как раз у Монтрэ, он многое может рассказать.

– Вам не кажется странным, Иван Францевич, что он вернулся во Францию после того, что случилось с его отцом и братом?

Порядин пожал плечами.

– Не знаю. Он вернулся на родину, в конце концов, что тут может быть странного? Да и приехал он уже в совершенно другую страну. Уже после окончания террора и долгих лет Директории, когда Бонапарт стал первым консулом. Почти два года состоял на службе в армии, а потом перебрался в Петербург.

Извольскому было чрезвычайно любопытно узнать о причинах, которые побудили Монтрэ приехать в Россию. Да и про плен Порядин не сказал ни слова. Дальнейшие расспросы могли показаться подозрительными, а Извольский не хотел ни раскрывать род своих занятий, ни вызывать у Порядина настороженности.

– Вообще, – задумчиво продолжал Порядин, – мне это представляется самым удивительным… За прошедшие девять лет он изменил Францию до неузнаваемости…

Извольский не сразу понял, что граф увлечен своими мыслями и говорит уже не о Монтрэ.

– Из полностью развалившегося государства Бонапарт слепил военного Голиафа. Полное доминирование его армии в Европе, миллионы контрибуций, карманные монархи в Италии, Испании, Сардинии. Он громит пруссаков, австрийцев и… нас… – Порядин как-то помрачнел, и Извольский заметил, как опять нервно дернулась его щека. – А знаете, граф… Ведь я его видел…

– Кого? – недоуменно уставился на него Извольский.

– Императора. Я был ранен в обе ноги при Прейсиш-Эйлау, и меня подобрала французская похоронная команда. Было нечеловечески холодно. Никогда до этого я не видел вокруг столько мертвецов. Вечером выпал снег. Словно сама природа стыдливо скрывала околевших лошадей, мертвых солдат, пушки и остатки обозов. Везде, куда хватало моего взгляда, я видел это безобразное лицо войны. Розовый от крови снег поглощали сумерки. В паре саженей от меня лежал совсем еще молодой французский лейтенант, и я видел, как снег ложится на его безжизненное лицо, ветер шевелит исчезающие под белым саваном волосы…

Извольский молчал. Сцена, описанная Порядиным, была ему знакома. Все героические военные речи, которыми пестрели газеты, и те высокопарные монологи, произносимые в столичных гостиных увешанными орденами генералами, – что общего они имеют с запахом пороховой гари пушечного залпа? С видом оторванных конечностей и раздирающим душу хрипом умирающих? Любой человек, брошенный судьбой в пекло битвы, отойдя от горячки беспощадного боя, думает об одном: «Зачем все это? За что мы убиваем друг друга?» К несчастью для человечества, подобные озарения длятся недолго, и спустя ничтожное время люди принимаются за войну с утроенной силой. Голос Порядина стал совсем тихим:

– Я пролежал во французском госпитале шесть недель. Скажу честно, их хирурги не зря едят хлеб. С меня взяли слово, что я не буду пытаться бежать, и я мог свободно гулять. Генерал Фриан даже ссудил мне небольшую сумму, чтобы я ни в чем не нуждался. Однажды он приехал ко мне и справился, могу ли я поехать с ним, не беспокоят ли меня раны. Я ответил, что чувствую себя хорошо. Карета отвезла нас в соседний городок, где перед ратушей я увидел множество гвардейцев. Генерал сообщил, что меня хочет видеть император.

– Вас? Бонапарт?! – изумился Извольский.

– Да, мой друг. – Порядин усмехнулся и кивнул. Его губы при этом изогнулись уголками вниз. – Я тоже был весьма удивлен. Но генерал объяснил, что императору доложили о доблестной атаке моего эскадрона, и он лично распорядился, чтобы меня представили ему. Никогда не забуду эту встречу. Я ожидал увидеть низкорослого, грубого, дурно образованного плебея с плохими манерами, неизвестно как выигрывающего свои битвы. Он встретил меня за огромным столом, заваленным картами, и что-то писал. Когда он поднял глаза, я забыл все, что слышал о нем ранее… Умный, цепкий взгляд, тонкие черты лица, выдающие непреклонность характера, и волевой подбородок, присущий людям с сильным нутром. Он поднялся, и голова моя сама склонилась в поклоне. Никогда ни до этой встречи, ни после я не чувствовал ничего подобного. Казалось, сам бог войны спустился на землю, и я не в силах не преклоняться перед ним…

Порядин рассказывал медленно, и Извольский не прерывал его монолог. На лице графа блуждала неопределенная улыбка, и создавалось впечатление, что он заново перенесся в то время, время войны, плена и соприкосновения с величием гения.

– Он начал с того, что выразил уважение к нашей армии, чем, признаюсь, расположил меня к себе еще больше. Он поражал знаниями. О наших войсках, командующих, численности соединений, вооружении, количестве пушек. Иронизировал над австрийцами. Указал на ошибки наших армий при Аустерлице, заметив, что на нашем месте непременно разбил бы сам себя. Я недоумевал, зачем он меня позвал, но вскоре все прояснилось. «Знаете, граф! – сказал он спустя четверть часа. – Я не люблю войну. Это грязное и кровавое дело. Сможете ли вы лично передать послание моему брату Александру? К сожалению, он не принимает моих послов и вовсе отказывается от переговоров. Россия и Франция могли бы весьма выгодно дружить. У нас много общего. Мы могли бы перекроить карты Европы».

– Что же вы ответили? – спросил еще более удивленный Извольский.

– А что я мог ответить? Разумеется, я сказал, что не вхож к императору и лично передать, увы, ничего не смогу. – Он усмехнулся.

– И?!

– Я отчетливо видел, как его глаза потухли и он потерял к беседе всякий интерес. Мы еще четверть часа говорили о войне, но я понимал, что встреча окончена, его ум был занят уже совершенно другими мыслями… Теперь я часто вспоминаю тот разговор… И знаете, что я вам скажу? Мне порой совершенно невыносимо слушать болтовню в гостиных о «корсиканском чудовище» и «выскочке-лейтенанте». – Порядин откинулся вглубь кареты и глубоко вздохнул.

– Как же вы спаслись из плена? Все же бежали? – спросил Извольский, направляя разговор в интересующее его русло и отчетливо понимая, что вопрос глупый.

– Андрей Васильевич, ведь я же упоминал, что дал слово! – удивился Порядин.

– Простите, граф, я совсем забыл, – Извольский потер пальцами переносицу и виновато улыбнулся.

– Я был в плену, если так, конечно, можно сказать, до самого июля. После подписания мира был отпущен домой и через три месяца вышел в отставку. Но довольно обо мне. – Он улыбнулся. – Расскажите и вы немного о том, каким вы находите времяпрепровождение без службы на флоте. Чем теперь заняты?

Вопрос застал Извольского врасплох. Чтобы не отвечать немедленно и не наговорить глупостей, о которых потом придется пожалеть, он вдруг выронил трость, которая очень удачно легла на неосвещенный пол кареты. Нескольких секунд, ушедших на ее поиски, ему хватило, чтобы принять решение. Он ничего не расскажет о своем роде занятий. Во всяком случае пока. Чутье подсказывало, что так будет лучше. Он наконец выпрямился:

– Теперь я занят лечебными прогулками, посещением друзей и визитами к знакомым, проще говоря – ничем. Завтра вот собираюсь навестить знакомого в Вырице.

– Знакомые занятия, – рассмеялся Иван Францевич.

Карета остановилась. Набережную Екатерининского канала Извольский узнал по вывескам трактира и табачной лавки.

– Ну, мне пора, граф! – Он кивнул Порядину. – Благодарю за интересную беседу!

– Мне доставило удовольствие наше знакомство, Андрей Васильевич! – Порядин также кивнул и протянул Извольскому карточку. – Буду рад видеть вас у себя.

– Простите, Иван Францевич, я карточками еще не обзавелся, – пожал плечами Извольский. – Гороховая, восемнадцать. Тоже буду рад.

Они попрощались. На улице уже стемнело, жара спала, и Андрей жадно втянул ноздрями влажный воздух. Отказаться от прогулки вдоль канала было выше его сил. Завтра предстоял тяжелый день, но дальняя дорога не портила предвкушения поездки. Все же он надеялся, что картина со смертью Левина должна проясниться, а пока, сколько ни ломал он голову, ничего не складывалось. Слишком многое было непонятно и с точки зрения логики необъяснимо. Он остановился и поглядел на воду. В бликах канала плясали огоньки, и Извольский вдруг совершенно отчетливо увидел Наталью… Ее глаза, едва уловимую на зыбких волнах улыбку и почти услышал ее смех… Где она теперь? Увидит ли он ее когда-нибудь?

– Андрей Васильевич!

Он обернулся. Порядин с улыбкой выглядывал из окна кареты.

– Андрей Васильевич, я только что вспомнил, что в пятницу обещал быть у Туриных в Покровском. А Покровское в четырех верстах от Вырицы! Позвольте составить вам компанию?

– Разумеется, Иван Францевич! Буду очень рад!

– Ну и прекрасно! Думаю, и Турин не расстроится, что приеду на день раньше. Вы верхом?

– Нет, я уже заказал почтовую. В девять часов буду у вас.

– Отлично, тогда доброй ночи!

Извольский стряхнул с себя остатки наваждения. Мысли о Наталье были для него мучительны. Особенно мучали они его в госпитале, в тяжелом и тягучем бреду под удушливым анатолийским солнцем, когда он метался под мокрой от пота простыней, хватая ртом раскаленный воздух. Отделаться от ее глаз и улыбки у него до сих пор не получилось. Что бы ни случилось, он ее найдет.

Глава 6

Чем опасны маневры?

Армейские маневры шли четвертый день. Полк кавалергардии разбил свой лагерь неподалеку от озера, белые суконные палатки рассеивали полуденное марево, лошади свободно паслись тут же, лениво смахивая хвостами слепней. Офицеры лениво играли в карты под кронами огромных, развесистых лип.

Утром ожидалось прибытие начальства, и весь завтрашний день обещал быть насыщен смотрами, игрой в войну и утомительными маршами. Впрочем, ротмистру Глиничу, состоящему при штабе полка, это никак не грозило. Василий Федорович был молод, богат и знатен. Именно последние два обстоятельства и послужили тому, что состоящий на службе при штабе Глинич, не имевший за спиной ни единого сколь-нибудь заслуживающего рассказа боя, имел на своем мундире шесть орденов. Всю военную кампанию ротмистр провел вдалеке от сражений, занимался обеспечением полка обмундированием и расквартированием, перемещаясь по тыловым резервным частям и штабам армии, разбросанной по тихим предместьям Европы. Тем не менее Василий Федорович считал себя боевым офицером. В полку его воспринимали с раздражительностью, как всегда бывает в среде воюющих людей при виде разодетого в гвардейский мундир щеголя. Щегольство в характере Глинича было возведено в самую что ни на есть высшую степень, заслоняя собой все иные качества.

Ротмистр придирчиво рассматривал себя в стоящем на походном столике зеркале. Белые панталоны туго обтягивали ноги, уходя в высокие, сияющие невероятным блеском ботфорты. Белый же колет с ярко-красными обшлагами и высоким воротом, шитый серебром, придавал его виду воинственность, которой Глинич так гордился. Он подкрутил ус и освежился одеколоном французской мунуфактуры Foglie. Устав полагал к колету лядунку с серебряным шитьем, офицерский шарф и тяжелый палаш. Василий Федорович вздохнул. Ехать при палаше и без каски было бы верхом глупости, но для каски день был слишком жарким. Он нехотя скинул колет. Черт бы побрал эти маневры! Выход нашелся через минуту. Ротмистр просунул руки в рукава красного двубортного вицмундира и проворно застегнул пуговицы. Черный бархат воротника смотрелся даже лучше. Он повязал на пояс шарф и уже готов был выйти из палатки, когда в нее просунулась голова поручика Виляева.

– Вы уезжаете, Василий Федорович?

Глинич нехотя оторвался от зеркала:

– Да. Мне нужно в Красное Село.

Виляев вошел в палатку и потянул носом воздух.

– Ого! Мне представляется, вы не за порохом и не за овсом. – Он улыбнулся.

– Вы правы, поручик, – усмехнулся Глинич, натягивая перчатки. – Мне необходимо посетить одну необъезженную кобылку. Правда, овса она не ест. Все больше любит шампанское, впрочем, вас не было с самого утра, тоже объезжали лошадь? – продолжал скабрезничать ротмистр.

Виляев расстегнул колет и повесил его на спинку стула.

– Вовсе нет. Я был у ахтырцев, они стоят за озером в перелеске. Знаете ли вы, что третьего дня в Петербурге убит ротмистр Валевич?

– Михаил?! – Глинич удивленно уставился на поручика.

– Кажется, да. Вы были знакомы?

– Да, – мрачно пробормотал ротмистр, – да, мы были знакомы… Давно… Простите, поручик, мне пора…

Глинич вышел, отвязал от коновязи коня, проверил подпругу и сел в седло. В голове не укладывалось. Он пустил гнедого рысью, и вскоре палатки лагеря остались позади. Ехать было около семи верст, день перевалил за половину, и ротмистр съехал с дороги и поскакал полем. Валевич убит. В начале лета утонул Левин. Холодок пробежал по спине, и возникла неясная, терзающая душу тревога. Ротмистр дал шенкелей и пустил гнедого в галоп. С четверть часа он несся полем, обдуваемый теплым ветром, слившись с конем в одно целое и не думая ни о чем. Гнедой, не униженный ни хлыстом, ни шпорами, послушно нес его по балке, затем влетел на холм, где Глинич слегка натянул поводья и пустил его шагом.

– Молодец, молодец… – ласково потрепал ротмистр холку.

Тревога не унималась. Непонятное ему кольцо смертей сжималось. Сначала Левин, этот инженерный гений. Глинич всегда ему завидовал: Дмитрий знал такие вещи, от которых у обычного человека голова шла кругом, мог держать в уме немыслимое количество цифр, знал устройство каждой пушки, каждого ружья в армии, независимо от возраста, модели и производившей его мануфактуры. Любимец цесаревича. Это обстоятельство делало Левина в глазах ротмистра еще более неприятным. Хотя несколько лет назад они были все очень дружны. Теперь и Валевич… И если Левин утонул сам, то Валевича и вовсе убили! Веселый был, дьявол! Тогда, в крепости, он один не пал духом и был весел даже в каменном мешке…

Из размышлений ротмистра вывел одинокий всадник, показавшийся вдалеке. Глинич приложил ладонь ко лбу, отсекая жесткий солнечный свет. Всадник шел галопом, пригнувшись к шее лошади, и быстро приближался. Мундир драгунский. Полк ротмистр разглядеть еще не мог, глаза слезились от яркого света. Неужели еще что-то случилось? Драгун явно скакал к нему. Глинич развернул коня и ждал, когда всадник приблизится. Наконец он смог его рассмотреть. Зеленый, с оранжевыми фалдами мундир – стало быть, Псковский полк. Эполеты поручика. «Странно, – подумал Глинич, – в маневрах псковские драгуны не участвуют…»

– Ротмистр Глинич? – спросил поручик.

– С кем имею честь? – ответил ротмистр и только сейчас заметил ужасный шрам на лице драгуна, пересекающий всю щеку от подбородка до виска, разветвляющийся у самого глаза и криво пересекающий часть изуродованного лба.

– Вам велено передать, – не стал отвечать поручик на вопрос и опустил руку в седельную сумку.

– Кто вы? – повторил свой вопрос Глинич и тут же увидел пистолетное дуло, направленное прямо на него. Оглушительно грохнул выстрел, ротмистр увидел белое пороховое облако и почувствовал страшный удар в грудь. Он вылетел из седла и упал навзничь, гнедой шарахнулся в сторону, и удаляющийся звук его копыт оглушительной дробью обжег лежащего на земле ротмистра. Глинич перевернулся на спину и застонал. Пуля, очевидно, пробила легкое, было трудно дышать, воздух со свистом проходил внутрь, и губы быстро покрылись розовой кровавой пеной. Поручик спешился и навис над ним. В его руке был отомкнутый от ружья пехотный штык.

– Qui êtes-vous?[5] – отчего-то по-французски опять спросил Глинич.

– Je suis ta mort[6], – одними губами проговорил драгун и добавил уже по-русски: – Тебе просили передать из Мраморного дворца!

Штык уперся в горло Глинича, и поручик медленно погрузил его в клокочущую плоть, пригвоздив тело ротмистра к земле.

Глава 7

Родившийся заново

Выехали из Петербурга рано утром. Полночи Извольский не спал: то ли слишком много впечатлений было вечером, то ли мешали разбуженные воспоминания. Впрочем, Порядин тоже был не так разговорчив, как накануне вечером. По большей части они молчали, глядя в окна почтовой кареты, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Поначалу Извольский ломал голову над тем, как сохранить в тайне цель своей поездки и наличие в его кармане подорожной по казенным делам. Однако же Порядин сам решил эту щекотливую задачу, заявив, что наймет лошадей до Покровского на почтовой станции Колобово, что полностью устраивало Извольского. Таким образом, в Вырицу он приедет уже один и предъявит казенную подорожную станционному смотрителю без лишних вопросов Ивана Францевича.

Впрочем, иногда Андрею хотелось самому и рассказать графу о своем роде занятий и поделиться деталями расследования. Надо же, ведь они едва знакомы, а Порядин так сумел расположить его к себе… Какой-то малости не хватало Извольскому, чтобы раскрыть свое служебное положение. Что-то сдерживало его, и он сам чувствовал, что эта самая «малость» растворяется по мере их дальнейшего общения.

Между тем последние предместья столицы давно остались позади. Карета ехала резво, иногда весьма чувствительно подпрыгивая на ухабах, тем не менее к полудню и Извольский, и Порядин успели даже немного вздремнуть. За окном проносились затененные перелески, балки, поросшие шиповником и ивняком. К полудню дорога изрядно испортилась, накануне, видимо, прошел дождь, и карета местами погружалась в огромные лужи по самые ступицы. Порядин кемарил, откинувшись вглубь кареты, время от времени открывая глаза на кочках, и Извольский понимал, что он не спит.

– Вы женаты, Иван Францевич? – неожиданно для самого себя спросил Андрей.

Порядин ответил не сразу. Он приоткрыл глаза, посмотрел в пустоту и вновь прикрыл веки.

– Нет. Моя жена еще где-то учится танцам и, возможно, вышиванию. – Он грустно улыбнулся. – А вы?

– Едва не женился перед тем, как… – Он показал искалеченную руку.

– А что же сейчас? – открыл глаза граф.

Извольский усмехнулся.

– А сейчас я ее потерял… Нет, нет, она жива, но… Но я не знаю, где она. Мой отец, знаете ли, не одобрил мое решение.

– Отчего же? Хотя погодите, дайте я угадаю… – оживился Порядин. – Она не очень знатна?

– Вам рассказал Мишарин?

– Нет, конечно! Просто какие могут быть еще причины? Вы – граф, потомок знатного рода, имеете особняк в центре Петербурга и наверняка имение. Причиной может быть только ваш выбор. Отцу он показался неравным, так?

– Все в точности как вы и сказали. Он определил его коротко – мезальянс, – вздохнул Извольский.

– Вас это мучает?

– Признаться, очень. Точнее будет сказать, «мучило». Год назад я отбыл на флот и сказал себе, что непременно женюсь, как вернусь. Пусть даже без отцовского благословения. После ранения отец помягчел и его согласие я все же получил, но Наталья уже продала свое имение под Выборгом и уехала. Квартира в Петербурге, которую она занимала, тоже пуста. Ума не приложу, где ее искать… Да и стоит ли?

– За любовь нужно бороться, мой друг! Выше нее ничего…

Порядин не успел договорить, карета подскочила, раздался оглушительный треск, и они остановились, сильно накренившись на левый бок.

– Тпр-р-р-ру-у-у-у-у!!! – неистово орал ямщик.

Оба спутника осторожно выбрались наружу и оказались посреди деревянного моста. Внизу несла свои воды мутноватая речушка. Колесо, попавшее в огромную щель настила, развалилось напополам, остатки его спиц торчали теперь позади кареты как иглы гигантского ежа.

– Что же ты, любезный, совсем ослеп? – спокойно осведомился Иван Францевич.

– Так ведь… барин… Совсем не видать под дышлом-то… Как кони ноги исчо не поломали… страсть как свезло! – Ямщик суетился вокруг обломков колеса.

– А что за река?

– Ижора, барин.

– А далеко ли до станции?

– До Колобово верст семь.

«Черт его дери, – думал Извольский. – Если до Колобово семь, то до Вырицы все двадцать». Путешествие явно затягивалось.

– Знаешь что, милейший, – обратился Порядин к ямщику, – а выпрягай-ка ты пристяжных. Мы с графом до Колобово верхом доедем. А лошадей на станции заберешь. – Он подмигнул Извольскому.

– Без седел?! – усмехнулся тот. – Прехорошенький же мы вид будем иметь на станции.

– Ну а что? – рассмеялся Иван Францевич. – Вспомните отрочество в имении!

Ямщик деловито выпряг лошадей, дал Извольскому поводья рыжего жеребца, Порядин тем временем вспомнил, что забыл в карете перчатки. Он приоткрыл дверцу, но тут резкий порыв ветра вырвал ручку у него из рук. Дверца громко стукнула, рыжий шарахнулся в сторону, и Извольский, не ожидавший такого поворота, потерял равновесие и полетел с моста в реку. Доли секунды растянулись в вечность… Кувырком пролетело облачное небо, округлый круп испуганного коня, бешеные глаза орущего ямщика и ошарашенное лицо Порядина.

Извольский не испугался. Вода никогда его не пугала. Он машинальным движением моряка выпрямился, задержал дыхание и чуть пригнул голову. Глубины реки хватило, чтобы он не коснулся дна, Извольский мощным толчком вынырнул на поверхность, стряхнул с лица воду и огляделся. Мост был уже саженях в двадцати, течение оказалось бурным, и он чувствовал, что его относит к середине реки. Одежда мигом стала тяжелой, и граф проклял свое решение надеть дорожные ботфорты. Теперь они, очевидно, наполнились водой и упрямо тянули его ко дну. Извольский слишком много сил тратил на то, чтобы удержаться на поверхности воды, и лихорадочно пытался расстегнуть пуговицы сюртука. Покалеченная рука не слушалась, и нарастающее чувство тревоги начало овладевать им.

Как только Извольский исчез под водой, Порядин бросился к краю моста. Спустя несколько секунд, как только голова графа появилась на поверхности, он вскочил на коня и помчался вдоль берега реки. Берег изрядно зарос ивняком, Порядину приходилось время от времени объезжать довольно большие участки, и тогда он терял из виду Извольского, которого течением отнесло на середину реки. Он гнал коня за поворот, туда, где ширина Ижоры сокращалась почти вдвое. Главное, чтобы Извольский дотянул до этого поворота. Наконец он соскочил на землю и рывками стал снимать с себя сапоги и одежду, взгляд был направлен на середину, где Извольский судорожно хватал ртом воздух, погружался в воду, вновь медленно всплывал и наконец, Порядин это отчетливо видел, погрузился под воду и уже не появился. Иван Францевич бросился в поток и в дюжину взмахов достиг середины Ижоры. Извольского видно не было, и Порядин стал нырять. После шести или семи попыток его все еще несло течением, он крутил головой во все стороны, но ничего не видел. Все было кончено…

Вдруг он почувствовал под водой, как нога чего-то коснулась. Порядин вновь нырнул и ухватил руку. Нашел! Он изо всех сил потянул тяжелое тело графа к берегу, держа его голову высоко над водой. На берегу тем временем собрались крестьяне, невесть откуда найденные ямщиком, двое мужиков уже зашли в реку по пояс и приняли у обессилевшего Порядина бесчувственное тело. Он не видел, что происходило дальше, силы покинули его, он упал навзничь прямо на песок и мог только слышать. Сначала раздался гомон мужиков, потом сдавленный кашель Извольского и опять гомон, только теперь одобрительный. Наконец хвастливый голос ямщика:

– Воздусями надуть утопленника – дело верное! Дохтур уездный не зря меня, стало быть, знаниями потчевал! Тебе, грит, Прокоп, может и не понадобиться, а лишним, я думаю, не будет!

Порядин улыбнулся. Силы понемногу возвращались, он встал, подошел к лежащему неподалеку графу и сел возле него.

– Ох и напугал ты меня, Андрей Васильевич…

– Андрей… Называйте меня Андрей, граф… Я ваш должник, Иван Францевич!

– Ну тогда Иван, – Порядин посмотрел ему прямо в глаза, – оставим отчества, раз уж мы оба в таком виде!

Они рассмеялись. Только сейчас Извольский заметил, что в стороне от них шепчутся молодые крестьянки, их насмешливые взгляды из-под сплетенных из полевых ромашек венков и длинные сарафаны напомнили ему отцовское имение, юность, проведенную среди лета, запахов скошенных трав и бескрайних полей Смоленщины. Он приподнялся на локте и подмигнул русоволосой:

– Как зовут-то тебя, красавица?

– Лушкой, барин, – бойко ответила она, прыснув от смеха.

– Что же вы празднуете?

– Так ведь Троица, барин, – удивленно откликнулась вторая, чуть ниже ростом, веснушчатая и полнотелая девка. – Вот Митяй Лушку и сосватал! На Покров и свадьбу сыграют!

Они весело засмеялись. Мужики, вытащившие Извольского из воды, тем временем подвели коня и принесли разбросанную по берегу одежду Порядина:

– Барин, извольте принять, – услужливо протянул графу камзол и сапоги крепкий молодой детина.

– Благодарю, братец! А ты, стало быть, Митяй? – осведомился с улыбкой Порядин.

– Оно так, – кивнул парень. – Мы местные, из Константиновки. Василия Игнатьевича Гоголева крепостные. Милости просим, барин, к нашему костру, одежу обсушите, согреетесь. – Он махнул куда-то в сторону. – Не откажите, хороший это знак – душу человеческую в такой день спасти… Долго жить будете теперь, барин. – Он поклонился Извольскому.

Молодые люди поднялись.

– Ну что ж… Обсохнуть и вправду не грех. Веди к костру! – Граф весело подмигнул веснушчатой.

У костра засиделись далеко за полночь. Веселые языки пламени плясали в глазах Извольского, Порядин между тем сидел, привалившись спиной к старому, раскоряженному пню и молчал, глядя на огонь. Казалось, мысли унесли его далеко за пределы этого небольшого крестьянского праздника. Сюртук был накинут на его плечи, сапоги стояли теперь рядом с дымящимися, нагретыми жаром костра ботфортами Извольского, одежда которого давно высохла, но продолжала висеть на срезанных ветках березы у огня. Веснушчатая вертлявая девка не отходила от Андрея, суетливо хлопотала вокруг смущенного вниманием графа. Вечер прошел за приготовлением ужина, господ угощали грибной похлебкой и печеной в углях репой, затем Митяй и сосватанная им Лушка затеяли водить хоровод всей компанией, и Порядин, выросший в далекой Франции, с удовольствием их поддержал. Извольский же, выросший в имении отца, тоже было возжелавший приобщиться к веселью, после нескольких шагов понял, что нога все еще нездорова, и от этой идеи с большим сожалением отказался. Теперь же все сидели вокруг пылающего костра, Лушка с подругами тихо пели песню, которой ни Извольский, ни Порядин раньше не слыхали. Голос у Лушки был переливистый и грустный. Было сухо, тепло и покойно.

– Отчего же ты не поешь, Авдотья? – спросил Извольский веснушчатую.

– Слов не знаю, барин.

– Как же так? Поди, выросли вместе?

– Нет, барин. Меня Василий Игнатьич по весне у старой барыни выкупил.

– А она что же? Умерла?

– Кто? Барыня?

– Ну да, старая же, говоришь!

Авдотья залилась веселым переливчатым смехом.

– Барыня-то молодая, да для меня старая, а Василий Игнатьич новый!

– Так что ж продала-то? Девка ты вроде ладная, – улыбнулся Извольский.

– Так оскудело совсем поместье ее. Почитай, всех дворовых и распродала. Восемнадцать душ. Я ведь как плакала, барин! Говорю: «Не бросай ты меня, Наталья Алексевна, Христом Богом прошу! До гроба служить тебе буду!»

– Постой-ка, – Извольский вскочил и придвинулся к Авдотье почти вплотную, – а как фамилия барыни-то твоей?

Авдотья испуганно вытаращила голубые глаза.

– Так… Веригина, барин…

– Имение под Выборгом было?!

– Там, барин… – пролепетала девка.

Порядин с интересом слушал. Может ли такое быть? Какое поразительное, точное стечение обстоятельств, событий, неслучайных случайностей. Чудны дела твои, Господи!

– Куда же делась барыня, не знаешь ли? – продолжал допытываться Извольский.

– Известно куда: в Павловске теперича живет. Именьице-то продала, людишек да в город уехала. Жених у нее, говорят, на войне погиб.

Извольский сел. Павловск. Это же под самым носом! По приезде он немедленно займется поиском Натальи! Если она купила в Павловске дом, он найдет ее очень быстро. А ежели нет? Ведь она может снимать комнаты в доходном доме. Тогда это займет время.

– Это она? – Голос Порядина прозвучал как будто издалека.

– Да, граф.

Глава 8

Недостойное занятие

С самого утра в огромном особняке оливкового цвета, расположенном на выборгской стороне Невы, в отдалении от шума набережной, царило оживление. Лакеи натирали паркет в гостиной, меняли в канделябрах оплывшие свечи, кастелянша вешала привезенные из прачечной тяжелые темно-зеленые портьеры. На кухне четыре повара потрошили свежую дичь и раскладывали по шкафам привезенные с рынка продукты. Наталья Алексеевна, на правах управляющей всем этим огромным хозяйством, раздавала короткие приказы. К полудню, уверившись в том, что к вечернему визиту гостей все готово, она наконец опустилась в глубокое кресло с изогнутыми золочеными ножками и устало закрыла глаза.

– Барыня, в саду накрыли стол, как вы распорядились… – начала было служанка.

– Сколь мне еще раз тебе повторять: не называй меня барыней, Варвара! – ледяным тоном сказала Наталья. – Не в деревне ты у себя! Наталья Алексеевна я! Услышу еще раз – вернешься туда, откуда здесь появилась! – Наталья вдруг вспомнила, что Андрей точно так же отчитывал своего старого лакея за «ваше сиятельство», и усмехнулась, отогнав от себя мысль об Извольском.

– Простите, Наталья Алексевна! Бес попутал… – Варька уткнулась глазами в начищенный до блеска паркет.

– Ступай. Ко мне должна прийти дама через четверть часа, проводишь в сад, я прогуляюсь.

Не дожидаясь ответа, Наталья накинула на открытые плечи легкую пелерину и, раздраженная, вышла прочь из гостиной. Она ненавидела эту огромную комнату. Тяжелый имперский стиль с золоченой мебелью, темными портьерами, закрывавшими падающий из больших окон солнечный свет, колонны с таким же вычурным, под стать мебели, золоченым барельефом. Безвкусные статуи обнаженных греческих богов и богинь, наваливающиеся на нее из ниш в стенах, тяжелая лепнина над потолком и сам потолок, расписанный в греческом же стиле нимфами и фавнами, – все здесь вызывало в ней отвращение. Радостным этот день делало лишь одно событие – сегодня она увидит свою лучшую подругу. Анна была тем человеком, с которым Наталья могла поделиться всем, что лежало на сердце. Сколько же они не виделись? Почти два года! Страшно подумать! После смерти матери при тяжких родах Наталью воспитывал отец, мелкопоместный дворянин, ветеран суворовских походов, добрый и сердечный старик. Он души не чаял в дочери, и, хотя жили они небогато, Наталья вспоминала детство и юность с невыразимой, щемящей грустью. Четыре года назад старика не стало. За всю свою недолгую жизнь в отставке израненный в баталиях майор так и не научился расчетливо управлять хозяйством. Имение, и без того захудалое, к концу его жизни вовсе оскудело и с его упокоением легло на плечи Натальи неподъемным, тяжким грузом. С какой стороны подступиться к делам, она не знала, а управляющего нанять было попросту не на что.

Тогда-то и состоялась в ее жизни любовь. Настоящая и бедовая. Когда ни спать, ни есть, ни думать не можешь. Флотский офицер в отчаянно красивом мундире, большая курчавая голова, выправка гвардейца и теплые, так не подходящие к торжественному виду глаза… Мягкий взгляд раненого зверя, обволакивающая улыбка и голос… Она и сейчас слышала его… В гостиной, сквозь шум голосов так раздражавших ее гостей салона, в ночной звенящей тишине, гуляя по саду, даже во сне, когда кажется, что разум не может повелевать слухом. «Они полюбили друг друга с первого же вздоха». Так, кажется, пишут в новомодных вздорных романах. Наталья улыбнулась и накинула пелерину на спинку садового кресла. Стол в саду был сервирован на двоих. Она огляделась и опустилась в соседнее кресло, под тенью куста сирени.

Спустя год он представил ее отцу. Точнее, попытался, потому как отец Андрея о помолвке сына с «барышней захудалой фамилии» и слушать не стал. Наталья находилась в соседней комнате особняка Извольских, и дверь в кабинет старого графа была неприкрыта. Его слова, казалось, хлестали ее по щекам… «Мезальянс», «посмешище для двора» и «недостойная партия» были самыми безобидными для самолюбия и до сих пор заставляли ее щеки пылать огнем…

– Привет! А вот и я!

– Анна! – Наталья бросилась подруге на шею, и они обнялись. – Дай-ка я посмотрю на тебя! Господи, как же я рада тебя видеть!

Анна была чудо как хороша! Нежно-голубое легкое платье с поднятой по последней парижской моде талией свободно спадало с открытых плеч, светлые волосы были убраны на затылке, головку покрывала элегантная шляпа с искусно вплетенными в поля живыми цветами и синими атласными лентами. Они составляли забавную пару: светловолосая и голубоглазая Анна с опасной кошачьей грацией львицы и ее прямая противоположность – темно-русая Наталья с глазами-угольями, быстрыми, источающая кипучую и порывистую энергию. Впрочем, эти внешние различия разбивались о внутреннее сходство натур. Обе подруги с самого детства скорее напоминали окружающим сестер, до того они были неразлучны.

Варька между тем подала чай. День подошел к полудню, но в саду было прохладно в тени деревьев, и девушки, казалось, не могли наглядеться друг на друга.

– Как добралась, Анна? Не сильно утомилась?

– Превосходно! Остановились у Рославлевых, на Невском. Знаешь ли, Петербург прекрасен! Особенно вечером, когда спадает жара. В нашей глуши на его фоне совсем скучно. Но это все сущая ерунда, что же ты совсем мне не писала? Я была в полном неведении, даже поначалу обиделась на тебя за такой скорый отъезд. Разве можно было так? – Она надула губки, и Наталья грустно улыбнулась.

– Я была в совершенно потерянном состоянии, прости… Поначалу уехала в Павловск, но там… Не сложилось.

– Подожди, я хочу знать все с самого начала. – Анна поставила чашку на стол. – Прошлой зимой мы уехали в Москву, у вас с Андреем все шло к помолвке… По приезде я узнаю, что имение продано и моя подруга исчезла…

– Отец запретил ему жениться…

– Да ты что?!

– Да. Думаю, ты и сама понимаешь, из-за чего.

– А что же Андрей?

– А что Андрей? Я и сама все понимаю, не чета я ему. Не стала осложнять жизнь ссорой с отцом и перестала его принимать. – Она вздохнула, и взгляд ее стал пустым. – Он на войну ушел почти сразу, а я продала имение за какие-то гроши и уехала в Павловск. Я тогда совсем не понимала, на что жить и что делать… Деньги заканчивались, и будущее мое было безрадостно… Поначалу меня посещали мысли купить доходный дом или трактир…

– Трактир?! О господи! – прошептала изумленная Анна.

– Впрочем, ни на то, ни на другое у меня не хватило денег. – Наталья весело рассмеялась. – Видимо, и правда Господь отвел. В одном из салонов в Павловске я познакомилась с неким князем, пусть он останется для тебя инкогнито, тебе это ни к чему. Так вот, князь этот, узнав о моих затруднениях, сделал мне предложение некоего дела, позволяющего мне теперь жить в столице и управлять всем этим хозяйством. – Она обвела взглядом вокруг и улыбнулась.

