Алла Грин

Цвет ночи. Кобальтовый дракон

© Алла Грин, текст, 2024

© Анастасия Васильева (kawamura), иллюстрация, 2024

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

Прибежище цмоков

Мы приземлились вблизи реки, у рва, отделяющего нас от покрытого снегом возвышения, напоминающего холм. Из-за него выглядывало очертание строения, на светлых стенах которого отражалось сияние полной холодной луны, а в окнах мерцали огни теплого света, наверное, то были факелы.

Сменив драконий лик на человеческий, Ян продолжал держать меня на руках и шел по направлению к холму, который наполовину закрывал собой здание, словно притворяясь одной из его прочных стен. Кажется, цмок был весь в собственных мыслях, отчего даже забыл поставить меня на землю. Обхватив его шею руками, я оглянулась, чтобы поискать во тьме Гая и Кинли. С облегчением обнаружила, что они двигаются по нашим следам.

Никто из нас не говорил друг другу ни слова. Не находил нужных. Я же молчала еще и потому, что не имела сил: ни моральных, ни физических. И не спрашивала, где мы очутились на сей раз, проявляя стойкое терпение.

Трепещущее пламя факелов постепенно открывало вид на каменный трехпролетный мост, пролегающий надо рвом, к которому мы приближались. У его окончания располагался вход, похожий на врата средневекового замка. Затормозив у подножия переправы, Ян наконец, опомнившись, мягко приземлил меня на ноги. Мельком пробежавшись взглядом по моему лицу, он нахмурился и тотчас отвернулся в сторону – мгновением ранее аквамариновые радужки вспыхнули и быстро потухли, будто угасли от скорби, которая его остро терзала. Я знала: сейчас мое лицо, впрочем, как и весь облик напоминали ему о случившемся этим вечером. Сажа, пыль, раны на щеках и теле, где не видны под одеждой, но которые я ощущала жжением, ломотой и тупой болью, стали частью моего образа и неутешительным напоминанием нашего проигрыша, а еще – смерти. Неумолимой и трагической. Точнее того – что даже хуже.

Синий, летящий в небо пепел, предшествующий расщеплению бессмертной души…

Ян тоже выглядел нехорошо: белая рубашка, в которой он попал в навь после дня моего рождения, с расстегнутыми верхними пуговицами и закатанными рукавами, была разорвана в нескольких местах и перепачкана серой грязью. Взлохмаченные волосы, по обыкновению, аккуратно причесанные, выдавали его беспокойство, и он слегка пригладил пряди, прежде чем сделал шаг к подножию моста.

Когда мы очутились у ворот, глаза невольно приковались к небольшой табличке между кирпичами. Надпись гласила: CONDITUM ANNO DOMINI 1583. Сейчас я пребывала не в том состоянии, чтобы замечать детали, но эта отчего-то привлекла внимание. Мне показалось несколько странным увидеть в нави латынь, ведь более уместным был праславянский язык.

К своему удивлению, надпись я даже перевела – в школе из-за поступления на юридический пришлось посещать факультатив по латыни, и, вероятно, занятия не прошли даром, поскольку значение фразы почти непроизвольно всплыло в мыслях.

«Возведено в тысяча пятьсот восемьдесят третьем году», – подумалось мне.

Поспешно оторвавшись от таблички, я ступила во тьму, скопившуюся в туннеле въездных ворот, в которых успел исчезнуть Ян. Меня поторапливали шаги Гая и шелест крыльев взмывшего в воздух Кинельгана.

Луна озаряла ледяным сиянием обширную площадку из брусчатки, слегка припорошенную снегом. Нас окружали стены, вернее, постройки, двухэтажные, трехэтажные и нечто вроде ратуши. Плотно прилегающие друг к другу здания, с арками и высокими окнами, с крышами, устланными коричнево-красной черепицей, образовывали замкнутое пространство внутреннего двора. Впереди, увенчивая центр сооружений, располагалось самое высокое – из пяти ярусов.

Я пару минут разглядывала старинные фонари, украшающие фасад, широкую террасу, заметила мерцание свечей в окнах и попыталась разобраться в очертаниях герба, расположенного у самой крыши, но скрытого ночной полутьмой. Изображение издалека напоминало дракона. Или же птицу… Ну а архитектурный ансамбль в целом смахивал на замок. Или на крепость. Очутившись в этих стенах, я, еще не имея на то причин, почему-то ощутила себя защищенной. Каменная кладка, которая была повсюду, создавала впечатление островка безопасности, ограждающего от враждебной нави, кишащей смертью, неведомыми духами, жестокостью, злом.

Мы были словно надежно запрятаны от места, где совсем недавно Ян и Роксолана сражались с волками в драконьем пламени.

От места, где Роксолана исчезла навсегда…

И в следующее мгновение, замерев в центре открытого дворика, я внезапно услышала музыку – мягкие и чарующие переливы мелодии, задевающие нечто в душе, не просто израненной, а разорванной на куски. Однако нахлынувшие эмоции покоя вдруг прервал взвизг, донесшийся от одного из бесчисленных оконец. В нем внезапно потух свет.

Распахнулись двери парадного входа – оттуда поползли тени. Быстрые и медленные, синие, черные, зеленые, с красными глазами и впалыми дырами вместо них – всевозможные существа нави. Зажмурившись, я вытянулась струной, стараясь не двигаться – как будто это поможет остаться незамеченной и они не тронут меня. Ведь для человека сражаться против них бессмысленно, а ринуться к Яну за помощью я не успею. Но, когда по внутреннему двору разнеслись крики, стало ясно, что сущности неслись не на нас, а мимо, в спешке покидая замок, как при пожаре, если бы огонь мог их убить. Точнее – расщепить.

Осознав это, чуть приподняв веки, я увидела, что Ян остановился и запустил руки в карманы брюк, скучающе наблюдая за происходящим, и с подчеркнутым недовольством от промедления ожидал, когда все закончится. Мне вспомнился момент, когда мы направились в таверну в деревне на рубеже – тогда навьи твари тоже пытались стремительно убежать, не помышляя причинить мне вред.

А еще Ян… мой Ян расщеплял их. В памяти снова всплыл синий, летящий в небо пепел…

Кажется, одно присутствие цмока ввергло жителей замка в панику.

Цмоки мало кому нравились. Но не слишком ясно, беспокоит ли их присутствие Гая в той же мере. Скорее всего, нет. Ведь рыжеволосый молодой мужчина, сын Велеса, бог чего-то – я до сих пор не знала чего, – чья сила могла быть скромной и внушительной, разрушительной и созидающей, – более мягок, чем Ян. А еще терпим. И дружелюбен. В общем, Гай не являлся цмоком, которые, согласно легендам, крайне спесивы. Драконы считали себя особенными, иными, даже в чем-то лучше остальных. Соответственно к ним и относились – избегали и боялись.

Даже Кинли, который всегда сторонился Яна, был расположен к Гаю. Но лично меня Ян не пугал. Пока что – нет. Почти.

Вот только пепел, летящий в небо, не давал покоя. Пока что я умело отмахивалась от него.

– Дорогой, Ян! – раздался женский, звонкий, как колокол, голос. Он доносился из распахнутой двери, пролетая по опустевшему крыльцу, где скопился полумрак.

В следующую секунду из замка вышагнула незнакомка.

Это была молодая женщина, скорее, девушка – с рыжими волосами, собранными в замысловатую высокую прическу, из которой выбивались отдельные пряди, мелкими частыми кудрями ниспадая на лоб и щеки. Она была одета в яркое помпезное платье с юбкой из пурпурного атласа и корсетом, отделанным того же цвета бисером – с декольте и расшитыми золотыми нитями рукавами, расклешенными у локтей, оканчивающимися оборками и кружевами.

«Если замок был возведен в тысяча пятьсот каком-то там году, – подумала я, – то девушка была его королевой из того же столетия, сейчас словно вырванной из времени».

– Ты не мог прийти попозже? – громко и с возмущением воскликнула она. – Ты разогнал все веселье! Распугал моих драгоценных гостей.

Ян фыркнул, ответив ей нарочито оскорбленным тоном:

– Попозже? Меня не было несколько веков. – Его губы растянулись в неожиданной игривой усмешке.

Я пристально смотрела на него. Мне открылась удивительная перемена в Яне, будто несколько долгих мгновений назад абсолютно ничего не произошло: Роксолана не канула в вечное забвение от рук жестокой богини луны, а сам он не сражался в опасной схватке.

Ян выглядел непринужденным и слабо улыбался одними уголками рта, но вполне искренне. И только речи цмока были наполнены язвительностью.

– Ну, здравствуй, брат, – сладко протянула девушка.

«Брат?» – изумилась я. И прокрутила фразу Яна в голове. «Меня не было несколько веков». Что ж… Похоже, ровно столько времени он не посещал навь. А я по-прежнему не знала причин.

Значит, это его сестра. Судя по медному цвету волос, какой имел и Гай – у нее с Яном тоже общая мать, но разные отцы. И ее отец – Велес.

Теперь, видя в незнакомке сестру Яна, о существовании которой совершенно не догадывалась ранее, я еще пристальнее принялась наблюдать за ней и с неприкрытым интересом следила за каждым движением и изменением мимики, за каждым взмахом черных, необычайно длинных и пушистых ресниц.

– Моя сестра придерживается свободных нравов, – сказал Ян, обращаясь ко мне, но продолжая глядеть на нее. – Общается со всеми навьими тварями без разбора.

– Ты против? – вопросила она с такой интонацией, что я поняла: ей будет приятен утвердительный ответ.

– Помнится, я никогда не ограничивал тебя в общении с кем бы то ни было, – ровно произнес Ян. – Проводи время, с кем пожелаешь. Но лично меня они не привлекают, и здесь я предпочитаю их не лицезреть.

– И я, – взмахнув ресницами, проговорила она. – Просто они любят веселиться, так же сильно, как и я. Не то что все вы, бросившие меня совсем одну.

Она явно укоряла Яна за долгое отсутствие. С показным видом девушка поджала губы и состроила печальные глаза, артистично обыгрывая масштаб нанесенной ей обиды.

Я поймала себя на мысли, что она в некоторой степени очаровательна. Сестра Яна – мне было неведомо ее имя – вела себя как ребенок: капризный, милый, красивый и требовательный.

Однако меня не покидало ощущение, что сколько в ней имелось очарования – столько же в ней было и опасности. Неясной, едва уловимой – пугающее ощущение рождалось на уровне подсознания и инстинктов. Ее пышные, чересчур длинные ресницы словно были отвлекающим маневром – они прикрывали глаза: выразительные и блестящие… но ее взгляд источал жесткость и необъяснимую хищность.

Мы по-прежнему стояли возле крыльца, не двигаясь с места. Сестра Яна не приглашала нас в замок, а Ян не спешил туда войти. Необычное, ненавязчивое выяснение отношений после длительной разлуки продолжалось прямо на свежем воздухе. На холоде, который я уже явственно ощущала, хотя мое ноющее уставшее тело уже привыкло к нему, а может, мне и вовсе стало все безразлично, несмотря на то, что я боролась с болью и ломотой.

Окинув коротким взглядом замок, вздохнув чуть громче, чем следовало, Ян повернулся к сестре.

– Валентина, едва ли решаюсь спросить: а где все?

«Валентина. Вот как ее зовут. И кого он имел в виду под этим “все”?»

Валентина с деланой невинностью пожала плечами:

– Улетели – кто куда. Им пришлись не по нраву мои гуляния.

– Ты это специально сделала? – укоризненно уточнил Ян. В его тоне были слышны зачатки нарастающего негодования.

– Выгнала твоих друзей из нашего дома, чтобы разгневать тебя, когда ты вернешься? Возможно.

– Наших друзей, – с трудом сохраняя самообладание, поправил Ян.

Очевидно, она нарочно его злила, а Ян – шел на поводу. Что-то мне это напоминало. Мое общение с ним – дома мы частенько вступали с ним в подобные перепалки.

Валентина продолжала, будто не слушала его реплик:

– Я не могла даже рассчитывать на твою столь щедрую благосклонность, братик – одарить меня своим возмущением. И не могла поверить в то, что ты когда-нибудь вообще нас навестишь.

«Друзья… Что еще за друзья?»

Ян посерьезнел.

– Давно ли ты, сестрица, слышала, как воют волки?

Его вопрос заставил ее легкость и беззаботность вмиг улетучиться.

Красивое лицо нахмурилось и ожесточилось.

– Недавно слышала.

Ее очи загорелись лиловым магическим огнем, подобно тому, как ранее ультрамариновым зажглись глаза Яна. И взор Валентины сейчас запылал ненавистью.

– Поганые волколаки, – внезапно выругалась она.

Я подметила чрезмерную жесткость ее суждения. Такая злость по отношению к ним свойственна немногим. Вряд ли у Гая она была столь же яркой. Эмоции Валентины к волколакам казались личными. Как у любого цмока, согласно преданиям.

Всматриваясь в фиолетовые мерцающие крапинки ее радужек, я приходила к выводу, что ошиблась. Вероятно, Валентина и Ян находились в более близком родстве, чем мне подумалось ранее, а рыжий цвет ее прядей, совпадающий с оттенком волос Гая, – просто-напросто совпадение.

Валентина – не дочь Велеса. Она – цмок. А лиловые глаза… Готова поспорить, что цвет ее драконьего обличья будет точно таким же. Кстати, они сами выбирали оттенки? Значило ли это, что Константин – тот, кого люди называли Кощеем – предпочел красные глаза?

Встрепенувшись, Валентина помотала головой, потушила фиолетовое пламя и проронила безмятежным тоном, вероятно, наигравшись в капризную обиженную девчонку:

– Надеюсь, тебе есть что рассказать по поводу волков. – И начала спускаться по ступеням.

Подошла к брату и потянулась к нему навстречу. Они обнялись быстро, но крепко. Таким же образом Валентина поприветствовала и Гая, а я услышала, как она шепнула ему на ухо, что к нему конкретно: «Никаких претензий нет».

Гай весело рассмеялся. Наверное, с Гаем, который жил в нави, они виделись чаще, и он иногда ее навещал.

Отступив на шаг, она остановила взгляд на мне. Валентина впервые обратила на меня внимание, как будто я только что здесь появилась.

– А это кто? – звонко прощебетала она. – Мой извинительный подарок? Что мне с ней делать – играть, переодевать?

Я искренне не понимала, шутит она или говорит серьезно, но она весьма воодушевленно изучала меня с головы до пят, похоже, не упуская ни единой детали моего грязного, измученного и потрепанного облика.

– Она человек, а не игрушка, – строго заметил Ян. – Ее зовут Ава, и она мой друг.

Когда речь зашла обо мне, Ян сразу же стал собранным, его голос сделался повелительным, и я уловила в нем возникшую тревогу – классические симптомы проявления привычной чрезмерной опеки надо мной.

– Какая-то она совсем некрасивая, – нахмурившись, сморщив на секунду аккуратный носик, бросила Валентина.

По моему телу мгновенно пробежал жар – меня сковала неловкость.

– Я хочу, чтобы ты о ней позаботилась, – продолжил Ян. – Прямо сейчас. Найди, во что ей переодеться и отведи в ванную. И проследи, чтобы никто из твоих нечаянно затерявшихся в коридорах гостей ее не съел. – Он сурово посмотрел на сестру в упор и добавил, вложив в сказанное властные нотки и тем самым демонстрируя свою значимость: – Ава очень важна для меня. Ты поняла?

Как ни странно, но Валентина покорно кивнула. Не отшучиваясь, не вздумав язвить.

В их пристальных взглядах я увидела нечто… непостижимое. Но вскоре я нашла ответ. Ян и Валентина все время поддевали друг друга, но я понимала: их братско-сестринская привязанность – гораздо крепче, чем в принципе могло показаться.

Они относились друг к другу с большей серьезностью, чем можно было предположить. Возможно, у них имеются разногласия. Но они… между ними есть прочная, хоть и замысловатая связь.

Неожиданно Валентина потянулась ко мне и коснувшись меховой накидки, взяла под руку и вывела из ступора. А после принялась подниматься по ступенькам крыльца, увлекая меня за собой.

– Кто-то уже пытался тебя съесть? – вопросила она тихим и веселым голосом, не сбавляя шага.

Я не успела ничего ответить, оборачиваясь, осознавая, что Кинли остался рядом с Гаем. Мой маленький дракон устал, как и я, и наверняка давно проголодался.

Гай кивнул мне на прощание, словно читая мысли. Повернулся к Яну, и они продолжили разговор, которого я уже не слышала.

Спустя несколько секунд я очутилась в просторном холле. Полумрак рассеивало пламя настенных факелов, и мне тотчас бросилась в глаза диковинная люстра в форме крупной металлической птицы с зажженными свечами и лестница, устланная мягким ковром, подножие которой наполовину скрывали плотные бархатные шторы.

Два камина стояли друг напротив друга, а рядом располагалось несколько запертых дверей. Я обратила внимание на подсвечники, расставленные повсюду. Они были сделаны в виде животного, изображенного на гербе у самой крыши замка. Теперь, вблизи, я различила, что существо – не дракон, а обычный черный орел, как ни парадоксально.

– Дай подумаю, кто хотел тобой полакомиться, – тараторила Валентина, невзирая на то, что я не ответила ей ранее. – Дай-ка минутку… Считай до трех, а я угадаю, о ком речь. Раз, два, три – Константин, верно? Ты что, уже знакома с ним?

У нее была нетривиальная манера общения. Возможно, ей нужен не собеседник. А лишь тот, кто будет ее слушать. И это довольно удобно, ведь никакой энергии для поддержания светской беседы у меня не осталось. В лучшие дни я бы с радостью сама заболтала кого-нибудь до смерти.

– Да, – только и выдавила я в ответ. – Познакомились.

Мы шли по лестницам и коридорам, и я с трудом запоминала путь.

– Знаешь, он более безобидный, чем кажется. Депрессивный? Да. Мрачный? Вынуждено. Видок у него тот еще, конечно!

Я мимолетно задумалась о Константине. Любопытно, где же он? Не угодил ли в беду, как и мы, неудачно столкнувшиеся с богиней луны и ее приспешниками?

Хотя и он, образно говоря, сам был бедой, страшной опасностью для многих. Кощей из детских сказок. Из легенд. Не стоило волноваться за такого. Тем более мне – он же пытался меня обидеть, навредить. Правда, спасал меня от волков, обернувшись костяным цмоком у болота, но ранее похитил, собирался лишить жизни и даже пил мою кровь, пусть его рассудок и был не в порядке, затуманенный таинственными видениями и фантазиями о некоей человеческой девушке.

– Ну, еще и Диана, – буркнула я, когда Валентина распахнула двери и пригласила меня в комнату. – Баба-яга.

– О-о-о!.. – вздохнула она. – Терпеть ее не могу. Жду не дождусь, когда Ян отправит ее в пекло.

Комната представляла собой проходную: кроме очередного камина, окон, бежевых ковров и светло-голубых стен, на которых висели две картины, здесь ничего не было.

Валентина направилась дальше и, открыв новые двери, пригласила в какие-то покои. Наверное, в те, где я наконец-то смогу отдохнуть.

Комната выглядела просторной – из высоких застекленных окон, достигающих потолка, лился лунный свет. Пол устилал паркет, стены были светлыми, а предметы мебели: шкаф с зеркалом, мягкие кресла у камина, маленький круглый столик с тремя стульями, приставленными к нему, и комод, на котором горели свечи, – тоже небесно-голубого оттенка.

Одним резким мановением руки в сторону очага Валентина вмиг зажгла огонь. Сомнений в том, что она цмок – не возникало.

Глаза уперлись в двери, увенчанные золотым гербом с завитками и буквами. Стену украшали золотые часы, циферблат которых держали кованые грифоны. Стрелки застыли, никуда не двигаясь.

Но, не давая мне здесь задержаться, Валентина прошла мимо часов, проскользнув над золотым гербом. Я кинулась за ней и очутилась в месте, которое совершенно точно было нашей последней остановкой.

Мой взор упал на кровать, светло-бирюзовую, с белым пышным многослойным балдахином. Справа располагалась прикроватная тумбочка на тонких ножках, с другой стороны – комод. В комнате имелась и софа, и стульчики с обивкой. Покои имели два окна и выход на террасу.

А еще я заметила две двери, ведущие в какие-то дополнительные помещения, и очаг, который Валентина снова моментально зажгла.

Дракониха принялась стремительно открывать тумбочки и комоды. Нашла полотенце и одежду, в которой я буду спать. Выбежав в предыдущую комнату, распахнула шкаф и словно в порыве нахлынувшего вдохновения зашуршала платьями. Вытащив одно, вернулась и положила на кровать, вероятно, рассчитывая, что в него я и переоденусь, когда сниму грязную одежду и вымою перепачканное тело.

Однако, глядя на выбранный Валентиной наряд, я слабо представляла себя в нем. Платье было из плотной тафты, изумрудно-зеленое, однотонное, с корсетом и шнуровкой на груди, с очень пышной юбкой и белым воротником-стойкой, обрамляющим плечи. Рукава едва доставали до локтей.

Между тем Валентина разместила на кровати второе одеяние – напоминающее нижнее платье, полностью молочного цвета из летящей ткани, с удлиненными рукавами, кружева которых доставали почти до пят. Я живо вообразила, как они тянутся позади по полу при ходьбе, подобно шлейфу.

– Я не уверена, – пробормотала я нерешительно.

– Тебе не нравится? – вопросила она.

Я была вынуждена признаться:

– Как-то уж слишком.

– Это – мое лучшее платье. Надевай… или я обижусь. – Улыбнувшись, обнажив белоснежные зубы и взмахнув густыми ресницами, Валентина заявила без малейшего намека на доброжелательный тон: – Со мной лучше дружить.

Валентина была драконом – древним существом, внутри которого полыхало горячее закаленное пламя, о чем она с удовольствием время от времени полунамеком напоминала всякому. И я отчетливо распознала угрожающий сигнал. Наверное, разумно остерегаться Валентину не меньше, чем ее брата – Константина. Чувствовалось в ней нечто противоречивое.

Возражать теперь я не собиралась, поэтому промолчала и позволила ей пропасть в соседнем помещении, вероятно, в ванной комнате.

Я не задавалась вопросами, как она набрала ванную, но точно знала, как именно подогрела воду, которая мигом почти закипела: вот что мне было нужно.

Убедившись, что предоставила все необходимое, Валентина сообщила, что оставит меня ненадолго. Когда дракониха сделала несколько шагов по направлению к выходу, я, удививши себя, схватила ее за руку.

– Та девушка, – начала я, взяв ее ладонь в свою, – полудракон. Она умер… Ее больше нет.

Валентина резко обернулась, глаза блеснули лиловым.

– Роксолана?

Я кивнула, не разжимая пальцы. Валентину не смущало прикосновение человеческой незнакомки, появившейся в доме.

– Плохо, – выдохнула она. – Очень плохо. – И добавила глухим голосом: – Он не сказал мне. Впрочем, как обычно, в ситуациях, которые для него важны.

Валентина явно растревожилась. Эта взбалмошная и вроде бы легкомысленная девушка оказалась весьма уязвимой. Но за кого она переживала? За Роксолану? Была ли жизнь полудракона для нее ценна? Либо волновалась за Яна, который за несколько минут до появления в замке попытался принять абсолютно беззаботный вид, словно не терял подругу, а в его душе царил покой, будто ничего не случилось.

Валентина знала брата несравнимо дольше, чем я, но и мне отлично известна излюбленная привычка Яна – никого не пускать внутрь запертой на замок души. Он мог сколько угодно быть общительным, искренним и даже открытым в чем-то, однако о некоторых вещах никогда и никому не собирался говорить.

Или не решался – слишком долго.

Он вечно отшучивался, прятался за маской легкости и безразличия ко всему. Интересно, это было врожденным или приобретенным воспитанием?

– Он любил ее, – шепнула я.

– Любил? Ян? – недоуменно встрепенулась Валентина. Будто «любовь» – в принципе не про него. – Нет, не совсем так. Но Роксолана была важна для него. Как и для всех остальных. Полудракон являлась одной из нас.

Момент вынужденной близости закончился. Валентина дернулась, я отпустила ее, и она удалилась, закрыв двери. Я же постаралась не думать о том, далеко ли она отправится, ведь я не забыла фразу Яна, что мне может причинить вред какой-нибудь ее гость, не успевший скрыться.

Я понадеялась, что Ян сказал это не всерьез.

Останься кто-то из «гостей» в замке, цмоки почувствовали бы их сразу же.

Когда я снимала меховую накидку и черные одежды, которые достались от Роксоланы, невольно вспомнилось, как на меня падали кирпичи и куски каменных плит разрушенной усыпальницы из-за превращения волколаков и драконов внутри того самого помещения. Отметины ударов остались на теле – кое-где на коже виднелись кровоподтеки и ссадины, а кое-что просто болело, и я знала, что завтра там появятся синяки.

Раздевшись догола, окутанная клубами раскаленного пара, я провела по зеркалу рукой и мельком взглянула на себя. Я была чумазой, как извалявшийся в грязной дождевой луже ребенок. Запутанные волосы хранили в себе мраморные крошки и осколки стекла с камнями, прическа напоминала кубло – логово – дикого зверька или разваливающееся гнездо.

Переступив края ванной, я опустилась в горячую воду, и моя плоть, по-прежнему живая и более-менее невредимая, все же заныла от физического дискомфорта вперемешку с блеклым удовольствием. Однако несмотря ни на что, было приятно оказаться в тепле. В безопасности. В данную минуту я уже ничего не хотела от жизни.

Сейчас я имела все необходимое.

Прислонившись затылком к краю купальни, я лежала и ни о чем не думала, пребывая в полутрансе. Чистая, согревающая, живительная влага обволакивала тело. Окунувшись несколько раз с головой, я давала время отмякнуть волосам.

Я бы так и лежала дальше, наверное, до утра, которое, правда, уже не наступит из-за поимки Хороса – бога солнца – его враждебно настроенной сестрой Дивией, если бы не уловила за стеной шаги. Сперва я напряглась, но почти сразу послышался голос Яна.

Цмок тихо постучал в дверь.

– Ты в порядке? – вопросил он, находясь снаружи.

Я тотчас ответила утвердительно и сообщила, что скоро выйду, после чего запоздало сообразила, что мне надо помыться.

Приподнявшись, потянулась за бортик к близко приставленному столику – на нем покоились баночки с густой жижей разных цветов, смахивающей на мыло.

Открыв первую, я буквально заставила себя вдохнуть ее аромат, поскольку была уверена: мне сейчас просто жизненно необходимо хоть что-то почувствовать, чтобы не потеряться в мире теней и остаться в нем человеком, коим являюсь. Чтобы напомнить себе, что я живая.

И втянув носом пары мыльной красноватой жижи, я учуяла цветочный аромат. Роза и персик. Пару мгновений я подержала емкость у носа, зажмурившись, и медленно водрузила на столик.

Другая баночка оказалась черной – меня окутал запах древесного угля, и, не воспылав интересом, я отставила ее подальше. В третьей было «запечатано» благоухание меда и молока, а в соседней с ней – имбиря и лимона. Эти букеты и сочетания вызывали в памяти дом. Явь.

Благодаря им я могла за что-то зацепиться. Я вдыхала их, снова закрывая глаза, позабыв о Яне, который ждал меня снаружи.

И вот в темно-зеленой баночке с коричневыми крапинками я ощутила нотки… мяты и пряной корицы. Или кофе? Возможно, этот аромат я придумала. Или мне просто захотелось опять его ощутить. Но нет, мне не показалось. Мыло наподобие скраба имело нечто схожее с тем, как пахли волосы Роксоланы.

В память о ней, я натерлась им полностью и хорошенько вспенив, нанесла на пряди.

Вымывшись и выполоскав волосы, я обтерлась насухо и переоделась в предоставленную Валентиной белую ночную сорочку до пят, мягкую и воздушную, оголявшей лишь шею и кисти рук, выглядывающие из-под оборок.

Расчесанные влажные пряди свободно ниспадали к плечам, едва доставая до них мокрыми кончиками.

Когда я вошла в спальню, Ян сидел на кровати. Он уже привел себя в порядок и переоделся в черное, облачившись в камзол с длинными рукавами, плотно застегнутый на все пуговицы до основания шеи, узкие замшевые кюлоты и высокие кожаные сапоги.

Костюм на старинный манер очень ему шел, но оказался совершенно не в стиле Яна. Ему нравилось ощущать себя свободным – следовать правилам, но своим собственным, а подобная одежда представлялась оковами. А наряд был даже хуже, чем прежний – классический, который он нацепил первый раз за год из-за моего праздника. Волосы он расчесал, а с кожи напрочь исчезла грязь, наверное, мои покои были не единственным местом, где можно принять ванну.

* * *

Мы выбрались на балкон. Я накинула на плечи красный плащ с капюшоном, чтобы не озябнуть в тонкой сорочке. Мокрые волосы, здесь, под открытым небом посреди зимы, не вызывали тревоги – Ян распалил драконий магический огонь рядом с перилами, и прическа даже начала высыхать.

Стоя чуть позади цмока, отвернувшегося, печального, смотрящего вдаль – куда-то за пределы внутреннего замкового двора, я прислонилась головой к широкой спине.

– Дракон, – шепнула я, – мне жаль.

Он страдал. Я догадывалась, о чем он думает: что оказался в какой-то степени виноват. Возможно, сетовал, что не стоило брать на поиски Хороса ни Роксолану, ни меня. Что следовало пойти одному или с Гаем.

В конце концов, я знала и о другой ужасающей Яна мысли – дома, на моей ферме, в час нападения волков, он должен был спасти Кристину, мою двоюродную сестру, а не меня.

Кристину, которая могла бы покончить с волколаками раз и навсегда, получив в наследство магию, которая для меня уже была утеряна, поскольку в ночь восемнадцатилетия я передала дар ей.

Но Ян не успел. Или хуже: намеренно выбрал меня – но вот этого я уже не знала наверняка.

Мне вспомнилась игривая улыбка Роксоланы – у пылающего очага в ее деревянном жилище посреди осеннего леса.

«Ты, я, Гай и одна человеческая девушка. Что с ней случится? Скажи-ка мне честно, когда ты начал быть таким предусмотрительным? Или опять взыграла твоя извечная мания все контролировать?»

«Не со мной, Роксолана, – подумала я, – может что-то случиться. С тобой. Уже случилось».

О подобной трагедии в тот момент никто не помышлял.

Оторвавшись от дракона, я обогнула его и коснулась лица, обняв напряженные скулы Яна ладонями.

– Я пойму, если теперь ты должен оставить меня. Я приму, если ты намерен так поступить.

Ян очнулся – будто его разбудили от затяжного сна. Я увидела в направленном на меня взгляде даже не возмущение, а секундную растерянность в ответ на прозвучавшие фразы.

– Я никогда тебя не оставлю. Никогда и нигде, ясно? – Сняв мои руки со щек, Ян заключил меня в объятия, обвив плечи и сжав чуть сильнее, чем необходимо.

Мои глаза наполнились слезами, но я не дала им волю. Прижатая к нерушимой груди, я утыкалась в горячую шею и плакала, но лишь мысленно. Беззвучно скорбела обо всем, что произошло. О гибели семьи: родителей, дяди и тети, двоюродных сестер, а еще домашних прирученных драконов и о жестоком растворении в ткани бытия полудракона Роксоланы, о своей судьбе и столкновении со всевозможными пугающими, опасными существами.

Мне было страшно и грустно одновременно. Цмок молча гладил меня по волосам и единожды ненавязчиво поцеловал в лоб. Мы были близки в тот момент как никогда. Я вновь ощутила себя ребенком – девочкой, которую он оберегал, когда я была маленькой.

Теперь, когда я выросла, мне хотелось заботиться о нем в ответ.

Мы застыли, прижавшись друг к другу на несколько минут. Меня окутывало тепло, а порывы ветра, врывающиеся на балкон, не беспокоили. Но в какой-то момент мы все-таки разъединились. Когда Ян отстранялся, я заметила вспыхнувшую в его глазах мимолетную тень искреннего удивления. Я поняла: он учуял мой запах. Ее запах. Мята и корица.

Наверное, было плохой идеей использовать мыло. Между нами повис не дух Роксоланы, но призрачная память о ней. Хотя оно и к лучшему: можно подарить Яну бесценную возможность в последний раз ощутить то, что безвозвратно ушло.

Теперь мы оба смотрели вдаль, на огни замковых врат.

– Что будет с Хоросом? – спросила я, вспоминая о еще одной скорби.

Как жаль, что ничего не удалось – мы не сумели помешать Дивии забрать его. А ведь Хорос проявил доброе отношение к нам и хотел помочь.

– Дивия не причинит ему серьезного вреда. Он же ее родной брат. А когда мы сможем ее сковать, Хорос освободится.

Ответ Яна немного утешил меня.

Затем Ян, не меняя мягкости тона, повернулся ко мне и добавил:

– Ты рассказала Валентине о Роксолане, однако увидела ее впервые. Не стоит доверять всем подряд.

Опешив, я нахмурилась и напомнила ему очевидное, заодно стараясь оправдаться:

– Всем подряд? Она – твоя сестра.

А после, не пытаясь выведать причин их переменчивых холодно-теплых отношений, поскольку сейчас было не время и не место, чуть увела тему в сторону:

– Ее имя… похоже на мое.

Валентина. И Алевтина. Я сразу заметила, но не придала этому особого значения, потому что, пожалуй, могла и ошибиться, а дело обстояло совершенно по-иному.

– Совпадение?

– Может, да, а может, и нет, – пожал плечами Ян. – Твои родители сами решали, как тебя назвать. Но, вероятно, кто-то мог дать им совет, а они – его принять.

«Он любит ее, – удостоверилась я. – Любит сестру, и не важно, что именно говорит о ней и как себя ведет».

Ян был к ней привязан, раньше лишь демонстрируя напоказ, что не склонен к слабостям такого толка. Впервые я обнаружила, что он действительно к кому-то по-настоящему неравнодушен.

– Ты не рассказал бы Валентине, – парировала я, хотя в общем-то он со мной и не спорил и не задавал вопросов. – Это должны были сделать либо я, либо Гай.

Я слишком хорошо знала Яна: он крепко держался за беззаботный, ветреный, оптимистичный образ.

Как будто всегда должен быть в форме.

Ян согласно кивнул и замолчал, благодаря меня или соглашаясь.

Снова шагнув ко мне вплотную, он накрыл рукой мое плечо и приобнял. Я вдруг ощутила тонкий, едва уловимый запах, помимо мяты и корицы, который почему-то не замечала ранее. То, как пахло от него: лесом, скорее, свежей хвоей и дымом костров, которые он жег на руинах усыпальницы. Хотя Ян успел вымыться и переодеться, кожа все равно хранила следы того, где довелось побывать.

Или от дракона всегда так пахло, а я не обращала внимания? Может, это следы не того, где он был, а кем был?

– Не хочешь поспать? – вопросил он.

– Вроде нет, – шепнула я.

– Тебе надо отдохнуть, – все равно велел он.

– Я уже не знаю, в какой я реальности. И почти ничего не чувствую, – призналась я.

– Потому что ты устала.

Я опять прислонила голову к его плечу, уткнувшись лбом в шершавую плотную ткань камзола. И протяжно вздохнула:

– Что, если это из-за меня, Ян?

Ведь если бы я не спела с друзьями на берегу озера ту дурацкую песню, истинно являющуюся проклятием Яна, отобравшим на время его силу, у него хватило бы времени и возможностей учуять волков и спасти Кристину, наследовавшую магию.

И даже, если бы повезло – всю мою оставшуюся семью. Родители бы не погибли.

– Может, из-за меня? – возразил он.

«А он, – подумала я, – считал, что ему вовсе не стоило уезжать и покидать нас надолго. Если бы наш дом и участок хранили частицы магии древнего цмока – волки не сунулись бы на ферму».

Нам было больно. Обоим. Мы крепко обняли друг друга. Ян склонил голову к моей, и теперь мы чувствовали дыхания друг друга. Что-то не давало нам расстаться сегодня ночью. Что-то удерживало нас, незримые силы сковывали, диктуя держаться рядом. Мне и правда не хотелось никуда его отпускать. Я была не уверена, что смогу уснуть, хотя и впрямь очень устала. Я была истощена.

Но внезапно Ян отпрянул и отшагнул от меня.

Я понимала, что это означает. Он являлся драконом. Цмоком. Мы – почти что родные, но бесконечно разные. В одно и то же время я оказалась для него и своей, и чужой. Хотя он любил меня.

Но место, где мы находились, ясно свидетельствовало о том, что мы – из абсолютно разных миров, противопоставленных друг другу. Взаимоисключающих.

У меня уже не возникало сомнений, кто он такой. Величественный древний дракон – легендарный цмок? Да, но это не предел. Не полная картина. Ведь, не проговаривая вслух, ни даже мысленно того, что для меня открылось благодаря синим искрам пепла, вздымающегося в небо и рассказам Гая, таясь перед собой, я до сих пор имела возможность воображать, что он прежний. Тот самый Ян, с которым я знакома восемнадцать лет – с рождения.

Значит, и наши отношения не изменились, верно?

Но то был самообман. Так или иначе, но Ян – нечто большее, чем мне представлялось все прошедшие годы. Однако я скрывала истину от себя. Хотя, вероятно, нутром поняла суть, причем раньше, чем узрела пепел.

Осознала, едва услышала, что Дивия – его тетя, как только та в первый раз назвала его племянником. Дальние они или близкие родственники: разницы – никакой. Ян – потомок богов. И теперь мне надо смириться с подобным раскладом. Вот так все и обстоит.

Мой Ян – бог. Такой же, как и Гай или Велес.

Я сделала глубокий судорожный вдох, когда в полуметре оглушительно лязгнули перила, и с грохотом на них приземлилось нечто черное, размером с ребенка, машущее крыльями.

Опешив, я не успела ни взвизгнуть, ни попятиться. Ян в свою очередь даже не шелохнулся. Из-под черного рваного балахона существа проглядывали белые кости, мерцающие бликами в свете полной луны.

Костомаха! Небольшая. Детеныш, а точнее… мертвый… приблизительно шестилетний малыш.

«Константин что, позволил ребенку решать, стать ли ему костомахой?»

Меня пронзил ужас, но не от пугающего вида костомахи, а от поступка создателя, ее хозяина. Затем я догадалась, что решало, вероятно, не дитя. А бессмертная вечная душа, прожившая много других жизней и запутавшаяся в последней.

Пока я прокручивала эти мысли в голове, костомаха таращилась на меня из пустых щелей черепа несуществующими глазами. В руках она держала сверток – целлофановый непрозрачный пакет, словно из человеческого мира, из яви. Я смутилась от непонимания происходящего. Почти мгновенно ощутила запах, как ни странно, свежей выпечки, и у меня отнялся не только дар речи, но и способность соображать.

Уставившись во внутренний двор, я обнаружила, что он заполнился полчищем собратьев-костомах. Среди них выделялось существо с горящими ярко-красными глазами, с рогами, как у черта, в потрепанном одеянии, обкрученном цепями, в старинном плаще – на вид когда-то дорогом, но изорванном. Я сразу узнала Константина, в худшей, самой темной и мрачной его ипостаси. Именно так в моем представлении и должен выглядеть Кощей. Если бы его губы не были обожженными и сгнившими, я бы предположила, что он улыбается мне, направив взор на балкон.

Получается, он избежал неприятностей в лесу и отыскал нас. И похоже, вспомнил, что я человек, ведь передал для меня – с помощью ручной послушной костомахи – настоящую еду!

Я растерялась. Как реагировать на столь щедрый жест от того, от кого менее всего его ожидаешь?

Глава 2

Черная королева

Реальность сжалась до размеров комнаты, заставленной мебелью, да и я тоже будто скукожилась. Я находилась дома, в гостиной. И была совсем маленькой.

Меня настигло одно из тех воспоминаний, о которых можно лишь смутно догадываться, что действительно помнишь их.

Делишься ими с родителями, а они удивляются и заявляют: ты была слишком мала, чтобы помнить.

Но я вижу все воочию, хоть и во сне, а затем буквально покидаю тело и смотрю на себя со стороны. В кресле – лицом ко мне – сидит Ян и читает газету, однако никак на меня не реагирует, словно в комнате никого нет. Слышно, как мама готовит на кухне и стучит столовыми приборами.

Ребенок – то есть я – встает и делает несколько шажочков, настолько неуверенных, словно только вчера научился ходить. Неожиданно маленькое тельце кренится вбок – к угловатой панели низкого журнального столика.

Девочка – это я в прошлом – не успевает испугаться и в силу возраста сообразить, что ей вообще что-то угрожает, и мотает кучерявой головой. Внезапно не обращающий на меня совершенно никакого внимания мужчина, которого я еще почти не знаю, резко тянется вперед и удерживает меня от удара о столешницу.

Мы долго смотрим друг на друга. Он – будто впервые меня заметив, а я – с интересом, и отчего-то начинаю улыбаться.

А он не улыбается в ответ. Его лицо остается серьезным.

В комнате появляется мама.

«Она тебе мешает, Ян?» – спрашивает она, вытирая руки клетчатым кухонным полотенцем.

«Нет. Совсем нет, – отстраненно отвечает он. – Когда она уже начнет говорить? Ей нужно выучить пару предложений».

Он имеет в виду заклинание, которое я буду впоследствии читать каждый месяц каждого года до совершеннолетия. Но тогда я вряд ли могла в должной мере различать и смысл его речей, и любые слова в принципе.

«Она еще слишком мала. Наберись терпения».

Я тянусь к нему, подпрыгивая на месте, прошу, как просят обычно дети взять их на руки. Но он вновь меня игнорирует. Сейчас мне взрослой становится понятно, что это наше первое пусть и не знакомство, но контакт с ним. Настоящий.

В окна гостиной врывается порыв ветра, на несколько мгновений меня ослепляет солнечный свет…

Ребенок – та же кучерявая черноволосая девочка – оказывается в месте, где очень много воды. Но малышка уже чуть постарше.

Передо мной расстилается озеро, я ползу к переливам воды, сверкающим бликами от солнечных лучей. Они смахивают на рассыпанные блестки, которые так и манят. Я пытаюсь быстрее добраться туда на четвереньках, но вдруг у меня на пути вырастает преграда. Высокий неулыбчивый мужчина. Ян.

Он склоняет голову набок, с любопытством разглядывая меня.

«Что ты делаешь здесь одна?» – интересуется он.

Я пока не могу ничего ответить. Я крошечная и неразумная. И на сей раз я начинаю плакать, ведь мужчина не дает мне сделать то, чего хочу. Добраться туда, куда хочу.

Высокий мужчина закрывает мне все блестки. Не сдаваясь, я пытаюсь обогнуть его ноги и добраться до цели. Меня не пускают, но я не отступаю. В итоге Ян вынужден взять меня на руки. Бросив пустое ведро на песок, к нам несется мама. Она просто летит к нам. Со страхом в глазах. Вероятно, не нашла меня там, где оставила минуту назад.

Мама протягивает руки, но Ян меня не отдает.

«Она была буквально в шаге от воды», – спокойно говорит он в своей невозмутимой манере холодно обвинять.

Мама плачет. Я тоже реву. Ян смотрит на меня. Его глаза – впервые на моей детской памяти – загораются синим огнем.

Я замолкаю, слезы мигом высыхают и уже не прочерчивают дорожки, не бегут по розовым пухлым щекам. Я завороженно гляжу на синий свет. Я напрочь забыла на блестки на воде. Меня увлекает необычайное ультрамариновое мерцание. Однако оно быстро потухает. В первую же секунду, когда понимаю, что оно исчезло – рыдание возобновляется. Мой крик оглушает, мужчина раздраженно морщится, радужки на короткий миг снова вспыхивают, как разряд молнии.

Мигание отвлекает меня, и я успокаиваюсь. Ян хмурится, подмечая перемену в моем настроении, улавливая взаимосвязь.

И повторно мигает – до полного прекращения режущего слух детского рева.

А затем реальность тускнеет, озеро накрывает пеленой пустоты, как покрывалом, мама исчезает из поля зрения и остается лишь Ян. Ультрамариновый цвет вспыхивает в последний раз, и меня, взрослую, наблюдающую со стороны, засасывает в собственное тело.

Я зажмуриваюсь, ощущая головокружение, резко распахиваю глаза…

Мир уже не такой огромный. Да и я не ребенок. Я высокая. Значит, уже повзрослела. Пышная челка чуть застилает обзор, а кончики длинных волос достают почти до талии. Значит, мне примерно четырнадцать лет, ведь я еще не успела сделать короткую стрижку. В моих руках – ошейник Кинли. Я твердо знаю, что ищу питомца – хотела посадить проказника на поводок, поскольку он мал, а его голова полна безрассудства – он все еще бросается на цмока, свирепо размахивая крыльями, когда тот появляется на ферме, и однажды это может плохо закончиться.

Но я нигде не нахожу Кинли. Оставляя ошейник на шезлонге, спешу в дом. Врываюсь в кухню, где вижу Яна. Рядом стоят мама и папа. Они болтают. Ян отсутствовал пару недель, он довольно часто уезжал. А я его ждала. Меня переполняет радость.

«Ты мне что-нибудь привез?» – с ходу выпаливаю я, не успев поздороваться и широко улыбаюсь.

Ян отвлекается от родителей, морщится и цедит, словно обращаясь вовсе не ко мне:

«Ее кто-то вообще воспитывает?»

«Ты», – говорит отец.

Ян вопросительно и с недовольством косится на папу.

Тот невозмутимо пожимает плечами и добавляет, не отрекаясь от сказанного:

«В том числе ты, Ян».

Я понимаю, что их беспокоит мое поведение. Я замечаю, что чересчур поддалась эмоциям и повела себя некрасиво. Да, я привыкла к его постоянным подаркам и особенному вниманию. Причем настолько, что потребовала его – непринужденно, беззастенчиво, как нечто само собой разумеющееся. Мне стоило попридержать язык за зубами.

Вмиг замираю. Мои губы уже не растянуты в улыбке: они – ровная сплошная нить. Мне неловко и стыдно, и я стараюсь спрятать глаза.

Ян негодующе качает головой, но видя, что я расстроилась, смягчается и идет на сближение.

«Ну и что ты думаешь, я тебе привез?»

«Ничего?» – поникшим голосом спрашиваю я.

Ян по-доброму усмехается, удовлетворенный тем, что краткий урок дал результаты.

Радужки Яна окрашиваются ультрамариновым пламенем.

«Чуть больше, чем ничего».

Настроение улучшается. Я чувствую ликование и – как та малышки из воспоминаний – шагаю к нему навстречу, но спотыкаюсь о нечто, резко возникшее под ногами.

Меня уносит куда-то в пустоту, разверзшуюся посреди кухни, в прореху пространства, и последнее, что я вижу – как вспыхивают и потухают синие глаза, а затем я делаю кувырок через необъяснимую серость реальности и попадаю во мрак…

Жарко и сухо. Делая поверхностный вдох, поднимаю веки.

Напротив меня стоит Ян. Но его глаза – горят не синим, а… красным. Он одет в черную клубящуюся тень, за спиной развевается длинный плащ, а вокруг почти нет света. К тому же я – больше не я. Ведь я замечаю, как по моим плечам струятся белые волосы. Осматривая руки, обнаруживаю, что они мужские.

Первое, что приходит на ум – Константин. Он – единственный мужчина с длинными серебристыми волосами, которого я знаю. Я – Константин? И почему-то нас с Яном разделяет решетка. Он снаружи, а я заперт. Где-то глубоко внутри меня присутствует убежденность в том, что именно Ян меня и заточил.

Медленно поворачивая голову влево, нахожу в соседней клетке Валентину. За спиной Яна – еще двое пленников. Лицо одного не могу различить из-за теней – зато второго узника вижу прекрасно.

Это молодая девушка, ничем не примечательная – тусклые русые волосы, бесцветные глаза, узкое личико с заостренными скулами.

Ян приближается ко мне и перекрывает обзор. Алый цвет радужек полыхает, его глаза буравят меня. Мое зрение затуманивается. И оно меня подводит: в следующую галлюцинацию, мимолетный нечеткий обрывок…

Я снова у озера, и я – уже не Константин. Я точно нахожусь вне его тела. Но это озеро – не Червоное, не на моей ферме, а другое, которое я посещала раньше… в ином сне. Мягкая зеленая трава, синий, насыщенный оттенок неба и какой-то лазурный воздух.

Я попала в свой прошлый – «синий сон». Рядом с Константином – он в облике человека – сидит девушка с золотистыми локонами. Некая загадочная Алена. Она что-то говорит, но я не слышу, что именно. Будто выключили звук.

Протягивая руку, девушка показывает рану на ладони – резаную и глубокую. Рядом лежит окровавленный серп. Константин что-то отвечает, но для меня – беззвучно.

А я не могу оторваться от застывших красных капель на коже Алены.

Цвет заполняет собой все и багровеет, превращаясь в черный. Я проваливаюсь во тьму и резко просыпаюсь от обманчивого ощущения падения с высоты.

* * *

Я уставилась в потолок и следила за узорами, которые на нем рисовал танцующий огонь зажженной свечи. Мысли витали где-то далеко, пребывая в видениях, парили над кроватью, преодолевая пышную ткань балдахина, пробивая потолок и достигая верхних этажей замка, преодолевая крышу и смешиваясь с ночной темнотой, с ясным, но беззвездным небом.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы опомниться.

Несмотря на отсутствие сонливости, я быстро уснула снова. Нервная система была перегружена и в аварийном режиме выключила меня, как только голова коснулась подушки.

Однако сон не был настолько глубоким, как того хотелось. Навязчивые повторяющиеся картинки то и дело всплывали в сознании, не давая полноценно отдохнуть.

Когда я окончательно пробудилась, то продолжала обдумывать видения, стараясь не зацикливаться. Впечатления, которые волею судьбы настигли меня в нави, порождали фантазии о Яне, как о некоем зловещем существе, что, несомненно, никак не вязалось с действительностью.

Но совсем недавно мне открылась другая его сущность. Похоже, меня тревожило, что Ян – вообще не тот, кем я считала его всю жизнь, и, по сути, мы не слишком хорошо знакомы друг с другом, хотя он находился рядом – и был ближе, чем многие, – приличное количество лет.

А вот Константин и Алена…

Что ж, Константин здорово меня напугал при первой встрече, утащив в логово на болоте, желая добавить, как приправу, в грибной суп. Не представляю, что случилось с Аленой, но, вероятно, когда-то он любил ее, но она куда-то пропала.

Ее не стало?

Как, например, не стало Роксоланы…

Так или иначе, но почему-то, возможно, находясь в бреду иллюзий, из-за долгих скитаний по лесу в окружении костомах, он спутал меня с Аленой. Наверное, теперь я просто боялась, что он сделает это снова. Поэтому он мне и снился.

А что же насчет белого дракона, в которого в прошлый раз он обратился опять-таки в моем похожем видении (кстати, по словам Гая, это обличье было у Константина до костяной личины)?

Могу сказать, что белый цвет предсказуемо повторял оттенок его волос. Наверное, у меня разыгралось воображение.

А вот обрывочные, фрагментарные сны о родном доме… о семье… увиденное причиняло боль. К тому же я задавалась вопросом: неужели те моменты о кучерявой крошечной девочке правдивы? Подсознание их сочинило или вытащило наружу из глубин моей первобытной памяти?

Пожалуй, только это и было довольно интересным. Мне даже захотелось спросить у Яна, помнит ли он те давние случаи.

Когда ступила ногами на твердый пол, ощутила, что тело заныло от неясной, но всеохватывающей боли. Затекли мышцы, ломило кости. Снимая ночную сорочку, я обнаружила несколько крупных проявившихся синяков. Зацепив щеку бантом на воротнике, нечаянно содрала образовавшуюся корочку, и рана засаднила. Нагишом я быстро юркнула в ванную, где имелась чистая холодная вода. Вернувшись в спальню, на миг замерев у окна, я взглянула на луну – крупный ровный круг, источающий ледяной свет.

На улице – никакого намека на рассвет, поэтому невозможно было понять, сколько прошло времени с того момента, как я легла в кровать. Часы с грифонами в соседней комнате не тикали. Хотя я никогда не задавалась вопросом, было ли в нави такое же течение времени, как в яви. Скорее всего, да.

Но никто здесь часами не пользовался. У Яна на руке их тоже нет, возможно, потерял их в одной из схваток. Между прочим, он ни разу не доставал телефон, с которым в яви не расставался. Да и был ли тот при нем?

Еще до того, как отправлялась спать, я разложила на стуле изумрудное платье, предоставленное Валентиной. И сейчас смотрела на него, собираясь надеть. Пусть оно и вычурное и выглядит как из прошлых веков, однако оно чистое, а ткань – плотная.

Рядом покоилось нижнее платье, что утеплит наряд. В дополнение дракониха подобрала идентичного зеленого оттенка атласные туфельки на небольшом каблуке.

Мне повезло, что шнуровка корсета была спереди, и я почти без труда справилась в одиночку. Я направилась в смежную комнату, освещенную свечами, под аккомпанемент потрескивающего очага, непривычного шуршания темно-зеленой тафты о паркет, тянущейся за мной, и вскоре добралась до зеркала, в которое я и посмотрелась.

Общее впечатление значительно испортила алая царапина, рассекающая левую скулу. Но из-за того, что я уснула с влажной головой, волосы выглядели более объемными, чем обычно, они струились легкой волной, что, как ни странно, хорошо гармонировало с необычным нарядом.

Платье и правда было красивым – изумруд сочетался с темным шоколадом моих прядей, а белые длинные рукава, расклешенные от локтей, открывающие кисти и практически доходящие до пола, придавали всему образу хрупкую нежность. Наверное, я просто не привыкла носить подобное. Даже на выпускной не надевала ничего такого. И теперь ощущала себя немного глупо.

Но бесспорно здесь, в замке, платье было уместным.

Меня по-прежнему никто не навестил. Я находилась в покоях в одиночестве, не решаясь высунуть нос наружу и, разумеется, не осмеливаясь бродить по незнакомым залам в надежде наткнуться на Яна или Гая. Кроме того, мне не очень хотелось попасть в поле зрения Валентины и, конечно, Константина. Еще раз выглянув в окно, я посмотрела не в небо, а на внутренний двор. Его уже не столь густо заполняли костомахи, как накануне.

Любопытно, где остальные? Разбрелись по замку? Мне совершенно расхотелось выходить. А затем мой взгляд зацепился за возвышающуюся над всеми постройками башенку – в свете холодной луны на ее верхушке блестел металлический значок в виде орла.

Я еще раз неспешно изучила стены дворца, и – как снег на голову – место показалось мне знакомым. Догадка поразила меня, я оторвалась от застекленного окна и ринулась к двери, а затем трезво оценила апартаменты с этого угла обзора.

Мне открылась гостиная и пролегающая далее роскошная спальня в лазурно-голубых и бежевых оттенках.

Итак, я была здесь ранее. Совершенно точно. В своей обычной жизни. Во внутреннем дворе и в этих стенах. И фраза на табличке у ворот с годом основания замка… Теперь мне даже показалось удивительным, что я ничего не поняла, когда находилась на мостике.

Я ведь ходила по нему несколько лет назад. Но вчера, сокрушенная и разбитая, не обратила никакого внимания на окружающую обстановку. Да и на улице была зимняя ночь. Но… разве такое возможно?

Ян ведь не мог успеть вернуть меня в явь? Диану я не видела, равно как и Калинового моста. Значит, мы не улетали обратно.

Тогда откуда в нави – Несвижский замок?![1]

Нас возили сюда на экскурсию, когда мы учились в школе – классе в пятом. Потом мы ездили сюда семьей, уже с Яном. Вход в покои всегда оказывался закрыт, ими разрешали полюбоваться только с порога, а нежно-небесная отделка мебели магически завораживала туристов, в том числе и меня.

Но теперь я очутилась здесь, перемещалась по комнатам и спала на старинной кровати. Что тут вообще творится?!

Распахнув двери, я вышагнула в коридор. Но моя решимость мигом поутихла, поскольку я не ошиблась – костомахи и впрямь расползлись по замку. И они подстерегали меня.

Я вскрикнула, оступилась и, запутавшись в подоле, едва не рухнула на пол. Меня охватила паника, но страх отхлынул, когда я сообразила, что слуги черного духа не преследуют меня. Подобно статуям – или стражникам в ночи – эти ходячие живые мертвецы выжидали в метре от порога. На белых костях играло пламя свечей. Оно тревожно потрескивало, звук смешивался со скрежетанием зубов.

Но костомахи не трогали меня, не демонстрируя никакого намерения даже коснуться. Если бы они хотели напасть – они бы точно не медлили.

Неужто они охраняли меня? По приказу Константина?

Поглубже вдохнув, я расправила юбку и заодно выпрямилась, после чего смело покинула пределы своего убежища. Если я сейчас умру, хорошая новость заключается в том, что я уже нахожусь в царстве мертвых. Далеко идти не придется. Надеюсь, костомахи оставят хотя бы частичку моей души, чтобы я сумела переродиться в новой человеческой жизни.

Но абсолютно ничего не произошло. Лишь непрекращающийся скрип зубов продолжал меня настораживать. Если не знать, кто они такие – можно принять костомах за музейные экспонаты.

Но я знала не понаслышке. Как и то, что внезапное желание или малейшая попытка непослушания хозяину – и меня не станет. Они выкачают из меня всю энергию, ноги перестанут мне подчиняться, и бездыханное тело пластом рухнет на застеленный дорогими коврами паркет.

Но мне подумалось, что показывать страх – самое безнадежное, что я могу сейчас предпринять. Ведь если костомахи не учуют мой ужас, то и не нападут, как стая бродячих собак.

Вряд ли такой прием сработал бы для потусторонних духов, однако в глубине души я свято верила – Константин решил меня покормить вовсе не потому, что вознамерился превратить в свинью на убой для своих питомцев.

Черный дух – брат Яна. Он не позволит костомахам меня обидеть. Наверное.

Добравшись до очередных дверей, я столкнулась с новой группой мрачных костяных стражников. Коридор был длинным, и они тенями замерли вдоль стен, сужая возможности для прохода.

Но я уже не останавливалась. Если честно, через пару пролетов, я вроде бы перестала на них реагировать и вздрагивать.

Я посещала настоящий замок всего два раза, естественно, в человеческом мире – поэтому толком не запомнила порядка залов и не ориентировалась, в каком направлении надо идти.

Не запомнила я путь и накануне, когда Валентина практически волокла меня сюда, держа под руку. И теперь каким-то образом оказалась в оружейной.

В помещении было пусто, но, как и везде, горели свечи. Несомненно, драконы не жалели и не боялись огня, который случайно мог спалить все подчистую. Я продолжала продвигаться по замку и набрела на зал с кромешно-черными стенами и яркими красными гербами с черным же орлом – символом герба рода Радзивиллов, которым принадлежал замок. Видела я и охотничью галерею, полную трофеев, туш животных, оленьих рогов и разных расцветок шкур.

Я пересекала пустые помещения, напоминающие прихожие, шагала по ступенькам, блуждала, петляла, периодически возвращаясь обратно, не слыша никаких звуков, помимо глухого побрякивания костей и неуемного скрежета.

Когда я переступила порог белого зала, стены которого были покрыты золотыми объемными узорами, с невероятно высоким потолком, украшенным величественными люстрами, золотыми ангелами и гербом, я опустилась на отделанный алым бархатом пуфик и боролась с отчаянным желанием спросить дорогу у костомах. Затем ощутила, что начинаю замерзать – то было просторное помещение, почти без мебели, вероятно, предназначенное для балов, и я пожалела, что не позаимствовала шкуру в охотничьей галерее.

Но как вернуться туда – я уже не знала.

В итоге я поднялась на ноги и поплелась к ближайшему очагу: их было два, расположенных друг напротив друга – на противоположных стенах. Над каждым висело длинное зеркало.

Подставив ладони огню, я еще раз взглянула на свое отражение – мой облик был настолько непривычным, что я с трудом оторвала взгляд. Но спустя мгновение потеряла интерес. И наморщила лоб. Хоть и не помнила архитектурный план дворца, я внезапно поняла, в какое помещение меня занесло.

Место, где видели Черную даму[2]. Тут она и появлялась. Всего на секунду у меня пробежали мурашки по коже. Но это было не страшнее, чем скрип голых костей.

Я с былым любопытством вперила взор в зеркало. Когда мы были на экскурсии, нам, еще школьникам, рассказывали несколько легенд про замок. Одна из них оказалась невероятно романтичной, трагичной и жуткой. Согласно преданию, душа Барбары Радзивилл[3], ее неупокоенного духа, обитает в здешних коридорах.

Барбара была женой короля, любимой им безмерно. Но судьба печально распорядилась – она умерла спустя несколько месяцев после свадьбы. Говорят, король сходил с ума от утраты, а когда приехал с визитом в Несвижское имение, пригласил чернокнижников, чтобы вызвать ее дух.

Призрак появился, а вдовца предупредили, что он ни в коем случае не должен к нему прикасаться. Тот не смог совладать с эмоциями, и с криками «Басенька!» – так он ласково называл супругу при жизни – бросился к Барбаре с объятиями. В результате покойная королева уже не смогла вернуться в потусторонний мир и теперь бестелесным привидением скитается по окрестностям.

Видят ее достаточно редко – перед чьей-нибудь смертью или перед пожарами. А вот появляется она как раз из этих зеркал. Я и сейчас увидела дорожку – бесконечное пространство в отражениях, напоминающее длинный проход.

Зрелище, особенно в свете свечей, завораживало. В одном зеркале отражалось второе, висящее напротив, создавая эффект черного коридора вдали.

Сейчас я смотрела в самую его глубь. В коридор попадало отражение огонька свечи – тот будто освещал путь. Было ли мне страшно? Немного. Мне даже показалось, что я начинаю различать шаги.

И я прислушалась: да, так и есть.

Я обернулась. Костомахи позади меня не шелохнулись. Эхо гуляло среди стен. Глухие удары каблуков приближались. Я металась взглядом от одной двери к другой, гадая, кто именно и откуда сейчас выйдет. Гай? Ян? Валентина?.. Константин?

Но нет. Источник звук был иным. Он раздавался из камина. Или из… Я крутанулась. Подняла взгляд и содрогнулась так сильно, что ощутила физическую боль.

В зеркале что-то мелькало, двигалось. Мерцающий огонек потух. Его заслонил белый увеличивающийся силуэт.

И будто ошпаренная кипятком, я отскочила на несколько шагов в сторону.

– Это шутка? – выпалила я в панике, не адресуя вопрос абсолютно никому. – Это шутка?..

Стук каблуков отбивался в висках, заставляя бурлить кровь. Я забыла, как дышать, и теперь уже немо глядела, как по черной извилистой дороге из недр отражения зеркал прямиком ко мне кто-то довольно быстро приближался.

Призрак…

…самой Барбары Радзивилл или кого бы то ни было еще. Иными словами, здесь появился дух – и отнюдь не костомаха, подчиняющаяся Константину.

Он подобен лесным навьим тварям и определенно нападет на меня.

И он уже подбирается ко мне.

Я сорвалась с места и побежала куда глаза глядят – лишь бы подальше отсюда. Рванув за дверь, врезалась в костомаху, зацепилась рукавом за ее выступающую острую часть бедра, и едва смогла вырваться. Шаги звучали уже не в зеркале, а за моей спиной. Чья-то обувь, далеко не призрачная, а вполне осязаемая и настоящая, соприкасалась с паркетом.

И этот кто-то принялся преследовать меня.

Я бежала, взлетая по ступенькам, а когда оглядывалась, замечала голубоватое свечение и мельтешащую будто бы раздвоенную фигуру, очертания которой были размыты. Конечно, я не знала, куда направляюсь, я и понятия не имела, где все эти цмоки, куда они подевались, и злилась, что меня бросили одну. И боялась.

Какая глупость – обычное привидение, ведь даже полчище костомах не представляет для меня опасности, – но сейчас я могу кануть в небытие. В конце концов, почему Константин приказал им за мной надзирать, но не повелел защищать? То, что следовало за мной, оказалось стремительным и перемещалось, как ветер. Когда я скользнула за очередной поворот, то мне померещилось, что оно коснулось моей спины. Я визжала, пытаясь привлечь хоть чье-нибудь внимание, надеясь быть услышанной и спасенной. От призрака меня отделял лишь мой тянущийся изумрудный подол.

И вот опять – арка над головой – и я перестаю что-либо видеть, предплечье крепко сжимают ледяные тонкие пальцы. Из моих легких вырывается громкий крик, полный ужаса, мое тело млеет и обмякает.

Но держащая рука встряхивает меня.

Зрение делается четким, привыкая к полумраку среди темно-коричневых стен, и передо мной возникает лицо Константина: голый череп, чешуйчатые рога, серая кожа в гнойных волдырях, скалящиеся зубы в безгубом рту, кровавые глаза. Я пугаюсь с новой силой, отшатываясь, но он мертвой хваткой удерживает меня на месте.

Пронзая насквозь все мое существо, хриплый, замогильный голос буквально тянется в мою сторону – вместе с густым и вязким воздухом нави, вместе со жгучим дыханием:

– Спокойно, это просто Бася.

– Бася? – прерывисто выдыхаю я, ощущая нелепость ситуации, уже не держась на ногах, подвешенная его рукой в воздухе.

Мои мысли путаются.

Я смотрю на него, на острые наросты его лба. И перевожу взгляд за плечо Константина, различая призрака, который оказался гораздо дальше, чем мне примерещилось.

А потом рядом со мной материализуется Ян. Не то чтобы он подступает, просто проявляется из полумрака, сгустившегося из-за тусклых, колеблющихся язычков пламени в подсвечниках и насыщенного оттенка коричневого дерева, которым отделан потолок и часть стен с мебелью – мне не сразу удалось адаптироваться к освещению.

Еще несколько долгих мгновений меня одолевает частое прерывистое дыхание.

Ян стоял совсем близко, его рука была протянута ко мне, но, похоже, Константин успел перехватить меня первым.

Безэмоциональный взгляд Яна упрямо сверлит меня. Константин до сих пор меня не отпустил, однако как только я смогла сохранить равновесие, ощутив под ногами твердый пол, его костлявые пальцы начали неторопливо разжиматься.

Из глубоких пучин отлива коричневого света выбираются Валентина и Гай, который находятся в метре от меня.

Наверное, все они вчетвером стояли полукругом и что-то обсуждали, пока с жуткими криками сюда не ворвалась я.

Когда Константин освободил меня из цепкой хватки, Ян молниеносно отбросил растрепавшиеся волосы с моего лица и как-то слишком покровительственно, даже демонстративно пригладил их. И взял меня за подбородок, приподняв мое лицо вверх, чтобы заглянуть в глаза.

– Барбара – королева польская и великая княгиня литовская, представительница великой династии Радзивиллов. Она наш друг и не причинит тебе никакого вреда.

Выпустив мой подбородок, он повернулся к Константину и задержал недолгое недовольство на его силуэте.

Мне подумалось, что Яну не понравился выпад брата.

Ян знал – как я его боюсь, и, пожалуй, просил Константина особо не приближаться ко мне, хотя бы первое время.

Затем Ян взглянул на нашу потустороннюю гостью и с приветственным «королева», уважительно поклонился. Его примеру последовали и остальные. С абсолютно серьезнейшими выражениями лиц. Никто не шутил.

Я опешила и уставилась на привидение.

Оно находилось уже в нескольких шагах от меня и приняло материальное обличье.

Это была молодая женщина лет тридцати, причем удивительной красоты. Золото и серебро смешались в ее внешности… Статная, стройная, со светло-каштановыми волосами, уходящими в рыжину, и алебастровой сияющей кожей, с карими, ореховыми глазами, она была одета в темно-бордовое бархатное платье. Пальцы ее украшали мерцающие драгоценными камнями кольца, а прическу покрывал наголовник, унизанный крупными жемчужинами. Она приветливо улыбалась собравшимся.

Барбара Радзивилл?! Серьезно?

«Я в царстве мертвых, – пронеслось в моем рассудке. – Это – Черная дама Несвижа».

Барбара Радзивилл, та самая, из школьного учебника истории – передо мной.

Умершая королева. Душа, которая застряла в нави, как и множество других.

Ничего необычного.

Все логично.

Я в здравом рассудке.

Пока что.

Я точно не знала, как делать реверанс, но была убеждена, что обязана воспроизвести хоть какой-то жест почтения. И как умела, отступила на шаг и присела, склонив голову.

И поймала на себе одобрительный взгляд Яна.

– Барбара, – начал Ян, – наше связующее звено с миром людей. Она – дух места и способна без труда перемещаться из этого замка в тот, минуя необходимость прохождения рубежей. Весьма удобно. На данный момент она помогает нам, информируя об обстановке, за что мы ей крайне признательны. – Он посмотрел на Барбару с искренним уважением и улыбнулся.

Поэтому костомахи и не реагировали, когда я убегала от нее? Поскольку мне, в сущности, ничего не угрожало?

– По коридору в зеркалах может пройти любой? – изумленно спросила я.

Это ведь небезопасно.

– Лишь она. Я рассказывал тебе историю королевы, когда мы приезжали во дворец в яви, по понятным причинам опуская кое-какие подробности. Но не говори, что ничего не помнишь.

– Помню.

Я жаждала получить некоторые объяснения, но поняла, что надо подождать – поразительно долго молчащая Валентина встрепенулась и бодрым тоном промолвила, обратившись ко мне:

– Надо же, а ты симпатичная, когда не чумазая.

Фраза смахивала на комплимент. Такой себе миленький, язвительный, но комплимент. А после я услышала еще один, поразивший не столько содержанием, столько тем, кто его произнес.

– Тебе… идет это платье, – раздался хриплый глас из преисподней. Голос Константина.

Я не представляла, что ответить и должна ли поблагодарить Константина. У меня получилось лишь окончательно растеряться и промолчать.

Зато Ян одарил брата придирчивым взглядом, смерив Константина с головы до пят.

– Константин, будь добр, прими уже нормальный вид. Здесь дамы. – И он кивнул в сторону королевы. Но намекал, бесспорно, и на меня.

До сих пор Константин создавал впечатление загадочного, отрешенного и погруженного в себя существа. И образ не разрушился, даже когда он с досадой закатил глаза. Это было выражением не возмущения от практически приказа, как могло показаться, а усталости и утомленности.

Константин часто заморгал, глядя вверх, и радужки подернулись, став обычными, человеческими, сине-серыми – прямо как у Яна. А пока я зачарованно смотрела на цвет, то упустила, каким образом его оголенные мышцы и жилы обтянуло кожей и когда пропали волдыри. На плечах раскинулись белые длинные волосы. Рога тоже куда-то подевались.

Теперь все, что напоминало о черном духе – это рваное потрепанное одеяние, через дыры которого теперь проступали не куски плоти и оголенные ребра, а мышцы, закованные в ржавые цепи.

У Валентины не получалось устоять на месте, и она активно начала приглашать всех к столу. Она, Гай и Барбара удалились, а я изучила просторную комнату, в которой мы пребывали. Бросила взгляд на низкий потолок, а затем на три камина, причем один из них – самый большой, украшенный резьбой, располагался по центру. Возле очагов стояла мебель: кованые торшеры, кресла и стулья, на которых можно было удобно устроиться, отдохнуть и погреться, сделанные из дерева того же глубокого насыщенного оттенка.

А под потолком, как раз там, где деревянная облицовка заканчивалась, висело множество портретов. Из прошлого посещения имения я узнала, что там запечатлены лики князей и княгинь, когда-то живших здесь. Но вот что странно – теперь картины были несколько иными. На них по-прежнему были хозяева замка, но на некоторых я разглядела Валентину, Константина в облике человека и даже Яна. Поодиночке и вместе.

– Как дела с твоей армией? – отвлек меня голос Яна, обращенный к брату.

Ни Ян, ни Константин пока не присоединились к Валентине, Гаю и Барбаре – тех уже и след простыл.

– Слышал, ты долгое время скитаешься в одиночестве по лесам. Они тебя вспомнили? – продолжил он.

Константин лениво щелкнул пальцами, и пространство наполнилось десятком костомах. Я машинально вздрогнула – хоть мой разум и уяснил, что они подчиняются ему, тело выдавало естественную реакцию страха.

– Вот и славно, что они тебя слушаются. Останься с ними подольше, а там посмотрим, что из этого выйдет.

Меня ошарашил требовательный, грубый голос Яна. Никак иначе, а он поддевал брата. Между ними витало нечто неосязаемое. Какой-то конфликт. Или недосказанность. Может, Ян хотел привести его в чувство? Расшевелить? Ведь Константин явно не в порядке – еще пару дней назад он бредил, похитив меня. И даже когда на мне было заклинание Дивии, и меня отыскали в осеннем лесу все три брата, Константину и тогда казалось, что я – его бывшая знакомая.

И хоть я находилась в полусознании, я не забыла, как Ян рычал на него, убеждая в обратном.

– Они мне верны, – глухо ответил Константин с долей легкого раздражения. – На годы, столетия, века.

Но Ян не удовлетворился кратким объяснением.

– Главное, чтобы именно ты был абсолютно уверен. Однако я не вижу остальных. Они понадобятся нам все – и скоро.

– Я их призвал, – сказал Константин погромче, и в его голосе зазвучали нотки враждебности. Он словно на секунду ожил, очнулся после длительного сна. Стал кем-то еще, а не просто потерянным черным духом. Но лишь на минуту. – Они прибудут.

Ян довольно кивнул. Он отчасти смягчился, ведь получил то, что хотел – оживленную реакцию брата, который обычно пребывал в молчаливой отстраненности.

В ту же секунду нас окликнула Валентина, рассерженная из-за ожидания.

Мы оторвались от стены, у которой до сих пор вели беседу, и двинулись в глубь замка по ковровой дорожке: она привела нас в соседний зал, вероятно, в столовую.

Константин выбился вперед, Ян шел за ним, а я отставала, но не нарочно. Меня заинтриговали картины. Я цеплялась взглядом почти за каждую, не зная, будет ли у меня время вернуться и рассмотреть живописные полотна получше, ведь у нас на носу была война с волколаками.

Лики драконов в классических одеяниях, знатные князья. И вдруг один из портретов заставил меня замереть на месте.

Девушка, молодая, почти ничем не примечательная – русые волосы мышиного оттенка, бесцветные глаза, узкое лицо с заостренными скулами… Она очень знакома мне!

Ян обернулся и направился ко мне, перекрывая обзор. Ультрамариновый цвет радужек сверлит меня, и мое зрение становится расфокусированным. Оно меня подводит, но перед внутренним взором мелькает то ли полузабытая галлюцинация, то ли мимолетный нечеткий обрывок, но я резко вспоминаю…

Мой сон о запертом в клетке Константине. И об остальных.

Она – девушка из моего сна.

Из соседней клетки.

«Как она могла присниться мне, если я никогда ее не видела ранее?»

– Кто это? – вопрошаю я.

Мне отвечает Валентина, замершая в скуке у дверного косяка.

– Наша младшая сестра – Александра, – бросает она и вздыхает, категорично добавляя: – Столько бы еще ее не видела!

Мой взгляд прикован к портрету. Меня пронзает озноб.

Неужели мои диковинные сны – правдивы?

– Ава! – зовет меня Ян.

Мои плечи вздрагивают. Я всматриваюсь в Яна, впервые – с замешательством, с неясной опаской. Пытаюсь различить, не загорятся ли его глаза красным вместо привычного синего. И нет ли у него за спиной длинного черного плаща.

Я прямо-таки ожидаю подобную трансформацию.

– Все хорошо? – спрашивает он.

– Да, – вру я.

Он протягивает мне открытую ладонь:

– Пойдем.

«Это Ян, – мысленно говорю я себе. – Мой Ян. В нем ничего не поменялось. Он не Ян из моего кошмара, окутанный черным туманом, не Ян, который запер братьев и сестер в тюрьме. А я – человек. И не могу видеть ни вещих снов, ни сновидений о чужом прошлом».

Делаю глубокий вдох. Пожалуй, мне примерещилось. Александра, кем бы она ни была – похожа на незнакомку из видения, но не более того, а непритязательные черты ее личика еще ни о чем не свидетельствуют. Таких, как она – тысячи.

Позже я вернусь сюда, дабы убедиться, что девушка из сна и незнакомка на портрете все же чем-то отличаются. Или лучше не буду – поскольку совершенно точно заблуждаюсь. Только что я испытала сильный стресс от встречи с Барбарой – он сказывается на мне.

Потянувшись к Яну, я шагаю с ним бок о бок, попытавшись выбросить все лишнее из головы.

Проскользнув между границами сумрака, очерченными старинными балками дверного проема, мы очутились в следующем зале. Остальные уже были в сборе и поджидали нас, стоя у прохода.

Глава 3

Война драконов и волков

Подсвечники красовались посередине длинного банкетного стола, рассчитанного на двенадцать человек, не меньше.

Пляшущее мерцание свечей озаряло кувшины и вазы, столовые приборы, многочисленные готовые блюда и живые цветы – чайные розы и лилии. Костомахи – притихшие, склонившие головы, покрытые черными капюшонами – продолжали его сервировать, как вышколенные замковые слуги.

На одном из стульев восседал мужчина средних лет – с длинными, волнистыми, каштаново-рыжими волосами, в шубе, небрежно наброшенной на плечи, распахнутой на груди. Однако оригинальный выбор одеяния был продиктован не холодом (ведь помещение прогрелось благодаря жаркому очагу), а необходимостью не оставаться голым, потому что именно так, по-видимому, и привык бороздить навь, как и многие здешние обитатели. Из-под подола выглядывали покрытые каштановыми волосами икры ног и ступни, на которых не наблюдалось ни сапог, ни другой обуви. На левом плече мужчины сидел мой Кинельган – урчание дракона смешивалось с треском поленьев в печи.

Кинли с жадным удовольствием жевал и проглатывал кусочки пищи, которые Велес протягивал ему со стола.

Да, Велес. Мы виделись совсем недавно – он переправлял нас с Яном в ирий по млечной туманной реке, но казалось, минула вечность. Я не предполагала столкнуться с ним в замке, но обрадовалась, что мой маленький дракон теперь находится в полной безопасности.

Гай пребывал поблизости – ноги его тоже были босы, он ступал по узорчатому паркету, направляясь к отцу, и опустился на соседний стул.

В промежутке между только что поглощенным и очередным кусочком сырого мяса, зажатого между пальцами Велеса, которое Кинли самолично собирался поджарить, мой питомец наконец-то заметил меня и мгновенно спорхнул с плеча своего благодетеля, шумно взмахивая крыльями и пища, ударяясь тельцем в мои ребра.

Прижав дракона к груди, я принимаюсь целовать его мордочку, и он сразу ластится о мой подбородок. С облегчением осознаю, что Кинли не злится – он простил меня, и мы снова друзья.

Слышу поблизости чужое шипение. Поворачиваю голову в поисках источника подозрительного звука, который быстро сменяется фырканьем.

– Хутам не место за столом, – чеканит Валентина. – Я уже молчу о нашем доме и нави в принципе.

С настороженной недоброжелательностью посматриваю на нее, еще крепче прижимая дракона к себе. Я до сих пор не сумела разобраться, как отношусь к сестре Яна, ведь она оказалась довольно противоречивым человеком.

Точнее, не человеком, а цмоком. И она обидела Кинли – я не могла так легко ей этого простить.

– Дорогая сестра, – произносит Ян, – ты сделала из нашего дома приют для скучающих навок всевозможных видов и мастей. Один хут не сыграет роли своим присутствием в бесповоротном осквернении жилища.

Я задумчиво хмурю брови.

Я и не знала, благодарить его за защиту либо расценить неоднозначную фразу как оскорбление питомца. Однако размышления я не высказала вслух – не успела. Звучным голосом и доброй улыбкой Велес поприветствовал меня и широким жестом позвал всех рассаживаться. Ни то обед, ни то ужин дымился на подносах и тарелках. Запах еды пробуждал во мне голод. То было напоминанием о моей человечности, смертности и о моем бесконечном отличии от собравшихся.

Валентина парировала реплику Яна, но из-за нарастающего шума я не расслышала, что конкретно она сказала.

Чуть помедлив, я проследила, куда двинулась Валентина, и, не желая сидеть рядом с ней, подступила к другой стороне стола. А затем опустилась на свободный стул, расположившись лицом к Велесу и Гаю.

Возле Гая, кстати, Валентина и устроилась.

По правую руку от меня мелькнул бордовый всполох – бархатное платье Барбары. Костомаха услужливо отодвигала ей стул, и пока Черная дама усаживалась рядом со мной – практически вплотную, – мое нутро сжималось от подобной опасной близости и в то же время – от благоговения к призрачной персоне.

Я испытывала двойственные чувства из-за того, что Барбара выбрала это место, и спокойствия мне придавала лишь мысль, что по левую руку сядет Ян. Конечно, мне ничего не угрожает – пускай королева и является навкой, вряд ли она начнет на глазах у всех высасывать мою энергию – тем не менее соседство Яна облегчит мою тревогу и надуманные переживания.

Однако в последний момент я замечаю, что Константин внезапно преграждает ему путь, и, увы, теперь этот мрачный дух возвышается надо мной.

Скрежет ножек о паркет неприятно режет слух, и я озадаченно понимаю, что сейчас окажусь зажатой между Черной дамой – призраком почившей королевы, гнавшей меня по замку через пустые коридоры, и черным же духом – Кощеем Бессмертным, сковавшим меня в цепи, похитившим, пробовавшим на вкус мою кровь и желавшим употребить в пищу.

Меня начинает бить озноб, дрожь никак не получалось унять, невидимые иголки пронзали тело. От призрака (хоть Барбара и приняла телесный облик) веяло холодом, а от Константина – теплом, как от настоящего дракона. И я была готова придвинуться к нему поближе, если бы он не был тем, кем являлся.

Не представляю, в курсе ли он, что пугает меня до чертиков, имел ли определенный мотив быть возле меня, но скрип зубов Яна уже свидетельствовал о том, что ответ на мои рассуждения – утвердительный.

Сжав челюсть, играя желваками, с недобрым блеском в глазах, Ян обходит стол и садится прямо напротив меня, а я все еще думаю: зачем Константину так поступать?

А потом, вспоминая повелительный, поддевающий тон Яна, каким он говорил с братом, зарождающиеся нотки раздражения и злости в голосе Константина, догадываюсь: должно быть, Ян сейчас не рад, что раззадорил его.

Ну а Константин включился в предлагаемую игру.

Ян улыбнулся мне подбадривающе, и я уцепилась за улыбку, как за якорь, не позволяющий мне действительно кануть в Лету, благодаря нахождению между двумя темными сверхъестественными созданиями. Приподнимаясь с моих колен, к столу льнет Кинли, но не рискует на него забраться – и ему не по душе соседство потусторонних духов. Тянусь за кусочком порезанной груши и скармливаю питомцу.

– Есть какие-то новости, Барбара? – спрашивает Ян деловито и дружелюбно.

Барбара тонкими пальцами, унизанными сверкающими кольцами, держит столовое серебро и намеревается приступить к трапезе, словно пища имеет для призрака хоть какое-то значение.

– Там по-прежнему царит ночь, как и здесь, – напевно отвечает Барбара голосом, почти лишенным эмоций. – На сей раз я видела несколько железных птиц в небе и огромных мух, жужжащих невыносимо громко. Люди прячутся в темноте. А голоса в мелких странных светящихся кирпичиках сообщают, что волки пока не показываются.

Ян и Валентина тотчас усмехаются, переглядываясь, как будто у них самые теплые в мире отношения.

– Они ждут нас! – весело восклицает Валентина с неким куражом. – Они знают, что мы придем!

– И собирают армию, рассчитывая позиции, – добавляет Ян без особого восторга.

«А наша армия? – подумала я. – Мы торчим здесь в прекрасном уютном замке, сидим за богатым столом. И просто собираемся пировать, ничего толком не предпринимая. Что же мы противопоставим в ответ?»

– Пока что люди в безопасности, – вещает Барбара.

Значит, волки напали, но теперь затаились. Сначала они хотели напугать людей. Очереди из душ на рубеже, о которых предупреждал Велес… мы что, больше ничего такого не увидим?

Драконы и медведи, духи, призраки и кощеи – стали разом браться за вилки и ножи.

Но как-то странно, что мы – хоть я и не в счет – спокойно трапезничаем и не волнуемся после услышанного.

– Вы уже поговорили с Трояном, пока я спала? – спрашиваю я, игнорируя голод.

Перед тем как Дивия вторглась в усыпальницу, где мы беседовали с ее братом – богом солнечного диска – Хоросом, он успел рассказать нам о том, что Троян сперва очаровал властительницу луны, а затем отверг ее чувства, из-за чего она воспользовалась его уязвимым местом – наложенным на него проклятием – и убила.

И теперь, подобно смертному, он заточен в аду.

– Еще нет, – коротко откликается Ян.

– Когда вы туда пойдете? – интересуюсь я.

Он не вдается в подробности:

– Попозже.

Вероятно, я ничего не добьюсь, прибегая к расспросам.

То ли Ян сейчас находился не в духе из-за слегка уловимой, но явственной стычки с Константином, ни то он не желал посвящать меня в стратегические моменты.

Удивительно, но я даже разозлилась. Ничего не могла с собой поделать, но неприятные ощущения и гнев не покидали меня. Обуреваемая эмоциями, я принялась за еду, не обращая внимания, что попадается мне под руку. Естественно, все блюда были несолеными, но я заметила это не сразу.

Однако неподалеку от моей тарелки стояла наполненная солонка, предусмотрительно принесенная костомахой.

Я гадала, почему же вместо того, чтобы спасать Хороса и идти за Трояном, мы проводим время тут, праздно обедая. Но никто об этом не заикался, а я не могла лезть в… не в свое дело. Ведь бессмертным существам виднее. В итоге я была вынуждена вслушиваться в светский разговор Валентины и Барбары, которые, несомненно, являлись подругами, поскольку много лет жили в замке.

Остальные хранили молчание. Через несколько минут, немного наполнив желудок горячей пищей, я ощутила себя более расслабленной, и мне кое-что взбрело на ум – несоленая приготовленная еда.

Откуда она могла здесь быть? Из яви? Получается, костомахи притащили ее сюда, как и мой ужин накануне. Далеко ли отсюда до рубежей?

И кто в яви готовил – для них – несоленую пищу? А может, все обстоит иначе? Допустим, они где-то украли еду. Но если так, то при готовке люди обычно приправляют блюда…

Голоса Барбары и Валентины заполняли собой пространство, к ним присоединился и Велес, принявшись время от времени шутить. Обращаясь к Барбаре, он взирал на нее отнюдь не равнодушным взглядом. Да, она оказалась удивительно красива.

В принципе была самой красивой женщиной, которую я встречала за все свои восемнадцать лет, и я сама не смогла бы оторваться от нее, если бы не страшилась вообще смотреть в ее сторону.

Поэтому, не нарушая их беседы, я тихонько уточнила у Яна:

– Где вы взяли столько несоленой еды?

Мне ответили с такой же тихой и непринужденной интонацией:

– Одна щепотка магии решает проблему.

Сказанные слова не принадлежали Яну. В наш диалог успел вклиниться Константин.

Было проще забыть, сделать вид, что он не сидит рядом со мной. Но он умело напомнил о своем присутствии.

И снова в глазах Яна промелькнуло нечто более темное, чем привычный ультрамариновый цвет.

Я нервничала, когда Константин вторгался в мое личное пространство, говорил со мной или прикасался ко мне. И уже не понимала, как реагировать на очередное навязчивое проявление внимания. Правильнее всего притвориться, что я воспринимаю ситуацию спокойно. Возможно, тем самым я даже ослаблю свое напряжение и перестану дергаться.

Я опять обратилась к Яну:

– И ты отправлял меня на кухню заново готовить яичницу всякий раз, когда я по забывчивости ее солила? Разве ты не мог воспользоваться крохой магии?

Ян поддержал мою попытку пойти на сближение, влиться в его семью, помогая мне почувствовать себя в непринужденной обстановке. Однако он проявил не самую желанную реакцию и повел себя как настоящий цмок. Но я уже приноровилась к этому. Мы словно очутились на ферме, дома, на кухне.

Он фыркнул, будто я спросила нечто невообразимо глупое. Возмутительное.

– С какой стати я должен был это делать? – с глубочайшим удивлением осведомился он, дескать, он оскорбился.

Затем Ян как ни в чем не бывало переглянулся с Константином, а Валентина, которая прислушивалась к нашему разговор, тоже перехватила их взгляды и многозначительно качнула головой, разделяя мнение брата.

Я изогнула бровь и неожиданно поймала на себе взор Велеса.

– Человеческие легенды гласят, – пророкотал он низким басом, включаясь в нашу беседу, – что цмоки доброжелательны к людям и любят их. Не так ли, девочка?

Я кивнула, недоумевая, к чему он клонит.

– Так люди – ваши друзья или нет? – спросил он у Яна с задорным, язвительным подтекстом, бросая словесный вызов.

– Друзья, – согласился Ян и добавил: – но нужно понимать и принимать, что цмоки…

– Лучше всех, – дерзко перебив, закончил за него Велес.

Древний бог явно пытался поддеть Яна и, возможно, не только его. Что это: давняя претензия или дружеский игривый укол? Либо желание повеселиться за счет красноречивого гнева, вспыхнувшего на лице Яна?

– Не обращай внимания, девочка. Сжалься – не рушь их иллюзии собственной значимости, – обратился Велес ко мне.

Ян ухмыльнулся и закатил глаза.

И, шумно выдохнув, заявил абсолютно непоколебимым тоном:

– Велес, тебе прекрасно известно, что цмоки не равны ни людям, ни волкам. И не равны навкам. – Он на миг прервался и повел рукой в сторону королевы, то ли извинившись, поскольку она была навкой, то ли оказав ей очередной знак уважения и почтения, и продолжил: – Мы все разные. И очень отличаемся.

Глаза Велеса еще раз вперились в меня, по ним я буквально читала: дурацкие спесивые цмоки. Считают себя лучше остальных.

Отлично. Хоть кто-то меня здесь понимал.

Древний бог отметил:

– Когда ты говоришь подобное, я слышу речи вашего отца.

Ухмылка резко пропала с лица Яна. Нет, он не был зол. Он погрузился в молчаливую тихую ярость. Валентина и Константин одновременно повернулись к Велесу, молниеносно переняв настроение брата.

Теперь, когда они сплотились против Велеса, я впервые по-настоящему ощутила, что они – семья. Довольно странная, но семья. И почему их задело замечание об отце – оставалось загадкой в бесконечной череде других.

Велес поднял руки, как будто сдавался. Мне стало любопытно, что ему знаком жест, расхожий среди людей. Хотя, согласно поверьям, Велес как раз проводил много времени среди смертных.

– Цмоки и люди просто не могут быть равными. Это очевидно, как и то, что мы не равны хутам. Или как то, что мир создала Тьма, – подытожила Валентина.

«Отлично, – подумала я, – теперь она сравнила меня с домашним драконом».

– Ава, ты особенный человек, – утешил меня Ян. – Не подумай ничего плохого, мы с тобой равны.

Велес расхохотался:

– Но ты все равно повелеваешь ей заново готовить тебе яичницу.

Закипая, Ян крепко стиснул челюсть в попытке скрыть гнев.

Я ощутила раздражение. Меня задело, что Велес в какой-то степени прав, однако даже было по душе, что он критиковал Яна.

Ян действительно вел себя высокомерно. Вот прямо сейчас. Были и другие моменты в наших жизнях, когда это проявлялось. Но чаще всего я не воспринимала его гордыню всерьез.

То было игрой, частью нашего поддразнивания. Дружеского. Однако мы сталкивались и с ситуациями, когда цмок перегибал палку и, возможно, не осознавал, что делает нечто предосудительное, подстегиваемый цмоковским самомнением. Этого было у него не отнять.

Да, он имел недостатки. Сто процентов. Хотела бы я, чтобы он менялся? Если честно, нет. В этом же весь Ян. Он нравится мне таким. Он не повелевал мной.

Я не была в его власти. Он никогда не проникал в мой разум, дабы заставить что-либо сделать – я не могла знать наверняка, но верила, что он никогда так не поступал. У него есть честь и совесть. И я всегда могла ему возразить и защититься. По крайней мере, словесно. Возможно, характер являлся главным его недостатком, но я любила Яна.

Мне ничего не мешало – я любила Яна с этим изъяном. У него как минимум имелись правила, хоть и свои собственные, подчиненные его личной морали, позволяющие ему порой делать что-то неправильное, но с его точки зрения – оправдываемое.

Я поглядела на Велеса в упор.

Он тоже на меня смотрел.

«Не рушь их иллюзии значимости».

Довольно дельный совет.

Велес широко и довольно улыбался, он не соблюдал приличий в разговоре, как и в одежде, поднимал неудобные темы, и как я рассудила теперь – ему было наплевать, обидятся на него, разозлятся или что-либо подумают про его божественную персону. Он был прямолинеен и уверен в себе. Достаточно смел, чтобы поучать самых высокомерных созданий в мире, точнее, во всех мирах, о которых мне ведомо.

И это качество казалось притягательным.

– И как вы вообще переносите в своем обществе полудраконов? Допускаете их в свой избранный круг? – сказал он, и вдруг улыбка на его лице померкла. – Кто-нибудь вообще произнесет наконец имя погибшей и почтет ее память? Или она не имела для вас, избранных, никакого значения?

Вот за это его можно было невольно начать уважать прямо сейчас.

Легкость непринужденной беседы разбилась о скалы реальности.

Я нахмурилась, Ян и все остальные резко помрачнели.

Но такая честность мне импонировала. Незачем продолжать замалчивать произошедшее с Роксоланой.

Велес начинал мне нравиться все больше и больше.

Я еще не притрагивалась к своему бокалу, наполненному до краев. Гай, не дожидаясь, пока костомахи начнут прислуживать, сам разлил вино.

Мы выпили, не чокаясь, как делают на поминках – присутствующие были знакомы с традициями. Валентина и Константин, скорее всего, когда-то бывали в мире людей, согласно легендам о древних цмоках, помогавших смертным.

Ян жил там. А душа Барбары застряла в облике земной королевы, которой она была очень давно. Велес же являлся богом, покровительствующим людям, и его сын, думаю, занимался схожим родом деятельности.

