Катринетт

Царская гончая. Книга первая

Посвящается:

Моей маленькой семье из мамы и собаки, а также другу, что обещал мне насмехаться над рукописью, но стал ее самым преданным читателем.

© Катринетт, 2024

© Детская литература, 2024

Пролог

Его не было рядом, а ведь он обещал прийти и поддержать. Принести пару чашек кофе, ради которых Авен согласилась на эту глупость. Во всяком случае, она пыталась убедить себя в том, что дело только в карамельном латте и ее неоспоримой продажности, а уж никак не в Этране.

Авен стояла перед полной аудиторией. Стол перед ней был совершенно пуст. Она знала, что хочет сказать, ей не требовались подсказки. Миасс, преподаватель одного из самых престижных институтов Санкт-Петербурга, выглядел удивленным. Его студенты вели себя тихо. Именно он пригласил Авен прочитать лекцию. Студенты разглядывали ее с неподдельным интересом. От нее действительно было сложно отвести взгляд. Невысокая, хорошо сложенная, она скрестила руки на расшитом камнями корсаже. Медные волосы лежали на оголенных плечах, словно раскаленное стекло. Тонкие пальцы с блестящими черными ногтями постукивали по предплечьям.

– Церковь раскололась надвое с появлением Новых Богов. Что забавно, ведь до них были еще и Бесы, коих отвергли и не возвели в столь почетный статус. Одни верили в Смерть и три ее ипостаси: Смерть-наказание, Смерть-освобождение и Смерть-вознаграждение, а также чтили семь Грехов-покровителей. Алчность благоволила торговцам и наказывала бездельников. Гнев помогал представителям военного ремесла и не терпел трусов. Гордыня покровительствовала знатным родам и власть имущим и строила козни безымянным крестьянским семьям. Уныние благоволило писателям и художникам и изводило тоской темный, далекий от искусства люд. Похоть благословляла брачные союзы и крепкие семьи, тех же, чей брак был не ладен, она не одаривала детьми. Чревоугодие помогало земледельцам и скотоводам, беря в ответ жертвы и дары, если же те были плохи, то урожая и здорового скота крестьянам было не видать. Зависть отвечала на мольбы страждущих и наказывала людей в обмен на дары. Старые Боги иногда являлись послушницам храмов, и те несли их волю в народ, направляя. А Новые Боги и сами были выходцами из простых семей. И оттого люд принял их быстро и тепло. Новые Боги творили чудеса, не прячась и не передавая волю свою через послушниц. Катерина помогала Солнцу светить ярче, тем самым увеличивая посевной сезон. Порою крестьяне могли собрать не один, а несколько урожаев в год. Ее звали Богиней Света. Константин же имел власть над непогодой, в его руках была вьюга, ветер и проливной дождь. Его звали Серым Богом. Не столь любимым он был, как Катерина, но все же почитаемым в особенно засушливых землях. Люди приняли Новых Богов, веря глазам и чудесам, отринув старые устои и позабыв о душах, за которые так боялись. Смерть-наказание больше их не страшила. Они и не предполагали, что Смерть и Грехи никуда не исчезли, как и их власть над людскими душами.

Молодой человек с предпоследнего ряда поднялся. Его глаза горели.

– Авен Л´Йер, вы упоминали Бесов. Кто же тогда они?

Авен выразительно взглянула на преподавателя из-под полуопущенных ресниц. Миасс смущенно опустил голову, и окрашенные розовым волосы упали на лицо, скрывая обреченное выражение. Она растянула в улыбке вишневые губы.

– Бесы были промежуточным этапом между Старыми и Новыми Богами. Они застыли в янтаре из пространства и времени, неся верную службу своим Грехам. Тогда люди еще не были готовы отречься от Смерти и пантеонов Грехов и отвергли Богов, заточив их в горных ущельях и в глубинах Черных озер. Им не возносили молитв, не почитали и не изображали на фресках. Отвергнутые, они ждали своего часа. Когда ни Старые, ни Новые Боги не отзывались на мольбы, люди шли к тем, кого сами когда-то изгнали. И Бесы всегда откликались на зов, как бы тих он ни был. Неизбалованные преклонением, они слышали каждого, кто нуждался в их покровительстве.