– Я ничего не поняла, – округлила глаза Анна.

– Ну что же тут непонятного? – усмехнулась Наталья. – Этот особняк принадлежит ему, внутри располагается салон, бильярдный зал, курительная комната… Во втором этаже восемь роскошных апартаментов, выполненных в разных стилях. В них живут… женщины.

Анна явно не понимала, куда ведет рассказ подруги, и с интересом, подпитанным провинциальной наивностью, слушала.

– Две приехали из Парижа, говорят, одна даже выступала в Comédie-Française[7], одна неаполитанка, одна креолка и две испанки. А третьего дня еще появилась нубийка. Черная как сажа и совершенно дикая.

– Боже мой!

– Ведь ты хотела узнать, чем я занимаюсь в Петербурге? – насмешливо и с вызовом спросила Наталья. – Так вот, я теперь управляю дамами полусвета! Нас посещает ограниченный круг представителей весьма знатных и обеспеченных фамилий. Графы, князья, сенаторы, генералы… Знаешь, за этот год я увидела оборотную сторону жизни этих облеченных властью, деньгами и титулами людей. Этих примерных отцов приличных семейств и отпрысков знатных ветвей генеалогических древ империи. – Она горько рассмеялась, откинувшись на плетеную спинку кресла. – Днем они командуют полками и армиями, заседают в Адмиралтействе и Сенате, отдают поклоны при дворе и принимают их от лакеев во дворцах, вечером выводят своих жен в свет, жеманничают на балах и демонстрируют верноподданические чувства в высочайшем присутствии, а к полуночи… – Она сделала паузу, наслаждаясь произведенным ее словами впечатлением. – А к полуночи они приезжают сюда, за бокалом ледяного шампанского в салоне, партией на бильярде в обществе мадам Фоли… Или насладиться танцем. Не скучным вальсом или мазуркой, а зажигательным фламенко! А потом они удаляются наверх, в спальни. Не с сиятельной женой, а с двумя молодыми испанками, Мартиной и Паулой. А знаешь, о чем говорят эти баловни судьбы и поборники общественной морали за ужином?

– О чем же? – Анна наконец пришла в себя.

– О мечтах. И мечты эти далеки от вопросов государственных, коими и должен бы быть занят ум людей, по рождению своему стоящих на вершине общественной лестницы. К примеру, месяц назад один из гостей возжелал разделить ложе с чернокожей женщиной. Видите ли, с юности грезил походами Александра Македонского. Теперь у нас живет эта нубийка…

Анна понимала подругу. Смерть отца, вынужденная продажа отчего дома, безденежье, нужда и, наконец, расстроившаяся из-за глупых условностей помолвка – все это наложило печать ожесточенности на ту Наталью, которую она знала раньше.

– И что же, ты живешь вместе с ними? – вдруг спросила она.

– Нет, что ты! Мои комнаты в отдельном крыле особняка, там, за деревьями. Прислуга живет во флигеле.

Анна взяла руку подруги в свои ладони.

– И ты думала, я отвернусь от тебя, когда узнаю? Поэтому не писала?

Слезы покатились по щекам Натальи.

– Знаешь, я иногда очень хочу, чтобы его отец это увидел… Титулы ничего не значат! Эти люди не «голубая кровь»… И я ничем не хуже его родовитого сына… И морали во мне побольше, чем во всех них, вместе взятых.

– Вы так больше и не виделись с Андреем?

– Нет. Слышала, что он погиб прошлым летом при Дарданеллах.

– Господи, это ужасно! – всплеснула руками Анна.

– Иногда я думаю о нем. Для меня он просто ушел в море. Поначалу я была на него обижена, не могла принять малодушия, мне тогда казалось, что он должен был настоять на своем решении, если… Если любит. А теперь я его понимаю. Где-то там, в глубине души… – Она прикоснулась ладонью к груди. – И совсем не держу никакого зла. Не хотела бы, чтобы он испытал на себе все, что пережила я за последний год с небольшим.

– Что же дальше, милая моя? – Анна прижала подругу к груди. – Как тебе помочь?

– Дальше? – сквозь слезы улыбнулась Наталья. – Дальше я не знаю. Пусть будет как будет. Знаешь, как любил говорить Андрей? «Для того, кто не знает, куда плывет, не бывает попутного ветра». Поэтому помощи мне никакой не нужно, спасибо. Давай лучше пить чай. Как, кстати, твои родители? Здоровы ли?

– Отец зимой сильно простудился. Очень долго приходил в себя, но теперь ему уже хорошо, – улыбнулась Анна. – Он, кстати, о тебе часто спрашивал все это время, а мне и ответить нечего.

Резкий истошный вопль испугал подруг. Наталья вскочила и тут же увидела горничную, выбежавшую из дверей особняка. Лицо ее было белее январского снега, глазищи повылезали из орбит, и волосы растрепались. Она как смерч пронеслась мимо Натальи, едва не сбив ее с ног. Наталья успела лишь ухватить подол ее платья.

– Глафира!

– Ой, святы Бо-о-о-оже!!! – истово вопила Глашка, постоянно крестясь.

– Что?! – стала трясти ее за плечи Наталья. – Что ты орешь, дура?! Что случилось?!

– Ба-а-ар-рыня-я-я!!! Диавол! Диавол там! За грехи наши смертныя! – Руки Глашки тряслись мелкой дрожью.

– На, выпей воды. Пей!

Глашка выпила залпом чашку остывшего чаю, руки продолжали свой бешеный танец, но разум потихоньку начал возвращаться в обыкновение.

– Что случилось? – спокойно спросила Наталья.

Анна глядела на подругу и только диву давалась – так не похожа она сделалась на ту, прежнюю Наталью.

– Я в четвертом нумере пошла прибираться… Отперла дверь, как обычно, ключом. Смотрю, а постель-то измята… А я давеча прибирала там начисто, а опосля уж никто и не заходил.

Наталья усмехнулась.

– Я постель-то поправила, глядь в зеркало, а там… Диавол!!! Бес как есть, в обличье бабьем! Как пропасть адова черная, да зенки только огнем пылают! И голая совсем, груди, волосы как смола! Клыки на меня оскалила, да я и не помня себя оттудова и… За грехи это наши, барыня! Блуд диавола завсегда приманивает!

– Значит, так, Глафира… – вздохнула Наталья. – Ты иди к себе, отдохни, Варвара за тебя закончит. Вечером приходи ко мне, мы всё и уладим. Ступай.

– Хорошо, барыня. – Глашка засеменила во флигель, все так же крестясь на ходу.

Подруги весело расхохотались.

– Ее за новым бельем на мунуфактуру отправляли, четыре дня не было, как раз и нубийку привезли. Князь в Лондоне, говорят, купил. Сложена как Венера! А чернющая как египетская ночь. Сегодня ее представляют гостям, будет валтасаров пир. – Наталья сделалась серьезной и задумчивой.

– Приходи завтра к нам. – Анна положила руку на плечо подруге. – Отец будет очень рад.

– Ты только…

– Разумеется, не скажу. Все образуется, милая. Обязательно.

Они обнялись на прощанье и расстались. Наталья проводила подругу взглядом и побрела по тропинке вглубь сада. Вспомнился Извольский. Все должно было быть иначе. Был бы он жив, пала бы она столь низко?

Глава 9

Засекреченная смерть

Разбудило Извольского поднявшееся из-за старых кленов солнце. Утро было великолепным! По реке стелился туман, молочной пеленой покрывавший гладь воды и рассеивающийся на противоположном высоком берегу. Пахло травами и речной сыростью, где-то высоко в кронах гомонили птицы. Пару часов понадобилось на неторопливые сборы, завтракали остатками ужина и парным молоком, настроение после известий о Наталье было приподнятым, и улыбка не сходила с лица Андрея. Порядин понимал природу настроения Извольского и деликатно не мешал тому наслаждаться приятными мыслями. К десяти часам с почтовой станции прислали лошадей, и друзья попрощались с приютившими их крестьянами.

Ехали не спеша. Всю ночь Извольский боролся с собственными мыслями. Что-то подсказывало ему, что Порядин может быть полезен в расследовании. В конце концов, никакой государственной тайны в материалах следствия нет, Порядин – человек, безусловно, благородный и болтать о том, что услышал, не будет. К тому же, граф это чувствовал, после вчерашнего спасения из реки его благодарность, испытываемая к Порядину, понемногу превращалась в некую привязанность к нему. Иван Францевич был ему все более симпатичен. Умен, но не заносчив, в меру общителен, но не навязчив, благороден, но без выпячивания собственной исключительности. На это указывало его общение с крестьянами – простое, без тени высокомерия. В общем, Извольский решил, что худого из его затеи выйти ничего не может.

Около часа ушло на рассказ о том, как он оказался на службе в Управе благочиния, о первом порученном ему деле, об обстоятельствах убийства ротмистра Валевича и нестыковках в деле. Извольский рассказал и о связи Валевича с Левиным, и о странной смерти последнего, упомянул и о действующей в России сети французских агентов. Иван Францевич слушал молча, изредка кивая, при упоминании о загадочной смерти Левина удивленно поднял брови, но ничего не сказал, а во время рассказа о французах нахмурился.

– Что же вы хотите знать теперь? Как я понимаю, едете в имение Левина?

– Да, я имею намерение поговорить с его домашними, управляющим, если таковой имеется… Может, даже с дворовыми. Не отпускает мысль, что убитый в Петербурге гусар и утонувший в имении Левин каким-то образом связаны.

– Так ведь они служили в одном полку, вы говорили! – вскинул брови Порядин.

– Это да, разумеется! Но если предположить, что Левин утонул не случайно… Приставы после смерти перелопатили все его бумаги, но ничего не нашли, а Левин состоял в воинской комиссии и занимался вопросами вооружения… Предлагал какие-то улучшения…

– Хм…

– Выходит, что его могли и убить, точнее, утопить. А бумаги похитить.

– И если пойти еще далее, то возможно, это следы разведки Бонапарта?

– Именно!

– Не слишком ли мелко для французов, граф? – усмехнулся Порядин.

– Я тоже об этом сначала подумал: а что, если это только начало? В любом случае у меня пока нет других версий, – пожал плечами Извольский. – Возможно, поговорив с приставом и управляющим, я пойму, что мое предположение вовсе несостоятельно.

– Вообще, – Порядин натянул поводья и остановил коня, – вообще, это весьма и весьма возможно.

– Что именно? – не понял Извольский.

– Видите ли, шпионаж у французов организован исключительно. Когда я был вынужденным гостем генерала Фриана, мы часто по вечерам играли в карты. Разумеется, беседовали. В том числе и о войне. Так вот, смею вам доложить, что французы знали о нашей армии если не все, то очень многое. Номера и названия полков, командующих соединениями, даже временных, численность, вооружение, даже места расквартирования. Тогда мне и в голову не приходило, а ведь это все – результат чьей-то кропотливой работы.

Они опять тронулись в путь и четверть часа ехали молча. Каждый думал о своем.

– А знаете, Андрей, вы можете на меня рассчитывать, – наконец прервал молчание Порядин. – Могу ли я поехать с вами?

– Я сам хотел вас об этом просить! – обрадовался Извольский. – Но удобно ли? Ведь вас ждут в Покровском.

– Ну это я улажу. Напишу Турину из Колобово и отправлю с нарочным. Кстати, вон и Колобово! – Он указал рукой на показавшиеся из-за поворота крыши, крытые потемневшей черепицей. – Через пару верст будем на станции.

Свежие лошади были заложены в открытую коляску. Выехали сразу же, Порядин лишь написал короткое письмо и отправил с нарочным. Дорога до Вырицы заняла два с половиной часа, до поместья Левиных ехали еще с четверть часа. Наконец показалась небольшая усадьба майора, светло-оливковый фасад с колоннадой из шести колонн с капителями, парадной лестницей белого мрамора с облупленными кое-где балясинами и огромными, занавешенными густой вуалью окнами. Под аркой главного входа, в розетке, располагался витиеватый вензель, тускло отсвечивающий позолотой. На стук лошадиных копыт по вымощенному брусчаткой двору на крыльце показался человек лет тридцати в измятом сюртучке. Он дождался, пока молодые люди выйдут из коляски, и шагнул к ним навстречу.

– Добрый день, господа! – кивнул он. – Я управляющий господ Левиных, Владимир Липатов. Чем обязаны вашему визиту?

– Граф Извольский, – кивнул Андрей в ответ, – следственный пристав Управы благочиния города Санкт-Петербурга. Это граф Порядин, мой сопровождающий.

Лицо Липатова переменилось, как случается с актерами театра пантомимы. Выражение из надменно-пренебрежительного сделалось угодливым и вызвало в Извольском чувство брезгливости. Порядин же, видимо давно привыкший к подобным превращениям, непринужденно разглядывал фасад усадьбы и окна второго этажа.

– Вы, очевидно, по поводу смерти Дмитрия Петровича, – растекался управляющий. – Что вам угодно?

– Нам угодно поговорить с его супругой и осмотреть комнаты майора.

Липатов удивленно посмотрел на графа.

– Мм… А разве вы не осведомлены?..

– О чем именно?

– Ольга Даниловна после смерти мужа отбыла в Москву, к дочери… А кабинет… Воля ваша, кабинет Дмитрия Петровича покажу, но на второй день после похорон приставы изъяли все бумаги, но, к слову сказать, ничего не обнаружили.

– А вам известно, что они хотели обнаружить? – поднял брови Извольский.

– Помилуйте, граф, это всем известно. Дмитрий Петрович очень много работал в кабинете над какими-то чертежами. Да вот только не найдено было ровным счетом ничего. Пойдемте! Только дайте мне минуту… Силантий! – Он окликнул дворового мужика, показавшегося в саду. – Поди сюда!

Липатов отошел, дал крестьянину какие-то распоряжения, на что тот услужливо кивал, затем вернулся к гостям.

Окна в кабинете были завешены плотными шторами, воздух был тяжел, пахло пылью и мышами, на мебели и книгах, коими были заставлены все имеющиеся в помещении полки, лежал слой пыли. На полках оказались сплошь справочники по фортификации, артиллерийскому делу, наставления по организации укреплений и прочая военная литература. В промежутках между шкафами, на стенах, окрашенных темно-зеленой краской, красовались портреты. Мужской, очевидно самого хозяина кабинета, и два женских, судя по возрасту изображенных дам – это были жена и дочь майора.

– Дмитрий Петрович, – кивнул на портрет Липатов и наскоро трижды перекрестился.

Подтянутый, сухопарый офицер гвардии со строгим лицом аскета смотрел на Извольского. Парадный мундир с орденскими лентами был роскошен, взгляд майора притягивал. Умные, чуть впавшие глаза и надменная полуулыбка аристократа.

– Скажите, сударь, а давно ли вы служите в этом доме? – задумчиво спросил Извольский, не отрывая взгляда от портрета.

– Второй год, ваше сиятельство.

– Не замечали ли вы чего-то странного в тот день? Или, может быть, за несколько дней до…

– …до убийства? – простодушно спросил Липатов.

И Извольский, и Порядин ошарашенно повернули головы к управляющему.

– Что вы изволили сказать?!

– Ну… До убийства Дмитрия Петровича? – Липатов, казалось, искренне не понимал, чем удивил гостей.

– А с чего вы решили, что майора убили?

– Ну как же? Из реки, когда его достали, вся шея синяя была и сорочка разорвана. Удавили, стало быть, да в реку и бросили. Приставу как есть доложили, да он и сам все прекрасно видел. Спустя три дня только меня в присутствие вызвал да сказал, чтобы не болтали лишнего, ни я, ни дворовые. Сказал, что, ежели узнает, в холодную всякого определит. Утоп, и дело с концом. А вы разве этого не знали? – В голосе Липатова четко послышалось сомнение.

– Разумеется, знали, – соврал Извольский. – Вас проверили. Так что же? Не заметили ли странностей?

– Мы, как обычно, в то утро Дмитрия Петровича на подводе на реку отвезли. Припасы и снасти рыболовные он сам всегда собирал. Очень удить любил. С рассветом отвезли, к вечеру приказал забрать его. Один всегда удил, никого к себе не допускал. – Липатов вздохнул. – А вечером приехали, весь берег обыскали, а его нет нигде, как и не было… А через два дня мужики с полверсты ниже по течению в заводи и нашли. За камыш зацепился.

– А кто же знал-то, где удит барин?

– Да все знали! Секрета никакого не было, там место любимое его было, и рыба прикормлена давно, омуточек… Дворовые и называют меж собой «хозяйской заводью». Да и не только наши наслышаны. Я за день до убийства в Вырицу ездил… Выходной день был, ужинал в трактире, подсел ко мне какой-то заезжий, разговорились о том о сем. – Управляющий издал противный икающий звук, который, очевидно, по его мнению, должен был означать смех. – Так тоже рыбак оказался, врал как наш Силантьич. И говорил, что в Ижоре и рыбы-то не осталось… А я ему, мол, ловить попросту не умеешь. Наш-то барин и судачка достать из воды может, и щуку на полпуда.

– И что же?

– Ну стал выспрашивать, где же это удит-то барин, не в «хозяйской заводи» ли? Говорю же, наслышаны люди.

– Видимо, и вправду хорошее место. – Извольский не стал более задавать прямых вопросов, приняв решение просто подыгрывать управляющему. – Но этому человеку там наверняка не побывать.

– Почему? – улыбнулся Липатов. – Я ему сказал, что утром Дмитрий Петрович туда собирается и до вечера там будет, а уж через денек можно и ему туда наведаться, место уж свободно будет. Я и как добраться туда обстоятельно рассказал, да господин этот в Вырице проездом был, даже расстроился, что ни времени, ни снастей с собой не имеет… – Он опять скрипуче рассмеялся.

– А каков из себя-то господин этот?

– Обыкновенный, волосы светлые, сюртук… И шрам на лице тонкий, вот отсюда, – Липатов указал пальцем на подбородок, – и до самого лба…

Извольский прикрыл глаза и почувствовал, как холодный пот выступил на спине. Сенька! Кучер, которого он отпустил в день убийства Валевича! Таких совпадений не бывает…

В прихожей громко стукнула дверь и было слышно, как приближаются уверенные, тяжелые шаги. Через секунду на пороге появился пристав.

– Извините, ваше сиятельство, обязан был о вас доложить… – извиняющимся тоном пролепетал Липатов.

– Оставь нас, – проговорил вошедший тоном, привыкшим давать указания.

– Сию минуту. – Управляющий тут же исчез за дверью кабинета.

– Федор Федорович Раповников, пристав уезда. С кем имею честь?

Извольский протянул ему подорожную и предписание Управы, представился и начал нетерпеливо:

– Объясните мне, Раповников, что тут у вас происходит? Почти два месяца, как обнаружен в реке труп человека с отчетливыми признаками убийства, а никакого следствия вами не ведется? Более того, вы покрываете преступника и пытаетесь представить дело как случайную смерть?! По возвращении в Петербург я буду вынужден доложить о вашем бездействии! Думаю, ваш служебный формуляр будет безнадежно испорчен!

Пристав слушал речь Андрея с удивительным спокойствием, на вид этому человеку было около пятидесяти, седые усы и старомодные бакенбарды очерчивали его усталое, мучнистого цвета лицо. Он терпеливо выслушал Извольского и вдруг спросил:

– У вас все, граф?

– Что?!

– Я спросил, закончили ли вы?

– Да… – неуверенно произнес Андрей.

– Тогда, с вашего позволения, я отвечу. После смерти майора Левина мною было начато дознание. Спустя три дня поступило высочайшее указание, – он поднял глаза к потолку, – дело прекратить и признать все случившееся несчастным случаем. Указание поступило лично от великого князя Константина Павловича. Дело майора Левина приказано было засекретить и материалы передать военному ведомству.

Андрей услышал, как за спиной громко усмехнулся Порядин, сохранявший все это время молчание египетской мумии.

– Но… – начал было Извольский.

– Простите, граф, но никаких но более быть не может. Бумаги Левина и все допросные листы, включая лист осмотра тела, были опечатаны и переданы в Петербург. Майор утоп при неудачной рыбной ловле.

Глава 10

Раб зеленого сукна

Особняк графа Алексея Вяземского на Фурштатской улице был известен всему Петербургу. Каждый вечер, исключая разве что выходные дни и церковные праздники, здесь шла карточная игра. Сам хозяин, славившийся своей тягой к азартной игре, во многих домах считавшейся недостойной, принимал у себя таких же любителей попытать счастья за зеленым сукном. Гости во флигеле появлялись ниоткуда и уходили в никуда. Достаточно было принадлежать к дворянскому сословию и иметь деньги, чтобы сесть за игровой стол. Под вечернюю игру был выделен флигель с гостиной и двумя большими смежными комнатами, где гости могли выбрать по своей душе и игру, и компанию. В гостиной же, обставленной мебелью красного дерева, подавали шампанское и мадеру, легкие закуски и кофе.

Сегодня играли в стуколку[8] и штосс. Вечер, с его скоротечными петербургскими сумерками, очень скоро угас, лакеи зажгли свечи в огромных бронзовых канделябрах, и длинные тени наполнили обе комнаты. В штосс жребий выпал банковать хозяину. Являясь страстным игроком, граф часто неоправданно рисковал, проигрывая иногда чувствительные для кошелька суммы денег, но непременно оставался в прекрасном расположении духа, был весел и искренне гостеприимен. Сдавали на четверых. Вяземский, граф Штейн, его давний приятель и отставной конногвардеец, уланский подполковник Васильчиков и поручик драгунского полка Питковский, которого граф видел впервые.

Вяземский, посвятивший жизнь гражданской службе, имел чин коллежского советника и за свои сорок девять лет так и не увидел войны, прокатившейся по полям Европы. Он с интересом разглядывал лицо поручика, сидящего напротив. Такой молодой и так много, по всей видимости, переживший. Сколько ему? Едва ли тридцать. Глаза дьявольские! Колючая и насмешливая бездна! Уверенность и решимость. Русые волосы, еще не тронутые пеплом седины, красивое скуластое лицо скифа и тонкий, ужасающий шрам через всю щеку, уходящий к виску. Борозда смерти на поле бушующей жизни! Как многое им пришлось пережить за такую недолгую жизнь! Граф медленно перемешал колоду.

– Картечь. – Питковский усмехнулся и посмотрел на графа.

– Что, простите? – Вяземский машинально остановил пальцы.

– Вы так внимательно меня разглядываете, что я решил ответить на ваш немой вопрос, граф. Картечь. Это она изуродовала мне лицо.

– Но-о-о…

– Не удивляйтесь, все спрашивают, и я уже к этому привык, – вновь усмехнулся поручик, перемешивая свою колоду. – Какова минимальная ставка, граф? – Он кивнул на груду ассигнаций, лежащих перед Вяземским на столе.

– Предлагаю начать с пятидесяти, – проговорил Штейн, – если, конечно, банкир не против.

– Я не против, Владимир Осипович. – Вяземский наконец отвлекся от своих мыслей. – Вы первый понтируете. Режьте.

– Ставлю двести.

– Сто. – Васильчиков расстегнул ворот мундира и откинулся на спинку стула.

– Триста пятьдесят. – Карта Питковского легла на сукно.

Штейн переломил свою колоду напополам и вынул карту. Не переворачивая рубашки, срезал колоду банкира и положил свою карту на стол.

– Что ж, посмотрим на первый абцуг![9] – Вяземский по-ребячески потер руки и сдвинул верхнюю карту.

Лбом оказалась восьмерка треф, соником – пиковый король. Питковский заметил, как волнительная судорога пробежала по лицу Штейна. Он открыл свою карту. Крестовый туз. У Васильчикова выпала девятка, у Питковского – тройка.

– Второй абцуг, – проговорил Вяземский и, убрав пару, сдвинул вновь. Выпало два туза.

– Плие![10]

– Черт! – прикрыл глаза Штейн.

– Первый выигрыш вечера, господа! – рассмеялся Вяземский. – Принеси шампанского, Федя!

Подали игристое.

– Третий! – Открылась тройка и валет. – Извините, поручик, но сегодня мне везет, – расплылся в улыбке Вяземский.

В восьмом абцуге Вяземский проиграл на девятках сто рублей. Через три часа удача напрочь отвернулась от Питковского и Васильчикова, Вяземский оставался в небольшом выигрыше, Штейну между тем везло несказанно, и теперь перед ним лежала целая куча ассигнаций. Глаза его бегали и горели алчностью, он то и дело суетливо опрокидывал мадеру и, казалось, боялся отойти от стола, чтобы не спугнуть удобно устроившуюся у него на плече фортуну. Васильчиков, проигравший уже двенадцать тысяч, был словно отлит из бронзы, почти не пил, имел скучающий вид и метал с отстраненностью, редко вставляя незначительные фразы и задумчиво подкручивая усы. Он практически не пил вина, и казалось, что происходящее его нисколько не волнует. Вяземский же, напротив, болтал без умолку и был уже изрядно пьян. Граф играл давно, часто и помногу проигрывал, лихо рисковал, и его страсть игрока за несколько последних лет уже лишила его четырех имений. Случались и крупные выигрыши, которые он с такой же легкостью вновь просаживал за карточным столом. Один лишь Питковский, проиграв почти все деньги, казалось, был растерян, и его уверенность сменилась тревогой, холодный взгляд стал бегающим и нервным, шрам на его лице побелел, и время от времени щека подергивалась судорогой.

– Поручик, – обратился к нему Штейн, – ваша очередь банковать.

Питковский перемешал колоду и положил перед собой, закрыв глаза. Все пошли по триста рублей.

– Режем, чик! – Вяземский весело срезал банк. Выпали дама и десятка.

Вяземский нарочито медленно перевернул свою карту. Дама!

– Ну что ж, – пьяно улыбнулся граф, – с дамами мне никогда не везло!

Васильчиков открыл туза, Штейн – девятку. Второй абцуг выдал короля и тройку, третий – две семерки. Штейн при каждом движении банкомета заметно нервничал, взгляд его пылал огнем. В шестом абцуге Питковский побил туза. В игре осталась лишь девятка Штейна. Через три круга Штейн взял на этой девятке банк.

– Не расстраивайтесь, поручик, сегодня просто не ваш вечер! – ехидно рассмеялся граф, сгребая с сукна ассигнации.

Лицо Питковского было белым, как манишка театрального дирижера.

– Да уж… – пробормотал Васильчиков, подкручивая ус. – И явно не мой.

– Считаете себя баловнем судьбы сегодня, сударь? – спросил Питковский, глядя Штейну прямо в глаза. – Не желаете испытать случай один на один?

Штейн удивленно вскинул брови.

– Поручик, вы-ы-ы… – пьяно начал Вяземский.

– Вы не поняли меня, господа, – обрезал Питковский. – Я предлагаю господину Штейну сыграть. Один на один, большой колодой с повышением ставки на каждый абцуг.

– Ого, карточная дуэль! – оживился Васильчиков. – Господа, у нас намечается поединок! – Он намеренно повысил голос, чтобы его слышали в соседних помещениях.

Штейн лихорадочно соображал. Вокруг собирались игроки, всем было интересно, примет ли он брошенный вызов. Поручик между тем насмешливо смотрел на него.

– Что же вы, сударь? Ведь сегодня не мой вечер. Вам нечего опасаться.

Мишарин, проводящий время в соседнем зале за стуколкой и привлеченный всеобщим интересом, расположился за спиной Питковского, держа в руке бокал шампанского.

– Хорошо, поручик, – наконец отозвался Штейн, недовольный положением, в которое был поставлен, – извольте!

Зал довольно загудел в ожидании по-настоящему крупной игры.

– Отлично! – Питковский встал, расстегнул колет и остался в одной сорочке и шейном платке, колет небрежно набросил на спинку стула.

Мишарин усмехнулся.

Жребий банковать выпал поручику. Штейн решил не полагаться на случай и открыто выбрал карту из своей колоды.

– Король! – громко объявил он свой выбор. – Иду на пятьсот!

Зал одобрительно вздохнул. Мишарин залпом допил бокал и с интересом наблюдал за происходящим. Поручик перемешал колоду и положил на сукно, понтер срезал почти наполовину.

– Девять и туз! – объявил окружающим Питковский, сбрасывая первый абцуг.

– Еще пятьсот! – с усмешкой добавил Штейн.

– Принято! – Поручик открыл тройку, медленно сдвинул в сторону, Штейн напряженно смотрел на карты. – Семерка!

– Недурно! – отозвался Васильчиков.

– Повышаю до тысячи! – Штейн обвел взглядом присутствующих.

– Принимаю, – отозвался Питковский и небрежно сдвинул карту. – Валет и десятка!

Мишарин смотрел на Штейна. Изначальная наигранная веселость сходила с его лица с каждым отыгранным абцугом. Чертов глупец, к чему, играя большой колодой с повышением, так задирать ставки? Опытным глазом Мишарин с легкостью определил Штейна как самую дурную разновидность игрока. Суетливый, азартный, непомерно жадный до денег, рассматривающий игру не как вид развлечения, а как непременно средство наживы. Такие часто рискуют не думая, и движут ими лишь их собственные непомерные страсти. Тем временем напряжение выросло до самого предела, на кону стояло состояние в сорок тысяч рублей, шел двадцать второй абцуг, и это было невероятно! В колоде банкира были сыграны сорок четыре карты, на сукне перед поручиком оставалось лишь десять, и где-то среди этого десятка скрывались четыре короля! Крупные капли пота текли по вискам Штейна. Вокруг уже давно установилось тяжелое молчание, слышно было лишь, как Питковский дрожащей рукой метал двадцать третий по счету абцуг. Он осторожно сдвинул карту вправо, и все присутствующие ахнули. Плие! На сукне лежали трефовый и бубновый короли. Зал взорвался криками восторга! Все бросились поздравлять поручика, а Вяземский распорядился в его честь принести лучшего шампанского.

На Штейна невозможно было смотреть. Жалкий, с обвисшими в одночасье щеками и глазами, полными невыразимой тоски, он откинулся на стул и отрешенно смотрел в пустоту. Мишарин, не раз наблюдавший подобные сцены, ждал самого интересного. Наконец Питковский подытожил масштаб Штейновской катастрофы:

– Сударь, ваш проигрыш составил сорок две тысячи.

– Да, поручик… Разумеется… Когда изволите получить? При себе таковой суммы не имею…

– Я желаю получить деньги завтра.

В зале вновь установилась гробовая тишина.

– Видите ли, завтра я должен уехать из Петербурга и, возможно, появлюсь здесь весьма нескоро, поэтому… Я желаю получить долг завтра.

Штейн встал. Кивнул поручику и застегнул сюртук на все пуговицы.

– Как вам будет угодно, поручик! Куда желаете, чтобы я прислал?

– Если наш гостеприимный хозяин будет не против, то я желал бы получить свой выигрыш здесь. – Он вопросительно посмотрел на Вяземского.

– Разумеется, поручик, какие могут быть сомнения? – выпучил граф хмельные глаза.

– Честь имею, господа! – сказал Штейн и, неуверенно ступая, удалился из зала.

Гости тем временем разошлись по залам, и через несколько минут ничего не напоминало о разыгравшейся здесь четверть часа назад драме. Мишарин огляделся и увидел Питковского во внутреннем дворе флигеля, у скамейки, увитой клематисами. Василий вышел вслед за ним, раскурил трубку из толстого бриара[11] и сказал:

– Капитан-лейтенант Мишарин!

– Поручик Питковский!

– Поздравляю, поручик, прекрасная работа!

Питковский с интересом посмотрел на Мишарина.

– Не понимаю, о чем вы, сударь!

– Я все не мог взять в толк, как вы собираетесь заменить колоду под носом у дюжины людей, – усмехнулся Василий. – Ну глупо же играть на таких ставках без своей колоды в руках?

– Штосс такая игра, – невозмутимо ответил поручик, – все отдано на волю случая.

– Но не у вас. Когда вы сняли колет и повесили его на стул, я все понял. Колода была в рукаве, так? – вновь усмехнулся Мишарин.

Питковский огляделся по сторонам.

– Не беспокойтесь, сударь, мы одни. У вас прекрасные руки, могу вас уверить! Так ловко передернуть четырех королей в самый низ колоды! Браво! Финальное плие было, на мой взгляд, пижонством, но получилось красиво! И трясущиеся руки! Вы так искусно изображаете волнение! Еще раз браво!

– Отчего же вы не разоблачили меня?

– Оттого, что карточный стол кормит не вас одного. У меня есть уважение к товарищам по ремеслу, к тому же я сам долго кормился этим ремеслом в наиболее трудные годы моей жизни. Вы урвали отличный куш сегодня, я вас поздравляю, сударь, но…

– Но?

– Но, получив выигрыш, уезжайте. Мой вам совет. – Мишарин улыбнулся настолько учтиво, насколько мог.

– За это можете не беспокоиться, сударь, я сейчас уйду, и вы больше никогда меня здесь не увидите!

– А как же выигрыш? – Василий уставился на поручика.

– Cette boîte est vide![12]

Питковский кивнул и направился к выходу.

– Quelle autre boîte?[13] – пробормотал Мишарин и вновь раскурил погасший в трубке табак.

Штейн не заметил, как прошел всю Фурштатскую, свернул на Литейный и добрел до Дворцовой набережной. Лишь когда почувствовал запах воды, который донес невский ветер, он понял, как сильно устал. Итак, завтра он должен уплатить сорок две тысячи! Он спустился к воде, сел на гранитную ступеньку набережной и снял сюртук. Была четверть третьего, и ночь окутала город, вдалеке виднелся шпиль Петропавловского собора, тусклые огоньки блуждали за рекой, на Выборгской стороне.

– Ты даже не утопишься?

Штейн подскочил от неожиданности, обернулся на голос и увидел только темный силуэт человека и показавшееся ему огромным дуло направленного на него пистолета.

– Кто вы? Что вам угодно?

– Все вы спрашиваете одно и то же… Бесчестные мерзавцы! Что, Штейн? Тебе завтра нечем платить?

– Но откуда вы?..

– Я знаю о тебе все, негодяй. Неделю назад ты заложил свой особняк в счет уплаты по долговым векселям. Ты проиграл в карты все… Положение, имущество, землю… От тебя отвернулись даже твои покровители.

Штейн обхватил голову руками.

– Питковский, это вы?! Вы пришли…

Человек шагнул на освещенный участок набережной, в свет уличного фонаря, и Штейн, к своему ужасу, увидел, что это вовсе не поручик! Он впервые видел стоящего перед ним человека.

– Кто вы?! – почти выкрикнул насмерть перепуганный Штейн.

– Я рассчитывал, что ты сам застрелишься прямо там, за карточным столом! Шел за тобой, думал, что ты решил утопиться… Но нет, таким, как ты, чужды понятия о чести, достоинстве и добром имени! Ну что ж, ты умрешь как бездомный пес и уйдешь на высший суд мучеником, от моей руки. Это мой тебе подарок, мерзавец. – Штейн услышал, как незнакомец взвел курок.

– Умоляю…

– Вспомни Мраморный дворец!

Глаза Штейна вдруг вспыхнули, он вскинул голову и открыл было рот, очевидно намереваясь еще что-то сказать, но вспышка выстрела ослепила его, он почувствовал страшный толчок, удар, но звук выстрела он уже был слышать не в состоянии. Потому как был мертв.

Незнакомец через секунду бросил разряженный пистолет далеко в реку, подошел к безжизненному телу и ногой столкнул его в черную воду.

Глава 11

Тонкая нить надежды

– Разрешите, Андрей Васильевич?

Выхин просунул голову в дверь как раз в тот момент, когда Извольский, испытывая опустошение, откинулся на спинку кресла и стал смотреть в пустоту. Дело зашло в тупик. Поездка к Левину в имение не прояснила ровным счетом ничего, подвесив еще несколько абсолютно неясных вопросов. Конечно, необходимо было разыскать Сеньку, кучера с изуродованным лицом, так похожего по описанию на заезжего рыбака из Вырицы. Это был шанс зацепиться. Но далее… ничего. С какой стати великий князь засекретил дело? Над чем работал убитый и куда подевались его бумаги? Как связаны меж собой эти две смерти? Валевича и Левина… Единственная пока ниточка – это их близость к Константину, брату императора, которого, к слову сказать, опросить не решится никто, даже Балашов. Обер-полицмейстер так именно и сказал вчера, во время доклада о результатах поездки: «Вы в своем уме, граф? Допросить члена императорской фамилии? Может, еще и государя прикажете?» Уже выйдя от Балашова, Извольский вдруг вспомнил, что подполковник Бальмен упоминал о том, что убитый Валевич «даже посидел в крепости». Деталь тогда показалась графу незначительной, но сейчас, когда дальнейшее следствие уперлось в незримую стену, он решил, что проверить этот факт гусарской биографии будет нелишним. Пришлось идти на мировую с Выхиным.