Пауза затянулась. Ее нарушил древний бог. Надо отдать ему должное: сегодня он изрядно взбодрил цмоков. И похоже, останавливаться не собирался.

– Скажу неприятную вещь, Ава. В первобытном обществе нави до сих пор процветает расизм.

Ян прыснул.

– Что за расизм? – встрепенулась Барбара. В том веке, в котором она жила, не существовало такого термина.

Вопрос застыл и на лицах Валентины и Константина.

Интересно, когда именно они в последний раз были в яви? Наверное, и сами подзабыли.

Ян громко выдохнул и решил прекратить дискуссию, однако максимально учтиво и доброжелательно:

– Велес, мы не считаем, что другие виды хуже нас. Тут вопрос не превосходства, а отношений власти и подчинения. И ты отлично знаешь почему.

«Подчинение и власть», – мысленно повторила я. Да, точно про них. Но почему это относилось конкретно к ним… Цмоки, по словам Велеса, произнесенным еще в лодке на млечной реке, выполняли функции, которые держали мир в равновесии. Он говорил, что один из них – предводитель – правил в аду. Чернобог. Дракон. Владыка пекла. Может статься, им нужно, чтобы их боялись. И авторитет выступал необходимостью. А Ян… Он выслеживал существ нави в мире людей и отправлял обратно.

Не будь у него власти над ними, вряд ли он смог бы вершить подобное.

Раз уж мы об этом заговорили, я рискнула снова поднять по-настоящему волнующую меня тему.

– Когда мы наконец спустимся в ад, чтобы найти Трояна и пообщаться с ним?

– Мы? – поднял брови Ян.

– Вы, – исправилась я, спохватившись и осознавая, что мы действительно обсуждаем ад, ту самую преисподнюю – одно из жутчайших мест во обозримой и необозримой вселенной, какое только можно вообразить. И я не желала там появляться. Честно. Надеюсь, что и не придется.

– Троян – пленник властелина пекла. Нельзя просто так взять и отправиться туда. Между прочим, мы ждем того, кто нас проведет.

– Но там правит ваш предводитель. Дракон, – выпалила я.

Ян погрузился в размышления, тщательно подбирая выражения.

– Взаимодействовать с ним – довольно затруднительно. В целом лучше подождать проводника.

– Значит, у нас есть куча свободного времени, – подытожил Велес. – Может, спросишь о чем-нибудь тебя интересующем, девочка?

Яну не понравилось его предложение.

– Нам придется как-то скоротать долгие часы, – объяснил Велес. – Хотя если я продолжу пить вино и беседовать с очаровательной Барбарой, то сделаю ей предложение, после которого ты, вероятно, вызовешь меня на дуэль, дабы защитить честь своей старейшей дорогой подруги. И все покатится по кривой дорожке. А поскольку юная Ава – следующий самый приятный собеседник, а с сыном я и так общался уже больше одного раза в этом году, то я выбираю ее. Чего ты боишься? – спросил он у цмока.

Преодолевая оцепенение, я повернулась к Барбаре – она мягко и смущенно улыбалась. Когда она опустила глаза, ее длинные ресницы коснулись алебастровой бархатистой кожи щек. Я едва сдержалась, чтобы не охнуть от такого зрелища.

«А любит ли она до сих пор своего короля, который дорожил ею когда-то безмерно? – думала я, завороженно глядя на нее. – И где он был сейчас, то есть его душа? Ведь он уже умер… Жалела ли она, что не отправилась дальше, нырнув во тьму, чтобы когда-то иметь шанс воссоединиться с ним в вырае?»

Мне безумно захотелось это узнать, но я ни за что не решилась бы спросить.

– Хочу сохранить ей более-менее здоровую психику, – искренне сказал Ян.

– Ты уже опоздал, – послышалось от Велеса, и никто не смог бы ему возразить.

Да, я увидела то, что не должна была – и невыразимое человеческим языком уже повлияло на меня.

У Яна горели искры в глазах. Злые. Сердился ли он на себя или на то, что опять разговор пошел не в то русло? Но превозмогая низменные чувства, усилием воли подавил ультрамариновое мерцание. И посмотрел на меня.

– А ты что молчишь? Есть возможность получить поддержку у других.

Я сидела между тем, кого называли Кощеем Бессмертным и призраком королевы из легенд – предвестницей смерти и несчастий. Позади застыли нерушимые зловещие тени костомах. Я растерялась. И пыталась убедить себя, что все в порядке. Я лишь самую малость стушевалась, верно?

– Я доверяю тебе, – сообщила я Яну, давая понять, что приму его совет.

– Очень мило, – звенящим голосом заметила Валентина. – Какое хорошее послушное человеческое создание. Поразительно. Совсем как ты любишь, Ян.

Ян, который держал хрустальный бокал и плавно покачивал его за тонкую ножку, улыбнулся уголком рта.

– Вы плохо ее знаете, – изрек он. – Ава просто стесняется. К тому же расстроена и напугана. За каких-то восемнадцать лет она успела изрядно потрепать мне нервы.

Я украдкой усмехнулась. Все было не так, как он описал. Точнее – так происходило в моем подростковом возрасте. Но сейчас, когда я достигла совершеннолетия? Вопрос спорный. Так или иначе, Ян все-таки никого не обманывал. Сейчас я очутилась не в том месте, не в том времени, не в той ситуации. И я не находила плохим или неправильным свой порыв следовать за Яном, соглашаться с его советами и указаниями, пока пребываю здесь.

Таков мой сознательный выбор.

– Нет в ней ни капли послушания, – заключил он.

– Да, тиранам всегда мало послушания и покорности, – съязвила Валентина, увлеченно орудуя столовыми серебряными приборами и расправляясь с сочным куском запеченного мяса.

– Неужто намек, сестра? Я часто тираню тебя? – переспросил он, будто ради приличия.

– Перерыв был, к сожалению, лишь из-за твоего отсутствия.

– Обещаю, буду кошмарить тебя чаще, если ты скучала.

Удивительно, но они смеются. А я вспоминаю недобрые сны о подземелье и клетках, в которых сидели узники, а Ян и правда выглядел как тиран. Как бездушное красноглазое чудовище.

– Ладно, обсудим, – отмахнулся Ян. – Велес, можешь ответить на… некоторые ее вопросы.

Произнесено так, что становится ясно: Ян оборвет нас обоих, едва мы выберемся за пределы призрачных, очерченных им самим границ и коснемся каких-либо запретных тем.

Я насупилась и смутилась. С чего начать? Вообще-то я долго ждала, чтобы Ян впустил меня хотя бы на порог своей жизни – иной жизни и позволил посмотреть на нее хотя бы через узенькую щель. Кое-что мне уже поведал Гай, хотя Ян и не давал на это дозволения. И вот теперь, когда у меня появилась легальная возможность открыть для себя тайны нави – я оторопела.

Поэтому решила начать с первого, что пришло на ум.

– Троян… Почему Хорос назвал его богом конца света?

– Что ж, вероятно потому, что Троян – верховный древнейший бог, который помогал Тьме творить разделение миров, – хрипло ответил Велес. – В свою очередь, он может их и разрушить и устроить апокалипсис. У него есть другое имя – Триглав. Что буквально означает три головы, три границы вселенной. До заточения в ад он исправно надзирал за ними.

Явь, навь и пекло. Значит, Триглав создавал их рука об руку с Тьмой.

– Он может влиять на Тьму? Он повелевает ею?

– Никто не влияет на Тьму, девочка. Никто.

Я взяла бокал и пригубила напиток.

– Получается, вы толком не знали, что Троян в аду?

– Судя по речам Хороса, в то время, когда Троян туда попал, была война с волколаками, – встрял Ян. – И она заканчивалась. А после… Нет, мы уже не контактировали. Велес по обыкновению виделся с ним еще реже, поэтому у нас даже подозрений не возникло, что Троян бесследно исчез.

– Но кто проклял его? – Я сгорала от любопытства.

Кто способен наложить на столь могущественное создание проклятие, сделавшее его смертным.

Проклятие смертности, которым воспользовалась Дивия, желая отомстить, чтобы он и оказался в аду.

Велес сообщил, что, возможно, это сделала именно Тьма. Ведь она и наделила Трояна чрезмерной властью, однако у него, несомненно, было уязвимое место.

Тьма создала его с изъяном, но не для того, дабы защититься самой, а чтобы защитить других. Выдержать баланс, поскольку никто не должен обладать безграничным могуществом.

– И теперь, когда он смертен, что с ним? Что с его силой?

– Ну… – сказал рыжеволосый бог, – ее больше нет. Не в той мере, в какой имелась раньше. Полагаю, он сейчас наименее связан с Тьмой.

Получается, Троян – прежде один из величайших богов ирия – заперт в чертогах ада и лишен былого величия. Довольно необычная ситуация.

– Почему ты участвуешь в этом? – спросила я у Велеса, уже раззадорившись. – Ты не дракон. Я не рассчитывала увидеть тебя – мы же… собираемся бороться с волколаками.

– Ты знаешь, кто я?

– Да, – мгновенно сорвалось с моих губ. Принявшись за еду, я продолжала: – Ты говорил, что тебя волнуют прибывающие в навь души. Души, которые раньше положенного времени и в больших количествах сюда отправят волки.

– Нет, ты не знаешь. Имеются кое-какие нюансы. Как, по-твоему, души младенцев попадают в порубежный мир?

Боясь ошибиться, я робко предположила:

– Твоими силами?

– Мой отец, – вклинился Гай, – бог, направляющий души младенцев в явь. Иногда говорят, что он ближе к людям, чем к богам. Велес был сотворен в незапамятной древности – из света, тьмы и первозданной силы, символизирующей суть созидания и разрушения. Он одновременно следит за навью, за потерянными навками и помогает людям. Но главная его работа – направлять души в явь, в тела младенцев.

Валентина осушила бокал и подозвала одну из костомах – наших незримых тихих слуг. Прошептав ей что-то на ухо, во тьму капюшона, она быстро и самостоятельно пополнила бокал, не дав шанса даже Яну за собой поухаживать.

– Да, – подтвердил Велес. – И если душ здесь будет чересчур много, а там не будет рождаться достаточное количество людей – куда мне их девать? Все должно идти непрерывным потоком. Нельзя нарушать процесс и баланс. Поэтому сейчас я и нахожусь за этим столом.

Итак, у Велеса была важная функция, он нес ответственность за равновесие мироздания. И его миссия действительно благородна.

Внезапно до нас донеслась негромкая музыка. Мелодичные звуки рояля доносились из приоткрытой костомахой двери.

Вот о чем Валентина попросила костомаху! Но кто же играл?

– И за что тебя умудрились выгнать из рая… – еле слышно пробубнила я себе под нос в искреннем недоумении. Я не собиралась произносить этого вслух.

Велес, однако, услышал и решил ответить раскатистым смехом.

Определенность внес Ян, отчеканивший с надменностью и толикой осуждения:

– Велес вел себя неподобающе. Скажем так: слишком много времени якшался с возлюбленной одного из ирийских богов.

– Одного? – делано изумилась Валентина. – Давай будем прямолинейными: у него есть губительная привычка соблазнять чужих жен. И он не кается.

Да, цмоки ценили узы брака. Я помнила, что цмоки покровительствуют крепким парам, семьям. Уважают их. Зато молодых девушек, которые не думали о замужестве, наоборот, могли наказывать или, судя по байкам, утопить.

Этим нередко в шутку мне угрожал Ян, когда я заявляла, что не стремлюсь к раннему обретению семьи. Существовало поверье: цмоки не одобряли и наказывали за три греха: пьянство, разврат и жажду легкой наживы.

Велес бросил быстрый и вроде бы несколько смущенный взгляд на Барбару, затем перевел его на Яна и произнес, совсем неискренне улыбаясь:

– И это будет говорить мне дракон? Один из тех, которым люди еще несколько веков назад жертвовали юных девиц в качестве подношений? Давай не будем о морали. Вы говорите о ней, когда вам удобно. Как же меня раздражает ваша спесь!

– От этого она не испарится, – непринужденно проронил Ян и пожал плечами.

Велес блеснул глазами. Как, впрочем, и Ян.

– Ла-а-дно, – протянул Велес, – откинувшись на мягкую спинку стула, и его шуба всколыхнулась, сильнее распахнувшись на груди. – Да, я увел чужую невесту. Но мне воздалось. Через много лет от меня ушла ваша мать. Прямо из-под носа к Смогу.

«Смог», – отметила я.

Никогда прежде не слышала про Смога. Значит, так звали их отца?

Не могу досконально утверждать, собирался ли Велес произнести это вслух или случайно проговорился, но трое драконов мигом переглянулись с мрачными выражениями лиц.

Словно сие имя нельзя произносить. Потому что оно под строжайшим запретом.

– Такой неотразимый, как все цмоки, загадочный и сложный, – продолжал Велес. – Осталась бы со мной, не вкусила бы той поганой жизни, которой он вынудил ее жить.

Его речи были пронизаны озлобленностью вкупе с сожалением.

– Но тогда ты не узнал бы своих чудесных пасынков и падчериц. Ну или как там правильно нас называть… – промолвила Валентина, растягивая губы в улыбке.

– Ага, но почему-то именно я сейчас сижу с вами и разгребаю проблемы, а не ваш отец. И не ваша матушка. Хотел бы я с ней встретиться хотя бы по этому поводу.

Валентина закатила глаза и захихикала.

– Все, что он делал в вырае, – обратилась она ко мне, – это соблазнял женщин и чужих жен. Однажды он покусился на невесту Перуна[4] – великого громовержца. Они схлестнулись в противостоянии, гремел гром и сверкали молнии, земля сотрясалась – они чуть не разрушили вселенную в тот роковой день. Таким образом стало ясно, что в ирии для них двоих слишком мало места, и Велес ушел в навь. Здесь он и встретил нашу мать, но судьба его наказала впоследствии.

– Не судьба, а ваш папочка, – процедил Велес. Он уже не смотрел на Барбару и ни на кого из нас.

Наверное, произошедшее много лет назад, а может и столетий, до сих пор его задевало.

– Ты был ей неверен, напомню, – укоризненно добавила Валентина.

Велес ожил, кривая ухмылка снова промелькнула на губах.

– Было дело. Не всегда получается держать себя в руках. Зато теперь трапезничаю с ее детьми, слежу, чтобы они не натворили глупостей. Чем не искупление?

– Но ты не особо и помогаешь, – фыркнула она.

Изгнанный бог помолчал. Он позволил музыке наполнить зал, неторопливая мелодия коснулась наших душ и мыслей, но Велес оборвал идиллию.

– Правда? Ты так считаешь? А я ведь мог и не водить этих двоих в ирий, – напомнил он.

Валентина поджала губы.

Велес действительно помогал нам как мог. Возможно, он и не хотел по-настоящему втягивать себя в чужую – личную – войну волков и драконов, но его поддержка была бесценной.

Мы не попали бы в ирий без него, ни Гай, ни Константин не нашли бы нас с Яном во время первого нападения на нас Дивии в навьем доме цмока. И Велес сообщил Константину и своему сыну, что Ян прибыл в навь, а Константин двинулся на его поиски, наткнувшись в лесу на меня. Пусть дальнейшее взаимодействие с черным духом было не из приятных, но я же осталась жива.

Назревал конфликт, и я попробовала увести разговор в другую сторону.

– Как получилось, что волколаки и цмоки начали враждовать?

– Ну… – протянул Ян, давая понять, что история уходит в глубь веков.

Велес перехватил его речь:

– Так легко и не ответишь. Тут лучше начать с самого начала.

– С момента создания Тьмой вселенной? – уточнила Валентина, у которой брови аж на лоб подпрыгнули.

– Почти. Что появилось раньше – Тьма или вселенная? – усмехнулся Велес. – Извечный вопрос.

– Я полагал, что мне наконец-то ответит кто-то из вас, древнейших, – вклинился Ян. – И это мучает меня уже… – Осекшись, он посмотрел на меня, не желая сообщать свой возраст. – Довольно давно.

Неужели он думает, что я испугаюсь, выяснив, сколько ему на самом деле лет?

– Ладно, – послышалось от Велеса. – Ответ мне неизвестен. Но могу поведать то, что было чуть позже, девочка. – Он устроился на стуле поудобнее, облокотившись на спинку.

Но прежде чем он приступил к рассказу, Валентина тоскливо вздохнула и проворчала:

– Этого наискучнейшего рассказа я не выдержу. – И взглянула на королеву. – Барбара, не хочешь ли услышать историю о том, как один из твоих дальних родственничков разбил мне сердце несколько сотен лет назад?

Вопрос не требовал ответа. Они обе поднялись из-за стола и собрались покинуть зал.

– Помнится, ты горевала ровно неделю, Валентина, – бросил вслед Ян. – Даже по человеческим меркам это слишком мало, поэтому не пытайся сделать вид, что сердце у тебя имеется.

Однако они никак не отреагировали и направились к террасе. Велес проводил их задумчивым взглядом.

Внезапно Гай вскочил на ноги и, обвив пальцами горлышко одной из початых бутылок вина, с которой он не желал расставаться, громко заявил:

– А вот я с удовольствием послушаю эту историю, сестрица.

Когда и куда испарился Константин – я не поняла и удивилась, обнаружив, что соседний стул пуст. Столовую все еще наполняли приглушенные звуки рояля, а возле террасы тихо переговаривалась только что образовавшаяся компания. Кинли, наевшись, свернулся клубком на моих коленях и спал, пока я ласково гладила его белоснежную чешую. За столом остались лишь трое – Ян, Велес и я.

Плеснув в бокал вина и сделав глоток, цмок сомкнул губы и пристально смотрел на Велеса, ожидая его рассказа. Похоже, он намеревался внимательно следить за ходом нашей беседы. Пожалуй, Ян приготовился к тому, чтобы в любой момент прервать его и заставить сменить неугодную ему тему.

– Тьма… – произнес древний бог, потянувшись к блюду с запеченной курицей. – Нам доподлинно известно, что Тьма – первозданный и главнейший регулятор всего. Бытует мнение, что Тьма не сознательна. И подобна механизму, рождающему и сортирующему души. Она создала мир, точнее, наши миры такими, какие они сейчас есть – ирий, явь и навь. Но ранее, в начале существования, мир был только один. Он назывался ирием. И представлял собой всю… как же вы говорите… да, планету.

Расправившись с парой куриных ножек, он, совсем как человек, по-простому, без смущения облизал пальцы.

И продолжил:

– Первые души рождались в ирии и жили там. Сейчас они считаются древнейшими ирийскими богами. Но не все души рождались добрыми. Их обуревали страсти – алчность, лень, похоть, корысть, злоба, ненависть, жажда власти. Поэтому одни боги мешали другим жить в райском месте, что явилось толчком для сотворения Тьмой нави. Она должна была стать новым домом тем, кому оказалось тесно в сказочно-прекрасном и дружелюбном ирии. Часть богов изгнали туда свои же собратья, чтобы те смогли одуматься, исправиться и вернуться. Однако воротились не все. Кто-то – не захотел, а кого-то ирийские боги не приняли обратно.

Новые же души, образующиеся из черной материи вселенной, теперь не материализовались сразу в раю, кроме тех, которых зачинали своей любовью друг к другу ирийские боги. Дети же богов темной нави, в свою очередь, рождались как раз в темной нави, что логично.

А у самых, если можно так выразиться, свежеиспеченных душ был иной удел. Тьма – во избежание прошлых ошибок – отправляла их в третье место – в порубежный мир. В новый мир яви. Проживание там должно было стать своеобразной подготовкой, проверкой перед жизнью в раю. Душам следовало доказать, что они способны существовать в ирии в полном согласии между собой и имеют право быть богами.

Если душа, облаченная в смертное бренное тело, чиста, она будет делать хорошее. Если нечиста – плохое. А затем она попадет в навь, пройдет через Тьму и ее дальнейший путь будет ясен.

Самые чистые души сразу отправлялись в рай – к светлым и добрым божествам и приравнивались к оным. Некоторые проваливали отбор, и тогда Тьма возвращала их обратно в порубежный мир – получать дальнейший опыт в яви, который мог взрастить их добродетель испытаниями… и здесь я имею в виду физическую боль и страдания. Но они обретали зрелость, познавая любовь и счастье.

В череде испытаний был, конечно, и страх смерти, прохождение через нее и принятие самой ужасной потери – лишения жизни, бытия. Так запустился цикл бесчисленных рождений.

Но скоро выяснилось, что появлялись и очень сумрачные души, настолько черные и ужасные, что Тьма была вынуждена создать особое место в нави – пекло, где их ждали столь немыслимые наказания, которых не могло существовать в яви или где бы то ни было еще. Предполагалось, что там душа либо сгинет навсегда, либо от безысходности изберет путь исправления.

Драконы и волколаки рождались в ирии, вместе с птицами и быками, медведями и рогатыми оленями и другими сущностями, впоследствии названными божествами. Одни рождались раньше, иные – позже. Некоторые стали древнейшими ирийскими богами, другие – молодыми божествами. Но все они появились, когда еще не было порубежного мира. А тех, кто вел себя неподобающе… их, как я и говорил, отправили в сотворенную для целей изгнания навь.

Высланные быки превратились в чертей, для твоего народа это туросики. Изгнанные драконы явились в навь высокомерными цмоками. Волков тоже изгоняли. И медведей, и птиц, которые перестали походить на белокрылых ангелов… теперь их крылья стали черными и жилистыми, как у летучих мышей.

Однако постепенно открылось, что и некоторые древнейшие ирийские боги, которые созерцали сотворение нави и собственноручно изгоняли туда нерадивых собратьев, начали проявлять не самые лучшие качества. Их сущность не закалялась порубежным миром, страданиями и болью, любовью и счастьем, они не понимали, что такое смерть, что значит существовать в страхе потери самого ценного – жизни.

Итак, столетия спустя, они раскрывали свою истинную нелицеприятную натуру. И больше в ирии им не находилось места, а в цикл рождений им было не попасть, ведь он создан уже после их появления на свет. Они спускались в темный мир нави, где их пребывание стало уместным. Таким образом там очутился и я. Других же – вроде меня – иногда было некому изгнать, либо они еще не выдали испорченную сторону своей натуры. И подобно Дивии – древнейшей ириской богине с не очень доброй, обозленной душой – продолжали и продолжают жить там.

А некоторые – спускались в навь добровольно. Как Чернобог, который вызвался в пекло, желая править там и одновременно служить вселенной, первозданной Тьме. Дабы с высоты горделивого благородства чинить миропорядок и помогать душам. За ним как за своим предводителем отправились в навь многие драконы.

Первоначально волколаки родились в ирии. Как и цмоки. Но большинство из них были темными душами – алчными и корыстными. Жажда власти была определяющей силой их стремлений. Они оказались сотканы из самых темных частиц вселенной. Это предопределило их суть. Благородные боги прави вышвырнули их. Драконам и волкам пришлось делить холодные, мглистые земли нави.

Известно, что драконы отличались спесивым нравом. И считали себя лучше остальных. Волков, которые жаждали утвердить себя как хозяев нави, раз уж им не удалось закрепиться в ирии, это злило, и они пытались продемонстрировать свое превосходство. Век за веком два вида пытались выяснить, кто сильнее, и обернулись ярыми врагами. Множество битв разворачивалось на сумрачных полях сражений.

Результатом затяжной войны стало то, что драконы прокляли волколаков: заковав в человеческие обличья, их отправили в наказание в явь. Проживая вечность в беспомощности, они влачили жалкое существование. Именно так и отплатили им цмоки, конкретно, могущественный… Чернобог.

Наступил покой. Волколаки потерпели поражение. Но магия в них никуда не делась. Они научились использовать свет полной луны для обращения. Надо сказать, они упорно боролись с проклятием драконов, чтобы становиться собой хотя бы ненадолго, на пару ночей в лунном месяце. Они стремились вернуться к истинному облику – ведь таково было их главное желание. А позже они придумали ритуал с ножами, через которые нужно перекидываться кувырком и читать заклинание.

Они совершали обряд, разумеется, при свете полной луны – высшего источника магических сил в порубежном мире, смогли принимать свою звериную сущность, превращались в самих себя. Они стали колдунами. Оборотнями. И, обретая силу, хоть и гораздо меньшую, чем ранее, принялись устанавливать власть в мире людей, где теперь жили, а еще прорывались в навь, жаждая отмщения.

Очутившись в царстве теней, они убивали цмоков. Драконы разозлились на волков и прибыли истреблять их в мир людей – впервые массово переступили его границы.

Происходили крупные сражения, а люди в те времена занимали сторону драконов. Поэтому волки тоже сочли смертных своими заклятыми врагами.

А потом волколаки исчезли. Перестали обращаться. Драконы решили, что они сбежали, сдались, попрятались. Они куда-то пропали, отсутствовали много лет. Столетий. Драконы считали себя одержавшими победу и забыли о врагах. Цмокам понравилось бывать в мире людей, и они стали чаще наведываться туда.

Цмоки просили людей почитать их как божеств. А затем начали требовать этого. Иначе угрожали сжечь дома смертных дотла. Кроме того, они забавлялись с человеческими женщинами.

Драконы открыли для себя удовольствия от вкусной человеческой пищи и созерцания великолепных рукотворных вещей, а также от обладания ими. Они хотели иметь все, что было у людей в том несовершенном, но прекрасном мире.

Драконы поставили себя выше всех, обосновавшись на земле. Они хотели, чтобы им подчинялись. Шло время, и они начали творить произвол. Люди не могли равноценно сражаться с драконами – смертные не могут их убить, а человеческим колдунам и ведьмам под силу лишь накладывать различные проклятия.

Такое положение вещей продолжалось до тех пор, пока не вмешался Чернобог. Главный дракон решил забрать своих подопечных из мира людей обратно домой.

Чернобог – страж баланса – остановил произвол сородичей. Только изредка он посылал в порубежный мир помощников, чтобы те следили за порядком. Чтобы там не было слишком много зла, о котором он узнавал от пропащих, самых скверных душ в аду. Ведь людям следовало дать шанс не появиться в пекле – это тоже было своеобразной превентивной или регулятивной мерой, помогающей исполнять волю первозданной Тьмы.

После минула тысяча лет – и волколаки нагрянули на землю твоего дома и растерзали твою семью, вернувшись столь же неожиданно, как и однажды пропали во время войны. И тогда стало ясно, что все это время у них не было возможности обратиться из-за лишенной сил богини лунного диска Дивии, сдерживаемой древним заклинанием твоих предков. Ну а дальше – ты сидишь в нави, здесь, в замке, за столом рядом с драконом и со мной и пытаешься снова их сковать, – обыденно подытожил Велес.

Я вернулась в настоящий момент, словно очнувшись от глубокого сна. Благодаря Велесу я получила достаточно информации, чтобы тщательно обдумывать ее, например, неделю. Но роскошью в виде подобного количества времени в запасе я не обладала.

Оторвав свой неподвижный взгляд от стола, я посмотрела на Яна – он уже сменил бокал на дымящуюся чашку и наблюдал за мной. По его расслабленному виду и по тому, что цмок ни разу не прервал речь Велеса, я понимала – он удовлетворен манерой изложения и содержанием рассказа.

В столовой витал насыщенный аромат кофе.

– Значит, Чернобог не просто главный в пекле, но и руководит всеми драконами, – повторила я, утрамбовывая в голове полученные сведения.

– Да, он объединяет все наши кланы, – ответил Ян.

Мы давно закончили есть. Пустые блюда унесли костомахи – на скатерти красовались вазы с фруктами, емкости с десертами и горячими напитками.

Коснувшись фарфоровой чашки, я поднесла ее к губам и ощутила мягкий травяной запах, напоминающий мяту и листья смородины.

– Почему он не может опять остановить волков? – мягко поинтересовалась я, прислушиваясь к звукам рояля.

Покинувшая нас компания, включающая Валентину, Барбару и Гая, уже возвращалась к столу.

– На них – его заклятие, – сказал Ян. – Они преодолевают его с помощью энергии луны, как и тысячу лет назад, до вмешательства твоих предков. Но даже Чернобог на большее не способен.

От сладкого запаха еды проснулся Кинли и снова потянулся к столу. Рядом со мной – на своем прежнем месте – появился Константин, возникая столь же незаметно и бесшумно, как и исчезая. Он будто выбирался из незримой прорехи в пространстве плотного воздуха нави и скопившегося полумрака свечей.

Он чуть повернул голову в мою сторону, и я ощутила дуновение легкого ветерка – его дыхание на своей щеке. И задержала свое. Краешком глаза я углядела, что за нами пристально следит Ян.

– Но разве Чернобог не может наложить другое заклятие, посильнее? – продолжала я, пытаясь понять, как именно работают магические силы. – Как он сделал в первый раз?

– В первый раз он оказался достаточно разгневан и вступил в схватку с их предводителем, одолев его. Как именно после он отравил проклятием все их племя – никто не знает до сих пор. Но таковой в тот момент оказалась по величине его сила.

– Чернобог в курсе, что волки вернулись?

Ян отчего-то помедлил. Они с Константином одновременно посмотрели друг на друга.

Их долгие взгляды при гнетущем молчании говорили о многом, а меня только запутывали.

– Да, полагаю, Чернобог более чем в курсе. Предвосхищая твой следующий вопрос, скажу: обратиться за помощью к нему мы сейчас не можем. Именно этого он и ждет, поэтому придется действовать по-другому. К сожалению, Чернобог уже не так дружелюбно относится к миру людей, как раньше. Многое поменялось. От его благородных порывов защищать человечество – мало что осталось спустя столько лет.

Вдыхая пар с запахом мяты и черной смородины, я пыталась понять, что могли означать речи Яна. Они справедливо наталкивали меня на мысль, что у клана цмоков, с представителями которого я сейчас праздно проводила время, имелись какие-то разногласия с правителем ада.

Сделав очередной глоток сладковатого насыщенного напитка и поморщившись от вязкого вкуса, я тихо проронила:

– Ну а когда прибудет проводник, вы все тайком отправитесь в пекло.

– Не все, – поправила Валентина. – Пойду я, Ян и Алексей – еще один наш брат. Если, конечно, он соизволит явиться сюда.

– Он приедет позже. Если захочет, – ровным тоном произнес Ян. – Он уже осведомлен о ситуации.

– Как обычно, – хмыкнула Валентина и спародировала слова Яна его же интонацией: – Если захочет. – Ее голос стал грубым и буквально сочился ядом: – Приедет, когда его эгоистичному величеству захочется нам наконец помочь. Когда, превозмогая себя и откладывая важные дела в сторону, он решит посетить столь нежелательное общество и побыть в кругу семьи.

Воцарилась тишина. Лицо Константина было непроницаемо и безэмоционально. Велес и Гай непринужденно взялись за дымящиеся чашки.

А Ян, задумчиво сощурившись, встрепенулся:

– То же самое ты, значит, говорила и обо мне, когда я ушел?

– Ты знаешь, о чем я, – возразила дракониха. – О том, что Алексей всегда ставил нас на последнее место и когда требовалось его участие, делал вид, что преподносит величайшее одолжение, а мы – чокнутые неблагополучные родственники – отвлекаем его от счастливой жизни.

Ян вздохнул. Теперь он не спорил с ней. Остальные словно не вслушивались в их разговор. И цмок лишь повторил, завершая на нейтральной ноте перепалку:

– Если захочет – приедет.

«Алексей», – отметила я. Еще одно новое имя, загадочный и неоднозначный член семьи. А затем сообразила…

Отвечая на мой вопрос о походе в ад, Валентина назвала не всех. Машинально повернувшись к Константину, я едва не озвучила вслух очередной вопрос, который возник у меня в голове.

Он останется здесь? Константин и его костомахи?

Разве он никуда не пойдет?

– Между прочим, меня – единственного во всех мирах – не могут расщепить, – неожиданно проговорил немногословный Константин, предвосхищая мой вопрос. Его лицо выглядело суровым, а интонация была непререкаемой.

– Да, – согласился Ян и бескомпромиссно добавил: – Именно поэтому ты и останешься. Ведь ты можешь убить там кого-нибудь, кого убивать не нужно. Не стоит создавать… неудобств.

Константин напряженно раздумывал.

Не представляю, откуда у меня взялась смелость, но вновь повернувшись к нему, я выпалила:

– Если тебя не могут расщепить, значит, ты обладаешь неограниченной силой?

Удивленные глаза Константина вперились в меня. Вероятно, он не ожидал, что я когда-нибудь заговорю с ним первой.

– Нет, – коротко ответил он и пояснил: – В бою меня не смогут одолеть, но я успею победить не столь многих, как хотелось бы, пока мои силы не иссякнут. Тогда я стану бесполезен на какое-то время.

В таком случае кого именно имел в виду Ян, говоря, что Константин может «кого-то» расщепить? Кого-то конкретного?

Но теперь я держала язык за зубами. Беседа о войнах, богах, создании Вселенной и всего сущего, о Тьме и проклятиях утомила меня. По ощущениям, застолье длилось не один час, и хоть я была сыта и согрета, я чувствовала себя не очень хорошо. То ли густой воздух нави, вязкий и влажный, в котором было маловато кислорода, подобным образом подействовал на меня, то ли я не выспалась.

Валентина быстро сменила тему, начав расспрашивать Яна о том, чем он занимался в порубежном мире, пока отсутствовал, и он принялся повествовать об этом в красках и деталях, описывая мой мир и нашу жизнь.

Однако – чаще, чем нужно – он украдкой и с беспокойством поглядывал на меня.

Спустя полчаса он начал закругляться, отчетливо распознавая на моем лице усталость, а в позе – слабость. Когда Ян предложил отвести меня обратно в комнату, чтобы я прилегла, – я не раздумывая согласилась.

Напоследок Ян попросил Барбару опять наведаться в явь на разведку.

Глава 4

Алая река

Мы покинули столовую и двигались по замку, минуя многочисленные, сменяющие друг друга просторные залы. Молча, не говоря друг другу ни слова, мы просто шли в обволакивающей продолжительной тишине, прерывающейся скрипом паркета от наших шагов, хлопаньем маленьких белых крыльев и дыханиями: моего, Кинельгана, Яна и костомах, наводняющих коридоры.

Минуя зеркала, из отражения которых перед ужином вынырнула Барбара, напугав меня, я отметила, что теперь даже не съежилась, твердо осознавая, что мне уже ничто не угрожает. Да и на страх у меня не осталось сил.

Не слишком проворно переставляя ноги, я плелась за Яном. От физического изнурения, внезапно нахлынувшего на меня, просто не могла идти быстрее. На ум взбрело, что, вероятно, мне и впрямь удалось поспать лишь несколько часов, поэтому бодрость, которую я ощутила при пробуждении, резко иссякла.

Внезапно почувствовался толчок – пол под ногами покачнулся, словно замок настигло землетрясение. На несколько секунд у меня закружилась голова. Я запуталась в полах платья или же споткнулась о ковер и чуть подалась вперед всем телом, но Ян тотчас подхватил меня, поддерживая и помогая восстановить равновесие.

– Чем дольше ты пребываешь в нави, – сказал он, – тем хуже ты будешь себя чувствовать. Это место не для людей – оно поглощает резервы твоего организма.

Он коснулся моей ладони и уже не отпускал ее, и теперь наши плечи соприкасались, а пальцы переплетались. Подобная близость стала для меня привычной за столько лет, и я не спешила отстраниться. Драконье тепло, исходящее от кожи Яна, окутывало меня, как невидимое облако. Чувство спокойствия и уверенности разливалось по телу.

Вскоре мы очутились в комнате, похожей на рабочий кабинет. В нем имелась приоткрытая дверь в соседнее помещение, напоминающее покои давно усопшего князя.

Ян аккуратно подвел меня к темно-коричневому дивану, и пальцы дракона отпустили мои. Он велел присесть на старинную кожаную мебель и замер напротив, стоя впритык, возвышаясь скалой, упершись взглядом в мое лицо.

Мы хранили молчание. Я с любопытством смотрела на него снизу вверх. Не знала, зачем он меня сюда привел, и не понимала выражения его глаз. Замечала только, что его внимание привлекла моя царапина, протянутая красной воспаленной нитью по левой скуле. Иногда я забывала о ее наличии, а потом вспоминала, когда та начинала пульсировать, как сейчас.

Когда Ян протянул ладонь и коснулся моей щеки, я вздрогнула от волны новой несильной боли.

Сощурившись, он сердито нахмурился.

Позади его спины вдруг послышался скрежет – Кинли взобрался на письменный стол и, поддевая носом оставленные там книги, принялся перемещать их, намереваясь сбросить на пол.

Когда я перевела взгляд на Яна, обнаружила, что он изучает мою шею. Оторвав указательный палец от царапины, он почти невесомо, едва касаясь кожи, повел им, словно очерчивая дорожку к моему подбородку.

Его палец достиг шеи и осторожно скользнул под волосы, отбросив их в сторону. И я догадалась, что там наверняка проявился очередной синяк. Думаю, его очертания выходили за пределы шеи, поскольку Ян одним точным движением спустил рукав платья с моего левого плеча, обнажив его.

Я ощутила холод на оголенном месте, где только что была ткань нарядного одеяния.

Но тут кабинет наполнился грохотом: одна из книг – не без помощи Кинли – рухнула со стола.

– Я должен был позаботиться об этом раньше, – вымолвил Ян. – Я все время упускаю тот факт, что ты очень хрупкая.

В ту же секунду он резко отпрянул и направился к письменному столу. Оставив нетронутыми разбросанные там моим питомцем в небрежности книги и свитки, Ян что-то поискал в ящиках стола и вернулся – с двумя стеклянными баночками с какой-то прозрачной жидкостью.

Я не шелохнувшись сидела на диване. Величественно возвышаясь надо мной, он протянул мне обе емкости. Следуя его указаниям, я поднесла к губам сперва одну, а после – другую, делая по глотку содержимого. Как ни странно, но я будто выпила обычную воду.

Затем Ян взял у меня баночку, окунул в нее кончики пальцев, окропил мою кожу над корсетом и едва слышимым шепотом произнес несколько непонятных фраз на праславянском. В его глазах мелькнуло свечение ультрамариновой драконьей магии. Это напомнило мне кое-что: момент, когда у быстро бегущего ручья он схожим образом снимал с меня заклятие Дивии и приводил в чувство с помощью живой и мертвой воды. Теперь боль исчезла, и я закрыла глаза, ощущая облегчение.

Я знала, что когда в следующий раз посмотрюсь в зеркало, то не найду в отражении ни царапин, ни синяков, ни ссадин.

Не возвращая полупустые мензурки на место, Ян спрятал их в подобие кармана на камзоле и сделал характерный жест, призывающий меня подняться. Переступив порог смежных покоев, уставленных старинной мебелью, мы скоро очутились в узком коридоре, берущем начало прямо из спальни. Зажав в зубах свиток, перевязанный лентой, Кинли продвигался за нами.

Зажигая будто одним усилием мысли драконий огонь в факелах, закрепленных на стенах, Ян освещал нам путь. В свою очередь Кинельган, выбросив добычу, проглатывал огонь позади нас, как только мы делали пару шагов вперед.

В коридоре не имелось ни окон, ни других дверей. Обычный проход, длинный, непримечательный и ничем не обставленный, кроме как диковинными статуями, стоящими в ряд вдоль правой стены: они были высотой в человеческий рост, отделанные золотом и украшенные переливающимися камнями, как мне думалось – драгоценными. Я насчитала более десяти изваяний, но сбилась в тот момент, когда у новой двери заметила двух костомах, личины которых проявились из полутьмы.

Подобно стражникам они преграждали нам путь.

Голые черепа, лишенные плоти, запрятывались в капюшоны по мере приближения Яна. Посмотрев на них на пару секунд дольше, чем требовалось, я перевела взгляд на статую, с которой поравнялась. И неожиданно остановилась.

Скульптура заворожила меня, притянула внимание как магнит, и я долго разглядывала ее, пока не опомнилась. Кинли сел к ней на плечо и лизнул языком синие и зеленые драгоценные камни на отлитом золоте, напоминающие изумруды и сапфиры.

Мое боковое зрение уловило проблеск света – в полумраке, за спинами костомах нечто рассеивало кромешную черноту. Там сквозь приоткрытый дверной проем проглядывал нежно-лазурный цвет стен. К моему удивлению, мы подходили к моей спальне. Просто иным путем. Коридор оказался потаенным проходом, скрытым в стенах замка, соединяющим две спальни.

Кинли шипел и скалился, когда мы настигли мрачных костомах, я даже взяла его на руки, чтобы успокоить и побыстрее провести мимо них. Когда мы очутились в хорошо знакомой мне спальне, Ян плотно прикрыл дверь, а я мимолетно задумалась о том, присутствовали ли за ней костомахи и ранее, когда я спала здесь накануне.

Неужели они все время находились поблизости? Я надеялась, что Константин действительно контролировал их и что они ни в коем случае не ослушаются его, поддавшись соблазну полакомиться человеческой энергией, которая была для них столь желанна и привлекательна, и не ворвутся сюда, когда я останусь в комнате одна.

Сразу же по приходе я пересаживаю Кинли на кровать, и он, переминаясь с лапы на лапу и взмахивая крыльями, начинает исследовать ее, подыскивая себе удобное место. Я присаживаюсь на край и оглядываюсь. Ян стоит у окна, его руки скрещены на груди, но поза расслаблена – он прислоняется спиной о косяк стены. Очертания повернутого ко мне силуэта подсвечиваются лунным светом, бьющим через стекло – ослепляющие ледяные лучи пробиваются сквозь волосы дракона, серебря их, придавая им неестественный цвет.

– Неважно выглядишь, – констатирует он.

Я не обижаюсь. Знаю, что под глазами наверняка сереют синяки. И взгляд не такой живой, как раньше: как и моя душа, он наполовину – если не целиком – утратил былое свечение.

– Мне снятся кошмары, – отвечаю я.

Точнее, странные сумбурные видения, сквозь которые брезжит истина, устрашающая меня.

– Если ты плохо спишь, я могу подарить тебе немного хороших снов. Просто дай разрешение.

Помню, как он проник в мой разум в прошлый раз, когда мы оказались в его городской квартире. Тогда он шагнул в чертоги моего рассудка и пропустил мои воспоминания сквозь фильтр – по моей просьбе забрав то, от чего я хотела избавиться: от ужасающих картин гибели семьи. И я понимала, что он может прямо сейчас раз и навсегда освободить меня от кошмаров.

Но в какой-то степени я не хотела, чтобы Ян узрел их. Ведь в них был именно он – пугающий и чужой. Там же были мои тревоги и сомнения по поводу увиденного, хоть оно, вероятно, и не являлось правдой. По крайней мере, отчасти.

И там же накапливались мои страхи относительно того, что теперь стало очевидным: Ян – некто другой, не тот, кого я знала ранее. И я не хотела поднимать эту тему. Не желала переступать границы, вернуться обратно за которые уже не получится.

Я отрицательно качаю головой. Выдыхая громче и тяжелее, чем обычно, я с таким же трудом втягиваю в себя вязкий воздух и думаю, что мне лучше не концентрироваться на дыхании, иначе начну ощущать удушье. Развязывая тесемки шнуровки на корсете, ослабляю его, намереваясь выскользнуть из красивого платья перед сном.

– Могу позвать Гая, если ты не хочешь, чтобы я был в твоей голове, – добавляет он, угадывая мои мысли.

И тем самым Ян невольно наталкивает меня на отнюдь не радужные воспоминания об усыпальнице вблизи кладбища, о Хоросе, превратившемся в неконтролируемый солнечный сгусток энергии, и о том, как два брата – Ян и Гай – проникают в глубины его мыслей, успокаивая пульсирующие прожекторы-лучи, заполонившие все вокруг, извергающиеся как вулкан. А потом появляется Дивия с волками, и Хороса забирают…

Снова мотая головой, поднимаясь на ноги, я продолжаю избавляться от сковывающего меня наряда. Слишком поздно замечаю, как брови дракона ползут вверх, и он отворачивается к окну. Раскладывая помпезную юбку на близстоящих стульях, остаюсь в легких одеждах из непрозрачной ткани: белой, мягкой, как облако.

В таком виде возвращаюсь к кровати и ныряю под теплые покрывала. Задремавший Кинли распахивает бусинки-глаза и приподнимает голову.

– Усну сама, – обещаю я.

Дракон поворачивается ко мне, отрывается от стены и подступает к кровати.

– Могу побыть с тобой или уйти, – говорит он с вопросительной интонацией.

Я прошу его ненадолго остаться. Когда он присаживается на кровать, протягиваю руку, и он моментально сжимает мою ладонь в своей.

– Ян, это что, исчезнувшие апостолы Радзивиллов?[5] – тихо интересуюсь я. – В коридоре…

Меня уже ничто не могло поразить, хотя перед внутренним взором до сих пор стояло изваяние, затуманившее мой разум своим великолепием. Но легенда о статуях более не казалась для меня чем-то из ряда вон выходящим.

– Да, – бросил он, словно утвердительный ответ ничего особенного не значил.

– Но откуда? – проговорила я, зевнув. – Вы их похитили?

Ян усмехнулся.

– Согласно мифам, драконы – хранители золота и драгоценных камней, ты же знаешь, – пояснил как ни в чем не бывало цмок. – Апостолы изначально были нашим подарком княжескому роду. Лишившись владений, потомки династии попросили сберечь их собственность. Мы спрятали апостолов в укромном месте – здесь до них вряд ли кто-нибудь доберется. – Усмешка Яна превратилась в мягкую улыбку. – В ближайшее время я собирался их вернуть, просто были причины оттягивать появление в нави.

После сказанного Яном я нахмурилась. Если честно, меня охватило изумление.

– Потомки княжеского рода? – повторила я. – Ты с ними знаком?

– Ну да, – пожал плечами он. – А в прошлом их предки были моими хорошими друзьями.

Интерес, который вызывал его рассказ, все равно не перебивал сонливость, утяжеляющую мои веки.

«Ян часто уезжал», – думала я.

У него имелась масса знакомых – тех, с кем он проводил время. Он мог гостить у них, но никогда не говорил, где бывал.

«Много лет назад их предки были моими хорошими друзьями».

«Много лет назад их предки…»

Сколько же веков прошло? Сколько поколений Ян застал? Рожден ли он задолго до появления династии и строительства замка? Нет, я не хотела выяснять, сколько ему лет. Не стоит. Это бы все изменило.

Я не собиралась уточнять его возраст, ведь изменилось уже так много. Причем так кардинально, что моей прежней жизни не существовало.

Кстати, сколько еще времени я смогу отрицать перемену в Яне? Вернее, его истинную сущность, о которой случайно узнала?

– Но зачем вы воссоздали замок? Он вам дорог?

– Как бы выразиться поточнее… – Ян медленно перебирал мои пальцы. – Правильнее будет упомянуть, что замок в каком-то смысле им достался тоже от нас.

– Что? – выпалила я. – Как?

– Вначале мы бывали в яви изредка, а Валентина хотела иметь в нави нечто напоминающее ей человеческий мир. Таким образом и появилось это место. Когда мы уже наведывались в яви чаще, нам захотелось, чтобы и у нас было нечто вроде дома. Мы как раз познакомились с князьями, они собиралась возводить поместье. Поскольку мы сдружились, я любезно показал им нашу крепость через свои мысли. И они построили такую же.

Натянув покрывало до подбородка, я мечтательно вообразила, какой была их встреча, как они ужинали, какие из средневековых блюд стояли на столе, над какими шутками смеялись, бывал ли Ян на балах, в каких платьях Валентина посещала княжеские владения.

Я переносилась в сказку, сотканную из древних преданий, которые для меня существовали лишь в виде сказаний и записей на страницах учебников и пыльных рукописей библиотек, а для Яна – были частью его прошлого.

– Князья были в курсе, что вы драконы?

– Да. И весьма ценили нашу дружбу. Благодаря одному из представителей рода Валентина и обрела невероятную любовь к гуляниям. Впрочем, и мне он был довольно близким другом.

– А Барбара Радзивилл как тут очутилась? В смысле, как вообще стала призраком… – Мой голос превратился в шепот.

Ян смерил меня пристальным взглядом, оценивая, насколько сильно меня клонило в сон и не отключусь ли я прямо посреди его рассказа. Я же постаралась распахнуть глаза как можно шире, желая услышать продолжение, прежде чем он оставит меня и вернется к семье – в далекие отсюда залы.

– Нехорошая история, – покачал Ян головой. – Когда Барбара умерла столь молодой и красивой, король обезумел от горя. Спрашивал меня, что можно сделать, просил перенести его в загробный мир. Конечно, я не поддался на уговоры. О том не могло быть и речи. Позже до меня дошли слухи от придворных, что он собирается вызвать ее дух и уже обратился к чернокнижнику.

Машинально вдохнув поглубже, будто желая проглотить слова, что он произнес, я ощутила и тот самый запах – хвои и дыма, – исходивший от него и прежде, когда мы стояли в обнимку на балконе.

– Значит, легенда правдива?

– Да. Я предупредил короля, что подобные действия опасны. Проводил с ним бессчетное количество времени, убеждая отступить. Я не был готов загипнотизировать его, влезть в разум, но он догадывался, что я ему помешаю каким-нибудь иным способом, и притворился, что успокоился. Ему удалось усыпить мою бдительность. Несомненно, у него бы ничего не получилось, если бы Барбара к тому моменту уже отбыла в ирий или на новый круг рождения. Но она не ускользнула во тьму. Она сбежала и даже нашла озерницу, которая отвела ее сюда, в замок, аналогичный тому, что находился в яви: она прекрасно знала о его существовании благодаря нам. Когда король вызывал ее дух – Барбара стала не просто призраком места, для нее создался беспрепятственный проход между мирами. Ситуация уникальнейшая. После мы перестали распространять среди людей информацию о том, что навь вообще существует. Да и о том, что мы – цмоки – тоже. Одна душа уже была загублена. Этого мы посчитали достаточным.

Печально выдохнув, я подтянула ноги к груди, свернувшись калачиком, подобно Кинли, который сопел рядом с подушкой, укрывшись перепончатыми крыльями. А я плотнее укуталась в одеяло.

– Но ведь Барбара может нырнуть во тьму и переродиться?

– Да. Но не хочет.

– И вы никак не можете ее заставить так поступить?

Ян наклонил голову набок, на лице отразилось легкое недоумение.

– Решить за нее? Нет. Никогда. Точно не уверен, боится ли она, что прожила не слишком благую жизнь и что Тьма отправит ее в пекло… или она просто не желает продвигаться дальше. Да и я – не тот, кто стал бы кого-то принуждать против воли. Никто из нас не таков. Ни я, ни Валентина, ни Константин.

Насчет Валентины я была не уверена, ведь она уже пыталась командовать мной, но не хотелось ябедничать Яну.

– Но Ян, табличка на входе и весь интерьер… Замок – почти копия того, который сооружен в моем мире. То есть его же перестраивали и меняли обстановку, по-моему, не раз…

– Когда Валентине, можно сказать, запретили бывать в яви, сестра не ослушалась. Праздно живя в человеческом мире, она научилась веселиться и решила не останавливаться и здесь. Она перекроила это место по прообразу, чтобы оно напоминало об утерянной обители. Я редко бывал тут. Ведь я переселился в явь и порой думал, что навсегда.

Как больно слышать его речи! Я понимала – Ян печалится из-за того, что не мог вернуться. Словно его лишили возможности. И он оказался изгнанником из нави, как Велес – из ирия. Но для меня оставалось загадкой, почему Ян сбежал отсюда. Однако кое-какие подозрения у меня уже имелись.

– Кто запретил ей? Ваш отец? Смог?.. – вопросила я.

Ян кивнул. Я не надеялась, что он поведает о причине, и он действительно помалкивал.

Тогда я задала вопрос ненавязчивым тоном, толком не зная, хочу ли получить ответ.

– Кто твои родители, Ян? Какие они?

– Мы не общаемся, Ава, – коротко бросил он.

– Из-за них ты ушел из нави?

– Да. – Внезапно высвободив мою руку, отстранившись и выпрямившись, он добавил: – Они мало что хорошего сделали за свою долгую бессмертную жизнь. Мать, конечно, помогла Константину получить истинное бессмертие, коего не имелось ни у одного другого существа во всех возможных мирах, но и это не было актом благородной доброй воли. Она просто искупала собственную вину, пусть и не за свой поступок, но за свое преступное бездействие.

К сожалению, сонливость неумолимо одолевала меня. Ни Ян, ни я не ощущали энтузиазма к продолжению беседы на столь драматичную тему. И чтобы освободить его от необходимости уклоняться от подробностей, я осознанно сменила ее, сообразив, что с минуты на минуту грезы захватят меня.

– Значит, когда-то вы вместе жили в яви? Валентина, Константин…

– Да, и такое случалось. Тогда мы были дружны.

«Они и сейчас дружны, – подумала я, – но чересчур много поддевают друг друга. Между ними чувствуются нетривиальные братско-сестринские отношения. Что-то граничащее между любовью и ненавистью. Но любви в принципе больше».

– Но почему вам нравится порубежный мир? Зачем вы вообще стали туда захаживать?

Ян пожал плечами:

– Это неплохой мир, где никто ничего не ведает о твоем прошлом. Там можно начать все с чистого листа.

«Ясно, – пронеслась у меня очередная мысль. – Ян пытался начать жизнь заново».

Зевнув еще раз, я почувствовала, как моя голова утопает в подушке. Закрыв глаза, я не видела Яна, зато слышала, как зашуршала постель – на меня хлынула волна тепла от приближения дракона, жаркие губы мягко коснулись моего лба.

На прощание он шепнул, чтобы я как следует отдохнула, и подоткнул кончик одеяла к моей шее. Затем отстранился, встал с кровати, и его шаги постепенно затихли.

Я понимала, что коридоры замка буквально наводнены костомахами, жаждущими – в пучинах своих черных душ – тайком полакомиться моей энергией. Но сейчас я была лишена возможности бояться. Ведь я стремительно погружалась в грезы. Слишком быстро для человека, который может быть напуганным.

* * *

Сновидения были несуществующей реальностью. Рваные куски воспоминаний, перемешанных с фантазиями. Разум воспроизводил то, что я слышала от Велеса сегодня за обедом, и додумывал нечто уникальное.

Все это выстраивалось в странный сюжет, не способный принять логичную последовательность.

Я видела всех, все и сразу…

Я видела войну и сражения. То, как волки разрывают на части людей: мою семью на ферме у драконьих вольеров. И убивают иных – на полях, среди луговых трав, полевых цветов, среди фиолетового вереска, орошенного алой кровью под ночным небом, при свете огромной полной луны.

Видела, как Дивия впервые встречает Трояна, лицо которого скрыто, и мое сердце бьется в такт с ее, влюбленным…

…Вот я в длинном черном платье, наблюдаю за битвой, развернувшуюся на руинах усыпальницы возле пустого кладбища. Расщепляют Роксолану – прямо у меня на глазах.

И кобальтовый дракон идет мне навстречу. Я знаю, что он бог. Он – тот, кого нельзя описать словами. Я уверена, что рядом со мной должен стоять Гай, но вместо него обнаруживаю семью Яна: Валентина и Константин… и еще женщина. У нее темные волосы цвета вороного крыла и белая как мел кожа. Она высокая и красивая, черты лица напоминают лицо Константина. По левое плечо от нее замер мужчина, скрытый завесой тьмы.

Кто он – их отец?.. Или брат Алексей?.. Громкие голоса отвлекают меня от размышлений.

Они спорят, проговаривают слова на повышенных тонах, но мне невдомек, в чем суть перебранки.

Белые пустые глаза незнакомого мужчины как прожекторы рассеивают черную штору ночного тумана. Женщина боится.

И я вижу, как белый дракон появляется на месте Константина, а другой – черный и огромный – на месте окутанного во мрак незнакомца. Гигантская тень цмока цвета кромешной тьмы теперь отделяет меня от мира.

Когда зрение проясняется, я озираюсь по сторонам и замечаю, что вновь переместилась на поле боя. Теперь я стою на берегу быстробегущей реки…

Вокруг – вспышки молний, грохот и подобие взрывов, пылающие огни и дымящийся вдалеке лес, снопы искр и голубого пепла, вздымающегося в небо – волколаки воюют с цмоками. Чешуя одного из них – сине-кобальтовая, с голубыми линиями по контурам крыльев. В нем я молниеносно узнаю Яна. И глаза его звериной сущности почему-то алые.

Меня окропляют брызги крови, орошающие волосы, лоб и скулы, заливающие одежду, и окутывает ледяной свет полной луны. Сердце бьется часто, меня знобит. Ян окружен, и мне кажется, ему не победить. Повсюду трупы – обездвиженные разорванные тела цмоков и волколаков.

В водовороте мыслей я осознаю, что вижу сон. Это помогает успокоиться. Однако когда на меня несется разъяренно рычащий зверь, я резво отступаю, несусь прочь что есть мочи, кричу во все горло и с разбега лечу с обрыва вниз, падая в реку, погружаясь в воду с головой.

Но не пробуждаюсь…

…Выныриваю и оказываюсь под ярким дневным солнцем. Светило висит над моей головой в зените. Разуму нужно несколько секунд, чтобы адаптироваться, но телу не требуется ничего подобного. Оно действует инстинктивно.

Ян стоит вдалеке – у пристани. Возле дома. Мы – на ферме «Драконий камень», и я плаваю в Червоном озере.

Едва вижу Яна, начинаю подплывать к берегу, и когда выхожу на сушу, следуя воле прошлой версии себя, бегу к Яну. Мокрая, мчусь к нему и обнимаю, весело смеясь. Не контролируя движения, подчиняясь им, становлюсь пленницей отрывка из своего же прошлого. Прижимаюсь к одежде Яна мокрым купальником и вспоминаю, что несколько лет назад сделала это специально, чтобы его позлить. Хотя из головы не выходит поле битвы, кровавое и задымленное.

Ян бесится. И конечно, отомстит мне за нелепый поступок.

Дракон снимает пиджак и бросает мне, повелевая просушить и погладить. Ткань в полете на секунду застилает обзор. Когда я снова вижу свет, то понимаю, что мы переместились на городскую набережную.

Значит, меня опять перебросило. Пытаюсь сообразить, что происходит – в каком жизненном отрезке я нахожусь.

Сердце бьется чаще, чем нужно. Мы с Яном бредем вдоль кованых перил ограды, смотрим на синюю реку и едим мороженое. Встречаем рассвет.

Я вновь вспоминаю, что накануне я гуляла в городе, и Ян приехал меня забрать. Иду в откровенном наряде, по крайней мере, так считает дракон: в платье, которое короче, чем ему следовало быть. Совсем недавно брошенный Яном пиджак – уже на моих плечах. Смотрю на черную ткань, прикрывающую живот и бедра, и на мгновение наряд кажется мне похожим на платье, которое мне одолжила Роксолана, после чего сновидческая реальность начинает рябить сумрачными волнами…

…Я – в темном помещении. Но что-то загорается впереди – яркий свет софитов, озаривших сцену. Мы сидим в театре. Ян, мама, папа и я.

Смотрю на зал, который набит битком, и поворачиваюсь к дракону. Хочу задержаться тут – хотя бы ненадолго.

То был чудесный день, который мы провели вместе. Мне удалось затеряться в собственной памяти, постоять на кромке далекого радужного прошлого лишь на миг, и я снова начинаю понимать, что происходящее – сон. Ведь родители мертвы, что вдребезги разбивает момент счастья, запечатленный в моем рассудке.

Только здесь и сейчас могу побыть с ними. В краткое мгновение – мы рядом, но оно скоро разрушится. Слезы наворачиваются на глаза и без устали текут по щекам, которые стали мокрыми от соленой влаги. Я плачу…

…Я настоящая и я прошлая слились воедино и рыдаем. Зажмуриваюсь и не сопротивляюсь, когда неведомая сила выдергивает меня с мягкого сиденья и уносит дальше.

Мы с Яном находимся в его машине. Только он и я. Автомобиль стоит на обочине в нескольких километрах от города, на фоне усеянного пшеницей поля, колосья качаются от порывов ночного ветра.

Я вылезаю из машины, понимая, что не могу дышать в салоне, и присаживаюсь на капот. Смеюсь и плачу. Одновременно. Чувствую себя плохо, мне только недавно исполнилось семнадцать, и я выпила лишнего, чего мне вообще делать нельзя.

«Ава, – говорит Ян, – мое терпение в отношении твоего трудного подросткового возраста заканчивается. Все это мне очень, очень не нравится».

Наверняка он не испепелил меня драконьим огнем исключительно потому, что когда-то заявил: если я буду не в порядке, он приедет и ничего не расскажет родителям, если я его позову.

А я пообещала, что обязательно попрошу о помощи.

Соображаю плохо, но что-то подсказывает, такими темпами он точно заберет свои слова обратно, если я не перестану злоупотреблять его всепрощающим отношением ко мне.

От этих мыслей я и плачу, а вот смеюсь от собственной глупости.

«Зачаруешь их, чтобы они не догадались, что я нетрезвая?» — спрашиваю я, подразумевая родителей.

На самом деле они сейчас спят. Мирно почивают. Ведь они уверены, что я в гостях у Вероники, поэтому ждут меня к утру.

«Скорее, я зачарую тебя. Хорошенько встряхну разок твой разум, чтобы все в нем встало на свои места. Или хотя бы выясню, что с тобой творится».

Начинаю плакать навзрыд. Ян закатывает глаза, вздыхает, однако помогает мне.

Вытирает мои слезы и дает попить воды. Потом держит волосы, пока меня тошнит.

Закрываю глаза, ощущая теплую широкую ладонь на спине. А когда открываю – вдруг оказываюсь у водоема.

И это озеро – не Червоное, не на моей ферме, а другое, которое я уже посещала прежде – во снах. И рука на моей спине – явно не рука Яна, а Константина…

Мягкая зеленая трава, синий насыщенный оттенок неба и лазурный воздух…

Я попала в прошлые видения, в которых всегда присутствовал невероятный синий цвет, кажущийся полупрозрачной пеленой. Константин и Алена… Сейчас я стала ею. Вновь.

По моим плечам струятся золотистые локоны. Я демонстрирую Константину зияющую рану на ладони – резаную и глубокую. Рядом лежит окровавленный серп.

Константин что-то отвечает мне, и на сей раз я слышу, что именно.

«Ты такая хрупкая… Люди такие хрупкие».

Вот что он говорил Алене в прошлый раз, чего я не сумела расслышать.

Он сказал, что она человек.

Он хотел вымолвить что-то еще, но сон оборвался громким криком.

Отделившись от тела Алены, я увидела ее в другой обстановке – стонущей от боли. Вокруг нее разлита лужа крови.

Алена – в подземелье, в уже знакомой тюрьме, среди клеток. И последнее, на чем удается сфокусироваться – это ее светлые кудри, пропитанные красным. Рядом журчит вода – река алого оттенка.

Глава 5

Ночные гости

Просыпаюсь от собственного шепота.

Говорю вслух и пугаюсь:

– Человек… Человек… Алена – человек…

Только спустя полминуты осознаю, что голос – мой собственный.

Вздрагиваю, сажусь на кровать, невольно задевая Кинли. Он поднимает голову и тихо скулит, видя, что я взволнована, пытаясь сообразить, что происходит и не грозит ли нам опасность.

«Человек? Значит, Алена была человеком?» – спрашиваю себя я.

Пальцы касаются волос, запутываясь в них. Продолжаю держаться за голову. Навязчивые сны, которые буквально преследовали, утомляли, страшили, запутывали. Вклинивались в разум, нарушая его целостность.

– Умерла – подобно человеку? – бормочу я вслух, задавая вопрос стенам. – И куда она двинулась дальше? В другую жизнь или в ирий?

Константин потерял ее, зная, что ее душа до сих пор пребывает где-то здесь. Может, поэтому он и набросился на меня в навьем лесу, заточил в пещере у болота. Учуял человека и предположил, что я – и есть она. Он решил, что я Алена.

В голове постепенно начало проясняться.

Теперь понятно, почему тот, кого люди прозвали Кощеем, бросался на всех девушек и уводил в явь? Похищал их, но ему нужна лишь одна.

Он искал ее – среди множества других человеческих женщин.

А затем все прояснилось настолько, что я объявила:

– Конечно же, мой сон – вымысел. Вероятно, так и есть.

Хватит. Я могла видеть собственное прошлое, но не чужое. На этом мои диалоги с самой собой прекратились.

Отдышавшись, я встала с кровати и принялась озираться по сторонам. На пол за мной спрыгнул Кинельган и зацарапал когтями по паркету.

В спальне, кроме нас двоих, больше никого не было.

Минуя брошенное изумрудное платье, разложенное на стульях, я направилась в соседнюю комнату, распахнув двери и, к счастью, не столкнувшись с костомахами. Они по-прежнему не заходили на мою территорию.

Расправив на себе воздушное нижнее одеяние, в котором была, я обнаружила, что ткань почти не помялась, а затем шагнула к зеркалу, намереваясь посмотреть, не оставил ли ночной кошмар отпечатка на моем лице. Не то чтобы мне было важно узнать, как я выгляжу. Нет.

Мне нужно было подтверждение, что оно в принципе мое. Хотелось увидеть именно себя, а не чужую человеческую девушку с золотистыми длинными кудрями.

Я посмотрела на свое отражение и с облегчением выдохнула. Мои ореховые глаза, прямой нос и острый подбородок, шоколадного цвета волосы. И моя крошечная, еле заметная родинка на правой щеке.

Однако впервые у меня закрался вопрос, который я не спешила себе задавать долгое время.

А думала ли я, кем была на самом деле? Моя жизнь, которая у меня сейчас есть – что она в себе таила?

И что включала в себя моя душа? Сколько раз я попадала во тьму, перерождаясь?

Сколько раз мою душу нес на руках Велес или его слуги? А сколько раз я уже была в нави? Сколько вообще жила и кем была раньше?

А ведь все это совершенно точно происходило со мной. Итак, я себя не знала. Не была знакома со своей личностью.

Я будто стала человеком с амнезией. У меня отобрали память. Я заперта в собственном теле, вернее, уже не в собственном.

Я настоящая заперта в чьем-то теле и мне не вырваться – пока я не погибну. Снова… И кстати, в который раз?

От жутких мыслей закружилась голова, и мне пришлось опереться руками на комод.

Если Алена действительно была человеком, то прямо сейчас она находилась в ином теле, а Константин не понимал – в чьем. Какая ужасная пытка, не правда ли?

На его месте я бы свихнулась. Он еще неплохо выглядел, между прочим. И неужели он будет искать ее множество столетий, пока девушка не настигнет ирия? Или не попадет в ад. Например, будучи в ирии, вспомнив саму себя, захочет ли она отыскать Константина?

Она знала его лишь в одной крупице своего существования. Всего каких-то несколько лет в океане бессмертия. Ее душа – нечто гораздо большее. Это не она являлась мгновением в его бесконечной долгой жизни, а он – в ее жизни.

Пролетел рядом и упорхнул, как мотылек. Придаст ли она значение той связи, что у них была? Сможет ли ее бессмертная душа любить Константина или малой части той любви уже не будет достаточно?

А если она прежде любила кого-то другого в иных воплощениях?

Я пресекла умствования. Но мысли опять вырвались наружу. Я не сумела с ними совладать и запаниковала. Какая-то граница, которую никогда не должен переступать человек, была насильно разрушена моим перемещением в навь, и теперь меня атаковали рассуждения, которые могли открыть для меня либо истину бытия, либо напрочь свести с ума.

Почему я видела все это?

Почему Алена – в каждом моем сне?

Почему Константину показалось, что я и есть она?

Почему Константин проявлял ко мне внимание сейчас?

Кто же показывает мне сны? Константин? Зачем? Какой смысл ему проникать в мой разум, подобно Яну, и показывать это? Только если…

А что, если Алена – это я?..

Судорожно вдохнув плотный воздух, я оторвалась от комода и, покачнувшись, опустилась на пол, потеряв равновесие.

А если я помню их – Алену и Константина на берегу, как помню отрывки из детства, которые не может воспроизвести мое сознание?

То есть я помню Алену, но на каком-то ином уровне?

Что, если я – это она?

Стоп.

Такого не может быть.

Но откуда же мне известны вещи, о которых я не имею представления? Почему я узрела, что Константин – белый дракон? А лицо Александры, их младшей сестры?

Алена когда-то была с ней знакома. Почудилось ли мне, что лик Александры явился ко мне во снах?

Значит ли это, что и остальное – правда? А Ян с красными глазами? Он держал братьев и сестер в плену? Нет. Такое нереально, недопустимо.

Я придумала себе все подчистую.

Но что, если…

Внутренний диалог не заканчивался.

Константин… Он волновал меня не меньше, чем я его. Меня он будоражил даже сильнее. Я испытывала страх, смешанный с интересом, когда находилась рядом с ним.

И не могла найти логическое объяснение своему поведению.

Как бы мне спросить кого-либо об этом и не выглядеть сумасшедшей?

Хорошо, что рядом находился Кинли. Когда его горячий нос коснулся моей оголенной лодыжки, я встрепенулась и отвлеклась, но всего на секунду. Однако когда он ни с того ни с сего запрыгнул на мои ноги и начал карабкаться по мне вверх как по дереву, забираясь на плечи, а затем на голову – этого хватило, чтобы выдернуть мое сознание из моря безумия, в котором я тонула.

Кинли принялся дурачиться, ластиться, просил его пожалеть и настырно привлекал к себе внимание.

И я позволила ему себя занять.

Отцепив Кинли от своих волос и сняв с головы, погладив несколько минут, я заметила, что пол уже кажется устойчивым, спина выпрямилась, а повлажневшие от слез ресницы – высохли.

Поднявшись на ноги, держа Кинли на руках, я продолжила чесать его чешую под шейкой. А потом, отвернувшись от зеркала, вернулась к постели. Бросив мимолетный взгляд в окно, притормозила. Мои брови сошлись на переносице, ведь внутренний двор уже не выглядел так, как накануне, когда я отправилась спать.

На улице стояла глубокая ночь, длящаяся, по моим предположениям, более суток и не имеющая намерений отступать. Каменная кладка стен и булыжники с брусчаткой были подсвечены серебром луны и припорошены блестящим снегом.

А на этом снегу, окруженные стенами, томились иные существа. Не костомахи. Цмоки. Четыре чужих дракона.

Цвет их чешуи говорил о том, что я с ними не знакома. Окрас каждого имел уникальный оттенок: бордово-красный – у одного, серый – у другого (да и вдобавок у него оказались крылья медного отлива), золотой – у третьего и кремово-желтый – у четвертого.

Золотой дракон стоял у входа в крепость. Остальные лежали во дворе, растянув тела на брусчатке.

Насупившись, я проследила за ними минуту и убедилась, что они вроде бы не враждебны. В любом случае цмоки не пытались напасть на замок или даже сдвинуться со своих мест. Не причиняли вреда они и костомахам, снующим между тенями, отбрасываемыми постройками. Впрочем, и костомахи не трогали их.

Не желая погружаться в пучину ночных кошмаров и наспех приняв решение, что отдых можно считать законченным, я собралась вернуться к Яну и остальным, дабы узнать новости о том, кто еще пожаловал в наше убежище.

Обернувшись, я посмотрела на изумрудное платье и вновь нахмурилась. И оторвавшись от окна, прошествовала мимо наряда.

Если раньше я побаивалась угрозы Валентины, которая приказывала мне облачиться в самое пышное и помпезное платье, которое имелось в здешнем гардеробе, то теперь ситуация кардинально изменилась. Я намеревалась ее ослушаться. На сей раз я жаждала поступить именно так, как хочу.

Отразив ее попытки меня напугать, я, возможно, и впрямь стану смелее, пребывая в этом враждебном мире. Пусть даже выбор платья и является мелочью. Но мне необходим кураж.

Бросив вызов страху, который внушала меня сестра Яна, я верну себе часть внутренней силы, которая у меня есть. И вряд ли Валентина убьет меня на глазах у брата. И точно не отведет в темный угол, чтобы совершить преступление. Я нужна ей, чтобы победить ненавистных волков.

Может, убьет меня позже. Если успеет – прежде остальных монстров.

Приблизившись к шкафу, я распахнула дверцы, чтобы изучить содержимое. Абсолютно все наряды были, мягко говоря, экстраординарными. Не то чтобы они не нравились мне – платья действительно оказались великолепными, и я знала, что буду в любом из них очень красивой, хоть это меня сейчас ни капли не волновало – просто они были далеки от моего мира и моей прежней жизни. Желание ощутить опору, обращаясь к своему прошлому, привело меня сюда, и я не собиралась отступать.

На глаза попался черный замшевый корсет. Внимательно его рассмотрев, я окинула оценивающим взором свое длинное воздушное белое платье и умозаключила, что лучшего решения не найду. Теперь у меня будет комплект.

Затянув шнуровку, я разгладила юбку, поправила свободные рукава, задняя часть которых – весьма удлиненная – практически касалась пола, и дополнила образ кожаными сапогами на каблучке, которые в Средневековье, вероятно, использовали для верховой езды или охоты. Пробежавшись расческой по волосам, которые неестественно завивались из-за отсутствия фена и наличия вязкого воздуха, я взяла Кинли на руки и вышла в коридор.

* * *

Я не плутала: мне быстро удалось найти верный путь. Я уже начинала понемногу ориентироваться в замке. И когда я достигла зала с зеркалами и золотой лепниной на стенах и потолке, Барбару в помещении я не застала, что сочла хорошим знаком.

Однако и в каминном зале, где висели портреты, никого не обнаружилось. Не упуская случая, я приблизилась к картинам, хотя дала себе слово этого не делать. Нашла изображение Александры, сестры Яна, и долго вглядывалась в невзрачное личико, обрамленное блекло-серыми волосами, схожими своим оттенком с хмурыми тучами. Глаза девушки были подобны льдинкам, и я пыталась понять, ее ли видела в недавних грезах.

Но, к сожалению, не могла дать ответ. Ее образ в моей памяти уже смазался, на него наложились другие обрывочные видения, поразившие мой уставший разум.

Оставив в покое Александру, я направилась в столовую, но и там никого не оказалось. Зато меня настигли звуки музыки. Кто-то играл на рояле. И в мягкой переливающейся мелодии растворялись приглушенные голоса.

Под аккомпанемент рояля и шепота я переступила порог – двери были распахнуты – и очутилась в доселе неизвестном помещении. Цианового цвета зал.

Здесь собралась целая толпа.

Оступившись, я замерла. Зал полнился силуэтами, смахивающими очертаниями на людей, хотя это совершенно точно были не они. Повсюду витали клубы белого и голубоватого тумана, а еще сильно пахло благовониями. Меня окутывали ароматы трав, цветов и леса.

Люди, точнее, не совсем люди, были разодеты в пух и прах. Наряды некоторых походили фасоном на старинный камзол Яна или же платье Валентины, хотя я заметила и щеголявших в плащах и простых и, на мой взгляд, странных и диковинных черных одеяниях, словно сотканных из плотных теней.

И эти «не совсем люди» плавно двигались под перезвон клавиш, кружась в танце, классическом и торжественном, как на настоящем балу.

Я стояла столбом. Взоры близстоящих вперились в меня и задержались на моем лице на пару секунд, чуть дольше они почему-то разглядывали мой наряд. Меня прожгло удивление и атаковало беспокойство. Где я очутилась? В очередном сне-галлюцинации?

Неожиданно Кинли зарычал у меня на руках, а затем стал выкручиваться. Я отчаянно старалась удержать его, но он вырвался при помощи аргумента немой угрозы обжечь меня, дохнув горячим паром из ноздрей. Вспорхнув, умчался куда-то вперед, полетев под самым потолком.

Теряя ощущение реальности, ущипнув себя и ощутив боль, мне все равно не удалось убедить себя в достоверности происходящего, и тронувшись с места, я устремилась в ту сторону, куда с минуту назад отправился Кинельган, принявшись брести меж плавно покачивающихся пар, голубоватого тумана, смешанного с тенями, отделяющимися от сверхъестественных плащей. Спустя несколько долгих мгновений, среди призрачных силуэтов, я стала различать свет пламени, томящегося в камине за высокими мраморными колоннами – там, вдалеке, по моему предположению, зал и заканчивался, точнее, таким образом танцевальная часть отделялась от другой.

Минуя фигуры, загораживающие обзор, я шагала к раскаленному оранжевому свету и пыталась разглядеть бледную мебель, расположенную за колоннами – мягкие стулья и обшитые кремовой обивкой скамьи – и, конечно, тех, кто сидел на них.

Я была почти у цели, как проход мне внезапно перегородили, опять заслонив обзор.

– Ты и правда собралась ходить голой среди всех гостей и уже знакомых цмоков? – спросил низкий строгий голос.

Я подняла ошарашенные глаза на Яна и на несколько мгновений потеряла дар речи.

– Очень красивое платье, – послышался второй голос за моей спиной, шепчущий и потусторонний.

Голос черного духа.

Я содрогнулась, еще не привыкнув к его звучанию и уж тем более не ожидая услышать от Константина комплимент.

– Ты в нижнем белье, – процедил Ян сквозь зубы. Он сделал шаг ко мне навстречу и угрожающе навис надо мной. – Переоденься.

Я поморгала, желая возразить Яну от непонимания его претензии. Да, я предполагала, что он намекал на мое нижнее платье, которое наверняка являлось интимным и откровенным предметом гардероба несколько столетий назад.

Но какое это имело значение сейчас? Боковым зрением я уловила очертания Константина и услышала звон цепей, обматывающих его ребра, вернее, торс, ведь теперь он был в безобидном человеческом обличье.

– Ты говоришь мне такое в двадцать первом веке, когда девушки свободно ходят в открытых купальниках? – удивилась я, обращаясь к Яну.

Его глаза сердито пронзали меня синим светом, и если бы вселенная хотела смилостивиться надо мной, то она не подослала бы к нам Валентину. Но копна рыжих волос драконихи, уложенная в новую замысловатую высокую прическу, свидетельствовала о том, что Валентина направлялась именно к нам.

Она внимательно осмотрела меня с головы до пят, плотно сжимая губы и ревностно оценивая, что я сделала с ее одеждой и на что променяла чудесное изумрудное платье, благородно пожертвованное мне насильно.

Громко выдохнув, она с флером задумчивости наклонила голову набок и хмыкнула, бросив:

– Очень… необычно, девочка.

Мне показалось… или я действительно услышала в ее голосе одобрение?

Деловито сложив руки на груди, она спросила:

– Мода порубежного мира? Возможно, я слишком давно не была там. – И требовательно добавила: – Ты должна рассказать мне, что еще вы сейчас носите.

Ее мгновенно перебил Ян:

– В данный момент Ава расхаживает в нижнем белье.

Я не могла поверить – он, что всерьез? Но выглядел Ян негодующим.

В замешательстве хлопая ресницами, я повторила:

– Ты видел меня в купальнике. Очень много раз.

Он процедил:

– Это другое.

Пока звуки рояля разливались в полутьме освещенного свечами зала, а в вальсе кружились гости, кем бы они ни были, но явно наслаждаясь балом, мы стояли полукругом за мраморными белыми колоннами, уходящими в потолок. Ян, подцепив лихорадку драконьей спесивости, донимал меня, а остальные наблюдали.

– Другое? – Я фыркнула. – Ты невыносим, Ян.

Уголки его рта поползли вверх, но внезапная улыбка не коснулась холодных драконьих глаз.

Однако его улыбка была напряженной, и я понимала: если дело обстоит таким образом, значит, Ян изо всех сил старается на меня не злиться.

Не выдержав его взгляда, я опустила свой в пол.

– Потрудись выбирать выражения, Алевтина, – с расстановкой произнес он.

Алевтина? Я резко подняла голову.

Алевтина?! Он действительно так сказал?

Назвал меня полным именем? Прозвучало так, будто он отчитывал меня.

– Хорошо, дракон! – ответила я с такой же расстановкой, без капли сожаления и с долей удовольствия. – Если это поднимет тебе настроение, дракон.

Он вспыхнул. Ян ненавидел, когда я называла его не по имени. Не представляю – почему, но предполагаю, что подобное обращение всегда казалось ему недостаточно уважительным, даже оскорбляющим цмоковскую гордость.

Тем временем Валентина продолжала наблюдать за нами с любопытством. На ее устах блуждала легкая задорная ухмылка. Внимание Константина тоже было приковано к нам, однако он хмурил брови и щурился.

Но мне уже было наплевать.

– То есть Велесу можно ходить голым, а мне нет? – добавила я.

То, что в руках Яна был наполненный хрустальный бокал, я заметила уже посреди перепалки, когда дракон со звоном опустил емкость на высокую мраморную тумбу.

Ян смерил меня сумрачным взглядом, словно хотел испепелить, но я не поддалась. Не отвела глаз, не уступила.

Валентина расхохоталась.

На ее смех наслоился голос, звучный и раскатистый:

– Таким способом я обольщаю женщин, девочка. И работает ведь, да?

Повернувшись, я обнаружила Велеса, восседающего у камина на нескольких поставленных рядом стульях – как раз рядом с Гаем. На плече у изгнанного бога, переминаясь с одной лапки на другую, пытался примоститься Кинли. Вот куда он упорхнул с моих рук. Хоть бы предупредил, что ли…

– А мне нравится человеческая девчонка! – посмеивалась Валентина. – Ян, можно я буду с ней дружить? Никогда не видела прежде, чтобы тебя кто-нибудь столь умело донимал, кроме, конечно же, меня.

Ян плотно сжал челюсти, на его лице ходуном заходили желваки. На меня он уже не смотрел, буравил взглядом на сестру, но пылающие глаза дракона потухли.

– Ава не игрушка, – ровным тоном объявил Ян. – Спрашивай у нее, Тина.

«Тина», – мысленно повторила я.

Как мягко и красиво он ее назвал.

Так называл меня отец, когда остальные сокращали мое имя по-другому. У нас с Валентиной – почти одинаковые имена.

– Не моя игрушка, – лукаво прощебетала она, – но твоя?

– И не моя… – откликнулся Ян, добавив: – …не игрушка. – Он молниеносно сменил тему и даже решил сгладить острые углы. – Я очень рад, Ава, что ты чувствуешь себя настолько отдохнувшей и освоившейся, что можешь снова мне дерзить, – молвил он.

Возможно, он не язвил, и моя попытка ему противостоять и правда являлась хорошим знаком. Но на этом мои испытания не закончились.

Семья драконов не предоставила мне ни единого шанса осмотреться по сторонам. И мешала прояснить, кто все эти собравшиеся, не давая передышки. Сперва на меня обрушился Ян со своим цмоковским негодованием, а теперь ко мне неожиданно подступил не особо разговорчивый Константин.

На какое-то время я успела подзабыть, что он находится здесь – намеренно или нет, но он умел оставаться незамеченным.

И похоже, поразилась не только я, но и Ян, потому что удивленно поднял брови, когда Константин, склоняясь над моим ухом, обжигая кожу щеки дыханием дремлющего в нем дракона, прошептал:

– Позволь пригласить тебя на танец.

Все мысли спутались: страх, изумление, желание бежать, надежда, что его инициатива – неуместная шутка… Не помню, как вложила свою ладонь в его руку, не помню, посмотрела ли на Яна, когда уходила с Константином, минуя колонны.

Не понимаю, как получилось, что я не отказала черному духу.

Мелодия не прерывалась ни на секунду, а сейчас снова зазвучал вальс. Можно сказать, повезло, поскольку то был единственный классический танец, который я знала. Хотя меня не слишком тревожило, насколько умелой танцоршей я буду выглядеть перед Константином.

Неужто он умел танцевать? Разве не он бродил по навьему лесу денно и нощно в обществе полусгнивших костомах, нагоняя ужас на человеческий род, веками добиваясь того, чтобы его прозвали Кощеем?

Когда его левая рука коснулась моей ладони и сжала пальцы – я еще держалась из последних сил, но когда правая легла на мою талию, и сквозь корсет и тонкую ткань нижнего платья я ощутила тепло его обжигающего прикосновения – я едва не воззвала к Яну.

Я была готова просить у него прощения, что не надела дурацкое изумрудное плотное платье, и могла запросто признать свое поражение и его правоту. Ян был бы польщен, а я бы многое отдала, чтобы оказаться в платье Валентины.

Естественно, судя по испуганному и растерянному выражению моего лица, Ян мог бы об этом догадаться, но я уже не оборачивалась, не искала его взгляда, неуверенно взирая на своего похитителя.

Хотя на сей раз я добровольно пошла за ним.

– Наша первая встреча… – шепотом начал он, когда мы закружились в танце. – Желаю за все извиниться.

Это, как и многое другое, я не ожидала от него услышать.

– Я и забыла о ней. – Зачем-то вру после недолгой паузы. Вероятно, не вижу смысла отвечать как-то еще. Претензии и обвинения предъявлять не стану, разумеется, боюсь ответной реакции, которая может оказаться любой.

Я совсем не знала его, не могла предвосхищать его поступки, хотя после моих снов он, если честно, в некоторой степени стал мне близок. Ну… не он, а Константин из грез – добрый, улыбающийся, открыто и искренне любящий кого-то.

«Некую девушку, которая не является мной», – твердо сказала себе я.

Однако я не знала, что еще сказать. У нас не могло быть общих тем. И единственное, что вертелось на языке, пока мы двигались в безмолвном танце – это кем была для него Алена и что с ней случилось.

Но почему-то я брякнула, не планируя:

– Мне жаль, что нечто нехорошее, произошедшее давным-давно в твоей жизни, заставило тебя поступить со мной подобным образом.

Я надеялась, что фраза не прозвучала грубо. Я была искренней. Но не понимала: я что, пытаюсь проявить к нему сочувствие? Но ведь он виноват передо мной. Ничто не оправдает похищение.

Не заражусь ведь я, в конце концов, синдромом жертвы, проявляя нездоровый интерес к похитителю, стокгольмским синдромом[6] или как там его…

Константин на миг отпрянул и посмотрел на меня… испуганно.

А затем стал привычным мне Константином.

– Хочешь знать, что произошло? – глухо вопросил он.

Не я это произнесла, а он. Лично предложил признаться. Кстати, если Ян никогда не позволял себе проникать в мои мысли, чтобы читать их, то имелся ли кодекс чести у Константина?

От размышлений о том, что он роется в моей голове, мне стало неуютно – жгучий беспричинный стыд соревновался с гневом, но, к счастью, я сообразила, что знай он о том, что я и впрямь о нем думаю, отшатнулся бы от меня не сейчас, а гораздо раньше.

И эти рассуждения подтолкнули меня к уверенности в том, что Константин не прибегнул к своим потусторонним способностям.

– Если тебе будет удобно рассказать, – бесстрастно ответила я.

Рука Константина дрогнула, крепче сжав мои пальцы, но он столь же быстро ослабил хватку, однако успел выпустить на волю полчище мурашек, которые, как схлестнувшиеся лед и пламя, помчались вместе с током моей крови и разнеслись от эпицентра касания по всему телу. Как ни крути, а Константин вызывал во мне массу эмоций, включая как минимум ледяной ужас и обжигающее недовольство от вынужденной близости – только так я могла это объяснить.

– Несколько лет… несколько сотен лет назад, в одной из схваток меня расщепили. Но у меня получилось уцелеть. Стать прежним я уже не смог. Пытался, но… Последствия ты видишь сама.

Дрожь не отступала, но теперь она пробирала мое тело по другим причинам. «Его должно было стереть с канвы вселенной, – подумала я, – но он здесь – по-настоящему бессмертное и опасное существо».

– Как у тебя получилось уцелеть? – спросила я, хотя Ян уже успел немного рассказать об этом.

– Мать спасла меня. Можно сказать, совершила невозможное, – только и ответил он, ограничившись тем же самым, что поведал его брат ранее.

Я не имела смелости настаивать на большем. Мы помолчали. Я сделала несколько бесшумных, но глубоких вдохов, словно вхолостую, опять не получая нужного количества кислорода, а принялась разглядывать лицо Константина.

Оно было таким же, как и во снах: светлая кожа, кажущаяся в искусственном освещении весьма бледной, ровный нос, серо-синие глаза, чрезмерно напоминающие глаза Яна, четкий контур чувственных губ… я впервые обратила на них внимание, и они не были похожи на те, что имел черный дух.

Точнее, у него вовсе не было никаких губ.

Константин тоже смотрел на меня. В какой-то момент я осознала, что наши взгляды уже продолжительное время прикованы друг к другу.

– Я уже не стану показывать тебе тот… второй свой облик, – произнес он потусторонним, веющим ледяной неестественностью голосом. – Я же пугаю тебя.

И он, конечно, прав, но…

– Нет, – сказала я, сама не ведая, что творю, – я не боюсь.

«Больше не боюсь? Или хочу не бояться?» Ответа у меня не нашлось.

– Будь собой, – неожиданно проговорила я.

Константин помедлил. Его глаза полыхнули неуверенностью, которая никак не вязалась с его сущностью – смертельно опасной и ужасающей. Я кивнула, и получив подобие разрешения, он все же решился показаться мне.

Прямо сейчас я добровольно смотрела своему страху в лицо.

Глядела в знакомые вспыхнувшие рубины вместо его радужек. Как завороженная, не моргая, созерцала облупленную кожу, блестящий в свете лучин гной в рубцах, ткани оголенных мышц шеи, безгубый рот с темными расколотыми зубами и острые, будто покрытые серым камнем рога. А еще ощущала соприкосновение с костлявой рукой: пальцы скелета держали мои пальцы. И я почему-то не сбежала.

А позволил бы черный дух мне улизнуть?

Да и хотела ли я уходить?

Оторвав ладонь от его плеча, под которым практически не ощущалось живой плоти, я потянулась к его лицу и кончиком пальца коснулась влажной скулы, представляющей собой сплошную открытую рану. Коснулась невесомо, как ни странно, боясь причинить ему боль.

Будь я Аленой, как бы я поступила? И что должна была почувствовать?

Но ничего особенного не произошло. У меня не возникла тяга к Константину. Ни к одной из его форм, ни к одному из обликов. Отчего-то рядом с ним у меня начинало быстрее биться сердце, но эмоции не являлись ни симпатией, ни любовью. Но даже если я не нашла ответов на свои вопросы, то хотя бы впервые сумела посмотреть на него без панического ужаса.

Я вновь положила руку ему на плечо. Константин был таким молчаливым и спокойным сейчас, а его лицо оставалось серьезным. Я отметила, что за время, пока находилась здесь, он еще ни разу не улыбнулся.

В моих же снах он улыбался постоянно. Там он был мягче, добрее. Сейчас же передо мной был некто иной, замкнутый и печальный.

«Стать прежним я уже не смог. Пытался, но…» Мне вспомнились его недавние речи.

Неужели близость вечного забвения кардинально его изменила? Близость с бесконечной пустотой? С самым настоящим «ничем»?

Или имелось что-то еще, повлиявшее на него? Наверное Константин, будучи едва не расщепленным, перешагнул черту – подобно тому, как сделала я – человек, очутившийся в мире мертвых.

А мы с ним даже в чем-то похожи. Возможно, он успел побывать на какой-то другой стороне… Хотя, судя по словам Гая, никакой стороны после расщепления не было.

Конечная форма пустоты. Финальное слияние с тканью вселенной и звездами. Что, если часть души Константина успела кануть в ней? Что, если это как раз его лучшая – светлая часть? А теперь от него остались кости, мрак и пустота…

Знаю, что мне должен был нравиться Константин. Хотя нет, не должен, ведь он, так или иначе, похитил меня и вознамерился причинить вред, но он мог понравиться мне. Против моего желания, вопреки здравому смыслу.

И он по-настоящему волновал меня. Мое тело откликалось на его прикосновения. Возможно, потому, что я узрела его прошлое? И там – была близка с ним? Пусть и не являлась Аленой. Но что-то мешало мне почувствовать к нему пылкую симпатию.

Незримая преграда стояла между нами. И думая об этом, я перевела взгляд в сторону.

И увидела Яна. Он почувствовал, что я смотрю на него, и обернулся.

Я встретилась с его голубыми, горящими, драконьими очами. Бесспорно, он заприметил, что Константин на сто процентов стал настоящим собой, но спустя мгновение Ян спокойно отвел взгляд и непринужденной походкой направился к сестре, которая успела переместиться в другой конец зала.

Я ощутила укол вины, но не поняла, за что именно и откуда вообще взялись муки совести. Еще минуту мы прокружились в танце, не проронив ни слова, а затем рядом с нами появился брат Константина, который с вежливостью, свойственной представителю высшей знати, спросил разрешения позаимствовать меня для следующего танца.

Константин, с которым я вальсировала длительное время, не возражал.

В компании Яна я почему-то сразу ощутила себя максимально неловко. Не знаю, с чем это связано. Но он вел себя немного по-другому, не так, как обычно. Его движения были точными и резкими. Он не взял мою руку, а завладел ею, крепко-накрепко – намертво – переплетя наши пальцы, обхватил меня за талию и прижал к себе чересчур близко, словно я собралась сбежать.

Всего на миг он уставился за мое плечо, изучив зал с танцующими гостями, после чего пригвоздил свой взор ко мне. Я в полной мере обнаружила себя в ловушке и с замиранием сердца вспомнила нашу ссору, развернувшуюся четверть часа назад.

Ощущая драконий жар, исходящий от его тела, я все же зябко поежилась. Не представляю, что он задумал, но ему нравилось нервировать меня ожиданием того, что он еще припомнит мое поведение. Я не сомневалась, что уголки его рта вот-вот подернутся в зловещей ухмылке, но ничего такого не случилось – его лицо превратилось в непроницаемую каменную маску.

Никакой вальс мы не танцевали. Грубо говоря, это был обычный медляк – такой часто предпочитают везде и повсюду обычные люди, один из тех, что мы танцевали и на мой день рождения.

Еще до того, как случилось непоправимое… Прежде, чем разлились реки крови, оросив землю драконьей фермы красным дождем, и я очутилась здесь.

Вспомнив о том вечере, я перестала замечать какую-либо неловкость, а ловушка Яна, в которую он меня заключил, показалась мне уютным убежищем. Физическая и душевная слабость настигли меня, и головой я невольно склонилась к нему, уткнувшись в твердое плечо. Ян обнял меня обеими руками, прижав к груди.

Мы продолжали плавно и неторопливо кружиться, игнорируя более быстрый темп мелодии, руководствуясь уже собственной музыкой, звучащей в наших разумах.

