Борис Акунин

Википроза

– Два Дао –

ДАО СОБАКИ

Повесть

Первая глава

ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ

В первый день пути Вильям не столько размышлял о предложении господина Ван ден Брука, сколько пытался совладать с волнением. Говорило пока только сердце, оглушенный разум помалкивал. Сам того не замечая, всадник слишком сильно сжимал коленями бока лошади, она то и дело переходила с шага на рысь.

Боже, боже, захлебывалось сердце, вырваться на простор! Снова стать единственным хозяином своей судьбы, повелителем горизонтов! «И увидеть Джона и Дели, обнять Мэри», — сам подсказывал Вильям сердцу. Оно, словно спохватившись, поддакивало: да-да, конечно, дети и жена — самое важное. Но сердце прикидываться не умеет. Каждые семь лет — новая кожа, говорят японцы, имея в виду, что за этот срок в человеке всё меняется. А прошло уже одиннадцать. Мэри, наверное, вышла замуж. Моряка полагается ждать пять лет, а затем, если вестей нет, женщина вправе считать себя вдовой. Джон вряд ли помнит отца, он был маленький. Дочери сравнялось двадцать, она или невеста, или уже жена. Если они все живы. Господи, только бы они были живы, виновато сжималось сердце, но за здравие жены и детей Вильям честно молился каждый день, а что еще он мог? На всё воля Предержателя.

И мысли, верней чувства, вновь будто слепли от радужного сияния. Это как в море на рассветной вахте, когда держишь курс прямо на ост и жмуришься от нестерпимой яркости солнца, что выплывает из-за края вод. Лучше этого в жизни ничего нет.

На середине дороги, в Одаваре, Вильям как обычно переночевал на девятой станции Токайдо, утром встал с холодной головой, и весь остаток пути в основном говорил разум, клал на вторую чашу весов аргумент за аргументом. Сердце лишь жалобно вздыхало.

Во всей Тэнка — это означает «Поднебесье», под каковым здесь имеется в виду Япония — нет человека, который устроился бы в жизни лучше, чем Андзин Миура («Вильямом» теперь называл себя только он сам, больше никто). Есть, конечно, особы более высокого положения, но все, все без исключения несвободны. Японский мир чурается свободы. Люди сами шарахаются от нее, опутывают себя цепями обязательств, навешивают гири Долга (по-японски он и называется Гири), воспринимают собственную судьбу лишь как службу кому-то или чему-то. Самая большая беда, которая может случиться с самураем (а настоящими людьми здесь считаются только дворяне), — это лишиться господина и стать ронином, бродячим псом. Всякий ронин мечтает только об одном: чтоб его вновь приковали к будке. Свобода для японца — худшее несчастье.

А у Андзина Миуры есть и уютная, теплая будка, и свобода. Такая, какой нет ни у кого в Японии.

Он не просто слуга с гербом и двумя мечами, служащий более важному самураю, а хоть бы даже и князю — как большинство. Он — вассал самого о-госё, правителя империи. Притом в ранге хатамото, да с собственным уделом, а не на одном жаловании. По-нашему, по-английски, не сквайр и даже не рыцарь, а лорд. Лорд Миура. Но и это не всё. У его величества девятьсот хатамото, некоторые имеют доход в пять или даже восемь тысяч коку, а у Вильяма Адамса, то есть Андзина Миуры, только двести, однако всякий придворный, в любом королевстве земли, знает: истинное значение определяется близостью к персоне владыки и, что еще важней, высочайшим расположением. Нет ни одного хатамото, с кем государь проводит столько времени. И кому так благоволит. А служба при этом легкая. Можно сказать, вообще не служба.

С первого до двадцатого числа каждого месяца положено неотлучно находиться в Сумпу, ибо во второй половине дня, когда у государя время досуга, могут вызвать в Замок. В эти часы, если нет чрезвычайных дел, его величество слушает пение гейш, или азартно сражается cо своей любимой наложницей госпожой О-Нацу в кáрута, или играет со своим любимым котом — или беседует со своим любимым «круглоглазым».

Господин Иэясу любит учиться новому и понимать непонятное. Пытливость — качество, присущее великим умам. Они любознательны, они никогда не насыщаются знанием. Всю осень его величество под руководством Вильяма постигал тайны западной математики. Освоил арабскую цифирь, увлеченно перемножал двухзначные, а затем и трехзначные числа столбиком, радовался, когда ответ получался верным. Но вчера, двадцать первого, государь, как обычно, отбыл в Эдо, к сыну, проверить, хорошо ли тот правит державой. Вернется в последний день месяца, а его круглоглазый учитель и собеседник, тоже как обычно, отправился к себе в Миуру, проведать семью и — если работы закончены — спустить на воду «Цубамэ».

Госпожа Суйрэн устроила прощальный ужин на веранде, что нависала над крошечным прудом, где росли лотосы («суйрэн» — это лотос, ее любимый цветок). Потом полакомила любовными изысками — она большая придумщица, настоящая художница постельного искусства. Утром, провожая Вильяма, передала подарок для его супруги: лаковую клеточку со сладкопевным сверчком. В дороге насекомое помалкивало, недовольное тряской, но Суйрэн пообещала, что в уютном темном закутке коороги будет заливаться каждую ночь, навевая приятные сны. Хорошо воспитанная наложница обязана чтить законную супругу, выказывать ей признательность. Жена искала для мужа «обогревательницу ложа» в лучших чайных домах столицы, заплатила хорошие деньги и не ошиблась в выборе. «Это мой долг — чтобы вы и в Сумпу были окружены заботой», — сказала жена, когда Вильям смутился и стал говорить, что ему не нужна наложница. Но японцы лучше разбираются в вопросах семейной гармонии.

Это у простолюдинов муж с женой, согласно поговорке, два колеса одной тележки. Им можно и нужно любить друг друга, ведь они с утра до вечера и с вечера до утра вместе. Но у воинского сословия принцип иной и поговорка тоже воинская: супруг — дзэнъэй, авангард, супруга — коэй, арьергард. Жизнь самурая — вечное служение и вечный бой. Вместо любви, которая размягчает, — взаимный долг и взаимное уважение. У каждого из супругов свои обязанности.

О-Юки из очень хорошей семьи. Идеальная жена самурая. Их отношения церемонны и, пожалуй, красивы. Откровенничать и лезть друг другу в душу не принято. Бог весть, о чем думает О-Юки, когда по вечерам играет на флейте, и ее взгляд затуманивается. Ночью они лежат рядом, иначе было бы неприлично перед слугами, но не касаются друг друга. Лишь в те нечастые вечера, когда его приезд из Сумпу совпадает с плодородной порой ее утробы, О-Юки, опустив глаза, шепчет: «Сегодня можно…» От того, что следует дальше, Вильяму мало радости, а жене наверняка и вовсе никакой, но есть долг перед гербом. Наследника О-Юки уже родила, чтобы продолжить род. Затем родила и дочь — чтоб можно было заключить брачный союз с другим самурайским домом. Но чем больше детей, тем лучше.

Как это мудро — делить свою частную жизнь на две половины. Хорошая хозяйка и мать — одно, хорошая любовница — совсем другое. Первая — повседневность, вторая — праздник. Первая навсегда, вторая временно. Контракт с госпожой Суйрэн заключен на три года, потом он может быть продлен или прекращен, и тогда О-Юки найдет другую девушку. Это считается вежливым по отношению к жене — не продлевать контракт с наложницей. Один раз куда ни шло, и Вильям уже решил, что обязательно это сделает, но потом придется расстаться. Иначе жена подумает, что он привязан к «обогревательнице» больше, чем следует, и это ее опечалит. О-Юки не заслуживает такого отношения.

Да, с женщинами ему тоже очень повезло. В Сумпу, с госпожой Суйрэн, рай праздника, в Миуре, с женой, рай покоя, и то что один рай сменяется другим раем — это еще один рай.

Только недоумок добровольно откажется от такого житья, сказал себе Вильям, когда вдали, под зеленым холмом, показалась черепичная крыша усадьбы. Стен было не видно, их заслонял высокий тростник, высаженный женой в соответствии с канонами «болотной» школы садового искусства. О-Юки и Суйрэн отдавали предпочтение разным направлениям тэйэндзюцу, которое научился ценить и Вильям. Ведь сад, любой сад — это тоже маленький земной рай. У каждого народа он свой, и японцы лучшие в мире мастера по созданию садовых Эдемов.

О-Юки встретила мужа в своем осеннем кимоно, белом с узором из алых кленовых листьев. Склонилась лбом до соломенного пола, произнесла положенное приветствие.

Он кивнул, спросил про здоровье. Вынул из-за пояса и отдал мечи, которые она почтительно, обеими руками приняла, чтобы отнести на подставку.

Клеточке со сверчком жена обрадовалась.

— Как изысканно — осенний подарок!

— Почему осенний? — удивился Вильям.

Жена вздохнула.

— Вам нужно изучить классическую поэзию. Хотя бы «Сто стихов ста поэтов». Ведь вы хатамото. Когда я буду писать госпоже Суйрэн благодарственное письмо, попрошу ее заняться вашим поэтическим образованием. Это ведь скорее по ее части. Про сверчка есть знаменитое танка.

Желтая трава

Мокнет под мелким дождем.

Вдруг негромкий звук.

Ах, это голос сверчка!

Так значит уже осень…

Она попросила Вильяма наклониться — он был на полтора фута выше — и провела пальцем по макушке. Проверила, гладко ли выбрита. Это был всегдашний ритуал. Следить за тем, чтобы у Вильяма, когда он близ государя, тёнмагэ была в идеальном состоянии, полагалось наложнице.

О-Юки осталась довольна.

— Хорошо. Если бы вы еще согласились зачернить ваши желтые волосы, было бы совсем прилично.

Уговоры покрасить волосы тоже были всегдашними.

— Может, мне и глаза в уголках зашить, чтобы они стали из кошачьих человеческими? — буркнул Вильям. Мужу позволительно быть ворчливым. Жене — никогда. У нее имеются иные способы выказывать недовольство, учтивые.

Вильям развязал сложенную на затылке, жесткую от лака косичку, тряхнул головой. Волосы рассыпались по плечам. Хорошо оказаться дома. Можно обходиться без этой дурацкой куафюры. Смысл в ней есть только на войне, когда самурай надевает шлем, и тот должен сидеть, как влитой. Но тёнмагэ, как и два непременных меча, обязаны носить все здешние дворяне, даже если ты младший писец в рисовом амбаре и воюешь только с мышами.

— Угодно ли вам проведать детей? Они, правда, уже спят.

— Завтра. Боюсь разбудить, — ответил он тоже как всегда. Знал, что предложено из вежливости.

Утром О-Юки приведет наряженных сына и дочку поприветствовать отца. Трехлетний Джозеф-Дзёдзиро опустится на коленки, поклонится. Двухлетняя Сьюзан-Судзуко будет просто таращиться. Потом они убегут, и до следующего утра он их не увидит.

По самурайской науке воспитания отцу баловать детей нельзя, да и общаться с ними следует поменьше. Они должны чтить и бояться главу дома. Обычай неприятный, но при местных нравах разумный. Дети — тоже вассалы. Старинная поговорка гласит: «Со своими детьми — как с самураями, со своими самураями — как со своими детьми». Есть множество легенд и театральных пьес о том, как отец приказал кому-то из членов семьи сделать сэппуку, ибо того требовали интересы рода. Считается, что такой сюжет трагичен, но очень красив. Один раз, после третьего кувшинчика сакэ, его величество впал в печаль и, утирая слезы, рассказал круглоглазому собутыльнику про свою первую семью. Ужасная история, невообразимая в Европе.

За ужином Вильям сообщил жене придворные новости, но о главном, конечно, умолчал.

Когда укладывались, О-Юки, опустив глаза, прошептала: «Сегодня можно…» — и он впервые, очень вежливо, уклонился от исполнения супружеского долга, сослался на дорожную усталость. Жена с облегчением пожелала спокойной ночи, легла на спину, аккуратно пристроив прическу на деревянную подушку. Через минуту уже спала. Она всегда засыпала моментально.

А Вильям, прежде чем забыться, долго ворочался — по той же причине, по которой отказался от объятий: был слишком взбудоражен.

Ночью ему приснился обычный кошмар.

Приятные сны у него всегда были причудливыми — про то, чего в реальности не бывает. Он или летал в облаках, любуясь плывущими внизу парусниками, или совокуплялся с прекрасной женщиной-осьминогом, оплетавшей его упругими щупальцами, а один раз видел чудесный сон, будто он флюгер на высокой башне и поворачивается туда-сюда под напором ветра. Зато страшные сны все были из прошлого — картины, которые наяву гонишь из памяти, пролезали в расслабленный ночной рассудок.

Нынче привиделось самое худшее. Проклятый чилийский берег.

Потревоженная криком жена беспокойно заворочалась, но слава богу не проснулась.

Вильям прочитал хорошую ночную молитву от сонных наваждений. Сердце успокоилось. Но теперь плохие сны мучили О-Юки, она всхлипывала. Наяву никогда не плакала, а во сне случалось, и нередко. Он как-то спросил за завтраком, что это вам приснилось минувшей ночью? Ответила: не помню.

Хорошая мы парочка, подумал Вильям. При свете дня пристойные-достойные, а по ночам у обоих из души лезут призраки. Что за призрак у жены — лучше не знать.

Со своим-то понятно. Это стращает Страх: не соблазняйся, от добра добра не ищи, иначе накличешь беду — кончишь, как Том.

Успокойся и отстань, сказал Вильям призраку. Я уже не тот что прежде. Я здесь счастлив и от своего счастья ни за что не откажусь. Что такое счастье? Это когда у человека есть всё, что ему нужно. Редко кому такое удается. Мне сказочно, сказочно повезло в жизни.

Снова уснул. Увидел совсем другой сон, хороший. Будто стоит на доске, а она сама собой несется по веселому, бугристому морю, взлетает с гребня на гребень.

Ссылки к первой главе

А прошло уже одиннадцать

Голландия, которая вела многолетнюю войну с испанско-португальской империей, с 1595 года начала отправлять в восточную Азию морские экспедиции, чтобы получить доступ к баснословным богатствам далеких земель: Индии, Китая, полумифической Японии. После нескольких неудачных попыток пробиться путем Васко да Гамы, вокруг Африки, голландская Ост-Индская компания снарядила эскадру из пяти кораблей под командованием адмирала Якоба Маху, который должен был опробовать другой маршрут, западный, — вокруг Южной Америки и через Тихий океан. Представление о том, где находится «остров Япан», у голландцев было весьма смутное. Лучшими штурманами-навигаторами в ту эпоху считались англичане, и компания наняла для плавания двоих: Вильяма Адамса и его младшего брата Тома Адамса.

В июне 1598 года эскадра покинула голландские берега. Японию в конце концов, почти два года спустя, она отыскала — исключительно благодаря попутному ветру, дувшему в Тихом океане четыре месяца подряд, но до цели добрался лишь один корабль, который вел Вильям Адамс. Остальные суда погибли в штормах или затерялись. К этому времени в живых оставалась лишь одна двадцатая моряков, и все они были тяжело больны цингой, а некоторые находились при смерти.

На этом плавание закончилось. Японские власти конфисковали корабль. Им было нужно не европейское судно, которым в этой стране никто не умел управлять, а европейское оружие: на борту находилось 19 пушек, пять тысяч ядер и 500 мушкетов. Близилось решающее столкновение междоусобной борьбы за власть, и этот арсенал очень пригодился Иэясу Токугаве, предводителю Восточной коалиции.

Корабль сгорел, Вильям Адамс — на свое счастье или на свою беду — полюбился великому Иэясу, и тот навсегда запретил англичанину покидать страну.

Токайдо (Дорога Восточного моря)

Самая оживленная магистраль Японии, проложенная вдоль берега Тихого океана от «восточной столицы» Эдо до «западной столицы» Киото. Имела протяженность в 514 километров и была разделена на 53 отрезка. Между ними находились «эки», почтовые станции, где можно было сделать привал. Красоты этого маршрута в течение нескольких веков являлись источником вдохновения для японских поэтов и художников. Более всего известен цикл картин великого Хиросигэ Утагавы, запечатлевшего 53 самых прославленных вида дороги Токайдо.

Вот так он изобразил переправу, близ которой находилась девятая станция Одавара, где останавливается на ночлег мой герой.

О-госё

В 1609 году, когда происходит действие повести, система управления Японией была мудреной. Непривычные иностранцы в ней нередко путались, да и неудивительно.

В Киото находился микадо или тэнно, что обычно переводилось как «император». Микадо считался священным правителем Империи Ямато (древнее название Японии), все оказывали ему знаки глубочайшего почтения, но фактически это был верховный жрец национальной религии Синто, фигура сугубо декоративная и ритуальная.

«Физическим» главой государства считался сёгун, обретавшийся в Эдо (нынешнем Токио). С 1605 года этот титул при живом отце Иэясу перешел к его сыну Хидэтаде, но и власть сёгуна была скорее номинальной.

Великий Объединитель Иэясу объявил, что отходит от дел, и превратился в о-госё, «отставного государя» или «государя-отшельника», однако на самом деле Токугава-отец сохранил все рычаги управления и лишь избавился от утомительных церемониальных обязанностей да всяческой «текучки», свалив эти заботы на сына. Старику хотелось пожить в свое удовольствие, но при этом вожжей из рук он не выпустил.

А еще в самом богатом городе страны Осаке держал свой двор сын великого Хидэёси Тоётоми, правившего Японией до 1599 года. Для многих лоялистов рода Тоётоми шестнадцатилетний Хидэёри по-прежнему оставался единственным законным наследником верховной власти.

Хорошо ориентировавшиеся в японских «коридорах власти» португальцы в своей переписке для ясности обычно называли Иэясу Токугаву «El rei» или «Sua Majestade» («Король» или «Его Величество»). Никаких сомнений в величии старого Иэясу не было и у японцев.

Доход в пять или даже восемь тысяч коку

Поскольку главной ценностью Японии считался основной продукт питания, рис — так же, как на Руси хлеб, — доход князя или самурая определялся по объему риса, который добывали приписанные к владению крестьяне. В России крепостных времен говорили: этому помещику принадлежит столько-то «душ»; в Японии же счет вели на меры риса, коку. Один коку — это 150 килограммов. Жалованье дворянина-самурая, не имевшего собственных крестьян, тоже определялось в коку. Дворянин самого низшего ранга мог получать три коку в год, на пропитание семьи этого хватало. Таким образом 200 коку — жалованье весьма приличное.

Страна была разделена на княжества, и богатство каждого из них тоже определялось в коку. Даймё («большое имя» — так называли владетельных князей) не мог иметь доход меньше 10 000 коку, но были и князья-миллионщики. В описываемую эпоху богатейший даймё Тосицунэ Маэда, хозяин княжества Кага, собирал со своих полей 1 200 000 коку риса.

Сумпу

Выбор резиденции у вроде бы ушедшего в отставку, а на самом деле сохранившего власть Иэясу был странный: маленький городок, находившийся довольно далеко от Эдо и ничем не примечательный. Разве что географическое положение — на Великой Восточной Дороге, между обеими столицами — было удобное.

По-видимому, в старости правитель стал сентиментален. В Сумпу он провел лучшую пору детства, а позднее прожил там три года с женщиной, которая, кажется, была главной любовью его жизни — наложницей госпожой Сайго. (Всего, по подсчету историков, у Токугавы за долгую жизнь было два десятка «любимых наложниц», помимо обыкновенных, рядовых).

Госпожа Сайго была мудрая и великодушная дама, родившая Токугаве двух сыновей. Она скончалась в Сумпу в расцвете лет. Вскоре Иэясу лишился и самого этого владения. Должно быть, в последующие годы оно представлялось ему утраченным раем.

Став хозяином всей страны, он вновь сделал Сумпу своим личным владением, перестроил прежний маленький замок и в 1607 году переехал в него, чтобы провести здесь остаток жизни.

В Сумпу он и умер.

Памятник в Сумпу: Иэясу с любимым соколом

«Круглоглазые»

Диковинный контур европейских глаз очень веселил тогдашних японцев. Заморские пришельцы, впервые достигшие страны Ямато в 1543 году, своими волосатыми, пучеглазыми физиономиями показались местным жителям очень похожими на обезьян.

Марумэ, «круглый глаз» — еще относительно вежливое прозвище для европейца. Нормальным, почти официальным термином было слово намбандзин, «южный варвар» (потому что первые португальцы приплыли из южных морей).

В 1600 году, когда из восточного моря, которое в Японии считалось концом Земли, вдруг явился Адамс с голландским экипажем, знания японцев о европейцах обогатились. Раньше считалось, что у варваров только глаза странные, а в остальном они, в общем, похожи на обычных людей. Новые же пришельцы поражали тем, что цвет волос у них был не нормального черного цвета, как у португальцев, а желтый или даже — невероятно — красный! (Слово «рыжий» в японском языке за ненадобностью отсутствовало).

Выяснилось, что южные и восточные варвары враждуют между собой и верят в своего бога Кирисуто как-то по-разному. С этой поры японцы стали делить чужаков на две категории: намбандзины и комо. Второе название (оно значит «красноволосые») объединяло голландцев и англичан.

Рисовать большие носы японские художники научились, а с глазами странной формы получалось не очень.

О-Юки

Про японскую жену Вильяма Адамса историкам известно очень мало. Зато я знаю о ней всё. Откуда, спросите вы?

А неважно.

Просто однажды весенним утром восемнадцатилетняя О-Юки сидела в саду, смотрела на белые кувшинки и улыбалась. Она думала про Гоэмона Эндо: какой у него удивительный голос, и глаза, и брови. Она всегда думала о Гоэмоне, когда рядом никого не было, и тогда ее лицо делалось мечтательно-сонным. В рукаве кимоно лежала полученная от Гоэмона записка. Ничего предосудительного в ней не было, даже если кто-то случайно найдет. Просто стихотворение — о том, что в весенний день от предчувствия счастья замирает сердце. Никто не умеет разговаривать стихами лучше, чем Гоэмон. Недаром его отец — хранитель государевой библиотеки.

О-Юки стала представлять, как они будут жить в окружении книг и свитков, в которых таится мудрость и красота всего мироздания. Осенью, когда спадет жара и наступит время помолвок, Гоэмон попросит своего отца о сватовстве. Только бы тот согласился! Конечно, девушка из опальной семьи Магомэ — незавидная партия, но отец Гоэмона человек добрый и очень любит своего сына.

О-Юки опустила голову, закрыла глаза и сложила ладони, молясь Будде, чтобы Он допустил невероятное, почти никогда не бываемое. «Я знаю, Господи, что замуж выходят не по любви, а во имя долга, но пожалуйста, пожалуйста…», — шептала О-Юки ничего вокруг не видя и не слыша, потому что до Будды доходят лишь самозабвенные моления.

Потому она и не расслышала шагов. Вздрогнула, только когда прямо за спиной раздался голос.

— Я был во дворце. Меня вызвал господин главный сокольничий, — сказал батюшка. Вид у него был взволнованный, но не убитый, как все последние недели после того, как случилось несчастье — по недосмотру в птичник забралась лисица и передушила несколько государевых соколов, за которых отвечал младший сокольничий Кэнсукэ Магомэ. Дело разбиралось в управлении наказаний, и батюшка не знал, какая последует кара. В лучшем случае — ссылка. В худшем… Об этом было страшно и думать.

О-Юки ощутила острый стыд. Как она смеет мечтать о счастье, когда в семье такое горе!

— Неужто решилось? — прошептала она. — И что же?

Вид у батюшки был не обреченный, а скорее растерянный. Нет, не растерянный, а… молящий? Не может быть. Отец не молит своих детей, отец приказывает.

Сердце вдруг сжалось от предчувствия беды. И не обманулось.

— Господин главный сокольничий сказал, что меня простят, совсем простят, если я выдам свою дочь за того, кого угодно государю, — тихо сказал Кэнсукэ Магомэ, пряча глаза. — Если ты согласишься…

О-Юки замерла, пораженная этими словами. Раз самому государю угодно выдать за кого-то дочь ничтожного вассала, никаких «если» не бывает. А уж у дочери тем более согласия не спрашивают.

Счастья в этой жизни не будет, сказала себе О-Юки, на миг зажмурившись. Может быть, в следующей.

— Конечно, батюшка. Я выполню свой долг, — поклонилась она. — Кто станет моим супругом?

Отец, всегда такой строгий, отвел глаза, замялся.

— Да кто же это? — забыв о дочерней почтительности, крикнула она. — Говорите! Прокаженный? Недужный китайской болезнью?

— Хуже… Это круглоглазый варвар, которого привечает государь. Андзин Миура. Ты наверняка о нем слышала. Он теперь хатамото. Государь распорядился найти для него жену, которая обустроит ему дом. Ищут среди семей, попавших в немилость. Вот господин главный сокольничий и предложил нас… Прости меня, О-Юки, прости… Из-за моей оплошности ты будешь обречена на ужасную судьбу.

Лицо его дергалось, по нему текли слезы. Смотреть на это было невыносимо.

— Не вините себя, батюшка. Всё это моя карма, — твердо сказала О-Юки. — И пробравшаяся в птичник лисица, и варвар, и…

«Несбывшееся счастье», мысленно прибавила она. Мысль о самоубийстве сразу отогнала как недостойную. Из-за любовных невзгод и страха перед тяготами кончают с собой только простолюдинки. Это эгоизм и слабость. Уклоняющийся от Гири в следующей жизни родится червяком.

Свой долг О-Юки честно исполнила. Честь рода Магомэ восстановила. Перед мужем тоже чиста: создала для него дом, родила детей. За них было тревожно, особенно за дочку. Дзёдзиро получился почти нормальным, да и для мужчины внешность не столь важна, но кто возьмет замуж Судзуко с ее глазами жуткого синего цвета?

Нет, жизнь О-Юки Миуры не была совсем уж несчастной. В ней случались и хорошие минуты. Когда вечером укладываешь детей. Или когда ухаживаешь за садом. А самое лучшее происходило по ночам. И часто.

Гоэмона с тех пор она не видела и больше никогда не увидит. С горя он записался в отряд, отправлявшийся на далекий север усмирять диких айну, и наверное погиб там — его ведь воспитывали не как воина, а как будущего библиотекаря.

Но в снах Гоэмон был живой. И сны никогда не повторялись, всё время были разные.

То Гоэмон и О-Юки сидели на горе и любовались закатом, то гуляли по аллее среди цветущих слив, то играли с щенком и смеялись. В снах она проживала иную, счастливую жизнь, какой в действительности не бывает, но может быть ночные видения и были настоящей реальностью, а всё дневное — лишь тяжелым сном.

В конце Гоэмон всякий раз уходил, и она заливалась слезами, чего наяву, конечно, произойти не могло, ведь женщины-самураи не плачут. Но во сне ничего, во сне можно.

Госпожа О-Юки

Тёнмагэ

В Японии, где всё было регламентировано, каждому сословию предписывалось носить положенную прическу — чтобы сразу было понятно, кто ты.

Монахи брили голову наголо, это символизировало избавление от мирской суеты. Представители остальных сословий — крестьяне, горожане и самураи — выбривали макушку и укладывали длинные волосы в косички, но разные.

Самураю полагалось выглядеть вот так:

Нестриженными-нечесанными расхаживали только бесхозные ронины, мечтавшие о том, что когда-нибудь найдут себе господина и смогут снова носить самурайский тёнмагэ.

Его величество рассказал про свою первую семью

В 14 лет Иэясу, будущий Великий Объединитель, сочетался браком — разумеется, по сговору родителей, из политических соображений — с высокородной барышней по имени Сэна Сэкигути. В истории она осталась под именем Цукияма-доно, госпожа Цукияма (по названию усадьбы, где она жила).

Женщины ее рода славились сильным характером. Близкая родственница госпожи Цукияма — неслыханная для Японии вещь — правила собственным княжеством. Княгиня Наотора Ии (так ее звали) фигурирует во многих фильмах и даже в компьютерных играх.

Крутой нрав был и у госпожи Цукияма.

Когда сын вырос и очень выгодно женился на дочери Нобунаги, правителя Японии, свекровь начала тиранить невестку и в конце концов довела молодую женщину до того, что та нажаловалась отцу. Поскольку сетовать на суровость свекрови по самурайским понятиям было бы стыдно, невестка намекнула, что госпожа Цукияма ведет тайные переговоры с врагами Нобунаги. Тот вызвал своего вассала Иэясу и поинтересовался, правда ли это.

Подозрение грозного правителя было смертельно опасно — Нобунага славился беспощадностью.

Для того чтобы восстановить пошатнувшееся доверие государя, Иэясу прибег к крайним мерам. Жену приказал казнить. А заодно — для вящей убедительности — решил пожертвовать и своим первенцем, поскольку все знали, что тот очень близок к матери. Отец поговорил с сыном, объяснил ситуацию, и юный Нобуясу, будучи исправным японским сыном, исполнил свой долг — сделал харакири.

Невестка, заварившая эту кашу лишь ради того, чтобы свекровь не вмешивалась в их с мужем жизнь, в девятнадцать лет осталась вдовой. Потом она почти шестьдесят лет прозябала монахиней, всех надолго пережила. Как говорится, страшно жалела.

Зато Иэясу спас свой клан. Наверное, сильно убивался, юноша-то вырос славный, но великая цель стоит дорого, а к тому же полугодом ранее у будущего объединителя очень кстати родился еще один сын, на замену.

Великие объединители — они такие.

Проклятый чилийский берег

Кошмарный сон Вильяма Адамса

Рассказ

Чилийский берег, заросший цветущим кустарником. Середина октября, в южном полушарии весна. Корабль покачивается на волнах. Две шлюпки плывут к полосе прибоя. В одной капитан Ван Бёйнинген, в другой Том, младший штурман. Он везде следовал за братом, во всех плаваниях. Где один, там и другой. Ближе человека у Вильяма на свете не было.

В шлюпках половина экипажа: два офицера и тридцать матросов. На корабле совсем не осталось продовольствия, все истощены и болеют цингой, а индейцы-арауканы обещали доставить коз, фрукты, кукурузную муку. Вон они — плетеные коробы, сложены большой пирамидой на песке. И рядом белое пятно козьего стада.

«Надо фрукты погрузить, они нужней всего, — говорит стоящий рядом Якоб Квакернек, помощник капитана. — И муку. Козы-то ладно».

«Так и договорились, — отвечает Вильям. — Сначала переправят коробы и муку».

Том оборачивается, машет рукой. Он уже далеко, но видно, как на загорелом лице сверкают белые зубы.

Капитан выпрыгивает первый. Идет, разбрызгивая воду. Вождь в пышном головном уборе из перьев делает приветственный жест: прикладывает руку ко лбу и животу. Матросы собираются около коробов, боцман им что-то втолковывает.

Во сне абсолютная тишина, хотя в действительности день был полон звуков. Шумели волны, скрипели канаты, кричали серые чилийские чайки, оживленно переговаривались пушкари подле выкаченных на боевую позицию кулеврин.

Вчера сговорились с вождем, что плата, двадцать мушкетов, будет перевезена на берег после того, как шлюпки доставят на корабль первую часть груза. Мушкетов индейцы, конечно, не получат, еще чего. Загрузившись фруктами и мукой, «Лифде» поднимет якорь. А пушки наготове на случай, если арауканы начнут стрелять из луков.

Вильям смотрит в подзорную трубу.

Вождь, опираясь на украшенную акульими зубами палицу, знак своего ранга, подводит Ван Бёйнингена к козам. Показывает куда-то вниз. Капитан приседает на корточки, рассматривает. Шляпу держит в руке, чтоб не свалилась. Вдруг индеец замедленно, грациозно, плавно взмахивает палицей. Она опускается на склоненную голову. В стеклянном кружке видно, как от удара неистовой силы столь же неспешно разлетаются брызги крови и костяные осколки.

На самом деле всё произошло с молниеносной быстротой, но в кошмарном сне время будто растягивалось.

Вильям не слышит собственного крика, только чувствует, как сжалось горло. Опускает руку с трубой. Видит, как из кустов выскакивают люди. Их много, очень много. Сотни.

Матросы бегут к лодкам, Том отстал, у него одна нога короче другой — подростком сорвался с реи, и правая, сломанная, перестала расти.

Индейцы проворнее, они уже рядом.

Зачем, зачем было снова поднимать трубу?

Глаза брата вытаращены, рот разинут. И прямо оттуда, изо рта, высовывается узкое острие копья.

Том исчез.

Кто-то трясет Вильяма за локоть. Это помощник. Он орет, разевает рот, но не слышно ни звука. Показывает на пушку.

Вильям трясет головой. Стрелять нельзя, попадешь в своих.

Но все равно никто не спасся, ни один человек. Догнали, убили и начали прямо там, на берегу потрошить. У арауканов обычай: вырезать сердце и печень врага, чтобы впиться в еще горячий трофей зубами, забрать себе жизненную силу убитого.

Кошмар всегда заканчивался одним и тем же. Смуглый человек, согнувшийся над Томом, разгибался и торжествующе вздымал руку. В ней темный ком.

Потом палила первая пушка, и Вильям, подавившись воплем, пробуждался.

Ссылки к ссылкам первой главы

Испанско-португальская империя

С 1580 до 1640 года две главные колониальные державы той эпохи были соединены унией и управлялись одним монархом. Произошло это после того, как молодой португальский король Себастьян Желанный, воспитанный на рыцарских романах, погиб, не оставив потомства, при весьма драматичных обстоятельствах. В поисках приключений он ввязался в междоусобную войну между двумя султанами, оспаривавшими марокканский престол, и в кровавом сражении при Эль-Ксар-эль-Кебире — уникальный случай в истории войн — сложили головы все три монарха. Этим воспользовался испанский Филипп II, чей дед был португальским королем, и возникло гигантское государственное образование, которое было богаче всей остальной Европы вместе взятой.

Эпоха Иберийской унии — период наибольшего могущества испанских Габсбургов. Власть трех Филиппов — второго, третьего и четвертого — распространялась на оба полушария, от Фландрии до Макао и от Флориды до Чили.

При этом, согласно условиям союза, колониальными владениями объединившиеся страны управляли по отдельности и ревниво оберегали свои заморские территории друг от друга. Япония, например, считалась португальской «сферой влияния». Испанским купцам и даже миссионерам попасть туда было очень трудно.

Иэясу Токугава

Нет, все-таки нужно рассказать о человеке, который считается самым крупным деятелем японской истории.

В шестнадцатом столетии страна находилась в таком разброде и расколе (эпоха получила название «Время враждующих княжеств»), что для ее умиротворения понадобилось целых три Великих Объединителя, сменявших друг друга: Нобунага Ода, Хидэёси Тоётоми и Иэясу Токугава, причем завершил этот процесс, растянувшийся на полвека, лишь последний.

Шести лет от роду Иэясу попал в руки врагов и стал заложником. Отцу пригрозили, что, если он не подчинится, ребенка убьют. Как мы уже знаем, японского родителя-самурая такими пустяками было не напугать, и отец отказался, но мальчика всё же оставили в живых. В дальнейшем подобных чудес в жизни Иэясу будет много.

Пятнадцатилетним подростком он впервые повел войско в битву против опытного противника и одержал победу, проявив ловкость, которой никто от мальчишки не ожидал. Затем…

Впрочем не буду подробно пересказывать длинный и извилистый путь Иэясу к высшей власти.

Есть апокрифическая история о том, чем Три Объединителя отличались друг от друга.

Однажды Нобунаге подарили певчую птицу, которая никак не желала петь. Хидэёси и Иэясу находились рядом с правителем. Разгневавшись, Первый Объединитель крикнул упрямой птахе: «Пой, иначе я убью тебя!» Хидэёси сказал: «Не бойся, малютка. Я научу тебя петь». Токугава же молвил: «Я подожду, и она запоет».

Вот жизненная философия Иэясу в его собственной трактовке: «Жизнь похожа на долгое путешествие с тяжелым грузом. Шагай медленно и ровно, дабы не оступиться… Истинно сильны и мужественны те, кто ведает терпение. Это умение сдерживать свои порывы. Есть семь эмоций: радость, гнев, тревога, восхищение, горе, страх и ненависть. Обладает терпением лишь тот, кто не поддается ни одной из них. Я не столь силен, как мне хотелось бы, но я долго учился терпению и овладел им».

Терпения у Токугавы было очень много. Не проиграв ни одного сражения, он не раз признавал себя побежденным, склоняясь перед более сильным соперником, выжидал своего часа и поднимался выше.

Звездный час для Иэясу настал, когда он уже приближался к шестидесяти. После смерти Второго Объединителя Хидэёси страна снова разделилась на два лагеря: Западный и Восточный. Судьба державы решилась в 1600 году в знаменитом сражении при Сэкигахаре. Иэясу, никогда не полагавшийся на удачу, провел большую подготовительную работу: запасся изрядным количеством огнестрельного оружия (тут-то и пригодились пушки-мушкеты с голландского корабля), а также заранее тайно переманил на свою сторону нескольких важных даймё из противоположного лагеря. В разгар битвы они ударили по своим, и Токугава стал хозяином страны.

Третий Объединитель

Но и после этого триумфа Иэясу не торопился. Еще полтора десятилетия он медленно и планомерно подавлял последние очаги потенциального сопротивления. Завершив объединение страны в 1615 году, он почти сразу же скончался, должно быть очень довольный своей работой.

Вторая глава

«МЕЙСТЕР ВАН ДЕН ЗЕЕН»

Утром Вильям встал с твердым убеждением, что колебаться не из-за чего. Есть отличная английская пословица: глупо золотить лилию. И еще одна, о том же: лучше одна птица в руке, чем две в кустах. Японцы же говорят: не строй дом на крыше.

Прекрасная лилия, упитанная птица в руке, крепкая крыша над головой — всё это у Вильяма уже есть.

Здороваясь с детьми, он не удержался, погладил по головенке Сьюзан — очень уж она была славная со своими синими глазками. Джозефу, когда отвернулась мать, скорчил рожу. Парнишка сделал то же самое — такая у них была игра, тайком от О-Юки, которая подобного неприличия не одобрила бы.

День был долгожданный: спуск на воду «Ласточки» (так переводится «Цубамэ»). Если б голландцы позавчера не смутили душу своими соблазнами, Вильям летел бы домой как на крыльях, предвкушая праздник. Но ничего. Соблазн отринут, а праздник — вот он, наступил.

Вильям вышел на большую дорогу, по которой вчера прибыл из Сумпу, через полмили свернул на другую, маленькую. Тропа петляла по длинному каменистому мысу, постепенно спускаясь к прибрежной деревне Миура — девяносто домов, четыреста пятьдесят жителей. Миура-но Андзин, так в документах значился владелец этого селения, «Штурман Миурский». Неплохое имя.

Государь наградил его поместьем и титулом хатамото за постройку двух европейских кораблей: сначала двухмачтового, потом трехмачтового. Но плавать на новопостроенных кораблях не отпустил. Сказал, лукаво усмехаясь: «Боюсь, уплывешь и не вернешься. Я приискал тебе хорошую жену. Поживи-ка в уюте и достатке. Полюби японскую жизнь и японский порядок. А там посмотрим».

Иэясу мудр, он видит людей насквозь. Тогда, четыре года назад, Вильям и вправду скорее всего уплыл бы отсюда в море-океан. Не сразу, конечно. Сначала подобрал бы команду из людей, которые ценят свободу выше порядка. А сейчас даже наживка Ван ден Брука его не соблазнила. Поплавать под парусами можно и в Миуре — для того и заложена «Ласточка».

Идея построить каттер для морских прогулок (голландцы называют такое суденышко, пригодное лишь для плезиров, «плезирбоот» или «яхт») пришла Вильяму в голову весной, когда он увидел, с каким удовольствием государь катается на обычной весельной лодке-юсэн по озеру. А если сконструировать быстрокрылую ласточку, которая будет скользить по морским волнам? Да преподнести в дар его величеству. Иэясу любит новые развлечения. И щедро награждает тех, кто умеет его порадовать.

Староста деревни исполнил всё в точности.

Маленький кораблик — одиннадцать ярдов по килю, водоизмещение двадцать хандредвейтов — был достроен еще в прошлый приезд, под личным руководством Вильяма. Стоял на бревенчатых стапелях в яме, вырытой на берегу впадавшей в залив речушки. Крестьянам было велено перекрыть этот невеликий поток, что они и сделали. Вода поднялась, наполнила яму. «Цубамэ» была на плаву! Оставалось только вытянуть ее на рейд.

Какая красавица, думал Вильям, обходя свое творение. Легкая, как ласточка, и, будем надеяться, такая же быстрая. Косой гафель при двух стаселях должны обеспечить прекрасную маневренность.

Впрочем сейчас проверим…

Он вскарабкался на борт, проверил снасти. Махнул старосте. Тот крикнул гребцам в лодках, людям на берегу. Натянулись канаты, «Цубамэ» качнулась, тронулась.

Полчаса спустя, на хорошей глубине, Вильям стал готовиться к первой прогулке.

Снял кимоно, оставшись в одной набедренной повязке фундоси. Чертовы мечи положил на палубу. Появляться без них перед крестьянами самураю зазорно, но уж в море-то, на собственном корабле, пускай крохотном, плевать на кодексы. Длинный меч, катана, был бутафорский, с клинком из серебра, которое в Японии дешево — чтоб не таскать на себе лишнюю тяжесть. Искусством кэндо, японского фехтования, круглоглазый хатамото все равно не владел, эту науку надо осваивать с детства. Но короткий меч, вакидзаси, был из превосходной стали. Острый, как бритва. Он не слишком отличался от английского дирка, а уж с этим-то оружием Вильям управлялся неплохо.

Дул отличный зюйд-зюйд-вест. Вильям поднял грот, перебежал к рулю. Для нормального управления, конечно, нужен хотя бы один матрос. Под меняющим направление ветром — а в заливе он вертляв, как собачий хвост — устанешь метаться туда-сюда. Ничего, обучу кого-нибудь из рыбаков, подумал Вильям. Молодой Рюдзо смышлен и расторопен. А еще надо будет обустроить и разукрасить каюту, чтоб была достойна высокого пассажира.

Закрепил руль, потянул шкот, чтоб лечь на бейдевинд. «Ласточка» хлопнула стакселем, как птица крылом. Яхт накренился, выровнялся, понесся быстрее.

Господи, вот оно, настоящее счастье!

Ветер, волны, простор! И никто, никто не указывает тебе, что принято и что не принято, что можно и что нельзя! Ты — сам по себе, ты — господин своей судьбы. Если ошибешься, или замешкаешься, или прозеваешь опасность — пеняй на себя. Недотепы в море гибнут быстро.

Глупые полагаются на удачу, тупые — на силу, слабые — на вожаков, а ключ — в быстроте ума и безошибочной реакции. Избегай ситуаций, когда приходится применять силу, но если это необходимо — бей быстро, точно, наверняка. И никогда, никогда не признавай никого другого хозяином твоей судьбы.

Потому-то он и стал штурманом, а не капитаном. У капитана всегда есть начальство. Или адмирал — если корабль военный, или владелец груза — если судно торговое. И потом, капитан командует только в бою. В плавании хозяин — штурман. Особенно, если море не изведано и карт не существует — а таковы большинство морей. Ты и только ты прокладываешь курс по звездам, угадываешь, куда завтра задует ветер, велишь крыльям-парусам разворачиваться и сворачиваться.

Взять человеческую жизнь. В ней всё, как на корабле. Кто-то раб, прикованный к галерному веслу, кто-то трюмная крыса, кто-то марсовый матрос, кто-то офицер. Но самый необходимый член экипажа — штурман. Погиб капитан — его место займет помощник, а штурмана не заменит никто. Без него в чужих морях корабль пропадет без следа, домой не вернется.

Ван ден Брук сказал: «У нас в Ост-Индской компании теперь капитанов нет. Главный купец, оперкупман, отвечает за груз, навигатор — за судно. Мы дадим вам большой трехпарусный корабль. Ваше дело будет доставить товар куда требуется в положенный срок, а прочее — на ваше усмотрение».

Здесь, под свежим ветром и солеными брызгами, Вильям опять заколебался. Одно дело вести такие разговоры на суше, под низким потолком, в четырех стенах, и совсем другое — когда всем существом ощущаешь восторг свободы.

Девять — нет, скоро уже десять лет он прикован к берегу. Как можно считать такую жизнь счастьем? Сказочной удачей?

Конечно, удача была. Как же моряку без удачи? Пятьсот человек вышли из Текселя на пяти кораблях: «Надежда», «Вера», «Любовь», «Верность» и «Благая весть». Надежда померкла, вера обманула, верность подвела, благая весть не прозвучала. До цели путешествия, таинственного и неведомого Япана, добралась только «Любовь». Корабль привел Адамс, потому что он — великий штурман. В живых оставалось всего двадцать четыре больных цингой моряка. Шестеро из них были так слабы, что вскоре умерли. Из восемнадцати сошедших на берег ныне живы трое. Вот что такое удача: когда вас трое из пятисот. И из этих троих лучше всех распорядился своей судьбой он, Вильям Адамс.

Ван Сантфорт остался европейцем. Живет в Хирадо, зарабатывает мелкой комиссионной торговлей. Жалкая участь. Любой самурай осердившись или спьяну может зарубить «красноволосого варвара» на улице, и убийце ничего за это не будет.

Ян Йостен, наоборот, сделался японцем. Он тоже самурай, но настоящий, истовый. Живет в Эдо, служит сёгуну Хидэтаде, жжет благовония перед буддийским алтарем. Всё прежнее перечеркнул и отринул. Мяса не ест, волосы чернит, по-голландски даже со старым товарищем говорить отказывается. Но он всегда был такой, Йостен. Какие все вокруг, таков и он. В Роттердаме — коммерсант, в море — моряк, теперь вот японец. Быть хамелеоном — тоже талант. Но это для людей без собственной начинки. Кто сегодня одно, завтра другое, а на самом деле никто и ничто.

Вот Вильям по-прежнему остался англичанином, но при этом сделался еще и немного японцем. Не изменил себе, а стал больше, чем был.

Или прав Николас Пёйк?

С голландцами было так: говорил почти все время старший, оперкупман Ван ден Брук, а ондеркупман, то есть младший купец, поддакивал и кивал. Уста размыкал редко, но каждое слово било точно в цель.

Ондеркупман Пёйк сказал, с сочувствием глядя в глаза: «В этом туземном наряде, с этой нелепой прической вы похожи на ярмарочного медведя. Которого заставили ходить на задних лапах и плясать под дудку. Станьте снова собой, Вильямом Адамсом. Это самое главное. А премия и прочее — не более чем приятное дополнение».

«Ничего себе «приятное дополнение» — минимум триста тысяч гульденов! — хохотнул его начальник. — Плюс чин капитана-навигатора, да титул «благородного господина», да место бевиндхеббера! И он еще раздумывает!»

Голландские послы прибыли к господину Иэясу с петицией. Откуда-то — не иначе от того же Сантфорта — они знали, что с ходатайством надо ехать не в Киото и не в Эдо, а в маленький город Сумпу. Разобрались, стало быть, в японской политике: что император лишь исполняет церемониальные обряды, сёгун ведает повседневными делами, а важные решения принимает господин о-госё.