Извольскому было совестно за ту выволочку, которую он по неопытности своей устроил приставу. Ах, если бы Сеньку тогда не отпустили! Ну посидел бы пару деньков в холодной, не умер бы. Теперь бы и искать его не пришлось! Выхин, конечно, вчера демонстрировал все стадии своей обиды, разговаривал нарочито официально, называл Извольского «сиятельством», излишне подчеркнуто щелкал каблуками, и только в глубине, на самом дне его зеленых глаз граф видел презрение. Андрей дал Ивану Артамоновичу время для того, чтобы в полной мере испытать упоение от своего состояния, затем простодушно принес ему свои извинения, признал его опыт, заслуги и правоту, а когда Выхин, опешив от услышанного, растаял как шоколад на июльском солнце, добил его окончательно, попросив называть Андреем Васильевичем. И Выхин стал его человеком. Он смущенно бормотал, что все понимает, что приложит все силы… и далее, далее, далее… Затем Извольский ввел его в курс дела и поручил заняться розыском Сеньки и отправил с запросом в Петропавловскую крепость с целью дознаться, по какому обвинению пребывал там Валевич…

– Да, конечно, Иван Артамонович! Входите! – оживился Извольский. – Есть какие-то новости?

Выхин прошел к окну, налил из стоящего на подоконнике графина стакан воды, залпом осушил его и перевел дух. Глаза его на потном, красном лице блестели.

– В общем так. Сенька пропал сразу, как мы его отпустили из Управы.

Извольский вздохнул.

– Никто из ямщиков его с той поры не видал. Даже этот плюгавый, Кузьма. Познакомились они с Сенькой два месяца назад. Вроде даже друзьями были. – Выхин прищурил глаз и покачал ладонью. – И вот что примечательно: Сенька вовсе не пил, в трактирах угощал частенько. Разговаривал мало, все больше слушал. Дружбы особой ни с кем не водил, как у мужиков принято, чтобы с кутежами по кружалам[14] да мордобоем. Жил где-то в Хмелевом переулке, но никто не знает, где именно. В общем, ищи-свищи теперь. – Он криво ухмыльнулся. – Но ничего, Андрей Васильич, сыщем. Городовым формуляр отправили, ежели объявится, стреножат жеребчика.

– А по крепости что?

– По крепости и того хуже. Сведения об арестантах утеряны.

– То есть как?! Как утеряны?

– Наводнение погубило. Архив затоплен был в апреле, все бумаги в воде и погибли.

Выхин выдержал эффектную паузу, насладился отчаянием Извольского и продолжил:

– Брат жены моей, уж второй десяток лет в Петропавловской, старшим надзирателем служит… Я, значит, к нему, по-родственному… Так, мол, и так, Кондратий, нужно для дела дознаться…

– Ну?!

– Вспомнил он и гусара, и кавалергарда, что в равелине-то[15] Алексеевском сидели… Архив-то пропал, а книги арестантские остались! Там о деле-то, разумеется, ничего нет, а вот личности… Личности есть! – Он улыбался всем своим красным, пышущим здоровьем лицом. – И еще нам свезло в одном! В то время равелин пустовал, так Кондратий говорит, что все, кто находились в казематах, по одному делу-то разом и привезены были. Так что вот полный список голубчиков! – он достал из кармана сложенный напополам лист.

Извольский почти выхватил его из рук пристава.

Плиади Владимир Алексеевич, поручик, Уланский полк

Мартынов Юрий Николаевич, корнет, Уланский полк

Глинич Василий Федорович, ротмистр, Кавалергардский полк

Валевич Михаил Александрович, ротмистр, Ахтырский полк

Ахте Федор Петрович, майор от артиллерии

Левин Дмитрий Петрович, майор, Ахтырский полк

Штейн Владимир Осипович, коллежский советник

Вот оно! Тонкая ниточка выволокла на свет так долго скрывавшуюся загадку! Осталось просто поднять архив Управы, и дело будет в руках!

– Иван Артамонович, вы…

– В архиве уже был. Ничего. Никакого дела Управа не вела.

– Тогда нужно обратиться в Военную коллегию!

Выхин опять улыбнулся.

– Это последнее, куда я вчера успел обратиться. Ничего. Никто ничего не знает.

– Чертовщина какая-то… – пробормотал Извольский, разглядывая список. – Выходит, двое из этого списка уже мертвы.

– Трое.

– Что?!

– Утром на Васильевском острове прачки обнаружили тело в Неве. Половина черепа снесена выстрелом в упор. Опознали как Владимира Осиповича Штейна. Болтают, что вчера у графа Вяземского проиграл сорок две тысячи. Вероятно, застрелился.

«Все-таки дельный человек этот Выхин, – подумал граф. – У таких нужно учиться». Опыт, пресловутый опыт, которым сам Извольский, увы, не располагает.

– Иван Артамонович, поступим так. Выясните, кто таков этот Штейн, чем занимался последние полгода-год. Уланами Плиади и Мартыновым займетесь тоже вы. Я беру на себя Глинича и Ахте. Необходимо найти их и предупредить. Им угрожает опасность.

Выхин понимающе кивал.

– Особое внимание уделить розыску ямщика. И опросите графа Вяземского, с кем играл Штейн, когда ушел, ну и… сами всё знаете, – улыбнулся Извольский.

– Сделаем.

Выхин встал и направился к двери.

– Иван Артамонович! – окликнул его граф. Тот обернулся. – Благодарю вас!

Министерство сухопутных вооруженных сил находилось на набережной реки Мойки. О местонахождении ротмистра Глинича и майора Ахте следовало справиться там. Извольский взял извозчика и устало опустился на сиденье. Последние дни выдались тяжелыми, граф отчаянно не высыпался. Мысли мучали его до середины ночи, а когда сон все же приходил, уже начинало светать. Нога стала противно ныть, очевидно к смене погоды, и граф почувствовал прилив туповатого безразличия. Так он ехал с четверть часа, прислонившись головой к стенке кареты. В окно вдруг показались очертания Пантелеймоновской церкви, и он приказал кучеру остановиться. Последний раз он был здесь с Натальей. Воспоминания о ней заставили его выйти, ему вдруг захотелось постоять в тишине храма.

Внутри отпевали усопшего, и граф, трижды перекрестившись, осторожно прошел мимо центрального нефа и остановился сбоку, у образа Спасителя. Пахло ладаном, свет попадал внутрь через оконца в крыше купола, освещая аналой с покрытыми золотом иконами. «Благослове-ен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим…» – Голос священника уносился вверх, под своды, и граф вновь перекрестился.

И здесь смерть. В массивном дубовом гробу лежал еще не старый человек в военном мундире. Сколько же еще он увидит смертей? Как все же тонка нить человеческой жизни! Как легко ее оборвать! Извольский вспомнил изувеченные, окровавленные и разорванные тела матросов, разбросанные по палубе во время боя. Строгое лицо корабельного капеллана, отца Василия, вот так же читающего молитвы и неспешно машущего кадилом. Парусиновые саваны, в которые заворачивали тела, и тяжелые чугунные ядра, которые боцман вкладывал в ноги. «…Со святы-ыми упокой, Христе-е, душу раба-а-а Твоего…» Все перечеркнуто в один миг. Жизнь, долгие годы бушевавшая в здоровом, молодом теле, обрывается каким-то сущим пустяком, кусочком горячего металла… Все переживания, накопленные знания из прочтенных книг, восторг первой влюбленности, пыл настоящей любви, дерзость грядущих планов, разочарования, устремления к достижению целей – все идет прахом! Точнее, превращается в прах… «Боишься ли ты смерти, сын мой?» – спросил как-то Извольского отец Василий. «Да, отче». Капеллан улыбнулся и произнес: «Не надо, ибо вы не встретитесь. Когда ты живешь, она еще не пришла. Когда она придет, не будет тебя». Отец Василий погиб в том же бою, когда Извольский потерял пальцы.

«При-иди-ите, последнее целование дадим, братие, умершему…» Священник окончил прощальный молебен, и из тени бокового нефа к гробу потянулись люди. Граф видел согбенную фигуру немолодой женщины с белым как парус лицом. Ее поддерживали под руки. Горе сделало лицо безжизненным, она положила голову на грудь покойника и зарыдала беззвучно, вздрагивая одними плечами.

Было много военных, в тишине храма гулко побрякивали гусарские шпоры, застежки снятых с голов касок огромных кавалергардов, поскрипывали кожей сияющие блеском сапоги улан. Вереница этого последнего для покойного смотра скорбно тянулась к гробу. Извольский зажег купленную в притворе свечу, трижды перекрестился и поставил ее в огромный золоченый канун. Он уже было направился к выходу, как заметил вошедшего в храм Монтрэ. Француз был в роскошном артиллерийском колете темно-зеленого цвета, при эполетах и аксельбанте, белых панталонах и коротких, чуть ниже колена, сапогах. В руках он держал наспех снятый кивер с красным гарусным шнуром. Он быстро прошел через боковой неф к драгунскому полковнику, что-то сказал ему вполголоса и поклонился. Полковник отдал адъютанту короткое указание и наспех покинул храм. Монтрэ огляделся, и они встретились взглядами. Извольский кивнул.

– Честь имею, граф! – Монтрэ приветливо улыбнулся. – Не самый приятный повод для встречи!

– Здравствуйте, Монтрэ! Вы его знали? – Извольский кивнул на покойного.

– Не имел чести. Я здесь по долгу службы.

Неожиданная мысль пришла в голову графу.

– Скажите, Монтрэ, вы, я вижу, подполковник от артиллерии… Не слышали ли вы случаем о некоем майоре?.. Ахте, кажется…

– Федор Петрович? – удивленно вскинул брови Жиль. – Как же, мы в одном полку служили!

– Служили? – спросил Извольский, выделяя последний слог. – Он что же, погиб?

– Да боже упаси, граф! Жив, только давно в отставке. – Монтрэ переложил кивер из правой руки в левую и откинул со лба упавшую прядь волос. – С восемьсот третьего года уже. Я хорошо помню, потому как Федор Петрович был моим командиром. Он у себя в имении с тех пор обитает, за Ораниенбаумом верстах в тридцати. Толмачи – называется его «град на холме». – Монтрэ усмехнулся. – Как подал в отставку, так никуда оттуда и не выезжает. Пару лет назад я навещал его на Рождество. Странный он стал. У вас к нему какое-то дело?

– Видите ли… – Извольский был застигнут врасплох. – Пожалуй, что да…

Монтрэ понимающе улыбнулся.

– Не стану задавать лишних вопросов, граф. Вы легко найдете его имение, коли поедете. Он там местный сфинкс.

– В каком смысле?

– Вы сами все увидите. Прошу меня простить, мне нужно идти, честь имею, – кивнул Монтрэ.

«Местный сфинкс…» Извольский еще раз обвел взглядом церковь. Год назад здесь была простая служба. Он стоял позади Натальи и вдыхал аромат ее волос. На клиросе певчие выводили «Милость мира» чистыми, ангельскими голосами. Было светло и покойно. И ему казалось, что впереди только хорошее. Только с Натальей и непременно навсегда. А теперь он не знает, где она и что с ней. В Павловске ничего узнать не удалось, куда уехала – неизвестно, и спать он не может не в последнюю очередь от осознания своего проклятого бессилия!

Извольский достал из кармана часы. Без четверти два. Делопроизводитель министерства на службе до четырех, пора идти.

В притворе он наткнулся на двух мужиков, заносивших в церковь крышку гроба, и сделал шаг назад, пропуская их внутрь.

– Благодарствую, барин! – сказал один из них.

Извольский придержал дверь, глядя, как медленно проплывает перед глазами полированная поверхность, серебряный крест и латунная табличка:

Глинич Василий Федорович

Род. 6 дня января 1775

Преставился 17 июля 1809

Глава 12

Высочайший запрет

Здание нового арсенала располагалось на углу Воскресенской улицы и Литейного проспекта. Год назад по распоряжению военного министра здесь все было кардинально перестроено, появилось новое здание с фризом[16], украшенным барельефами и военной арматурой[17], в середине портика располагались главные ворота, выходящие на Литейный проспект, а сбоку под сводами – гранитная терраса, на которой теперь красовались внушительных размеров охолощенные мортиры.

Погода была пасмурной, и по помещениям гулял прохладный ветерок, создавая атмосферу умиротворенности в этом святилище войны. Работа после полудня была остановлена, и вокруг воцарилась невообразимая для арсенала тишина. Помещения, в обыкновенный день полные рабочих, пустовали, станки были прибраны, двери на склады и в горячие плавильные цеха распахнуты настежь. Вся эта обстановка, так непохожая на обычные будни арсенала, случилась лишь по причине высочайшей инспекции. Военный министр граф Аракчеев, глава воинской комиссии по реорганизации воинских сил, его императорское высочество Константин Павлович и военный губернатор Петербурга, обер-полицмейстер граф Балашов около получаса назад отпустили свитских офицеров и адъютантов, которые теперь толпились на террасе, и остались втроем.

– Вы проделали большую работу, Алексей Андреевич, – обратился Константин к Аракчееву, – позвольте выразить вам мое удовольствие.

Аракчеев поклонился.

– Благодарю вас, ваше императорское высочество.

– Сколько же орудий мы можем получить к следующему году?

– При наличии нужного количества меди, олова и железа мы сможем оснащать двенадцать восьмиорудийных батарей в год. За прошедший год, ваше императорское высочество, мы установили в цехах шестьдесят новейших горнов и три медеплавильные печи.

– Превосходно!

– Позволю себе похвастаться новейшей технологией горизонтального сверления. – Граф самодовольно улыбнулся. – Четыре машины запущены и уже работают. Все орудия, – он указал на сложенные ровными рядами болванки, – отливаются «глухими». Затем канал ствола высверливается этими самыми машинами. Это позволяет повысить прочность орудия. К слову сказать, это идея одного из членов воинской комиссии по реорганизации… Майора Левина, если не ошибаюсь.

При упоминании фамилии майора Балашов вздохнул. Великий князь тоже заметно помрачнел.

– Алексей Андреевич, вам, разумеется, известна причина, по которой мы здесь собрались? – Константин вопросительно посмотрел на министра и продолжил, не дожидаясь ответа: – Государь поручил нам комплектование новых полков, в том числе артиллерией.

Аракчеев кивнул.

– Ваша задача, – продолжил великий князь, – обеспечить поступление новых орудий в войска. Известно, что французы наращивают свою шпионскую сеть в России и сделают все, чтобы нарушить работу наших складов, арсеналов и интендантских служб. Нам предстоит много работы, господа. – Он перевел взгляд на Балашова.

Оба генерала кивнули.

– Спасибо, Алексей Андреевич, вы изрядно нас порадовали! Меня ждет государь, а вы, граф, – обратился он к Балашову, – проводите до кареты.

Они миновали мощенный булыжником двор и как только вошли под высокий потолок террасы, начался дождь.

– Merde, c’est pas vrai…[18] – задумчиво пробормотал Константин.

– Я распоряжусь подать карету сюда. – Балашов сделал уже было шаг, но великий князь жестом остановил его.

– Не стоит беспокоиться, Александр Дмитриевич. У меня к вам есть весьма щекотливый разговор.

Обер-полицмейстер прекрасно понимал, о чем хочет спросить его великий князь, и давно ждал, когда же начнется этот совсем не приятный диалог. Граф давно знал брата императора. Константин был деятельным и прекрасно образованным человеком. Заботой их с государем бабки, Екатерины Великой, обоим внукам было дано блестящее образование и воспитание. Но если Александр проявлял в учебе усердие и унаследовал характер от матери, был сдержан, вежлив и имел спокойный нрав, то Константин был копией отца, покойного императора Павла. Он был резок, вспыльчив и порой даже жесток. Балашов помнил многочисленные рассказы о детстве братьев, услышанные от их воспитателя, графа Остен-Сакена. Однажды граф пытался заставить двенадцатилетнего Константина читать, на что тут же получил раздраженный ответ: «Не хочу читать, и не хочу потому именно, что вижу, как вы, постоянно читая, глупеете день ото дня». Единственным, к чему наследник питал искреннюю любовь, были бесконечные гвардейские смотры в Гатчине. Военное дело с самого детства привлекало Константина, и в этом также просматривался характер отца, маниакально любившего безупречную ровность строя, блеск парадных мундиров и лично занимавшегося разработкой покроя даже солдатских шинелей.

Повзрослев, Константин хоть и стал более сдержан, но черты отцовского характера то и дело проскакивали в нем. Тогда он становился опасен, как бочонок с порохом в пылающем сарае. Справедливости ради стоило отметить, что в баталиях русской армии наследник принимал непосредственное и самое деятельное участие. Был храбр до легкомыслия и удачлив пресказочно. В ходе славных Итальянского и Швейцарского походов Суворова состоял при гвардии и проявил себя геройски. Казалось, Константин наконец нашел свою дорогу в жизни. То дело, для которого и был рожден. Государь назначил брата шефом кавалерии, за несколько лет Константином были созданы гвардейские Уланский, Егерский, Финляндский и Литовский полки. Под Аустерлицем он командовал гвардией, и вновь геройски. Посему никого при дворе не удивило, когда он получил в подчинение и Воинскую комиссию.

Балашов был представлен великому князю семь лет назад, при назначении московским обер-полицмейстером. Между ними сразу возникли приязненные отношения, вскоре переросшие в почти дружеские. Попав в ближайшее окружение Константина, Александр Дмитриевич вскоре занял пост обер-полицмейстера столицы империи, и ему был пожалован чин генерал-адъютанта.

Дождь между тем усилился, и теперь крупные капли барабанили по мостовой, прибивая дорожную пыль и образовывая мелкие лужицы.

– Как продвигается следствие по убийству гусарского ротмистра Валевича? – Константин пристально поглядел на графа и заложил руки за спину.

– Убийц пока установить не удалось, – осторожно начал Балашов, – но в деле обнаружились любопытные детали… И возможно, это не случайное ограбление, установлена связь смерти ротмистра с утоплением…

– Мне это известно, граф! – раздраженно оборвал его Константин. – В имение Левина приезжал ваш человек?

– Точно так, ваше императорское высочество! Извольский.

– Давайте начистоту, Александр Дмитриевич, как вам наверняка уже известно, Левин утонул не сам, его утопили.

Балашов кивнул.

– Есть некие обстоятельства, в тонкости которых я вас посвящать не буду, но которые не подлежат публичности. Расследование смерти Левина мною засекречено и передано военному ведомству.

– Но… государь… – начал было Балашов, но Константин вновь не дал ему договорить.

– Государю об этом знать не обязательно. У моего брата полно государственных дел. Вы же, Александр Дмитриевич, дадите указание своему следственному приставу более не вмешиваться в дело Левина.

– Видите ли, ваше императорское высочество, Извольским установлена связь между смертями Валевича и Левина… Также есть связь с еще одним убитым, неким кавалергардом Глиничем.

– Я знаю, – раздраженно пробормотал наследник. – Более того, ваш Извольский продвинулся изрядно. Дельный, судя по всему, человек. В общем, так, – в голосе Константина прозвучали повелительные нотки, – держите меня в курсе всех подробностей следствия. Докладывать будете только мне лично. Никакой связи между убийствами для всех прочих лиц нет!

Холодок пробежал по спине Балашова. Константин не являлся его прямым начальником, никогда до сего момента не вмешивался в дела ведомства, и весь этот разговор был для обер-полицмейстера в равной степени неприятен, нелеп и… опасен. Александр Дмитриевич прекрасно понимал, кому обязан должностью, которую занимает, и весьма ясно отдавал себе отчет, что в случае неправильного ответа он легко лишится не только этой самой должности, но и всей карьеры.

– Слушаюсь, ваше императорское высочество!

– Сосредоточьтесь на установлении убийцы. Все материалы, детали следствия, связи, обстоятельства – словом, все-все должно быть сохранено в строжайшей тайне! Мне нужен человек, который за этим стоит. И помните, граф… – Константин впился глазами в Балашова. – Я умею быть благодарным.

Дождь все еще беспощадно хлестал по мостовой, когда вымокший Константин опустился на сиденье поданного генералом Бауром экипажа, оставив Балашова в тревожной задумчивости.

Копыта лошадей звонко застучали по Литейному, выбрасывая из луж грязную воду. Константин погрузился было в свои мысли, но генерал-адъютант едва слышно проговорил:

– Плохие новости, ваше императорское высочество… Накануне ночью застрелился Штейн… Тело обнаружили в Неве утром.

– Баур, вы обладатель удивительного дара портить мне и без того испорченное настроение.

– Я уже распорядился усилить вашу охрану, ваше императорское высочество!

– Значит, уже четверо… Может ли случайность быть таковой? – Он перевел взгляд на Баура. Испуганное и недоуменное лицо генерала показалось ему теперь особенно безобразным. В его выпученных глазах плясал страх. – Штейн… Этот идиот должен был плохо кончить, совсем свихнулся на картах…

– Но Левин, ваше императорское высочество… Глинич… Валевич…

– Кому это, черт побери, нужно? – Константин закусил губу и отвернулся к окну. – Архив Левина разобрали?

– Разумеется, часть его прожектов уже используется в арсенале, но многое – сущая тарабарщина… Какие-то многозарядные ружья… Пули в сплошной оболочке, чертежи каких-то станков… Инженеры военного ведомства считают многое глупыми фантазиями. – Генерал презрительно хихикнул, и Константин почувствовал прилив бешенства!

Левин был его любимцем. Майор гвардии, принадлежавший к самой уважаемой наследником части общества – военной элите империи. Такой непохожий на всех, кого знал великий князь, умнейший человек и интереснейший собеседник, Левин мог без конца увлеченно рассказывать о своих идеях. В его обществе Константин мог часами гулять по гатчинскому парку, забывая о времени. Полгода назад, узнав о смерти майора, наследник распорядился изъять его архив и засекретить обстоятельства его смерти. Это принесло свои плоды: ни государь, ни двор ничего не заподозрили, но попытки расследования ни к чему тогда не привели, ни одной ниточки, чтобы зацепиться… И вот теперь еще цепь смертей. Только сейчас многое становилось понятным. Пусть этот Извольский роет землю носом, он подождет. Что-то подсказывало, что результаты поиска заставят его сильно удивиться.

Глава 13

Спешка ценою в жизнь

Коляска подпрыгивала на разобранной рабочими мостовой, ход ее сначала замедлился и наконец вовсе замер. Выхин недовольно хмыкнул. Впереди кипела работа, люди в запыленных рубахах вытаскивали из четырех груженых повозок новый отесанный булыжник для мостовой, какой-то важный чернявый мужик в сером кафтане, очевидно управляющий, деловито покрикивал на людишек.

– Любезный, надолго ли проезду нет? – осведомился у него Выхин.

– Почитай, не менее получаса, барин. По Новоисаакиевской можно крючком обогнуть, но там у казарм и того боле простоите.

Казармы конногвардейского полка находились в двух кварталах. Выхин прикинул: как раз сейчас время развода, там точно на час застрянешь. По Большой Морской улице крюк выходил слишком большим. «Ну и черт с ним, подожду», – подумал пристав. Он откинулся на спинку сиденья и повернул голову налево, к собору.

Выхин не любил ни Исаакиевскую площадь, ни сам собор, возвышающийся теперь перед ним. Его служба в Петербурге началась именно здесь, будочником на перекрестке Петровской и Адмиралтейской площадей. Шесть с небольшим лет отдал он службе в «будке градского стража», которая и сейчас находилась там, за фасадом собора. Тесная, окрашенная черно-белыми косыми полосами, будка и сейчас часто снилась Ивану Артамоновичу. Помнил он и начало строительства собора. Годы, проведенные в должности будочника, по причудливой божьей прихоти прошли при целых трех царствованиях! Начинал Выхин службу двадцатилетним, отбракованным воинской комиссией за легочный недуг оболтусом. Время было благодатное, императрицу Екатерину в народе иначе как «матушкой» не именовали. Жизнь в столице была превеселой. Всюду балы, развлечения и богатые праздники. Будочники тоже жили как у ангела меж крылами. По службе никто лишнего не требовал, да и денег хватало на жизнь вольготную. Матушка и заложила тогда на месте старого собора новый, в мраморе, с пятью куполами и величественными сводами. Выхин хорошо помнил, как при обходе строительства ночью обнаружил забытый кем-то, плотно скрученный рулон. Внутри оказался искусно выполненный эскиз собора. Иван Артамонович улыбнулся, вспомнив, что утром он сдал свою находку в Управу, а уже вечером итальянец-архитектор прислал ему целый рубль награды!

Тем разительнее казались перемены, начавшиеся после смерти императрицы. Новый император, Павел, правил совсем по-иному. Петербург изменился в какие-то считаные дни после его восшествия на престол! Изменилось решительно все, от нарядов господ, коим теперь, к примеру, указом Павла запрещалось носить круглые шляпы и бакенбарды, офицерам – шубы, дамы лишились права носить через плечо цветные ленты, а на балах, коих теперь стало на порядок меньше, возбранялся вальс! Выхина, разумеется, не коснулись эти изменения, но в его жизнь указы императора тоже внесли много разнообразных перемен. Во-первых, жалованье было увеличено, и одно это обстоятельство делало перемены не такими уж давящими. Во-вторых, обмундирование в значительной степени упростилось, обеспечение этим самым обмундированием улучшилось, но главной радостью Выхина в то время была… шинель! Легкая, длинная, теплая шинель, из добротного шерстяного сукна! Как же спасала она в ветреные, морозные ночи, когда ледяной ветер с Невы обнюхивал его лицо как огромный бездомный пес!

Собор, строительство которого со смертью императрицы Екатерины было остановлено, тоже почувствовал на себе перемену царствования. Итальянец, так щедро одаривший Ивана Артамоновича за находку, давно отбыл на родину, и достраивать здание, поднятое в мраморе до основания куполов, поручили другому итальянцу. Выхин не знал его имени, но часто видел, как он в карете приезжал на стройку. Итальянец был вертляв, высокомерен и очень певуче болтал чего-то на родном языке. Когда собор был достроен и обрамление из деревянных лесов было снято, весь Петербург был… разочарован… Оказалось, что собор, задуманный и начатый в мраморе, с гармоничными пятью куполами и идеальными архитектурными пропорциями, был попросту ограблен самим императором! Мрамор, предназначавшийся для собора, был использован на строительстве Михайловского замка, новой резиденции Павла, а оставшаяся часть собора была выполнена из простого кирпича! При этом четыре малых купола были вовсе удалены из проекта, что окончательно уничтожило все пропорции. Сам Выхин, разумеется, ничего не понимал в архитектуре, но все эти подробности строительства широко обсуждались в обществе. Кончилось тем, что по Петербургу распространилась едкая эпиграмма:

Се памятник двух царств,

Обоим столь приличный:

На мраморном низу

Воздвигнут верх кирпичный.

Автора очень быстро нашли, им оказался некий морской офицер, который, разумеется, был тотчас же арестован. Император Павел не терпел неповиновения, и наказание было жестоким – болтали, что офицер был лишен языка и отправлен в Сибирь. Удивительно, но новый собор, как ни старался император, никак не хотел нравиться петербургскому обществу, Иван Артамонович слышал это тогда по нескольку раз в день. От полунищих прачек до генералов в вицмундирах – все, абсолютно все были недовольны его убогим видом. Поэтому ему не пришлось удивляться, когда после смерти Павла новый император Александр объявил о скорой реконструкции собора и даже распорядился провести конкурс по подбору нового архитектора. Выхин услышал эту новость уже будучи приставом Управы благочиния и отнесся к ней с почти полным безразличием, потому как его служба будочником на площади у этого ненавидимого им сооружения была к тому времени окончена.

Иван Артамонович не заметил, как коляска снова покатилась по мостовой и вот уже и собор, и Адмиралтейство остались позади. Он наконец отвлекся от воспоминаний и сосредоточил мысли на делах насущных. Итак, утром он навестил особняк Вяземского на Фурштатской. Граф обрисовал вечер, в который Штейн проиграл более сорока тысяч. И опять этот субъект со страшным шрамом во все лицо! Только теперь он поручик. То есть кто он на самом деле, совершенно непонятно. Учитывая показания ямщиков, человек не из их круга, да и за то короткое время, пока этот «Сенька» находился в холодной в Управе, чутье подсказывало Ивану Артамоновичу, что что-то с ним не так. Он не мог себе тогда этого объяснить, но теперь было очевидно: «Сенька» не из податного сословия, не мещанин и не крестьянин. Все же надобно чаще полагаться на свой нюх. Но сегодня Выхин мог быть собой доволен. Выиграв в карты сумасшедшие деньги, этот странный поручик допустил ошибку – уехал домой на нанятой тут же коляске. Время было позднее, и ямщик хорошо запомнил и самого жутковатого поручика, и дом на Каменном острове, куда его отвез. И сейчас пристав ехал как раз по тому адресу, куда и отбыл странный поручик. Если повезет, то получится его опознать: не одно ли это лицо – ямщик Сенька и поручик Питковский, так лихо раздевший в штосс Штейна? Чутье подсказывало, что и Питковский, и Сенька, и тот господин из Вырицы, о котором упоминал Извольский, – один и тот же человек. В мыслях Иван Артамонович уже предъявлял этого меченого душегуба управляющему утонувшего Левина для опознания. Тогда уж голубчик не отвертится, за все сполна ответит.

Коляска наконец остановилась.

– Приехали, барин!

Выхин огляделся. Выходило нечто совершенно уж глупое.

– Что же, поручик тут из твоей коляски и вышел?!

– Точно так, барин! Вот истинный крест! – Возница размашисто перекрестился. – Я точно запомнил, потому как во‑он там, – он указал вперед, – у особняка, я и развернулся. Да только когда обратно проезжал, поручика уже не было.

– Так ведь кругом один лес, ни черта нет! – вырвалось у Ивана Артамоновича.

– Неправда ваша, барин, вон там, – он указал направо, – есть поворот, его за деревьями не видно, а за тем поворотом будка вашего ведомства. По улице много усадеб, и в самом конце даже дворец императорский.

Разумеется, Выхин знал и о Каменноостровском дворце, и об усадьбах, окружавших его. Здесь проживают лучшие фамилии Петербурга, шутка ли! И дворец государя, отчего становилось совсем гадостно на душе. Не свернуть бы себе шею в этих поисках…

– Вези к будке и никуда не уезжай, поодаль встань.

За поворотом и вправду открылась широкая, укатанная дорога. По правую руку Выхин разглядел знакомый черно-белый силуэт. На звук копыт изнутри вышел и будочник – заспанный мужичонка в форменной суконной куртке и высоком кожаном шлеме с орлом. Выхин отпустил коляску и шагнул было к нему, но тут же остановился, потому как узнал его.

– Ба! Игнатий! Собственной персоной! – расхохотался пристав. – Это каким же замысловатым ветром тебя в будочники занесло?!

– Доброго здравия, Иван Артамонович! – Игнатий улыбнулся белозубым ртом и засеменил навстречу. Выхин заметил, как он припадает на левую ногу.

Четыре года назад Игнатий был извозчиком. Работал в центре Петербурга, имел двух лошадей и снимал комнату на окраине. Жизнь была налажена и представлялась Игнатию прекрасной. Дело шло к покупке небольшого дома, а там уже можно было подумать и о женитьбе, но тут приключилось страшное. Будучи изрядно навеселе, помял он коляской на Гороховой бабу, от чего она вскорости и померла. Выхин тогда как раз и арестовывал его, пьяного, несчастного и жалкого. Осудили Игнатия скоро. Лошадей забрали в пожарное депо, самого отдали в матросы. Казалось, жизнь его и закончилась. В морях за эти годы порядком поплавал, и в Европу ходил, и в студеном Северном бывал, и лихорадку в Африке пережил. Уже и привык к суровой корабельной жизни, да вот во время жуткого шторма полез поправлять такелаж и сорвался с реи прямо вниз, на палубу, сломав обе ноги. С корабля его, разумеется, списали, жалованье положили такое, что еле на хлеб хватает.

– И что же, будочником теперь, стало быть? – спросил Выхин.

– Места жду, Иван Артамонович. Тут ведь Дом морских инвалидов в конце улицы, – он махнул рукой себе за спину, – рядом с Императорским дворцом.

Выхин удивленно поднял брови.

– Какой еще Дом инвалидов?

– Еще покойный Павел Петрович повелел открыть. Для матросов и офицеров флота Его Императорского Величества, что в нужде живут. – Игнатий уважительно поднял вверх толстый палец. – Мест-то там всего пятьдесят, но многие приходят просто трапезничать, на довольствие поставлены, в том числе и я. Живу надеждой, что место полновесное освободится и ночевать дозволено будет.

– И что же, хорошо содержат? Моряков-то?

– Хо-о! – прищурился Игнатий. – По первому классу! Три раза в день, почитай, кормят. Да не вонючим варевом, а добротно. И мяса вдоволь, рыба опять же. Государь, бывает, самолично захаживает по праздникам церковным или в воскресенье, после службы в церкви. Да и сами инвалиды часто его в храме видят, государя-то любят в народе, он и подает часто тем, кто сильней других в баталиях покалечен. Божья душа у него! – Игнатий трижды перекрестился.

– А скажи-ка, братец, не примечал ли ты здесь человека, может, в мундире армейском, может, и в армяке извозчика? Шрам у него вот от сих, – Выхин прочертил пальцем кривую линию от подбородка до виска, – и до сих пор?

– Да что вы, ваше высокоблагородие! – искренне удивился Игнатий. – Тут каких только не ходит! И уши рваные, и без рук, без ног, с костылями, изувеченных не один десяток!

– И что же, государь к себе во дворец тоже с калеками по одной дороге и ездит?

– Да Бог с вами! К дворцу другая дорога ведет, там, с другой стороны парка. – Игнатий указал за спину приставу.

Выходило скверно. С такой приметной рожей, как у Сеньки (или поручика Питковского), Дом морских инвалидов был идеальным местом, чтобы раствориться как талый снег в весенней луже.

– Ох, и хороши же лошади! – Игнатий восхищенно смотрел за спину Выхину. В глазах его застыла такая щемящая, слезливая тоска, что пристав невольно обернулся на звук приближающихся копыт.

Закрытая карета, наспех выкрашенная черной краской, кучер, мальчишка с едва пробившимися над верхней губой усиками, одетый в ливрейный камзол и кюлоты. Наконец Выхин медленно перевел взгляд на впряженных в проезжающий мимо экипаж лошадей и ахнул! Как же он раньше не обратил на это внимание! Роскошные ганноверские рысаки вороной масти! Он сразу же узнал их! Именно они были запряжены в карету, на которой Сенька приехал в Управу сообщить об убийстве Валевича! Карета тогда простояла во дворе целый день, как же ему в голову не пришла мысль, что у простого извозчика на таких лошадей в жизни не получится заработать!

– Пора мне, Игнатий! – Выхин громко свистнул. Возница, скучающий на облучке поодаль, встрепенулся, взял вожжи и подал коляску. – Желаю, чтобы поскорее все у тебя вышло, братец!

– Благодарствую, Иван Артамонович! – Игнатий снял с головы шлем и поклонился.

Пристав опустился на сиденье, подняв над собою кожаный верх.

– Давай за черной каретой, держись не близко, но из виду не теряй!

– Сделаем, барин.

Выхин откинулся вглубь коляски. Итак, никакой это не ямщик. И не Сенька. Во-первых, лошади. Во-вторых, за карточным столом у Вяземского был точно не мужик, а лицо дворянского происхождения. Поручик драгунского полка Питковский… А живет в доме морских инвалидов? Стало быть, либо не драгун, либо… Еще один вопрос: как он туда попал? Ну это выяснить будет не так-то и сложно. Главное – не упустить его сейчас. Большой удачей будет, если в карете он сам. Шторки были закрыты, так что внутри может быть пусто. Но тем не менее ниточка была верная! Если его внутри нет, то можно узнать, куда карета направляется, а там… Там можно будет действовать по обстановке.