Закрыв глаза, я поворачиваю голову, касаюсь носом воротника камзола Яна, вдыхаю знакомый запах, привычный мне и приятный.

Воображаю Яна и себя возле банкетного зала, вижу мерцание гирлянд над праздничным столом, счастливые лица родителей, дяди и тети, двоюродных сестер.

Вспоминаю костюм Яна, классический и строгий, совершенно противоречащий его сущности, равно как и этот. И отчаянно стараюсь не зацикливаться на видениях о загадочном подземелье, где Ян уже в черном плаще стоит среди клеток, в которых он заточил свою семью.

В который раз осознавая, что мои легкие не наполняются как следует, я делаю глубокий вдох и резко отрываюсь от Яна, ощущая головокружение.

– Ава, ты в порядке? – с нескрываемым волнением спрашивает он.

Властный дракон, которым он был минуту назад, исчез. Его место занял заботливый Ян, мой самый близкий друг, которого я люблю.

– Не знаю.

По выражению его лица вижу, что ответ ему не нравится. Ян тревожится за меня, но я не умею быть рядом с ним неискренней.

– Чем я могу тебе помочь? – участливо интересуется он.

– Отвлеки меня, – прошу я.

Он кивает. Опуская руки на мою талию, заново и осторожно притягивает меня к себе, но не вжимает в камзол, на сей раз давая свободно дышать. Мое лицо окутывает аромат дыма и елей, исходящий от его шеи, а еще дубового влажного мха, можжевельника, сосновых иголок и почему-то брусники.

Дракон пахнет как неведомый мистический лес. Я ощущаю касание его губ на лбу.

– Ты вообще заметила, что наш замок полон цмоков? – спрашивает он, когда мы опять начинаем танцевать.

– Все гости – драконы? Мне стоило сообразить, – говорю я.

– Это военачальники и некоторые из подчиненных. Они участвовали в прошлой войне – и будут участвовать в нынешней.

– Что-то непохоже, что они готовятся воевать, – парирую я, вновь обращая внимание на то, что многие из присутствующих разодеты в бальные платья и костюмы.

Пожалуй, гости замка рады праздному времяпрепровождению.

– Кое-кто уже отправился в явь, Ава, и разместился на соответствующих позициях. И тебе не стоит сомневаться в действиях остальных.

Да, это, естественно, не моего ума дела, как они собираются воевать, ведь у меня – иная задача, к выполнению которой мы вовсе не приближались, а, наоборот, отдалялись, шаг за шагом за каждый пустопорожний час.

– Проводник, который отправит вас в пекло, пришел?

– Пока нет, – ответил Ян шепотом – намеренно или нет, дотрагиваясь губами до моего лба при каждой произнесенной букве, – но мы ждем его скорого появления. Ему передали, что мы здесь.

– А ты, – говорю я, зажмуриваясь на мгновение и втягивая в себя уже не вязкий воздух нави, а запах Яна, из-за которого у меня несколько лучше получается дышать, – тоже военачальник?

Он отрицательно мотает головой, прочерчивая подбородком горизонтальную линию на коже моего лба, щекоча ее.

– Моя семья… как бы выразиться поточнее… Помнишь, Гай описал нас как влиятельных и проблемных? Если делать упор только на влиятельность, можно сказать, что все военачальники подчиняются именно нам.

Неудивительно.

Мне лишь хотелось сказать: «Это потому, что ты более влиятельный бог, чем они?»

Если подумать, все драконы – древние боги. И они потомки тех драконов, которые однажды покинули ирий, спустившись в темную навь.

Мой Ян, который танцевал со мной на дне рождения, Ян, который водил меня купаться на речку в детстве, посещал со мной театральные постановки и выставки в картинных галереях и возил на кружки по рисованию – это мой Ян. И он бог.

Однако он скрывал это от меня. И если заговорю на щепетильную тему сейчас и не сдержусь, я точно задохнусь.

– Ян, ты найдешь меня, когда я умру? – быстро спрашиваю я.

Вероятно, вопрос о моей кончине ошеломляет его, и он на секунду отстраняется, чтобы осуждающе заглянуть мне в глаза.

– Ты же понимаешь, что так делать нельзя, – с напускным безразличием заявляет он.

– То есть ты не будешь по мне скучать? – вопрошаю я.

– Конечно буду.

Теперь уже отшатываюсь и я.

– Тогда… как ты можешь? – возмущаюсь я и хмурюсь.

Мне обидно. Он что, не попытается меня найти? Я ничего для него не значу?!

«Неправда. Неправда…»

Бог он там – или цмок, или все сразу, но он любит меня.

«Я знаю».

– А разве не это и предполагалось с самого начала, когда ты еще была не в курсе, что навь существует? – поучительно спрашивает он.

Видят боги (кстати, собравшиеся в этом зале), но я не желала, чтобы мои глаза увлажнились. Однако ресницы предательски намокли.

– Но теперь-то я знаю.

Он смеется. А я начинаю хныкать. Как маленькая. Ничего не могу поделать. Я ужасно устала. Нервная система выходит из-под контроля и объявляет протест моему образу жизни, полному страха, кошмаров и боли от потерь.

Ян останавливается и берет мое лицо в ладони, большими пальцами вытирая слезы со щек, и произносит, глядя прямо мне в глаза:

– Я буду очень скучать по тебе, Ава. Правда. Очень сильно.

Я верю ему. Нос щиплет, и я льну к Яну, чтобы спрятаться в ткани камзола, чтобы он не видел слезы, которые все равно беспрерывно катятся по лицу.

– Думаешь, я хорошая душа? – выдыхаю приглушенно в его грудь.

Ян заботливо гладит меня по волосам.

– Думаю, нет, – отвечает он. – Ты вредная. Кто знает, что ты натворила в прошлых жизнях…

– Ну Ян… – протягиваю я и теперь наяву, как и в недавнем сне, плачу и смеюсь одновременно.

И с губ Яна тоже срывается смех.

– Ладно, если ты попадешь в пекло из-за своего чудесного характера, мы встретимся. Клянусь. Не то что я спасу тебя, но, так и быть, наступлю себе на горло, согласившись на службу там, чтобы перевоспитать тебя и отпустить.

Делаю вид, что обижаюсь, шутливо ударяю его в грудь. Он накрывает мою руку и прижимает мою ладонь к себе.

Наши глаза опять встречаются. Мы замираем друг напротив друга, а после снова продолжаем танцевать.

– Иногда меня поражает то, как я привязан к тебе, а ты ко мне, Ава. Но так нельзя, понимаешь?

Мне хочется отрицательно помотать головой. Как будто этим я сумела бы изменить порядок вещей во вселенной, заставив Тьму переписать древние законы.

Но я говорю:

– Да.

– Когда-нибудь твое место будет в вырае. Я бы хотел подобного. Даже если ради этого придется расстаться с тобой навсегда.

Звучит безумно удручающе.

Чтобы заново не начать рыдать, я спрашиваю снова, пытаясь добиться ответа, который меня устроит:

– Придешь ко мне в гости с Велесом?

Ян мягко улыбается. Я чувствую, что он сдается.

– Тогда пообещай, что окажешься именно там и безо всякого промедления. В смысле – после этой жизни… долгой человеческой жизни.

Меня настигает облегчение.

– Ладно. Возможно, и получится, – соглашаюсь я.

– Хорошо.

Мое место будет в ирии, его – навсегда в нави.

Ему нет места там, а мне – здесь. Свет и тьма не соприкоснутся. Мы будем вынуждены расстаться. Это неизбежно – и необходимо принять.

Он поцеловал меня в лоб и оборвал наш танец. Мы стояли в центре бального зала, заполненного цмоками в человеческих обличиях, и Ян взял меня за руку, провожая к пространству, отделенному светлыми колоннами, где нас ожидали Константин, Валентина, Велес, мой Кинли, Гай и кто-то еще, на кого я не сразу обратила внимания.

Я успеваю спросить у Яна:

– Любопытно, кем я была прежде? То есть в прошлых жизнях?

– Не стоит задумываться о таких вещах, – предостерегающе отвечает он.

– И какого тебе общаться со мной, зная, что я ненастоящая? – с легкостью, без задней мысли, выпаливаю я.

Ян сбавляет шаг.

– Ты настоящая, – возражает он. – По крайней мере, та часть тебя, которую я знаю, настоящая. Но эта же часть является своеобразным предостережением, что не только вам, Ава, нужно держаться от нас подальше, но и нам – от вас. Люди, если дело касается близких отношений, для нас даже более опасны, чем мы для смертных.

Мне становится неуютно. Если Алена и правда была человеком, неужели у Константина не возникало мыслей о том, что после кончины она вспомнит другие свои воплощения? Кем она в них была? Что она в них чувствовала и о чем думала?

Как они собирались выйти из затруднительной ситуации? Или у них не было никаких вариантов, поэтому Ян и говорил, что мы – опасны для них?

– Для меня абсолютно не важно, кем ты была. Эта личность, которую ты имеешь сейчас, навсегда останется с тобой. Но я бы с радостью узнал остальные, как бы выразиться… осколки души. Хотя… – Ян оценивающе смотрит на меня сверху вниз. – Кто знает, сколько тебе на самом деле лет. Ты действительно могла успеть натворить многое, если уж перерождаешься огромное количество раз, поскольку Тьма не пропускает тебя в рай.

– Возможно, я старше тебя? – спрашиваю я, смеясь.

Ранее я задумывалась лишь о возрасте Яна, ужасаясь ему, но никогда не размышляла о своем.

– Это вряд ли. – Он возобновляет шаг и, держа мою ладонь, тащит меня за собой.

– Так сколько тебе? – допытываюсь я.

– Поверь, ты не хочешь знать.

С сияющими улыбками мы возвращаемся к остальным и замираем рядом.

Я держусь за предплечье Яна, обвивая его обеими руками. Но, когда вижу незнакомых мужчину и женщину – и двоих маленьких детей поблизости, – машинально отпускаю его.

– Мой брат, Алексей, – представляет мне незнакомца Ян. – Его жена Вольга, а вот их дети. Они – полулюди-полудраконы, поэтому выглядят как человеческие детеныши.

Мой взгляд, минуя Алексея, стремглав взмывает к Вольге. Если дети полудраконы, то… Вольга – человек? Всматриваюсь в ее лик.

Вольга – невысокого роста. Довольно худенькая и миниатюрная, с длинными черными волосами и ореховыми глазами, похожими на мои, хотя они ярко светятся, пылая рыжиной. Горят драконьим светом.

Она, конечно, не человек. Наверное, когда Ян говорил о полудраконах, он имел в виду не только детей? Вероятно, жена его брата тоже полудракон.

Теперь Ян представляет и меня, охарактеризовав как «ту самую девушку, о которой он им тогда рассказывал».

Я абсолютно не понимаю, какой именно упоминается момент.

Отвлекаясь от мысленного вопроса, возвращаясь к Алексею, я теперь рассматриваю его, стараясь таращиться не слишком нахально, но моментально отмечаю оттенок его коротких волнистых волос – цвет пасмурного неба, как и у Александры. Да и в целом он на нее очень похож.

Алексей был облачен в доспехи, вид которых здорово отрезвлял, напоминая, что хоть мы и находимся сейчас в бальном зале, где царит атмосфера расслабленности – нас поджидает битва. Возможно, не одна.

Держался он уверенно и горделиво, его голова была надменно приподнята, делая сходство и с Яном чересчур явным, а вот от ультрамариновых глаз не веяло знакомым мне теплом, в них был холод, наталкивающий на мысли о некой обособленности, изолированности, указывающий на его отличие от остальных.

Мне мигом вспомнилось, как об Алексее отзывалась Валентина.

Она не была уверена, что он появится здесь, намекая, что он зачастую старался держаться особняком, подальше от семейных дрязг, выбирая собственную жизнь и благополучие.

Но сейчас он здесь.

Дети примерно лет пяти и трех – мальчик и девочка, беспрерывно о чем-то щебетали, смеялись и вертелись у ног родителей.

– Ты голодна? – спросил меня Ян.

– Пока нет, – ответила я.

Девочка пропищала что-то неразборчиво тонким голоском, и Алексей, опустившись на корточки, тотчас переменившись в лице при общении с ребенком, будто став мягче, что-то ей сказал.

А затем, окончательно сбив меня с толку, поправил ей растрепавшийся хвостик на макушке, перевязав резинку заново, как самый заботливый и участливый отец.

К нему подступил мальчик, который был чуть постарше и попросил разрешения погулять снаружи. Алексей не отказал, но объяснил, что выйти дети могут только в сопровождении взрослых.

– Нам всем пора проветриться, – объявил Ян.

К девочке направилась Валентина и протянула руки. Племянница молниеносно откликнулась и позволила поднять себя в воздух. А потом с задором запустила пальцы в рыжие кудри драконихи и тем самым испортила ей прическу. Валентина на миг поморщилась и сдавленно выдохнула, однако спустя секунду беспечно расхохоталась, дескать она ни капли не разгневалась, что было поразительным, зная ее характер.

– Как я рада с тобой познакомиться, малышка, – протянула она медовым голосом.

Угрюмый Константин молча взирал на мальчика, который пугливо хлопал глазами, пока Алексей не взял малыша за руку и не повел к колоннам. А я думала о том, что и Алексей, подобно Яну, очень долгое время находился вдали от семьи, если его братья и сестры до сих пор не знали племянников.

– И как ваш отец это переживет? – бросил Велес, когда мы зашагали к выходу, и двинулся следом за нами.

Кинельган до сих пор сидел у него на плече, сам же Велес поглядел на Алексея и многозначительно произнес, обрекая всех услышать его бурчание:

– Я говорю о внуках, в которых течет человеческая кровь…

– Полудраконы – это драконы, – сухо и коротко кинул Алексей, даже не оборачиваясь.

– Ты украл их у матери? – не унимался Велес – вызывающе и грозно. – Где же бедная человеческая женщина, лишившаяся своих детишек?

Алексей замер. И уставился на Яна, шумно выдыхая через ноздри горячий пар, плотно сжав губы, подавляя негодование, до боли напоминая моего дракона.

У них была ошеломляюще одинаковая мимика и жесты.

На Велеса же Алексей не смотрел, давая понять, как сильно тот его раздражает.

И глядя на брата, будто им не нужны были слова, одним лишь многозначительным взглядом делился с ним мнением на счет сказанного древним изгнанным богом.

– Ты ответишь мне, дракончик, – прохрипел Велес. Тон у него стал совсем недобрым.

Алексей стиснул зубы и процедил, выделяя интонацией каждый слог.

– Это дети моей жены. Она – полудракон. Почему сей факт вызывает у тебя странные вопросы?

Велес наигранно наморщил лоб, будто сильно удивившись. Он оглянулся и словно только сейчас заметил невысокую хрупкую Вольгу, сверлящую его неодобрительным взором ореховых глаз.

– О, так ты еще с ней? Ничего себе постоянство! – театрально присвистнул он.

И я сообразила, что Велес откровенно издевается над цмоком. Значит, есть кто-то, над кем Велесу нравилось подтрунивать больше, чем над Яном.

– Тебе бы поделиться опытом со старшим братом. – Сейчас Велес развлекался, но даже в этом случае было видно, что ему отнюдь не безразлична судьба людей.

Он заботился о них, что мне нравилось. Меня это подкупало.

– Или тебе, – ответил Ян, поравнявшись с Велесом, опустив ладонь ему на шею сзади и сомкнув пальцы, создавая впечатление, что сейчас начнет его душить.

Кинли молниеносно спорхнул, переместившись с плеча изгнанного бога на плечо Гая.

– Нехорошо поддевать названого отца, – весело изрек древний бог.

– Велес, не нервируй меня, – ответил с такой же доброжелательностью Ян, по-свойски хлопая его по спине.

Они оба широко улыбались. Велес захохотал.

Мы продвигались по залу, минуя цмоков, которые прекращали танец и расступались, расчищая нам путь. Некоторые склоняли головы и не поднимали их, пока мы не проходили вперед.

Некоторые в знак уважения кивали и смотрели вслед.

Через несколько минут мы вышли в ночь. Вышагнули из замка, очутившись не на внутреннем дворе, а у заднего входа, который вел в лес, оказавшись посреди зимы, проплешин белого снега и воя ветра. И мы были не одни.

Ворота охранялись костомахами и парой внушительных драконов, цвет чешуи которых был приглушенным в сгустившемся мраке. Ян нахмурился, взглянув в мою сторону. Мы оба мгновенно поняли свою оплошность. Мы снова забыли о том, что я человек и восприимчива к холоду.

И похоже это осознали не только мы, поскольку к нам мгновенно подступил Гай. Он снял теплую светло-рыжую меховую накидку, которую уже прежде мне одалживал, и протянул мне, оставшись с голым торсом. Его босые ноги, утопали в снегу, однако он не мерз.

Мы брели среди деревьев, прохаживаясь недалеко от крепости по чаще, переступив границу леса. Лунный свет отбрасывал тени сосен на землю и освещал нам дорогу.

Отсюда я различала силуэты и других стражей-цмоков, охраняющих территорию – некоторые стояли нерушимо в статичных позах, некоторые – неторопливо патрулировали местность, встречаясь нам даже в лесу.

Алексей с Вольгой шагали впереди, рядом с ними двигался Гай, подняв племянника и посадив на шею. Мальчик радовался и смеялся, хватаясь руками за ветки над головой и стряхивая с них снег. Велес обернулся в медведя и никак не объясняя своих действий куда-то умчался, быстро удаляясь и теряясь среди хвойных деревьев. Константин и вовсе бесследно исчез, лишив нас возможности заметить его уход.

Валентина шла с племянницей на руках, а мы с Яном отставали. Часто оборачиваясь, я следила за Кинли, который плелся последним, обнюхивая снег и кусты, возомнив себя собакой.

– Как тебе в обществе Константина и Валентины? – нарушил паузу Ян, соединяя руки в замок за спиной, замедляясь в прогулочном шаге.

– Константин очень спокойный, – отозвалась я, не прибегая ко лжи, а недоговаривая. – А Валентина… – Я осеклась. Не знала, как правильно выразиться.

Ян чуть улыбнулся, понимающе кивая.

– Она просто ревнует, – проронил он.

– Ревнует? – переспросила я, изумившись.

– Меня к тебе. Моя сестра – эгоистичная собственница, – теперь его губы расплылись в широкой улыбке. – Ничего, у нее пройдет.

Мне лестно это услышать. Как замечательно получается: что-то в поведении Яна заставило кого-либо думать о том, что он относится ко мне по-особенному. Выходит, не я одна насочиняла про нашу дружбу и близость.

– Но кто из вас старше? – спросила я.

Мне запомнилась фраза Велеса о том, что Алексею нужно научить постоянству старшего брата.

– Полагаю, самый старший из вас Гай, а вот дальше…

В наш разговор вклинилась Валентина.

– Догадайся с первого раза: кто самый занудный, тот и старший.

Я бы могла подумать на Алексея, однако тот более остальных полон высокомерия и отчужденности. А насчет занудства… Не хотела обижать Яна, но в номинации он брал первенство. По проступающей улыбке, которую я едва ли сдерживала, он понял, что я догадалась.

– Валентина, – начал он, – ты ядовитая, как…

– Кто? – игриво перебила она.

– Как моя любимая сестра, – закончил, поддразнивая, Ян.

Да, Ян похож на старшего брата.

– После меня, – добавил он, – идет Алексей. Затем Тина, Костя и Александра.

Мы выбрались на опушку. Повсюду на белоснежном покрывале виднелись проплешины, веточки сбросивших листву кустов и мелких деревьев устилали землю, как и пожолклая трава с мхом. Местность впереди нас представляла собой небольшую впадину. Мы замерли на холмистом возвышении, внизу расстилалось поле.

На нем я узрела драконов в зверином обличье, они лежали на снегу, самых разнообразных цветов и мастей – цветов вечности, под лунным мерцанием, как стадо прекрасных сказочных животных, пасущихся на, как ни парадоксально, залитом солнцем летнем лугу. А между ними полыхали костры, уходящие дымом в небо. И повсюду витала голубоватая магия, которую я не замечала, когда Ян был один, но сейчас их было так много – и волшебство материализовалось в непрозрачный светящийся туман.

Я могла пропустить его сквозь пальцы как частички света, источаемые Хоросом.

Залюбовавшись дивным зрелищем, я задержала дыхание, на миг забыла обо всем и слилась с собственной мысленной пустотой. Внезапно позади затрещали сучья. Обернувшись, я узрела еще одну группу окруживших нас драконов, отрезающих любые пути подступления к нам. Я знала: если тут появятся волколаки и Дивия – никто не канет в небытие, подобно Роксолане.

И в замке, и в окрестностях собралась целая толпа цмоков. Это обнадеживало. А то, что осенняя листва, припорошенная белыми хлопьями начала стремительно чернеть и превращаться в перегнившую смоляную массу, распространяющуюся подобно волне, настигая нас и касаясь наших ног, – меня уже не пугало.

Я метнула взгляд в сторону, откуда она ползла и ожидаемо обнаружила приближающегося Константина, настоящего Кощея, черного духа в изорванных лохмотьях, босого, с длинными когтями на ногах и короной из острых рогов на голом черепе. Все живое гибло под его ступнями и незамедлительно умирало.

Я разрешила ему принять темный облик. И если это давало ему хоть каплю покоя, который он никак не мог найти, то, наверное, не ошиблась, принимая опрометчивое решение.

Кстати, судя по реакции детей, они не то чтобы испугались – о нет, – ведь на их задумчивых личиках замер немой вопрос. Константин же, ощутив, что заходит слишком далеко в то время, когда никто еще не готов посвящать маленьких членов семьи в сложную историю, приключившуюся с ним, обернулся приятным молодым человеком, которым мог быть.

Мое внимание отвлек смех маленького полудракона – девочка радостно хлопала в ладоши, когда Вольга сняла плащ и передала его детям, чтобы те могли скатиться на нем, как на санях, с горки. Дети вместе с Валентиной, Гаем и Алексеем двинулись туда, где снега было побольше, а мы остались на опушке – Ян, Константин и я.

– Подожди здесь, – попросил меня Ян.

Глядя на почти воссоединившую семью драконов, собравшуюся вместе, веселящуюся и даже дружную, я улыбалась, наблюдая, как малыши – Юлия и Юрий – скользят по снегу, как со склона их подталкивает Вольга, а отец ловит детей, Валентина садится с ними на плащ, словно и она ребенок, а Гай, обернувшись медведем, лихо скатывается по льду.

К Гаю присоединился и мой Кинельган, который всегда был не против подурачиться.

Наблюдая за ними, я понимала, что моя собственная по-настоящему дружная семья, которую я совсем недавно имела, безвозвратно распалась.

Я оставалась на холме в полумраке чащи с двумя братьями наедине. Один похитил меня однажды, второй – похищал, запирая в подземелье сородичей в моих сновидениях. Засмотревшись на остальных, я на какое-то время даже потеряла своих спутников из виду.

Когда же я опомнилась, Константин, который стоял передо мной минут назад, уже исчез. Впрочем, пропал и Ян.

Неожиданно я услышала голос позади себя.

– Ава… – произнес потусторонний щепот, – нам нужна небольшая твоя помощь…

То был Константин. Он подкрался незаметно, и я отчего-то не обернулась. Вросла в землю, вытянувшись, как струна. Не знала, поблизости ли еще Ян, но надеялась, что да.

И вдруг я услышала четкий звук подступающих шагов, отличавшихся от легчайшей поступи Константина. Черный дух всегда подходил крадучись и часто оставался незаметен, пока сам не решал обратить на себя внимание.

Я никогда не замечала, когда он появлялся.

Сейчас тот, кого прозвали Кощеем, стоял позади меня и дышал мне почти что в затылок. Но рядом находился и Ян. Моей кисти коснулась горячая рука, и я вздрогнула. Я не знала, чья она, пока не бросила туда взгляд.

Все же он – Ян. Его пальцы дотронулись до меня.

Мое дыхание было сбивчивым. Со стороны правого плеча к моему лицу и шее понеслось тепло – щека Яна соприкоснулась с моей. Он приобнял меня сзади и неожиданно вложил мне в ладонь нечто металлическое и ледяное. Нож? Нет. Кинжал.

Самый настоящий кинжал с рукояткой, украшенной драгоценными красными камнями, золотом и серебром.

Мне ничего не оставалось, кроме как в замешательстве принять его. Перебирая мои пальцы, по-прежнему дыша мне в правое ухо и обдавая теплом шею, Ян безмолвно указывал, как правильно его держать. Затем шепча, говорил, что делать дальше. Я не слишком понимала, зачем именно он вручил мне клинок, но не моргала, смотрела вперед и кратко кивала.

– Не забывай дышать, – сказал Ян.

И я вновь опомнилась. Он заметил, что моя грудная клетка слишком долго остается недвижимой, а плечи – напряженными. Теперь я и сама заметила. Я сделала глубокий шумный вдох, словно мои легкие были скованны больше минуты. Воздуха нави мне не хватало, чтобы надышаться.

Иногда я не обращала на это внимания, а иногда чувствовала слишком остро, когда начинала контролировать процесс. И теперь у меня закружилась голова.

Константин обогнул нас и встал у дерева, опершись о него спиной, застыв в расслабленной позе, сложив руки на груди. Он внимательно следил за тем, что мы делаем. Смотрел так пристально, что я физически ощутила его взгляд на себе. Он словно нарочно там замер, чтобы оказаться в поле моего зрения.

Это отвлекало.

Соприкосновение со щекой Яна тоже сбивало с нужных мыслей.

Ян обнял меня за плечи и шепнул, чуть дотрагиваясь губами до моего уха. Велел мне попытаться попасть кинжалом в дерево, раскинувшее корни в нескольких метрах от нас. Не принимая в расчет странность просьбы, я выполнила указание.

Как и диктовал Ян, взяла клинок за кончик рукояти, вознесла руку над головой и взмахнула ей ровно вдоль тела, выпустив клинок и метнув оружие вперед.

Кинжал сделал несколько полных оборотов, и острие четко вонзилось в древесную кору. Сама не ожидала, что получится с первого раза.

Я услышала тихий звук, донесшийся со стороны Константина. Это была не усмешка, а будто слишком громкий выдох через нос, его губы не дрогнули, уголки не поднялись в ухмылке.

Однако Константин был довольным. Когда я заглянула в его глаза – обнаружила в них одобрение.

А затем кто-то поблизости заразительно засмеялся.

– Ян, только ты мог такое придумать! – вымолвила Валентина, углядевшая, чем мы занимаемся.

И смех был несколько злорадным, а значит, недобрым предзнаменованием.

Я все еще не понимала, что происходит, и переводила растерянный взор то на Валентину, то на Константина, гадая, зачем Ян затеял странную игру.

– Хорошо, – буркнул он, переключая мое внимание к необычному упражнению. Ян обошел меня, направился к дереву, вытащил нож и двинулся ко мне.

Протянул кинжал и, вручив его, коснулся моих пальцев.

– Потренируйся еще, – добавил он.

Я сделала бросок. И снова попала.

На этот раз – тишина и молчание. Повернувшись, я не увидела у дерева Константина. Там было пусто.

Еще немного потренировавшись, дав повод Яну убедиться в том, что у меня неплохо получается управляться с оружием, и, в свою очередь, дав повод самой себе полагать, что в случае опасности я смогу себя защитить, я не могла сопоставить смысл производимых мной действий и слов Валентины.

«Ян, только ты мог такое придумать!»

Что – это? Когда я попыталась поинтересоваться у Яна, он сказал, что я должна буду воспользоваться им лишь раз, когда он «даст команду». И разубеждая меня в мысли, что кинжал дан мне для самозащиты, Ян забрал оружие, спрятал клинок в ножны и схоронил в черноте своего камзола.

Взмокшие и беспечные дети, вдоволь покатавшиеся с горки, уже бежали к нам, а за ними следовали взрослые – и у всех, даже у хмурого серьезного Алексея пылал румянец на щеках.

Юлия заявила, что проголодалась, и мы решили вернуться обратно в замок.

* * *

Снег хрустел у нас под ногами. Температура в нави понижалась, в талых проплешинах мох и листья покрылись ледяной коркой. Я шагала сразу же за Вольгой, малышами и Гаем, впереди ныряя и выпрыгивая из снега, по-своему сходил с ума Кинли. Компания полудраконов казалась ему вполне приемлемой и не столь сильно напрягала, как общество цмоков. Я порадовалась, что он не ощущает себя здесь скованным страхом и дискомфортом.

За спиной раздавались приглушенные голоса Яна и Алексея. Рядом с ними молчаливо плелся Константин.

Поравнявшись с Гаем уже у ворот, я снимаю с плеч рыжую меховую накидку и возвращаю ему, более в ней не нуждаясь.

И спрашиваю, когда он надевает ее:

– Гай, а у животных есть душа? Они перерождаются?

Он мельком смотрит на Кинельгана и просто отвечает:

– Ну да.

– У них какие-то другие души? – продолжаю я.

Гай открывает двери и пропускает детей, Вольгу и меня. Заходит после нас. Не дожидаясь братьев.

– Все души одинаковы, – поясняет он и задает встречный вопрос: – А что?

– Мне непонятно, что определяет, родится душа животным или человеком? – Я хватаю Кинли, прижимаю к животу и глажу. – Почему он дракон?

– Что-то натворил, – отвечает Ян, который нагнал нас. – Посмотри на его поведение сейчас – твоя птица явно тратит эту жизнь впустую и пойдет на следующий круг перерождения.

Гай качает головой.

– Ян нагло врет, – парирует он. – Души распределяются нами – моим отцом, мной и нашими помощниками, которых мы, кстати, зовем гаевками. В целом распределение душ чистая случайность. В прекрасном и жестоком человеческом мире они, так или иначе, получат нужный опыт. Нет никакой кармы или искупления грехов, если ты об этом. Это просто новая очередная жизнь, в которой ты делаешь хорошее или плохое – не важно. Позже, на рубеже об этом подумаешь и поймешь, что что-то сделал не так. Исправишься – уйдешь в вырай. Нет – перерождения будут повторяться. И в них могут добавиться новые проблемы.

Мы поднимались по лестнице, направляясь по длинному коридору, вероятно, к столовой.

– Но что может дать душе заточение в облике животного?

– При искуплении на рубеже такие души вспомнят, какова жизнь, когда ты полностью зависишь от кого-либо. Домашние драконы, насколько мне известно, долго учатся доверять. Бесценный опыт!..

Звук наших шагов приглушал ковер, эхо многочисленных отдаленных и близких чужих голосов глухо отражалось от стен, и я вспомнила, что замок уже не пустует, а переполнен цмоками.

– Душа может посреди жизни в образе человека вспомнить, кем была ранее?

Гай сразу ответил:

– Нет.

Я насупилась, толком не зная, хотела ли услышать иной ответ.

Даже переспросила машинально:

– Нет?

Если бы он сказал «да» – это было бы решением моей головоломки. Ужасным, кстати говоря.

– Ни при каких обстоятельствах, – еще раз заверил меня Гай и теперь поинтересовался: – К чему такие вопросы?

Я пожала плечами, не желая делиться никакими подробностями. Не собиралась я признаваться в своих глупых предположениях по поводу Алены. Не сейчас, когда мне наступал на пятки Константин.

– Размышляю о том, кем я была.

– Не постигнешь, пока не умрешь, – легко бросил Гай, будто мы обсуждали не мою смерть, которая станет концом всего и одновременно новым началом, а незначительный пустяк.

А если и Гай не знал всего? Вдруг человек мог каким-то образом вспомнить прошлые жизни? Например, если окажется по другую сторону – в нави? Ведь случаев пребывания здесь людей – совсем немного.

Или хуже: возможно, Гай обо всем осведомлен, но скрыл самое важное от меня?

А если присутствующие, включая Константина и Яна, знали, что в одной из моих прошлых жизней мы уже были знакомы, поскольку я являлась…

Нет, я не способна и мысленно такое произнести.

Я не была Аленой. Точно.

Но внутренний голос предательски нашептывал обратное.

А что, если была?

Неужто от меня скрывали правду? И Гай прямо сейчас врал мне в глаза?

В итоге я тряхнула головой, чтобы остановить абсурдные и навязчивые помыслы.

За время моего сна и долгой прогулки, в замке не только собрались гости: некоторые помещения стали использоваться по иному назначению, к примеру, столовая теперь располагалась в более просторном зале. Когда мы переступили порог, я обомлела от красоты. Потолок представлял собой причудливую объемную сине-желто-красную мозаику, стены украшала роспись и позолота. Мы двигались между прямоугольными столами, накрытыми белыми скатертями, стоявшими параллельно друг другу, из широких окон лился лунный свет, поглощаемый мраком черных кованых стульев.

Застолье было в самом разгаре. Кое-кто из гостей танцевал, а кто-то вкушал яства, доставленные сюда костомахами. Стоял невообразимый шум.

Добравшись до свободных мест, наверное, специально отведенных для нас, мы сели. Я очутилась рядом с Яном, возле которого устроился Константин. Далее во главе стола расположились Алексей с Вольгой и детьми.

Валентина с Гаем сидели напротив меня.

Я проголодалась и принялась за еду. Маленькая Юлия прерывала трапезу, балуясь, чем вызывала недовольство Вольги. Малышка несколько раз слезала со стула и подходила ко мне, чтобы погладить Кинли, который неустанно кромсал своими острыми зубами мясо и куриные ножки.

А Юрий, подкрепившись, принялся капризно требовать… мультфильм. Мои брови изумленно поползли вверх. Как ни старался Алексей объяснить сыну, что в нави это невозможно, ему все равно пришлось достать смартфон и показать, что он здесь не работает.

Я тотчас сообразила, что семейство Алексея неплохо ориентируется в современном мире людей – в отличие от остальных. И вроде бы именно там и был их дом, как, впрочем, и Яна.

Вероятно, Ян все же общался с ним в яви. Почему он не познакомил нас?

А затем я вспомнила его слова, когда он представлял меня Алексею. «Та самая девушка, о которой я вам тогда рассказывал».

Когда это – тогда? Пока я спала или раньше? Значит, он успел? Но Ян обмолвился ранее, что Алексей решал, стоит ли наведываться сюда.

Получается, он был уже какое-то время в курсе ситуации с волками. А когда я очутилась в доме Ягини-Дианы, завлеченная туда ее туросиком, Ян признался, что оставил меня, поскольку летал на границу страны к некому другу, с которым хотел обсудить происходящее с волколаками и затмением.

Я не была уверена, но, возможно, пресловутым другом, точнее братом, и был Алексей. Но теперь не стала спрашивать.

По просьбе Валентины Алексей принялся рассказывать о новостях из своей жизни, и она слушала его, подпирая ладонью подбородок и тепло глядя на брата. Было странно видеть ее умиротворенной и не слышать язвительных речей, мне вспомнилось, что ее тон сквозил обидой и претензиями, когда Алексей был лишь на пути в замок.

Тогда она фыркала и обвиняла его в эгоистичности и пренебрежении к делам и участи семьи. И вообще сомневалась, что он заявится.

И тут меня осенило: несомненно, Валентина очень любила его, но злилась. В принципе как и на всех остальных. Уже несколько часов она ластилась к Алексею, как прежде – к Яну. Или даже дольше.

Алексей же… У него словно не получалось быть настоящим братом. Не представляю почему, но он выглядел отстраненным.

Когда Валентина спрашивала, приедут ли они еще с детьми, то не получала нормального внятного ответа. Уклончивое «возможно» и «потом». А еще – «надо смотреть по обстоятельствам». Складывалось впечатление, что в его жизни нет места для Валентины.

Мне было жалко ее, но я могла понять и Алексея.

У меня нет родных братьев и сестер, поэтому я не могла сказать, хотела бы я отделиться от родных настолько. Ян тоже ушел из семьи, вернее, сбежал, а теперь, возвратившись, сердечнее относился к Валентине.

И как ни удивительно, во всех мирах нашелся кто-то, кто был холоднее Яна эмоционально. Если Ян и прятался за маской безразличия и легкости, то Алексей не таился и не скрывался. Он был совершенно искренним. Но что-то наталкивало меня на мысль – Алексей прибыл сюда только из-за чувства долга. И еще привел детей, чтобы защитить.

В общем, у них – довольно странная семья, и Алексей об этом знал. И я бы сказала – прилагал усилия, чтобы избегать сородичей.

Периодически отвлекаясь от беседы между ними, я оглядывалась, изучая цмоков. Некоторые время от времени подходили, что-то говорили на ухо Яну, Константину и остальным. А иногда общались открыто.

– Ладно, – негромко проронила я, взглянув на Яна, утолив голод и положив вилку на стол. – И в чем сложность спуститься в пекло? Здесь все драконы, а Чернобог – ваш предводитель.

И почему мы до сих пор теряем время? Похоже, никого, кроме меня, не тревожило сложившееся промедление.

Несмотря на то что говорила я тихо, услышать меня смогли все.

– Если мы отправим других цмоков, – ответила Валентина, – Чернобог сразу же обнаружит их и поймет, что это дело наших рук. Ничем хорошим эскапада не закончится. Со времен прошлой войны многое изменилось.

– Чернобог изгнал вас из пекла? – сорвалось удивленно с моих губ.

– Не всех, – неоднозначно пояснила она.

– Значит, он больше ничего не предпринимает, чтобы победить волколаков? – уточнила я, ощущая, как Ян берет мою руку и начинает легко перебирать мои пальцы.

– Именно, – подтвердил он.

Внезапно он поднес мою ладонь к лицу и с совершенно непринужденным видом, незаметно для самого себя, не осознавая в должной мере, что делает, принялся неторопливо водить моими пальцами у себя по подбородку, продолжая речь.

– Он ждет, что мы придем и, как бы выразиться… склоним головы в мольбе о помощи. А подобные просьбы к нему влекут определенные неудобства, которые весьма нежелательны.

Чувствую, что его кожа на подбородке под кончиками моих пальцев – гладкая и приятная на ощупь. Я не придаю никакого значения нашему взаимодействию, легкому физическому контакту, пока не улавливаю взгляды остальных, направленные на наши переплетенные пальцы, и на то, как Ян играет ими у своего подбородка.

Спустя мгновение Ян обращает внимание на реакцию окружающих и не меняясь в лице, в то время пока меня отчего-то прошибает смущение, кладет мою руку на стол и накрывает своей ладонью, покровительственно похлопывая.

Когда приходит время убрать ее – он ничего не делает, и его тяжелая ладонь просто бездвижно застывает на моей. И я успокаиваюсь, забывая о ненавязчивой неловкости ситуации.

– Поэтому вы пойдете тайком и будете незамеченными. – Я озвучила вслух их план, исполнение которого чересчур затягивалось. – Но как?

– Сестра нас проведет. Александра.

– Александра? – опешила я. – Она и есть проводник?

Ян кивнул, и я спросила, как она собирается это сделать.

– Она может то, чего не можете вы? Почему?

Дракон взял паузу. Алексей же, впервые со мной заговорив, назвал меня по имени и вознамерился ответить на вопрос, опережая застопорившегося брата, который до сих пор словно тщательно формулировал свое высказывание.

– Александра может туда попасть, поскольку пребывает в лучших отношениях с нашим отцом. Как ты поняла, мы не очень хорошо общаемся с родителями. А она – любимая дочь, поэтому имеет беспрепятственный доступ в пекло.

Глаза Яна блеснули ультрамарином в полумраке столовой и моментально потухли. Гай на автомате покачал головой, не одобряя сказанное. А губы Валентины дрогнули, поджавшись, и ее неестественно длинные пышные ресницы порхнули вниз, накрыв тенью очи.

Я озадачилась. Диковинная реакция цмоков не осталась мной незамеченной. Ян продолжал напряженно хранить молчание. Я заметила, что он медленно отнял свою руку от моей. И ощутила внезапный холод, лишенная его драконьего прикосновения.

У меня возникло подозрение, что Алексей сказал нечто запретное – то, чего нельзя произносить. И я продолжала гадать, к чему он клонит. Какое отношение имел их отец к Чернобогу и пеклу? Смог находился на службе в аду? Охранял границы? Ян говорил, что некоторые несут там службу. Это все объясняло.

Однако не объясняло намеков языка тела, который выдал цмоков. Алексей замер в смятении, заметив их изменившиеся лица, и занервничал, потому как понял, что сплоховал. Но явно не мог сообразить – как именно.

Зато Константин монотонно отчеканил, выбираясь наружу из молчаливого затворничества:

– Ян до сих пор ничего ей не рассказал.

В моих мыслях пронеслось: «Не рассказал, о чем именно?»

Ян кинул на него сердитый взгляд. Однако Константин его проигнорировал. Повернувшись ко мне, вперившись красными глазами в мое лицо, он почему-то решительно и во что бы то ни стало решил поведать мне то, о чем остальные предпочли молчать.

Ян даже успел опустить руку на его предплечье и сжать, в попытке остановить, но Константин уже изрек:

– Мой старший брат притворяется, что не похож на нас. И всеми силами пытается скрыть принадлежность к нашей семье. Но он сын Владыки пекла и богини смерти, впрочем, как и я.

Рубиновые глаза Константина вспыхнули, ослепив мой взор. Сознание на мгновение встряхнулось, а мысли перевернулись вверх тормашками.

Его лик превратился в маску черного духа.

– По нему и не скажешь, конечно, – добавил он, оскалившись раскрошенными зубами. – Но я ведь похож, правда?

Я перевела взгляд на Яна. Он был предельно зол.

«Но нет… Константин говорил неправду», – подумалось мне. Я бы не сказала, что Ян был похож на кого-то подобного. Я уже знала, что он был богом. Ведь его родители были богами. Но… богиня смерти? Сын правителя ада?!

– Не благодари, – обратился Константин к Яну. – Я сделал то, чего ты не мог уже долгое время, за тебя.

– Но Смог… – выдавила, возражая. Не веря Константину до конца, потому что хранила в памяти противоречащие его словам воспоминания. – В пекле правит не он…

– Чернобог – его другое имя, – заговорил со мной Ян, не поднимая глаз. – Которое было дано ему вместе с адом, взятым им в подчинение.

Сейчас он был другим. Он был холодным, без эмоций, он был словно тем отчужденным злом из моего сна…

Вот, что подразумевал Велес, когда на млечной реке удивился, что мне неудобно называть изгнанного бога на «ты», а Яна – удобно.

Вот что на самом деле имела в виду Дивия, назвав его племянником, будучи в более близком с ним родстве, чем я предполагала.

Теперь ясно, что означает брошенная невзначай фраза Яна, дескать, у него есть связи в аду.

Он темный принц. Наследник ада. Старший сын. Преемник отца – самого Чернобога.

Реальность будто разлетелась на куски и вновь соединилась, но преобразилась на сто – нет, на тысячу – процентов.

Изменилось все. Небо, луна, ночь и мой Ян. И в то же время встало на свои места.

Теперь я смотрела на него иными глазами. Он был непривычным и, как ни парадоксально, привычным одновременно. Моим Яном, моим уютным драконом, но и кем-то еще, у кого были алые глаза, кто в моих зловещих снах, в подземелье держал в клетках членов своей семьи. Я поняла, что и не знаю его настоящего. Я многого о нем не ведала, обладая лишь крупицами сведений.

Я видела то, что он мне показывал изо дня в день, не договаривая всей правды. И сейчас я пребывала в его мире, частью которого он фактически обладал… В чужом, таинственном, темном и опасном.

И находилась я здесь рядом с тем, кто и сам, возможно, был опасен все это время.

Глава 6

Шторм

– Прости, что тебе пришлось об этом узнать, – произнес Ян. Откинувшись на спинку стула, он по-прежнему не смотрел на меня, теперь он глядел в пустоту перед собой, рассекая воздух двумя холодными синими льдинами вместо глаз. – Сперва я выбирал момент, чтобы объясниться, потом решил, что тебя никогда не должна коснуться эта абсолютно лишняя информация.

Он поджал губы и перевел взгляд на Константина, на лице которого не отражалось сожаления. По играющим желвакам создавалось впечатление, что Ян очень зол.

Поведав мне правду, младший брат Яна резко замолчал, снова ушел в себя и безучастно наблюдал за гостями в зале.

– Я знала, что ты бог, – прошептала я с превеликим трудом. Я колебалась, но продолжала говорить, не отдавая себе отчет в том, что именно произношу, пребывая в замешательстве. – Догадалась из-за тех искр, после смерти… Роксоланы. Тогда ты расщепил сразу нескольких волколаков.

– Вероятно, тот момент мы должны были обсудить еще раньше, – глухо отозвался Ян. Вид у него был довольно напряженный. Он нарочито не поворачивался ко мне, не желая посмотреть в глаза.

Потянувшись к наполненному бокалу, он промочил горло, поперхнулся и закашлялся. Мне не показалось: в движениях Яна проскальзывала порывистая неуверенность.

Я поежилась. Мне стало не по себе, ведь я поняла, что происходит. Смущение ярко жгло щеки Яна, откликаясь и во мне: я чувствовала себя так, словно вторглась в его личное пространство, узнала постыдную тайну, сокровенный секрет, который был не для всеобщего разглашения. И теперь он нервничал.

Я в первый раз видела Яна таким.

– Разговоры – не твой конек, – бросила Валентина, вмешиваясь в наш диалог, не выпускавшая из виду нас обоих.

– Валентина, можно немного личного пространства? – сердито послышалось от Яна.

Валентина водрузила бокал на стол и поднялась на ноги и направилась к пирующей компании незнакомых мне цмоков. Одного из них она взяла за руку и повела за собой, и через несколько мгновений бесследно – и я бы даже сказала бесстыдно – пропала с ним в темном углу зала.

Другие оставались на своих местах, но занялись отвлеченной беседой, немедля убрав меня и Яна с прицела своего внимания.

– Теперь боишься меня? – вопросил после недолгого перерыва Ян, его зрачки беспокойно метались по залу.

Я ответила не сразу.

– Только твоего возраста, – даже попыталась пошутить, осознавая, что уклоняюсь от настоящего ответа, которого, в общем-то, пока не имела.

Перед внутренним взором возник призрачный образ Яна в подземелье: Яна с алыми и жестокими глазами.

Эти глаза символизировали ту непостижимую часть, что досталась ему от… истинной природы.

– Значит, ты все же…

– Бог, наследник пекельного мира, да, – закончил он за меня. И сделав глубокий тяжелый вдох, добавил: – Думала, почему я такой спесивый?

Мои брови сомкнулись на переносице.

Он тоже пытался шутить. Довольно мрачная ситуация для юмора. Я должна была что-то сказать, дабы сгладить произошедшее, и он, похоже, чувствовал нечто подобное.

– Ян, я могу сделать вид, что ничего не знаю. И ровным счетом ничего не слышала.

– Но ты уже знаешь.

Я поникла и покачала головой, опуская взгляд. Ян бежал в явь, все время бежал от своей настоящей сущности, не распространяясь о прошлом, не подпуская никого к границам души. Чтобы не признаваться в правде, в том, что был сыном короля ада. Старшим сыном. Первенцем. Ян вовсе не рассчитывал говорить со мной на подобную тему, но Константин принял иное решение за него.

Как-то нечестно по отношению к нам обоим.

– Ава, есть еще много вещей, которых ты обо мне не знаешь. Других вещей. И они не очень хорошие.

Я хотела заявить, что это не имеет для меня никакого значения. Но слова застряли в горле. А грудь изнутри будто стало царапать. Ян и не предполагал, но я догадывалась, о чем он может говорить.

Фантазии из моих снов могли оказаться не вымыслом: запертые в клетках братья и сестры дракона. Ян, выполняющий функцию их надзирателя. Возможно, это действительно происходило когда-то в пекле. Но разве Ян мог бы так с ними поступить?

– Ничего не поменяет моего отношения к тебе, Ян, – вымолвила я.

И вдруг ощутила, что моя реплика – не вполне искренняя.

Внутри меня зародились сомнения, которых я не ждала. Которые я отчаянно старалась отвергнуть. Осознание этого внезапно вселило в меня страх, что я не справлюсь. И запутаюсь в собственных мыслях.

– Тебе не о чем беспокоиться, – прибавила я, надеясь, что он ничего не замечает.

– Поверь, есть.

Я растерялась. Своей фразой Ян в корне уничтожил мою надежду на то, что между нами все останется как прежде. Но что же еще он скрывал? Да и преувеличивал ли он? Не представляю, о каких именно его поступках шла речь. Но меня уже бил озноб.

Я не хотела верить, что есть нечто, из-за чего я могу перестать его любить. Не готова была принять, что хоть что-то может нас разлучить. Я беспечно и самозабвенно была готова принять в нем сейчас все – абсолютно любое его действие из прошлого и любое качество, даже самое темное и ужасное, – лишь бы не признавать, что он чужой и может быть кем-то нехорошим, что мне будет лучше без него.

Пусть я и полностью осознавала, что поведение неправильно и безрассудно. Я специально заставляла себя оправдывать Яна, словно должна была его защитить, но от кого?.. От самой себя? От своего осуждения? От его прошлого?

Но если он совершал нечто такое, что не заслуживало никакого оправдания? И он был именно тем, кого мне следовало бояться?

Разве я могла отвернуться от него? У меня не получалось.

Поэтому я обрадовалась, когда в столовую вошла Барбара в красном бархатном платье, практически ворвалась, распахнув двери, и с взволнованным видом направилась к нам, прервав тягостную беседу, оставив недомолвки между нами в подвешенном состоянии, отодвинув необходимость наших взаимных объяснений до лучших времен.

Приблизившись, она дала понять, что вернулась из яви, преодолев проход по зеркалам, и доложила, что дела обстоят не лучшим образом. По искаженному от испуга выражению ее красивого утонченного лица я сообразила, что неприятностей прибавилось. Однако подробности об увиденном Барбара скрыла от меня, поскольку произнесла пару предложений Яну на ухо.

Переглянувшись с братьями, он быстро встал и на весь зал объявил о необходимости собрания. Сердце понеслось вскачь от тревоги: размышляя о волколаках в яви, я в первую очередь думала о тех, кто там находился. Я переживала за дедушку и за моих друзей.

Всем им прямо сейчас угрожала опасность.

Под звуки непрекращающейся музыки столовая опустела – четверть присутствующих удалилась вместе с семьей наследников пекла. Остальные пировали, несмотря ни на что, продолжая праздное времяпровождение. Ян не сказал мне ни слова, и внутри меня все сжималось от боли и внезапного одиночества.

Но ему действительно следовало уйти. Нам обоим нужно время на передышку.

Я сидела за почти опустевшим столом вместе с Гаем, Вольгой и маленькими полудраконами. Мои мысли постепенно перенеслись в иное русло, и меня начала навязчиво одолевать тревога, касающаяся оставшихся в живых родных и близких людей.

Да и за все остальное человечество тоже. Взяв бокал, я сделала несколько изрядных глотков крепкого вина, обжигающего гортань. Затем принялась искать взглядом Кинли, который довольно давно куда-то испарился, выкрутившись из моих рук. Глаза зацепились за Барбару, от которой исходил белый серебристый свет, как от звезды. Она усаживалась за рояль. Только сейчас я заметила, что музыка стихла.

Тонкими изящными пальцами надавливая на клавиши, Барбара принялась исполнять мелодию, негромкую, чарующую, но бесконечно тоскливую. Эта музыка в каждой ноте отражала мои внутренние тяготы, тянущиеся из прошлого, отзеркалила мои теперешние страхи и треволнение за будущее.

Личная боль Барбары, которую она выражала через музыкальное произведение, отзывалась и во мне. Мне было уже легко понять эту прекрасную, неотразимую женщину с опечаленной душой. Переливы мелодии были созвучны моему плачущему сердцу.

Спустя несколько минут рядом с Барбарой появился Велес, которого я видела в последний раз убегающим в обличье медведя в лес. Он не спускал с нее восхищенных жадных глаз и смотрел с любованием. Взгляд изгнанного бога был проникновенным, должным образом оттеняя ее красоту.

Велес обратился к ней, и они долго о чем-то вполголоса переговаривались. Барбара продолжала играть, порой смеялась, мило улыбаясь, но все равно не отвечала Велесу взаимностью. Скоро Гай поднялся со стула и направился к ним. Перекинувшись с отцом какими-то фразами, он наклонился к Барбаре и увел ее обратно к нашему столу.

Когда они оказались рядом, я услышала, как Барбара учтиво поблагодарила его. Велеса я больше не могла разглядеть в зале. Зато наткнулась на Кинли, висящего вниз головой, как летучая мышь, на шторе.

Барбара подсела к Вольге. Они разговорились. На меня сразу же обратил внимание Гай. Он подбадривающе мне улыбнулся, невольно напоминая, что был одним из свидетелей нашего непростого разговора с Яном, и приблизившись, протянул мне руку, приглашая на танец. Место Барбары за роялем уже заняло потустороннее создание в черном плаще с капюшоном. Под мелодичные ноты, рождаемые костомахой, я встала из-за стола.

– Может, мы немного пройдемся? – спросила я, пребывая в упадническом настроении.

Рыжеволосый молодой мужчина понимающе кивнул.

Я держала его под руку, когда мы продвигались вдоль столов, огибая дугой танцующих, направляясь к пылающим каминам.

Гай не спрашивал о моем состоянии и самочувствии – у меня было все на лице написано.

Но он сказал, пытаясь меня отвлечь:

– Мы подружились с Яном не сразу. Когда мать ушла от отца, она уже была в связи с Чернобогом, и брат родился еще до того, как раны Велеса успели затянуться. Пусть он и предал ее изначально, но потеря моей мамы все равно оказалась для него худшим ударом, от которого он, к слову, до сих пор не оправился.

Проводя меня между роялем и окном, он бросил долгий взгляд на полную луну, не меняющую положения, повергшую нас на участь жить в вечной ночи.

– Когда родился Ян, я не был знаком с ним в должной мере, поскольку решил остаться рядом с отцом, желая утешить его, поэтому редко навещал в те времена мать. Хотя я очень ее любил – и люблю – и не отказывался от общения с ней, я все же немного злился, что она создала новую семью. И что теперь семьей, которая была когда-то у меня, обладает кто-то другой. Этого «другого» я недолюбливал.

Мы замерли у огня. Над нашими головами на шторе болтался Кинли. Вероятно, он дремал.

– Мы подружились лишь через… очень продолжительное время, когда родились все мои братья и сестры и когда матери понадобилась помощь. Морана оказалась в сложной ситуации, можно сказать, в заточении, и понадобились невероятные силы, чтобы ее вызволить. Ян по-настоящему удивился, когда я вызвался сотрудничать с ними, словно забывая, что Морана – и моя мать тоже. Но в той переделке мы узнали, чего оба стоим, и начали общаться, в первый раз осознав, что мы семья. После этого случая мы сохранили хорошие отношения.

Я мысленно проиграла имя – Морана. Богиня смерти. Ранее я слышала его, в фольклорных песнях и сказках.

– Я вот что скажу: уже много воды утекло. И отношения в семье разладились. У Яна уйма справедливых претензий к отцу и к матери, и он не любит, когда его отождествляют с родителями. Он попытался напугать тебя, но не все, что он думает о себе, является поистине ужасным.

Хотелось верить, что Гай прав, а Ян чересчур строго себя судит. Возможно, наша близость с Яном не исчезнет, разбившись от удара о заблуждения и недомолвки.

– То есть ваша мать богиня… смерти? – поинтересовалась я.

Гай утвердительно кивнул.

– Что ж, – протянула я, пытаясь уложить в голове неукладываемое. – И Константин более всех на нее похож?

Рыжеволосый мужчина рассмеялся:

– Наоборот! Мама очень красивая. Не то что мой рогатый брат с отваливающимися кусками плоти. – Он усмехнулся. – Кстати, братья и сестры в меньшей степени на нее похожи. Унаследовали драконье обличье отца, но никто не обрел ее способностей, кроме Яна. Ну и меня.

Я шагнула к камину и подставила ладони согревающему огню.

– Разве Морана не дракон?

– Нет, – послышалось от Гая.

Это объясняло, почему Гай имеет медвежий облик, доставшийся от Велеса. В Гае нет ни капли драконьей крови.

– А Ян и остальные – полудраконы?

– Полудраконы рождаются от существ нави и смертных. А также от их потомков. Поэтому Ян и остальные считаются чистокровными драконами.

Полудраконом была Роксолана… Я снова с грустью вспомнила ее.

Подняв пытливые глаза на сына изгнанного бога, я спросила:

– А какие именно способности вы с Яном унаследовали от матери? Что ты имеешь в виду?

Гай повернул голову к террасе, на которую вышла компания цмоков.

– Что ты знаешь о богине смерти? – осведомился он.

– Хм… – задумалась я, – очевидно, она переправляет души умерших из яви в навь.

Наверняка она забрала души моих погибших родных и перевела через Калинов мост, определив им места в деревянных гробах на рубеже.

– А еще… повелевает Тьмой, раз она спасла от расщепления Константина, – предположила я.

– Нет, – ответил Гай, – Тьмой никто не может повелевать, помнишь? Ни Троян – ее первое создание, ни Морана. Мы и понятия не имеем, как мама его спасла, ведь она может забирать или, смиловавшись, даровать жизнь лишь смертным созданиям. А кроме того, что мать проводит души в мир мертвых, еще она и управляет временем, способна находиться сразу в двух мирах, является повелительницей снов и сознания. Мы получили с Яном последнюю часть.

Звук тонкого незримого колокольчика раздался в моей голове, будто предупреждающий меня о чем-то. Повелительница снов и сознания.

Неужели?

Ян умел проникать в мысли, что не являлось секретом. Он запросто завладевал при помощи прикосновения и мог влиять на настроение. Но сны… Об таком я раньше не задумывалась.

– Да, – пробормотала я, барахтаясь в догадках. – Вы с Яном успокоили Хороса, проникнув в его мысли, я помню.

В голову полезли образы Валентины и Константина. Когда-то я ловила себя на том, что Константин мог пробраться в мои сны, дабы запутать меня. Но он не имел подобного дара.

А вдруг все же как-то унаследовал такой талант или со временем развил и помалкивал?

И потому я выдохнула:

– Гай, если бы кто-то внушал мне какие-либо сны, я бы почувствовала?

Он встрепенулся:

– Ты бы не поняла этого. А что?

– Ничего, – шепнула я. – Просто меня мучают кошмары с тех пор, как я здесь появилась.

– Разумеется. Ты же человек, угодивший в навь, – невозмутимо пожал плечами он. – Было бы странно, если бы кошмары не тревожили тебя.

Но я не сказала Гаю главного. Утаила, что кошмары имеют свойство оказываться правдой. Не призналась, что каким-то образом через сны вижу прошлое и некие события настоящего.

– Ты на сто процентов уверен, что ни у Валентины, ни у Константина нет такого дара?

Гай подозрительно осмотрел меня с головы до пят.

– Никто, конечно, кроме нас с Яном, не смог бы внушить тебе никаких кошмаров. А мы бы не стали. Я помогу тебе со спокойным сном, если хочешь.

– Нет, спасибо.

В тот самый момент, как я это произнесла, в зале послышался неожиданный шум – оконные рамы распахнулись от порыва сильного ветра. Стекло рядом с роялем напрочь выбило, мелкие осколки разлетелись по паркету и достигли моих ног, впустив в зал ночной вихрь.

Не помню, как пригнулась, но руки Гая подхватили меня и встряхнули, вынудив выпрямиться. Нарастающий гул доносился с улицы, наполняя столовую зимним пронизывающим холодом, заставляющий меня начать озираться по сторонам и обнаружить, что никто из гостей не обращает на происходящее никакого внимания. Однако не только я одна слышала треск и рокот, поскольку Гай взял меня за руку и силком потащил на террасу, навстречу эпицентру необычной бури.

Когда я очутилась на свежем воздухе, под открытым звездным небом, ткань моего тонкого белого платья трепал ветер, почти срывая с меня одежду. Он бил в лицо неудержимым напором, не давая сделать вдох, запутывая волосы, вздымая их вверх и раскидывая влево и вправо, застилая прядями глаза, закрывая обзор.

Но Гай упорно волок меня к перилам, не останавливаясь, хотя воздушная стихия бушевала.

Над лесом ветер закручивался в вихрь, ломая верхушки деревьев, вздымая ветви и листья к небу, создавая метель, подхватывая снег с земли. Самый настоящий смерч двигался в сторону замка, в глубине которого сверкали синие молнии. С моих губ сорвался испуганный крик, но он не помог убедить Гая отпустить меня и позволить укрыться за крепкими стенами. Гай удерживал меня. Он что-то кричал, но я не могла услышать, что конкретно ему надо.

Пытаясь вырваться, выкручивая запястье, изнемогая от холода и удушья, я попятилась, но внезапно уткнулась спиной во что-то. Горячая рука обвила меня, обжигая кожу живота, крепко прижимая меня к огненному телу, а другая коснулась ладони.

Цепкие пальцы сомкнули мои, и я ощутила, что между ними зажато нечто – холодное и металлическое. Правую щеку и ухо обдало жаром от дыхания – чьи-то губы коснулись моих волос, и когда я услышала голос, то осознала – это Ян.

Он крепко меня обнимал.

– Когда я скажу, бросишь в центр вихря клинок, – шепнул он.

И улавливая мою растерянность, четко повторил просьбу еще раз.

Шторм уже выворачивал корни деревьев из земли, подбираясь ближе, он метал в нас щепки, ветки, камни и мелкие куски льда, царапая кожу на моих щеках, нанося безжалостные хлесткие удары по телу, постоянно вынуждая зажмуриваться.

И когда буря ударила в стены замка, затмив свечение полной луны, Ян выпустил меня из рук и подтолкнул вперед, побуждая действовать.

Почти не глядя, я замахнулась и метнула клинок в столб смерча, не сумев прицелиться. Под натиском мощного дуновения я упала на каменную плитку, распластавшись на полу и, глядя ввысь, наблюдала, как плотный клубящийся воздух начал рассеиваться, а гулкий шум – стихать.

Он сменился протяжным звоном – перила террасы рухнули на плитку рядом со мной. А вместе с ними упал некто, будто свалившись с небес.

На полу можно было различить силуэт девушки. Пепельно-русые волосы и блеклая кожа… Это их сестра – Александра. Худое заостренное личико было искажено, с губ срывался стон, а серебристо-серое одеяние оказалось порвано, ведь из ее живота торчала усыпанная рубинами рукоятка брошенного мной кинжала.

Глава 7

Наследники ада

Не владея собой, не способная подняться с пола, я с ужасом смотрела на девушку, не замечая никого вокруг. Александра приподнялась на колени и пыталась вытащить нож, который причинял ей боль, застряв в глубокой ране в области ребер, однако кинжал никак не поддавался.

Не понимая, как случилось подобное, осознавая, что натворила, я в панике задрожала и поискала взглядом Яна, который с полным спокойствием, спрятав руки в карманы и наклонив голову набок, молча наблюдал за сестрой.

Весь его вид отражал властность и жестокость, и он явно не считал, что произошла какая-то ошибка. Окинув взглядом остальных – Гая и поспешивших сюда Валентину, Константина и Алексея, замерших в стороне, не делающих никаких попыток помочь Александре, я постепенно поняла – их устраивает, что она испытывает страдание. Будто они желали, чтобы я ее ранила.

Мол, никакой ошибки не было и в помине, а трагическое событие являлось их изначальным планом. Лишь Велес, появившийся на балконе, слегка поморщился.

Раздалась уверенная поступь, а затем, подхватив под мышки, Ян резким движением поднял меня и поставил на ноги, расстегнул камзол и в следующую секунду укутал меня в одеяние, согревая.

– Освободи меня… – раздался стон девушки, корчившейся на полу.

Внутри меня все сжалось. Я дрожала от холода и ужаса. И посмотрев на ее братьев и сестер, осознала, что никто не сдвинулся с места и не собирался сделать даже шага навстречу.

Я не могла разобраться, почему они так поступают. Их поведение ввергало меня в оцепенение.

– Александра говорит это тебе, Ава, – объявил Ян.

Не вдумываясь, почему она обратилась ко мне, получив негласное разрешение, я было двинулась к ней, но хватка Яна за предплечье не позволила мне устремиться на помощь к его сестре.

– В обмен на то, что ты вытащишь кинжал, она будет служить тебе, пока ты не пожелаешь дать ей свободу, – дополнил ровным голосом он.

– Что?! – выпалила я на одном дыхании, обернувшись.

– Это проклятие, подобное моему с песней о Ящере. Его наложили ведьмы во время войны, и теперь ты как человек – представитель вида людей – им воспользовалась. Она будет ощущать нестерпимую боль, но не сможет себе помочь. Клинок не поддастся.

– Вытащи его… – молила Александра. – Прошу… – Она сипло закашляла, и кровавые капли оросили плитку.

Мое сердце бешено заколотилось. Мне казалось, что я ощущаю ее боль. Мне становилось плохо.

– Спроси ее, будет ли она тебе служить, – добавил Ян.

Вот зачем он водил меня в лес и учил держать нож. Он хотел получить власть над сестрой с помощью меня. Не размышляя сейчас, насколько это неправильно и жестоко, я вынесла вердикт – я выполню требование Яна, лишь бы поскорее избавить ее от лезвия под ребрами, которое находилось там по моей вине, а уж потом потребовать объяснений.

– Ты… будешь… мне служить? – неуверенно проговорила я, обращаясь к Александре, не веря, что действительно накладываю на кого-то проклятие прямо сейчас.

– Да… – хрипло вымолвила та.

– Ты будешь исполнять каждый ее приказ? – строго вопросил Ян.

– Да… – снова ответила Александра.

– Ава, будь добра, вытащи лезвие и сразу прикажи ей не причинять тебе вред, защищать тебя при любых обстоятельствах, не покидать замок без твоего разрешения и никоим образом не пытаться связаться с матерью или отцом.

Он освободил меня от хватки, и я направилась к девушке. Я не знала, как к ней относиться. Ян обращался к ней с подчеркнутой холодностью, как и все здесь собравшиеся. Никто ее почему-то не жаловал. Наверное, она была опасна. Раз они сковали ее волю подобным образом – они не могли ей доверять.

Но сестра была нужна им. А точнее – нам. И как ни странно, теперь она будет беспрекословно слушаться именно меня.

Склоняясь над ее выгнутой спиной, я тяну дрожащую руку к ее животу и обхватываю рукоятку клинка, скользкую и горячую, выпачканную чужой кровью или чем-то похожим на человеческую кровь. Аккуратно извлекая лезвие, боясь причинить еще больше страданий, произношу приказы, надиктованные мне Яном. И отшатываюсь от девушки в испуге. Оказываясь рядом с Велесом и Гаем.

Почему-то сознательно не подаваясь в сторону Яна.

Александра громко и с облегчением выдохнула. Выпрямилась, но продолжала сидеть на полу. Она пронзительно смотрела на меня, не моргая, вероятно, пылая от злости, но мой приказ о не причинении вреда действовал. Оглянувшись, она осмотрела пропасть и попробовала проверить, хватит ли сил отползти и прыгнуть в нее, чтобы скрыться, но ее тело не подчинилось, поскольку я запретила ей покидать крепость.

И Александра снова повернулась ко мне, в недовольстве стиснув зубы.

Меня уже не одолевал холод, кожу воспламеняла паника и неловкость от ее пристального взора.

– Как действует проклятие? – прошептала я в недоумении, обращаясь к стоящим рядом со мной, ответно глядя со страхом ей в глаза.

– Много кого из нас прокляли во время войны, когда людей использовали волки, чтобы победить нас, – ответила высоким надменным голосом Валентина. – Я получила от них свои длинные ресницы, например. Они должны прикрывать мой взгляд, ведь он, случайно брошенный на любого – в особенности на родных и близких, на моих сородичей, – способен разорвать плотную оболочку души на куски, чтобы ее проще было расщепить врагам. Полагаю, меня пытались обречь на что-то вроде: «Все, на кого ты посмотришь, умрут», – но я немного обуздала магию, и теперь могу сознательно выбирать жертв.

Я плотнее укуталась в черный камзол Яна. Озноб вновь пробрал меня до костей. Вот одна из многих причин, почему Валентина меня пугала. Я подсознательно чувствовала, что она представляет собой смертельную угрозу. Оказывается, ей не нужно прилагать усилий, чтобы убивать – один-единственный взгляд из-под густых и длинных ресниц способен лишить меня жизни, если бы она того пожелала. Зловещее, свирепое орудие смерти. Идеальный воин.

– У Константина было собственное проклятие, но его удалось снять, – деловито продолжила она. – Проклятие Александры насильно обращало ее в столб смерча всякий раз, когда она отрывалась от земли на драконьих крыльях, и сковывало волю, если человек умудрялся ранить ее ножом. Однако оно имело плюсы – позволяло передвигаться в форме смерча намного быстрее, и она не стала с ним до конца расставаться, иногда пользуясь подобной формой, наивно полагая и руководствуясь природной глупостью, что уже никто о нем не помнит, поскольку люди и волки, которые его накладывали, мертвы, ведь когда-то мы ошибочно полагали, что их смерть – это ключ к снятию чар. К счастью, доверчивая Александра забыла о нас, желающих ей добра братьях и сестрах. – Все, что говорила Валентина, источало яд.

Неужто Валентина гордилась тем, что они обманули Александру? Но, слушая злобную дракониху, можно было предположить, что Александра и есть здесь пострадавшая сторона. Не знаю, в чем состояли разногласия, но все выглядело так, словно сейчас предали именно девушку, сидящую на полу. Возможно, мне не следовало ее жалеть, но в глубине души я ей сочувствовала.

Покосившись на Яна, я вспомнила о его проклятии. Мой взгляд перехватил Велес.

– Его заклятие можно снять, если ты об этом думаешь, девочка, – прохрипел он. – Это вполне ему под силу, но оно его устраивает. Ритуальные поцелуи молодых человеческих женщин ему не мешают.

Велес захохотал. Прыснула и Валентина.

А я покраснела, как и Ян.

Это правда. Точно. Так он и познакомился с Вероникой.

– Может, все-таки обсудим дела? – процедил Ян сквозь зубы, приводя собравшихся в чувство.

Александра наконец поднялась с пола и разгладила руками изорванное, залитое кровью одеяние. Пятно на платье перестало увеличиваться, что наталкивало на мысль о быстром заживлении раны.

– Ты должна провести нас в пекло, – заявил Ян.

– Твои приказы я не исполняю, – изломав бровь, горделиво выпалила Александра. – Твои особенные чары на меня не подействуют – за столько тысячелетий я научилась им сопротивляться. Я твоя сестра, забыл?

Ян широко улыбнулся, лишь уголками рта, в то время как его лицо осталось холодной бездушной маской.

– Ава, дорогая. Прикажи ей слушаться меня.

Мне вспомнилась фраза Яна о том, что в их семье они никогда никого ни к чему не принуждают. Видимо, из правила были исключения. В каком-то смысле он – наследник ада, сын Владыки пекла – использовал меня, чтобы получить безраздельную власть над сестрой. Еще никогда прежде меня так не поражали странные, непостижимые отношения, царящие между членами их семьи. И никогда прежде не настораживали столь сильно поступки Яна.

Я помедлила, всматривалась в его глаза, боясь обнаружить в них разгорающиеся крапинки красного свечения. Но вместо них там отражалась я, обуреваемая душевными сомнениями.

Я тряхнула головой, дабы избавиться от навязчивых мыслей, которые увеличивали пропасть между нами и образовывали разлом на месте нашей былой близости.

У меня нет причин не доверять Яну.

Стоя за моей спиной, хриплым басом Велес пророкотал:

– Меня радует, что ты не бездумно исполняешь его указания. Но сделай это, девочка. Так нужно для дела.

Я выдохнула. Если Велес оправдывал поведение Яна, ничего предосудительного и непоправимого я не совершала. И без колебаний выполнила его просьбу.

* * *

Следующие несколько часов я провела в окружении немногочисленных цмоков в столовой, ведь большинство ушло с Яном и остальными наследниками ада. Здесь же находились Гай, Велес, Вольга и Барбара. Пробудившись от звука бьющихся стекол и урагана, Кинли резво перелетал из одного конца зала в другой, прячась от мелких полудраконов, которые со смехом догоняли его, чтобы поиграть.

Я куталась в камзол Яна, пытаясь согреться у камина, но прохлада зимы, проникающая внутрь замка из разбитого окна, не унимала дрожи. Я пересиливала себя, не желая уходить на середине рассказа Барбары о ее детстве и юности, о времени до того, как она стала человеческой королевой, ведь я не найду этих историй ни в одной книге, статье или учебнике истории, когда вернусь в явь, однако заставила себя покинуть уютную компанию, предупредив, что желаю полежать и отогреться в кровати.

Гай вызвался меня проводить, но я уверила его, что подобное ни к чему. Продолжая дурачиться с детьми, Кинли не двинулся за мной.

На пути мне встречались мрачные каменные стены, костомахи, растворяющиеся в тенях углов, цмоки, не обращающие на меня внимания, и незнакомые залы, уставленные мебелью, чучелами диких животных и бильярдными столами. Я была в этой части замка, куда сейчас переместили столовую и бальный зал, лишь раз и не особо хорошо запомнила дорогу, ведущую на нижние этажи. Спустя несколько минут, очутившись в библиотеке, я осознала, что иду не в ту сторону.

Минуя стеллажи, заполненные книгами и вековой пылью, я не спешила покинуть помещение. Не знаю, что хотела здесь найти, но абсолютная тишина, где не было слышно потустороннего скрежета зубов и костей, была располагающей.

В библиотеке почти не было света, кроме того серебряного, что лился из окна. Некоторые полки оказались застеклены, подобно витринам: лунный свет отражал мой силуэт на зеркальной поверхности.

Нечто вело меня сюда. Мазнув пальцами по столу, рисуя дорожки на слое пыли, я разглядывала оставленные там вещи. Исписанные свитки и пожелтевшие листы бумаги, хрустальная пепельница, нотная тетрадь, несколько книг, перо для письма, засохший бутон чайной розы, череп… череп животного, кисть, выпачканная в желтой краске. Подняв ее и повертев в руках, я осознала, как рисовала.

Будто в прошлой жизни.

А потом вспомнила, как металась с выбором университета и предпочла продиктованную родителями рациональность вместо творчества, усомнившись в правильности поступить по велению сердца. В каких несуществующих проблемах я тогда жила?

Мир – нечто большее, чем нерешительность и невозможность сделать выбор, сковываясь от страха перед неизвестностью. Он дан, дабы делать то, что хочешь. Вот в чем смысл человеческой жизни, которую жаждали постичь даже цмоки. У меня имелось бесчисленное количество возможностей, которые я сознательно упускала.

«Когда все закончится, – подумала я, – я должна… рисовать».

Это единственное, что я могу делать по-настоящему. Остальное не имеет смысла.

Если кошмар действительно закончится, и если я выживу… Тогда я нарисую все, что видела, изображу навь, млечную реку, ведущую в ирий, озерницу, что пела мне печальные песни, синие мерцающие вечностью глаза Яна и прекрасный лик Барбары.

Нарисую голубые искры, улетающие в небо и Роксолану в черном платье, красивую, хрупкую и одновременно сильную, какой она мне запомнилась.

Мои шаги тонули в мягкости ковров, я ступала по ним неслышно, передвигаясь тенью, словно призрак. Мои пальцы продолжали неторопливый путь по кромке столешниц. Они цеплялись за шелестящие страницы, за письма в распечатанных конвертах, рассыпанный табак и золотой подсвечник, за породы неведомых камней – драгоценных самоцветов и минералов, необработанных, похожих на магические кристаллы из сказок, порой крошащихся, распадающихся в яркую каменную пыль при легчайшем касании.

Я взяла один из них – пока что неповрежденный и смахивающий на черный куб, а после всмотрелась в блестящую грань. Он словно таял в моих руках. Наяву или уже во сне я наблюдала, как он выпадает из пальцев и, приземляясь на ковер, подпрыгивает несколько раз, прежде чем замереть на месте.

И я сама тоже падала, тянулась к полу и к черной пропасти, разверзшейся там. Меня затягивал сон. Внезапно нахлынувший и вязкий. Это походило на вмешательство извне. Я не была настолько уставшей, чтобы в прямом смысле валиться с ног. Но продолжала падать, и мое сознание отключалось.

* * *

…Я очнулась посреди поля, залитого ночью и кровью. Кобальтовый дракон, взмахивая широкими крыльями, спускался с небес, приземляясь на трупы собратьев.

…Я видела подземелье, и прожекторы глаз, освещающих его. Двух пар глаз. Красных Яна – и белых, цвета пустоты – глаз того, чье лицо расплывалось в угольном тумане. Я слышала крик, принадлежащий моему дракону, вопль боли, он доносился из клетки, в которой он был на сей раз заточен.

И тихий глас полз по прутьям железной клетки.

«Не кажется ли тебе, что твои братья и сестры опять привязались к ним?»

«Отец, люди – не те, кем ты их считаешь. Они лучше… Лучше нас».

«Они лишь оболочки. А вы позволяете им обманывать себя».

«Отец…»

«Ты должен вновь воспитать кровных братьев и сестер».

«Я не хочу».

«Ты будешь делать то, что я скажу».

«Я не хочу. Отпусти меня! Освободи!»

«Ты – мой сын. И станешь тем, кем должен был быть всегда».

Некто, скрывающийся в тумане, хотел сказать что-то еще, но сон оборвался всплеском волн крови и зовом о помощи. Сквозь мрак в текущей по сумраку багровой реке проступало знакомое лицо Алены. На нем, перепачканном в саже и смоле, застыла маска мучительной смерти.

«Алена! – звал разъяренный голос. – Алена…»

Раздавался громкий плеск. Руки погрузились в кровавый полноводный ручей. Они, принадлежащие Константину, вытаскивали тело – бездыханное, изнеможденное и хрупкое. Его белые длинные волосы пропитывались багровым оттенком, а губы, дрожащие и нашептывающие, припадали к бледным недвижимым губам.

Его губы целовали, касаясь плоти, из которой уходила жизнь, снова и снова. Я ощущала их горячее касание, но не могла ответить.

Он отдавал мне тепло, которое не могло согреть. Алена и я стали одним целым. Холодные волны крови омывали мою усопшую душу. Обжигающие капли слез падали с ресниц Константина, и его глаза наливались рубиновым разрушительным оттенком, который в следующую секунду озарил светом подземелье и насильно вытолкнул меня из сна.

* * *

Мое тело взмыло в воздух, я уже не ощущала никакой опоры и парила над полом. Сильная рука обвила мою спину, другая подхватила ноги, и я обнаружила себя прижатой к пушистому меху и теплому – вроде бы полуобнаженному – торсу. Вязкий навий воздух обрел сладкий аромат меда, орехов и лесных ягод. И мне померещилось, что я слышу голос Гая.

Очутившись в невесомом забвении, не видя ничего, кроме тьмы, я ощущала тупую боль в затылке. Вероятно, когда некая невиданная сила увлекла меня в сон, я ударилась головой при падении.

Гай вынес меня из библиотеки, пройдя сквозь распахнутые двери, тихо повторяя мое имя. Голосом, наполненным тревогой и беспокойством. Тьма и боль крепко сковывали меня, и мне с трудом удавалось уцепиться за проблески реальности, хватаясь за полушепот Гая.

Мгновение спустя, когда мои плечи соприкоснулись с твердой прохладной поверхностью, я сумела открыть глаза пошире.

Я смотрю на бежевый потолок. Тени от зажженных свечей скользят по изображениям ангелов в облаках под лучами солнца и по лику Бога, того самого христианского – единого – из мира яви, который протягивает ко мне руки. Вздрагивая, моргаю и вижу настенную лепнину, каменные перила балконов и верхушку алтаря. Приподнимаю голову и пытаюсь привстать на локти.

Оглядываясь, понимаю, что нахожусь в замковой часовне с расписанным фресками потолком. Я лежу на деревянной скамье.

Гай прикладывает теплые ладони к моим щекам и заглядывает в глаза.

– Что произошло? – спрашивает он.

– Я уснула, – шепчу, морщась от сковывающей боли.

– Нет, ты упала в обморок, – возражает Гай, щупает мой затылок и смотрит на свои пальцы.

На них нет моей крови.

– Возможно, – соглашаюсь я, понимая, что вряд ли уснула на ходу.

Гай отстраняется и оценивающе смотрит на меня.

– Говори, что с тобой такое, – произносит он. – Ян упоминал, что в последнее время ты странная, не такая, как всегда.

Я удивляюсь. Яну и впрямь кажется, что я стала иной? Он заметил? Но он ничего у меня не спрашивал. Зато делился своими мыслями с Гаем.

– Я вижу сны, – начинаю исповедоваться я.

– Какие именно? – Густые каштановые брови Гая сходятся на переносице.

Потирая голову, я поправляю растрепавшиеся волосы. Боль начинает отступать, и я принимаю сидячее положение.

– Я думала, что они о том, чего никогда не было, – бормочу я, однако мой голос разносится эхом по пустой часовне, отскакивая от каменных стен. – Но они о том, что было. Они как воспоминания, только не мои, а чужие. И некоторые… они настоящие. Они на самом деле происходили: со мной и с другими.

– Ты спрашивала меня о снах, – размышляет вслух Гай. И в его интонациях проскальзывают нотки подозрения. – О чем они?

– О вас… о ней, – молвлю я, понижая голос, имея в виду Алену, но не произношу ее имени, осознавая нереальность сказанного, своих безумных предположений, ощущая себя глупо. Но устоять не получается, и страх уступает место любопытству. – Скажи мне правду, Гай.

– О чем? – удивленно переспрашивает он.

– О том, что я – это она в прошлой жизни, – шепчу почти беззвучно. – Если я – и есть она, то не молчи. Никто, кроме тебя, не признается. Пожалуйста.

– Кто? – уточняет он, делая вид, что не понимает.

И я озвучиваю идею, уже не кажущуюся мне абсурдной.

– Алена.

– Что? – изумляется он. – Алена? Почему ты вообще до сих пор думаешь о ней?

– Мне снятся сны с ее участием, – объясняю я. – Вижу в них ее и вас. Точнее – нас.

Часовня наполняется чужим голосом, проникновенным, бестелесным и неживым. Протяжное призрачное эхо следует впереди него.

– Что значит ты видишь сны об Алене? – настойчиво вопрошает Константин, призывая меня к ответу.

Я пугаюсь от неожиданности, а еще потому, что впервые слышу от него этот ледяной безжалостный тон.

А в дверях появляется именно он – черный, окутанный веянием смерти и могильной стужи. И в этот момент я окончательно прихожу в себя.

Не представляю, почему я видела то, что видела. И почему упала в обморок.

Теперь же я еле удерживала равновесие, сидя на скамье и обернувшись на дверь.

Я почти не сомневалась, что я Алена. Нет. В данную секунду я была в том убеждена. Как странно. Я всегда не доверяла интуиции, но теперь – должна.

Да, я испытывала страх. Но я должна с ним поговорить. С Константином. Ведь он и Алена… Он и… я? У меня кружилась голова от травмы и от мельтешащих мыслей.

– Я вижу подобные сны постоянно с момента, как попала в навь. Там мы, то есть вы сидите на берегу широкой реки в человеческом мире.

«А что, если я и есть Алена?» Вопрос уже некоторое время крутился в рассудке, робкий, но навязчивый. Да, звучит дико, безумно, глупо. На первый взгляд. Но пора бы признать: каждая вещь, которая здесь, в нави, выглядит максимально абсурдно и которую я отметаю, в конечном итоге оказывается правдой.

Я не поверила в существование туросика, когда увидела быка со сверкающими золотом рогами и заблудилась в лесу, едва не став его жертвой. Мне не хотелось думать, что Ян – бог. А он – не просто бог, но сын правителя ада и богини смерти.

Мне мерещилось, что из зеркала в золотом зале замка вышел кто угодно, но не Барбара, не Черная дама, коей она являлась согласно знаменитой легенде – и снова ошиблась. Александра привиделась мне во сне, но я позволила сомнениям победить, не признав в ней сестру цмоков.

Вдруг в какой-то одной из своих жизней я являлась Аленой?

Но теперь? Что должно быть между мной и Константином в таком случае? Меня должно тянуть к нему? Но я не хочу. Наверное… Я практически ничего о нем не помню. Пока… пока я заперта в этом теле.

Константин и Гай молча переглянулись.

И Гай спросил:

– Есть что-то, помимо видения о… ней и Косте?

– Да, – кивнула я, подметив, что Гай по-прежнему не признавал во мне Алену. – Вижу Яна и войну. И собственное прошлое, детство, а еще подземелье с клетками, в которых заточены все, кроме тебя, Гай.

– Интересно, – напряженно буркнул он.

От стен часовни опять будто оттолкнулось эхо – послышалось бренчание цепей на одеждах Константина. Он приближался.

– Да, – согласилась я, – ведь я просто человек. У меня не может быть сверхспособностей, а единственное объяснение снам – что я лично помню вышеперечисленные события. Когда-то я участвовала в них.

Константин покачал головой. И рассмеялся. Громко, искренне, по-настоящему.

Я впервые слышала такой смех от него. Красивый. Добрый, но жутковатый.

Я вообще впервые слышала, что он смеется. До этого я ни разу не видела на его лице даже легкой улыбки, даже усмешки.

– Нет, нет и нет! – воскликнул он с несвойственной ему эмоциональностью. – Если ты думаешь, что каким-то образом… Алена переродилась… и это ты…

Он умолк, а от меня не укрылось, что Константин запнулся на ее имени. Вероятно, ему было тяжко его произносить.

– Ты ошибаешься, – заключил он и опять сделал небольшую паузу. Взбудораженность в голосе потухала, уступая место суровости. Знакомые потусторонние глухие нотки возвращались: – Ее расщепили. Давно. Ее больше нет.

Незримый груз опустился на мои плечи. Стало трудно дышать – словно сердце перестало биться.

«Ее расщепили», – мысленно повторила я.

Расщепление – конечный итог существования. Алена вернулась во Тьму. Стала частью Тьмы. Растворилась в ней навсегда. И значит, я не могла быть ею. Но почему…

– Ее больше нет, – твердо повторил Константин. – И иногда даже я это признаю.

Мне стало не по себе. Некая сила будто перенесла меня в пещеру у болота, озаренную желтым мерцанием пламени, с окрашенными грязной копотью стенами, наполненную дымом и гарью, где я была скованной цепями пленницей Константина, высокого, в черных рваных одеждах, повергающего меня в первобытный ужас. Он пронзал меня алым взглядом и называл Аленой.

Аленой, которую расщепили.

Аленой, души которой больше не существовало.

Аленой, которую ему никогда не найти.

– Но ты… – шепнула я, хлопая ресницами, озадаченно пытаясь понять, что чувствую: облегчение или… желание услышать, что он соврал. Услышать, что я и есть она, потому что в таком случае он бы ее нашел.

Отыскал то, за чем гонялся много лет. То, что заставляло его блуждать во тьме и в дремучих лесах. И вынуждало делать нехорошие вещи. Изменило его голос и внешность.

Горечь от осознания, что я ничем ему не помогу, не принесу облегчения, не давала мне принять действительность. Неожиданно для самой себя я ощутила скорбь из-за того, что ошиблась. Я даже успела смириться с тем, что казалось мне правдой. И теперь отрицание не отпускало меня до последнего. На миг мне захотелось стать его спасением.

– Ты притворялся, что… – Я осеклась, отчаянно пытаясь вспомнить, проявлял ли в действительности Константин какое-то особое внимание ко мне или мне просто-напросто почудилось.

– Я просто злил брата, чтобы он наконец постиг те чувства, которые скрывает от самого себя.

Затылок запульсировал, боль вернулась, накрыв меня новой волной. Подо мной словно пошатнулась скамья.

О чем он говорил?

– Что? – запнувшись, переспросила я.

Уголки рта Константина дернулись – он вот-вот готов был улыбнуться.

Но губы вдруг стали сплошной тонкой линией.

– Думала, ты – моя? – Вопрос металлическим звоном прогремел в моей голове.

Я покраснела. И смутилась.

– Для тебя найдется кто-то получше, – выдохнул он и быстро добавил: – Но сейчас речь не о том. Мне интересно, почему ты видишь все это.

– Думаю, объяснение есть, – вклинился Гай.

Я нервозно переводила взгляд с Гая на Константина, а мои глаза увлажнились от непрошеных слез.

Гай расправил плечи, деловито сложил руки на груди и уставился на меня.

– Когда вы с Яном шли по Калинову мосту на рубеже, вас кто-то видел?

Мне не нужно было напрягать память, чтобы вообразить берег, уставленный гробами, между которыми плавно перемещались призрачные силуэты, облаченные в белое, не ступающие, а скользящие по земле, порой склоняющиеся над деревянными саркофагами и заглядывающие внутрь.

Я кивнула. И описала существ. И повторила слова Яна о том, что он не хотел, чтобы нас заметили. Но почему?

– Кто они? – спросила я.

– Слуги смерти, – ответил Гай. – Предвестницы. Ее помощницы. Морана хоть и может находиться в двух мирах одновременно и повелевать временем, все равно не собирает души всех умерших в одиночку. Предвестницы выполняют ее функции, доставляя их из яви в навь, а также охраняют во время искупления, стерегут очереди к Тьме, чтобы враждебные духи не коснулись душ и не помешали. Морана наделила их большой силой, чтобы они могли противостоять почти любому существу. Кроме того, их жизни всецело и безраздельно принадлежат ей – она единственная может их расщепить, и даже Тьма в это не вмешивается. Предвестницы совершенно не опасны и называются так, поскольку люди иногда их видят, когда в свои худшие, самые безнадежные моменты существования взывают о помощи, например, при тяжелой болезни, заставляющей страдать, мучаясь в беспрерывной агонии и в унынии. Слуги смерти откликаются на зов – самый страшный и горечный – и приходят, дабы забрать тех, кто и так должен уйти, но забирают раньше срока, помогая. Если человек их видит, значит, скоро умрет.

Константин исчез из поля моего зрения. Я повернулась и увидела его. Отступив на несколько метров, он прислонился к стене и сложив руки на груди, как и Гай, наблюдал за нами, подсвечивая плотный мыльный воздух рубиновым мерцанием.

– Они служат Моране? Вашей… матери? – уточнила я.

– Да, – согласился Гай. – Они в курсе насчет Яна. Им известно о ее детях, конечно же. Они – слуги богини и сразу передали ей, что он здесь.

Я вновь недоуменно захлопала глазами, пытаясь сосредоточиться.

– Ты же не собираешься сказать, что… – я замолчала, боясь показаться дурочкой.

– Я же говорил тебе, что даром проникновения в разум и сновидениями владеем в нашей семье лишь я, Ян и наша мать. И если видения насылали не мы с ним, то это она. Только мама могла видеть все те вещи и помнить, чтобы демонстрировать тебе.

– Что логично, – подтвердил Константин. – И говоришь, тебе снились отрывки из детства? Кроме прочего, она рылась в твоих воспоминаниях, поэтому они и всплывали в рассудке.

Сердце бешено забилось. Иголки призрачного страха вонзились в кожу.

Богиня смерти у меня в голове…

Морана проникала в мой разум, чтобы… что? Это не на шутку меня напугало, и я принялась порывисто озираться по сторонам.

– Она где-то поблизости? – поддаваясь панике, уточнила я.

– Морана далеко, но как бы рядом, – ответил Гай.

А я вдруг подумала: «Она уже давно возле меня».

Каковы бы не были ее намерения, она всегда находилась около меня. Ведь первый загадочный сон приснился мне в первый же день пребывания в нави, когда Ян привел меня в свой здешний дом, перед тем как туда явилась Дивия и напала на нас.

– Зачем она это делает? – спросила я. – Что ей нужно?

– Понятия не имею. Давно она терзает тебя?

– Да. Начала еще перед тем, как Дивия обернула меня в озерницу.

– Тебе следовало кому-нибудь рассказать, – отрезал Константин.

– Я решила, что мне мерещится, – мгновенно парировала я, почти не пугаясь его общества, вероятно, начиная к нему привыкать. – Но поняла, что какие-то видения правдивы, и ужасно встревожилась из-за того, что схожу с ума. Я полагала, что я… Алена.

На миг, как раз после того, как я произнесла это имя, часовня озарилась, полыхнув красным свечением.

– Нужно бы сообщить Яну, – послышалось от Гая.

– Она может желать ему зла? – забеспокоилась я. – Пытается добраться до него через меня?

Он изначально не хотел, чтобы мать узнала о его возвращении домой. Он плохо о ней отзывался, а мне до сих пор были неведомы причины и суть семейного конфликта. Знала только, что мать и отец – Морана и Чернобог – противостояли детям. А те вот-вот собирались отправиться во владения отца в ад, о чем Морана теперь могла быть осведомлена из моих мыслей, ведь проводила там уйму времени.

– Вреда ему она не причинит, – отозвался Гай, – а вот если бы хотела помешать его планам, то уже сделала бы это. Но многое изменилось. Сейчас она не со Смогом.

– Почему мать выбрала ее? – Голос Константина буквально царапал каменные стены. – Зачем показывает ей то, что показывает?

– Наверняка у нее какие-то свои цели, – начал рассуждать Гай. – Возможно, не воинственные. – Он обратился ко мне: – По какой-то причине она хочет дать тебе знание о нашей семейной истории. Можно я взгляну, что она уже успела натворить?

У меня не было шанса и времени раздумывать и выбирать. Смерть проникала в мой разум, подглядывала за моей жизнью и пичкала фрагментами чужих.

Смерть, забравшая мою семью.

Смерть, которая однажды заберет и меня. И несомненно, она забирала и раньше – в прежних жизнях – и, безусловно, не раз.

Смерть, которая являлась матерью моего Яна.

Я кивнула, соглашаясь.

Мягкие шаги босых ног Гая были неумолимы. Мановением руки он попросил меня встать. Пытаясь сохранить равновесие, я покачивалась от неуверенности, шока, душевных потрясений и физического удара об пол в библиотеке, который состоялся по желанию Мораны – она просто выключила меня, – чтобы навязать новые сны.

Гай поднес обе ладони к моим вискам, приложив к ним кончики пальцев. И попросил не бояться. Но страх уже отступил, ведь нечто подобное со мной делал Ян, когда я попросила его стереть воспоминание о том, как волки на моих глазах убивали родителей, вернувшееся позже из-за магического воздействия Дивии.