Авен Л´Йер обвела собравшихся в аудитории взглядом и усмехнулась. Так, словно воспоминания злили ее ровно столько же, сколько и доставляли удовольствие. Она никогда не рассказывала эту историю. Она жила по ту сторону и знала то, о чем остальные не могли и допустить мысли. События минувших лет жили в ее памяти и стенали, умоляя поведать обо всем, что она знает. «Для полноты картины», – уверяла себя она, зная, что лжет. И Авен поддалась.

– Однажды сломленные люди нашли верную тропу, что привела их к спасению. Они искали зверя ли, человека ли, кто может помочь им преодолеть все сомнения в правильности выбранного пути. Встретили люди ту, о ком веками слагали легенды – ведьму, соткавшую двух гончих из земли и глины, любви и одиночества. Поверья гласили, что псы способны найти кого угодно, будь тот человек живым или мертвым. Коротала века ведьма в глухом лесу, где из ее горьких слез со временем образовалось озеро. Темное и бездонное. Считалось, что, заглянув в него, она узнает прошлое и будущее, прикоснется к тайнам и истинным помыслам.

«В черном озере на дне

Сидят Бесы в пустоте.

Шепчут о Тумане, башне,

О дожде и том, как страшно,

Змеям с двумя головами,

Что взаперти живут веками».

Студенты слушали Авен затаив дыхание. Довольная произведенным эффектом, она уселась на край преподавательского стола и заговорила чуть тише:

– А вообще, все началось не с Черного Озера, а гораздо, гораздо раньше…

Авен улыбнулась. Допила кофе из бумажного стаканчика и неторопливо продолжила рассказ. С каждым словом на лице все отчетливее проступала грусть, которую она прятала за маской холодного безразличия. Так долго, что Авен сама не уверена, сколько чувств все еще способно испытать ее окаменевшее сердце.

– Сломленные люди тянулись друг к другу, словно мотыльки, летящие на свет. Дороги вели их на двенадцатый день шествия конвоя в столицу. Там, после суда, Амура Разумовского ждал смертный приговор за все его происки против царя и Богов. Он так желал отмщения за годами кровоточившие душевные раны, что совсем позабыл о тех, кому судьба его была небезразлична. Амур, отвергший Богов и семью, не предполагал, что были еще люди, молившиеся о его душе. В тот же день, на окраине Москвы, юная воровка пошла на свое последнее дело, еще не зная, что некоторые нити судьбы, какими бы затейливыми узорами они ни вились, соприкоснутся в самый неожиданный момент. Боги не всегда отвечали людским мольбам. Бесы же отвечали всем.

Все началось на двенадцатый день шествия конвоя в столицу, где должны были казнить Амура Разумовского. Убийца престолонаследника и самый верный пес своего царя, решивший поставить на колени всех, кто осмелится помешать его мести, чего бы это ни стоило…

Часть первая

Смертники

Глава 1

Спасенный пленник

Амур

Кафтан небрежно брошен на стуле подле незастеленной кровати. Простыни мятые и все еще теплые. Блестящая ткань кафтана, расшитая крупными цветами, переливается от насыщенно-медного к золотому в свете десятка толстых свечей, расставленных в опочивальне.

Идэр не любит темноту так, как я. Ей кажется, будто мгла скрывает ужасы, а я думаю, что свет заставляет нас верить глазам, а не чутью, усыпляя бдительность.

Застывший воск давно заполнил подсвечники и потек на ковер и паркет.

Маменька будет в ярости, как, впрочем, и всегда. Очередные вещи, испорченные Идэр по невнимательности.

Накидываю тщательно выглаженную белую рубашку с обтянутыми шелком пуговицами. На груди и манжетах традиционный узор – красные завитки с цветами чертополоха и змеями.