Между тем Каменный остров давно остался позади, коляска с пару верст проехала по Большому Каменноостровскому проспекту, свернула налево на Кронверкскую и теперь катилась, миновав Дворянскую улицу, по Самсоновскому мосту. Через несколько минут на углу Сахарного переулка коляска вдруг остановилась. Выхин осторожно выглянул из-за спины возницы, и сердце его радостно забилось. Вот он, голубчик! Из кареты показался человек в гражданском темно-синем сюртуке и черных брюках, шею обвивал белоснежный платок, такими же белоснежными были шелковые тонкие перчатки. Завершала этот образ, так не соответствующий образу ямщика, сложившийся в голове пристава, черная шляпа с узкими круглыми полями и тонкая трость с серебряным набалдашником. Лишь лицо, красивое, надменное и насмешливое, изуродовать которое так и не удалось страшному багровому шраму, указывало Выхину на то, что ошибки быть не могло.

Молодой человек что-то сказал кучеру и скрылся в арке. Выхин ловко соскочил с коляски, приказал вознице ждать и направился вслед за ним. Был четвертый час пополудни, улица была полна людей, и двигаться в толпе, не теряя из виду «Сеньку», было нетрудно. Однако же пристав совсем не понимал, куда он идет. Вокруг стояли доходные дома, заселенные беднотой, они петляли по дворам, и через несколько минут Выхин совсем запутался. Один раз, пройдя очередную арку, Иван Артамонович увидел над крышами колокольню церкви и понял, что они совсем недалеко от Офицерской улицы, на которой расположены сплошь богатые особняки. Это обстоятельство его немного успокоило, но вдруг «Сенька» открыл дверь в парадное какого-то неказистого серого дома с облупленной штукатуркой и исчез внутри. Выхин постоял снаружи около минуты, сердце отчаянно колотилось, затем повернул ручку двери и осторожно вошел.

Внутри пахло сыростью и мышами. Было темно и… тихо. Пристав сделал еще шаг и чуть не вскрикнул от неожиданности! Он нос к носу столкнулся с улыбающимся «Сенькой» и почти тут же почувствовал острую боль в левом боку…

– Добрый вечер, господин ищейка! – проговорил «Сенька».

Выхин опустился на колено. Боль не давала дышать, сюртук пропитался кровью насквозь, но мучила Выхина не боль. Его мучила собственная глупость. Незнакомец добавил медленно:

– Вытащишь нож – истечешь кровью. Хотя шансов выжить и так немного. – Он помолчал, затем пробормотал по-французски: – Guerre et pitié ne s’accordent pas[19].

Дверь хлопнула, и Выхин остался один. Он попытался встать, но тело непослушно завалилось назад, и пристав потерял сознание.

Глава 14

Делай, не делая

К началу оперы Извольский, конечно же, опоздал. Разговор с графом Балашовым получился не из приятных и затянулся почти на час. Андрей уже собирался выходить из Управы, даже коляска была подана, но отъезд в театр пришлось отложить. Сейчас, быстрым шагом пересекая огромный холл Большого Каменного театра, он все еще обдумывал сказанное обер-полицмейстером и решительно ничего не понимал. Приподнятое настроение, возникшее у него после получения Выхинского списка, улетучилось как приятный сон при пробуждении.

Оперу Извольский любил. Поэтому вчера, когда курьер доставил ему приглашение от Порядина составить ему компанию в выкупленной ложе, Андрей нисколько не сомневался. Сегодня давали «Нина, или Безумная от любви» итальянца Паизиелло, но, так некстати вызванный к начальству, увертюру и часть арии Сюзанны Извольский, к досаде своей, пропустил.

Мягко ступая по застеленному ковром полу, он бесшумно вошел в ложу и опустился в кресло, кивнув Порядину. Либретто он прочел еще вчера, поэтому происходящее на сцене никакой загадки для него не составляло. Сцена была погружена в полумрак. На ее фоне силуэт сидящего впереди Ивана Францевича был словно высечен из черного камня. Солистка высоким голосом переливчато передавала свой гнев, возмущение и даже угрозу, потом вдруг переходила на тихое, пробирающее контральто и почти плакала… Вечная история любви… Старый граф поощряет чувства дочери Нины к возлюбленному Линдоро, но тут появляется более выгодная партия – богатый и знатный претендент. Линдоро ранен на дуэли, и несчастная Нина рвет душу зрителям, сходя с ума от тоски по возлюбленному. «История, конечно, дешевенькая», – подумал Извольский и усмехнулся. Но музыка, чарующие голоса солистов и игра оркестра, поднимающая тело под своды огромного зала и заставляющая то и дело прикрывать от удовольствия глаза, делали графа абсолютно счастливым.

Между тем первое действие подошло к концу, занавес сдвинулся, и в зал и ложи внесли свечи. Порядин, казалось, был чем-то озабочен, на его лице лежала печальная тень. Андрей отметил, насколько он все же красив. Безупречно скроенный бордовый сюртук с черными шелковыми отворотами, белоснежный шейный платок и остриженная по последней парижской моде голова… Прямая осанка и такой же прямой, уверенный взгляд аристократа. «Должно быть, он непременно нравится дамам», – пронеслось в голове Извольского.

– Прошу меня простить за опоздание, граф! – Извольский развел руки в стороны.

– Да полно вам, Андрей, – улыбнулся Порядин, – я прекрасно понимаю, что при вашем роде занятий… – Он сделал деликатную паузу, не желая напрямую спрашивать Извольского о служебных делах, однако Андрей был так расстроен, что этого даже не заметил.

– Чертовщина какая-то происходит, Иван Францевич… Мне запретили заниматься дальнейшим выяснением обстоятельств убийства Левина. – Он вздохнул. – Хотя все улики напрямую указывают, что есть некая связь между несколькими смертями в Петербурге…

Порядин достал сигару, обрезал ее конец золотыми ножничками, прикурил от горящей свечи.

– Несколькими?!

– Да, граф! Установлен некий круг лиц, включая Валевича и Левина. Так вот, из этого списка мертвы уже четверо! Сейчас мы разыскиваем остальных, но мотив… Мотив так и не ясен. А мне высочайше запретили беспокоить вдову Левина, интересоваться бумагами и даже опрашивать управляющего…

– Высочайше? – вновь переспросил Порядин.

– Именно! Сам Константин Павлович через обер-полицмейстера…

– А что за список, о котором вы упомянули?

– Видите ли, несколько лет назад группа лиц, в основном офицеры гвардии, по некоему неизвестному никому делу содержались в Алексеевском равелине… Всего семь фамилий… И четверо из них, как я уже сказал, мертвы…

– В том числе, надо полагать, наши двое?

– Точно так, Иван Францевич. Вчера пристав раздобыл этот самый список. В нем двое наших покойников, стало быть, пятерых надобно разыскать. Так выясняется, что накануне ночью – вообразите! – накануне ночью застрелился еще один! Тело выловили в Неве. Остались четверо. Я, разумеется, поручил приставу заняться розыском двоих, сам также поехал в военное министерство справиться об оставшихся двух… – Извольский тяжело вздохнул и хрустнул пальцами искалеченной руки.

Иван Францевич, окутанный ароматным сизым дымом, сидел, закинув ногу на ногу, и попыхивал сигарой. Казалось, он смотрит сквозь Извольского и погружен в свои мысли.

– Позвольте я угадаю, дорогой друг? – наконец прервал он молчание и оживился, затушив сигару о дно серебряной пепельницы. – Они тоже мертвы?

– Не угадали, граф. Мертв лишь один, второй вполне здоров. По крайней мере, по словам Монтрэ, был здоров.

– А Монтрэ-то тут при чем?

– Мы случайно встретились. Он служил в одном полку с человеком из нашего списка.

– Он уже вернулся с маневров?

– С каких маневров? – медленно спросил Извольский и почувствовал, как противный холодок пробежал по спине.

– Он тогда, у Мишарина, сокрушался, что у него срывается встреча с одной дамой… Из-за маневров. Должен был ехать на следующее утро, мы как раз с вами в Вырицу отбыли. Вы, Андрей, уже после пришли, потому и не слышали, – улыбнулся Порядин.

– Черт…

– Что с вами?

– Выходит… – пробормотал рассеянно Извольский. – Выходит, он был… Видите ли, граф, последний из убитых – ротмистр Глинич – был убит как раз на маневрах… Монтрэ был в Петербурге, когда был убит Валевич…

– А как же этот, как его… кучер с изуродованным лицом? – Порядин встал и положил руки на перила ложи. – Думаете, они как-то связаны?

– Французских агентов может быть несколько… Как же узнать, по какому такому делу все наши жертвы содержались в крепости?

Внизу, в зале, вновь стали гасить свечи, зрители рассаживались по своим местам, слышался приглушенный дамский смех и шуршание пышных кринолинов, наконец до высоты ложи донесся переливчатый звук колокольчика. Вошел лакей, забрал со стола канделябр и пепельницу, и пространство вокруг погрузилось во мрак. Порядин опустился в кресло и проследил взглядом за раздвигающимся темно-бордовым занавесом. Задний план сцены занимали фигуры крестьян, застывшие в полумраке бутафорских ящиков и фасада церкви. Передний план открывала обворожительная Непряева – оперная дива с божественным, почти потусторонним сопрано. Вот еле слышно зазвучала флейта, Порядин видел, как зашевелились, задрожали ресницы на ее глазах, она изящно подняла подбородок, и полился негромкий чистый голос. Это была любимая часть оперы, ария Нины, ради которой он и приходил в театр. Грусть, сожаление, тоска, отчаяние, негодование, безысходность – все смешивалось, сменяло друг друга, переходя одно в другое, и наконец – апогей! Торжество и непреклонность! В оркестре заиграли скрипки и гобой, а голос все исступленно лился в зал, проникая внутрь Ивана Францевича, царапая грудь и растекаясь теплом по всему телу. Наконец ария была окончена, Непряева исчезла в глубине декораций, опера продолжалась речитативом, который Порядину был вовсе не интересен. Он посмотрел на Извольского и улыбнулся. Можно было смело поставить состояние на то, что Андрей ничего не слышал и не видел вокруг. Глаза его были устремлены в одну точку, расположенную, по всей видимости, где-то над кулисами, и не выражали абсолютно ничего.

– Может быть, выйдем в холл? – шепотом спросил Порядин.

– Да, пожалуй, граф… – поспешил отозваться Андрей.

– Послушай, братец, – все так же шепотом обратился Иван Францевич к лакею, – самый большой букет белых роз отнеси Екатерине Васильевне, будь любезен. Как обычно, без карточки.

Они вышли наружу, в огромный, тускло освещенный зал с белоснежными колоннами, лепным потолком и мраморными статуями гетер в нишах стен.

– Похоже, Андрей, отвлечь вас от служебных дел мне не удалось, – улыбнулся Порядин.

– Прошу прощения, Иван Францевич, никак не могу перестать думать об этом злосчастном деле. – Извольский устало вытер глаза рукой.

– И никак не можете перестать называть меня по отчеству. Кстати, как продвигаются ваши личные поиски? Удалось найти Наталью?

Извольский покачал головой.

– Никаких следов.

– Мне кажется, сей факт мучит вас больше, чем служебные загадки.

– Знаете, я очень часто думаю… Будь я немного решительней… настойчивей… Не покинь я тогда Петербурга… – Андрей замешкался, как бы подбирая слова, затем вдруг поднял глаза и посмотрел в лицо Порядину. – Я не знаю, как повернуть время вспять. Как все исправить?

– И что же бы вы изменили? – насмешливо спросил Порядин. – Порвали бы с собственным отцом? Лишились бы всего, что имеете? Наследства? Отчего дома? Полно, граф! Есть вещи, которые мы изменить не в силах. Вы не поменяете общественную мораль, законы, по которым живет свет и люди вашего круга, нравы, наконец…

– Вы любили когда-нибудь, граф? – неожиданно для себя спросил Извольский.

Насмешливое выражение сползло с лица Порядина. Черты лица заострились, и он глубоко вздохнул.

– Когда-нибудь я обязательно вам расскажу… Не сейчас, но когда-нибудь. Предлагаю прогуляться, погода на улице отличная!

– А как же… опера? – кивнул Извольский за спину.

– А ну ее к черту! – рассмеялся Порядин. – Вы всё одно не слушаете, да и самое прекрасное уже спето. Как ваша нога? Выдержит прогулку?

– Нога вполне себе хорошо, думаю, выдержит с легкостью.

Сумерки уже вцепились в темную воду Мойки, был довольно поздний час – поздний для праздных вечерних прогулок и ранний для отхода города ко сну. Улица, на которую они свернули, обогнув набережную, была пустынна. Фонари уже горели, и редкие извозчики стуком колес нарушали тишину вечера.

– Вы правы, граф, – начал Извольский, – из головы совсем не выходит служба. И вы – единственный, с кем я могу говорить о ней вне стен Управы.

Порядин усмехнулся.

– Да, да, Иван Францевич, не смейтесь. Я вынужден хранить инкогнито даже перед своими родными, не говоря уже о знакомых. Все относятся к сыску с отвращением… Кроме вас. И я вам за это благодарен.

– За отсутствие отвращения? – Порядин вновь усмехнулся.

– Поверьте, это немало.

– Тогда пожалуйста. А вам не кажется, Андрей, что коли уж сам великий князь вмешался в это дело, то для вашей карьеры будет лучше немного придержать лошадей?

– Что вы имеете в виду?

– Думаю, что дело это имеет важность, близкую к государственной. Что это за игра, в которой от вас утаивают некие обстоятельства, но требуют поимки убийцы? Будьте осторожны, мой друг.

– Вы считаете…

– Считаю, что есть некие факты, – перебил Андрея Порядин, – которые неким высокопоставленным лицам не хотелось бы делать гласными.

В голове Извольского отчаянно скакали мысли. Шпионаж? Бумаги Левина, точнее, их пропажа… Монтрэ… Ведь все сходится! Что же такого в бумагах Левина? Куда они подевались? Кто этот человек со шрамом? Какая связь между этим давним делом, по которому в крепости побывали семь человек, и убийствами? Все же зыбкая надежда теплилась в нем, надежда на то, что Выхин найдет-таки хотя бы одного из двух оставшихся в живых арестантов. И этот майор… Ахте. «Местный сфинкс», так его, кажется, отрекомендовал Монтрэ…

– Мой вам совет, – прервал его размышления Порядин, – поступите так, как поступает вся армия чиновников в России: делайте все, что можете, ничего не делая. Это в нынешних обстоятельствах будет разумно.

– И бесчестно.

– Поверьте, Андрей, иногда паркет извилистых дворцовых коридоров бывает гораздо опасней палубы фрегата, находящегося под огнем береговой батареи.

– И все же завтра я съезжу в имение этого майора… Здесь недалеко, за Ораниенбаумом. Говорят, уже несколько лет он не выезжает и чудной какой-то. Не желаете составить компанию?

– О нет, благодарю. Завтра никак не выйдет, приезжает управляющий.

Мужчины давно миновали флотские полковые казармы, конюшни и манеж конногвардейского полка. Порядин ненадолго задержал взгляд на манеже и замолчал, погрузившись в свои мысли. Адмиралтейский канал оборвался, уходя под Петровскую площадь, и вот справа наконец показался и сам император, отлитый из бронзы, восседавший на вздыбленном жеребце. Извольский с детства помнил чувство, когда они с отцом прогуливались по набережной и он смотрел на Петра глазами, полными восхищения! Исполинских размеров гром-камень, доставленный сюда по воде… Жеребец, наступивший задними копытами на змея… Огромный царь, под которым даже конь казался небольшим… Римская тога, венец над дикими, воспаленными глазами и простирающаяся над всем Петербургом властная, неистовая рука… Сейчас, при тусклом свете фонарей и бледном сиянии луны сквозь рваные облака залива, Петр выглядел зловещим и тревожным. А может, события последних дней так отражались на восприятии?

Остаток пути, так знакомый Извольскому, они проделали молча. За квартал до Гороховой улицы позади послышался стук копыт, извозчик явно лихачил, подстегивая гнедую лошадь, коляска бешено пролетела мимо, но Андрей успел заметить в ней ротмистра Ревицкого, адъютанта графа Балашова, который тоже заметил Извольского. Коляска остановилась, и Ревицкий быстрым шагом подошел к ним.

– Добрый вечер, граф, – кивнул он Андрею. – Я как раз за вами.

Порядин и Ревицкий встретились глазами. Они явно узнали друг друга, и ротмистр поспешил отвернуться.

– Что-нибудь случилось?

Ревицкий вновь перевел взгляд на Порядина.

– Два часа назад убит Выхин.

Глава 15

Человек со шрамом

Возвращаться в Дом морских инвалидов было опасно. Полицейского пристава, говорящего с будочником на Каменном острове, он, разумеется, узнал сразу. Тогда, сидя на каменном полу в подвале Управы благочиния, мысленно смирясь с арестом и последующим следствием, человек со множеством имен готовился к каторге или виселице. Он усмехнулся. Что, интересно, написали бы на могильном кресте? «Сенька»? «Поручик Питковский»? «Барон фон Вигель»? Еще добрые полдюжины имен, под которыми жил последние несколько лет, он даже не запомнил. Прыткий оказался пристав. Конечно же, уезжать от Вяземского на экипаже было ошибкой, но как же быстро эта ищейка напала на след! Жаль все же Дом инвалидов, прикрытие было идеальным. Теперь, когда его приметы сообщены каждому будочнику, каждому околоточному в Петербурге, передвигаться днем по городу стало занятием небезопасным. Карету, за которой и увязался пристав, он отпустил сразу, как из нее вышел, заметив слежку, поэтому за мальчишку-кучера можно было не беспокоиться. Он быстрым шагом прошел два квартала, стащил с рук белые шелковые перчатки со следами крови и забросил их за угол небольшой пристройки, крытой старой черепицей. На Госпитальной взял извозчика и приказал ехать на Вторую линию Васильевского острова. Он не помнил номера дома, но был уверен, что память его не подведет, фасад в стиле французского барокко он помнил отлично.

Итак, ему попросту некуда ехать. Из людей, готовых с ним хотя бы разговаривать, остался только этот. Вдвойне обидней оттого, что до отбытия из России осталось два, самое большее – три дня. Все же этот пристав спутал все карты… Основная работа окончена, и никто не смог бы сделать ее лучше, хотя изначально сомнения в верности плана были. Слишком все казалось сложным. А сложность – верный спутник неудачи.

Он уже почти позабыл свою прошлую жизнь и свое настоящее имя. Блестящая карьера гвардейского офицера! В двадцать четыре он уже поручик лейб-гвардии Семеновского полка. Кутежи, дуэли и безрассудные выходки семеновцев обсуждает вся столица, дамы сходят с ума от их парадных мундиров, полк обласкан самим императором. Он, поручик Сергей Сомов, первый в полку стрелок и фехтовальщик, поэт и всеобщий любимец. Казалось, сама Фортуна каждое утро нежно целует его в темя. Матери он не знал, воспитывал Сергея отец, отставной екатерининский генерал, недостатка в средствах на содержание, точнее, поддержание гвардейских расходов у Сомова никогда не случалось. У отца имелись все самые веские основания гордиться сыном, что он с большим удовольствием и делал при каждом удобном случае. Служба давалась легко и была в радость. На воскресных смотрах в манеже он часто заслуживал похвалу от самого императора, чин поручика получил по личному указанию Павла досрочно, отлично себя показывал и во время дежурств в покоях наследников, на самой страшной для офицеров службе, где легко можно было, вызвав гнев императора неопрятностью в одежде или нарушением дисциплины, отправиться из дворца прямиком в дальний гарнизон. В гвардии даже было негласное правило: заступая в караул во дворце, иметь при себе как можно больше наличных денег на случай внезапной высылки из столицы. Сомов же был одним из любимцев Павла, и перспективы, открывавшиеся перед ним вследствие этого обстоятельства, были самыми радужными. Тем больнее было то, что произошло с ним далее.

Жизнь Сергея изменилась в один день. Он помнил его так же отчетливо, словно и не миновало с тех пор почти десяти лет. В тот мартовский вечер восемьсот первого года он дежурил в полку, был поздний час, он только что проверил караулы у арсенала, когда туда вбежал возбужденный подпоручик Нарусов.

– Открывайте арсенал! Вооружайте гвардейцев! Мы выдвигаемся к Михайловскому!

– Нарусов, вы пьяны? – спокойно спросил Сомов. – Вам отлично известно, что арсеналы вскрываются по письменному указанию командира полка либо он должен отдать это распоряжение лично. Есть ли у вас его письменный приказ?

– Какой приказ, Сомов?! – Он кинулся было к караульным, но Сергей преградил ему дорогу.

– Убирайтесь вон, Нарусов, иначе я вас немедленно арестую!

На шум их голосов из караульного помещения вышли еще трое офицеров.

– Ты ничего не понял, Сомов. Этой ночью вершится история. Но тебя, дурака, в ней не будет!

Сергей молча перевел взгляд на вышедших.

– Бецкой, будьте моим секундантом. – Тот кивнул. – Я требую удовлетворения, подпоручик, – обратился он к Нарусову. – Выбирайте место и время.

Дуэлировали на рассвете на саблях. Сомов оборонялся около минуты, затем первым же атакующим выпадом убил Нарусова наповал. А к полудню того же дня в Петербурге поползли слухи, уже к вечеру получившие подтверждение: ночью в Михайловском дворце убит император Павел. Нарусов оказался родственником графа Палена, возглавлявшего эту дикую кровавую расправу, о которой теперь участники не стесняясь болтали в трактирах. Сомов тогда не понимал, какие скрытые пружины привели в действие ту лавину неприятностей, которая стремительно увлекла его вниз. Дуэль разбиралась офицерским собранием, и наказание за нее случилось жесточайшим. Указом нового императора его разжаловали в солдаты и лишили дворянства, орденов и привилегий. Жизнь в том ее обычном виде, которая так нравилась Сомову, была кончена. Отец был так рассержен, что лишил Сергея всяческого участия, поддержки, наследства и отказался считать его сыном. Это обстоятельство особенно царапало Сомова сейчас, когда отца уже нет и вымолить последнее прощение не у кого.

– Вторая линия, барин!

Сомов вынырнул из глубокого омута тяжелых воспоминаний, вышел из коляски и огляделся. А вон и нужный ему дом. Через минуту он уже дважды дернул шнур и вскоре услышал за огромной дубовой дверью шаги. Наконец дверь открылась. На пороге стоял привратник – седой старик с острым орлиным носом. Голос его оказался на удивление моложавым и бархатистым:

– Que voulez-vous?[20]

– Informez le propriétaire qu‘il veut voir Sergei Somov[21].

Через несколько минут Сомов вошел в кабинет хозяина дома. Тот стоял у окна, скрестив за спиной руки. На звук открывшейся двери он обернулся, и их глаза встретились. «За двенадцать лет он почти не изменился», – подумал Сергей. Все такой же насмешливый взгляд и опасная, лукавая полуулыбка.

– Здравствуйте, Серж! – наконец произнес хозяин дома.

– Здравствуйте, Монтрэ.

– Что вас привело ко мне? В прошлый раз, мне казалось, мы попрощались навсегда. Или это было наваждением?

– Прошлый раз был в прошлой жизни, Жиль. Тогда я был гвардейским офицером, а вы – карточным шулером. Меня принимали в Вене у военного министра, а вас разыскивала австрийская полиция. Теперь же все перевернулось, и вы… – Он бросил взгляд на висящий на спинке кресла мундир. – Вы майор от артиллерии, а я… В общем, мне некуда пойти в Петербурге, так уж сложилось.

Монтрэ закусил ус и задумался. Сомов сел в кресло напротив и принялся изучать пространство кабинета. Полки с книгами занимали всю противоположную стену, обитую зеленоватым шелком. Сомов отметил и дорогую английскую мебель из мореного дуба, и пару античных ваз, стоящих на полу, и тончайшей работы персидский ковер, лежащий под ногами. Весь огромный стол был завален какими-то бумагами, в которые, очевидно, Монтрэ и был погружен до его прихода. Сейчас поверх бумаг была небрежно наброшена батистовая скатерть.

– Вы хотите остаться у меня? – Монтрэ наконец прервал свой задумчивый антракт.

– Мне нужно всего три дня, большего не попрошу. Service pour service[22].

Монтрэ усмехнулся.

– Справедливо.

– Более чем. Я укрывал вас неделю, если помните.

– Но через неделю вы меня выставили и сказали, чтобы я навсегда забыл дорогу обратно, – расхохотался Жиль.

– Так ведь вы обчистили меня до нитки, – невозмутимо проговорил Сомов и после паузы тоже рассмеялся.

– Обыграл! – продолжал веселиться Монтрэ. – «Обыграл» – это не «обчистил»! К тому же я научил вас всем своим petits secrets![23]

– Ну, значит, договорились?

– Конечно, Серж… – Монтрэ хлопнул его по плечу и перешел на «ты». – Ты и вправду мне тогда весьма помог… Пропал бы я в арестантских ротах… Или того… – он обвел пальцем вокруг шеи и указал вверх, что, очевидно, означало виселицу. – Что же произошло с тобой за эти годы? Что случилось с твоим лицом?

– Шрапнель… – Сомов проглотил внезапное амикошонство[24] Монтрэ. Француз, очевидно, понял, что он вне закона, и тут же почувствовал свое преимущество. Как же поменялись роли! Неисповедимы пути твои, Господи!

Монтрэ усмехнулся.

– Серж, ты забываешь, что говоришь с артиллеристом. Я много раз видел, что выходит, когда в человека попадает шрапнель. Уверяю тебя, будь это она, сейчас бы ты беседовал не со мной, а с апостолом Петром. – Он сделал небольшую паузу. – Впрочем, если это секрет, то я боле не спрашиваю. Не желаешь хереса?

– Предпочитаю коньяк.

– Гвардейские привычки, я вижу, в тебе остались. Ведь еще день…

– Плевать.

Монтрэ открыл небольшую дверцу в стене. Там, в глубокой нише, находились целая коллекция выпивки, пачка ассигнаций, коробка с табаком, связка писем, перевязанная синей атласной лентой, и небольшой, украшенный серебряными накладками пистолет со взведенным курком. Жиль потянулся было за испанским хересом, но передумал и подхватил пузатую бутылку мадеры.

– С коньяком тебе сегодня изрядно повезло. – Монтрэ достал из стола запечатанный сургучом Courvoisier. Подержи бутылки.

Он быстро откинул с бумаг скатерть, проворно их собрал и запер в ящик стола. Уже разливая напитки по бокалам, Жиль опять улыбнулся сидевшему неподвижно Сомову:

– За встречу, которая не должна была случиться!

Они выпили. Коньяк приятно потек по желудку, по телу разлилось тепло, вытесняя нервное напряжение последних часов. «Все должно было быть иначе», – думал Сомов. Иначе должно было сложиться его будущее! И готовил он себя ведь к совершенно другой жизни… Как часто минуты решают то, что нельзя решить за целые десятилетия! Знай он тогда наперед, что готовится этой злосчастной ночью, был бы он так неосмотрителен? Или вот этот господин, что следил за ним еще два часа назад… Одно глупое решение – войти вслед за Сомовым в темный, незнакомый и полупустой дом на окраине – и под жизнью проведена красная бесстрастная черта. И провел ее он, Сергей Сомов, бывший дворянин, бывший поручик Семеновского лейб-гвардии Его Императорского Величества полка… Впрочем, может, и жив еще этот пристав, как знать. На войне он видел солдат с такими разорванными, распаханными ранами, что казалось: все… отвоевался голубчик. Дыхание прерывистое, и лицом бел, губы шепчут слова последней молитвы, его уносят в полковой лазарет, отходить, и полевой медик качает бессильно головой. Проходит неделя, и вдруг ты узнаёшь, что выжил, выжил братушка! И мало того, на поправку идет. И вот спустя время снова в строю! И снова вы на бивуаке вечернем по чарке водки с ним опрокидываете, и нет ничего для тебя приятнее того, что тут он, рядом, русский славный солдат! И полицейский этот не виноват ведь ни в чем. И мучила теперь Сомова мысль, что можно, ну ведь можно было и не убивать! В кого он превратился? В зверя? Нет, звери так не поступают. Они не отнимают жизнь из предусмотрительности.

– Серж, прости, не могу не спросить: в Вене ты не расставался с мундиром и шпагой, теперь же на тебе…

– Я больше не служу в гвардии, – отрезал Сомов. – Точнее даже будет сказать, что я больше вообще не служу.

– Вот как?!

– Довольно вопросов, Жиль. Мне нужно отправить письмо по одному адресу, здесь, в Петербурге.

– Разумеется. – Монтрэ встал, достал из ящика стола бумагу. – Перо и чернила справа. – Он кивнул. – Я сегодня ночую в полку, у меня дежурство, вернусь только завтра, ты можешь располагаться вполне свободно, комнату тебе приготовят.

– Письмо…

– Его передашь Полю, он встречал тебя в передней. Он доставит.

Монтрэ надел на себя висящий на спинке кресла темно-зеленый артиллерийский колет и ловко застегнул пуговицы, затем пристегнул золотой аксельбант и с привычной щеголеватостью посмотрел на свое отражение в зеркале.

– Bonne journée, mon ami! Soyez comme à la maison![25]

Сомов кивнул. Как только дверь за Монтрэ закрылась, он обмакнул в чернильницу аккуратно очиненное перо:

Уведомляю вас, что сегодня в Доме инвалидов за мной увязалась легавая собака и бежала до самой Выборгской стороны. Пришлось от нее избавиться. Буду ждать вас у собора Св. Андрея Первозванного на Седьмой линии Васильевского острова завтра пополудни.

Питковский

Глава 16

Его величество случай

– Как все случилось? – Извольский до сих пор не мог оправиться от шока. Известие о смерти Выхина застало его врасплох, и теперь, сидя в коляске напротив Ревицкого, он чувствовал себя отчасти виновным в этой очередной человеческой трагедии. Они мчались по Невскому, и то ли от тряски, то ли от продолжительной пешей прогулки с Порядиным нога опять напомнила о себе тупой, ноющей болью.

– Без малейшего понятия, граф. В Управу примчался урядник с Выборгской стороны, он сообщил, что Выхина нашли в каком-то доме в Сахарном переулке, перенесли в особняк князя Головина на Офицерской улице…

– К чему же мертвеца перенесли к князю? – удивился Андрей.

– Так он тогда еще жив был, разве я не сказал? – поднял брови Ревицкий и противно ухмыльнулся. – Пристав отошел уже там, у Головина.

Извольский внимательно оглядел ротмистра. Белоснежный адъютантский вицмундир с красными бархатными обшлагами, щегольски завитые тонкие усики, безупречно уложенные волосы и лицо… Уверенное в своей неотразимости и за версту источающее высокомерие. «Никчемный, напыщенный индюк», – про себя отрекомендовал его граф.

– А как же…

– Более ничего не могу сообщить, не осведомлен. Александр Дмитриевич за вами послал, и я, сами понимаете, тотчас из Управы и отбыл.

Позади остался Дворцовый мост и Биржа, стало быть, полпути уже есть. Как же могло так выйти? Выхин должен был навести справки об оставшихся двух арестантах из списка… Что могло случиться? Ничего толкового в голову не приходило.

– Вы давно знакомы с Порядиным? – вдруг сменил тему ротмистр.

– Что? – рассеянно переспросил Извольский.

– Я спросил, давно ли вы знакомы с этим… – он кивнул куда-то назад, – человеком. Порядиным.

– Иваном Францевичем? Недавно. – Извольскому был неприятен и сам Ревицкий, и его тон, которым был задан вопрос, но он поборол в себе острое желание сказать ротмистру что-нибудь резкое. – А почему вы спрашиваете?

– Он раньше служил в гвардии…

– Да, он отставной подполковник, кажется.

Ревицкий презрительно хмыкнул.

– Может, вы объясните наконец, ротмистр, к чему ваши вопросы и эта язвительная усмешка?! – раздраженно спросил Извольский. – Иван Францевич воевал, насколько мне известно, геройски. Имеет боевые ордена и вообще прекрасный человек. Вышел в отставку год назад.

– Простите, граф. – Ревицкий подкрутил ус и закинул ногу на ногу. – Только вы знаете не все. Он не «вышел», он «отправлен» в отставку. За поступок, порочащий честь мундира.

«Сегодня, похоже, вечер неожиданных новостей», – подумал Извольский и откинулся на спинку сиденья.

– Вы, очевидно, хотите мне сообщить – за что?

– Он отказался от дуэли. – Ревицкий насладился удивлением Извольского и продолжил: – Дело было в Вильно. Я тогда служил в Литовском уланском полку, Порядин – в драгунском. Один майор нашего полка насмерть влюбился в одну даму. В Вильно, как вы понимаете, совершенно немного развлечений, – он опять противно хихикнул, – и одним из них являлись зимние балы у градоначальника, графа Муравьева. Эта дама, фамилии ее я сейчас и не вспомню, была среди прочих приглашена на один из них. Шкловский, это тот самый майор, о котором я упоминал, прибыл к середине бала и был изрядно навеселе. Уже танцевали кадриль. Шкловский хотел было танцевать с этой дамой, но Порядин танец перебил, за что и был немедленно вызван.

Пришла очередь хмыкнуть Извольскому.

– И он отказался стреляться?

– Представьте себе! Дело быстро замяли, но, разумеется, такой поступок… В общем, из гвардии его отставили, да еще и без права ношения мундира! Вы, я вижу, слышите об этом впервые?

– Да, я ничего не знал.

– В приличных домах его не принимают, поэтому будьте осторожны, – вкрадчиво произнес Ревицкий, – это может сказаться на вашей карьере.

Извольскому вспомнился тот вечерний разговор у Мишарина. «Дуэль – это Божий промысел», – так, кажется, говорил Порядин… Вот тебе и промысел.

– Мы приехали. – Ревицкий выпрыгнул из коляски и указал рукой на огромный трехэтажный особняк, утопающий в исполинских размеров кустах гортензии. На пороге их уже ожидали городовой и будочник.

– Где покойный? – с ходу спросил Извольский.

Городовой, подтянутый и дородный человек лет сорока, с большими навыкате глазами и аккуратно подстриженными усами, вытянулся было во фрунт, но, услышав вопрос, недоуменно переспросил:

– Чей труп, ваше… превосходительство?

– До «превосходительства» не дослужился еще, лишь до «высокоблагородия», – усмехнулся Извольский. – Граф Андрей Васильевич Извольский, следственный пристав.

– Простите, ваше сиятельство!

– Так где труп Выхина? Не забирали еще?

– Никак нет, ваше сиятельство, не забирали! Потому как ведь… жив Выхин… Доктор у него.

– Как жив?! – Извольский обернулся к Ревицкому.

– Что за чертовщина у вас здесь творится?! – накинулся ротмистр на городового. – В Управу сообщили, что нашли полуживого в Сахарном переулке и что скончался у Головина!

– Виноваты, ваше высокоблагородие, но думали, мертв пристав, весь в кровище был, послали и в Управу сообщить, и за доктором. В Управу посыльный-то отбыл, а Выхин как раз в сознание-то и пришел. На пару минут только, потом опять в беспамятство впал.

– А когда пришел в себя, говорил что-нибудь? – Извольский был несказанно рад, что Иван Артамонович жив. Была надежда, что за короткое время пребывания в сознании он хоть что-то сообщил.

– Да какой там! Болтал что-то про инвалидов, дом, у жены прощения просил…

– За что?

– Да бог его знает, ваше сиятельство, говорю ж, околесицу нес. Половины не разобрать.

– А где нашли его? При каких обстоятельствах?

– Вот тут самое интересное, ваше сиятельство! Мальчишка-лоточник к будочнику прибежал, говорит, ему барин какой-то сказал бежать к полицмейстеру, мол, там в парадном, в седьмом доме, пристава зарезали. Мы туда, вот и обнаружили, значит…

– Мальчишку опросили? Что за барин?

– Разумеется, опросили, ваше сиятельство! Барин как барин, сюртук синий, шляпа с тростью… И шрам от подбородка через всю щеку.

– Что?! Что вы сказали?! – вскричал Извольский. – Шрам через всю щеку?!

– Так точно-с, ваше сиятельство. Шрам.