Петиция была совершенно безнадежная: чтоб Япония вела торговлю с Китаем не через португальцев, а через голландскую Ост-Индскую компанию. Переводя государю речи Ван ден Брука, Адамс думал: они там в Амстердаме совсем ничего не смыслят в здешних обстоятельствах. Португальцы уже больше полувека посредничают между Китаем и Японией, которые вечно враждуют друг с другом и напрямую торговать не могут. Но китайцам очень нужно японское серебро, а острова не могут обходиться без китайского шелка. Раз в двенадцать месяцев из Макао приплывает «Черный Корабль», доставляет столько товара, что тканей хватает на целый год. Обратно уплывает с трюмами, набитыми серебряной рудой. За всю свою историю мировая торговля не знала перевозок столь баснословной ценности. С какой стати Япония поменяет хорошо налаженный португальский транзит на каких-то сомнительных голландцев? К «южным варварам» здесь привыкли. Кому и зачем тут нужны «красноволосые» торговцы?

«Что думаешь, Андзин?» — спросил господин Иэясу, выслушав голландцев.

«Позвольте им открыть факторию, государь. Только подальше от Нагасаки, а то они с португальцами перережут друг друга, у них же война, — сказал Вильям исключительно из сочувствия к компании, которой прежде служил. — Через несколько лет будет ясно, много ли вам от голландской торговли пользы».

Так он помог и прежнему хозяину, и новому: не слуга двух господ, а беспристрастный советчик.

Обе стороны остались довольны. Иэясу признал совет разумным, послы тоже обрадовались, попросили об отдельной встрече — отблагодарить. Подарят что-нибудь или преподнесут сотню-другую гульденов, думал Вильям.

А оказалось совсем другое.

«Посольство для прикрытия, — сказал Ван ден Брук. — Говорю вам об этом как своему человеку. Хоть вы и не голландец, но служили нашей компании, и хорошо служили. Мы приплыли в Хирадо на 19-пушечном «Грифоне», но в открытом море, на подходе к Нагасаки, дрейфует второй корабль, 26-пушечный «Красный лев». Наш план был перехватить «Мадре де Деус», черный корабль из Макао. В прошлом году из-за ураганов рейс сорвался, и на судне двойной запас товаров, баснословной ценности. Но из-за плохих ветров мы опоздали на два дня, португалец уже в Нагасаки. Теперь «Мадре де Деус» проторчит в Нагасаки несколько месяцев, пока не распродаст весь шелк и не загрузится серебром. Столько «Красный лев» в море не продержится. Не хватит воды и провизии. Нужно заставить карраку покинуть японский порт раньше времени. Тогда весь нераспроданный шелк и всё полученное серебро достанутся нам. Мы с хеером Пёйком прибыли сюда, в Сумпу, не ради японского короля, а ради вас, Адамс. Вы имеете на него влияние. Настройте его против капитана черного корабля. Дон Пессоа должен испугаться японцев и выйти в море. Там мы возьмем этого жирного гуся в клещи, и приз будет наш. Самый богатый приз в истории! Шесть лет назад адмирал Ван Хемскерк захватил близ Сингапура черный корабль «Санта-Катарина». На нем было столько шелка, что стоимость нашей Ост-Индской Компании выросла в полтора раза! Наша казна пополнилась на два миллиона двести тысяч гульденов! А в этом году груз двойной, представляете?»

«Ваша премия составит десять процентов, — впервые вставил тут слово Николас Пёйк. — Разумеется, вы уплывете из Японии вместе с нами. Домой вернетесь богачом. Получите место одного из директоров компании с рангом «Edele heer» и звание капитан-навигатора японских морей. Никто ведь не знает этих мест лучше вас».

Ван ден Брук еще долго расписывал блистательное будущее, ожидающее человека, который принесет компании такую выгоду. Пёйк же больше напирал на полную свободу, которой обладает капитан-навигатор. По-голландски его называют мейстер ван ден зеен, «хозяин морей». Кажется, ондеркупман разбирался в людях лучше, чем оперкупман.

С четверть часа Вильям просто слушал, потрясенный дерзостью замысла и опьяненный перспективами. Потом тряхнул головой, отогнал химеру.

— У вас преувеличенное представление о моем влиянии на государя. Я всего лишь удовлетворяю его любознательность. Показываю всякие европейские трюки. Я вроде придворного фокусника. Это во-первых. А во-вторых, никто на свете, даже фаворитка госпожа О-Нацу, в которой Иэясу души не чает, не смог бы уговорить его величество на такое. Португальская торговля и «черный корабль» Японии необходимы. Без китайского шелка здешним благородным дамам и господам будет не в чем ходить.

Голландцы переглянулись. Ван ден Брук кивнул помощнику: мол, давай лучше ты. А может быть, кивок означал «пора».

Пёйк достал из кармана конверт и свиток. Сначала открыл конверт, вынул листок, покрытый европейскими горизонтальными письменами, от которых Вильям уже отвык.

— По поводу вашей влиятельности на японского короля… Мы перехватили донесение его главного европейского советника Жоао Родригеса. Он докладывает генералу ордена иезуитов о положении дел в Японе и в частности выражает беспокойство по поводу опасности, которую представляет англичанин Адамс, сумевший завоевать расположение «короля Иэясу». Так что Токугава прислушивается к вам больше, чем вам кажется. Это ответ на ваше первое сомнение. Теперь по поводу второго сомнения. Мы отлично понимаем, что япанеры не могут отказаться от португальской торговли. Нам всего лишь нужно захватить «Мадре де Деус» с ее грузом. А для этого достаточно настроить короля лично против капитана карраки. Чтобы Пессоа узнал об этом, испугался кары и уплыл в открытое море.

— Да как я же это сделаю?! — перебил Вильям.

— С помощью вот этого документа. — Пёйк развернул вторую бумагу, и эта была густо исписана вертикальными строчками. — Десять месяцев назад в португальской колонии Макао произошел инцидент. Там остановился для ремонта японский корсарский корабль. Кстати говоря для нас загадка, почему японцы, научившись плавать по дальним морям, пренебрегают торговлей и занимаются лишь разбоем.

Вильям объяснил:

— Потому что это не купцы, а вако. В Японии владеть оружием дозволяется только самурайскому сословию, но для самурая торговля — занятие позорное, пачкать им руки нельзя. Князья южного острова Кюсю снаряжают корабль, набирают в команду ронинов (это бесхозные самураи) и отправляют их за добычей. Отличившихся делают своими вассалами. За такую награду ронин расшибется в лепешку. Япония — страна, в которой больше всего чтут порядок, здесь каждый человек должен занимать определенное место.

— Может быть, у себя дома япанеры и чтут порядок, но за морем они ведут себя хуже дьяволов. Эти вако устраивали в Макао такие дебоши и непотребства, что губернатору пришлось арестовать их капитана. Корсары отбили его, порубив стражников своими саблями…

— Еще бы. По японскому кодексу они были обязаны заступиться за своего господина. Иначе — харакири.

— Губернатор собрал гарнизон, выкатил пушки и половину корсаров перебил, а вторую перевязал. В тюрьме он взял с пленников письменное свидетельство, что они сами были виновниками конфликта.

— Я не понимаю, при чем здесь «черный корабль» и как эта вполне обычная история может настроить господина Иэясу против португальского капитана.

— Дон Андре Пессоа и есть губернатор Макао. Он сам привел «черный корабль» в Нагасаки. Чтобы не только осуществить торговую операцию, но и уладить инцидент. Он отправил правителю свои объяснения, приложил свидетельство виновных. Родригес позаботился о том, чтобы король Иэясу не разгневался. Однако мы слышали, что наихудшим преступлением в Япане считается обман повелителя. Правда ли это?

— Да. Это называется «хайнин», вроде нашего оскорбления величества. Как всякое преступление, задевающее честь государя, карается позорной смертью. Но в чем тут обман?

— На нашем корабле — те самые японские корсары. Мы сумели вызволить их из темницы. И они написали совсем другую грамоту. Вот эту. Из нее следует, что Пессоа обманул короля. Если вы улучите правильный момент и вручите государю сей документ, да расскажете, что есть свидетели — как поведет себя король?

Вильям немного подумал.

— Всё зависит от обстановки. Если разговор будет с глазу на глаз, господин Иэясу скорее всего не захочет скандала и разорвет бумагу, которая может повредить торговле. Он человек практичный. Однако если обвинение будет предъявлено в присутствии слуг, государю придется отдать приказ о расследовании — иначе урон чести.

— Вот видите, как верно мы сделали, что решили действовать через человека знающего, — молвил Ван ден Брук. — Нам бы король не поверил. Или прикинулся бы, что не верит. Иное дело — вы. И момент, я уверен, вы сможете выбрать какой нужно. Сделайте это. Добейтесь указа о начале расследования и доставьте эту весть нам. Мы позаботимся о том, чтобы Пессоа как следует напугался. И решил сняться с якоря. Вот и всё, что от вас потребуется, хеер Адамс. А какова будет награда, вы знаете. Что скажете? Согласны?

— Мне нужно подумать, — пробормотал Вильям. Лишь теперь он понял, что это не химера, а вполне осуществимый план. И сердце вступило в схватку с разумом.

— Возьмите свиток. Теперь успех нашей миссии и ваше собственное счастье в ваших руках.

С этими словами Ван ден Брук поднялся с татами. Встал и Пёйк.

— Хозяин морей или придворный фокусник — выбирайте, — тихо сказал он.

На том и расстались.

Утром, на берегу, казалось, что соблазн побежден и отогнан прочь, но здесь, под парусами, опять защемило сердце, позвало в дальний путь. Испугавшись этого зова, Вильям повернул руль. Стал править назад, к бухте.

Ссылки ко второй главе

Деревня Миура

Поместье, которое выделил своему хатамото государь Иэясу, сейчас стало частью портового города Ëкосука. Андзин Миура — местная звезда. Есть парк его имени, есть Холм Андзина, есть гробница. Побывал в Миуре и я, купил себе сувенир: платок-фуросики с голландским кораблем.

Чтут память Вильяма Адамса и в других местах.

В городке Ито, где он спустил на воду первый европейский корабль, построенный в Японии, каждый год проводят «Фестиваль Андзина Миуры» и стоит памятник.

Еще один монумент поставлен в Хирадо, где Андзин подолгу живал.

С исторической памятью и долгом благодарности у японцев всё отлично.

Ван Сантфорт

Мельхиор Ван Сантфорт, товарищ Адамса по несчастью (вернее по счастью, ибо тоже принадлежал к числу очень немногих выживших), служил на корабле «Любовь» казначеем. В отличие от яркого Адамса он японского правителя ничем не заинтересовал и когда попросился отпустить его домой, препятствий не возникло.

Однако, доплыв до голландской базы в Малайзии, практичный Мельхиор пожалел об упущенных возможностях и вернулся обратно в Японию. Занялся, выражаясь нынешним языком, экспортно-импортными операциями и постепенно, если употребить еще один современный термин, раскрутился. Статус его однако был невысок. Женился он не на родовитой барышне, а на дочери плотника.

Для японцев Сантфорт так и остался «варваром». На старости лет, когда европейцам запретили жить в Японии, он был выслан прочь, разоренный и бесприютный. Умер в Батавии. Никто кроме особенно въедливых историков о нем не вспоминает.

Ян Йостен

Иное дело — другой спутник Адамса, второй помощник капитана Ян Йостен. Тоже очень интересная судьба, но совсем другая.

Этот быстро ояпонился, обзавелся семьей и начал верно служить сёгунату. В число фаворитов государя однако не попал. Когда Иэясу переселился в Сумпу, Йостен остался при дворе номинального сёгуна Хидэтады, в Эдо. Как и Адамс, был советником по вопросам внешней торговли, но менее влиятельным.

Зато имя Йостена сохранилось в столичной топонимике. Центральный токийский район Яэсу (так японцы произносили трудную фамилию Joosten) получил свое название по имени владельца усадьбы, которая там когда-то находилась.

На старости лет Ян Йостен, по-видимому охваченный ностальгией, вдруг засобирался домой, в Голландию. Это была бы интересная метаморфоза из области «как человек меняется на исходе жизни», однако никакой метаморфозы не вышло. Обратно из японцев в голландцы хатамото Яэсу не превратился. Добравшись аж до Джакарты, он снова передумал — потянуло обратно. Поплыл назад в Японию, но не добрался туда, утонул по пути при кораблекрушении. Причуды кармы.

«Черный Корабль»

Это перевод японского «курофунэ» — так японцы называли гигантские карраки, на которых португальцы раз в год привозили из Китая в Нагасаки жизненно необходимый ткацкой промышленности шелк. Название возникло из-за того, что борты для водонепроницаемости обмазывали смолой. Сами португальцы именовали свое плавсредство скучно: «Нао-де-трато» (договорный корабль), ибо снаряжался он на основании договора между двумя странами.

На картине Питера Брейгеля изображена некрупная каррака. Тихоокеанские «курофунэ» были массивней.

Каррака, предшественник галеона, — пузатое судно, использовавшееся главным образом для перевозки грузов. Его длина достигала шестидесяти метров, ширина — двадцати, водоизмещение — 1700 тонн. В трюмах этого левиафана помещались десятки тысяч рулонов драгоценного китайского товара. Доставляли также огнестрельное оружие, сахар (в Японии его не хватало), всяческие раритеты. Для обратного плавания каррака загружалась японскими товарами, прежде всего серебром. Подсчитано, что из привозного японского серебра в общей сложности было начеканено 30 миллионов монет. Прибыль, которую португальцы получали от торговых операций, была колоссальной.

Лучшие шелка закупало по фиксированной цене японское правительство, которое представлял нагасакский губернатор. Остальное распродавалось купцам на аукционах.

Жоао Родригес

Японцы, не любившие ломать язык невообразимыми варварскими именами, называли этого португальца попросту Цудзи-сан, «Господин Переводчик» — точно так же, как Адамс у них был «Господин Штурман».

Между тем Жоао Родригес (1562–1634) был не просто переводчиком. В Японию этот воспитанник иезуитов попал пятнадцати лет от роду, выучил язык в совершенстве и сделал большую карьеру и на японском, и на иезуитском поприще.

Начинал он действительно как переводчик, занимая эту невысокую, но стратегически важную должность сначала при Втором Объединителе, а затем при Третьем. Однако и Хидэёси, и Иэясу ценили в португальце не только знание языков, но и быстрый ум, обширные знания, дипломатическую ловкость.

Цудзи несомненно сделал бы большую придворную карьеру, если бы стал вассалом сёгуна, но этот человек всю жизнь сохранял верность своим корням и своей вере. На четвертом десятке он принял сан священника, возглавил иезуитское представительство и защищал интересы всех японских христиан. С каждым годом это было всё труднее и труднее, поскольку правительству очень не нравилось распространение чужой религии. В конце концов Родригеса вслед за другими миссионерами вышлют из страны, которая стала его второй родиной, в Китай. Но этот поразительный человек сумеет проявить себя и в Китае, освоив еще один трудный язык и вновь достигнув высокого положения.

Главным вкладом в историю, однако являются не миссионерские и не дипломатические успехи Жоао Родригеса, а первый учебник и словарь японского языка.

«Искусство японского языка». Первое издание.

Вако

Японское произношение китайского слова «вокоу», что означает «японские бандиты». Разномастных разбойников в морях восточной Азии было много, но японские лихие люди оставили по себе самые яркие воспоминания, поскольку существенно отличались от обычных пиратов.

Они были прекрасно организованы, искусны в бою и совершенно бесстрашны. Особенно пугало то, что, оказавшись в безвыходной ситуации, вако обычно не сдавался в плен, а убивал себя. Объяснялся этот героизм просто. В отличие от отребья, пополнявшего ряды обычных пиратских команд, в японские «суйгун» («морские отряды») поступали самураи, воспитанные в духе кодекса Бусидо. Собственно говоря, это были не пираты, а корсары — то есть морские грабители, действовавшие не по собственному произволу, но состоявшие на службе у какого-нибудь даймё.

Ужас на китайцев, корейцев, филиппинцев, индонезийцев, малайцев и европейцев наводило не только бесстрашие вако в морских баталиях, но и их бесчинства во время береговых стоянок. Этому тоже есть объяснение. Находясь у себя дома, японцы должны были соблюдать массу правил и условностей, а на чужбине все табу и ограничения отменялись, стесняться было некого и нечего. В одном из португальских документов начала XVII века говорится про японских моряков: «У себя в стране они агнцы, но за ее пределами почти дьяволы». Эта особенность японской ментальности в полную меру проявится во время Второй мировой войны, когда солдаты микадо, столь церемонные у себя дома, будут совершать чудовищные зверства на оккупированных территориях. Кстати говоря историческое слово «вокоу» используется китайцами до сих пор — применительно уже не к пиратам, а вообще ко всем нехорошим японцам.

Третья глава

КРИВАЯ СОСНА

Идти пришлось против ветра, острыми галсами. Когда яхт бросил якорь в устье речушки, осенний день уже заканчивался. Солнце опустилось к дальним горам на той стороне залива, налился предвечерней синевой конус Фудзи. До него по прямой было добрых полсотни миль, а кажется — рядом.

Домой Вильям шел тем же путем — через деревню, где на каждом шагу низко кланялись крестьяне. На каждого полагалось коротко взглянуть — строго, но не сердито. Сердитый взгляд господина повлек бы за собой визит старосты, который стал бы выяснять, чем прогневил Андзин-саму имярек. Не обратить на встречного внимание — обидеть человека. В Японии же без особой причины никого не обижают. Но и беспричинно улыбаться нижестоящим тоже ни в коем случае нельзя — как нельзя улыбаться и вышестоящим, если только с тобой не пошутили. Обычная улыбка, так мало значащая у европейцев — только для равных, и обозначает она не веселость, а вежливость: раздвинул губы и поклонился, причем крен головы, вплоть до градуса, в точности соответствует твоему статусу. Здесь мало тех, кто совсем уж равен. Один почти всегда старше возрастом, на капельку выше положением, чуть-чуть заслуженней. Пока Вильям не освоил сложную японскую науку вежливости, он без конца совершал всякие промахи, а улыбаться кому-либо после одной скверной истории вообще перестал.

Расслабился и размягчился он только на узкой дорожке, что вела над обрывом к большой дороге. Предвечерний бриз шевелил выгоревшую за лето траву, шелестел листьями кустарников. Деревья здесь, над морем не росли — ноябрьские тайфуны ломали юные стволы, сдуру потянувшиеся из земли на открытом месте.

Из зарослей цугэ (как эти густые кусты называются по-английски Вильям понятия не имел; в водорослях он разбирался лучше, чем в сухопутных растениях) вдруг вышел человек в застиранном до полной бесцветности кимоно. Лицо его было обветрено, глаза сощурены. По двум мечам за поясом, по нестриженой голове, по длинному косому шраму на щеке сразу было видно: это ронин. А по тому что не поклонился и держит руку на эфесе — что намерения его враждебны.

После сражения при Сэкигахаре десятки тысяч самураев, служивших Западной коалиции, остались без господина и разбрелись по всей стране. Кому-то повезло — сумел устроиться на новую службу, многие отказались от мечей и стали простолюдинами, но немало было и таких, которые жили разбоем. Обычно они грабили купцов или торговцев, на самураев не нападали. И промышляли где-нибудь на рыночной дороге или на ночной городской улице. Здесь, в приморской глуши, разбойнику поживиться нечем.

Лихой человек с молниеносной быстротой обнажил катану. По легкости и скорости движения было видно: это настоящий мастер кэндо.

Сердце сжалось. Разум же поразился нелепости кармы. После стольких путешествий, приключений, опасностей, преодолений умереть вот так, по дурацкой случайности, от руки безвестного бродяги, которому всё равно кого грабить?

Нет, он ограбил бы плебея. Самурая он убьет.

— Я Андзин Миура, — быстро сказал Вильям и отвел руку подальше от мечей. — «Красноволосый» хатамото господина о-госё. Вы наверняка обо мне слышали.

— Плевал я на Иэясу, подлую собаку! — рявкнул Шрам.

Ошибка! Притом глупая. Следовало сообразить, что воин разгромленной армии ненавидит Токугаву.

— Я Сакакибара Бандзин, бывший воин Белолицего Ëсицугу! — гордо воскликнул ронин. — Хватит болтать. Вынимай меч. Один из нас сейчас умрет.

За свою долгую, бурную жизнь Вильям Адамс хорошо усвоил главный урок выживания: в миг смертельной опасности не рассуждай, а повинуйся инстинкту.

Меч он вынул из-за пояса, взяв левой рукой за ножны. Уже было ясно, что убийца со шрамом — самурай старой школы и не нанесет удара, пока противник не обнажил клинка.

Рубиться Вильям, разумеется, не собирался. Да и чем? Серебряной чепуховиной? В путешествии он всегда имел при себе пару пистолетов, но здесь, в Миуре, конечно, и не подумал брать их с собой.

— Минуту, — сказал он. — Сейчас приготовлюсь.

Свободной рукой засунул полы кимоно за пояс. Знал, что так делают фехтовальщики некоторых кэндо-рю, для большей маневренности.

Чертов блюститель самурайских канонов слегка согнул колени, изготовился к бою.

Отшвырнув бесполезную катану, Вильям развернулся и пустился наутек, чего никогда не сделал бы настоящий самурай. Но Вильям был не самурай, а штурман. Штурман знает, когда надо поворачивать корабль навстречу буре, а когда следует от нее улепетывать.

— Ты бросил меч?! Стой, трус! — послышалось сзади. Потом раздался топот.

Придерживая вакидзаси, Вильям несся вверх по тропе. Ноги у него были длиннее, он быстро оторвался.

Оглянувшись, увидел: ронин бежит следом, мерно и вроде как неспешно перебирая ногами. То была побежка «асигару». Вот так, не очень быстро, но совершенно неутомимо воины могут двигаться много часов, совершая марш-броски по двадцать и даже двадцать пять миль.

Дело было дрянь. Моряки не приучены долго бегать. Вильям уже начинал задыхаться. Спрятаться среди прибитой ветрами растительности было негде. Оставалось одно — добежать до большой дороги. Может быть, повезет, и по ней движется какой-нибудь купеческий караван. Хотя вряд ли, время-то к вечеру. Разве что бредет крестьянин или возвращающийся с рынка ремесленник, но они не станут вмешиваться в свару самураев. Ронин догонит и на дороге.

Быстро работающий рассудок исчислил паршивость ситуации, но не запаниковал, а тут же нашел выход.

Пробежать пятьсот ярдов до перекрестка. Там растет кривая сосна, единственное дерево, каким-то чудом выжившее в этих голых местах. Под сосной обычно делают привал путники — оттуда открывается хороший вид на море.

Вскарабкаться по стволу — как по мачте. Лечь на толстую нижнюю ветвь — как на рею. Одной рукой держаться, в другой — вакидзаси. Катаной снизу ронин не достанет. Если же полезет вверх, ему понадобятся обе руки. Попробует — получит коротким мечом по башке. Можно сидеть так до тех пор, пока на дороге не появится кто-нибудь способный помочь. Или пока грабителю не надоест торчать под сосной.

Вот так, быстротой и сметливостью, Вильям Адамс спасался бог знает сколько раз из положений похуже нынешнего.

Вконец сорвав дыхание, но опередив преследователя на добрую сотню шагов, он добежал до перекрестка.

Там кто-то был. Сидел на придорожном камне.

Человек в широкой-преширокой соломенной шляпе такухацу, надвинутой на лицо, так что виднелся лишь острый подбородок, увидев бегущих, поднялся, опираясь на длинный и толстый бамбуковый посох.

Но помощи от этого прохожего ждать было нечего. В таких головных уборах и с посохом ходят бродячие монахи, собирающие подаяние. Они хороши лишь для чтения заупокойных молитв…

— Беги, это разбойник! — крикнул Вильям, остановившись перед сосной и прикидывая, как будет лезть.

Но монах, если это был монах, не побежал. Он разглядывал Вильяма. Лица в тени от шляпы было не видно, да и некогда было разглядывать.

— Марумэ-буси ка? — с любопытством спросил тупица. — Круглоглазый самурай? Ха, я знаю кто ты! Мне про тебя рассказали в харчевне! Ты Миура-но Андзин, да? А где твоя катана? Неужели бросил? Как необычно! Зачем ты лезешь на сосну?

– Ëсэ! — отмахнулся Вильям, уже карабкаясь. — Отстань!

Через несколько секунд он был на узловатой ветви, в безопасности.

Шрам больше не бежал. Неторопливо приближался, помахивал мечом.

Болтливый дурак в шляпе, задрав голову, пялился на круглоглазого.

— Уноси ноги, бакамэ! — крикнул Вильям. — Он зарубит тебя, чтобы забрать милостыню!

— У меня ничего нет, — беспечно ответил идиот.

— Сначала он снесет тебе башку, а смотреть будет потом!

Но все равно было уже поздно. Шрам стоял за спиной у монаха. Озадаченно щурился на сосну.

— Снесет башку? — переспросил человек в соломенной шляпе. — Вот так?

А дальше сделал вот что. Взялся за верхнюю часть своего посоха, дернул — и оказалось, что это рукоятка меча, вставленного в полый бамбук. Продолжая то же движение, лишь изменив его траекторию, человек стремительно развернулся, дернул локтем — и прямой клинок скользнул ронину по шее.

Вильям вскрикнул: голова будто сама собой соскочила с плеч и покатилась по земле. Тело замерло. Вверх ударил темно-бурый фонтан. Потом ноги подломились, и обезглавленный труп рухнул.

— Слезай, поговорим, — сказал человек в такухацу, снова повернувшись к сосне. — Я спас твою жизнь. Валяй, произноси положенные в таких случаях слова благодарности. Говори, что теперь ты по гроб мой должник. А хочешь — пропусти все эти церемонии. Сразу спрашивай, чем ты можешь меня отблагодарить. Я тебе отвечу, я уже придумал. Я очень быстро соображаю. У меня прозвище «Китэндзиро». Так-то я зовусь Кэндзиро Коянаги. «Китэн» значит «башковитый», если ты по-нашему не очень кумекаешь… Давай-давай, спускайся! Я пока погляжу, нет ли на покойнике чего-нибудь ценного.

Оторопевший Вильям в первый миг не решил, безопасно ли будет слезть, но поразительный Кэндзиро Коянаги (раз у него фамилия — значит, он из самурайского сословия) отложил окровавленный меч и склонился над трупом.

Спрыгнув, Вильям опасливо посмотрел на мертвую голову. На лице ронина застыла гримаса крайнего изумления, словно в миг расставания с шеей голова заглянула за Великий Занавес и увидела там нечто поразительное.

Ничего, сказал себе Вильям. Помру — тоже увижу, что там. Но не сегодня. Он перекрестился и произнес благодарственную молитву.

— Мечи неплохие, — приговаривал Кэндзиро. — Но мой лучше. Я переделал его из закаленной толедской espada, рукоять только поменял… — Пошарил у покойника за поясом. — А это у нас что? Ого! Десять кобанов!

Распрямился. На ладони сверкали высыпанные из матерчатого кошелька овальные золотые монеты. Крестьянская семья на такую сумму могла бы сытно кормиться пару лет.

— Я тоже ронин, перебиваюсь с ячменя на редьку и временами подумываю, не выйти ли мне на большую дорогу, чтоб не подохнуть с голоду, — задумчиво пробормотал Вильямов спаситель. — Но с такими деньжищами грабить людей? Что-то здесь не так… А это что такое?

Он наклонился, поднял с земли цепочку. На ней блестел крестик.

— Кирисутан!

— Что? — медленно произнес Вильям, холодея.

Так это не грабитель…

— Я тоже крестился в вашу веру, — сообщил Кэндзиро. — Потому что христианином был мой господин. Я служил великому Юкинаге Кониси, владетелю провинции Хиго. Ваши называли его «дон Аугустино». Мое христианское имя Мигель, можешь так меня и называть: Мигэру. Да-да, я filho da Santa Igreja Católica, — вдруг перешел он на португальский, корявый, но бойкий. — И язык ваш выучил, потому что дон Аугустино приказал мне вести торговлю с вашими купцами. Я и по морям плавал. В Малакке был, в Патани. Это я к чему говорю?

— К чему? — ошарашенно переспросил Вильям. Он очень испугался крестика, упавшего с шеи Шрама. Это могло означать только одно: ронин подослан. И понятно кем. Внезапно заговоривший по-португальски Мигель-Кэндзиро всполошил его еще больше.

— Я спас тебе жизнь, так?

— Так.

— По законам благодарности ты у меня в погробном долгу, так?

Вильям кивнул, напряженно хмуря брови. Задавая свои странные вопросы, говорун вытирал клинок об одежду убитого. Бог знает чего ждать от человека, который столь ловко рубит головы.

— Я знаю, круглоглазые не придают долгу такую важность, как мы. Но всё же Жезуш Кристу завещал платить добром за добро, верно?

— Верно…

Засунув катану в посох и прислонив его к сосне, Мигель вдруг опустился на колени и согнулся в почтительнейшем поклоне.

— Вы, господин, хатамото самого Иэясу Токугавы. Значит, вы можете брать на службу самураев. Возьмите меня, господин. Никто не принимает в вассалы бывшего слугу князя Кониси, но я ваш ондзин, я спас вам жизнь. Я буду вам очень полезен. Как я владею мечом, вы видели. Я умен и могу всему на свете научиться. Я говорю на вашем языке и я молюсь вашему, то есть нашему католическому богу.

Он распрямился и сотворил крестное знамение. Потом еще три раза истово поклонился.

— Очень прошу, господин. Обратитесь с ходатайством в геральдическую канцелярию, пусть меня вновь запишут в самурайское сословие. И клянусь, ваши заботы станут моими заботами, а ваши враги — моими врагами… Если, конечно, вы назначите мне достаточное содержание, — прибавил Мигель, глядя снизу вверх преданными немигающими глазами. — Двадцать пять, а еще лучше тридцать коку.

— Я не католик. Я принадлежу к английской церкви. А португальцы — мои враги.

Ронина это нисколько не смутило.

— Значит, они и мне будут врагами. А вашей, то есть нашей английской вере я быстро научусь, не будь я Китэндзиро. Берите меня, не сомневайтесь. И никто не узнает, что вы убежали от разбойника, бросив свой меч.

Пройдоха, но он мне пригодится, подумал Вильям.

Ясно, что произошло. Крестик и золотые монеты всё разъяснили. У Родригеса всюду шпионы. За голландцами следили, никаких сомнений. Подслушали разговор. И расчетливый иезуит решил обезопаситься — убрать того, кто может поставить «черный корабль» под угрозу. Нанял ронина-христианина, отправил в Миуру. Когда Родригес узнает, что покушение сорвалось, предпримет новую попытку. Нужно срочно возвращаться в Сумпу. Хороший телохранитель в дороге очень пригодится.

— Присмотрюсь к тебе, потом решу, — сказал он тоном, каким господин разговаривает с вассалом. — Пойдем, подберем мой меч. Я его не бросал, он выпал у меня из-за пояса, когда этот выскочил из кустов. Завтра на рассвете сядем на лошадей и поедем в Сумпу.

— Никогда не ездил на лошадях, но научусь, — радостно ответил Мигель. — Присмотритесь ко мне, господин, хорошенько присмотритесь. От близкого знакомства я очень выигрываю.

— Ты не ездишь верхом? — поразился Вильям. Мальчиков воинского сословия приучают к седлу с шести лет.

— Я вырос в семье корзинщика. Идемте, господин, я всё о себе расскажу. Я очень хороший рассказчик.

Рассказчик он и в самом деле был отменный. Во всяком случае неостановимый. Сыпал историями одна чуднее другой до самого дома. Когда дошли, попросил отвести его в конюшню — познакомить с конем. Действительно, представился запасной кобыле, которую Вильям держал для дальних поездок одвуконь. Мигель поклонился каурой, попросил его любить и жаловать. Почтительно взнуздал, вывел во двор. Полночи оттуда доносилось фырканье и ржание, а утром, когда двинулись в путь, Мигель уже довольно уверенно держался в седле.

Рассказ продолжился.

В нынешние времена, когда господин Иэясу установил в стране строгий порядок и всякий подданный должен знать свое строго определенное место, такая судьба стала совершенно невозможной, но прежде, в эпоху междоусобных войн, людей швыряло и так, и этак. Удачливые и ловкие устраивали свою карму сами. Взять того же Хидэёси, который родился на свет крестьянином.

Кэндзиро, мальчишка из портового города Нагасаки, тогда еще не имевший фамилии, не захотел, подобно отцу, плести корзины. Сызмальства им владела дерзкая, почти неисполнимая мечта: стать самураем. Как он ее исполнил? Очень просто. «Я спросил себя, что больше всего ценят самураи? И ответил: искусство владения мечом. Я нанялся слугой к великому учителю кэндо. У него была своя фехтовальная школа. Подметая полы, я смотрел и слушал. По ночам лупил бамбуковым мечом манекены. И однажды на спор одолел в поединке первого ученика. Потом я выиграл состязание между школами, и наш князь, господин Кониси Юкинага взял меня на службу. Дал мне родовую фамилию Коянаги, собственноручно нарисовал герб и подарил два хороших меча. Но в это время я уже понял, что делать карьеру мечом долго, трудно и опасно. Рано или поздно встретишься с тем, кто владеет глупой сталью лучше, чем ты…»

Один рассказ без остановки перешел в другой — о том, как господин Кониси принял христианство, затеял морскую торговлю и ему понадобились самураи, сведущие в обычаях «южных варваров». «Через полгода я уже говорил и читал по-португальски», — хвастал Мигель Коянаги.

Вильям слушал его трескотню вполуха. Во-первых, зорко глядел по сторонам, держа руку на рукояти пистолета. Во-вторых, вспоминал о том, что осталось позади.

Позади остался превосходно обустроенный дом, куда больше не вернуться. Идеальная японская жена, которой Вильям не сказал, что скорее всего уезжает навсегда. Очень хотелось обернуться — О-Юки как обычно проводила до ворот и смотрела вслед, но оборачиваться было нельзя. Муж-самурай так поступил бы лишь перед долгим расставанием или неминуемой гибелью. С детьми — они еще спали — тоже не попрощался. Незачем рвать себе сердце.

Если всё сложится, он напишет жене благодарственное письмо, оставит в придворной канцелярии распоряжение о том, что до совершеннолетия сына Дзёдзиро Миуры просит считать главой дома О-Юки Миуру. А главное — попросит государя предоставить ей статус благородной вдовы. Тогда она будет сама себе хозяйка. Захочет — снова выйдет замуж, она ведь молода. Пусть не поминает лихом своего круглоглазого супруга.

И всё, отрезал прошлое, больше о нем не думал.

Стал размышлять о будущем.

Спокойная жизнь закончилась. Если иезуиты постановили убить, то рано или поздно убьют. Ради «черного корабля» — несомненно.

Что ж, пусть пеняют на себя. Вильям Адамс не мишень, а стрелок. Не добыча, а охотник. Предложение Ван ден Брука принято.

Давно Вильям не ощущал такой полноты жизни. Будет огонь, будет шторм, будет надрыв ума и сердечный трепет.

— …Я виделся с его светлостью господином Юкинага последний раз перед его казнью, чтобы попрощаться и попросить рекомендательное письмо на будущее, — рассказывал, потрепывая по холке лошадь, Мигель. — Господин сказал мне: «Такой ловкач не пропадет и без рекомендаций. Катись к диаболу, не мешай молиться». Вот как высоко великий Юкинага ценил мои дарования!

— Остановись-ка, — сказал Вильям и натянул поводья. — Для того, чтоб я взял тебя на службу, ты должен быть со мной честен. Всегда. Никакого лукавства, никакой лжи.

Мигель так порывисто поклонился, что его каурая скакнула, и он чуть не вывалился из седла.

— У каждого господина свои запросы. Вам нужно, чтобы я всегда был с вами правдив? Я буду прозрачен как vidro[1], которое намбандзины вставляют в свои janelas[2].

— Тогда ответь со всей правдивостью. Когда Кониси Юкинага лишился жизни, все его ближние самураи совершили дзюнси. Или ты не был так близок к князю, как утверждаешь, или ты не был верным вассалом. Которое из двух?

— Второе, — бестрепетно ответил Мигель. — В первую очередь я — умный. А самурай — только во вторую. Когда ум говорит мне: «Вот сейчас не надо вести себя по-самурайски», я слушаюсь. Вы хотите от меня честности? Извольте. Если вас убьют, я тоже не покончу с собой, а поскорблю немножко и буду жить дальше. И жизнью ради вас я жертвовать тоже не стану, да простит меня Бусидо. Рисковать — рискну. Если риск будет не слишком велик, а плата за мою службу достаточно высока, — уточнил наглец. — Тут прямая зависимость, господин: чем больше вы мне будете платить, тем на больший риск ради вас я пойду. В пределах разумного, конечно.

Вильям засмеялся. Бесстыжий прохиндей ему определенно нравился. Пожалуй, такой человек сгодится не только в телохранители. Проку от него может быть больше, чем от обычного японского вассала-тюсина, по-собачьи преданного, но квадратноголового. В своей европейской жизни Вильям встречал немало подобных субъектов, но в Японии — никогда. Если, конечно, не считать господина о-госё. Раньше Вильям думал, что во всей этой стране только один Иэясу такой.

Существует золотое правило обращения с людьми извилистого и гибкого ума: хочешь получить от них наилучшую помощь — не используй их втемную. А в том опасном плавании, которое нынче начинается, еще одна толковая голова и пара острых глаз очень пригодятся.

— Ну тогда и я с тобой начистоту, — решился Вильям. — Раз уж нас в такой день свела карма. Хочешь быть не моим вассалом, а моим младшим компаньоном? Ты ведь занимался торговлей, ты знаешь, что это такое.

— Чем будем промышлять? — быстро спросил Мигель. — И какова моя доля? Но вернуть самурайское звание я все равно хочу. Без него в нашей Тэнка жить трудно.

— Что такое «черный корабль» тебе рассказывать не нужно. Про то, что страна Голландия воюет с королем Испании и Португалии, ты тоже знаешь…

Японец слушал, затаив дыхание. У него дергался кадык, словно он жадно заглатывал каждое слово.

— …Если всё получится, твои — десять процентов моей доли. Это по меньшей мере тридцать тысяч серебряных монет. С таким капиталом в голландской Ост-Индии ты будешь жить лучше, чем японский даймё.

Мигель Коянаги сдвинул свою шляпу на затылок. Впервые стало видно лицо: остроносое, угловатое, с подвижным ртом. Пожалуй, ровесник — тоже за сорок.

— Я буду служить вам еще лучше, чем господину Кониси, — торжественно объявил японец. — Поскольку ваш интерес и мой интерес полностью совпадают. И я пойду на очень серьезный риск, чтобы уберечь вас от опасности. Ведь если вас не станет, как я получу мои тридцать тысяч серебряных монет? Раз я не вассал, а партнер, я не буду давать вам клятву верности на мече. Скрепим уговор, как это принято у круглоглазых.

Он плюнул на ладонь и протянул ее. То же сделал и Вильям. Рукопожатие получилось мокрым и крепким.

Ссылки к третьей главе

Одна скверная история

Рассказ

Самой ужасной оплошностью Андзина Миуры была неуместная улыбка.

Это произошло на третье лето пребывания англичанина в стране Ямато.

Господин Иэясу Токугава только что провозгласил себя сёгуном. В дворцовом храме шло торжественное богослужение. Была приглашена вся знать.

Попал в число избранных и Миура-сан, любимец государя. Стоял он, правда, в соответствии со своим невысоким рангом, у самых дверей, но это было и лучше. Во-первых, сюда доходил свежий, не пропитанный курениями воздух, а во-вторых, хорошо просматривалась задняя половина залы, где сидели жены приглашенных, все в изысканных кимоно, с умопомрачительными высокими прическами.

В ту пору Адамс еще не научился ценить красоту японских женщин. Обворожительными в этой стране считались узенькие глазки, маленькие лобики, реденькие бровки (их бывало вовсе сбривали — вместо них рисовали черточки), а свои зубы дамы покрывали черным лаком.

Вдруг одна из матрон полуобернулась, искоса взглянула на чужестранца — и Вильям залюбовался. Овал лица был безупречен, точеный носик слегка изогнут, глаза преизрядные, матово блестящие из-под густых ресниц, изящного рисунка губы, слава богу, сомкнуты, никакой чернозубой улыбки.

На «варвара» пялились со всех сторон, Вильям давно к этому привык и внимания не обращал.

Но дама в багряно-золотом кимоно была столь прелестна, что он ей широко улыбнулся, да еще и подмигнул — как сделал бы в Англии или Голландии, встретившись взглядом с хорошенькой дамочкой.

По храму прокатился шепот, а багряно-золотая красавица побледнела и зажмурилась.

Вот и всё. Вильям забыл про пустяковое событие. Собственно, и события-то никакого не было.

Однако разразился чудовищный скандал. Улыбнуться и тем более подмигнуть незнакомой даме, чужой жене, в Японии было примерно таким же неслыханным хамством, как если в Лондоне подойти к высокородной леди и шлепнуть ее по заднице. За такое оскорбление муж вызовет на дуэль, и драться придется не до крови, а до смертельного исхода.

В Японии же иного исхода кроме смертельного при оскорблении и не бывает. Кто-то обязательно должен заплатить жизнью.

Известие о том, что круглоглазый улыбнулся и подмигнул супруге конюшего Хираоки, разнеслось по всему самурайскому Эдо.

Поединки государь запретил. Рассчитаться с обидчиком было невозможно, но честь рода Хираока не могла оставаться запятнанной.

Конюший отослал опозоренную жену назад, в дом ее родителей, и она, не вынеся стыда, перерезала себе горло.

В тот же день господин Хираока рассек себе живот, обмакнул в кровь кисточку и красивым почерком написал прощальное стихотворение. Лишь после этого он кивнул кайсякунину, чтобы тот исполнил свою работу. Честь рода была спасена.

В театре Кабуки поставили пьесу «Улыбка варвара». Спектакль пользовался огромным успехом, зрители заливались слезами. У актера, игравшего Андзина, была приклеенная борода красного цвета и обведенные кругами глаза.

Государя уговаривали, чтобы он заставил Андзина тоже сделать сэппуку, но Иэясу велел «красноволосому» убираться из Эдо и до особого позволения там не появляться. Пьесу запретили как порочащую звание государева хатамото, упоминания об инциденте из хроник вычеркнули, списки прощального стихотворения господина Хираоки изъяли и уничтожили.

После этого случая Вильям зарекся улыбаться кому бы то ни было, а подмигивал только собственным детям.

Белолицый Ëсицугу

Имя «Белолицый Ëсицугу» всякого тогдашнего японца повергло бы в трепет, но не факт, что невежественный Андзин знал, кто это такой.

Ëсицугу Отани, владетель княжества Цуруга, был близким соратником Второго Объединителя и одним из главных врагов Токугавы во время войны 1600 года между Западом и Востоком.

Искусный полководец и доблестный воин, Ëсицугу был болен проказой, гнил заживо. Свое обезображенное лицо он прикрывал белой маской — отсюда и прозвище.

Во время роковой битвы при Сэкигахаре инвалид уже не мог сидеть в седле, передвигался по полю в паланкине. Когда увидел, что сражение проиграно, согласно легенде, Ëсицугу проделал невероятный трюк, который запечатлел его имя в веках: высунул голову из-за занавески и снес ее с собственных плеч точным ударом острого меча.

Так что ронину, напавшему на Вильяма Адамса, было чем гордиться.

Кэндо-рю

Различных рю, то есть стилей или «школ» кэндзюцу, фехтования, в Японии было несметное количество. В описываемую эпоху ловкое обращение с холодным оружием уже утрачивало практическое значение, потому что воевать стало не с кем, рубить некого, а самурайские поединки были запрещены под страхом смерти.

После Иэясу Токугавы кэндзюцу вообще превратится в род абстрактного искусства. Количество фильмов и романов, в которых доблестные рубаки крошат соперников направо и налево, никак не соответствует реальному числу «инцидентов с применением рубящего оружия». Примерно так же, как в Америке, где в вестернах ковбои перестреляли из «кольтов» в тысячу раз больше народу, чем на самом деле.

Но престиж кэндзюцу и принадлежность к тому или иному рю сохраняли значение вплоть до середины девятнадцатого века. Всякий юноша самурайского сословия мечтал попасть в какую-нибудь знаменитую «школу меча» — это открывало путь к карьере и помогало обзавестись хорошими связями.

Асигару

Слово означает «легконогий». Так называли солдат-пехотинцев. Они тоже были самураи, но самого низкого ранга, на маленьком жалованье или с крошечным земельным участком. Однако иногда такой голодранец, у которого не имелось средств даже на снаряжение (асигару носили татами-до, дешевые «складные доспехи», принадлежавшие господину), благодаря своей доблести или смекалке вырывался на самый верх. Однажды, во всяком случае, такое произошло: Второй Объединитель Хидэёси, крестьянский сын, сначала чудом попал в ряды асигару, потом поднимался всё выше, выше и в конце концов стал правителем всей Японии.

Воины-асигару осваивают новое оружие

Соломенная шляпа такухацу

Непременный атрибут всякого таинственного или зловещего персонажа в самурайских фильмах. Некоторые такухацу (например у бродячих монахов) закрывали бóльшую часть лица:

Кирисутан

Искаженное португальское cristão (христианин).

Первые миссионеры появились в Японии шестьюдесятью годами ранее и сумели обратить в свою веру несколько влиятельных южных даймё. Многие самураи сочли своим долгом последовать примеру господина, и чужеземная религия стала быстро распространяться. Довольно скоро это поветрие начало внушать верховной власти серьезные опасения. Шокировало, например, то, что самурай-христианин отказывался делать харакири, когда того требовал кодекс Бусидо, ибо самоубийство — смертный грех и гибель души.

Юкинага Кониси

Самый знаменитый из даймё-христиан. Подобно великому Хидэёси выбился из простолюдинов. Построил свою головокружительную карьеру на том, что один из первых освоил новое перспективное дело: морскую торговлю. На этом поприще сблизился с португальцами, принял их веру.

У Хидэёси он сначала командовал флотом, затем стал полководцем — возглавил завоевательный поход в Корею.

При Сэкигахаре сражался в рядах побежденной Западной армии, сумел уйти от погони, но столь известному человеку затаиться было невозможно.

Согласно преданию, в последние дни жизни Юкинага вел себя как надлежит истинному христианину.

Совершать харакири он, разумеется, не стал. Хотел сделать доброе дело — облагодетельствовать крестьянина, давшего ему убежище: предложил тому донести врагам о беглеце и получить вознаграждение, но крестьянин отказался (чем увековечил свое имя). Тогда Юкинага сдался сам и отправился на казнь с иконой в руках.

За такую кончину католической церкви следовало бы мученика канонизировать, но этого не произошло — очевидно чтобы не травмировать корейских христиан. Очень уж плохую память оставил по себе в Корее дон Аугустино:

Ондзин

Очень важное слово в японском этосе, где одной из главных добродетелей считается благодарность. Благодарность — это долг, причем тяжкий. Даже простое «спасибо», которое по-русски означает безответственное «бог-де тебя за это спасет, а я пошел», на японском — «аригато», буквально: «я в затруднении». Более формальное «о-сэва ни натта» и вовсе переводится «теперь я у тебя в долгу».