Мы смотрели друг другу в глаза, когда Гай касался моих мыслей. Я не ощущала его присутствия в голове, пока картинки не начали мелькать перед внутренним взором. Теперь я понимала, что это означает: он проник внутрь моей памяти.

И я снова увидела все воочию. Отрывки были яркими, они будто концентрировались на Константине, зацикливались на нем так сильно, что Гай увязал в видениях, с трудом перебираясь в другие. И когда он преодолевал барьер – синюю туманную стену, очерчивающую границы моего синего сна на берегу озера, отделяющую Константина от других членов семьи, я вдруг сообразила, насколько же сильно была сосредоточена на Алене, что не увидела остального.

Но Гай непредвзятым взглядом заметил это – наше бесконечное взаимодействие с Яном, которое было для меня привычным, где-то обыденным, но крайне важным.

И взаимодействие Яна с остальными, порой пугающее меня. А также его боль, когда и он очутился в клетке, его муки.

Вот почему он был таким, какой есть сейчас: ни к кому в принципе не привязывался, ценил свободу и бежал от прошлого.

Я осознала, от чего он столько лет уклонялся – в снах содержался ответ. Морана пожелала показать мне Яна.

Морана хотела, чтобы я узрела его суть, нутро. Как странно.

Причина ее вторжения в чертоги моего рассудка была неочевидной. Она словно воспроизводила в моей голове ожившие иллюстрации обо всей их семье. Показывала Яна и события, которые случились – то, чего он не говорил мне. И не сказал бы.

Я увидела, что он скрывал долгие годы и в чем не решился бы признаться сам.

Намерения Мораны касались того, чтобы я имела полное представление о нем. Возможно, она почувствовала, как я к нему отношусь. Видела нашу дружбу, начавшуюся с первых лет моей жизни, и то, как трепетно мы относимся друг к другу. Она уловила нашу связь.

Гай отпустил меня.

– Значит, она хочет, чтобы я узнала Яна, – робко шепнули мои губы.

– Похоже на то. Пожалуй, в каком-то смысле ты всегда была в безопасности. Она находилась рядом с того момента, как вы ступили на землю рубежа и предвестница вас заприметила. Не желая тебе зла, она в некоей степени присматривала за тобой.

Наверняка Морана сильно напортачила, ведь Ян злился на нее давно. Что, если она хочет что-то исправить?

– Прошу, Гай, пусть она не заблуждается – мы все в опасности, пока Морана рядом, – стальным тоном отчеканил Ян, возникший в дверном проеме.

Вот и он – мой дракон. Радужки горели ультрамариновым успокаивающим свечением, Ян стоял – в черной шелковой рубашке – и смотрел на меня в упор, я же застыла как вкопанная, продолжая кутаться в его камзол.

Он пришел сюда вместе с Валентиной, возвращаясь из зала совещаний. Внезапно Ян ринулся ко мне. Приблизившись, взял за руку.

– Морана – вовсе не та, кем пытается предстать перед тобой, – произнес он, называя мать строго по имени. И обратился к братьям: – Если ее план заключается в том, чтобы из-за меня терзать Аву назойливыми образами, то надо показать ей все от начала и до конца и закончить игру.

– Я не настаиваю, – шепнула я, позволяя ему переплести наши пальцы.

Ему ведь так сложно говорить о прошлом и даже мимолетно касаться его.

– Покажи ей все, Гай, пока нас не будет.

«Он не хотел, – пронеслось у меня в голове. – Не хотел шагать в прошлое. Не желал самолично открывать мне правду, хотя мог. Но приглашал меня прогуляться по собственной жизни».

– Ян, ты же понимаешь, что таким образом мама пытается обратить на себя твое внимание? – спросил его Гай напоследок, когда рука собравшегося уходить Яна выскальзывала из моей. – Вдруг на сей раз она хочет помочь? – прибавил Гай, возможно, пытаясь проложить узкую тропинку к их примирению с матерью.

Но Ян с черствостью ответил:

– Хотела бы помочь – уже помогла бы.

– Ян, она боится.

Дракон с ярко горящими глазами устало выдохнул.

– Кого, черт возьми, может бояться богиня смерти? – с гневом спросил он.

– Тебя, – просто ответил Гай.

Дракон раздраженно передернул плечами. Прежде чем он ушел, я остановила его, тронув за предплечье, и вернула камзол.

Долго глядя в дверной проем, исторгавший теперь лишь тьму, я думала: «Неужели Морана действительно боялась Яна?»

Чем-то она глубоко ранила сына, и естественной вещью, которая могла сейчас ее страшить, являлось то, что Ян никогда ее не простит и отвергнет ее, если она придет. Быть может, именно через меня она длительное время пыталась вызвать его на разговор, но безуспешно.

Глава 8

Сны Мораны

Я видела происходящее размазанным, наверное, потому, что это были не воспоминания Гая, а рассказанные ему когда-то Яном.

Сын изгнанного бога находился в моей голове или же я очутилась в его – то было мне неведомо, однако, касаясь пальцами моих висков, он соединил наши разумы и не произнося ни слова, общался со мной всплывающими образами, видениями и внутренним голосом.

Мысли Гая вспыхивали в моем рассудке, словно мы были единым существом.

Мы узрели Морану, богиню смерти. Их мать. Женщина с угольными волосами и кожей белее мела, уже являвшаяся мне ранее, была в плотном бордовом платье с меховой оторочкой и в плаще, подолом которого при ходьбе вздымала с земли снег, закручивающийся в вихри, рождающий метель. На голове виднелась корона из древесных ветвей, в правой руке – переливающийся серебром серп, которым она рубила нити, связывающие души с телами.

Часть из душ попадет в пекло к Чернобогу, ее избраннику. Она – сама смерть. Он – бог ада, король кары, которая постигнет после смерти грешников. Но его лица я не вижу, лик Чернобога скрыт в тени шлема, будто у него нет плоти, а под доспехами, в которые облачен его могучий, устрашающий торс, клубится неосязаемая мгла.

Только двумя прожекторами из глубокой черноты горели белым цветом глаза – оттенком безбрежной пустоты.

Они с Мораной – идеальная пара. Главные представители Тьмы. Ее олицетворение. И благодаря Гаю я знаю, словно это было доступно для меня всегда, что темные боги, да и любые боги, не могут порождать детей так, как живые люди.

Мы смотрим на клубящуюся черноту, в которой взрываются синие молнии, черноту, которой стали Смог и Морана, слившись воедино. Где-то внутри сумрачной тучи – между ними – сейчас царит любовь.

Но неожиданно чернота взрывается, распадается на куски. Из черного облака самой высокой концентрации тьмы, из самых ее глубин появляется силуэт. И выходит оттуда – уже кобальтовым цмоком с ярко-голубыми глазами. Вокруг двигаются пластообразные туманные массы из различных оттенков угольного.

Это мой Ян. Он принимает второй – человеческий облик – и теперь ступает босиком, обнаженный, по земле нави.

«Кто я такой и зачем явился в этот мир?» – ледяным равнодушным голосом вопрошает он.

«Ты – наш сын, – говорит Морана. Ее глаза сияют от восхищения. – Ты – наш первенец».

Мой дракон, как и все ему подобные, родился сразу взрослым, но ничего не знал о месте, в котором оказался. Он – сын темных – навьих – богов. И первым делом отец показал ему свое царство – пекельное, полное смога и густой смолы. Полное огня и криков, боли и страданий.

«Вот души, которые мы должны очистить. Вот что, что мы делаем изо дня в день. На протяжении вечности. И это будешь делать ты».

На протяжении последующих столетий Ян видел лишь терзания душ. И это стало единственной правдой, которую он знал о мире, единственным смыслом существования. Он мучил души, очищая их вместе с отцом. Несколько тысячелетий он занимался пеклом, помогая Чернобогу, выполняя его приказы, служа Тьме.

И в эти тысячелетия рождались его братья и сестры – Алексей, Валентина, Константин, Александра. Подобно Яну и в свой черед каждый тоже начал помогать отцу в аду.

Как-то раз Ян сказал матери:

«Я узнал ремесло отца. Теперь покажи мне свое».

И тогда Морана взяла его в явь, повела к местам смерти, чтобы собирать вместе души. И Ян впервые узрел мир людей. Тот ничем не напоминал пекло, а необычные создания – люди – были не похожи на кричащие, перепачканные смолой, злобные души, что пребывали в аду.

Большинство людей выглядели другими и внутри были тоже иными. Увиденное показалось Яну новым и интересным, каким когда-то представлялось пекло, и он стал бывать с матерью в порубежном мире чаще.

Не все создания, за которыми он следил в яви, становились теми, кто попадал в пекло. Некоторые уходили в вырай. Они были чисты. Но иногда даже тех, кто попадал в ад, Ян мог понять. Наблюдая за человеческими жизнями, он неизбежно проникался к смертным некоторым сочувствием. Мог их оправдать, ведь столько нехорошего выпадало на их долю, столько всего вынуждало и искушало творить зло. Порой у них просто не оставалось выбора. Иногда он считал меры отца излишними.

Подобное поведение Яна не нравилось Чернобогу. Тот не слишком жаловал людей, считая их низшими созданиями, считая их лишь сосудами, оболочками, в большинстве случаев наполненными грязью, которую он призван был очищать.

Отец у Яна отличался строгостью. Главное его желание состояло в том, чтобы Ян правил пеклом – вместе с ним. И наследнику правителя ада не полагалось проявлять сочувствие к людям. По мнению Чернобога, его сын должен был ставить себя выше их, выше волколаков, даже выше других цмоков.

Он требовал от Яна послушания. Но, побывав в яви, Ян теперь жаждал другого. Он не собирался слепо выполнять отцовскую волю. Мир был шире и больше, чем пекло.

Когда Ян отвел братьев и сестер в порубежный мир, показал истинное положение вещей, отец разгневался и заточил Яна в клетку, в одну из тех, в которых содержались худшие из душ. В какой-то момент Ян стал для Смога тем, кто тоже требовал исцеления и очищения.

Несколько десятилетий его пытали и мучили. Оттуда Ян вышел изменившимся. Теперь он поистине понимал свое предназначение. Осознавал ход вещей. Он понимал, что действия отца в пекле – необходимы. Таков баланс, поддерживающий мироздание.

Когда Ян покинул тюрьму, он был в курсе, что его братья и сестры находятся в клетках за свое лояльное отношение к миру людей. И помогал отцу их исцелить. Пытал и мучил во мраке, где жарко и сухо, где можно делать поверхностные вдохи, поднимая веки, мы видим Яна, но его глаза горят не синим, а… красным.

Он одет в черную клубящуюся тень, за спиной развивается длинный плащ, и вокруг почти нет света. В камерах подземелья заточены два его брата и две сестры. То самое видение, которое навязала мне Морана во снах – сейчас мы с Гаем проживали его.

И Гай поведал мне итог: братья и сестры стали такими же, как Ян. Превратились в идеальных отпрысков Смога. Охотно принялись делать то, что он диктует, лишившись воли, став послушными исполнителями его приказов.

Когда разразилась война между цмоками и волколаками, они были предводителями армий отца, главного дракона – Чернобога. Продлившаяся двести лет, она завершилась неожиданной победой из-за исчезновения волков, а после многие драконы остались в порубежном мире.

Спустя время цмоки начали переходить границы разумного. Они требовали к себе особенного отношения и поклонения – как к высшим существам, поэтому люди стали воевать уже с ними. И Чернобог всех вернул в навь. Только посылал своих детей в порубежье восстанавливать равновесие – наказал возвращать назад навок и темных духов, последовавших туда за волками и драконами.

Он отправил туда и Яна – наследника и старшего сына, – предоставив ему передышку от правления в аду, поручив тщательно следить за поведением сестер и братьев.

Мир людей стал для них глотком свежего воздуха. Предоставил крупицу свободы, хотя Чернобог полагал, что навсегда поработил их сознание, подмяв под себя.

Но постепенно Ян, его братья и сестры начали заново проникаться людьми. Восхищаться ими. Помогать. Даже любить. Мир людей снова изменил их. Когда они находились так далеко, отец потерял влияние над ними. Слишком поздно Чернобог понял, что ошибся.

Первым под гнев Смога попал Константин. Он был тем, кто более всего любил проводить время со смертными женщинами и не мог оторвать от них ни глаз, ни внимания. Когда-то Константин был легкомысленным и беспечным, но однажды не на шутку влюбился.

Мы оба с Гаем видим девушку, отдыхающую на крутом склоне берега у реки, созерцаем медовые волны волос, ниспадающие на ее плечи и спину, на льняное свободное платье, смотрим на тонкую полоску ткани на ее голове, украшенную у висков несколькими бронзовыми кольцами, похожими на звезды, на лучики солнца. А рядом сидит Константин, и мы с Гаем физически ощущаем их любовь друг к другу.

Константин тихо шепчет ей, что хочет на ней жениться. Они оба осознают, что она смертная, но не желают разлучаться, и собираются сделать так, чтобы после смерти она осталась в нави, не ныряя во тьму. И яркая бурная ссора проносится перед моими глазами, транслируемая Гаем. Ян ругает Константина, пытался донести недопустимость такого поступка, говорит об опасности, о нарушении законов мироздания, баланса, напоминает об отце, который будет в ярости.

Ян объясняет Алене, что она станет навкой, рассказывает, чего она лишится, отказавшись от возможности попасть в вырай, но они не слушают.

Костя ослеплен любовью, как и Алена. Они готовы пожертвовать всем. Они просят Яна о помощи, однако он твердо дает понять, что не станет участвовать в подобном.

И они не виделись с тех пор несколько сотен лет. Чернобог, узнав о связи младшего сына со смертной, разочаровался в нем и, не придумав более действенного и поучительного наказания, убил его избранницу, расщепив, а Константина вознамерился бросить в пекло, отправив на новый круг перевоспитания.

Но Константин, обезумевший от разбитого сердца из-за смерти любимой, движимый местью и жаждой возмездия, напал на отца. Побежденный в схватке, Костя оказался заточенным в подземелье на шесть веков. Все это время Ян, прочно обосновавшийся в яви по настоянию отца, почти не бывал в мире мертвых, как и Валентина, но она просто веселилась с людьми в тайне от родителя, а Алексей жил обособленной жизнью с Вольгой.

Александра, часто бывавшая дома, знала о случившемся с Константином, но по настоянию отца, не смея ослушаться Чернобога, благоговея перед ним и страшась, скрывала правду о брате. Врала Яну, докладывая, что они с Аленой добились своего и теперь живут в нави.

Когда Яну и остальным стала известна вся подноготная, они явились к отцу, требуя освобождения брата, чувствуя, что наконец могут сопротивляться ему. Чернобог был разгневан их поведением, особенно норовом старшего сына, на которого возлагал серьезные надежды и обязательства, жалел, что отпустил отпрысков жить в порубежный мир, надзирая над оным.

Он пришел к выводу, что мир опять их развратил.

Он приказал Яну – своей правой руке – заточить братьев и сестер, но тот отказался, с трудом преодолевая столетиями навязываемое поведение. Разразилась ссора, и благодаря усилиям братьев Константин был освобожден из клетки.

Ненавидя отца целых шестьсот лет, он схлестнулся с ним в поединке, но был уничтожен. Смог в порыве ярчайшего гнева расщепил родного сына. В ту секунду Ян осознал, что это случится и с остальными, если они не победят отца. Если не свергнуть его раз и навсегда. У них лишь два пути – подчиняться его устремлениям или быть расщепленными. Если не сейчас, то впоследствии, когда они разочаруют Чернобога.

Но впечатленные убийством младшего брата, родные не поддержали Яна и не помогли ему одолеть Чернобога, решили не бороться, а у него самого вряд ли хватило бы сил справиться в одиночку. Ринься он в бой, его ждала бы участь Константина, который пал на его собственных глазах, а душа его прямо сейчас истлевала искрами.

Мы с Гаем видим, как Ян обращается к Валентине, требует от нее проявить смелость, но сестра прячет слезящиеся глаза под пышными ресницами, подняв которые с помощью своего дара может моментально разорвать Чернобога на куски, посодействовав Яну победить отца.

Но нет, она лишь отрицательно качает головой, страшась мести в случае неудачи.

Побледневший Алексей тоже отступает, а Александра рыдает, попеременно прося их пощадить друг друга, умоляя отца смилостивиться и уверяя родителя в своей любви, пытаясь ему напомнить, что они – семья.

Вмешивается Морана. Долгие годы она принимала сторону Чернобога, хоть и понимала, как дети страдают от крутого характера отца. Но на сей раз она не может допустить, чтобы ее ребенку, Константину, причинили подобный вред, равно как и всем отпрыскам.

И я вижу, как замирает время, застывает в бездвижии Смог и прочие участники трагедии, прекращается мельтешение синих искр, уже наполовину разрушивших плоть младшего сына Мораны, уносящих частицы его существования ввысь.

Лишь Морана имеет сейчас возможность действовать.

Никто не знал как, но она воскресила Константина и сделала его бессмертным.

Мать заточила его смерть отдельно от его сущности. Спрятала в месте, о котором не ведал никто ни в одном из миров.

Смог ярился от недовольства. Он схватил Морану и заточил жену в пекельном мире, дабы наказать и чтобы детям было неповадно.

Другие боги, конечно, ничего не ведали. Семья Чернобога выглядела как любящая, дружная, но обособленная, что позволяло Смогу скрывать правду о своих злодеяниях.

Братья и сестры пытались противостоять отцу, и Гай предложил им свою помощь. И в конце концов, они освободили мать. Однако Морана любила Смога и, к удивлению детей, не собиралась его бросать. Она предпочла находиться рядом с мучителем – такие страстные чувства она испытывала к нему, столь сильно была зависима и боялась его потерять.

В тот день Смог предоставил отпрыскам выбор: те из его детей, кто хочет ими оставаться и далее – должны добровольно сдаться ему на исцеление, но, если кто-то не желает более считаться частью семьи – может уходить – и нечестивца не будут искать.

Отныне он – или она – станет для Смога никем, ведь его дети не могут быть недостойными отщепенцами.

Не ушла лишь Александра. Как и Морана, несмотря на все плохое, она не рискнула, не захотела покидать дом, не сумела расстаться с родителями. Позже Смог опять отправил ее в пекельную тюрьму и слепил из нее идеальную дочь.

Другие воспользовались шансом. Алексей обосновался в яви с Вольгой, желая держаться подальше от распрей семьи. Похожим образом поступил и Ян – переселился в мир людей, затерявшись, сбежав как можно дальше от властного, требовательного отца.

Валентина же пребывала в нави, боясь уйти навсегда, потому что хоть отец и даровал им свободу, то все равно может разгневаться из-за проживания в мире людей, которых он теперь не просто не жаловал, а презирал, после того как младший сын решил связать свою жизнь с человеком.

А Константин изменился: выглядел теперь как сама смерть, словно она везде следовала за ним, он отдалился от Алексея, Валентины и Яна – ему требовалось время, чтобы побыть одному.

Он создал себе семью из костомах, свою личную армию.

Так они и стали жить порознь. Яну изредка удавалось узнать новости о братьях и сестрах, с Алексеем он иногда встречался, ведь они оба покинули навь, но их общение, омраченное печальным прошлым, мешало сближению.

Возможно, видя друг друга, они лишний раз невольно вспоминали то, что произошло, что лучше было не ворошить.

Кое-какие редкие сведения Ян получал от Дианы, что жила на рубеже, и от Гая, который часто наведывался в явь.

Ян зарекся ступать на земли нави. Иногда его находил Велес, рассказывал, что Константин не в порядке, а равновесие его разума нарушено.

Велес охранял человеческих женщин от Константина, которых тот утаскивал в навь в надежде вернуть любимую, отыскать среди них. И Велес не давал ему сотворить что-то плохое, когда гаевки – слуги изгнанного бога – учуивали следы человека в нави.

Часто Велес приводил в чувство Константина и возвращал женщин обратно. Но, бывало, не успевал. И тогда они погибали в результате бессознательных действий того, кого называли Кощеем, а он терял контроль над разумом, не помнил себя, находясь во власти галлюцинаций о прошлом.

Та или иная женщина погибала, когда отрицала, что является его потерянной возлюбленной, когда не давала Константину услышать то, что он отчаянно жаждал услышать. А если при помощи хитрости жертвы сбегали от него, то попадали в руки к другим безжалостным навкам или умирали от холода и голода в пустынном недружелюбном чужом мире.

Велес присматривал за Константином по просьбе Яна; меньше за ним присматривала Валентина, самозабвенно занятая развлечениями, пытавшаяся раствориться в них и не оставлять ни одной минуты, чтобы вспоминать о прошлом.

– Несколько веков Ян прожил в отшельничестве, не видя родных. А потом встретил тебя, и история с волколаками привела вас обоих в навь, заставив его вернуться, – сказал в заключение Гай.

Он провел меня через бездну. Показал всю историю, наполненную страданиями и горем. И болью. И в ней была страшная смерть Алены, расщепление Константина и необъяснимый выбор Мораны, их матери, которая до последнего поддерживала отца.

Да, она спасла Костю, но пострадала сама, приняла сторону мучителя, однако продолжила его любить.

Такое не укладывалось в голове. Как и то, что никто, кроме Яна, не пожелал дать отпор Смогу. Никто не поддержал его в том, чтобы сражаться. И это разделило, раскололо семью на длительный срок. У всех накопились взаимные обиды.

Теперь мне были ясны отношения Яна и Валентины. Они попеременно покусывали друг друга: так мой дракон наказывал Валентину, поскольку она струсила, не объединившись с ним для будущих битв, а она костерила его за то, что он покинул ее и в итоге оставил одну.

Алексея они, конечно, не жаловали – ведь тот просто безмолвно отступил в решающий момент и всегда пытался устроить собственную жизнь, отдельную от них, никогда не протягивая руки помощи. Ну а Александра, подобно матери, испытывая бесконечную любовь к отцу, предала их, отдавшись в руки тирану, лишь бы считаться любимой дочерью.

А Константин имел все основания обижаться на них всех – шесть веков он находился в заточении, наедине с бесконечной печалью и тоской, с разбитым навсегда сердцем, с воспоминаниями о жестокой расправе с возлюбленной, но никто не помог ему, не решил найти его раньше, никому и в голову не пришло, что от него давно нет вестей.

Никто не искал его, чтобы увидеться.

Никто.

Александра же, угождая отцу, еще и врала, сообщая, что Константин живет в мире и согласии со своей любимой в нави.

* * *

Я очнулась в часовне. Посмотрела на Костю, и мои глаза были полны слез.

Мне было жаль Константина. Он стоял у стены, скрестив на груди руки, небрежно опираясь о поверхность плечом, держась незаметно и тихо. Голова была опущена, на окаменевшем лице застыла скорбь. Он ранен. Не физически, а морально. Навечно и очень тяжело. Я сочувствовала ему. Произошедшее бесповоротно изменило его.

И ему уже не стать прежним. Не знаю, было ли его сердце когда-то добрым, но оно точно способно на светлые и сильные чувства, хоть сейчас Константин явно не в порядке.

Но я верила, что когда-нибудь это изменится. Однако пока его состояние казалось неутешительным.

Теперь мне было все понятно. Про него. Невозмутимость и отрешенность присутствовали в нем не просто так. Он намеренно держал себя в руках. Обуздал эмоции. Иначе, если поддастся им – что-то вырвется наружу. Нечто нехорошее и разрушительное.

Константин предельно контролировал себя и поэтому часто выглядел отстраненным и был молчаливым.

А потом я подумала о другом скорбном лике. Но в часовне уже не было Яна. Сколько пришлось пережить и вытерпеть ему?

Отец годами заставлял его делать то, чего он не хотел. Столетиями. Веками. Внушал первенцу, что тот должен заковывать братьев, пытать души. Лепить из них то, что нужно правителю ада. У Смога было некое представление о правильности, изощренное. Тьма создала пекло и воцарила в нем Чернобога, он исполнял ее негласные поручения, имея свое видение. И у него имелось собственное понятие морали.

А Ян безмерно страдал. Вот почему он был таким: не привязывался ни к кому, вечно бежал, менял знакомых и увлечения, путешествовал, сменяя локации. Он хотел быть свободным. Всегда. И стремился к этому. Его душа требовала вольной жизни.

Сейчас мне нетрудно догадаться, почему он не хотел быть с кем-то. Ускользал от серьезных отношений. Он боялся быть скованным.

И я вдруг осознала, по какой причине Яна порой злило то, что, обращаясь к нему, я называла его драконом, а не по имени. Он не желал помнить, кем на самом деле является. Находясь в мире людей, Ян пытался забыть свою истинную сущность, которую сейчас, переместившись домой, начал заново обретать.

Я его понимала. И порадовалась, что он хотя бы на некоторое время – на несколько лет – задержался рядом со мной и моими родителями. Ян действительно ощущал себя в нашем доме естественно и непринужденно, поэтому мог возвращаться снова и снова.

Наша семья стала для него той нормальной семьей, которой у него никогда не было.

Возле нас Ян мог быть частью чего-то безмятежного и настоящего.

У меня даже чуть отлегло от сердца: ведь Ян чувствовал, что его не ограничивают у нас. Прежде я могла на это только надеяться, как и на то, что наш дом являлся для него убежищем.

Но я уже знала наверняка – Морана не просто так показывала мне эти странные сны. Если, как говорил Гай, она и правда ушла от Чернобога, если они были не вместе, значит, она сумела пересмотреть свои взгляды, отделиться от него и вырваться из разрушающей зависимости, и намеревалась исправить отношения с детьми. Или даже больше: она искренне желала, чтобы ее сын был счастлив.

Она признавалась в драме их семьи мне, поскольку понимала, что рядом со мной Ян обретает мир и покой. Наша дружба и близость, равно как и мой дом оказались для него тихой гаванью: только там он мог отдохнуть и на время прекратить бесприютное бегство.

И совершенно очевидно, почему Ян долго умалчивал о прошлом – вовсе не потому, что он от чего-то собирался меня уберечь. Он не желал, чтобы я судила о нем по поступкам отца или матери. И не хотел, чтобы я осуждала его за совершенные им когда-то деяния, пусть он и не имел выбора в те годы или же не был согласен с родителем.

Да и кроме того, он не стремился ворошить былое, бесконечно ранящее его.

Было ли опасным то место, куда прямо сейчас отправлялся Ян? После всего, что сделал отец, – несомненно. Судя по тому, что поведал Гай, Чернобог более не считал отпрысков членами семьи и мог без угрызений совести причинить им вред, если они вторгнутся в его владения. Однако Александра – единственная, не ушедшая, и потому любимейшая дочь – должна обеспечить им безопасность и отвлечь стражей, охраняющих чертоги подземелья, слушаясь моих приказов и велений Яна.

Мне не оставалось ничего, кроме как верить и надеяться на удачное завершение задуманного Яном.

С волнением, под тяжелое биение вновь ноющего сердца, я долгие часы ожидала его возвращения в обществе Вольги, отправившей мужа в сердце ада, ее детей и Гая. Уставая от неизвестности, я бродила в одиночестве по замку, не замечая постоянно сопровождающих меня костомах.

Остановившись однажды в золотом зале, я встретилась с проявившейся из зеркала Барбарой – она сообщила о напряженной обстановке в яви и очередных нападениях волков. Мы доложили обо всем Константину, и тот распорядился об отправке в мир людей части войска из цмоков, направив туда же и костомах.

Мы с Барбарой расположились в каминном зале. Дабы отвлечь меня от тревоги, сковывающей меня по рукам и ногам, она принялась рассказывать о том, как познакомилась с мужем – королем Сигизмундом. И я слушала истории из ее жизни, увлекаясь ими и даже успокаиваясь. Меня уже не терзал страх из-за того, что я нахожусь с навкой, с призраком в одной комнате, ведь я знала, что самое пугающее и жестокое создание обитает в пекле.

Глава 9

Бог конца света

Крупные хлопья снега медленно опускаются с темно-синих небес, мягко приземляясь на мои волосы. Я двигаюсь по лесу, держа на руках Кинельгана, в сопровождении Яна, изгнанного бога – Велеса, Валентины, Гая и Константина, а также группы незнакомых мне цмоков в ипостасях драконов и в человеческих обличьях, в доспехах и даже с кованым оружием, готовых в случае опасности защищать нас магией и острием лезвий. Точнее, лишь меня, ведь остальные отнюдь не беспомощны.

Мои плечи покрывает смоляного цвета меховая накидка, а под ней вместо тонкого белого платья с грубым корсетом надето черное, из плотной ткани – то самое, которое одолжила мне павшая от лап волколаков Роксолана. То самое, что я непреднамеренно порвала и перепачкала, находясь под обломками рухнувшей усыпальницы, и которое, к моему удивлению, мне вдруг вручила одна из костомах перед выходом в холодную навью ночь.

Теперь одеяние было чистым, зашитым и каким-то образом поглаженным. Ноги согревают теплые кожаные сапоги Роксоланы – обувь мне уже некому вернуть.

Зарываясь подбородком в мех, смотрю вниз и наблюдаю, как замерзшая от стужи земля покрывается снежной пеленой и туманом. Стелясь между деревьями, он не приливает, подобно тихим волнам реки, а стоит на месте, смиренно ожидая, когда мы настигнем его. И чем дальше мы идем, тем гуще он становится, тем масштабнее его взвесь охватывает окрестности. Вскоре он окружает нас, обволакивая, невольно пряча друг от друга, стирая ночь, воцарившуюся во всех известных мне мирах.

Внезапно я осознаю, что вижу лишь плечо Яна рядом и спину Велеса перед собой, прокладывающего нам путь. Мрачные небеса над головой сменились тучами холодного светло-серого оттенка, вокруг простиралось белое нечто, безразмерное светлое пространство, как будто утраченный дневной свет, очерчивающий границу чащи. Он не пропускал ни очертаний вездесущей полной луны, несколько дней назад захватившей горизонт, ни украденного солнца.

Туман мне хорошо знаком – я уже бывала здесь ранее. Еще в самом начале появления в нави. С Яном и Велесом, когда мы находились на подступи к млечной реке, скрывающей в густой пелене путь в вырай.

И сейчас мы опять туда направлялись.

Мы покинули замок, прибежище драконов, почти сразу же после того, как Ян с сестрами и братом вернулись из пекла. Александра провела их к клетке Трояна, заточенного в аду благодаря Дивии на многие века из-за ревности и мести.

Им удалось побеседовать с Трояном.

Я вспоминаю твердые шаги Яна.

Он пересек каминный зал, приблизился ко мне. И протянул руку.

«Позволишь?» – спросил он шепотом, приковав взгляд к моей шее и ключицам, избегая возможности встречи с моими глазами.

Мы еще не успели поговорить о том, что поведал мне Гай – о его семье и о самом Яне. Мой дракон был напряжен как никогда, пряча под маской безучастности свою тревогу и, пожалуй, смятение.

Я кивнула, и Ян, поднеся ладонь к моему лицу, чуть касаясь кожи, мысленно погрузил меня в атмосферу багровой тьмы, где раскаленный воздух обжигал лицо, а запах смолы и серы перебивал дыхание.

Ян перенес меня из драконьей крепости, из нави, в мир пекла. Каминный зал перестал для меня существовать.

Уже не впервые я очутилась в подземелье. Но на сей раз стояла слишком близко к клетке, практически вплотную. Глазами Яна я взирала на мужчину в возрасте с морщинистым лицом, старческими пятнами, покрывающими кожу рыхлых щек, с длинной, серой, неопрятной бородой. Он держался за прутья: тонкие, черные и подвижные. Они едва колыхались, будто от дуновения незримого ветра.

Когда мужчина сжимал пальцы, исчерченные темными татуировками, прутья обвивали костлявые дрожащие ладони – это была дымка, клубящаяся и живая. Словно клетки были сотканы из самой Тьмы, удерживающей заключенных.

«Я не успел… – протянул узник почти беззвучно. – В то утро, тысячу лет назад, я не успел ни противостоять ей, ни отомстить – молниеносно очутился тут, запертый на века». – Жидкие бесцветные волосы упали на глаза, закрывая осунувшееся лицо.

Вероятно, я видела Трояна. Наверное, он говорил о Дивии и о собственной скоропостижной смерти.

«…даже если бы хотел – не смог бы так сделать».

«А ты хотел?» – спросил Ян вполголоса.

«Тогда и сейчас, – последовало откровение Трояна. – Приятно знать, что у нее были и другие враги, которые сумели усмирить ее злобную натуру хоть на какое-то время».

«Вообще-то это место должно было изменить тебя, ты не должен более жаждать мести, – глухо проронила Валентина. – Моя сестра что, плохо поработала?»

Она повернула голову влево – туда, где молчаливо, с напряженным лицом, стояла Александра, скрестив руки на груди.

Валентина надменно продолжила:

«Научить тебя пытать испорченные души?»

Неведомый разряд тока прошил грудную клетку – неприятное чувство отвращения пронзило меня. Но оно было не моим, а Яна. Это реакция на слова Валентины о пытках, которую он подавил, похоронив внутри себя.

«Я чересчур долго жил. Тысячелетие, проведенное в темнице, – лишь начало для меня, лишь первый шаг искупления. Полагаю, вы и сами понимаете», – тяжело выдохнул Троян.

Вроде бы он осознавал свою участь, принимал ее покорно. Но был ли согласен с подобным уделом?

«Понимаю», – кивнул Ян.

В голове проскользнула быстрая мысль, что это место способно подчинить волю и душу любого. И она тоже была не моей.

Пекло могло поработить кого угодно. Даже самого первого бога.

Как выяснилось – прозвучало мимолетное, даже не озвученное размышление Яна.

«Если ты хочешь хотя бы немного приблизиться к искуплению, скажи, как звали твою возлюбленную».

«Моя возлюбленная… – повторил мужчина громче, чем хотелось бы, и добавил с отчетливым сожалением в хриплом голосе. Его пальцы, изрисованные замысловатыми линиями, напоминающими языки тьмы, будто черного пламени, крепче сжали шевелящиеся прутья клетки. – Думаю, она давно забыла меня…»

«Кем она была? Богиней? – отчеканил Алексей, не проникаясь сочувствием, не проявляя ни единой эмоции. – Не думаешь ли ты, что она любила тебя чуть больше, чем нужно, и была способна даже простить неверность и стремилась отомстить Дивии за твое убийство?»

Вот на что мы рассчитывали. Таков и был план, на который мы полагались. Нетрудно проследить логику: Троян не успел причинить боль Дивии в ответ на свою погибель – он не совершил возмездие. И данную кару мог привести в действие кто-то еще.

Тот, кто мог знать о произошедшем. Тот, для кого Троян был дорог, несмотря ни на что.

Мужчина рассмеялся. Голос понесся эхом по коридору. Я, точнее, Ян – или же мы вместе – подняли головы. Алые пласты туч сгустились над нами, опираясь на высокие стены – тюрьма не являлась подземельем. И не имела потолка. Сквозь красную дымку пробивалось очертание ровного кровавого цвета круга, некоего светила.

Но оно не походило на солнце.

«Правда состоит в том, что женщины любят даже мерзавцев, – прохрипел Троян. – А мы этим пользуемся, не так ли?»

Мы с Яном подняли брови. По виду Алексея было видно, что он понятия не имеет, о чем говорит Троян.

Казалось, не все разделяли убеждения узника.

«Если бы Дивия была здесь, я бы никогда не раскаялся перед ней, – еле слышно вымолвил Троян. – Но у Евгении прощения бы попросил. Она лучше меня. Однако если бы она обо всем узнала – не смогла бы совершить подобное с царицей ночи. Она не настолько сильна. Евгения не та, кого вы ищете».

Ян мысленно согласился. Но это – наша единственная зацепка. Евгения…

«Евгения?» – переспросила Валентина, озвучив его вопрос.

Четверо наследников ада недоуменно переглянулись. Упомянутое имя поставило их в тупик – это я улавливала из размышлений Яна.

Троян отпрянул от клетки, словно прутья его обожгли, и попятился – из глубин коридора раздался практически неразличимый шорох.

Кто-то сюда шел.

«У нее иное имя. Но я называл ее так. Мы сохраняли наши отношения в тайне, поэтому никто другой не поможет вам узнать, как на самом деле ее зовут. Сказать могу только я, если поведаете, как в свое время выбрались отсюда. Я тут засиделся. И я в курсе того, что творилось в вашей семье. Вы были на моем месте, а теперь даже не имеете права находиться в пекле».

Ян задал себе вопрос: «Откуда у него такая информация? Подданные Смога, управляемые его волей, никогда не ослушались бы хозяина, не сделали бы и шага без приказа, не выдали бы секретов. Возможно, среди слуг Смога есть предатели…»

Мы с Яном осторожно обернулись. Пока никто не появился в поле зрения, но времени было в обрез. Кто-то направлялся сюда.

«Ты скажешь нам: ведь тогда у тебя будет шанс нанести твоей злобной любовнице Дивии удар, которого ты жаждешь. И это все, на что ты можешь рассчитывать в своем теперешнем положении», – произнесли наши губы.

Троян оскалился. Глаза сверкнули оттенком черноты, поглощающей свет внутри камеры.

«Я первый бог, созданный Тьмой», – враждебно и горделиво заявил он.

«Думаю, ты много раз говорил это Чернобогу, – произнесла язвительно Валентина, – но, увы, это тебе не помогло».

Шаги приближались. Некто уже вот-вот будет здесь.

Ян настойчиво смотрел на узника, выжидая до последнего, напирая на Трояна непреклонным взглядом.

«Жива, – выпалил Троян, выдохнув. И сдавшись. – Ее могут знать как Живу. Вы найдете ее в прави».

Под звучание его голоса меня выбросило из воспоминания.

* * *

Мы стоим посреди белого бескрайнего пространства. От бесконечной ночи, устроенной волками и богиней луны, не осталось и следа.

Здесь, у млечной реки, на пороге рая, законы их магии словно и не действовали. Тут не существовало ни рассветов, ни закатов. Покров колдовской дымки перебивал свет реальности.

В тумане мелькают силуэты моих спутников. В основном я вижу, как плотный матовый воздух пронзают – подобно прожекторам – лучи их драконьих глаз: ультрамариновые и рубиновые. Радужки Велеса и Гая мерцают ореховой карамелью.

На этот раз Велес не нес с собой шлюпку. Он притащил ее из ниоткуда, выволок из бесцветной пелены, скопившейся у берега, и коротким кивком подозвал меня. Как и в прошлый раз, мы плыли втроем, если не считать Кинли.

Остальные будут ожидать нас на берегу. Драконы не могли полететь за нами, ведь ирий не место для темных богов, верное, для такого количества темных богов.

Напоследок Гай спросил меня, не хочу ли я на некоторое время расстаться с Кинли. Но я отрицательно помотала головой. Велес приблизился к Яну, хлопья снега в каштаново-рыжих волосах изгнанного бога таяли, превращаясь в капельки воды.

– Ну что, приемный дракончик – пойдем, – просипел он. – Будем дальше разгребать бардак, который устроила твоя семейка.

Ян подался к лодке.

– Был бы у меня такой отец, как ты, подобного бы не случилось? – с выражением абсолютного спокойствия на лице вопросил Ян, устраиваясь в судне, подавая мне руку.

– Разве после всего, что я постоянно делаю для вас, я еще не заслужил звания твоего папаши? – буркнул изгнанный бог и, не дожидаясь реплики Яна, прибавил: – Будь я на месте вашего отца, не стал бы из-за своего высокомерия объявлять войну волкам на тысячи лет.

Держась за кисть Яна, я ступаю на борт шлюпки и присаживаюсь рядом, Кинли спрыгивает с моих коленей и располагается у ног, с противоположной стороны от дракона. Мы ожидаем лишь Велеса.

– Если бы Смог не объявил волколакам войну, они бы подчинили себе все миры, – поясняет Ян.

Велес ступает в лодку и парирует:

– Возможно, если бы драконы не пытались при любом удобном случае показать свое превосходство, волки бы не бесились.

Слышится тихий плеск воды – мы отплываем, оставляя позади братьев и сестер Яна, силуэты которых растворяются в белоснежном покрове.

– В смысле – не показывать своего превосходства? – негромко процедил Ян и передернул плечами в явном возмущении.

Велес ухмыльнулся и промолчал. Я знала, что причина войны была не в соперничестве двух кланов древних существ. Или не только в соперничестве.

Ян прав: волколаки родились из самых темных частиц вселенной, им нужна безраздельная власть. А драконы попросту распалили в них жажду.

Скользя взглядом по борту суденышка, разрезающего молочную непрозрачную гладь воды без помощи весел, двигающегося по велению воли Велеса, я замечаю скульптурную фигуру на носу лодки, но, сидя позади, не могу ее толком рассмотреть.

В то же время понимаю – это, конечно, не та же самая шлюпка, в которой мы в первый раз путешествовали в рай.

Нас окружает тишина. Ни я, ни Ян – не видим ни дна, ни русла млечной реки, ни ее поворотов, ни ее ширины и размеров, ни берегов.

– Что такое правь? – спрашиваю я, вспоминая, что именно так Троян описал место, где мы должны найти Живу. Евгению.

Ян молчит.

– Так называется часть вырая, где живут древние ирийские боги. Там жил и я. В прави расположен пустующий замок Дивии.

– Значит, я уже была там.

Велес кивнул.

* * *

Шлюпка медленно скользит по воде, поверхность которой не имеет отражения. Мои глаза немного режет с непривычки после нескольких дней ночной темноты. В этой стороне нави, на рубеже мира мертвых, мира неприкаянных душ и рая, снег не порошит с небес, и погода более не кажется зимней.

Я распахиваю меховой жилет и свешиваю руку за борт, желая коснуться разлитого молока, меня никто не останавливает, но я не довожу начатого до конца. Рядом с ладонью – прямо из реки – резко выныривает нечто черное, пугая меня, заставляя одернуть кисть.

Пряди мокрых волос колышутся в воде. Заблудившаяся русалка. Ее голова всплывает под тихий плеск, она смотрит на меня бездонными черными глазами, не имеющими белков, в них отчетливо читается желание полакомиться мной, сделать меня легкой жертвой, добычей, едой. Завороженная, привлеченная энергией человека, опьяненная, она не сразу замечает двух богов.

Велесу приходится грубо окликнуть русалку, и та, очнувшись, переводит на них взгляд – и мгновенно ныряет обратно в молочную гладь.

Безмолвие и тишина продолжают окружать нас. Мы с Яном не общаемся, почти не контактируем, он старается на меня не смотреть. Мы вообще слишком мало говорим с того момента, как узнали, что Морана, его мать, проникала в мой разум и показывала мне фрагменты их совместного прошлого. Не особо радужного, а порой – пугающего, беспощадного, жестокого.

Мы еще не обсуждали, не успели обсудить то, что поведали его мать и брат Гай – детали из многовековой жизни моего дракона, от которых он до последнего хотел меня оградить. Утаивал, возможно, все же решив уберечь. Продолжая пребывать в закрытости и отстраненности. И в какой-то степени, желая не представать передо мной в темном обличье, поворачиваться ко мне не самой светлой ипостасью, страшась обнажать душу со всеми ее изъянами и глубокими пропастями, в которых обитают неведомые чудовища из кошмаров.

Одним из которых, скорее всего, и считал себя Ян.

Я догадываюсь, допускаю, что Ян ощущает себя несколько неловко, поэтому по большей части мы молчим.

Низкий голос Велеса просачивается сквозь пустоту, в которой мы застряли, распространяя спокойствие и безмятежность.

Велес начинает петь песню, неспешную и мелодичную, напоминающую балладу. Мужской бас смягчается, мне даже мерещится музыка, одна из тех мелодий, которые играла королева Барбара в бальном зале замка.

Облокотившись о бортик, ощущая тепло, исходящее от прижимающегося к моим ногам Кинли, я вслушиваюсь в слова, наблюдая, как рядом с лодкой время от времени мелькают стволы деревьев, будто растущие из воды.

Велес поет:

По млечной реке плыла ладья, ветер нес мою песнь —

Как средь дремучей чащи зимой, брел одинокий олень.

Теплом и светом явился он в мир,

рожденный любить и мечтать.

Он шел по земле со стаей своей, но судьба ему велела отстать.

Найти желая счастье вовне, он двинулся в собственный путь.

Оставив семью и друзей позади, он захотел ускользнуть.

Никто не знал тайных мыслей его, и чем был наполнен день.

Билась в сердце тоска и печаль, он стал похож на тень.

Память ушедших лет – прошлой жизни тушила огонь,

Медленно гас яркий внутренний блеск,

он стал недоволен судьбой.

Шелест осени царской звенел – золотом бор горел.

Олень шел один, не найдя себе пары.

Был столь одиноким олень.

С тех пор уже и не помнил никто, о хранимом в груди его,

Чего он ждал и грезил по ком. От стаи убрел далеко.

Когда зима наступила вновь, и вскоре пришли снега,

Метель замела благородное тело, истлевшее льдами костра.

Однако в тот день, когда он исчезал, вопреки былому всему,

Небо зажглось ярким пламенем желтым —

Бог ведал лишь, почему.

Он ощутил прилив силы и мощь, тело воспылало искрой.

Собою пополнив мир умерших душ, олень стал весенней росой.

Душа оленя вечной была, как вечным был зимний лес.

Как лес, что любил он всем сердцем своим,

где мечты схоронил белый снег.

И вновь обернувшись сиянья комком,

ступил в свою новую жизнь.

Столь странный путь, столь иной, но счастливый.

Шептал ему ветер – очнись…

Изгнанный бог замолкает. Наверное, еще минуту у меня не получается сделать вдох, и я не решаюсь отодвинуться от бортика. Ян задумчиво смотрит в одну точку. Попеременно на его лице появляются тени от широких стволов, вблизи которых мы проплывали, проглядывающих из тумана.

Не знаю, куда и на что направлены мысли моего дракона, но вдруг, набираясь храбрости, которой мне не хватало несколько долгих часов, я шепчу, осознавая, что подходящий момент не наступит никогда. Его попросту не существует.

– Ян, я не виню тебя за то, что было. Я сочувствую тебе. Хочу, чтобы ты это знал.

Ян выдерживает недолгую паузу и отвечает столь же тихо:

– Ава, и я не виню себя за то, что делал. Почти не виню. Я говорил тебе, что нужно меня остерегаться, не вовсе потому, что я совершал, а потому – что могу совершить. Не по своей воле и выбору.

Велес сидел нерушимо и не поворачивался к нам, притворившись, что не слышит нашего разговора. Поэтому у меня и создавалось впечатление, что мы одни.

Продолжая управлять шлюпкой, он аккуратно огибал стволы и выглядывающие из воды корни, вел нас иной водной дорогой, отличной от той, где мы проплывали в первый раз, умело ориентируясь в тумане, который существовал лишь для нас с Яном, скрывающий будто бы затопленный лес.

Фрагмент нашего недавнего разговора с Яном вклинивался в мой разум.

«Ава, есть еще много вещей, которых ты обо мне не знаешь. Других вещей».

«Ничего не поменяет моего отношения к тебе, Ян, – вымолвила я. – Тебе не о чем беспокоиться».

«Поверь, есть».

Оказывается, я ошибалась. Больше, чем моего осуждения, да и гораздо сильнее, он боялся за меня саму, за мою безопасность. И вспоминая несчастную Алену и волны крови, которые омывали ее плоть посреди пекла, я понимала, что тревоги Яна имеют под собой почву.

«Скорее бы мы убрались из нави навсегда», – пронеслось в моем рассудке.

Пока мы молча продолжали двигаться в ирий, навстречу тайне, в поисках отголосков моей утерянной магии – ключа, который может помочь избавить миры от кровожадных волколаков и в особенности уберечь от них явь, где они могли причинить максимум страданий и боли людям, я невольно продолжала размышлять о том, что увидела благодаря Гаю.

Кстати, я думала об этом постоянно – о том, что он показал мне с разрешения Яна.

Те части прошлого, которые касались их всех, посетить которые меня пригласил дракон.

Я не могла забыть историю Константина и Алены, и того, кем он стал в итоге. Я по-прежнему испытывала, может, и не ужас, но легкий страх при каждой встрече с ним, при всяком сказанном им слове. И вдобавок – жалость.

То, кем он стал, было оправданно и разбивало мне сердце, как и ему. Но я была рада, что не являлась Аленой, ни в какой из своих прошлых жизней. Вот и хорошо. Оно и к лучшему. Я наконец переставала ощущать внутреннее давление и смятение из-за того, что обязана ощущать к Константину нечто большее, если бы на самом деле являлась его утерянной возлюбленной.

Я могла перестать запутывать себя, могла уже не пытаться разобраться в истинном отношении к нему. Мы вообще не связаны друг с другом, и подобное осознание даровало мне облегчение и ощущение свободы.

Почему-то мне внезапно вспомнился Андрей и то, как мы танцевали с ним на берегу Ставров и Гавров у небесно-голубых меловых озер и как стояли с ним наедине в беседке возле моего дома, и наш поцелуй.

Мне вспомнился день, проведенный с ним вместе, на озере, на Виверне, когда папа ловил рыбу руками, из которой после сварил уху. Рядом с Андреем, в глубине своей души, помимо легкой симпатии, дружбы и заинтересованности, я ощущала то же самое чувство, какое обуревало меня и рядом с Константином, пока я считала, что являлась Аленой – осознание, что непременно должна чувствовать нечто еще.

И это лишь порождало пустоту. Гложущую. Ничем не заполняемую. Она, как дыра, зияла в центре сердца и поглощала все эмоции, как только я обнаруживала перед ней свои попытки полюбить кого-то.

Всегда была эта пустота. С Андреем, с теми, кто возникал в моей жизни до него… Но почему? Откуда она во мне? Сколько себя помню, я не сомневалась, что должна ощущать, чувствовать нечто большее к кому-то, но не могла.

И так продолжалось всю мою жизнь, повторяясь уже много раз.

Во время моих размышлений на меня смотрел Ян. И я перевела на него взгляд. Он тотчас же отвел свой.

Мой дракон до сих пор молчал. Конечно, ему в какой-то мере не по себе из-за того, что я выяснила о нем, хоть он и пытался убедить меня, что не смущен.

Дракон всегда был закрытым и до последнего не хотел впускать меня в свою душу. Но я побыла прямо там, в его сердце, благодаря его брату Гаю.

В итоге по воле дракона. Хотя, возможно, и против его истинного желания. Пожалуй, именно мать и надавила на него. Даже здесь он не мог быть свободным в полной мере, в которой хотел. Она вмешалась, пусть и не с худшими мотивами. Но он явно недоволен произошедшим, ведь, по сути, мать просто не оставила ему выбора.

Она стремилась продемонстрировать мне, каков он на самом деле, поскольку дракон никогда бы не поведал мне о своих испытаниях и муках. Но ей не следовало так поступать, действуя исключительно с той целью, чтобы во мне родились какие-то другие, новые эмоции, более интенсивные, сочувствующие и трепетные, ведь мое отношение к Яну и раньше было таким же, как и сейчас, когда мне открылась истина.

Нет ничего нового: я любила его тогда настолько же сильно, как любила и теперь.

Любила всю жизнь. И когда я вдруг машинально приложила руку к груди, словно пытаясь нащупать, отыскать ту самую, знакомую пустоту – ее почему-то не было на месте. Я нахмурилась, свела брови к переносице. В голове не успела мелькнуть мысль, я сразу же ее отогнала, в момент зарождения. Бессознательно и мгновенно подавила: она была очень странной… И мое тело тотчас вздрогнуло – раздался глухой удар о корму.

В нашу шлюпку врезалась точно такая же лодочка, со скульптурной фигурой на носу.

В лодке находилось некое существо в светлой мантии, держащее на руках младенца, склонившееся над ним, укрывающее его широкими белыми крыльями, как у ангела.

Существо баюкало ребенка. Велес уводил наше суденышко в сторону, шлюпка покачивалась на волнах, возникших от столкновения, а слева от нас, из белой дымки, возникла другая, точно такая же лодка – в ней рядом с ангелоподобным созданием сидела молодая девушка, обнимая тонкими длинными руками колени и не моргая смотрела вдаль.

Я задумчиво поглядела на нее, пока она не растворились в пелене.

– В прошлый раз мы плыли через так называемый черный ход. Но он слишком далеко и сейчас у нас нет времени возвращаться туда. Приходится преодолевать границу вместе с остальными, – пояснил Велес, повернувшись ко мне. И обратился к Яну: – Если нас заметят те, кто не должен, готов ли ты к новой войне, теперь между ирием и миром нави?

– Меня уже проводили этой дорогой раньше, – отозвался Ян. – Я предупрежден о последствиях.

Велес кивнул:

– Ты когда-нибудь видел, как выглядят врата?

Ян ответил отрицательно.

– Можешь взглянуть разок, дракон.

– Предлагаешь мне порыться в твоем разуме и готов обнаружить передо мной путь? – переспросил Ян.

– Предлагаю постоять на пороге моего разума. И мы уже на самой подступи, путь остался далеко позади.

Велес отвернулся, а я вопросительно посмотрела на Яна. Его взгляд замер на спине изгнанного бога.

Затем Ян осторожно коснулся плеча Велеса, после чего застыл в неподвижности на несколько долгих мгновений.

И вот зашевелились лишь его губы, тихо прошептавшие:

– Я никогда не видел ничего подобного. – Голос звучал изумленно.

Мне не показалось. Прямо сейчас он пребывал в разуме Велеса и смотрел сквозь скопившийся густой туман его взором, который мог созерцать все вокруг без магической защиты.

И когда дракон протянул ко мне ладонь, я вложила в нее собственную, и белый свет в моих глазах резко померк, растаяв в темно-синей ночи. Гладь реки стелилась тонкой извилистой дорожкой, озаренной полной луной, повисшей на небе впереди, окруженной кучерявыми пышными облаками. Там, вдалеке, они соединялись, сливались с водой, вздымающейся на горизонте волнами, размывая границы земли и неба, образовывая подобие туннеля, в конце которого виднелся яркий блеск светила.

Воды реки закручивались в вертикальный водоворот вместе с густыми дымными тучами, и вместе с нами, навстречу ему стремилась масса других лодок: десятки, сотни, тысячи. Я не представляла – сколько.

– Кто они? – спросила почти беззвучно я.

– Ты и сама знаешь, Ава, – произнес Велес.

Находясь в его разуме – и в голове Яна, – соединяясь прикосновением дракона и незримыми нитями и каналами с разумами божеств, я не нуждалась в озвучивании ответа. Я действительно знала его.

Чистые души, входящие в рай. И настоящие ангелы, которые их сопровождали.

В следующую секунду вспышка молочного цвета ослепляет меня – Ян отпускает мою ладонь, и я возвращаюсь в человеческое сознание.

Мы причаливаем к берегу и видим знакомую вертикальную стену млечного дыма. Здесь тепло – я распахиваю меховую накидку, ощущая приближение к миру вечного лета. Следую за Велесом, шагая в плотную массу пара, напоминающую облако, и оказываюсь под светом вечной полной луны.

* * *

Ясное ночное небо укрывает нас покрывалом из мириад сверкающих звезд. Полная луна в ирии висит в зените, озаряя светом устланный мягкой свежей травой простор.

Цветочный запах окутывает меня и преследует на всем пути до ирийской прави, даже когда величественный сине-кобальтовый дракон поднимает меня ввысь на могучих крыльях, рассекая ими ветер.

Бурый, исполинских размеров, свирепый медведь движется с молниеносной скоростью по земле впереди нас, преодолевая зеленую равнину, проносясь по холмам и перепрыгивая реки, оставляя позади утесы, показывая нам дорогу.

Где-то там, с его помощью этот путь проходит мой Кинельган, уцепившись когтями за лохматую медвежью шерсть.

Четверть часа проходит в полете, пока пейзаж не начинает разительно меняться. У горизонта поблескивает водная гладь, похожая на водохранилище или спокойное море. От него тонкой прямой лентой стелется канал, напоминающий реку, он пролегает через лесной массив и соединяется с территорией замка.

Мы приземляемся на широкой площадке у входа во дворец. Нас встречает пустота, и слышен лишь мелодичный шелест лиственных деревьев. Я оглядываюсь – за нашими плечами виднеется благоухающий ухоженный сад, но мы не обнаруживаем поблизости никого, кто мог бы за ним приглядывать.

Медведь и дракон, принявшие человеческие обличья, не задерживают взглядов на замке, вероятно, не ощущая в нем магического присутствия. Они хранят молчание и двигаются вдоль каменных светлых перил, которые открывают вид на величественный парковый ансамбль, окутанный ночью, и на море, омывающее каменистый берег вдалеке, за лесом.

Шагая за Велесом и Яном, спускаясь по переливающимся золотом ступеням к парку, я миную мраморные статуи и фонтаны с журчащей водой, покрытые тенями полуночи, отражающие свет звездных узоров. Ощущаю кожей дуновение легкого свежего бриза, приносимого сюда воздушными массами. Когти Кинельгана царапают по золоту под нашими ногами, иногда он взлетает и приземляется в широких вазах с цветами, с любопытством изучая новые яркие запахи и тихо фыркая и чихая от вдыхаемой пыльцы.

Подножие лестницы плавно переходит в вымощенную булыжником дорожку, приглашающую нас ступить в тень, отбрасываемую широкими ветвями лиственной растительности. Мы вчетвером блуждаем меж многочисленных фонтанов, огибаем облагороженное озеро, в котором я с удивлением замечаю неторопливо плавающих маленьких птиц. Выходим к той части ансамбля, где просторная площадка усажена низкими подстриженными кустами и уставлена скульптурами спящих ангелов, расположенных по контуру прямоугольного пруда. Он зарос водными лилиями: белыми и розовыми. А в центре, по щиколотку в воде, стоит женщина, спиной к нам – в платье из невесомой, насквозь просвечивающейся ткани. Полностью прозрачной. Когда она поворачивается, все, что прикрывает ее грудь – это пышные, янтарного цвета, вьющиеся волосы длиной до пояса.

Глава 10

Проигранная битва

– Более тысячи лет назад, в то утро, перед тем как умирал Троян, я была там и видела все воочию. Я догадывалась, что он мне неверен, и тайно следила за ним, как ревнивица. Я слышала, как он говорил Дивии обо мне, посмеявшись над ней и ее чувствами. Сказал, что давно любит меня, осквернил нашу любовь и мое имя, поведав этой женщине.

Мы внимали той, кого Троян называл Евгенией, а Велес – Живой, представив нам как покровительницу всех женщин и матерей. Голос ее высок и певуч, как щебет неведомой птицы.

– Но я не смогла просто так уйти от него. Я любила его. Но полагала, что и Дивия испытывала к нему сильные чувства, поскольку, невзирая на унижение, продолжила с ним встречаться. Но тогда я еще не знала, что ею двигала злоба от уязвленного самолюбия и жажда мести.

Пышные янтарные волосы богини раздувало теплым летним ветром. В пряди были вплетены золотые цепочки, голову украшала мерцающая корона-нимб из длинных лучиков.

Велес открыто смотрел на нее, глядя сквозь невесомую ткань наряда, без стыда и смущения рассматривая ее тело. Ян не опускал глаз ниже лика богини. Я стараясь не глазеть, одолеваемая смущением от ее наготы, и одновременно завороженно любуясь изящными чертами лица и украдкой – плавными изгибами ее фигуры.

Ян рассказал ей, что виделся с ее возлюбленным совсем недавно, когда находился в пекле, и имел удовольствие побеседовать с первым богом – Трояном.

Она с волнением спросила, как он, и Ян ответил, что в порядке настолько, насколько вообще возможно в аду.

– Дивия отомстила ему, – промолвила Жива. – Я застала его за изменой, именно в ту ночь стояла и издалека смотрела на их любовное ложе в ее замке, на вершине башни, под открытым звездным небом. До рассвета оставалось несколько часов – Троян должен был успеть вернуться домой до его наступления и укрыться от солнечных лучей, от мельчайших крупиц света в стенах нашего дома, за плотными шторами и ставнями, ведь от них он мог погибнуть, но вдруг красное солнце стало взыматься над горизонтом. Я не понимала, почему оно пожаловало так рано, но уже осознавала, что для Трояна это конец.

Когда он заметил огнистые мазки розовой краски на небосклоне, он лишь успел выкрикнуть, что Дивия – убийца. А та громко рассмеялась в ответ. Тут я все и поняла: он был так глуп, тщеславен и самоуверен, что поведал ей тайну о своей уязвимости перед солнцем и предположил, что она этим не воспользуется.

В ту ночь, в тот рассвет все и произошло – его жизнь и свобода оборвались. Прекратились и наши отношения. Троян нехорошо поступил и со мной, и с ней, но смерти не заслуживал. Дивия не имела права его убивать. Я же не успела рассказать, что мне известна правда о его предательстве, и не успела потребовать от него извинений. Вдобавок мысли о том, что я его потеряла, вероятно, на длительный срок, о том, что ему сейчас плохо, лишили меня доли ненависти к Трояну. Мы слишком долго были вместе, и я продолжала его любить, несмотря на его деяния.

Дивия встряла в наши отношения, и теперь они были окончены.

Я злилась на нее, гневалась и бранила, но меня по-настоящему волновал Троян. Его не расщепило. С ним случилось иное. Я догадывалась, где он – там, куда и должен попасть умерший бог. В аду. И я отправилась к Чернобогу, просить об освобождении.

Правитель пекла согласился выпустить моего любимого, но только когда тот искупит грехи. Какая насмешка! Ведь я понимала: это может занять не одну тысячу лет. В тот день ни на какие мои уговоры или просьбы Чернобог не отреагировал, не посочувствовал и не откликнулся на зов о помощи. И я ушла ни с чем, тихо переваривать свою злость, утрату и одиночество, пришедшее на смену всепоглощающему счастью, которое я совсем недавно имела. Я заперлась в своей боли и не могла ни на чем сосредоточиться. Я слушала шум ветра, напоминающий мне голос Трояна, его пение, вдыхала запах моря, которым всегда благоухал мой возлюбленный, и слушала чужие молитвы, о которых мне шептали звезды.

В ту эпоху в яви началась война – я знала об этом от людей, что просили о спасении. Волки, изгнанные из ирия, а после – из нави, терроризировали их мир уже несколько десятков лет. Среди них самым громким оказался голос некоей девушки. Она молилась: отчаянно, с рвением и надеждой, раздавленная горем, но молилась не мне, а богине луны – моей врагине и сопернице.

Благодаря ее свету в полнолуние кровожадные волки усиливали магию и могли принимать истинный звериный облик. Сквозь неуемный плач человеческая девушка просила не давать им силу. Просила защиты.

Наверное, Дивия игнорировала молитвы, поскольку девушка продолжала нашептывать небесам и звездам. Большинство богов давно не слушают молитвы смертных. И Дивия поступала так же. Дивии было все равно.

Зато мне – нет: в печали девушки я находила себя. Будучи заложницей одиночества и тоски от разбитого сердца, я пуще прежнего, еще отчетливее слышала воззвания людей: к себе и к другим богам. Увы, просьбы оставались без ответа. Это и стало главной ошибкой Дивии. Она не откликалась людям, и я смогла представиться ею.

Однажды утром до меня донесся отчетливый голос той девушки – и я поняла, что он раздается не из яви и даже не из нави, а из ирия. Как оказалось, она была достаточно храброй и мужественной, чтобы добраться сюда через навий лес – путь был известен людям в древности. Она явилась сюда, желая разыскать Дивию. И я решила – пора действовать, ведь я могла решить сразу несколько проблем: помочь страждущей и себе.

В тот день я вознамерилась отомстить Дивии за то, что она совершила. Я захотела лишить ее силы луны, энергию из которой она черпала, коей управляла. Я предположила, что сумею навсегда ослабить ее.

Я могла поразить ее чарами, но тогда она догадалась бы, что это я. И мне повезло использовать смертную в своих целях.

Я пригласила девушку в замок, она назвалась Миной и пожаловалась, что волки убили ее брата, отца и мать. В живых, помимо нее, остались малолетние сестры и у нее не было другого выбора, кроме как прийти сюда и просить защиты. Я выполнила ее просьбу – наделила ее магией, которую она сможет передать сперва младшим сестрам, а затем – будущим дочерям. От девы к деве.

Я создала новый клан ведьм, где девушки будут заклинать луну каждое полнолуние, дабы Дивия потеряла власть, ее сила ослабела, а необычайная красота, которую ей дарует энергия луны – исчезла. Чтобы Дивия уже никогда не смогла управлять светилом на небе. А волки более не могли использовать ее свет для магических обрядов.

И я научила Мину молитве, заклинанию, которое читалось при полной луне, не позволяя колдунам обратиться.

К заклинанию я сделала приписку, которая была мне нужна, слова в нем оканчивались фразой: «…и смерть не подступится: обиталище обессиленных для нее обернется преградой – пу́стым месяцем полной луны». Таким образом Мина думала, что богиня луны наделила ее чарами, которые будут защищать ее семью от волков. Но то была я, Жива, которая будет защищать и ее семью, как и остальных живых существ во всех мирах – от Дивии.

Храбрая Мина ни о чем не догадывалась. Она поверила, что я и есть богиня луны. И просто милосердно защищаю ее от оборотней.

Я наделила магией весь ее род, настоящий и будущий. То была часть моей души, полная ненависти, злости и гнева. Воспламенившаяся благодаря Дивии, которая ее же и погубила. Непомерная сила, обжигающая, неудержимая, но направленная лишь на мою соперницу.

Виток магии оставался в каждой смертной ровно на такой срок, чтобы не успеть разрушить своей мощью хрупкую человеческую плоть и повредить душу, скользил между ними, ни на ком долго не задерживаясь. Сперва от сестры к сестре, а потом переходил к дочерям, когда кто-либо достигал возраста восемнадцати лет.

Я решила, что так будет правильно, поскольку в древности девы выходили замуж совсем юными, и к этому возрасту у них уже были дети, которым они могли передать магию. А проследить за источником чар оказалось весьма сложно. Я не сомневалась, что никто их не заметит. Если же ведьма умирала, магия переходила к другой. Цепочка никогда не должна была прерваться.

– Значит, так волки и перестали обращаться, и война была проиграна ими, – проронил Ян. – Мы долго пытались понять, в чем дело и куда они исчезли. Получается, причина была в тебе.

– Да, – подтвердила Евгения. – С тех пор я долго наблюдала за подопечными, помогала им, наделяла благополучием. Старалась, чтобы род Мины не оборвался, а магия передавалась. Посылала им благодать и помощь, женское здоровье, а когда кто-либо не мог зачать ребенка – я благословляла женщину на материнство. – Богиня сделала паузу и наклонила голову набок, внимательно посмотрев на меня и с интересом разглядывая.

Уголки губ Живы поползли вверх, она мягко улыбнулась мне и едва заметно кивнула, а меня пробила мелкая дрожь.

Жива – покровительницей женщин и матерей… Возможно, она помогала и моей матери.

А я родилась как раз вовремя: мама была уже взрослой, а обладательницей амулета-лунницы являлась тетя, но и ее возраст приближался к совершеннолетию. В роду не оставалось никакой другой девушки или девочки, и тетка не могла передать магию никому.

Тогда и появилась я. И была единственным ребенком в семье. Но я никогда не задумывалась, почему мама уже не рожала.

Возможно, мое появление на свет было своего рода чудом.

– Я имела беспрепятственную возможность наблюдать за каждой женщиной в этом роду, возвращаясь к ним по незримым нитям своих чар. И как-то раз я увидела рядом с одной из смертных тебя, дракон, – продолжала Жива. – А ведь ты – сын самого Чернобога. Я знала, как для вас важно, чтобы волки больше не обращались. Я невольно помогала вам, несмотря на то, как поступил со мной твой отец. Оказывала вам поддержку и тысячу лет назад, и сейчас. Однако вы не подозревали, что это делаю я. Но моя причастность должна была оставаться тайной, поскольку Дивия – сестра твоего отца, и он, конечно, не будет в восторге от того, что я с ней сотворила.

Я стала реже навещать подопечных, но я понимала, что возле тебя им ничего не будет угрожать. Юную Алевтину я навещала лишь раз. Кода же на небосклоне сошлись воедино солнце и месяц, я сообразила, что случилась беда – и мое заклинание перестало действовать.

Я пыталась перенестись к Алевтине, к источнику своих сил, но не натыкалась на что-либо осязаемое, лишь на кромешную темноту и полнейшую тишину. Так я решила, что ты умерла, как и остальные члены твоей семьи, а моя цепочка – оборвалась. И Дивия опять обрела могущество.

А когда солнце исчезло и ирий охватила ночь, я поняла, что Дивия стала еще сильнее, чем прежде. Я не ждала вас, но очень рада, что вы пришли, – заключает она, обращаясь к Велесу и задумчиво всматриваясь в Яна. – Спустя некоторое время резко поворачивает голову ко мне. – Хорошо, что ты до сих пор жива. Я считала тебя погибшей.

Меня опять колотит.

Эта встреча, как и ее речи, напомнили мне слова Дивии в доме Яна. Богиня тоже каким-то образом знала, кто я такая. Причем еще до того момента, как я познакомилась с ней.

И та богиня была опасна, мы оба помнили, чем закончился вечер – колдовством, насильственным обращением меня в озерницу и осенним пустым лесом, где я буду блуждать несколько дней, переполненная безразличием к тем, кого люблю, и чуть не умру от обезвоживания, голода и лихорадки.

Дивия сперва тоже вызвала у меня доверие, которое разрушилось в одночасье, когда нас атаковали волколаки, которых она и привела.

И потому к Живе я относилась настороженно. Я сделала короткий, неосознанный шаг ближе к Яну, невольно ища защиты, и наши плечи соприкоснулись.

– Если бы ты могла снова сковать ее – ты бы это уже сделала, верно? – спрашивает Ян.

Я не совсем понимаю, что именно он имеет в виду.

– Да, – отвечает Жива. – Магия, часть души, которую я отдала Мине, не вернулась ко мне. И достаточной силы, дабы ее победить, я теперь не имею. Мои чувства негодования притупились за столько лет, а та сила родилась от великого гнева и пылающей ревности. И даже если я сейчас воссоединюсь с ней – она меня разрушит, я не выдержу подобную боль из собственного прошлого. Поэтому ключ ко всему – эта юная девушка.

Я хмурюсь, вслушиваясь в смысл сказанного ею.

И глубоко вдыхая свежую прохладу летней ночи, благоухающей цветами, возражаю:

– Но я не могу пользоваться вашей магией. Мне исполнилось восемнадцать лет.

– Думаю, я смогу заново передать ее тебе, но мне нужен источник, – заявляет Жива. – Где он?

Мы с Яном переглядываемся. Я вспоминаю свой амулет: серебряную цепочку с кулоном в виде лунницы, с перламутровым камнем адуляром в центре. И мысленно вижу – как наяву, – что огромные черные лапы подцепили мою двоюродную сестру Кристину за спину, и она неестественно выгнулась, извергнув стон боли от впившихся в ее позвоночник когтей.

Всего на секунду задерживаю внимание на воспоминании, и перед внутренним взором блестит серебро лунницы на шее погибшей сестры.

Я совсем забыла об амулете с того самого момента, когда в спешке покинула дом – родную ферму – на широких крыльях кобальтового цмока. Забыла о том, что передала амулет Кристине и он остался на ее шее. Где он сейчас? Похоронен вместе с ней? Или предусмотрительно отобран волками?

– Ян? – лепечу я.

– Когда я возвращался на место происшествия, лунницу не обнаружил. Вероятно, волколаки забрали его. Кулон утерян.

– Лунница? – переспрашивает Евгения. – Кулон почти ничего не значил. Обладание им просто указывало на принадлежность магии конкретной хозяйке. Это атрибут. Но где лунный камень? Когда я мысленно пытаюсь следовать к нему, обращаясь к собственным чарам, я не вижу ничего, кроме черноты.

– Лунный камень и был в луннице, – отвечаю я, впадая в отчаяния.

Мы проделали огромный путь, от моей фермы до рая, побывав в нем уже второй раз, чтобы понять – неудача поджидала нас здесь.

Но Жива отрицательно мотает головой из стороны в сторону.

– Нет, – говорит она. – Если хозяйка умирает, магия переходит к следующей по женскому роду. Если таковой нет – в лунный камень. Другой, большой. Он и был источником, хранилищем силы, которая не могла высвободиться и исчезнуть в ту ночь. Поэтому я и создала его, ведь лишившись контроля, чары принесли бы с собой разрушение в мир яви. Где он?

Я теряюсь. Не могу припомнить ничего подобного и начинаю нервничать, копаясь в мыслях. Чувствую облегчение от того, что надежда есть, но и в то же время напрягаюсь, поскольку уверена: никакого большого лунного камня в нашем доме нет и в помине.

– Я никогда его не видел, – сообщает Ян, вторя моим размышлениям, – и твоя мать о нем никогда не упоминала. К тому же если бы камень и находился в доме, то, когда я возвращался на ферму утром – после происшествия, – я бы почуял наличие твоей спрятавшейся магии в нем, но ничего такого не произошло.

– Ее мать могла не знать о нем, – настаивает Евгения. – Ее предки могли спрятать камень очень давно или убрать подальше, думая, что нет надобности хранить его на виду. Почти тысячу лет он не имел никакой функции и был пуст.

– Мы найдем его, – заверяет Ян, словно и правда решительно настроен на поиски. Хотя бы потому, что у нас нет иного выбора. – Твои предки жили в других местах, Ава. Думаю, придется отправиться туда.

– А если ты намерена помочь им, – басит Велес деловито, – нельзя терять ни минуты. Приглашаю тебя спуститься в темную навь, Жива.

Внезапно раздается мелодичный звук вроде перезвона колокольчиков. Сережки в ушах Евгении побрякивают, когда вновь она качает головой.

– Я уже вдоволь отомстила Дивии, – неожиданно говорит она. – Минуло много лет, и она сполна наказана. Я успела простить Трояна и даже ее. В последние годы я сдерживала Дивию, но не из-за мести, а потому, что она поистине опасна. Мне не хотелось, чтобы она причинила кому-нибудь вред и боль, как нам с Трояном в далеком горестном прошлом. Но теперь у меня есть другая цель. Сковать ее снова – крайне важно для вас, а я желаю, чтобы Троян появился тут и опять находился рядом со мной. Вот и все, что мне нужно. И таково мое условие. Ты – сын Чернобога, освободишь Трояна. И после – я помогу вам.

Ян крепко стиснул зубы. Несколько часов назад он отказал в освобождении Трояну. Теперь его о том же самом просила Жива.

И если с Трояном ему удалось сторговаться, манипулируя чувством жажды отмщения своей убийце, то Жива была непреклонна. Она ясно намекнула, что расплата с соперницей ее не интересует. И все, к чему она стремилась – вернуть любимого. Она ждала этого целую тысячу лет. Любила его, несмотря на время, невзирая на глубокие душевные раны, нанесенные ее сердцу, простив предательство. Троян необходим ей.

И она ни на что не променяет шанс вернуть его домой, наконец освободив от цепей Чернобога.

* * *

Мы выдвигались в обратный путь без промедления. Сообщив, что будет ожидать нас на границе нави, Жива в одночасье, под звук схлопывания, похожий на обратный свист пули, возвращающейся в ствол ружья, обернулась грифоном – крупной птицей с когтистыми лапами льва с белоснежными крыльями, покрытыми перьями. Расправив их, оттолкнулась от земли и взмыла в воздух, подчиняя себе поток ночного ветра, поднявшего пыль с земли, разметавшего мои волосы в стороны. Несколько секунд я смотрела ей вслед, наблюдая, как неведомое создание удаляется от нас, настигая небеса.

Столб темного смога заклубился слева – из густой бурой тучи послышался рев медведя, а когда синие молнии, словно удары грозы в кобальтовом облаке, окружили меня, земное притяжение перестало существовать – меня подбросило вверх.

Мое тело переворачивалось в невесомости, делая кувырки, несколько мгновений я кружилась словно в танце с Яном, крепко держащим меня за руку. Я не видела его, но чувствовала физическое присутствие сквозь пелену лазурного тумана, чувствовала лесной хвойный запах, наполненный оттенками дыма, окутывающий меня.

Ян обращался, менялся, плавно, но стремительно, терял облик человека и принимал могучую форму цмока. Не отпуская меня, купаясь вместе со мной в потоке бурлящей энергии, которую же сам и создавал. Поднимая меня ввысь, подхватывая, колыхая и усаживая на чешуйчатую спину величественного дракона, свою спину, медленно рассеивая плотную завесу перед моим взором, обнажая луну и звезды.

Мы проворно отдаляемся от земли под гром от взмахов разветвленных крыльев Яна. Дворец Живы, благоухающий цветами, усаженный зеленью парковый ансамбль, спокойное море за полосой лиственного леса – все остается позади.

Мы пересекаем необъятные просторы ирийской прави, быстро сменяющиеся виды гор и равнин, пока не достигаем вертикальной стены, сотканной из полотна сгущенных облаков. Ян снова меняет форму, я парю в невесомости рядом с ним несколько долгих секунд, после чего оказываюсь у него на руках. Он бережно ставит меня на пушистую траву, покрытую влагой, сверкающую от росы, и оглядывается в ночи, в поисках внушительного силуэта приближающегося медведя. Но его пока нет.

Мы ожидаем Велеса и Кинли на рубеже млечной реки, не пересекая границу, разрезающую полуночный мир резкой линией облаков. Я делаю глубокие вдохи, свободно дышу, наслаждаясь возможностью наполнять грудь чистым ирийским воздухом, совсем не похожим на обделенный кислородом, вязкий воздух нави. Запрокинув голову, пристально смотрю на звезды – необычайно яркие, переливающиеся, мигающие. Низкие. Мне чудится, что до них можно дотянуться, с легкостью достать вытянутой рукой.

Замечая, куда направлен мой взгляд, Ян тоже поднимает голову к небу.

Не моргая, безотрывно глядя в космическую мглу, я спрашиваю первое, что вспыхивает в мыслях – и вернулось на языке во время разговора с Живой.

– Разве Чернобог не знал, что волки питаются энергией луны?

Поворачиваясь к Яну, созерцаю, как свет звезд отражается в голубых радужках дракона.

– Почему он не попросил Дивию, свою сестру, чтобы та не позволяла использовать им ее магию? Почему не попросил ограничить их?

Ян внимательно выслушивает меня. Выдерживая паузу даже после того, как я замолчала.

Его глаза пробегаются по моему лицу, изучая его, а потом окутывая меня необычайной мягкостью своего взгляда, Ян отвечает:

– Он был в курсе. Но сейчас – не ее война. Она не стала бы себя втягивать. Дивия ведь даже не дракон.

«Нейтралитет», – думаю я и понимающе киваю. Дивия хранила его когда-то, как и Велес, пока это не стало для нее личным, пока не выбрала сторону. Не нашу, а иную.

– Когда я встретил твою мать и выяснил, что она читает молитву, заклинание при полной луне, я не сомневался, что ей помогает именно она – моя тетя. Для меня тогда открылось, как именно мы выиграли войну – и с помощью кого. Я давно не посещал навь, не возвращался сюда и не имел возможности уточнить, правда ли именно Дивия помогла драконам в победе с волками и почему. Не знал наверняка, Смог ли ее попросил. Но я был уверен, что нечто подобное являлось правдой. Логично полагать, что она дала часть магии твоему роду, магии, которая воздействует на лунный диск, на энергию светила. Но я ошибся. Это была Евгения. – Безмятежные глаза Яна вспыхивают ультрамариновым – резкая вспышка, распространившая вокруг невидимое напряжение.

Он уже не смотрит на меня, а вглядывается в даль, в горизонт, точнее, в границу тьмы и полутьмы, в озаряемые ледяным светом луны окрестности поляны, куда вышагивают двое, возникая из мрака ночи. Они двигаются медленно, и мне кажется, что время замерло, блокируя их движения.

Ян не встревожен, он задумчив и сосредоточен. Тихо выдыхая горячий пар, стискивает зубы и мгновенно их разжимает, будто усилием преодолевая секундный порыв гнева. Затем приковывает свой взор ко мне, опять наблюдая за мной. С выражением некого необъяснимого сожаления или даже сочувствия.

Я недоуменно щурюсь и вижу, как, словно в замедленной съемке, к нам приближаются мужчины. В одном я узнаю Велеса. А вот второй… Как странно.

Однако домысливаю, что белое пятно на плече второго, возможно, именно мой Кинли.

Но походка второго мужчины кажется мне знакомой. Причем настолько, что я не решаюсь в это поверить.

– Не может быть… – шепчу я.

К нам идут двое мужчин. Один – Велес, а другой… другой…

Мой отец?

Папа?

Он здесь?.. Но откуда?..

Белое пятно – и это действительно Кинли – спархивает с его плеча и усаживается на плечо Велеса, подол шубы которого шумно ворошит густую траву.

Они находятся в нескольких метрах от нас, когда ночное светило озаряет их лица, сметая тени, подсвечивая их черты.

Я дрожу, бесконтрольно и судорожно. Сердце начинает колотиться, бешеный стук поднимается к горлу, вырываясь из грудной клетки. Громко гремит в ушах. Слезы обжигают глаза – резкая душевная боль вонзилась в сердце.

И вместе с болью приходит тепло, словно горячая кровь, вплеснувшаяся из открытой раны, омывает кожу и тело, согревая меня. Она сочится из воображаемой дыры, образованной невидимым лезвием ножа, острым, с зазубринами, напоминающими волчьи клыки, которые когда-то изорвали в клочья плоть моих родных и царапали мою плоть изнутри…

Тем самым лезвием ножа, которое проделывало в сердце прореху, бесчисленное множество раз, вонзающееся в него и покидающее.

Вонзающееся и выходящее наружу. Раз за разом. Вычищая из моей души любовь, надежду, радость, жажду жить и дышать, не оставив ничего.

Я слишком долго была мертвой внутри, не осознавая этого. Моя душа погибла там, у стен родного дома, у драконьих вольеров, вместе с моей семьей, хоть и осталось невредимым тело, которое спас Ян. Но теперь – я снова чувствовала себя живой. Благодаря боли. Благодаря воспоминаниям.

Благодаря осознанию, что пусть отец и был потерян для меня, но не для этого мира. Не для вселенной. Боль одновременно опустошала меня и наполняла.

Отец. Я помнила его взгляд, замерший на мне в ту полночь, помнила его крик: «Беги, Ава!»

Он пытался меня защитить тогда, в конце.

В конце собственной жизни и нашей жизни вместе. Я помнила, словно это было вчера, как ноги папы подкосились, а черная тень огромного животного поглощала его, протаскивая по земле назад, все дальше от меня, а он хватался руками за землю, но у него не хватало сил удержаться. И тогда, вглядываясь в лицо отца, я понимала: он уже не моргал, просто смотрел на меня, бездвижным взглядом. Его лицо было перепачкано кровью и грязью.

Я срываюсь с места и подобно пуле, подобно штормовому ветру бегу вперед. Несусь, не видя куда. Все кругом расплывается от слез. Я в одночасье настигаю его, врываюсь в его объятия, обнимаю крепко – что есть мочи, – и отец сильно сжимает меня в ответ. Он целует меня в лоб и в щеки, проводит ладонью по моим волосам, широко улыбаясь. Он не расстроен. Лишь я плачу навзрыд, пытаясь открыть глаза и посмотреть в его лицо.

И беспрерывно шепчу:

– Папа… папа…

– Успокойся, милая, – говорит он. – Все хорошо, Тина. Все в порядке. Я так рад, что ты невредима. Рад, что Ян позаботился о тебе.

Слышу приветственный голос дракона за спиной.

Я с трудом отрываюсь от папы, Ян жмет отцу руку. Они оба улыбаются, а я взахлеб рыдаю, закрывая лицо ладонями.

– Я не успел уберечь всех, прости, Лев, – глухо бросает Ян.

– Это было не больно и очень быстро, – отвечает папа. – Не вини себя. Я лишь переживал за Аву, но ты ей помог. Спасибо.

Ян тяжело вздыхает. Не знаю, злится он или нет на то, что Велес привел сюда моего отца. Но если изгнанный бог не увидел в этом ничего дурного, то и Ян не должен сердиться. Вероятно, он переживает, видя мою неугомонную дрожь. И истерику.

Папа продолжает успокаивать меня. А я не представляю, что ему сказать. Понимаю: что бы я ни произнесла, этого все равно будет мало. И встречи, и разговора все равно не будет достаточно. Никогда. Этот короткий миг развеется, как пепел. И не продлится вечно. Никто и ничто не позволит нам остаться здесь, вместе, на поляне с мягкой травой под покровом ночи и мигающих звезд. Но мысли о том, что после всего он оказался в раю… Они обнадеживают. Он действительно очутился тут. Получил место в лучшем мире.

– Ты делаешь важное дело, Тина, и ты справишься, – говорит папа, крепко держа меня за плечи. – И я буду ждать тебя здесь. Спустя твою целую жизнь. Долгую и прекрасную. Для тебя время продлится дольше, для меня – быстрее. Но мы встретимся, обещаю. Обязательно.

Слезы без устали катятся по моим щекам. Я не могла вообразить, что когда-либо снова увижу родителей. И вдруг сердце пропускает удар. Грудь неприятно сдавливает, к горлу подкатывает ком.

И я начинаю озираться по сторонам. Вглядываться в даль, в тени, во мглу позади отца и Велеса.

– Мама? – спрашиваю растерянно я. – Где мама?..

Папа слабо улыбается. Это грустная улыбка, печальная. Отец не желает меня расстраивать.

– Ее со мной нет, – кратко говорит он.

– Как нет? – переспрашиваю я.

Он медлит. Не хочет отвечать? Но ему приходится объяснить.

– Я не знаю, где она. Но в ирий она не попала.

Я поднимаю красные, воспаленные глаза на Яна. Испуганные, недоверчивые, пытливые.

Тот поджимает губы. Вот поэтому он и недоволен встречей. Он понял все намного быстрее меня, когда увидел, что отец один.

– В ад она не попала, успокойся, – произносит дракон. – Она не такую жизнь вела.

– Наверное, она не смогла с чем-то справиться на рубеже при искуплении, – признается отец. – Твоя мама слишком долго не могла его завершить. Что-то тревожило ее. Нечто из этой жизни или из прошлых. И оно не отпустило ее сюда. Но я верю, что она придет. Рано или поздно. И я буду ждать ее, как и тебя.

Я стараюсь не задумываться о его словах о прежних воплощениях. Пытаюсь не мучиться себя мыслями о том, что он – мой отец – являлся кем-то еще.

Однако сейчас он был таким же, каким я его помнила и одновременно чужим. Другим. Похожим на себя и не похожим. Я осознаю, пусть и прилагая невиданное усилие, противоречиво черпая силу из собственной слабости, что мне ни в коем случае нельзя размышлять о том, что мама могла по-настоящему застрять в нави.

Я просто обязана верить в то, что ее душа направилась обратно в явь с помощью слуг Велеса.

Но если она в нави? Нет, о таком нельзя и думать.

Но я уже не могла остановиться. Что конкретное мама не могла отпустить? За что не смогла себя простить? За что винила себя? А если она не отпустила меня? Оставшуюся на ферме, на земле, орошенной холодным дождем, окруженную стаей свирепых оборотней.

Что не дало ей пойти дальше в ирий? Она не была плохим человеком, совершенно точно! Она очень любила меня. И любила отца. И друзей, и многих людей.

Она любила всех и вся, кто ее окружал. Она была почти святой, кладезем доброты. Но я знала лишь часть ее души. Одну-единственную грань. Сколько всего другого в ее глубинах было сокрыто? Миры яви и нави были такими разными и огромными, и мы потерялись в них, мы потерялись с ней, бесконечно потеряли друг друга.

– Будь умницей, доченька, – говорит папа.

Я понимаю, что он прощается со мной. Неужели так скоро?

– И не расстраивайся. Живи счастливо. Обещай мне, что проживешь счастливую жизнь, полную впечатлений.

Обещание кажется мне глупым. Сложным. И невыполнимым. Нереальным, если он останется здесь, а я уйду. Если моей мамы нет, и я не знаю, где она. О счастливой жизни не может быть и речи. Я не способна поверить в нее.

Тем не менее я кивнула.

– Я очень сильно люблю тебя, – добавляет он.

Я что, должна с ним попрощаться? Нет, я не верю, что сейчас уйду.

Не верю, что говорю ему последние слова.

– Я тоже люблю тебя, папа.

Он крепко меня обнимает и прижимает к себе. Мы стоим не шевелясь несколько минут, но больше времени у нас нет.

Меня отцепил Ян. Я скомканно пролепетала что-то напоследок. Отец не проронил ни слезинки. И попросил Яна позаботиться обо мне. Все-таки он был тем же самым, но немного другим. Более спокойным. Счастливым. Будто уверенным в хорошем исходе: нашего свидания, моей миссии рядом с Яном, моей жизни и нашей будущей встречи.

Он словно знал, что со мной все уже будет хорошо, и переживаний для него больше будто не существовало. Вообще никаких.

Крепко взяв меня за руку, Ян тащил меня в белый туман и настоятельно велел не оборачиваться, но я не могла ничего с собой поделать.

Я глядела на папу, а он махал мне рукой на прощание – с мягкой, любящей улыбкой на лице. Он смотрел нам вслед, провожая.

Наши взгляды были прикованы друг к другу, пока белый свет защитной пелены границы миров не застелил мой взор.

Значит, такой впредь и будет моя жизнь? Фальшивкой. Еще долго. Без отца. Без родных. Они обретут другое место, я буду чем-то мизерным, как капля в море, а они для меня, как и прежде, – всем.

А я… я буду влачить с тягостью год за годом, томясь в ожидании, что однажды наконец умру? И стану наконец собой. И вспомню себя, настоящую. Иную.

Неужели все мое бытие превратится в ожидание смерти? Освобождения? Станет необходимостью смирения с потерями, которые я несу?

Возможно ли, что кончина наступит быстрее, чем я рассчитываю? Желаю ли я, чтобы подобное случилось?

Когда мы пересекли границу, я все еще плакала. Надрывно и беспрерывно. Мое тело содрогалось.

Ян остановился, развернул меня к себе и обнял, прижав к плотной ткани черного камзола.

– Велес, зачем ты это сделал? – раздраженно и сердито спрашивает дракон.

Но Велеса, который направляется к лодке на берегу, к воде, и не заботит обвинение Яна.

– Она должна была попрощаться, – непринужденно отвечает изгнанный бог. – Все, что произошло с ней – противоестественно, и ты уже в курсе. Ну а боль, причиненная волками из мира нави, помешала ее матери двигаться дальше, не впустила ее душу в вырай, не даст и Аве. Ты пока не понимаешь, но поверь, со временем эта встреча спасет ее.

Велес скрывается в тумане, ступая в воду, рождая всплеск, оставляя нас наедине.

До нас доносится его негромкое и угрюмое: «Как же сложно быть людьми. Мне вас так жаль… так жаль…»

И Яну тоже меня жалко.

Мы стоим вдвоем, в безмолвной тишине, нас окружает влажный, плотный воздух, какой-то непрозрачный и матовый, прячущий нас в безразмерном пространстве белесого света.

Ян чуть отстраняется и убирает волосы с моего лица, решительно намереваясь успокоить меня.

Широкими ладонями он вытирает слезы с моих опухших глаз, с моих щек и воспаленных губ. Гладит меня по спине. Его уста нашептывают мне, его дыхание касается моей кожи.

Мы стоим столь близко друг к другу, что дышим одним воздухом.

И его действия не напрасны. Утешения сработали – я постепенно прихожу в себя. От ровного и мягкого тона – затихаю. И мне хочется еще большей защиты, еще большей близости с ним.

Я впитываю тепло его тела, его губ, замерших возле моих – дрожащих.

– Ава, ты справишься, – шепчет он, убеждая, вселяя в меня веру в лучшее, – я знаю тебя.

И всем телом, всеми мыслями я желаю снова к нему прильнуть, вжаться в него.

Ведь в драконе заключается мое спокойствие. Он – все, что у меня осталось от прошлой жизни.

Я хочу потянуться к нему, уткнуться носом в горячую шею дракона, находиться рядом с ним – естественнее, чем дышать. Все, что я делала на протяжении всей своей жизни – это была рядом с ним, а он со мной.

Но я вскидываю на него глаза. И словно просыпаюсь, только сейчас замечая – между нашими лицами не осталось никакого расстояния.

И Яна настигает то же самое осознание.

Мы оба отшатываемся друг от друга.

Нет, вовсе не потому, что нам неловко. О нет. Ведь мы не были чужими. Это нечто другое. Да, мы разные, но отнюдь не чужие. Но здешний мир…

Этот белый свет границы рая и мира теней… Этот красный свет из его прошлого, зарево, тянущееся из пекла…

И семья Яна… Все это внезапно встало между нами.

У нас всегда была дружеская теплая связь, неразрывная и давняя, но сейчас слегка испуганный, неестественно напряженный взгляд Яна буквально говорит мне – чем это родство, чем эта связь могут закончиться.

Его отец, Чернобог, убил возлюбленную Константина. И мог причинить вред и мне, если бы обо мне узнал, дабы наказать Яна, причинить ему неслыханную боль и страдание, на языке которых Чернобог общался тысячелетиями. А я важна для его сына. Вот чем обычно заканчивается такая связь, будь она любовью, дружбой, любой иной привязанностью, имеющей какую угодно форму и выражение…

Я понимала, что мы думаем об одном и том же, и совершенно очевидно, что разум дракона лишился покоя в эти минуты.

Ян отвел от меня взгляд, уставившись поверх моего плеча. Опять отдаляясь. Угасив драконье тепло. Превращая алый огонь внутри бессмертной души в синий лед. Вспоминая о том, что должен быть холодным со мной. Или искренне желая этого.

Но какую именно боль могла принести Яну моя потеря? Бесконечное, неумолимое чувство разрушающей вины? Или скорбь?

Трогаясь с места, мы двигаемся сквозь белый пар и выходим к Велесу. Они с Кинли покорно ждут нас в лодке. Путешествие обратно в навь проходит в гробовом молчании. Время тут неопределимо. Растянуто. Неисчислимо. Но по ощущениям, лодка причаливает к берегу спустя несколько часов.

В матовых пластах воздуха просвечивают силуэты цмоков, знакомых мне и не очень. Возле них – в прозрачном платье, с лучистой золотой короной-нимбом на голове – стоит Евгения.