Дверь особняка отворилась, и на мостовую упала полоска яркого света из передней. Вышел доктор, сухой и подвижный человек с кожаным докторским саквояжем в руках. В темноте петербургской ночи Извольский не мог разглядеть его лица и не мог оценить по его выражению, все ли в порядке с Выхиным. А от состояния пристава сейчас зависел весь дальнейший ход расследования. Очевидно, что Иван Артамонович этим вечером узнал что-то, что пролило бы свет на все дело. Он коснулся края шляпы:

– Граф Извольский, следственный пристав Управы благочиния. С кем имею честь?

– Доктор Сумарин. – Доктор кивнул. – Рану я обработал и зашил, раненый находится без сознания… И…

– Он будет жить, доктор?

– Видите ли, все покажет эта ночь и завтрашний день. Если к завтрашней ночи он еще будет жив, то его шансы выжить увеличатся. Пока что… Пока что я бы сказал, что они минимальны. – Сумарин устало помял переносицу. – Он потерял слишком много крови. Далее все будет зависеть только от его организма и… Господа.

– Чем-нибудь можно помочь, доктор?

Сумарин поднял на Извольского глаза.

– Я уже сообщил вам, граф. Жизнь этого человека в руках Господа. Я сделал все, что мог. Нож, которым он был ранен, скользнул по печени, еще сантиметр левее – и за мною можно было бы не посылать. При такой потере крови я вообще удивлен, почему он еще жив. Кстати, стилет, которым был нанесен удар, я оставил там, на столике, вы увидите.

– К нему можно?

Доктор пожал плечами:

– Отчего же нельзя? Не вижу никаких препятствий. Честь имею.

В холле особняка царил полумрак. Ревицкий, за все время разговора с доктором не проронивший ни слова, громко восхищался внутренним убранством, цокал языком и рассматривал золоченые фризы на стенах под высокими карнизами. Свирепые грифоны, вплетенные в орнамент из роз и листьев лавра, бросали жутковатые тени. В нишах стояли многочисленные статуи греческих богов и богинь, Извольский узнал Афродиту и Марса, Диониса, Гименея и Хариту, на натертом до блеска паркете в углах стояли огромные китайские вазы. «Безвкусица и эклектика», – подумал граф.

В огромных размеров гостиной стояли диваны, обитые бордовым бархатом, на одном из них и лежал сейчас раненый Выхин. Извольский обомлел, настолько безжизненным, белым было его лицо.

– Отчего же его не перенесли в спальню? – спросил он у горничной.

– Барин, доктор беспокоить не велел.

– А хозяин дома ли? Пригласи его, будь любезна.

Извольский сел возле мертвенно-бледного пристава. Лицо Выхина напомнило ему недавнее прощание с кавалергардом в церкви. Разница, пожалуй, была лишь в одном: Иван Артамонович был еще жив. Зачем же этот человек с увечным лицом сообщил мальчишке об убитом приставе? Выходит, ножом его ударил не он? Тогда кто? Или ежели все-таки он, то зачем сообщил? Рядом на тумбе лежал стилет с серебряной рукоятью, граф протянул за ним руку.

– Андрей?!

Он обернулся на голос и увидел Наталью. Губы ее взволнованно тряслись, а глаза вмиг наполнились слезами.

– Ты жив?! Боже мой! – Она опустилась на диван.

Извольский бросился к ней, взял за руки, дрожа всем телом.

– Жив… Я искал тебя! Везде искал!

– Мне сказали, что ты убит! Что с твоей рукой? – Она ощупывала его руку, затянутую в белый шелк перчатки.

– Это жертва войне, – улыбнулся Извольский. – Что же ты здесь делаешь?

Ревицкий делано кашлянул.

– Я… – Она опустила глаза и осеклась. – Мне очень многое нужно рассказать тебе… Я… Я здесь управляющая.

– Ты управляешь особняком князя Головина?! – Извольский удивленно поднял брови.

В голове не укладывалось. Женщина – управляющий. Извольский не был ретроградом, но мысль о том, что Наталья служит у Головина в этом качестве, вызвала в нем что-то вроде беспокойства.

– Дорогой граф, князь здесь не живет, – подал наконец голос Ревицкий. – Этот особняк только принадлежит ему. Вы что же, действительно ничего не понимаете? – насмешливо спросил ротмистр.

– Что вы имеете в виду? Что я должен понимать?

– Так ведь вы изволите пребывать в самом известном в Петербурге доме тайных свиданий! – Ревицкий продолжал ухмыляться.

– Это правда?! – спросил Извольский. По глазам Натальи, полным слез и обращенным в сторону, он все понял. Этот мерзкий тип говорит правду. Дом тайных свиданий. В это решительно невозможно было поверить!

Между тем Ревицкий продолжал:

– Разумеется, правда, граф! Говорят, здесь теперь можно провести ночь даже с чернокожей женщиной!

– Замолчите, ротмистр! – Извольский посмотрел на Ревицкого таким полным ненависти взглядом, что тот осекся.

– Извольте! Я буду ожидать вас на улице. Извозчика не отпускаю.

Извольский встал. Все было похоже на какую-то дешевенькую театральную трагедию… Огромная, тускло освещенная гостиная… Как-то торжественно лежащий полуживой и бледный Выхин… Наталья, встречи с которой он так долго искал, плачущая и несчастная… И страшная, неприличная правда, так больно хлестнувшая его в самое сердце.

– Как же ты могла? – тихо произнес он, не глядя ей в глаза.

– А что мне оставалось делать? – ответила она ледяным тоном. – Мне не на что было жить. Вы, Андрей Васильевич, все же граф… У вас огромное состояние, матушка с батюшкой, имения, положение… Имеете ли вы понятие, что бывает, когда вовсе нет денег?

– Это ничего не меняет… – Его слух больно резанул ее резкий переход на «Андрея Васильевича».

– Это меняет все. – Она тихо рассмеялась. – Ты так ничего и не понял за эти месяцы…

– Это ничего не меняет, – убежденно повторил Извольский. – Есть некие грани приличия, сударыня… Вы, согласившись на службу в этом ужасном месте, перешли уже все возможные. – «Сударыней» он рассчитался за «Андрея Васильевича».

– Поверь мне, Андрей, ты ничего не знаешь о приличиях и гранях. – Она смотрела в одну точку, и казалось, говорила сама с собой.

Наверху раздался женский смех, затем где-то хлопнула дверь и послышались шаги на лестнице. Сначала мимо них проскользнула рыжеволосая Мартина, вслед за ней, кивнув Извольскому и улыбнувшись, Паола – жгучая брюнетка в длинном шелковом пеньюаре. Девушки вышли в сад, и дверь за ними закрылась.

– Мой товарищ, – Извольский указал взглядом на Выхина, – очевидно, мешает вам работать?

– Сегодня и завтра мы не принимаем гостей, в пятницу, я надеюсь…

– Не беспокойтесь, его заберут в больницу. Я благодарю вас, сударыня, за то, что вы помогли Управе благочиния…

– Андрей…

– …и от лица оной еще раз выражаю признательность. Приятного вечера, честь имею!

Он не помнил, как вышел и сел в коляску. Колеса гулко стучали по ночным улицам Петербурга, прохладный вечерний ветерок обдувал его задумчивое лицо, но Извольский этого не чувствовал. Месяцы поисков. Он сотни раз представлял, как они встретятся, в голове строились головокружительные планы, и что он получил? Встреча в грязном, низменном месте, где приличному человеку и появляться-то стыдно! Боже мой, как же она могла? Как же она не понимала?!

– …и показывают модные парижские номера, – хохотал Ревицкий. Оказалось, что он уже долго о чем-то рассказывал. – А еще у Головина, по слухам, есть подобные дома и в Варшаве. Вообразите, там даже имеются некие секретные комнаты, – он перешел на доверительный тон, – где…

– Ревицкий, избавьте меня от подробностей.

– Как вам будет угодно, граф. А эта мадам – ваша знакомая? – Он кивнул назад и подкрутил ус.

– Да, была знакомая.

– Управляет целым домом кокоток и как застенчива! – хохотнул ротмистр. – При ее роде занятий это… прелестно!

– Останови! – крикнул Извольский извозчику. – Знаете, ротмистр, я, пожалуй, прогуляюсь. Ногу необходимо нагружать, доктор велел.

– Как знаете, граф! Доброй ночи!

Коляска покатила вдоль набережной, Извольский повернулся к реке. Черная вода приветливо поблескивала в лунном свете. Он опустил руку в карман и нащупал незнакомый предмет. Приблизился к фонарю и достал узкий складной стилет с резной серебряной рукояткой. Там, у постели Выхина, он так и не успел его рассмотреть. Граф откинул лезвие. Стилет был сделан с большим умением. Тонкая и острая как бритва сталь клинка, на рукоятке искусно вырезаны дубовые листья и девиз: «Liberté, égalité, fraternité»[26].

Глава 17

Договариваться не с кем

Страх… Он даже не помнил уже, когда страх поселился в нем, вытеснил все мысли и изводил его ночами, не давая уснуть. Страх… А еще было липкое и гнетущее ощущение скорой смерти… Он не сможет ее избежать. Как не смогли избежать ни Глинич, ни Штейн, ни Миша, ни остальные…

Баур усмехнулся. Он вдруг вспомнил ту пору, когда, будучи адъютантами при великом князе Константине, они с Валевичем обычно обедали с наследником. Михаил был великолепным рассказчиком и балагуром, знал неисчислимое количество историй и был очень любим великим князем. Как-то раз они чем-то навлекли на себя его гнев, и Константин Павлович перестал приглашать их к столу. Прошло немногим более двух недель. В тот день они с Михаилом дежурили у покоев великой княгини в Стрельне, когда вошел наследник. Они поприветствовали его как положено, и он вдруг спросил Валевича: «Что скажешь новенького?» Валевич щелкнул каблуками: «Новостей изрядно, ваше высочество, да времени нет пересказывать, все расскажу за ужином!» Константин понял намек и расхохотался! С этого дня и Баур, и Валевич опять обедали и ужинали с великим князем.

С тех пор минуло девять лет. А теперь Миша мертв. Гусар, воевавший в кампанию восемьсот пятого года, дравшийся с французами при Прейсиш-Эйлау и Фридланде, подло убит в Петербурге! Баур устало прикрыл глаза. Смерть Дмитрия Левина полгода назад казалась случайной. Все указывало на роковое стечение обстоятельств, мало ли лихих людей душегубствует по губерниям? Только беспокойство испытывал не только он, генерал-майор Карл Баур, но и сам наследник. Тяжелое, гнетущее беспокойство, сменившееся после смерти Валевича тревогой, а после убийств Глинича и Штейна – страхом… Баур понимал, что все разговоры о французских шпионах – вздор, нежелание признавать очевидную, но такую неприятную и неудобную правду. Их всех не убивают, их… казнят.

Константину, живущему во дворце и охраняемому гвардией, опасаться нечего, оттого он и не подает виду, что происходящее для него понятно. Он отлично понимает, ЗА ЧТО их отправляют на тот свет, он не понимает КТО.

Баур поднялся из кресла и подошел к окну. Кабинет освещали всего два канделябра на три ветки, и генерал увидел в отражении оконных стекол свое усталое лицо сорокалетнего мужчины. Как же быстро пролетело время! В двадцать один он – майор Екатеринославского гренадерского полка и адъютант самого Григория Потемкина! Геройски проявляет себя на войне с османами. Очаков, Бендеры, Измаил – всюду он в первых рядах во время атаки, всюду успех, победы и слава! Вот в двадцать два он лично доставляет императрице Екатерине известие о взятии Очакова и получает из ее рук чин полковника и Харьковский егерский полк! Время побед, сияния русского оружия и небывалых доселе взлетов! Карьера Карла Баура будто летит вверх огненным всполохом праздничного фейерверка, он женится на Софье Одоевской, самой красивой девушке Харькова, и получает назначение в Гатчинский полк.

Даже смерть Екатерины не выбила его из седла, он баловень судьбы, замечен новым императором, Павлом, представлен ко двору, участвует в Итальянском походе Суворова и вновь геройски сражается! В сражении на реке Адде он получил ранение и был представлен к Георгию четвертой степени! Лихая и бесшабашная молодость пролетала сейчас перед глазами генерала, за окном моросил летний дождь, смывая с мостовой пыль, унося потоки дождевой воды вниз по улице, к набережной.

Софья умерла от оспы семь лет назад, в девятьсот втором. Детей Господь им так и не дал. Баур вспомнил то безграничное горе, в которое погрузила его ее смерть. Вслед за этим горем пришло обычное для русского человека: пьяные гвардейские кутежи, омерзительные поступки и дурная компания. Вспоминать сейчас события того времени сил у Баура не было. Он растворил окно, впустив в кабинет свежей воздух с запахом листвы, и вернулся в кресло.

Отчего же теперь ему, столько раз заглядывавшему в лицо смерти, направлявшему без раздумий своего коня в самую гущу вражеской пехоты, сминавшему в отчаянной атаке ряды турецкой артиллерии, отчего же теперь ему так страшно? Карл Федорович не находил ответа на этот вопрос. Три года назад он вновь женился. Ольга родила ему близнецов – Николая и Александра. Им сейчас по два года. И теперь ему, генерал-адъютанту Карлу Федоровичу Бауру, определенно есть за что любить жизнь!

Дверь открылась, и генерал вздрогнул.

– Могу ли я тебя побеспокоить, Карл? – Ольга мягко улыбнулась.

– Разумеется, моя милая!

Они поцеловались. Баур почувствовал облегчение и тихую радость, разлившуюся внутри, как всегда случалось, когда он видел ее. Ольга села на софу и откинула со лба прядь волос. В свои двадцать пять она была свежа как роза в утренней росе. Генерал не сводил с нее глаз.

– Карл, что происходит?

– О чем ты, милая? – Он сделал недоуменное лицо, но тут же потянулся за трубкой и сделал вид, что разыскивает кисет с табаком в верхнем ящике стола.

– Карл, у нас в саду четвертый день караул из гвардейцев! Твою карету тоже повсюду сопровождают гвардейцы!

– Милая, так ведь я всегда выезжаю с эскортом. – Он набил трубку, привычным движением пальца примял в чубуке[27] табак и высек искру. Плотное сизое облако ароматного дыма поднялось над столом.

– Из двух солдат. А последние дни их шесть. И в саду четверо. – Ольга делала паузы после каждого предложения. – Что случилось, Карл? Тебе что-то угрожает?

– Уверяю тебя, милая, все хорошо. Просто временные меры. – Он улыбнулся.

– Мы никуда не выходим, в воскресенье ты не был в церкви, перестал гулять на набережной и в Летнем саду, не появляешься в театре…

– Довольно!

Она от неожиданности вскинула вверх брови.

– Прости, – Баур смягчил тон, – прости, я очень устал. Последние дни были изрядно тяжелыми. Ты хочешь выйти в свет? Изволь! – Он опять улыбнулся и отложил трубку. – Можешь рассчитывать на меня!

– В воскресенье бал у Ланских, – она поднялась, подошла к нему сзади и обвила его шею руками, – мы приглашены, и я не знала, что ответить на приглашение.

– Завтра же напиши им, что мы будем! И готов поставить на спор все свое состояние, ты будешь самой красивой дамой на этом балу! – Он прижался щекой к ее руке и почувствовал, как она поцеловала его в темя.

Дверь за Ольгой закрылась, Баур вновь затянулся крепкой смесью виргинии и перика[28]. На балу ему, разумеется, нечего опасаться. Слишком много народу. Взгляд упал на противоположную стену, сплошь увешанную трофейным оружием. Ятаган турецкого янычара, плененного Бауром в Валахии, редкий нарезной штуцер зарубленного в лобовой атаке французского егеря под Мантуей, с десяток разных размеров и происхождения сабель, тесаков, эспадронов и шпаг…

Тогда, в горячке боев, в ярости кавалерийского наскока, страха не было… Все было понятно и просто, являлось каким-то животным инстинктом, доставшимся людям от их далеких предков: убей или будь убит. Те люди, что одеты в одинаковую с тобой одежду, – свои. Те, что одеты по-другому и орут на чужом языке, – враги. Свои всегда помогут, враги всегда будут пытаться тебя убить. Весь твой мир – это схлопнувшийся до размеров походного ранца скарб. На карту ты ставишь жизнь, причем делаешь это совершенно сознательно и буднично, в случае выигрыша получаешь отбитый у врага перелесок, славу, одобрение своих товарищей, также ставящих на карту свои жизни. Смерть если и приходила, то как-то до спазма в груди обыденно, без глупых причитаний родственников и ненужных слов, провожающих в последний путь.

Совершенно другое дело – живя в мирном городе, ждать конца. Не зная, за каким углом подстерегает смерть. Видеть ее в каждом косом взгляде лоточника или кучера, оглядываться на проезжающие мимо экипажи и ждать, ждать, ждать… В том, что рано или поздно его попытаются убить, Баур не сомневался. Смерти следовали одна за другой точно по списку, в котором он тоже наверняка значился. И ведь никак нельзя ничего изменить, договориться, урегулировать… Просто не с кем. Рука, несущая смерть, остается под непроницаемым покрывалом. Вспомнился Штейн. Этот одержимый игрой идиот. Валевич рассказывал, что в крепости этот мерзавец плакал ночами напролет и во время допросов наболтал много лишнего. Неудивительно, что, оказавшись на свободе, он сразу же стал нерукопожатным при дворе. Не верилось, что он мог решиться на то, чтобы пустить себе пулю в лоб из-за карточного долга. Этот субъект был на это не способен. Он мог бежать, скрываться, прятаться, что угодно, но не убить себя… Не было в нем ни достоинства, ни благородства. Баур мысленно посчитал. Четверо мертвы совершенно точно. Что с отставным поручиком Плиади, неизвестно, этот корнет… как его… Мартов? Мартынов? Жаль мальчишку. Лишен всех званий, дворянства и разжалован в матросы. Нужно справиться завтра же об их судьбе, живы ли? И Ахте, этот майор… Вышел в отставку сразу после того, как побывал в крепости. Говорят, удалился в имение и в Петербурге более не показывался. Мрачный тип. Любимец покойного императора Павла. Баур помнил его по службе в Гатчине, толковый был в артиллерийском деле человек, на всех маневрах его батарея была лучшей. Но нрава был непростого, замкнутый и необщительный человек, карьеру не строил, в попойках участвовал редко. Как-то раз Павел сделал ему жесточайший выговор и даже замахнулся на майора тростью, на что тот спокойно сказал: «Я дворянин, ваше императорское величество». Павел взорвался: «Дворянин?! Так я сейчас исправлю сие досадное обстоятельство!» Побелев как мел, Ахте ответил: «Воля ваша, государь, но пока я дворянин и на мне мундир гвардии русского царя, не позволю ронять его чести!» Павел был рыцарем, «последним рыцарем Европы», как называл его сам Бонапарт. Он заключил Ахте в объятия и со слезами на глазах расцеловал. Майор вошел в ближайший круг императора, а затем, после его убийства, и в ближний круг его младшего сына, Константина Павловича. Теперь же, говорят, у себя в имении Ахте завел диковинные порядки. Не далее как вчера об этом чудаке Бауру рассказывал адъютант Аракчеева, стало быть, отставной майор жив. Тогда, по самым удачным расчетам, их осталось четверо… Может, еще и не его, Баура, очередь?

Трубка давно погасла, генерал выбил чубук о пробковую вставку в серебряной пепельнице и прочистил мундштук. Нужно просто успокоиться и ждать. Может статься, и Управа благочиния отыщет душегуба? Константин Павлович говорил, что на след его напали и следствие поручено весьма деятельному человеку. Может, и образуется все. Он подошел к теплившейся в углу кабинета лампадке под образом Спасителя в золоченом окладе. Баур опустился на колени, прикрыл глаза и принялся истово молиться.

Глава 18

Сфинкс

Заночевать пришлось на постоялом дворе под Ораниенбаумом. С вечера разыгралась настоящая буря, с моря принесло свинцовые тучи, и стеной пролился дождь, расквасив за какой-то час все дороги. Извольский решил не спешить, и дело было даже не в погоде. Сколько он ни думал, никак не мог подобрать более-менее достоверную причину для визита к отставленному майору Ахте. Опыт посещения Вырицы и имения убиенного Левина подсказывал, что его действительный род занятий может вызвать настороженность, неприятие и даже вовсе закрыть перед ним нужные двери. Вместе с тем не мог же он приехать просто так? Единственным его общим знакомым с Федором Петровичем Ахте был Монтрэ, только как присовокупить француза к его визиту, было совершенно неясно. Ни письма от Жиля, ни рекомендации у Извольского не было.

Завтрак он велел подать в общий зал. Утро было великолепным и на удивление солнечным, о бушевавшей ночью грозе напоминал лишь запах мокрой листвы и огромная лужа посреди постоялого двора, по которой то и дело проезжали покидающие ночлег кареты. Извольский расположился на открытой веранде, к завтраку подали жареную колбасу с хреном, яйца, свежий хлеб и молоко.

– Изволите травяного чаю, барин? С мяткой да багульником! – угодливо осведомился у графа хозяин постоялого двора.

– Благодарю, милейший, с удовольствием!

Извольский обвел глазами двор. У конюшни возились с упряжью конюхи, огромная дородная баба в застиранной грубой юбке тащила корзину с бельем, за плетнем шумно забавлялись крестьянские детишки. По расчетам Извольского, ехать было часов шесть. Как ему быть с причиной визита, он так и не придумал. Андрей с удовольствием проголодавшегося матроса принялся за еду. Колбасу он нашел великолепной, ароматный мятный чай был изумителен!

– Вы позволите присесть с вами, сын мой? Внутри совсем нет места, все занято.

Извольский обернулся. Высокий и худой как щепка, с небесно-голубыми водянистыми глазами и длинными седыми волосами, ниспадавшими на плечи из-под скуфьи[29], перед ним стоял священник.

– Разумеется, святой отец! Почту за честь! – указал граф на стул напротив.

– Отец Сергий, – тихо проговорил батюшка.

– Граф Извольский. Андрей Васильевич.

– Вы не из местных, граф? Проездом в наших краях? – У отца Сергия был тихий, приятный голос. Извольский невольно вспомнил погибшего корабельного капеллана.

– Да, я из Петербурга. По делу путешествую.

– А я из Толмачей, тут верст сорок… – Он кивнул куда-то вправо. – Приход у меня там. Храм Преображения Господня.

Извольский чуть не вскрикнул. Толмачи – это же и есть имение Ахте! Не иначе как Господь привел батюшку за его стол…

– Слышал я про Толмачи, отец Сергий. Болтают люди, что какой-то сфинкс там в помещиках. – Он улыбнулся.

– Да Господь с вами, граф! – беззвучно рассмеялся Сергий. – Сфинксом-то местные прозвали, потому как Федор Петрович уж больно на других не похож. Бывает ведь так… Господь мудро управит! – Он трижды перекрестился.

– О чем это вы, отец?

– Я ведь Федора Петровича с малых лет знаю. – Он пристально посмотрел на Извольского и вздохнул. – В молодости изрядно балован был, сорвиголова, бедовый да неугомонный. Учился скверно, все к военному делу тягу имел да кутил люто. Ничем батюшка его до самой смерти пронять не мог. Потом Федор Петрович в Петербург в гвардию отбыл и забыл совсем дорогу в отчий-то дом. – Сергий достал из сумки просфору[30] и налил из кувшина воды.

– Отец, угощайтесь! – Извольский придвинул Сергию тарелку с яйцами и хлебом.

– Благодарю, граф, но сегодня в храме уже не появлюсь, поэтому просфора, молитва и вода. – Он вновь мягко улыбнулся и обмакнул просфору в воду.

– Да, гвардия меняет людей… – словно невзначай заметил Извольский.

– Да то не гвардия, граф… В гвардии Федор Петрович, говорят, служил-то многим на зависть! И за учебу взялся, пушкарское дело изучил! Шутка ли, до майора дослужился и в придворном чине ходил! Никому доподлинно не известно, что же произошло там, в Петербурге, да только вернулся он пять лет назад в Толмачи совершенно другим человеком!

Извольский прикинул: по срокам все сходилось. Вышел Ахте из крепости аккурат около пяти лет назад. Верным, ох верным был след! Сергий между тем продолжал:

– Отец с матушкой к тому времени уж в землице сырой лежали. Федор Петрович сразу управляющего выгнал. Ворюга был жуткий, свет каких не видал! Прости господи! – Он опять трижды перекрестился. – За два года храм новый в Толмачах построили, гошпиталь для крестьян, даже часть пожарная теперь есть, как в городе.

– Так, выходит, богат барин-то ваш? – Извольский разогнул под столом больную ногу.

– У Федора Петровича в Петербурге особняк был да мануфактура суконная. Все как есть продал. Крепостным своим, что совсем неимущие, дома поставил, на полях новые порядки завел, крестьяне у него справно живут, обид на барина не имеют. Но главная страсть у него – охота псовая! Четыре псарни с лазаретом для борзых и гончих! Федор Петрович собаками очень увлечен, сам разводит, сам к заводчикам за щенками ездит, сам и натаскивает, и продает. – В голосе Сергия слышалось благоговение. – К нему, почитай, со всей губернии люди приезжают на собак посмотреть, прикупить, а то и просто за советом. Никому не отказывает, широкой души человек!

Где-то внутри у Извольского громко прозвучал армейский горн. Вот оно! Ну конечно! Все случайные встречи не случайны! Очевидно, лицо его так просияло, что Сергий вдруг спросил:

– Вы тоже слышали про его борзых?

– Нет, что вы, святой отец! Попросту удивился такому преображению! Весьма нетривиально. В наше время такое редко встретишь.

– Да, неисповедимы пути Господни… – Сергий замолчал и прикрыл глаза. Извольский по еле шевелящимся губам догадался, что он молится.

Конюхи вывели лошадей и впрягали их в карету, Извольский отчего-то вспомнил Наталью. Удивительно, но после их встречи мысли о ней совершенно не беспокоили графа. Какая такая внутренняя метаморфоза произошла в нем, он и сам не понимал, но обстоятельства их недолгого свидания начисто вырвали Наталью из его сердца. Винил ли он ее? Пожалуй, что да. Занимаясь ее поисками, он не раз говорил себе, что они будут вместе, несмотря ни на что. Мог ли он подумать, чем она занимается теперь? Все то, о чем ему когда-то говорил отец, приобрело реальные очертания, и Извольскому вдвойне было теперь неуютно оттого, что в разговорах с ним он проявлял изрядную глупость и упрямство.

Карета между тем была заложена. Четыре белоснежных гуся важно прошествовали по грязной луже, остановились у колодца, вытянув свои шеи, и громко загоготали, когда пегий жеребец притопнул на них копытом. Утренняя дымка над перелеском понемногу рассеялась, и вдали, на ярко-зеленом после дождя лугу, можно было увидеть небольшое стадо коров, темными точками рассыпавшееся по низине. Словно и не было где-то войн, убийств, разрывов картечных выстрелов…

– А вы что же, граф, в Петербург? Хотя что ж это я, – рассеянно пробормотал Сергий, – ведь спрашивал уж…

Извольский улыбнулся и сделал большой глоток чаю.

– А вы, отец, похоже, в Петербург?

– Мне до Выборга, граф. Настоятель тамошнего монастыря пригласил. Давний друг мой. – Сергий обвел глазами двор: его коляску только начинали готовить, дородный мужик в длинной рубахе, подпоясанной простой веревкой, выводил на двор небольшого конька серой масти. Конюх вынес следом сбрую.

– Так все же почему сфинкс? – спросил с улыбкой Извольский.

– Что? А‑а-а-а, сфинкс… Заложил Федор Петрович пристань на реке… У самой воды колонны поставили и канал прорыли для пруда. А на колоннах звери диковинные, на сфинкса египетского, говорят, похожие, а как по мне, так страх божий. Так барина меж собой приезжие и прозвали. Приезжает к нему часто старик какой-то, уж больно умом-то сноровистый, хотя в летах уже преклонных. Федор Петрович весьма любят его визиты. По его чертежам и храм строили, и колонны эти, через реку мост, говорят, нарисовал, да денег столько нету у барина-то… А еще корабль прошлым летом на воду спустили, без бурлаков против течения реки ходит!

– Да как же это? – рассмеялся Извольский.

– Вот все, кому говорю о диковинах наших, толмачинских, все не верят, – он хитро прищурился, – да только можете съездить и своими глазами узреть, много там у Федора Петровича вещей интереснейших. К слову сказать, и старик-то этот неделю назад к барину приехал. Навроде как завтра уж уезжать должен. – Сергий встал, пригладил ладонью седую бороду. – Да и мне пора, готова колесница-то моя! – Он кивнул на двор, где возница скучал на козлах.

– Доброго пути, святой отец!

Они распрощались, и Извольский тоже спустился вслед за Сергием на двор. Через минуту коляска священника выкатилась на дорогу и повернула на Петербургский тракт, карета же Извольского, обогнув двор по большой дуге, пошла в противоположную сторону, а вскоре он увидел в окно верстовой столб с надписью «Ораниенбаумъ, 20 верстъ».

План сложился в его голове еще там, на постоялом дворе. Целью приезда в Толмачи он назовет покупку борзых. Отец Извольского был большим любителем псовой охоты, поэтому граф с детства был приучен к травле зайца, лисиц, несколько раз брали и волка. Но пристрастие отца отчего-то не передалось Андрею. Да и на Смоленщине теперь он неизвестно когда побывает.

Дорога тянулась среди бесконечных лугов, полей, засеянных рожью и пшеницей, переходящих в изрезанные балками холмы, поросшие клевером и земляникой. То и дело вдалеке от тракта показывались крыши деревенек без названия и числа, вскоре Извольскому наскучил этот пейзаж, и он плотно задвинул штору окна. В голове крутились рассказы по-старчески словоохотливого Сергия, представлялся огромный собор, выстроенный в Толмачах хозяином, затем представились ряды каменных крестьянских домов, утопающих в зелени цветущих садов, и колонны с сидящими на вершинах сфинксами. Вот один из них встал, начал манить Извольского огромной лапой, и граф долго карабкался на высоченный постамент. Пальцы на обеих руках наличествовали все, нога совсем не болела, но подъем был отчего-то мучительно медленным, как будто кто-то держал Андрея за полы сюртука. Наконец он, оставив все силы, взгромоздился на постамент, сфинкс вдруг встал на задние лапы, оскалился и со всей мочи толкнул Извольского вниз. Граф с ужасом смотрел, как неумолимо приближается гранит причала, пытался кричать, но ничего не выходило, и наконец напрягся, ожидая чудовищного удара… Вместо удара он обрел невесомость и провалился в глубокий сон.

Глава 19

Не оскудеет талантами…

В Толмачи приехали уже в сумерках. Привратник распахнул перед каретой огромные створки чугунных ворот, колеса хрустко покатили по отсыпанной мелкой щебенкой дорожке. В двухэтажном, казавшемся белоснежным в вечернем мраке особняке ярко светились окна первого этажа. Извольский обвел взглядом утопающий в зелени, ухоженный парк, флигелек для прислуги и спрятавшийся за большими липами пруд. Размер пруда граф оценить не сумел из-за спускавшейся темноты и густого кустарника, высаженного по берегу. Он поднялся по широкой парадной лестнице на террасу с белоснежной балюстрадой и уже приготовился потянуть шнур звонка, как заметил стоящего в глубине террасы мужика.

– Милейший! – окликнул он. – Хозяин дома ли?

– Федор Петрович скоро будет. – Мужик вышел из затененного участка террасы, и Извольский смог его рассмотреть. Длинный старомодный кафтан с поясом, однако ж красные обшлага рукавов и высокий ворот давали понять, что перед ним вовсе не крестьянин. Или, может быть, у Ахте и крестьяне были не такими, как везде? Длинные седые волосы, окладистая, до груди, серебряная борода и живые, насмешливые глаза. Возможно, управляющий? Держится уверенно и смотрит без тени смущения, головы не пригибает, определенно не дворовый.

– Кулибин, Иван Петрович, – коротко поклонился старик, оборвав все размышления Извольского, – член и механик Императорской академии наук.

– Граф Извольский, Андрей Васильевич, – кивнул в ответ Андрей. Удивление, очевидно, явно читалось на его лице, потому как старик по-доброму рассмеялся.

– Ни к чему конфузиться, граф! Я сам из мещан, человек весьма обычный, да к тому же и в Академии давно не служу. Отставлен.

Он опять улыбнулся, на сей раз грустно. Извольский не раз слышал об этом человеке. Болтали, что гениален чертовски. Ходили легенды, что возвысился из мещан еще при Екатерине Великой, не раз изготавливал для нее всевозможные механические чудеса, мастерил разнообразные шутихи и фейерверки для балов, диковинные машины… Извольский скептически относился к этим слухам, теперь же, увидев этого человека, укрепился в мысли, что половина из них – выдумки. Уж больно странно он выглядел.

– А вот и Федор Петрович, – кивнул Кулибин в сторону пруда.

На той стороне водоема скакал наметом[31] на жеребце белой масти всадник. Казалось, конь не касается земли копытами, вот он обогнул пруд, на несколько секунд скрылся за кустами, потом показался в конце аллеи парка. Пыль, поднимавшаяся от копыт и понемногу занимавшая все пространство между деревьями, делала эту бешеную скачку совершенно инфернальной. У флигеля всадник остановился, бросил поводья конюху и через секунду уже взбегал по мраморным ступеням на террасу.

– Триста пудов, Иван Петрович! Затянула как порожнюю! Мужики только ахают! – Глаза его полыхали бешеным огнем, он тряс руку Кулибина, не замечая стоявшего рядом графа.

Черноволосый, с проседью на висках и лихо закрученными на гусарский манер усами. Кавалерийские узкие брюки, уходившие в короткие сапоги из мягкой кожи, и тонкая белая сорочка с расстегнутым воротом и черным шейным платком, съехавшим от лихой скачки набок. Ахте не был худ, но и толстым назвать бы его было неправильно. Скорее плотный, но с уверенными, легкими движениями человека, привычного к активному образу жизни. Извольскому он понравился.

– Это не предел, Федор Петрович, – назидательно и спокойно проговорил старик. – Расчеты говорят – четыреста. Но свыше не нагружай, да и четыреста лишнего. К тебе вот человек приехал. – Он кивнул на Извольского.

Извольский представился.

– К вам, Федор Петрович, привела меня надобность в паре борзых. Мой знакомый, Монтрэ, упоминал, что у вас лучшая во всей империи свора, посоветовал к вам обратиться. Не откажите в любезности.

Ахте рассмеялся.

– Ну, Жиль-то известный сказитель! Не скажу, что лучшие в империи, но… – он хитро прищурился, – показать есть что. Да и гончие имеются. Но прошу вас, граф, всё завтра! Давайте ужинать, я страсть как голоден!

Ужинали в большой гостиной, декорированной охотничьими трофеями. Повсюду, куда бы ни бросил взгляд Извольский, висели, стояли, лежали чучела лисиц, зайцев, кабанов, по стенам расположились фазаны, белки, головы косули и лося, пол у большого камина был застелен огромными медвежьими шкурами. Перед едой принесли наливки из лесных ягод и яблок, к наливкам подали холодные лисички, сыр и заливное из оленины. Ахте был в прекрасном расположении духа, много шутил и был весел. «Ничего ты не знаешь о том, что над тобой нависло», – подумал Извольский. Интересно было бы взглянуть на этого человека, если бы он ненароком узнал о судьбе своих товарищей. Был бы он так же озабочен охотой и употреблением наливок по вечерам за ужином? Как подступиться к разговору о петербургских злоключениях Ахте, граф не понимал. Видимо, придется дождаться завтрашнего дня, когда они останутся наедине. Извольский очень рассчитывал получить в свои руки тонкую ниточку, направление, где искать следы этой цепочки смертей…

Между тем подали горячее – жаркое из зайчатины в сметанном соусе с белыми грибами. Извольский с аппетитом ел, отдавая должное умению хозяйского повара.

– Граф, позвольте спросить, а чем вы занимаетесь? Служите ли? – Ахте подцепил вилкой лисичку и с аппетитом вмиг проглотил.

– Отставлен. – Извольский показал кисть беспалой руки и грустно усмехнулся. – Служил на флоте, но уже год, как отставлен в связи с ранениями. Теперь живу в имении, приобщаюсь к охоте, – он обвел взглядом гостиную и почувствовал, как кровь прилила к лицу. Врать он никогда не умел.