Ондзин — это человек, который сделал для тебя что-то очень важное и очень хорошее. Отплатить полагается сторицей — хорошо бы так, чтобы теперь другая сторона почувствовала себя в долгу. Даже в современной Японии ритуал благодарения и отдаривания довольно утомителен, а уж у самураев он нередко выливался в чеховское «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

Дзюнси

Дословно — «смерть вослед». Жуткая самурайская традиция, романтизированная литературой и театром.

Очень красивым и достохвальным поступком считалось добровольно последовать за своим господином на тот свет. Например, когда умер Иэясу, из почтения к великому человеку умертвили себя тринадцать его советников (но не Андзин Миура — до такой степени он всё же не объяпонится).

Даймё или сановник, чувствуя приближение смерти, обычно издавал специальный указ, запрещавший его самураям делать дзюнси. Но если умирал скоропостижно, вассалам становилось как-то неловко перед окружающими: вроде бы полагается совершить дзюнси, а очень не хочется. Нередко находился доброволец, которому по какой-то причине жизнь была немила или же, скажем, человек сильно хворал. Доброволец спасал честь клана и в награду надолго оставался в памяти потомков.

Последний по времени знаменитый случай дзюнси — двойное самоубийство в 1912 году генерала Марэсукэ Ноги и его жены после кончины императора Мэйдзи. (Супруги потеряли двух сыновей при осаде Порт-Артура и очень по ним горевали).

Ссылки к ссылкам третьей главы

Кайсякунин

Непременный участник обряда харакири. Одиночное харакири — когда человек действительно выпускал себе потроха и потом втыкал клинок в горло — происходили крайне редко. Каждый подобный поступок, требовавший невероятной силы воли, потом долго помнили. Обычно же самоубийца лишь касался острием живота или даже просто брал в руки вакидзаси — этого считалось достаточно. Секундант-кайсякунин, как правило мастер меча, тут же отсекал голову одним ударом.

Кайсякунин приготовился оказать последнюю услугу. (Постановочная фотография конца XIX века — тогда были в моде «живые картины из самурайской жизни»).

Судя по тому, что господин Хираока сумел написать прощальное стихотворение красивым почерком, он лишь слегка надрезал кожу — иначе ему было бы не до каллиграфии.

А его стихотворение, к сожалению не сохранившееся, было такое:

Круглый глаз мигнул,

И мир перевернулся.

Такова карма.

«Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее».

Однажды поэт Сергей Гандлевский, благодаря мою жену не помню за что (она передала ему солонку или нечто в этом роде), произнес эту сакраментальную фразу. Литераторы любят разговаривать цитатами. На следующий день жена ему звонит, говорит: «Сережа, ты говорил, что я могу прийти и взять твою жизнь. Большая к тебе просьба: загляни, пожалуйста, в такую-то книжку, проверь мне цитату». «Извини, Эрика, сейчас никак, — ответил ей поэт. — Убегаю к зубному».

Самурай бы так ни за что не поступил. (А вот годы спустя страшно отомстить, как это только что сделал я — это совершенно по-самурайски).

Четвертая глава

В ОКЕ ТАЙФУНА

Курс плавания был проложен, план выстроен.

Самое насущное и неотложное — выиграть время. Остаться в живых до возвращения государя. Он должен прибыть из Эдо через пять дней — если не случится чего-то чрезвычайного. Впрочем, такого еще ни разу не бывало. Чрезвычайное, конечно, случалось, в большой стране все время случается чрезвычайное. Не бывало, чтобы господин Иэясу задержался. Он умел быстро восстанавливать государственную гармонию и не любил нарушать установленный порядок своей жизни.

Но Родригес скоро узнает, что покушение провалилось. На каждой из дорог, ведущих в Сумпу, у него шпионы. Они обязательно доложат, что Миура Андзин жив, цел и возвращается. Конечно, близ государевой резиденции никакой ронин с мечом не набросится — в заповедный город без особого пропуска никого, тем более бродяг, не пускают. Но дом может взять и среди ночи сгореть, вместе с теми, кто внутри. Или произойдет еще что-нибудь кармическое. Японцы скажут: такова воля Будды. На самом же деле это будет воля того, кто действует от имени Иисуса. Родригес может нанять ниндзя, которые исполнят работу чисто, и никто не заподозрит прокуратора Иисусова Ордена.

Когда налетел тайфун, улепетывать от него на всех парусах бессмысленно — нагонит и потопит. Надо разворачивать руль навстречу урагану и прорываться в его «око», на безопасный пятачок, вокруг которого крутятся смертоносные вихри.

Потому на ночевку не остановились, на станциях лишь поили-подкармливали лошадей, давали им часок отдохнуть. Потом гнали рысью дальше, до следующей эки. Весь расчет был на то, чтобы опередить португальских шпионов, которые передвигаются пешком. Даже если они передают весть по эстафете, все равно на четырех подкованных копытах передвигаться быстрей, чем на двух обутых в соломенные сандалии ногах.

Последние две дистанции, восемнадцать миль, проскакали вовсе без остановок. Мигель Коянаги сетовал, что отшиб седлом всю задницу. Это было очень не по-самурайски — настоящий буси никогда не жалуется на телесные страдания.

Прибыли в сумерках. Часа три, а то и четыре Вильям наверняка выиграл. Он намеревался потратить это время с пользой.

Городок, который несколько лет назад стал черепной коробкой, где обретался мозг державы, изобиловал гостиницами, они были на каждой улице. К государю из всех провинций прибывали князья, гонцы, просители, вызванные для доклада чиновники. В Замке размещали лишь самых важных, прочие останавливались на постоялых дворах. Напротив дома, выделенного государеву «красноволосому», тоже имелась ядоя. Там Вильям своего компаньона и поселил, приказав приглядывать за улицей и держать ухо востро. А также привести себя в приличный вид: побрить макушку и уложить подобающую самураю прическу, иначе ронина задержит патруль. Приличное кимоно пообещал прислать со слугой.

Время было нужно для того, чтобы после долгой дороги привести измученное тело, изнемогший от трудных мыслей разум и смятенную душу в состояние полной готовности — как подготавливают к морскому сражению корабль.

Воскрешать к жизни уставших мужчин превосходно умела Суйрэн, ее этому научили в чайном доме.

— Ара! — всплеснула она руками, выглянув во двор на лошадиное ржание. — Я вас не ждала!

И прикрыла руками покрасневшие щеки. Она была нарядно одета, с пышной прической. Внезапное возвращение господина явно застало ее врасплох.

— Что у тебя тут такое? — удивился Вильям.

Он знал, что не любовник. Профессионалка не нарушит контракта, а в нем прописано: вступать в плотскую связь с третьей стороной разрешается лишь по поручению первой стороны (господина) и при условии, что вторая сторона (наложница) не возражает.

Оказалось, у Суйрэн гости, верней гостьи. Две такие же разряженные красавицы-ойран, ее старые подруги по чайному дому, в отсутствие хозяина предавались запретной забаве — игре в кости. На низком столике стояли кувшинчики для сакэ, блестели кучки серебра.

— Просим извинить, просим извинить, — в три голоса мелодично выводили барышни, склоненные куафюрами к татами.

— Это вы меня извините, что испортил вам вечер, — учтиво ответил Вильям.

Суйрэн быстро выпроводила подруг, поняла, что от нее требуется и немедленно всё устроила.

Час спустя Вильям сидел в бочке, наполненной очень горячей водой, вдыхал успокаивающий аромат травы сисо, а искусные пальцы массировали ему свежевыбритый скальп, плавно нажимая на точки, возвращающие рассудку ясность. Потом Суйрэн точно так же, при помощи поглаживаний, легких ударов, размятий восстановит упругость мышц — и можно в бой.

Вот с кем будет жалко расставаться, думал Вильям, блаженно постанывая. Таких женщин в западном мире нет. Там или скучные жены, или вульгарные шлюхи. Надо будет при расставании щедро отблагодарить мою прелесть, пообещал он себе. Всё, что имеется в доме — подарить. И письменно освободить от контракта, без возврата денег за неиспользованный срок. Иначе О-Юки с ее рачительностью перепродаст бедняжку тому кто больше заплатит. Пусть Суйрэн оставшиеся полтора года поживет на свободе, пусть вспоминает своего круглоглазого добром.

Когда он, бодрый и собранный, подходил к дому Родригеса, время шло уже к полуночи.

Государев советник жил намного ближе к Замку, прямо около стен, и резиденция у него была побогаче: с высокими воротами, с просторным двором, со службами. Жалованье — две тысячи коку, в десять раз больше, чем у Андзина, но Родригес существует на иные средства, и они колоссальны. Он — прокуратор Японии, попечитель всех священников и монахов, окормитель миллиона туземных христиан. Ни у одного владетельного князя нет столько подданных, притом распоряжается Родригес не телами, а душами.

Про Цудзи-саму, Господина Переводчика, ходят легенды. Бог весть, что из них правда, а что нет. Но верно то, что его приблизил и выдвинул еще великий Хидэёси — и давно, лет двадцать назад. Господину Иэясу «советник по варварским делам» достался в наследство — и был оценен по достоинству. Государь и его управитель иностранных дел князь Масадзуми Хонда не решают ни одного дипломатического или внешнеторгового вопроса без участия чертова Жоао.

Иезуит мягкоречив, приятен лицом и манерами, сатанински умен и по-змеиному хитер. Знает все здешние тонкости, владеет языком не хуже ученого бонзы, а иероглифы пишет каллиграфическим почерком — не то что Вильям с его кривыми каракулями. Опасный враг, очень опасный…

— Жди у входа. Если крикну — врывайся и выручай, — шепнул Вильям своему телохранителю, преобразившемуся почти до неузнаваемости.

Мигель превратился в образцового самурая: каменное лицо, навощенный кок над блестящей макушкой, кимоно без единой складки, мечи торчат из-за пояса с идеальной параллельностью, причем толедский клинок перекочевал из бамбукового посоха в ножны.

— Если они на вас накинутся, за свои десять процентов я перекрошу всю эту мышатину. Тем более у них нет оружия, — почти не двигая губами ответил Коянаги, кинув презрительный взгляд на кланяющихся novatos — «послушников», как называл Родригес свою прислугу. Всё это были японцы в одинаковых серых рясах с вышитым алым крестом, на головах выбриты тонзуры. Поговаривали, что для темных дел иезуит использует zelosos[3], и среди них много ронинов-христиан. Вроде того головореза, которому отрезали голову, мысленно скаламбурил Вильям. Настроение у него было приподнятое — как всегда в разгар шторма.

— Не обольщайся насчет оружия. Я слышал, что в рукавах они носят ножи и очень ловко их мечут.

— А, хорошо, что предупредили, — спокойно кивнул Мигель. — Вы только крикните до того, как на вас накинутся, а не после. Иначе я могу опоздать, и плакали мои тридцать тысяч.

С этим напутствием Вильям двинулся вперед.

Сказал послушникам:

— Ваш господин не ждет меня, но примет, можете не сомневаться.

Называться он не стал. Все обитатели Сумпу знали Андзина Миуру.

Бумажные перегородки светились. В доме не спали.

Безмолвный служка провел незваного гостя по скрипучим татами в сёсай, кабинет хозяина, который от обычной японской комнаты отличался лишь тем, что на стене висело большое распятье, в углу светилась под лампадой икона Богоматери, а в приоткрытом шкафу оси-ирэ виднелись корешки европейских книг.

Худощавый человек в домашнем халате-юката сидел по-японски, на полу, перед низеньким столом, заваленном бумагами. Посмотрел на вошедшего с мягкой улыбкой.

— Храни вас Господь, сын мой, — сказал Родригес по-португальски тихим, но при этом звучным, очень приятным голосом. Тонкое ястребиное лицо смягчилось обаятельной, приязненной улыбкой. — Очень рад вас видеть, дон Миура. Но почему остался снаружи ваш спутник? Кто он? Пусть тоже войдет.

Он на несколько лет старше меня, а выглядит молодым, ни одной морщины, подумал Вильям, прежде видевший Родригеса только в замке, с расстояния. Это от монашеской жизни, которая на самом деле не жизнь. Без женщин, без приключений, без бурь сок в человеке не перебраживает, не превращается в вино, а просто прокисает.

Играть в любезности и околичности с иезуитом бессмысленно — на этом поле его не переплюнешь. Разговаривать следует прямо, по-английски.

— Это мой телохранитель, мастер меча. После знакомства с вашим zeloso я должен быть осторожным.

— С каким zeloso?

Как искренне чертов лис изображает удивление!

— Вот с этим.

Не садясь, Вильям кинул на стол крестик, упавший с перерубленной шеи.

Прокуратор взял цепочку. Сначала почтительно поцеловал крестик, потом внимательно рассмотрел.

— Здесь темное пятнышко. Это кровь?

— Да. Убить меня не так-то просто. Ваш пес сдох.

— Клянусь Иисусом, я не знаю, кто это, но судя по кресту, сын Божий. Да примет Господь его душу.

Иезуит перекрестился.

— Может быть и не знаете. Но это всего лишь значит, что убийцу выбрал и подослал кто-то из ваших подручных. Я пришел, чтобы сказать вам: я написал донесение господину о-госё, в котором сообщил о случившемся и о том, что ронин-католик подослан вами.

— Его величество спросит, имеются ли у вас доказательства столь тягостного обвинения, — укоризненно молвил Родригес. — Вы ведь знаете, как строго карается голословный навет на ближних слуг государя.

— Знаю. Поэтому письмо не отправлено, а передано в надежные руки. Оно попадет к государю, если я вдруг почему-либо расстанусь с жизнью. Или исчезну. Это и станет доказательством.

— Наш срок на земле определяет Промысел Божий, и, конечно, никто кроме Него не ведает своего часа. — Иезуит опять сотворил крестное знамение. — Но почему вы опасаетесь за свою жизнь? И почему полагаете, что на нее могу покушаться я? Я верую в Господа, блюду Его заветы, свято чту заповедь «не убий». Мне известно, что досужие языки распространяют обо мне всякие небылицы, но я пастырь Иисусов. Я не гублю души, я их спасаю.

Взгляд карих глаз был проникновенен и лучист.

Вильям разозлился.

— Перестаньте! Сами вы, конечно, не убиваете. Для грязной работы у вас есть помощники! И не лгите, что не знаете о моей встрече с голландцами. Уверен, ваши шпионы следовали за ними повсюду. Про планы голландцев вы, разумеется, тоже знаете. Но вы зря переполошились. Я на их предложение не согласился.

— Однако и не отказались, — тихо произнес Родригес, и стало ясно: его шпионы не только подглядывали, но и подслушивали. — Я не исключаю, что кто-то из моих духовных чад решил устранить угрозу без моего ведома, зная, что я никогда на такое не соглашусь.

На язвительную ухмылку собеседника иезуит ответил вздохом. Обернулся к иконе, положил руку на золотой наперсный крест.

— Клянусь пред ликом Пресвятой Девы, Миура-сан, что говорю правду. Я не приказывал умертвить вас. Я не желаю вашей смерти и нынче же разошлю предупреждение всем сынам церкви: причинивший зло Андзину Миуре будет подвергнут отлучению. Вам не о чем тревожиться.

Кажется, придумка с письмом сработала, подумал Вильям. По крайней мере здесь, в Сумпу, меня не тронут. А потом — потом погоняйтесь за ветром в море…

— Сядьте, сын мой, сядьте. Я давно хотел поговорить с вами наедине, по душам, — продолжил Родригес, приглашающе показывая на подушку-дзабутон. — Не угодно ли чаю? Мне прислали отменный, из Удзи.

— Не угодно, — буркнул Вильям. Еще отравит, невзирая на клятву.

Но сесть сел. Пусть поп поговорит. Послушаем, а после переведем с иезуитского языка на человеческий.

— Сеньор Адамс, вы не сын католической церкви, но все равно ведь христианин. Веруете в Господа нашего, печетесь о своей душе. Это там, в далекой Европе, ваш король враждует с нашим, но что делить нам, европейцам и христианам, оказавшимся на другом конце света? В прошлом столетии английский монарх захотел развестись с женой, римский папа неразумно заупрямился, и из-за этой нелепой свары возник раскол. Давно уже нет ни того папы, ни того короля, а мы всё враждуем, всё вредим друг другу. Уж здесь-то, в Японии, зачем это нам с вами — христианину Вильяму Адамсу и христианину Жоао Родригесу? Мы на чужбине, нас мало, так давайте же поддерживать друг друга. И вам, дорогой Вильям, поддержка нужна больше, чем мне. Вы ведь совсем один. Столько лет живете без церкви, без беседы со священником. Вы как заблудившийся в океане корабль, когда в небе не видно ни одной звезды. Зачем нам с вами враждовать? Что вам, моряку, за дело до споров между нашими и вашими теологами о тонкостях в трактовке Чина Богоматери? Станьте нашим, мы примем вас с распростертыми объятьями.

— Дело не в короле Гарри и его разводе. Дело в том, что мы не желали признавать над собой чужой власти, хоть бы даже и папиного святейшества. Разница между нами и вами в том, что вы готовы считать себя чьими-то рабами, а мы — нет. У вас, католиков, человек ничтожен и всецело зависит от Провидения. А наш Эразм говорит: «Для человека, обладающего волей, нет невозможного». Нет, дон Родригес, я не стану католиком. Я хочу быть хозяином своей судьбы.

Прокуратор понимающе кивнул.

— Есть у Господа и такие люди, как вы. Быть может, самые драгоценные из всех. Не хочу показаться нескромным, но я сам из той же породы. Я служу не генералу нашего ордена и не его святейшеству, я служу только Ему. Я — Domini Cano, Пес Божий. Внимаю только Его голосу, который есть голос моего сердца. Другого хозяина у меня нет. Но ведь и вы веруете в Бога, мóлитесь Ему в минуту опасности или сомнения. Мне горестно смотреть, как вы мечетесь во мраке. Горько, если вы так и сгинете, не обретя света.

— Угрожаете? — подобрался Вильям. — Это хорошо, а то я прямо заслушался.

— Нет-нет, что вы. — Родригес задумчиво смотрел на огонек масляной лампы андон. — Я вспоминаю другого человека, которого очень хотел спасти для Вечной Жизни и не сумел… Это был самый поразительный из мужчин, которых я встречал в своей жизни. Даже господин Иэясу признавал себя всего лишь его тенью…

— Вы говорите про господина Тоётоми? — догадался Вильям.

— Да, про великого Хидэёси. Как вы должно быть знаете, я был к нему близок. В восемнадцатый день восьмого месяца третьего года эры Кэйтё государь, долго перед тем хворавший, почувствовал, что умирает, и стал по одному призывать к себе тех, кого любил, чтобы попрощаться. «Чем одарить тебя напоследок, ученая обезьяна?» — прошептал он со слабой улыбкой. Он любил шутить, что я со своими круглыми глазами — вылитая говорящая обезьяна. Очень волнуясь, я стал умолять его принять крещение. Вашему Будде всё равно, он не сочтет это изменой, говорил я, но для Христа вы станете своим, и Он спасет вашу душу. «А заодно, следуя примеру великого Хидэёси, множество японцев тоже станут христианами, да?» Подмигнул мне одним глазом и больше его не открыл. Наоборот, закрыл и второй. Помилуй Господи его погибшую душу…

— Должно быть Хидэёси хорошо разбирался в людях, — заметил Вильям, не особенно впечатленный рассказом.

— Вот и вы не верите в мое бескорыстие. — Родригес печально вздохнул. — Нет, я хотел лишь спасти душу выдающегося человека… — В следующий миг он мечтательно улыбнулся. — Однако это напомнило мне другую историю. Со счастливым концом. Я сказал, что господин Хидэёси был самым поразительным из виденных мною мужчин. Но была и самая поразительная из женщин. Ее по волей Божьей мне спасти удалось. Хотите я расскажу вам о сеньоре Грасии Хосокава?

— Как-нибудь в другой раз, — насмешливо ответил Вильям, но отучившееся улыбаться лицо осталось неподвижным. — Думаете, я не понимаю, что вы меня оплетаете своими занимательными словесами, пытаетесь пролезть в душу? Зря стараетесь, католиком я не стану. Ни один поп не будет моим «духовным отцом», перед которым я буду каяться в грехах на исповеди. Мы, англичане, общаемся с Богом напрямую. Не по-собачьи, как вы, а по-человечьи.

— Как вы похожи на капитан-майора Андре Пессоа.

Иезуит вдруг сменил тему. Он вел какую-то свою, пока непонятную линию.

— Вот с кем вы найдете общий язык лучше, чем со мной. Дон Пессоа тоже моряк до мозга костей, тоже предпочитает нехоженые тропы. И терпеть не может попов. — Засмеялся. — Поэтому я напишу ему письмо не как духовная особа, а как знаток торговых дел и местной политики. Мое письмо вы вручите собственноручно, а мое благословение можете не передавать.

— Какое письмо? С какой стати я буду встречаться с вашим капитаном? — изумился Вильям.

— А вот с какой. Вы мечтаете вырваться из японской клетки на волю. Государь вас не отпускает, голландцы соблазняют вас своей безумной авантюрой. Вы колеблетесь, и правильно делаете. Захватить «черный корабль» Ван ден Брук не сумеет. Он торгаш, а дон Пессоа — великий воин и искусный навигатор, герой Малакки. На карраке «Мадре де Деус» семь палуб, восемьдесят орудий и фальконетов, шестьсот человек экипажа. Это настоящий кашалот, с которым нипочем не справиться двум мелким голландским акулам. У Абрахама Ван ден Брука на «Красном льве» двадцать шесть средних пушек, у Николаса Пёйка на «Грифоне» — девятнадцать. Обе команды вместе не насчитывают и трех сотен моряков. Видите, я всё знаю, вплоть до мелочей… Станьте нашим, Вильям. Примите святое причастие. Пусть даже не сердцем, а лишь обрядно. Иисус проникнет в вашу душу позднее… Погодите!

Родригес поднял руку, видя, что собеседник хочет возразить.

— Когда вы станете сыном святой церкви, я уговорю господина Иэясу отпустить вас, обещаю. Дам вам рекомендательное письмо к дону Пессоа. Он возьмет вас с собой в обратное плавание. По дороге в Макао он увидит, что вы с ним одной крови, что вы тоже великий мореплаватель. И предложит вам службу на одном из наших многочисленных кораблей — главным штурманом, а захотите и капитаном. Скажу больше… — Голос стал вкрадчив. — Вы давно живете в Японии и не могли не полюбить достоинств здешней жизни. Разлучившись с нею, вы скоро станете тосковать — и по японской семье, и по японской гармонии. Если же вы станете португальским моряком, всё это останется с вами. Вы перевезете жену и детей в Нагасаки, после каждого плавания будете возвращаться к себе домой. Что скажете, дон Адамс?

— Я подумаю, — ответил Вильям, выдержав уместную паузу.

Остаться собакой на привязи, только теперь не на короткой, а на длинной? Да еще отречься от своей веры? Слуга покорный.

Но главное, что план удался. Португальцы на время оставят его в покое. А через пять дней вернется Иэясу.

Ссылки к четвертой главе

Ниндзя

Про ниндзя снято столько фантазийных фильмов и мультиков, понапридумано столько небылиц, что не помешает маленький экскурс в историю.

Знаменитые ниндзя, они же синоби, к 1609 году превратились в бледную тень прежней могущественной секты виртуозных шпионов и убийц. Объясняется это тем, что в стране установилась центральная власть, которая не желала мириться с существованием неподконтрольной тайной организации. А кроме того очень усох спрос на подобные услуги. Основные заказчики секретных операций, князья-даймё перестали враждовать друг с другом и вообще очень присмирели. Уровень заказчиков понизился — теперь это чаще всего были обыкновенные купцы, конкурировавшие между собой. Резко сократились и гонорары. Правительство иногда использовало «крадущихся», но всё реже и реже. В последний раз это случится в 1640 году во время большого христианского восстания на Кюсю.

Впоследствии потомки кланов ниндзя, еще сохранявшие некоторые наследственные навыки, поступали на службу в «О-нивабан», «Садовую стражу» — тайную полицию сёгунов Токугава.

Ойран

«Исключительный цветок» — так можно перевести этот ранг, которого удостаивались самые заслуженные и востребованные куртизанки.

Беседа трех подруг — хозяйки дома госпожи Суйрэн, звезды чайного дома «Белый ирис» госпожи О-Хина и прибывшей из Эдо с визитом госпожи Цуцудзи — осталась за пределами повести, однако же приведу фрагмент этого разговора, чтобы смущение наложницы было понятно.

…Приятельницы были так хорошо воспитаны, что каждая старалась не выиграть, а проиграть, для чего приходилось прибегать к хитрости. Например, Цуцудзи-сан, увидев, что после ее броска кость собирается упасть кверху шестеркой, скорей смахнула нефритовый кубик на пол широким рукавом.

— Ах, какая я неловкая! — воскликнула она. — За это штраф.

И доложила в банк монету.

Остальные стали возражать, утверждая, что шестерка все равно уже выпала. А Суйрэн-сан сказала:

— Господин мне рассказывал, что у них, красноволосых, в качестве штрафа положено выпить лишнюю чарку вина.

И тут же налила гостье сакэ, а монету вернула.

Про господина она помянула как бы случайно, но с умыслом. Было понятно, что подруги пришли послушать про жизнь с круглоглазым, однако из деликатности никогда бы первыми об этом не заговорили. Теперь же тема была затронута самой хозяйкой, и беседа повернула в интересующую гостий сторону.

Цуцудзи-сан, которая славилась на всю столицу деликатностью и потому иногда выполняла правительственные задания, осторожно сказала:

— Один раз мне было поручено развлекать корейского посланника, и та ночь оставила у меня неизгладимые воспоминания, хотя внешне клиент был очень похож на нормального мужчину. Представляю себе, как… необычно жить с такой особой как Андзин-сама.

— Что в вашем господине самое-самое поразительное? — с любопытством спросила нетерпеливая О-Хина.

— Самое-самое поразительное? — задумчиво повторила Суйрэн и подержала интригующую паузу. — …Вначале я долго не могла привыкнуть к тому, что господин жарит сасими.

Подруги ахнули.

— И к тому что грудь у него покрыта шерстью. Но это даже приятно, когда привыкнешь. Закроешь глаза, представишь себе, что почесываешь собаку, и ничего.

Ответом был соболезнующий вздох.

— Он добрый и ласковый, — поспешно прибавила Суйрэн, — просто у них иные обыкновения. Например, когда он мной очень доволен и хочет выразить благоволение, он складывает губы, будто собирается подуть. — Она вытянула пухлые губки дудочкой. — Прикладывает мне к щеке и слегка присасывает кожу, делая вот такой звук.

Подруги проделали то же самое. С полминуты длилось чмоканье. Цуцудзи-сан целовала себя в запястье, О-Хина-сан в ладонь. Обе пожали плечами.

— Хорошо хоть не кусает, — заметила звезда «Белого ириса». — У нас была одна девушка, которая для развлечения клиентов совокуплялась с разными животными. Один раз ее, бедняжку, жутко покусал самец макаки. А как ведет себя на футоне Андзин-сама? Похоже ли это на любовь с обычными мужчинами?

— Са-а, — протянула Суйрэн, наслаждаясь сосредоточенным вниманием. — И да и нет. Начну с того, что…

И тут, в самый разгар увлекательного рассказа, от дверей донесся звон колокольчика. Густой голос крикнул:

— Киттикэт! Это йа! Я вэлнулса!

Женщины обмерли, будто их застали на месте преступления.

Князь Масадзуми Хонда

Управление иностранной политикой является наглядной иллюстрацией того, как Токугава организовал свою систему власти, когда на виду одно правительство, а на самом деле всё решает другое.

В столице Эдо при номинальном сёгуне Хидэтада распорядителем заморских дел состоял князь Масанобу Хонда, человек старый и дарованиями не отличавшийся, а в Сумпу при о-госё те же обязанности исполнял сын князя Масадзуми Хонда, куда более толковый. Таким образом получалась причудливая комбинация: при Токугаве-сыне состоял отец Хонда, а при Токугаве-отце — сын Хонда. Первая пара представительствовала, вторая принимала решения.

Эра Кэйтё

Японская хронология чрезвычайно сложна и запутана. В современной литературе японцы обязательно ставят в скобках год от рождества Христова, иначе никто кроме специалистов не поймет, о каком времени речь.

В принципе «эры» полагалось исчислять по правлениям императоров, но название могли поменять в царствование одного и того же монарха, если случалось какое-нибудь бедствие, или же, наоборот, могли растянуть, если дела шли удачно.

Например, эра с хорошим названием Кэйтё («Долгий праздник») стартовала в 1596 году при императоре Го-Ëдзэе, заменив короткую предыдущую, омраченную природными бедствиями, а продолжилась и при следующем императоре — до 1615 года. Для Иэясу Токугавы это двадцатилетие действительно было долгим праздником, принесшим Третьему Объединителю много побед. Но стоило начаться следующей эре, и праздник для Иэясу закончился, великий правитель в первый же год нового летоисчисления скончался.

Сеньора Грасия Хосокава

Зря Андзин не пожелал выслушать рассказ о госпоже Хосокава. Эта история интересна и сама по себе, и в литературно-кинематографическом смысле.

Женщина по имени Тама Хосокава (1563–1600) является прототипом прекрасной Марико Тоды из романа Джеймса Клэвелла и из сериала «Сёгун» (даже двух сериалов). Основные биографические обстоятельства очень похожи. Правда, историческая Тама никогда не встречалась с историческим Андзином, так что романтических отношений между ними возникнуть не могло.

Как и клэвелловская героиня, Тама была дочерью прóклятого князя Акэти, который убил Первого Объединителя. Проклятым князь Акэти считается, потому что предать своего господина — наихудший из самурайских грехов (хотя Нобунага был чудовищем, и у Акэти имелись серьезные причины взбунтоваться).

Как и Марико, Тама была замужем за доблестным военачальником, служившим Токугаве. Супруг не отрекся от жены, дочери изменника, но был вынужден отправить ее в ссылку. Молодая женщина нашла утешение в христианстве. Сменила имя, стала называться «сеньора Грасия».

Коллизия со спасением осакских заложников, являющаяся сюжетным стержнем «Сёгуна», изложена в романе и фильме близко к фактам.

В 1600 году, во время войны Запада и Востока, глава Западной коалиции Мицунари Исида имел важное политическое преимущество: он контролировал главный тогдашний город Осаку, где находились — фактически на положении заложников — семьи почти всех главных даймё страны. Это мешало им примкнуть к лагерю Токугавы и сильно его ослабляло.

Тогда Грасия Хосокава, действуя от имени всех пленников, потребовала от Исиды выпустить ее из Осаки, а когда получила отказ, в знак протеста ушла из жизни, то есть поступила совершенно по-японски. Но в то же время нарушать христианское табу Грасия не стала. Формально она себя не убивала — приказала сделать это ближнему самураю, а перед тем подожгла свой дом. Драматичный жест высокородной дамы вызвал такую бурю в обществе, что Исиде пришлось выпустить заложников. Это стало одной из причин его поражения.

Чтобы смерть христианской мученицы не выглядела суицидом, иезуиты официально объявили, что умертвить сеньору Грасию приказал ее супруг. Но всем, конечно, намного интересней верить в то, что Грасия Хосокава была не жертвой мужского шовинизма, а самоотверженной героиней.

Герой Малакки

Это тоже очень интересная история, увы, совсем уж далекая от моего повествования.

В 1606–1607 г.г. португальская колония в Малайзии, город Малакка, был осажден большим голландским флотом. Морские и сухопутные сражения длились несколько месяцев.

Это была настоящая «битва народов», потому что с одной стороны бились голландцы и их малайские союзники, а с другой — португальцы и японские вако. Дон Андре Пессоа командовал португальско-японскими кораблями, был ранен, но одержал победу. Голландцы отступили, а герой Малакки в награду получил заветное назначение командовать «Черным кораблем» (как потом выяснится, на свою беду).

Пятая глава

ЧАС СОБАКИ

Государь мог вызвать своего круглоглазого для урока или досужей беседы не сразу по прибытии, а через несколько дней, но получилось удачно.

В день возвращения его величество шел через парадную залу мимо собравшихся для встречи придворных. Они сидели длинной шеренгой на татами, все в накрахмаленных широкоплечих катагину, и поочередно кланялись лбом в пол — казалось, тростник сгибается под порывом ветра. Кому-то Иэясу кивал, с кем-то обменивался короткими фразами. Андзину Миуре бросил:

— А, давненько.

Личное обращение позволило Вильяму вставить слово.

— Государь, у меня важное сообщение, — сказал он, распрямив спину.

Иэясу на миг остановился, внимательно посмотрел в глаза. Знал, что Андзин по пустякам докучать не станет.

— Приходи в час Собаки.

Вечером Вильям вновь явился во дворец, но теперь был пропущен во внутренние покои.

Всё было новехонькое, выстроенное и обустроенное два года назад, когда государь перенес сюда свою резиденцию. Господин Иэясу говорил: «У сладкого ореха крепкая скорлупа», поэтому стены замка окружал тройной ров, а над двором возвышался мощный донжон, но личные апартаменты государя были уютны и удобно обустроены, а в самой сердцевине дворца находился небольшой квадратный садик. В спокойные вечерние минуты властитель империи сидел там на террасе-энгаве, пил сакэ или чай и любовался звездами.

Там Иэясу и принял своего «красноволосого».

— Садись-садись, — кивнул он в ответ на положенное по этикету приветствие. — Налейте ему вина. Я только что придумал танка, Андзин. Послушай и скажи, о чем оно.

Слуги внутренних покоев были приучены к незаметности. Чашка будто сама собою наполнилась. За соседним низким столиком кто-то в черном обмакнул кисть в тушечницу, готовый записать стихотворение для вечности.

Обманчиво добродушное, щекастое лицо сделалось мечтательным, голос напевно произнес:

Два зорких глаза,

Крылья быстрее ветра,

Тугость поводка.

Довольно трех канонов,

И гармония вечна.

Когда Вильям впервые увидел Токугаву — в грозный пятый год эры Кэйтё, накануне битвы при Сэкигахаре — Иэясу был похож на матерого, но поджарого волка, однако от жизни на покое Объединитель располнел. Лишь взгляд остался таким же — быстрым и острым, как у змеи.

При беседе с ним Вильям всегда был напряжен. Разговор мог принять самый неожиданный поворот, а еще все время было ощущение, что Иэясу прощупывает тебя с разных сторон, вертит так и сяк, испытывает на годность.

— Так о чем танка? — с улыбкой спросил повелитель. — Ну-ка, отвечай, не хлопай своими круглыми глазами.

Разгадывать японские поэтические аллегории Вильям так толком и не научился, иногда они бывали чересчур замысловаты или требовали некоего особого знания. Три канона? Гармония? Глаза, крылья, поводок? Господин Иэясу увлекается соколиной охотой, но псовой охоты в Японии нет…

— Подскажу. — Государь посмеивался. Ему было весело наблюдать за сосредоточенно сопящим варваром. — Это касается моего трактата «Сокрытое облаками». Изложение всей его сути в тридцати одном слоге.

Однажды в минуту доверительности Иэясу рассказал, что составляет трактат об искусстве правления, предназначенный для сына Хидэтады, который хоть и носит титул сёгуна, но пока еще далек от мудрости. Верховная власть подобна высокому небу, синева которого скрыта за облаками. Заглядывать за них тем, кто ползает по земле, незачем. Трактат этот предназначен для одного-единственного читателя, чтобы ему было откуда черпать знания, когда отца не станет.

Вильям понимал, отчего великий человек откровенничает с ним больше, чем с другими приближенными. Иногда Токугаве хочется с кем-то поделиться своими мыслями или проверить точность формулировок. Болтливости своего «красноволосого» государь не опасается. Андзин одинок, друзей не имеет, ни к какому заговору его, чужака, не привлекут, и кроме самого Иэясу в японском мире ему полагаться не на кого.

Излюбленной темой государя была государственная гармония Ва, при которой страна живет в согласии сама с собой, каждая пчелка огромного улья слаженно исполняет свою функцию: одни добывают пыльцу, другие ее перерабатывают в мед и воск, третьи охраняют, четвертые следят за порядком, и прочее, и прочее.

— Про два зорких глаза я, кажется, догадался, — неуверенно начал Вильям. — Вы говорили, господин, что первое правило власти — обладать всеобъемлющим знанием о том, что происходит в державе. Один глаз — это ваша служба мэцукэ, наблюдающая за князьями и самураями, а другой — система гоко, для надзора за простолюдинами.

— Та-ак, — кивнул Иэясу. — С первой строкой разобрались. Дальше.

— Понятна мне и третья строка, про короткий поводок. Вы имеете в виду учрежденную вами систему санкин-токай, при которой все князья присмирели.

— Да, осталось лишь посадить на поводок Осаку. — О-госё вздохнул. — Эта дворняга пока бегает на воле и громко тявкает. Но ничего, всему свое время.

— …Однако я не могу взять в толк, что такое «крылья быстрее ветра» во второй строке…

— Эта идея пришла мне в голову только что, по дороге из Эдо. Когда я любовался из паланкина полетом голубей над долиной Мусаси.

Глаза государя блеснули. Он всегда оживлялся от новых идей, а они рождались у него постоянно.

— Мало знать, что происходит повсюду. Надо еще получать это знание быстро, пока маленькая проблема не переросла в большую беду. И столь же быстро указывать, как проблему решить. Но моя держава растянулась длинной-предлинной змеей. Гонец из северного Эдзо добирается сюда две недели, а с южных островов — три. И вот что я придумал: станции голубиной почты. Одна на севере, другая в Эдо, третья здесь, четвертая в Киото, пятая — на острове Кюсю. Я учрежу Тайное Почтовое ведомство. Особые мастера приучат голубей летать по установленному маршруту. Мой приказ достигнет Эдо за два часа. В Киото долетит за полдня. И дальше, если нужно, отправится по эстафете. Если за 400 ри, в далеком Нагасаки, что-то стряслось, уже завтра я буду об этом знать, а послезавтра губернатор получит от меня указание, что делать.

— А почему почтовое ведомство будет тайным? — спросил Вильям.

— Быстро узнавать о важных событиях недостаточно. Надо еще чтоб ты был единственным, кто обладает знанием. Это не только обеспечивает гармонию Ва, но и сулит казне большие прибытки. Скажем, если где-то в дальних краях, на том же острове Эдзо, обнаружены богатые залежи меди, значит на купеческой бирже в Эдо она сильно подешевеет. Если с острова Сикоку сообщили о неурожае риса, значит он резко подорожает. В первом случае я приказываю срочно продать казенные медные рудники, во втором — поскорее скупить на частных складах все запасы риса… Но ты прав, — призадумался Иэясу. — Пожалуй, нужно добавить четвертый канон, про тайность знания. Однако еще одну строчку в танка не втиснешь, и слогов не прибавишь… Издать что ли указ об учреждении новой поэтической формы — шестистишья?

— Наивысшая власть вольна поступать как ей угодно. В танка, сочиненном вашим величеством, может быть столько слогов, сколько вы пожелаете. На то вы и правитель.

Иэясу засмеялся.

— Сразу видно варвара. Никакая власть не смеет менять законы, являющиеся незыблемыми, а именно таковы законы Вака. Лучше помоги мне втиснуть в танка четвертый канон.

Он протянул руку назад, не глядя. Писец в черном почтительно положил на длань листок, и государь нацепил большие круглые очки.

— Можно заменить предпоследнюю строчку. Она в сущности избыточна… Давай, Андзин, давай, помоги мне.

— Что вы, государь, я этого не умею!

— Невежа, — пробормотал Иэясу. — Пока ты не научишься сочинять стихи, так и останешься варваром… Сделаю вот так:

Два зорких глаза,

Крылья быстрее ветра,

Тугость поводка,

Сокровенность знания —

И гармония вечна.

Писец немедленно заскользил кисточкой, а государь с любопытством воззрился на Вильяма. Глаза, и без того маленькие, за толстыми стеклами в черепаховой оправе казались двумя черными точками.

— Каноны учтивой беседы предписывают начинать разговор с обсуждения природы или поэзии, и мы этот ритуал исполнили. Теперь говори, что за важное сообщение и какого акумы я трачу свое любимое время суток на тебя, а не на моего дорогого Сиро, по которому я так соскучился.

С этими словами он погладил толстого белого кота, бесшумно подошедшего к столу и начавшего лакать из государевой чашки теплое сакэ. То был любимец его величества, бродивший всюду где ему вздумается. Придворные должны были приветствовать фаворита почтительными поклонами, он же ни на кого не обращал внимания, в том числе и на господина Иэясу.

Напившись, кот впрыгнул на лаковую поверхность, повернулся к о-госё пушистым хвостом, сел, требовательно шикнул.

— Приказывает, чтоб я чесал ему зад, — умилился великий человек. — Знает, что я делаю это лучше всех.

Терпеливо дождавшись, чтобы государь вновь соизволил обратить внимание, Вильям приступил к делу.

Рассказал о том, что голландские послы не хотели расстраивать господина о-госё во время официальной аудиенции, но попросили переводчика передать документ, из которого следует, что капитан Пессоа посмел обмануть государя. Португальцы в Макао первые коварно напали на японских подданных. Одних переубивали, других заставили подписать ложное свидетельство. Выжившие очевидцы доставлены в Хирадо, готовы дать показания.

Иэясу выслушал, всё больше хмурясь. Покосился на своих черных слуг. Выразительно посмотрел на них и Вильям. Да присовокупил:

— Об этом знают не только португальцы, но и китайцы. И если они увидят, что капитану «черного корабля» такое сошло с рук, честь Японии и вашего величества понесет тяжкий урон — вот что тревожит меня больше всего.

Токугава стукнул кулаком по столу. Светильник подпрыгнул, подскочила чашка. Кот недовольно обернулся, ударил великого человека лапой по запястью: чеши, не отвлекайся.

— Как бы поступил в подобном случае король Португалии и Испании? — спросил Иэясу и вновь стал скрести кошачий зад. Правитель был вспыльчив, но умел мгновенно брать себя в руки. Он похож на вулкан, внутри которого клокочет огненная лава, подумал Вильям. Пока беседа двигалась очень хорошо.

— Король воспользовался бы этим инцидентом как предлогом, чтобы конфисковать драгоценный груз. А виновника, конечно, казнил бы.

Смерти португальскому капитану Вильям не желал, но дону Пессоа она и не угрожает. Голубиной почты у Токугавы пока нет, эдикт до Нагасаки дойдет медленней, чем доплывет быстрая «Ласточка». Надо будет по-товарищески, по-моряцки предупредить капитан-майора о грозной опасности. Он поднимет паруса, выйдет в море, а там его будут поджидать голландские каперы. До них «Ласточка» тоже доберется шустрее, чем громоздкая каррака. И тогда поглядим, дон Жоао, сможет ли ваш неповоротливый кашалот устоять против юрких акул. Вы не видели, как мы на наших маленьких корабликах расчехвостили в Английском проливе огромные неповоротливые галеоны вашей Армады.

Вошла служанка, просеменила по соломенному полу, склонилась перед государем, передала записку.

— От госпожи.

Иэясу прочитал, невеличественно хихикнул.

— За мной шпионят, — пожаловался он. — Моей О-Нацу донесли, что ко мне явился Андзин. «Приведите круглоглазого немедленно, — пишет она. — Я решила изучать тиригаку, и у меня есть вопрос». Глупышка действительно вдруг заинтересовалась вашей наукой же-о-гра-фúя, — с удовольствием выговорил Иэясу звучное португальское слово. — Извивы женского любопытства непредсказуемы. Идемте же, пока она не рассердилась.

Поднялся, взял на руки кота. Слуга подлетел сзади, расправил смявшиеся полы простого кимоно.

Любимая наложница государя О-Нацу состояла при государе уже много лет. Он никогда с ней надолго не расставался. «Тэнка повинуется Господину, а Господин повинуется Госпоже», — говорили при дворе. В государственные дела фаворитка, правда, не вмешивалась. Любила цветы, сладости, красивые наряды и музыку. Ее внезапный интерес к географии — большая удача. Вильям обрадовался. Если сразу убедить государя не удастся, можно будет попробовать через О-Нацу. Тем более что ее старший брат Фудзихиро Хасэгава — губернатор Нагасаки, назначенный на эту выгоднейшую должность по протекции сестры. Без активной помощи губернатора там, на месте, не обойтись.

Пока шли длинной галереей в покои госпожи, разговор про важное продолжался.

— Если я покараю обманщика и захвачу «черный корабль», южные варвары перестанут привозить китайский шелк, — озабоченно сказал Иэясу. — Меня возненавидят все благородные дамы державы и настроят против меня своих мужей. Истинная власть во всяком доме принадлежит женщинам, уж мне ли этого не знать.

Тон был шутлив, а лицо серьезное. Без китайской торговли остановится ткацкая промышленность и разорятся многие купеческие дома.

Но у Вильяма был готов ответ.

— Теперь, с появлением голландцев, всё переменилось, государь. Они заменят вам португальцев. Будут привозить и китайский шелк, и пряности из Малакки, и многое другое. Притом на более выгодных условиях, я с ними договорюсь. Вы только выиграете.

— Хм, интересно… — Иэясу остановился перед раздвижной дверью, на которой были нарисованы осенние листья. — Но мы пришли. Продолжим после.

И выругался:

— Тикусё! Тварь!

Это Сиро царапнул его лапой и спрыгнул на пол. Заходить к госпоже О-Нацу кот не пожелал. У любимого кота и любимой наложницы были сложные взаимоотношения.

— Наконец-то! Входите же скорей! — раздался изнутри нетерпеливый голос. — Я хочу проверить, не преувеличивает ли Цудзи-сан величие своей державы!

Начавший было кланяться Вильям с изумлением поднял голову.

Круглолицая, румяная, по японским меркам очень крупная матрона показывала на большую карту мира, разложенную на полу. Но Вильяма поразила не карта, а то что рядом согнулся тонзурой до татами Жоао Родригес!

— А, это ты, — буркнул Иэясу, кажется, тоже удивленный.

Прокуратор выпрямился.

— Вызван по милости госпожи показать ей устройство мира.

На Вильяма иезуит не взглянул.

— Вы только поглядите сюда! — воскликнула О-Нацу. — Смотрите, какая крошечная Япония! Вот она, желтого цвета. А всё красное — и здесь, и здесь, и здесь, и здесь, и здесь — это земли, принадлежащие королю южных варваров! Они, оказывается, не только южные, они повсюду! Скажите, Андзин-сан, неужели это правда? Не могу поверить!

Вильям приблизился, посмотрел. Владения испано-португальского короля Филиппа III: Иберийский полуостров, Фландрия, Италия, Северная и Южная Америка, Индия, куски Африки, многочисленные океанские острова алели по всей карте.

— Если Цудзи меня обманывает, накажите его, господин, чтоб не вводил в заблуждение доверчивую женщину! Буду учиться науке тиригаку у Андзина!

— Всё верно, госпожа. Карта правильная, — хмуро молвил Вильям, уже чувствуя, что дело принимает скверный оборот. Родригес появился здесь именно сейчас неспроста.