Когда мы приближаемся к ним, Велес поворачивается ко мне и Яну и сообщает, что он сделал все, что мог. И сейчас он вынужден оставить нас и идти туда, где будет нужнее.

– Час настал, – объявляет он.

Мне его замечание кажется справедливым. Он и правда многое для нас совершил, действительно помог, хотя, возможно, в принципе не должен быть на нашей стороне. На стороне драконов. Особенно учитывая взаимную личную неприязнь, что была у него с отцом Яна.

Я знала Велеса совсем недолго, но мне не было радостно от мысли, что я опять вынуждена попрощаться с кем-то еще. Сперва отец, а теперь Велес. Я привыкла к нему.

Он был первым, с кем я познакомилась в нави. Первым из тех, кто не захотел меня съесть, похитить или убить.

Он был очень добр ко мне. Нашел моего папу. И привел ко мне, чтобы я могла его обнять, когда не рассчитывала, что вообще когда-либо увижусь с отцом снова.

Велес пристально смотрит на Яна.

– Я тебе не отец, – говорит он, – именно поэтому все же дам заботливый совет. Будь осторожен, черти тебя не возьми. Спускаться два раза за одни сутки в пекло – не самая удачная идея.

Ян кивает, сохраняя безэмоциональное, каменное выражение лица.

Велес задумчиво качает головой и хлопает его по плечу.

– И береги девчонку, – стальным тоном продолжает он. – Она не должна пострадать из-за вас, драконов. – Он подходит ко мне.

Мы стоим друг от друга на расстоянии шага.

– Твоя мать… – произносит он. – Помни, что однажды, в каком-то из миров, ты обязательно встретишься с ней снова. Ты же знаешь… Теперь знаешь.

Странно, но после сегодняшнего путешествия в ирий, во время которого у меня вновь разбилось сердце, – я нахожу в себе силы для улыбки.

Пусть слабой, но искренней. Велес прав.

– Куда ты уходишь? – спрашиваю я.

– Я нужен людям. Как в самой яви, так и на рубеже. У меня много работы.

Конечно, нет ничего удивительного в том, что Велес посетит мой мир. В течение столетий он благоволил людям, проявлял к ним доброту и защищал. Веками он направлял туда души, которые должны были родиться и прожить особенную, абсолютно уникальную жизнь.

Вот и сейчас он отправлялся туда, чтобы делать то, что должен. К тем, кого любил.

Я прощаюсь с ним. От Велеса веет душевным теплом. Кинли нервозно хлопает крыльями, не находя себе места, словно понимая речь изгнанного бога, осознавая, что тот покинет нас.

Когда мужчина в длинной коричневой шубе удаляется, Кинли скулит, уже начав скучать по новому другу, но быстро усмиряется на руках Гая.

А мы собираемся вернуться в замок, в прибежище цмоков. Вместе с Евгенией, которая последовала с нами из ирия. Она вмиг обращается в грифона и летит вслед за драконами, чтобы спасти свою любовь и мой мир.

Глава 11

Лестница в пекло

Шаги глухо стучат о каменную брусчатку внутреннего двора замка. Плотнее укутываясь в черный мех, я дрожу от холода, клацая зубами, глядя в небо на тучи, из которых сыплется снег. Неспешно падая, он покрывает шапкой землю и мои волосы.

Кинельган рассекает воздух, резвясь на улице, а я его терпеливо жду. Вдали у ворот стоит пара цмоков в обликах людей, подобно часовым. Я вижу костомах на крышах окружающих меня зданий и сама хожу под присмотром одной, следующей за мной по пятам.

Однако в глубине души меня донимает некая мысль, и я задаю себе вопрос: костомаха присматривает за мной по поручению Константина или пасет – как добычу? До сих пор не до конца доверяю им.

Константина поблизости нет, равно как и Яна, и я решаю не идти на поводу у любопытства и не докучать себе вопросами о том, повела бы себя эта костомаха иначе, если бы пара цмоков не наблюдала за нами.

Когда Кинли надоедает играть, мы возвращаемся в дом. Мой преследователь, мой стражник в черном изорванном плаще, тащится за мной. Чтобы не оказаться с ней наедине в коридоре, ускоряю шаг и ощущая себя глупо, ведомая иррациональным страхом, почти пробегаю до очередных дверей. Они распахиваются, я лицом к лицу сталкиваюсь с женщиной-цмоком, врезаюсь в нее и отшатываюсь. Она кладет ладони мне на плечи, фиксируя меня на месте, не давая упасть и улыбается.

Но едва Кинли взлетает и усаживается ко мне на плечо, улыбка исчезает и дракониха опускает руки. На ее лице появляется холодное невозмутимое выражение, которое сменяется отвращением. Цмоки определенно через силу терпят присутствие моего домашнего дракона.

Вскоре я оказываюсь в столовой. Здесь почти пусто, немногочисленные гости более не в праздничных нарядах, а облачены в доспехи, за спинами в ножнах покоятся мечи.

Столы уставлены свежей, еще не тронутой едой, принесенной костомахами. Мой стражник, мой преследователь, от которого я пыталась убежать, замирает у стены – потрепанное одеяние сливается с тенями. Кинли без устали уплетает лакомства, в то время как у меня не получается притронуться к яствам.

Я устала и уже собираюсь идти поспать – так быстрее снова увижу Яна.

Так быстрее он вернется из ада. Но, наверное, они еще даже не успели выдвинуться туда.

Возможно, он до сих пор находится в замке, но я не знала, намерен ли он попрощаться со мной. Может быть, они и вовсе уже отправились в пекло.

В итоге на несколько долгих часов я предоставлена самой себе.

Покинув столовую, поднимаюсь этажом выше и бреду в комнату, которая временно, но является моей.

Прохаживаюсь по каминному залу, увешанному портретами. Вглядываюсь в знакомые лица драконов: Яна, Валентины, Константина, Алексея и Александры. Пусть у них и были разногласия, но они не вычеркнули Александру из семьи, оставив ее лик на стенах, среди своих. Чего нельзя сказать об их матери и, разумеется, отце.

Их портретов тут нет.

Тихий стук раздался позади. Оглянувшись, я обнаружила, что Кинли тычется носом в стекло. Еще один звук, негромкий и скрежещущий, доносился издалека – холодные белые кости ударялись друг о друга при ходьбе.

Я не дрогнула, не повернула головы. Сосредоточив внимание на маленьком драконе, я двинулась к нему, чтобы забрать и унести в покои. Проходили секунды, а я все еще оставалась живой. Не представляю, откуда во мне рождалась тревога. Так или иначе, но она стала фоном моего вынужденного одиночества. Все, кого я знала, сейчас заняты важными делами, причем гораздо более важными, чем моя персона.

А мне была отведена участь оставаться тут, в безопасности, в их доме, в крепости, в обители. В то время как в мире людей начиналась война.

Приблизившись к Кинли, я застыла у окна. Дракон продолжал тыкаться в стекло, попеременно отвлекаясь и крутясь на подоконнике. Снегопад усилился, начинающаяся метель будто смела костомах с крыш – и они парили в воздухе, над двориком. Одна, появившись из ниоткуда, внезапно ударилась в окно с обратной стороны, испугав меня, заставив отскочить назад.

И она… постучала в него. А затем эхо скрежета за моими плечами стало гулким и звонким. Я метнула туда взгляд – скелет без кожи в черном изодранном полотне стремительно двинулся в мою сторону. Я охнула. Сердце замерло в груди.

Рычание разнеслось по залу – громогласное и раскатистое. Я слышала его словно из соседних комнат или с улицы, оно было вездесущим, угрожающим и направленным на меня.

Я никак не успела отреагировать. Не знаю, почему костомаха ослушалась хозяина, но произошло то, чего я по-настоящему боялась: ледяные тонкие пальцы схватили меня за запястье и больно сжали.

Мой крик, попытки вырваться, обжигающий огонь Кинли, который почему-то был направлен в стекло, а не на моего врага – ничто не могло меня спасти. Костомаха расправила крылья и быстрыми рывками в полете стала оттаскивать меня в глубь комнаты, в темный узкий коридор, и я с воплями ужаса, против воли врывалась в следующий зал, в золотую комнату с лепниной на стенах, с пугающими зеркалами из легенды о Черной даме, направленными друг на друга.

Оглушительно визжа, я звала Яна и Кинли, которого потеряла из виду, окликала Гая и Велеса, коего уже не было в нави, звала Константина, хозяина потустороннего кровожадного существа.

Звала даже Барбару, будто она пугала меня меньше, но могла вот-вот выйти из одного из зеркал и помочь мне. Защитить меня.

На миг показалось, что я слышу стук каблуков, пока не раздался звон бьющегося стекла – костлявые пальцы, цепко ухватившие меня, вдруг с силой оттолкнули. Я упала на пол в нескольких метрах от чудовища и, широко распахнув глаза, с оцепенением и замешательством смотрела на то, как из окна, кроша раму, рассыпая стеклянные осколки по полу, осыпая ими мое тело, царапая кожу… и в стены замка врывается другое чудовище, куда более страшное, чем костомаха.

Огромный волк с горящими красными глазами.

Острыми мерцающими клыками он разрывает костомаху пополам, и пока я как в замедленной съемке за этим наблюдаю, не в силах пошевелиться, произошедшее минуту назад предстает передо мной в ином свете: моя безотчетная тревога, предупреждающая о надвигающейся опасности, Кинли, показывающий носом мне что-то через стекло, летящие костомахи в небе… одна из которых стучит, предупреждая и советуя убираться подальше, а другая, пытающаяся не напасть на меня, а утащить в безопасное место, сейчас погибала, в эту самую секунду разваливалась на части и растворялась в воздухе синими искрами потухающего пепла.

Спустя мгновение волк поворачивается ко мне. Я больше не кричу. Не могу даже сделать вдох или выдох. Его красные глаза вперились в меня, и рычание, которое как я думала, принадлежит другому существу, вырывается из глотки.

Это был он. Волки были здесь.

Громадная лапа с заостренными когтями тянется ко мне, но внезапно оборотень отвлекается и оборачивается. Слышу знакомый шум – шелест маленьких крыльев. Кинли извергает столб огня, поджигая темную шкуру. Пламя стремительно бежит вверх по хвосту зверя.

Волколак несколько раз ударяет им о паркет, притушивая языки огня, но Кинли продолжает атаку, давая мне возможность отползти назад, а затем вскочить на ноги и скрыться. Но как только я принимаю вертикальное положение, то не двигаюсь с места, поскольку волколак замахивается подпаленным хвостом на моего дракона и сносит его с места, отшвыривая, прибивая маленькое тельце к стене.

Кинли бездыханно падает на пол. Непроизвольно вскрикиваю, привлекая тем самым внимание, но когда хищник поворачивается, его ослепляет яркая белая вспышка. Мой слух улавливает цокот каблуков, который усиливается, хотя я упускала все это время.

Светящийся призрак встает между мной и мохнатой оскалившейся мордой, принимая человеческий облик.

Барбара.

У меня есть в запасе несколько секунд, прежде чем волк вцепится в нее клыками – и на сей раз я их использую, чтобы сбежать. Оставляя позади и королеву, и лежащего ничком Кинли. Не заметив, как двинулась с места, не успевая думать, движимая лишь инстинктами, я вылетаю из золотого зала, оглядываясь на ходу, и вижу, как тело прекрасной Барбары перекусывают белые сверкающие зубы, но вместо того, чтобы вспыхнуть голубыми искрами, возвещающими о расщеплении, плоть растворяется белым паром.

Барбара превращается в привидение, не давая себя поймать. Крылышки начинают хлопать в воздухе – Кинли выпархивает через разбитую оконную раму во двор.

* * *

Я шумно и учащенно дышу, проносясь по коридору. Знаю, что меня преследуют, чувствую приближение горячего горького дыхания пса и не даю себе шанса замедлиться. Представляю, как гигантский зверь мчится за мной, едва вмещаясь в узкие переходы замка: наверное, это немного замедляет его.

Но вдруг понимаю, что ощущаю еще чье-то присутствие. И действительно, из смежного коридора раздается вой. Неожиданно улавливаю эхо, звук обратного схлопывания, чересчур характерный, чтобы не узнать его – волколак, еще один волколак обернулся в человека, и теперь гулкие шаги настигают меня, но не быстрее, чем кинжал, который он использовал для превращения, со свистом пролетающий мимо, почти задевший мой левый бок, и вонзающийся в деревянное полотно: ведь я уже достигла двери и пытаюсь ее отворить.

Умудряюсь схватиться за рукоятку, но у меня не хватает сил отцепить нож. Не имея времени, ныряю в дверной проем, и свист проносится над моей головой – пролетев мимо, клинок падает на паркет, отрикошетив к стене.

Слышу громкие голоса, в комнате кто-то есть. И снова звук схлопывания – синий и черный туман задымляет помещение, бьет молниями по глазам. Не успеваю сообразить, что происходит, но волк рычит всего мгновение, а затем скулит. Грохот перебивает звериный вой – рушится стена замка. Высокие полотки просторного зала не вмещают в себя трех сверхъестественных существ: оборотня и двух драконов, ярко-красного и асфальтово-серого. Это ни Ян, ни Валентина, ни Константин.

Я не знала цвета Алексея и Александры, равно как и Вольги, но, когда в пробитую щель в стене, кроме ночи и ветра, прорвалось существо с лохматой шерстью, я поняла, что у меня нет нужды выяснять, кто эти драконы. Зал наполнился веянием огня – яркого, раскаленного, обжигающего. Подцепив с пола клинок, не задумываясь, куда бегу, оглушенная стуком собственного сердца, я направляюсь дальше, надеясь хоть где-нибудь найти укрытие.

Вой разносился по замку, просачивался с улицы, гремел в сознании и памяти. Я скользила в пространстве, упрямо просачиваясь сквозь сгустившийся воздух нави, пробираясь через дебри страхов, цепляясь за жажду жить. Под ногами сменялись ступеньки, паркет и ковры, мелькали всполохи драконьего огня, летели осколки стекла и камней, откалывающихся от стен и рушившегося потолка, сновали силуэты костомах, драконов в человеческих обличьях, возможно, волколаков, огромных цмоков и волков. Чужие руки хватали меня и отпускали, костлявые пальцы тянули за одежду и резко растворялись в небытие, превращаясь в голубой пепел: он витал по дворцу и смешивался с воздухом, с гарью, которые я вдыхала. Мои окровавленные пальцы, порезанные осколками, сжимали бесполезный кинжал. Я не знала, отчего увлажнилась кожа лица – от слез, собственной крови или лихорадочного пота.

Замок, реальность вокруг меня рушились. В некоторых залах был пробит потолок, паркет и мрамор устилались свежим снегом и даже не расщепленными телами. Я очутилась на верхнем этаже, под самой крышей, когда услышала свое имя, произнесенное тонким женским голосом. Не сразу узнала его.

Вольга. Кажется, полудракон звала меня. Я еще не обернулась, уцепившись взглядом за ножи, ровно расставленные на полу теми, кто сумел пробраться в нашу обитель, направленные лезвиями вверх, как если бы были воткнуты в землю. Но тут, в стенах дворца, удерживались в вертикальном положении магией, чарами человека, точнее, волколака, бога или полубога, находящегося в нескольких метрах от меня. Он вот-вот собирался перекидываться через них, чтобы обернуться. А напротив застыл силуэт, стоящий спиной ко мне, жуткая помесь смерти и дьявола, с рогами и проступающим сквозь разлагающиеся ткани лысым черепом. Он выглядел ужасающе, но более не столь пугающим для меня, особенно сейчас.

Легким мановением руки волколак, используя чары, вздымает клинки ввысь, отрывая от пола, и направляет кинжалы к черному духу – Константину. Я на мгновение смотрю назад, на Вольгу, которая стоит у обрыва разрушенной стены и держит за руки детей, Юрия и Юлию, намеревается прыгать вниз прямо сейчас и по-прежнему зовет меня, вероятно, имея намерение унести меня с собой.

Но я не успеваю даже ответить отказом. Мысли проносятся в голове так стремительно – за доли миллисекунд, – я не успеваю ничего проанализировать, но из них складывается моя реакция, побуждающие инстинкты, мои определенно странные дальнейшие действия.

Все, что вспоминается в тот момент, как силуэты моих родных поочередно исчезали во тьме, быстро падая на землю под частым ливневым дождем на ферме.

На моих глазах разливалась их алая кровь, когда белое свечение клыков отражалось от налитой луны, вышедшей из-за туч.

Два волка с красными глазами убивали мою семью.

Волколак не успевает запустить ножи в Константина. Он слышит мой голос и видит, как я срываюсь с места, выставляя впереди себя кинжал. Зачем-то кричу, абсолютно не управляя своими поступками, требуя от него отстать. Будто такому существу, как Константин, вообще требуется чья-либо помощь. Словно он для меня друг, которого я собираюсь защитить, а это мое оправдание за то, что родители умерли, мама потерялась в мирах, а я осталась жить.

Будто это шанс что-то исправить. Или акт мести, ритуал возмездия, мой безнадежный способ повернуть вспять время и вернуть семью обратно.

Волколак знает, что я человек, чувствует мою энергию и замирает, возможно, в замешательстве или от любопытства, желая потешиться над происходящим. Посмеяться над моими действиями, чувствами, обесценить мою боль.

Понимал ли он, что именно моих родителей убили его собратья, а я – та самая девушка, в чей дом они вторглись, но для меня это уже не важно.

Я ринулась вперед, чтобы атаковать бессмертное древнее создание, существо с безмерной силой бога.

Константин остолбенел и с удивлением уставился на меня. Он мгновенно принял иной вид, лишившись облика живого трупа, длинные белые волосы всколыхнулись от порыва гуляющего в стенах замка ветра, а ошарашенный взгляд остановил меня.

Константин вопросительно вскинул брови, словно силясь поверить в то, что я и впрямь делаю это. Глядя в рубинового цвета глаза, бессильно выдыхая, я опускаю кинжал, и пока Константин читает на моем лице весь тот страх, тот ужас, отчаяние, которые мне довелось пережить в ту злополучную ночь и сейчас, когда на нас неожиданно напали враги, когда я не знала, куда деваться и где найти спасение, чудом уворачиваясь от смерти, – обомлевшего волколака поражает тьма. Она волной отхлестывает от голых ступней Константина. И губит все живое вокруг него.

Тьма иссушивает плоть оборотня, как мягкую зеленую траву в лесу. Константину даже не нужно смотреть на зверя, чтобы причинить вред. Чтобы сделать то, чего не могу я – лишить моего врага жизни.

И тем самым защитить меня.

Тот, кто однажды похитил меня в навьем лесу, сковал меня в цепи, хотел съесть меня на завтрак обед или ужин, пробовал мою кровь на вкус, был не в себе из-за жестокого убийства любимой на его глазах, тот, кто до сих пор был опасен, хоть и имел моменты просветления, сделал шаг мне навстречу. И переменился в лице, которое приняло мрачное выражение.

Он молча пошел на меня, напором, на его фоне взрывался огонь, который жег волчьи шкуры, ревели цмоки, пылали синие искры расщепления, разрывающие души на куски, возвращающие их самой вселенной, поднимая к звездам. Я машинально отступала назад, чувствуя его всеобъемлющую силу, таящуюся тьму в глазах, пятилась и, на миг оглянувшись, обнаружила, что Вольги и ее детей уже нет на обрыве.

Она не стала меня ждать и спасала их. Но где же Ян? Отправился ли он в пекло или до сих пор был здесь?

И догадывался ли, где я? Переживал? Искал меня? Или самозабвенно сражался, заступаясь за собратьев?

Константин оказался единственным моим знакомым, кто не был столь занят битвой и обратил на меня внимание. На кого я наткнулась случайно. И он слегка угрожающе, с безэмоциональным видом оттеснял меня к стене, к застекленному окну. И когда я коснулась плечами рамы, а его грудь уперлась в мою, он вздохнул. Как-то тяжело и несколько раздосадованно. Закатил глаза, и на секунду на его лице проступили черты Яна. Не понимая, что случилось и чем вызвана подобная реакция, я нахмурилась, а Константин ловко обхватил меня за талию, не давая мне подумать, прижал к себе сильнее и прокружил, переместившись на мое место. А потом резко отклонился назад и спиной разбил стекло, расшибая его вместе с рамой.

Мы накренялись и падали, вываливаясь в окно. Константин держал меня, не выпуская из рук, и тащил вслед за собой в пропасть.

Вылетая в пробоину, я кричала. Мое тело в свободном полете неслось вниз. Мимо промелькнуло несколько этажей, прежде чем реальность поглотил туман. Рубиновый, плотный, клокочущий. Он был полон яркого запаха пепла, сырой земли и крови и почему-то черной смородины – этот аромат заполонил собой все вокруг. Алые молнии били в безразмерном пространстве, а рука, крепко обвивавшая меня, усаживала меня куда-то, толкая, на неровную, но прочную поверхность.

Спустя мгновение грозовые красные облака развеялись, и я оказалась сидящей верхом на костяном драконе.

Я хваталась за полые выемки на хребте, не имеющем плоти, – он больше походил на камень. Сквозь голый скелет я видела свет рубиновой энергии, бурлящей внутри ребер вместо внутренностей. Мы взлетали ввысь на разветвленных крыльях, окутанных красным сиянием, и я понимала, почему он вздыхал, перед тем как выпрыгнуть в окно.

Константин был цмоком и собирался поднять меня в воздух на своей спине, хотя цмоки, по словам Яна, не катают людей. И как бы сильно Константин ни хотел следовать наперекор воспитанию отца – нежелание услуживать людям было привычкой, глубоко въевшейся в его личность, привычкой, которая, пожалуй, стала его частью за долгие века перевоспитания. Не представляю, летал ли когда-то Константин с Аленой, потому что любил ее и она была для него особенной, но сейчас он поступал так ради брата.

Спасал слабую человеческую девчонку. Смертную, которая каким-то образом сумела сегодня уцелеть.

В лицо бил снег, хлестал по щекам ледяной ветер, а я смотрела вниз, на битву, развернувшуюся во внутреннем дворике замка и за его стенами, на драконов и волков, на ультрамариновые знакомые вспышки молний, на кобальтового цвета цмока, расправляющегося с оборотнями. На девушку, отдаленно напоминающую Валентину в пурпурном платье, она неторопливо шагала по полю сражения и вокруг нее падали тела, разрывающиеся на куски, а после кто-то умело их расщеплял. А затем я вспомнила о Кинли. О маленьком драконе, оставленном где-то в замке, и все внутри меня сжалось.

Тупая боль сверлила грудь, пока мы поднимались к небесам, скрываясь в тучах, не оставляя возможности волкам проследить, куда мы направляемся.

* * *

Мы с Константином приземлились в лесу, далеко от замка, преодолев немыслимое расстояние, находясь в пути – как мне показалось – несколько часов. Я не замерзла, во время полета от дракона исходил жар огня, и когда он опустил меня на твердую почву возле дерева, и когда прижал рукой к стволу, потому что меня покачнуло от непривычного ощущения вернувшейся гравитации, мне стало даже жарко. У него была такая же горячая кожа, как и у Яна.

Мы оказались в сущей глуши, на берегу озера. Тут было непривычно тихо по сравнению с местом битвы, но некоторые драконы уже успели перебраться сюда. Кроме них, я видела Вольгу с детьми, Алексея, который перевел на меня необычайно взволнованный взгляд, Евгению, Александру и Гая. У него на руках сидел мой питомец. Живой и невредимый. Я выдохнула.

Мгновением позже, ломая верхушки деревьев, на берег приземлились Ян и Валентина: я увидела их еще во время полета, когда они нагнали нас.

Демонстративно отряхивая камзол от пепла, Ян направился ко мне, вообще ни на кого больше не глядя, игнорируя собравшихся.

– Ни один волос не упал с ее головы, – произнес Константин потусторонним голосом.

– Спасибо, брат, – глухо процедил Ян, не отрывая горящих синих глаз от меня.

Горячая костлявая рука отпустила меня. Константин отошел в сторону, оставив нас наедине.

И вместо его жара я ощутила огонь Яна.

Взяв мое лицо в ладони, большими пальцами он стал стирать с моих щек пыль, грязь, кровь. Вытаскивал, нащупывая, мелкие осколки. Кожу щипало и жгло. Я морщилась от острой боли, но послушно терпела. Никто не обращал на нас внимания, специально или нет, делая вид, что не замечают.

– Удалось убить кого-нибудь? – тихо поинтересовался Ян, будто спрашивал какой-то пустяк.

Словно не было никакого напряжения после произошедшего, словно не было смертельной опасности пару часов назад. Словно он не ярился на волколаков и на самого себя за то, что притащил меня сюда.

Он выглядел по-настоящему спокойным и собранным. А может, все это действительно его не волновало?

Словно он не должен в скором времени снова отправиться в ад.

– Нет, – шепнула я максимально раздосадованным тоном, подыгрывая ему.

– Жаль, – протянул дракон, чуть ухмыльнувшись. Но радужки Яна наполнились стальным холодом: возможно, он вспомнил, как мгновения назад не без удовольствия расщеплял волколаков, стирая их с ткани бытия.

Ян провел рукой по моим волосам, очищая их от битого стекла, бережно извлекая осколки из моих неглубоких ран.

– Я пыталась, – добавила я, сделав судорожный вдох, продолжая тему, пытаясь отвлечься от неприятной, но необходимой процедуры.

Он уловил серьезность в моем голосе и удивленно изломал бровь.

– Предполагалось, что я шучу, – громче и строже произнес он. И видимо, не горя желанием выводить себя из устойчивого равновесия уточнением того, что именно я имела в виду, и моим рассказом о возможном безрассудстве, лишь спросил: – Ты в порядке?

Я с уверенностью кивнула.

– Хорошо. Скоро все закончится, – пообещал он. – Уже очень скоро. И я верну тебя домой. – Он сделал короткую паузу, внимательно осмотрев меня с головы до пят. – Просто не нападай больше на волколаков.

Я опустила глаза. Его последняя фраза должна была меня взбодрить, однако ничего подобного не произошло. Слов уже недостаточно. Ян мог не проникать в мои мысли, чтобы уловить перемену в моем настроении.

О каком доме он говорил? Впервые я задумалась: как вообще туда вернусь? В место, где развернулась битва, которая была для меня хуже, чем сегодняшняя, пугающая не масштабами, а итогом. Окончившаяся безвозвратными потерями. Раньше это действительно меньше всего беспокоило меня. Почему? Неужели я собиралась тут умереть?

Неужто не планировала, что мы зайдем столь далеко и достигнем финального отрезка пути?

Не проще было бы и впрямь здесь погибнуть?

«Домой… – мысленно повторяла я. – Куда и к кому?»

Я зажмурилась, зная, что выдаю себя. Но опять ничего не могла с собой поделать. Перед внутренним взором пронеслись образы дедушки и друзей. Вероника. Илья. Клим и Соня. И Андрей…

«Только бы они были в порядке».

Возможно, на моем лице отпечатался страх, отчаяние, растерянность перед неизведанным, безысходность. Или ему показалось, что мои трудности прямо сейчас выбивают почву из-под моих ног.

Так или иначе, но Ян сказал:

– Послушай меня, малышка. – Он говорил так, будто я была ребенком.

Наверное, понимая, что я ощущаю: ведь мои проблемы стали слишком большими, а я оказалась чересчур маленькой по сравнению с ними.

– Все еще будет хорошо.

– Я уже взрослая, – быстро ответила я, напомнив. Словно это должно было убедить его в том, что он не обязан мне врать в попытке успокоить.

– В том и заключается проблема, – заявил он. – Когда ты была маленькой, ты хотя бы немного меня слушалась.

Мои губы неожиданно растянулись в улыбке. Внезапной. Искренней. Настоящей.

Ян напомнил мне о нашей жизни в яви, не просто о моем беззаботном детстве – счастливом, радостном и спокойном, полном любви, но и об остальном. Обо всех прошедших годах. О нашем времени, проведенном вместе, с радостями и даже горестями, проблемами, непониманием – и в итоге – о нашей дружбе.

Напомнил о себе в моей жизни, и я осознала, что ничто не потеряно, по крайней мере, не до конца. И пусть я теперь одна, но не полностью.

Неведомая сила вдруг выдернула меня из леса и перенесла далеко-далеко, в какое-то уютное и безопасное убежище, где были только мы с Яном.

– Ян, по-моему, тебе это нравится в глубине души, – заметила я, – когда я не слушаюсь.

Он тихо рассмеялся. Я задумалась, перебивая в памяти неисчислимое множество моментов, когда перечила ему, а он злился, вскипая, и тогда так гневно вспыхивали его глаза ультрамариновым. Однако он всегда быстро меня прощал, преодолевая непомерную драконью спесь.

– Ава, если раскрыть правила игры, то будет не так интересно.

Я рассмеялась вместе с ним, но мой смех резко оборвался. Я вернулась в действительность, перевела взгляд на встревоженных драконов, окружавших нас, медведя и грифона, и улыбка мгновенно угасла. Она была совершенно неуместной.

Ян тотчас посерьезнел, сдул с моих волос последние частички пыли и стеклянное крошево и посмотрел вдаль, где за силуэтами собравшихся виднелось нечто необычное.

На берегу, за еловыми ветвями, расстилалось озеро. Свет луны, появившейся из-за туч, не отражался на воде. Она была темной, непроницаемо-черной.

Волны тени, как песок от ветра, поднимались в воздух на несколько метров над поверхностью. То было озеро, заполненное водой и… Тьмой.

Похожее на те, в которые ныряют души, чтобы переродиться. Только без очередей. И без водоворота. Вместо него, на глубине, затопленное наполовину виднелось каменное здание вроде церковки.

Несколько этажей и вход были скрыты под водной гладью.

– Где мы? – спросила я у Яна.

– Рядом с входом в пекло, – ответил он. – Это – один из них. Но ты останешься на берегу – с Вольгой, Александрой, Костей и другими. Не бойся, мы постараемся не задерживаться надолго.

– Александра не пойдет с вами? – поразилась я.

– В прошлый раз нас засекли слуги Смога. И они в курсе, что именно Александра нас туда провела. Поэтому ее присутствие нам не поможет, а скорее выдаст нас. Кроме того, ее поведение требует тщательного контроля, так что она останется здесь.

Я протяжно выдохнула. Озабоченность наверняка вспыхнула в моих глазах.

– Но если Смог знает, что вы уже побывали в пекле, он может быть разгневан и может там вас поджидать. Это опасно?

– Возможно, нам давно пора с ним поговорить.

Голос Яна становится стальным, взгляд наливается холодом, и дракон отводит его.

Ян отдаляется от меня, начиная двигаться в сторону семьи.

Но я окликаю его. Он замирает, поворачивается с вопросительным выражением на лице, и я подступаю ближе. Тянусь рукой, прислоняю ладонь к его необычайно теплой щеке. И делаю очередной короткий шаг ему навстречу. Понижая голос, шепотом прошу быть осторожнее. Ян кивает и убеждает меня в том, что скоро обязательно вернется.

– Просто веди себя хорошо и не касайся Тьмы, – велит он на прощание, напоминая о мерах безопасности, ни на миг не переставая волноваться за меня.

Он говорил мне то же самое в начале нашего пути, едва я появилась в нави. Это было будто сотню лет назад. И я задаю себе мысленный вопрос. Она разумна, но слепа?

Она не может увидеть меня, но способна почувствовать, и я могу Ей не понравиться?

Почему мне нельзя касаться Ее?

Я молча следила, как Валентина, Алексей и Ян обращаются в драконов, летят над широким озером. Достигая церкви, они принимают человеческий облик прямо в воздухе и падают, ныряют, словно прыгают со скалы, у самой стены здания, после чего пропадают в колышущихся черных волнах мглы. Гай ступает в озеро, спустя минуту окунается с головой и тоже исчезает. Я отворачиваюсь, сердце болезненно сжимается, и я ужасно нервничаю, но стараюсь не думать о плохом. Однако перед глазами стоят фрагменты снов о пекле, навязанные Мораной.

Смотрю на луну, полную и недвижимую, стискиваю зубы. Через пару минут заставляю себя выдохнуть и отвлечься. Наблюдаю, как Константин бредет к озеру, садится на мягкую ярко-зеленую траву, не укрытую снегом, от которого в этой части нави оставались лишь талые проплешины. Он запускает босые ноги в воду, точнее, в тени, и играет с ними, мановением руки направляя в озеро свою силу, скрещивая собственный мрак с частицами Тьмы.

За его спиной, ближе к кромке леса, располагаются цмоки, отряд, армия, войско, покинувшее вместе с нами замок и охраняющее нас. Или, возможно, меня, поскольку только я не могу себя защитить. Цвет чешуи, приглушенный ночью, сливается с зеленью. С глубоким темно-синим небом. Позади них я различаю неясные огни, напоминающие свечение мелькающих призраков. Нечто пролетает над головой, мелкое и темное существо.

Я дергаюсь, но успокаиваюсь, потому что никто не обеспокоен, кроме меня. Тени навок робко и боязливо скользят между деревьями, но они мало волнуют меня, когда вокруг такое скопище драконов. Что-то шумит. Тихий скрежет, царапанье. Я поворачиваюсь влево и обнаруживаю Кинли, который спускается по древесной коре.

Кинли неожиданно лижет меня в щеку, я хочу погладить его, но он кусает меня за указательный палец. Я шиплю, отодвигаюсь, но его мордочка настигает меня. Спустя секунду острые зубки впиваются в мое ухо.

– Ай! – вскрикиваю я и гневно таращусь на него.

Тру ухо. Нахожу в волосах осколок.

Ушная раковина болит и зудит.

Кинли пытливо склонив голову набок, следит за мной.

– Что? – спрашиваю, отдавая себе полный отчет в том, что он меня не понимает, но продолжаю говорить. – Ты снова о чем-то пытаешься меня предупредить? Сюда идут волки?

Дракон тянется ко мне с горящими озорством глазами, и я отступаю, не позволяя сделать себя легкой добычей.

«Нет, Кинли попросту издевается», – думаю я. Или пытается отвлечь. Развеселить? Он ощущает мое подавленное настроение.

Кинли расправляет крылья, и, не давая себя оцарапать, я закрываю от него лицо. Спустившись на траву, дракон ластится о мои ноги, как рядовая кошка. Я успеваю погладить его, но он резко начинает шипеть, как мне кажется, беспричинно.

Голос Александры проявляется из шелеста листьев.

– Освободи меня, – говорит сестра Яна, обращаясь ко мне напрямую.

Я перевожу взгляд на девушку, лицо которой отчетливо помню. Из портрета в каминном зале, из своих снов. Бледная кожа, подсвечиваемая луной, теперь выглядит совсем прозрачной, как у призрака. А серые глаза и волосы стали совсем блеклыми и потускнели.

– Не могу, – отвечаю я.

Она, сузив глаза, глядит недовольно и даже хищно, словно готова вот-вот на меня напасть. Но у нее не получится, поскольку чары древнего проклятия, связывающие нас, не позволят ей так поступить.

Ведь я, по предусмотрительному совету Яна, приказала ей не причинять мне вреда.

– Можешь, – возражает она. – Скажи, что освобождаешь меня от служения.

– Нет, – отвечаю я. – Ян не говорил этого делать.

Она шагает вперед, угрожающе приближаясь.

– И ты не можешь воздействовать на меня, чтобы заставить, – напоминаю я.

Замечаю, как из-за деревьев, низких елей и кустов можжевельника, за нами пристально наблюдает незнакомый цмок, удостоверяясь, что сестра Яна мне не вредит.

Она усмехается, но не злорадно и яростно, как Валентина. А проявляя свое возмущение.

– Ты вообще всегда следуешь его указаниям? Он безраздельно командует тобой, а ты – его пешка?

Меня охватывает возмущение.

– Нет, но… – Не представляю, что сказать. Находясь в опасном и незнакомом месте, я действительно стараюсь не высовываться и следовать его указаниям, стопроцентно полагаясь на его мнение. Я слушаю его и не перечу.

И от Александры моя покорность не ускользнула.

– Освободи меня, – настойчиво повторяет она. Тон Александры становится суровее, но сейчас она дает мне шанс решить проблему мирным путем.

– Нет, – твержу я, и дракониха начинает наступать.

Не знаю, наблюдает ли за нами до сих пор тот цмок, но я выставляю указательный палец вперед, инстинктивно защищая себя как могу, и уверенно произношу:

– Нет. И ты не станешь меня больше просить.

Это приказ. Магический, обязывающий ее повиноваться.

И он работает.

Александра замолкает, губы ее плотно смыкаются, и она скрещивает руки на груди. Злится, негодует, но молчит. Круто разворачивается на пятках, идет быстрым шагом прочь.

Но я вдруг окликаю ее, сама не зная, чем вызван этот порыв.

– Александра!

Но она не реагирует.

– Александра… Ты же не ненавидишь их. Почему им вообще приходится тебя сковывать?

Понятия не имею, как мне пришло в голову такое спросить. Не в полной мере осознаю, что мной движет, но забрать слова назад не поможет даже магия.

Она внезапно поворачивается ко мне. Светло-серые глаза упираются в меня, просверливая во мне дыру.

– Я… – акцентирует она, хотя и цедит сквозь зубы, но получается четко и эмоционально. – Я не ненавижу их. Ты права.

Меня охватывает удивление. Она ответила мне, поскольку хотела, или потому, что мой вопрос тоже являлся своеобразным приказом?

– Желаешь знать, почему я так поступаю? – восклицает девушка, выпрямляя спину, вытягиваясь в струнку.

– Наверное… – выговаривает за меня моя подступившая нерешительность.

Я точно лезла не в свое дело, продолжала странную беседу в лесной глуши под полнолунным светом у ворот в ад, хотя надо было бы помолчать.

Но она не стала бы рассказывать, если бы не хотела. Я не повелевала ею сейчас.

– А что я должна была делать? – надменно осведомляется девушка. – Как еще поступить? – Черты ее личика заострились. На нем мелькнули интенсивной вспышкой – гнев, злость, обида и негодование.

И эмоции придали ей красок, которых недоставало внешности. Александра более не выглядела невзрачной. Она была яркой, яростной. Ненависть, запылавшая в ней, завораживала своей красотой.

– Они бросили меня, – добавила Александра. – Твой чудесный справедливый Ян, эгоцентричная Валентина… разумеется, безразличный Алексей и даже Константин! – Она сказала это так, будто последний был самым душевным и невинным членом семьи.

Я слушаю ее.

– Я была младшим ребенком, – продолжила она. – Пока они ходили в мир людей, я еще постигала наш мир – навь, и была привязана к родителям, была совсем юной и не опытной. У нас была большая семья, и я хотела, чтобы мы все были вместе. Чтобы любили друг друга. Чтобы между нами было единодушие и согласие. И поначалу так и было, а потом… Мамочка и папочка начали ссориться. Братья и сестры стали уходить в явь чаще, им проще было сбежать от этого, а я… Я была вынуждена оставаться с родителями, потому что все привыкли к подобному раскладу – и я, и они. Потому что родители во мне души не чаяли, ведь я была милой и очаровательной… когда-то. Потому что я была кем-то, кто с детства являлся для них связующим звеном, когда остальные их дети бывали дома изредка. Потому что, кто еще, если не я? Без меня они бы поубивали друг друга. Только я могла их остановить, их помирить. И иногда мне казалось, будто их брак держится только на факте моего присутствия рядом с ними. Я не могла просто так взять и уйти. Даже когда начала этого сильно хотеть. Отец обещал мне, что все будет хорошо. Будет как раньше. Но конфликты множились, и теперь они затрагивали не только нашу мать.

У папы возникла куча претензий к Яну и остальным. Я пыталась помирить родных и вернуть братьев и сестру домой. Но им не было до этого никакого дела. Они не желали возвращаться к папе, тем самым не желая возвращаться и ко мне. Они меня оставили, бросили. Я не знала иной жизни, кроме как в нави, мне никто не подсказал, что я могу быть свободной. По-настоящему свободной, не просто отделившись физически, а эмоционально. Никто не рассказал, как перестать мучиться от чувства вины из-за того, что, если я уйду – родители без меня не справятся. Да, я могла сбежать, но совершенно понятно, что на самом деле этого выбора я не имела, потому что моя свобода означала окончательный крах семьи.

Ян, Костя, Алексей и Тина никогда не поймут меня, а я их. Не пойму, каким образом так легко им далось решение отделиться, а они не догадаются, что невольно возложили на меня то, что было мне не по силам. Возложили на меня ответственность. Невольно, но обрекли меня на жизнь с родителями. И я просто хотела, чтобы наша семья стала наконец нормальной. Чтобы былые мир и согласие вернулись. Я просто хотела, чтобы все в нашей семье любили друг друга, а в итоге все возненавидели меня.

На несколько секунд я теряю дар речи. Не ожидала, что она расскажет мне нечто подобное. Я не ожидала, что подобные мысли, подобные чувства были у нее внутри.

Что-то есть в ее рассказе – нечто особенное… Заблуждение, несправедливость по отношению к ней остальных, ее слабость. Она – жертва. Виновная и одновременно невинная… Позволяла себя ранить и неосознанно причиняла вред близким. Не давала сдачи, поскольку находилась в плену эмоций, долга, наивных фантазий, манипуляций властного отца, застарелых обид.

Александра – определенно лучше, чем братья и сестры думали о ней.

Я сочувствовала Саше. Она вдруг открылась для меня с другой стороны. Думаю, она абсолютно не понята родными, которые никогда не ставили себя на ее место.

– Ты им говорила? – поинтересовалась я.

– Нет, – ответила она.

– Ты должна сказать.

– Даже если никто не спрашивает?

Мне стало грустно. Как же ее жаль. Я не имела братьев и сестер, не имела сложной семьи с запутанными отношениями. И я помнила рассказ Гая – когда их отец убил Алену и заточил Константина в пекле, Александра врала братьям о том, что Костя счастливо живет с возлюбленной в нави. Так же помнила, что именно Ян разразился гневом, отвернулся от младшего брата первым, когда выяснил, что тот собирается жениться на смертной девушке, собирается жить с ней, как с навкой, пренебрегая последствиями для ее души.

А Валентина, при всей своей язвительности, мощи, злости, трусила перед отцом, оставаясь в тени, не придя на помощь Яну, когда была ему и впрямь нужна, когда тот сражался в пекле с отцом. Хотя она – благодаря своему проклятию или дару – одним лишь взглядом могла разорвать любого в клочья. Вероятно, даже Смога.

Алексей никогда не стремился поддерживать семью, больше других желал жить своей жизнью, игнорируя общие проблемы, перекладывая заботы о них на других, помогая в редких, крайних случаях.

И как они могли забыть, что именно Ян заточал их всех – не единожды – в пекле? Да, он исполнял волю отца, подчиняясь ему, но и Александра часто пребывала под давлением Смога и зависела от его манипуляций. В чем она на самом деле была виновата?

В том, что предпочла отца, когда он поставил ее перед выбором: остаться с ним и матерью или больше не называться их ребенком?

В общем, они все имели недостатки, причиняли друг другу боль и были друг перед другом виноваты. Ну а самым безобидным действительно оказывался Константин, вина которого состояла лишь в том, что он полюбил человека.

И Константин к тому же пострадал сильнее остальных. И теперь я точно понимала, что Александра заслуживала большего – более хорошего, лояльного отношения. Пусть ее нельзя оправдать полностью и нельзя забыть о ее проступках, но родные были не правы.

Она запуталась, как и каждый из них. Ей тоже было страшно, больно, обидно. Ее точно так же обманывали, угнетали, и в большей степени это делала она сама, навязывая себе чувство ответственности за счастье родителей.

Ян проявил по отношению к Александре категоричность. Но он не знал ее истории – в отличие от меня.

И он даже ее не спрашивал. Как он жесток и несправедлив.

Эмоции на лице Александры потухли, оно снова стало невзрачным. Я зацепилась взглядом за играющих вдалеке детей Вольги и Алексея и не заметила, как Александра ушла. Продолжая следить за Юлией и Юрием, к которым теперь подлетел и Кинли, я не улыбалась, хотя они звонко смеялись, когда он убегал от них и забавно чихал, когда они умудрялись его словить и таскали за хвост.

Я думала о том, сколько уже минуло часов, но старалась заставить себя не размышлять о подобном, ведь это невольно замедляло мое восприятие хода времени и делало ожидание того, когда цмоки вернутся из пекла – невероятно тягостным. Замерев возле дерева, у которого свою душу мне открыла Александра, я провела здесь бессчетное количество минут, пытаясь справиться с попеременно накатывающей тревогой.

Я сидела на корточках, опершись о ствол березы, и недалеко от меня в таком же ожидании застыла Евгения. Жива. Женщина в прозрачном платье, нагое тело которой просвечивалось сквозь ткань и искрилось едва заметным белым светом. Она стояла ко мне спиной – нерушимо – и смотрела на озеро. Словно молилась о том, что ее любимый, которого она не видела более тысячи лет, вот-вот покажется из воды.

Одна из попыток Кинли убежать от детей увенчалась успехом, теперь он блуждал у берега. Слышалось тихое фырканье, он принюхивался к чему-то и шипел. Я поднялась и направилась к нему. Взяла на руки и, не найдя способа объяснить, что не стоит приближаться к озеру, замерла у кромки плавно колышущейся Тьмы и вперила взгляд в затонувшую церковь, поглаживая Кинли.

– Думаешь, я глупа, не так ли? – донесся женский голос.

Я вздрогнула и очнулась. В смятении повернулась. Неподалеку стояла Жива.

Я сощурилась, пытаясь понять: действительно ли она это произнесла.

– Скажи человеческое дитя, мне, одной из древнейших богинь, что я – неразумная женщина, поскольку люблю того, кто меня предал.

Ее диковинные речи изумили меня. Как и само желание ирийской богини в принципе заговорить со мной.

– Я так не думаю, – произнесла я растерянно, не соврав.

В действительности – у меня не возникало ни малейшего побуждения размышлять над правильностью ее поступков. Разве я имела на такое право?

– Все привыкли считать, что мы идеальны, – продолжила она, проигнорировав мое возражение, будто и не слышала меня. И пробормотала себе под нос: – И привыкли считать, что боги всемогущи и бескрайне умны. Что можем решить любые ваши проблемы – и нам по силам любые непреодолимые трудности, а еще мы обязательно протянем руку помощи всем страждущим, успеем, убережем всякого, придем в самую нужную минуту. От нас порой так много требуют, а мы постоянно совершаем ошибки. Весьма опрометчивые промахи. Постоянно – в отношении вас и в отношении себя. Потому что на самом деле какой бы магией мы ни обладали – мы не всесильны. Порой мы даже глупы. Ведь являемся такими же живыми душами, только более старыми. Люди часто гневаются на богов за то, что мы допускаем наличие в их мире зла, позволяем случиться болезням, не предотвращаем смертей и катастроф.

Но вы, люди, не знаете, что мы мало чем отличаемся от вас. Мы не такие уж и разные. Я бы хотела, чтобы хоть кто-то попытался увидеть в нас слабых и потерянных существ, которые тоже с грехом пополам учатся жить и идут на ощупь, иногда оступаясь.

Я искренне желаю, чтобы хоть кто-то захотел меня простить за то, кем я в действительности не являюсь. За то, что я не соответствую всем возложенным ожиданиям.

Я молча ее слушала. Троян попал в ад не просто так – он оступался, подобно людям, за что и поплатился. Поддался вожделению, осквернил сердце предательством. И наверное, много чего еще натворил плохого, раз Смог его заковал в пекле. А Жива проявляла и впрямь человеческие качества, пытаясь простить того, кто причинил ей огромную боль.

– Точно не мне вас судить, – ответила я.

– Некоторые думают, что именно осуждение и способно сделать душу лучше, очистить ее, наставить на истинный путь, – сказала Жива. – Однако это не так. Душа может получить шанс стать лучше благодаря пониманию и принятию. За что тебе спасибо, смертная девушка.

«Они все помогали нам, – подумала я, – кто как мог». Жива – покровительница матерей и женщин. Велес защищал животных и людей от различных напастей, в древности делился с ними мудростью.

Ян, как и другие цмоки, выслушивал людей, когда они просили избавить их от нечисти, забредшей в явь. Морана приходила, когда только смерть могла спасти несчастных страдальцев. Дивия даровала вместе с лунным светом магию и чары ворожеям и по преданиям – необычайную красоту девушкам.

Боги пытались быть хорошими, но не у каждого получалось остаться на светлой стороне. И не получалось помочь всем и сразу. Обиженные находились всегда.

Не понимающие, что боги делали все, что в их силах. Не понимая, что высшие существа могут не справляться. И люди почти никогда не бывают благодарны за то, что для них совершают.

Они только требуют большего. Им всегда мало.

– Можно спросить кое-что? – робко обратилась я к ней.

Богиня утвердительно кивнула.

– Какая она была? – полюбопытствовала я. – Мина. Мой далекий предок.

– Не слишком похожей на тебя, – ответила Жива. – Внешне. У нее были темные волосы цвета вороного крыла. Чернильные глаза. Я долго наблюдала за ней после того, как наделила магией. Кроме избыточной храбрости, она имела и другой талант – волшебно умела готовить. Жители деревни любили пищу, сделанную ее руками, потому ни одно празднество в поселении не обходилось без ее участия. Вскоре после визита ко мне Мина вышла замуж – по любви – и за доброго человека. И прожила счастливую жизнь. Чертами лица она немного походила на твою мать.

– Ты и правда помогла маме родить меня?

После того как произнесла это вслух, в замешательстве мысленно задала себе вопрос: «Я что, назвала древнюю ирийскую богиню на “ты”?»

– Не именно тебя, – ответила она как ни в чем не бывало, – но помогла ей зачать. Твою же душу в семью привел Велес или кто-то из его гаевок.

Я была обязана ей жизнью, которую имела.

И обязана Велесу прекрасной семьей, в коей росла. Интересно, он сам вел или нес меня в явь? Не узнаю, пока не умру и не вспомню, как все было на самом деле. И пусть, скорее всего, мое появление в утробе именно моей матери – чистая случайность, но я благодарна и богине удачи, если такая существовала.

Кинли спорхнул с моих рук и приземлился впереди, дугой выгнув спину – к нам приближался мрачный Константин. Ветер отбрасывал назад его белые волосы, трепал с шумом темные одежды и цепи на поясе, напором врезающийся в тело от быстрого шага.

Константин стремительно приближался, выражение его лица отражало неведомый сгустившийся сумрак, царивший в его помыслах. Не представляю, о чем он думал в этот момент, пока в упор смотрел на меня, но он даже не успел ничего сказать, а я уже услышала рев драконов, охраняющих границу леса и… вой волков. Оглушающий, он пронесся раскатом грома над нашими головами.

Я замерла. Волколаки с кроваво-красными пылающими глазами выскочили из-за деревьев и через секунду вступили в схватку с цмоками. Я не знала, являлись ли они теми самыми оборотнями, которые напали на замок и смогли уцелеть, либо здесь находились уже другие.

Но внезапно Константин дотронулся до меня, погрузил в вязкий пласт клубящегося рубинового дыма, и едва успев опомниться я оказалась сидящей на широкой спине костяного дракона.

Волки были совсем рядом, я видела, как Вольга обернулась в свою звериную сущность и унесла детей на крыльях. Только сейчас я поняла, что они не умели летать.

Полудраконы еще не могли или же вообще не умели оборачиваться. Они были на четверть людьми. Наверное, у их вида все происходило как-то по-другому.

Вольга поднималась в небо в сопровождении группы цмоков, скрываясь в облаках. Остальные оставались, удерживая воющих созданий у границы рощи, пока костяной дракон, к хребту которого я прижалась, отталкивался от земли. Я безостановочно выкликала имя Кинли, и он без устали мчался за нами, не сворачивая, когда мы низко летели над озером, в котором расплескивалась Тьма.

Константин нес меня над чернотой, которая вблизи буквально кипела. Мчался к затонувшей церкви, меняя драконье обличье на человеческое прямо в полете, приземляясь – вместе со мной на руках – на каменную крышу. Все, что Константин, теперь уже привлекательный человеческий мужчина, успел сказать, поставив меня на ноги, – что волки не сунутся сюда.

Они до смерти боялись входа в пекло. И он покидал меня, растворяясь в багровом тумане, расправляя крылья, вынужденно бросая здесь одну, окруженную Тьмой. Рядом был лишь Кинельган.

Стая воющих чудовищ была огромной. Их на подступах к пеклу встречало полчище драконов. Александре на мгновение удалось обернуться графитовым цмоком: взмахнув разветвленными крыльями она молниеносно уподобилась буре. Заколдованная древним проклятием, она стала живым ураганом, принявшимся безжалостно уничтожать врагов на своем пути.

Сильные порывы ветра били в лицо, в грудь, покачивали меня, сдвигали с места, заставляя подошвы сапог скользить по поверхности камня. Это не особо волновало меня, пока порывы, создающиеся Александрой, не усилились, и волны ее магии, подчинявшей саму стихию, не начали сбивать меня с ног.

В лучшие минуты разворачивающейся на моих глазах схватки я могла бороться с напором вихря, и у меня получалось устоять, в худшие – падала и скользила животом по крыше. Кинли беспорядочно и суматошно хлопал крыльями, цепляясь зубами и когтями за мою одежду.

Шторм на поле битвы на берегу то принимал облик настоящего торнадо, то стихал.

Плотный столб воздуха превращался во вьюгу и становился смерчем. Отдаляясь от леса и приближаясь к границе озера, следуя за волками, которые прорывали оцепление. Меня швыряло из стороны в сторону, порой опасно отбрасывая к краю. Но я должна была терпеть.

Мне надо устоять. Сейчас нельзя паниковать, потому что недопустимо быть обузой, за которую необходимо ежесекундно переживать.

Я находилась вдали от схватки, в относительной безопасности, в которую, как думал, поместил меня Константин. Сейчас он вряд ли мысленно ко мне возвращался, захваченный сражением, уверенный, что переправил меня в надежное укрытие.

Но мы все забыли об Александре, чары которой были слишком масштабными и могли причинить мне вред.

Не знаю, заметила ли меня Александра, да и способна ли она была видеть хоть кого-то в состоянии, в коем пребывала. Не уверена, что она о чем-то логически размышляла и вспоминала о моей человеческой хрупкости и уязвимости. Наверняка она не осознавала, что может мне навредить.

И вот небо надо мной потухло – и я очутилась в эпицентре бури, среди сжатого воздуха, пыли, снега и льда, застилающего обзор. Среди шквала порывов, в невесомости, подбрасывающей меня вверх.

Нет, Александра действительно не замечала меня, определенно не обращала внимания, поскольку приземляясь, падая на крышу, я больно ударялась о поверхность, и попытки уцепиться за камни и выступы, чтобы хоть как-то удержаться, не увенчивались победой. Меня уносило к обрыву. Я судорожно схватилась за край кровли, когда повисла над пропастью. Кинельган, упрямо сопротивляясь урагану с помощью драконьих крыльев, рвался добраться до меня, но не мог ни достигнуть меня, ни удержать, если бы успел. Очередной порыв – и мои пальцы соскользнули, меня сдуло.

Я падала.

Кричала Кинли убираться и падала в воду. Во Тьму, которой пока не видела, окутанную серой тучей.

Во Тьму, к которой мне запрещено прикасаться, что бы это ни значило.

Я даже уловила всплеск среди грохочущих звуков битвы и рева ветра – Тьма была жидкой и вязкой, напоминающей воду. Или вода там и правда была.

Я погружалась в нее с головой. Жидкость, чем бы она ни была, наполняла легкие, смешиваясь с дыханием. Она захлестнула меня.

Тьма охватывала меня.

Но я не умерла. Нет, никакой мгновенной смерти не последовало. Я до сих пор оставалась живой. Тьма оказалась не столь опасной. Но меня засасывало в глубину, швыряло из стороны в сторону, кипящие и бурлящие вихри вод запутывали меня, лишая возможности ориентироваться, почти не оставляя шансов выбраться из пучины, не предоставляя попыток осознать, где находится поверхность и вынырнуть.

Внезапно мое тело, буквально скованное, перестало двигаться и, как тяжелый камень, стало погружаться, устремляясь ко дну.

Звук сражения стих, крупицы серого света померкли. Я ощутила тепло, впервые почувствовала, что меня убаюкивает горячая влага. Спокойствие и безмятежность из-за неотвратимости происходящего, из-за неизбежности исхода охватили меня. Я более не дышала. Мне не хотелось, не было даже инстинктивных порывов.

И пусть мое тело сдалось, но разум продолжал функционировать.

Я раскрыла глаза. Среди мрака пробивались лучи. Луна. Полная. Зловещая. Красная. Луна, из-за которой я оказалась в озере, в самой нави.

Луна, из-за которой я тонула. Из-за которой умирала. И сейчас она была густо-красного – кровавого – оттенка. И свет ее доставал до меня. Указывая путь наверх. Почему-то луна хотела, чтобы я всплыла. Она звала меня. Манила.

Я не заметила, как стала двигаться на ее свет. Мои руки и ноги снова зашевелились, я плыла и приближалась к поверхности. Выныривала, будто из бассейна, садясь на твердую землю, сделав глубокий сиплый вдох, сильно и судорожно кашляя, зажмуриваясь от непривычно бьющего, резкого сияния. Багрового. Но не улавливая ни рычания, ни воя – ничего.

Поднимая веки, глядя как завороженная на ладони, удивляюсь, что они выпачканы в черной, но невесомой – неосязаемой – пыльцой. Трогаю мокрые склеившиеся волосы и перевожу взгляд вдаль, сознательно оттягивая этот момент, ведь даже боковым зрением уже не вижу никакого леса и полной луны – вместо нее низко на небе висит крупное багряное светило, клокочущее, живое, будто сотканное из раскаленной магмы. Осторожно озираюсь по сторонам и неожиданно понимаю, что… я вынырнула, но не туда.

Я оказалась в другом месте, в совершенно ином мире, случайно преодолев проход под затопленной церковью.

И очутилась не с той стороны.

Я вынырнула в пекле.

Я никогда не должна была здесь оказаться.

* * *

Красно-оранжевая потрескавшаяся земля. Алые кучерявые тучи, из-за которых пробивались очертания неведомой луны – низко расположенного крупного светила, наполненного лавой, что проливалась в темное небо и на землю, словно капающая из него кровь.

Прибиваясь обратно к воде, ощущая, как в ноздри внезапно бьет терпкий запах серы, в порыве паники глубже вдыхаю сухой раскаленный воздух, слизистую носа и рта обжигает, и на глазах выступают слезы. Я кашляю. Меня тошнит. У меня кружится и раскалывается голова. Смотрю вперед, на подземное царство, на обитель, напичканную вечной тьмой, страхом и ужасом, где должны быть упрятаны души самых жестоких людей, и пока что вижу лишь долину: высокие скалистые горы сливаются с небом.

До сих пор никак не пойму, где начинается и заканчивается земля: извилистая дорога ведет от озера, кишащего Тьмой, в неизвестность, озаряемую красным светилом.

Этот мир – другой. Безраздельно чуждый.

Он не был частью нави, не относился ни к одному из трех миров, известных мне. Он существовал в отдельности от яви, ирия и нави. Происходящее с затмениями и вечным полнолунием тут не отражалось. Вероятно, пекло – нечто самостоятельное. Совсем иное.

Здешнее солнце состояло из крови, в пекле были и горы, а меж ними дымились вулканы, расплескивалась магма и стелился кислотный туман.

Обернувшись, приковав глаза к озеру, я представляла, я ждала, что снова в него попаду, буду барахтаться во Тьме, искать выход где-то в глубине, не зная, получится ли вынырнуть или предстоит утонуть. Черные ленты узоров все еще обвивали мои пальцы, вырисовывая будто линии татуировок, подобные тем, что я видела на руках у Трояна в видении, посланном Яном.

Ян…

Ян сейчас в пекле. Далеко. Меня же окружала лишь пустота. У меня есть время подумать, решиться прыгнуть заново в воду. Я просто должна заставить себя это сделать.

Обездвиженная воспоминанием, как вода наполняла легкие, как меня обволакивала пучина, чернота, неизвестность, настоящий лабиринт, не дарующий шанса найти выход, шанса на успех, на спасение и выживание, я более не думала, а ринулась в озеро.

Я не знаю, почему Тьма меня не убила и чем она опасна, но приготовилась проскользнуть через нее еще раз, только бы выбраться оттуда, где не должна быть.

И набирая полные легкие воздуха, я погружаюсь с головой. Гребу вниз, стараясь настигнуть бездну, полощусь в ней, насколько хватает дыхания, не понимая, каким именно должен быть путь и где находится проход. Когда я поднимаюсь на поверхность – по-прежнему обнаруживаю себя в пекле.

Делая вторую попытку, стараюсь усерднее, силюсь отыскать на ощупь в воде стену затонувшей церкви, но ее нет. Легкие спазматически сжимаются. Дыхание обрывается. Я устала, прошло слишком много времени, и я выныриваю.

Пекло не выпускает меня. Войти оказалось проще, чем выйти.

Я тяжело дышу. Пытаясь перевести дух, бреду на мель, чтобы опереться о что-то, опуститься на камни на берегу, справиться с паникой и обдумать дальнейшие действия. Никуда далеко отсюда я уходить не собираюсь.

Но едва оказываюсь там, слышу отдаленные звуки. Гул. Или топот… Звон подкованных копыт? Нескольких пар. Эхом доносилось нечто, напоминающее ржание лошади.

Я уже не одна. И у меня нет ни минуты.

Не представляю, кто это может быть или что… Но уверена – оно не должно заметить меня. Я могу предпринять очередную попытку выбраться через проход в озере, но, если потерплю неудачу, – плеск воды меня выдаст.

Шум нарастал.

Было лишь мгновение, чтобы принять решение. И вслушиваясь в стремительное приближение рокота, ведомая всеобъемлющим страхом, который поджег кровь в венах, я отвернулась от глубокой пучины, и почти не ведая, что творю, не зная, правильно ли поступаю, не успевая принять верное умозаключение из двух одинаково бесполезных и заведомо обреченных на провал, срываюсь с места и несусь к близлежащим скалам, в надежде спрятаться за ними, убираясь прочь с хорошо просматриваемого открытого берега.

Удар настигает левую ногу – обо что-то спотыкаюсь, и что-то со звоном катится по каменистой земле, выдавая мое местоположение.

Громкий перестук копыт приближается. Задерживая дыхание, опускаюсь на землю, сажусь, упираясь спиной в высокий валун, челюсть сжимается в судороге до скрежета зубов. Взгляд застывает на предмете, который я задела на пути сюда – странная стеклянная бутылка, измазанная в темном песке, наполненная неведомой мерцающей жидкостью, похожей на звезды, перемешанные на небе, похожей на запечатанный внутри нее… космос.

Бутыль виднеется из-за камня, и ее горлышко указывает прямо на меня. Мне на миг кажется, что это плохой знак.

Цоканье копыт оглушает, я не успеваю убежать или спрятаться куда-то еще. Пальцы сжимаются в кулаки, невольно набирая песок. Он колется, вонзаясь в кожу ладоней. Об него я режусь и, вздрагивая, разжимаю руки. На землю высыпается горсть мелких стекляшек вместо привычной сухой крошки – какие-то осколки, переливающиеся фрагменты прозрачные, темно-синие, изумрудные и красные. Среди этой пыльцы я различаю драгоценный камень, напоминающий рубин.

Мою кожу на ногах начинает щипать. Я осознаю, что сижу на измельченной крошке от самоцветов, которые через ткань платья впиваются в кожу – ими покрыта вся земля пекла, которую я могу разглядеть перед собой.

Тихое дребезжание раздается, когда чьи-то ноги приземляются на истолченные цветные камни: некто – кем бы он ни был – спешился. И теперь идет в сторону валуна. Я затаиваю дыхание, осознавая, что натворила. Корю себя за то, что не прыгнула в воду снова, пусть меня бы и ждал провал, но хотя бы попыталась.

Ведь сейчас я подписала себе смертный приговор, забыв, что спрятаться от существ потустороннего мира невозможно, если они не узрят меня, то непременно почувствуют.

Острие длинного меча сверкает в отблесках ярко-красного светила. Оружие направлено в мою сторону. Спустя мгновение лезвие утыкается в мою шею, чуть надрезая кожу.

Его держит в руках существо, смахивающие на человека в доспехах, с горящими золотом глазами, с бычьими рогами, источающими ярко-желтое свечение. Оно уже знакомо мне. Такие же глаза и рога я видела у туросика – мифического создания, что преследовало меня в лесу в человеческом мире, гнало через чащу к логову Ягини-Дианы, которая хотела меня убить и съесть.

Диана охраняла вход в навь и провела меня в миры мертвых по приказу Яна. По словам его брата Гая, туросики прислуживают Чернобогу.

Я не ощущаю своего дыхания, безудержный стук сердца умолкает, будто оно остановилось. Слышу фразы, которые цедит существо, нашедшее меня за валуном, но не улавливаю смысл. Оно тычет мне в шею мечом, изрекая древние слова на праславянском или каком-то ином мертвом языке, что-то требуя от меня. Привычное головокружение от соприкосновения с потусторонним темным созданием захватывает меня.

Оно медленно поглощает мою энергию. Но не убивает. Хватает за запястья и заставляет подняться. Мое спутанное сознание не может докричаться до тела, чтобы то начало протестовать. Я будто пьяна, больна, не способная начать вырываться или хотя бы кричать. Послушно плетусь за тем, кто медленно пожирает мою душу, откусывая от нее маленькие кусочки, отламывая ломтики от человеческой жизни.

Существо уводит меня от валуна, тянет по направлению к лошадям, к двум туросикам, ожидающим нас, их голоса перемешиваются. Красное солнце, чужая кровавая планета, долина, горы… все то вспыхивает на моих глазах, то гаснет – я теряю силы и мой рассудок едва ли удерживается в реальности. Но, помимо туросиков, здесь появляется некто еще…

Пекло расплывается, вулканы, горы и магма перемешиваются, кружась в ужасающем водовороте вместе с силуэтами нечисти и костяных лошадей, напоминающих по внешнему виду костомах. И лишь голос пробивается сквозь хаос, он заставляет меня найти опору под ногами и не потеряться во мраке, обрушившемся на меня – низкий, потусторонний, прямо сейчас ставший близким мне посреди всего бесконечно чужого, что меня окружает.

Голос Константина раздается внутри меня и снаружи. Он велит туросикам отпустить меня, приказывает, угрожает, и я начинаю слышать биение собственного сердца, а взгляд проясняется. Спустя миг я вижу его в самом скверном облике, с рогами и красными прожекторами вместо глаз, со спаленной кожей, с безгубым ртом и оголенными зубами, которые он плотно стиснул в гневе.

Константин и правда был здесь, он реален, он двинулся за мной в пекло, когда, вероятно, обнаружил мою пропажу. Он явился сюда, на землю отца, который некогда собственноручно убил сперва его возлюбленную, а затем – и его самого.

Константин смотрит, как лезвие меча соприкасается с моей шеей. Наши взгляды встречаются, и мы оба понимаем, что прямо сейчас он не может помочь мне, не сумеет спасти меня. Предприми он хоть что-то – и мне тотчас перережут горло.

Меня поднимают ввысь и усаживают на лошадь, на загадочное создание, спина которого представляет собой сплетенные черные жилы, а крылья шелестят рядом со мной. Туросик размещается позади меня, ни на секунду не отнимая от моего тела меча, и я безвольно, с сожалением наблюдаю, как тело и руки Константина обматывают цепями, сковывая. Лошади трогаются с места, мы движемся по ущелью долины – вперед, навстречу таинственному солнцу.

По усыпанной драгоценными камнями земле бредут три лошади и пленник, которого ведут за собой на привязи.

Жаркое дуновение ветра, как язык пламени обжигает кожу, колышет иссушенные волосы. Ткань черного платья кажется слишком плотной, я задыхаюсь и словно по-настоящему горю. Земля драконов, детей огня, земля, где расплачиваются за свои страшные деяния души грешников, обреченные на страдания, – эта твердь не создавалась для того, чтобы на нее ступал человек. Воздух тут лишен влаги, он душный и жгучий, а температура – выше, чем в самой знойной пустыне в мире яви.

В пекле родился и жил Ян. Вот его дом, место, где он был хозяином, владения, которые полагалось ему по праву.

А мне из пекла никак не выбраться.

Лошади бредут неспешно, мимо нас проплывают смоляные плещущиеся лужи с кипящими чернилами, горные цепи, вершины которых упираются в багровые низкие тучи. Мелькают отвесные скалы и утесы – местность затянута плотной непрозрачной дымкой, слабо пропускающей очертания алого светила. Когда мы достигаем кромки обрыва, я вижу, как бурлящая клокочущая плазма капает вниз в безразмерную бездну, не имеющую конца.

В какую-то пропасть, за край земли.

Слышу нарастающий рокот, похожий на гром, следом раздается взрыв. Вспышка яркого света на несколько мгновений ослепляет, искры сыплются с неба и приземляются совсем близко. Земная кора, усыпанная блестящими драгоценными минералами, горит, можно подумать, что зажгли сотни свечей – где-то рядом извергся вулкан. Я кашляю от черного коптящего дыма, от частичек пепла, падающего с небес, как снег, покрывающего серой шапкой мои волосы, набивающегося в легкие.

Внутренности опять судорожно сжимаются и болят. Я зажмуриваюсь, продолжаю задыхаться, хлопаю себя по груди, но напор лезвия, неожиданный укол, предостерегает меня от лишних движений. Вскоре обмякаю, теряя сознание.

Когда прихожу в себя, обнаруживаю, что все еще нахожусь верхом на лошади. Грубо обхватив, меня удерживает туросик, сидящий позади. Пейзаж успевает измениться, равнинная пустошь приходит на смену горам. Но кое-что остается прежним – острие меча прижато к горлу.

Впереди виднеются огни и некие постройки. Среди побрякивания лошадиных копыт о рассыпанные драгоценные камни я различаю одинокие шаги. Константин идет за нами пешком, его тащат, скованного цепями, как на поводке. Я не вижу его, не могу повернуться, чтобы столкнуться с ним взглядом, но знаю, что это именно он.

Константин находится у себя дома, но туросики служат Чернобогу, превращая его родной дом в тюрьму. Раздается стон, который издаю не я и не мой новый друг.

Стон доносится издалека, со стороны поселения, к которому мы приближаемся.

Ярко горит огонь. Поселение похоже на деревню, большую, ничем не огороженную, каменные полуразрушенные здания полыхают, будто костры, угли, рассыпанные по земле, не перестают тлеть. Крики и мольбы о помощи доносятся отовсюду.

Я вижу жителей: некоторые привязаны к столбам и охвачены языками пламени, они сгорают заживо.

Другие прикованы цепями, с расколотыми черепами, с телами, облитыми горячей запекшейся кровью и смолой. Рядом болтаются вздернутые на эшафотах – с передавленными шеями, но все еще барахтающихся в воздухе в вечном моменте удушья. Неподалеку распростерты туловища с оторванными конечностями, словно их откусывали и пожирали чудовища. Иные подвешены вверх ногами – с распоротыми животами, с вывалившимися внутренностями. Они пока что живые и корчатся от боли.

Вижу змей, что ползают по ним и жалят, красных ящериц, пожирающих плоть. Жуткий желтый свет льется из глаз туросиков, которые прохаживаются среди них, как надзиратели, эти лучи пронзают страдальцев насквозь, как лазер, заставляя неистово кричать.

Вижу каких-то существ, человекоподобных, мало чем отличающихся от меня, в алых и черных одеяниях, в плащах, с ладонями, охваченными огнем. Они бродят между стонущими обезображенными душами, лежащими ничком. И переводят на меня взгляд, когда мы проезжаем мимо. Затем смотрят на лошадей, и мне кажется, что потом все они смотрят на Константина.

Раздается знакомый звук обратного схлопывания, фиолетовый туман взрывается в воздухе, и проявляется дракон с мерцающей звездными переливами чешуей. Он ревет, выпуская в небо столб огня, из ноздрей враждебно вырываются струи горячего пара.

Цмок взирает на нас, сощурившись, но не собирается помогать. Он служит Смогу. Он нам – не друг. Впереди, под кровавым овалом бурлящего светила виднеется высокое здание, в красных туманах и тучах. Мы направляемся туда, оставляя деревню позади.

У подножия широкой лестницы, ведущей в бесконечную высь, туросики спешиваются, спуская с лошади и меня. Я нахожусь под прицелом меча, едва ли могу стоять на ногах, сердце бьется медленно, с перебоями, но тяжело и громко. Мне трудно дышать, что не дает мне возможности полностью осознавать происходящее. Но так даже лучше, ведь я не ощущаю в полной мере и страха.

Я его вообще почти не ощущаю, словно не понимаю, что мы стоим у входа во дворец в подземном царстве. Он подобен древней черной пирамиде, упирающейся острием в небо.

Мы стоим у лестницы, которая приведет меня и Константина куда-то. Неужто прямо в руки к властелину пекла? Наверняка.

Ступени заливает багровый свет. Они не пустынны: стражи – туросики и драконы в человеческих сущностях встречают нас. Я послушно переставляю ноги, когда меня подталкивают. Иду с полузакрытыми глазами, поднимаюсь, словно для меня это легко, ощущая себя так, будто и боли в принципе не существует, а моя душа наполовину уже покинула физическое тело и парит. Лишь благодарю разум за то, что он отключил все мои чувства, вырубил мозг от нервных окончаний в моем организме.

Где-то позади, по каменной кладке тянется цепь, которой по-прежнему скован Константин. Но не крепкие звенья по-настоящему удерживают его, а клинок туросика, угрожающий моей жизни и сверкающий у горла.

Лестница кажется бесконечной. Она разветвляется и петляет, меняет направление, вьется по отвесной стене замка, открывая обзор на пропасть справа от меня. В бездне клубятся облака – пепельные и красные. Их рассекают драконы, взмахивающие крыльями, взлетающие ввысь и спускающиеся.

Гул стонов и воплей гуляет, ударяясь о стену замка вместе с ветром – так воют и кричат пленники, обреченные провести здесь полувечность. На нас льется алый свет. Вскидываю глаза и обнаруживаю искрящуюся арку.

Когда мы проходим в нее, попадаем на открытую площадку. Пирамида, которая и была замком, теперь представляется мне стержнем, с множеством навесных лестниц, балконов и выступов над пропастью.

Мы двигаемся по площадке, проходим сквозь новые и новые арки, направляемся к очередной лестнице. Поднимаемся и спускаемся. Ходим кругами. Я несколько раз спотыкаюсь и шлепаюсь на пол. Вместе со мной ловко опускается меч, не отставая ни на секунду, не давая ни малейшего шанса для Константина, чтобы тот, не причиняя мне вреда, использовал свою силу против туросиков. Мы плетемся по коридору, потолок закрывает нас от багряного неба.

Проход полон потусторонних существ и дымящихся факелов.

Мы скрываемся в арке, а после – выходим на открытое пространство. Я вижу небо, падаю, приземляюсь на мраморный, а может, и стеклянный пол. Мое отражение, гранатовое и переливающееся, таращится на меня. Я замечаю валяющийся череп – такой же глянцевый и красный, как и пол.

Череп сделан из рубинов. Вероятно, я поднимаюсь чересчур медленно, поскольку меня встряхивают нетерпеливым рывком. Грубо толкают в спину, я успеваю заслонить голову руками, локтями открываю двери в просторный зал.

Слышу голос, оборванную фразу, произнесенную глухим, бесцветным, стальным тоном:

– …и ты используешь мою армию, посчитав своей. Хотя они все до единого мои подданные, а ты не столь давно избрал участь более не называться моим сыном.

Не успеваю толком ничего рассмотреть, лишь утыкаюсь взглядом в кого-то внушительного, облаченного в доспехи и в черный плащ с капюшоном. Ткань одеяния расшита нитями, сияющими металлическим блеском.

Он стоит в нескольких метрах от меня. И я слышала именно его голос. При звуке распахивающихся дверей он обрывает фразу, оборачивается, но лик оказывается скрытым в глубине шлема, отлитого из золота и серебра. Но через тонкие прорези видно, что шлем словно полый, под маской клубится темный неосязаемый дым и наполняет его вместо плоти. Или же там и вовсе ничего нет.

Однако постепенно я различаю бесцветный, какой-то пустынный свет из глаз, струящийся прожекторами.

Такой я уже видела раньше. Мне его показывал Гай. И теперь я точно знаю, кто передо мной.

Чернобог.

Предводитель всех драконов.

Повелитель пекла.

Свита рассредоточилась по залу, точнее, смыкалась вокруг четырех визитеров, хорошо мне знакомых, которые застыли поодаль, в противоположном конце помещения. Здесь находятся Валентина, Алексей, Гай и Ян.

Мои глаза сталкиваются с удивленным и встревоженным взглядом Яна. Секунду он смотрит на меня недоверчиво, возможно, пытается убедить себя в том, что это не я, очутившаяся в аду, захваченная в плен. Словно эту секунду он надеется, что я привиделась ему.

Я чувствую груз вины, что упала в озеро, не удержалась на крыше церкви в минуты урагана, не сумела выплыть обратно в навь, хоть и старалась. Не хочу, чтобы он злился на мои неудачные решения и поступки, которые мало от меня зависели, о чем он не знал. Не желаю, чтобы он гневался на меня, хотя внутри он уже, быть может, пылал яростью, хоть и не показывал этого.

Но больше всего не хочу, чтобы он переживал за меня. Нельзя, чтобы винил себя, если что-то нехорошее случится со мной в аду.

Не привлекая внимание Чернобога к своей опрометчивой первой реакции от созерцания моего неожиданного появления в зале, Ян мигом меняется в лице. Разглядывает меня уже беспристрастно, изучает меч, приставленный к моей шее, после чего смотрит на связанного Константина, которого, конечно, сдерживали вовсе не оковы, а острозаточенная угроза, прикасающаяся к моей сонной артерии.

Отныне я – заложница Смога. Ян игнорирует меня. Знаю, он ни за что не мог вообразить, что ситуация так изменится. Она перевернула наш – их! – план с ног на голову, лишала Яна любой возможности действовать, они уже не могли завершить начатое, получить то, зачем сюда пришли – вытащить Трояна.

И, стиснув зубы, он глядел на скованного брата. Если бы Ян мог сейчас к нему прикоснуться, возможно, они бы общались у Константина в голове: брат поведал бы Яну о том, что произошло. Но их разделяло расстояние.

Мой разум переполнился мыслями: воспоминаниями, рассказанными Гаем об Алене, о кровавом ручье, об изнеможенной хрупкой девушке, которую обхватывали дрожащие руки Константина, о красных волнах, омывающих их обоих.

Судорожно моргнув несколько раз, я с помощью крупиц оставшейся воли вынырнула из видений, и мой взгляд прояснился, зафиксировавшись на настоящем моменте: слева от нас располагалось углубление, нечто вроде бассейна – опять-таки с красной водой. В него с каменных стен и с потолка неспешно стекали кровавые ручьи, подобно водопаду.

Это был тот же самый зал, где погибла Алена.

Глава 12

Владыка преисподней

Брякнули цепи – Константина подтолкнули вперед, поравняв со мной. Мы вместе замерли напротив Смога. Черный дух выглядел так, словно глубоко ушел в себя и стоял не шелохнувшись. Был тихим, погруженным в размышления, отрешенным. Таким, каким часто представал передо мной и остальными, изредка выходя из этого состояния, лишь иногда проявляя эмоции. Неудивительно, ведь это место навевало на него поистине чудовищные воспоминания. Наверное, картины былой трагедии снова проносились перед его внутренним взором.

Именно тогда он стал таким, какой есть, и чуть лишился рассудка.

Или все же лишился… Здесь в этих стенах умерла Алена, после чего Константин был заточен и впоследствии расщеплен отцом. И воскрешен матерью.

Константин стал олицетворением ужаса и самой смерти, в наихудшей, безобразной ее ипостаси. Благодаря произошедшему тут он навсегда сроднился с ней.

Мы стояли рядом, почти соприкасались плечами, смотрели на Чернобога и на его детей, застывших в другом конце зала. Я с горечью осознавала, что не только мое появление здесь, в аду, было тем, что спутало изначальный план Яна.

Чернобог застал их здесь, когда они пытались проникнуть в тюрьму, где содержался Троян. Он столкнулся с ними здесь, либо кто-то из цмоков или туросиков, служивших Смогу, перехватил их, обрекая стремление освободить Трояна на неудачу.

И теперь мы с Константином застали их разговор с отцом, который был в самом разгаре, невольно прервав диалог.

Смог, отвернувшись от Яна и прочих, прибывших с ним, всецело приковал свое внимание к Константину.

– Не прибыл ли ты сюда, мой падший отпрыск, чтобы наконец искупить грехи? – спрашивает Смог, соблюдая клятву больше не называть его собственным сыном, как и остальных детей, кроме Александры. – Или пожаловал, дабы свершить новые?

Белый свет пустоты, струящейся из глаз Чернобога, из прорезей в шлеме, под которым клубится непроницаемая тьма, ложится на мою кожу.

Свет Смога – осязаемый, я ощущаю, как он скользит, обдавая меня холодным прикосновением, как ползет по лицу, по шее и ключицам, а затем трогает ладони. Сердцебиение учащается, грудную клетку сдавливает, мне становится тяжело от ощутимого перепада температур – раскаленного воздуха пекла, незримого пламени и ледяного взгляда, жалящего морозом. Прожекторы глаз озаряют мою кожу холодным светом, но я не знаю, смотрит ли Смог на меня с любопытством или с безразличием, как на незначительную песчинку вселенной.

– Что побудило тебя, Константин, явиться в место, откуда ты был изгнан? – Голос был ровным, стальным, безэмоциональным. Но в то же время слова звучали режуще, рассекали знойный дымный воздух, как хлыстом. – Что же побудило тебя встать на колени перед тем, кого ты избрал более не нарекать отцом?

Металл оглушительно лязгнул: туросик резко потянул на себя цепь, заставив Константина дернуться, споткнуться и упасть, ударившись коленями об пол, прямо у ног Чернобога. Именно так, как тот пожелал секунду назад.

– Ты нашел себе новую игрушку, – продолжил тот, сухо выговаривая фразы, – из-за которой опять решил страдать.

Несомненно, он намекал на меня. Смог ни о чем не догадывался, решил, что я – новая возлюбленная Константина.

– Неужели ты так ничего и не понял за столько столетий? И не уяснил урок? Посмотри, каким жалким ты стал спустя долгие годы. Даже более жалким, чем был.

Константин хранил молчание. Выжидающе или ненамеренно – не представляю. Но его взгляд был прикован к рубиновому полу. Понятия не имею, ранили его речи Чернобога или нет. Возможно, Константин не проронил ни слова в ответ, поскольку попросту абстрагировался от происходящего, пытался сделать то, что хорошо умел, не обнажая настоящих чувств.

– Смог, оставь его в покое, – послышался иной голос – твердый, уверенный, не менее ледяной, чем у правителя пекла, пугающе похожий на глас повелителя ада. Заговорил Ян, стоящий в плотном оцеплении мрачных туросиков и цмоков. Он называл отца строго по имени и никак иначе. – Все это касается только нас с тобой.

Смог бросил через плечо, не поворачиваясь:

– Я знал, что рано или поздно ты вернешься.

И никак не отреагировал на требовательную просьбу Яна, продолжая сверлить пылающим взором вынужденного склониться перед ним Константина. Униженного. Разбитого и поверженного. Не Чернобогом, нет. А своими собственными воспоминаниями и собственной болью.

– Твоя мать сотворила тебя тем, кого невозможно убить. Сотворила против моей воли, ослушавшись. Ты мог стать самым могущественным и совершенным существом во Вселенной, однако не воспользовался шансом. Ты выбрал нечто незначительное – пожелал растратить немыслимую силу, невиданное преимущество впустую. В итоге Морана создала самое бесполезное, жалкое и гнусное существо, которое лишь потакает собственным прихотям. Бездумно гоняется за призраками никчемного прошлого, бесцельно мучает и убивает. Думаешь, я не следил за тобой все это время? Думаешь, не наблюдал за тем, как ты осваиваешься в своем новом облике? – Прожекторы ледяных глаз застыли бездвижно в одной точке – на склоненной голове Константина, точнее, на затылке лысого черепа с разлагающейся плотью. – Вот и славно, что внутри тебя нет должной внутренней силы, а ты слаб характером, ведь иначе ты погубил бы все миры своей черной, уродливой сущностью.

Мне хотелось кричать. Гнев распирал мои ребра. Владыка пекла так ужасно говорил о нем. Но Константин… Пусть он оступался. Пусть он не был хорошим. В принципе действительно не был. Но и не являлся настолько плохим. По крайней мере, не по своей вине, не по собственному выбору.

И тем более не Смогу было его осуждать. Не тому, кто сам совершал слишком много неблаговидных поступков.

– Ты сделал его таким, Смог, – отрезал холодно Ян. – Когда-то Константин был самым добрым из нас. Самым чистым. Самым… человечным. Ты это знаешь. И именно это ты веками пытался уничтожить в нем.

Тон Яна сквозил неприкрытым обвинением.

– Но монстра создал не я, – возразил Чернобог, отрицательно покачивая головой в шлеме.

– Не называй его так! – гневно предостерег Ян, бесстрашно не уступая отцу. – Он не монстр.

И ничуть не важно, были ли его слова правдой или нет. Ян защищал младшего брата.

Безапелляционно. Защищал от того, кто точно был хуже. Сильнее. Опаснее. Могущественнее всех.

– Ян, – растянул его имя Чернобог, поворачивая к нему голову и переключаясь на него. – Зато ты никогда не был таким жалким, как младший брат. Даже сейчас, когда провел столько времени среди людей. В тебе много от моей породы. О да. И я знаю, каких неимоверных усилий тебе стоят попытки отрицать наше сходство. Вижу, как отчаянно ты стремишься быть не мной. Быть не тем, кем должен являться согласно своему происхождению. – Владыка пекла угрюмо усмехнулся.

В голосе его были нотки разочарования, словно отказ Яна от послушания, отрицание своей сущности и места в семье и в пекле разбивает несуществующее сердце Смога.

И он продолжил:

– Пытаешься выдать себя за человека? Думаешь, самоотверженное благородство, которому ты научился у людей, тебе поможет? Кого-то спасет? Неужто желаешь защитить его? Осчастливь меня, скажи, что людское милосердие, эта слабость, все же не до конца пропитала твою бессмертную драконью душу.

Разумеется, Яну очень хотелось заявить, что Константин способен за себя постоять. Но здесь и сейчас любой из детей Смога был практически бессилен перед отцом. Даже объединившись, они не сумели бы с ним совладать.

Ян молчал, его губы были теперь как тонкая нить. Внешне непоколебимый, спрятавший эмоции глубоко внутри, не выпуская ни единую наружу.

Глаза-прожекторы Чернобога оторвались от него и сурово легли на Константина. И внезапно перебрались на меня. Мое тело сковала тяжесть, будто некий груз молниеносно опустился на плечи, а затем неровно забилось сердце. Смог буквально сжал его в тиски, проникая в мое нутро, завладевая, контролируя, заставляя сердце сокращаться неправильно.

Я изо всех сил напрягла легкие, чтобы сделать более глубокий вдох и попыталась успокоить разыгравшееся воображение, не поддаваясь страху, но ничто не сработало.

– А она? – с презрительной интонацией вопросил Чернобог.

Прожекторы скользили по моему телу и лицу. Чернобог разглядывал меня, но уловить выражение лица Смога из-за маски было невозможно.

Да и было ли у него осязаемое лицо?

Он бросил, прерывая паузу:

– Неужели это очередная глупая человеческая привязанность? Как нелепо. Разве ее существование не делает бессмысленной твою прошлую жертву, Константин? Ты едва не лишился жизни из-за смертной возлюбленной. Но выяснилось, что вечная любовь растворилась за десяток жалких веков, не оставив и следа. Ты – невредим, девицы навсегда не стало, твоя мать в итоге не простила мне твоего убийства и все равно через некоторое время ушла от меня. Братья и сестры приняли твою сторону, покинув семью, а расщепленная человеческая девчонка уже ничего для тебя не значит. Это ли не поступок играющего мальчишки? Незрелого. Эгоистичного. Взбалмошного, каким ты был всегда.

Я затаила дыхание. Чернобог думал, что я новая возлюбленная Константина. За все время разговора Ян ни разу не взглянул на меня, стараясь не привлекать ко мне внимания, но это не помогло.

Чернобог явно не в курсе, кто я такая и зачем нахожусь в нави, и первым и единственным логичным для него объяснением было то, что я тут из-за Константина.

– Ты предпочел не называться моим сыном, но не мой ли долг как настоящего отца избавить тебя от позора, от очередной беспечности твоих поступков? Не я ли должен направить тебя на путь истинный? Возможно, хотя бы на сей раз ты отблагодаришь меня.

Проходит секунда, за которую я почти не успеваю сообразить, что произошло.

Слышу громкий пронзительный крик издалека, еще не понимая, кому он принадлежит, чувствую острую боль, моментально расползающуюся по правой стороне тела, и осознаю, что визг – мой собственный. Память мигом воспроизводит случившееся, причем чисто рефлекторно, давая мне увидеть все с опозданием: Чернобог коротким кивком отдает приказ туросику, державшему меня, лезвие клинка отнимается от моей шеи и мгновенно и точно вонзается в правое бедро.

Я чувствую сталь под кожей, в раскаленных от горячечной боли мышцах, в пульсирующей кровоточащей ране, ощущаю, как лезвие пробуравливается дальше и дальше, втыкаясь в кость. Сердце стучит бешено и громко, заглушая мой новый вопль.

Боль заполняет собой все, и я закрываю глаза, вижу перед собой лишь ослепляющие вспышки белого света, вместо того что предстало взору мгновение назад: лишь помню, что Ян сорвался с места.

Константин был нерушим, но Ян…

Чернобог тотчас сделал мне еще больнее, в ответ на первые же шаги старшего сына по направлению ко мне, желая остановить его. Владыка пекла выставил вперед руку, сжатую в кулак, и мое сердце вновь сдавили тиски.

Нет, то не было игрой моего воображения, не знаю как, но он будто на самом деле вонзил пальцы в мою плоть, крепко стиснув трепещущую сердечную мышцу, и теперь я пребывала в обжигающей тьме, наблюдая за взрывающимся белым светом, догадываясь, что если Ян может влиять на разумы, подчиняя их себе, то причинять лишь одной мыслью боль – уникальная способность Чернобога.

Вот почему Тьма избрала его править адом. Ведь такова его сила. И эта сила, вызвавшая мои громкие крики, заставляет Яна остановиться, не приблизившись ко мне, поскольку именно так работает шантаж.

Подчиняясь, мой дракон замирает – и боль отступает, отливая волной, и крики сменяются тяжелыми стонами отчаяния. У меня даже получается приоткрыть глаза, поднять тяжелые веки.

Синие электрические молнии разъяренно мерцают рядом с Яном, но он не может направить их в Смога. Он знает, чем все обернется – туросик убьет меня за полсекунды, а затем Яна расщепит отец, потому что это требует мизерных усилий.

И столь печальный очевидный факт сковывал Яна, причем так же, если бы его поместили в клетку, как если бы поработили его душу. Смог полностью контролировал сына, шантажируя его, даже не прикасаясь ни к одному из нас, а всего-навсего вытянув руку.

Ян молчит, стиснув зубы. Вижу Валентину, Алексея, Гая – бледных и виноватых. Опустошенный недвижимый Константин стоит на коленях, его взгляд направлен в пол.

Реакция Яна, то, как он стремительно двинулся ко мне в моменте пытки, когда все остальные – особенно Константин – не шелохнулись, действительно сбивает Чернобога с толку.

И он быстро понимает, что ошибся. Я важна не для Константина, а почему-то для Яна. Чернобогу не надо объяснять – он начинает догадываться.

В глазах Смога воспламеняется праведный гнев. Прожекторы больше не светят белым, а отливают оранжевым, плавно переходя в красный. А после вновь становятся цвета пустоты.

Константин его уже не волновал.

– Мне следовало поинтересоваться, чем ты занимаешься в яви все это время, – процедил Смог, глядя на Яна, и задумчиво хмыкнул: – Значит, человеческая оболочка что-то значит для тебя… – Владыка пекла посмеялся, горько, едко. Угрюмо. А затем в его голосе послышался новый запал энергии, урагана зла. – Что же это? – вопросил он. – Жалость? Негодование из-за того, что пытают твоих питомцев? Порыв знаменитого людского благородства?

– Ничего необычного, – ровным тоном ответил Ян, храня непоколебимость, защищаясь ею как броней. – Она просто человек. Оставь ее в покое. Девушка невинна и попала сюда случайно. Нет смысла причинять ей вред.

Ян продолжал делать вид, что мы друг другу никто. Ни разу его взгляд не скользнул на меня, обнажая тревогу. У него отлично получалось управлять своими чувствами и мимикой, но отец хорошо его знал.

И что-то не давало ему покоя, рождая подозрения.

Смога заинтересовали речи Яна, равно как и его необычное поведение несколькими мгновениями ранее. Желая получить ответ, он молниеносно обернулся ко мне, вскинул ладонь и моментально сжал ее в кулак.

Острая боль пронзила мое сердце, непереносимая и жгучая: теперь его сжимали изо всей силы.

Боль ползла от сердца к рукам, животу, спине, шее и челюсти, охватывала голову, всю поверхность кожи и даже глаза. Она ежесекундно возрастала. Реальность блекла, зрение отказывало – расплывался зал и собравшиеся здесь. И только слух не переставал функционировать, я отчетливо слышала свой истошный вопль, переходящий в бесконечно долгий крик, длящийся, как мне казалось, несколько минут, пока незримая сила властелина ада безостановочно терзала меня.

Позже я различила голос Яна, больше не сдержанный, не хладнокровный, не безэмоциональный.

И голос гневно приказывал меня отпустить, а потом, спустя несколько новых волн страданий, обрушившихся на меня, уже просил и молил: «Пожалуйста, прекрати… Пожалуйста… Смог… Хватит».

Когда я распахнула глаза, то увидела Яна стоящим напротив отца.

Плащ Смога был воспламенен, но огонь затухал. Как и синие гневные искры, мелькающие около Яна, вероятно, направившего на отца свою мощь. Но безрезультатно.