– Это прекрасное занятие, смею вас заверить, граф. Завтра я покажу вам свои сокровища! Видите ли, псарне я с некоторых пор уделяю больше внимания, чем иным людям. – Он пристально посмотрел на Извольского. – Да и жизнь веду бирючью, затворническую, из имения уж много лет не выезжал.

– Полно, Федор Петрович, о вас говорят как о человеколюбце, – улыбнулся Извольский. – Говорят, дома для крестьян возводите, церковь поставили, даже пожарная часть имеется…

– Верно. И не только пожарная, еще и госпиталь для крестьян, четыре мельницы, почтовая станция, шесть конюшен для рабочих лошадей и амбаров под зерно четыре штуки. – Ахте было явно приятно оттого, что приезжий человек был осведомлен о толмачинских делах. – За помол зерна денег с крепостных, кстати, не беру. А муку нашу по реке до самого Великого Новгорода тянем. Благодаря Ивану Петровичу, – он кивнул на старика, – теперь вдвое больше сможем тянуть.

Извольский перевел взгляд на Кулибина, который давно закончил с ужином, потому как почти ничего не ел и к наливкам не притрагивался.

– Знаете ли вы, граф, с кем вас судьба за один стол посадила? – продолжал Ахте. – Это ведь величайший ум наших дней! Да только не нужен оказался в Академии-то…

– Вы – тот самый… Тот самый Кулибин, что императрице часы диковинные в дар преподнесли? Мне батюшка рассказывал, да я за сказку принял…

Кулибин рассмеялся тихим старческим смехом и одобрительно погладил седую бороду.

– В чем же сказка, по-вашему?

– Отец рассказывал, что размером они с яйцо, деталей две сотни, что могут колоколами бить и по-петушиному кукарекать.

Теперь рассмеялся и Ахте. Старик же, напротив, стал серьезен и опять пригладил бороду.

– Я молодой тогда был… – начал он медленно, – горячий… Помню, всегда во мне страсть к времяисчислительным снарядам жила. Тогда у нас в Нижнем только у богатых купцов часы были, сплошь швейцарские и германские… Завораживали они меня тиканьем мерным и боем музыкальным. Я тогда к часовщику Лобкову подмастерьем и пошел. Отработал больше года честно, а потом выкупил станочек пилильный сломанный, перебрал его шестерня к шестерне и начал сам часы-то мастерить. И зародилась мысль во мне: «Отчего ж не сделать мне часы не хуже иностранных, да такие, чтобы и императрице не стыдно было в дар поднести!» Захватила меня мысль сия, да так, что зубы ломило! – Старик усмехнулся и медленно выпил рюмку наливки. – Три года ушло на часы эти. Размером с гусиное яйцо, четыреста двадцать семь деталей, на исходе каждого часа открываются крохотные дверцы и показывается пещера с Гробом Господнем, подле него два стражника, кои при появлении Ангела падают ниц, затем звучат колокола и трижды звучит пасхальное песнопение. Посему солгал ваш батюшка, граф, лишь в одном: петухи в этих часах не кукарекают! – Кулибин ловко опрокинул еще рюмочку.

– Что же дальше было, Иван Петрович? – Извольский искренне желал продолжения удивительного рассказа.

– Матушка-государыня путешествовала по волжским городам, к нам в Нижний тоже заглянула. Меня губернатор ей представил как ремесленника, я ей часы-то эти и поднес в подарок. Сердечная была она, матушка наша… Подарок мой ей по душе пришелся. Мне было предложено место в Академии наук, руководить механическими мастерскими. Так я в Петербурге и оказался. Почитай, сорок лет народ при дворе развлекал.

– Скромничает Иван Петрович! – Ахте раскурил длинную трубку, и гостиную наполнил аромат берлея[32]. – За эти годы столько придумал!

– Еще я слышал о кораблях, что против течения по реке ходят. – Извольский с интересом посмотрел на Ахте.

– Еще как ходят! – Брови Федора Петровича взлетели вверх. – Ведь я только что с пристани! Триста пудов нагрузили, и пошла! Мы тут расшиву[33] приспособили под испытание, и пошла, ей-богу, пошла! Иван Петрович, расскажи ты графу!

– Идея проста, – тихо начал Кулибин, – использовать лопастные колеса, приводимые в движение течением. Система шестерней вращает вал, к которому прикреплена якорная цепь. Шлюпка увозит якорь вверх по течению, корабль сам себя подтягивает к якорю. Это позволяет не использовать бурлаков и перевозить больше груза. Хотя пока занимает больше времени. Я назвал это «водоход».

– Поразительно, – усмехнулся Извольский.

– Отклонено водным департаментом.

– То есть как?!

– Так. Признано дорогим и затратным. Поэтому у Федора Петровича здесь – единая в своем роде расшива. – Старик подпер подбородок кулаком.

– А про подъемный механизм во дворце – правда? – вспомнил Извольский еще один рассказ отца.

– Чистейшая. Императрица к закату жизни затруднялась подниматься по лестнице огромного дворца, ей было уже тяжело ходить, а использовать люльку с блоками и канатами на огромной высоте она решительно отказывалась. Я придумал механизм, в котором кресло поднималось при помощи вертикальных винтов, и в действие его мог привести любой лакей в одиночку. Матушка до самой смерти пользовалась.

– Хм! – тряхнул головой впечатленный Извольский.

– После смерти Екатерины Алексевны шахта механизма заложена. Оказалась ненужной. И вообще, граф, в России мои идеи и изобретения редко находили применение. – В голосе старика звучало разочарование. – Всем подавай сложные фейерверки, механические устройства с перезвоном или часы из золота…

– Не слышали ли вы, часом, о поручике Непейцыне, граф? – Ахте выпустил в потолок облако дыма.

– Не приходилось.

– При штурме Очакова ему оторвало ногу выше колена. Судьба инвалида известна – деревяшка и костыль. Но Непейцын обратился к Ивану Петровичу. Иван Петрович придумал такой хитроумный…

– Перестань, Федор, ничего хитроумного, – перебил его Кулибин. – Несколько шарниров, пружина на голени и система ремней для крепления к ноге.

– Ничего хитроумного, только Непейцын до сих пор служит в армии, а не спивается в деревне в обнимку с деревяшкой! – рассмеялся Ахте.

– Черт возьми, это же поразительно! Это ведь шанс для многих, лишившихся ног на войне!

– Отклонено военным ведомством. Далее я работал над проектом одноарочного моста через Неву. Я сконструировал трехсотметровый пролет, создал его уменьшенную в десять раз копию в Таврическом саду, мост выдержал все испытания, и… проект положили под сукно. Слишком дорого. Далее была самобеглая коляска.

– Что, простите?

– Коляска, двигающаяся без лошади. Человек, сидящий в кресле, нажимает на педали и приводит в движение маховое колесо. Подшипники качения делают ход коляски чрезвычайно мягким. Образец был мною изготовлен, но дальше развлечений дело не пошло, но поверьте мне, граф, грядущее за этими идеями! Коляска, кстати, в амбаре у пристани, ежели будет угодно, попросите у Федора завтра, он, думаю, не откажет в любезности ее показать. – Старик не спеша еще налил из графинчика рюмочку, медленно выпил и вновь пригладил седую бороду.

– С удовольствием покажу, Иван Петрович! Может, останешься еще на недельку? Сделай милость!

– Не могу, Федя, знаешь ведь, дела ждут, и так уж загостился у тебя.

– Далеко ли ехать, Иван Петрович? – спросил Извольский.

– В Нижнем так и живу, граф. Дорога дальняя.

Ахте позвонил в серебряный колокольчик. Вошел лакей.

– Авдей, подготовь графу комнату. Ивану Петровичу лошадей на рассвете заложишь, с вещами и багажом разберись, в восемь часов, аккурат после завтрака отъезжают. Чтоб все готово было.

– Сделаем, барин.

– Чай на террасу подашь, мы на воздух выйдем.

Ахте выбил трубку, встал из кресла.

– Пойдемте, граф, покажем вам еще одну вещицу, которую Иван Петрович придумал. – Он подмигнул старику.

На дворе стояла черная ночь, тускло освещалась фонарем лишь терраса. Извольскому показалось, что он опять стоит на палубе корабля, где освещен лишь капитанский мостик, а вокруг – тяжело дышащая черная морская бездна. Ахте прошел к темному предмету на треноге, открыл какую-то дверцу с блеснувшим в ней стеклом, затем зажег внутри свечу, и Извольский ахнул! Мощный луч света пронзил темноту двора до самой аллеи!

– Зеркальный фонарь. – Голос Кулибина был мрачен. – Я придумал его для использования на морских кораблях, маяках… он мог бы освещать улицы… Знаете, граф, где он нашел недолгое применение?

Извольский молчал.

– Развлечения при дворе. Иллюминация и фейерверки. А еще несколько уменьшенных копий я изготовил для карет петербургской знати… – Он устало улыбнулся. – Знаете, господа, что-то я сегодня устал, пожалуй, чаю уже не буду, завтра рано подниматься, да и дорога предстоит дальняя, позвольте откланяться!

– Я провожу Ивана Петровича. Граф, чай сейчас подадут, простите меня, нам необходимо с ним закончить кое-какие дела. Комната для вас готова, Авдей покажет. Завтра с утра я буду полностью к вашим услугам! – Ахте широко улыбнулся и кивнул на прощанье.

Извольский также отдал поклон и остался один.

Луч от Кулибинского фонаря по-прежнему освещал двор. Вся суть исполинского, неповоротливого и такого неразумно устроенного государства предстала перед Извольским сегодняшним вечером. Простой мужик из мещанского сословия, всю свою жизнь работающий над тем, чтобы двигать вперед многие сферы жизни общества, с одной стороны, – и закостенелые в своей реакционности министерства, ведомства, департаменты и присутствия. Пристав Выхин, рискующий каждый день жизнью, борющийся сейчас за эту самую жизнь где-то в госпитале в Петербурге, и ротмистр Ревицкий, франт, никчемный карьерист и сплетник, проводящий, вероятно, этот вечер за картами и шампанским. Свет и тьма. Гордость империи и струпья проказы на теле общества. С одной стороны – война, грохот орудий и смерть лучших из лучших, самопожертвование и подлинное товарищество, мичман Лузин, потерявший при попадании турецкого ядра руку и уцелевшей рукой тушивший пожар в крюйт-камере[34], с другой – адъютант адмирала Сенявина, штабс-капитан Фогель, видевший взрывы только на фейерверках по случаю праздников в Петербурге. Лузин умер от ожогов спустя три дня, оставив в деревне под Витебском двух малых детишек и вдову, а Фогель получил орден Владимира с мечами и повышение в чине за бой, в котором не участвовал.

И все же война очищала. Освобождала сознание человека от второстепенного, наносного и ненастоящего. Вообще животная, совершенно низменная потребность вываляться в самой жуткой грязи живет в каждом русском человеке. Шагнуть за грань, свеситься с обрыва, заглянуть в самую жуткую тьму… В такие минуты хочется переспать с самой грязной шлюхой, съесть что-нибудь кошмарное, рискнуть всем, что у тебя есть, или совершить что-либо невообразимо подлое. Для чего же? Только для того, чтобы, оттолкнувшись от этого персонального нравственного дна, начать возвышение над самим собой, вновь начать ценить то хорошее, что тебя окружает, питать лучшие помыслы в своей голове, бурно возводить из руин новую цитадель. Таков русский человек. Вся история империи – это не медленное и поступательное накапливание ценностей, а постоянные бешеные рывки из стороны в сторону, с обрушением одних, кажущихся рудиментарными устоев и воздвижением новых. Извольский не раз наблюдал подобное за время службы. В этом смысле война и является тем самым дном, от которого непременно должно оттолкнуться русское общество, чтобы, подобно Фениксу, возродиться и дать толчок собственному развитию.

Если посмотреть с этой стороны, жизнь в условиях войны Извольскому даже нравилась. И привыкнуть к жизни вне ее ему никак не удавалось. Единственное настоящее и важное, за что цеплялось все его нутро, – поиски Натальи, окончившиеся весьма неожиданно и неприятно. Она стала частью мира, стоявшего по другую сторону его представлений о морали. Извольский удивлялся тому, как быстро и безболезненно пришло к нему решение о разрыве всяческих отношений с женщиной, которую, как ему казалось, он любил. Представить, что этот разрыв не оставит наутро никаких следов в его душе, еще неделю назад было совершенно невозможно.

– Чай, барин! – Авдей принес большой поднос с чашками и сахарницей.

– Знаешь что, братец? А проводи-ка меня в спальню! Я сегодня смертельно устал.

Глава 20

Пути к отступлению

До Андреевского собора было около четверти часа ходьбы, погода располагала к прогулке ярко светившим солнцем, от которого, правда, в самом уголке левого глаза выступала слеза, так и норовившая скатиться по борозде глубокого шрама вниз по лицу. Приходилось то и дело вытирать ее белоснежным шелковым платком. Вскоре Сомову это надоело, и перед самым Морским кадетским корпусом он свернул от Невы в переулок, где в тени петербургских особняков глаз наконец перестал слезиться. Петербург, так нравившийся ему в прежние, молодые гвардейские годы, теперь вызывал одно чувство – настороженность. Теперь он спокойнее ощущал себя в грязноватом ямщицком армяке или в мужицкой рубахе с косо откинутым воротом, чем в дворянском платье. Не покидало ощущение, что вот сейчас его непременно узнают, удивленно окликнут по фамилии из проезжающего мимо экипажа. Хотя он и изменился, похудел, отрастил волосы длиннее тех, что носил прежде, и обзавелся этим безобразным шрамом, все одно чувство тревоги не отпускало. Карточная игра, в которой граф Штейн так быстро расстался сначала со всеми своими деньгами, а затем и с жизнью, планировалась целую неделю. Целую неделю он наблюдал за домом Вяземского: кто приезжает играть, во сколько игра начинается, когда прибывает и во что играет Штейн, в котором часу разъезжаются гости… За эти дни он не увидел там никого, кто мог бы его узнать, тем не менее это был большой риск. Сомов прекрасно понимал, что если кто-либо опознает в нем приговоренного к виселице беглого солдата, то правосудие империи не будет долгим. Картина висящего на солнце Семеновского плаца его собственного тела не вызывала в Сомове радостных чувств, порой ему даже казалось, что веревка, мысли о которой ему иной раз приходили и которой так ловко избежал два года назад, сдавливает ему шею.

Справа позади осталось здание Академии наук, прибранный зеленый скверик, засаженный кустами цветущей сирени и пушистыми карельскими пихтами. Сомов легко узнал угол особняка, за которым, он знал это наверняка, находился Андреевский рынок. Он быстрым шагом перешел улицу и оказался в гуще гомонящей на все лады толпы. Толстый, румяный булочник с торчащими в разные стороны усищами расхваливал свежую, только что испеченную сдобу. Аромат свежего хлеба обволакивал и уносил в детство. Вот торговала выловленной утром корюшкой молодая смешливая баба, в глубине, под навесом, худой мужичонка с деревяшкой вместо ноги старательно чинил хомут. Мимо Сомова пробежал босой мальчишка с растрепанными соломенными волосами, тут же из мясной лавки высунулась голова:

– Антипка, паразит, куды побег?! – Баба в ситцевом сером платке грозила вслед мальчишке кулаком. – Ну воротишься, как есть прибью!

За углом стучали кузнечные молоточки, там располагались кузница и мастерские шорников, по другую сторону торговали сеном, мукой, сахаром и дегтем, мясом и рыбой, цветами и яблоками, пшеном и живой дичью. Сомов медленно пробирался через толпу, пока наконец не увидел то, ради чего вышел из квартиры Монтрэ. На другой стороне улицы, укрытый тенью огромных лип, возносил свои шпили в небо Андреевский собор. Сомов часто бывал здесь еще с отцом, кавалером ордена Святого Андрея Первозванного. Андреевский собор был капитульным[35] собором ордена, и его кавалеры пользовались здесь особым уважением. Сергей помнил каждую трещинку на фасаде, каждую мраморную плитку, лежащую на полу придела. Огромные сводчатые окна трапезной и колокольни, купол, расписанный библейскими фресками, и огромный деревянный иконостас – единственное, что осталось от старой деревянной церкви, уничтоженной пожаром после попадания молнии, – все это он помнил так же отчетливо, как если бы это было вчера.

– Послушай, любезный! А отец Михаил все еще служит в храме? – спросил он у ямщика, выпрягающего гнедую из двуколки.

– Так точно, барин, служит, – по-солдатски ответил ямщик и перекрестился, повернувшись к храму. – Болел по весне дюже, но Господь смилостивился, дай Бог…

Сомов не верил в Бога. Уже не верил. Есть ли Господь там, на небе, когда здесь, на земле, среди чад его, творится такое? Где же был Бог, когда его, оклеветанного, опозоренного, лишили всего, что у него было? За что? За какие грехи? За службу долгую и добросовестную? Где был Бог, когда он, разжалованный в солдаты, на поле боя лез в самое пекло, не раз совал свою голову в такие адские печи, куда и дьявол чертей не пошлет? Когда он страстно желал одного – заслужить пролитой кровью прощения! Заслужить или умереть. Тогда Сомов мечтал показаться на глаза отцу восстановленным в дворянстве, чине и вымолить, ползая на коленях, его прощение. И как же распорядился его деятельным раскаяньем Бог? Сомов усмехнулся и достал часы. Без четверти полдень. Пора.

Он не спеша перешел улицу и едва успел расположиться на скамейке под липой, как услышал стук колес. Экипаж он узнал сразу. Все тот же мальчишка на козлах, только теперь не в ливрее, а в дорожном форейторском[36] костюме, черная карета с закрашенным на дверце гербом и четверка прекрасных ганноверских лошадей. Сомов подождал пару минут, огляделся, нет ли за каретой любопытствующих, и подошел к форейтору.

– Хозяин не приедет, он велел передать вам это. – Юноша протянул Сомову конверт, запечатанный сургучом. Сергей осмотрел печать. Герб, очевидно, был намеренно приложен к сургучу несколько раз, чтобы разобрать его было невозможно. Он скривил губы и качнул головой.

– Еще что-нибудь велел передать?

– Никак нет, барин. Велел сразу уезжать.

Карета тронулась, и Сомов остался один. Он вернулся на скамейку и сломал печать.

Вы наделали много лишнего шума. Оставайтесь там, где остановились. Вас, очевидно, разыскивают, и появляться у меня слишком опасно. Все завершится третьего дня. Вы будете нужны завтра вечером, приходите, как стемнеет, с черного хода, ключ найдете в конверте. Третьего дня утром будьте готовы покинуть Санкт-Петербург.

Сергей вытряхнул на ладонь ключ и опустил его в карман. «…Будьте готовы покинуть Санкт-Петербург». Итак, менее чем через два дня он будет неплохо вознагражден и сможет выбирать, где ему далее жить… Сомов давно отбросил варианты проживания в Пруссии, Австрии и на Балканах. Германцы раздражали его своей прижимистостью и привычкой на всем экономить, все их курфюршества[37] как одно были похожи на прусскую казарму, с палочной дисциплиной, бесконечными правилами, предписаниями и рескриптами[38]. Особенно живописно о прусском характере рассказывала одна история, услышанная им от офицеров. В тысяча восемьсот шестом, когда армия французов уже подходила к Берлину, Наполеон со своими маршалами остановился на ночлег в Потсдаме, во дворце Фридриха Великого, Сан-Суси. Они шли по залам дворца, наспех покинутого хозяином, обстановка и все вещи оставались на своих местах, как будто король Пруссии вот-вот вернется. За этой процессией блестящих офицеров и императора Франции бежал… лакей. Он пристально следил, не тронет ли кто из них чего-либо из дворцовых безделушек, а когда Мюрат взял с каминной полки табакерку, лакей с выпученными глазами принялся объяснять, что трогать руками во дворце ничего нельзя. Мюрат ни слова не понимал, горячился и грозился разрубить лакея напополам, когда Наполеон попросил Коленкура спросить дурака, чего же тот хочет. Лакей, испуганный до смерти, бормотал, что его работа – следить, чтобы все во дворце оставалось как есть, и что ему не поздоровится, если он плохо выполнит порученное ему дело. Бонапарт расхохотался и спросил:

– А не кажется ли тебе, что в целом королевстве уже ничего не останется как есть, поскольку армия Франции разгуливает по улицам Потсдама, а завтра будет в Берлине?

Этот лакей в сознании Сомова был общим собирательным образом всех пруссаков, а отчасти даже австрийцев. Вместо голов у них одна сплошная инструкция.

Балканы не привлекали близостью к России, где ему никакой спокойной жизни не устроить. Перебрав в уме еще с десяток стран Европы и даже поразмыслив над совсем уж экзотическим вариантом – Новым Светом, Сомов остановился на Швейцарии. А что? Выбрать какой-нибудь французский кантон[39], вложить деньги в доходный дом…

От этих мыслей Сомова отвлек вышедший из храма священник. Сергей сразу же узнал отца Михаила, постаревшего, высохшего, с длинной седой бородой. Он не спеша благословил нищих, сидящих на паперти, перекрестил прихожан, стоящих тут же, у входа, и направился туда, где на скамейке располагался Сомов. «Ну уж нет, никаких больше священников!» – подумал Сергей и поспешил в противоположную сторону.

Осталось решить, как выехать из России. Еще с десяток лет назад, при Павле, выезд за границу для дворян был возможен лишь по личному разрешению императора. В этом отношении Сомову повезло. При Александре выезд стал возможен по заграничному паспорту, который с прошлого года выдавался не губернаторами, а высшими чинами империи. Проще говоря, заграничный паспорт Сомову не светил ни при каких обстоятельствах. «Жаль, а ведь во французских кантонах Швейцарии я бы запросто сошел за своего», – с усмешкой подумал он. Не успела эта язвительная усмешка сойти с его лица, как вдруг его осенила мысль. Он остановился. Ну конечно! Монтрэ! Ведь у него, как у подданного Франции, наверняка есть паспорт! Мысль была настолько удачной, что Сомова охватило волнение и пересохло горло. Он вновь достал из жилетного кармана часы. Монтрэ как раз должен вернуться с дежурства. Сомов торопливо огляделся и окрикнул ямщика.

…Сергей застал Жиля за обедом. В гостиной был накрыт стол, Монтрэ отдавал должное огромному венскому шницелю с артишоками и домашним сыром, при виде вошедшего Сергея он распорядился подать еще приборы.

– Bonjour, Serge![40] – улыбнулся он, вытерев губы салфеткой. – Dînez avec moi![41]

– S‘il vous plaît, Montreux, parlez en russe. J’ai appris le français depuis longtemps[42]. – Сомов опустился на стул напротив и налил себе бургундского, затем выпил бокал залпом.

– У вас что-то случилось? В обед столько пьют либо по случаю, либо с расстройства. – Он сделал глоток и вопросительно посмотрел на Сомова.

– У меня к вам очень серьезный разговор, Монтрэ. Даже более того, просьба.

– Просьба? Я думал, мы вчера уже покончили со взаимными просьбами, Серж.

– Послушайте, Жиль, ведь вы были в схожих обстоятельствах… Вам тоже приходилось бежать из страны, в которой вы родились.

Монтрэ побледнел и перевел взгляд в окно. Несколько секунд он смотрел на серые облака отсутствующим взглядом, затем тихо проговорил:

– Продолжайте, что вам угодно?

– Вы ведь до сих пор являетесь подданным Французской империи?

– Я до сих пор являюсь подданным Франции.

– И у вас имеется паспорт?

– Я решительно не понимаю ваших вопросов, Серж! Разумеется, у меня есть паспорт! – Монтрэ начинал раздражаться. – Паспорт, который не признаёт в Европе одна-единственная страна – Франция. – Он расхохотался. – Хотя, если маркиз де Монтрэ, то есть я, обратится к императору за получением паспорта империи, думаю, ему не откажут. Только сначала повесят.

– Как это – повесят? – машинально спросил Сомов.

– За шею, мой друг, – улыбнулся Жиль и сделал еще изрядный глоток. – За Маркизом де Монтрэ волочится слишком пушистый хвост еще со времен Директории[43].

– Но в России ваш паспорт действителен?

– Абсолютно. Как и везде, где толпа не орет «Vive L’Empereur!»[44].

– Я прошу вас, Монтрэ, отдать его… мне.

– Кого это – его?! – опешил Жиль. – Паспорт?!

– Да.

– Вы… Вы в своем уме, Серж?

– Абсолютно, – холодно повторил Сомов за майором. – Вы отдадите мне паспорт, я покину по нему милую моему сердцу, но так жестокую ко мне родину, а вы спустя какое-то время заявите о его пропаже. Ну или краже, это как вам удобней.

Монтрэ барабанил пальцами по крышке стола. Мозг бывалого игрока просчитывал варианты. Сомов, понимающий, что нельзя сейчас делать длинных пауз, продолжал:

– Мы примерно одного возраста, внешне тоже схожи, описание наверняка подойдет! Что там еще? Рост? Цвет глаз? Вероисповедание?

– Все сходится, это верно, – проговорил Монтрэ. – Я никогда об этом не думал, Серж, но ведь мы действительно похожи.

– Подумайте, Жиль, ведь вы ничем не рискуете! Взамен я даю слово… – Сомов осекся, но затем продолжил: – Слово дворянина, что вы никогда больше меня не увидите.

– Оставьте, Серж… Мне не так противно ваше общество.

Монтрэ встал и подошел к открытому окну. На улице дворник мерно работал метлой, огромный серый пес сидел в тени у раскидистой рябины и лениво следил за его работой. Отчего-то вспомнился Париж… Цветущие каштаны на Марсовом поле, их фамильный особняк у церкви святого Роха, в двух шагах от Лувра и сада Тюильри… Отец, добрый и сердечный человек, Жиль очень любил их верховые прогулки и хорошо помнил отцовскую улыбку… Когда палач на площади Революции поднял над толпой его отсеченную голову, улыбка в последний раз осветила этот рушившийся вокруг мир… Странно, но Жиль тогда не плакал, не потерял сознания, не разразился истерикой. Он вдруг остро почувствовал смерть. В тот день умер не только отец. Умерла Франция, умерла прошлая жизнь, умер француз внутри самого Жиля.

Листва на деревьях пришла в оживление, тонкие занавески, почуяв движение воздуха, сначала зашевелились, затем начали раздуваться за спиной Монтрэ, образуя невесомую белоснежную мантию. С Балтики ветер гнал свинцовую тучу. Собирался дождь. Жиль медленно закрыл створки и повернулся к Сомову:

– Я согласен, Серж. А теперь попрошу вас оставить меня. Мне необходимо побыть одному.

Глава 21

В которой Извольскому недостает опыта

Авдей сновал по террасе, расставлял на столе белоснежные чашки, выносил мед, баранки, теплые блины, вареные яйца и варенье. Извольский в короткие перерывы, когда лакей убегал на кухню, наслаждался звенящей, кристаллизованной утренней тишиной. Наконец на столе появился огромный самовар, Авдей снял с него трубу, и по террасе поплыл аромат сосновых иголок и смолянистых тлеющих шишек.

– Пожалуйте, ваше сиятельство! Свеженький, с душистыми травами! Федор Петрович с Николаем собирать изволили!

– Николай – это…

– Сын Федора Петровича, ваше сиятельство. Вы намедни изволили поздно прибыть, они с матушкой, Екатериной Александровной, уже опочивать удалились.

– Так… А где же теперь все?

– Так известно где, в церкви! – Авдей указал куда-то за спину. – Барин уже много лет заутреню не пропускает. Отец Сергий-то еще вчера уехал, неделю не будет в храме, так барин-то все одно не пропускает…

– А скажи-ка, любезный, давно ли ты служишь у барина? – Извольский встал и, скрестив руки, оперся на перила.

– Дык… Не служу я… Дворовый ведь. Родился, почитай, тут.

– Разумеется, братец… Я и хотел спросить, давно ли ты при барине, – улыбнулся Андрей. – Стало быть, давно. Долго ли женат барин-то, Авдей?

Авдей закатил глаза к потолку, видимо, подсчитывал. Затем его мысли трансформировались в невнятное бормотание:

– Николушке пятый… зима… сейчас… хм… Выходит, семь лет почти как, ваше сиятельство! Сразу в отставку и вышел Федор Петрович-то. Оно ведь и понятно, барыня уже в тяжести была, как из Петербурга-то возвратились! А в таком положении-то что? Только вот раздолье наше да свежий воздух надобен!

Разговорчивый Авдей завел пространную речь о здоровье, влиянии сельской жизни на самочувствие и о местных красотах. Извольский слушал вполуха. В восемьсот четвертом Ахте выпустили из крепости вместе с остальными, он тут же подал в отставку и уединился в имении. Женился. Родился сын. Более он отсюда не выезжает. Из семи человек, заточенных в крепости, совершенно точно мертвы четверо. Местонахождение еще двоих неизвестно. Что же произошло тогда, в восемьсот четвертом? Что за дело, по которому они все до сих пор оплачивают счета?

На двор въехал смуглый курчавый мужик в серой полотняной рубахе, подпоясанной тонким ремешком. Он ловко спрыгнул с лошади и подбежал к крыльцу.

– Ваше сиятельство, Федор Петрович вас у псарни дожидаются! Приказали, чтобы я проводил. Я Фрол, доезжачим у барина служу.

Извольский поднялся и натянул перчатки.

– Верхами поедем?

– Ежели изволите, ваше сиятельство. Можем и карету подождать, но там Екатерина Александровна с Николаем Федоровичем возвращаются. Можем до получаса потерять.

– Давай, братец, верхами. Так и дышится приятней. – Извольский передал Авдею шляпу, снял сюртук и оставил его на спинке стула. Из конюшни вывели гнедого красавца, Фрол уже сидел верхом на серой в яблоко кобыле. Взяли резво. Рысью прошли аллею, выехали к пруду, обогнули камышовую заводь, и взору Извольского открылось поле, изрезанное балками. Солнце рассеивалось рваными облаками, темные пятна их теней ложились на ржаное золотистое поле, затеняли черные обвалы балок, делали панораму драматично-инфернальной. Извольский видел из седла тонкую ленту дороги, уходящую к горизонту, пыльную светло-желтую артерию средь зеленых травянистых лугов. Вдалеке, там, где тени облаков не ложились на землю, торчал луковичный купол храма, белели по бокам от него каменные стены домов, чуть правее граф увидел мельницу. Гнедой, очевидно, хорошо знал дорогу, потому как едва пробежал заводь, взял в галоп и теперь несся по полю наметом. Извольский не стал натягивать поводья, доверился жеребцу и несколько минут наслаждался бешеной скачкой, пока гнедой, отведя душу, сам опять не перешел на рысь.

– Горазды вы, ваше сиятельство, до скачки-то! – Фрол не отстал от графа ни на сажень. – Не мешает? – Он кивнул на беспалую кисть.

– Да уже пообвыкся, – улыбнулся Извольский. – Далеко ли еще?

– Вон мельница, видите? За ней и псарни наши, а за псарнями перелесок, пристань и река. А вот и Екатерина Александровна!

Из-за пригорка показались лошади, Извольский принял вправо и перешел на шаг. Показалась и карета – мрачно выкрашенная в черный цвет, она нелепо смотрелась на фоне ярких цветов окружающего пейзажа. В окнах шторы были открыты, и граф увидел в глубине белокурую женскую голову, волосы, уложенные в модную прическу на затылке, открывающие линию тонкой шеи. Извольский вовремя осознал, что слишком долго задержал на женщине взгляд, коротко поклонился и отвернул голову прочь.

– Мрачноватый фиакр[45], – съязвил он, раздосадованный тем, что не удалось как следует рассмотреть супругу Ахте.

– Да это старый экипаж, ваше сиятельство! – рассмеялся Фрол. – Достали из каретного сарая, пока на новом рессоры меняют. Этот еще в Гатчине барину служил, думали, уж ненадобен будет, да вот сгодился. Их у барина два имеется. Этот уж вторую неделю Екатерину Александровну возит.

– Только она в карете одна, – неуверенно проговорил Извольский, – сына я не заметил.

– Похоже, с Федором Петровичем остался. Барин часто его с собой берет и на псарню, и рыбу удить, и на лодочке кататься. Любит больше жизни своей наследника-то… – Фрол поправил ус. – Барин каждому новому умению Николушки рад, как дару божьему. Научится санки сам в гору поднимать или буквы складывать – Федор Петрович сам как дитя радуется. И людишки-то крепостные пылиночки с мальца сдувают… Бывает, придет барин с сыном на рынок, то морковку ему сунут, то репку сладенькую, то леденец какой…

– Что ж у вас, крепостные-то и на сахар деньги имеют? – усмехнулся Извольский.

– У нас крепостные получше иных мещан живут. – Фрол был явно горд своей принадлежностью к толмачинскому крестьянству. – Барин наш таков, что лучшего желать – перед Господом стыдно! Виданное ли дело – крепостных не секут, из города доктор выписан в гошпиталь для крестьян, даже повитуха имеется! За помол муки копейки не берут, по праздникам Федор Петрович общине богато жертвует, деньги в рост запрещено давать, к зиме даже свой крестьянский банк будет. Многие скотину держат, птицу, за дичь битую барин не наказывает. – Фрол перечислял преимущества жизни в Толмачах с нескрываемым удовольствием, словно пересказывал древнюю басню. – Оброк надвое меньше, чем в соседних поместьях, до сумы мужиков не доводит, и плодятся отсюда исправно, меньше шести детишек дворов нету. Отец Сергий грамоте при церкви их задаром учит.

«Чудесная метаморфоза, – подумал Извольский. – Видно, нагрешил-то отставной майор изрядно». Вид приближающейся уютной деревеньки с чистыми, новенькими крышами под черепицей напомнил ему детство, проведенное в отчем доме на Смоленщине. Рассказы словоохотливого Фрола о любви Ахте к сыну вызвали в Извольском приступ горечи. Он не помнил отца в своем детстве. Всюду, куда бы ни сунулась его память, он натыкался на няню, матушку, дворовых детишек, позднее – на управляющего и своих друзей, таких же отпрысков владельцев соседних имений… Отец всегда был в Петербурге, а когда редкими днями навещал имение, был серьезен, строг, требователен и неразговорчив. Извольский только сейчас понял, как далеки они друг от друга, точнее, понял он это уже давно, но сейчас вдруг понял почему. Отец никогда не интересовался его жизнью. То есть он, конечно, был озабочен, что Андрей поест, что наденет на прием в дом губернатора, позже – что он унаследует и какой партии достоин. Отец никогда не спрашивал, к чему лежит его душа, чем он увлечен, каким делом хочет быть занят, с кем и почему он дружен. Не то чтобы Андрей теперь обвинял его в чем-то… Просто у него возникло чувство глубокой досады. Если Господь даст ему сына, он все сделает совершенно иначе. Он сделает как Ахте.

Они обогнули мельницу, где мужики, разгружавшие с подвод мешки, издалека кланялись ему в пояс, миновали небольшой мост, перекинувшийся через балку, и въехали на огороженный толстыми жердями двор псарни. Ахте стоял у сарая и наблюдал, как белокурый мальчишка, одетый в голубой сюртучок, играл с тремя маленькими щенками.

– Доброе утро, граф! – Ахте театрально обвел рукою двор. – Вот моя сокровищница!

– Здравствуйте, Федор Петрович! – Извольский кивнул и спешился. – А это, стало быть, ваш главный бриллиант? – Он с улыбкой кивнул на мальчика.

– Да, извольте! Николай Федорович Ахте собственной персоной! Он теперь занят, не будем его отвлекать… Фрол, пригляди за Николенькой.

– Конечно, барин, не извольте беспокоиться!

– Граф, вы каких собак присматриваете? Гончие? Борзые? Щенки вас интересуют или первогодки? Есть натасканные уже на дичь, но они, конечно, дороже.

Извольский замялся.

– Видите ли, Федор Петрович, я… Я для охоты совсем человек новый…

– Ну тогда начните с первогодков, егеря вам и натаскают их сами, хотя это, несомненно, самый интересный момент, не пренебрегайте им, граф, получите удовольствие! Только осмелюсь пару советов дать, это очень важно, – поднял он вверх указательный палец. – Первым делом выжлеца[46] против ветра ставьте и осторожно обследуйте место. Лучше первый раз ехать туда, где и зайца-то нет, – он расхохотался, – иначе сдуру погонит да и потеряется в лесу.