— А где здесь ваша страна? И где страна Оранда, послы которой недавно у нас побывали? — спросила О-Нацу. Что за искорки блеснули в ее простодушно распахнутых глазах? Любопытство или нечто иное?

— Вот Англия, зеленая, а вот здесь Голландия, она оранжевая, — показал Вильям кончиком пальца на два малюсеньких пятнышка.

И всё ему стало понятно. Это засада. Узнав о том, что англичанин добился аудиенции у государя, иезуит нанес упреждающий удар. Но как, как ему удалось склонить на свою сторону фаворитку?!

Токугава нахмурился, глядя на карту. Ход его мыслей был очевиден.

— Ну всё. Идите, идите, не мешайте, — махнула пухлой рукой О-Нацу. — Я только хотела проверить, не рассказывает ли он сказки. Как удивительно устроен мир! Я хочу всё про него знать! Особенно про твою родину, Цудзи-сан, раз она такая большущая.

Всё было кончено.

За дверями, подобрав ждущего кота, Иэясу сказал:

— Пусть твоя Голландия сначала подрастет. Я не трону «черный корабль». А документ со свидетельскими показаниями уничтожу. Ничего этого не было. Вернувшимся из плена самураям прикажу сделать сэппуку, чтоб не болтали. Тем более что попадать в плен для самурая — позор.

Поглядел снизу вверх на англичанина, который был выше на целую голову, но сейчас весь поник и сгорбился.

— Пойдем-ка, Андзин. Ты учил меня тиригаку, а я преподам тебе урок тэцугаку. Как это называется по-вашему?

— Тэцугаку? Filosofia.

Они вернулись в ту же комнату, сели к низкому столику. Поглаживая кота, государь начал так:

— Враги говорят, Иэясу Токугава жаден до власти. Но это неправда. Моей заветной целью всегда была не высшая власть, а Гармония. Я родился и рос в стране, которая сотни лет уничтожала сама себя. Все со всеми воевали, законов не существовало, сильные брали что хотели, горели города и деревни. Повсюду царил Хаос. И Япония не одна такая, таков весь мир. Великий Китай и невеликую Корею тоже сотрясают мятежи и безлюдят неурожаи. На суше разбойники, на море пираты, и нигде, нигде человеку нет покоя. Так и возникла моя великая мечта, Андзин. Когда-то она казалась сказочной, но сейчас она уже близка к осуществлению. Я представляю себе Японию как корабль, плывущий в океане. — Одутловатое лицо о-госё будто осветилось, голос стал звучным. — Вокруг ярятся волны, сверкают молнии, но на моем корабле полный порядок, никакие бури ему не страшны. Капитан знает, куда плыть, каждый член команды выполняет свое дело. Все в безопасности, бояться нечего, корабль не собьется с курса, не напорется на скалы. И так будет долго — сто лет, двести, триста. Пока в океане не задуют какие-нибудь новые ветры. В книгах пишут, что царством многовековой гармонии был Танский Китай. Сомневаюсь. Границы Китая обширны и открыты, их невозможно защитить от хищных варваров. Но нам повезло. Нас со всех сторон оберегает море. А это значит, что моя мечта о Спокойном Корабле достижима. Я ее уже почти достиг. Осталось только приструнить Осаку. Тогда создание Гармонии завершится, и я умру счастливым, ибо счастливая жизнь — это жизнь, в которой была великая мечта и она осуществилась.

Вильям слушал затаив дыхание. Насмешливый, хитроумный, всегда и во всем ищущий выгоду Иэясу предстал перед ним в новом свете. Ах, какая мечта! Никогда и никому на Земле еще не удавалось построить общество идеального порядка. Даже Священное Писание сулит подобное лишь в Иной Жизни.

Кот недовольно мяукнул. Ему не нравилось, что голос слишком громок.

О-госё успокаивающе погладил своего любимца. Посмотрел на Вильяма своим обычным лукавым взглядом.

— Знаешь, что такое гармоничное общество, Андзин? Это общество, в котором кот правит собаками. Кот — это государь. На всю страну один. Никто ему не хозяин. А все остальные, от князя до последнего простолюдина — собаки. Каждый преданно служит. Наступило время, когда я хочу задать тебе вопрос, Андзин Миура. Готов ли ты превратиться из кота в собаку? Ты мне нравишься. Ты полезен, у тебя есть чему научиться, с тобой занятно беседовать. Но ты подобен моему Сиро. — Иэясу легонько дернул кота за ухо. — Который на самом деле вовсе не мой, а свой собственный. Решай, Андзин, кто ты — кот или собака? Нэко ка ину ка? Если собака, твое место подле меня. Будешь помогать мне достраивать Гармонию. Если кот — убегай к своим голландцам. Или, ты думаешь, я не знаю, что они тебя сманивают? Всё, иди. И если вернешься, возвращайся не котом, а собакой. Скажешь начальнику стражи: «Я к государю с известием, которого он ждет». Тебя сразу пропустят.

Во внутреннем дворе, перед воротами, поджидал Родригес.

Желает насладиться торжеством, подумал Вильям. И ошибся.

— Хочу вас предупредить, дон Миура, — сказал португалец. — Вы действительно в опасности.

Вид у него был не ликующий, а озабоченный.

— Если не оставлю попыток склонить государя на нашу сторону? — усмехнулся Вильям. — Бросьте. Я не из пугливых, и я упорен. Не получилось с первого раза — получится со второго. Или с десятого. Его величество меня ценит, прислушивается. А если с Андзином Миурой что-нибудь случится, государь будет знать, кто виноват.

Иезуит небрежно покривился.

— Ничего у вас не получится. На моей стороне госпожа О-Нацу. Добился я этого очень просто. Предложил ей долю прибыли от продажи груза этого «черного корабля» и всех последующих. Сегодняшний спектакль с географической картой — ее идея. Знаете пословицу? Кукушка настойчивей жаворонка. Особенно ночная. Оставьте ваши интриги. Во-первых, они безнадежны. Во-вторых, вы сами — жертва интриги.

— О чем вы? — насторожился Вильям.

— Вас дергают за ниточки. И весьма бесцеремонно. Снаружи вас ожидает телохранитель. Мигель-Кэндзиро Коянаги, неверный сын католической церкви.

— Вы уже разузнали, как его зовут? Браво.

— Я разузнал не только имя. Коянаги был одним из подручных покойного князя Кониси, казненного за государственную измену.

— Зря ведете подкоп. Мигель мне сам об этом рассказал.

— А рассказал он вам, что неоднократно бывал за морями с торговыми и посредническими миссиями?

— Что с торговыми — рассказал. А где торговля, там и посредничество.

— И про то, что Мигеля после гибели князя взяла на службу голландская Ост-Индская компания — для тайных операций в Японии? Что оперкупман Ван ден Брук поручил ему вкрасться к вам в доверие и любыми способами добиться, чтобы вы приняли предложение голландцев? При каких обстоятельствах вы познакомились с этим ронином?

Вильям обмер, вспомнив, как на пустой дороге, под единственным деревом, на котором можно было укрыться от преследователя, вдруг откуда-то взялся человек, знающий и европейскую торговлю, и чужестранный язык, а главное без малейших колебаний заступившийся за незнакомца. Вспомнил и еще кое-что. Гримасу бескрайнего изумления, что застыла на мертвом лице несостоявшегося убийцы. С таким выражением смотрят на того, от кого никак не ожидаешь каверзы. Например, на заказчика, который подрядил тебя спугнуть и погнать в нужном направлении «круглоглазого».

— Голландцы дергают вас за ниточки, как куклу, — повторил Родригес сочувственно, даже сострадательно. — В конце концов они вас обманут. Никакой десятой доли вы, конечно, не получите, даже если проклятым корсарам удастся захватить «черный корабль», что весьма маловероятно. Дон Пессоа — воин не их калибра. Когда вы исчерпаете свою полезность, голландцы просто от вас избавятся. Их агент, оборотистый Мигель Коянаги, наверняка имеет на этот счет соответствующую инструкцию.

Пораженный и раздавленный, Вильям молчал.

— Присоединяйтесь лучше к нам, сын мой, — мягко молвил иезуит. — Вы будете служить не мне, а только Господу. Станете, как и я, Псом Божиим, Domini Cano. Мы вместе поведем заблудших овечек этой большой страны от тьмы к свету. Будущие японцы, принявшие Слово Христово, будут славить наши имена.

И у этого тоже Мечта, и этот тоже зовет меня в собаки, растерянно подумал Вильям. Люди-коты на этих островах не выживают.

— Вам нужно подумать, я понимаю. — Прокуратор перекрестил его. — Уверен, Господь найдет путь и к вашему уму, и к вашему сердцу. Приходите, я буду ждать и молиться о вас.

Поклонившись по-японски — не сгибая позвоночник, святой отец проследовал к воротам. Благословил стражников-самураев: «Храни вас Кирисуто». В ответ те свирепо ощерились. Варварского бога вассалы дома Токугава презирали.

Несколько минут Вильям стоял неподвижно. Наконец тряхнул головой, пошел.

За третьей стеной и третьим рвом на траве сидел Коянаги. Длинный меч, переделанный из толедского клинка, лежал у него на коленях.

Поднялся. Зычно, по-самурайски, гаркнул:

— Я ждал вас, господин!

Так же энергично, на манер заправского служаки, согнулся-выпрямился.

Потом вполголоса спросил:

— Ну что, получилось?

— Пока нет. Вдруг явился Родригес и помешал. Придется подождать другого случая.

Мысль работала быстро.

Ни в коем случае не показывать, что знаю о его истинной службе. Убьет. Надо нанести удар первым. Как? Под каким-нибудь предлогом отправиться в горы и в глухом месте застрелить. Искать безвестного ронина никто не станет.

— Идем, — бросил он вслух. — И помолчи. Мне нужно всё обдумать.

Минуту-другую Мигель топал сзади. Потом вдруг обогнал, взял за рукав.

— Я тоже ждал вас и думал, — сказал он.

Узкие глаза смотрели в круглые. Не мигали.

— О чем?

— О том, что вы поставили условием нашего партнерства полную честность. Это для меня непривычно, но… это мне нравится.

— Да? — с каменным лицом осведомился Вильям. — Что ж, отлично.

— Нет, не отлично. Я не был с вами честен. И я решил, что должен это исправить. Мы встретились неслучайно. Я выполнял задание господина Пёйка, который ведает в Компании всеми секретными делами. Мне было поручено устроить так, чтобы вы испугались за свою жизнь и захотели убраться из Японии. Я нанял ронина-христианина, велел ему…

— Я знаю, — перебил Вильям. — Я догадался. Но я не ожидал, что ты решишь сознаться. Почему ты это сделал?

— Потому что вы мне нравитесь больше, чем лисица Пёйк. Голландцы не уважают честность. Они обманут меня так же, как обманули вас. Я не хочу им больше служить. Я хочу быть самураем. Вассалом Андзина Миуры. Человека, с которым я могу быть честным. Я очень полезный, вот увидите. И я буду служить вам верно. Как собака.

Он снова склонился и теперь уже не разгибался, повторяя: «О-нэгаи итасимасу, о-нэгаи итасимасу…» По японскому этикету почтительную фразу следовало твердить, пока просьба не будет удовлетворена — или отвергнута.

Под этот речитатив Вильям размышлял, как поступить.

Черт его знает, Мигеля, действительно ли в нем вдруг пробудилась честность. Очень возможно, что будучи сметлив, он уловил что-то в лице или тоне своего «партнера». Или догадался по взгляду Родригеса, который вышел из тех же ворот несколькими минутами ранее. Коли так, Коянаги сразу сообразил, что задание голландцев выполнить не сможет — и решил поменять хозяина. Стать вассалом ближнего государева хатамото тоже неплохо. Насчет собачьей верности, конечно, врет. Но полезен несомненно будет. Как полезен кот, ловящий мышей. Этот наловит много. А кроме того прохиндей ужасно занятен, с ним не заскучаешь. Всегда будет с кем поговорить. В стране сплошных собак иметь собственного кота — в этом есть что-то освежающее. Понятно, почему Иэясу так привязан к своему Сиро. Надо только знать про кота, что он — кот, гуляет где захочет и всегда променяет хозяина на вкусный рыбий хвост.

— Оставайся здесь и жди, — сказал Вильям затылку с навощенной косичкой. — Я вернусь нескоро.

Пошел назад, к воротам. Попросил вызвать начальника стражи.

— Я к господину о-госё с известием, которого он ждет.

У дверей государева покоя пришлось подождать, и всё же час Собаки, предшествующий позднему вечеру, еще не закончился. Копье Небесного Воина на нефритовом циферблате пока не коснулось следующего иероглифа «Свинья».

— Ты колебался недолго. Это хорошо. — Государь смотрел с любопытством. — Прежде чем впустить тебя я спросил начальника стражи, что ты делал после того как мы расстались. Мне доложили, что ты несколько минут разговаривал во дворе с Цудзи, потом ты постоял на месте, вышел за пределы Замка и снова вернулся. Что такого сказал моему красноволосому варвару мой южный варвар? Вряд ли ведь он уговаривал тебя стать моей собакой?

— У Родригеса тоже есть большая мечта, и он хотел, чтобы я служил ей. Но если уж становиться собакой, то ваша мечта, государь, мне нравится больше.

— Знаю я его мечту, — кивнул Иэясу. — Чтобы все японцы уверовали в бога Кирисуто, стали жить по его законам и тогда наступит земной рай. Это глупая мечта. Намбандзины уже полторы тысячи лет христиане, но у них царит всё тот же безобразный Хаос. Земной рай — это не молитвы, а порядок, покой и знание своего места в жизни.

— Это очень красивая мечта, государь, — поклонился Вильям. — Такой мечте не жаль посвятить свою жизнь. Тем более что ваша мечта скоро исполнится.

— Да, лет через пять я достаточно ослаблю Осаку, чтобы удавить этого последнего кота, не желающего становиться собакой. Так что, Андзин, ты теперь наш? Мой?

— Всей душой, государь.

Взгляд Иэясу стал испытующим.

— А чем ты докажешь, что это не кошачья уловка? Что ты больше не кот, а собака? Притом моя собака, а не красношерстная.

— Я дам вам совет, продиктованный вашим и только вашим интересом. Этот совет не понравится ни намбандзинам, ни красноволосым. Польза будет только нам, японцам.

На слова «варэварэ ниппондзин» (нам, японцам) государь одобрительно кивнул.

— Слушаю тебя.

— За убийство наших подданных покарать намбандзинов необходимо. Они должны знать, что люди вашего величества неприкосновенны. Конфискуйте «черный корабль» со всеми его сокровищами, а капитана Пессоа, напавшего на наших самураев и посмевшего лгать вашему величеству, предайте казни. Кроме того, воспользовавшись этим предлогом, запретите распространение католической веры. Она раздваивает души, превращая человека в слугу двух господ, земного и небесного. Однажды христиан-японцев станет так много, что ваши наследники потеряют страну.

— Я знаю это, потому и ввожу указы об ограничении чужой веры. Но если я совсем ее запрещу, да еще заберу себе «черный корабль», португальцы уйдут, и мы останемся без китайских товаров. Твоя крошечная Голландия с ее маленькими кораблями потребное количество шелка не доставит.

— Не доставит, — подтвердил Вильям. — Поэтому полностью запрещать миссионерство пока не следует. Достаточно наказать Пессоа и отобрать «черный корабль» этого года. Торговля нужна португальцам не меньше, чем вам. Может быть, для острастки они решат пропустить следующий год — чтобы вы осознали, что не можете без них обходиться. Но вы только что позволили голландцам открыть факторию и привозить товары в Японию. Это всё меняет. Португальцы напугаются, что их соперники быстро освоят новый рынок, и не станут устраивать бойкот. Приплывут следующим летом как ни в чем не бывало, вот увидите. Польза еще и в том, что намбандзины и красноволосые, конкурируя друг с другом, будут понижать цены на свой товар. Когда же голландцы развернутся и докажут, что они могут привозить столько груза, сколько нам нужно, наступит время полностью запретить христианство. Пусть португальцы проваливают, они станут не нужны. Голландцы же нам вреда не причинят. Это нация торгашей. Их не интересуют японские души, только японское серебро.

— Вот совет, данный очень хорошей собакой. Верной и умной, — сказал Иэясу после паузы. — Мне больше не понадобится Цудзи. Он — не моя собака. Ты займешь его место, будешь моим главным советником по варварским делам. Я увеличу тебе жалованье в десять раз. Теперь ты будешь большой хатамото и почти настоящий японец.

— Почти? — переспросил Вильям.

— Тебе осталось только научиться писать стихи. Эй, подать будущему советнику Миуре бумагу и кисточку!

Рука в черном рукаве немедленно положила на столик чистый лист, а затем протянула уже окунутую в тушь кисточку.

— Сочини хокку про Путь Собаки.

— Можно я сочиню танка? — взмолился Вильям. — Все-таки это пять строк, а не три.

— Нельзя. В советниках я ценю ясность и краткость. Считай, что это экзамен на должность. — Иэясу показал на циферблат. — До наступления Часа Свиньи остается одно движение копья. Ты должен успеть. Отключи голову, слушайся живота. И пиши.

Вильям вздохнул, положил левую руку на живот, где по убеждению японцев обретается душа, сосчитал до пяти, размашисто вывел сверху вниз правую строчку; сосчитал до семи — и вторую: снова до пяти — и третью.

Быть больше, чем «я».

Раствориться в великом.

Дао собаки.

— Какой ужасный почерк, — вздохнул Токугава. — Но главное ты ухватил.

Ссылки к пятой главе

Катагину

Самурай (вернее великий актер кабуки Дандзюро Итикава IX, играющий самурая) в парадном катагину.

Час Собаки

На Дальнем Востоке день делился на 12 «часов», каждый из которых соответствовал двум европейским и был назван именем животного. Сутки начинались неприятно — с полуночного Часа Крысы. (Японцы и китайцы не питали иллюзий касательно бытия).

Час Собаки — время с 7 до 9 часов вечера, «когда собаки заступают на стражу дома». Затем следовал Час Свиньи, «когда засыпают свиньи» — потому что в древнем китайском жилище драгоценных хрюшек держали в доме и сам иероглиф «дом» 家 буквально означает «свинья под крышей».

Мэцукэ и гоко

Система государственного контроля, созданная сёгунатом Токугава, по части тоталитарности не имеет себе равных в мировой истории. Под бдительным присмотром находились все и каждый. Инспекторы-мэцукэ, делившиеся на ранги, следили за князьями, самураями и прочими видными персонами, но эта-то практика нередко применялась и в других странах. Иное дело — система гоко — сито, через которое не могло просеяться даже самое мелкое зернышко. Вся страна была поделена на «пятидворья». В каждом имелся свой стукач, доносивший наверх, по цепочке, о любом непорядке — и несший суровую ответственность, если что-то прошляпил.

Стабильность, которую обеспечивал столь неусыпный надзор над населением, обеспечила государству спокойное существование, но в то же время подавило естественную человеческую инициативу до почти нулевого уровня. Четверть тысячелетия Япония пребывала в полном покое, но совершенно не развивалась. Потом ей придется впопыхах догонять менее упорядоченные страны.

Санкин-токай

Еще одно изобретение, позволившее сёгунам полностью контролировать высшую элиту, так что заговоры могущественных даймё ушли в прошлое.

Каждый удельный князь по закону был обязан, во-первых, держать жену и детей в столице, а во-вторых, регулярно навещать свою семью (вне зависимости от того, испытывал он родственные чувства или нет). Этот короткий поводок отлично выполнял свою функцию до тех пор, пока в середине XIX века сёгунат не начал разваливаться под давлением более развитых иностранных держав.

Посадить на поводок Осаку

Наследник Второго Объединителя молодой Хидэёри Тоётоми, а в еще большей степени его мать, честолюбивая госпожа Ëдо, формально признавая верховенство Токугавы, продолжали сохранять автономию. Они содержали в Осаке большое войско, а главное — служили центром притяжения для всех недовольных режимом. До тех пор, пока терпеливый Иэясу не накопил достаточно сил, чтобы прибрать к рукам этот последний оплот строптивости, объединение не могло считаться полностью завершенным.

«Покорение Осаки» произойдет шесть лет спустя, в 1615 году.

(Мне очень хотелось сделать сноску к имени «госпожа Ëдо». Это одна из самых интересных женщин японской истории. Я много про нее знаю, ибо в свое время перевел роман Ясуси Иноуэ «Хроника госпожи Ëдо», так и оставшийся неопубликованным, поскольку советское книгоиздание в тот год развалилось. Но нет. Скороговоркой рассказывать не хочется, а если подробно, «викисноска» растянется на сотню страниц).

Законы Вака

Слово «вака» означает просто «японская поэзия». В культуре Всеобщего Порядка даже такое вольное и безответственное занятие как стихоплетство подчинялось строжайшим правилам. Две самые известные формы, пятистрочное танка и трехстрочное хокку (оно же хайку), должны были состоять соответственно из 31 слога и из 17 слогов.

Танка, сочиненное моим Иэясу, очень слабое и нарушает канон, согласно которому в финальной строке должен открываться некий «третий глаз», должно происходить озарение. Стихотворение не должно быть таким лобовым, будто состоящим из параграфов. Чувствуется, что оно написано человеком, привыкшим писать указы, а не стихи.

Наказать Пессоа и отобрать «черный корабль» этого года

Иэясу послушался умного совета Андзина, и последовала цепочка событий, растянувшихся на три следующих месяца.

Захватить карраку и ее капитана было поручено брату любимой государевой наложницы — нагасакскому губернатору Фудзихиро Хасэгаве. Сначала тот попробовал действовать хитростью. Сообщил дону Пессоа, что государь узнал правду об инциденте в Макао, однако не гневается и готов капитана простить. Для этого нужно лишь, чтобы Пессоа отправился в Сумпу и принес официальные извинения.

После этого Пессоа, который был отнюдь не дурак, на всякий случай перестал появляться на берегу, засел в своей плавучей крепости под защитой пушек.

Губернатор дал задний ход — испугался, что португалец уйдет в море, увезет свой ценный груз, бóльшая часть которого еще была нераспродана. Но не хотел уплывать и Пессоа — иначе плавание получилось бы убыточным. Начались бесконечные переговоры.

Собственных стражников для захвата корабля губернатору не хватило бы, и он призвал на помощь князя Харунобу Ариму, чьими вассалами являлись перебитые в Макао корсары-вако. Арима, жаждавший мести, а к тому же по японским понятиям обязанный «восстановить лицо», охотно согласился и привел в Нагасаки 1200 самураев. Губернатор, со своей стороны, помешал команде карраки вернуться на борт. (Девяносто процентов экипажа были расквартированы в городе, поскольку стоянка растянулась на месяцы).

К моменту штурма на огромном корабле находилось всего полсотни вахтенных матросов. И тем не менее орешек оказался крепким.

Ночной штурм 3 января 1610 года капитана Пессоа врасплох не застал. Он разнес лодки, набитые самураями, в щепу из своих кулеврин. В последующие два дня были атаки, тоже безуспешные.

В конце концов князь Арима соорудил плавучую башню, с которой лучники и мушкетеры расстреливали португальских канониров.

Видя, что дело идет к концу, доблестный дон Пессоа запалил пороховой погреб.

Корабль «Мадре-де-Деус» разлетелся на куски. Его бесценный груз потом тщетно пытались достать с морского дна.

Предание о героической гибели «курофунэ» надолго осталось в памяти глубоко впечатленных японцев. Когда в 1853 году приплывет американская эскадра раскупоривать Японию насильно, чернодымные пароходы тоже назовут «курофунэ». Пройдет слух, что призрак того самого «черного корабля» явился за местью.

Голландцы же нам вреда не причинят

Всё вышло именно так, как обещал Андзин. Голландцы наладили доставку китайских товаров. После этого сёгунат выгнал из страны португальцев, полностью запретил христианство, а покладистым «красноволосым» выделил крошечный островок в порту Хирадо и запретил оттуда высовываться, чтоб не топтали священную землю Ямато своими нелепыми варварскими башмаками.

Голландцев интересовала только доходность, они на всё согласились и даже, кажется, безропотно исполняли унизительный ритуал «э-фуми» — ритуально попирали ногами Христову икону (впрочем, протестанты, как известно, икон не чтили).

Изображение Христа, специально изготовленное в Японии для топтания

В течение двух с лишним веков голландцы сохраняли монополию японской торговли. Для японцев в их наглухо запертой стране голландская фактория являлась единственным окошком, через которое можно было наблюдать за внешним миром. Возникла целая наука «орандагаку» («голландская наука»), исследовавшая технические новинки далекого-предалекого Запада.

Главное ты ухватил

Исторический Вильям Адамс действительно в какой-то момент сделался настоящим японцем.

В 1613 году до островной державы наконец добрались его соотечественники. Они были наслышаны о том, что у японского «короля» в ближних советниках состоит англичанин, и очень рассчитывали на поддержку Адамса. Однако их ждало разочарование.

Андзин Миура охотно встретился с посланцами далекой родины, но произвел на них впечатление отрезанного ломтя. Сразу стало ясно, что этот человек будет отстаивать интересы Японии, а не Англии. Глава миссии Джон Сарис после встречи записал в своем дневнике: «Он столь любовно и восхищенно расписывал сию страну, что мы все пришли к убеждению: это натуральный Япанер».

Когда после смерти Иэясу Токугавы у Адамса появилась возможность вернуться в Англию, штурман ею не воспользовался. Метаморфоза была окончательной. Человек, обладающий самой главной японской добродетелью «синдзицу» («истинностью»), раз выбрав для себя Дао, потом его не меняет.

ДАО КОТА

Повесть

Первая глава

ВОЖДЬ МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА

В отделе жил кот. Сначала его звали Социк, полностью Социнтерн, потому что, подобно оппортунистическому Второму Интернационалу, он был толстый, ленивый и мышей не ловил, только мурлыкал. Потом секретарь партячейки товарищ Бартош на собрании осудил кличку как глумление над святым словом «социализм», и кота переименовали в Каутского.

Работа для Абрамова была непривычная, бумажная. От нее Абрамов скучал и подолгу смотрел на кота — как тот дремлет над блюдцем с молоком, безмятежный что твой Будда. У кота было чему поучиться. Именно этим все три месяца, вернувшись на работу в центраппарат и попросившись в тихий Орготдел, Абрамов занимался. Учился жить по-кошачьи — здесь и сейчас, блаженствуя от сытости и покоя, пряча острые когти в мягких лапах. После жизни ослиной, вечного бега за морковкой будущего, кошачья наука давалась трудно, но Абрамов был человек упорный.

Однако в четверг, 6 августа, вскоре после обеда (суп харчо, макароны по-флотски, компот из сухофруктов), кошачья пора жизни внезапно закончилась. На столе у завсектора Чжан Сондуна зазвонил внутренний телефон. «Будет испольнено, товались секлеталь», — сказал завсектора. Посмотрел на Абрамова особенным образом. «Александл Емельяновись, вас к товалисю Зиновьеву. Слочно». Абрамов состоял на неопределенной должности консультанта, коллеги не понимали, что́ такой человек в отделе делает, и на всякий случай называли его по имени-отчеству.

Вызову он удивился несильно. Во-первых, ослиная жизнь отучила сильно удивляться. Во-вторых, ГэЗэ давно сулился вызвать для беседы по душам, да всё времени не находил. Очень уж занят: и Ленинград на нем, и Коминтерн. Обычно с субботы по вторник ГэЗэ находился в городе на Неве, руководил Колыбелью Революции, а со среды по пятницу, переместившись в Москву, — мировым пролетарским движением. Выходных у него не бывало. Только теперь, через три месяца смог выделить окошко для разговора со старым приятелем.

Поднимаясь в лифте на режимный этаж, где кабинеты высшего руководства, Абрамов настраивался на короткую беседу: как дела — есть ли проблемы — надо бы посидеть по-человечески, потом какой-нибудь важный звонок и молчаливое рукопожатие поверх телефонного аппарата.

Показал дежурному пропуск, тот проверил по журналу, кивнул. Красная ковровая дорожка до дверей приемной. «Товарищ Абрамов? — Поворот пальца на диске. — Григорий Евсеевич, к вам Абрамов… Проходите, товарищ».

— Здорово, Темя! — тряхнул рыжими кудрями ГэЗэ, идя навстречу с протянутой рукой. — Помнишь пресловутый пломбированный вагон? Как Ильич нас склонял по-всякому за недисциплинированность. И мы решили, что мы разносклоняемые существительные. Ты — Темя, я — Пламя, Цхакая — Знамя, Инесса — Вымя. Кто у нас Сокольников-то был?

— Кажется, Бремя. За туповатость.

— А ты — Темя, за башковитость. Твоя башка мне сейчас вот как нужна. — Толстый палец чиркнул слева направо по галстуку, над которым багровела пухлая шея. Когда-то ГэЗэ был худым, резким в движениях. Теперь располнел, подобрюзг, но дерганость осталась. Не мог долго сидеть на месте. Он и сейчас уселся на угол длинного, уставленного телефонами стола, заболтал ногой.

— Сразу к делу. Да сядь ты, не торчи свечой… Хватит бить баклуши в Орготделе. Берись-ка за настоящую работу. Я тебя для нее и приберегал. Знал, что у Вомпе последняя стадия чахотки.

Подвижное лицо на секунду изобразило скорбь, а у Абрамова сжалось сердце. Товарищ Вомпе, заведующий ОМС, Отделом Международной Связи, умер в больнице четыре дня назад. В вестибюле висит портрет в красно-черной рамке. Школа жизни кота Каутского, кажется, отменяется…

А Зиновьев не давал опомниться, бил как молотком по гвоздю — всегдашняя его повадка.

— В общем принимай хозяйство. Приказ я уже подписал. Европейское направление ты знаешь на ять. С Азией, Америкой и прочей географией освоишься после. Но сначала займешься делом экстренным, архиважным. Никто лучше тебя, мастера тайных операций, с ним не справится. Надо кое-что расследовать…

Скороговорка на секунду-другую прервалась. Вождь мирового пролетариата прищурился на безмолвного слушателя.

— Ты ведь мой человек, Абрамов? — ГэЗэ широко улыбнулся. — Хотя тут два вопроса в одном. Мой ли ты и человек ли ты. Ильич говорил: «Абрамов не человек, а машина». Помнишь? Так чья ты машина?

— Твоя, твоя, — хмуро ответил Абрамов. — Сколько лет на мне ездишь, колеса скоро отвалятся. Что за дело?

— Эх, надо было тогда, в декабре семнадцатого, на ЧК не козлобородого Феликса, а тебя ставить, — вздохнул Григорий. — Хотел ведь Ильич, да я, болван, пожидился тебя отдавать. Пропихнул Дзержинского, флюгера этого. Рыцарь революции, мать его. Как только на политбюро сшибка и непонятно, чья возьмет, железный Феликс машет руками, сыплет пламенными речами, а за кого он — хрен поймешь. Я на него давеча рявкнул: «Кончай балаган, мы не на митинге! Ты за мой проект резолюции или против?» Сразу стих и поднял ручку, как миленький. А прикрикнул бы Грызун — Дзержинский проголосовал бы за него.

— Давай без лирических отступлений, — попросил Абрамов. — Что за расследование, которое нельзя поручить даже председателю ОГПУ?

Зиновьев опять вздохнул, на сей раз решительно.

— Ладно. Ты теперь выходишь на уровень, откуда нужно видеть всю политическую картину. И разбираться в ней. Поэтому буду говорить без недомолвок. Прямым текстом… Про то, как я отодвинул Коршуна, пока ты в провинции прохлаждался, ты в курсе.

Абрамов кивнул. «Коршуном» ГэЗэ называл своего давнего врага Троцкого, до января месяца наркомвоенмора и, все были уверены, следующего Вождя, а теперь просто члена политбюро, отставной козы барабанщика.

— Свалить Коршуна мне помог Грызун. Не зря я в двадцать втором продавил его на должность генсека. То есть тогда думал, что не зря. Считал своим человеком, а он оказался сволочью. Раздулся, как жаба, от важности. Собирает вокруг себя моих завистников, да всякую серятину. Вообразил, что может Зиновьева одолеть! Он — меня?!

И зычно рассмеялся.

Лицо Абрамова осталось неподвижным. На первый взгляд оно было заурядным, это лицо, но только на первый взгляд, невнимательный. Человека наблюдательного почему-то тянуло посмотреть на тихого, молчаливого брюнета еще раз, и теперь лицо начинало казаться странным. Неяркие, будто затененные глаза устремлены не на собеседника, а немного вниз, на губах застывшая полуулыбка. Подбородок каменный, носогубные резкие, но общее выражение при этом какое-то нездешнее, рассеянное. Будто Абрамов все время сосредоточенно думает о чем-то очень важном. Так оно, собственно, и было. Он всегда думал о важном, а быть не сосредоточенным просто не умел.

Сейчас думал вот про что.

Прошлой осенью, когда уезжал на периферию, шла схватка двух титанов — героя Гражданской войны товарища Троцкого и предводителя мировой революции товарища Зиновьева, а кто такой Иосиф Сталин знали только партийные аппаратчики. Но через полгода, когда Абрамов вернулся в Москву, про генерального секретаря говорили уже все, сравнивали с Зиновьевым, и часто не в пользу последнего. Говорили, что Григорий Евсеевич чересчур забронзовел, смотрит на всех сверху вниз, а Иосиф Виссарионович демократичен и по-товарищески прост.

Какого черта я не остался в Екатеринославе, пожалел Абрамов. Принесло сюда, в самое месиво. Надо вправить Григорию мозги. Сам сгинет и меня за собой утащит.

Поэтому, когда Зиновьев спросил, что-де молчишь, он заговорил спокойно и веско:

— Ты, Гриша, шибко-то не пыжься. Легкой победы у тебя не выйдет. А может, вообще никакой не выйдет.

Церемониться было незачем. Они знали друг друга почти пятнадцать лет, с Швейцарии. Были там неразлучны, даже жили вместе — Григорию двадцать восемь лет, Абрамову двадцать три. Один бурный, шумный, честолюбивый, другой хладнокровный, скупой на слова, не рвущийся в первачи. «Они сошлися, лед и пламень», пошутил про них как-то Ильич. Зиновьев летал в вершинах, Абрамов никогда не отрывался от земли. Он всегда предпочитал не вершки, а корешки.

— Вот ты называешь Сталина грызуном, мышью. В глазах народа ты и вправду рядом с ним слон. Личный помощник Ленина, председатель Петросовета, председатель Коминтерна, твой родной Елисаветград вон переименовали в Зиновьевск. Но решать будет не народ, а съезд. Делегаты на него отбираются по партийной разнарядке, а ее составляет аппарат генсека. Я провел на губернском уровне, в Екатеринославе, полгода. За это время сменились и первый секретарь, и председатель губсовета — по должности они и поедут на съезд. Оба сталинские назначенцы. В соседних губерниях то же самое. Мышь слону смертельно опасна, Гриша. Она пролезает в хобот и прогрызает его изнутри.

— Не считай меня розовым идиотом, — усмехнулся Зиновьев. — Не первый год замужем, знаю про мышиные норы побольше твоего. Кроме съезда с его говорильней есть еще Красная Армия, а она на моей стороне. Я провел в наркомы своего человека, Мишу Фрунзе. Это первое. А второе: Грызун собирает свою рать по закоулкам да захолустьям. Осенью планирует большое турне по Украине и Северному Кавказу, якобы с инспекцией. Будет обрабатывать губернских секретарей. Очень может быть, что вчерашний инцидент… — Зиновьев остановился, не закончил фразу. — …Про инцидент потом. Закончу про расклад сил на будущем съезде. Грызун рассчитывает взять количеством, а я делаю ставку на качество. На имена, известные всей партии, на города-маяки. Ленинград мой, Свердловск мой, Новосибирск мой. Главное же — столица моя. Даром я что ли год назад протащил в московские секретари Угланова? Это тридцать голосов, и все они будут за меня. Скажу тебе по секрету еще кое-что. Я договорился с Коршуном. Грызуна он ненавидит больше, чем меня. Поредевшая, но всё еще немаленькая троцкистская шобла тоже будет голосовать с нами. Если понадобится, Коршун выведет на улицы вузовцев и рабфаковцев. Зря что ли он метет хвостом перед комсомолом? «Молодежь — барометр революции», «Завтра у руля встанете вы», и прочее. Но Грызун, конечно, всё это понимает и тоже готовит нам сюрпризы. Мне нужна дубина, которой я вмажу ему так, что он не поднимется. И добудешь мне эту дубину ты.

Абрамов спорить перестал. Приготовился слушать.

— Знаешь, по какому поводу сегодня утром состоялось срочное заседание политбюро? Минувшей ночью где-то под Одессой убили Котовского. Вечером будет во всех газетах.

— Того самого Котовского? Красного героя? — удивился Абрамов, и опять несильно. Притом удивился не самому факту убийства, на свете все время кого-то убивают, а тому, что Зиновьев так возбужден этим событием.

— Его самого. По первым сведениям — вроде бы из-за бабы. Обстоятельства выясняются. Следствие ведет одесский отдел ГПУ. А я хочу, чтобы принял участие и Коминтерн, в лице зав Отдела Международной Связи, то есть в твоем лице.

Теперь Абрамов удивился чуть больше, даже на миг поднял глаза на собеседника. Тот был весь на винте — ерзал на краю стола, сжатый кулак рубил воздух.

— Есть у меня подозрение, что тут не шерше ля фам, а Грызун нагадил. И ты мне следы мышиного помета добудь. Даже если их там нет, — с нажимом прибавил ГэЗэ. — Понял?

— Пока нет. Какая связь между Котовским (он кто был по званию — комкор?) и твоей… то есть нашей войной со Сталиным?

— Котовский — человек Фрунзе. Оба молдаване, не разлей вода. А кроме того с Котовским был связан один план, про который я даже тебе говорить не стану. Грызун мог пронюхать, у него всюду шпионы. И принял меры. Но даже если это не так и комкора грохнули по бытовухе, ты все равно добудешь улики, а еще лучше доказательства, что ниточка тянется к Грызуну. Ты ведь красный Нат Пинкертон и Ник Картер, — подмигнул Зиновьев. — Вот этой дубиной я прямо на съезде по Грызуну и жахну.

Снова посерьезнел.

— В Одессу прибудешь с помпой. Большим начальником. Заведующий ОМС по номенклатуре — ответработник третьей категории, уровень замнаркома союзной республики. У них там губернский секретарь — четвертая категория, начальник местного ГПУ — пятая. Я еще и шифровку отправлю за личной подписью. Чтоб все перед тобой, как лист перед травой. Кстати знаешь, откуда взялась поговорка? — Рыхлое лицо опять залучилось улыбкой. — Радек недавно рассказал…

— Знаю, — перебил Абрамов. — У меня три вопроса. Первый: с какой стати в расследовании внутрисоюзного преступления будет участвовать Коминтерн? Второй: почему едет заведующий, а не кто-то из оперативников. В ОМС есть ищейки получше меня. Могу подобрать таких, кто схватывает на лету и умеет держать язык за зубами. И третье. Очень трудно будет доказать — так, чтоб делегаты съезда поверили — что генеральный секретарь Всесоюзной коммунистической партии замешан в убийстве всего лишь комкора. Невелика птица, три ромбика.

— Ох, Абрамов, Абрамов. Сто лет меня знаешь, а всё сомневаешься в моих умственных способностях. Итак, по порядку. — Председатель Коминтерна смотрел снисходительно. — Ответ на твой первый вопрос. После того, как прошлой осенью ОМС организовал в румынской Бессарабии пролетарское восстание, к сожалению неудачное, комкор Котовский подал наркому Фрунзе и мне рапорт. Идея была очень интересная. Второй кавкорпус Котовского наполовину из бессарабцев. Сам Котовский тоже родом оттуда, на родине он еще с дореволюционных времен народный герой, про него в деревнях детям рассказывают. Как он грабил богатых и отдавал добычу бедным. Что предложил Котовский? Давайте, написал, товарищи, я вроде как взбунтуюсь против советской власти и уведу свой корпус за границу, в Румынию. С моими орлами, 18 тысяч сабель, да с народной поддержкой взять власть над всеми молдавскими землями будет пара пустяков. Отделюсь от Румынии, провозглашу независимую Молдавскую Советскую Республику. А потом попрошусь в состав СССР. Грызун на Политбюро этот проект зарубил как опасную авантюру, хотя шансы на успех были неплохие. Румынская Сигуранца могла пронюхать про план Котовского, а про отмену плана не знать. И подослала убийцу. Нет Котовского — нет вторжения. Версия совершенно резонная, может быть даже верная. Понятно теперь, с какой стати в расследовании участвует Коминтерн? Второй вопрос — почему я посылаю именно тебя. Как я уже сказал, для статуса. Чтобы все тянулись в струнку. А кроме того ты ведь одессит. Сориентируешься в тамошней мутной воде лучше, чем чужак. Главное же — тебе я могу объяснить про настоящую цель. Ты мне товарищ, а не подчиненный. Профессионалов же бери с собой сколько понадобится. Три тысячи сотрудников под твоим началом… Что ты еще спрашивал?

— Про неправдоподобность. Где Сталин и где Котовский? Да и до декабря, до съезда, еще много чего произойдет. Эта история подзабудется.

— Наоборот. Разрастется до небес. — Зиновьев хитро прищурился. — Сегодня на политбюро по моему предложению принято решение поднять факт убийства Котовского на высший, политический уровень. Как знак звериной враждебности старого мира. Будет всесоюзная кампания памяти красного героя. Шахты, заводы, даже города назовут в его честь. Принято постановление о бальзамировании тела и возведении мавзолея. Второго после ленинского. Представляешь? Когда умер Нариман Нариманов, сопредседатель ЦИК СССР, фигура сильно крупнее Котовского, посовещались-посовещались и решили обойтись без мавзолея. А тут — построят. Если сегодня кто-то и не слыхал о Котовском, к декабрю в стране таких не останется. Все будут проклинать злодеев, убивших великого человека. Как раз к съезду Коминтерн завершит расследование. И окажется, что нити тянутся к Грызуну…

— А почему политбюро согласилось так мощно двигать Котовского? Он же в Гражданскую всего лишь командовал бригадой. Видел я эту бригаду в Одессе, летом девятнадцатого. Невеликое было войско — пятьсот конных да десяток тачанок.

— Объясняю. Мавзолей красного героя будет построен в Молдавской автономной республике, недалеко от румынской границы. Как знамя будущего освобождения всей Молдавии. Я предложил, членам Политбюро понравилось. Грызун перечить не стал, это не пошло бы ему в плюс. Еще вопросы есть?

Телефоны на протяжении разговора тренькали не переставая, Зиновьев на них не оглядывался, но теперь посмотрел на часы.

— Когда ехать? — поднялся Абрамов, поняв, что время кончилось.

— Вечером отправляется литерный. Весь вагон своей группой не занимай, оставь купе для профессора Воробьева из Харьковского мединститута. Это специалист, который бальзамировал Ильича. Сядет в Харькове, там будет единственная остановка. Помчитесь на всех парах, завтра в середине дня прибудешь в Одессу. Всё. Отчетов не шли. Доложишь устно.

Кабинет заведующего ОМС был на том же начальственном этаже. Просторный, с секретарским предбанником, с видом на Моховую. Абрамов не пробыл там и часу. Дела принимать у врио не стал — оставил на после Одессы. Дал секретарю листок с пятью именами: если кто-то из этих сотрудников не за кордоном, немедленно вызвать.

На месте оказалась только Корина, но это было ничего, она одна стоила остальных четверых. Можно сказать, повезло.

Зинаида явилась через десять минут, нисколько не изменившаяся: хмурая, нарядная, в кружевных перчатках. Почти два года не виделись, с германской командировки, но оба были люди холодные, обошлись без лишних слов. Абрамов спросил, не занимается ли она чем-то неотложным. Корина ответила: готовлюсь к командировке в Китай, учу язык.

— В поезде будешь иероглифы зубрить, — сказал Абрамов. — Собирайся, едем в Одессу. В девятнадцать пятьдесят пять встретимся на перроне 12 Курско-Нижегородского вокзала. Не ошибешься: локомотив и салон-вагон.

Она спросила только, брать ли оружие.

— Нет. Дело будет разговорного жанра. Расскажу по дороге.

— Ага, — кивнула металлическая женщина и не прощаясь вышла.

Работать с ней было одно удовольствие.

В те времена, когда работа еще приносила Абрамову удовольствие.

Ссылки к первой главе

Социнтерн и Каутский

В «Манифесте Коммунистической партии», вышедшем в 1848 году, провозглашался лозунг «Proletarier aller Länder, vereinigt Euch!» — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Но у пролетариев (верней у интеллигентов, объявивших себя представителями пролетариата), объединиться никак не получалось. Первый Интернационал, созданный Карлом Марксом в 1864 году, «Международное товарищество трудящихся», просуществовал всего 12 лет и развалился.

Следующая попытка объединения произошла в 1889 году. Второй Интернационал получил название Социалистического. Удар по нему нанесла мировая война — выяснилось, что большинство рабочих в первую очередь патриоты своей страны, а пролетарии только во вторую. Немецкие, французские, британские социалисты надели военную форму и отправились убивать друг друга. Когда же бойня закончилась, оказалось, что трудящиеся европейских стран хотят не крови и революционных потрясений, а покоя и повышения зарплаты. К тому же в демократических странах появилось всеобщее избирательное право, дававшее рабочим возможность добиваться своих целей, создавая легальные партии.

Российские большевики сочли «мирное» направление социалистического движения предательством интересов пролетариата и в 1919 году создали собственный Третий Интернационал, коммунистический, который враждовал не только с капиталистами, но и с «оппортунистами» Социнтерна, отказавшегося от революционной борьбы. Самого яркого из руководителей Второго Интернационала, Карла Каутского, большевистские вожди — Ленин, Троцкий, Зиновьев — называли не иначе как «ренегатом Каутским», само это имя в СССР стало бранным.

В тридцатые годы возникнет еще и Четвертый Интернационал — троцкистский, враждебный остальным. Пролетарии так и не объединятся. А во второй половине XX века, с повышением уровня жизни, перестанут быть пролетариями.

Великий Зиновьев

История революции и гражданской войны в сталинские времена была так основательно переписана и мифологизирована, что в советской, а затем и российской историографии, литературе, массовой культуре представления о роли и значении большевистских предводителей были чрезвычайно искажены.

В начале 1920-х годов существовала своеобразная Троица вождей в виде «бога-отца» Ленина, «бога-сына» Троцкого и «святого духа» Зиновьева — последний как глава Коминтерна отвечал за святой дух всемирного коммунизма.

ГэЗэ на картине Ю. Анненкова

Григорий Евсеевич был самым близким соратником «Ильича», его вернейшим помощником и неразлучным спутником повсюду: в эмиграции, в «пломбированном вагоне», в финляндском шалаше, где они скрывались от полиции Временного правительства. Не случайно Ленин доверил Зиновьеву целых две ключевых должности: руководить Петроградом, главным городом страны, и ведать международным коммунистическим движением. С точки зрения компартий всего мира, да и буржуазных правительств, предводителем мировой революции был не Ленин, а Григорий Зиновьев, глава грозного Коминтерна.