Чернобог не разрешил ему приблизиться ко мне и не дал себя остановить, наверняка увеличивая мое страдание в ответ на любые действия Яна, как и в прошлый раз.

И сейчас Ян мог лишь просить его перестать. Чернобог получил то, что хотел, легко и непринужденно, не прилагая усилий. И добивался своего: Ян послушно отвечал отцу на поставленный вопрос о том, кем я могу являться для него, но без слов, а действиями. Весьма красноречивыми.

Никто из стоящих братьев и сестер не отреагировал так, как Ян. Делать вид, что ему все равно, ничего не предпринимать, когда меня пытали на его глазах – не получалось. Ледяная глыба рухнула, на его лице были ярость и сожаление, и настоящее горе, и извинение, пылающие для меня. Эмоции не угасали даже сейчас, когда сила Смога покинула мое тело.

Ян не мог более скрывать, что переживает за меня.

Каким-то образом я не умираю прямо сейчас, мне удается как-то вынести происходящее. Рана на бедре липкая, горячая и пульсирующая, тело неустанно ноет, охваченное агонией, но я до сих пор жива. Однако надолго ли? И мне так жаль… Словно я ощущаю вину за то, что ранена, за то, что мне плохо и я смертная, а значит, способна чувствовать физические страдания.

Не хочу, чтобы Ян беспокоился за меня.

Не хочу, чтобы видел мои мучения, лишенный возможности и попыток мне помочь.

Не желаю быть его слабым местом перед отцом, стремящимся нанести душевный урон сыну любой ценой.

Ян уже не пытается скрыть чувства, это бесполезно. Он поднимает голову и в упор, с уверенностью смотрит в глаза Смогу, и взгляд выражает не волнение или страх, а сосредоточенность и даже вызов.

Он полон лютой ненависти к правителю ада.

Смог вновь разочарован и качает головой.

– И что же это сейчас было? – хрипло цедит он, из его горла вырывается короткое раздосадованное рычание.

– Может быть – любовь? – просто отвечает Ян, медленно и плавно, с неким нарочитым удовольствием проговаривая слова, сощуривая синие глаза. – Любовь к человеку, Смог. Как тебе такой вариант?

– Какая это может быть любовь, Ян? – вопрошает тот, не доверяя его словам. Решая, что Ян заявляет так специально, чтобы разозлить. Или же боясь довериться?.. – Вы не соразмерны. Ты – чистокровный дракон. И мой наследник. Ты – самое высокомерное, высокородное существо, что есть во вселенной. Что для тебя – смертный человек? Ничто! Не для тебя!

Ян коротко, с надменным видом усмехается, наблюдая за тем, что замечаем мы все: Смог действительно боится, что подобные речи старшего сына, на которого он когда-то возлагал большие надежды, окажутся правдой, и, пожалуй, сейчас сам пытается убедить себя в том, что это ложь.

– Нет, не для меня, – вдруг качает головой Ян, неожиданно соглашаясь с отцом.

Не вижу лица Чернобога, но слышу, как скрипят его зубы. Ни то от излишнего напряжения челюсти, ни то от режущей ухмылки. Из-за шлема не было видно подлинной реакции.

Остальные дети Смога продолжали молчать. Цмоки и туросики, сгрудившиеся в зале, взирали на повелителя, с трепетом внимая каждому движению. А я смотрела на Яна. Его последняя фраза была блефом, и это понимали лишь единицы из находящихся здесь. Он пытался подыграть Чернобогу, заставить его поверить в то, что я ничего не значу ни для него, ни для его сородичей.

Да и Чернобог жаждал в это поверить. И по-моему, у Яна получалось.

Чернобог неспешно направился к Яну. Мой дракон был недвижим, а лужа крови подо мной на полу все растекалась, на что я уже мало обращала внимание.

– Этого мне и стоило от тебя ожидать, ведь ты – не твой лишенный чувства собственного достоинства младший брат, – отчеканил Смог, замерев напротив Яна, обнажая свое одобрение.

Но, несмотря на его слова, плотный воздух вокруг него зарябил, будто закипая: вокруг Смога сгущался, зарождаясь, гнев.

– Хотя как раз от тебя… Чего же мне стоило ожидать от тебя, Ян? – проронил Чернобог с деланой задумчивостью. С каждой новой фразой он повышал голос. – Если поразмыслить, ты – тот, кто первым посеял раздор в нашей семье. Размолвки всегда начинались с тебя. Именно ты первым отвел братьев и сестер в явь и показал им тот поганый мир. И ты первым проникся к людям, даже полюбил их. Когда-то у меня были надежды на тебя, не побоюсь этого слова – сын. Ты являлся моим любимцем, ты же это знаешь. Я долгое время прощал тебе абсолютно все, каждое непослушание, каждую оплошность, закрывал глаза на ошибки, оправдывал до последнего. Но ты… Ты тоже пал, не так ли? – Рука в черных доспехах взмыла к Яну, указательный палец обвиняюще уткнулся в его грудь.

Наступила тишина, а после голос Смога понизился, превратившись в злобное шипение:

– Всего несколько веков назад ты хладнокровно отрекся от брата, не восприняв его союз со смертной всерьез, запретив ему быть с ней, отказавшись помочь им сохранить малодушную любовь.

Если бы на нем не было маски, я бы предположила, что он ухмыляется, поскольку голос Смога пропитан едким самодовольством.

– Но что-то мне подсказывает, что на сей раз ты угодил в собственную ловушку. И теперь ты сам на его месте.

Кровь капала из моей ноги, я теряла жизненные силы и способность удерживать равновесие. Рука туросика, у которого я буквально была в заложниках, все же помогала мне хоть как-то устоять на ногах, не давая упасть. Соображала я плохо, но понимала: Чернобог преувеличивает масштаб трагедии, сравнивая меня и Яна с Константином и Аленой.

Это совсем не одно и то же – и со стороны Яна было безрассудством не поправить его.

Но я могла предположить, что мой дракон получает своеобразное удовольствие, вводя Смога в подобное заблуждение, что являлось безрассудством не меньшим. И это наталкивало на мысль, что разум Яна к этому моменту уже был не столь холоден, как обычно, а охвачен эмоциями.

– Очередная глупая привязанность к человеку, к смертной оболочке, – изрек Владыка пекла. – Еще одна привязанность еще одного моего сына. Мои дети – сплошное разочарование! – с явным отвращением фыркнул он и опять сделал паузу, а затем перевел свет глаз-прожекторов на Константина и добавил: – Но какова ирония! Разве это ли не высшее правосудие? Константин, отродье мое, можешь возрадоваться! Твой старший брат заплатит. Его настигнет отмщение. Ты же хотел ему отомстить за то, что он не защитил вас тогда? Признайся – я не буду тебя ругать.

Слова Смога были вовсе не добрыми. Они вызвали ледяные мурашки, которые волной пробежали по моему позвоночнику. Все, что говорил и намеревался сделать Смог, пугало. В нем бурлило столько зла.

И подобное существо являлось прародителем моего Яна? Нет, не может быть. Невероятно.

Я вспоминаю красные глаза Яна в видениях, когда он возник из черной тьмы в момент рождения. Он и правда был похож на отца. В далеком прошлом.

Но у него был выбор стать другим, и он им стал. Ян изменился. Да, что-то в нем осталось: высокомерие, властность, повелительность, достоинство, но они были иными. Не приносящими боли, страданий, вреда. Душа Яна была соткана из тьмы, но она пропускала свет. Он пришел в этот мир, не имея выбора, но решил стать иным.

Был рожден сыном жестокого, часто несправедливого властителя кары, но вознамерился быть кем-то еще. Кем-то лучшим.

Лучшей версией своих родителей.

– А давай я докажу тебе, что ты не способен любить? А заодно продемонстрирую, что ты на самом деле не питаешь слабости к человеческому миру? Что ты заблуждаешься, Ян? Хватит обманывать себя. Я тебя знаю. Ты идешь против меня, потому что тебе по нраву мне перечить, полагаю, ты даже веришь в то, что напридумывал, но хватит лжи. – Смог не отступал, его сильно задела реакция Яна.

А я поняла, что и Ян причинял ему огромную боль. Ян рушил вековые надежды и чаяния отца на первенца.

– Что, если я предоставлю тебе выбор, от которого ты не сумеешь отказаться? Если дам шанс выбирать между всем человеческим миром и лишь одной смертной, кого бы ты хотел, чтобы я оставил в живых?

Ответом стало молчание.

– Согласен ли ты, что я помогу, снова спасу твоих любимых людей от волколаков, но погибнет лишь она? Какая у человеческого мира цена для тебя? И какая цена у нее?

– Ты серьезно? – раздраженно переспрашивает Ян.

– Да, вполне, – с удовлетворением растягивает слова Смог.

– Мы не будем играть в эту игру, – бесцеремонно и с пренебрежением снимает предложение мой дракон.

Однако Смог выставляет руку вперед, приготовившись мучить меня.

– Послушай, это честная сделка: спасти мир людей или одну его представительницу прямо сейчас. Ты потом сам им расскажешь, что пожертвовал ею. Или поведаешь ей, что пожертвовал ее миром. Но тебе, так или иначе, придется снять лживую маску добродетели.

Кажется, такова изощренная разновидность его пыток. Смог не шутит. Мы все у него в плену. Он предводитель драконов, они смотрят на нас. Он – тот, кто вел древнюю войну с волками. Он тоже их ненавидел, но не помог своим детям, поскольку желал, чтобы они сами пришли в пекло просить о помощи.

И они явились. С неожиданным подарком – мной. И теперь он мог диктовать свои условия, сделать то, что хотел с волколаками, и воспитать детей. И все – одновременно.

Он и так собирался вступить в войну, но выжидал.

Смог гнул свою линию. Странное предложение помощи и сотрудничества. Но, наверное, в их семье такое в порядке вещей. Где-то там – по миру яви – сновали волки, которых он ненавидел, но в пекле находились его непослушные дети, которым следовало преподать урок. А между ними – люди, которые умирали, пока боги решали свои личные дела, тянули время.

Не считая жертв, развлекались. Между ними была и я.

Владыка пекла ждет выбора своего сына, на чаше весов стою я и явь, охваченная войной. Он не шутит. Здесь он убил Алену. Я видела это воочию. Он не колебался. И может сделать со мной.

Прямо в следующее мгновение.

– Смог… – неопределенно начинает Ян, до сих пор не называя его отцом.

И неожиданно Смог опять принимается меня пытать.

– Смог! – громогласно кричит Ян.

Я проваливаюсь в забытье.

Оказываюсь в каком-то безразмерном пространстве.

Странно, но мне почему-то не больно. Ничего не вижу, но и не содрогаюсь от физических страданий. Уже умерла? Нет, тут что-то иное.

Меня качает на невидимых волнах или… на руках. Ощущаю знакомый запах, однако он не ударяет мне в ноздри: я просто его помню и знаю, что Ян сейчас рядом.

Аромат дыма и хвои, мха и влажного леса, спелой брусники. Удивительно. Как будто…

Не припоминаю, чтобы у Яна раньше получалось проникать в чью-либо голову на расстоянии, подобно Моране. Но именно так сейчас и происходит.

Это он. Ведь иначе подобное невозможно.

Я с трудом дышу, болтаясь где-то на гребнях невесомости, сознание покинуло тело, охраняемое ментальной преградой, не дающей мне вернуться в физические ощущения и погрузиться в боль. Но если это действительно Ян, то я попытаюсь поговорить с ним, хотя услышит ли он меня?

Ян может закончить войну сию минуту. Несмотря на абсурдность ситуации. Да, наверное, мне не стоит говорить подобное, но обстоятельства складываются так, что я должна. Ведь это самое логичное, что только может сейчас быть, но Ян не разрешает себе и думать о таком исходе. И я мысленно транслирую этот образ. Надеясь, что Ян все увидит.

Ян может заручиться помощью отца, если… Если позволит Смогу сделать то, что тот собирался.

Вот так и решалась судьба мира – в зале со множеством свидетелей, с показательной медленной казнью, с длящимся удовольствием палача, который упивался властью. И для победы над волками я более была не нужна. Каков шанс, что Смог вообще позволит мне выбраться отсюда невредимой? Конечно, он уже не отпустит меня. Я в том не сомневаюсь. Но понимает ли это Ян?

Как и в случае Алены, моя участь известна. Она была определена, как только я спустилась в ад.

Я знала, что умру. Рано или поздно. И скорее всего, рано. Глупо отрицать факт. Я отчетливо это понимала. И если этим воспользоваться, Смог поможет расправиться с волками, даст огромное войско, что обитает в недрах ада или усмирит в конце концов свою сестру Дивию – это лучшее, на что можно рассчитывать. Но придется пожертвовать мной.

Ведь мы до сих пор не представляем, где спрятан лунный камень, в котором заключена энергия Живы, способная одолеть Дивию.

Всего-то нужно пожертвовать мной.

Я истекаю кровью. Мои легкие обожжены раскаленным воздухом пекла, у меня нет сил. Мое сердце бьется громко, раскалывая грудь и толчками выталкивая из вен последнюю оставшуюся кровь. Оно вот-вот может остановиться. В любую секунду. Если Смог перестанет меня пытать, я все равно умру.

Я чувствую, что мое слабое человеческое тело долго не продержится. К тому же в том мире – в яви – меня больше ничто не держит. Родители мертвы. Как и почти все родственники. Дедушка… Друзья… Они справятся без меня, как и за время моего отсутствия.

Они и так думают, что я мертва, как и родители. А благодаря мне, моей жертве, над их головами может рассеяться ночь и снова взойти солнце.

Они не изведают боли от рваных укусов волков, не узнают новых смертей, не потеряют близких. Если я пожертвую собой, они будут лишены чудовищного опыта.

И какой-то частью своего рассудка я постигаю, что, поставив Яна перед таким выбором, Смог не имеет в виду просто мою смерть. Он подразумевает расщепление. Как и с Аленой. Навсегда остаться в аду? Нет. Стать звездным небом.

Возможно, после смерти родителей я и хотела исчезнуть. Навсегда. Возможно, я больше не видела смысла существовать, но некая часть моей души, самая малая, не могла принять подобный конец. И поэтому мне страшно. Страшно, как любому живому существу. Инстинкт самосохранения заставлял меня желать выжить, и я уговаривала себя, что правильнее поступить иначе.

Правильнее пожертвовать собой. Уговаривала, но едва ли у меня получалось. И я жалела, что внезапно невольно обнажила затаенные мысли перед Яном, если он действительно слышал меня сейчас.

И тут Смог отпускает меня. Я возвращаюсь в реальность.

Ян молчит, как его братья и сестра.

На лице Яна – каменная маска, в глазах – странное, неясное для меня выражение. Сейчас он напоминает того Яна, который представал передо мной в видениях. Яркие красные глаза, в них полыхает пламя ада.

Но теперь это был не сон – они налились алым светом в реальности, как у Константина, как у волков, стерев былое ультрамариновое доброе мерцание. Жестокость. Непроницаемость. В нем – мало чувств сейчас. Он холоден как лед. Безмолвен и явно не жаждет использовать шанс окончить войну, предоставленный Смогом.

Если он действительно был в моей голове, то слышал, что я говорю, о чем думаю, и знает, что я права. Но противостоит этому. Продолжает бороться. Хотя сейчас не время для подобного.

Я хочу крикнуть: «Ян! Очнись! Действуй!» — попытаться убедить его пойти на сделку. И Смог будет вынужден ему помочь.

И я говорю это. Но мой голос такой слабый, сиплый и тихий, что я будто беззвучно шевелю губами. У меня нет сил, во мне столь мало жизни даже для того, чтобы короткая фраза вырвалось наружу из моих уст.

Меня уже почти не существует. Слова застревают в горле.

Ян твердо смотрит на отца и ждет.

Смог осуждающе качает головой.

– Какие занятные способности у тебя появились за время твоего отсутствия дома, – замечает Чернобог и вроде бы с неподдельной гордостью.

Наверное, он имеет в виду талант, унаследованный от Мораны, который теперь у Яна получилось использовать в полной мере. Впервые в жизни.

Чернобог мучал меня только что, но я не страдала, потому что у Яна получилось меня от этого оградить.

Однако Чернобог злился на старшего сына и одновременно боготворил его, в чем-то даже восхищался.

И продолжил:

– Будь уверен, в следующий раз тебе придется приложить побольше усилий, чтобы помочь ей.

У Яна сверкают глаза, на секунду становясь прожекторами, подобно пустынным лучам Смога.

– Так хочешь казаться благородным, сын мой, не замечая, что давно упал в пропасть собственного эгоизма. Ты можешь спасти всех смертных одним кивком головы, но не будешь, поскольку это противоречит твоим личным интересам. Что же дальше? Попытаешься убедить меня, что даже одна из их жизней ценна? А ты кристально чист душой и не способен причинить вред ей, даже если это станет возможностью спасти миллионы, миллиарды? Или дело в том, что она ценна лично для тебя? Невинная кровь всех созданий яви на твоих руках разве не будет беспокоить тебя? И после этого ты действительно будешь притворяться, что в чем-то лучше, справедливее меня?

Ян угрюмо ухмыляется.

Не хочется признавать, не хочется и думать о таком, но обвинения Смога в чем-то правдивы. В них есть крупица истины, как ни странно. Ян действовал благородно, спасая меня, но то была не единственная причина… Но почему же он поступает подобным образом.

Понимаю и в то же время не понимаю. Ему надо согласиться. Использовать возможность и покончить с этим кошмаром. Но Яну жалко меня, он ко мне привязан. Он чувствует, что должен заботиться обо мне. Думает, что обязан. И это невообразимо неправильно и глупо.

Не знаю, в чем его план, но Ян проигрывает.

Или плана и вовсе нет? Боюсь, он пожалеет о содеянном. Как и мы все.

– А давай я докажу тебе, что ты никогда не был благороден и не способен чувствовать любовь ни к кому, кроме себя? – изрекает Смог ядовито. – Хочешь, я покажу тебе верхнюю степень твоего эгоизма? Обнажу в тебе то, что нас роднит?

О боги, к чему он клонит? Что еще более ужасное он может произнести или сделать?

– Я предлагаю ее отпустить, но тогда ты будешь вынужден снова служить мне. Навсегда станешь моим, до конца существования самой Вселенной. Давай же, спаси человека – одного из рода тех, кого ты так сильно любишь – ценой своей свободы. Просто стань на колени, и я отпущу ее. Сейчас. Подчинись мне! Служи мне, и она будет свободной. Покорись или я ее убью!

Ян продолжает все так же нерушимо и непоколебимо стоять.

Перед моим внутренним взором проносятся фрагменты из прошлого Яна, все те попытки отделиться от отца, весь тот долгий путь терзаний и усилий, что он проделал, решив убраться из ада – из жерла пекла, из собственной тюрьмы.

Мне вспоминаются все жертвы, принесенные им. И поступки, которые он совершал не по своей воле, бесчестные деяния, не вызывающие в нем гордости, за которые Ян винил себя, коих бесконечно стыдился.

И теперь Ян тоже с горечью об этом вспоминает.

Смог выжидающе сверлит его прожекторами света.

А мой взгляд замирает и мрачнеет. Смотрю на переливающийся светом драгоценных камней пол, залитый моей кровью, и шепчу вслух, как заклинание, что Ян не любит меня…

Он же не любит меня? Не настолько беззаветно, верно?

«Но он не любит меня», – твердо повторяю я, пытаясь себя убедить.

Не настолько, чтобы выбирать меня вместо всей яви.

И не настолько, чтобы выбирать меня вместо себя?

И тут мое сердце млеет, хотя Смог на этот раз не касается его.

Просто я понимаю, что одного из нас сейчас не станет. Совсем скоро. Осталась пара мгновений. Или погибну я, или мой дракон. И пусть его участь не будет столь скверной, связанной с физической кончиной, но он бесповоротно перестанет быть самим собой, что будет равноценно его окончательному исчезновению из мира. Свою смерть мне следовало принять, едва я очутилась в аду. Так и есть. И пусть я боялась, но уже хочу, чтобы она случилась.

Лучше так. Ведь если выбирать между собой и Яном – я выберу его. Но единственное, что меня беспокоит – Ян увидит мою гибель. Это причинит ему столько боли! Такого я точно не желаю для него.

Хуже всего мне становится от сожалений, что Ян поставлен перед страшным выбором. Осознание подкашивает меня больше, чем физические мучения. Я многое бы отдала за то, чтобы снять с него ответственность. И чтобы он не оказался на месте Константина – потерянного мученика, если сделает выбор не в мою пользу.

Совершенно верным мне казалось, что он имел полное право спасти не меня, а себя. Полное право. И я бы ни за что не осудила его. Жизнь Яна рядом с отцом, во дворце преисподней – поистине чудовищна.

Лучше бы Смог уничтожил меня еще раньше. Когда я пришла сюда.

И вдруг меня пронзает осознание, что дело плохо. Хуже некуда. Пусть я и не значила для Яна так много, как Алена – для его брата, но между нами есть настоящая связь. Ян был ко мне привязан с самого моего детства, с момента рождения.

Несомненно, Ян любит меня, какой бы ни была его любовь, да и это уже и не так важно.

Главное, что он любит. Но мое время истекло, и он это прекрасно понимал.

Выбор слишком легкий. И если Ян будет упорствовать, Смог сделает его сам.

Мы наивно предполагали, заблуждаясь, что Ян обладает возможностью выбора, но в реальности его никогда не существовало. В любом случае я умру: от выбора Яна или же от руки Смога в случае промедления сына, или от смертельной раны. Других вариантов попросту нет.

Но единственное, что не должен выбрать Ян – отдать себя во служение. И дело не в том, что мы не можем потерять Яна, что без него не получится спасти явь. Наш план и так обречен, поскольку Троян заперт в темнице пекла.

А я – почти бесполезный инструмент, и, скорее всего, не способна вернуть магию Живы, мы же до сих пор не знаем, где лунный артефакт. Все, что я могла бы – отдать душу за спасение яви. Но Ян не воспользовался шансом, который теперь упущен.

Горько ли мне? Да. Не понимаю ли я дракона в его решении? Да. Страшно ли мне? Очень. Но не за себя. В принципе – все нормально. Раствориться в ткани вселенной… В черной материи… Слиться с частицами звезд, стать одновременно всем и ничем – что может быть легче этого? И это легче физического и эмоционального изнеможения, что я чувствовала сейчас, от которого устала. А вот Ян…

Помимо яви, может пострадать и мой дракон Ян. Пострадать так, как никто другой. Он не должен жертвовать собой. Не обязан быть вечность в плену. Ян должен быть спасен.

В конце концов, сейчас я могу отдать за него жизнь. Это все, что у меня есть. Пусть я уже не спасу мир, но помогу хотя бы Яну. Он этого заслуживает.

Потому что я люблю его. Очень сильно люблю. Я не хочу думать о себе. Лишь бы он не лишился своей личности.

Ничего страшного, меня все равно не спасти.

Ян медлит, и Смог начинает действовать. Заносит ладонь надо мной, после чего мою грудную клетку сдавливает. Но я не чувствую, чтобы Ян снова пытался убрать непереносимое ощущение, стремительно накатывающую боль, снять ее, перенести меня в невесомость, баюкая меня в обволакивающем, уютном аромате лесной хвои.

«Вот и хорошо», – думаю я, догадываясь, к чему все идет.

Значит, Ян решил отпустить меня в бездонную пропасть пустоты.

Но неожиданно лицо Яна меняется. Оно перестает быть каменным.

– Ты отпустишь ее прямо сейчас? – спрашивает он.

«Нет», – восклицаю я про себя. Мне не хватает физических сил облечь мысли в слова.

– Мои условия будут таковы, – продолжает мой дракон.

«Что?..» – пугаюсь я. Он уточняет, как будто… Нет.

Неужто он договаривается? Собирается заключить сделку, которой я отчаянно не желала.

– Мне нужны гарантии того, что ты позволишь мне вытащить ее отсюда и сохранить ей жизнь.

«Что?..» – кричит мой измученный разум.

– Торг не уместен, мой дражайший сын, – обрубает Смог.

– Тогда сделка не имеет смысла! – рычит Ян. Эмоции захлестывают моего дракона. – Она должна остаться жива!

Я безуспешно пытаюсь возразить: «Нет. Не делай так, Ян!» Однако губы меня не слушаются.

Отказываюсь принимать, что он намерен совершить.

Служить вечность королю ада в обмен на меня? Он что, с ума сошел? Сперва не обменял меня на людей всего мира. А теперь?..

Я не думала, что Ян был способен на глупые поступки, но он способен. Он знает меня с моего рождения, да. Но в контексте его жизни… я – ничто. И он делает непростительную ошибку.

Он же сломается. Отдастся во власть отцу, чтобы тот смог творить зло его руками снова? Смог опять подчинит волю Яна себе!

Ян лишится свободы, к которой так долго шел. Моя жизнь ничтожна по сравнению с вечностью, жуткой вечностью, которая его ждала. Он не в своем уме, точно как и его брат – Константин.

Смог кипит. Он такого, вероятно, не ожидал, хоть и желал, чтобы Ян вернулся к нему и стал подчиненным, рабом его воли. Наверняка его поразил выбор сына, король ада не предполагал, что Ян заключит с ним подобную сделку. Вероятно, он и предложил ее, чтобы унизить сына и доказать свою точку зрения.

Возможно, он был уверен, что Ян точно ответит отказом.

За моей спиной звучит голос, еще один голос, кто-то говорит. Слышу плач, в зале появляется Александра. Она замерла у входа, всхлипывает и твердит, что ей жаль. Жмется к стене, вокруг нее расступаются туросики. Я не знаю, к кому обращена ее мольба – к нам из-за того, что я упала во Тьму по ее неосторожности, или к отцу, поскольку она невольно его предавала, заняв сторону братьев и сестры.

Но она рыдает, забившись в угол у двери, и на нее мало кто обращает внимание.

Теперь она становилась свидетелем развернувшейся драмы.

Ян полностью готов сделать то, что требует Чернобог – повиноваться, стать перед ним на колени. Я вижу, как он начинает опускаться, чтобы заключить ошибочную, нелепую сделку. Но внезапно другой голос раздается рядом со мной. Замогильный. Глухой. Шепчущий. Он принадлежит Константину.

Про Константина все давно забыли, но он выглядит напряженным как никогда, примостившись на полу, уткнувшись глазами в рубиновый глянец.

Ян переводит на него взгляд и машинально замедляется. И Константин очень громко произносит:

– Ты больше никого здесь не убьешь! И никому не причинишь вреда!

Нечто алое взрывается рядом со мной. Словно чувства, которые копились в Константине десятилетия, века, почти тысячелетие. Его неуемная боль вырывается наружу.

Он забывает обо всем – о том, что нож прижат к моему горлу, а Смог – одно из самых сильных созданий во вселенной.

Знаю, что Константин вспоминает смерть Алены в алой реке, в этом бассейне.

Я тоже обращаюсь к ней памятью, и мне страшно от того количества страданий, что Константин носил в себе бессчетные годы, ведь они уже получают освобождение, и мы все видим их воочию.

Столетия подавленных эмоций. Килотонны энергии, которой он способен озарить все пекло и всю навь.

Однако его энергия являлась не светом, а самым черным мраком.

Кромешная ночь резко опускается на зал. Не видно вообще ничего. Туросик возле меня бесследно исчезает. Меня отбрасывает к стене ударной волной, будто дворец атаковало мощным взрывом. Отовсюду разносится грохот хлопков от обращения драконов. Я врезаюсь телом и головой в мраморную стену, вспышки – белые и синие – мерцают в глазах, и я на несколько секунд теряю сознание.

Открываю глаза и обнаруживаю, что чуть светлеет. Я нахожусь на руках у Александры – она защищает меня, как того требует древнее проклятие. Она не сражается за отца, она скована моей волей.

Различаю схватку драконов в туманной буре, порожденной Костей. Алексей – асфальтового цвета цмок – разрывает их пополам, борется с туросиками Гай, обратившись в медведя. Вижу Валентину в обличье человека, которая раскидывает врагов взглядом, размазывая ошметки по стенам.

Константин сражается со всеми сразу и со Смогом. Внезапно появляются костомахи, влетающие в окна зала. Наблюдаю, как Ян вступает в схватку с отцом. Их энергии противостоят друг другу, бурлят и готовы разорвать замок в щепки.

Валентина, Алексей и Гай оказываются в меньшинстве против стражи Владыки пекла, и я поворачиваюсь к Александре лицом.

– Сражайся за братьев и сестру. Сейчас же! – резко приказываю ей. – Немедленно!

Она тотчас отталкивает меня и обращается в дракона, взмахивает крыльями и в зале рождается ветер, прародитель смертоносного урагана. Вихря, способного изменить перевес сил.

Слежу за Александрой и понимаю, что мы не застряли в волшебной сказке, где к герою пришло осознание грехов, и он сразу исправляет ошибки и становится иным.

Александра была обычным, живым, но тысячелетним существом, и если люди так долго и тяжело менялись за свою короткую жизнь, то как сложно будет измениться ей, когда за прошедшие годы так много опрометчивого было совершено? Не очень приятно контролировать ее с помощью заклятия. Повелевать ей. Но лучше это будем делать мы, точнее, я сама. Лучше я, чем ее беспощадный отец.

Раскаленный воздух пропитывается электричеством от рассекающих его молний. Я беспомощно взирала за развернувшейся в зале битвой, в страхе жалась к стене и размышляла о том, почему Костя все же сделал то, что сделал? Наверное, не мог позволить отцу опять повторить содеянное, произошедшее много лет назад.

Константин любил Алену, а отец навсегда ее забрал.

Константин не мог допустить подобное здесь и сейчас – той трагической истории – с его братом или с кем бы то ни было еще.

И вот что-то сместилось в многовековом противостоянии внутри их семьи. В первый раз.

Я видела, как Ян пытается снять шлем со Смога. Властитель ада стоял на коленях. Константин копил силу тысячу лет, ее хватало, чтобы одолеть Чернобога.

Сквозь гул ветра братья зовут Валентину, и она оборачивается, прерывая бой. Прежняя нерешительность вспыхивает во взгляде, когда она смотрит на отца.

Ян приказывает ей, громко и повелительно, чтобы она с ним разобралась, как уже кричал прежде, когда она не рискнула, боясь последствий. Испугавшись, что у нее не получится, а отец все равно победит, отомстит ей, накажет.

Ян продолжает неистово орать, и Валентина медленно опускает необычайно длинные ресницы, выжидает несколько секунд в неуверенности, затем делает глубокий вдох и вмиг поднимает глаза.

Смог разрывается на куски, разлетается в разные стороны.

Она сделала то, на что не решалась много лет. Положила конец этой схватке.

Теперь я по-настоящему осознала, что Смог ненавидел людей. Искренне и самозабвенно. Он так преисполнился жгучей ненависти, что ему стало наплевать на мировой баланс, который он когда-то поклялся поддерживать, присягнув Тьме.

Он ненавидел их, потому что его дети беззаветно любили простых смертных.

Да, они должны были любить, но, по его мнению, не слишком сильно, а свысока, как своих подданных, тех, кто поклоняется цмокам, как рабов, как безвольных низших существ.

Драконы же лучше всех, выше остальных созданий. И ценнее.

Ценнее волков, других ирийских богов. Драконы в его понимании – совершенны. Их врожденное самолюбие и высокомерие являлись для Смога идеальными качествами.

Смог был средоточием всего. Фундаментом. Основой. Предводителем. Но однажды Константин полюбил смертную девушку – как равную себе. Высокородный дракон из королевской семьи воспылал страстью… к человеку. К оболочке – так Чернобог называл каждого из смертных. К душе, которая была никем и ничем.

А такого Чернобог не мог простить ни людям, ни своим детям.

Мне неведомо, что теперь с ним было, но сомневаюсь, что физическое уничтожение, разрушение плотного тела, могло убить существо нави, не говоря уже о древнем боге.

Однако синих искр, навсегда испаряющих ошметки Смога, не наблюдалось.

Последнее, что я вижу, как незнакомые цмоки, служившие правителю ада, и туросики начинают менять звериное обличье на человеческое, а потом по очереди склоняются ниц перед теми, кто только что поверг их повелителя.

Перед наследниками Смога – и преемниками ада. И прежде чем ветер Александры успевает стихнуть, я, перепачканная кровью, окончательно лишившись сил, проваливаюсь в обморок.

* * *

Когда я распахиваю глаза, обнаруживаю себя посреди жаркой багровой пустоши. Рубиново-сапфировая галька впивается в спину и бедра, шею и лицо щекочут волосы – мягкие пряди рыжих локонов рассыпаются на меня, будто падающий с небес дождь. Низкий голос Валентины буквально выводит меня из морока, в воздухе звучат слова на уже привычном, но по-прежнему непонятном праславянском языке.

Слова складываются в заклинание.

Дракониха застыла надо мной, изящные аккуратные руки мягко прикладываются к моим ключицам, попеременно перекочевывая на раненое бедро. Не сразу осознаю, что ворот платья широко распахнут, а подол задран почти до пояса, полностью обнажая мои ноги.

Между бархатистой кожей ее рук и кожей моего человеческого хрупкого тела, висящего на волоске от смерти, – вода. С трудом поворачиваю голову набок и цепляюсь взглядом за пустые стеклянные колбы, похожие на те, что Ян припрятал в кармане камзола, когда мы находились в кабинете князя в замке.

Кажется, это емкости с мертвой и живой водой, которые прямо сейчас исцеляют меня.

Пока губы Валентины шепчут, а рыжие волосы уже не щекочут мое лицо, делаю рефлекторный глубокий вдох душного воздуха, кишащего запахом бурлящей смолы. Ощущаю, как легкие тяжело наполняются им, обжигающим, подобно лаве, а затем пытаюсь сфокусировать взгляд на высоком мрачном замке, вершиной уходящем в огненные тучи, у подножия которого я лежу, и на силуэтах: кто-то покидает твердыню в эту самую минуту.

Сперва они напоминают едва различимые тени, но они приближаются, и вот я уже узнаю среди них Яна, Константина, Гая и Алексея. И еще мужчину, которого видела ранее, когда Ян позволил заглянуть в свои мысли.

Это Троян. Значит, его освободили.

Помимо шепота Валентины, невольно вслушиваюсь в разговор братьев с богом конца света. Они обсуждают условия сделки, заключенные с его возлюбленной Живой. Мужчина, услышав ее имя, вскидывает руки, покрытые черными лентами татуировок, к длинным растрепанным и запутанным волосам и приглаживает их, незаметно и в то же время стремительно преображаясь: прямо на моих глазах, подчиняясь магии, пряди укорачиваются, седая борода исчезает, а сутулые плечи распрямляются.

Он меняет свою сущность, принимает очередную из трех форм, которые имеет, на сей раз превращаясь из старца в мужчину средних лет. Он чувствует, что я на него смотрю, и переводит на меня взгляд.

Нас разделяет некоторое расстояние, но могу поклясться, что четко вижу, как в глубине радужек его глаз кишит черная мгла оттенка исчерчивающих его тело татуировок.

Спустя минуту я слышу его голос, доносящийся до меня приглушенным эхом, теряющийся на полпути, находящий преграду в плотной стене густого воздуха.

Он говорит что-то о Тьме, в которую я окунулась в озере.

– …она прошла сквозь нее. Искупалась в ней. Ей следует быть осторожнее…

Он о чем-то предупреждает их и меня, но мне невдомек, о чем именно.

Ян что-то бормочет и задает некий вопрос, которого мне не уловить.

А Троян, первое создание Тьмы, хранящий узорчатые следы ее прикосновения к своей плоти, отвечает:

– Я не способен ею управлять…

Конечно, он имеет в виду Тьму – первозданную, ту самую, частицы которой наполняли озеро.

Эта Тьма, по словам Яна, не должна знать, что я здесь. Но я все еще была далека от понимания, далека от истины о том, чем подобное может для меня обернуться. Я жива. И более-менее цела.

Она не расщепила меня, не уничтожила. Я в порядке.

Но, оборачиваясь, все четыре брата сверлят меня глазами, и Константин роняет странную реплику:

– Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Замечаю, что в ту же секунду ладонь черного духа опускается на плечо Яна. Мой дракон спешно отворачивается от меня.

Что означает эта фраза? Что означает мое соприкосновение с Тьмой? Не представляю.

Мысли путаются, голова гудит, в ней не находится места тревоге и волнениям по этому поводу. Она переполнена произошедшими событиями и предстоящими, и я выталкиваю помыслы из своего сознания, развеиваю в раскаленном дуновении ветра, хороню в земле пекла, усеянной галькой из драгоценных камней.

Валентина умолкает, но тягостные вздохи рядом со мной заставляют меня чуть приподняться. Кто-то плачет, но не она. В нескольких шагах от нас обеих застыла Александра. Ее руки сложены на груди, периодически она подносит ладонь к лицу, утирает слезы и начинает в нервном порыве всхлипывать, в то же время гневно поглядывая на старшую сестру.

Не знаю точно, по ком или о чем она горевала, но, вероятно, одной из причин был отец – вдобавок Саша злилась на сестру за то, что та не просто позволила братьям одолеть Владыку пекла, а самолично обезоружила Смога, моргнув, раскрошив его тело в пыль одним взмахом длинных ресниц.

Кем бы он ни был, Александра любила его. Как бы ужасно он со всеми ними не поступал, она не могла избавиться от врожденной, навязанной природой и вселенной, безусловной любви.

Но, кроме того, Александра смотрела и на меня, и ее губы прошептали почти беззвучное «прости». Что удивило меня.

Затем она перевела взгляд на Яна, который уже давно разговаривал о чем-то с Константином, впилась глазами в спину старшего брата, вновь прошептала «прости» и продолжала плакать.

Это наталкивало меня на догадки о том, что Александра все же не питала ненависти к брату. Возможно, сердилась, но не пылала лютой злобой. Она винила себя за то, что дала мне упасть в озеро, хотя это и было сущей случайностью, неосторожностью. Она сделала так совершенно не специально и корила себя за то, что произошло в зале зловещего замка.

Александра как бы застряла между двух огней, разрывалась между чувствами к отцу и братьям с сестрой, между двумя сторонами, которые противостояли друг другу, но которые до сих пор оставались ее семьей.

Я могла ее понять, после нашей беседы у озера. И ответа на то, правильно ли она поступала, не отказываясь от отца, несмотря ни на что, – у меня не имелось. Возможно, у нее не было иного выбора.

Александра находилась еще в начале пути, ей еще предстоит многое осознать. Как и Смогу, если его не расщепили, ведь до последнего момента перед потерей сознания я так и не увидела синих искр. И времени для переосмысления своих поступков у Владыки пекла теперь предостаточно – целая вечность.

Ткань покрывает мои ключицы – руки Валентины застегивают пуговицы черного платья на моей шее. А после она протягивает ладонь, чтобы помочь встать.

Когда оказываюсь на ногах, слегка покачиваюсь, и Валентина подхватывает меня под локоть и дает мне опереться на свою руку. Другой, свободной, она проводит по моим волосам, поправляя пряди, и – как мне на мгновение мерещится – гладит меня, бережно и мягко, как ласкала бы ребенка.

Смотрю на нее недоверчиво, оторопело, но она не обращает на мою реакцию никакого внимания, ее взгляд направлен на братьев. От озарившихся сиреневым светом радужек исходит влажный блеск, словно от собравшихся в них слез, не выпускаемых усилием воли наружу. Или же от страха, который захватил ее от осознания того, что именно она совершила, и пока не отпустившего, хотя все уже кончено.

Но теперь она сделала то, что должна была. Она не оставила Яна в одиночестве противостоять отцу. Никто из них не бросил его, как в былые времена, когда следовало принять решение сражаться.

Они не покинули ни Яна, ни Константина, боровшегося в память о своей личной трагедии, когда из боли родилась невиданная сила, позволившая наконец одолеть отца, не допустившая вновь случиться несчастью.

– Что с Чернобогом? – спрашиваю я, пока мы стоим поодаль от мужчин, укрытых тенями, отбрасываемыми замком.

Над огромным зданием бурлит алое светило, извергающее в небо всполохи лавы и огня.

– Он пробудет некоторое время в пекле, – ровно отвечает она, застыв и не моргая. – В своем доме. В одной из клеток в собственной тюрьме.

Значит, они не расщепили его. Не смогли или не захотели… Верное ли это решение – судить не мне. Пытаюсь смутно представить, но не могу вообразить, сколько времени, веков, тысяч или сотен тысяч лет понадобится Чернобогу провести в заточении, чтобы осознать, сколько же зла он натворил, а потом – раскаяться и измениться.

Троян провел в клетке тысячелетие, что даже на малую долю не успело повлиять на него.

– Он ни для кого бы этого не сделал, – говорит глухим голосом дракониха. Слишком серьезным, нехарактерным для нее.

– Что? – переспрашиваю я, недоумевая.

Ее лицо сродни непроницаемой маске.

– Ян никогда и ни за что не сдался бы ему в плен, понимаешь? Ни ради кого-то из нас. Он не поступил бы так ради братьев или ради меня. Это худшее, что с ним могло бы произойти. Но тем не менее он на это пошел ради тебя.

Вспоминаю момент в зале с бассейном, когда Ян начал опускаться перед отцом на колени.

– Я не думала, что он так поступит, – призналась я.

– Ты была удивлена? – переспросила она и, не дожидаясь моего ответа, добавила: – Я определенно да.

До этого на кону стоял весь мир. И Ян не пожертвовал мной, чтобы его спасти.

А потом на кону оказалась его свобода, и он собирался расплатиться ею в обмен на меня.

Радужки Валентины зарделись пурпурным, в них зажегся былой огонь – и она ожила. Тронула мою щеку, принявшись вытирать лицо от пыли и сажи. Ее прикосновения были осторожными и заботливыми. Я узнавала и не узнавала ее одновременно.

Она вдруг начала вести себя со мной несколько по-иному, но в чем же именно было дело? А может, я по какой-то причине перестала чувствовать страх и напряжение, находясь рядом с ней? Или она стала ко мне на йоту терпимее и добрее?

– Он привязан к тебе, какого бы рода ни была эта привязанность, – понизив голос, промолвила Валентина вдумчивым тоном.

Я пристально посмотрела на нее.

– Иногда мы просто делаем это. Мы готовы пожертвовать своими интересами, благами, богатством, свободой, готовы даже отдать жизнь за другого. Мы готовы предпринять все, что потребуется, ни на секунду не размышляя о последствиях для себя, несмотря на то, что цена порой высока. Иногда некоторые значат для нас столь много. Не знаю – почему. И почему именно они… Но если не так выглядит истинная, неподдельная любовь, то как еще? – Она сделала небольшую паузу. – Интересно было понаблюдать за этим хотя бы со стороны.

Валентина вздохнула – печально, но все же легко. И встрепенулась, будто сожалея, что за нее никто не отдавал жизнь, а может, горюя, что не за кого ее отдать.

Или же имела в виду свое далекое прошлое, в котором таилось нечто, подходящее под описание произнесенных ею слов. Дракониха улыбнулась, едко, криво, хитро, как она умела.

Однако подобных речей я от нее не ожидала.

Я думаю о том, что сама готова была пожертвовать собой ради Яна. И в зале замка властителя ада у меня не возникло сомнений, что это – единственно верный путь.

– Знаешь, Ян такой, какой есть… из-за отца. Не в том суть, что он не позволяет себе любить. Он практически уверен, что не способен на глубокую привязанность. И поразительно видеть, что он относится к кому-то серьезно. – Договорив, Валентина порывисто меня обняла, приложив чуть больше усилий, чем необходимо.

Мне даже показалось, что есть слишком тонкая грань между каким-то своеобразным, новым принятием меня и желанием задушить. Неужели сегодня Валентина не просто увидела, а по-настоящему осознала, насколько я дорога ее брату?

Неужто именно любовь и сочувствие к Яну побудили ее наконец противостоять Смогу?

Мы обе обращаем внимание, что и Ян с Костей приобнимают друг друга.

Ян хлопает младшего брата по плечу, негромко благодарит за неоценимую поддержку и помощь, а затем говорит:

– Готов здесь остаться?

Фраза впервые прозвучала не как приказ, а как обычный вопрос.

– Ты сможешь сдержать отца. Именно тебе это сейчас по силам.

Да, Константину и впрямь подходило пекло.

За его спиной высились костомахи, застыв в ожидании повелений хозяина. Сам он как-то незаметно принял вид черного духа – длинные белые волосы исчезли, оголив лысый череп с острыми надломанными рогами. Обгоревшая кожа и пылающие рубиновым светом глаза гармонично сочетались с окружающей обстановкой пекла.

Мы все видели мощь Константина, энергию, вспыхнувшую в зале, утопившую обитателей замка в кромешной ночи.

Силу, разметавшую врагов в стороны и поставившую на колени Чернобога. И если кто-то и мог его усмирить, то, бесспорно, Константин. Он дольше всех находился в заключении в злополучной тюрьме. И он знал, в чем нуждались загубленные души. Наверняка.

В том числе, в чем нуждалась черная душа Чернобога. Вероятно, Константин думал об этом столетиями.

Черный дух кивнул, своим спокойным видом показывая, что не против. И Ян несколько покровительственно снова похлопал его по плечу. Константин согласился занять его место, в котором Ян никогда не нуждался. Взял на себя роль, которая сызмальства предназначалась первенцу, но коей тот не желал. От которой искренне хотел избавиться еще много веков назад.

Роль преемника Смога встала Яну поперек горла, мешая дышать. Жить. Быть свободным. И от этой миссии он безо всяких сожалений отказывался в пользу младшего брата. А Константин, выглядевший как демон преисподней, брал правление в свои руки.

Да, та роль действительно подходила ему.

От Гая я услышала призыв о том, что нам пора уходить. Ведь впереди столько дел!

Мой дракон одобрил его предложение. Поводов оставаться и дальше в пекле не было.

Оторвавшись от Валентины, выскользнув из-под ее непривычной опеки, покачиваясь на ходу, я двинулась к Яну. И он тотчас направился ко мне, стремительно покидая компанию братьев и Трояна. Но мы так и не успели столкнуться, даже взглядами: раздался громкий хлопок, заискрилась ультрамариновая вспышка и туман покрыл непроницаемым облаком землю – предо мной предстал величественный кобальтовый цмок, а я ощутила себя совсем крошечной.

Я резко сбавила шаг и замерла в ожидании. Взмах широких крыльев породил порыв ветра, обдавший меня пекельным зноем, дракон, оттолкнувшись от земли, взмыл в воздух, пролетая мимо, проносясь над моей головой. Он уносился ввысь. Неожиданно покидая меня, не поворачивая в мою сторону головы.

Дракон мчался все дальше и дальше, не оглядываясь.

А я безмолвно смотрю ему вслед, провожая, стараясь игнорировать холод и тоску, которые мгновенно рождаются в моей душе из-за того, что он улетает от меня. Пытаюсь концентрироваться на облегчении, которое Ян должен испытывать сейчас, осознавая, что наконец по-настоящему свободен. Даже если это означало оставить меня, потому что подобное давало ему возможность оставить позади то, что произошло в замке между мной, им и его отцом. Оставить пытки, мои крики, смерть и будущее расщепление, грубый предательский шантаж – все, что бередило и ранило его душу. Сегодня он обретал долгожданную свободу, пусть и через боль. Мой дракон был выпущен на волю. Однажды ад приковал его, но Яну требовался свет, какой-то иной, кроме алого.

И вот у него появилась надежда начать дышать полной грудью.

Я стою недвижно, вглядываясь в багровые тучи, пока сзади не подступает Валентина.

– Ну и куда он, туросики его побери? – недовольно тянет она. – Я, что ли, должна тебя нести?

– Нет, это сделаю я, – отвечает знакомый голос.

Рядом появляется Гай. Приблизившись, он сильными руками обхватывает меня, прижимает к себе и шепчет, что рад видеть меня целой и почти невредимой.

– Яну нужно немного времени, – произносит он. – И к тому же оставшаяся без попечения самая большая тюрьма во вселенной – лишь часть забот. Здесь полно цмоков, которые лишились предводителя. Ему важно с ними поговорить и отправить часть из них на войну.

Верно, ведь Смога уже не было. По крайней мере, на свободе. И пусть Константин взял на себя его функции главного тюремщика – на красном безразмерном участке тверди, заполненном поселениями и деревнями, кишащими душами, которых истязали, – но у павшего предводителя цмоков имелись и другие полномочия.

Да, Константин повелевал костомахами, а с этих пор и туросиками. Но в пекле обитали драконы, их кланы и семьи. Как и в нави.

Все-таки именно Ян был старшим сыном отца. Этого никогда не изменить. Он командовал драконами в прошлых битвах, командовал и теперь – теми, кто давно отдалился от Чернобога и проживал вечность в нави. И похоже, подобная ответственность не отягощала его душу, не сковывала ее. И сейчас остальные цмоки, пребывавшие в пекле, в каком-то смысле нуждались в нем.

Мне было необходимо его отпустить и двигаться дальше.

И прежде, чем Гай обернулся в медведя, усадив меня к себе на спину, я взглянула на Константина и попросила подождать.

Я должна попрощаться с ним. Я этого хотела. Пусть и невольно, но нечто теперь связало нас.

Напротив меня стоял черный дух, тот, кого нарекли Кощеем, кто едва не убил меня при знакомстве и в итоге – все-таки спас. Тот, кто спустился за мной в пекло, превозмогая душевную травму, в место, которое причинило ему наисильнейшую боль, разделило его жизнь на до и после, навсегда отрезав путь назад.

– Спасибо, что пошел за мной, – благодарю его, неожиданно осознавая, что не таю на него зла за обстоятельства нашей первой встречи.

И если ранее не имела однозначного ответа на то, как именно к нему отношусь: боюсь ли его или сочувствую, а потому – против воли, оправдываю, то теперь отчетливо понимаю, что вопреки всему, во мне зародились по-настоящему теплые чувства к нему.

– Не за что, – отвечает он привычным потусторонним голосом.

Я догадываюсь, что, скорее всего, это наша последняя встреча. Возможно, я больше никогда не увижусь с ним, только если в результате неправедных поступков не попаду в ад.

Не знаю, что властвует надо мной сейчас, но почему-то спрашиваю:

– Если после смерти Тьма направит меня сюда, займешься моей душой лично? Не отдавай меня на растерзание туросикам, пожалуйста.

Возникает пауза, и я начинаю жалеть о сказанном, но вскоре раздается низкий смех.

– Нет, – отвечает Константин. – Лучше сделаю тебя демоном. Научу пытать, будешь служить мне. Если Ян не вернется, можешь стать моей невестой. Будем вместе править пеклом.

Теперь уже смеюсь я, коротко, но по-настоящему. А может, просто нервно – не знаю.

А Константин продолжает хранить спокойное, нерушимое выражение лица, словно вовсе не шутит, и ни его белые волосы, ни ровные приятные черты не появляются в конце. Верный себе, он остается таким, какой есть, тем, кем он стал, пройдя собственный, очень извилистый путь. И как ни странно, в своем на первый взгляд ужасающем облике он больше не кажется мне отталкивающим или некрасивым. Каким-то образом теперь мне удается смотреть сквозь его внешнюю оболочку, будто она прозрачная или в ней нашлась какая-то трещина, обнажающая его бессмертную душу.

Эта прореха образовалась тогда, когда я узнала его поближе. И в глубине его личности, несмотря на то что все хорошее и светлое в нем методично и насильственно истребляли веками, осталось нечто прекрасное – крошечные тлеющие угольки прежнего Константина, способного на положительные поступки, и я надеялась, что эти угольки не угаснут окончательно. Пусть он уже никогда не станет, не обратится в того улыбчивого и доброго парня на берегу озера, искренне и сильно любящего свою Алену. Но и тот, кем он был сейчас, не виделся пугающим монстром.

До этого дня, точнее, бесконечной ночи, он был потерянным и раненым созданием с затуманенным разумом и спутанными мотивами, но сегодня Константин обрел силу. И он не одинок. Больше он не станет отрешенно блуждать по темному лесу, оттолкнув от себя даже костомах, в бреду, в безнадежных поисках утерянной, отобранной любви.

Хотя я знала, что он всегда, сколько будет существовать и вечность, он будет ее помнить – свою Алену.

Глядя на него, я на миг подумала о том, не слишком ли полномочия, которые возложил на него Ян, велики и тяжелы, но – нет. Душа Константина, такая, какой была сейчас, требовала подобной деятельности. Он будет справедлив. И будет здесь к месту.

Он – олицетворение смерти, с которой сроднился. Несомненно, он справится.

А насчет Смога… Что могло для всех измениться в контексте вечности касательно отца? Многое. Вплоть до того, что спустя тысячелетия Чернобог может перемениться, стать другим. Стать лучше.

Возможно, он еще способен стать для них настоящим отцом, каким всегда должен был быть. Или нет. Смотря, что из него выкует Константин. Сумеет ли тот, оставляя позади страдания, причиненные Чернобогом, помочь ему преобразиться? Возможно. Но следующие ближайшие тысячелетия и даже отдаленные будут выглядеть именно так, как сейчас – Чернобог будет томиться в клетке, в которой раньше запирал своих детей.

Гай протянул мне руку. Константин лаконично кивнул на прощание, я сделала то же самое в ответ. И послушно двинулась к его брату. Шла, оборачиваясь несколько раз, как будто страшась, что облик скелета, обтянутого сожженной кожей, лохмотьями и цепями, забудется, но разве такое возможно? Полагаю, я хотела его помнить, а не бесповоротно забыть.

До сих пор не представляя, где Ян, я следовала с его семьей прочь из ада. Оказавшись у озера, полного живой клубящейся Тьмы, понимая, что, желая вернуться в навь, я буду вынуждена болтаться в нем и набирать в легкие дым, а затем и воду, я сожалела, что очнулась, а Валентина решила так рано привести меня в чувство.

Но выбора нет – и вместе с Гаем я смело шагнула во Тьму.

Когда мы вынырнули на другой стороне озера, в нави, нашли Кинли, который укрылся на верхушке дерева и ждал нас, напуганный и безумно обрадовавшийся нашему возвращению, когда битва с волками кончилась и они были повержены, когда мы мчались все дальше и дальше от берега и достигли местности, усыпанной пожолклыми листьями, переносящей нас из зимы в бескрайнюю осень, где среди берез прятался деревянный просторный дом с террасой, огражденной тонкими резными колоннами, с уютной гостиной и низкими потолками, с коврами на полу и горящим очагом, и расставленными повсюду восковыми свечами, со срубленной рождественской елью, украшенной стеклянными игрушками, и повсюду разносился запах цитруса, сладковатой корицы и мяты – я сообразила, что мы заканчивали там, откуда начинали.

Мы вернулись в дом, куда меня принесли, когда я была без сознания после того, как меня в одиночестве в лесу, одурманенную действием заклинания Дивии, нашли три брата. Здесь я впервые увидела Роксолану, повсюду витал ее запах, но ее уже не существовало.

Тут еще оставалась какая-то еда, уже непригодная для употребления, за исключением хлеба, который почерствел, но не покрылся плесенью, и вина, окислившегося, потерявшего вкус и изменившего цвет, и не успевших испортиться фруктов.

Нас встретила Вольга с детьми. Костомахи, коих отправил за нами Константин, начали прибираться со стола, оставив булку, плоды и вино, и мы, в частности я и Кинли, а еще Юлия и Юрий, обедали или же ужинали под плавный танец пламени.

Вольга, Алексей, Гай и Валентина о чем-то разговаривали. За окном шелестела листва и слышались шаги – во дворе бродила Александра, не находя в себе желания либо смелости сидеть с братьями и сестрой за одним столом. Она оставалась снаружи вместе с другими цмоками, которые переправились сюда, потому что прежнее прибежище драконов было обнаружено и полуразрушено. Теперь они охраняли бывшее обиталище Роксоланы.

Воссоединившиеся Троян с Живой могли побыть вдвоем, в тишине, обмениваясь фразами любви, раскаяния и прощения.

Нам было необходимо залечить раны и хорошенько поразмыслить, понять, где находится лунный камень. И дождаться Яна, который собирал цмоков пекла, чтобы те ринулись в бой. Но у меня не было надежд, что я полностью приду в себя, пока не покину мир мертвых. Пусть тело и окропили мертвой и живой водой, уже не в первый раз, но это не могло до конца исцелить меня. Чрезмерно долго я пребывала в мире духов, вдыхая вязкий разряженный воздух. Я ослабла, держась из последних сил, плоть была изранена и вымучена неоднократно.

Когда я перекусила и выпила забродившего вина, и сидела, выдохшаяся и дрожащая в мокрой одежде, устроившись у горящего камина, поглаживая Кинли, свернувшегося клубком у меня на коленях, мое состояние заметила, как ни странно, Валентина и отвела наверх, в комнаты Роксоланы, чтобы помочь переодеться. И после, когда я облачилась в одно из множества похожих друг на друга черных платьев, которые так любила хозяйка дома, Валентина приказала мне поспать. Ян все еще не вернулся, и мы не знали, что делать дальше, а потому в запасе имелось немного времени, чтобы отдохнуть.

Я устроилась в комнате, в которой просыпалась однажды, где, как всегда, потрескивали поленья очага, имелось то же самое меховое пушистое одеяло, широкая кровать и окно, у которого я стояла нерушимо и смотрела на лес, пока Кинли мирно спал на постели.

Я ждала Яна, долго и самозабвенно, пребывая в беспричинной тревоге. Скрестив руки на груди, согреваясь и пытаясь успокоить себя, устремляла взгляд в лес, мельком пробегаясь по незнакомым драконам, но не находила среди них моего Яна. Шли минуты и, казалось, часы – а его все не было.

Сдавшись от холода и усталости, я легла в постель, укрывшись, однако, продолжая дрожать. И не сумела уснуть, не могла позволить себе сомкнуть глаз, ждала его, переживая. Когда услышала снаружи знакомый характерный хлопок, встала и посмотрела во двор.

Желтый цвет листьев, укрытых ночью, рассеивался голубыми молниями, мерцающими в плотном клубящемся паре.

Он вернулся.

Я смиренно следила, как он входил в дом, не замечая моего силуэта в окне, затем оторвалась от подоконника и ринулась подобрать меховую накидку, сохшую у камина. Она еще была влажной, и, оставив ее, я двинулась к выходу, чтобы спуститься, но дракон опередил меня, отворив дверь, у которой мы и столкнулись.

Ультрамариновые глаза Яна вглядываются в мое лицо, наконец-то не избегая меня за ушедший почти бесконечно продлившийся вечер.

И Ян смотрит открыто, безотрывно, в упор.

Он многое пережил сегодня из-за отца. Давний конфликт, который больно ранил вновь, прежде чем разрешиться. И я не знала, что он думал или чувствовал по этому поводу, но его взгляд был тяжелым и… уставшим.

И мне стало совсем не важно, какие вещи до этого ранили меня саму, и я кинулась к нему, чтобы утешить. Желая поддержать того, кто постоянно заботился обо мне.

Мы шагнули навстречу друг другу, и он обнял меня так крепко, как не обнимал никогда. Я уткнулась в ворот камзола и позволила Яну вцепиться в меня, сжать себя сильнее, чем требовалось, не протестуя от перебитого дыхания.

Он опускает голову, выдыхает у меня на плече, нависнув всем телом надо мной. Я глажу его по черным волосам, пропуская пряди через пальцы, потом перехожу к плечам, спине и чувствую, что моего сильного дракона сотрясает дрожь.

Его широкая горячая ладонь проводит по моим еще не высохшим волнистым волосам на затылке, по моей шее сзади, несколько раз ненавязчиво, мягко. Я поднимаю голову, заглядываю с переживанием в его глаза, надеясь не увидеть в них душевную боль.

Мы были близки в этот момент как никогда. Наше дыхание соединилось.

И в этот момент, когда я пытаюсь отмести прочь раздумья о пережитом, Ян чуть склоняется, находит мои губы своими, и я не успеваю осознать, как он целует меня.

Это было непривычно. Было искренне. Я знала – этот жест означал то, что он рад, что я в порядке. Ведь до этого момента я долго не была в безопасности. И сегодня он едва не потерял меня навсегда.

Наш поцелуй уже не походил на тот неловкий, который состоялся у меня дома на кухне, словно в прошлой жизни. Этот был другим. Обличающим трепетное, теплое желание, разливающееся у меня внутри. Желание быть рядом с Яном. Стать одним целым, говорить не на языке слов, а по-другому, безмолвно выражая чувства, которые я имела к нему. Родства, благодарности, привязанности, сопереживания, поддержки. Волнения друг за друга. Наша близость сейчас не знала преград и границ. Не имела рамок. Не облекалась в форму. Она просто существовала и была естественной. Это было так же просто и привычно, как делать вдохи.

Пронесенная сквозь всю мою жизнь, наша близость не имела начала и конца.

А после мы оба, запутавшись в своих мыслях, в страхах, в ощущениях, прижались друг к другу еще сильнее, вопреки всему, желая большей взаимности, большего, чем имели от привязанности сейчас, от своей безусловной, не поддающейся определению, любви.

Оторвавшись от моего лица, Ян подхватил мое уставшее тело, будто я была совсем беспомощной, и понес к кровати. Бережно уложил рядом с собой, укутал в мягкое меховое одеяло. Дракон был теплым, и я с облегчением прислонила голову к его плечу, пристроившись в уютных объятиях Яна.

Я ощутила, как моей макушки утешающе коснулись его губы. И замерли на волосах.

Как и сказала Валентина, не в том суть, что он не позволял себе любить. Хуже: он был уверен, что не способен на глубокую привязанность. Да, он дракон, но его одолевали совершенно обычные проблемы.

Поэтому он и держался на некотором расстоянии от окружающих. Ведь если он приблизится к кому-то, то лед растает, а опора разрушится. Но сейчас он оказался ближе, чем когда бы то ни было, наверное, потому, что столько раз меня терял. И теперь ему было проще меня не отпускать, чем находиться в постоянном поиске и переживании за меня.

Сон стремительно одолевал меня, и когда сомкнулись веки, я слабым голосом попыталась убедить Яна в том, что мне некогда спать. Дескать, нам надо найти лунный камень, в котором заточена часть души и сила Живы, так что нужно отправляться в явь.

Ян возразил, что он пока понятия не имеет, где спрятан камень – ни разу за время нахождения в нашем доме или в том, где родилась моя мать, он не ощущал магической энергии подобного толка. И потому, пока у него нет никаких идей, я могу немного отдохнуть.

И затем добавил шепотом:

– Ты же не думала, что я дам тебе погибнуть сегодня?

Ян возвращался, становился прежним, собранным и сильным драконом, обхватывая меня руками, обволакивая жаром, будто до сих пор защищал, будто мне все еще что-то угрожало.

– Я хотела этого, – призналась я, впитывая тепло от прикосновений его горячей драконьей кожи к моей. Слушая свое утихомирившееся сердце, в котором все стало на свои места после его возвращения.

– Знаю. Я слышал твои мысли, – подтверждает он. – Но сейчас не буду тебя за это ругать. Не буду. Просто не делай так больше, пожалуйста.

Его голос все еще полон сожаления и тревожен. Ян винит себя.

– Я все исправлю, – тихо продолжает он, – я постараюсь.

Не уверена, что он имеет в виду на самом деле. Подразумевает ли Ян события, развернувшиеся в пекле… или его замечание как-то связано с влиянием Тьмы, в которую я окунулась. Об этом он вроде бы беседовал с Трояном и Константином…

Возможно, дело во Тьме. Но я в порядке. Я жива. Цела. Невредима прямо сейчас. Нави никак не удавалось убить меня, а я не сдавалась. И когда нервозность начала опять подбираться к сердцу, я безжалостно оборвала эти мысли. Думать сейчас о загадочной Тьме и о том, что она мне уготовила, было излишним, когда имелось так много насущных проблем.

В эту ночь Ян больше не отходил от меня. Когда я спала, он лежал рядом. Моя голова покоилась у него на груди. И я давно не ощущала такого всеобъемлющего покоя. Физического и душевного.

В эту ночь я мирно спала рядом со своим драконом. И мне не снилось вообще никаких снов.

Глава 13

Порубежный мир

Охватившая навь темнота не развеялась, когда я проснулась, небо не прояснилось, на него не пролился утренний свет. Полнолуние было сплошным и неуходящим – холодный серебряный свет бил в глаза, ослепляя не слабее солнца.

Ян разбудил меня через несколько часов после того, как я уснула. Извинился за нехватку должного количества времени, которое было необходимо для того, чтобы я как следует отдохнула, но после моего пробуждения – и даже раньше, начиная с того момента, когда он вернулся ко мне, разобравшись со Смогом и прочими делами пекла, – Ян более не отходил от меня ни на минуту.

Он держал меня за руку, когда мы шли по коридору, стены которого подпирали спрятанные в тенях костомахи, а потом спускались по лестнице. Он поцеловал меня в лоб, коротко и ненавязчиво, когда объявил, что мы сейчас должны вернуться не просто в мир живых, в мир людей, в явь, а прямо ко мне домой – туда, где на ферме, в полночь на мое совершеннолетие и началась мрачная история, вынудившая нас с Яном отправиться в навь.

Там на моих глазах волки убили мою семью и драконов в вольерах, там было положено начало вечной ночи. Ян сказал, что, вероятно, камень Живы, подаренный тысячелетие назад моим предкам, находится именно на ферме. Избегая напрасной траты времени на подробности, мы без промедления отправлялись в путь.

В мой обычный мир.

Покидая уютный деревянный дом Роксоланы, нерушимо стоящий под сенью желтых деревьев, мы наскоро попрощались с Вольгой и маленькими полудраконами, которые в сопровождении Алексея должны были отправиться в пекло к Константину, к его костомахам, к туросикам, склонившим головы перед новым правителем ада, в место, которое пугало и отталкивало волков своей сутью и значением.

Мы простились и с Трояном – он был вынужден расстаться с Живой и отбыть в их дом в вырае, дабы укрыться в его стенах на случай, если мы сможем одолеть Дивию и развеять чары ночи, ведь лучи солнца, всходящего на небосводе, могли его убить снова, и двое воссоединившихся возлюбленных не хотели проверять, отправит ли наложенное проклятие его душу в ад или на сей раз уничтожит, расщепив навечно.

Обернувшись в драконью сущность, Ян несет меня над лесом, мы стремительно преодолеваем расстояние, приближаясь к границе, настигая рубежа. С нами следует пурпурный и асфальтового цвета цмоки, грифон на перистых крыльях и несется множество воинственных драконов, разверзая низкие облака и тучи, а где-то внизу, ломая кустарники и деревья – рыжий медведь вместе с моим Кинли, уцепившимся за звериную шерсть. И неустанно по пятам дует ветер, ураганный шторм, в который превратилась Александра.

Рубеж нас встречает непроглядной мглой. Тьма окрашивает необъятное пространство в бесконечную черноту, скрывая облик полной луны, стирая огни горящих звезд. Глаза цепляются за столб дыма, за застывшие в бездвижии клубы, соединяющие высь и твердь. Этот столп, устремленный в озеро, оканчивающийся первозданным водоворотом, приковывает мое внимание, заставляет вспомнить о чем-то важном, о том, что еще неизвестно и не окончено для меня. И понуждает всплывать в рассудке немой вопрос о том, что означали слова Яна, Константина и Трояна, когда мы находились в пекле, тревожащихся за меня, нырнувшую и искупавшуюся во Тьме.

Мы пролетаем над толпами людей, точнее, над скопищем тех, кем они стали после смерти, оказавшись в нави, кем они были на самом деле.

Пролетаем над душами, идущими навстречу судьбе, ждущими своей участи у угольного оттенка воды.

Пролетаем над деревянными, небрежно сбитыми ящиками, над своеобразными гробами, под ветхими крышками которых спали, страдали, вспоминали прошлые воплощения те, кто проходил процесс искупления. Одетые в белое сущности, надзирательницы, слуги Мораны – предвестницы – бродили между рядами расставленных на побережье гробов, они прохаживались по кладбищу, безмолвно выполняя нескончаемую работу.

Слух улавливал звуки – шипения и бурления. Резкий запах серы ударял в ноздри. Река Смородина кипела под Калиновым мостом.

После того как мы пересекли его, пролетев мимо, когда река начала удаляться, бездонная мгла отступала. Дорога, такая знакомая мне, словно я шагала по ней накануне, вилась тонкой лентой вперед, и я знала, куда она ведет.

Последний пункт назначения, преодолев который я навсегда выберусь из места, наполненного навками, земляного зловония мертвецов, вязкого непрозрачного воздуха, почти лишенного кислорода.

Выберусь из места, которое постоянно лишало меня сил.

Дракон начинает снижаться, обращается в человека в свободном падении у самой земли. Пар затмевает мое зрение, тело вертится в невесомости несколько секунд, и я оказываюсь на руках у Яна. Он осторожно ставит меня на ноги. За нашими спинами приземляются остальные.

Ян переплетает наши пальцы и ведет к меня к дому, возвышающемуся перед нами, одиноко стоящему на опушке леса. Возле него, у калитки, нас ждет женщина, облаченная во вполне современную одежду – в шелковый фиолетовый пеньюар, выгодно подчеркивающий достоинства фигуры. Руки скрещены на груди, лоб прикрыт черной челкой, растрепанные из-за ветра пряди волос обрамляют недовольное лицо.

Диана. Она мрачно молчит. Не сводит горящих глаз с Яна и упорно делает вид, что не замечает меня.

Шевелит губами, намереваясь что-то сказать, но тут вперед вырывается Валентина в пурпурном пышном платье и, явно специально задевая плечом Диану, не говоря ей ни слова, даже не здороваясь, проходит в ворота.

Диана отшатывается и шипит. Я сразу же вспоминаю, как Валентина отзывалась о ней в нашу первую встречу.

Валентина и сама не ангел, но недолюбливала ее. Не знаю почему, но они, вероятно, знакомы много лет. Мгновение – и мое плечо через ткань платья царапают когти. Кинли приземляется на меня.

Я ежусь, когда проскальзываю мимо Дианы, Кинли выгибается и выпускает когти, я слышу его негромкое рычание, меня окатывает теплом горячего воздуха, выпускаемого драконом из ноздрей. В моей памяти воссоздается исказившееся гримасой злости лицо Дианы, когда она душила меня в ночи, пыталась меня убить, желая съесть, разделив трапезу напополам с туросиком, приведшим меня сюда.

Наверное, Ян понимает это и сжимает мои пальцы посильнее, до сих пор не выпуская моей ладони.

Диана следует прямо за нами. Ее голос бьет нам в спину. Она негодует по поводу толпы, которую Ян привел в ее дом, не очень вежливо предлагает им всем отправиться куда подальше, поскольку она успела устать от навязчивых посетителей в виде волколаков. Сообщает, что думала, что Ян вернется раньше и что надеялась, что я уже мертва.

– Уверена, что не наоборот? – спрашивает Ян, повернув голову, бросая через плечо, подсказывая: – Надеялась, что я вернусь раньше, и думала, что Ава мертва?

– Нет, я не ошиблась, – цедит она.

Крыльцо озаряется ультрамариновым светом глаз Яна.

«Она надеялась, что я уже мертва», – повторяю про себя. И пытаюсь сделать глубокий вдох, но не получается.

– Власть сменилась, – вдруг отчеканивает Валентина. – Сейчас в пекле правит Константин. И получить место в свободной клетке для тебя теперь реально как никогда. Если мой старший брат будет, как обычно, медлить, прикрываясь вашей… давней дружбой, об этом позабочусь я.

Не представляю, защищала ли Валентина меня или просто хотела задеть Диану, но угроза подействовала. Та умолкла.

Мы оказываемся у порога дома. Здесь в незапамятном прошлом стеной горел огонь, зажженный Ягиней, и я задыхалась от дыма, ну а Ян приказывал ей меня отпустить. Позади раздается топот, дружная поступь, будто небольшое войско шагает по брусчатке.

Диана выбилась вперед и привела нас на второй этаж, в злополучные комнаты, из которых я едва ли выбралась живой. Отворяется дверь в спальню с черным высоким камином, исписанным узорами и лепниной из угольного камня, с выгравированными фигурами людей на нем. Обстановка пробудила во мне не самые приятные ощущения.

Именно тут недавно я буквально горело заживо, перемещаемая между двумя мирами.

На поверхности камина стояли два подсвечника с пылающими свечами, ваза с одинокой, завядшей розой, песочные часы и череп… Теперь я на сто процентов уверена, что настоящий.

Комната быстро наполнялась цмоками. За моей спиной слышался и голос Гая. Цветочный запах Живы, тянущийся из ее благоухающего поместья в вырае, распространялся вокруг.

– Ну и?.. – спросил Ян, обращаясь к Диане. – Долго нам еще ждать?

– Все необходимое перед тобой, – раздраженным тоном ответила она.

Правая бровь Яна удивленно поползла вверх.

Ягиня закатила черные глаза и шагнула к камину, выполняя безмолвный приказ цмока, как само собой разумеющееся. Сердце пропустило удар и беспокойно застучало – в прошлый раз взаимодействие с камином Дианы и Яном принесло мне мало приятного.

Но в любом случае я просто обязана через это пройти, в первую очередь именно потому, что очень хотела домой.

Пальцы Дианы потянулись к стоящим на его поверхности предметам и замерли возле песочных часов. Легким движением она откупорила на них крышку и протянула вещицу мне. Я недоуменно посмотрела на Ягиню, пока ее взгляд оценивающе скользил по нашим с Яном сомкнутым ладоням, и растерянно повернулась к дракону.

– Горсть песка, – объяснил он. – Зачерпни и съешь немного.

«Довольно странно», – подумала я, не находя взаимосвязи между переходом из мира мертвых в мир живых и песком из часов.

Ян отпустил мою руку. Кто-то, подступивший сзади, снял с моего плеча Кинли, наверное, Гай, ведь другому он бы в руки не дался.

И я поняла, что пора действовать. Сунула пальцы в стеклянную колбу, взяла щепотку и поднесла к губам.

Соленый и мягкий вкус. Секундой позже, отдающий перцем. Я застыла в ожидании, гадая, что сейчас произойдет. Не знаю – как, но я перемещусь из этого мира в иной, точнее, в свой.

Однако ничего не переменилось. Я по-прежнему видела Яна, значит, оставалась здесь. И все, что чувствовала – как песок во рту начинает жечь язык, словно крупинки были пропитаны чем-то острым.

Диана сунула часы мне в руки, эту наполненную колбу, настойчивым взглядом давая понять, что я должна продолжать, а после вернулась к камину, склонившись над топливником. Я снова погрузила пальцы в серую крошку и поднесла содержимое ко рту.

И опять – соленый и в принципе приятный вкус. Но на сей раз я ощутила запах… Жженый, терпкий, напоминающий… Золу? Или пепел?

«Пепел? – изумилась я. – От чего…»

А затем запнулась.

«…или – чей?»

Мгновенно взгляд взмыл ввысь, на покоящийся на кромке камина череп.

Губы и язык защипало. Желудок скрутило, он отозвался болью. Я попыталась отшагнуть, силясь выкинуть из головы пугающее предположение, борясь с желанием вытянуть язык и приняться вытирать его, машинально удерживая часы в кулаке, но Ян не позволил мне сдвинуться с места, взяв за локоть.

– Просто съешь его, Ава, – глухим настойчивым тоном шепнул он мне на ухо, сообразив, что я все поняла.

И пока я тяжело дышала, мысленно упираясь, Диана отстранилась от топливника и выпрямилась. Теперь она держала в руке две большие зачерпнутые горсти серой пыли. Потухшего праха. Останков чьей-то сожженной плоти. Жертвы. Человеческой?..

Пепел просыпался на пол, когда она тянулась к моему лицу, а я пыталась отшагнуть назад, но Ян, сжав пальцы на моем локте, удерживал меня, непреклонно следуя процедуре и безучастно наблюдая, что собирается сделать со мной его подруга. Теперь он не пытался меня защитить.

Диана впечатывает горсть праха в мое лицо. Она буквально кормит меня, удерживая ладонь. Практически душит.

А прах проникает внутрь моего рта при глубоком рефлекторном вдохе. Горло наполняется пеплом. Я вдыхаю его носом, он обволакивает небо, спускается в пищевод, наполняет желудок.

Прах везде, он внутри меня. Я чувствую тошноту, ощущаю разгорающийся острый жар.

Прах горячий и словно воспламеняется внутри тела. Он – как живой огонь, поджигает внутренности. Я задыхаюсь, замечаю, как теряю равновесие, комната начинает кружиться и темнеет, я кричу от боли, от того, что сгораю изнутри. Падаю в мрачную бездну, едва осязая подхватывающие меня руки Яна. Но они внезапно исчезают, и я окунаюсь в черноту, теряя сознание. Я отключаюсь.

Открываю глаза – лежу на полу, и надо мной стоит Диана – и никого больше. Комната абсолютно пуста. Недобрые угольные глаза упрямо сверлят меня.

В горле чешется и скребет. Кашляя, размазываю пепел по лицу, пытаясь в судорожном порыве стереть с губ. В это время Диана делает ко мне шаг, и я начинаю в нервозности отползать, на автомате, не зная, что ей нужно – еще раз накормить меня сгоревшими человеческими останками или воспользоваться моментом, пока мы одни и завершить то, что не успела ранее – убить меня.

Между нами возникает Ян. Преграждая ей путь, он спокойным и легким движением отряхивает пепел с плеча камзола и протягивает мне руку. Я не поднимаюсь, он ставит меня на ноги, вытирает мне рот широкой ладонью, а потом отправляет Диану немедленно принести мне воды.

Я часто дышу, глубоко и прерывисто, желудок скручивает от судорог, меня мутит, но я держусь, выбрасывая из головы смысл того, что сейчас происходило. Жадно пью воду, наблюдая, как в комнате начинают проявляться другие цмоки, как где-то хлопает крыльями мой Кинли, неустанно чихая, и только спустя несколько минут осознаю, что дышу полной грудью. Вдруг понимаю, по-настоящему осознаю – я дома.

Я больше не в нави. Я в мире людей и могу нормально дышать. На меня обрушивается небывалое облегчение, а даже забываю о том, что именно минутой ранее сделали со мной Диана и Ян.

Я отрываюсь от дракона и иду к окну. Смотрю на свой мир, на укрытые тенью ночи крыши деревенских домов вдалеке. Вижу зеленую, почти летнюю, еще не успевшую пожелтеть траву вместо навьего снега, повисшую в вышине полную луну, наблюдаю за грозой, разбушевавшейся на горизонте.

Слежу за вспышками в небе и вслушиваюсь в гремящий гром.

– Это не гроза, – тихо говорит Ян, подступая ко мне, окатывая теплым дыханием мое ухо и шею.

С немым вопросом на лице я поворачиваюсь к нему. Хочется уточнить, что же там творится, но горькое понимание тотчас приходит ко мне, и я бледнею.

Это отсветы войны. Блики битвы, происходящей там, в городе. И ее звуки.

Несмотря на то что сердце сжалось в груди от тупой боли, я все равно чувствовала себя гораздо лучше, чем за последнее время. У меня появились силы, навь более не давила ни на мою душу, ни на бренное тело.

Я очутилась дома.

Ко мне на руки прыгнул Кинли. Дракон пищал, как мне показалось, радостно, и ластился, зарываясь мордочкой в платье на груди, вытирая нос, испачканный пеплом о грубую ткань.

Большинство цмоков были здесь, они совершили переход, как и Гай с Живой, и мы стали поспешно покидать комнату, а потом и дом.

Идущий рядом в доспехах Алексей сообщил, что в жилище Дианы еще полно свежей энергии волколаков. Конечно, Ягиня пропускала их в навь и обратно. Вряд ли бы она сумела им помешать. А может, у нее не было стимула или желания открыто противостоять. Не имелось ничего, кроме страха перед Яном, впрочем, она всегда могла оправдаться тем, что волков больше и они сильнее, благодаря чему она бы опять вышла сухой из воды.

Мы оставляли ее обитель, улетая, уносясь, не имея времени на промедление, устремляясь к моему дому, к месту, где все началось.

Когда мы прибыли на ферму и приземлились на пустыре, который раньше открывал вид на сгоревшие вольеры, где содержались драконы – я замерла и тупо уставилась на истлевшие обломки, застывшие во времени.

Здесь погибли мои родители. Маму утаскивала тень с горящими красными глазами, растерзывая в клочья хрупкую человеческую плоть. Папа смотрел на меня пустым взглядом, засыпая вечным сном в луже крови, тут мои тетя и дядя, мои девочки, малышки-сестры лишились жизней, пав невинными жертвами.

Армистис. Меланж. Розамара. Дэстини. Дэсмонт. Варсонг. Стардаст. Все они погибли. И только Мидори, травяного цвета девочка, успела уехать с новыми хозяевами в Италию. Только бы она с этой чудесной семьей, с Джанни и Джозефиной, была в порядке, ведь даже там, даже на их небе мерцала ледяным светом полная луна и могли творить злодеяния волколаки.

Однако по какой-то причине слезы уже не наворачивались на глаза. Мне словно не было так тяжело, как раньше, от осознания, что моя семья погибла. Лишь от того, что родные и близкие страдали, ведь теперь я знала, что смерть – не конечная остановка, а все они сейчас где-то по-прежнему существуют, в каком-то из миров.

И я неожиданно пожалела о том, что не спросила отца в ирии о ком-то еще, кроме мамы.

Мама… За нее я ощущала боль. За нее я испытывала волнение. Где она? Я не знаю.

Увы… И не представляю, удастся ли мне когда-то ее отыскать. Мне оставалось надеяться, что – да. И однажды посреди вечности этот момент настанет. В каком-то из миров мы воссоединимся и обнимемся, скажем друг другу все слова, которые не успели.

Проживем вместе ту жизнь, которую у нас отобрали.

Ощущаю, как тяжелая рука ложится на мое плечо, и кто-то сдвигает меня с места. Ян прижимает меня к себе, прислоняет мою голову к своему камзолу, проводит ладонью по моим волосам, приглаживая их, бережно утешая меня. И мягко целует в висок несколько раз.

Он знал, что я чувствую сейчас. Мне мучительно тяжело здесь находиться. Мне плохо. Минуту мы стояли вдвоем, что заметили и остальные, но наша близость никого не смущала. Меня снова защищал мой дракон, как было и всегда.

Он – рядом, как в любой плохой день в моей жизни. А этот был сверхужасен.

Поблизости послышался писк, по пустырю в беспомощности бродил Кинли, обнюхивая территорию, взлетая, приземляясь то на крыльцо дома, то на балкон, то перелетая на пристань. Он верещал так громко, будто выл, растерянно кого-то звал – тех, кого уже нет. Затем раздалось тонкое протяжное мяуканье – зашуршали кусты вблизи дома, и оттуда вынырнула соседская кошка Корица.

Кинли бросился к ней навстречу, и они вдвоем, дрожа посреди холодной осенней ночи, радостно приветствовали друг друга.

Минуло мгновение, и нас с Яном обступили Валентина, Гай и Жива. Остальные под руководством Алексея заняли оборонительные позиции вокруг фермы. Александра держалась поодаль, но не пропадала из поля зрения, готовая, что в любой момент ей могут отдать приказ.

– Ты уверен, что камень где-то тут? – спросила Валентина, обращаясь к брату, когда Ян тронул меня за локоть и позвал за собой. – Я ничего не чувствую, кроме энергии волков.

– Он здесь – с очень большой вероятностью, – ответил Ян, огибая дом и направляясь к пристани, увлекая меня за собой. – И всегда был на ферме, просто надежно спрятан в самом… нестандартном месте.

Мы следовали за нами. Спустя несколько шагов цмок застыл перед пристанью, рядом с крыльцом, устремив взгляд на деревянные невысокие ступени, ведущие в усадьбу.

– Ты серьезно? – спросила я, задумчиво нахмурившись. – Но как?

Неужели камень постоянно находился в доме? Ян бы учуял магию, он столько раз бывал у нас в гостях, иногда почти жил у нас.

Хотя если магия содержалась все эти годы в человеке, как в сосуде, Ян мог не почувствовать силу камня. Однако мой дракон сказал, что возвращался в дом тем страшным утром, когда на небе зажглось затмение, а я уже лишилась чар… В таком случае Ян бы точно смог обнаружить артефакт.

Я с подозрением смотрела на него и ждала ответа.

Дракон отрицательно покачал головой, чем окончательно сбил меня с толку.

Он подошел вплотную к крыльцу, настолько, насколько возможно, насколько позволял невидимый потусторонний барьер. Дом охранялся древней магией предков, мама не особо стремилась объяснить мне, какой именно и как та действовала, но никакое сверхъестественное существо не сумело бы туда проникнуть, пока его не впустят, передав через порог веточку зверобоя.

Но сейчас Ян не просил его провести. Сдвинув брови на переносице, я впервые задумалась: как Ян вообще проник тем утром в наше жилище, когда, по сути, уже никто не мог его пригласить после трагедии?

Из-за моего левого плеча вышагнул Гай. Босые ноги мягко ступали по тротуарной плитке. Он присел на корточки у крыльца, вытянул руку и провел по воздуху у ступеней, словно пытаясь на ощупь получить какую-то информацию.

– Вполне логичное предположение, – изрек Гай, вскинув глаза на брата. – Проблема в том, что никто из нас не сможет его оттуда извлечь.

– Мы – нет, – согласился Ян и повернулся ко мне, окинул меня довольно холодным, оценивающим и даже расчетливым взглядом и заговорил обо мне в третьем лице, дескать, я и не личность, а некий инструмент: – Но она все еще человек.

Мой пульс заметно ускорился.

Вдобавок раздался голос Валентины:

– Да уж. С подобным я не сталкивалась со времен прошлой войны.

После ее комментария я потребовала немедленных объяснений.

– Ты когда-нибудь задумывалась, почему я не могу попасть в дом? – спросил Ян.

В ту же секунду Кинли ловко забрался по ступенькам вверх и уткнулся носом в дверь, попросив ее отворить. На него не обращали внимания, и маленький дракон присел, застыв в ожидании, нетерпеливо сверкая глазами.

Вынужденно игнорируя его, я буркнула что-то про древнюю магию, но Ян не дал мне закончить фразу.

– Как, по-твоему, она действует? – спросил он.

– Я не знаю, – ответила честно.

Ян кивнул Гаю и двинулся с места, ничего не объясняя. Он направился вдоль пристани, к лесу, вгоняя меня в растерянность.

И разговорную инициативу перехватил Гай.

Выпрямившись, он развернулся ко мне и произнес:

– Помнишь, как в лесу, когда мы искали Хороса, я поведал тебе о том, откуда берутся различные виды навок?

Я утвердительно кивнула.

– Так вот, – продолжил он, пока я смотрела вслед Яну, исчезающего во мраке, освещаемого лишь луной. – Есть такая категория духов, ты наверняка слышала о них, просто не всю правду. Название «домовые» тебе о чем-нибудь говорит?

– Да… – протянула я, не в силах найти какой-то смысл или взаимосвязь. К тому же мои мысли перебивались звуком отворяющегося дровника вдалеке и подозрением, связанным с тем, кто его отворил – Ян или кто-то другой.

Но, судя по невозмутимой реакции остальных, я сообразила, что никого чужого на ферме по-прежнему не было.

– В древности, когда цмоки еще не принялись возвращать навьих тварей в мир мертвых, те жили здесь, среди вас, постоянно сбегая из нави. Они бродили в лесах и чащах, захаживая в деревни, и причиняли вред людям, – продолжил объяснять Гай. – Спустя время люди нашли способ, как защищаться от них: начали призывать, вернее, в прямом смысле создавать домовых, которые охраняли их жилища, почти так же, как сейчас находится под охраной и твой дом. Домовые – это духи места.

В дровнике гремел инвентарь. Дверца скрипнула, он захлопнулся. Я не представляла, как реагировать на речи Гая, не до конца понимая, к чему он клонит.

– Домовые – это души ваших умерших предков. Существовал такой обычай: хоронить первого умершего члена семьи после заселения в новое жилище – не на погосте, а возле здания, преимущественно около входа, например, под крыльцом. Место погребения становилось в своем роде священным, душа покойного не уходила в навь, не подвергалась искуплению, а наделялась особой силой и становилась на защиту дома и обитателей. И следовательно, как ты можешь догадаться, ничто сверхъестественное не могло перейти порог – ни навки, ни боги, в общем, ничто, если оно не принадлежало миру людей. Для них существовал один-единственный способ попасть внутрь – когда люди передавали друг другу что-то через порог, магический барьер на несколько секунд разрывался.

Из темноты показался Ян. У него в руках была лопата, лом и пара перчаток. Стараясь не приглядываться к принесенным вещам, я размышляла о том, как слова Гая согласовывались с мифами, которые были мне уже известны. Ведь у людей в наших краях всегда существовал обычай, негласное правило, суеверие – ничего не передавать через порог, и мы мало задумывались – почему.

Видимо потому, что в этот миг открывались незримые врата в дом, а защита рушилась.

– Хочешь сказать, у меня здесь привидение живет? Ты вообще о чем? – воскликнула я, переводя взгляд с одного брата на другого.

– Вроде того, – проронил Гай.

«Он что, серьезно?» Ладно, костомахи… но домовые?!

Гай действительно намекает, что рядом с нами всегда был какой-то дух?

И он не пускал Яна ко мне домой?

И Ян что, знал о нем? Все это время его видел? Общался ним?

– Это шутка? – вопросила я.

– Отнюдь, – ровным тоном добавил Ян, опуская инвентарь на плитку. – Его уже давно тут нет. Если он и жил с твоей семьей, то в доме твоей бабушки по матери. Оттуда мы с Анжелой и привезли его останки, но не самого духа. Вероятно, после войны кто-то из цмоков перебросил его в навь. Не очень-то честно подобным образом использовать души, но люди этого не понимали – не осознавали сути и значения.

Тело пробрала мелкая дрожь. Холодные мурашки поползли от ступней по туловищу вверх, к шее и лицу, приподнимая волосы у корней на голове, почти заставляя их шевелиться.

– Останки? – пролепетала я, переспросив.

Какие еще останки он привез сюда с моей мамой?

И мой взгляд задержался на лопате, покоящейся у ног Яна.

– С твоей матерью мы познакомились в доме твоей бабушки, куда я не мог попасть, как и в этот. Забавно, но к тому моменту никто из твоих родственников не был в курсе древнего ритуала. Когда я рассказал им, что под порогом, под крыльцом хранятся останки их предка, они были поражены не меньше, чем ты сейчас. И когда твоя мать выходила замуж за Льва и переезжала сюда, ввиду наличия у нее магии, которая охраняла мир от волколаков, и особой ценности ее жизни, я посоветовал ей перевезти кости сюда, ведь они по-прежнему наделены силой, хоть домового уже нет и в помине.

Останки… Кости… Предок… У меня что, под домом кто-то похоронен? Свихнуться можно!

Значит, столь долгое время, всю мою жизнь, мой дом стоял на чьей-то могиле? И мама ничего не говорила мне…

Конечно, она ничего не говорила мне. Как в принципе можно заводить такие разговоры с ребенком?

– И я убежден, – прибавил Ян, – что лунный камень как раз хранится вместе с останками. Именно поэтому я не смог его почувствовать – он для меня навечно скрыт. Полагаю, и твоя мама не знала о его наличии, потому что не заглядывала в гроб. Мы его не открывали. – Он нахмурился, задумавшись на мгновение.

А я не могла перестать думать о мертвеце, что зарыт, словно в могиле, под крыльцом моего дома. Чьи-то кости лежали буквально в метре от меня. И пыталась вообразить, как моя мама, еще совсем молодая, вместе с отцом и Яном, и, возможно, моей покойной бабушкой, выкапывают труп в ночи, везут в машине, после чего таким же манером закапывают его здесь.

– О боже, – бормочу я, делая глубокий вдох.

– Слушаю, – непринужденно отвечает Ян, наигранно делая вид, что приготовился внимать моим словам.

Словно мне нужно лишнее напоминание о том, кто он такой.

Мои глаза взмывают на него, и я сталкиваюсь с его глазами – спокойными, ультрамариновыми, наблюдающими за мной.

– Но кто… это? – нерешительно спрашиваю я, косясь на ступени. – Кто – там?

– Твоя прапрабабушка. Ее звали Евдокия, если не ошибаюсь, – изрекает он и меняет тон на деловитый: – Времени мало. Мне надо, чтобы ты вынесла что-нибудь для меня из дома, мы взломаем крыльцо.

Выбрасывая из головы любые мысли, стараясь не вдумываться в действительность странного ритуала, в то, что здесь происходило, когда я еще не родилась на свет, будто сказанное Яном неправда – я делаю шаг к ступенькам, но меня останавливает дракон, в последний момент вручая ключи.

Я хмурюсь, изумляясь, что они – при нем. Он предусмотрительно, сохраняя трезвый ум, забрал их у Дианы, где мы перед уходом в навь оставили и мой телефон, и кошелек, и все вещи.

Поднимаясь на крыльцо, дергаю за ручку и убеждаюсь, что дверь закрыта.

После происшествия, после визита Яна, на ферме побывал дедушка и позаботился о дверях.

Не хотелось сейчас думать о нем. Не хотела думать о том, что после смерти сына и невестки он сходит с ума еще и потому, что внучка пропала без вести.

Когда все закончится, я обязательно дам ему о себе знать.

Вместе со мной в дом врывается Кинельган, который терпеливо ждал этого часа. Я по многолетней привычке снимаю с косяка двери веточку зверобоя – она всегда висела, заготовленная для удобства. И выхожу за дверь, протягивая ее Яну. Застыв у подножия ступеней, он соединяет наши руки, не отпуская.

И мы разрываем невидимый барьер.

Когда свободной рукой я нашариваю выключатель, намереваясь зажечь свет, Ян стопорит меня, говоря, что это может привлечь ненужное внимание.

Гай вместе с Валентиной, даже не притрагиваясь к лому, наклоняясь, пальцами разрывают доски уютного крыльца и отбрасывают деревяшки в сторону, разрушая его до основания. Под ним обнаруживается земля, предусмотрительно не залитая бетоном.

Крыльцо построили так, словно однажды его снова придется разломать, еще раз выкопать останки и перенести их в иное место в случае переезда. В это время мы тихо общаемся с Яном, и я опять задаюсь вопросом, как он попал в мой дом после ночи происшествия, после нападения на ферму волколаков.