Извольский улыбался и чувствовал, насколько глупой выглядит его улыбка.

– Нагонку, – продолжал Ахте, – лучше осенью начинать либо весною, по чернотропу. Когда на дорогах уже оттаяло, а по полям еще снег или уже снег. Как я понимаю, вы стаей еще не обзавелись, выжлеца приглядываете для одиночной работы?

Извольский кивнул.

– Тогда посоветую русака. Выносливы и неприхотливы вовсе. Да и когда стаей обзаведетесь, породы лучше не найти. Уж после нескольких выходов в поле нужно выводить выжлеца туда, где целевой зверь точно есть. Тут сами не плошайте, шумового не берите, только целевого. На зайца пошли, его и травите, главное – собаку натаскать. Как на место жировки прибудете, так смотрите за выжлецом. Ежели почует зайца, повод натянет, так и спускайте! Порода добрая, с голосом должна по следу утечь! – Ахте, казалось, в этот самый момент был там, в отъезжем поле. Он жестикулировал, пучил глаза и был совершенно поглощен своим собственным рассказом. Извольский не мешал ему давать советы, потому как, во‑первых, ничего не смыслил в псовой охоте, во‑вторых, судорожно пытался сообразить, как же ему повернуть разговор в нужное русло. Но на ум решительно ничего не приходило.

– Хотя случается и такое, – Ахте остановился и вытер платком вспотевшую шею, – что не может собака учуять его, и все тут! Тогда необходимо набросить!

Граф вопросительно посмотрел на Федора Петровича.

– Помочь псу. Поднять первого в его жизни зайца самому и показать, кого нужно преследовать! Хо-хо, граф, вот тут вы и услышите впервые эту песню русской псовой охоты! У каждого выжлятника свой голос, не похожий ни на чей другой! Переливистый или резкий, глухой или звонкий, с хрипотой или… Короче, гонный голос русской гончей! Удивительная порода! Гончие уникальны тем, что могут одновременно бежать быстрее ветра и лаять, гнать зверя! Очень сильные легкие!

Извольский не заметил, как они оказались внутри псарни. Ахте уже не говорил, кричал, перекрикивая многоголосый собачий лай полусотни гончих, разделенных в клетях с добротным дощатым полом. Рыжие, пятнистые, бело-черные и бело-рыжие псы заливисто лаяли и махали тонкими хвостами, признав хозяина.

– Вот тут полугодовалые. – Ахте остановился у последней клети. На Извольского глядели четыре щенячьи морды, пытались просунуть влажные черные носы сквозь прутья. – Советую вам, граф, начать именно с них. Фрол доставит куда скажете. О цене сговоримся, лютовать не стану.

– Благодарю вас, Федор Петрович! Воспользуюсь вашими советами с благодарностью. – Он с учтивым видом кивнул.

– Сейчас покажу еще борзых, они в отдельном подклетье. Их у меня…

Его оборвал вбежавший на псарню Фрол:

– Барин! Барин, беда! Расшива с мукою на мель села, да течь пошла в трюме-то! Тонет расшива-то!

– Николая домой отвези, я на пристань!

– Сделаю, Федор Петрович!

На пристани они пробыли до самого обеда, отставной майор бегал по настилу причала, истово командовал выгрузкой из трюмов подмокшей муки, сам руководил внутренним ремонтом накренившейся расшивы и вычерпыванием воды. Извольский с интересом наблюдал за деятельным и энергичным помещиком, так не похожим на тех, которых он встречал ранее. Через пару часов расшива перестала крениться на левый борт, внутри гулко стучали молотки, работники конопатили щели. Понемногу суета отступила с причала, подмоченную муку Ахте распорядился раздать по хозяйствам, сухие, не пострадавшие от воды мешки отправились обратно в амбары. Ахте устало зачерпнул из реки воду, умыл лицо.

– Это та самая? – кивнул на расшиву Извольский.

– Она… Точнее, он. Водоход. Нагрузили излишне, вот и присел. Похвастать не вышло. – Он устало улыбнулся.

– Я вчера был впечатлен этим человеком. Кулибиным.

– Есть чем впечатлиться. Я его давно знаю, меня с ним познакомил мой давний знакомый, некий гусарский майор, Левин. – Ахте вздохнул. – Вот не поверите, приезжает старик редко теперь, возраст почтенный, но как приедет – так обязательно чем-нибудь и удивит. Хотя, казалось бы, уже и нечем, а все одно удивит! Великий ум!

– А познакомились в Петербурге?

– Да, разумеется, я тогда служил при наследнике, Павле Петровиче, в Гатчине.

– А этот Левин, гусар, он изобретательствовал тоже в Гатчине? Вы были друзьями?

Ахте пристально посмотрел на графа. С минуту он молчал, потом вновь зачерпнул из реки воды и вновь умыл лицо. Вытираться не стал, так и стоял, глядя на водную гладь, капли с лица падали на сорочку и пыльные сапоги. Наконец он повернулся.

– Вы не за гончими сюда приехали, так?

На лице Извольского застыло изумленное выражение.

– Вы ни черта не смыслите ни в охоте, ни в гончих, это я понял сразу. Интереса в ваших глазах там, на псарне, я тоже не увидел. Я не говорил, что Левин изобретательствовал, но вы это знаете. И еще вы спрашиваете о нем в прошедшем времени, стало быть, знаете, что Левин мертв. Кто вы и что вам угодно?

Вот и закончилось его инкогнито. Один глупый и непродуманный вопрос – и все! Все летит к чертям. Выхин бы сейчас рассмеялся и был бы, несомненно, прав! Мальчишка!

– Федор Петрович… Я прошу прощения за этот фарс, но…

– Кто вы?!

– Я действительно граф Андрей Васильевич Извольский, следственный пристав Управы благочиния.

Ахте глубоко вздохнул и закатил вверх глаза.

– Что вам угодно?

– Прошу вас, выслушайте меня! Я веду дознание по делу об убийстве ротмистра Валевича, графа Штейна, ротмистра Глинича и майора Левина.

Лицо Ахте сделалось мрачным и непроницаемым. Он смотрел в одну точку под ноги Извольскому и молчал.

– Мне известно, что эти смерти связаны. Также известно, что в восемьсот четвертом году вы все были заточены в Петропавловскую крепость. Никаких документов ни в военном ведомстве, ни в Управе благочиния по вашему делу нет. Все жертвы связаны только этим делом. Четверо из них уже мертвы, о двоих пока ничего не знаю, запросы только отправлены. Вам угрожает опасность, Федор Петрович! Тот, кто убил ваших товарищей, придет и за вами. Помогите мне найти его! За что вас посадили в крепость?

Ахте выслушал эту речь, в которой Извольский подбирал каждое слово, молча. Казалось, он отрешен от всего происходящего. С минуту он молчал, очевидно обдумывая резоны графа, затем начал мрачным механическим голосом:

– Все, что я вам сейчас скажу, будет последним, что вы от меня услышите. Вы сказали, что он придет за мной? Я вас удивлю, потому как он уже приходил… Имени его я и сам не знаю. Ни его примет, ни его описания, ни сути дела восемьсот четвертого года вы от меня не получите. Потому как я дал ему слово молчать. Молчание – драгоценность, иногда оно стоит жизни. Я купил свою жизнь за молчание. Скажу одно: он не убийца, он – палач. И убитые вовсе не мои товарищи, как вы изволили их назвать. Они – мерзавцы и все как один заслужили смерти. Как и я, очевидно… Только я свои грехи еще надеюсь отмолить, искупить перед Господом. Есть у меня на то великая надежда! А теперь, граф, уезжайте! Я боле не желаю видеть вас на своей земле.

– Но Федор Петрович…

– Довольно, граф. Мы закончили. Уезжайте! – Ахте повернулся и пошел прочь.

Через два часа верстовым столбам Извольский потерял счет. Карету качало на ухабах, он пытался заснуть, но сон не шел. Андрей прижался лбом к холодному стеклу окна и представил море. Опустошение, вызванное глупым провалом, потихоньку отступало. Остались двое из семи узников. Необходимо узнать, что с ними. По приезде он непременно это сделает. Докопаться до сути происходящего теперь было делом принципа.

Глава 22

Вызов

Было без малого десять часов вечера, когда генерал Баур, утомленный получасовой мазуркой, стоял опершись плечом на рифленую колонну бальной залы в особняке Сергея Степановича Ланского. Сам хозяин, советник коллегии иностранных дел, служил теперь в Финляндии и состоял при генерале Буксгевдене для особых дипломатических поручений. В отпуске, выпавшем, по счастью, на лето, Ланской и давал бал.

Все пространство зала густо наполняла смесь запахов. Карл Федорович, посещавший балы никак не реже восьми, а то и десяти раз в год, тем не менее никак не мог привыкнуть к этому тяжелому «амбре». Тягучий дух стеарина от сотен горевших в зале свечей, сжигающих кислород, и воска, которым был натерт пол, смешивался с запахом ваксы от вычищенных до блеска сапог офицеров, сотней ароматов надушенных платочков, пудры, дамских румян, пота от разгоряченных танцами кавалеров, и заключал все это безумие запах еды от закончившегося недавно в боковых, примыкающих к залу гостиных ужина. Растворенные настежь стеклянные двери балкона создавали лишь небольшую площадку, на которой можно было глотнуть свежего воздуха. Музыка гремела, и пары кружились в вальсе, проносясь мимо генерала, на лице которого застыла учтивая улыбка. Баур видел счастливое лицо Ольги, кружившейся с бароном фон Лебеком, посланником австрийского двора. Фон Лебек вел уверенно, с прямой осанкой. В безупречном черном фраке и белоснежных перчатках он был похож на ворона, такой же торжественно-строгий и предвещающий дурное. Впрочем, последнее наверняка было следствием нервозности самого генерала. Между тем распорядитель объявил лансье[47]. Баур, еще до ужина станцевавший полонез, польку и вальс, на лансье никого из дам не приглашал, потому и решил выйти на воздух. Он прошел мимо музыкантов, улыбнулся графине Трубецкой, старой, покрытой пудрой даме, при каждом взмахе веера которой от лица поднималось еле видимое глазу облачко пудры, и вышел на террасу.

– Карл Федорович, извольте к нам! – хозяин бала, Ланской, жестом пригласил его за один из столиков, которыми был заставлен подсвеченный огнями сад особняка.

– Сергей Степанович, – начал Баур, – позвольте выразить вам свою благодарность! Изрядно натанцевался, прекрасный зал, и ужин был великолепен!

Ланской поклонился. За столиком помимо него расположились полковник Барятинский, граф Самарин и Людвиг фон Штиглиц, финансист и придворный банкир. Этот последний, небольшой человек с живыми птичьими глазами, тонкими усиками и темными жидкими волосами со следами начинающегося облысения, был интереснейшим персонажем. Бауру было известно, что фон Штиглиц – владелец банкирского дома своего имени, смекалистый, удачливый и умнейший коммерсант, к тому же в высшей степени человек честный. Векселя Штиглица принимались в Петербурге как наличные деньги, это был банкир, которому прочили самое радужное будущее. Баур представился барону, с остальными он был знаком.

– Карл Федорович, как здоровье великого князя?

Баур терпеть не мог формальные светские разговоры, досужие вопросы, призванные соблюсти приличия и отдающие дань этикету, тем не менее ответил подчеркнуто учтиво:

– Его высочество здоров. Выехал на две недели в Гатчину, посему у меня образовался отпуск. – Он улыбнулся и расстегнул ворот мундира.

Лакеи подали кофе и сигары, зажгли свечи на столах и покрыли их стеклянными колпаками от ветра. По террасе потянулся ароматный дым филиппинского и кубинского табака. За огромными окнами звучала музыка, проносились фигуры в белоснежных платьях, мелькали открытые плечи дам, гвардейские мундиры, черные как смола бальные фраки кавалеров, руки в тонких шелковых перчатках, лежащие на золотых эполетах, и высокие прически, убранные драгоценными камнями и жемчугом… И все пролетало, проплывало и уносилось прочь с какой-то необъяснимой легкостью, чтобы появиться вновь через какое-то время…

– Как дела в Финляндии, Сергей Степанович? Я слышал, много трудностей у войск? – Баур отвлекся от окон и повернулся к столу.

– Трудности есть, это правда, – вздохнул Ланской. – Финны партизанят умело, шведы за основу взяли высадки десанта. Беспокоят с моря.

– Да это ненадолго, господа, – полковник Барятинский встал с кресла и взял из коробки сигар длинную «Вегуэрос», – корпуса генералов Багратиона и Шувалова со дня на день отправятся туда, и все будет кончено.

– Надеюсь, что так оно и случится, – Ланской задумчиво качнул головой, – если, разумеется, все не решится раньше. Видите ли, в Швеции зреет переворот. Все идет к тому, что Густав потеряет престол.

– Да уж, господа, в веселенькое время живем! Короны в Европе с голов как зерна с колосьев сыпятся… Под молотилкой.

– Вот помяните мое слово, – Барятинский поднял вверх ухоженный палец, – не пройдет и трех месяцев, как Финляндия будет частью России! А шведов заставим присоединиться к блокаде Британии! Вот и узнают, что значит на Россию руку бесноватую поднимать!

– Россия не выдержит долго такового исхода, – тихо произнес фон Штиглиц.

Все перевели взгляд на него.

– Что, простите? – переспросил Барятинский.

– Я сказал, господин полковник, что Россия экономически долго не выдержит этой блокады. Об этом говорят биржевые цены. Блокада нарушает торговый баланс государства и вызывает рост цен, и, как следствие, – он сделал паузу, – как следствие, русский рубль теряет в цене.

Барятинский смотрел на фон Штиглица как солдат на обнаруженную в складках подштанников вошь. Презрительно, недоуменно, недоверчиво и ошарашенно. Выглядело это весьма и весьма глупо. Баур и Ланской с интересом ждали продолжения разговора.

– Вот и я говорю то же самое! – подал наконец голос граф Самарин. – На какого черта, спрашивается, мне эта блокада, ежели на двух моих мануфактурах не стало шерсти и сукна? И почему мой сосед, купец первой гильдии, кстати, не может теперь продать сотни пудов дегтя, коими у него полны все склады?

Фон Штиглиц улыбнулся и поднял брови, дескать, это как раз то, о чем я и говорил! Барятинский, ни черта не смысливший в биржевых ценах и торговом балансе, как в материях неощутимых, к счастью, прекрасно смыслил в сукне и шерсти, материях, которые составляли изрядную часть его армейской жизни.

– И то ведь верно, пару месяцев, как зимних шинелей со складов ждем, так я и не думал, из-за чего не дождемся никак!

– Теперь вообразите, господин полковник, что товаров, необходимых государству и не получаемых от Англии, наберется не одна сотня. Перечислять не стану, сами можете без труда представить. Долго ли мы протянем таковым образом? Разумеется, спустя время мы сможем все товары, которые недополучаем, производить сами, но на это уйдут годы! И миллионы рублей. Есть ли в казне такой запас свободных денег? – фон Штиглиц усмехнулся и встал. – Простите, господа, объявили котильон[48], а я обещал его княжне Грудзинской.

Фон Штиглиц откланялся и удалился. Минуту спустя откланялся и Самарин. Ланской задумчиво попыхтел сигарой:

– Все верно изложил барон… И войска пошли в Швецию неспроста. Нам нужно закончить эту войну как можно скорее…

«Пока не началась другая», – чуть не произнес Баур. Находясь при дворе не первый год и обладая придворным чутьем, ничуть не уступающим чутью охотничьего пса, Карл Федорович давно понимал, к чему идет дело. Слухи о большой европейской заварухе ходили в коридорах императорского дворца, в манеже и вот теперь добрались до салонов и балов. Выходило занятным, что сведения, являющие собой государственную тайну, легко и беззаботно доходили до общества. То, о чем не смели открыто говорить во дворцах, преспокойно обсуждалось в частных разговорах за курением сигар.

За окнами террасы, как на огромной освещенной сцене театра, продолжался бал. Котильон, этот самый долгий из танцев, уже начался, и теперь уже две пары вальсировали по кругу, проплывая вдоль ждущих своей очереди гостей. Вот они закончили круг, остановились, разделились и пригласили из зала новых партнеров. Образовались новые четыре пары, которые по команде распорядителя «Вальс» вновь закружились по всему кругу.

– Карл Федорович, не желаете ли провести время за картами? – Ланской допил остывший кофе и поставил чашку на стол. – В гостиной играют в вист[49].

– Почему бы и нет, – задумчиво произнес Баур, наблюдая в окно, как Ольга кружится в вальсе с гвардейским майором в красном вицмундире. Ее глаза светились, генерал залюбовался красивыми и легкими движениями жены: казалось, нет на свете более счастливой на этом балу дамы; крупные сапфиры в серьгах и изящном колье на шее прекрасно гармонировали с нежно-голубого цвета платьем и открытыми плечами, словно выточенными из мрамора. Фигуры пронеслись мимо, и Баур поднялся из кресла.

В гостиной четыре стола были застелены зеленым сукном, подавали коньяк, шампанское и еще с дюжину сортов красных и белых вин. Генерал обвел взглядом зал. Ланской тем временем распорядился вынести еще один стол, потому как свободных мест за сукном не было. Они расположились в углу гостиной у растворенного окна за тяжелой портьерой. Спустя минуту к ним присоединился барон фон Лебек. Подали коньяк и новые колоды, четвертого игрока не было, и Баур уже было начал сдавать на «болвана»[50], когда в гостиную вошел человек в черном бальном фраке. Ланской приветствовал его и пригласил к игре:

– Граф, составьте нам компанию! Нам как раз недостает четвертого игрока!

– С большим удовольствием, Сергей Степанович!

– Господа, граф Иван Францевич Порядин, – представил незнакомца Ланской.

Баур кивнул и представился. Незнакомец был как будто выписан с античной картины: правильные черты лица, волевой подбородок и блуждающая усмешка в самых уголках губ. Договорились играть на малых ставках.

Карл Федорович сделал глоток коньяка и сдал заново. В партнеры ему выпал фон Лебек, а козырем игрались трефы. Ланской пошел с короткой масти, но на третьем круге его валет был бит козырной пятеркой фон Лебека. Барон ставил на длинные бубны, собрал четыре взятки, на пятой Баур перебил его туза козырем и пошел в пики. На второй взятке Порядин побил пики. На руках оставалось по три карты. У Порядина были червовые король, дама и восьмерка. На восьмерке и даме он забрал две взятки, на короля фон Лебек сбросил двойку, Ланской – пятерку, Баур же открыл туза.

– Вы подменили карту, – тихо произнес Порядин. За столом установилась тишина.

– Что-о-о-о-о?! – протянул Баур, наливаясь кровью и вцепившись в поручни кресла.

– Туз был сыгран в четвертом круге. Вы подменили карту, генерал!

– Господа… – начал Ланской испуганно.

– Да как вы смеете, сударь?! – Баур вскочил со стула. – Я, по-вашему…

– Вы карточный плут. Я отчетливо видел, что карта вышла, а вы ее подменили.

– Господа! Это же очень просто проверить… – Фон Лебек ошарашенно смотрел то на Порядина, то на Баура.

– Проверить?! – прорычал Баур. – Я не стану терпеть подобных оскорблений!

– Что же вы намерены делать? – усмехнулся Порядин.

– Назовитесь еще раз, сударь, я должен убедиться, что разговариваю с равным!

– Господа, вы сошли с ума! – пролепетал Ланской, понимая, к чему ведет этот убийственный диалог.

– Граф Порядин, Иван Францевич, потомственный дворянин, к вашим услугам! – Усмешка так и не сходила с его лица, разжигая в Бауре, не возведенном в графское достоинство, новые приступы бешенства.

– Я вас вызываю! Назовите своего секунданта, сударь, и выбирайте оружие! – Баур, багровый от злости, уже не говорил, шипел.

Ланской закрыл глаза и глубоко вздохнул. Сейчас он молил Господа лишь об одном – чтобы эти двое не надумали стреляться немедленно, прямо в саду его особняка. Что тогда будет, он и предполагать боялся, понимая, что дуэль, а тем более смерть любимца великого князя разом оборвет не только его карьеру, но непоправимо искалечит всю его жизнь. За дуэли в России наказывали сурово, причем нередко высылали из Петербурга не только дуэлирующих, но и секундантов и лиц, причастных к поединку косвенным образом.

В гостиной давно висело напряженное безмолвие, все взгляды были устремлены на бледное и торжественное лицо Порядина.

– Пистолеты. Барьеры на десять шагов, выстрел без очередности, со схождением с двадцати пяти, – медленно и четко выговорил граф, как будто половину жизни ждал этого предложения. – Мой секундант – Василий Мишарин, здесь записан его адрес. – Он положил на сукно небольшой лист. – Буду ждать вас в шесть часов утра на Елагинском острове, генерал. Честь имею!

Порядин поклонился Ланскому и вышел, оставив в гостиной мертвую, гнетущую тишину.

– Сергей Степанович, – глухо начал Баур, – будьте моим секундантом.

Ланской вновь тяжело вздохнул, затем как-то опустошенно кивнул в знак согласия и убрал листок с адресом в нагрудный карман.

Глава 23

Отец и сын

В дороге удалось выспаться, и при въезде в Петербург Извольский решил ехать не домой, а в Управу. Было пять часов вечера, и возможно было еще застать Балашова, чтобы доложить о результатах поездки. Точнее, об их полном отсутствии. Едва переступив порог, граф наткнулся на Ревицкого, разбирающего корреспонденцию.

– Добрый вечер, граф! – жеманно поднял брови и улыбнулся Ревицкий противной усмешкой. – Вы уже возвратились?

– Здравствуйте, ротмистр! Как видите, да. У себя ли господин обер-полицмейстер?

– Александр Дмитриевич на приеме у военного министра, сегодня уже не вернется. У вас что-то срочное?

– Нет, терпит до завтра. Не подскажете, ротмистр, куда перевезли пристава Выхина? Хотелось бы его навестить.

Ревицкий изобразил на лице идиотскую гримасу, очевидно означающую удивление.

– Ах да, вы же не знаете… Преставился Выхин утром. Отошел в Морском госпитале. Александр Дмитриевич к награде представил его да и о пенсии вдове велел представление готовить. Обещал выхлопотать.

Извольский закрыл глаза. Он уже начинал привыкать к дурным новостям. Все валилось из рук, все решения запаздывали, все концы, за которые бы он ни тянул, уходили в воду. Он молча побрел по коридору в свой кабинет.

– Граф! – окликнул его Ревицкий. – Здесь письмо для Выхина из архива военного ведомства. Получите?

– Да, разумеется, – оживился Андрей. Он почти выхватил письмо из рук ротмистра, поблагодарил его и торопливо зашагал к себе. Это был ответ на запрос Выхина по оставшимся арестантам Петропавловской крепости. Граф торопливо сломал сургуч конверта.

По вашему запросу относительно места службы нижеперечисленных лиц отвечаем, что:

Мартынов Юрий Николаевич, корнет Уланского полка Его Императорского Высочества Константина Павловича, 1804 года, октября месяца, четырнадцатого дня разжалован в рядовые с лишением дворянского титула. 1806 года, мая месяца, четвертого дня погиб от удара молнии в месте расквартирования полка в селе Махновка Киевской губернии.

Плиади Владимир Алексеевич, поручик Уланского полка Его Императорского Высочества Константина Павловича, 1807 года, июня месяца, четырнадцатого дня пал в битве при Фридланде.

Делопроизводитель

Архива Военного министерства Гуляев П. Н.

Приступ неконтролируемого бешенства обуял Извольского. Он резким движением смахнул со стола кипу бумаг, пресс-папье, на пол полетела пузатая чернильница и аккуратно очиненные перья, граф схватил трость и всю свою бессильную ярость обратил на стул. Он колотил по нему, пока трость, обломившись напополам, не стукнула его пребольно по здоровой ноге. Обессилев, опустился в кресло в углу кабинета и затих.

Теперь было кончено все. В списке больше не было живых людей, ежели не считать Ахте, который более с Извольским даже разговаривать не станет. И что-то подсказывало, что не только с Извольским. Скорее умрет, чем расскажет что-либо.

Нестерпимо захотелось выпить чего-нибудь крепкого. Извольский встал, забросил обломок трости в угол и решительно зашагал к выходу. Уже проходя мимо дежурного пристава, бросил на ходу:

– Там, в кабинете, ветром окно растворило, распорядитесь навести порядок!

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

На Петербург медленно наваливался пасмурный вечер, с залива тянуло сыростью, рваные облака медленно плыли по угасающему небу. Было свежо, тихо и безветренно. Как приехали на Гороховую, Извольский и не заметил, он был опустошен. Едва граф дернул шнур звонка, как дверь тотчас отворилась, как будто Григорий стоял за дверью, дожидаясь его прихода.

– Ваше си… – Григорий спохватился, вспомнив недавнюю выволочку. – Андрей Васильич, батюшка ваш приехали-с, в гостиной ожидать изволят, ужинать не стали, вас дожидаются!

Извольский скинул с себя сюртук на руки слуге, передал шляпу, долго стягивал с рук перчатки, затем бросил их на визитный столик.

– Насчет ужина распорядись, пусть в гостиную подают. И принеси коньяка…

Графа Василия Федоровича Извольского, действительного статского советника, начальника департамента Министерства финансов Российской империи в отставке, Андрей застал за большим обеденным столом сидящим над какой-то книгой. Бросив взгляд на переплет, он без труда узнал «Историческое изображение жизни Лефорта» под авторством Голикова. Отец заметно состарился и высох, седые волосы стали жидкими, однако знаменитая порода Извольских никуда не делась: такой же властный взгляд, полный достоинства, и гордая осанка, выработанная долгими годами службы в армии. Теперь он редко выезжал из имения, петербургский особняк передал сыну в полное распоряжение и тяготился климатом столицы. Обычно он предупреждал о своем приезде заранее, но сегодня приехал без всякого предупреждения, чем изрядно удивил всех.

Отец обернулся на звук его шагов, отложил книгу и встал. Они обнялись. В этих объятиях не было тепла, Андрей знал наверняка, что ни одна струна нежности не проронила ни звука в душе старого графа. Это была лишь церемония. Церемония, к которой он привык с детства.

– По-прежнему коротаешь время за книгами? – Он кивнул на отложенный отцом том.

– Ты же знаешь, Андрей, что мне по вкусу литература о прошлом. – Старик улыбнулся.

– История – хороший учитель, – подыграл отцу Извольский.

– Ничуть не бывало. История не учитель, а надзиратель. Она ничему не учит, лишь наказывает за незнание уроков.

– Браво! – усмехнулся Извольский, зная, какую слабость питает отец ко всякого рода цитатам. – Прекрасная мысль!

– Это не моя. Приписывают Ларошфуко[51]. У тебя был неудачный день? – Отец, видимо, уловил настроение сына, но сделал вид, что не заметил его язвительности.

Подали коньяк в хрустальном графине и закуски – небольшие бутерброды с гусиной печенью, твердый сыр «Грюйер» и груши.

– Коньяк? – усмехнулся старый граф. – Я полагаю, неудачной была целая неделя!

Андрей закусил порцию коньяка ломтиком груши и устало опустился в кресло напротив.

– Третьего дня был ранен ножом один из приставов. Утром он умер.

– Прими мои соболезнования. Он честно выполнил свой долг.

– Долг… Разве идет война?

– Мне странно слышать от тебя подобные вещи. Управа благочиния, в коей ты имеешь удовольствие служить, занимается уголовными преступлениями! И представь себе, преступники иногда… убивают! И вообще, нам, русским, не надобен хлеб: мы друг друга едим и оттого сыты бываем.

Андрей интуитивно понял, что последнее предложение опять было цитатой.

– Вновь Ларошфуко?

– Нет, это Артемий Волынский.

Андрей сделал еще один большой глоток коньяка. Отчего-то вспомнился Ахте, возящийся со щенками мальчишка, слова доезжачего Фрола: «…Барин часто его с собой берет и на псарню, и рыбу удить, и на лодочке кататься. Любит больше жизни своей наследника-то…»

– Скажите, отец, – неожиданно для себя начал Извольский, – любили ли вы меня когда-нибудь? Как отец сына?

Старик вскинул брови.

– Что за странный вопрос, Андрей? Неужели тебе чего-то не хватало? Я много работал, это правда, но служба – это наш долг! Дворянство, чин, государственная должность – это не только право иметь крепостных, привилегии, жалованье, поместья, но и обязанности! У тебя были лучшие гувернеры и преподаватели, ты получил прекрасное образование…

– А я хотел отца, – тихо проговорил Извольский. – Я хотел удить с тобой рыбу на нашем пруду или кататься на лошадях, хотел играть с тобой в шахматы по вечерам… А еще я очень хотел прочесть тебе свои первые, довольно глупые стихи… – Андрей усмехнулся. – Ты, разумеется, этого не знаешь, но наверняка помнишь наш старый каретный сарай с чердаком, который сгорел прошлой зимой? Так вот в детстве, когда мне было что-то около тринадцати, я оборудовал на том чердачке себе секретный кабинет… В этом кабинете я много мечтал! Там я совершал смелые военные походы, опасные плавания к берегам Америки и писал стихи… Помнишь ли Вареньку? Дочь Михаила Андреевича?

– Как же! Пилюгина!

– Точно! Так вот ей я писал стихи! Ни одного не отправил, но писал, писал и писал! – Андрей захмелел, воспоминания лились из него как бражка из рассохшейся бочки. Все копившееся внутри годами нашло наконец выход, и он чувствовал, что ему становилось много легче. – А еще я писал и вам, отец! И тоже не отправлял.

Василий Федорович закусил губу и пристально смотрел на сына.

– И долго ли ты писал? Письма, стихи эти? – Он наконец улыбнулся.

– Долго, отец… Весну, лето и осень, пока морозы не окрепли, до холодов самых. А на следующий год мы в Петербург уехали.

– Стало быть, полгода почти. А не задавал ли ты себе вопрос, Андрей, почему чернила в твоей чернильнице не заканчиваются?

Извольский поставил на стол бокал с коньяком и рассеянно расстегнул ворот.

Отец рассмеялся тихим смехом, встал и махнул сыну рукой:

– Пойдем, сыщик!

Они прошли в кабинет, где всю стену занимали книжные полки красного дерева, на которых хранилась библиотека – главная гордость старого графа. Василий Федорович достал из кармана ключик, прошел к противоположной стене, снял висящую в золоченой раме картину – портрет матери Извольского – и отпер ключом потайную дверцу. О тайном хранилище за портретом Андрей ничего не знал, он с удивлением смотрел, как отец вытаскивает наружу стопки бумаг, перетянутых атласными лентами разных цветов. Наконец старый граф закончил и, глядя на сына с улыбкой, кивнул на бумаги:

– Под синей лентой твои письма мне, под алой – стихи Вареньке! Под алой все запечатано, никто не читал. Я Григорию строго-настрого приказал следов на чердаке не оставлять, чернил добавлять по нескольку капель, чтоб незаметно было. – Граф сиял.

Извольский подошел к столу. В одном из конвертов обнаружились светлые локоны. Надпись гласила «Андрюше год». В следующем конверте он нашел склеенные клочки исписанной детским почерком бумаги. Это были его стихи, разорванные на части, заброшенные в дальний угол чердака и возрожденные затем чьей-то рукой.

– Для своего возраста ты писал весьма недурно, я решил, что будет слишком жестоко дать им умереть, – подмигнул с улыбкой отец.

В толстой кожаной папке обнаружилось с полдюжины грамот за победу в скачках от губернатора, серебряная медаль, нагрудный знак за отличную стрельбу и диплом навигацкой школы с отличием.

– Отец… – Ошарашенный Извольский чувствовал, как к горлу подкатил ком.

– Я знаю о тебе все, сынок! Каждый твой новый шаг, каждое умение, каждая победа были для меня дороже своих собственных. Я всегда знал, чем ты живешь, о чем думаешь и о чем мечтаешь. И я горжусь тобой! Ты – вся моя жизнь.

Они вновь обнялись. Теперь уже по-настоящему. Огромный камень свалился с плеч Извольского. Стало легко, невесомо и радостно. Подали ужин. Извольский с аппетитом отдавал должное запеченным перепелам под клюквенным соусом, отец рассказывал о последних новостях, о матери, задумавшей развести оранжерею, о мастеровых и садовниках, за коими он и приехал в Петербург. Он уже почти дошел до того, чтобы рассказать, отчего же мастеровые Смоленской губернии вовсе не годны для сооружения оранжереи, как внизу прозвенел колокольчик. Спустя минуту вошел Григорий:

– Андрей Васильевич, вам письмо изволили доставить от господина Мишарина. – Он подал Извольскому конверт. – Карета с кучером ожидает ответа внизу.

– Мишарин? – прищурился отец.

– Да, отец, мы вместе служили на «Селафаиле».

Андрей разрезал конверт.

Здравствуйте, Андрей!

Пишу Вам вследствие нежданно возникшей необходимости. Не могли бы Вы прибыть тотчас ко мне для решения жизненно важного для меня вопроса, касающегося моей чести? Объяснить причину такой внезапной и, возможно, стесняющей Вас просьбы в письме – значит подвергнуть Вас опасности.

Надеюсь на Вас как на человека, для которого дворянская честь всегда стояла превыше всего. Карета в случае Вашего согласия доставит Вас на место.

Василий Мишарин

– Передай кучеру: спущусь через несколько минут. И подай свежий сюртук.

Григорий исчез за дверью. Извольский посмотрел на часы. Десять с четвертью.

– Что-нибудь случилось? – Василий Федорович вытер губы салфеткой и вопросительно посмотрел на сына.

– Ничего особенного, Мишарин просит помочь кое с чем. Думаю, к полуночи вернусь.

Он спустился вниз, надел черный с бархатными лацканами сюртук, принял у лакея шляпу и перчатки и вышел на улицу. Карета тронулась, и вновь за стеклом поплыли дома с желтыми глазами окон, блестящая сумрачной сталью вода канала, серые в ночной темени крыши особняков. Вот они миновали Исаакиевский мост, повернули налево на Большой проспект и прибавили ходу. Через несколько минут все двадцать пять линий Васильевского острова остались позади, за окном справа разверзлась кромешная темнота, но Извольский понимал, что они едут мимо Смоленского поля. Куда черти занесли Мишарина этой ночью? Впереди показалась Галерная гавань, карета повернула вправо, затем влево, затем опять вправо, наконец Извольский устал считать повороты и окончательно запутался. Вокруг были сплошь мастерские и доходные дома для бедноты. Карета остановилась в темном переулке, граф открыл дверцу и не увидел ничего. Вокруг был абсолютный и зловещий мрак.

– Милейший, – обратился он к кучеру, – ты бы подсветил!

– Сейчас сделаем, барин!

Кучер высек искру и зажег приготовленный факел. На Извольского в пляшущем свете огня смотрело изуродованное шрамом знакомое лицо. В руке он держал направленный на графа пистолет.

– Сенька!

– Не дергайся, ваше сиятельство! – серьезно проговорил кучер. – Не то палец скользнет, во лбу дырка будет. Пошел вон туда, – он кивнул на темный проем в серой стене полуразрушенной конюшни.

Глава 24

В которой все становится на свои места

Они долго шли по узкому коридору, несколько раз свернув то в одну, то в другую сторону. Шаги гулко разносились по пустым, пахнущим сыростью и плесенью боковым помещениям. Глаза Извольского уже давно привыкли к темноте, и он мог различать детали. Когда он замедлял шаг, опасаясь наступить на что-нибудь под ногами, всякий раз в спину ему упирался ствол. Наконец они вошли в основное помещение конюшни, Андрей понял это по застарелому запаху конского навоза и по мягкости пола, засыпанного опилками. Справа он разглядел денники[52], между тремя последними перегородки были убраны, а в центре стоял стол с зажженными в канделябре свечами и стул с изогнутыми деревянными ножками.

– Туда проходи, – кивнул Сенька.

– Что это все, черт побери, значит?