После смерти Главного Вождя началась неизбежная политическая борьба за освободившееся место, и тогдашняя политическая ситуация была совершенно иной, чем она выглядит из нашего времени, когда на советскую историю легла густая тень Иосифа Сталина.

В 1925 году, после того как закатилась звезда Льва Троцкого, вождь остался только один — Зиновьев. Бюрократ Сталин рядом с ним смотрелся бледно.

ОМС, Отдел международных связей ИККИ

За этим скучным, обманчиво травоядным названием скрывалась мощная спецслужба, которую правительства многих стран считали врагом номер один.

При ИККИ (Исполнительном комитете Коммунистического Интернационала) существовала засекреченная полуавтономная организация, специализировавшаяся на ведении подпольной работы и подготовке революционных восстаний по всему миру. В ОМС имелся собственный штат оперативников, владевших иностранными языками, а также множество сотрудников-иностранцев. Были подразделения, ведавшие шифровкой, изготовлением фальшивых документов, переправкой нелегалов, силовыми акциями и так далее. В двадцатые годы организационно-финансовые возможности ОМС намного превосходили потенциал других аналогичных структур советского государства — Иностранного отдела ОГПУ и Разведупра Красной Армии. Отличались и цели: ОМС занимался в первую очередь не шпионажем, а «экспортом революции», то есть составлял заговоры, перебрасывал оружие, поддерживал связь с левыми боевиками и подпольщиками, в какой бы стране те ни находились.

Прототипом моего героя является Александр Емельянович Абрамович, назначенный заведующим ОМС в начале августа 1925 года.

Бессарабское восстание

В 1925 году отношения между Румынией и СССР были накалены до предела, потому что минувшей осенью агенты ОМС инициировали в соседней стране левацкий мятеж, так называемое Татарбунарское восстание.

Москва имела к Бухаресту территориальные претензии — требовала проведения в Бессарабии референдума о присоединении к Советскому Союзу. В ответ королевское правительство запретило деятельность румынской компартии. Тогда Зиновьев приказал готовить «народную революцию»: отправить в Бессарабию агитаторов и тайно ввезти туда оружие. Год выдался неурожайным, крестьянам приходилось туго, и в Коминтерне рассчитывали, что поднять «трудовой люд» будет нетрудно. Расквартированные близ границы, в Тирасполе, части кавкорпуса Котовского были приведены в боевую готовность. Нужно было лишь, чтобы восставшие захватили власть в каком-нибудь мало-мальски солидном населенном пункте и обратились оттуда к «советским братьям» за «интернациональной пролетарской помощью».

15 сентября коминтерновские боевики взяли под контроль городок Татарбунары (сейчас это Одесская область Украины), бросили клич по окрестным селам и собрали под красное знамя несколько тысяч крестьян. Создали ревком, красную гвардию, даже милицию. План состоял в том, чтобы взять ближайший город — Измаил или Кагул — и провозгласить там Молдавскую советскую республику, которая сразу же попросит СССР о поддержке. Но Сигуранца знала о готовящемся мятеже, готовилась к нему, и Татарбунары были немедленно окружены войсками.

Восстание было локализовано, а затем подавлено — всего за три дня. Три тысячи повстанцев погибли, еще пятьсот — арестованы и отданы под суд. Всё что могла сделать Москва — выпустить ноту протеста против кровавой расправы над бессарабскими трудящимися.

В общем, Румынии было за что не любить Коминтерн и опасаться Григория Котовского.

Сигуранца (от siguranţă — «безопасность»)

Обиходное название тайной полиции румынского королевства, «Секретной разведывательной службы». Для небольшой и небогатой страны это была весьма профессиональная и эффективная организация. В двадцатые годы Сигуранца концентрировала свои усилия прежде всего на борьбе с коммунистической угрозой и главным своим врагом — совершенно справедливо — считала Советский Союз.

В описываемый период спецслужбой руководил некто Михаил Морузов, по происхождению русский. Это был человек активный и изобретательный, с авантюрными замашками. В его послужном списке были дерзкие операции и убийства врагов режима. Морузов обладал еще и серьезным политическим весом, поскольку был близок к королю Фердинанду.

Откуда берутся металлические женщины

Рассказ

В сентябре 1918 года Абрамов понял, что такое классовая война. Увидел собственными глазами — и понял. Во всей беспощадной полноте.

Воевал он уже несколько месяцев, партия кидала его то на восток, то на юг, но это, оказывается, была еще не настоящая война. Настоящая, не вполсилы и не в четверть-крови, а лютая, варварская, зубами в горло, заполыхала только здесь, на Кубани, где подняла драконью голову и ощерила огнедышащую пасть древняя, испоконная ненависть. Мир будто провалился на тысячу лет назад, когда дрались насмерть, без законов и церемоний, без пленных: выживет тот, кто не сдохнет.

Об этом Абрамов думал, сидя в густом кустарнике на склоне горы, откуда был виден раскинувшийся в долине Майкоп. Там, на окраине, белоказаки выводили под корень «краснюков».

Большевистское дело на Кубани терпело крах. Враг трепал рыхлые красноармейские полки, бойцы разбегались по домам, города и станицы впускали Первую кубанскую дивизию генерала Покровского чаще всего без сопротивления. Белый генерал, подобно Чингисхану, предупреждал: сдавайтесь без боя, или пощады никому не будет. И если, как здесь, в Майкопе, красные пытались драться, Покровский, тоже как Чингисхан, не жалел никого. Пленных поголовно уничтожал, город или село отдавал на разграбление.

Покровский знает законы гражданской войны лучше всех других контрреволюционных вождей, сказал товарищам по Реввоенсовету Абрамов. Если этот кровосос возглавит белое движение, мы проиграем.

Смертельного врага надо было обезвредить. Потому Абрамов и засел в кустах с бойцами своего ООНа, Отряда особого назначения, скрипел зубами от бессильной муки.

Внизу, на пустыре убивали своих, а поделать ничего было нельзя. По всему полю торчали наскоро сколоченные виселицы в виде буквы «П» с длинной верхней перекладиной. На каждой болталось по десять мертвецов. Внизу рубили головы тем, на кого виселиц не хватило. Сверкали искры на клинках, стоял вой. Город Майкоп, утопавший в зелени, алевший черепичными крышами, в мирные времена, наверное, очень уютный, тоже выл и во многих местах дымился. Расплачивался за то, что принял советскую власть.

Время от времени, когда становилось невмоготу, Абрамов переводил окуляры своего 12-кратного «цейсса» на дальнюю соборную площадь, где сверкала черным лаком архиерейская карета, запряженная четверкой белых коней. На ней ездил Покровский. В свои 29 лет он был полуинвалид. Герой мировой войны, лихой авиатор, он расшибся на аэроплане и страдал сильными болями в позвоночнике. В бою садился на коня, но в остальное время перемещался в рессорном экипаже, на подушках. Говорили, что жестоким Покровский стал из-за постоянных физических страданий, но это значения не имело. Мерзавец усвоил науку побеждать в междоусобной войне — вот что было важно.

Карета стоит запряженная, значит, скоро тронется. И проедет по ущелью прямо под засадой. У каждого из двадцати ооновцев четыре гранаты. Восьмидесяти взрывов должно хватить.

Экипаж двинулся с места! Исчез с площади, стал невиден, но теперь никуда не денется. Кроме как по Екатеринодарской дороге ехать ему некуда.

Абрамов спустился по склону, велел ребятам приготовиться.

Минут через пятнадцать из-за холма показался кортеж. Он оказался меньше, чем можно было ожидать. За каретой следовали две открытых телеги, в которых происходила какая-то возня. И никакого конного эскорта, хотя обычно Покровский без конвойного взвода не ездил.

— Отставить гранаты, — приказал передать по цепочке Абрамов.

Замечательно было бы взять палача живьем. Или всадить в него собственной рукой всю обойму, глядя прямо в глаза.

Приложился к биноклю, навел на резкость.

Кто в карете, было не видно. На облучке сидел кучер в кубанке, все время оборачивался, заглядывал в переднее окошко. Абрамов двинул окулярами — посмотреть на телеги. В первой нелепо дрыгались расставленные белые ноги, там насиловали женщину — и не один, а кажется двое. Во второй телеге происходило то же самое. Ясно. Захватили с собой живые трофеи. Чтоб не скучать в дороге.

Выругавшись, Абрамов крикнул:

— Спускаемся!

Они вывалились из кустов, едва повозки въехали в ущелье. Захрапел, вскинулся схваченный под уздцы коренник в каретной упряжке. Кучер выдернул из-под сиденья кавалерийский карабин, получил пулю между глаз, свалился.

Ребята выволокли из телег казаков. Те не сопротивлялись. Их было пятеро. Женщины кинулись наутек, подбирая юбки.

Абрамов рванул дверцу кареты.

Застонал от разочарования. Покровского внутри не было. Изнутри таращились двое бородачей, полураздетых: сверху в черкесках, ниже пояса голые. В углу сжалась в комок худенькая девушка или даже девочка, обнаженная.

— Вылазь! — крикнул Абрамов казакам. — Живо!

Те вылезли, одинаковым жестом прикрывая срамное место. Один заозирался на ООНовцев. Бросился к зарослям. Рухнул, пронзенный несколькими пулями. Второй упал на колени, высоко поднял руки.

— Где Покровский? — спросил Абрамов.

— Они… они еще засветло отбыли, вéрхи, — был еле слышный ответ.

Снова заглянул в карету. Девочка зажмурила глаза (перед этим он успел заметить, что они удивительного янтарно-карего цвета), обхватила себя руками. Она вся тряслась.

— Оденься.

Подобрал с пола скомканное, полуразорванное платье — шелковое, какие носят барышни. Подал.

Из сломанного, покривившегося носа у нее сочилась кровь. Абрамов вынул платок, выбрал на нем место почище, хотел вытереть — девочка рывком отодвинулась.

— Ладно, одевайся. Я не смотрю.

Вернулся к пленному. Остальных пятерых бойцы уже кончили.

— Куда отправился Покровский? — спросил Абрамов казака, всё тянувшего кверху растопыренные пятерни.

— Не могу знать… Я по кухарной части. Повар ихний…

Из кареты на землю осторожно, кривясь от боли, спустилась девочка — нет, все-таки девушка. Она была уже одета. Посмотрела на коленопреклоненного, отвернулась, зачем-то стала шарить по полу кареты.

— Ты, повар, мне не бреши. А то я тебе следующий вопрос задам после того, как прострелю брюхо.

Абрамов показал пленному «маузер».

— Их превосходительство сказывали, вроде они собираются в…

Оглушительно грянул выстрел. Казак рухнул лицом вниз. Волосы на затылке у него были опалены, там чернела дырка.

Сзади в двух шагах стояла девушка, сжимала обеими руками «наган». Губа закушена, глаза не карие, а черные — от расширенных зрачков.

— Тьфу ты! — сердито сплюнул Абрамов. — Не могла минуту подождать? Где мне теперь искать Покровского?

— Кто это? — скрипучим голосом спросила девушка.

— Кто-кто… Мерзавец, который устроил всё это. — Абрамов показал в сторону Майкопа. Там началась частая пальба. Должно быть, казакам надоело рубить, решили кончить дело по-быстрому.

— Ступай домой. Не до тебя мне, — сказал Абрамов, сердито думая: столько времени потрачено зря.

— Домой — нет! — содрогнулась девушка. — Там папа. Его разрубили. И маму.

— Эх, время-времечко, — вздохнул он. — Ничего не поделаешь, милая. Надо как-то жить дальше.

Отвернулся, крикнул своим, чтоб строились.

— Вы куда? — спросила за спиной девушка.

— Искать ветра в поле, — буркнул Абрамов. — Покровского, гада, найти надо.

— Я тоже хочу найти Покровского, — твердо сказала она. — И вообще. Куда вы — туда и я.

Ссылки к ссылкам первой главы

Двое в Разливе

Ильич в Разливе — один из самых иконических сюжетов советской агиографии, воспетый в кинофильмах и изображенный на множестве полотен. Великий вождь, подобно Иисусу, на сорок дней удалившемуся в пустыню, целый месяц отшельничает в финляндском лесу, живет в шалаше, пишет на пеньке исторический труд «Государство и революция», замышляет Октябрьское восстание.

На самом деле ничего величественного и героического в ленинском «залегании на дно» не было. Владимир Ильич просто прятался от ареста — в то время как другие большевики, прежде всего Троцкий, остались в Петрограде и вели подготовку переворота.

Но главной тайной официальной истории было даже не дезертирство Вождя, а то, что в Разливе он находился вдвоем с Григорием Зиновьевым, которого Сталин потом убьет и предаст анафеме. В двадцатые близость Зиновьева к Ленину была общеизвестна, и вся партия, конечно, знала об их совместном разливском житье — это было частью зиновьевской легенды, обосновывавшей его претензии на первенство.

Однако Иосиф Сталин сделал великое открытие в области исторической науки. Продемонстрировал, что историю, даже совсем свежую, можно перепридумать как угодно, вычеркивая одни страницы и вписывая другие. Никто не посмеет спорить, и вскоре явная ложь станет столь же несомненной истиной. Как известно из воспоминаний чекистского функционера Александра Орлова, однажды Сталин пригрозил Надежде Крупской, что, если она не будет вести себя смирно, партия назначит вдовой усопшего вождя Елену Стасову, председательницу МОПРа (Международной организации помощи борцам революции). Что уж там какое-то сидение в Разливе?

И очень скоро Зиновьев из шалаша бесследно исчез. А вместо него в Разливе появился Иосиф Виссарионович (на самом деле летом 1917 года фигура очень небольшого масштаба — Ленин тратить на него время не стал бы).

Картина парадного живописца П. Митюшева (1949).

Во время хрущевской оттепели, когда отменялись многие табу сталинской эпохи, вышел кинофильм «Синяя тетрадь» про Ильича в Разливе, и там была предпринята попытка восстановить истину: вдруг воскрес Зиновьев, пусть очень несимпатичный, но вполне реальный.

Однако фильм почти сразу же убрали с экранов и никогда больше не показывали. Воскрешение Зиновьева было сочтено политической ошибкой. Из шалаша теперь исчезли оба: и Сталин, и Зиновьев. Вплоть до конца советской эпохи Ленин прозябал в Разливе один-одинешенек.

Найти Покровского

Один из самых жестоких белогвардейских вождей генерал-лейтенант Виктор Покровский, адреналиновый искатель приключений с ярко выраженным суицидальным комплексом (типаж, нередкий среди первых авиаторов) не угомонился и в эмиграции. Непримиримый враг советской власти, он обосновался в недальней Болгарии, создал там военную казачью организацию и отправлял на красную территорию диверсантов, боевиков, партизанские отряды. Осенью 1922 года даже начал готовить немаленькую операцию — высадку десанта на кубанском побережье.

Но засылал своих агентов в Болгарию и Коминтерн. Основной их мишенью был Покровский. В конце концов они добрались до генерала.

История это смутная, подробности ее туманны. Достоверно известно лишь, что через четыре дня после того, как люди Покровского убили главного московского агента, войскового старшину Александра Агеева, агитировавшего станишников возвращаться на родину…

А впрочем, чем рассказывать, давайте лучше покажу вам кино — про то, что произошло (или могло произойти) в болгарском городке Кюстендил, расположенном на сербской границе, 7 ноября 1922 года — в пятую годовщину Октябрьской революции.

Фрагмент сценария художественного фильма «Смерть в кружевных перчатках»

Сонный балканский городок. Осенний дождь мочит вывеску на облупленном двухэтажном доме. На вывеске написано «Обществена безопасност».

В кабинете, положив ноги в сапогах на суконную поверхность стола, сидит офицер, скучающе чистит тонким стилетом ногти. Зевает. Очень ловко швыряет стилет в стену, где на доске „Престъпници в издирване“ развешаны фотографии преступников. Нож попадает одному из них точнехонько в лоб. На других фотографиях такие же дырки.

Стук в дверь. Заглядывает дежурный.

Дежурный: Господин капитан, дама за вас. Се казва Смърт.

Капитан: Оригинално. Да влезе.

Убирает ноги со стола, застегивает ворот.

Входит очень хорошо одетая дама с красивым холодным лицом. На ней шляпка с вуалью, руки в кружевных перчатках.

Капитан (весело): Неочаквано посещение. Представял съм си смъртта си по малко по-различен начин.

Дама: Не съм вашата смърт. Аз съм смъртта на този човек. (Голос заглушается, и дальше мы слышим диалог уже в русском дубляже). Это русский генерал Покровский. Полиция разыскивает его по подозрению в убийстве подполковника Агеева. Покровский сейчас здесь, в Кюстендиле. Ждет связного из Сербии. Я дам вам адрес.

Капитан: Я не полицейский, я возглавляю пограничный отдел службы безопасности. Какое мне дело до того, что один русский убил другого русского?

Дама: Тут достаточно, чтобы это стало вашим делом?

Кладет на стол конверт. Капитан открывает — там купюры. Смотрит на даму.

Капитан: Вы хотите, чтобы я этого человека арестовал?

Дама: Я хочу, чтобы вы убили его при попытке сопротивления.

Капитан: Вы с ума сошли! Катитесь к черту!

Отталкивает конверт. Сверху ложится второй, толще первого.

Дама: …За дополнительный гонорар. Ваш послужной список нам хорошо известен. Ваши арестанты часто отправляются на тот свет при попытке сопротивления или бегства. Будет одним больше. Загляните в конверт.

Капитан заглядывает. Расстегивает ворот. Сует оба конверта в карман.

Дама: И личная просьба. От меня. Убейте его холодным оружием. А когда будет подыхать, скажите ему вот эти слова.

Кладет на стол листок. Офицер читает.

Капитан: Что это значит?

Дама: Он поймет.

Комната в захудалой гостинице. Покровский — красивый брюнет во френче без погон, с каменным лицом, замороженными глазами, аккуратно подкрученными усиками, сидит над географической картой, что-то там отмеряет циркулем, помечает карандашом.

От мощного удара дверь слетает с петель. Врываются солдаты, наставляют винтовки с примкнутыми штыками.

Покровский делает быстрое движение — сует руку в карман. Потом вынимает ее пустой.

Входит Капитан.

Капитан: Да обискират!

У Покровского из кармана вынимают пистолет. Капитан удовлетворенно кивает. Берет у одного из солдат винтовку, взвешивает на руках, на секунду будто задумывается. Резко развернувшись, вонзает штык Покровскому в грудь. Тот падает вместе со стулом.

Капитан наваливается на винтовку, пришпиливая умирающего к деревянному полу.

Капитан (наклонившись, глядя в выпученные глаза умирающего): Это — тебе — за Майкоп.

Глаза генерала закрываются. Свет меркнет.

Вторая глава

В ЛИТЕРНОМ

Но времена, когда работа приносила Абрамову удовольствие, закончились и, он знал, больше не вернутся. Работать хорошо, когда веришь в то, что делаешь, но вера выдохлась.

Людям, знакомым с Абрамовым много лет, тому же Зиновьеву, казалось, что он всё тот же, всё такой же. Внешне Абрамов и остался прежним. Говорил мало и всегда по существу, негромким голосом. Смотрел в сторону, отсутствующе полуулыбался. Излучал ледяное спокойствие и уверенность. По душам или запанибрата с ним и прежде никто не разговаривал — в голову не приходило. Такой уж человек. Старый большевик, соратник Ильича, прошел огонь, воду и медные трубы. Как говорится в стихотворении перековавшегося белогвардейца, ныне попутчика Николая Тихонова, «гвозди б делать из этих людей, крепче б не было в мире гвоздей».

Да только сточила гвоздь ржавчина. У Абрамова было ощущение, что он всю жизнь бежал сломя голову, гнался за той самой морковкой, имя которой Светлое Будущее, но споткнулся раз, споткнулся другой, упал и теперь застыл на месте, в темноте и пустоте.

В семнадцать лет, студентом, клеил листовки. Дрался на баррикадах. Скрывался в подполье. В двадцать лет попал в каторжную тюрьму. В двадцать три бежал из Сибири за границу. Жизнь была захватывающе интересна, наполнена высоким смыслом. Смысл назывался «Мировая Революция». Абрамов работал на нее, служил ей всем своим существом. Тринадцать лет почти без перерывов провел в Европе, выполняя задания сначала ЦК, потом Коминтерна. Когда Мировая Революция неожиданно началась на родине, в затхлой крестьянской России, стал наезжать и туда, но ненадолго и по таким делам, когда оглянуться и присмотреться было некогда — партия кидала испытанного бойца в самые лихорадочные места. Летом семнадцатого — на фронт, пропагандировать солдатскую массу. Весной восемнадцатого — создавать Красную Армию. Потом формировать отряды особого назначения. И каждый раз срывала с места депеша от Зиновьева: срочно приезжай, там справятся без тебя, катастрофически не хватает людей за кордоном. Абрамов бросал незаконченное дело, несся в Германию, Венгрию, Францию, Италию, Португалию, на Балканы — поджигать старый мир огнем Революции.

Костры вспыхивали один за другим — и гасли. Европа отказывалась гореть. После долгой кровавой войны она хотела покоя, тишины. Курицы в бульоне. В рабочем движении повсюду брали верх оппортунисты из Социнтерна. Буржуазные правительства умнели, сыпали пролетариату крохи со своего стола, и рабочие жадно клевали, боевой пролетарский дух выветривался.

Обожженный, потерявший множество товарищей, не раз чудом спасавшийся от верной гибели, он наконец понял: Мировой Революции не будет. Но оставалась своя революция, российская. Прошлой осенью, в очередной раз вернувшись из загранкомандировки, Абрамов заявил руководству, что слишком оторвался от советских корней, хочет уйти из ОМС, поработать «на земле».

Поехал в самую глубинку, на Екатеринославщину — строить социализм в одной отдельно взятой стране, как завещал Ленин. А через полгода попросился обратно в Москву. Вернулся мрачный, растерянный.

Мир Абрамова разрушился. До основанья, как в песне «Интернационал». Первым ударом было осознание, что в Европе новый мир не построится. Вторым — что в СССР он построится, но будет таким, какого Александру Абрамову не надо. И никакому нормальному человеку не надо. Однако новый мир все равно построится, и сделать с этим ничего нельзя. Маховики закрутились, шестерни задвигались, чугунный каток поехал давить людей и плющить жизни. Не остановишь.

Как и чем существовать человеку, который столько лет очертя голову несся через бурелом и оказался в чаще, откуда нет выхода? Ответа Абрамов пока не нашел. Таких, как он, потерявших веру, вокруг было немало. Иные находили ответ в черной дыре пистолета. То и дело в газете заметка — с траурной рамкой: еще кто-то из старых большевиков скоропостижно скончался, а все шепчутся «застрелился». Если б не Зельма и маленький Сандрик, Абрамов тоже вышел бы черным ходом. Но для мужа и отца это не решение. Надо найти жизни другой смысл. Ведь тридцать семь лет всего.

Вот он и сидел в болоте Орготдела. Искал новый смысл. Думал: по крайней мере Москва. Нормальные жилусловия, жена довольна — ходит в театр и филармонию, у сына хороший детсад.

Абрамов наблюдал за котом Каутским, и что-то начинало брезжить, какой-то свет. Пусть тусклый, но живой.

А только шиш. Рок схватил за ворот, швырнул обратно в самое пекло. Врешь, Абрамов, не уйдешь. В тихой заводи не отсидишься. Хотел кота? Получи Котовского.

Домой, собираться в дорогу, Абрамов ехал в похоронном настроении. Говорил себе: ничего не попишешь. Декламировал взахлеб на гимназическом вечере «Песнь о буревестнике», мечтал реять смело и свободно над седым от пены морем? Сам себе выбрал судьбу, пингвином в утесах не отсидишься. Судьба привязала тебя к буревестнику Зиновьеву. Он рухнет — и ты вместе с ним. Значит, выбора нет. Нужно взлетать. Куда, ради чего? Это ГэЗэ во что бы то ни стало должен первенствовать и властвовать, а мне-то оно на что, кисло думал Абрамов. На кой ляд мне кресло заведующего ОМС, тысячи штатных сотрудников и миллионы сознательных пролетариев по всему свету? Мировой революции не будет. Будут только секретные операции, кровавые акции, бесполезные жертвы, новые поганые задания вроде нынешнего. Пожар в сумасшедшем доме — вот что такое моя жизнь.

Смотрел в окно служебного «бьюика» на обычных людей, спешивших по обычным делам, и люто тосковал по нормальности, которой никогда не знал и никогда не узнает. Ответа на главный вопрос бытия «чего ради оно всё?» не было.

Это Абрамов так думал в половине седьмого. А час спустя, выходя из квартиры с саквояжем, получил его, этот самый ответ.

Зельма обняла на прощанье, прижалась щекой к щеке, а снизу за ногу обхватил Сандрик, и вдруг, в этот самый миг всё стало предельно ясно.

«Оно всё» ради вот этого. Чтоб в доме горел свет, и обнимала любимая, и сын дергал за штанину, картаво требовал: «Папка, пливези с моля бескозылку». Ради этого стоило жить, прорываться сквозь колючую проволоку. Как тогда, во время атаки на Румынском фронте.

И ведь Зельма поняла это намного раньше. Еще в Ницце, когда ее с семимесячным Сандриком арестовала французская полиция и следователь, мерзавец, угрожал навсегда разлучить с сыном. Когда выкрутились, Зельма сказала: «Всё, Саша. С этим кончено. Я буду жить ради Сандрика». А раньше жила ради Мировой Революции.

В самых главных вещах женщины умнее нас.

И Абрамову сразу стало спокойно. Цель определилась. Если ради нее на данном этапе требуется, чтобы председатель Коминтерна свалил генерального секретаря ЦК ВКП(б), значит, так тому и быть.

Больше про личное Абрамов не думал. Только про полученное задание.

На самом дальнем перроне вокзала, предназначенном для поездов особого назначения и потому безлюдном, попыхивал дымом мощный паровоз, к которому был прицеплен один-единственный вагон. Приблизившись, Абрамов увидел у лесенки спецпроводника, Корину в шляпке и мужчину в фуражке. Проводнику он показал мандат и удостоверение, качнул головой на Зинаиду: «Со мной». Ей просто кивнул. Посыльному сказал: «Доставил? Давай». Взял большой холщовый баул для переноса документов, присвистнул — тяжелый. Раз бессарабский проект Котовского рассматривался Коминтерном, первая (секретная) секция Инфоотдела должна была собрать на комкора полное досье. Видно, имелось, что собирать.

Вагон был устроен так: коридорчик с четырьмя дверями и салон с длинным рабочим столом.

— Занимай любое купе, — сказал Абрамов помощнице. — Как обустроишься, двигай ко мне. Видишь, сколько работы?

Сам он в купе даже не вошел, только поставил у входа саквояж.

Едва принялся доставать из баула папки, поезд плавно, без звонков-гудков тронулся. Зато, разогнавшись до «чрезвычайной» скорости (по инструкции — не меньше 100 километров в час), машинист принялся почти без остановки отрывисто сигналить: «Ду-дууу, ду-дуу! Чрезвычайный идет!»

— Скажи болвану, чтоб перестал гудеть! — рявкнул Абрамов застывшему в проходе спецпроводнику. — Нам работать!

— У него же инструкция…

— Хренукция! Исполняй приказ!

Вошла Корина. Шляпку сняла, перчатки оставила. Никогда с ними не расставалась. Чтобы при рукопожатии, знакомясь или здороваясь, не касаться кожи другого человека. Из-за перчаток и одевалась по-дамски. Так-то ничего дамского и вообще женского в Кориной не было. Говорила она отрывисто, без вежливостей, движения резкие, взгляд прямой и жесткий. Пару раз, за границей, Абрамов видел, как к стройной, элегантной барышне подкатывали ухажеры, знакомиться. Корина повернет голову, посмотрит кобелю в глаза, молча — тот бледнеет и отваливает.

По обычным человеческим меркам Корину, вероятно, следовало считать психической, однако мозг у оперсотрудницы высшей категории работал, как часы. Среди нашей коминтерновской братии нормальные вообще редкость, напомнил себе Абрамов, глядя, как помощница брезгливо протирает стул, прежде чем сесть. К Зинаидиной мании Абрамов относился с пониманием — знал, откуда она взялась. С тех пор прошло сколько? Шесть лет?

Лицо у Кориной было почти классической красоты, как у греческой мраморной богини. «Почти» — потому что точеный нос в месте старого перелома слегка кривился. Из-за поврежденной перегородки Корина говорила гнусовато и подшмыгивала. Ей предлагали сделать операцию, называется «ринокоррекция» — отказалась.

Они разделили папки по-честному, пополам. Каждый взял из письменного прибора по отточенному красному карандашу.

— Работаем, Зинаида. Ищем альтернативные мотивы. Сама знаешь, учить не надо. Ориентировку — куда и зачем едем — прочитала?

На риторический вопрос Корина не ответила. Не любила сотрясать воздух. Она уже углубилась в чтение.

И это я у них машина, подумал Абрамов, вспомнив слова ГэЗэ. Да по сравнению с Зинаидой я трепетная Наташа Ростова.

— Ишь ты, даже из Департамента полиции, — пробормотал он, придвигая толстенную папищу с двуглавым орлом. — Обстоятельно потрудился Инфоотдел…

Надолго установилось молчание. Стучали колеса, шуршала бумага, позвякивали ложечки в принесенных проводником стаканах.

— Глянь те страницы, где я сделал закладки. Сбоку отчеркнуто красным, — сказал Абрамов два часа спустя, закончив просмотр полицейских документов.

Его заинтересовали три эпизода.

Во-первых, ограбление купца первой гильдии Блюмберга, совершенное шайкой Котовского (теперь ее полагалось называть «группа революционеров-экспроприаторов») в январе 1916 года. Это единственный в уголовной карьере Котовского случай, когда пролилась кровь — жена купца была ранена случайным выстрелом в шею. Выяснить, не умерла ли купчиха годы спустя от последствий ранения. Яков Блюмберг в Одессе был человек известный, с долгой памятью и непростыми связями. Мог отомстить.

Во-вторых, «арест знаменитого налетчика Григория Иванова сына Котовского, он же Бритый, он же Джентльмен» по «доносу неустановленного лица» в июне 1916 года. Тут уже две пули при задержании получил сам Котовский, хотя сопротивления не оказывал. Стрелял кишиневский полицмейстер Славинский. Возможно что-то личное. Установить, где Степан Осипович Славинский сейчас. Ну и «неустановленное лицо», конечно, тоже заслуживает внимания. Раз оно не установлено, это лицо, значит, не явилось за наградой (немаленькой, три тысячи рублей). Личные счеты, ненависть?

В-третьих, самый последний «старорежимный» рапорт, так и не пошедший по инстанциям за упразднением оных. Начальник Одесского тюремного замка докладывает уже несуществующему начальству о том, как в марте 1917 года заключенные уголовного блока во главе с «освобожденным от смертной казни арестантом Г. Котовским» разоружили конвойных и установили на территории тюрьмы «республику» с собственными законами. Где законы, там и наказания. Надо будет выяснить, не нажил ли Котовский врагов среди бандитов.

Корина, изучавшая документы послереволюционного периода, пометила две потенциальные версии: девятнадцатого года — темную историю с Мишкой Япончиком, и двадцать первого — разгром бандгруппы Матюхина при подавлении Антоновщины. Многословная докладная записка одесского СО (Совета обороны) о неудачном эксперименте по «смычке с уголовным элементом Мишкой Япончиком» Абрамов просмотрел бегло — он и сам тогда был в Одессе, ничего нового из отчета не узнал. Зато тамбовскими приключениями зачитался. Поразительная эпопея. И каков Котовский!

Всё это впрочем была лишь предварительная артподготовка. Двумя основными версиями занялись уже перед полуночью — вплотную. Помощнице Абрамов поручил линию Сигуранцы, а магистральную гипотезу — что ниточка тянется в Москву — стал обмозговывать сам. Кориной про это знать было рано.

Ничего не подчеркивал, выписывал в записную книжечку всё, что теоретически могло пригодиться. Например, к протоколу заседания исполкома ИККИ, где обсуждался бессарабский план Котовского, была приложена записка генерального секретаря И. В. Сталина с категорическими возражениями против «опасной и безответственной авантюры, которая крайне усложнит международное положение СССР». На улику это, конечно, не тянет, но в подборе с другими может пригодиться. А если получится сконструировать что-нибудь о контактах Сталина или его окружения с румынской разведкой, выйдет совсем интересно.

— Особое внимание на связи Сигуранцы в Москве, — велел он Кориной. — Что найдешь, сразу показывай.

— При чем тут это? — спросила она. — Убили-то комкора не в Москве, а под Одессой.

— Не твоего ума дело.

— А-а-а, — протянула башковитая Корина. — Вон оно что…

И больше вопросов не задавала. Схватила на лету.

Глубокой ночью, отодвинув бумаги, Абрамов сказал:

— Двести сорок минут отдых. Поспи. В Одессе времени на это может не быть.

Когда возвращался из уборной, увидел, что Корина отдыхает на свой манер: уткнулась в учебник китайского, жует хлеб. Языки ей давались легко, а без сна она умела обходиться сутками. И ела всё равно что — ровно столько, чтобы насытиться.

Сам-то Абрамов при всей своей двужильности валился с ног. От напряженной мозговой работы выматывался больше, чем от любой беготни.

Рухнул в купе на диван. Не раздеваясь, даже не сняв сапог, уснул. А проснулся еще до того, как зазвонил поставленный на семь тридцать будильник. От доносившихся через неплотно прикрытую дверь голосов. Мужских.

— …Формалин, хлористый цинк, сулема, глицерин, — говорил один, писклявый. — Всё кроме спирта взял с собой. Ну уж спирт-то они нам как-нибудь обеспечат.

Другой, мягкий, слегка грассирующий, ответил:

— «Как-нибудь» из своего глоссария навсегда исключите, батенька. Я этого термина в работе не признаю. Мало ли какой там спирт. Может, у них лаборант алкоголик. Отпивает и водой доливает. Ступайте, готовьте реактивы. Будете проверять одесский спирт на чистоту.

Что за бред, подумал Абрамов. Не проснулся я что ли.

Но тут же сообразил. Была остановка в Харькове. Сел профессор-бальзамировщик, как его. С ним ассистент.

Вышел знакомиться.

На торце длинного стола, уткнувшись носом в бумаги, сидел пожилой мужчина исключительно несоветского вида. Лицо гладкое, усики аккуратные, на носу пенсне, чесучовый пиджак, белоснежные воротнички, идеально повязанный галстук.

— Вы Воробьев, — утвердительным тоном молвил Абрамов, вспомнив фамилию попутчика. Назвался сам, спросил Корину, не оторвавшую глаз от своего учебника: — Познакомились уже?

— Нет, — ответила она.

— Дама так увлечена чтением, даже не подняла головы, а я, в свою очередь, не осмелился отвлекать…

Профессор с уважением покосился на китайские письмена.

— Ну так знакомьтесь. Это Зинаида Корина, моя сотрудница.

— Очень рад, сударыня, — по-старомодному поздоровался гений бальзамирования, приятнейше улыбаясь. — Владимир Петрович Воробьев. С одной стороны вы — дама, с другой стороны я намного старше. Как меня когда-то учили, по этикету второе перевешивает, поэтому подаю руку первым.

Протянул руку. Абрамов поморщился, зная, что последует дальше.

Зинаида посмотрела на ладонь с отвращением, коснулась ее своими обтянутыми в шелк пальцами, будто дотронулась до жабы — и сразу отдернула руку.

— Це-це-це, — поцокал языком профессор. — Кажется, у нас выраженная гаптофобия, отвращение к физическим контактам с людьми. Готов биться об заклад, мадемуазель, что вы пожизненная девственница.

Несмотря на преувеличенную учтивость, он, кажется, был человеком бестактным.

— Проиграете, — буркнула Корина. — В купе пойду. (Это уже Абрамову).

Странный профессор проводил ее недоуменно-веселым взглядом, повернулся.

— А я, знаете, полная противоположность вашей спутницы. Человеческое тело с его чудесным устройством меня завораживало с детства. Гимназистом я часами пропадал в анатомическом кружке. Однажды матушка упала в обморок, обнаружив в моем портфеле человеческую стопу. Я притащил ее из прозекторской, решив на досуге поизучать расположение нервов и сухожилий… Ничего, что я болтаю? Дорожные разговоры с малознакомыми попутчиками — непременный атрибут железнодорожного путешествия.

Абрамову пришла в голову мысль, для осуществления которой надлежало заручиться симпатией бальзамировщика, поэтому он раздвинул свои полуулыбающиеся губы в полномерную улыбку.

— О чем же вам угодно поговорить? — спросил он, подлаживаясь под старорежимную речь собеседника.

— Как всем советским гражданам, когда их никто не подслушивает — про политику. Вы ведь один из руководителей Коминтерна? Значит, видите события широко, во всемирной перспективе. Вот скажите мне, Александр эээ Емельянович, разумно ли со стороны СССР постоянно раздражать великие державы своей революционной задиристостью? Ведь в одиночку, без помощи извне, мы разруху никогда не преодолеем, с нашим-то голым дерьером. Нужны кредиты, нужны новейшие машины, нужны инвесторы, если вам знакомо это слово.

Абрамов переквалифицировал Воробьева из людей бестактных в редчайшую категорию людей с нулевым инстинктом самосохранения. Как только этот субъект досуществовал на свободе до 1925 года?

— Вы со всеми так откровенно высказываетесь? Или только с руководителями секретных служб? — усмехнулся Абрамов.

— Со всеми, — беспечно ответил Владимир Петрович. — У меня эйфория вседозволенности. Три года — после того, как я, поджав хвост, униженно выпросил разрешение вернуться из эмиграции, трясся, как заячий хвост. У меня, видите ли, такое пятно в биографии, что в любой момент могли раскопать — и ауфвидерзеен. Я в Харькове при Деникине был членом следственной комиссии по расследованию зверств советской власти. Трупы замученных жертв обследовал. Был у нас в городе чудовищный садист, товарищ Саенко из ЧК. Любил пытать людей перед казнью. Где-то мог обнаружиться доклад комиссии, а там моя подпись.

— Зачем же вы вернулись в Советский Союз? — спросил Абрамов, испытывая необычное для него чувство: любопытство.

— Вернулся, потому что эмигрантская жизнь тоже была унизительна. Я, специалист высшего класса, должен был обивать пороги захолустных университетов и лабораторий, заискивать перед полными научными ничтожествами, чтобы меня взяли на службу, дали заработать на кусок хлеба. И эти вечные эмигрантские дрязги, когда все срывают отчаяние друг на друге, ибо больше все равно никто не услышит. Как только я узнал, что мой институт снова заработал, и коллеги с кафедры сообщили, что будут мне рады… — Воробьев махнул рукой. — Посыпал себя пеплом, отправился в Каноссу — клянчить в советском консульстве прощения. Вернулся в утраченный рай. Никогда не был религиозен, а тут стал ходить в церковь. Молился, чтобы доклад не всплыл.

— Да вы же мне сами о нем рассказали? — недоуменно глядел на него Абрамов.

— Говорю вам — у меня эйфория вседозволенности. В СССР со мной никогда ничего плохого не сделают, будут пылинки сдувать. — Полная физиономия просияла улыбкой. — Я изобретатель уникальной технологии посмертной консервации. Без моих ежемесячных приездов в Москву тело в мавзолее начнет декомпозироваться. А Владимир Ильич Ленин должен быть всегда живым, оставаться нетленным. Никто кроме меня этого обеспечить не может. Я лучший в мире специалист по презервации трупов.

— Погодите, погодите, но ведь наверняка составлена документация, зарегистрирована и запатентована технология, разработан режим эксплуатации или как это у вас называется…

— Разумеется. Но сохранение тела — не единократная операция. Это постоянный процесс, ибо в тканях все время происходят изменения. У нас же не сушеная мумия, как в древнем Египте, а полностью живоподобный продукт. Работа творческая, постоянно требующая новых открытий. Никто кроме меня этого не сможет. Посему я единственный на весь СССР имею звание заслуженного профессора и совершенно ничего не боюсь. Это очень, очень приятно.

Абрамов позавидовал обладателю столь надежной охранной грамоты. Еще немного послушал самодовольные речи, извинился и ушел с папками в купе. Работать в присутствии говорливого профессора не получилось бы.

Ссылки ко второй главе

Арест младенца

В конце 1920 года исторический Александр Абрамович по заданию Ленина и Зиновьева был командирован во Францию — убеждать французских коммунистов в необходимости присоединения к Коминтерну. У эмиссара Москвы были фальшивые документы и крупная сумма денег на оперативные расходы. (В одном из источников пишут, что в чемодане с двойным дном было спрятано несколько крупных бриллиантов). Для того, чтобы выглядеть мирным обывателем-семьянином, Абрамович взял с собой не только жену, но и недавно родившегося сына. (Воистину гвозди б делать из этих людей!).

Задание он благополучно выполнил. Кого-то убедил, кого-то перехитрил, кого-то наверняка и подмазал. Важное для Москвы событие состоялось — на съезде в Туре «передовой отряд французского пролетариата» влился в ряды Коминтерна. Полиция, разумеется, следила за нехорошим сборищем с тревогой, но поделать ничего не могла: страна-то демократическая. Наконец придумали, как пресечь деятельность проворного коминтерновца. В январе 1921 года арестовали в Ницце всё революционное семейство за въезд в страну по подложным документам. В том числе забрали и семимесячного нарушителя границы. Оставшиеся у Абрамовича денежные средства, 600 тысяч франков, изъяли как подозрительную сумму.

Несколько месяцев Абрамовича и — отдельно его жену Зельму с ребенком — продержали в разных тюрьмах. Добивались признания, грозили. Но бывалого подпольщика, прошедшего огонь, воду, и медные трубы, мягкотелым демократическим давлением было не напугать. Не деникинская же контрразведка.

Абрамович заявил, что деньги ему нужны для открытия социалистической газеты; левая пресса негодовала по поводу ареста невинного дитяти; вышел громкий газетный скандал. В конце концов, полгода спустя, всю коминтерновскую фамилию просто выдворили из страны. Во Франции Абрамович стал персоной нон-грата, но ничего — Коминтерн перекинул ценного сотрудника на другие направления: разжигать революцию в Эстонии, Австрии, Германии, Болгарии. Правда, жена с ним больше уже не ездила.

Единственный в уголовной карьере Котовского случай, когда пролилась кровь

В обильной документами книге «Робин Гуд глазами шерифа» Л. Мосионжика, посвященной уголовному прошлому будущего красного героя, подробно описана история этого удивительного разбойника.

Г.К. на дореволюционной фотографии

Котовский прославился не только тем, что часть награбленного раздавал бедным крестьянам, но еще и учтивостью. Члены его шайки не применяли физического насилия, никогда не грубили (Котовский обращался к жертвам исключительно на «вы»), а стреляли только в воздух, для острастки.

Однако в закрытом помещении палить даже в воздух рискованно.

2 января 1916 года банда Котовского ворвалась в квартиру купца 1 гильдии Якова Блюмберга. Началось всё с обычной чинностью. Котовский объявил: «Господа, вы арестованы» (он всегда придавал грабежам вид некоей революционной законности, понимая ее как-то по-своему). Но тут нашла коса на камень. Блюмберг был теневым дельцом и человеком не робкого десятка — он вышиб стекло в окне, поднял шум на всю улицу. Его жена Густава тоже повела себя не по-дамски: вместо того чтоб упасть в обморок, нажала кнопку электрического звонка. Запаниковали не Блюмберги, а члены шайки, кажется, впервые столкнувшиеся с сопротивлением. Кто-то из них для острастки выстрелил. Пуля, отрикошетив, попала в шею хозяйки.

После этого, не взяв ни копейки, бандиты в смятении ретировались. (Надо сказать, что Котовский вообще был не слишком удачливым грабителем — ходил на дело часто, но «хабару» добывал немного. Такое ощущение, что его манили не столько деньги, сколько приключения).

Странный арест

Дореволюционная бандитская эпопея Котовского закончилась в июне 1916 года. Кишиневский полицмейстер Славинский откуда-то получил сведения, что управляющий одного из крупных помещичьих имений на самом деле — неуловимый Котовский.

Операция была проведена с соблюдением массы предосторожностей. Рядовые полицейские узнали о том, кого они будут арестовывать, только когда группа уже подъезжала к поместью.

Брали Котовского тоже не просто. Агенты переоделись крестьянами — якобы пришли наниматься в косари. Котовский, однако, этот маскарад разгадал и ускакал верхом. Однако вместо того чтобы скрыться, дерзкий разбойник решил вернуться в имение — что-то ему там понадобилось. Полиция всё еще находилась на месте.

Котовский побежал, скрылся в высоком ячмене. Началось прочесывание. И дальше произошло странное. Когда беглеца окружили и стало ясно, что убежать не удастся, Котовский с его всегдашним нежеланием проливать кровь, поднялся и поднял руки. И тут коллежский асессор Славинский зачем-то выстрелил по нему из винтовки, причем дважды: попал в грудь и в плечо. Человек менее богатырского здоровья умер бы по дороге в город от потери крови, но Котовский выжил.

Суд приговорил его к смертной казни, которую заменил помилованием прославленный генерал Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом — в его территорию входила Одесса.

После революции Котовский, уже красный герой, посетит Брусилова с изъявлениями благодарности.

Тюремная республика

Во время Февральской революции, в начале марта 1917 года, из Одесской тюрьмы выпустили политических — но не уголовников (к числу которых относился разбойник Котовский). Уголовным это не понравилось. Начались беспорядки, грозившие перерасти в кровавый бунт. Тогда Котовский, содержавшийся в одиночке, вызвал к себе (!) начальника тюрьмы и предложил решить конфликт мирно. К этому моменту заключенные уже успели добыть оружие, прибыла воинская команда с пулеметами. Вот-вот должно было произойти побоище. Предложение Котовского было принято.

Он выступил перед убийцами, ворами и грабителями, пообещав, что сумеет добиться освобождения легальным путем. Авторитет Григория Ивановича и его сила убеждения были таковы, что уголовные сдали оружие добровольно и согласились остаться в тюрьме. Почти два месяца странная коммуна существовала по принципу самоуправления. Именно в это время меняется репутация Котовского. Газеты начинают писать о нем с почтением.

Свободу Котовский и его товарищи получили, подав заявление об отправке на фронт. Там он выслужит офицерский чин, получит георгиевский крест за храбрость. Разбойник с большой дороги станет героем войны.

Операция «Маскарад»

Так можно было бы назвать уникальную акцию, проведенную Котовским в июле 1921 года в ходе подавления антибольшевистского восстания в Тамбовской губернии. В той драме, разумеется, главными злодеями были красные, замучившие крестьян реквизициями зерна и прочими эксцессами «военного коммунизма» — местные жители взялись за оружие от безысходности. Но русский народный бунт, как известно, беспощаден, а после нескольких лет сплошного смертоубийства градус всеобщего ожесточения был очень высок, поэтому антоновцы (так называли мятежников по имени их предводителя эсера Антонова) зверствовали не меньше красных, безжалостно расправляясь с врагами. Например, командир одного из самых крупных (полторы тысячи сабель) и самых активных отрядов Иван Матюхин, как и Котовский, в прошлом бандит и тоже человек огромной физической силы, по слухам имел обыкновение медленно сворачивать пленным шею собственными руками. Его кавалерийская «дивизия» у антоновцев считалась гвардией.