Ян не только прилетал сюда, он находился внутри дома, принес кое-какие вещи, выволок наружу Кинли, чтобы доставить ко мне.

Я делюсь с ним этими мыслям, озвучивая вслух.

– Кинли вылетел наружу, едва увидел меня. Наверное, решил, что я вернулся с тобой, – ответил Ян. – Затем дело было за малым, он – живое существо, а я могу воздействовать на разум. Не думал, конечно, что он у него есть.

Я пропустила издевку мимо ушей и подметила другое, пытаясь обличить Яна:

– Ты же не воздействуешь на разум без разрешения.

– Тогда был исключительный вариант. И я объяснил ему, что лучше пойти со мной, если он хочет увидеть тебя. Мне нужно было как-то с ним общаться. Ко всему прочему я попросил его впустить меня. Показал ему образы тебя и всего, что было. И что конкретно он должен сделать, чтобы я сумел проникнуть в жилище.

– Разве чары твоего колдовского приказа не развеялись, после того как он вошел обратно в защищенный дом?

– Но я же не приказывал ему. Я попросил. И он был не против. Он хотел к тебе.

Стук ломающегося дерева перебивает наши голоса. Спустя полминуты к Яну обращается Валентина.

– Дальше у нас не получится, Ян, – возвещает она.

Я недоумеваю. А Валентина и Гай уже отходят в сторону, туда, где лежат деревянные рейки и обломки. Они что, закончили работу? Однако могила до сих пор не раскопана. Ян отступает и направляется за лопатой, подбирает ее.

Понимаю, что теперь надо копать.

А потом мысленно фиксирую, что у нас несколько лопат. Вряд ли Ян их не увидел, вряд ли не рассчитывал сделать всю необходимую работу побыстрее. И почему-то он не возвращается к разрушенному крыльцу.

Ян сверлит меня непотухающими ультрамариновыми глазами и протягивает лопату, повернув ее ко мне черенком.

– Сожалею, Ава, но никто из нас не сможет пробить землю. Ни боги ирия, ни боги нави. Никто, кроме тебя. Человек среди нас лишь один – ты.

На секунду я полагаю, что он шутит. Но весь его вид прямо и отчетливо говорит, что он вполне серьезен.

Он хочет, чтобы я разрывала могилу? Да, кажется, именно так.

– Будь умницей, иди сюда, – зовет он.

И я иду. Спрыгиваю с порога на голую землю, никакие невидимые барьеры не сдерживают меня, как существ нави. За мной вылетает Кинли, приземляясь на обломки крыльца, обнюхивая. Он заинтригован.

Приближаюсь, Ян вкладывает лопату в мою ладонь.

– Начинай, – легким непринужденным тоном, будто на кону какое-то мелкое одолжение, повелевает он.

Взгляды древних богов выжидающе упираются в меня. Окрестности фермы освещает лунный свет и яркие звезды – в порубежном мире их сейчас чрезмерно много, ведь искусственный свет города потух: тот обесточен, как в момент апокалипсиса.

Мир ничто не освещает, мириады звезд над нашими головами озаряют все вокруг. Будто сквозь небо просвечивается открытый космос, горит вселенная. Как необычно.

За городом всегда много звезд, но не столько, как сейчас.

Лишь у горизонта поблескивают вспышки молний – эха идущей войны, и издалека тонко и протяжно доносится вой волков. И я, обычный маленький человек, вероятно, способна остановить их, настолько скоро, насколько сумею вырыть яму и откопать похороненный скелет. Пальцы решительно обхватывают рукоятку, даже несмотря на то, что, если честно, у меня нет никакой уверенности в том, что я делаю, а у меня вообще это получится.

Но стоящие полукругом боги, скрестившие руки на груди, настойчиво ждущие, не оставляют мне выбора.

Я понимаю, что должна.

* * *

Земля была сухой. Когда я прикидывала масштаб работы, мне думалось, что я потрачу несколько часов.

Долгие часы беспрерывного рытья ямы мной, у которой после пребывания в нави, многочисленных покушений на мою жизнь, пребывания в аду, полоскания во Тьме и пыток, сил должно было вообще не остаться. Но благодаря живой и мертвой воде недавно в меня вдохнули немного жизни. И не зря.

Возможно, меня хватит лишь на это. Но большего и не нужно.

Неудивительно, но мне начинает помогать Кинли. Он забавляется, не понимая, что именно мы сейчас делаем. Его возня в земле не особо результативна, но легче хотя бы морально, поскольку слишком прискорбно осознавать, как сильнейшие сверхъестественные существа просто стоят рядом и наблюдают, не имея реальной возможности посодействовать. Последнее логично наталкивало на мысль, что их власть небезграничная, равно как и способности. Словно сейчас сильнейшей была я, но, по сути, самая слабая, самая выбитая из колеи, самая беспомощная из людей. Худшего варианта, чем я, было не найти.

И судьба мира зависела в данный момент от меня – хрупкого слабого человека.

Но лица богов не выглядели сочувствующими. Даже Ян вроде бы не жалел меня. Он лишь следил за каждым моим движением, внимательно, плотно сжав губы, продолжая хранить молчание.

Мы вслушивались в вой волков, который не приближался, но и не отдалялся. Его перебивало фырканье Кинли, который разрывал носом землю и чихал. Спустя час Жива и Валентина отошли в сторону. Тихие голоса их беседы доносились до меня, но ускользал смысл. Время от времени появлялся Алексей. Рядом застыли и другие цмоки.

И все они пребывали в нетерпении, ожидая меня.

Постепенно я оказывалась в яме. И если поначалу работа представлялась трудной, то позже я выяснила, в чем заключается настоящая сложность – выбрасывать землю наверх, когда края образовавшейся впадины поравнялись с моей грудью. Перчатки мне мешали – руки скользили по деревянному черенку, и я сняла их, выбросив наружу.

Передышки были неизбежностью, но их продолжительность была короткой – я едва ли успевала перевести дух. Молчаливые боги, сверлившие меня взглядами, однозначно намекали, что промедлению в сложившейся ситуации нет места. В итоге на ладонях уже образовались мозоли.

Внезапно лопата уперлась в нечто твердое, и я искренне огорчилась: ведь я не сомневалась, что наткнулась на камень приличной величины, а значит, надо будет как-то вытаскивать его наружу. Но, к ужасу и странной извращенной радости, совсем неуместной, это все же была крышка гроба.

Он еще не сгнил, полагаю, в нем и перезахоранивали останки. Но кое-где материал прохудился.

Неожиданно моя нога провалилась. Я вскрикнула. Ступня оказалась внутри. Мной овладел страх, безотчетный и брезгливый. Только наполовину контролируя себя, я была в шаге от того, чтобы попросить Яна вытащить меня оттуда, хотя и знала, что он не мог. Физически, из-за барьера. Однако я озвучила просьбу вслух, хоть моя мольба и была бесполезной, наверное, втайне надеясь, что он сжалится и разрешит мне выбраться из рытвины, придумает иной способ, чтобы извлечь гроб, но Ян четко и безапелляционно сказал «нет».

Отказ дракона молниеносно отрезвил меня. И Ян стал не успокаивать меня, но принялся объяснять, что это просто тело, напоминал, что я видела костомах и, в конце концов, Константина, но не умерла от созерцания его облика. Так или иначе, но мне придется завершить начатое. В какой-то степени его слова помогли.

Я устала и опустилась на колени. Казалось, мне было уже все равно, что это могильная земля. Теперь я раскапывала ее руками, комья набивались под ногти, я счищала их, сметала с поверхности деревянной крышки, обтянутой тканью. Затем лопатой принялась долбить, крошить дыру, которую проломила моя нога.

Запах. В ноздри ударила жуткая едкая вонь.

Тошнотворный, тяжелый, приторный, запах гнили и смерти. Вскочив, ведомая одним желанием – отстраниться, я уперлась грудью и лицом в стену земли, отчаянно борясь с нахлынувшими рвотными позывами, пыталась избавиться от зловония. Затем, подчиняясь голосу Яна, под властью его приказа, вернулась и стала расковыривать доски, сдвигая обломки в сторону.

Тело было укрыто покрывалом, я чувствовала ткань подушечками пальцев, осязала текстуру под настилом оставшегося дерева. Прикасаясь, то и дело в нерешительности одергивала пальцы. Не знаю как, но я старалась вообще не дышать. Не пойму, было ли возможно не дышать столь долго.

Медленно отворачивая покрывало, я видела, что оно – в какой-то белой плесени, в отпечатках чего-то живого, органического. В месте, где подняла его, я наткнулась на кости – иссохшие, похожие на мумифицированные кисти рук. Плоть истлела не до конца. Крест был зажат в одной из ладоней. Различалась и одежда – старинный жакет или платье, грязно-коричневое, пуговицы на манжетах отсвечивали бликами, ослепляя меня, дезориентируя в пространстве, и там же покоились уголки бледно-розового платка из блестящей ткани.

Избавляясь от покрывала, я все больше открывала вид наподобие шали и теперь лицезрела ее повязанной на черепе. Голова была почти полностью прикрыта этой розовой материей и покоилась на серой подушке с ржавыми разводами.

– Начинай искать камень, – командовал Ян.

Но я не видела камня. Я лицезрела лишь труп и груду одежды. Зажмурившись, запустила руки в гроб, принимаясь раздевать покойника. Точнее, покойницу. Стараясь не думать, что именно делаю, кто передо мной, а скорее, подо мной. Пытаясь не зацикливаться на том, что причиняю дискомфорт бренному телу, оскверняю его, хотя наверняка душе, которая когда-то давно пребывала в нем, уже несколько веков абсолютно безразлично, что здесь творится. И когда я поняла это, как только вспомнила, мои мысли прояснились, и я стала работать увереннее. Широко распахнула глаза и самозабвенно ворошила могилу, быстро снимая одежды.

А это был жакет. Расстегнув пуговицы, коснулась, как мне показалось, вначале – скелета, однако вот это было вовсе не грудой костей, а чем-то плотным, хоть и истлевшим.

И когда сняла платок, обнаружила, что кости не белые, не рыжие, а черные, покрытые плесенью и маленькими копошащимися мотылями и личинками.

Я ощущала под пальцами мух и червей, но это, как ни странно, уже мало меня волновало. Я представляла, что все происходит не со мной, и остро жаждала просто побыстрее закончить. Я дышала, не ощущая едкого зловония, способного вывернуть внутренности наизнанку, не замечала подступающих к горлу рвотных позывов. Осталась притупленная боль в легких и в желудке, настойчивая, сковавшая, но не способная меня по-настоящему остановить.

Я рылась в земле, перемешанной с останками мертвеца. Мне чудилось, что не только моя одежда, по локоть, но даже мои волосы, неразумно не собранные в хвост, которые я постоянно поправляла, – выпачканы в рыхлом темном месиве. С усилием напрягая натруженные мышцы, я подняла тело далекой родственницы, расположила его полусидя, и оно неосторожно навалилось на меня, голый череп уперся в мое плечо, лбом соприкасаясь с кожей шеи.

Я вскрикнула, но тотчас затихла. Я полуобнимала его от безысходности, как большую куклу, и шарила свободной рукой на внутренней поверхности гроба. И вскоре нащупала нечто гладкое, ровное и холодное, похожее на яйцо лесного дракона. В тот момент, когда я словно баюкала в объятиях, как ребенка, мощи, я нашла спрятанное под ногами сокровище.

Мне не требовалось подтверждений в том, что я отыскала – я мигом очистила тяжелый овал от пыли и он замерцал перламутром. Поспешно отстраняясь от тела, я, насколько это было возможно, аккуратно уложила его обратно, выпрямилась и продемонстрировала присутствующим камень, в первую очередь Живе, встав на ноги и вытянув руку к поверхности ямы.

Она подтвердила, что я не ошиблась. И все, что мне оставалось – выбросить его наружу, а затем вылезать самой. Но Ян не мог мне помочь. И оставив тело в покое, слегка укрыв его покрывалом, мысленно извиняясь перед душой, которая меня уже не слышала, я принялась карабкаться на возвышение, с трудом, несколько раз падая обратно, поскольку подошвы сапог соскальзывали.

Грязная, измученная и словно выбравшаяся из ада снова, второй раз за сутки, я очутилась наверху.

Я села, подняла с заколдованной земли камень и вручила Живе, а после увидела нависающую надо мной руку Яна. Сразу же уцепившись за нее, поддавшись рывку дракона, встала. И не задерживаясь, отпуская его и оставляя позади, устремилась к озеру, побежала стремительно по пристани. Упав у ее края, наклонилась к воде. Мне резко поплохело, причем настолько, как не было даже в вырытой яме – адреналин, помогавший долгое время держаться, отступил, меня с безудержной силой замутило и содержимое желудка исторглось наружу.

Ян мгновенно – однако для меня неожиданно – оказался позади. Я напряглась, отвернулась, попросила его уйти, но он остался, присел на корточки и помог мне умыться.

Зачерпывал ледяную воду, остывшую в прохладе сентябрьской ночи, методично и усердно умывал мое лицо, орошал волосы и, взяв мои кисти в свои руки, поочередно купал их в озере.

Потом же начал очищать мое платье, немного его отмывая.

Переодеваться было некогда. Вода капала с меня, пронизывающая насквозь, мы сидели на краю пристани, под луной и ветер казался еще более студеным от того, что я вся промокла. Но так было даже лучше, я приходила в себя быстрее, и Ян горячими ладонями держал мои дрожавшие руки, колотившиеся не от страха, а от мороза и перенапряжения, вызванного беспрерывной работой.

К нам уже подходила Жива.

Боги переглянулись.

– Поторопись, – попросил он Живу.

Не без помощи дракона я поднялась на ноги, и мы с Живой встали друг напротив друга. Я заметила, что Ян посерьезнел, сжал челюсти, его скулы напряглись. И я бы не обратила на это внимания, если бы не услышала четкий голос Гая – и он посоветовал нам действовать без промедления.

Я начинала понимать – почему: вой, еще недавно казавшийся далеким, вдруг резко усилился. И все, кроме меня, узнали об этом раньше, почувствовали, откликнувшись своей магической энергией на энергию волков.

Я понимала, что они будут здесь, возможно, совсем скоро. Медлить нельзя.

Последнее, на что я отвлеклась, было то, как Валентина побежала за дом, и Кинли зашипел. Вой сотряс землю фермы, подобно раскатам грома, Жива начала читать заклинание. Я не ощущала в этот момент ровным счетом ничего, как и всегда, когда имела дело с магией, когда носила ее в себе долгие годы.

И когда вой достиг пределов фермы, я услышала хлопок – Гай и Алексей обернулись в свои навьи сущности, цмоки тоже массово стали менять форму на драконьи обличья и взревели, а красные огни вражеских глаз замелькали в ночи. Стараясь абстрагироваться и сосредоточиться, я вслушивалась только в слова Живы, которая уже заканчивала. И вот она умолкла и передала мне камень, держа и не отпуская мою руку, тем самым соединяя нас.

– Камень – по-прежнему источник моей силы. Но теперь ты связана с ним, – произнесла она, под беспрерывные звуки воя и рева. – Давай, девочка.

Глаза Яна сверкнули ультрамариновым. Я смотрела в них, растерянно и беспомощно. Что-то не так. Да, я слишком устала. Но это не оправдание.

Тем не менее то, что следовало сделать сейчас, вдруг показалось слишком сложным, это было так глупо… Но я не могла вспомнить слов. Тех, которые точно знала наизусть, они же должны отскакивать у меня от зубов – но они напрочь вылетели из головы. Я злилась на себя и знала, что и Ян сердится. Сейчас или скоро начнет. И вспышки сверкали рядом с нами, и грохотало, ревели драконы и кровожадные звери, а огонь – полыхал.

Ян начал диктовать мне заклинание, я повторяла. Мы читали его вместе.

К счастью, Ян сохранял терпение и самообладание, и меня не выбило окончательно из колеи. Наоборот, благодаря его внимательному отношению, тому, как он развернул меня к себе лицом, взял мои ладони в свои, я успокоилась. Волнение улетучилось, и я вспомнила заклинание после первой же фразы.

Я уже не нуждалась в помощи Яна. Слова полились вместе со звучанием моего голоса, но тут свист пронесся рядом и перебил меня, вклинив в текст старого заклятия вскрик – кинжал приземлился поблизости, воткнувшись в дерево пристани. Резким движением Ян притянул меня к себе, крепко прижав к груди, крутанулся вместе со мной, заняв мое место, и следующий кинжал попал ему в спину.

Ян закрыл меня своим бессмертным телом.

Вой стал оглушительным, я не знала, сколько на ферме волков. Вспорхнула вспышка – Жива обратилась в дивную величественную птицу и, размахивая перистыми крыльями, подхватывала ими ветер и поднималась ввысь. Она улетала, исполнив свое обещание. Дело оставалось за мной.

Заклинание сбилось, прервалось. Мои губы начали шептать заново. Ян вытащил кинжал из плеча, бросил его наземь, сжал меня сильнее и все, о чем успел предупредить – чтобы я крепче держала камень. Он молниеносно превращался вместе со мной, прерывая меня, не давая закончить, волки не оставляли нам выбора.

Пока меня полоскало в волнах клубящегося тумана, я пыталась не забыть заклинание. Я вспомнила слова, однако на середине меня уже прерывали дважды. Теперь, когда я оказалась сидящей на драконе и стискивала в руке магический артефакт, Ян начал взмывать в небо, а я произносила фразы на ломаном – знакомом, – но лишь отдаленно понятном мне языке, как вдруг черная тень застелила полную луну над головой.

Черное облако нависло надо мной на доли секунды, точнее, над нами обоими, пролетело и ухватилось за бок Яна, пробивая острыми зубами отливающую металлом чешую. Даже это уже не способно было меня остановить, но дракон зарычал, заерзал подо мной.

Меня повело в сторону, я заскользила по шкуре, едва удерживаясь, кинжалы посыпались сверху градом, один вонзился в предплечье, прибив край платья к моей коже, уткнувшись в кость. Но и тогда я не замолчала. Просто выкрикивала заклинание, опять сбиваясь из-за боли. Я закорчилась, но не выпустила камень, стискивая его израненной рукой изо всех сил, превозмогая страдания, уже шепча нужные слова не прерываясь. Проговаривая предпоследнюю строку. Но кровь хлынула из раны, стекала к ладони, и камень стал скользким.

Прямо на моих глазах, еще до того, как я выговорила финальное предложение, он предательски выскользнул из моих мокрых пальцев и полетел вниз, прямо в бледные руки женщины, которая сидела верхом на волке, чьи клыки сверкали во тьме.

Это была Дивия. Наш камень у нее. Мгновенно волк унесся прочь.

На сей раз мне – нам – крупно не повезло. Разразилась катастрофа: я потеряла адуляр, а без него произносить молитву было бессмысленно. Жива не смогла прикоснуться к собственной силе, способной теперь разрушить ее спустя столько лет, и сумела лишь привязать меня к артефакту. А я его упустила. Ошибка будет стоить жизни не только мне. От осознания меня обуял ужас.

Ян в облике дракона поднимал меня в воздух, вклиниваясь в мои мысли, как в двери, спрашивая, в порядке ли я и куда ранена – будто только моя персона и могла его волновать. Как будто нет ничего поважнее, чем мое поврежденное тело, моя человеческая жизнь. Без части души Живы, заточенной в адуляр, она вообще теперь напрасна.

Эта была вовсе не та ситуация, когда меня побеспокоило бы преднамеренное вторжение в мою голову дракона, но я не находила, что ему ответить, ведь я не знала, попали ли еще куда-нибудь лезвия многочисленных обрушившихся на нас клинков.

Пока мы поднимались в воздух, пролетая над лесом, я смотрела вниз: наблюдала, как пламя разгорается на ферме и с горечью улавливала ошметки своих же размышлений о том, как бы оно не перекинулось на дом. Но охраняющее заклятие сдерживало огонь, рожденный сверхъестественными существами.

Я понятия не имела, где Кинли, улетел ли он в лес или спрятался в доме. Драконы боролись с волками, сметая пусть не здание, но окрестности моей родной фермы с лица земли. Валентина – сейчас хрупкая женщина в пурпурном платье – мастерски и прицельно уничтожала врагов томными взмахами ресниц, под которыми сверкали хищные глаза хладнокровной убийцы, медведь рвал волков когтями. За нами взлетали другие драконы, отрываясь от земли, извергая напоследок столбы огня, а я лихорадочно продолжала взглядом искать Дивию, укравшую то, что принадлежало мне.

Камня я не могла разглядеть, но узрела ее – она неслась по осиновому лесу верхом на волке, выбегая на дорогу, на пустую трассу, за ним мчались и мы, преследуя Дивию по воздуху.

Дивию сопровождала целая свора волколаков, а нас – стая цмоков. И различая среди деревьев еще одну плохо просматривавшуюся в темноте вечной ночи фигуру, я вдруг поняла, что, выполнив свой уговор, Жива не покинула порубежный мир. Значит, неожиданно столкнувшись с Дивией – с давним врагом, с заклятой соперницей, которая принесла ей столько страданий, – Жива не смогла так просто оставить сражение, хоть это была и не ее война. Она говорила, что уже не жаждет мести. Возможно, она думала так какое-то время.

Но при встрече с врагиней эмоции загорелись в ней с новой силой. Вряд ли Жива стремилась помочь всем нам. Вероятно, она хотела отомстить. Из-за присутствия Дивии, столкновения с ней лицом к лицу – битва становилась личной.

Жива не отпустила обиду в глубине души.

Я же надеялась, что Кинли упорхнул в лес, где не умрет, хотя лесные драконы едва ли могут найти там пропитание. Но я верю, что мой проворный и смышленый питомец будет охотиться и выживет. Я думаю о том, что даже если погибну и никогда не вернусь с войны, то за подопечного можно не беспокоиться – он уцелеет.

Однако жалею о том, что не успела самостоятельно прогнать его в лес, как он меня когда-то в нави при первом нападении Дивии в доме Яна. Увы, я не дала ему таким образом понять и в последний раз напомнить, что он очень дорог мне и я так его люблю.

В итоге я спряталась за чешуйчатой холкой дракона, укрываясь от мощных, бьющих в лицо порывов ветра, и ухватилась за кинжал, вытаскивая его из руки. Но секундой позже осознала, что не стоило этого делать – кровь хлынула с новой силой, а мне нечем было перевязать пульсирующую рану.

Планируя продержаться в живых еще хотя бы пару часов, протянуть до того момента, как цмоки разберутся с Дивией, если вообще разберутся, стремясь дождаться удобного случая или возможности вернуть камень и завершить возложенную на меня миссию, я постаралась закатать рукав, чтобы на месте раны было побольше материи, и прижала ее здоровой ладонью. Естественно, не помогло. Тогда я попробовала рвануть юбку, но ткань платья не подавалась, я не могла разрезать подол.

Клинок унесло ветром, он давно парил в воздухе или рухнул на землю, и, схватив платье, я попыталась распороть его край, проткнув одним из шипов на драконьем хребте. Раздался характерный хруст рвущегося полотна. Заполучив длинный лоскут, я обвязала им предплечье и, выдохнув, не давала себе перерыва, не разрешала обомлеть – стоит лишь на секунду дольше сомкнуть глаза, и я упаду в обморок, отключусь, возможно, навсегда.

Прижимаясь животом к чешуе, зажатая между шипами хребта, я полулежала на спине цмока и надеялась, что не упаду.

Мы неслись по небу за убегающими от нас волками и Дивией, скачущей верхом на одном из них вместе с нашим камнем. Мы покинули ферму, летели над трассой, и не сразу, но я сообразила, что мы мчимся по направлению к городу. Привычного света ночных огней от высотных домов на горизонте не было, мерцали вспышки грозы, которая на самом деле была войной. О ней напоминало не только сияние, но еще и гул, разносившийся в пространстве. То был узнаваемый рев – звук огромных лопастей, режущих воздух. Вертолет. Рядом летел вертолет, вынырнув из темного бездонного неба.

Дракон подо мной начал вилять, а я не сразу уловила надвигающуюся угрозу. Что-то свистело поблизости, проносилось, рассекая полотно реальности, похожее на лопающиеся натянутые струны. И я слишком поздно осознала, что это пули.

Военные… Мне почему-то не пришло на ум, что человечество может выступить против нас, что нас обстреляют.

Но я будто забыла, что пусть я и человек, но лечу на огромном сверхъестественном существе – на драконе, который извергает столбы огня, а его сородичи наводнили этот мир, как и волколаки. И эти древние крылатые создания были зачастую антигероями страшных мифов и легенд, а значит, видятся людям не столь дружелюбными, как мне.

Мы выбились вперед, оставляя вертолет позади. Но он не один. Стая цмоков, окружавшая нас, пролетала мимо облака железных воздушных механических птиц. В один из вертолетов врезался ярко-красный дракон, не успевший среагировать, увильнуть, и винтокрылая машина, загоревшись, сыпля искрами, понеслась к земле, падая, подобно затухающей звезде. Я поспешно отвернулась от жуткого зрелища, не желая наблюдать, как бездыханные тела людей, заточенных в железной горящей клетке, приземлятся в лес.

Мы продолжали погоню. Продолжали делать то, что должны. Драконы снижались, атаковали волков огнем, и те, отталкиваясь о стволы деревьев, ломая их, валяли лес, прыгали на летящих недругов, ухватываясь когтями и зубами за мощные тела. Другие, особенно тот, который сопровождал Дивию, нырял глубже в чащу, пытаясь скрыться и спрятаться, схорониться в глухомани.

Но Ян преследовал его упрямо, не теряя из виду, когда для меня все сливалось в мрачное темное пятно.

Чем ближе мы подбирались к городу, тем гуще стелился смог – дым от взрывов и копоти, рождаемых наводнявшей улицы военной техникой. Я видела, что сосны в черте Гомеля, у которых мы с Яном приземлились в мой день рождения, охвачены огнем, а некоторые выкорчеваны.

Город озаряли лишь языки пламени. Звезды скрыла пелена низких туч, навеянных сражением, только луна настырно проглядывала сквозь них.

Электричества в домах не было – темные многочисленные постройки казались мрачными и заброшенными. Не горел и свет уличных фонарей. Въезд в Гомель перегораживала батарея танков, однако не остановивших волков. Навьим созданиям не потребовалось много времени, чтобы снести преграду, безжалостно разметать бронетехнику в разные стороны, разорвать на куски солдат, разбить армию, кроша железо: автоматные очереди никак не воздействовали на хищников.

Пусть волков и ранило, они скулили, но это не давало нужного результата, не причиняло настоящего вреда. Воздух раскалился, царила жара, которой попросту не бывает осенней прохладной сентябрьской ночью. Сейчас стоял зной, будто палило солнце.

Напряжение висело в воздухе, он дрожал, и я вдруг поняла, что подобное колебание – это молниеносное снование пуль мимо нас, пролетающих совсем рядом.

Дракон подался вверх, меня тряхнуло, но я продолжала держаться, зажатая в выступах на его хребте между шипами. Снаряды попадали в крылья, но он не издавал ни звука. Цмоки спускались к волкам, пытались достать Дивию, но не получалось. А затем, когда мы очутились вдали от черты города и полетели по проспекту, ведущему прямиком в центр, мы столкнулись с полчищем волков, точнее, со стаями, многочисленными, господствующими на улицах, властвующими в мире людей.

Со стаями тех, кто хаотично крушил, убивал и рушил. И никто не мог их остановить – армия терпела поражение, у волков был значительный перевес сил, с которым не сравнится ни одно человеческое оружие. С ними не справится никто, кроме драконов, обрушивших на них свой гнев, выступивших против врагов в новой войне. Их баталии, яростные раунды, столкновения на стихийных поединках наносили непоправимый ущерб некоторым районам, обращая жилища людей в руины. И повсюду витал пепел – уходящие в ввысь искры, голубые, цвета распадающихся тлеющих душ, сгорающей вечности и волколаков, и цмоков.

Это сражение не на жизнь и даже не на смерть. Его исходом будет абсолютное исчезновение навсегда.

Волколаков неимоверно много. Не укладывалось в голове, что длительное время они существовали среди нас в человеческих обличьях, жили рядом столько лет, прятались, ждали своего часа. Освобождения. Конечно, теперь они боготворили Дивию.

Горожане и армия прятались за баррикадами. Шли непрекращающиеся, бессмысленные бои, несущие в финале поражение. Схватка не могла быть равной, потому что, в сущности, люди не могли причинить бессмертным созданиям вреда и умирали зря.

Вид высотных зданий, разрушенных нападками и случайными взрывами, которые предназначались для чудовищ, ранил не хуже оружия. В тучах, повисших над нашими головами, распространялся гул, мерцали красные точки сигнальных огней: самолеты сновали по небу, целенаправленно нападая на свирепых животных.

И мы тоже были мишенями.

Для людей мы ничем не отличались от волков. Да, они не могли не заметить, что два вида сверхъестественных существ враждуют между собой, стремятся друг друга истребить. Но как им понять, какую сторону выбрать? Ведь складывалось впечатление, что оба желают посеять в мире смерть. И не оставалось никакого шанса, никакой возможности посреди хаотичной схватки, объяснять человечеству, что драконы хотят их защитить.

Мы летели выше остальных, таким образом Ян защищал меня. Мне нельзя было пострадать. Надо забрать у Дивии камень, и я все еще должна прочитать заклинание. Я повторяла его теперь много раз – и так по кругу, – чтобы в нужный момент быстро произнести, как и полагалось.

Розовый дракон вспорхнул перед нами – Валентина. В мгновенном порыве она принялась спускаться ниже, и рядом с ней материализовался асфальтово-серый – Алексей. Они стали отгонять, словно назойливых мух, вертолеты: те целились в нас. Но цмоки старались их не сбить. Не поджигали. Не протаранивали. Не чинили лишнего зла.

Пули продолжали свистеть, однако я по-прежнему оставалась жива. Пока что. Позади, наступая волкам на пятки, несся ураган – шквал ветра обрушивался на каменные улицы, переворачивая все вверх дном, и я знала, что это – Александра. Задержавшись где-то в сражении, она подбиралась к Дивии.

Мы все достигли центра города.

Глава 14

Цвет звезд

Саблезубые чудовища пересекали городской мост, огромными лапами и весом рушили сооружение. Конструкция обваливалась, кусками падая вниз на железнодорожные пути, раскинутые под ней. Звери петляли между каменными аккуратными классическими домами старой застройки, порой перепрыгивая их и иногда снося на пути, стремясь к парку. Волколаки врезались в здания, взятые под оборону армией, впечатывались в стены, врывались в батареи техники, кроша бренный людской мир, побеждая его не только сверхъестественной силой, но и своими размерами, небрежно, нещадно пробираясь среди обесточенных многоэтажек, освещенных огнем от пылающих снарядов, как во время полномасштабной войны.

Пытающиеся спрятаться жители были напуганы. По всему городу развеивался дым, и угольные тучи опустились на землю. Я не сразу поняла, что это летают стаями костомахи, окружая черных чудовищ, наших противников, пытаясь их отвлечь и сдержать, взяв удар на себя.

Те из гражданских, кто по случайности или по принуждению были выдворены из домов и очутились на улице, кричали и звали на помощь. Они выглядывали из-за обрушенных стен, пытались перебежками куда-то унестись с места боевых действий, желая выбраться из горячей точки. Другие, смелые и храбрые, сражались бок о бок с военными, жгли покрышки и бросали в сверхъестественных врагов, надеясь одолеть их огнем. Кто-то из невинных человеческих созданий был ранен, кто-то лишался родных прямо сейчас, а кто-то уже лежал мертвым, чью-то жизнь отбирали в эту самую секунду, на некоторых пламенем была охвачена одежда и они пылали заживо. Крики сливались с гулом авиации и рычанием в унисон.

Ярая вспышка рассыпалась в небе – дракон снова случайно снес вертолет. Подобно тлеющему фейерверку, тот падал на разверзнутую дорогу, обнажающую пустые полости с землей, пропасти и ямы. У меня сжималось сердце от несправедливости, жалости и скорби, ведь мы были на одной стороне, драконы выступали за людей, но те по-прежнему ничего не понимали, пытаясь их атаковать.

Они для них были сверхъестественными созданиями, восставшими из легенд, в которых цмоки когда-то уже пытались подчинить себе людей. Смертные совсем растерялись, хотя должны были сообразить, что драконы сражаются за их жизни, но человечество пребывало в панике. Имелось катастрофически мало времени, чтобы объединиться. Чтобы поверить… В реальность происходящего – для начала, а после – в благие намерения драконов.

Ян спускался на одну из крыш. Но на нее тотчас запрыгнул волк, снеся балконы и пролет этажей своим телом, и Ян со мной на плечах заново взмыл в воздух. Бесчисленное множество огней пылало перед нами – языки пламени играли, танцевали, колыхаясь на ветру на фоне широкой ленты реки, а столбы дыма, подобно столпу Тьмы в нави, упирались в высь, исчезая во мгле небесной бездны, растворяясь в атмосфере и словно дотягиваясь до звезд и до самого космоса.

Центральный парк охватил пожар. Каждое дерево было подожжено и истлевало вместе со всеми постройками. Пламенел и дворец Румянцевых и Паскевичей[7], что величественно стоял здесь долгие века, спрятанный в раскидистых кронах, от каменных светлых стен которого в мирные ночи отсвечивала холодная луна. Горел и парк аттракционов, откуда в иные, лучшие времена всегда доносилась музыка и веселый смех. Полыхали ухоженные клумбы, пышущие цветами, и длинная набережная, с церковью, куда я шла ставить свечи за упокой душ родных, незадолго до того, как попала в навь.

Волк, который нес Дивию, бесстрашно нырнул в этот кипящий котел.

Я не увидела, куда приземлилась Валентина, однако до меня донесся хруст поваленных ею деревьев. Вероятно, она поменяла облик на человеческий, ведь когда мы врезались в густую шапку смога и взметнувшегося в воздух пепла, кружащегося на ветру, как тысячи горячих и опаляющих кожу снежинок, мы услышали не просто обратный хлопок, но и узрели, как туши волков начинают падать на землю слишком быстро.

И серый пепел теперь перемешивался с голубым, с тлеющими искрами расщепленных вечных душ.

Громадные драконы ревели посреди парка. Выли и свирепо рычали волки. Небо наводнялось авиацией, стягивающейся сюда. За ними нахлынула и туча костомах.

Волк, на котором сидела Дивия, убегал, но зверя немного замедлил развернувшийся бой. Войско богини взяли в оцепление внутри парка, сзади волколаков подпирала набережная и река, через которую перекидывался высокий пешеходный мост, единственный вход на него находился на холме, до которого Дивии было уже не добраться.

Ян принялся кружить над мостом. Цмоки продолжали сопровождать нас, защищая и укрывая меня от пуль. Иногда снаряды задевали Яна и отбивались от драконьей чешуи с металлическим отливом, отпрыгивали. А некоторые все-таки пробивали броню, однако, не причиняя серьезного ущерба.

Колоссальная тень накрыла участок дымящегося леса над Дивией и ринулась вниз – это был грифон. Жива добиралась до врагини. Рванув вниз, птица вцепилась в белое платье богини луны, подхватывая ее, безраздельно завладевая ею. Но в последний момент хищный зверь успел ухватиться пастью за перистое крыло, не давая грифону взмыть в небо.

Завязалась борьба. Жива трепыхалась внизу, в клубах пепельной пыли, в гуще бури, где боролись цмоки и волки: кто в обличье людей, кто – в зверином.

Ян приземляется на самую высокую точку моста, нависающего над бурно бегущим Сожем, на жесткую арку, обрамляющую конструкцию. Перепончатые лапы дракона грузно передвигаются по металлу. Мост покачивается на ветру, скрипит, и под нами зияет пропасть высотой в несколько десятков метров. Здесь так высоко, что видны не только набережная и парк целиком, а весь город.

Я наблюдаю, как Жива вырывается и машет крыльями – в цепкой хватке трепыхается тело. Богиня несет его над деревьями, и вдруг некий свет сверкает ярким бликом. В лунном упорном сиянии переливается камень, он падает, выскальзывая из рук царицы ночи. Я не знаю, намеренно или случайно, но Дивия выпускает его. Тоскливо созерцаю, как он летит вниз, в гущу событий.

Камень хватают ее приспешники, на которых сразу же налетает облако драконов и медведь. Гай терзает волка, того самого, который завладел артефактом, в рыжую шкуру впиваются клыки нескольких врагов. Рядом начинают зарождаться вспышки голубых искр – недоброго предзнаменования расщепления. Мы не ведаем, кому они принадлежат. Тем, чьей смерти мы искренне желаем, или Гаю, который сейчас оказался в меньшинстве.

Дракон подо мной опять приходит в движение, срывается с места, покидая арку, делает резкий разворот, и меня сметает ветром так, что я уже не могу удержаться. На этот раз я действительно вываливаюсь из своеобразного седла, представляющего собой шипы и выступы на чешуе, соскальзываю и лечу в свободном полете. Подо мной – темные воды реки, глубокая пучина, бурлящая, зазывающая в свои недружелюбные объятия.

Я кричу, мое падение беспорядочно, потоки ветра проносятся мимо и шелестят так, что я ничего не слышу. Беспомощно машу руками, будто пытаясь ухватиться за обступившую пустоту, и не могу ни зажмуриться, ни моргнуть от страха. Рядом проносится стая птиц, почти врезаясь в меня. Но внезапно я оказываюсь в туманном мареве – переворачиваюсь несколько раз и теперь, не видя ничего, ощущая чье-то чужое присутствие рядом, осознаю, что незнакомый цмок оборачивается прямо в воздухе – из дракона в человека и обратно – мягко подхватывая меня в пелене магии.

Оказываюсь верхом на легендарном создании. Сметаю запутанные волосы с лица и цепляюсь ладонями за бирюзовую чешую. Взглядом нахожу Яна – он спускается к братьям и сестрам, не оглядываясь на меня. Я понимаю, что он сбросил меня специально. И знал заранее, что меня подхватят, но не успел предупредить, не вклинившись в мой разум. В ту же минуту Жива на высоте птичьего полета выпускает Дивию из когтей, и та, подобно мне мгновение назад, камнем стремится, приближается к почерневшему асфальту. Только вот ей ничего от этого не будет. Она не умрет.

Бирюзовый дракон кружит над участком довольно низко, лунный камень блестит в руках, в человеческих руках – я догадываюсь, что это волколак в людском обличье. Он несется прочь, но его поспешно разрывает ударом сноп искр – оборотень испаряется навсегда. Возле него угрожающе застыл Ян.

Падая наземь, камень летит прямо в руки Дивии, и та – крошечная среди массивных зверей – убегает, прячется в поваленных деревьях, в пылающем парке, как муравей в дремучем лесу. Но Ян не оставляет ее – он сейчас тоже в облике человека.

Начинается хаос, к месту событий приближается ураган Александры, за ней следует погоня. Мелькают выбросы магии внизу, два противоборствующих клана стремятся друг друга уничтожить.

Валентина подбирается к врагам с другого бока, но пока не может ввязаться в сражение. А я на мгновение отрываю поля боя глаза и, оглядываю город, застывший на горизонте – он весь охвачен голубым пеплом, светящиеся частицы уже словно не растворяются, улетая в небеса, а распространяются в пространстве, покрывая землю, как хлопья свежего снега. Крупицы проблесков мерцают и рядом с Яном, и с Гаем, и с Алексеем.

Мерцание мельтешит и внутри урагана.

В какой-то момент Ян догоняет Дивию, они выбиваются вперед и остаются практически одни. Богиня луны крепко держит камень, и я понимаю, что Ян вот-вот им завладеет. Но волки добрались до Валентины, набросили на нее мантию, закрыв ей глаза, которыми она более не могла никого ранить. Бросив все, Ян устремляется к сестре. Преследование Дивии снова берет на себя Жива.

Гремит град пуль, бирюзовый дракон уносит меня, а другой – черный, как пучина воды под нами, – заслоняет собой подоспевшие вертолеты. Он закрывает нас от опасности. На набережной разворачивается схватка двух женщин: Жива с усилием вырывает камень из рук царицы ночи и бросает его оборачивающемуся цмоку, после чего Живу резко скручивает в судорогах. Дивия очень сильна сейчас, просто невероятно.

И женщина, являющаяся ей врагом, а мне – союзником, кричит от боли. Ее голос пронизывает до глубины души. Но богиня луны не отступает, причиняя страдания, подобно тому, как делал Смог.

Горчичного цвета цмок, которому передали камень, взмывает и летит в нашу сторону, а мы с бирюзовым драконом снова движемся к мосту.

Дракон приземляется на арку, перевоплощается и ставит меня на ноги, и растерянная, окруженная пустотой и ветром, я с ужасом понимаю, что мне не за что держаться. Не смотрю вниз, на беспокойную, зовущую воду реки, поскольку могу сорваться с балки. Высота огромна, безразмерна. Голова кружится, а сердце усиленно и неровно стучит. И я с тревогой, но и с надеждой наблюдаю, как к нам приближается горчичный дракон, а следом за ним машут крыльями Валентина и Ян.

Меня окутывает облегчение, когда они все оказываются на вершине моста и обращаются в людей. Ян забирает камень и вручает мне, поддерживая меня за талию, помогая обрести равновесие. В небе горит луна. Я не слежу, чем заканчивается схватка Живы и Дивии, да и закончилась ли она… Не знаю, где Гай, ведь последний раз я видела его в гуще волков. Я начинаю читать заклинание. Но на балки пешеходного моста карабкаются волки. На нем становится слишком много сверхъестественных существ, они так огромны по сравнению с хрупким строением.

Стойки и опоры начинают крениться, повсюду разносится скрежет, конструкция дрожит и вибрирует. Меня прерывает Ян. Толкает меня в пропасть, шагнув вместе со мной.

Ян превращается в цмока, и мы взлетаем, позади вспыхивает извергнутый кем-то драконий огонь. Волк в прыжке касается хвоста Яна и, ухватившись пастью, тащит его вниз.

Мой цмок рычит и оборачивается, обжигает противника столбом пламени. Отголосками жара обдает и меня. Но это не помогает: мы падаем от веса не отцепившегося зверя. Мои руки крепко держат камень, а Валентина на пурпурных крыльях стремится за нами, успевает подлететь и атаковать напавшего на Яна.

Прямо посреди схватки закрываю глаза, сосредотачиваюсь и – словно все затихло кругом и нет боя, нет никакой войны – начинаю шептать. Держу холодный адуляр у груди, вихри воздуха треплют волосы, и я не вижу ничего вокруг, и просто произношу знакомые слова.

Читаю древнюю молитву, не замечаю, как мы перестаем падать и поднимаемся ввысь, только в конце открываю глаза и вижу: кобальтовый дракон возносит меня в небо в свете полной луны.

Заклинание льется песней, пока у набережной разносится пожар, истлевают гектары парка, гремит гроза – гроза войны. Крики и выстрелы оглушают, закручиваясь в бесконечное эхо. Я шепчу, не сбиваясь, пока последняя буква не оказывается произнесена. После – напористой волной накатывает легкость. Прилив освобождения проносится по телу, я чувствую какое-то необычайное тепло. Моя рука, израненная кинжалом, больше не болит, я вглядываюсь в небо, надеясь, что вот-вот увижу, как рассеивается глубокий синий сумрак ночи, и осенний ветер словно подхватывает не только мои мысли, но и меня саму.

Я почему-то больше не держусь, сильное дуновение увело меня куда-то в сторону, и теперь меня несет по хребту к широкому крылу. Не понимаю, совершает ли Ян очередной маневр, сбрасывая меня снова, но я соскальзываю с его спины. Уже соскользнула. Я срываюсь с дракона, как с борта палубы во время шторма, и падаю в открытое воздушное пространство, низвергаюсь с неба прямиком к каменной плитке, устилающей набережную, в свободном полете.

Тепла становится все больше. Мне очень жарко, в груди начинает жечь, там рождается неожиданная боль.

Воздушные массы не удерживают меня, ребра горят, а конечности, наоборот, леденеют. Земля уже близко, я ничего не понимаю, но не боюсь, все происходит быстро, и я не успеваю испугаться.

Не пугаюсь, пока не хватаюсь за распирающие изнутри ребра и не ощущаю вверху живота нечто липкое и горячее – собственную кровь. Взираю на руки – они алые. Я ранена. Не получается осознать это до конца. И в самый последний момент перед соприкосновением с асфальтом меня хватают сильные руки Яна, прижимая к себе. В пелене его магического тумана мы продолжаем падать, дракон чуть смягчает жесткое приземление. Но оно все равно резкое.

Я откатываюсь, и меня относит на несколько метров в сторону.

Ничего не чувствую, никаких ощущений в теле нет. Вокруг пыль, сажа и огонь – как в пекле. Мне кажется, я должна улавливать запах гари и чего-то раскаленного, но осязание и обоняние пропали. Вижу лишь, как Ян поднимается на ноги, быстро настигает меня и падает на колени. Я не могу пошевелиться, не получается ни приподнять голову, чтобы повернуться к нему лицом, ни пошевелить даже пальцем. Ничего не могу сказать, лишь смутно уясняю, что авиация в небе сделала свое дело: случайные пули, просвистев, все же попали в цель, задев меня.

Ян подхватывает меня, приобнимает за плечи и укладывает мою голову к себе на колени. Его ладонь опускается к моим ключицам. Кажется, я даже не моргаю. Его лицо каменное, но я знаю – он может меня спасти. Как делал всегда. Во мне по-прежнему нет страха. Однако Ян почему-то до сих пор бездействует.

Сквозь мрак к нам пробирается кто-то знакомый. Валентина. Она тоже падает на колени – на асфальт – возле нас. Я предвижу, что сейчас кто-то из них достанет колбы с живой и мертвой водой и произнесет заклятие. Но ошибаюсь. По какой-то неизвестной причине они упорно ничего не делают.

Над головой, там, где застыло каменное лицо Яна, замечаю проблеск света в ночи – более голубого оттенка неба. Оно начинает светлеть.

Хочу сказать Яну, ведь он не видит, прикованный нерушимым взглядом к моему лицу, но голос не рождается в горле. Губы не шевелятся. Мне все еще больно, но боль какая-то притупленная, будто призрачная. Будто я вовсе не чувствую ее, а лишь помню отголосок. И об этом мне не сообщить. И Ян… Почему он не помогает? Почему не достает магическую воду, ведь она у него при себе, сомнений нет.

А затем наконец прозреваю. Неожиданно натыкаюсь на ответ. Догадываюсь по слезам Валентины, выступившим на лиловых глазах. По лицу Яна, белому как мел. Безэмоциональному, отсутствующему, опустошенному. Он спас бы меня, непременно, если бы такое было возможно. Однако… У меня ничего не осталось, кроме мнимой, нереальной, воображаемой боли. Я ничего не могу сказать. Не моргаю. Как будто не дышу. Потому что…

Я умерла.

Еще в полете. Или в момент падения.

Я мертва.

А боль – я просто ее помню. Мозг все еще функционирует, хотя сердце перестало биться. Внутренние системы организма отключились, но мозг еще не успел. Потому что всегда перестает работать последним, погибая медленнее. Значит, вот что мы видим последним, когда умираем – слезы близких, горюющих об утрате, скорбных лица родных.

Но грудь уже не вздымается, а кровь навсегда замирает в венах. Мы уже не живы, но еще недолго все понимаем. И наблюдаем. Мы все еще рядом, когда они думают, что нас уже нет.

Ян молчит. Мягко проводит ладонью по моим ключицам у основания шеи, и призрачная боль стихает почти полностью. Будто стирается воспоминание о ней, и остается лишь малая незначительная часть, уже не приносящая страданий. Не знаю, почему он так поступает, да и действительно ли он понимает, что я еще здесь и мне это необходимо.

Мокрые дорожки слез стекают по щекам Валентины. За ее спиной появляется Гай, целый и невредимый. Вот и хорошо, ведь теперь я могу не волноваться за него. Утро еще не наступило, битва разворачивается прямо возле нас, и вдруг посреди этой бури возникает голос, слишком знакомый. Хриплый и низкий, который я, если честно, больше не ожидала услышать.

Велес. Он тоже здесь. Видит меня, точнее, мое бездыханное тело, распростертое на коленях у Яна. Мертвое.

И видит волков, подбирающихся, еще не обращенных навечно в человеческие образы, не скованных из-за луны, которую пока не стер рассвет. Густые брови сведены на переносице, лицо сурово, он что-то говорит, разочарованно качает головой, и до меня уже не доносится потерянный смысл.

– Что ж, была не была! – с интонацией гневной решительности восклицает он. Стучит о каменную плитку посохом, и столбы ослепляющего света извергаются при соприкосновении с поверхностью асфальта.

Велес вмешивается в эту войну, чего никогда не собирался делать, отгоняя оборотней на десятки метров, разделяя, словно чертой, их и нас. Кусок набережной становится подобием островка безопасности, здесь – не алое от огня, а серое, потухающее. Над небом медленнее, чем хотелось бы, развеивается ночь, и луна все еще ярка, а Ян все смотрит на меня неотрывно, на то, какая я нерушимая, какая бесконечно бездвижная.

И под плач Валентины, который напоследок удивляет меня и является нелепым и бессмысленным – ведь смерть не страшит меня, смерть не конец – под шепот возникшей из ниоткуда Александры, под молчание Гая, которое громче крика, Ян склоняется надо мной и шепчет:

– Не бойся. Я буду рядом, Ава. – Глаза мерцают ультрамариновым так ярко как никогда.

Мне мерещится, что крупицы голубого света, заточенного в его радужках, вырываются наружу и распространяются вокруг, медленно перемещаясь между нами, окружая нас обоих.

Они похожи… похожи на… на перелив пепла, которым исходят бессмертные навьи души. Исходят, когда их расщепляют.

Для меня время будто замерло.

– Прости за все, – глухо говорит Ян.

Голос полон страдания и скорби, причем столь непритворной, что я задаюсь вопросом напоследок, отчего же Ян разбит. Мы оба знаем, что последует за смертью. Она – лишь начало того, что ждет меня теперь. Калинов мост, искупление, воспоминания о прошлых жизнях, водоворот Тьмы в озере на рубеже. Тьмы, в которую я уже ныряла…

«Тьмы, в которую я ныряла», – повторяется в сознании… Но эта мысль обрывается.

Однако все они… Подозрительно мрачные. Мне на мгновение мерещится, что собравшиеся возле меня сломлены. С трудом могу различить выражения их лиц и правильно распознать, реальность перекрывают голубые блики глаз Яна, витающие повсюду, они смахивают на горящие звезды, на пляшущие в метели снежинки. Они горят цветом вечности. Они не падают на землю, а плавно перемещаются в пространстве, мерцая и не исчезая. И даже чудится, что они летят от меня в обратную сторону – вверх, к небу.

Поникнув от незримой тяжести, опуская голову, упираясь лбом в мой лоб, закрывая глаза, Ян притягивает меня ближе, приникая к моему лицу, практически не ощутимо касаясь губами моих губ. И делает глубокий вдох, зачем-то втягивая в себя воздух, застывший в моих легких.

Я еще могу осознавать это прикосновение, как и ту оставшуюся горошину боли, которая вдруг исчезает, покидая меня навечно, спустя несколько секунд после поцелуя дракона. Наверное, он таким образом забирает мое последнее страдание. А вместе с ним – и нечто лично мое, некую странную часть меня, о существовании которой я ранее не подозревала, вытягивая наружу прощальным невесомым поцелуем. Ведь когда Ян отстраняется, за его губами следует тонкая голубая лента свечения, похожая на ту кроху боли, но материализовавшуюся, словно она была фрагментом моей души.

И он похищает ее, вдохнув в себя.

Не знаю, подобие ли это магии или такова она и есть, но, видя сквозь хаотичный красивый танец голубых искр, уносящихся ввысь, к звездам, в глубь вселенной, проблески первых участков светлого неба, слушая последние взрывы, замечая, как накатывает тишина, как исчезает волчий вой, созерцая угасающие очертания мигающей луны, я погрязаю в спешно настигающей меня темноте, в ночи, вечной ночи, принадлежащей лично мне. Странно, потому что не закрыв напоследок глаза, я просто перестаю видеть.

Я рада, что моим последним воспоминанием будет начинающийся рассвет. Я – в родном городе, освобожденном и спасенном. На набережной – в одном из любимых мест, где мне так нравилось проводить время, часы и дни своей, как выяснилось, недолгой жизни.

Пусть так. Это хорошее место, чтобы умереть. Красивое место. И я уходила из него – из этого мира – не сопротивляясь.

Глава 15

Тьма и смерть

Я окунаюсь в темноту с головой, словно опять ныряю в озеро, полное сгустков угольного тумана и непрозрачной воды, ведущее в пекло. Но жидкость не наполняет легкие. Я ощущаю невесомость. Вокруг дует ветер, сильный, бьющий по телу, которого я почему-то до сих пор не лишилась, царапающий кожу, осязаемый, похожий на песок.

Не до конца осознаю, что происходит, но и без того непроглядная тень начинает сгущаться еще плотнее. Я чувствую – меня куда-то уносит, не знаю, куда именно, но будто проваливаюсь в бездну или лечу в бесконечную черную дыру. Не могу предположить, что это за место. И ни в чем не получается найти опору.

Пока вдруг кто-то не хватает меня за руку.

Сперва я думаю, что мне показалось. Но нет. На запястье смыкается чья-то ладонь. И я отчетливо вижу кисть, белую и изящную – и более ничего. А затем посреди клубов бесконечной пустоты начинает различаться размытая картинка – лицо, спрятанное под тенью капюшона, длинные черные волосы, выбивающиеся из-под него, ниспадающие на бордовый плащ, отделанный мехом.

Кожа ладони, держащая меня, – белее мела.

– Ну, здравствуй, Ава, – произносит прохладный женский голос.

Волна внезапной дрожи пронзает меня. Не представляю, мертва я или нет, но мое тело по какой-то причине остается чувствительным – я замечаю лед чужого прикосновения. Обжигающий лед. Мне вдруг становится очень холодно.

Так, как было прежде всегда в нави.

– Я рада наконец познакомиться с тобой.

Почему-то пока рука держит меня, в голову непроизвольно вклиниваются мысли о снеге, я лицезрю некую метель, осколки льда, падающие с небес, синие и блестящие, пока не осознаю, что мои помыслы – нечто более осязаемое и реальное, чем просто воображение.

Я вижу эти светящиеся кристаллы, повисшие в безразмерном пространстве, застывшие в неподвижности. Они на самом деле окружают нас. Всего на секунду, а затем исчезают.

– Но мне жаль, что при таких обстоятельствах, – продолжает говорить женщина каким-то стеклянным голосом.

Пытаюсь вглядеться в ее лицо, но по-прежнему мало что различаю. Только очертания плаща, скрывающего ее облик. А под ногами вроде бы возникает поверхность. Я уже не падаю, никуда не лечу. Я замираю. И со всех сторон меня обдает шквалистым дуновением, несущим в себе миллионы серых частиц – густого песка.

Женщина не отпускает меня, но свободной рукой снимает капюшон. Вглядываюсь в ее открывшееся лицо.

Точно. Я видела женщину раньше. В глубине души я уже понимала, что узрею здесь именно ее.

Я не знакома с ней лично, но мне хорошо известно, кто она такая. Волосы украшает корона из древесных ветвей, а на поясе сверкает переливающийся серебром серп. Ее одеяние – темно-бордовое. Она не раз приходила ко мне в сумбурных снах.

Ее показывал мне в своих видениях Гай, повествуя о прошлом Яна.

– Меня зовут Морана, – представляется она.

Конечно, это она. Смерть.

Сама смерть.

Я умерла, и она прибыла за мной.

Ведь кто-то же должен явиться: ее предвестницы или она сама. По-другому и быть не могло. И отдаленным участком сознания, мимолетно говорю себе, что она – родная мать Яна.

Я вспоминаю о драконе. Внутри разгорается боль, тупая, давящая непреодолимой тяжестью. Но не на плечи, не на грудь – тело ощущается как-то по-иному. Я пока не могу определить свою природу и форму. Мир яви остался где-то там, рядом со мной, с моим телом, другим, человеческим, до сих пор сидит Ян с пустым лицом.

И возле нас, склонившись, меня оплакивали Валентина и Гай.

Я могу никогда не увидеть Яна. Если я умерла – отправлюсь в навь, мороз которой уже почувствовала. Затем мне предстоит искупление. Совсем скоро моя душа будет заточена в одном из небрежно сбитых гробов у берегов кипящей реки Смородины подле Калинового моста. Мне придется проанализировать жизнь. Вернее, не мне, не теперешней мне, а настоящей – той, кого я пока не помнила, но чьи воспоминания скоро станут мне доступны. А после я направлюсь в один из миров, и моя прежняя жизнь более не будет мне принадлежать. И вместе в ней растворится Ян.

Он не найдет меня у гробов на берегу, потому что нельзя прерывать искупление, ведь в таком случае я могу застрять в нави навечно. Он не отправится за мной в вырай, хоть и обещал. Возможно, навестит меня раз или два, но навсегда не останется там со мной, нет.

И мы не узнаем друг друга в моей новой жизни в яви, если таковая случится, если моя дорога в рай пока что окажется закрытой.

Мне почти нечего терять. Правда. Я уже многого лишилась совсем недавно, кроме моего дракона. Прямо сейчас мы разлучились. Неожиданно, внезапно. Как жестоко. Пусть у наших отношений изначально и мог быть лишь подобный исход, я же смертная, но я была не готова.

Я мгновенно и остро начинаю скучать по Яну. И вдруг вспоминаю еще и о своем Кинли. Справится ли он теперь без меня? Он привык к дому и к людям. Приноровится ли он к одиночеству? Сможет ли выжить?

– Я наблюдала за тобой то недолгое время, пока ты пребывала в загробном мире, – изрекает Морана.

Я ничего не отвечаю, не в силах поверить в собственную смерть и осознать ее. До конца отвергая, что это происходит. Надеясь, что снова вижу сон, вероломно внедрившийся в разум, заставивший меня потерять сознание, породивший призрачный морок.

– И я рада узреть тебя и узнать, что мой сын столь сильно к тебе привязан, – продолжала богиня. – Извини, если я напугала тебя, показывая те сновидения. Но по-другому нам было не поговорить.

Меня пронзает ее звенящий стеклянный тон и необычайный мороз от прикосновения руки, которая не разжималась. Морана наблюдала за мной почти с самого момента моего появления в нави. Ее предвестницы, заметив меня вместе с Яном на рубеже, сразу рассказали ей о нас, и она преследовала меня во снах, вклинивалась в рассудок, следила за мной, невольно запутывала, пытаясь привлечь внимание сына – или же мое собственное – к нему и к его истории.

И теперь она делает то, что должна. Забирает меня. Выхватывает из потока сгустившейся тьмы. В этом ее суть. Суть смерти. Она вытаскивает меня из безграничного пространства, чтобы отвести куда-то дальше.

Но мне известно куда именно – в навь.

– Значит, уже все? – тихо спрашиваю я. – Я правда умерла?

Она кивает.

«Все кончено», – повторяю я мысленно.

Моя жизнь кончена.

Скоро я познакомлюсь с собой настоящей. Готова ли я? Не знаю. Странно подумать, сколько жизней я успела прожить. Но момент истины очень близок. И от него не сбежать, не скрыться. Мне не вернуться назад.

Пока я молчу, пытаясь собраться с мыслями, безжалостное дуновение треплет мои волосы. И я снова на несколько мгновений замечаю повисший в воздухе снег. Недвижимый и словно несокрушимый. Он блестит голубым светом. Мерцает, как звезды, тускнеет и вновь загорается.

Снег, мерзлота, метель – все это олицетворяла Морана. Смерть – бесконечный сон, в котором засыпало живое, впадая в беспробудную зимнюю вечную спячку.

– Теперь решится моя участь? – говорю я. – И я попаду в навь, рай или в явь?

Задаю бессмысленные, ничего не способные изменить вопросы. Зная наперед, какой получу ответ.

Морана почему-то отрицательно качает головой.

Я недоумеваю, поэтому она уточняет:

– Никуда. Ты не сможешь попасть ни в одно из этих мест.

Наверное, я ослышалась. Произнесенное ею бессмысленно.

Внезапно опять вижу вспыхнувший вокруг нас снег. Он горит синим. Обращаю внимание на руку Мораны. Она до сих пор крепко держит меня. Но когда смотрю на свои пальцы, замечаю, что кожа объята голубым прозрачным сиянием. И свет будто бы отслаивается.

Не понимаю, как не замечала подобного раньше, или Морана просто не давала мне увидеть. И теперь мне становится ясно, что снег менее всего похож на кристаллы льда. А больше – на пепел. Пепел, в котором сгорали души. В котором ранее сгорали чужие души.

– Что?.. – шепчу я. – Что со мной происходит?

И прежде чем мое сознание охватывается ужасом, погружая в безбрежный страх, возникает мысль о том, что искры лазурного цвета, цвета вечности и звезд, мерцавшие, когда я лежала на брусчатке полуразрушенного городского парка, а меня укачивал на руках Ян, мне не привиделись. Они были реальны.

И они исходили от моего тела, а не от драконьих глаз. Поэтому Валентина и плакала, а Ян был безутешен и разбит. Вот почему Велес оградил нас от битвы: чтобы дать ему возможность попрощаться. В буквальном смысле – навсегда. Все это понимали, кроме меня.

Не знаю почему и как так получилось, но меня… расщепляло. Уносило в вечность, но уже в иную, не ту, на которую я рассчитывала ранее.

Ситуация еще хуже, чем я предполагала. Проблема не в том, что я должна была оставить прошлую жизнь и отправиться в навь. Суть в том, что мне никогда не попасть в навь. К водовороту. К новым воплощениям или к старым, сокрытым в памяти, которых мне не вспомнить. Меня возносило к звездам. Я много раз видела, как такое происходит.

Понимание обрушивается на меня внезапным ошеломляющим грузом. Он слишком велик, чтобы его принять.

«Меня не расщепляет», – думаю я…

Нет. Не может быть.

– Но я человек! – восклицаю я, словно крик поможет. – Люди умирают совсем не так!

– Ты искупалась в озере с Тьмой, – невозмутимо отвечает Морана. – Она узрела тебя в нави. Обнаружила. Пометила тебя. И теперь считает, что ты принадлежишь миру духов. И забирает тебя – подобно им.

Я избежала этой доли в пекле, когда меня мог убить Чернобог, но судьба настигала меня здесь.

Ян все знал. Вот что говорилось обо мне тогда в аду, когда Валентина приводила меня в чувство.

Вот чего на самом деле испугался Ян, когда увидел меня в пекле, в дворцовом зале с кровавым бассейном. Он страшился не только того, что Смог может мне навредить. Имелось кое-что похуже.

И Ян, конечно, уяснил, что пусть я и была спасена в ту долгую ночь в пекле, полную боли и наших общих страданий, но это еще не конец. И когда Ян обнял и поцеловал меня в комнате дома Роксаланы, стараясь не отпускать, не терять из виду ни на мгновение, – он уже тогда боялся, что со мной что-то случится и я растворюсь.

Поэтому он настолько громко кричал в моей голове, вторгнувшись в мой разум, когда меня кинжалом ранил волколак на ферме и мы потеряли лунный камень.

Ян понимал, что любая рана могла оказаться для меня угрожающей и последней. Константин еще в пекле обещал что-то придумать и как-то разобраться, но они опоздали.

Меня убили раньше их попыток. И я умерла прежде, чем все рассчитывали.

Моя была судьба предопределена. Но в прошлом я об этом не догадывалась.

– Но почему вы здесь? – глухо спрашиваю я, глядя на Морану, на ту, кто приходит в миг смерти, чтобы увести с собой душу в загробный мир.

Мир, который мне недоступен.

– Потому что ты все еще человек. И я, как и Тьма, имею на тебя право.

В моей душе от ее речей загорается тусклый неяркий луч надежды. Искра огня посреди мрака.

– И вы можете увести меня? – колеблющимся голосом спрашиваю я.

Но она снова отрицательно качает головой, разбивая вдребезги мои внезапно вспыхнувшие чаяния.

– Даже если бы я могла, Тьма расщепит тебя в водовороте, когда ты соприкоснешься с ней. Она распределяет, куда дальше двинется душа, и твоим вердиктом будет окончательное уничтожение. Это не наказание, а стирание ошибки. Своим появлением в нави, ты нарушила одно из главнейших правил. Правил баланса. Но, так или иначе, она не уступит мне тебя сейчас. – Морана делает паузу и продолжает: – В целом я пришла по-иному поводу.

Ясно. Я нарушила правила вселенной. Порядок. Основу сущего. Всех вещей, на которых держится мироздание. И я поплачусь. Сколько бы миров я ни помогла спасти, что бы ни сделала для яви и ее жителей – Тьма ничего не поймет. Не оценит. Не поблагодарит. Она лишена сознательности. Для нее нет понятия жизни, привязанности, как для нас. Ей не будет меня жалко. Она не посчитает меня жертвой.

Гай говорил, что она – механизм. Если Тьма и способна на суждения, то никому, особенно мне, не понять ее замыслов. Вероятно, жизнь для нее была одинаково равноценной, как заключенная в личности, так и рассеянная среди темной материи и небесных светил в космосе.

– Значит, это конец, – почти смиренно шепчу я.

– Пока еще нет, – возражает Морана. – Я придержу тебя на какое-то время. С тобой кое-кто хочет поговорить.

Все мое существо беспричинно вздрагивает после ее слов.

Морана переводит взгляд вдаль, в гущу скопления газообразных перемешанных масс из мелкого вихрящегося песка, клубящегося пара, туч черноты. И я машинально поворачиваюсь в ту сторону.

Сквозь тьму к нам кто-то пробирается.

Мне не нужно долго вглядываться, чтобы узнать его. Это происходит молниеносно.

Ян.

Цмок появляется здесь. Не представляю, каким образом он меня нашел. Был ли в моих мыслях, но не человеческого тела, а души. Либо разыскал меня по следу, забрав ту сверкающую нить моего естества на набережной парка.

Частицы искрящегося пепла ярко горели повсюду, но не двигались. Они походили на запечатленный на пленке разорвавшийся фейерверк. Вся обстановка представилась мне замершим мгновением. Застопоренным. Будто время застыло. И мне невольно вспомнились фразы Гая о том, что Морана может управлять временем. Повелевать им.

И она сдерживала теперешнее мгновение моей окончательной гибели, не давая мне исчезнуть за доли секунды.

Она могла вовсе не появляться здесь, зная, что все равно не сможет меня забрать. Но она пришла, собираясь подарить мне несколько минут существования, чтобы по-настоящему попрощаться. Мне и Яну. Она хотела дать сыну шанс. Делала это ради него.

Я отрываюсь от Мораны, отпуская ледяную руку, и бегу к нему.

Ян тоже стремится навстречу. Когда мы достигаем друг друга, он подхватывает меня и крепко обнимает. Я так рада видеть его. Могла ли я предположить, что увижу его напоследок…

Припадаю к его груди, и слезы льются из глаз. Пальцы Яна путаются в моих волосах. Широкая грудь – теплая, от него пахнет хвоей и влажным мхом – я чувствую привычный аромат в последний раз. Совсем скоро не будет ничего. И в том беспамятстве не будет ни смысла, ни рассудка, ни воспоминаний.

Мне суждено исчезнуть прямо сейчас. Как и всему, что было для меня важным и ценным.

Я четко это понимала – и действительно не желала более всего на свете.

Без руки богини смерти, хоть я и отчаянно хваталась за Яна, я начинаю теряться. Мое естество начинает стремительнее истаивать.

То, что сейчас можно назвать моим телом, оболочкой – задрожало, слабо завибрировало.

Происходящее начинало пугать меня, я старалась вдавливаться в дракона сильнее, но разве это могло помочь? Внутри меня разбивались на осколки все чувства.

«Я пропаду», – подумала я.

Как пропала Алена. И Роксолана. И множество волколаков и цмоков на поле боя.

И сгинули ранее тысячи и сотни тысяч навок. Теперь я стану одной из этих – стертых с ткани мироздания – душ. Я более никогда не буду собой. Ничего и никого не вспомню.

Ни Яна, ни себя. Все, что было со мной в этой жизни и в прошлых, которые канут в забытье. В небытие.

Ян видит, что от моей мерцающей кожи исходит бледный голубоватый дым. Он притягивает мою голову к своей шее, давая мне уткнуться в нее лицом, покрывает ладонями мои плечи, заслоняя от летящего в нас песка, будто пытаясь зафиксировать на месте мою улетучивающуюся душу.

И шепчет:

– Мне так жаль, Ава. Я рассчитывал, что у меня в запасе будет целая твоя жизнь, чтобы с этим разобраться. – Ян закрывает глаза, утыкается в мои волосы.

Потом склоняет голову, находит лбом мое плечо и прижимается к нему, силясь уловить последние мгновения меня. Запомнить меня, мою плоть или мой запах, которого, возможно, уже не имела моя оболочка.

Ян медленно выпрямляется.

– Ничего не бойся, – просит он. Его голос и выражение лица вдруг меняются. В его движениях появляется собранность, жесткость. Свойственная дракону сила. – Сейчас ничего не бойся. – Тон наполняется твердостью и уверенностью, и он добавляет: – Ты не исчезнешь, Ава.

Ян будто сам верит сказанному, равно как я в это краткое мгновение. Но разве он не успокаивает самого себя? Реальность неизбежна, а мне страшно. Вот инстинкт, который не получается подавить. А Ян нерушим и твердо стоит на ногах – в отличие от меня. Я колыхаюсь – он моя опора сейчас. Как и всегда. Я закрываю глаза и вслушиваюсь в тембр, звучание его голоса, стараясь запомнить каждый звук, каждую интонацию. Не желаю думать, что и это воспоминание сотрется. Пропадет.

Да, я не хотела его забывать. Не хотела исчезать. Мы выиграли войну, но мне пришлось пожертвовать собой. Жалела ли я? У меня нет права на такие эмоции и мысли. Я была обязана сделать то, что сделала.

Но было ли мне жутко уходить? Жалко? Да. Не буду врать, что – да. Мне не повезло. Но так должно было случиться. Мне придется все принять. И Яну тоже.

Вдруг ловлю себя на мысли, что, если бы дракон сюда не пришел, если бы не держал сейчас, не давал ложную надежду на спасение лишь потому, что стремился утешить меня или себя – мне было бы проще погибать навечно. Если уж подобное суждено.

Но теперь я этого не желала – не желала покидать миры и дракона.

– Здравствуй, сын, – раздается стеклянный женский голос.

– Здравствуй, Морана, – безэмоционально отвечает Ян и столь же бесстрастно констатирует: – Ты здесь.

Я продолжаю держаться за него, укрываясь в его объятиях. Не в силах оторваться.

– Неужели ты допускал мысль, что я не приду? – вопрошает она.

Чувствую, как Ян передергивает плечами.

– Я никогда не знаю, чего от тебя ожидать, – бросает упрек, бравший корни из их совместного – отнюдь не радужного – прошлого.

Я хорошо понимаю, о чем он говорит.

Однажды они сражались за нее – он, его братья и сестры, когда Смог заточил Морану в аду. Они пытались вызволить ее, но, освободившись, она не захотела покидать Чернобога. Богиня, ведомая слепой любовью, помирилась с ним в мгновение ока, простив то, что нельзя прощать.

Она стала той, кто не захотел разорвать губительную связь, дабы справиться с отравляющей привязанностью, с любовью к чудовищу. Морана добровольно приняла решение остаться. Она была той, кто выбрал сторону их отца, предав сыновей и дочерей. Той, кто позволил Смогу поставить детей перед выбором: уйти и более не считаться частью семьи или же провести долгие века в оковах, пока он полностью не изменит их сознание и не перевоспитает, подчинив их разумы и волю. Она позволила Владыке пекла изгнать их детей из дома. Предала их.

Пусть она и ушла от него позже, без посторонней помощи и давления, но ее поступок не стирался ни из памяти детей, ни из времени.

И не все смогли ее простить. Ян не примирился с ней, осуждая ее до сих пор, избегая матери и общения с ней многие годы.

Они не виделись слишком долго. Из-за родителей Ян сбежал из нави. Однако он не хотел, чтобы именно предвестницы Мораны заметили его на рубеже и доложили богине о возвращении первенца домой. Но она все равно узнала. И в итоге они встретились.

Чуть отрываясь от него, я становлюсь рядом и беру Яна за руку. Он отзывчиво сжимает мои пальцы, согревая мерцающую ладонь драконьим теплом, которое для меня ассоциируется не с чем иным, как с самой сутью жизни.

Жар Яна напоминает мне, что я могу все потерять: осязание, способность чувствовать, думать.

– Полагаю, ты хотела побеседовать, – продолжает Ян. – Ты следила за нами и пугала Аву. Весьма изощренный способ выйти на связь.

– Верно, – соглашается она. – Хотела. Но сейчас тебе нужна моя помощь. Остальное не столь важно.

Однажды мать оставила его: теперь ее фразы и то, что она делала со мной, пока я находилась в замке, давали понять, что сейчас Морана, возможно, имела намерение искупить вину. И наверное, заслужить любовь Яна, которого предала. Ведь он бежал подальше не только от отца, но и от матери, отвергнувшей его в то время, когда она была больше всего нужна. То был поступок, которого вводил его в недоумение.

Но они общались на удивление спокойно. Ян держался отстраненно. Да, между ними много вековой обиды. Несколько столетий, за которые он не смог ее простить. Но в данную минуту она снова была его матерью, и он этого не отрицал. Я была слегка ошарашена, но чувствовала, что в его отношении к Моране нет ненависти. Их реплики не были пронизаны презрением, как в случае разговора Яна с отцом.

Сейчас Ян испытывал нечто иное, быть может, глубокое разочарование.

А для меня эта женщина была загадкой.

Ян плотно сжимает губы. Напрягает челюсть, поигрывая желваками.

И затем холодным голосом откровенно спрашивает:

– Ты поможешь мне?

Впервые я вижу, что лицо богини смерти изменилось. Оно потеряло оттенок непробиваемой невозмутимости. На нем появилось материнское сочувствие. И едва уловимая неясная боязнь. Но она смотрела на него с добротой и некой нежностью.

– Чего именно ты хочешь, мой сын?

Она предлагала помощь своему ребенку, который в ней нуждался. Даже видя, что он мало откликается и морально, и физически, не делая ни шага навстречу, продолжая держаться на приличном расстоянии.

Ян расправляет плечи, превращаясь в прежнего надменного дракона, которого я знала. И он уже не просил. Он начинает требовать. Приказывать ей, родной матери. Богине смерти.

– Сделай с ней то, что сделала с Константином, – заявляет он.

Когда я поворачиваю голову, то подмечаю, что меня продолжает расщеплять – от моего плеча во все стороны тянутся полупрозрачные голубоватые нити. Страх накатывает новой волной, но я упрямо думаю: «Константин». Морана ведь спасла его однажды от расщепления. Я совсем забыла об этом.

И во мне зарождается подобие надежды. Внезапно начинает казаться, что есть шанс не исчезнуть. Неужели появилась возможность спастись?

Вероятно, Ян заставит богиню смерти помочь. Он точно способен на такое, а она, погрязнув в муках совести, желая ощутить раскаяние, уступит.

Но Морана роняет:

– Я не могу.

Его глаза загораются ярким синим светом. Зол Ян или возмущен – не знаю.

– Почему? – цедит он без гнева с ледяным спокойствием.

– Потому что я его тогда не спасала, – просто отвечает Морана. – Это была не я.

Челюсть Яна опять напрягается. Такого расклада он, конечно, не ожидал. Что она откажет – да. Но то, что не она помогла Константину – нет. И значит, Моране не под силу меня спасти.

Ян изумленно взирает на нее, желая услышать объяснение.

– В тот день я стояла рядом с Константином так же, как стою с Авой сейчас, – произносит Морана, – в безвременье. Пыталась оттянуть мгновение неизбежного, найти способ, как его предотвратить. Но у меня не получалось. А затем Тьма, стремящаяся его забрать, отпустила его. Я не прилагала к этому руку. Тьма оставила Константина. Как оказалось, у нее имелись на него свои планы. И он о них не догадывался, да и теперь, пожалуй, ни о чем таком не задумывается, хотя и выполнил возложенное на него.

Ян изменился в лице. Он что-то понял, но я не могла разобраться в смысле сказанного, не улавливала сути.

– Ты в курсе, о чем я, – продолжила Морана. – Я тоже долго не могла разобраться в помыслах Тьмы. И размышляла об этом, пока оно не произошло. Совсем недавно. – Богиня помолчала. – По какой-то причине, может быть, очевидной для нас, но не для остальных, Тьма не была довольна вашим отцом и знала, что рано или поздно Константину удастся свергнуть Смога. Она чувствовала потенциал Константина, осознавала, что на это способен только он. Поэтому пощадила его. Но для Авы она ничего подобного не сделает.

Я ощутила мгновенный упадок духа. Сколько веков они полагали, что спасти Константина сумела именно мать. Естественно, на это Ян и рассчитывал. Вот что он имел в виду, когда шептал несколько минут назад, что меня не расщепит. Будучи уверенным, что получит от Мораны желаемое. То, что ему надо. Но, увы, никакой надежды не было и в помине.

Мне лишь казалось. Ян дал мне иллюзорную надежду, намекнул, но она разбилась о реальность.

Его желваки заходили ходуном. Я буквально услышала скрип зубов. Ян был взбешен. На его лице отразилась ярость. Но в глазах проявилась и боль, которая напомнила мне ту, что я ранее замечала у Константина. Я с ужасом подумала о том, как Ян сейчас на него похож.

Ян не простит себя. Он никогда не отпустит то, что совсем скоро со мной случится, никогда не забудет. И будет вынужден жить вечность с мыслями о том, что не смог избавить меня от настигающей участи.

– Кто еще может помочь? – продолжает спрашивать он, прилагая огромное усилие, чтобы его голос не звучал гневно в моем присутствии.

Морана искренне сочувствует сыну, жалость струится из ее глаз.

– Я таких не знаю, потребуется время, чтобы их отыскать. Но мы – тут. Есть только этот момент, – отвечает она.

Яна передергивает. Я ощутила его раздражение своим несуществующим телом, стоя рядом с ним. Сверхъестественное свечение драконьих глаз потухло. Лицо перестало быть жестким и напряженным. На нем проявилось нечто другое, чему мне сложно дать определение.

– Тебе известны еще какие-нибудь способы? – выпаливает он, сдвигаясь с места, впервые делая шаг ей навстречу, и я машинально ступаю за ним, следуя за его рукой.

– И да, и нет, – расплывчато произносит она. – Один способ есть. И ты знаешь – какой. И знаешь, что будут последствия. Для нее.

– Мне это не подходит, – резко обрывает он и уточняет: – Ей не подходит. Она заслуживает большего.

Морана поджимает губы, они становятся сплошной тонкой линией, и теперь я замечаю, как сильно они с Яном похожи чертами лица, цветом волос и мимикой.

Богиня тяжело выдыхает:

– Ничего другого нет, сын мой. Я уверена, ты заранее перебрал в голове множество вариантов, и этот был последним, не так ли? Но ты, безусловно, думал о том, каким образом мама может тебе помочь.

Я обескуражена и растеряна. Каким-то образом Морана все же способна что-либо сделать в моей ситуации?

– Услуга на самый крайний случай, – процедил Ян.

Он согласился так, что мы обе поняли – Яна не просто не устраивает ее предложение: вдобавок ко всему он до последнего не хотел к ней обращаться.

Он желал, чтобы она знала это. Цмок по-прежнему был строг к ней, наказывая. Пусть и небезосновательно.

«Но она могла бы помочь…» Однако я не разрешаю себе об этом думать. Не позволяю.

– Ее спасение столь важно для тебя, сын?

Ян пристально смотрел на мать и ничего не отвечал.

– Она человек, – продолжила Морана. – То, чего твой отец так боялся, чего по-настоящему не желал. Ты привязан к смертной, сочувствуешь ей.

Радужки Яна вновь вспыхнули буйным синим огнем.

– Некоторые люди лучше богов, – с пренебрежением бросил он. – А Смога мы заточили в его собственной тюрьме в пекле, – отчеканил Ян, снова напоминая ей о случившемся в аду.

Ведь она уже осведомлена о случившемся в пекле. Хотя ей никто не рассказывал. Возможно, из моих или чьих-то еще мыслей.

– Оно и к лучшему, – неожиданно произнесла богиня. – Понадобилось много времени, чтобы я это осознала. Я совершала ошибки, не давала себе понять, что, несмотря на то что вы порождение нас, вы имеете право быть собой и быть свободными. Но думаю, ты не это хочешь сейчас услышать.

– Оставь свои извинения, – кинул Ян.

– Как скажешь, дорогой. – Ее лицо озарилось непривычной уязвимостью и мягкостью. Она показалась даже слабой, но лишь на секунду.

Ян напрягся. Наверняка из-за того, как она его назвала. Он продолжал вести себя с ней формально, а она обращалась к нему с зыбкой нежностью, прощупывая почву, ища пути, чтобы подступиться.

– Но я спрашивала о другом, – прибавила Морана деловитым тоном. – Неужели для тебя действительно важно, чтобы ее душа пошла дальше, на цикл перерождений или отправилась в недоступный для тебя рай? – Богиня смерти упрямо всмотрелась в его лицо, словно пытаясь угадать ответ.

Смотрела на него с былой твердостью, даже сурово, как настоящая мать, коей, впрочем, она и являлась.

– С помощью этого способа Ава сможет остаться рядом с тобой навсегда. Разве это не лучше? Я видела все ее воспоминания, связанные с тобой. И знаю твое отношение к ней. Ваше истинное отношение друг к другу. Разве ты готов отпустить Аву, отказавшись от нее навеки?

Ян громко выдохнул горячим драконьим паром. Либо от того, что Морана избрала не особо деликатный способ выяснить подноготную о личной жизни сына, вторгнувшись в мои сокровенные мысли, либо потому, что его в принципе задел ее комментарий.

– Ава не станет результатом моего эгоизма, – непреклонно изрек он.

– Я всегда была уверена, что однажды ты будешь способен на искреннюю неподдельную любовь, мальчик мой. – И она умолкает.

Возникает пауза, сгущается тишина. Мы видим, что искр, запечатленных вокруг нас, давно стало гораздо больше, а от меня исходят уже не тонкие голубоватые нити, а полупрозрачный густой дым. Ян – при всеобъемлющем желании – не сумеет меня спасти.

– Как долго ты можешь сдерживать Тьму? – спрашивает он. Голос определенно смягчился, поневоле перестал быть безразличным и сухим, и Ян почему-то не попытался это скрыть.

Он уже меньше злился на Морану, возможно, застарелая обида, которая разъедала его душу, не растворялась, а прекращала иметь значение в данную застывшую минуту.

Я же надеялась, что это не было признаком отчаяния.

– Недолго. Тьма скоро ее расщепит.

– Мне нужно дополнительное время, чтобы подумать.

– У тебя его нет, – предостерегает мать. – Как и нет иного шанса избежать происходящего. Тебе повезло, что существует хотя бы такой способ.

– Пожалуй, ты и права, – вдруг соглашается он, еще крепче сжимая мою ладонь.

Морана делает шаг к нему навстречу. И по мере того, как она приближается, искры, отлетающие от меня, замедляются, а те, что яркими вспышками разбросаны вокруг – тускнеют и сияют в полсилы. Но я почти потеряла ощущение себя. Накатывало бессилие.

– Разумеется, решение не идеально, но Ава будет жить, – продолжает Морана непререкаемым тоном. Она снова облачается в образ матери, терпеливо объясняя все своему ребенку, пытаясь убедить его, дать напутственный совет. – Навь – не самое ужасное место.

«Навь?» – оторопело повторяю я.

Каким-то образом Морана может оставить меня в нави? Она сказала, что водоворот расщепит меня. Но… но если я не стану в него прыгать? Может, это шанс?

Не собираюсь дарить себе очередную ложную надежду, но не могу ничего с собой поделать. Мысли прорываются. Я начинаю отчаянно желать спасения.

Но Ян сумрачно смотрит на мать.

Я поняла, о чем он думал. Он взял меня в мир мертвых. И считал, что погубил меня. А теперь – лишь бы я осталась с ним – я должна отправиться навечно жить в навь, как Алена, которая решила связать свою жизнь с Константином.

Каким-то образом я могла отправиться туда. Но это казалось Яну нереально высокой ценой. По его мнению, моя душа будет погублена.

Я не могла не согласиться. Цмок заботился обо мне, всегда старался меня спасти. Он хотел, чтобы я жила. По-настоящему. Стремился вернуть меня туда, откуда забрал в самом начале. В человеческую жизнь. Но это невозможно. И я не буду никого винить. Александру… Яна… Смога… Тьму… Волков… Дивию…

Произошло то, что произошло. Мое падение в озеро Тьмы было случайностью, ставшей злым роком. И что-то мне подсказывало – Морана не обманывает.

И есть лишь единственный выход.

Я постепенно растворялась. Расщеплялась. Слезы катились по щекам. Почему-то я сохраняла эту способность – плакать. Из-за слез или пепла я переставала видеть свои руки, все размывалось. Я уже не ощущала тепло. Я всхлипывала, зная, что пропадаю.

А мне так хотелось остаться…

Я слышала себя будто издалека, просила Яна, чтобы он позволил мне жить в нави. Пусть он согласится и позволит Моране сделать со мной то, что она предлагала. Но это не было похоже на слова, они смешались с рыданиями. И последними остатками чувств я осязала, как Ян просто сильнее начинает меня жалеть, прижимая к себе, но ничего более не предпринимая.

Он не мог смириться с тем, что меня ждет. Он отказывался – в отличие от меня – понять и принять. Не представляю, чего он ждал, чего хотел добиться. И почему он медлил?

Жизнь больше не казалась мне чем-то серым. Чем-то, где я все потеряла. Я жаждала продолжить ее, очутившись на пороге бесконечного ничто.

Когда не стало родителей, пустота была для меня желанной, являлась необходимым покоем. Но я уже не собиралась быть ее частью.

Я хотела жить. Оставаться в сознании и сохранить память. Забвение мне не нужно. Больше нет.

Я ощущала сильнейшую потребность попасть в явь. Да, я хотела заполучить свою жизнь обратно, какой бы та ни была. Но если это невозможно, то и навь тоже подойдет.

Темная, безжалостная навь. С ее вязким воздухом. С невообразимыми пугающими обитателями. И я старалась не задумываться о том, кем стану.

Вечность в нави… Мне придется выживать, а не жить. Я – не дракон, которого будут бояться. Не бог. Не полубог. Я буду той, кто боится. Той, кого начнут преследовать навки.

И сама могу превратиться в зло – со временем. Переродиться в кого-то. В касну, или праха, или иное неведомое чудовище. Сейчас – не важно. Главное, что в эту секунду, в эту минуту я буду спасена. На чаше весов стояла вечность в забвении и вечность в попытках жить, пусть и в темноте и мраке. И я выбирала второе.

Все мои инстинкты заставляли, побуждали меня выбрать продолжать существование, чего бы это ни стоило. Хотя какая-то часть сознания шептала, что здесь есть явная ошибка. Что оба варианта, а не только первый – означает мою бесповоротную смерть. Ведь я уже не буду собой. Никогда. Я перестану быть доброй душой и стану темной версией себя. Новой.

Стану злом, которого никогда не таилось у меня внутри. Которому еще предстоит родиться, причем очень скоро.

Ян прав. Но мы ничего не могли изменить, следовало довольствоваться малым. Принимать решение и разбираться с последствиями позже, по мере появления. Просто мне не повезло. Такое бывает. С другой стороны, у меня появился шанс, значит, мне все же улыбнулась удача.

Стоило принять подарок. И быть благодарной. Не каждому смерть предлагала подобную помощь, дружелюбно протягивая руку.

Я обратила внимание, что мои ладони стали полупрозрачными. Но Ян словно ничего не замечал. А контролировал ли он ситуацию? Видел ли в порыве скорби, что моя душа испепелялась, а я выбивалась из сил? У меня кружилась голова, как будто если бы я была живым человеком. Подкашивались ноги. Я понимала, что мои ресурсы на исходе. И запаса времени нет.

– Ты беседовал с богом конца света, – произносит Морана. – Я же общалась с ним в пекле, когда все произошло с Константином. Полагаю, он сказал тебе то же, что и мне тогда, разочаровав. Он тот, кто наиболее близок к Тьме, чем все мы. И если даже ему неведомо решения…

– Я еще не говорил с Велесом, – перебивает ее Ян. – Не успел.

Возможно, какой-то шанс и был. Другой. Из-за страха я отрицала, что многого лишаюсь. Пока я молча принимала свою участь, охваченная ужасом, а Ян, охваченный им не меньше, однако находил силы и пытался отыскать выход, заглядывая дальше, чем я – и глубже. Анализируя мою жизнь с точки зрения моей души, ее предназначения, всей моей сути.

Ян продолжал прижимать меня к груди. И продолжал стоять на своем. О да, он так хотел, чтобы я жила! По-настоящему, а не влачила жалкое существование.

– Велес ничего нового тебе не скажет, – раздается голос, но не Мораны.

Мужской. Знакомый. Голос Гая.

Но откуда здесь Гай?

Мое тело покачивается. Я словно им больше не управляю. Оно движется само. Я отстраняюсь от груди дракона, оборачиваюсь, ища Гая, но пока не вижу.

Все размыто.

А Ян не удивляется. Наверное, он уже почувствовал присутствие Гая. Но я обнаружила его чересчур поздно – и вот он уже идет, пробираясь сквозь огни голубого замершего фейерверка. Не один. А с мужчиной в длинной шубе из бурого меха и с посохом в руках. Вместе с Гаем к нам движется изгнанный бог.

Но как они сюда попали? Наверное, благодаря Гаю, который обладая даром, вклинился в чей-то разум: в мой – хоть я и погибла – или Яна, который сейчас находился, возможно, и здесь – и там на набережной… или имелся другой способ… Мне невдомек. Но вряд ли Велес, даже имея свое могущество, пришел бы сюда сам – в островок безопасности, в мгновение остановленного времени, которое создала для меня богиня смерти.

Приблизившись, Гай встал рядом с матерью. Тот, кто был связан с ними всеми. Тот, кто любил их одинаково. Морану, Велеса, Яна. Мать, отца и брата.

Он – тот, кто ни с кем из них не был в ссоре. Тот, кто говорил Яну в замке, в убежище драконов, что мать – не враг Яну. И Гай встретился со мной взглядом, теплым, сочувствующим, поддерживающим. И нахмурив брови в тревоге и напряжении, наблюдал за происходящим.

– Гай прав, – размеренно басит Велес, держась поодаль, но ближе к Яну, чем к Моране. А затем окидывает быстрым взглядом свою бывшую жену.

Его глаза сверкнули, он мельком пробежался по ее лицу, по шее и рукам, разглядывая так, будто не видел Морану давным-давно и пытался отыскать изменения в ее характере и внешности.

Предполагаю, с их последней встречи действительно минуло немало лет. Возможно, они не сталкивались друг с другом с того самого момента, как она от него ушла, а он разрушил их брак, проявив неверность множество раз, после чего их семью расколол Смог, забрав Морану, уведя ее навсегда.

А это было еще до рождения Яна.

Богиня смерти не здоровается с ним, приветствуя старшего сына, Гая. Не смотрит на Велеса, приковав глаза только к Яну.

Велес переводит взгляд на меня.

– Значит, тебя не уберегли, девочка, – хрипит он с сожалением и сердечным сочувствием. А еще с чем-то, что граничило с негодованием.

Его брови нахмурены, он щурится, пребывая в задумчивости. Он серьезен как никогда. Он – один из древнейших богов.

Велес смотрит на Яна и тяжело вздыхает. Однако на лице изгнанного бога не вспыхивает обвинение, не отражается негодование, а лишь – сопереживание.

– Если бы я мог что-то сделать, я бы не отказал, – обращается Велес к нему. – И даже не просто ради тебя, а ради Авы. С ней никогда не должно было случиться ничего подобного.

Ян расстроен. Велес тоже не имел возможности решить его проблему. Нашу проблему. Ян по-другому представлял мою жизнь. Вероятно, я все-таки буду навкой – темным созданием.

Велес шагнул к нам. Он всегда помогал нам. Оберегал меня, когда я находилась в нави. Ему важно, чтобы я была в порядке. Он любил всех людей. И меня в том числе, всегда относясь хорошо.

Он прибыл сюда, поскольку понимал, что его мнение будет для Яна важным.

Что Яну будет трудно принять решение, не опираясь на информацию, которую Велес, один из древнейших богов, мог дать. Ян был для него никем, просто сыном бывшей жены, но Велес был с ним в хороших отношениях, в лучших, чем должен был быть, учитывая их ситуацию.

Он мог бы даже его ненавидеть. Но между ними чувствовалось и уважение, и нечто похожее на своеобразную дружбу с поддразниваниями и колкостями, и поддержка. Велес не отказывал ему в помощи, хотя на первый взгляд у него не имелось никаких причин помогать. Он с большей вероятностью мог желать ему зла, а не добра, ведь Ян был сыном того, кого Велес ненавидел.

– Ян… – сказал изгнанный бог, глядя на цмока. – Я знаю, о чем ты думаешь. Отпусти это. Просто прими. Никто не виноват. Ты мог бы годами летать по ирию, силясь отыскать решение, нужного бога, который мог бы что-то сделать, но ты не имеешь такой привилегии. Все разворачивается прямо сейчас. И нет никакой гарантии, что ты в результате нашел бы иной выход. Послушай меня и… – Велес на секунду умолк. – И свою мать. Она права.

Велес больше не поворачивался к богине смерти – Морана стояла мрачная, напряженная, натянутая как струна.

В тот момент Велес стал для Яна кем-то большим, а не просто чужим отцом. Он давал ему нужный совет и оказывал поддержку. И Велес не лгал.

Даже если бы я умерла через много лет, а не сейчас, возможно, за время моей жизни Ян так бы ничего и не придумал. И предложение Мораны, суть которого я не до конца понимала, все равно было бы единственным вариантом. Это всегда могло быть единственным вариантом. Так что, по сути, мы мало что теряли. Моя судьба была предопределена. В тот миг, когда я нырнула во тьму, дав ей в меня проникнуть.