Сенька не ответил. Он закрыл за Извольским тяжелую решетку и запер засов. Так же молча, ни слова не говоря, прошел вдоль перегородки денника и вышел в боковую дверь. Андрей только сейчас заметил, что перегородка сверху была также закрыта решеткой. Он был заперт. Странное спокойствие овладело графом. В конце концов, если бы его хотели убить, он был бы уже мертв. Хотя происходящее было абсолютно непонятным, нелогичным и даже случившимся вовсе не с ним. Извольский приблизился к решетке и увидел там, на другой стороне, такой же стол и стул. Неужели место приготовлено еще для одного пленника?! Хотя тот стол был в проходе денника и тот, для кого он предназначался, мог бы воспользоваться любым из выходов. Чертовщина какая-то… Граф снял перчатки и шляпу, бросил их на стол, расстегнул сюртук, прошел к оконцу над самым потолком и попробовал дотянуться.

– Там снаружи решетка, – сказал из темноты чей-то голос.

Извольский от неожиданности вздрогнул и обернулся. В проходе денника, там, куда ушел Сенька, он увидел Порядина.

– Иван Францевич?!

– Добрый вечер, Андрей! – Голос его был тих и холоден. – Простите, что вынужден доставить вам неудобства.

Извольский стоял, от неожиданности потеряв дар речи. Первым желанием было крикнуть, что убийца Валевича и Левина там, за стеной! Что его нужно преследовать, что… Но тон и ледяное спокойствие Порядина указывали, что это было бы нелепо.

– Это… Вы?!

– Не знаю, верно ли я понял ваш вопрос, граф. Хотя я с удовольствием вам на него отвечу. Нас с вами ждет длинная ночь! – Он зажег на своем столе свечи, и в деннике стало гораздо светлее. – Начну, пожалуй, с главного. Вы ездили к майору Ахте. Я не знал, рассказал ли он вам о нашей встрече, но, судя по вашей реакции на мое появление, Федор Петрович не нарушил данного мне слова. Вы никак не продвинулись в расследовании.

– Значит, это вы… – Извольский смотрел на графа с ненавистью. – Вы убили их всех? Но за что?!

– Это очень длинная и давняя история, граф. Наберитесь терпения. Я вам все расскажу. И не опасайтесь за свою жизнь: уже утром весь мой план будет осуществлен, и вы никогда больше обо мне не услышите. В полдень ключи от этой конюшни с адресом доставят в Управу, и вас освободят. До этого времени вам придется побыть здесь. – Порядин сел на свой стул и откинулся на спинку. – Помните, Андрей, вы спрашивали меня в опере, любил ли я когда-нибудь?

– Вы обещали рассказать об этом в другой раз.

– Так вот, я любил… Это случилось со мной в девятьсот третьем. Мы познакомились на балу у Энгельгардта. Ее звали Елизавета. – Порядин говорил короткими предложениями, и Андрей чувствовал, как трудно даются ему произносимые слова. – К моему несчастью, мои чувства оказались взаимными. Но трудность заключалась в том, что Лиза была замужем за французским ювелиром, неким господином Араужо. Наш роман развивался стремительно, и мы придумали, как выйти из этого трудного положения. У Лизы была подруга, от которой у нее не было секретов, имени ее называть вам не стану, поскольку это для вас не важно, скажу лишь, что жила она на Невском. Мы придумали, что Лиза будет приезжать к подруге, а оттуда ее будет инкогнито забирать моя карета, поданная к боковому входу. Наш план работал, мы проводили замечательное время наедине, в снятом мною особняке. Так пролетел почти год… Лучший год в моей жизни, граф. – Порядин говорил тихо, и Андрей едва слышал его слова. – Весною девятьсот четвертого Лизу в театре приметил великий князь. Это было неудивительно, она была очень красива… Этот проклятый огрызок императорского семейства всегда был низменным и избалованным мальчишкой, и он тотчас решил получить ее, как капризный ребенок желает получить глиняную свистульку. Он посылал ей цветы, его адъютанты не давали ей прохода, ее возражения и слова о замужестве еще более распаляли сластолюбца. Адъютантом Константина тогда уже был генерал Баур. Этот подлец установил за Лизой слежку, и о нашем романе вскоре стало известно великому князю. Мы соблюдали все возможные предосторожности, и Баур смог лишь выяснить, что Лиза неверна мужу, а с кем неверна, он так и не узнал. Особняк я снимал через своего товарища, а экипажи использовал только наемные.

Извольский вовсе не понимал, при чем тут генерал Баур, Константин и семь офицеров, убитых в разное время и в разных местах, но рассказ Порядина только начался, поэтому Андрей слушал, не перебивая и не задавая никаких вопросов. Порядин помолчал. Затем вынул из кармана футляр на три сигары, обрезал одну из них и прикурил от свечи. С минуту собирался с мыслями, затем продолжил:

– У высокородного негодяя родился план. Надо признать, план этот был разработан до мельчайших деталей, сказался военный опыт лиц, его составлявших. Они подослали на Невский подложный экипаж, на козлах которого сидел подручный Баура, некий корнет Мартынов…

– Мартынов?!

– Да. Вам, граф, эта фамилия наверняка знакома. Как будут знакомы почти все фамилии из моего рассказа. Разумеется, новый кучер вызвал подозрения, но на этот случай он имел такое же подложное, как и он сам, письмо. Они не знали моего имени, и письмо было не подписано… – Он вновь помолчал. – Лиза колебалась, но Мартынов уговорил ее ехать самыми доверительными обещаниями и доводами… Экипаж, нанятый мной, приехал всего несколько минут спустя, после их отъезда. Когда Лиза поняла, что везут ее совершенно не в ту сторону, Мартынов подстегнул лошадей. Они приехали в Мраморный дворец, резиденцию Константина, где сам хозяин дворца с ближним кругом офицеров весело проводил время за выпивкой, дожидаясь, когда ее привезут.

Извольский ошарашенно глядел на графа, боясь слушать его историю дальше. Все описанное не укладывалось в голове. Порядин сидел на стуле, отстраненно глядя на стену, в его пальцах медленно тлела сигара. Было видно, что воспоминания отзываются в его сердце мучительной болью.

– Ее, отбивающуюся, лакеи затащили в спальню… Вошел Константин, брат императора, член венценосной фамилии. Сначала он, не привыкший к отказам от дам, предлагал деньги и все возможные блага, потом угрожал… Но не смог ничего добиться. Наконец, вспылив от несговорчивости мадам Араужо, он покинул спальню в самом опасном расположении духа. Покинул, чтобы сказать своим собутыльникам, чтобы они отбросили все церемонии…

Извольский закрыл глаза.

– Генерал Баур, флигель-адъютант великого князя, граф Штейн, майор Ахтырского полка Левин, ротмистр кавалергардии Глинич, ротмистр Ахтырского полка Валевич, поручик Уланского полка Плиади, корнет Уланского полка Мартынов… – Порядин медленно проговаривал имена своих врагов, подчеркивая их принадлежность к самым престижным полкам империи. Извольский чувствовал, что граф теперь уже не забудет их до самой смерти. – Они надругались над Лизой… Был еще один, майор Ахте, от артиллерии… Но то ли намеренно, то ли по воле случая он напился до беспамятства и не участвовал в самой низости… Они издевались над ней до рассвета. На рассвете, обессиленную, обесчещенную и окровавленную, Мартынов доставил ее до дома мужа. Он оставил ее прямо на пороге мужниного дома и трусливо сбежал… Лиза умерла к полудню. – Порядин тяжело вздохнул и закусил губу. – Я ждал вестей от нее до утра… А утром о ее смерти гудел весь Петербург! Дошло и до государя. Не каждый день члены императорской семьи подозреваются в такой низости! Было назначено следствие, все обвиняемые заключены в крепость… Тогда я еще был наивен и верил в правосудие… – Порядин горько усмехнулся. – В восемьсот пятом в Европе заговорили пушки, и я убыл на войну, будучи уверенным, что все подлецы получат по заслугам. Под Аустерлицем наш полк стоял с ахтырцами. Случайно в один из вечеров за ужином мне представили ротмистра Валевича… В тот же вечер, захмелевший от неумеренно выпитого, этот глупый павлин рассказал мне, что следствие продолжалось несколько месяцев. За это время ювелиру Араужо выплатили круглую сумму золотом за его дальнейшее молчание. Он сразу же отбыл к себе на родину, во Францию. Расследование показало, что «великий князь Константин Павлович никакого касательства до надругательства над госпожой Араужо не имел…» Баур был лишь временно отставлен от должности флигель-адъютанта, остальных выпустили из крепости и восстановили в своих полках согласно формуляру военного времени. Пострадал лишь корнет Мартынов, разжалованный в солдаты. Знаете, Андрей, сначала я хотел сразу же заколоть этого Валевича прямо там, за карточным столом…

– Я бы, пожалуй, так и сделал…

– Но потом я успокоился. Я решил, что накажу их всех. Разумеется, все подробности дела, фамилии, роли мне были тогда неизвестны, но я твердо решил, что пожертвую всем, что у меня есть, лишь бы воздать им по заслугам. Я решил, что они не просто умрут – они умрут зная, за что их наказывают. Но план мне пришлось отложить, потому что вокруг бушевала война. Два года армия кружила по Европе, два года перекраивались границы государств, падали целые династии и погибали тысячи людей. А потом была битва при Прейсиш-Эйлау… Долгие месяцы плена, за которые я отточил свой план мести, довел его до совершенства. – Порядин встал, заложил руки за спину и подошел к единственному в конюшне большому окну. – В Петербург мы приехали вдвоем. И моего друга вы уже знаете. – Он усмехнулся.

– Сенька?

– Почти. Я не назову вам его имени, граф, это не моя тайна. Скажу лишь, что он дворянин, один из лучших в гвардии стрелков, наездник, храбрец и герой. Но его героизм оказался никому не нужен! Он был предан императору Павлу, которому присягал на верность, за это и пострадал. Это проклятая династия, граф!

– Как вы смеете так говорить, вы же русский офицер?! – задохнулся Извольский.

– Смею, Андрей. Наш император возглавил заговор против собственного отца, в результате которого его отец убит. И преспокойно сидит на троне, залитом кровью его родителя. Генерал Бенигсен, участвовавший в убийстве, командует армией! Второй братец – насильник без чести и совести. Как могут люди таких моральных качеств править целой империей?

– Вы говорите как враг, Иван Францевич!

– А я и есть враг, Андрей! Я враг этому порядку вещей, при котором государство передается высокородному владельцу по праву рождения в дворцовой спальне! Поверьте мне, не пройдет и тридцати лет, как все изменится! Таких, как я, уже немало, а станет еще больше! – Глаза графа пылали огнем.

– Мы удалились от темы, Иван Францевич! – Извольский положил руки на решетку. – Ваш героический дворянин обманным путем заманил меня сюда, выдавал себя за ямщика и плутовал в карты… Поистине человек чести!

– Андрей, вы судите об айсберге по величине его надводной части. Мы познакомились с ним в плену. Он офицер гвардии, разжалованный за верность присяге в рядовые, был ранен и попал в плен, так же как и я. Четырежды бежал. Четырежды вновь пойман. Его готовились расстрелять гренадеры Сульта, но я спас ему жизнь, дав слово, что он будет при мне и не будет больше пытаться бежать. Нас и освободили вместе после Тильзитского мира, да только оказалось, что в своем полку он числится дезертиром. Пришлось ему вновь бежать. Только теперь от своих. И временно стать моим лакеем. Сенькой. Сначала я поручил ему следить за прислугой Мраморного дворца. Он познакомился с одним из лакеев и через месяц завел с ним тесную дружбу, угощал в трактире вином, играл в кости, короче, очень скоро я знал о том злополучном вечере все, до мельчайших подробностей. Затем навел справки обо всех, кто был в ту проклятую ночь во дворце. Баур остался при великом князе, Глинича, Валевича, Ахте и Левина найти было нетрудно, в гвардии все всех знают. Штейн тоже был лицом публичным, весь Петербург знал его как человека, помешанного на картах. Тяжелее всего было найти Плиади и Мартынова, второго я поклялся убить лично. Вы верите в провидение, граф?

– В определенной степени.

– Так вот, тогда я искренне поверил, что провидение существует. Я избегаю определения «Бог», потому как… Потому как не может окружающее нас непотребство быть его замыслом. Но провидение! Определенно, оно существует! Мартынова, этого негодяя, прибила молния! Вообразите, какое это известие произвело на меня впечатление! Затем я узнал о том, что Плиади пал на поле боя! Я даже всерьез задумывался: не подождать ли мне, пока их всех настигнет наказание свыше? К счастью, я быстро тогда пришел в себя.

– «К счастью»? – спросил Извольский. – Вы всерьез считаете, что выбрали правильный путь?

– Другого пути не было, – уверенно обрезал Порядин. – Хотя я пытался его найти. Я вышел в отставку…

– Точнее, были отправлены в отставку? – Извольский иронично поднял брови.

Порядин сверкнул глазами и затушил сигару.

– Вы и это знаете… Что ж, вы правы. Я был отставлен за отказ от дуэли. Глупые порядки гвардии, по которым дуэли запрещены, а отказ от дуэли считается уязвлением чести не только офицера, но и полка! Я не мог рисковать своей жизнью, пока не исполню задуманное! Мундир кавалергарда пришлось принести в жертву. Но я не был расстроен, потому как узнал, что Ахте тоже удалился из армии и живет в своем поместье. Я решил начать с него.

– Почему же оставили ему жизнь?

– Во-первых, из всех подлецов он один не участвовал в самом мерзком, я уже говорил. Хотя, разумеется, это слабо его оправдывает. Но главное, что я увидел, – это искреннее раскаяние. Майор в корне поменял всю свою жизнь после крепости, и я вновь тогда подумал о провидении. Когда он узнал, кто я и зачем приехал, он повел себя как мужественный человек. Он не стал отпираться, малодушничать и искать оправдания. Он понимал, что заслужил смерть, просил лишь, чтобы все произошло не в его доме, не при жене и сыне.

– А во‑вторых?

– Во-вторых, его жена. За время моего визита я понял, что она любит его безмерно и счастлива с ним. Короче, итог вам известен: я взял с него слово дворянина, что он будет молчать. Как видите, я не просчитался.

Извольский вспомнил мелькнувшую в окне промчавшейся мимо кареты красивую женщину и вздохнул.

– В общем, я его простил, – подытожил Порядин.

– По-христиански… А потом вы хладнокровно утопили Левина?

– Левин повел себя глупо. Лишь услышав о Лизе и Мраморном дворце, принялся выкрикивать проклятия и оскорбления. В общем, я не дождался ни слова раскаяния, ни капли сожаления о произошедшем… Я даже практически ничего не стал ему говорить, посчитал бесполезным. Да и можно ли сказать нечто, когда перед тобой – ничто?

– И вы задушили его?

– Не я. – Порядин закинул ногу на ногу и размял переносицу.

– Этот? – кивнул Андрей на выход.

– Майор Левин думал, что на меня произведут впечатление имена его покровителей, он даже пытался вызвать меня на дуэль, но я решил, что собаке – собачья смерть. Да, его удавили. И я ничуть об этом не жалею. Мелкий был человечишка.

– Левин был способным инженером, граф! Многие его мысли легли в основу…

Порядин рассмеялся.

– Он был мечтателем и фантазером, Андрей! Ничтожным фигляром, над придурью которого посмеивались в полку. Одна из последних его «выдумок» – многозарядные ружья с нарезным стволом!

– Иногда самые смешные идеи обретают реальные очертания, граф. По проектам Левина многое в войсках получило свою жизнь.

– А Левин потерял свою, – мрачно пошутил Порядин. – После него я зарекся разговаривать с этими негодяями. Я решил, что они будут умирать, мучаясь в догадках! Все они должны умереть от моей руки. Исключение составлял лишь один.

– Штейн…

– Вы пытаетесь перепрыгнуть из понедельника в субботу, Андрей. – Порядин усмехнулся. – Между тем мы подходим к самому интересному – нашему знакомству. После смерти Левина случилось ожидаемое: они стали более осторожны, а Константин поручил начать тайное расследование. Четыре месяца я ждал. Денщик Валевича был подкуплен, и я знал о его жизни все. Наконец мое ожидание было вознаграждено. На Галерной жила некая дама, расположения которой он добивался. И вот две недели назад денщик сообщил о том, что ночью ротмистр получил долгожданную записку от этой женщины. Я заранее знал ее адрес и ждал в экипаже всю ночь. Он приехал уже под утро и вошел в арку напротив ее дома, где я его и встретил. Я велел всем благородным струнам своей души замолчать. Они промолчали, когда я, приблизившись, ударил его кинжалом, как подлый убийца. Он завалился к стене, тогда я нагнулся над ним и прошептал: «Мадам Араужо передает тебе привет…» Ротмистр поднялся и бросился из арки, но я был спокоен, я знал, что попал точно в печень и Валевич попросту истечет кровью через несколько минут.

– «Ружье… ружье», – прошептал Извольский.

– Да, верно, граф. Он вовсе не про ружье бормотал, умирая… Он называл ее имя! Просто кучер, который его подобрал, этого, разумеется, не понял.

– Тогда ведь был задержан Сенька?

– Да, случайность, которая чуть было не стоила ему жизни… Если бы приставы выяснили его личность, думаю, даже каторгой он бы не отделался. Но вы вовремя ему помогли. – Он одобрительно покачал головой.

Извольский сжал прутья так, что побелели пальцы.

– Скажите, граф, а наше знакомство у Мишарина тоже было случайностью?

– Чистейшей! Я ведь не просто так спросил, верите ли вы в провидение. Только когда вы сели в мой экипаж, «Сенька» сразу же вас узнал, хотя и было уже темно. Он тут же мне сообщил о роде ваших занятий.

– Так вы обо всем знали с самого начала…

Андрей задумался. Весь ход следствия он сам выложил убийце! Все это время он сам делал все, чтобы Порядин был на шаг впереди! Было неловко, стыдно и…

– Зачем же вы спасли мне жизнь? Утони я в этой речушке, и все опасное для вас бы закончилось.

– Вы мне понравились, Андрей, – мрачно проговорил Порядин. – В вас есть что-то от человека. Мы могли бы быть друзьями…

– Могли бы, Иван Францевич. Я и считал вас своим другом.

– Что же изменилось, граф? Вы считаете, мои поступки были несправедливы? Я избавлял этот мир от чудовищ! Я отправлял высший суд, суд справедливости! И делал эту работу в том числе и за вас. Раз уж в этой стране не сложилось цивилизованной судебной практики…

– А как же Выхин? – перебил речь Порядина Андрей. – Его вы тоже убили из соображений высшей справедливости?

– Это сделал не я. Пристав был слишком неосторожен. Это был эксцесс исполнителя, граф… Я очень сожалею, что так вышло. Это была случайная жертва.

– Как же просто у вас все выходит, – усмехнулся Извольский. – Но неужели вы не понимаете, граф, что, когда вас найдут, жизнь ваша будет кончена? Никто не будет спрашивать вас о мотивах, вы просто умрете на виселице.

– Вы еще не поняли? – монотонно спросил Порядин. – Я уже умер. Тогда, в девятьсот пятом. Просто меня забыли похоронить.

Андрей отошел вглубь денника и опустился на стул. Время замерло, и вокруг стояла какая-то потусторонняя тишина, изредка нарушаемая лишь всплесками воды в гребном канале. Свечи красиво оплавлялись в канделябре, с залива тянуло прохладой.

– Что же было дальше?

– Дальше вы всё знаете, Андрей. О Глинича, этого надутого бонвивана, я не захотел пачкать руки, его на тот свет отправил мой друг, он же и ободрал Штейна в карты до самого исподнего белья. Знаете, я даже дал ему шанс самому окончить жизненный путь, не дожидаясь позора, но Штейн, как я и предполагал, оказался не из той породы. Пришлось ему посодействовать.

– Что же вы намерены делать теперь, граф? Вы же понимаете, что, как только я окажусь на свободе, вы тотчас будете вне закона. Я сделаю все, чтобы…

– Да, да, я понимаю, Андрей. – Порядин вновь достал сигару, покрутил ее в пальцах, но обрезать не стал. – Это слова человека долга… и чести. Только вы знаете не всё. Два часа назад Баур вызвал меня. Мы стреляемся на рассвете.

– Что?!

– Да, я решил проверить провидение еще раз. – Порядин вновь усмехнулся, теперь грустно. – Пусть случай решит, прав ли я или, быть может, слишком увлекся службой Немезиде[53]. Осталось лишь двое – Баур и Константин.

– Вы что же, будете пытаться убить брата российского императора?! Вы в своем уме?!

– Я в своем священном праве! – Порядин поднял глаза, и Извольский вздрогнул. Это были пылающие глаза безумца. – Я не мог ни есть, ни спать, ни жить, глядя, как эти животные, ряженные в мундиры с золотыми эполетами, разъезжают в экипажах, танцуют на балах, пьют дорогие вина и получают от жизни все существующие блага. Я часто видел в редких прерывистых снах Лизу, счастливую и улыбающуюся. И знаете что? Я пойду до самого конца! Я буду ждать. Ждать момента. И я его дождусь.

– После дуэли они всё поймут!

– Я к этому подготовился, Андрей. Все мое имущество продано, после дуэли граф Порядин исчезнет, если, разумеется, не будет убит. – Вновь усмешка скользнула по губам графа. – Это наш с вами последний разговор. Я не хотел бы, чтобы вы считали меня подлым убийцей, поэтому рассказал вам все.

– Вы могли бы пережить свое горе… Возможно, даже вновь полюбить, создать семью и родить детей… Жизнь не всегда бывает…

Порядин не дал ему договорить:

– Каждый сам выбирает, висеть ли ему на кресте или вбивать в него гвозди, граф! Прощайте! Честь имею.

Дверь за Порядиным захлопнулась, и Извольский остался один в звенящей и тишине. Небо в высоком окне затягивалось предрассветной дымкой.

Глава 25

Финальный аккорд

– Сходитесь, господа!

Голос Мишарина эхом отозвался в рассветной тишине. Порядин и Баур начали медленное схождение. Примирения никто не предлагал, Карл Федорович, как бросивший вызов, этим правом не воспользовался, Порядин же, ловко спровоцировавший поединок, по понятным причинам примирения также не искал. От луговой травы поднималась испарина, выпавшая роса вмиг сделала короткие дорожные сапоги Порядина влажными, но он этого не чувствовал. Все мысли графа сосредоточились на одной точке – бледном лице Баура, медленно шагающего навстречу и сжимающего в согнутой в локте руке дуэльный пистолет. Сам Порядин делал шаги, опустив оружие. «Два, три, четыре…» Баур не спеша поднял пистолет… «Пять, шесть…» Вспышка выстрела сверкнула неожиданно, хотя граф и был к ней готов. Пуля тяжело ударила в бок, скользнула по ребру, оставив рваный кровавый след. Стая испуганных птиц вспорхнула с ближайшей повислой березы и, хлопая крыльями, сделала тревожный круг над зеленеющим в утреннем тумане лугом. Порядин пошатнулся и остановился. На белоснежной сорочке быстро разрасталось темно-красное пятно.

– Все в порядке! – Граф жестом остановил доктора и секундантов. – За мною выстрел, генерал! К барьеру!

– Я к вашим услугам! – Голос Баура выдавал досаду и раздражение.

Порядин медленно поднял оружие, сердце бешено колотилось, и казалось, вот-вот выпрыгнет из груди наружу. «Только не промахнуться!» Он задержал дыхание, успокоил сердцебиение, затем медленно начал выдох… На середине выдоха так же медленно спустил курок…

Выстрел оглушил Порядина, в ушах зазвенело, и белое облако пороховых газов на несколько секунд спрятало от него бледное лицо Баура.

– Хох! – По возгласу Мишарина он понял, что попал.

Доктор и секунданты уже были возле упавшего навзничь Баура. Пуля пробила ему грудь, лекарь разорвал на раненом сорочку, генерал был в сознании, но глаза его были совершенно безумны, с губ, перепачканных кровью, слетали лишь отдельные звуки и хрип. Доктор поднял лицо на Ланского и Мишарина и покачал головой.

– Я здесь ничем не помогу. Он отходит.

– Оставьте нас ненадолго, господа, – попросил теряющий силы Порядин.

– Граф, вы ранены, я должен вас осмотреть!

– После, доктор… все после. У генерала мало времени.

Порядин подождал, пока останется подле умирающего один. Он посмотрел в глаза Бауру и увидел, что генерала покидает жизнь. Взгляд был отстраненным и каким-то молящим… Странно, но миг, которого граф ждал долгие годы, не принес ему никакого удовольствия. Ненависть к человеку, лежащему теперь у его ног, которую он подпитывал все это время, словно испарилась.

– Помните ли вы мадам Араужо, генерал?

Ответом был лишь хрип. Баура било словно в лихорадке, Порядин много раз видел эти предсмертные судороги и понял, что наступают последние секунды.

– Надеюсь, вас ждет справедливый суд…

Генерал моргнул страшными, дикими глазами, по телу пробежала еще одна волна, затем веки его широко открылись, он дернулся в последний раз и затих.

Эпилог

Записки графа Извольского на этом обрывались, и мой рассказ на этом мог бы и прерваться. Я не знаю, чем закончилась история Натальи, оставленной графом у постели умирающего Выхина. Мне неизвестна и дальнейшая и без того исковерканная судьба Сомова. Сам Извольский, разумеется, был женат. Жена рано покинула этот мир при рождении моего деда, и имя ее не сохранилось, стерлось утекшим временем. Вполне допускаю, что звали ее Наталья, мне очень хочется думать, что так оно на самом деле и было.

Я закрыл темную, покрытую бурыми пятнами старины кожаную обложку. Неповторимый запах выделанной натуральной кожи… Приятная тяжесть старой, добротно сделанной вещи… Я, как охотничий пес, принюхивался к этому посланнику из начала девятнадцатого века, листы с золотым обрезом приятно поблескивали в лучах падавшего из окна редкого солнечного петербургского света. Вдруг на торце обложки я заметил двойной шов. Между двумя плотными слоями кожи обнаружилось потайное отделение. Я извлек из него сложенное письмо, и сердце мое забилось в предвкушении продолжения истории, рассказанной Андреем Извольским…

Графу Извольскому А. В.,

Санкт-Петербург, Гороховая улица, 18

Здравствуйте, Андрей Васильевич! Вспомните ль меня? С нашей последней встречи минуло более двадцати лет. Как и обещал, дело мое, которому мы обязаны знакомством, доведено теперь до конца. Главный мерзавец, наместник царства Польского, великий князь Константин Павлович Романов вчера умер в городе Витебске от холеры! Собаке – собачья смерть! Я был в числе первых, кто ворвался в его резиденцию – дворец в Бельведерах, но наместника кто-то предупредил – он бежал. Испытываю сейчас лишь одно чувство, досаду… Досаду оттого, что какого-нибудь часа недостало мне, чтобы посмотреть в его испуганные глаза. Вновь провидение…

После нашего с вами расставания в Петербурге и дуэли с Бауром я, как вы наверняка знаете, был ранен. Но даже мое ранение не позволяло нам мешкать, потому как я знал, что, едва Константин узнает о поединке, меня арестуют. Мы с Сомовым (теперь уже могу вам назвать фамилию «Сеньки») покинули Петербург. Рана моя, к счастью, оказалась неопасной, через три дня мы были в Ревеле, где сели на корабль, отправлявшийся в Стокгольм. Мы выехали за пределы России как виконт де Монтрэ со слугой. Эту тайну тоже теперь могу вам открыть, потому как сам Монтрэ пал на славном поле боя у деревни Бородино, обороняя Шевардинский редут. В восемьсот двенадцатом я был принят на службу в шведскую армию под командованием регента Бернадота. Опять провидение! Точнее, его усмешка. Русский гвардейский офицер на службе короля Швеции, в недавнем прошлом – маршала Франции! Мы вступили в войну на стороне России, и вновь я окунулся в этот проклятый, страшный водоворот… Три долгих года… Затем этот комичный маскарад Венского конгресса… Я был тогда в Вене. Сотни дипломатов, их жен, слуг, поваров, парикмахеров… В кофейнях и ресторанах хозяева взвинтили цены, владельцы гостиниц сколачивали состояния. Вся Европа тянулась сюда, чтобы увидеть, как эти августейшие шуты будут делить наследие упавшего с пьедестала Наполеона.

Я же не упускал из виду перемещения великого князя. Как известно, конгресс решил присоединить Великое Герцогство Варшавское к Российской империи. Теперь оно называлось царство Польское. Константина император назначил главнокомандующим польской армией. Я ненадолго поселился в Кракове, где сошелся с польскими патриотами. Я думал, что с их помощью приближусь к своей цели.

Я вновь полюбил, граф! Вы наверняка слышали, что польские женщины – самые красивые женщины в Европе? Это действительно так. Мы познакомились там же, в Кракове. Я не заметил, как все мои мысли стали принадлежать лишь ей. В девятнадцатом мы поженились и у нас родился сын, в двадцать четвертом – дочь. Нашим детям теперь одиннадцать и шесть лет. Я абсолютно счастлив. Когда в царстве Польском заполыхало восстание, я перевез семью в Вену, сам вернулся лишь для того, чтобы отдать великому князю должок. Думаю, кто-то свыше распорядился так, чтобы его кровь не обагрила моих рук. Видимо, ее и так на них предостаточно.

Как я уже написал, когда мы ворвались во дворец Константина, он уже бежал. Он так торопился, что оставил в кабинете все нетронутым. В камине мы обнаружили лишь сожженные документы его штаба. В ящике стола я нашел прелюбопытную вещицу – отчеканенный в восемьсот двадцать пятом году имперский серебряный рубль. На нем выбит профиль самого Константина с подписью «Император». Полагаю, вы знаете, что после смерти Александра по закону о престолонаследии его место должен был занять Константин, который от престола отрекся в пользу младшего брата, Николая. На Императорском монетном дворе тогда поспешили отчеканить с десяток таких монет. Очевидно, эту он оставил себе на память… С его кончиной я считаю эту страницу своей жизни перевернутой окончательно. Посему отсылаю монету вам, в память о нашем давнем знакомстве.

Дай вам Бог!

Иван Францевич Порядин,

октябрь, пятнадцатого дня, 1830

Примечания

1

Штосс – азартная карточная игра из разряда банковых игр. Каждый игрок и банкомет имели свою колоду карт. Колоды могли быть в 52, 36 или 32 листа, главное, чтобы они были одинаковыми у игрока и банкомета.

2

Антаблемент (франц. – «стол», «доска») – балочное горизонтальное перекрытие пролета, которое опирается на стены или колонны.

3

Двууголка (бикорн) – двурогая шляпа, которая пришла на смену более громоздкой и неудобной треуголке в конце XVIII века. В отличие от своей предшественницы треугольной шляпы, двууголка (бикорн) легко складывалась и занимала меньше места.

4

Санкюлоты – название революционно настроенных представителей городского и отчасти сельского простонародья во время Великой французской революции, преимущественно работников мануфактур и мастерских, а также других чернорабочих. Слово происходит от выражения sans culotte, то есть «без кюлот»: в XVIII веке знатные мужчины из высших сословий носили кюлоты с чулками, а бедняки и ремесленники – длинные брюки.

5

Кто вы? (франц.)

6

Я твоя смерть (франц.).

7

Знаменитый театр в Париже, основанный в 1680 году.

8

Стуколка – карточная игра, появившаяся в России в конце XIX века. Объявить о своем желании играть участники стуколки должны не вслух голосом, а легким постукиванием костяшек пальцев о поверхность стола, отсюда пошло и наименование.

9

Абцуг (нем. abzug) – однократное метание пары карт направо и налево в азартной игре.

10

Плие – комбинация из двух одинаковых карт в колоде банкира, при которой банкир считается выигравшим.

11

Бриар – материал из плотного древовидного нароста (корнекапа) между корнем и стволом кустарника эрики древовидной (Erica arborea) семейства вересковых. Выполняет роль резервуара, в котором хранится запас воды и полезных веществ, нужных для жизнедеятельности растения. Традиционно бриар считается лучшим материалом для изготовления курительных трубок. Корневой нарост содержит большое количество кремния, что предотвращает прогорание изделия при эксплуатации.

12

Эта коробка пуста (франц.).

13

Какая еще коробка? (франц.)

14

Кружало (устар.) – питейное заведение.

15

Равели́н (фр. ravelin, от лат. ravelere – «отделять») – вспомогательное фортификационное сооружение, обычно треугольной формы, которое помещалось перед крепостным рвом между бастионами.

16

Фриз – горизонтальный элемент ордерной композиции, средняя часть антаблемента.

17

Военная арматура (лат. armătură – «вооружение») – декоративный элемент архитектурных сооружений в виде скульптурных изображений различного военного снаряжения и вооружения. Для украшения зданий военных ведомств, общественных учреждений и триумфальных памятников используется арматура в виде художественных композиций, составленных из доспехов, боевых знамен, щитов, кирас, шлемов.

18

Черт, как же некстати (франц.).

19

Война жалости не знает.

20

Что вам угодно? (франц.)

21

Доложите хозяину, что его желает видеть Сергей Сомов (франц.).

22

Услуга за услугу (франц.).

23

Маленьким секретам (франц.).

24

Амикошонство – фамильярность.

25

Всего хорошего, мой друг! Будьте как дома! (франц.)

26

Свобода, равенство, братство (франц.).

27

Чаша курительной трубки.

28

Сорта табака.

29

Скуфья – головной убор священников, представляющий собой бархатную шапочку в форме креста.

30

Просфора – богослужебный литургический хлеб.

31

Намёт – синоним галопа, одного из видов аллюра лошади.

32

Берлей – сорт табака.

33

Расшива – парусное плоскодонное судно.

34

Крюйт-камера – помещение на корабле для хранения пороха.

35

Капитульный (орденский) храм – церковь, посвященная святому – покровителю государственного ордена или имеющая престол с соответствующим посвящением.

36

Форейтор – верховой, сидящий на одной из передних лошадей, запряженных цугом.

37

Курфюрсты (нем. Kurfürsten, буквально – «князья-избиратели», от Kur – «выбор, избрание» и Fürst – «князь») – князья, за которыми с XIII века было закреплено право избрания короля (императора).

38

Рескрипт – письмо монарха, адресованное подданному (обычно высокопоставленному лицу).

39

Кантон – название территориально-административной единицы Швейцарии.

40

Добрый день, Серж! (франц.)

41

Пообедайте со мной! (франц.)

42

Прошу вас, Монтрэ, говорите на русском. Я давно отвык от французского (франц.).

43

Директория – форма государственного правления во Франции до власти Наполеона. Ознаменовалась террором против знати.

44

Да здравствует император! (франц.)

45

Фиакр (франц. fiacre) – наемный четырехместный городской экипаж на конной тяге.

46

Вы́жлец – пес гончей породы.

47

Лансье – один из бальных танцев.

48

Котильон – бальный танец.

49

Вист – командная карточная игра, предшественница преферанса и бриджа.

50

«Болван» – при игре в вист, когда недостает четвертого игрока, сдача карт на пустующее место.

51

Франсуа де Ларошфуко – выдающийся французский писатель и философ.

52

Денник – отдельное просторное стойло для крупного домашнего скота (чаще – для верховых лошадей в конюшне).

53

Немезида – греческая богиня возмездия.

Content

Гаврилов Макс Александрович Всегда подавать холодным

Макс Гаврилов Всегда подавать холодным

Пролог

Глава 1 Вынужденная служба

Глава 2 Слуга царю, отец солдатам

Глава 3 Венценосные братья

Глава 4 Новые столичные знакомства

Глава 5 В которой Извольский заполняет пробелы

Глава 6 Чем опасны маневры?

Глава 7 Родившийся заново

Глава 8 Недостойное занятие

Глава 9 Засекреченная смерть

Глава 10 Раб зеленого сукна

Глава 11 Тонкая нить надежды

Глава 12 Высочайший запрет

Глава 13 Спешка ценою в жизнь

Глава 14 Делай, не делая

Глава 15 Человек со шрамом

Глава 16 Его величество случай

Глава 17 Договариваться не с кем

Глава 18 Сфинкс

Глава 19 Не оскудеет талантами…

Глава 20 Пути к отступлению

Глава 21 В которой Извольскому недостает опыта

Глава 22 Вызов

Глава 23 Отец и сын

Глава 24 В которой все становится на свои места

Глава 25 Финальный аккорд

Эпилог

Примечания