Матюхинцы прятались в дремучих лесах, с легкостью уходя от карателей, и наносили оттуда удары по населенным пунктам. Убивали сельсоветчиков и коммунистов, а иногда истребляли крупные соединения Красной Армии (один раз вырезали целую дивизию).

Для подавления «Антоновщины» Совнарком перебрасывал на Тамбовщину войска со всей страны. Прибыла с юга и бригада Котовского. Он получил задание покончить с Матюхиным. Сделать это можно было только выманив неуловимого и очень осторожного противника из чащи.

Котовский решил воспользоваться ходившими среди антоновцев слухами, что им на помощь с Дона пробивается отряд казачьего полковника Фролова, знаменитого белого партизана.

Комбриг велел своим бойцам снять с фуражек звездочки, свесить из-под козырьков чубы, нашить на штаны лампасы, убрать красные знамена, называть командиров «ваше благородие» и ехать принятым в казачьих частях строем. Сам изображал Фролова (с которым ему случилось повоевать полугодом ранее). Фальшивые «белоказаки» перемещались из села в село, и местные жители, сочувствовавшие антоновцам, передавали в лес, что Фролов действительно уже на Тамбовщине.

Затем Котовский отправил Матюхину записку с предложением объединить силы и перейти от партизанской тактики к наступательной. В операции по заманиванию участвовал начальник штаба антоновцев штабс-капитан Эктин, ранее захваченный чекистами (они держали его жену и детей в заложниках). После нескольких дней переговоров Матюхин согласился выйти из лесу.

В селе Кобылянка ряженые «фроловцы» устроили матюхинцам радушную встречу: в каждой избе был накрыт стол с самогоном.

Сам Котовский принимал у себя Матюхина с его помощниками. Сели выпивать, произносили речи. Потом комбриг подал условленный сигнал, и началось избиение. По всему селу расстреливали и рубили мятежников. В горнице, где пировали командиры, котовцы, заранее распределившие, кто кого «выведет в расход», тоже открыли огонь. Примечательно, что лихой Котовский, который, естественно, взял на себя самого Матюхина, единственный с задачей не справился. Убивать человека, который не защищается, Григорий Иванович, кажется, не умел. У него не то произошла осечка, не то дрогнула рука, и в результате Матюхин сам подстрелил комбрига. В Матюхина стали палить другие, но он сумел уйти, раненый несколькими пулями (позднее от этих ран крестьянский вождь умер).

В общем, история совершенно кинематографическая. В советские времена и был снят приключенческий фильм «По волчьему следу» (в качестве волка там фигурировал плохой Матюхин).

Великий бальзамировщик

Мастер, благодаря искусству которого на нетленную мумию Ленина можно полюбоваться и сегодня, сто лет спустя, Владимир Петрович Воробьев (1876–1937), автор пятитомного «Атласа анатомии человека», научный руководитель Института экспериментальной медицины, считался ведущим специалистом в области сохранения тел и органов умерших.

Эта сфера познаний в начале XX века была менее востребована, чем в Древнем Египте, поэтому до 1924 года профессор прозябал в относительной безвестности. Его звездный час наступил, когда Политбюро (по предложению глядевшего в будущее Сталина) приняло решение сохранить мощи Вождя и выставить их на всеобщее обозрение. (Одной из причин было опасение, не объявятся ли в народе самозванцы, как во времена Смуты).

Выяснилось, что харьковский анатом Воробьев давно экспериментирует с мумификацией животных и некоторые его экспонаты уже 15 лет сохраняются в идеальном состоянии. Кудесника вызвали в Москву.

После этого Владимир Петрович существовал в безмятежном статусе Счастливого Принца, какие бы чистки и репрессии вокруг ни свирепствовали.

Пусть вас не пугает зловещий год его смерти. Всё хорошо, Воробьев умер от болезни почек.

Третья глава

ПРИЕХАЛИ

Шторки в купе были задвинуты. Послеполуденное солнце пекло во всю мочь — по-одесски, по-августовски.

— Подождем минуту-другую, — сказал Абрамов, удерживая Зинаиду за рукав.

Она выдернула руку. Прислонилась к стенке.

Воробьев с ассистентом уже выгрузились на перрон, вытащили свой немаленький багаж: инструменты, ящики, бутыли.

Местное начальство следовало немного помариновать. Пусть секретарь губкома и председатель губотдела ГПУ потопчутся на платформе, осознают, какое высокое начальство пожаловало из Москвы. Чтоб сразу выстроить правильные отношения.

— Эй, Абрамов! Где вы там? — послышалось из тамбура.

Удивившись такой фамильярности, он чуть раздвинул занавески. Кроме бальзамировщиков и вокзального носильщика, укладывавшего на каталку мрачный багаж, на платформе никого не было. Не может же быть, что в Одессу не дошла шифровка за подписью самого Зиновьева?

Шаги в коридоре.

В купе заглянул плотный человек с барственной эспаньолкой. Белая фуражка, белая гимнастерка, три ромба в петлицах.

— А, вот вы где. Я Карлсон, Карл Мартынович. Заместитель наркома НКВД Украины. Решил лично встретить. Не каждый день приезжают такие гости.

«Оп-ля. Сюрприз», — подумал Абрамов, пожимая мясистую крепкую руку. Спросил, не уследив за голосом (прозвучало кисло):

— Что замнаркома делает в Одессе?

Корина отвернулась, чтоб не жать руку. Замнаркома на нее впрочем и не взглянул, он с интересом рассматривал Абрамова ясными и спокойными, с насмешливой искоркой глазами.

— Приехал в Одессу сворачивать сионизм. Ну, вы в курсе дела, это же совместная операция ОГПУ и ОМСа. И вдруг такая катавасия с комкором Котовским. Решил лично возглавить расследование, раз уж я здесь.

Операция по сионизму велась уже несколько месяцев. Наверху приняли постановление положить конец этому буржуазно-националистическому явлению, проникшему в некоторые слои самой революционной из советских народностей. ОГПУ проводило работу по демонтажу и фильтрации — закрывало ячейки, изымало организаторов, проводило беседы с рядовыми членами: решай, кто ты — гражданин СССР либо еврей. Коли еврей — отправляйся в свою обетованную землю, не мешай строить социализм. ОМС тоже участвовал в процессе, но по своему профилю: под видом пламенных сионистов отправлял в британскую Палестину своих агентов. В подробности Абрамов пока не вникал, но это успеется, а вот что следствие по убийству Котовского ведет республиканский замнаркома — новость паршивая. Чертов Карл Карлсон — тоже номенклатура третьей категории, то есть они на равных. Плюс он у себя дома, тут его территория. И про «гостя» он сказал неслучайно — дает понять, кто здесь хозяин.

— Давай на ты, по-большевистски, — предложил встречающий. И мягко, как-то даже уютно улыбнулся. — Тем более мы с тобой одного года рождения. И почти земляки. Ведь жена у тебя тоже латышка.

Абрамов чуть сузил глаза. Подумал: дает понять, что я у них в плотной разработке. В переводе с аппаратного языка это означает: придержи коней, коминтерновец, ты под нашим присмотром.

Мозг моментально выстроил цепочку. Этот Карл-у-Клары-Украл-Кораллы — заместитель украинского наркома Балицкого. Тот — человек Ягоды, по должности второго заместителя Дзержинского, а на самом деле реального руководителя ОГПУ. Феликс никогда не был силен в чекистском ремесле, Ильич ценил его за лояльность и несклонность к закулисным интригам, а теперь Дзержинский еще и председательствует в Совете Народного Хозяйства, на Лубянке почти не бывает. Первый зам Менжинский всё время хворает, не вылезает из санаториев. Всю практическую работу ведет Генрих Ягода. Человек на столь чувствительной должности нейтральным быть не может. Если бы Ягода был наш, Зиновьев дал бы сверхделикатное задание ему, а не посылал бы в Одессу заведующего ОМС. Стало быть, Ягода из сталинских. Как, получается, и Карлсон…

Второй раз пожали руки — теперь не официально, а по-товарищески.

— Слушай, Карл, я у тебя под ногами путаться не буду. Нас занимает только одна версия — Сигуранцы. Но чтобы на ней сосредоточиться, сначала я должен буду рассмотреть и отсечь все другие. Так что ознакомь меня с ходом расследования и материалами в полном объеме.

Они уже шли к выходу. Сзади постукивала каблучками Корина.

— Само собой. Тебе выделен кабинет, автомобиль с шофером. Аппарат ГПУ получил инструкцию оказывать всяческое содействие, исполнять все твои требования.

Сели в длинный «паккард», поехали. Замнаркома стал рассказывать, как произошло убийство.

— Коротко факты. Комкор с женой отдыхали в Чабанке. Это дом отдыха, принадлежащий второму кавкорпусу, находится в получасе езды от города… Хотя что я тебе объясняю, ты же одесский.

Абрамов слушал внимательно, ничего не упуская, но смотрел не на говорившего, а в окно, на город, где провел детство и юность.

Как же подурнела, погрязнела, обветшала когда-то богатая, чистая Одесса. В девятнадцатом, когда Абрамов был здесь в последний раз, она тоже была уже не та, что прежде. Пообносила щегольские пиджаки фасадов, засалила воротнички белоснежных жалюзи, вжала в плечи голову от страха, и всё же то была еще Одесса, с переполненными тротуарами, нарядными женщинами, яркими вывесками. Сейчас улицы сильно обезлюдели — жителей стало вдвое меньше. Вывески не старорежимные, гордые, а нэповские, намалеванные будто с оглядкой, чтоб не привлекать лишнего внимания. Не город, а какой-то оборванец из бывших, донашивающий обноски.

С Канатной, где впереди всё было разрыто, повернули на Гимназическую. Абрамов скользнул взглядом по облупившемуся трехэтажному дому своей бывшей Пятой гимназии. Ничего в душе не шевельнулось, очень уж она омозолела от жизни. Ну, ходил сюда лопоухий мальчик с большим ранцем, и что? Нет ни мальчика, ни гимназии. Судя по флагу, теперь тут какое-то совучреждение.

Зинаида тоже слушала Карлсона, а на проносившиеся мимо дома косилась враждебно. Она не любила все города на свете, даже на Париж плевалась. Ту часть души, где любовь, у нее начисто отшибло. Зато ненавидеть Корина умела отменно.

— …Утром 6 августа, то есть вчера, товарищ Котовский и его жена должны были возвращаться в Умань, где находится штаб кавкорпуса. Вечер накануне прошел так. — Карлсон подглядывал в блокнот. — Сначала товарищ Котовский побывал на костре в соседнем пионерском лагере, рассказывал детям про подавление контрреволюционного Тамбовского восстания. Пионеры повязали ему красный галстук. Закончилось мероприятие около 21 часа. Потом примерно полчаса Котовский делал гимнастику. Пять раз в день этим занимался, по часам. В одиннадцать начался прощальный банкет. В Чабанке отдыхали и другие котовцы — но в главном здании. У комкора был отдельный флигель. Около двух ночи стали расходиться. Жена ушла раньше, она на девятом месяце. Котовский задержался, потому что вечером из Одессы приехал старший бухгалтер Цувоенпромхоза, Центрального управления промышленными и сельхозпредприятиями Красной Армии. Григорий Иванович был не только военачальник, он развернул на базе корпуса большой производственно-торговый комплекс. Заводы, совхозы, торговая сеть по всей Украине. Его в шутку называли «красным Вандербильтом».

Абрамов слегка качнул головой. Удивительная штука НЭП. Оказывается, даже на базе кавалерийского корпуса можно развернуть коммерцию.

— После разговора с бухгалтером товарищ Котовский вышел на крыльцо вдвоем с Меером Зайдером. Это начальник охраны Перегоновского сахарного завода. Зайдер прибыл в дом отдыха на автомобиле, чтобы отвезти Котовских назад в Умань. В начале третьего (время приблизительное, на часы никто посмотреть не додумался), с крыльца донеслось два выстрела. Люди выбежали, увидели комкора лежащим. Одна пуля попала в сердечную аорту. Смерть наступила мгновенно. Зайдера рядом не было, но скрыться он не пытался. Через несколько минут вернулся сам, признался в убийстве, сдался без сопротивления. Был не в себе, объяснения давал бессвязные. Вот всё, что было известно вчера утром, когда я приступил к расследованию.

— А почему за комкором приехал не адъютант на штабной машине, а начальник охраны какого-то завода? — первое, о чем спросил Абрамов.

— Он не какой-то. Один из крупнейших сахаропроизводителей республики, входит в трест кавкорпуса. Штабной автомобиль у Котовского — обычный «форд», положенный комкору по должности, а заводской — просторная «изотта-фраскини». Котовский не хотел, чтобы беременную жену растрясло в дороге, и заранее договорился с Зайдером. Насколько я успел разобраться в хозяйственном механизме кавкорпуса, Котовский назначал на каждое предприятие своего человека, для контроля. Меер Зайдер был из круга его доверенных лиц. Старый товарищ, с гражданской. Я его пока допросил только по обстоятельствам преступления и мотивам, до прошлого еще не добрался.

Второй вопрос был:

— Значит, два выстрела?

— Да. Согласно показаниям Зайдера, произошла ссора, в ходе которой Котовский схватил его за грудки. Зайдер вытащил «браунинг», комкор сжал ему запястье. Первая пуля была мимо, вторая попала… Приехали. — Автомобиль остановился. — ГПУ здесь, на улице Энгельса, бывшая Маразлиевская. Занимает весь квартал. Расселим вас в доме для командированных, в соседних комнатах. Сейчас размещаться будете или продолжим?

— Продолжим.

— Тогда двигаем ко мне. Я временно выселил Заковского (это начальник губотдела), занял его кабинет. Все материалы дела там.

На проходной Абрамову и его помощнице выписали временные пропуска. Поднялись на второй этаж.

Войдя, Абрамов коротко огляделся (кабинет как кабинет: портреты Маркса-Энгельса-Ленина, карта области и города, три телефонных аппарата, железный сейф) и сразу подошел к длинному столу.

Папки в ряд, на каждой свежая наклейка: «М. Зайдер», «Показания свидетелей», «Осмотр тела и вскрытие», «Дактилоскопия», «Снимки с м.п.» (места преступления). Две коробки с вещдоками. На них тоже этикетки: «Орудие убийства», «Содержимое карманов М. Зайдера».

Похоже, что Карлсон, как большинство латышей, аккуратист. У Зельмы дома тоже во всем идеальный порядок. В платяном шкафу на каждом ящике обозначено: носки, нижнее белье, носовые платки, и попробуй только перепутать.

— Я распорядился выделить вам кабинет рядом. Заходите сюда запросто, берите, что надо, изучайте. Мне тут делать особенно нечего, бумажную часть работы я закончил.

Сели. Мужчины — к столу, напротив друг друга. Корина — у стены, на стул.

Абрамов смотрел выжидательно, в руках книжечка и карандаш.

— Я вижу, ты не из говорунов, — усмехнулся Карлсон. — Желаешь знать мои выводы? Окончательные делать рано, но предварительные такие. Никаких следов Сигуранцы. Скорее всего приехал ты зря. Больше всего похоже на пьяную ссору по личным мотивам. На первом допросе Зайдер сказал, что перед поездкой заподозрил, не состоит ли его жена Роза в любовной связи с комкором. Всю дорогу из-за этого мучился. Под воздействием алкоголя потребовал разговора один на один, и Котовский, тоже нетрезвый, признал факт измены, да еще, цитирую протокол, «с меня надсмехался».

— Мотив, — признал Абрамов. — Другие версии есть? Ты говорил, к Котовскому приезжал бухгалтер. Почему вечером? Что за срочность?

— Допросил я бухгалтера Ривкинда, а как же. Почитаешь протокол. Говорит, приехал передать обычную отчетность, узнав, что комкор на следующее утро возвращается в Умань. Ничего подозрительного.

— Значит, других версий кроме ревности нет?

— Один из отдыхающих, комэска Фрумкин, предположил месть. Якобы Зайдер часто поминал какого-то своего приятеля или покровителя, убитого во время гражданской войны. Грозился докопаться, кто убийца, и поквитаться с ним. Речь идет о некоем, сейчас… — Карлсон вынул из папки листок. — …Моисее Винницком по прозвищу Японец. По мнению комэска Зайдер откуда-то узнал, что Японца убил Котовский. И число выбрал специально: позавчера была как раз шестая годовщина смерти Винницкого. Я еще не успел разобраться в этой истории. Совпадение по дате — факт существенный. Надо выяснить, действительно ли комкор имел отношение к гибели этого Японца.

— Сразу видно, что ты не одессит. Моисей Винницкий — это Мишка Япончик, не Японец. Король одесских бандитов. До Октября держал Молдаванку, во время Гражданской пытался прибрать к рукам весь город. В девятнадцатом году советская власть задумала Винницкого «перековать». Была тогда, если помнишь, такая идея: что уголовники тоже жертвы царизма, пролетарии подворотен, и партия должна сделать из них союзников. Япончик собрал из уркаганов целый полк. Революционный имени Ленина. Я тогда был в Одессе, готовился к переброске в Европу морем, по нашей линии. Видел собственными глазами, как по Ришельевской маршировало невиданное войско. Впереди Мишка на вороном коне, сам в черном хроме. За ним фартовые, хипесники, щипачи, разряженные в самое лучшее. Кто в канотье, кто в котелке, кто-то даже в цилиндре. Обвешаны оружием и лимонками. Орет музыка — перед каждым взводом ландо с граммофоном. Полк оправился на петлюровский фронт, влился в бригаду Котовского. И что-то там не заладилось. Уголовный полк расформировали, Япончика не то расстреляли, не то просто шлепнули. Но этого я уже не застал, в конце июля убыл в Марсель. Да, надо мне будет в этой линии разобраться.

— Тебе-то зачем? — удивился замнаркома. — Какое отношение уголовная месть имеет к Коминтерну?

— А что, Зайдер из уголовной среды?

— Пока непонятно. Я, конечно, вчера сразу дал запрос по ГПУ и милиции. Ни судимостей, ни привлечений. Ничего. Сегодня копнули глубже. Мои ребята подняли архивы царской полиции и Охранки. Кое-что выкопали, но не особо перспективное. В январе семнадцатого года Зайдер расследовался за притонодержательство и сутенерство. У него был подпольный бордель на Московской улице. Но дело закрыли.

— Откупился, обычная одесская история, — кивнул Абрамов повеселев.

Появился предлог поучаствовать в расследовании на более убедительном основании, чем раскопки бандитских древностей — действительно, при чем тут Коминтерн?

— Насчет притонодержательства может оказаться интересно. В конце шестнадцатого года, когда немцы с австрийцами оккупировали Бухарест, в Одессу хлынула масса румынских беженцев, в том числе проститутки. Желтых билетов они не брали, поэтому в легальных публичных домах не работали. Прикармливались на малинах и в притонах. В основном как раз на Пересыпи, к которой относится Московская. Через этих барышень Зандер вполне мог обзавестись любопытными румынскими связями. Вот на этой версии я и сосредоточусь.

Насчет того, что румынские проститутки промышляли именно на Пересыпи, брехня, но откуда не-одесситу Карлсону это знать?

— Договорились. Зайдера допрашивать будешь?

— Само собой. Но позже. Сначала должен навестить вдову. Передать личные соболезнования от товарища Зиновьева. В каком она состоянии? И вообще — что она за человек?

Карлсон вздохнул.

— В паршивом она состоянии. На сносях женщина, а тут такое… Не в себе. Несет то одно, то другое. Я сначала слушал всерьез, записывал каждое слово. Потом сообразил: Ольга Петровна в полубреду. А по биографии судить — баба боевая. Она врач, на войне командовала у Котовского перевязочно-санитарным отрядом. Когда скажешь — тебя к ней отвезут. Что еще?

— Пока всё. Не будем тебя больше отвлекать. Работай.

Однако ехать куда-либо Абрамов не торопился. Сначала вдвоем с Кориной занялись исследованием материалов. Просмотрели все бумаги, поделив их пополам.

Он долго разглядывал снимки с места преступления. Один, где убитый крупным планом, изучил с лупой — и отложил в сторону. Потом занялись вещдоками.

Часы у убийцы были швейцарские, золотые. Портсигар тоже золотой, да с алмазной крошкой на вензеле «М.З.». Что-то больно шикарно для начальника заводской охраны.

— Глянь-ка, — сказала Корина, протягивая орудие убийства — «браунинг» и отдельно вынутый магазин.

— Ну и что? — спросил он. — Было два выстрела, два патрона отсутствуют.

Но пистолет взял, поизучал. Присвистнул.

— Ишь ты… У меня тоже кое-что есть. Посмотри-ка вот сюда.

Показал отложенную фотографию, ткнул пальцем.

— Интересно, — признала Корина. — Что теперь?

— Едем.

— К вдове Котовского?

— Сначала к самому.

Ссылки к третьей главе

Карл Карлсон

Это был классический представитель латышей-чекистов с соответствующей биографией: подпольщик с царских времен, никаких межпартийных метаний — сразу, с семнадцати лет большевик, тюрьма, эмиграция. С лета 1917 года — сотрудник ЧК. Первый руководитель разведки.

Интересная деталь биографии: Карл Мартынович был еще и начальником первого советского спецслужбистского учебного заведения — Школы ВЧК по подготовке следователей, комиссаров и разведчиков, предшественницы будущей Высшей школы КГБ.

Сведений о том, что замнаркома НКВД Украины Карлсон лично занимался делом об убийстве Котовского, нет. Это беллетристика. Но вполне мог и даже должен был — хотя бы потому, что в это время часто наведывался в Одессу по другой линии (см. ниже) и никак не мог остаться в стороне от расследования столь резонансного преступления.

Сворачивание сионизма

Впоследствии, после 1947 года, слово «сионизм» в СССР обрело сатанинское звучание, но в первые годы советской власти, когда к евреям относились как к революционной нации, движение за воссоздание в Палестине еврейского государства воспринималось большевиками как нечто если не похвальное, то по крайней мере небесполезное. Ведь ранние сионисты придерживались социалистических и отчасти даже коммунистических взглядов. Отчего бы не воткнуть мировому капитализму занозу еще и с ближневосточной стороны?

Поначалу существовали легальные сионистские организации, выпускались газеты. Было даже две сионистских партии: «Поалей Цион» и «Гехалуц». Сам председатель ОГПУ Феликс Дзержинский отстаивал «право еврейской нации на самоопределение».

Ситуация изменилась в 1924 году, когда было принято решение искоренить сионизм как «проявление буржуазного национализма». Интересно, что инициаторами стали не какие-то свирепые юдофобы (антисемитизм тогда считался уголовным преступлением), а «Евсекция», особое структурное подразделение большевистской партии, занимавшееся делами евреев. С точки зрения евреев-большевиков сионисты были конкурентами.

Упертых сионистов старались не сажать (пока), а высылали из страны с лишением советского гражданства. На Украине, где сионистов было много, этой ответственной работой руководил замнаркома Карлсон, частый гость главного еврейского города Одессы.

Моисей Винницкий

Образ блистательного Бени Крика, которого Исаак Бабель — это было ясно всем тогдашним одесситам — создал по подобию Мишки Япончика, отличался от реальности примерно так же, как живописная бабелевская «Конармия» отличалась от подлинной буденновской Конармии, дикой и свирепой. (В записных книжках литератора она описана без романтического приукрашивания, жутко).

Моисей (по метрике Мойше-Вольф) Винницкий (1891–1919) получил свое прозвище еще подростком — за смуглую кожу и азиатский разрез глаз. В те времена, сразу после японской войны, кличка звучала весьма импозантно.

Во взбудораженной революционными беспорядками, вышедшей из-под контроля властей Одессе тогда расцвел бандитизм. Пятнадцатилетний Япончик состоял в банде «малолеток» под названием «Молодая воля». Как многие тогдашние шайки, они изображали идейных анархистов, но на самом деле просто занимались грабежом. В 1907 году, при Столыпине, полиция начала бороться с преступностью суровыми и решительными мерами. Арестованный в борделе во время полицейской облавы Мишка получил двенадцать лет каторги, из которых отсидел десять. На свободу он вышел только после Февральской революции, одновременно с Котовским, своим однокашником по тюремному «университету».

Звездная карьера «Короля» продолжалась два года — с 1917 года до 1919-го. Япончик обладал незаурядным организационным даром и, выражаясь по современному, отлично владел искусством имидж-билдинга. Первый талант позволил ему стать чем-то вроде «крестного отца» всего одесского преступного мира — а в городе насчитывалось несколько тысяч бандитов и воров. Грабя, убивая, собирая рэкет со множества заведений, Мишка тем не менее был очень популярен у городских низов, поскольку изображал из себя «друга бедноты». Он опубликовал приказ, запрещавший бандитам грабить рабочих (у которых, собственно, нечего было взять), и время от времени устраивал показательные раздачи «помощи пролетариату». При этом основную часть «хабара» Япончик вкладывал в бизнес — в этом отношении он опережал эпоху.

Одесситы с удовольствием рассказывали друг другу о Мишкиной щедрости и всякого рода картинных выходках, но на счету у Япончика много кровавых зверств. Коммерсантов, отказывавшихся платить мзду, его люди убивали. В декабре 1918 года, после ухода немцев, бандиты Япончика штурмом взяли тюремный замок, чтобы освободить своих, и убили 60 охранников, а начальника тюрьмы, рассказывают, сожгли живьем.

Если бы не постоянно сменявшаяся, всегда непрочная власть, уголовное королевство так долго не продержалось бы, но Одесса без конца переходила из рук в руки. Япончик был еще и ловким махинатором, умевшим перекрашиваться в разные политические цвета. Пытался он договориться и с белыми, но генерал Гришин-Алмазов объявил бандитам беспощадную войну — и Япончик стал союзником красных. При большевиках, летом 1919 года, он даже вышел из тени на свет и легализовался. Парад уголовного полка, поразивший воображение одесситов, был апофеозом Мишкиной славы.

Четвертая глава

В РОДНОМ ГОРОДЕ

Мертвец лежал совершенно обнаженный на цинковом столе. В желобе по краям чернела влага — из тела при помощи специального раствора выводили жидкость.

Прямо цирковой борец, подумал Абрамов, рассматривая бугристое, будто надутое насосом тело.

На левой стороне выпуклой груди чернело маленькое отверстие, которого хватило, чтобы оборвать эту мощную, полнокровную жизнь.

— Мда-с, это вам не тщедушный Владимир Ильич. Работы будет много, — мечтательно произнес Воробьев сквозь марлевую маску.

Профессор нацепил такую и на Абрамова, чтобы «изолировать воздушно-эмиссионные тракты». Сказал, что лишние микробы ни к чему.

Корина стояла у стены, отвернувшись. Вид голого мужского тела ей был отвратителен.

— Чем стоять без толку, поди-ка займись одеждой, — велел Абрамов. — Владимир Петрович, пусть ваш ассистент ее проводит. Я вам долго докучать не собираюсь. Только один вопрос, если позволите. Вы пулю уже извлекли?

— А нечего извлекать. Раневой канал сквозной. Навылет.

— Ага, — протянул Абрамов. — Ну трудитесь, трудитесь.

Рукопожатие двух резиновых перчаток (профессорская была в бурых пятнах), и он, очень довольный, вышел.

— Ну что? — спросил Корину, выходившую из соседней комнаты. — Поглядела? Предположение подтвердилось?

Кивнула. Проворчала:

— Работнички. Всё тяп-ляп.

— Не ожидали, что кто-то будет копать… Теперь разделяемся. Бери машину, отправляйся в Чабанку. Шоферу скажешь, мол, это нужно для отчета. Что искать, знаешь сама. И займись тамошним персоналом. На всякий случай.

— Без тебя бы не сообразила, — буркнула грубая Корина.

Вышли из анатомического театра на Наримановскую, бывший переулок Велиховского. Когда-то, первокурсником медицинского факультета, Абрамов частенько бывал здесь. Будущих хирургов учили «кромсать мясо», как это называлось на студенческом жаргоне. Эхе-хе. Жизнь обучила другой хирургии и другим операциям, а уж мяса-то накромсано…

Зинаида не прощаясь села в машину. Абрамов пешком отправился в губкомовскую гостиницу «Империал», где разместили вдову. Идти до улицы Лассаля, бывшей Дерибасовской, по прямой было недалеко — через Софиевскую, но Абрамов нарочно пошел пустыми переулками, и, разумеется, сзади обнаружился некто в серой кепке. Дистанцию держал грамотно, на повороте сменил головной убор — напялил тюбетейку. Приглядывает за московским гостем Карл Мартынович. Ну-ну.

Вдова героя Ольга Петровна, 1893 г.р., член ВКП(б), была такой, какой полагается быть женщине с животом чуть не до носа, ошарашенной страшным поворотом судьбы. Сидела на кровати, пристроив разбухшее чрево между раздвинутых коленей, смотрела в пол. Волосы, стриженные в точности, как у Зельмы, фасон «рабфаковка», свисали паклей.

— Товарищ Котовская, — тихо позвал губкомовец, проведший посетителя в номер «люкс». — К вам товарищ из Москвы.

Женщина подняла лицо. Оно было опухшее, глаза смотрели воспаленно.

— Из Москвы, — повторила вдова. — Мы недавно были в Москве. Если бы Гриша послушался врачей и остался… Почему я не настояла? Это я во всем виновата!

— Почему он должен был остаться в Москве? — быстро спросил Абрамов, видя, что она сейчас разрыдается.

Вопрос помог — Котовская смахнула слезы, стала отвечать.

— У него были боли в желудке. Подозрение на спайки. Товарищи из кремлевской больницы настоятельно рекомендовали лечь на операцию. Гриша — ни в какую. Лучше, говорит, отправьте меня в дом отдыха, само пройдет. Я медик, я должна была его убедить… Если бы мы не оказались в этой проклятой Чабанке…

Все-таки завыла.

Не отучи жизнь Абрамова от жалости, как и от всех других вредных эмоций, он бы расчувствовался. А так лишь придал бровям скорбность и зачитал соболезнования.

— От кого это? — глухо спросила Котовская. — А, от товарища Зиновьева…

Внезапно вскочила:

— Передайте товарищу Зиновьеву, что Зайдер врет! Он сам мне признался! Прибежал, когда я рыдала над Гришей, бухнулся на колени! «Это, кричит, я его убил! Простите коли можете! Мне враги мирового пролетариата заплатили!» Надо было мне его за шиворот взять, вытрясти кто именно! А я, дура, закричала: «Вон! Вон отсюда!» Он и убежал. Его за дверью взяли. А про Розу свою, проститутку, это он после врать стал! Чтоб от расстрела уйти! Никогда Гриша мне не изменял! Он на других женщин вообще не смотрел! У нас знаете какая любовь была!

Она лихорадочно, сбивчиво принялась рассказывать, как они познакомились в поезде, после разгрома Юденича. Как Гриша за нею ухаживал, какая у них была красная свадьба. И снова про то, что рукой мерзавца Зайдера управляли белополяки и петлюровцы.

С этого места Абрамов вслушиваться перестал. Вообразить, что белополяки будут что-то затевать вместе с петлюровцами, было немыслимо. Но ушел Абрамов еще не скоро. Поддакивал, делал вид что записывает, а сам водил глазами туда-сюда. И всё больше хмурился.

— Траурное мне к церемонии из Умани поездом доставят, — сказала Котовская, перехватив его взгляд, устремленный на шкаф с распахнутыми дверцами, где висело цветастое ситцевое платье, одно-единственное. — У Люси, супруги начштаба, от папашиных похорон осталось. Люся собою женщина крупная — как я с моим брюхом.

Обхватила себя за живот, застонала, опустила голову.

Абрамов тихо вышел. Он был озабочен. Первоначально возникшая версия не складывалась.

Снаружи уже смеркалось — быстро, по-южному, однако надо было посетить еще одно место. Там ждали люди.

Идти опять было недалеко, до Приморского бульвара, который теперь назывался бульваром Фельдмана.

Про него, Сашу Фельдмана, Абрамов сейчас и думал. Когда-то, тому почти двадцать лет, они состояли в одном студенческом кружке. Потом побежали каждый за своей морковкой: у одного — Мировая Революция и Пролетарское Государство, у Саши — Мир Полной Свободы и никакого государства. Вновь встретились и сошлись здесь же, в Одессе, в девятнадцатом, когда коммунисты объединились с анархистами против общего врага. Абрамов готовился к переправке во Францию, разжигать пламя революции. Саша поступил комиссаром в уголовный полк Япончика. Верил, мечтатель, в свободный дух бандитов, стихийных анархистов. Закончилась эта история, когда Абрамов уже отбыл, поэтому подробностей финала он не знал. Собственно, финалов было два. Сначала у Фельдмана произошел конфликт с Япончиком, и наши пустили бандитского короля в расход. А через пару месяцев «стихийные анархисты» поквитались с комиссаром: убили выстрелом в спину прямо на одесской улице. И вот теперь Саша на том свете, превратился в бульвар. Меня забудут, а Фельдман навсегда останется, думал Абрамов. Но мне такого «навсегда» не надо, мне бы подольше оставаться на этом свете.

Это была мысль мимолетная. Как и следующая, тоже практической пользы не имевшая: Фельдман — вот кто в точности знал, причастен Котовский к гибели Япончика или нет.

Однако имелась надежда еще на один источник. Если он по-прежнему существует.

На бульваре Абрамов свернул в ничем не примечательный двор. Там, в глубине, стоял флигелек со скучной табличкой «ГЧАПП». Окна зашторены.

Здесь под прикрытием профсоюза работников Государственного черноморско-азовского пассажирского пароходства располагалось одесское отделение ИККИ, занимавшееся переправкой агентов и эмиссаров Коминтерна сухопутным путем в Румынию, а морским в Турцию, Европу и на Ближний Восток. Руксостав отделения, предупрежденный телеграммой, находился на рабочем месте.

Топтун, конечно, следовал за Абрамовым, но для ГПУ не секрет, что за контора укрывается под скромной вывеской. Начальник ОМС инспектирует собственное хозяйство, ничего особенного.

Лифшица, завотделением, Абрамов знал еще по девятнадцатому году. Повспоминали прошлое, обсудили текучку. Потом Абрамов дал задание. И спросил про Пушкина.

— Жив-живехонек, — с улыбкой ответил Лифшиц. — Всех нас переживет. Крутит свои гешефты, процветает. Иногда мне звонят из угрозыска, просят, чтоб наш кадр сбавил обороты. Тогда я делаю старику вежливый реприманд. На время притихает, потом снова.

— Он всё там же? На Арнаутской? С девяти до двенадцати?

— Он всё там же и всё такой же, не меняется. Одесса переменилась, уже и Арнаутская не Арнаутская, а улица Воровского, но мсье Пушкин с девяти до двенадцати сидит в своей лавочке и делает вид, что чинит часы. Не то чтоб находились чудаки совать ему в окошко свои хронометры. Разве кто из приезжих.

Вот теперь все дела на сегодня закончились. Можно и отдохнуть.

— Эй, поц! — выйдя на бульвар, крикнул Абрамов топтуну, делавшему вид, что изучает афиши на театральной тумбе. — Найди-ка извозчика. На Маразлиевскую еду, спать.

В казенной комнате на казенной кровати он долго смотрел в потолок. В голову лезла одна и та же картина. Как убитая горем женщина сидит, сжав разбухший живот коленями.

Абрамов думал про жену, про сына. И вообще — думал.

Ссылки к четвертой главе

Бедная Ольга Петровна

Судьба жестоко обращалась с Ольгой Шакиной (1894–1961), женой красного героя Григория Котовского, бывшего бандита, будущего обитателя мавзолея.

Ее первый муж, земский врач, умер от рака. Зная, что обречен, определил свою 20-летнюю супругу на медицинский факультет — чтобы она могла зарабатывать на жизнь.

Провдовев пять лет, Ольга встретила яркого человека Котовского. Они поженились. Бойцы бригады подарили им на свадьбу настоящую кровать. Котовский отправился на фронт, Ольга с ним, а кровать осталась.

На Гражданской жена отчаянного кавалериста, конечно, хлебнула лиха — как все кто воевал, только ей пришлось тяжелее, чем бойцам. Она была женщиной. Родила девочек-близнецов, которые умерли, потому что у матери не было молока, а кормилицу в тех условиях взять было негде.

Котовского убили, когда Ольга была на сносях. Она родит прямо на похоронах. Ребенок, слава богу, выживет.

Потом вдова героя несколько раз будет менять версию того, кто и за что убил ее великого мужа. В тридцать седьмом станет говорить, что это дело рук бывших начальников Котовского, разоблаченных врагов народа. Как говорится, такое уж было время.

Анархист Саша Фельдман

Настоящими альбатросами революции, конечно, были не большевики, хотевшие заменить одну несвободу на другую, а анархисты. Исторически они были обречены. Большевики воспользовались этими бесстрашными союзниками, чтобы скинуть старый режим, а потом расправились с неконтролируемой вольницей.

Среди идейных анархистов (а не бандитов, прикрывавшихся черным знаменем абсолютной свободы) попадались удивительные персонажи.

Одним из них был одессит Саша (не Александр, а именно Саша) Фельдман. Отпрыск богатой семьи, студент императорского университета, в 1906 году он попал на каторгу за хранение взрывчатки.

Пожил в Америке, где тоже участвовал в анархистском движении. В 1917 году вернулся в Россию строить царство Свободы. При белых был секретарем подпольного одесского ревкома.

Когда Мишка Япончик создавал свой уголовный полк, полагалось назначить туда комиссара. Никто из коммунистов идти к бандитам политработником не решился. Вызвался Саша Фельдман. Это чуть ли не единственный случай, когда в Красной Армии комиссаром стал не член правящей партии.

Среди скопища профессиональных преступников Саша держался с обычным бесстрашием, не боясь конфликтовать с командиром, грозным Япончиком. Закончилось это противостояние полным разрывом.

Потом Одессу в очередной раз захватили белые, и Фельдман снова возглавил подпольный ревком. На этом посту и погиб.

Впрочем, если б не бандитская пуля, долго на свете Фельдман все равно не зажился бы. Идейного анархиста убрали бы большевики.

Бульвар Фельдмана

Мой герой ошибся. Память о Саше Фельдмане продержалась недолго.

В честь героического главы подпольного ревкома сразу после возвращения красных прославленную авениду Приморский бульвар переименовали в Бульвар Фельдмана, а Потемкинская лестница стала Фельдмановской.

Но симпатия советской власти к людям с еврейскими фамилиями в середине сороковых годов сменилась антипатией. Тем более Фельдман был не большевик, а анархист.

И в 1945 году таблички поменяли. Бульвар вновь стал Приморским, а лестница — Бульварной.

Сегодня Сашу Фельдмана, альбатроса Революции, мало кто помнит.

Пятая глава

ЭНЦИКЛОПЕДИСТ

Без пяти девять, позавтракав в очень неплохой столовой ГПУ, Абрамов неспешно пересек залитую ленивым солнцем улицу, вошел в парк Шевченко, бывший Александровский, и там провалился под землю. Только что шагал себе нога за ногу солидный человек в защитном френче и полотняной фуражке, делал утренний променад, повернул в аллею — и сгинул.

Из-за густого розового куста Абрамов понаблюдал, как по дорожке туда-сюда мечется «хвост» — не вчерашний лопух, а, что интересно, нэпмановского вида дамочка, на каблучках да в шляпке-колокольчик. Она зацокала в одну сторону, он повернул в другую. Шел, качал головой. Нехорошо, Карл Мартынович, обманывать товарища. Утром под дверью была записка от Карлсона. «Извини. Прикрепил к тебе сотрудника исключительно для собственного спокойствия и для твоей безопасности. Больше не повторится». И надул. Установил слежку не простую, а деликатную, с использованием женсостава. Понятно, что без присмотра не оставит. В следующий раз посадит на хвост целую бригаду. Но конспиративность требовалась только для нынешней вылазки, знать о которой товарищу Карлсону не полагалось.

Мастерская со странным названием «Как часы» ничуть не изменилась, если не считать вывески. Она была та же, еще шесть лет назад порыжевшая от старости, но теперь внизу было приписано «Одесспотребкомхозсоюз».

Приблизившись, Абрамов заглянул через стекло. Меж двух выставленных по бокам часов (одни с кукушкой, другие с маятником — тоже прежние), уткнувшись в книгу, сидел старик в зеленых очках с длинной седой бородой. Из-под широкополой шляпы свисали пейсы.

И борода, и волосы были фальшивые. Никто никогда не видел Эфраима Зюсмана по прозвищу Пушкин без накладной бороды, парика и цветных окуляров. А если и видели — например, на улице, то не узнавали.

Свою интересную кличку Зюсман получил, потому что в Одессе, если чего-то не знают, говорят «Это ты Пушкина спроси», а Зюсман знал всё — как Пушкин.

Он сидел в своей липовой мастерской, где отродясь никаких часов не чинили, с незапамятных времен. Абрамов был еще приготовишкой, а Пушкин уже отсиживал на Малой Арнаутской свои ежедневные, за вычетом суббот, три часа, и был такой же старый.

Его профессия называлась «деловар». И дела он варил крупные, мелким гешефтмахерством не занимался. Дела менялись, ибо менялись времена, но масштаб сохранялся. До революции Эфраим занимался посредничеством в сделках, которые не подразумевают участия нотариусов, и крутил контрабанду; во время империалистической войны устраивал «белые билеты» и добывал лимиты на запрещенный алкоголь; в девятнадцатом году работал по дефициту и помогал урегулировать отношения с любой властью, какая бы ни устанавливалась в городе. И при всех режимах, очищал хабар, то есть перепродавал краденое-грабленое. Но про самый главный товар Зюсмана в Одессе говорили: «Пушкин сводит тех, кому чего-то надо, с теми, кто чего-то может». Шесть лет назад Абрамов прожил на одной из зюсмановских хаз неделю, пока старик готовил ему документы и устраивал место кочегара на французском пароходе.

Никто никогда Зюсмана не трогал, потому что он был человек с принципами, у всех вызывал уважение. Фартовые и воры знали: дед Эфраим с легавыми шушу не делает — ни с полицией, ни с Охранкой, ни теперь с угро и ГПУ. Коминтерн — иное дело, эта организация не «собачья», вреда «обчеству» от нее нет. А вот прикрытие или, как говорят в Одессе, зонтик от той же милиции или от ГПУ обеспечивает. Для Коминтерна старый прохиндей был ценен своими связями со средиземноморскими контрабандистами. Если требовалось переправить нелегала хоть в Грецию, хоть в Испанию — устроит.

Зюсман был субъект во многих отношениях поразительный. Например, все знали, где найти Пушкина с девяти до двенадцати — и никто, где он кантуется в остальное время суток. Говорили, что у него по всему городу квартиры и что он два раза в одном месте не ночует. Но говорили и другое: что будто бы есть у Эфраима обычный дом и обычная семья, которая даже не подозревает о его роде занятий и знает его под каким-то другим именем.

Много судачили и о том, на что Зюсман тратит свои немаленькие барыши. Версии выдвигались одна диковинней другой. В октябре мастерская закрывалась, хозяин весь месяц отсутствовал. До четырнадцатого года говорили, что Пушкин уплывает в Ниццу и проводит там бархатный сезон, живя в лучшем отеле, кутя с красотками и играя на рулетке. Но Зюсман устраивал себе каникулы и во время войны, когда до Лазурного Берега было не добраться. В общем черт его знает, Пушкина, куда он исчезал в октябре.

Постучав по стеклу, Абрамов наклонился к окошку.

— И на каком, интересуюсь, вы теперь номере, Зюсман?

Перед стариком лежал том «Брокгауза и Эфрона». Это тоже не изменилось. Энциклопедию старик выменял на мешок крупы в голодном восемнадцатом — и увлекся. Читал внимательно, медленно, шевелил губами. Объемы его памяти были фантастическими. В девятнадцатом Зюсман штудировал 4 том и знал всю мировую премудрость до конца буквы «Б». «Прочитаю до буквы «ижица» плюс дополнительные тома и буду уже всё на свете знать», говорил он.

Голова поднялась, за зелеными кружками поблескивали глаза, цвета которых Абрамов ни разу не видел.

— Ой. Шая Зеликович Абрамович из добрых старых времен, чтобы мне снова там очутиться.

Имя Эфраим назвал по метрике, с которой нынешний Александр Емельянович Абрамов когда-то появился на свет.

Ноль удивления, будто виделись только вчера.

— И что было доброго в девятнадцатом году, чтоб вам хотелось снова там очутиться? — спросил Абрамов, заражаясь певучим одесским интонированием.

— А почти всё. Люди были повыше, жизнь поинтересней, и во рту у меня еще имелись собственные зубы. Если вы, Шая, интересуетесь знать, на каком я томе, то уже на 22-м, и это единственное, что стало лучше. Моя голова наполнилась знанием мира до буквы «Ж». Я для себя решил: пока не дочитаю эту книгу книг до конца, не помру. Вот когда уже — тогда пожалуйста.

— Я вижу, вы себе думаете еще долго пожить. Сколько вам лет, Зюсман? Полагаю, за семьдесят. С такой скоростью чтения… — Абрамов быстро подсчитал. — Вы будете мусолить Брокгауза еще шестнадцать лет, аж до одна тыща девятьсот сорок первого года.

Старик аккуратно пристроил закладку. Том закрыл.

— Кончайте трепаться и расскажите, что вдруг понадобилось такому большому начальнику от Эфраима Зюсмана. Где я и где тот Котовский? Скажу сразу: кто и зачем укоцал Большого Гришу, это вы спросите того, другого Пушкина, потому что этот Пушкин сам сломал себе всю голову. Что вы просовываетесь в окошко, будто мы не старые знакомые? Заходите, заходите.

Он сунул руку под стол, что-то там нажал. В двери щелкнуло.

Войдя в заставленное напольными и увешанное настенными часами помещение, Абрамов сел на табурет и заговорил серьезно, убрав из речи местный говор.

— То есть, вы сомневаетесь, что комкора убил Зайдер?

— Что Меер Майорчик укоцал Большого Гришу, я чрезвычайно сомневаюсь. Я даже почти не сомневаюсь, что не. Хотя истории известны случаи, когда какой-нибудь заяц с дури коцнул льва. Вот в Риме при императоре Тиберии был случай, я вам сейчас расскажу…

— К черту вашего Брокгауза, — перебил Абрамов. — Почему сомневаетесь? И почему вы назвали Зайдера «майорчик»?

— Потому что в восемнадцатом году у Меера в его заведении «Париж» девушка по имени Фрося Шестьпудов довела своей слоновьей любовью до кондрашки тощего и лядащего австрийского майора. С тех пор Меера прозвали «Майорчиком».

— Что такое «Париж»? Притон? — спросил Абрамов, вспомнив полицейское досье.