И теперь я навсегда должна стать ее частью. Слиться с темнотой и жить в ней, обретя в ней дом.

Я уже знала того, кого она однажды изменила. Настоящая Тьма или тьма души, сгустившаяся над жизнью злым роком. И пусть он наполовину ужасен, но наполовину – все же прекрасен. Он оставался добрым, в какой-то степени способным на положительные поступки, пусть и своеобразным, пусть и потерянным.

И это был Константин.

Тьма не сделала Константина монстром, не сделала подлинным чудовищем. Она просто сделала его другим. И он научился с этим жить, обратив какие-то части своих изменений в преимущество.

И другой стану я.

Я готова.

На самом деле Тьма коснулась меня даже раньше, чем в озере у входа в пекло. Это произошло, когда волколаки убили мою семью.

И Тьма больше не покидала меня. И я подсознательно знала это с самого начала, хоть и не подозревала о ее существовании. Теперь стоило лишь ее принять, приноровиться и найти в ней опору, сделав этот мрак собственным личным светом, пусть и серым. Прошлое навсегда безвозвратно ушло, и былой меня тоже больше не существовало уже какое-то время.

И это не хорошо, но и не столь плохо. Это – по-другому.

Теперь тьма поселилась внутри меня. И она – моя. Я никому ее не отдам.

Глаза Яна потухают, в них рассеивается сверхъестественное сияние. Радужки не полыхают, а становятся подобными человеческим.

Он успокаивается и слегка кивает изгнанному богу:

– Ладно.

– Мне ей сказать или ты сам? – спрашивает Велес, опять предлагая свою помощь.

– Я сам, – отвечает Ян.

Он выпускает меня из объятий. Хочет со мной поговорить. Отстраняет меня от своей груди и берет за плечи, почти невесомо поглаживая мои руки.

– Послушай, Ава, мне жаль, что так получается, – неторопливо начинает он. – Но есть лишь один способ.

Я внимательно его слушаю, почти уверенная, что вскоре соглашусь.

– Помнишь, как Гай рассказывал тебе о предвестницах?

– О тех, кто находится у рубежей, – послушно отвечаю я, не понимая, зачем он о них вспомнил. – Они служат Моране.

– А помнишь, как Гай говорил о том, что Морана владеет их жизнями?

Он все еще называет мать по имени, не допуская другого обращения. А я хмурюсь, пытаясь предугадать то, к чему он ведет.

Я замираю в растерянности.

– Предвестниц никто не может расщепить, – повторяет он известный мне факт, который я, однако, подзабыла сейчас. – Никто, кроме богини смерти. Извини, но все, что можно сделать сейчас – это отдать тебя ей, обратив предвестницей. И Тьма отстанет от тебя. Потому что отныне Морана будет решать, существовать тебе или нет.

Я сглатываю. О таком я не подумала. Вот что еще они могли сделать для моего спасения. И Ян знал об этом тоже. Получается, имелся запасной вариант. Последний.

Самый нежелательный вариант. Надо же. Когда Ян увидел Морану рядом со мной, он понял, что есть два пути: тот, что с Константином, и озвученный полминуты назад. Но дракон не думал, что придется его использовать. Надеялся на первый. Но тот не сработал.

Ян заглядывает мне в глаза, наверное, надеется не увидеть в них страха или моего отказа. Либо же новых слез.

– Ты не станешь злобным потерянным существом нави. Но начнешь служить смерти. И Тьма будет властна над тобой ровно столько, насколько будет властна моя мать, – добавил он, не заметив, что впервые назвал ее так. Осмыслив это секундой позже. И наморщил лоб, осознав. Но более ничто в его лице не дрогнуло.

«Служить смерти», – мысленно повторяю я. Служить Моране, матери Яна, вечность. Пробую словосочетание на вкус. И не ощущаю явного сопротивления.

Я готова пойти и на это. Ничто внутри меня не противоречит такому решению.

Морана не внушает мне особого доверия, она таинственная и загадочная до сих пор, но, если Ян согласен, значит, его мать чуть лучше, чем он к ней относится.

Если Велес не отговаривает меня, а практически подталкивает к такому варианту, то, вероятно, Морана действительно не так уж плоха. Если Гай стоит возле нее – то и я могу ей доверять, невзирая на серьезные размолвки между ней и Яном в прошлом.

Как бы сильно она не оступилась ранее. Скорее всего, она не опасна.

«Если стану предвестницей, – думаю я, – смогу не измениться». Не до самой ужасной навьей формы. У меня появится цель существования, будет смысл, за который можно уцепиться. И будут силы, способности, чтобы защитить вверенные под мою опеку души, равно как и себя.

Кроме того, я буду под защитой Мораны, находясь у нее на службе. Всегда. И это выход. Не наилучший и не такой, который предоставит мне шанс отправиться в вырай и жить в райских цветущих полях вместе с семьей. Но такой расклад все же лучше, что можно было получить в моем положении. Правда.

Да, я стану жить в нави. Но буду в порядке. У меня появилась возможность остаться собой.

Я ощущала облегчение. Я имела возможность не потерять себя. Пусть лишусь яви и ирия, в котором, как мечтал Ян, я окажусь с отцом и матерью. Перспектива попасть туда пропадет. Ничего подобного не будет, путь навсегда закроется.

Но я не прекращу существовать. Перестану рассыпаться на куски – как сейчас.

Я вспоминала, как расщепление происходило с Роксоланой. С навками, которых уничтожал Ян. С драконами и волками. И ни одного еще Тьма не пощадила. И она безжалостно расправлялась со мной. Забирала меня – себе. Туда, откуда однажды я появилась.

– Но у меня есть одно условие, – вдруг говорит Ян и осекается, упрямо глядя на мать. Он смягчает тон. – Просьба.

– Ян… – шепчу я, пытаясь его остановить. Желая сказать, что я не против. Меня все устраивает, но он опережает меня.

– Оставь на ней свою метку, но верни ей жизнь. Пусть она доживет свою последнюю жизнь. Человеком. Истратит свои годы, как и положено. И что будет дальше – то будет дальше. Тьма не заберет ее сейчас, зная, что она твоя. Когда ты пометишь ее своей магией, Тьма отступит, и ты сможешь вернуть Аву в явь.

Мое естество задрожало. Морана могла.

Если могла забирать жизнь, то способна и даровать ее. Гай упоминал об этом.

Взгляды Велеса и Мораны наконец-то встретились, соприкоснулись, скрестились. Морана напряглась. Велес сосредоточился. Они задавали друг другу какой-то немой вопрос, одновременно размышляли об одном и том же.

Или даже общались, ведь Морана могла попасть в голову к любому и на каком угодно расстоянии.

Через несколько мгновений, Велес сказал:

– Не нарушит это никакой баланс, Морана. – Он глядел на нее в упор. – Всего лишь одна человеческая девушка. Обычная. Верни ее. Ничего непоправимого не случится.

Они оба играли важные роли в равновесии мира. Всех миров. Велес – доставлял души в явь, а Морана – забирала. Они – как две противоположности. Как день и ночь. Как солнце и луна. Но работа обоих, их действия, зависели друг от друга.

Лицо Мораны разгладилось. Она уже не мучилась раздумьями.

Она готова сделать все для сына. Переступить правила, нарушить принципы. Потому что мое спасение имеет огромное значение для Яна.

Она бесконечно долго шла к моменту понимания.

Морана склонила голову.

– Хорошо, – промолвила она. – Тьма не заберет ее, хоть девушка и помечена. Я дам ей защиту. – И богиня смерти подалась вперед.

Но Велес, резко перегородив ей дорогу, обернулся к нам и уперся глазами в цмока.

– Ты же понимаешь, что Тьму не обмануть? – вдруг с суровостью в тоне уточнил он. – Что рано или поздно девчонка все равно умрет, даже если ты используешь молодильные яблоки, живую или мертвую воду. Через сто лет или сто пятьдесят ее все равно не станет. Это временные меры, люди бренны. И если ты попытаешься что-то изменить, снять чары Мораны, поскольку что тебе покажется, что ты нашел иной способ – Аву расщепит.

Велес его предостерегал, опасаясь, что Ян мог задумать нечто. Дескать, дракон так просто не присмиреет.

– Я понимаю, – с расстановкой ответил Ян. – Ясно, Велес. – И он повернулся ко мне. – Ава, ты согласна? – спросил меня Ян, положив руки мне на плечи и заглядывая в глаза, внимательно следя за моей реакцией, удостоверяясь, что ответ будет искренним, зная, что он может быть навеян лишь безумным страхом исчезнуть.

Мне могла быть возвращена жизнь в яви. Прежде, чем я уйду навсегда.

Это больше, чем самый ценный подарок. Последняя жизнь.

Мое время истекало. У меня нет никакого другого выбора.

– Я согласна, – ответила я.

И кивнула. Моя судьба решилась. Меня расщепляло, но это можно повернуть вспять.

Я останусь жива, навь уже не казалась ужасной. Ведь это иной мир. И некоторые темные сущности в нем – не столь темны.

Велес. Гай. Барбара. Валентина. Александра. Константин. Ян…

И пока в нави жили такие существа, мир мертвых не был плохим. Своеобразное место, в котором – рядом с ними – хотелось остаться. Под конец своего путешествия я даже ощущала себя комфортно, пусть не физически, но морально. А теперь, когда получу тело предвестницы – обрету и физическую легкость.

Их дом станет и моим домом тоже.

Ян пристально посмотрел на мать.

– Давай, Морана, – произнес он.

Богиня смерти вышагнула из-за внушительного Велеса и мгновенно очутилась рядом с нами, а в следующий миг коснулась ладонью моего лба. Пространство вокруг тотчас поменялось – серый ветреный песок стирал силуэты Яна, Гая и Велеса, оставляя меня с Мораной наедине. Ее губы шептали заклинание на знакомом, но до сих пор неясном мне праславянском языке. По мере нарастания ее стеклянного голоса, голубоватый дым, источаемый мной, замирал, а затем прилетал ко мне, точнее, струился в меня – обратно.

Морана возвращала на место мою душу.

Повисшие над нашими головами искры стали исчезать. Бледнеть, рассеиваясь по ветру, и уже не находя путь ко мне: я понимала, что какую-то часть своей энергии я растеряла безвозвратно. И что-то подсказывало: в ближайшее время буду ощущать себя не очень хорошо, ведь частички меня в мире мертвых поглощали навки.

Я по-прежнему не видела никого, кроме себя и богини смерти. А затем и она истаяла.

Однако ее голос блуждал возле меня, а потом и разносился песчаным усилившимся ураганом повсюду.

– Я приду за тобой через много лет, когда ты умрешь в старости, в своей постели и в окружении близких, – сказала на прощание она. – До встречи, Ава.

Серая беспросветная песчаная буря вскипала, острые крупицы царапали мою, возможно, призрачную кожу, попадали в глаза, набивались в нос и в рот. Застилали зрение пеленой. Неожиданно я обнаружила, что полностью ослепла, я будто зажмурилась посреди темной комнаты, потерявшись. И тогда меня сорвало с места, и я опять пребывала в невесомости, и меня бесконечно, безостановочно несло куда-то в сторону.

Я знала – это не конец. Но и не начало. Меня влекло куда-то, что можно обозначить, как нечто между. Я не умирала. Я воскресала, летела в свое тело, лежащее посреди города на набережной, израненное в завершающейся битве между цмоками и волколаками.

Но и та остановка будет временной.

В итоге я должна буду оказаться в ином мире. В мире Яна.

И он навсегда станет моим домом.

И вдруг, судя по ощущениям, посреди этого вихрящегося урагана улетучился даже песок. А я замерла. Резко. Покачнулась и застыла. Зафиксировалась на месте. Тело снова обрело некое подобие опоры. И возникло тепло, постепенно распространяющееся по поверхности спины и рукам.

Следом начало проясняться зрение. Проявлялись краски: неясные блики, обрывки тусклого света. И еще меня звал голос – тот, на который я не могла не откликнуться.

Голос Яна.

Когда распахнула веки, увидела темно-синее бесконечное полотно. Небо, раскинутое надо мной. Настоящее небо яви. Но не ночное, а предрассветное.

Глава 16

Восход

Я очнулась, лежа на руках у Яна. Он пронзительно взирал на меня, внимательно разглядывая мое лицо, следя за каждым мельчайшим движением мимики. И продолжал звать, окончательно пробуждая от долгого смертельного сна.

Осторожно пошевелив руками, ощутив жизнь в организме, я поднесла ладони к животу и ощупала себя – ткань платья была липкой, залитой кровью, но раны не болели. У меня не получалось найти их подушечками пальцев. Ран не было, наверное, как и пуль, задевших или вонзившихся в меня совсем недавно.

Какой щедрый, восхитительный подарок богини смерти.

Мне удается приподняться, Ян помогает мне встать на ноги. Рядом стоят Валентина и Александра. Но на глазах Тины более нет слез. Не знаю, поняли ли они уже, что случилось, успел ли Ян рассказать. Велес и Гай находятся поодаль. Я осматриваю себя и удостоверяюсь, что от меня не исходят синие искры и я уже не растворяюсь.

Щеки касается горячая ладонь – Ян прикладывает к ней руку, словно проверяя, на самом ли деле я жива. Дракон не сводит с меня аквамариновых глаз. А я задираю голову к небу и наблюдаю, как меняется его цвет. Глубокий синий оттенок медленно превращается в фиолетовый. До моего слуха доносится треск полыхающих костров, горящего парка, гул от лопастей вертолетов и множество голосов – цмоков, людей, оборотней, потерявших волчий облик. Но я мало обращаю на шум внимание. Серая полупрозрачная дымка от пепла и огня смешивается с голубым туманом, он бурлит и обволакивает меня, а силуэт Яна стирается…

Ян обращается в цмока.

Набережная парка тускнеет, реальность смазывается. Я оказываюсь в гуще мягкой синей невесомости, а через секунду – сидящей верхом на величественном кобальтовом драконе. Зверь подо мной делает несколько шагов, взмахивает мощными крыльями и отрывается от земли. Порыв ветра отбрасывает мои волосы назад, мы взмываем в воздух.

Мы летим и вскоре приземляемся на противоположном берегу Сожа, на центральном городском пляже. Ян принимает человеческий облик. Берет меня за руку и подводит по сыпучему белому песку к воде. За нашими спинами полоса берега, оканчивающаяся лесом, а впереди – горящий город, истлевающий в столбах дыма, пылающая башня дворца, драконы, тушащие огонь и отлавливающие не успевших сбежать волколаков, которые пытались затеряться среди людей, а еще – мост, соединяющий два берега, на котором было заметно едва уловимое движение.

Здесь тихо, над нашими головами не проносятся вертолеты, здесь не идет бой, не полыхают костры. Через пару минут рядом приземляются пурпурный и серого цвета драконы. Валентина и Александра. Они молча глядят ввысь, на нависающий над рекой мост. Я прищуриваюсь и различаю идущих по нему Велеса и Гая в облике медведей.

Две коричневые вспышки стирают звериные образы уже на ступенях и являют моему взору двух рыжеволосых мужчин.

Велес хрипло басит:

– Зачем вы так быстро оттуда ушли? Не могли задержаться подольше? Я не успел как следует побеседовать со своей женушкой.

– С бывшей женушкой, – поправляет его громким и звонким голосом Валентина.

Велес продолжает стремительно приближаться.

– Мы с ней не виделись… – Он приближается к нам и смотрит на Яна, задумчиво нахмурившись, тем самым давая понять, что последняя встреча была еще до момента рождения дракона. – Давно.

Неужели он действительно помнил о Моране, не забывал свои чувства к ней? Не представляю, серьезно он или нет. Но мне вдруг кажется, что да.

– Она не обмолвилась напоследок, что скучала по мне? – продолжил Велес, глядя на нас обоих. Он непринужден и весел, словно только что меня не разбирала на кусочки Тьма и не случилось никакой битвы, а город не истлевал, превращаясь в угли, и не было ни смертей, ни людских напрасных жертв, ни длинной лунной ночи.

Будто все закончено и улетучилось в прошлое. А может, он пытался своим настроением стереть мрак, разрядить обстановку.

– Велес, вам не быть вместе – не мечтай, – лукаво подхватывала его разговор Валентина, на лице которой высохли слезы. Она задорно улыбнулась. – Ты изменил ей, забыл?

– Это было давно, – парировал изгнанный бог. – Неужели ничего нельзя исправить?

Я вслушивалась в их разговор вполуха, не особо вникая в смысл. Но и не проваливаясь в собственные мысли. Мое внимание привлекали облака, фиолетовые, бледнеющие, загорающиеся оранжевой тусклой краской. Боковым зрением я заметила, что взгляд Яна тоже направлен туда.

– Так моя мать или Барбара? – спрашивала звенящим голосом Валентина. – Определись уже.

– Обе женщины великолепны. Их нельзя сравнивать, поэтому между ними нельзя выбрать. Но я люблю вашу мать, что уж тут поделаешь. Однажды она простит меня, вот увидите.

– Именно поэтому ты постоянно нам помогаешь? – вклинивается в их диалог Ян, оживляясь. – Рассчитываешь таким образом заполучить ее благосклонность?

Велес делает уверенный шаг в нашу сторону.

– Помогаю, потому что люблю и вас тоже, – отвечает он, – что здесь непонятного. Пусть даже вы и драконы. – Изгнанный бог наигранно пожимает плечами. – Никто не без недостатков.

Уголки губ Яна чуть приподнимаются, он отвечает едва заметной улыбкой. А Велес всецело переключается на меня. Его светящиеся ореховым светом глаза отражают серьезность. Он снова становится похожим на настоящего древнего бога, а не на легкомысленного подростка.

– Значит, не светит тебе ирий, девочка? – произносит он без оттенка задора.

– Видимо, нет, – шепчу я, как ни странно, без грусти и сожаления, приняв участь и новую судьбу.

Изгнанный бог опять смотрит на Яна. Но молчит, никак не комментирует ситуацию, ведь дракон уже винит себя. И это у него еще не скоро пройдет.

Золотое сияние набирает силу на востоке – оно прибывает неуловимо и в то же время стремительно, плавно перекрашивая ночь в день. Тусклые оранжевые облака приобретают яркость, озаряясь почти алым вперемежку с пурпурным цветом.

Не знаю, сколько сейчас времени, но солнце вставало. И если оно поднималось из-за горизонта, то и Хорос, бог солнечного диска, почувствовал себя лучше. Этот приятный мужчина с длинными золотистыми локонами, этот светящийся круг, исходящий ласкающим теплом, был свободен, и все было хорошо.

Я вспомнила его лучи, витающие вокруг меня, переливающуюся энергию, щекочущую кожу, и, любуясь световыми проблесками вдалеке, ощущала его реальное присутствие рядом с нами в эту секунду.

Мы все встречали рассвет, застыв у кромки воды. Позади шелестела листва – единственное, что нарушало воцарившуюся тишину. Я была уставшей, но не опустошенной. Мое тело дрожало, но вид насыщенных красок, воспламенившихся на небе, предвещающих день, завораживающих меня, каждого из нас, заставлял разливаться внутри меня радость, воскрешал надежду, вызвал приливы облегчения.

Мы стояли на берегу и встречали рассвет. Кромешная ночь сменялась буйством оттенков: розовых, желтых, сиреневых. Ими окрашивались пушистые облака, пришедшие на смену тучам. Пепельную дымку, повисшую в воздухе, рассекали летающие разноцветные цмоки, отлавливающие волколаков, не успевших скрыться. Оборотней находили по источаемой ими уже совсем незначительной магии.

А луна – ее более не было видно на небе.

Мы слышим шелест перистых крыльев – приближается грифон. В когтях он несет того, кто даже не пытается вырваться. Кого-то в белом платье, с серебристыми, развеивающимися на ветру волосами. Дивию.

Жива в образе грифона приземляется, швыряет богиню луны на сыпучий песок. И принимает обычный облик – красивой женщины с пушистыми пышными волосами в прозрачном платье. Следом за Живой на берегу появляются черные тени, в клубящемся черном дыму различаются крылья и мантии. Прибыли костомахи.

Прилетают и другие драконы.

Дивия не сразу поднимается с песка. Похоже, она плохо себя чувствует, скованная моим заклинанием. Она слаба. Богиня покачивается, но упорно двигается к нам и сверлит взглядом меня и Яна.

Цмок отрывается от меня и движется ей навстречу.

Они останавливаются в шаге друг от друга. Племянник и его тетя.

– Отпусти меня, – говорит она ледяным тоном. Но голос дрожит, интонация угасает. – Дай мне уйти. Вы победили, все кончено.

Лицо Яна спокойно, выражение его лишено надменности. Я понимаю – дракон не испытывает превосходства или удовольствия от того, что сделал с ней с помощью меня, ведь я сыграла свою роль, причинила ей вред заклинанием. Он мог бы хотеть отомстить Дивии за то, что она едва не убила меня, бросив в осеннем лесу, за то, что волколаки, которые были ее союзниками или – она сама – расщепили Роксолану, но он не мстил сейчас. Словно хотел чего-то другого. Заглядывая в его глаза, в их сверхъестественную синеву, можно было подумать, что ему в некоторой степени ее жаль.

Жаль, что именно так и произошло, а она совершила непоправимые ошибки.

– Тетя, недавно ты сыпала обвинениями в том, что тысячелетие назад, когда ты пропала, никто не искал тебя, не поинтересовался, как твои дела, никто не протянул руку помощи. Мне жаль, и поэтому сейчас я исправляю свою оплошность. Полагаю, тебе действительно требуется помощь, – сказал он. – Знаю, ты злишься. Но тебе придется ее принять и через это пройти.

Я озадаченно моргаю. Что он имеет в виду? Но костомахи, начинающие ее окружать, наталкивают на мысль, что Дивию ждет не очень завидное будущее. Перспектива быть вновь скованной заклинанием, похищающим ее силу на долгие годы, а возможно, на вечность, была угнетающей, но ее ждала иная участь, похуже.

Костомахи заключали ее в плотное кольцо, и я сообразила, что теперь они не оставят ее. И они явились сюда не просто так. Здесь не было хозяина, но они – стража, которая приведет Дивию к нему. Ее ждал печальный итог, такой же, как и ее брата Чернобога – заточение в пекле. В месте, которое оградит все миры от нее и ее поступков, обезопасив. В месте, где из самых темных душ куют нечто обновленное.

В пекле мрак превращают в свет. Константин должен будет ей помочь, если, конечно, она захочет помочь себе. А у нее будет масса времени, чтобы обдумать свое поведение.

Жива проходит мимо костомах и Дивии, мимо Яна и направляется ко мне. Я вопросительно вглядываюсь в ее лицо. Она сделала для меня так много – для меня и всей моей семьи – рода – тысячу лет назад. И сейчас, сражаясь с нами плечом к плечу.

Моя признательность к ней не угасает.

– У тебя не будет магии, дитя, – обращается она ко мне. – В ней больше нет никакой необходимости. Дивия больше никому не сможет причинить вреда.

Я верю Живе. Ее слова еще раз подтверждают догадку о том, что богиня луны совсем не скоро будет на свободе. И Жива, которая пострадала из-за нее однажды и не забыла про мучения своего возлюбленного Трояна, непременно позаботится об этом.

– Ты никому ничего не должна, живи своей жизнью, – говорит она. – И помни, ты всегда можешь мне помолиться, а я тебя услышу и отвечу.

Я благодарю ее, Жива благосклонно кивает. Разворачивается и уходит к костомахам.

Они расступаются перед ней, богиня оказывается рядом с Дивией, трогает ту за плечо и обе женщины исчезают во вспышке.

Теперь мы видим перистого огромного грифона, который поднятой когтистой лапой держит богиню луны и взлетает с ней в воздух. От земли резко отрываются костомахи и двигаются за ними вслед. Вероятно, Жива пожелала самолично доставить виновницу в пекло, удостоверившись, что та доберется до пункта назначения, не попытавшись сбежать. Хотя у Дивии и нет сил, а потому – и малейшей возможности.

Когда они скрываются за облаками, теряясь среди буйства рассветных красок, я выдыхаю.

Значит, теперь мне не нужно будет читать заклинание. Дивия в аду, и Константин, свежеиспеченный правитель тюрьмы в пекле, проследит, чтобы она была скована. Однако у меня еще оставались вопросы. К примеру, что же станет с обернувшимися в людей волколаками? Ответят ли они за то, что сотворили с явью, с моим городом, с небом, с невинными людьми, покалечив их души ужасом, болью и страхами. Смогут ли драконы отловить всех и уничтожить или некоторые ускользнут, как и в прошлый раз, спрятавшись в яви на годы, изыскивая возможность воспрянуть духом и вернуть утраченный облик и власть.

Но я понимала, что, так или иначе, они уже наказаны. Заперты в своих телах, обессиленные. Надеюсь, навечно. Ведь Дивия или навечно останется в пекле, либо покинет ад, но изменится в лучшую сторону. И вряд ли Константин ее отпустит, пока не будет уверен, что она уже собственной силой будет сдерживать волков. И магия луны никогда больше не позволит им обратиться.

Ян возвращается ко мне. Нас окружает множество драконов в звериных формах и в человеческих, рассвет еще не до конца сменился безмятежным утром, но небесные огни уже приняли более мягкие, пастельные оттенки розового, рассеивая яркий пурпурно-фиолетовый цвет.

Восход солнца встречен нами. Столбы дыма на противоположном берегу реки, в стороне парка и города, растворялись в свежем осеннем воздухе. Драконы начинали улетать.

Я обнаруживаю, что уже некоторое время трясусь от холода. Последний раз в яви я была в конце лета, а теперь наступила первая осенняя прохлада. На мне плотное платье, влажное от озерной воды, в которой меня умывал Ян, смывая с меня грязь, после того как на ферме я раскапывала могилу.

Меня знобит. Цмок мигом подступает ближе. Я поднимаю глаза и долго смотрю на него. От него исходит знакомое, привычное, ставшее за многие годы родным, тепло. Однако когда он замирает передо мной, то кажется мне чужим и неведомым – ведь Яна окружают сородичи и семья. Многое нас не только сближает, но и разделяет. Мы рождены в разных мирах, наши души разительно отличаются. Мы стоим почти вплотную, но почему-то мне представляется истинная величина расстояния, которое может разделить нас, или уже разделяет.

Мысль приходит ко мне, когда Валентина шагает к нам, чтобы попрощаться. Она возвращается в навь, домой. В замок, в пристанище цмоков. В навь последует и Александра. И Гай с Велесом. Они вот-вот покинут меня, направившись туда, где и должны быть.

А я останусь здесь.

Прощание с Валентиной быстрое, формальное, хоть я и знаю, что она неплохо относится ко мне. Взмахнув длинными ресницами, она смотрит на Яна.

И непосредственно выпаливает:

– Ты идешь?

И тут я понимаю.

Ян.

Он – ее брат. Прежде они жили вместе, практически неразлучно. Пока семья не раскололась, и Ян не сбежал сюда. Здесь он повстречал мою маму и остался рядом с моей семьей – для нас – на долгий срок, а для него, в контексте прожитых лет – на короткое мгновение.

Меня охватило беспричинное волнение, хотя повод все же имелся. А потом я поняла, почему оно возникло. Между ними, в их семье, уже не было разлада. Они все нашли друг друга: Ян, Константин, Валентина, Алексей и даже Александра, хоть и сохраняющая с родными несколько натянутые отношения.

И ничто уже не препятствовало Яну воссоединиться с братьями и сестрами. Он нужен им. И они друг по другу скучали. Ничто, точнее, никто, не мешал ему вернуться на родину, в навь, в пекло – на свою землю. Чернобог заточен, и не от кого было больше бежать, а Морана – какие бы ошибки ни совершила в прошлом… Между ними сегодня невольно промелькнуло понимание, будто пропитанное теплотой.

Как бы Ян его ни отрицал. Но этому теплу еще предстояло со временем разгореться до яркого костра.

Дракон может к ним присоединиться.

Я приготовилась к расставанию. Ян внимательно посмотрел на меня, так и не ответив Валентине.

Я отпускала его. Я не имела права его держать. Но я чувствовала, что он сомневается. Или выжидает, поскольку не представляет, как сказать мне правду, как ее преподнести. Он понимает, что я буду по нему скучать.

Не хочу, чтобы Ян делал что-то исключительно потому, что считал себя обязанным. Я лишилась семьи. Кроме того, утеряла возможность попасть в ирий, и дракон считал, что приложил к этому руку. И кто знает, каким образом он решил искупать вину.

Но Ян не желал оставлять меня в одиночестве. А я не собиралась связывать его обязательствами, когда он спустя столько времени обрел свободу.

– Ян, – говорю я, стараясь произнести это первой, чтобы ему не пришлось, – тебе не надо быть со мной только потому, что у меня никого нет. Ты вернул семью. Ты должен пойти с ними.

Он переводит взгляд на сестру. Пробегается по лицам Александры, Алексея и Гая, ждущего вдалеке. И снова приковывает взор ко мне. Драконьи радужки больше не пылают сверхъестественным светом. Очи безмятежны. Но Ян вдруг начинает смотреть на меня очень задумчиво и непонимающе, изумленно. Не так, если бы я сморозила какую-нибудь глупость, а если бы вероломно опровергла одну из непреложных истин. Или неожиданно принялась изъясняться на неизвестном ни ему, ни мне языке.

Он изгибает брови.

– Но и ты – моя семья, – произносит он так, словно это нечто само собой разумеющееся.

Будто он озвучивает непреложный факт, который понятен каждому из присутствующих, кроме меня, а я не ведала банальных основ. А после на его лице возникает возмущенное выражение. Можно подумать, что я глубоко оскорбила его.

Голос Яна наполнился цмоковской строгостью:

– Ты серьезно думаешь, что теперь я собираюсь оставить тебя?

Мне стало неуютно, ужасно неловко и даже стыдно. В первую очередь от упрекающего тона Яна.

– Но все драконы… – упорствую я, начиная попросту оправдываться, хотя в моих словах и имелся смысл.

Вероятно, Ян понимал, о чем я говорю. Чернобог нам не угрожал. Константин правил вместо отца в самой большой тюрьме во вселенной, возложив его функции на себя.

Он повелевал и костомахами, своей личной армией, и туросиками – охраной тюрьмы. Но вот подданные… Драконы. Кланы. Семьи. Не Константин был их предводителем. Ими командовал Ян. Он отдавал им указания, его уважали. Он – полновластный наследник Смога, потенциально обладал его полномочиями, являлся старшим сыном, которому переходила власть.

Он уже руководил драконами в битвах в прошлом, командовал и теперь, когда они все пошли на сражение с волками. Цмоки нуждались в нем.

Замечая мою виноватую растерянность, Ян смягчается. Он действительно прилагает усилия, потому что моя фраза задела его сильнее, чем я предполагала.

– Рассчитывала избавиться от меня? – вопрошает он. На его лице нет улыбки, но так он пытается вызвать мою.

Но у меня получается лишь молча мотать головой из стороны в сторону.

И он сдается – уверенно кладет руки на мои плечи и говорит спокойно и размеренно:

– Ава, какой бы ни была твоя жизнь, где бы и с кем ты ни решила ее провести, я хотел бы находиться рядом, пока это возможно. Если ты не против. – Он наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза. – Ты же не возражаешь?

Мне не нужно думать над ответом. Я не хочу, чтобы он уходил. И говорю ему об этом. Но кое-что меня тревожит. Точнее, кое-кто.

Разворачиваюсь к его семье, к братьям и сестрам. Они не улетают, пока что ждут.

– Они точно справятся без меня, – сообщает Ян. – Ну, сколько ты там проживешь? Лет восемьдесят от силы? В общем-то, пара минут. – Он смотрит на сородичей, а затем буравит взглядом Валентину. – Мне положен небольшой отпуск перед вечным служением своему народу. Планирую провести его здесь.

Ян любил человеческую жизнь. И умел жить максимально человеческой жизнью. Наверное, в какой-то степени он хотел продлить ее, насколько возможно. Не могу сказать, что будет потом, когда я отправлюсь в навь, к Моране, и как часто он будет посещать явь – у меня пока что не получалось заглянуть далеко в будущее.

– Отлично, – хмыкает Валентина. Я слышу необъяснимые нотки веселья: – Буду захаживать к вам в гости почаще. Но и тебе иногда придется навещать нас.

У меня внезапно першит в горле, я прокашливаюсь. Идея, что она будет наносить нам визиты, не кажется мне слишком удачной, но дракониха в восторге, ведь лицо ее сияет неподдельной радостью. Возможно, в какой-то степени Валентина ликует от того, что в глубине души знает – мне в принципе не сильно по душе ее общество. Или же вообще я тайно надеюсь, что она шутит.

В любом случае пока что я вовсе точно не знаю, где буду жить, когда все закончится. Когда думаю о том, что останусь на ферме – начинают всплывать не самые радужные воспоминания. Но так я буду ближе всего к Яну, к его дому. Однако не уверена, что готова туда вернуться. Особенно сейчас.

А когда осознаю, что все как раз и закончилось, битва завершена, полная луна изгнана с небосвода и рассвет ознаменовал бесповоротное и окончательное наступление утра после «вечной ночи», то вообще теряюсь, на меня накатывает чувство опустошения и покинутости. Брошенности на произвол судьбы. Я не хотела домой. А моя новая квартира в городе, подаренная на восемнадцатилетие родителями, была совершенно необжитой.

Мои размышления прерывает Валентина, она тянется к Яну, чтобы обнять. Он заботливо целует ее в щеку, а дракониха повисает у брата на шее, цепляясь за плечи прямо как ребенок, почти не держась ногами на земле. Хоть Валентина мне не особо нравится, не могу не признать, что она по-настоящему привязана к брату. Их крепкие объятия – тому подтверждение.

Когда она отстраняется, то шагает ко мне. Изящной ладошкой аккуратно проводит по моим волосам, приглаживая пряди возле моего уха. Тина улыбается без былого ехидства, столь свойственного ей. А тот момент, когда она плакала на набережной, склонившись над моим мертвым телом, не выходит у меня из головы.

Когда Валентина устремляется к Алексею, чтобы пошептаться с ним напоследок, я вижу Александру. Она молча и продолжительно смотрит на меня. Конечно, мне ясно, чего она хочет.

Поворачиваюсь к Яну с немым вопросом. Но он говорит твердое «нет».

Александра до сих пор скована проклятием, заклинанием, которое с помощью Яна я на нее наложила, и Саша рассчитывала получить свободу сейчас, когда сделала для нас все, что должна была.

– Еще не настало подходящее время, – сурово изрекает Ян.

Александра громко и раздраженно выдыхает, разворачивается и удаляется, не проронив ни слова. Обращается в серого дракона и улетает в неизвестном направлении.

Я хмурюсь. Мне ее жаль. Я твердо намерена еще вернуться к теме чуть позже. И надеюсь, что однажды Ян разрешит отпустить ее. Я убеждена, что Александра лучше, чем считает Ян. Для меня совершенно очевидно: ей не нужно быть заточенной в пекле, чтобы анализировать и прорабатывать свои ошибки. А кое-какие ее огрехи – таковыми и не являются. Ей столько раз приходилось делать сложный выбор.

Она – как будто раненое дитя, непонятое, заточенное в теле взрослой женщины-дракона. И Ян в какой-то степени виноват перед ней. Она открылась мне всего на один миг, за который я многое успела понять. И я просто надеялась, что однажды в будущем она откроется ему, и Ян тоже поймет сестру.

Но сейчас Александра свободна, потому что я не собиралась ей больше ничего приказывать. А Ян… в его повелениях тоже нет необходимости, ведь все нужные, касательно запрета освобождения Смога, были отданы ей ранее.

Наверное, Ян все же прав. В Александре бурлили противоречивые эмоции, и она могла поддаться им и попытаться вызволить отца, поэтому было логично управлять некоторыми действиями драконихи. Значит, заклятие, которым я связала ее, имеет место быть, но ни по каким сторонним поводам мы не собирались его использовать.

Велес и Гай подошли ко мне. Гай крепко прижал меня к себе, и я была совсем не против подобной близости. Пушистый мех накидки щекотал нос.

Гай попросил меня беречься и не забывать его. По его словам, он сожалел о том, что я лишилась бессмертной жизни в раю. Однако упомянул, что будет рад тому, что рано или поздно мы продолжим общение, пусть и в нави.

Вместе с отцом Гай присматривает за миром духов, перемещает оттуда новые души в явь. Я же буду приглядывать за душами умерших, забирать их из мира, который начну называть не явью, а порубежьем. Интересно, будем ли мы с Гаем часто пересекаться в ходе работы? Если честно, я бы этого хотела.

Велес не оставил меня без внимания.

– Ладно, – произнес он важно и деловито, – если цмок тебя обидит, помолись мне. И я с ним отдельно побеседую.

Ян закатил глаза, намекая, что Велес переигрывает.

– Как помолиться? – уточнила я, будто на всякий случай.

Ян возмущенно сверкнул в мою сторону глазами.

Помолиться – то же самое заявила Жива, но я упустила возможность спросить о главном. Если мне когда-нибудь понадобится их помощь или будет нужно с ними связаться, неужели я могу это сделать?

Однако каким образом?

– Как умеешь, – ответил Велес. Игривость в одночасье стиралась серьезностью. – Боги слышат больше, чем вы, люди, думаете. И совсем не обязательно говорить какие-то определенные, правильные слова. Подойдут любые. Но они должны быть искренними, и вы должны верить в них, как и в то, что получите ответ.

– Хорошо, – согласилась я. – Спасибо тебе, Велес.

– До встречи через сто лет на той стороне, – подытожил он.

С улыбкой на лице я кивнула.

Два высоких медведя родились из клубов бурлящего пара и неспешно бежали к мосту, за которым догорал рассвет. Небо становилось светлым, нежно-голубым и чистым и заливалось солнцем. Когда с нами попрощался и улетел Алексей, на берегу остались незнакомые цмоки. Ян на несколько минут отлучился к ним, и ощущение того, что я осталась одна, не нарушалось их приглушенными голосами.

Затем цмоки приняли драконьи обличья. Они улетали группами, пока берег полностью не опустел. На нем теперь были лишь мы с Яном.

Было раннее утро, солнце вконец разбудило напуганный, пострадавший от лап и зубов волколаков город. Часть драконов еще летала над парком, вертолеты и армия пытались их атаковать, не понимая, что именно делают цмоки – избавляют явь от пытающихся сбежать и укрыться в убежищах волков, будто не осознавая, что драконы и потушили пожары.

Теперь, когда саблезубые звери с алыми глазами исчезли, драконы могли спрятаться от человеческих взглядов с помощью магии, как часто делал Ян, когда летал над моей фермой, над «Новой жизнью» и над Гомелем, и страной или даже миром, желая остаться незамеченным, но они этого не делали. Хранить тайну о существовании мифических созданий из древних легенд, которых все считали вымыслом – стало бессмысленным.

Мы с Яном смотрим вдаль, он приобнимает меня, уставшую и обессиленную из-за опасного и тяжелого злоключения, поддерживая, давая на себя опереться, и я медленно опускаю голову к нему на плечо.

– И что теперь будет? – спрашиваю я, подразумевая не собственную жизнь, а то, что человечество узнало о волках и драконах.

– Они забудут, – просто отвечает Ян. – Эти дни превратятся в предание, в небылицу, когда сменятся несколько поколений. Через триста, пятьсот или тысячу лет. Как уже и было раньше.

– Сейчас есть интернет, – замечаю я, усомнившись. – Останутся фотографии и видеозаписи.

Ян пожимает плечами:

– Возможно, спишут на качественный монтаж. Люди, видевшие все воочию, рано или поздно умрут, а потомки – забудут, что события происходили в действительности. Мы не планируем снова обнаруживать себя, мы исчезнем, а волколаки не смогут обратиться. Поэтому тот отрезок времени, когда по небу летали цмоки и сражались с оборотнями, сотрется из подлинной истории вместе с памятью людей, которые хранят о нем воспоминания.

Звучало правдоподобно. Нынешнюю войну сверхъестественных существ впишут в предания, как и прошлую, и люди опять будут считать произошедшее мифом.

– Пойдем, – сказал Ян, меняя тему, и сдвинувшись с места, увлекая меня за собой. – Устала?

– Неописуемо, – не солгала я.

– Ладно, – произнес он, – пока мы как будто бы все еще выполняем долг по спасению твоего мира, пожалуй, можно и прокатить тебя еще разок. Последний.

Появляются знакомые лазурные клубы тумана, приятного, мягкого и обволакивающего, сверкают синие молнии, и меня отрывает от песка – я кружусь в невесомости, ощущая легкость. А после оказываюсь на твердой поверхности – на спине кобальтового цмока. Он взлетает, мы вздымаемся ввысь.

Стремимся навстречу солнцу, меня обдувает прохладный ветер, но мне тепло, ведь дракон подо мной горячий, внутри него – сверхъестественный огонь. Закрыв глаза, я прислоняюсь головой к шипу на хребте и вообще ни о чем не думаю, даже о том, куда направляемся.

Когда я открываю глаза, то обнаруживаю, что мы находимся рядом с домом Яна в «Новой жизни». Он привел меня к себе домой. С местом связано немало детских и юношеских воспоминаний. Чувство покоя окутывает меня. Хорошо, что Ян решил направиться именно сюда.

И только когда я оказываюсь на крыльце, я вздрагиваю. Кинли! Он ведь остался на ферме, или, возможно, летает где-то в лесу, совсем один. И не важно, что он в одиночку кружил по нави и даже сумел выжить. Я не могла оставить его, потому что слишком надолго его бросила.

Его нужно найти немедленно. Сколько бы времени это ни заняло, ведь мы не знали, где он, вернулся ли к дому или бороздит лес. В порядке ли он вообще.

Говорю все Яну, но он отказывается переправлять меня к «Драконьему камню». Уверяет, что пойдет за Кинли, когда наберет для меня ванную. Я не вижу своего отражения сейчас, но из глубин памяти выныривают отрывки того, как я копала яму под крыльцом, как искала в гробу лунный камень, как качала на руках мертвеца. Недаром Ян пытался умыть меня тогда в ледяном озере.

Он опять прав, я должна позаботиться о себе. А он может отправиться на поиски Кинли, хоть и не любит его.

Но Ян сделает это для меня, и я ему верю.

Он дает мне свои вещи – футболку, в которую я смогу переодеться. И расстилает в своей комнате кровать.

Нахмурившись, я спрашиваю:

– А разве она не нужна тебе, чтобы после возвращения тоже лечь спать?

– Я уже спал один раз в этом месяце, – непринужденно отвечает он.

Я немного озадачена. Однако, что ж тут странного. Ведь дракон всегда бодрствовал чаще, чем мы, люди.

Когда он уходит за Кинли, я освобождаюсь от грязного влажного платья и погружаюсь в горячую пенную ванную. Я долго отмокаю, вслушиваясь в каждый шорох, надеясь, что Ян вот-вот вернется вместе с моим домашним драконом. Но их нет. И даже когда я буквально соскребаю вместе с кожей грязь, реальную и выдуманную, навеянную воспоминаниями, в доме царит тишина. Ложусь на кровать, устланную шелковыми черными простынями, укрываюсь темным одеялом, чтобы было удобнее ждать, но невольно начинаю дремать.

Вижу сон. Вроде тех, что снились мне в нави о моей прежней жизни. Я на ферме, стою в гостиной, ведущей через арку прямо на кухню. За окном лето – шелестит листва зеленых деревьев. Рядом со мной – мама, на ней черное платье, которое мы купили в начале теплого сезона, когда вместе ходили по магазинам перед моим выпускным.

Значит, мне почти восемнадцать лет.

Возле мамы – Ян. Он в темно-синих джинсах, футболке и пиджаке, за воротник небрежно зацеплены солнечные очки. Поднимаю ладони к лицу, пытаюсь посмотреть на свое тело, но плоти у меня нет. Я присутствую в комнате неосязаемой невидимкой.

Со стороны кухни доносится тихое шипение готовящейся на сковородке еды и стук столовых приборов.

«Ян, она скучала по тебе», – говорит мама, протягивая к нему руку и на пару секунд задерживает ее на предплечье дракона.

«Знаю», – отвечает он и переводит взгляд в коридорчик, ведущий на кухню.

«Скоро она отдаст магию Кристине, и ты покинешь ее, – продолжает мама и поправляется: – Покинешь нас, по понятным причинам, но…»

«Анжела, – обрывает маму Ян, пристально глядя на нее. – Я не покину вас – и тем более ее. Ты же знаешь, из всех вас – она моя любимица».

Сплю, но понимаю, что говорят обо мне. Обсуждают мою магию, которую я утрачу. Обращаю внимание на новое мамино платье. Это должны быть события совсем небольшой давности. События этого лета.

И поскольку Ян отсутствовал летние месяцы, значит, это какой-то день августа, перед самым моим восемнадцатилетием. Дракон вернулся накануне моего праздника.

Но я не помню этого разговора.

«Знаю, Ян», – кивает мама и замолкает, хотя по выражению ее лица видно, что она в чем-то сомневается, хочет добавить что-то еще, но не решается.

«Я всегда буду рядом с ней, – продолжает Ян серьезно, хотя уголки его рта чуть подрагивают, и он с полуулыбкой уточняет: – Нравится Аве это или нет. – Затем дракон снова становится строгим. – Пусть у нее больше и не будет магии – но это не освобождает ее от остальных обязанностей».

Понятно. Цмок всегда хотел, даже настаивал, чтобы я как можно скорее завела семью – и круговорот магии в нашем роду продолжился, а не прервался. На мгновение закрадываются подозрения, что это не сон, а некий фрагмент реальности, как было в мире мертвых, но такое попросту невозможно, потому что подобного диалога разговора при мне никогда не случалось.

А затем я слышу собственный голос. Он раздается из кухни, я зову маму, Яна и отца к столу.

И внезапно я вспоминаю день, когда мы с друзьями на берегу Ореховки спели песню о Ящере. И вот теперь Ян прилетел.

Ну а я – та самая я из сна – стояла за аркой, готовила для Яна яичницу, чтобы задобрить дракона и загладить вину. А завтра состоится мой праздник – и произойдет то, что произойдет…

Но что, если это не мои воспоминания, а чужие? Например, Яна? Но разве такое возможно? Могла ли Морана побывать и в его голове без спроса? И зачем транслировала это мне?

«Я немного о другом», – произносит мама.

«Анжела, я же сказал, что никуда не собираюсь. Я буду здесь, останусь в “Новой жизни”, я не поеду за Павагами и за Кристиной. Почему ты волнуешься?»

«Она очень привязана к тебе, Ян. Больше, чем нужно».

«Я к ней тоже», – без промедления признается он.

«Хорошо, – опять кивает мама. – Вот и все, что я хотела услышать».

Мой голос зовет их к столу уже во второй раз. И они откликаются и начинают направляться на кухню. Но вдруг мама трогает цмока за локоть и останавливает.

Ян оборачивается и вопросительно смотрит на нее.

«Пожалуйста, не разбей ей нечаянно сердце, – робко говорит мама. – Ава успела вырасти, а мы едва ли это заметили. Она стала взрослой девушкой с недавних пор, и может что-то себе напридумывать».

Если бы у меня и было тело, то щеки прямо сейчас залились бы пунцовой краской. Очевидно, почему мама бросила фразу вроде бы столь невинную. Она пришла домой в тот самый момент, когда Ян возвращал себе драконьи чары, которые я похитила у него дурацкой песней о Ящере.

И возвращал при помощи ритуального поцелуя, о чем мама не подозревала. Однако она застала нас целующимися на кухне и неверно все истолковала.

В тот день я гадала, что же именно она успела увидеть, но мама той щепетильной темы со мной не касалась. Значит, подняла вопрос с Яном…

Ян шагнул назад. И сощурился, внимательно вглядываясь в ее лицо.

«Я прослежу, чтобы ее сердце осталось целым, – ровным тоном отчеканил он. И добавил после паузы: – Но почему тебя не волнует обратное: что сердце разобьет Ава – мне? Да, она выросла, что я, в отличие от вас, заметил. Она стала настоящей красавицей. Дракона что, не жалко?»

Серьезность на лице мамы вмиг улетучилась, она усмехнулась и покачала головой, после чего легонько подтолкнув дракона в бок, чтобы тот отправлялся на кухню – оттуда уже доносилась моя поступь.

Ян заулыбался, и едва я услышала его веселый протяжный смех, меня выбросило из сна. Из чрезмерно реалистичного видения. Из иллюзии в моей голове, которая смахивала не обычное сновидение, а очередной непрошеный визит в мой разум повелительницы смерти – Мораны. Словно то был ее прощальный своеобразный подарок.

Эпилог

Последняя жизнь

Яркие лучи солнца настойчиво бьют в глаза, которые я пытаюсь распахнуть. Такой ясной погоды не было уже несколько недель подряд – на прошлой успел выпасть первый снег, но он растаял. Пока взгляд не до конца сфокусировался, я ориентируюсь на звуки: уши режет от привычного не особо приятного шарканья. Кое-кто царапает моим альбомом с рисунками по наливному глянцевому полу. Приподнимаюсь на локтях и окликаю Кинельгана.

Он поворачивает мордочку, выражение напрочь лишено чувства вины, и маленький дракон с любопытством наклоняет ее, делая вид, что не понимает, чего я от него хочу. Через пару секунд внаглую, прямо под моим пристальным взглядом, опускает нос и продолжает толкать обложку, желая открыть, чтобы разбросать все содержимое в разные стороны. Это бессмысленное занятие – одно из любимых у Кинли с самого детства.

У меня нет выбора, я поднимаюсь с кровати, выбираясь из-под уютного одеяла, и сразу же покрываюсь мурашками. В доме довольно зябко. Цмок никогда не мерзнет, и он до сих пор забывает, что мне нужно больше тепла, если температура за окном понижается. А ведь сейчас начало ноября.

Я нахожу под кроватью тапочки, отделанные мехом, отбираю у Кинли альбом, запирая его в ящике комода и наведываюсь в ванную – снимаю с крючка махровый халат и заворачиваюсь в него. Затем направляюсь вниз по широкой навесной лестнице, а мимо меня мелькают на стенах картины – любимые предметы искусства Яна из личной коллекции цмока. Нахожу среди них и свое полотно, которое мой дракон однажды попросил в подарок, и морщусь. Я не очень довольна произведением.

Кинли следует за мной.

Оказываюсь на первом этаже и замедляю шаг, вслушиваясь в шипение сковородки и внимая разносящийся по дому запах, пытаясь определить, что именно готовит Ян. Когда понимаю – улыбка на моем лице не заставляет себя ждать.

Миную гостиную, залитую светом необычайно яркого сегодня солнца, пробивающегося через панорамные окна и ели, высаженные на участке. Поглядываю на экран домашнего кинотеатра – и не могу разобрать из-за бликов, какой фильм поставлен на паузу и что дракон смотрел ночью, пока я спала.

Когда переступаю порог кухни, на повторе в одной из соцсетей прокручивается ролик в смартфоне Яна – новостной сюжет о нападении на наш мир драконов и волков. Прошло еще мало времени, чтобы ажиотаж к жуткому событию поутих. Дракон не переключает его, не обращает никакого внимания, поскольку занят у плиты. Солит готовящуюся пищу, берет разделочную доску и нарезает свежую зелень. Рядом работает кофеварка.

Ян стоит полубоком ко мне, он в черной кашемировой водолазке и синих джинсах, на левом запястье поблескивают неприлично дорогие часы, идеально уложены темные волосы, зачесанные чуть в сторону – он словно уже готов к выходу. Единственное, что делает образ домашним – клетчатое кухонное полотенце, переброшенное через плечо.

– Кинли меня разбудил, – заявляю я, отодвигаю высокий барный стул и озираюсь.

Как и весь дом Яна, кухня полна света, гладких поверхностей, отражений и современной техники, которую хозяин, кстати, частенько использует.

– Мы можем отдать его в приют, – невозмутимо отвечает дракон и, похоже, с некоторым удовольствием.

Я останавливаю бесконечно повторяющееся видео, блокируя телефон, и Ян не дает возникнуть тишине – начинает говорить не со мной, а с проектором. На окна опускаются шторы, погружая гостиную за моими плечами во мрак.

Фильм, поставленный на паузу, начинает проигрываться, и по возобновившемуся диалогу я все равно не понимаю, что это за кинолента.

– Нет, не можем, – возражаю я, зная, что фраза Яна является шуткой лишь наполовину.

С тех пор, как я здесь живу, Ян каждый день идет на огромную жертву: терпит присутствие моего питомца. Поразительно, как он вообще на такое согласился.

Дракон на миг оглядывается и вопросительно изгибает правую бровь.

Я мигом поясняю:

– Иначе, кто будет выводить тебя из себя.

– Есть еще ты, – парирует Ян с деланой серьезностью в тоне, отворачиваясь и направляясь к шкафчикам. – Чего я полагаю, вполне достаточно.

Я закатываю глаза, но моей гримасы он уже не видит. Спустя несколько мгновений передо мной благодаря Яну появляются столовые приборы и наполненная чашка свежезаваренного латте.

– Я расскажу Велесу, что ты меня обижаешь, – заявляю я, подпирая рукой подбородок. Аромат еды, тянущийся к столу, вызывает урчание в животе.

На запах притаскивается и Кинли, усаживаясь на плитку, он устраивается в углу под столом.

– Постоянно забываю, что ты завела кучу сомнительных знакомств, пока мы находились в нави. – Цмок снимает с панели сковородку, перекладывает содержимое на тарелку и протягивает мне, держа ее на весу.

Но прежде, чем коснуться ее, я спрашиваю, будто бы удивленно, хотя на самом деле у меня с трудом получается устоять перед аппетитным запахом:

– Это мне?

Затем подношу руку, но цмок резко отодвигает тарелку в сторону, уводит ее прямо из-под моего носа, словно играет со мной.

Я нетерпеливо и разочарованно вздыхаю. А Ян посыпает мое лакомство зеленью – свежим перьевым луком, и возвращает мне тарелку, опуская на столешницу.

– Цмок готовит яичницу для человека, – растягивая слоги, с задором произношу я. – Неужели мир перевернулся вверх тормашками?

Я весело улыбаюсь, но Ян никак не реагирует. Его губы не дрогнули. Он переводит взгляд под стол, где на него жадным голодным взглядом таращится Кинли.

– Хут, – говорит Ян громко, – может, лучше сдадим ее в приют?

Наверное, мне не стоило только что поддразнивать цмока. Но я никогда не могла удержаться.

После секундного молчания цмок добавляет, намекая, что уже воспользовался магическими способностями, проникнув в голову Кинли:

– Хут мысленно ответил мне «да».

Я принимаюсь за еду и фыркаю:

– Неправда. В отличие от тебя Кинли меня любит. – И начинаю жевать.

Сняв с плеча кухонное полотенце, цмок кладет его на край стола.

Обходит столешницу, оказываясь за моей спиной, наклоняется и легко целует в макушку, пока я завтракаю, демонстрируя без всяких слов – одним жестом – свое истинное отношение ко мне.

Ян выпрямляется, до меня доносятся удаляющиеся в гостиную шаги и голос:

– У тебя есть полчаса, чтобы собраться.

Оборачиваюсь через плечо, чтобы бросить ответ в темноту, сгустившуюся из-за опущенных штор. В гостиной теперь царит лишь свет проектора. Различаю, что Ян сидит на диване, уставившись на экран.

– Если мы туда полетим, дракон, то доберемся быстрее. И я смогу по-человечески собраться.

Он помалкивает, я слезаю со стула и направляюсь за миской Кинли, чтобы поместить туда часть своей порции яичницы. Может, Ян и терпел моего питомца в своем доме, но нервы цмока явно сдадут, если он осознает, что невольно приготовил для хута завтрак.

Кроме того, яйца – любимое блюдо всех драконов: домашних и навьих.

– Именно потому, что ты должна жить по-человечески, мы поедем на машине, – раздается приглушенный комментарий из гостиной.

– Ты просто не хочешь меня катать на своей спине и крыльях, вот и все, – бросаю я, взбираясь на стул. – Признайся.

Но он все отрицает. Однако я знаю, что права. Ян нашел удачную отмазку – я должна прожить человеческую жизнь, в которой будет минимум магии, и таким образом в полной мере смогу вкусить прелести людского существования.

Ведь это моя последняя возможность побыть человеком.

Ян хотел, чтобы я жила по-настоящему. Обыкновенно. Как будто я запамятовала, что ждет впереди, забыла на время, вовсю используя свой шанс и наслаждаясь порубежным миром.

Ну а Ян обещал сделать мою жизнь незабываемой и не давал мне расслабиться ни на минуту, чтобы я ничего не упустила. Ни дня покоя без новых впечатлений, без смысла, без удовольствий, без наслаждения обстановкой и мелочами вокруг. Именно поэтому приготовленная им яичница необычайно вкусна.

– У тебя осталось двадцать восемь минут! – кричит он из соседней комнаты.

И я продолжаю уплетать завтрак быстрее.

Когда мы отлучаемся из дома, Кинли остается один. Но ненадолго. Ян грозно смотрит на хута перед выходом, предупреждая, чтобы тот ничего не испортил и не перевернул весь дом. Я не в курсе, внушает ли ему цмок что-либо в такие моменты, ведь теперь Ян нашел способ, как и Морана, общаться мысленно с живыми существами на расстоянии.

Но на сей раз мы берем Кинли с собой.

– Именно по той причине, что я живу человеческую жизнь, мы идем в навь? – вопрошаю я на ходу, потом застегиваю сапоги и тянусь за осенним пальто, но его успевает снять с вешалки Ян.

– Мы идем туда, чтобы ты прожила ее подольше, на тот случай, если опять попадешь в какие-то неприятности, как обычно, – отвечает он, придерживая верхнюю одежду, пока я ее надеваю. – Но ты можешь остаться с Дианой, в ее доме, если тебе угодно.

Ему прекрасно известно, что я не горю желанием, и сейчас издевался.

Мы долго ехали вдоль леса по направлению к Каролину – поселку, где расположено ее жилище, пока не настигли хорошо знакомого мне дома с треугольной крышей, касающейся земли, одиноко стоящего на окраине.

Диана нас не ждала. Когда она открывала калитку, ее изумление отразилось в небрежной короткой фразе, кинутой мне:

– Опять ты?

– Нам нужно пройти, – ровным тоном проронил Ян.

Диана недовольно возвела глаза к небу. Настежь распахнула калитку и впустила нас в свою обитель, а при виде влетающего во двор Кинельгана скривилась.

Мы постарались наскоро совершить необходимые ритуалы: перекусили несоленой горячей пищей, я покормила своего питомца и отправилась в душ в компании Кинли.

– Не смей трогать мой шампунь, девчонка! – угрожающе крикнула Диана мне вдогонку.

– Хорошо, Баба-яга, – съязвила я в ответ, абсолютно без страха за последствия, понимая, что Ян никогда не позволит ей причинить мне вред.

Пятиминутного сна от терпкого усыпляющего вина хватило, чтобы я с моим домашним драконом, выполнив все условия, вошли в огонь – шагнули в черный кованый камин, украшавший стену загадочной комнаты, обставленной черепами. И вскоре мы уже вместе с Яном очутились на другой стороне – дом перевернулся и теперь был расположен дверью к лесу.

Когда выбрались на улицу, я не успела ни ощутить давления в груди и в висках, ни сориентироваться в обстановке – и не нашла взглядом навок. Потому что Ян взял меня за руку и внезапно принялся обращаться, не отпуская меня, полностью опровергая обвинения в том, что он не хочет больше меня катать.

И вот – я сижу на его спине, и мы летим над дорогой, ведущей к Калиновому мосту, и пересекаем по воздуху кипящую реку Смородину, рубежи, и несколько гектаров земли, устланной привычным для этих мест снегом, пока не оказываемся у стремительно бегущего ручья. Нас с трудом догоняет Кинли. По моей просьбе Ян летел не очень быстро.

Я стою на гладких, влажных камнях, пытаясь удержать равновесие. Навью землю устилает снег, голые ветви деревьев стучат друг о друга. Бледное солнце пытается пробиться сквозь тучи и верхушки крон, и до нас не достают его лучи.

Ян открывает одну из пластиковых бутылок и подставляет ее к воде, а я вглядываясь в туман меж стволов, в густой вязкий воздух, и в итоге различаю то, что искала – едва заметное мельтешение теней, навок. Но мне почему-то совсем не страшно, от слова «совсем».

Дракон склонился над ручьем, наполняя бутылку живой водой, рукава черной кашемировой водолазки закатаны по локоть. Кинли начинает плескаться в ручье.

– Это не опасно? – любопытствую я, наблюдая за своим зверьком.

– Нет. Возможно, избавится от драконьих блох.

– А у цмоков – как у домашних зверушек – они тоже есть? – сильно рискую я, но спрашиваю, целенаправленно поддевая Яна, и широко улыбаюсь.

И в ответ получаю прожигающий меня насквозь взор. Глаза Яна полны вечности, голубого цвета вечности. И это напоминает мне о том, что я всего лишь человек. Но не навсегда.

– И на сколько это продлит мою жизнь? – меняю тему.

– Ни на сколько. Зато поможет тебе не умереть преждевременно.

Я вспоминаю услышанные еще в детстве легенды о путниках, которые отправлялись в тридесятое царство за живой и мертвой водой, чтобы обрести бессмертие. Но сказки не вполне правдивы.

Такая вода залечивает раны, но не дарует тебе бесконечное существование. Вдобавок герои неправильно действовали.

Живой и мертвой воды никогда не было достаточно, необходима и щепотка магии, например, драконьей. Хорошо, что у меня есть свой цмок, почти ручной.

Ян выпрямляется, закручивает крышку и кладет бутылку в сумку, которую предусмотрительно взял с собой. И мы меняем локацию, бредем по снегу, по высоким сугробам, раздвигая ветви, движемся на звук – на тонкий голос, на мелодичную тихую песню.

Кинли вырывается вперед и достигает берега озера: по водной глади волнами расходятся пряди волос озерницы. Она поет печальную песню для себя или для нас.

Мертвая вода. Ян набирает и ее в пустую емкость. Пока он занят, Кинли взлетает и настигает расположенных поодаль деревьев: на ветках висят круглые, красные, налитые плоды. И дракон начинает лакомиться одним из них.

– А как насчет молодильных яблок? – спрашиваю я. – С ними я смогу прожить лет на сто больше?

– Выиграешь от силы четверть века. С ними ты будешь выглядеть молодой, когда постареешь. Если захочется умереть пожилой, но без морщин – сорвем тебе парочку попозже. Но подумай, ведь это твой последний шанс испытать прелести каждого возраста. И каждого этапа жизни.

Наверное, в словах Яна есть смысл. Хотя тогда у меня же не будет возможности состариться… Но я пожимаю плечами, гадая, захочу ли откусить когда-нибудь одно из молодильных яблок.

Вскоре Ян заканчивает, прячет бутылку в сумку, поднимая ее со снега.

– Когда вернемся, содержимое сумки будет твоим, – говорит дракон. – Кто знает, где и с кем ты будешь через несколько лет. Пусть находится рядом с тобой. Если меня не окажется поблизости, позовешь Гая или Велеса – они не откажут в помощи.

Я внимательно смотрела на сумку.

Просто ненавижу, когда он такое говорит. Почему-то иногда Яну кажется, что он в моей жизни ненадолго. Вечно фантазирует, что я вдруг найду себе новую семью, какую-то, кроме него, и оставлю его в покое. Может, именно это ему и надо? В такие минуты я сразу вспоминаю, что он мало к кому привязывается, всегда жаждет свободы, но не вступаю в страшные отголоски прошлого о том, что творилось в пекле, доказывающие, что я много для него значу.

Я пообещала себе, что не буду возвращаться в ту боль, не стану проигрывать в памяти день, а точнее, ночь, когда Чернобог поставил сына перед жестоким выбором, в ходе которого Ян почти пожертвовал собой ради меня, пока его не остановил Константин.

– А можно ты все-таки будешь поблизости? – осведомляюсь я.

Ян перебрасывает сумку через плечо и делает ко мне несколько шагов. Опускает горячую ладонь на мою спину, приобнимая, и тем самым сдвигая с места, давая понять, что пора уходить.

– Если не устанешь от моей спесивости за несколько десятков последующих лет.

Но еще до того, как Ян успевает перевоплотиться, мы видим стаю драконов, пролетающих над нашими головами. Они обитают где-то здесь, посреди леса. Их очень много. И они надеялись, что Ян к ним вернется. Для них это – мгновение, для меня – целая жизнь.

Теперь мы летели в явь.

Минуло два месяца с момента бесконечной ночи и спасительного рассвета. Благодаря Яну я быстро пришла в себя. А еще благодаря тому осознанию, что смерть уже перестала быть для меня тем, чем она являлась для людей. Я отпустила былую проблему. Меня, конечно, волновало, где моя мать, но Ян пообещал поговорить с Велесом, и если изгнанный бог что-либо узнает о ней, то сообщит мне.

Ну и я сама позже, будучи предвестницей, смогу найти ответы. Ведь если мама сейчас в яви, проживает новую жизнь, рано или поздно встречу ее на рубеже. Поэтому я спокойна.

Ритуал, связанный с попаданием в мир живых, воспринимается мной более легко, учитывая все вещи, которые пережила, я без особых эмоций зачерпываю в ладонь горсть серого пепла.

Мы прощаемся с Дианой и садимся в машину.

Поход в навь – последнее, что мы планировали сделать до отъезда из города.

Почти последнее.

Я вижу жилище Яна и замечаю автомобиль нашей поварихи Снежаны, работавшей еще совсем недавно у моих родителей.

Она приехала раньше условленного времени. Ян помогает ей выгрузить сумки и заносит их в дом, кладет пакеты с приготовленными блюдами на стол.

Я расспрашиваю Снежану о ферме. Она подрабатывает там, но в ее услугах не сильно нуждаются. После произошедшего я решила, что не хочу туда возвращаться. И не могу. Ян забрал оттуда все мои вещи и перевез к себе. Остальное, что было мне дорого, мы переправили в мою квартиру в Гомеле.

Тело моей усопшей родственницы, что охраняла дом от сверхъестественного, – мы перезахоронили на кладбище, возле могил моих родителей. Ферму я условилась продать Ларисе и ее сыну Богдану, когда пройдет положенный срок и я вступлю в наследство. Они с благодарностью согласились на сделку, и я пообещала им весьма выгодную рассрочку – они будут постепенно выплачивать деньги, когда начнут достаточно зарабатывать на продаже драконов.

Теперь они наводили на ферме порядок и начинали работу по скорейшему заполнению вольеров, которые отстроили заново, поскольку прежние сгорели. Я могу доверить им дело родителей. Они знали все об уходе за животными, а в остальном – по части оформления документов и поиску покупателей я пообещала помогать. Вопрос денег меня не слишком интересовал.

Ян запретил мне думать о расходах, называя все это мелочами, предоставив мне банковскую карту, привязанную к его основному счету. Хотя бы сейчас я наконец понимала, откуда у него вообще деньги, если он никогда не работает. На ум мне пришли рубины и самоцветы, заменяющие в пекле песок. Подозреваю, что ими набиты сундуки замка, который цмоки избрали своим убежищем, да и некоторые из драгоценных минералов я видела в библиотеке.

В свое оправдание Ян говорил, что таким образом он платит себе за волонтерство по очистке яви от навьих тварей, забредающих в мир живых, и за поддержание порядка.

Когда часы показывали три после полудня, раздался дверной звонок. Выглянув в окно, я обнаружила автомобиль дедушки. Я выбежала на порог, крепко обняла его и услышала шум очередной подъезжающей машины. Пожаловали и мои друзья.

Сегодня мы решили устроить прощальный вечер – перед тем, как покинем город и страну на несколько месяцев.

Ведь после наступления рассвета тем сентябрьским утром, когда я выспалась и отмылась, я позвонила дедушке и ребятам, которые сейчас располагались в кухне, усаживаясь по местам: Соне и Климу, Веронике, Илье и Андрею.

Я рассказала им все о том, что произошло. Ну практически все.

Призналась, что видела гибель семьи, а на ферму действительно напали волколаки. Поведала, что Ян спас меня, а потом мы спрятались в лесу, опустив подробности превращения его в кобальтового цмока и не упоминая причин, почему волки выбрали именно нас. И скрыла свою причастность к затянувшемуся полнолунию. Я решила, что так будет лучше, и Ян помог мне продумать легенду.

Наша версия гласила, что мы скрылись в лесу, бежали без оглядки. И остались без средств связи – Ян не сумел схватить телефон, а мой повредился, и у нас получалось его включить только на несколько секунд. В результате мы заблудились в чаще, потеряв счет времени, и момент, когда два светила – солнце и луна – сошлись на небе, мы застали, все еще будучи там.

Да, на самом деле Ян звонил тогда моему дедушке, чтобы сообщить о произошедшем, но не представился, и дедушка не понял, что это был именно он.

Так или иначе, но, исходя из нашей интерпретации, к вечеру следующего дня мы набрели на поселок Каролин. Нам повезло, нас приютила знакомая Яна, Диана, – мы нашли убежище в ее доме.

Она и сообщила нам, что происходит в городе – все, что услышала в новостях до того, как отрубилась связь. Из-за перебоев с сигналом у нас не получилось связаться ни с дедушкой, ни с друзьями. А повсюду уже раздавался волчий вой. Люди, сбежавшие из Гомеля, рассказали о том, что хищники заполонили улицы. Мы просто не могли вернуться, не представляя, что конкретно творится на ферме или в Гомеле. Поэтому переждали развязавшуюся войну у Дианы.

По сути, собравшимся здесь не стоило знать больше. Мы горько плакали вместе с дедушкой, обнявшись. Он признался, что каждую минуту истово молился о том, чтобы я оказалась цела и невредима и мы свиделись. Только вера помогала ему пережить страшную утрату – потерю сына и невестки.

Сразу после нашего воссоединения дедушка решил, что должен заботиться обо мне, звал жить с ним, поскольку понимал, что у меня никого нет, а на ферму меня совершенно не тянет.

Но и здесь мы с Яном не утаили правду, однако опустили некоторые подробности. Мы сказали, что последние слова отца, его финальная просьба заключалась в том, чтобы Ян позаботился обо мне.

И Ян дал обещание, которое он теперь твердо намеревался выполнить. А дедушке вовсе не обязательно быть в курсе, что обещание Ян дал моему отцу уже после смерти родителя, когда мы с папой встретились в раю.

Яну и Веронике удалось поговорить. Ведь в день моего рождения у них никак не получалось выяснить отношения. Тогда они почему-то ссорились по телефону. Но после той ночи и наступившего рассвета многое изменилось – сейчас Веронику держал за руку Илья.

Вероника сказала, что он спас ей жизнь, когда они скрывались от волков, а благодаря случившейся катастрофе, она разглядела в друге того, кого не видела ранее. И теперь они вместе.

Я искренне порадовалась за них, особенно за Илью, который давно был тайно влюблен в мою подругу, а она не отвечала ему взаимностью прежде.

Мы с Яном приняли решение уехать, попутешествовать по Европе.

В течение двух месяцев мы постоянно были на связи с Джанни Нобиле, у которого жила Мидори.

Джанни часто писал мне. Он сокрушался, узнав о трагической гибели мамы и папы, и плохо воспринял новость, что все драконы тоже мертвы. Он постоянно приглашал меня в гости, и мы с Яном собирались навестить супружескую чету в Италии. Я очень хотела увидеть Мидори – травяного дракона. Она единственная осталась жива, потому что накануне ее взяли себе новые хозяева.

Ян посулил мне полную впечатлений человеческую жизнь, невзирая на то, буду ли я готова к оной или нет. Надо сказать, что времени не слишком много – лет восемьдесят максимум. В пределах возможностей, которые у меня могут быть.

Поэтому мы решили не терять зря ни минуты. Сперва я внутренне сопротивлялась переменам, которые он хотел для меня создать, но была вдохновлена тем, что он пытается вытащить меня из зоны комфорта. Поэтому согласилась уехать. После Италии Ян собирался отправиться со мной в путешествие по другим странам, познакомить меня с кое-какими из своих многочисленных друзей.

Мы должны вернуться к новогодним праздникам, чтобы я могла встретить их с оставшимся родственником – с дедушкой. А затем я начну готовиться к поступлению в университет.

Меня отчислили из юридического. Из-за нападения сверхъестественных существ никто из студентов не приступил к учебе вовремя, но я не появилась там, даже когда рассеялся мрак и ситуация нормализовалась.

Я пребывала в расстроенных чувствах примерно месяц. Не стала сообщать о причинах – деканат вряд ли устроила бы отмазка по поводу того, что я спасала мир. К тому же отчисление лишь к лучшему – мне не хотелось тратить драгоценные годы на то, что мне не нравится, к чему не лежала душа. Ян всецело поддержал меня в том, чтобы я отучилась в Художественной академии, как я всегда и мечтала.

Поэтому нам придется пожить в столице во время моей учебы. Терять мне точно уже нечего. Что-то всегда ограничивало меня, но теперь я свободна, хотя все это досталось мне при крайне печальных и трагических событиях.

Теперь я точно знала, чем закончится моя жизнь, и у меня был лишь один шанс получить от мира живых то, что я хочу. Шанса вернуться в явь после смерти мне, как остальным, не представится.

Вечер с гостями приближался к концу. Мы старались видеться чаще, чем прежде, поскольку реально потеряв друг друга на какое-то время, осознали, как важно быть вместе.

Предстояла пара месяцев разлуки, я собиралась звонить и писать хотя бы через день, делясь впечатлениями и фотографиями.

Ян пристально смотрел на нас с Андреем. Цмок стоял в стороне, когда настал момент прощания с гостями. Несложно догадаться, о чем дракон думал. Что меня с Андреем все еще связывает нечто прошлого. И у меня могут быть чувства к парню.

Если бы это являлось правдой – отпустил бы меня дракон?

Смог бы? Несомненно.

Но в том нет необходимости. Никаких чувств к Андрею у меня нет и никогда не было. А сейчас нас разделяла пропасть. Он никогда не сможет понять меня настоящую, ту, кем я стала, когда моя жизнь перевернулась. И не сможет в полной мере понять ту боль, что тогда обрушилась на меня.

В отличие от цмока.

До наступления ночи мы выехали в аэропорт. Спустя несколько часов перелета мы очутились в аэропорту в Венеции. Ян взял напрокат автомобиль. Кинли вальяжно устроился на кожаном заднем сиденье, время от времени забираясь ко мне на руки, а после он и вовсе задремал, свернувшись клубком, как кот, примостившись на моем пальто, которое было слишком теплым для здешнего климата.

Машина рассекала глубокую ночь, неслась по веренице трасс, гладких и извилистых, а по пути нам встречались прибрежные города.

Джанни с Джозефиной проживали возле Венеции, но сейчас отдыхали в домике в горах, на севере Италии, в Доломитовых Альпах. И мы устремились туда. Но дорога была неблизкой, поэтому мы, по совету супругов Нобиле, решили переночевать в местечке у моря под названием Каорле и заранее забронировали номер в отеле.

Когда мы приехали, городок не спал. Здесь было какое-то празднество – по улочкам прохаживались люди прямо как днем. Отовсюду доносилась музыка, по перекрытым автомобильным дорогам двигался оркестр, горожане веселились и общались.

Работал парк аттракционов, кругом были расставлены лавки и вагончики с лакомствами, как на ярмарке.

Припарковавшись, мы с Яном очутились в густой толпе. Я надела на Кинли намордник, застегнула ошейник, и мы шагали следом за оркестром, разделяя всеобщее ликование. Я забыла об усталости после перелета, не думала о вещах, оставленных в салоне, и не собиралась отправляться в отель.

Вино плескалось в бокалах горожан, какие-то дружелюбные незнакомцы даже начали разговаривать с нами, но я могла отвечать им только на английском, а вот Ян имел познания в итальянском – он вечно путешествовал и мог изъясняться еще и на французском, и вроде бы на немецком. Прохожих заинтересовал мой дракон, они просили разрешения погладить Кинли и, конечно, сфотографироваться.

Мы с Яном тоже пили вино – компания, с которыми мы разговорились, угостила нас.

Местные подростки бежали по тротуару, раздобыв откуда-то арбуз, и выроненный на дорогу, он проворно катился под наклоном. Ребята хохотали и пытались его догнать, а может, хотели даже подтолкнуть сильнее, чтобы он набрал большую скорость. В воздухе звенели и детские голоса, хотя час был уже поздний. Атмосфера была жизнерадостная, мне казалось, что мы перенеслись в разгар лета.

А затем начался салют. Разноцветные вспышки взрывались, озаряя небосвод. Люди затихли и любовались красочным заревом, полыхающим над городом.

Когда я стояла, подняв глаза ввысь, не обращая ни на что внимания, ко мне сзади подошел Ян и обхватил мой живот рукой, чуть приобняв, ненавязчиво прижав меня к себе.

И я ощутила дыхание Яна возле своего уха.

– Ава, – шепнул он.

Я, внимая его голосу, повернулась к нему лицом.

Мир вокруг был ярким и кружился.

– Ты пьяна? – тихо вопросил он.

Мне оставалось признаться. Моим ответом был утвердительный кивок.

– Плохо, – вдруг проговорил он.

– Почему? – растерялась я, начиная ощущать легкую вину, хотя я ничего не сделала и веселилась все это время под пристальным присмотром дракона.

Ян выдержал паузу, собираясь с мыслями и не решаясь их озвучить.

– Иначе я бы тебя поцеловал, – наконец сказал он.

Радужки Яна сверкнули на секунду ультрамариновым, пронзив этим светом мои глаза.

Ян внимательно наблюдал за моей реакцией. Я замерла, невольно задержав дыхание.

А он медленно продолжил:

– Но скверно с моей стороны пользоваться ситуацией. Я обещал защищать тебя от чужих дурных намерений.

Мое сердце сжалось. Я неожиданно поняла, что в глубине души отчаянно ожидала этих слов и теперь начала переживать из-за того, что он этого не сделает, не поцелует меня.

Временами я вспоминала наш поцелуй в доме Роксоланы, случившийся после того, как мы вернулись из ада, и меня прожигало смущение, смешанное с тоской. Поцелуй более не повторялся, и наши отношения оставались неопределенными. Мы уже не знали, кем являлись друг для друга.

И не знали, какие между нами границы, есть ли они вообще, либо мы должны через них переступить. По понятным причинам кое-что могло тревожить Яна, а именно обстоятельства нашего знакомства. Но я давно выросла, что он видел воочию, и этого было не утаить, ведь невозможно закрыть глаза на такое.

Но в одном мы не сомневались. Мы – родственные души, нас связывали крепкие, незримые и нерушимые узы. Вместе нам легко, комфортно и хорошо: мы уже слишком давно были настоящими друзьями.

Однако недавно мы начали осознавать некую тайну, которую тщательно скрывали от самих себя, – что нас связывают чувства и иного рода. И теперь трепетное волнение из-за возникшего желания и ожидания обрушилось на меня.

– Поцелуй меня, Ян. Пожалуйста.

Он долго смотрел мне в глаза, над нашими головами словно взрывались и падали звезды, притяжение друг к другу возрастало, а дистанция между нашими лицами сокращалась.

Его запах, его тепло, взгляд, прикованный ко мне, скользящий по моим скулам и губам, заставляли мир вокруг кружиться сильнее. Ладонь, горячая от драконьего жара, легла на мою щеку, и Ян потянулся вперед, а я подалась навстречу ему.

– Иди сюда, – шепнул он и коснулся губами моих губ.

Он впервые по-настоящему поцеловал меня на том фестивале, под всполохами сверкающих фейерверков, и поцелуй был полон жара и тепла.

Этот поцелуй отличался от двух прошлых. Мы оба поняли, что перестали быть просто близкими друг для друга, больше не были просто друзьями. После всего, что случилось, и того, что ждало впереди, ситуация изменилась навсегда.

Я бесповоротно перестала быть для Яна маленькой девочкой, которую он знал.

С того самого момента наши отношения обрели иную форму, совершенную и ясную. Ту, к которой они плавно стремились в последнее время. Поцелуй и все, что будет после – логичный итог нашего общения, дружбы и взаимного доверия.

И это, безусловно, новое начало.

Теперь наши души любили друг друга во всех возможных смыслах, наша связь становилась все более и более прочной и развивалась стремительно.

Мы были близки до невозможности. С этой секунды вечность казалась мне еще более желанной, если в ней мы могли быть вместе. Вдвоем.

Кинельган, сидящий рядом на асфальте, запрыгнул ко мне на сапоги, потоптался по ним и, обвив поводком мои ноги, побрел в сторону с таким напором, что я начала терять равновесие. И мы с Яном покачнулись, оторвавшись друг от друга.

Переведя взгляд на Кинли, Ян усмехнулся, по-доброму или нет – я не поняла. Но забрав у меня из рук поводок, цмок меня распутал. А затем повел куда-то в сторону, где было почти безлюдно. Туда, откуда доносился свежий соленый запах, а воздух пропитался прохладной влажностью.

Вскоре мы очутились на набережной. Над морем проплывали облака, окрестности здесь освещала луна, вернее, налитой месяц, горящий дружелюбным желтым светом. Пляж пустовал, и мы в одиночестве спустились по ступенькам и брели по песку. Замерли у кромки воды, любовались на накатывающиеся на берег волны, а ветер, не такой разгоряченный, как в охваченном гулянии городе, играл с моими волосами, обдавая холодком.

Я отцепила Кинли от поводка, пока вокруг не было зевак, и он принялся вышагивать возле воды, с любопытством наблюдая за прибоем, а потом взлетел и стал кружить в воздухе недалеко от нас.

Ян обнял меня, закрывая от пронизывающего сыростью порыва ветра.

Я прижалась лицом к его шее, обвив ее руками, прильнула к коже Яна губами, чтобы поцеловать.

А затем он обернулся назад и удостоверившись, что никто нас не видит, вызвал вспышки синих молний и туман. Цмок обращался и брал меня с собой.

Спустя долю секунды я сидела верхом на кобальтовом драконе, и вслед за Кинли он взмыл в воздух и понеся по ветру над бездонным темным морем.

Мне нравилось жить жизнью Яна, находиться рядом с ним, и я понимала, что он имеет твердые намерения меня не отпускать. У него было множество знакомых везде – в моей стране и по всему миру, – мы приятно и весело проводили время, пока я училась несколько лет в Художественной академии.

Сбылась моя мечта – рисование стало не просто моим хобби. Мы с Яном регулярно встречались с нашими общими друзьями, бывали в шумных компаниях и тихих, дни проносились в гармонии, мы делали то, что нам нравится. Пока я занималась живописью, Ян отлучался и отлавливал нечисть на землях порубежного мира. Или посещал навь, выполняя свои обязанности. Нас и правда навещала Валентина, как она и обещала.

В гости наведывался и Велес, но не без причин. Он появлялся всегда по делу: что-то передать, получить нужную информацию от цмока или обсудить их божественные дела.

Первое, что Ян сделал, когда мы вернулись из путешествия по Европе и от четы Нобиле – избавился от проклятия, насылаемого песней о Ящере, причем раз и навсегда. Пришлось потрудиться вместе с Константином и Гаем, но они нашли способ, чтобы снять заклятие. Чтобы оно не застигало цмока в самые неподходящие моменты, чтобы он не лишался неожиданно своих сил.

И отныне Ян перестал целовать незнакомок. Меня подобный расклад вполне устраивал.

Мы сыграли человеческую свадьбу, когда мне исполнилось двадцать пять. Несмотря на то что я ранее не видела необходимости в браке, дракон не мог позволить нам и дальше находиться в столь неопределенных отношениях. Ведь цмоки издревле чтили и уважали традиции. После очередного намека на то, что он попросит фоков утопить меня, поскольку драконы не благоволили незамужним – я согласилась. Раньше Ян частенько донимал меня наставлением о том, что я должна выйти замуж – это было моей обязанностью из-за магии, которой я прежде обладала и должна была передать потомкам.

И я действительно вышла замуж. Просто так получилось, что за него.

Через два года родилась наша дочь. Полудракон. Мы назвали ее Аней. На дни ее рождения в доме собиралась практически вся семья Яна. Валентина, Гай, Алексей с Вольгой и детьми, Александра, даже Константин покидал ад, чтобы увидеться с племянницей.

Он всегда являлся в обществе костомах и каждый год приносил Ане куклу, выточенную из рубинов его подданными. На ее десятилетие Ян наконец разрешил позвать Морану, и она приняла приглашение.

Мы прожили долгую счастливую жизнь. Я занималась любимым делом, с успехом окончив Художественную академию. Позже Ян помог мне открыть галерею. Мое творчество было наполнено тем, чем я жила и через что прошла в те далекие дни, когда полагала, что реальность разбита вдребезги, а мой внутренний мир навсегда разрушен. Полотна хранили то, что я не забыла и не хотела забывать. Тем, что я сберегла в себе и что навеки врезалось в память, оставив отпечаток.

Я рисовала и Константина, явившегося ко мне в образе черного духа, и озерницу, певшую мне песни, костомах, прекрасную Барбару в виде призрака, защитившую меня от волков, Роксолану, трагически павшую в битве, изображала кладбища и могилы. Кому-то мое искусство казалось глубоким и наполненным, кому-то жутким и мрачным, но я находила его красивым. Я чувствовала умиротворение по отношению к тому, в чем люди ощущали ужас. И вдохновлялась этим. Я видела начало там, где многие видели финал. Я меняла страх на легкость, а кажущуюся бессмысленность жизни на вечность существования души. Я превращала разрушение в созидание.

Я успокаивала тревоги, которые рождались из-за неспособности других людей смириться с потерями и смертью. Я верила, что своим творчеством помогаю тем, кто хоть на миг задерживается у моих картин и вглядывается чуть дольше, чем нужно во тьму – в ней они могли разглядеть не только монстров, а надежду. Ведь в них можно узреть ночь, которая всегда является предвестницей рассвета.

Мы с Яном состарились вместе – я приняла решение не пользоваться молодильными яблоками.

И Ян был прав: то была моя последняя попытка найти прелесть в каждом отрезке человеческой жизни, и я не хотела упустить ни один из них.

Ян проходил через это со мной, хотя возрастные изменения дракона фальшивы – он использовал магию, чтобы мы выглядели милой парой приветливых старичков.

Я умерла на девяносто седьмом году жизни в собственной кровати, в окружении самых близких – мужа и дочери. Морана пришла за мной, как и обещала – пока моя семья осталась в яви улаживать вопрос с похоронами моего тела, которое не значило для нас уже ничего, но много для тех, кто считал нас близкими и друзьями – я неторопливо отправилась вслед за Мораной по дороге, ведущей меня к Калиновому мосту.

Впервые я шагала по нему сама, ступая по раскаленному металлу, не ощущая жара, не обжигаясь. Я пересекала мост, став призраком, душой. На рубеже, в деревянном тесном гробу я провела не слишком много времени – в моем случае все оказалось быстрее, чем мы ожидали.

Мне было почти нечего вспоминать.

У меня не было ни сотен воплощений, не тысяч лет, проведенных в обители живых. Кроме жизни, которая только что оборвалась, имелись лишь две предыдущие. В первой, совсем короткой, меня – тогда маленького мальчика в возрасте пяти лет – насмерть сбил автомобиль. Моя душа вернулась в явь, пошла на новый круг рождения, потому что не смогла отпустить маму и папу, успела узнать, что такое любовь, но не имела возможности получить ее в достаточной мере, и отчаянно жаждала еще.

Во второй я была северным оленем, покинувшим стаю, живущим годы во всепоглощающем одиночестве, умершим в уединении, забытым всеми, замерзшим в холодном снегу в февральскую метель.

А после родилась Ава Аранская. Моя душа была совсем молодой, можно сказать, новой.

Мне сразу вспомнилась песня Велеса, которую он пел, сидя в лодке, плывущей по млечной реке в ирий:

Душа оленя вечной была, как вечным был зимний лес.

Как лес, что любил он всем сердцем своим,

где мечты схоронил белый снег.

И вновь обернувшись сиянья комком,

ступил в свою новую жизнь.

Столь странный путь, столь иной,

но счастливый. Шептал ему ветер – очнись…

Велес знал. Он видел меня насквозь, хоть и заявлял, что подобное невозможно, не признаваясь даже Яну, что имеет такую способность.

Но иначе и быть не могло: именно Велес переправлял души из нави в мир живых.

Ему известно о нас абсолютно все.

Когда я прошла искупление, рядом уже была моя семья. Разрешив насущные вопросы в яви, они последовали за мной – Ян и Аня. Дракон подал мне руку, помогая подняться из деревянного ящика, приглашая ступить на землю мира, который станет моим домом навсегда.

Встречали меня и остальные – рядом с Мораной стояла Валентина. Черная тень, являвшая собой Константина, недвижимо замерла, приветствуя меня. В отдалении ожидали и Гай с Велесом. Встретившись взглядом с изгнанным богом, я заметила на его лице широкую загадочную улыбку, значение которой могли сейчас понять только мы вдвоем. Он подмигнул мне, и я кивнула, давая понять, что вспомнила о его песне.

На лице Яна отражалось неподдельное волнение – перед ним я выглядела той же самой молодой женщиной, с короткими волосами цвета темного шоколада, с ореховыми глазами, но внутри я могла быть кем-то другим, кто должен вмещать в себе иные, вспыхнувшие в памяти воплощения.

Ян был готов узнать меня новую и принять той, кем я на самом деле являлась, но его всегда волновало, буду ли я по-прежнему любить его, став кем-то еще, точнее, став самой собой.

Широкая ладонь Яна легла на мою щеку, нас разделяло расстояние в небольшой шаг. Его глаза с любопытством и одновременно едва заметным смятением заглядывали в мои. Я мягко улыбнулась, дескать, ему нечего бояться, а тревоги напрасны.

– Посмотри, – шепнула я, приглашая его отправиться в мои мысли, давая разрешение узнать мое прошлое.

Брови Яна сошлись на переносице. Он кивнул.

Минула минута, но его лицо уже разгладилось, а об эмоциях свидетельствовал лишь шумный тяжелый выдох горячего драконьего пара.

– Твоя всего-навсего третья жизнь? – проговорил он с оттенком возмущения, злясь на себя, а может, и на Тьму. – Прекрасно. Худшего я и правда не мог предположить.

Он справедливо полагал, что я в принципе и не пожила, и ничего особенного не повидала, но истина заключалась в том, что моя последняя жизнь была одной из лучших, о которой можно только мечтать – я бы не променяла ее на десятки, и сотни, и тысячи воплощений.

И она стала такой благодаря ему, несмотря на боль в прошлом, которую мне пришлось вынести. Ян сумел подарить мне невероятное счастье – у меня не хватит и миллиона лет, чтобы его отблагодарить.

Я подаюсь вперед и нежно целую Яна в щеку. Он приобнимает меня и дарит ответное касание губами, приникая к моему лбу – жест полон теплоты, заботы, покровительственности, словно не было без малого века, за который я состарилась вместе с ним.

И сейчас я будто все еще была той нежной беззащитной девчонкой, которую он всегда оберегал.

Затем Ян манерно протягивает ладонь и приглашает меня отправиться в путь. Я беру его за руку, переплетая наши пальцы, за другую ладонь меня берет наша дочь, и мы втроем движемся к Моране.

– Итак, – начинаю я, – теперь я должна работать всю жизнь? Пока не схлопнется Вселенная или Тьма не сотрет себя с ткани бытия? Удручающая перспектива в контексте бессмертия.

Ян усмехается:

– Ну, тебе будет подвластно время, поэтому свободная минутка у тебя, конечно, найдется. – Он бросает горящий взгляд в сторону матери. Взгляд, таящий былую горечь от давней обиды. Но более смягченный, чем раньше. – И полагаю, получится как-то договориться с Мораной по поводу выходных. – Он снова оборачивается ко мне и смотрит на меня пылающими аквамариновым светом глазами – глазами цвета вечности.

Какое будущее ждало нас впереди? Каким оно станет и насколько долгим? Никому не подвластно подобное узнать. Покажет лишь время. И мы просто шли, рука об руку, навстречу грядущему, навстречу невозможному счастью, которое однажды я случайно нашла среди мрака и тьмы. Шли проживать свою собственную вечность рядом с теми, кто бесконечно нам дорог.

Примечания

1

Архитектурный памятник; расположен в городе Несвиже (Минская область Беларуси). Несвижский замок был основан князем Н.Х. Радзивиллом Сироткой в конце XVI столетия, являлся родовой резиденцией Радзивиллов на протяжении нескольких веков. (Здесь и далее прим. автора.)

2

Согласно легендам, Черная дама, или Черная панна, – призрак Несвижского замка.

3

Представительница рода Радзивиллов, жившая в XVI веке; жена государственного деятеля Станислава Гаштольда, а потом великого князя литовского и короля польского Сигизмунда II Августа.

4

В славянской мифологии – бог грозы, войны и воинской доблести. Согласно легендам, главный антагонист бога Велеса.

5

Речь идет о двенадцати статуях высотой в человеческий рост, изготовленных из золота и серебра и украшенных драгоценными камнями. По легенде, статуи апостолов пропали из Несвижского имения во время войны с Наполеоном; их местонахождение по сей день не установлено.

6

Термин используется в психологии в тех случаях, когда жертва испытывает симпатию по отношению к агрессору (иногда симпатия взаимна), причем сами ситуации варьируются от бытовых до представляющих угрозу жизни. Под воздействием сильного эмоционального переживания жертва начинает сочувствовать агрессору и всячески оправдывать его действия.

7

Архитектурная достопримечательность Гомеля; дворец был создан в конце XVIII века, реконструирован в первой половине XIX века и является одним из образцов классицизма.

Content

Алла Грин
Цвет ночи. Кобальтовый дракон

Глава 1 Прибежище цмоков

Глава 2 Черная королева

Глава 3 Война драконов и волков

Глава 4 Алая река

Глава 5 Ночные гости

Глава 6 Шторм

Глава 7 Наследники ада

Глава 8 Сны Мораны

Глава 9 Бог конца света

Глава 10 Проигранная битва

Глава 11 Лестница в пекло

Глава 12 Владыка преисподней

Глава 13 Порубежный мир

Глава 14 Цвет звезд

Глава 15 Тьма и смерть

Глава 16 Восход

Эпилог Последняя жизнь

Примечания