— Нет, притонами Меер промышлял в старые времена. Он тогда был мелкий шмаровоз, кормился от воров второго и третьего пошиба. Но когда полиции не стало, у Зайдера наступил золотой век. Хватка у него цепкая, нашим-вашим он хорошо умеет. С восемнадцатого года и до марта двадцатого Зайдер держал настоящий респектабельный бордель. «Париж» был очень даже себе предприятие. Майорчик одевался франтом, ездил на лихачах, а на самой лучшей своей красавице, Розе Алмаз, даже женился, пообещав, что она останется при работе.

Карлсоновская версия с убийством из ревности летит в мусор, подумал Абрамов, внимательно слушая.

— А что случилось в марте двадцатого?

— Как что? — изумился Эфраим. — Вы случились. Большевики. Советская власть в очередной раз вернулась и прикрыла всю одесскую коммерцию, включая бордели. Майорчик остался без куска хлеба, кормился Розиными трудами, и она бы его бросила, потому что любовь любовью, но сколько можно? Однако Меер обратился к Большому Грише, и тот его устроил на хорошее место. С тех пор Майорчика в Одессе не стало.

— Почему красный герой Котовский занялся устройством судьбы бывшего хозяина публичного дома?

— Это очень красивая история, — оживился Зюсман. — Ее приятно рассказывать. Гриша был у Майорчика в долгу, а не такой он человек, Гриша, чтобы забывать доброе. Этим большой человек отличается от смитья вроде Майорчика — помнит за плохое, но не забывает и за хорошее. Дело было так. Январь девятнадцатого года. В Одессе правит страшный человек генерал Гришин, который несмотря на такую фамилию очень не любит нашего Гришу, потому что наш Гриша тоже в городе и он пока не красный герой, но еще прежний Гриша, который по ночам гопстопит богатую публику, а в январе девятнадцатого года в Одессе ой было кого погопстопить, и генералу Гришину это не нравилось. Он сказал, в городе может быть только один губернатор, а не два или того смешнее три, если кроме джентльмена Котовского считать еще нахала Мишку Япончика. И генерал приказал своему начальнику контрразведки Орлову, у которого ваши чекисты могли бы поучиться мясницкому делу, добыть из-под земли и коцнуть как собак обоих — Котовского и Япончика…

В другое время Абрамов послушал бы увлекательный рассказ, но сейчас было достаточно знать, что Котовский отблагодарил Зайдера за какую-то старую услугу.

— Остановитесь, Зюсман. — Абрамов поднял ладонь и сказал, опять заразившись одесской манерой речи: — Эту байку вы мне расскажете в другой раз, а пока что поговорите со мной за смерть Япончика. Кто его таки коцнул — Саша Фельдман, Котовский или какой-нибудь другой человек, за что ему большое спасибо?

Поговорили и за собачью гибель Япончика, и за нынешнюю Одессу, которую начитанный Эфраим сравнил с Римом периода упадка империи.

— Ну хорошо, — с горечью говорил Пушкин. — Вы вывели в расход Мишку, короля Молдаванки. Вы шлепнули всеми уважаемого Герша Одинглаза. Вы перестреляли всех орлов. Что, люди от этого перестанут воровать, грабить и стремиться к легко и богато пожить? Такое не получилось даже у господа бога, не получится и у вашей рабоче-крестьянской милиции. Просто вместо орлов, которые летали у всех на виду, и красиво летали, вы расплодили крыс с мышами. Они шныряют по подвалам, и их не видно. Хотя самая главная крыса и даже крысиный король, если вы знаете балет композитора Чайковского «Щелкунчик», очень даже видна и заседает в кабинете с портретом Карла Маркса, потому что Карл Маркс написал книгу с хорошим названием «Капитал».

— Про кого это вы, Зюсман? — рассеянно спросил Абрамов, обдумывая полученные сведения.

— Про Менделя Голосовкера, кого еще. Председателя «Одесторга». Все теперь ходят устраивать гешефты к нему, а к старому Эфраиму Зюсману заглядывают только по старой памяти, вот как вы сейчас. — Пушкин чуть приспустил темные очки, блеснули прищуренные глаза, оказавшиеся неожиданно голубыми. — Вот вы, Шая Зеликович, большой московский начальник. Прищемите хвост нашим маленьким начальникам. Дайте им понять, что там, — костлявый палец ткнул в потолок, — знают за их шахеры-махеры с Менделем Голосовкером, который кушает себе молоко из обеих титей — и вашей советской, и нашей фартовой. Настоящих уважаемых бандитов теперь не осталось, одни шакалы. А и зачем людям работать над своей репутацией, когда можно кормиться от Голосовкера?

Скорбная повесть об упадке одесских нравов Абрамова не заинтересовала. К заданию это отношения не имело.

— Ай, ничего вы тут не сможете, будь вы десять раз большой московский начальник, — безнадежно махнул рукой обломок прежнего времени. — Москва далеко, а Одесса есть Одесса. По крайней мере скажите своим, чтоб берегли старого Эфраима Зюсмана, который еще много кое-чего может.

На Маразлиевской ждала вернувшаяся из Чабанки помощница. Вид у нее был усталый — похоже, ночью не спала. Но довольный.

— Есть, — сказала Корина, кладя на стол две гильзы. — Даже не подобрали, идиоты. Поленились ползать в темноте на карачках.

Абрамов наклонился. Протянул:

— «Ма-аузер». Ну да, дырочка в сердце маленькая. Такая же, как от «браунинга». Только пуля от «браунинга» застряла бы, а от «маузера» прошла навылет. Ты удивляешься, что гильзы не подобрали. А зачем? Они не думали, что кто-то другой приедет, будет в траве шарить. Молодец, Зинаида. Что-нибудь еще?

— Вот. — Она выложила стопку документов. — Сотрудники дома отдыха. Обрати внимание на посудомойку.

Палец ткнул в подчеркнутую красным строку служебной анкеты — в графу «место рождения».

— Заметь: нанялась две недели назад, когда Котовские уже жили.

— Значит, версию мести все-таки пока снимать нельзя, — вздохнул Абрамов. — Ну что, сядем, помозгуем?

Рассказал о том, что выяснил.

К смерти бандитского короля Котовский отношения не имел. Остальные версии с вендеттами тоже пустышка. После разговора с кладезем одесских знаний Абрамов заглянул к своим, и Лифшиц отчитался по полученному вчера заданию.

Жена Якова Блюмберга, когда-то раненая при ограблении людьми Котовского, благополучно здравствует — чего не скажешь о самом Блюмберге. Бывшего подпольного дельца «вычистили в порядке красного террора» еще в двадцатом. Полицмейстер Славинский, стрелявший в Котовского при аресте, убит махновцами, а «неустановленное лицо», написавшее донос, давно установлено — то был выгнанный из шайки за грубость налетчик Ион Дихор. Умер от тифа.

— К грубости я сейчас вернусь, — сказал Абрамов. — Сначала про третью линию — не нажил ли Котовский себе врагов среди серьезных уркаганов, когда наводил порядок в Одесском тюремном замке. Таких сведений нет. Григорий Иванович, судя по всему, был и разбойником, и красным командиром редкой породы. В свою робингудовскую эпоху он не бил и не оскорблял жертв, притом требовал такой же вежливости от своих подручных. Дихора, видишь, за грубость выгнал. А на гражданской войне бывший налетчик имел репутацию гуманиста. Котовцы не грабили население, не устраивали еврейских погромов — в отличие от буденновцев. Особенно котовцы славились обращением с пленными. Не ставили белых, зеленых и жовтоблакитных к стенке, как это делалось тогда сплошь и рядом. Котовский выстраивал пленных, говорил: «Кто хочет поступить ко мне в бригаду — милости прошу, а кто не хочет — ступай на все четыре стороны». Эта его репутация кстати объясняет, почему бригада Котовского одержала столько побед, неся не особенно большие потери. Сдаваться котовцам в плен было нестрашно, поэтому до последней капли крови никто не бился. Но тамбовская нить, которую ты зацепила в Чабанке, дело другое. Это единственный эпизод, когда Котовскому было за что мстить.

И он рассказал Зинаиде, как в двадцать первом Котовский, тогда еще комбриг, провел акцию «Маскарад», которую теперь изучают в военной академии в качестве примера идеально проведенной диверсионно-камуфляжной войсковой операции.

— …Вот тут есть за что мстить. Товарищи или родственники любого из застреленных в Кобылянке вполне могли поквитаться с тем, кто устроил бойню. Например, чья-нибудь безутешная вдова, — подытожил Абрамов, глядя в анкету. — Давай-ка, Зинаида, дуй назад в Чабанку. Возьми у Лифшица машину, пару ребят и доставь в отдел эту Матрену Кузьменкову 1897 года рождения, уроженку деревни Крюково Моршанского уезда Тамбовской губернии. Выясним, что она за птица и почему нанялась в дом отдыха, когда там находился Котовский. Не сбежала бы только.

— Не сбежит. И ехать за ней не надо, — ответила замечательная Зинаида. — Я ее и без ребят доставила. Сдала как подозреваемую в здешний приемник. Без тебя ни о чем не допрашивала. Ехали молча.

— Займись-ка ты разъяснением Матрены Кузьменковой, раз вы с ней успели подружиться, — сказал Абрамов. — А я, пожалуй, уже готов к интересной беседе с Меером Зайдером по кличке Майорчик.

Ссылки к пятой главе

Куда девал свои барыши Эфраим Зюсман

Рассказ

Если вы хотите знать, куда девал свои немаленькие барыши Эфраим Зюсман, я вам расскажу, куда он их девал. Вы удивитесь.

Но начнем с того, что человека, которого вся настоящая Одесса знала как Эфраима Зюсмана, на самом деле звали не Эфраимом и не Зюсманом. Я вам не буду говорить, как этого человека звали на самом деле, потому что… Вы поймете почему, когда дочитаете до конца.

Будем считать, что его звали «Иван Иванович» — не потому что его так звали, упаси боже. А потому что надо же его как-то называть.

И нет, жены-детей у Пушкина никаких не было, это глупые слухи. На что человеку, у которого уже есть большая любовь всей жизни, отщипывать от нее что-то жене, которой непременно нужна вся наша любовь без остатка, и тем более детям, от которых сначала корь со скарлатиной, а потом сплошное разочарование?

Больше всего на свете Иван Иванович любил красоту золотых монет, которые похожи на маленькие солнца — такие же сияющие, согревающие всё своим теплом. Каждый желтый кругляшок казался ему волшебной семечкой из старой еврейской сказки про исполнение желаний. В царские времена Иван Иванович делал так: в золотом месяце октябре складывал все добытые за год барыши (а это, скажу я вам, были ой-ё-ёй какие немаленькие деньги) в большой пожухлый чемодан, на который не польстился бы никакой вор, и отправлялся в путешествие по губернским городам. Скромненько, третьим классом. Чтобы не привлекать к себе внимания тех, чье внимание привлекать не следует, менял в каждом банке бумажки на два, три, самое большее пять золотых империалов и ехал себе дальше. Когда возвращался, чемодан был на три четверти пустой, зато в десять раз тяжелее.

И так год за годом. Октябри Гражданской войны — в полоумном восемнадцатом, страшном девятнадцатом, дерганом двадцатом — дались Ивану Ивановичу трудно, ибо бумажные деньги обратились в труху и барыши поступали в самом разном, иногда фантастическом виде. Один раз дама, желавшая выкупить из чекистской тюрьмы любимого супруга-фармацевта, принесла в уплату большую коробку дефицитного аспирина. В тайнике на схронной квартире у Ивана Ивановича лежали панты марала, ящик дореволюционного туалетного мыла, оклады с икон и много других сокровищ, затруднительных для транспортировки. Впрочем, никакой транспорт никуда не ходил, да и некуда было ездить. И что вы думаете? Все три лихих октября Иван Иванович по-прежнему брал отпуск и менял барыши на золотые монеты — просто не в банках, а на подпольных спекулянтских биржах. Между прочим война не война, а насыпал в заветный сундук, о котором речь впереди, звонких блесток побольше, чем в мирные годы.

Когда большевики перестали вести себя как идиоты и учредили НЭП, стало опять легко, хотя и не так легко, как при царе. Появились советские червонцы, не хуже империалов, только не с царем Николашкой, а с трудовым крестьянином на реверсе (это, если вы не знали, оборотная сторона монеты).

И про сундук. Он был большой, окованный железом, старый — времен еще того, другого Николая, в царствие которого Иван Иванович появился на свет. В полу схронной квартиры открывалась потайная ниша, и сундук прятался в ней. По субботам, когда у Ивана Ивановича был выходной, он устраивал себе пиршество: запускал обе руки в золотую груду, зачерпывал монет и глядел, слушал, как они просыпаются обратно. Лучше того звука ничего на свете для Ивана Ивановича не было. Он воображал, сколько чудесных чудес можно купить на эти звонкие кружочки, и всех тех дворцов, красавиц и драгоценных вин ему было не нужно, ибо душу насыщает не исполнение мечты, а знание, что исполнение возможно. Кабы Иван Иванович был тот самый Пушкин, Александр Сергеевич, он сказал бы:

Я выше всех желаний; я спокоен;

Я знаю мощь мою: с меня довольно

Сего сознанья…

Но поскольку он был не тот Пушкин, он просто улыбался, довольно пыхтел, пил дешевую бормотуху с Привоза, и эта отрава была ему слаще всякой мальвазеи.

И вот однажды, когда Иван Иванович так сидел, наслаждался смыслом жизни, запертая на три оборота ключа дверь за его спиной бесшумно открылась на жирно смазанных петлях, и в секретную квартиру миллионера Пушкина вошли трое нарядно одетых мужчин.

Это были гастролеры из Ростова, чужие в городе люди. Потому что никто из своих одесских не вздумал бы грабить Пушкина. Но в Ростове живет сиволапое мужичье, не имеющее понятия про можно и про нельзя. Эти три ростовских дурня, приехав в Одессу на гастроли и прослышав, что есть такой Эфраим Зюсман, устроили за ним слежку, установили, где старик ночует по субботам, и правильно угадали, что свою казну он хранит там. Дурни — мастера угадывать, ибо что еще остается кроме как угадывать, если нет мозгов?

Перед тем как пойти на дело, ростовчане еще и нахвастались на малине, что-де нынче гробанут барыгу с Малой Арнаутской. Люди их стали отговаривать, но дурня от дури разве отговоришь?

Вы, конечно, ждете, что я вам расскажу, как Зюсман, который на самом деле не Зюсман, отбился от вооруженных трех громил. А я знаю как? Меня там не было.

Но только назавтра, ровно в девять старик сидел в лавке на своем обычном месте и читал энциклопедию Брокгауза, точно такой же, как всегда. Ростовчан же больше никто никогда не видел. Было три плечистых красномордых бугая — и не стало. Как сквозь землю провалились. И это было страшней всего.

Несколько дней блатные и фартовые всей Одессы гуляли мимо часовой лавки, почтительно прикладывая два пальца к кепкам — выражали свое почтение. Эфраим на них не смотрел, он читал книгу.

Теперь вы понимаете, почему я не хочу говорить, какое у Пушкина настоящее имя. Зачем мне неприятности?

А про тех гастролеров я думаю, что они действительно провалились. Только не под землю, а под пол. Лежат там скелетами, стерегут сундук.

Очень красивая история

Рассказ

Экс был придуман очень отлично. Надежно, просто, культурно.

Кассир выходит из здания таможни, несет запечатанную сургучом сумку, там дневной сбор с кораблей, минимум несколько тысяч в валюте. От наводчика известно, что с кассиром всегда только два солдата-охранника. Идти недалеко — здесь же, на Приморском бульваре контора банка «Лионский кредит». Горят фонари, фланирует публика. Опасаться нечего.

Выходит из авто солидный офицер-золотые-погоны, кричит на охранников: «Почему расхристаны? Службы не знаете?» Солдаты вытягиваются в струнку. Бац одному рукояткой по лбу, вполсилы, чтоб не убить. Хлоп второму. Кассиру довольно показать «наган». Потом сесть обратно в машину, мотор фррр — и вспоминайте Котовского. На асфальте останется записка с благодарностью генералу Гордееву, начальнику порта. Завтра об эксе и записке будет говорить весь город.

Весело насвистывая (на деле ему всегда было весело), Котовский вылез из автомобиля, сказал Дросселю: «Не скучай, я быстро». У Дросселя, получившего свою кличку за любовь к технике, руки на руле, нога на педали газа. «Руссобалт», 40 лошадиных сил, угнан час назад из полицейского гаража. Одессе это тоже понравится.

А только всё пошло не так. Солдаты на окрик вместо того чтоб козырнуть схватили подполковника, его высокоблагородие, за локти, крепко. Кассир прижал к груди сумку и зажмурился. Из чего следовало, что кассир-то настоящий, но охранники — переодетые агенты полиции, а наводчик — «крыса».

Ряженых дураков Котовский сшиб с ног: двинул чугунной башкой в висок одному, второму. Повалились оглушенные.

Освободившимся руками взялся за денежную сумку, вырвал.

Но дальше всё пошло намного хуже, чем не так. Случайные прохожие, гулявшие по вечернему мартовскому бульвару, оказались неслучайными. Причем все.

Приличные господа в котелках и мерлушках, несколько военных, пара биндюжников, даже дворник неслись со всех сторон прямо на Котовского. А некто очкастый, ощеренный заорал, высунувшись из подъезда: «Шофера! Шофера!»

Очкастый был генерал Орлов, собственной персоной, еще в прошлом месяце приговоренный подпольным ревкомом к смерти за свои кровавые злодейства. Но он был живехонек, а вот из ревкома с тех пор почти никого не осталось.

Получалось, что засаду устроила не полиция, а контрразведка. Экая хреновина, подумал Котовский, кидаясь к машине с криком: «Гони! Запрыгну!»

Какое там «гони». По «руссобалту» палили со всех сторон. Звенели пробитые стекла, Дроссель дергался, пробиваемый пулями.

А меня Орлов хочет живьем, понял Котовский. Ну это шиш.

Он пробежал по мостовой к парапету, перемахнул. Покатился по крутому склону. Не расшибся и не ушибся, так как снег еще не стаял. Катиться было мягко.

Вскочил, ломанул через кусты.

Всюду трещало и хрустело — сверху, сзади, снизу.

Кричали:

— Отрезай его от порта!

Коли так, к морю бежать не стал. Куда там денешься? Помчался параллельно бульвару, понемногу забирая вверх — назад к фонарям, чего эти от него не ждут.

Но снег, который минуту назад был другом, стал врагом. На нем оставались следы.

— Вверх бежит! Вверх! — орали за спиной.

Вскарабкался по склону, в этом месте более пологому. Снова перебрался через парапет, причем с головы свалилась папаха, подбирать которую было некогда.

Котовский нахмурил брови. Ему пришли в голову одновременно две мысли, и это потребовало от мозга напряжения. Первая мысль была: а что если они в сумку вместо денег понапихали бумаги? Вторая: без головного убора офицеру по улице ходить нельзя. Значит надо переместиться в помещение, решил он. И побежал к домам. Не останавливаясь, сорвал с сумки пломбу, вынул одну пачку — итальянские лиры. Хоть что-то нынче не вкривь.

Вбежал в первую же арку. Зараза! Двор не проходной, а глухой. В глубине вход, освещенный разноцветными лампионами. Вывеска «ПАРИЖЪ». Доносится музыка. Синематограф? Дансинг? Всё равно.

Перед тем, как войти, он расстегнул и снова застегнул шинель, нарочно перепутав пуговицы. Рукав измазал штукатуркой. Физиономия от беготни была наверняка багровая, что кстати, но Котовский еще и придал взгляду свинцовую осовелость. Офицер может быть без фуражки или шапки только если вдребодан пьян.

Внутри в вестибюле, перед широкой мраморной лестницей, на вешалках было много верхней одежды, в том числе форменной. Были и фуражки — можно бы одну и одолжить. Но сзади во дворе уже гулко звучали голоса, а на нижней ступеньке стоял, пялился ферт с набриллиантиненным пробором.

— Добро пожаловать в заведение, господин офицер, — сказал ферт, заинтересованно оглядев перекошенную шинель. — Если желаете развлечься, вы пришли в исключительно правильное место. По какому классу прикажете обслужить?

— По в-высшему, — заплетающимся языком сказал Котовский. Вынул из сумки наугад несколько купюр. Оказались доллары.

Хозяин или кто он там почтительно поклонился.

— Не угодно ли вашему высокоблагородию отдохнуть в обществе королевы «Парижа» несравненной Розы Алмаз?

Голоса приближались.

— В борделе он, больше тут некуда! — крикнул начальственный бас.

— Мне угодно дать в «Париже» свой последний бой. Тут будет моя Парижская коммуна. Я — Котовский, во дворе контрразведка.

Он поставил сумку на пол, на кой теперь деньги. Одной рукой вынул «наган», другой лимонку.

— Не надо! Умоляю, господин Котовский! У меня тут зеркала, канделябры! — вскричал Пробор. — Я всё устрою. Спрячьтесь вон туда!

Кинулся к стене, распахнул дверцу.

Чуланчик, в нем ведра, веники, метлы.

Едва Котовский притворил за собой створку, в вестибюль ворвались преследователи.

Интересно, выдаст Пробор или нет, подумал Котовский, готовясь выдернуть кольцо. Вряд ли. Пожалеет зеркала с канделябрами.

— Господа! Господа! Спасите! Помогите! — истерично зачастил ферт. — Здесь Котовский! Тот самый! Только что пробежал к черному ходу, чуть не убил меня! За мной, я покажу!

Топот, грохот, тишина.

Котовский выглянул. Вышел. Неторопливо выбрал на полке фуражку по размеру.

Перед выходом оглянулся. С верхней площадки смотрели барышни, некоторые в дезабилье. Напугались шума.

— Как зовут хозяина, сударыни? — зычно спросил Котовский.

— Меер… Майорчик… Мосье Зайдер, — ответили в несколько голосов.

— Поклон ему.

И вышел в черный мартовский вечер.

Начальник контрразведки Орлов

Человек, которого вскользь поминает Пушкин, настолько колоритен, что заслуживал бы отдельного романа. Я однажды и вставил его в роман «Собачья смерть», эпизодическим персонажем. Там рассказывается о событиях лета 1918 года, когда в петроградской ЧК начальником уголовного розыска служил некий товарищ Орловский, выгодно отличавшийся от дилетантов-большевиков профессиональной хваткой.

Однажды председатель ВЧК Дзержинский, прибывший с внезапной инспекционной поездкой в петроградский штаб подведомственной организации, увидел Орловского… и узнал в нем следователя по особо важным делам, который допрашивал его в 1912 году в Варшаве. Не очень далекий Феликс решил, что бывший сатрап режима перешел на сторону советской власти, и выразил по сему поводу удовлетворение. Даже ностальгически вспомнил, как во время допросов они играли в шахматы.

Вся жизнь Владимира Григорьевича Орлова (таково было истинное имя товарища Орловского) была игрой в шахматы и еще более азартные игры.

В моем романе коротко пересказана впечатляющая биография этого перевертыша. Студентом-юристом он отправился в Америку, чтобы исследовать преступный мир этой интересной в криминалистическом отношении страны. Побывал матросом, рабочим, служителем в салуне. Вернувшись на родину, сделал блестящую карьеру в правоохранительной системе — в тридцать лет стал действительным статским советником, то есть получил генеральский чин. Во время мировой войны расследовал очень крупные дела. А после февраля тихо исчез. И через некоторое время вынырнул в ЧК под именем Болеслава Орловского. Нет, на сторону советской власти не перешел. Он выполнял задание белых. Под прикрытием своего чекистского мандата Орлов-Орловский создал подпольную офицерскую организацию, участвовал в заговоре Сиднея Рейли, а когда запахло разоблачением, снова испарился.

Выскочил из ниоткуда в белой Одессе, где стал начальником контрразведки. В условиях гражданской войны бывший юрист превратился в свирепую, беспощадную ищейку, не обременявшую себя процедурными формальностями. Он разгромил большевистское подполье, почти целиком уничтожив его верхушку. Бандитов люди Орлова просто отстреливали на улицах.

Перед тем, как город пал под натиском красных, Орлов опять дематериализовался. Раньше многих понял, что белое дело проиграно, и остаток жизни (немаленький) провел в Европе, продолжая участвовать во всякого рода закулисных делах. В конце концов, уже в 1941 году, неутомимого махинатора убили гестаповцы, не любившие чрезмерно активных людей с подозрительной биографией.

Владимир Григорьевич оставил мемуары «Двойной агент», очень любопытные, хоть и сомнительной правдивости.

Конец Япончика

Слухов и легенд, в том числе живописных, о гибели Япончика ходило очень много. Всем хотелось верить, что ослепительный «Король» и погиб как-нибудь по-королевски.

Увы, финал Мишки не особенно кинематографичен.

В уголовный «полк имени Ленина», отправлявшийся на петлюровский фронт, записалось две тысячи бандитов. Большинство — самой популярной в Одессе национальности. Хотели поквитаться с петлюровцами за еврейские погромы. Картинно промаршировав по городу, полк сильно поредел еще в пути — многие фартовые, охолонув, смылись. Тем не менее в первом бою, на блатном кураже, они отбили у врага село. Тут же стали отмечать победу, перепились, среди ночи открыли пальбу, кто-то напугался, что это напали петлюровцы, и всё воинство пустилось наутек. У Мишки осталось немногим больше ста человек. Воевать они передумали. Захватили поезд, поехали домой, в Одессу.

Пускать эту шайку головорезов в находившийся на осадном положении город красному командованию показалось опасным.

Сохранился сухой и скучный (а потому, скорее всего, близкий к фактам) рапорт уездного военкома, которому было поручено остановить поезд. Товарищ Стрижак, не будучи одесситом, про величие Мишки ничего не знал, даже путает имя:

«4-го сего августа я получил распоряжение со станции Помошная от командующего внутренним фронтом т. Кругляка задержать до особого распоряжения прибывающего с эшелоном командира 54-го стрелкового советского украинского полка Митьку Японца. Во исполнение поручения я тотчас же отправился на станцию Вознесенск с отрядом кавалеристов Вознесенского отдельного кавдивизиона и командиром названного дивизиона т. Урсуловым, где распорядился расстановкой кавалеристов в указанных местах и стал поджидать прибытия эшелона. Ожидаемый эшелон был остановлен за семафором. К остановленному эшелону я прибыл совместно с военруком, секретарем и командиром дивизиона и потребовал немедленной явки ко мне Митьки Японца, что и было исполнено. По прибытии Японца я объявил его арестованным и потребовал от него оружие, но он сдать оружие отказался, после чего я приказал отобрать оружие силой. В это время, когда было приступлено к обезоруживанию, Японец пытался бежать, оказал вооруженное сопротивление, ввиду чего был убит револьверным выстрелом командира дивизиона».

Вот и вся эпопея. Ни комиссар полка Саша Фельдман, ни командир бригады Котовский отношения к гибели Япончика не имели.

Котовский и пленные

Однажды на банкете в Кембридже я сидел рядом с ректором (в университете они называются «master») Даунинг-колледжа. Я знал, что мой сосед по столу в прошлом — наставник японского наследного принца Нарухито (нынешнего императора), и думал: отлично, будем говорить не про английскую погоду, а про Японию. Но нет. Узнав, что я из России, мастер завел со мной беседу… о Котовском. Оказался фанатом красного комбрига. Знал про Григория Ивановича всё. Когда я спросил, чем вызван этот интерес, ответ был: о, это редкая птица — благородный разбойник.

Потом в книге Василия Шульгина, заклятого контрреволюционера, мне встретился такой пассаж: «Надо отдать справедливость и врагам. Я надеюсь, что, если «товарищ Котовский» когда-нибудь попадет в наши руки, ему вспомнится не только зло, им сделанное, но и добро».

Приведу рассказ, предшествующий этой сентенции.

Шульгин был в рядах разбитых деникинцев, добежавших до румынской границы, но не пропущенных на ту сторону и оказавшихся в безнадежной ситуации: их прижала к Днестру красная конница. Беглецы разделились, надеясь спастись. Группа, к которой присоединился Шульгин, наткнулась на красный патруль. Белые были уверены, что их сейчас выведут в расход. Красный командир сказал, что нет:

«— … Товарищ Котовский прекратил это безобразие.

— Какое безобразие? Расстрелы?

— Да. Мы все этому рады. В бою, это дело другое. Вот мы несколько дней назад с вами дрались… еще вы адъютанта Котовского убили… Ну бой, так бой. Ну кончили, а расстреливать пленных — это безобразие…

— Котовский хороший человек?

— Очень хороший… И он строго-настрого приказал. И грабить не разрешает».

Далее Шульгин пишет: ««Товарищ Котовский не приказал», — это было, можно сказать, лозунгом в районе Тирасполя. Скольким это спасло жизнь…»

Еще один занятный эпизод, показывающий Котовского в симпатичном свете, есть в книге Алексея Гарри, соратника Котовского.

Котовцы отбили у белых роскошный «роллс-ройс», на котором когда-то ездил верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Трофей достался красным вместе с великокняжеским водителем, имевшим офицерское звание. Котовский отнесся к пленному почтительно, предложил остаться на той же должности и называл его «ваше благородие». «Котовскому не пришлось пожалеть о своем рискованном выборе, — пишет мемуарист. — Шофер оказался человеком большой храбрости. Не раз проверил комбриг его мужество в опасных переделках».

Григорий Иванович действительно был редкой птицей.

Шестая глава

НЕИНТЕРЕСНАЯ НИТКА

Сначала говорил только арестованный. Абрамов молча на него смотрел, составлял мнение.

Щуплый человек с подергивающимся лицом, юрким взглядом, быстрыми движениями начал тараторить как только его привел конвойный. Всё порывался приподняться со стула, к которому был прикован обеими сведенными назад руками. В протоколе предыдущих вопросов значилось «Склонен к истерическим припадкам. Обездвиживать».

— …Гражданин начальник, у меня было время осознать, я пить-кушать не мог, спросите у товарищей надзирателей, я спать не мог, я головой о нары бился, вот у меня, гляньте, бланш на скуле. — Дернулся показать синяк, стул заскрипел. — Я железно решил перестать лепить туфту за преступление страсти! Я желаю сделать чистосердечное признание!

Короткая пауза, искательный взгляд.

Каменное лицо Абрамова не дрогнуло. Меер Зайдер снова зачастил фальцетом:

— Наговорил я лиха на товарища Котовского. И на жену свою Розу, которой мне никогда больше не видать, наклепал по-подлянски. Пишите, гражданин начальник, Меер Зайдер скажет вам всю правду как положено, когда имеешь разговор с таким большим человеком, а по вам видно, что вы очень большой человек. — Опять зашарил глазами, на секунду умолкнув. — …Красного героя товарища Григорий Иваныча Котовского я застрелил не имея на то предварительного намерения — так и запишите. С перепугу, опасаясь за свое здоровье и жизнь, потому что сила у товарища комкора, как у лошади битюг, а кулачищи — как кавуны, и когда он схватил меня за грудки и стал трясти, я подумал, что он сейчас вытрясет с меня душу. В кармане у меня служебный «браунинг», вот я себя не помня и…

Потом сразу, без перехода:

— Но вы, конечно, желаете узнать, по какой такой причине товарищ Котовский захотел вытрясти с меня душу. А это он обиделся. Я был выпимши горилки и с пьяного дуру вызвал его для разговору на крыльцо, стал ему выговаривать, что он пятый год держит меня на задрипанной должности начальника заводской охраны, когда я товарищу Котовскому вот этими руками жизнь спас. А товарищ Котовский — он тоже хорошо выпимши был — обозвал меня, извиняюсь, сукой неблагодарной и захотел побить башкой об стену, и если бы он это сделал, моя башка разлетелась бы на куски, потому что стена каменная. Вот я и полез за «браунингом», находясь в полном несознании от страха, а товарищ комкор хвать меня за руку, и потом всё само собой вышло…

Дальше Абрамов слушать не стал, придя к выводу, что Пушкин насчет Майорчика прав: человечек — смитьё, что на одесском означает «мусор».

Гулко стукнул ладонью по столу. Арестант поперхнулся, втянул голову в плечи.

— Слушай, Зайдер, ты горбатого лепить заканчивай. Не хватал тебя товарищ Котовский ни за грудки, ни за руку. И выстрела в упор не было. Иначе дырка на гимнастерке была бы опалена, а следов ожога нет. Ты вообще не стрелял из своего «браунинга». Ствол не пахнет порохом. Две пули из магазина ты вынул заранее, что доказывает, во-первых, наличие предварительного умысла, а во-вторых, что ты был в сговоре со стрелком. Кто был второй, Зайдер? Кто засел в кустах слева от крыльца? Что за снайпер такой при свете луны с пятнадцати метров попал точно в сердце? А вторую пулю потом выпустил в молоко, чтобы имитировать беспорядочную пальбу.

— Чтобы чего беспорядочную пальбу? — пролепетал Зайдер. В его глазах заметался ужас.

— Чтобы изобразить, будто убитый выкручивал тебе руку, а ты палил вслепую. Отпираться бесполезно. Говори всю правду. Иначе я с тобой знаешь что сделаю?

— Боюсь себе за это даже подумать, гражданин начальник…

Ответ был еле слышен. Арестованный съежился.

— А ты себе за это не думай. Я тебе расскажу. Сейчас пойду выясню у здешних товарищей, кто в ГПУ лучше всех выколачивает признания, и прикажу бить тебя по самым чувствительным местам до тех пор, пока не поумнеешь. Посиди минут десять-пятнадцать, посоображай, не лучше ли всё рассказать начистоту.

Абрамов велел конвойному не спускать с задержанного глаз, а сам отправился к начальнику изолятора. Спросил: кто у них работает по допросам с применением спецсредств. «Не применяем, инструкция запрещает», — ответил начальник московскому человеку после короткого колебания.

— Понятно, — усмехнулся Абрамов. — Тогда просто выдели мне сотрудника, кто на морду пострашнее. Применять спецсредства скорее всего не понадобится, объект хлипкий. А если понадобится, мы с тобой за это… тьфу, про это снова поговорим.

Тут зазвонил телефон. Начальник сказал в трубку:

— Он у меня. Передаю.

И Абрамову:

— Товарищ замнаркома. Говорит, срочно.

В трубке заурчал мягкий баритон Карлсона.

— Я на телеграфном проводе с секретариатом ЦК. Завтра утром на политбюро будут обсуждать заявление по поводу убийства товарища Котовского. Аппарат подготовил два текста: гневно-обличительный и сдержанно-скорбный. В первом объявляется, что красный герой пал от руки врагов СССР. Во втором просто печаль и всякое-разное про увековечивание памяти. ЦК запрашивает предварительное заключение. У нас обоих. Если убийство бытовое, пойдет вторая редакция. Тут дело большой политважности, сам понимаешь.

Еще бы не понять, подумал Абрамов. В случае если Котовского угробили внешние враги, это жертва по линии Коминтерна и под заявлением на первом месте будет подпись Зиновьева. Если же дело внутреннее — подпись Сталина. И вся партия, весь аппарат увидят, кто в таком важном документе на верхней позиции.

— Каково твое мнение? — спросил Карлсон. — Что передать товарищам?

— Закордонного следа не обнаруживается, — твердо ответил Абрамов. — Если убийство совершил враг, то внутренний.

— Ты хочешь сказать, что это, может быть, не бытовуха?

В голосе замнаркома прозвучала тревога. Надо было его успокоить.

— Это уж вы в ГПУ разбирайтесь. Мое дело было — проверить по нашей линии. Следа Сигуранцы я не вижу. Поэтому расследование со стороны Коминтерна сворачиваю. Так товарищам и передай. Само собой, дождусь проводов в последний путь — чтобы присутствовал представитель от ИККИ. Произнесу речь, и назад в Москву. Когда церемония?

— Послезавтра в 10 утра с вокзала отправится траурный поезд к месту, где строят мавзолей. Профессор Воробьев обещал закончить свою работу и подготовить тело к транспортировке… Значит что? Сдержанная скорбь?

— Ты передай мое мнение, а уж там как решат. Сейчас закончу допрашивать Зайдера — для отчета, и больше ни во что влезать не буду.

Кажется, Карлсон успокоился. Попрощался по-дружески.

— Так что, не надо сотрудника? Который со страшной мордой? — спросил начальник изолятора, вслушивавшийся в каждое слово.

— Надо-надо. Пусть за дверью стоит. Понадобится — кликну.

Когда вернулся в допросную, Зайдер выглядел уже не напуганным, а решительным. Кусал нижнюю губу, супил брови.

— Я готовый давать показания! — крикнул он, вывернув шею — прикованные руки не давали повернуться к двери всем туловищем. — Чем к вашим костоломам попадать, пускай меня лучше потом на киче порежут! Быстро помирать — не медленно!

— Молодец, — похвалил его Абрамов. — А если красиво споешь, не сфальшивишь, я тебя в спецблок устрою. Там никто не порежет. Ну, выкладывай.

Допрос продолжался долго. Протокола Абрамов не вел, делал записи в своей книжечке. Исписал не один десяток страничек.

Вернулся на казенную квартиру задумчивый и хмурый.

Корина уже ждала. Судя по скучающему виду давно.

Спросил ее:

— Что тамбовская версия?

— Пустышка. Просто тетка из Тамбовской губернии. Приехала на заработки. Что устроилась в дом отдыха посудомойкой, когда там жил Котовский, случайное совпадение. Я ее пока не отпустила. Отправила со здешнего телеграфного пункта запрос в тамбовскую милицию — та ли, за кого себя выдает. Но сомнений у меня нет. Обычная курица. Я тоже хороша, дуру сваляла. Надо было не в молчанку играть, когда я эту Матрену из Чабанки везла, а пощупать ее. У тебя что-нибудь есть?

— Есть-то есть, да не про нашу честь, — вздохнул Абрамов. — Потянулась нитка, но для нас с тобой неинтересная. Как ты помнишь, вечером, перед убийством, к Котовскому из города приехал старший бухгалтер Цувоенпромхоза. Это контора, ведающая хозяйственно-коммерческой деятельностью армии.

— Помню. Семен Маркович Ривкинд. Карлсон сказал, что он не при чем.

— Очень даже при чем. Зайдер показал, что двадцать процентов сахара, производимого заводом, списывал в некондицию и через Ривкинда уводил налево. Это очень серьезные цифры, сотни тысяч рублей в год. То-то у скромного начальника заводской охраны золотые часы и портсигар с алмазным вензелем. Котовский откуда-то узнал об этих махинациях, вызвал обоих гавриков в Чабанку. Ривкинд предварительно встретился с сообщником. Зайдер запаниковал, а бухгалтер говорит ему: не трясись, проблему решат. Дал инструкцию — вынуть из «браунинга» два патрона, заманить Котовского на крыльцо, причем обязательно на лунный свет.

— И всё? — разочарованно протянула Корина. — Хищение соцсобственности? Товарищ Зиновьев расстроится. Что будем делать? Едем брать Ривкинда?

— Утро вечера мудренее. На работе мы бухгалтера уже не застанем, присутствие закончилось, а брать его дома — это придется у коллег адрес запрашивать. У меня нет уверенности, что нам надо посвящать Карлсона в эту историю. Крутится у меня одна идейка…

Зинаида любопытством не отличалась. Подавила зевок — мол, не хочешь говорить, и не надо.

— В животе бурчит, со вчерашнего дня не жрала.

— Я тоже голодный. Мы сейчас отправимся в хороший нэпмановский ресторан. Поедим, послушаем музыку. Пусть Карлсону доложат, что коминтерновцы расслабились. Они уверены, что ты моя любовница. Не будем людей разочаровывать. Ночью запремся у меня в комнате и предадимся разврату — спланируем завтрашний день.

Так всё и сделали.

Ссылки к шестой главе

Интересная фотография

А вот, посмотрите сами.

При выстреле в упор на одежде должны остаться опаленные края у дырки от пули, причем весьма заметные.

Вот такие:

«Не применяем, инструкция запрещает»

Использование советскими спецслужбами «физических методов воздействия при допросе», то есть пыток, имеет свою историю и в точности передает нерв эпохи.

Во время Гражданской войны в органах ЧК представления о каких-либо правовых нормах не существовало, и степень зверства зависела исключительно от местных исполнителей. Сохранилось множество документальных свидетельств о чудовищно жестоких истязаниях в отдельных подразделениях структуры, объявившей себя «карающим мечом революции». В то же время Феликс Дзержинский и его московские сотрудники в садизме замечены не были. Расстреливать расстреливали, но, кажется, не пытали.

В 1922 году, когда междоусобица закончилась и большевикам понадобилось навести порядок, вывести государство из хаоса, задули новые ветры. Это было напрямую связано с переходом от «красного террора» к НЭПу, к ставке на частное предпринимательство — в условиях леденящего ужаса оно развернуться не может. Вышел уголовно-процессуальный кодекс, регламентировавший методы дознания.

Поэтому начальник тюремного изолятора Одесского ГПУ не врет: инструкция применения пыток не допускала. Официально их и не было. Иное дело — практика. Жаловаться подследственным ведь было некуда и некому. Прокурорский надзор сам боялся всемогущих гэпэушников. В шолоховском романе «Поднятая Целина», стопроцентно советском, между делом, как нечто не особенно примечательное, сообщается, что одноглазому белогвардейцу Лятьевскому вышиб глаз чекист на допросе. И всё же по сравнению с тем, что было раньше, и что будет потом, двадцатые годы — время почти идиллическое.

В эпоху Большого Террора пытки будут санкционированы на самом высоком уровне — лично товарищем Сталиным: «ЦК ВКП разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП. При этом было указано, что физическое воздействие допускается, как исключение, и притом в отношении лишь таких явных врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний, стараются затормозить разоблачение оставшихся на воле заговорщиков, — следовательно, продолжают борьбу с Советской властью также и в тюрьме. Опыт показал, что такая установка дала свои результаты, намного ускорив дело разоблачения врагов народа». (Письмо Сталина от 10 января 1939 г.)

Место неупокоения

Беспокойный человек Котовский не обрел покоя и после смерти.

Сначала его уложили в стеклянный саркофаг. Посмотреть на покойника ходили коммунисты, комсомольцы, любители макабра и просто зеваки, а наверху, на трибуне мавзолея, по революционным праздникам топталось местное начальство, приветствовало демонстрации и парады.

Сохранившиеся снимки паршивого качества, но видна монументальность.

В 1941 году пришли оккупанты. Мавзолей разломали, мумию выкинули в яму. Там бы, в земле, Котовскому и лежать, но по преданию (возможно мифическому) нашлись советские патриоты, выкопавшие комкора, засунувшие его бедные останки в мешок и сохранившие эту жуть до возвращения советской армии.

Бедный Григорий Иванович. Бедная Ольга Петровна.

После войны Григория Ивановича снова уложили в надземный цинковый гроб, только теперь закрытый, с маленьким окошком. Много лет собираются похоронить по-нормальному, но пока этого не произошло.

Ленин — ладно, его не жалко, но Котовскому-то это посмертное надругательство за что?

Седьмая глава

ТАТУИРОВКА

«Идейка», дававшая надежду на то, что дело все-таки можно вывернуть в нужную сторону, основывалась на одном факте и одном предположении.

Фактом являлось то, что скромный бухгалтер связан с какими-то очень серьезными людьми, не побоявшимися убрать со своей дороги красного героя с тремя ромбами. Предположение было еще интересней. Где в СССР водятся мастера, умеющие метко и ловко стрелять из укрытия? На какой-такой службе? То-то. Пощупать в этом направлении стоило. И коллегам из той самой службы знать об этих поисках не полагалось.

Поэтому договорились с Зинаидой, что начнут операцию с этюда «Хемницкий вокзал». В позапрошлом году, когда МОС бросил Абрамова и Корину на подготовку германской революции, им на хвост плотно села саксонская полиция. Надо было во что бы то ни стало оторваться от слежки. И оторвались. Незатейливо и невежливо, но быстро.

Тем же способом воспользовались и нынче.

Изображая сосредоточенную беседу, вышли из подъезда к закрепленной за ними машине.

— Выйди-ка, товарищ, — велел Абрамов шоферу. — Сегодня ты не понадобишься. Я сам поведу.

— Не имею права! Не положено! — всполошился тот.

— Товарищ Карлсон в курсе. Живо, живо! У нас срочное дело.

Сунул руку, взял парня железной хваткой за воротник, выволок наружу. Начальственный тон в сочетании с применением физической силы всегда обеспечивают результат. На хемницком вокзале они сели в таксомотор и высадили шофера под дулом пистолета. Рванули с места, плюнув в опешивших шпиков клубом выхлопного дыма. Auf Wiedersehen, Arschlöcher!

А Карлсону потом что-нибудь наплетем.

Как и в Хемнице, после второго поворота машину бросили, нырнули в подворотню. Теперь ищите-свищите.

— Эх, соскучился я по живой работе, — соврал Абрамов, когда они быстро шагали через замусоренный двор. Ничего он не соскучился, просто бодрился. Век бы ее не видать, эту работу. Но никуда не денешься, судьба есть судьба.

Идти было минут пятнадцать. Судя по адресному справочнику, контора «Цувоенпромхоза» находилась на Пушкинской.

— Солидное заведение, — сказал Абрамов, остановившись перед домом 33, красивым трехэтажным зданием с эркером.

— Богато живут, — прибавил он, когда они вошли внутрь и оглядели вестибюль. Там под бархатным кумачовым знаменем с эмблемой Рабоче-Крестьянской Красной Армии сверкала позолотой статуя Ильича. Показать бы Старику, какое кири-куку ему устроят после смерти, мимолетом пожалел Абрамов покойника.

Дежурному в военной форме сунул под нос мандат ГПУ, полученный от Карлсона. Спросил, как найти старшего бухгалтера.

На второй этаж поднялись стремительно, шагая через ступеньку. Дежурный наверняка позвонит Ривкинду, что к нему серьезные гости. Нужно, чтобы сам объект никому позвонить не успел.

Вошли, коротко постучав. Пухлый мужчинка с усишками «Чарли Чаплин», с зачесом на лысине, опустил руку с телефонной трубкой. Глядел испуганно.

— Вам что, товарищи? Я занят.

— Сожалею, товарищ Ривкинд, но придется текущие дела на время отложить. Мы с товарищем Кориной участвуем в расследовании убийства комкора Котовского. Моя фамилия Абрамов. Требуется ваша помощь.

Пожал вялую потную руку. Зинаида села у стены, светски оттуда улыбнулась.

— Чем же я могу…? Я, собственно, уже объяснил вашим товарищам, что ездил к Григорию Ивановичу по рутинному, сугубо хозяйственному вопросу…

— Именно хозяйственные вопросы нас и интересуют, — мягко прервал его Абрамов. — Нам поручено разобраться в экономической структуре, созданной при Втором кавалерийском корпусе. Никто лучше вас не проконсультирует. Вся производственно-коммерческая деятельность корпуса курировалась вашей организацией, верно? Вы не тревожьтесь, никто вас ни в чем не подозревает. Просто нам нужно всесторонне подготовиться на случай запроса из Москвы. Только вы, Семен Маркович, уж пожалуйста, объясняйте попонятней. Мы с товарищем Кориной в вашей сфере не специалисты.

Учтивейший тон, приятнейшая улыбка. Абрамов незаметно показал Зинаиде два сложенных колечком пальца. Это означало «Электротерапия». По первому впечатлению от бухгалтера этот метод допроса сработает лучше всего. На предварительном этапе полагалось успокоить клиента — чтоб расслабился.

Напряжения во взгляде убавилось, однако Ривкинд был по-прежнему настороже. Требовалось выждать.

Довольно долго, не менее получаса прошло прежде чем бухгалтер окончательно успокоился, видя как старательно записывает его пояснения следователь. Абрамов и в самом деле заслушался. Размах у Котовского был гигантский, доходы от заводов, сельхозпредприятий, торговых сетей — многомиллионные. Для наглядности бухгалтер стал рисовать на листе прямоугольнички, соединенные линиями: такое производство, сякое производство, тут посреднические услуги, тут сбыт, тут безденежный товарообмен.

— Ты только погляди, Зинаида, какая махина, — обернулся Абрамов и слегка подмигнул. Это был сигнал: пора.

Все полчаса Корина сидела, тихо со старательностью гимназистки выводила что-то карандашиком в тетрадочке. Он даже догадывался что. Зинаида выучивала по три новых китайских иероглифа в день: один утром, один днем и один вечером. Давеча в ресторане, например, всё рисовала на салфетке жуткую закорючку. Сказала, это иероглиф «дао». Значит «дорога», «путь», а также почему-то «закон». Знать у китайцев какое-то иное представление о законе. Он у них, видно, не дышло — как повернешь, так и вышло.

Теперь Корина встала, подошла, встала за спиной у Ривкинда, как бы заглядывая ему через плечо.

Внезапно схватила бухгалтера за запястье, с хрустом вывернула руку, смачно впечатала лицо в стол. Из расквашенного носа на схему потекла кровь. Ривкинд захлебнулся криком.

Электротерапию используют в современной западной психиатрии. По-научному метод называет «электро-конвульсивный шок». Применяется, когда по-другому вправить мозги больному не получается. На людей типа Ривкинда — рыхлых, нервных — действует безотказно.

— Ты, сука, мне долго будешь бодягу гнать?! — нагнувшись, бешено зашипел Абрамов прямо в ухо бухгалтеру. Скошенный, полный ужаса глаз Ривкинда норовил вылезти из орбиты.

Метод был выбран верно. Клиент дал трещину, начал колоться и кололся долго, не остановишь. Когда запинался, Зинаида издавала сзади шипящий звук, Ривкинд втягивал голову в плечи и убыстрял речь.

Сначала Абрамов записывал, потом перестал.

— Хватит про черную бухгалтерию, — перебил он, устав от цифр. — Меня интересует не сколько ты отмазывал комкору Котовскому, а кто принимал у тебя лавэ здесь, в Одессе. К кому ты побежал, когда Котовский узнал про ваши шахер-махеры с Зайдером? Кто дал тебе инструкцию для Зайдера — про два патрона и прочее?

До этой секунды Ривкинд был двухцветен — физиономия белая, подбородок от крови красный. Теперь гамма стала монохромной — лицо тоже побагровело. Губы плотно сжались. Корина пошипела — никакого эффекта. Ткнула в шею остро заточенным карандашом — взвизгнул, но губ не разлепил. Только зажмурился, чтобы не видеть страшных глаз Абрамова. Тот показал Зинаиде два пальца: вариант два. Так оно и предполагалось — что страшных людей клиент не сдаст. Потому что они — страшные.

Наступило время для небольшой репризы.

Абрамов снял телефонную трубку и сразу незаметно нажал рычаг. Попросил соединить с коммутатором ГПУ. Назвал внутренний номер 32.

Сказал озабоченным голосом:

— Товарищ начальник, тут это… Ну, как вы предполагали. И даже хуже… Так точно, никаких сомнений. Масштаб огромный… Нет, про это молчит. Боится… Понял. А с этим что? Доставить?.. Понял. Как прикажете.

— Решать будут. Там, — сказал он помощнице, показал вверх. — Дело политическое.

Повернулся к бухгалтеру. Открыл глаза, мигает.

— Короче так, Ривкинд. Все папки по Второму кавкорпусу — на стол. Мы их заберем с собой. А ты отправляйся по месту жительства, и оттуда ни ногой. Считай, ты под домашним арестом. Ни с кем в контакт не вступать.

Проговорил это со сконфуженным видом — как сделал бы служака, угодивший в ситуацию не своего уровня.

Хозяин кабинета трясущимися руками сложил стопку из канцелярских папок.

— Оставь здесь. И катись. Прямо домой, понял? — крикнул Абрамов уже в спину кинувшемуся к двери Ривкинду.

И Зинаиде:

— Отвезу эту бухгалтерию на квартиру. Встретимся там.

Она взяла сумочку под мышку, исчезла.

Вариант два был такой. Напуганный Ривкинд обязательно даст знать страшным людям, какой оборот приняло дело. Ну а Корина поглядит, к кому побежит бухгалтер. Ей нет равных по части слежки.

Папки Абрамов замотал в сорванную с окна занавеску. Получился довольно увесистый узел. Внизу послал дежурного за пролеткой. Вернулся на Маразлиевскую.

Угнанная машина стояла у подъезда. Нашли, стало быть. Шофер сидел внутри, морда злобная. Ничего однако не сказал, только насупился. Должно быть, Карлсон запретил предъявлять претензии.

С замнаркома Абрамов и начал. Позвонил ему прямо с проходной. Извинился за самоуправство. Сказал: «Появилось у меня одно подозреньице неприятного характера. Надо было проверить без твоего надсмотрщика». Дал Карлсону напряженно посопеть. Потом, посмеиваясь: «Данные не подтвердились, так что не переживай. После расскажу». «Уф. — В трубке выдох. — Я аж похолодел. Машина твоя — хоть с шофером, хоть без. Для Коминтерна ничего не жалко». И всё, инцидент исчерпан.

Абрамов уселся изучать белую бухгалтерию, сверяясь с записями показаний Ривкинда по бухгалтерии черной. Процентов десять оборота уходило на сторону — получались очень большие деньги. Чем больше Абрамов вчитывался, тем сильнее хмурился.

Корина вернулась в сумерках.

— С Пушкинской объект дунул бегом, — доложила она. — Всё время оглядывался, но где ему меня срисовать. Довела его вот до этого адреса на улице Либкнехта. — Положила на стол бумажку. — Красивый дом в стиле Belle Epoque, хоть в Париж. Объект поднялся на второй этаж, прошел в угловой кабинет. Название учреждения, имя на табличке у меня записаны. Пробыл долго, сорок семь минут. Вышел уже без суеты. Взял извозчика. Я остановила грузовик, дала шоферу пять рублей — потом отдашь. Объект доехал вот сюда. — На стол легла еще одна бумажка. — Это место его проживания, я проверила. Два часа пасла, не сорвется ли еще куда-нибудь. Вроде сидит тихо.

— Умница. Всё сделала правильно.

Абрамов посмотрел сначала на домашний адрес, без интереса: Ольгиевская 17. И лишь потом, заранее прищурившись, на место, куда бухгалтер понесся докладывать. И главное — кому.

Вздрогнул. «Одесторг. Директор М. А. Голосовкер». Тот самый, о котором рассказывал старик Пушкин! Теневой хозяин Одессы, связанный с уголовным миром!

Выругал себя за тупость. Зациклился на линии ГПУ, а самую очевидную версию профукал! Ну конечно! Где большие левые деньги, там и большие хищники. А хладнокровные меткие стрелки водятся не только в органах…

— Картина складывается объективно интересная, а субъективно не очень, — сказал Абрамов после долгой паузы. — Но коли уж мы вышли на целую преступную организацию, докопаем до конца. Соучастие Котовского выводит дело на политический уровень.

И может пригодиться Зиновьеву, подумал Абрамов, пусть и не совсем так, как предполагалось. Под опубликованным сегодня во всех газетах постановлением ЦК об увековечивании памяти пламенного бойца революции, легендарного красного командира Котовского в списке подписей на первом месте значится И. В. Сталин, что естественно — решение партийное, а он генеральный секретарь. Если разразится скандал и окажется, что Котовский совсем не герой, а его смерть — результат воровских раздоров, это станет ударом по сталинской репутации и ослабит позицию «Грызуна». Не особенно большое, но все же чувствительное поражение Сталина, а стало быть победа Зиновьева.

— Нужны твердые улики, которые нельзя закопать, — сказал он вслух. — Перво-наперво — сберечь свидетеля. Схема махинаций выглядит следующим образом. Левый товар обеспечивал Котовский, у которого производство; реализовывал Голосовкер, у которого распространение; финансовое прикрытие обеспечивал Ривкинд. Он — цепочка связывающая оба компонента. Зайдер — мелкая сошка. Бандитов, которые работают на Голосовкера, он наверняка знать не знает. И самое простое решение для «страшных людей» — эту цепочку разорвать, то есть убрать Ривкинда. Ты говоришь, бухгалтер вышел из «Одесторга» спокойно? Это его Голосовкер успокоил, велел сидеть под домашним арестом и не психовать. Скорей всего сегодня ночью на Ольгиевскую 17 явятся гости. Но ГПУ и милицию привлекать не нужно…

Абрамов быстро забарабанил пальцами по столу, в такт работе мысли.

— Так. Разделяемся. Я займусь Голосовкером. Он по должности наверняка член Горсовета, домашний адрес должен быть в городском справочнике.

Взял с полки «Всю Одессу» за 1925 год.

— Ага, страница 308. «Члены Одесского горсовета VII созыва»… Вот он, голубчик: «М. А. Голосовкер, улица Николая Ласточкина 13». Тряхну стариной, поработаю человеком-невидимкой. Твоя забота — Ольгиевская. Ты знаешь, что надо делать. Давай в темпе, ночь на носу.

Без единого слова Корина подхватила свою дамскую сумочку, исчезла. Абрамов же развернул карту-вкладыш, чертыхаясь водил пальцем по мелкому шрифту уличных названий. Ласточкина, пойманного и расстрелянного деникинской контрразведкой в девятнадцатом, он знал лично, и, конечно, замечательно, что именем героя-подпольщика нарекли улицу, но которую, чтоб им провалиться? Всё к лешему переименовали! Чувствуешь себя в родном городе будто в каком-нибудь Шанхае.

А-а, бывшая Ланжероновская — вот где это.

С полчаса он просто кружил по улицам, чтобы оторваться от слежки. Если его и вели, то грамотней, чем раньше. Никого не заметил. Правда, в темноте обнаружить «хвост» трудно.

Опять думал про то же, что давеча. Раньше — и не так давно — подобные эскапады горячили ему кровь, наполняли всё существо острым ощущением жизни. Но сосуд треснул, огненная вода вытекла. Ах, кот Каутский, оппортунист-соглашатель, хочу жить по твоей мудрой науке…

Параллельно прикидывал, как будет действовать.

Получив от бухгалтера тревожные вести, Голосовкер без дела сидеть не стал. Вряд ли он позвонил своим приятелям — в учреждении коммутатор, операционистка может подслушать. Значит, куда-то отправился. Но после этого скорее всего засядет дома безвылазно, ждать результатов. И опять-таки вряд ли связь с ним будут держать по телефону. Это не Чикаго. Обычно одесские фартовые «гоняют малявы», то есть пересылают записки, через «сявок», подростков-посыльных, но такого большого человека перед шпаненком светить не станут. Нынче у Голосовкера будут козырные посетители. Надо запомнить приметы и после выяснить у Пушкина, кто именно.

Дом тринадцать Абрамова порадовал. Небольшой, всего три этажа, на первом магазин скобяных товаров. На третьем темно, зато на втором горят все окна. Там несомненно и проживает директор «Одесторга».

Походил вокруг, поизучал.

Вход со двора, через подворотню. К сожалению, темную. На стене фонарь, но лампочка в нем, само собой, отсутствует. Зато в подъезде у члена горсовета, не по-одесски чистеньком, целых две. Светло, культурно. Одну лампочку Абрамов экспроприировал, ввинтил в мертвый фонарь, и подворотня перестала быть темной. Кто войдет — будет во всей очевидности.

Нашел и хорошую позицию. Там в стене была дверь, служебный вход в магазин. Закрыта на висячий замок, но это пустяки. В кармане замечательный швейцарский ножик с причиндалами на все случаи жизни. Покрутил шильцем, повертел штопором — клик, бряк, сезам открылся.

Внутри была еще одна дверь, тоже запертая, но дальше Абрамову было уже не нужно.

Он остался в закутке. Наружу смотрел через щель. Кто войдет в подворотню с улицы, будет отлично виден.

Приготовился к долгому ожиданию, но это ничего. Подпольное существование научило Абрамова относиться к пассивности как к роскоши. Умному человеку наедине с собой скучно не бывает.

Сначала размышлял про смешное, похмыкивал. Такой крупный руководитель — целый зав Международным отделом связи, ответсотрудник третьей категории — торчит, как последний поц, в пыльной норе, трудится «мышкой-наружкой», как шутят в агентуре. Ничего, партия борется с комчванством и комчинушеством, учит быть по-ленински скромным, не отрываться от народных масс.

Потом позволил себе помечтать. О том, как Зиновьев свалит Сталина и можно будет не бояться, что загремишь вместе с соколом-буревестником в пропасть. ГэЗэ, конечно, не угомонится, ему подавай революцию в мировом масштабе, однако, если положение прочное и бояться нечего, можно заболеть чем-нибудь хроническим, но не смертельным. Например, что-то нервное. Поди проверь, а с таким диагнозом на посту начальника ОМС оставаться нельзя. И уйти с почетом, с сочувствием от начальства на какую-нибудь славную тихую должность. Кафедра в коминтерновском университете, а? Лекции, семинары, конференции.

Фантазия, увы, была несбыточная, но сладостная. Улыбаясь, Абрамов воображал всякое приятное: воскресные прогулки с семьей, дачное катание на лодке, поход по грибы-ягоды. Вдруг пришло в голову. Господи, да всё это у тебя было бы, если б ты в шестнадцать лет не начал декламировать «Песнь о буревестнике». Построил себе счастливое будущее, идиот?

Около полуночи (Абрамов сидел на своем наблюдательном пункте уже два часа) с улицы наконец кто-то вошел. Двое. Почему-то остановились, словно заколебавшись. Двинулись дальше, попали в круг света. Милиционеры.

Абрамов прикрыл щель. Раздался скрип.

— Замка на двери нет, — раздался хрипловатый голос. — А ну кто там? Выходи!

Выругавшись про себя, Абрамов вышел, заранее вытягивая из кармана мандат и прикидывая, как припугнуть милиционеров, чтобы помалкивали о встрече.

Один вскинул руку с наганом.

— Не двигайся! Положу! Кто такой? Документ есть?

Второй сделал шаг в сторону, напружинился.

— Спокойно, товарищи, спокойно. Мандат достаю. Я из ГПУ, на оперзадании.

— Покажь, — велел тот, что без нагана. Протянул руку.

Поглядев на запястье, Абрамов выронил мандат и коротким ударом, без замаха, вмазал милиционеру в подбородок. Скакнул вбок, чтоб увернуться от пули. Кинулся к выходу из подворотни. Понесся по улице.

Сзади загрохотали сапоги. Дах! Дах! Над головой дважды просвистело. Потом — тоже два раза, но тише и суше — прогремели еще два выстрела. Крик. Стон. Звук падения двух тел.

Обернувшись, Абрамов увидел, что милиционеры лежат на асфальте. Один ничком, второй навзничь. От стены дома отделилась узкая фигура.

— Тебя не зацепило? — спросила Корина.

— Цел, — ответил он. — Ты откуда взялась?

— Давно тут. Сообразила, где ты засел. Присматривала.

— А Ривкинд? Он что, без охраны?!

— Почему без охраны. Наши отдельские пасут. Я заехала на Приморский, взяла трех ребят. Оставила их на Ольгиевской, и сразу сюда.

— Зачем?

— Так я тебе и дам одному ночью чалиться около бандитского гадюшника, — ворчливо проговорила Зинаида.

— Погоди… Ты же не брала из Москвы оружия!

— Какое это оружие?

Она пренебрежительно махнула «бульдогом». Из короткого дула еще тянулся дым.

— Почему ты удирал от милицейского патруля? И почему они по тебе стреляли?

— Протягивает он руку за документом. Манжет засучился, а там — гляди…

Абрамов присел. Приподнял руку мертвеца, задрал манжет выше, показал татуировку: сердце, пронзенное ножом.

— Это бандитский знак. Милиционеры — ряженые. Понимаешь, что это значит?

Она присвистнула.

— Они не бухгалтера, они меня решили убрать… Эти люди еще серьезней, чем мы с тобой думали. Вопрос только, откуда они узнали, что я буду здесь караулить Голосовкера? И почему они не грохнули меня сразу, а потребовали документ?

— Чтоб не уложить вместо тебя случайного человека, — ответила Корина только на второй вопрос. — Обстоятельные.

Абрамов потер татуировку на мертвой руке, еще теплой. Покачал головой.

— Давай-ка уносить ноги, — сказал, распрямляясь. — Пока настоящие милиционеры не нагрянули. Шуму-то было много.

Ответ на первый вопрос он теперь знал. Как и на все остальные.

Ссылки к седьмой главе

Проект германской революции

Одним из самых крупных и самых авантюрных предприятий зиновьевского Коминтерна была попытка устроить в Германии социалистическую революцию.

Несчастную, разоренную войной и репарациями страну рвали на части с двух сторон — справа фашисты, слева — коммунисты. Обе силы строили большие планы на осень 1923 года.

По плану Коминтерна центром восстания должна была стать Саксония, где коммунисты были сильнее всего. Потом предполагалось распространить революцию на всю Германию, причем Красная Армия готовилась прийти на помощь немецкому пролетариату.

Ленин в это время уже был в параличе, возражал против рискованной затеи, очень осторожно, только генсек Сталин, но Зиновьев склонил политбюро на свою сторону. В газете «Правда» он напечатал тезисы о германской революции — совсем как в 1917 году Ленин выпустил свои «Апрельские тезисы».

В конце октября в саксонском городе Хемниц должен был пройти рабочий съезд, который объявит всеобщую забастовку. Планировалось, что за две недели обстановка накалится до революционного градуса, поэтому вооруженное восстание назначили на 9 ноября.

Однако основная масса рабочих ни бастовать, ни тем более восставать не захотела. Беспорядки произошли в нескольких городах Саксонии и в Гамбурге, но войска без труда справились с этими разрозненными выступлениями.

Зато 8–9 ноября в Баварии — в ответ на коммунистическую угрозу — устроили «пивной путч» нацисты во главе с Гитлером и Герингом.

Провал коминтерновской затеи усилил в ЦК ВКП(б) позиции «осторожного» крыла, выразителем взглядов (но пока еще не вождем) которого являлся Сталин.

Николай Ласточкин

Еще одна яркая фигура одесской истории. Настоящее имя этого человека — Иван Смирнов (1885–1919). Профессиональный революционер, в царские времена сибирский ссыльный, во время Интервенции он возглавлял одесский подпольный обком большевистской партии.

Разгром подполья — одно из главных достижений контрразведчика Орлова. Он вышел на след неуловимого «Ласточкина», внедрив в организацию одного из своих офицеров. Этот агент по кличке «Барин» сумел заманить Ласточкина в западню. После ареста руководителя люди Орлова переловили и остальных подпольщиков.

Когда 2 апреля 1919 вышел этот номер одесской газеты «Наше слово», Смирнов-Ласточкин был уже мертв: расстрелян вместе с товарищами на барже, которую для сокрытия следов (ведь суда и следствия не было) утопили.

Красные потом поднимут баржу, похоронят героя с помпой, нарекут Ланжероновскую улицей Ласточкина. Но, как и в случае с бульваром Фельдмана, это название канет в Лету. Сегодня одна из главных одесских улиц носит имя не забытого большевика, а графа де Ланжерона.

Бандитские татуировки

Наколка, которую увидел Абрамов, выглядела так:

Традиция наносить на кожу маркировку, определяющую статус в уголовном сообществе, возникла в России в начале XX века. До того татуировки делали только каторжные и тюремные сидельцы. Интересно, что возникла эта мода в подражание казенным клеймам, которыми до 1863 года по решению суда метили особо опасных преступников — то есть, с точки зрения «обчества» людей авторитетных.

Из мест заключения обычай перекочевал в вольную бандитскую среду. Накануне революции появились первые шайки, щеголявшие некими особыми наколками. В двадцатые годы уголовные «информационно-иерархические татуировки» (криминалистический термин) редкостью уже не являлись.

Восьмая глава

ПЕРЕД ВЫБОРОМ

Красного героя в последний путь провожала вся Одесса. На площади перед вокзалом собралась огромная толпа. Красные флаги, транспаранты с черными лентами. Слева шеренга почетного караула от одесского гарнизона, справа еще одна, от Второго кавкорпуса — сопровождать тело командира прибыл сборный эскадрон, представители от каждого полка. Траурный поезд должен был доставить гроб в столицу Молдавской автономии город Бирзула, который переименуют в Котовск. Там нетленные останки борца за свободу пролетариата будут нести посмертную вахту вблизи румынской границы, предвещая грядущее освобождение молдавских братьев от гнета румынской белобоярской клики.

Абрамов стоял на задрапированной кумачом трибуне, ждал очереди произнести скорбную речь. Верней зачитать — от имени председателя Коминтерна. Местные поставили послание Зиновьева пятым номером, после телеграммы от ЦК (естественно, сталинской), от наркома РККА, от секретаря губкома партии и от руководителя следственной комиссии. По этому поводу Абрамов держал на лице обиженную мину, внутренне же испытывал злорадное предвкушение. На речи Карлсона («грязная рука подлого убийцы», «быстрое и всестороннее расследование») даже прикусил губу, чтоб не расползлась в улыбке.

Тут подошла его очередь. Он с выражением прочитал свою депешу, потом опустил листок и лично от себя, после паузы, раздельно прибавил: «Дорогой Григорий Иванович, незабвенный товарищ Котовский, перед лицом трудового народа торжественно клянусь тебе: твоя смерть будет отомщена. Каждая гадина, приложившая к ней руку, будет выявлена и беспощадно покарана!»

У Карлсона приподнялась бровь, скосился глаз.

Похлопали неизвестному оратору от Коминтерна так себе. Абрамов встал рядом с Карлсоном, на краю трибуны.

— Каждая гадина? — тихо спросил замнаркома.

Ответил ему, скривив угол рта:

— Тсс. Закончится — объясню.

Речей оставалось еще много. Но Абрамов слушал вполуха и смотрел не на выступающих, а на сияющий черным лаком открытый гроб, установленный на алом помосте между двух воинских шеренг.

Комкор лежал торжественный, величественный. На груди ордена, у плеча рукоять наградной шашки — тоже с орденом Красного Знамени на эфесе. Лицо грозно-спокойное, лоснящееся, так и хочется сказать «пышущее здоровьем». Профессор Воробьев хорошо знал свое дело. Рядом только вдова — вся в черном, закрыла ладонями опущенное лицо, туловище раздуто. Эффектные получатся фотографии.

С особым вниманием Абрамов разглядывал котовцев. Их шеренга разительно отличалась от гарнизонной — как если бы в царские времена поставили друг напротив друга блистательных кавалергардов и ополченцев. Гарнизонные красноармейцы, даже принарядившись по торжественному случаю, были в обтрепанных буденновках, гимнастерки мешковатые, сапоги хоть и начищенные, но дешевая кирза. Иное дело бойцы кавкорпуса. Френчи тонкого сукна, алые брюки галифе, щегольские фуражки с полковыми околышами разного цвета, сапоги с зеркальным хромовым блеском. По сравнению с этими франтами даже кремлевские курсанты, марширующие по Красной площади в день октябрьского парада, смотрелись бы бедными сиротами.

Всё окончательно встало на свои места — Абрамов сам себе кивнул.

Окончилась торжественная церемония необычно. Толпа зашевелилась — все тянули шеи. Люди на трибуне тоже повернули головы.

Двое бравых молодцов, у каждого на груди по ордену, вывели под уздцы красавца-коня, накрытого траурной попоной. Он был золотистый со светлыми подпалинами, странно хлопал глазами, ноги ставил неуверенно. Кавалеристы ободряюще похлопывали его по стриженой холке. На лбу у коня змеился глубокий шрам.

— Это знаменитый Орлик, — сказал кто-то сзади. — Отставной жеребец комкора. Привезли из Умани в специальном вагоне. Тоже провожает…

Шестеро котовцев подняли гроб, понесли за медленно ступающим Орликом. Шествие замыкала тяжело переваливающаяся вдова. Было в этом зрелище что-то средневековое. Наверное, так же выглядела похоронная процессия печенежского хана, вместе с которым в курган положат любимую жену и любимого коня.

Кавалеристы сломали строй, потянулись за своим мертвым командиром гурьбой. Шли прямо под трибуной. Многие вытирали слезы. Один громко сказал соседу: «Эх, меня там не было. Я бы Майорчика, гадину, вот этой вот рукой, прямо на месте…»

— Ну-ка пойдем. Расскажешь, каких-таких гадин собрался карать ты, — взял Абрамова за рукав замнаркома, тоже слышавший эти слова. — Я тебе тоже кое-что расскажу. Поедем на Маразлиевскую. Мой автомобиль за углом.

— Давай поедем в моем, — предложил Абрамов. — Здешние ребята наконец выделили хороший транспорт. Неудобно им стало, что начальник у ГПУ одалживается. Для секретного разговора — то, что надо.

Он показал на полуторатонный фургон «фиат»: просторная шестиместная кабина отдельным коробом, изолированно от шоферского сиденья. Лифшиц использовал это средство передвижения для доставки к румынской границе нелегалов, лицо которых не должен видеть даже водитель.

Сели вдвоем. Абрамов стукнул в стеклянную перегородку. Тронулись.

— Правильно осторожничаешь, — одобрил Карлсон. — Здесь никто не подслушает. У них тут в Одессе открылись такие дела… Поди знай, куда проросла ржавчина. Кому из местных можно доверять, а кому нет. Открылся новый поворот в деле Котовского. Паршивый.

Не «товарища Котовского», просто «Котовского», отметил про себя Абрамов.

— Что случилось?

— В кавкорпусе обнаружились крупные хищения. Миллионные. С участием больших тузов. К сожалению, замешан и Котовский. Эх, кабы раньше узнать, не провожали бы его с такой помпой. И постановления ЦК за подписью товарища Сталина не было бы…

— Твои только сейчас докопались? — с невинным видом осведомился Абрамов.

— Ни… они не докопались! — выматерился Карлсон. — Ривкинда, старшего бухгалтера «Цувоенпромхоза» помнишь? Который перед убийством к Котовскому приезжал? Письмо от него поступило. С признанием. Про то, как он покрывал махинации Котовского и «Одесторга». С участием здешних бандитов, каково?!

Снова матерная тирада. Абрамов слушал бесстрастно.

— Ривкинд пишет, что опасается за свою жизнь и потому исчезает. Сбежал куда-то. Или залег на дно. Но главного сообщника сдал. Человек в городе известный, депутат Горсовета, партиец. Некто Голосовкер, директор «Одесторга». Убрать Котовского приказал он — не поделили они там что-то. Акцию совершили бандиты. А минувшей ночью на улице Ласточкина нашли двух неизвестных, наряженных в милицейскую форму. Застрелены. То ли фартовые зачищают концы, то ли пересобачились между собой. В общем, скандалище назревает гигантский. И в центре — Котовский. Как теперь, после постановления ЦК и Совнаркома, после всесоюзной скорби, после личных телеграмм товарищей Сталина, Фрунзе, Зиновьева, Рыкова объявлять народу, что красный богатырь, трижды орденоносец Котовский — ворюга? Давай составлять шифровку в Москву. Пусть они там решают.

Хорошо Карлсон всё это рассказал. Убедительно. Прямо артист Качалов.

— Я бы поверил, — вздохнул Абрамов. — Если б не платьишко.

— А? Какое платьишко?

Замнаркома захлопал светлыми балтийскими ресницами.

— Одно-единственное. Ситцевое. Которое висело в шкафу у вдовы комкора. Кабы Котовский был хапуга и воровал миллионами, его жена одевалась бы получше. Комкор действительно ворочал миллионами, но тратил их не на себя, а на своих бойцов. Видал, какими они ходят павлинами? Лучшая экипировка во всей Красной Армии.

— За что же тогда бандиты убили комкора? Испугались, что он их выведет на чистую воду?

— А Котовского убили не бандиты. И те, кого ночью моя Зинаида уложила на Ланжероновской, тоже не бандиты. Не изображай изумление, Карлсон. Ты отлично знаешь, что там произошло. Ведь комнаты, которые ты нам выделил, прослушиваются, верно? Ты знал, что мы нацелились на Ривкинда и решил подтолкнуть нас в этом выгодном для тебя направлении. И заранее проинструктировал бухгалтера — чтоб наплел нам про грязные делишки Котовского, а потом вывел на Голосовкера. Оба они к убийству Котовского отношения не имеют. Не того полета птицы. Это твоих рук дело, Карлсон. Затем ты и в Одессу прибыл, а вовсе не из-за сионистов. Сиди смирно! — рявкнул Абрамов, наставляя на Карлсона полученный от Лифшица «вальтер». — И выпрыгнуть из машины не пытайся. Подберут. Посмотри в заднее окошко.

Сзади следовал «форд» сопровождения, с Кориной и отдельскими.

Мельком оглянувшись, замнаркома расстегнул крючок на тугом вороте. На окаменевшем лице двигались только глаза — то сужались, то расширялись.

— Я ночью не сразу понял, почему ряженые милиционеры не положили меня на месте. Татуировка подсказала — они мне ее нарочно под нос сунули. Ты знал, что я одесский. Вмиг соображу, напугаюсь и кинусь наутек. Тебе этого и надо было — чтоб я напугался. Вот почему они стреляли мимо. Я потом потер наколку — смазалась. Чернилами была нарисована. Тут-то у меня всё и сложилось.

Карлсон открыл рот и снова закрыл.

— Да-да. Ты помолчи пока. Я тебе расскажу, как всё было. Кудряво заплетено, но я вычислил. В Котовского стрелял твой человек, мастер своего дела. Зайдер был просто подсадкой. Сработали вы неряшливо, потому что сами же собирались и расследовать. Но появился я, и твоя версия начала рассыпаться. Допросная комната, где я потрошил Зайдера, тоже прослушивалась, да? Как только я его прижал, ты задержал меня на телефоне, а кто-то из твоих проинструктировал Майорчика, чтоб он навел меня на Ривкинда. Потом для пущей убедительности меня пуганули липовые бандиты. Сегодня ты заявляешь, что от Ривкинда поступило письмо, очерняющее Котовского. Дальше что? Мы докладываем в Москву. Там, конечно, решают из политических соображений историю замять, скандала не устраивать, оставить комкора Котовского красным героем. Я возвращаюсь к товарищу Зиновьеву дурак дураком, ты получаешь от товарища Ягоды заслуженную награду. Как тебе моя логическая цепочка?

Выдержка у Карлсона была отменная. Слушал он внимательно, не перебивал. Вид имел спокойный. Даже крючок на вороте застегнул обратно.

— Классическая логика шизофрении, — сказал. — Это когда абсолютно логичные турусы возводятся на абсурдном базисе. С какой стати замнаркома союзного НКВД товарищ Ягода поручил бы мне, республиканскому замнаркома, убивать героя Красной Армии? Бред. Это у тебя, Абрамов, от ночного испуга мозга за мозгу заехала. Ты пистолетом-то в меня не тычь. Нажмешь от нервов, а мне помирать рано.

Ишь ты, усмешка в глазах, не без уважения подумал Абрамов. Сменил тон с обличительного на рассудительный.

— Я не сразу додумался. Товарищ Зиновьев помянул какой-то план, о котором Сталин мог пронюхать и принять меры, но ничего объяснять не стал. Я только сейчас догадался. Генсек осенью собирается в большую поездку по югу страны. Собирает силы перед декабрьским съездом, когда решится, чья возьмет. И вот прибывает товарищ Сталин в Киевскую губернию, где расквартированы части 2 кавалерийского корпуса. А командует ими Котовский — человек, способный на решительные поступки. Он только что побывал в Москве, якобы с медицинскими целями. Пообщался со своим другом и старшим товарищем наркомом Фрунзе. А Фрунзе из команды Зиновьева. Григория Евсеевича и его методы я знаю очень хорошо. Зачем ему рисковать, откладывая битву до съезда, где еще неизвестно чья возьмет? Надежней и проще устроить так, что с генсеком во время поездки по Украине что-нибудь случится. Например, поезд окружат пулеметные тачанки кавкорпуса, и Сталина арестуют. Когда человек уже арестован, состряпать дело ничего не стоит, у нас это умеют. Ну, или просто произойдет крушение. Я сейчас поглядел на котовцев, и у меня нет никаких сомнений: ради своего командира они пошли бы в огонь и воду. Им не указ ни советская власть, ни партия. Другого такого воинского соединения в Красной Армии, уверен, нет. Фактически это личная армия Котовского. То-то он предлагал Коминтерну увести ее за кордон — чтобы поднять революцию в Бессарабии. Пошли бы за своим командиром не задумываясь… Сталин об этой задумке прознал. За наркомом Фрунзе наверняка плотно следят. Дал распоряжение своему человеку Ягоде, а у него свой человек ты. Вот какое у меня нарисовалось панно, Карлсон.

Замнаркома поглядел в окно — машина свернула направо, в переулок, потом еще раз направо.

— Куда мы едем?

— Обратно на вокзал. На запасном пути под парами мой литерный. Доставлю тебя в Москву. Дашь нашим следователям показания о том, как и по чьему приказу убит красный полководец. Мужик ты головастый. Помозгуешь и сообразишь, что в этой ситуации единственное твое спасение — перейти из сталинской команды в нашу. Зиновьев сумеет тебя прикрыть. Глядишь, еще на новый виток карьеры выйдешь. Кумекай, Карл Мартынович. Для тебя теперь середки нету — или к нам, или к стенке. Ягода от тебя отопрется, можешь не сомневаться.

Даже и теперь латыш не дрогнул лицом. Не стал и протестовать или отпираться. Просто посмотрел в глаза, как-то очень уж спокойно. Это Абрамов вдруг отчего-то занервничал.

— Верно про тебя, Александр Емельянович, в шифровке было написано, — негромко и тоже раздумчиво произнес Карлсон. — Ты человек умный. Что ж, поговорю с тобой как с умным… Панно ты нарисовал правильное. Всё так и было. Но ты неправильно вычислил один фактор.

— Какой? — быстро спросил Абрамов.

— Меня. Ты уверен, что я человек Ягоды и сделал то, что я сделал, из карьерных видов. А я свой собственный человек. И делаю то, что считаю правильным. Я — человек государственный. И Григория Котовского — как ты верно угадал, участника военного заговора — я убрал, потому что это было правильно.

— Для кого правильно? Для Сталина? — вскинулся Абрамов.

— Для советского государства. Государство у нас такое, что без вождя ему нельзя, не получится. Выбор сейчас, в 1925 году следующий: Советский Союз будет или зиновьевским, или сталинским. Третьего не дано. Давай взвесим, какой из двух вариантов лучше, а какой хуже. Допустим, побеждает твой шеф Зиновьев. Что произойдет дальше? На свою страну наплюем, будем всеми дровишками разжигать пламя мировой революции. Вот ты — ветеран Коминтерна. Скажи мне по всей правде: получится у нас разжечь мировую революцию?

Абрамов промолчал.

— То-то. И всемирный пролетариат не освободим, и собственную страну угробим. А еще представь себе, как твой Зиновьев будет править, когда получит в свои руки всю полноту власти. Так же, как правил в Петрограде. Помнишь красный террор? Расстрельные подвалы, концлагеря, массовые казни по спискам? Чем хуже будут идти дела снаружи, тем страшней и кровавей будет становиться внутри. А товарищ Сталин в гражданскую никого не расстреливал, кровью не умывался. Все, кто его лично знает, говорят, что он человек здравого смысла, не то что твой истерик. Главное же Сталин — реалист. Он не станет гоняться за журавлем мировой революции, он будет пестовать синицу — нашу с тобой страну. А она, бедная, ох как нуждается в заботе. Вот почему я за Сталина, дорогой товарищ Абрамов. И в вашу, как ты выражаешься, команду никогда и ни за что не перейду.

Автомобиль уже стоял около станционного пакгауза, по другую сторону которого ждал литерный. Подошла Корина, с ней еще двое. Зинаида вопросительно заглянула в окно. Погоди, отмахнулся от нее Абрамов.

— Я за тобой внимательно наблюдал, — продолжил Карлсон. — Ты не похож на революционного мечтателя. Ты похож на человека, который хочет нормальной жизни. Нас много таких. Тех, кто раньше мечтал о бурях и грозах, а теперь хочет покоя. Нас большинство. Вот почему победит Сталин. Время героев вроде Котовского и авантюристов вроде Зиновьева закончилось. И теперь это я скажу тебе то же, что ты сказал мне. Кумекай, Александр Емельянович. С кем ты, за что ты. Чего тебе от жизни нужно и чего не нужно.

Абрамов молчал. Думал о том, чего ему нужно от жизни. Про Зельму, про маленького Сандрика.

Карлсон не мешал, терпеливо ждал. Снова заговорил минуты через две.

— Езжай к Зиновьеву. Доложи, что Котовского убили сообщники по финансовым махинациям. Сталин ни при чем. Пусть твой шеф оставит эту идею, начнет изобретать какие-нибудь другие. А ты об этом будешь сообщать Генриху Григорьевичу Ягоде. В декабре на съезде победит Сталин. И у нас в стране наконец начнется нормальная жизнь, когда не разрушают и поджигают, а строят и чинят. У тебя начнется нормальная жизнь. Спокойная и долгая. Решай, Абрамов. Выбор за тобой.

Ссылки к восьмой главе

Конь Орлик

Это эпоха, когда поразительно интересные персонажи встречались не только среди людей. Про Орлика, любимого коня Котовского, поведал уже цитировавшийся мной Алексей Гарри. Вот фрагменты его отлично написанного рассказа «Рыжий конь командира».

«Рыжий конь принадлежал полковнику Мамонтову. Когда котовцы у днестровского льда в январе двадцатого года взяли в плен этого, несмотря на чин полковника, еще совсем юного офицера, он очень долго и путано, срывающейся скороговоркой объяснял, что ничего общего с пресловутым генералом Мамонтовым — поджигателем, погромщиком и вешателем — не имеет… Полковника отправили в тыл, Орлик остался у Котовского.

Орлик был необычайно добродушен. Красивая гнедая кобыла — любимая верховая лошадь комбрига — попробовала было в первый день знакомства укусить Орлика за шею. Но громадный рыжий конь только ласково взмахнул в ответ коротким хвостом и глянул на свою соседку по конюшне такими умными и добрыми глазами, что гнедой кобыле стало, очевидно, просто неловко…

Командир бригады стоял на крыльце, расставив сильные, короткие ноги, в белой меховой куртке, тугих алых чакчирах и алой с желтым фуражке. Его окружали ближайшие помощники и друзья. Увидев незнакомую лошадь, которую ему подвели, командир бригады сначала в недоумении нахмурился, потом вспомнил, довольно улыбнулся и легко вскочил в седло.

Первые минуты всадник относился к Орлику с недоверием, как и всякий кавалерист к незнакомому коню, который впервые очутился под ним. Но Орлик проявлял такое добродушие, такую поразительную готовность не только немедленно выполнять получаемые поводом, шенкелями и корпусом приказания, но и точно угадывать эти приказания, что Котовский вскоре стал обращаться с Орликом, как со старым другом. Да и Орлик, по-видимому, сразу понял, что на нем сидит его новый хозяин.

С тех пор Орлик стал постоянным боевым конем Котовского. Грузное тело своего хозяина Орлик носил с необычайной легкостью и грацией. Конь никогда ничем не болел, никогда не проявлял признаков переутомления, никогда не опускал он в унынии голову. Он был всегда добродушен, весел и доволен жизнью. Он совершенно не боялся огня; свист пуль, разрывы снарядов он воспринимал как обыденные, неизбежные явления своей боевой жизни; чем горячее был бой, тем веселее даже становилось Орлику. Глаза его блестели лукавым — и радостным огнем. В страшном грохоте пулеметных очередей и шрапнельного ливня конь весь точно искрился, и под атласной шерстью его бодро и уверенно ходили мускулы…

Он брал любые препятствия, он шел на людей, на стреляющее орудие, на ощетинившуюся изгородь штыков. Изредка он только оборачивался назад и косил глаза на Котовского, точно спрашивая, правильно ли он понял движение ноги или корпуса своего всадника…

Орлик вместе с тем был изнеженным конем. Кроме того, у него была очень странная особенность — он был всеядным животным. Он ел конфеты, выплевывая бумажку, принимал из рук людей, которых он знал и любил, сливы и вишни, выбрасывая аккуратно косточки; он не брезговал даже мясными и овощными консервами…

Котовскому Орлик был предан. Командир бригады всегда привязывал его, если отлучался, потому что Орлик по своему собственному почину следовал за своим хозяином неотступно. Был случай в Галиции, когда Котовский, позабыв привязать Орлика, поднялся во второй этаж жилого дома. Конь и тут не отстал от своего хозяина — ординарцы поймали Орлика уже на середине лестницы; впрочем, он безропотно дал увести себя.

В одном из страшных арьергардных боев на польском фронте Котовский был тяжело контужен взрывом снаряда и потерял сознание. Одновременно со своим хозяином оказался раненным осколком этого же самого снаряда в череп и Орлик. Но любовь к Орлику в бригаде была так велика, что раненного насмерть коня медлили пристрелить. Тогда ветеринар, искуснейший в своей области хирург, сделал Орлику трепанацию черепа и вынул осколок. Это была совершенно необыкновенная операция, и только сложная обстановка тех бурных лет не дала возможность хирургу осветить этот случай в мировой ветеринарной литературе…

Через месяц Орлик снова ходил под седлом у Котовского. Ветеринары опасались, что тяжелое ранение отразится на зрении коня, опасался этого и сам Котовский, но уже после нескольких дней езды Котовский заявил, что зрение Орлика ничуть не пострадало. И все пошло по-старому…»

Потом Орлик все-таки ослеп. Его отправили на почетную пенсию. Он на много лет пережил своего хозяина. «Экскурсиям, приезжавшим осматривать коммуну имени Котовского, старого боевого коня показывали как величайшую достопримечательность, — пишет Гарри. — Старый Орлик, уже слепой, зафиксирован на десятках фотоснимков и на кинопленке».

Умер ветеран тридцатилетним, перед самым началом войны. Его, как и Котовского, не предали земле, а выставили в виде чучела в музее. Бренные останки легендарного коня, как и останки самого Котовского, были выброшены оккупантами на свалку.

Майорчика, гадину, вот этой вот рукой…

Дальнейшая судьба Меера Зайдера неординарна.

Убийца получил поразительно мягкий приговор, а через три года за хорошее поведение вообще вышел на свободу. Уже одного этого факта было бы достаточно, чтобы заподозрить нечистую игру. Как это в беспощадные времена, когда расстреливали налево и направо, из тюрьмы выпустили убийцу великого героя? Тут явно не обошлось без протекции тех самых органов, которые ведали тюрьмами и расстрелами. Органы явно за что-то благоволили Зайдеру.

Но на свободе Майорчик погулял недолго. Два года спустя его разыскали под Харьковом котовцы и задушили.

Никто из убийц осужден не был. Власти явно решили не ворошить темную историю с гибелью Котовского.

Почему победит Сталин

Зиновьев и его сторонники на XIV съезде ВКП(б) в декабре того же 1925 года были разгромлены сталинцами в пух и прах.

Этому предшествовали два события, предрешившие исход баталии.

В октябре внезапно — в ходе не особенно сложной хирургической операции — скончался наркомвоенмор Михаил Фрунзе, сторонник Зиновьева, и был заменен сталинским наперсником Ворошиловым. Напомню, что летом приехавшему в Москву комкору Котовскому кремлевские врачи тоже настойчиво советовали лечь к ним на операцию, но Григорий Иванович предпочел поехать в санаторий, где произошло то, что произошло.

А перед самым съездом неожиданно перебежал в противоположный лагерь зиновьевский ставленник Угланов, московский партийный руководитель. Сталинский секретарь Бажанов пишет: «…Угланов почти полтора года вел двойную игру, заверяя Зиновьева и Каменева в своей преданности, а во второй половине 1925 года и в своей враждебности Сталину. На самом деле он подготовил и подобрал соответствующие кадры, и на Московской предсъездовской партийной конференции 5 декабря 1925 года вдруг со всем багажом и со всей партийной верхушкой Москвы перешел на сторону Сталина. Это был окончательный удар, и поражение Зиновьева было предрешено».

В общем, Иосиф Виссарионович перескорпионил Григория Евсеевича по всем фронтам.

Выбор Абрамов(ич)а

Что выберет мой герой Абрамов, я думаю, предугадать нетрудно.

Его прототип Александр Абрамович вскоре после описываемых событий внезапно подал заявление об уходе со своего высокого поста. Нашел тихое пристанище на периферии. Много лет возглавлял кефирную кафедру марксизма-ленинизма. Благополучно пересидел все бури. На пенсии поселился в Латвии, умер в почтенном 84-летнем возрасте. Кот Каутский его бы одобрил.

А люди умные, но немудрые, кто остался на виду и наверху, закончили плохо. Зиновьевцы, естественно, сгинули все. Но не уцелели и многие из тех, кто привел Сталина к власти. Коварного Угланова расстреляли в мае 1937 года, оборотистого Карлсона — в апреле 1938 года.

На этом снимке Александр Емельянович Абрамович в пожилом возрасте, смотрящий в сторону и загадочно полуулыбающийся.

А что ж ему не улыбаться? И от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Путем Кота.

Примечания

1

Стекло (порт.)

2

Окна (порт.)

3

Зелотов (порт.)

Content

Борис Акунин
Википроза
– Два Дао –

ДАО СОБАКИ Повесть

Первая глава ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ

Ссылки к первой главе

Ссылки к ссылкам первой главы

Вторая глава «МЕЙСТЕР ВАН ДЕН ЗЕЕН»

Ссылки ко второй главе

Третья глава КРИВАЯ СОСНА

Ссылки к третьей главе

Ссылки к ссылкам третьей главы

Четвертая глава В ОКЕ ТАЙФУНА

Ссылки к четвертой главе

Пятая глава ЧАС СОБАКИ

Ссылки к пятой главе

ДАО КОТА Повесть

Первая глава ВОЖДЬ МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА

Ссылки к первой главе

Ссылки к ссылкам первой главы

Вторая глава В ЛИТЕРНОМ

Ссылки ко второй главе

Третья глава ПРИЕХАЛИ

Ссылки к третьей главе

Четвертая глава В РОДНОМ ГОРОДЕ

Ссылки к четвертой главе

Пятая глава ЭНЦИКЛОПЕДИСТ

Ссылки к пятой главе

Шестая глава НЕИНТЕРЕСНАЯ НИТКА

Ссылки к шестой главе

Седьмая глава ТАТУИРОВКА

Ссылки к седьмой главе

Восьмая глава ПЕРЕД ВЫБОРОМ

Ссылки к восьмой главе

Примечания