Теплый весенний воздух наполнен запахом сирени, одеколона и страстно любимых мной мятных леденцов. Медная коробочка со сладостями ждет меня на тумбочке, в которой Идэр когда-то хранила украшения.

Со дня помолвки нам пришлось найти ящик для побрякушек побольше.

Любовь к красивым жестам передалась мне от матери. Она, как и я, в первую очередь падка на внешнюю красоту. Что значит большое сердце, если лик столь уродлив, что постыдно задержать на нем взгляд?

Идэр, моя невеста. Главное украшение моей спальни.

Девушка в пеньюаре красуется перед большим зеркалом, заключенном в кованую раму. Нежно-розовая полупрозрачная ткань контрастирует с загорелой кожей. Идэр примеряет новые яхонтовые серьги, которые я меньше часа назад подарил ей за ужином. Темные прямые волосы ниспадали до лопаток. Не решаюсь подойти ближе, с замиранием сердца слежу за каждым ее движением.

Терпеливая, послушная и кроткая. Такая, какой должна быть идеальная девушка.

Скрывать такую изящную фигуру под бесформенной рясой было ее вторым преступлением после красоты.

Высокая и худая, не такая белесая, как аристократки. Ее движения не отточены, как у дев из знатных семей, зато она умеет нравиться.

Идэр оборачивается, одаривая меня обворожительной улыбкой.

И пускай она отдает всю себя, мне всегда будет этого мало. Я хочу большего. Мне всегда будет не хватать.

– Нравится? – с глупым влюбленным придыханием выговариваю я. Знаю ответ на вопрос, но не устану повторять его из вечера в вечер, всякий раз, когда на тонких пальчиках виднеется новое кольцо или же длинную шею украшает только что купленное колье.

Ничего не могу поделать с неимоверным удовольствием, получаемым от похвалы и признания моей исключительности. Любая возможность поговорить должна быть использована. Тем более, если речь о том, как сильно она меня любит.

– Конечно, – ласково отвечает она.

Я кратко киваю, понимая, что нам уже нужно идти. Царь не любит ждать. В спальню проходит пара служанок в передниках, надетых поверх льняных платьев. Они молчат, едва слышно шелестя подолами. Идэр издает протяжный писк, видя платье в руках прислуги. Наряд расшит бисером и драгоценными камнями. Ее густые темные брови поднимаются, она хлопает в ладоши от восторга. Глядя на ее детское ликование, мне не удается сдержать улыбки.

Я люблю ее. Она – все, чего я мог хотеть. А на свете нет прекраснее чувства, чем получать то, что желаешь.

* * *

Сегодня я в очередной раз пообещал себе, что не умру. Мои конвоиры клялись в обратном.

Солнце светит над головой, обжигая голые плечи, живот и спину. Кожу стянуло, и при каждом наклоне или резком повороте она лопается. Кровь сочится из ран, оставленных плетью на спине. Они не заживают уже одиннадцать суток – ровно столько, сколько мы движемся на Север.

Царские дружинники возлюбили ближнего своего в моем лице настолько, что бить меня разрешается только тому, кто отличится особой доблестью. Я ответил бы им взаимностью, но руки скованы.

Идя на казнь, я не боюсь презрения разгневанной толпы или манерных улыбок Совета, что вынесет мне смертный приговор. Меня пугает лишь липкое ощущение собственной никчемности. Оно не покидает меня ни на миг, напоминая, что даже дикий зверь, будучи в клетке, должен принять правила дрессировщиков. Иначе его ждет участь ковра под сапогами правосудия.

Правда, я все равно погибну, несмотря на повиновение властям.

И я… сдался. Точнее, мне пришлось отодвинуть фантазии о побеге на второй план. На первом у меня был плотный угольно-черный льняной мешок, преградивший взор. Все, что мне оставалось делать, – это слепо плестись в тишине.

Дружинники не лучшие собеседники.

С каждым шагом приближаясь к смерти, я все глубже увязаю в воспоминаниях, озадачивая себя единственным вопросом, имеющим смысл: «Когда все пошло наперекосяк?»

Я винил всех: царя, Богов, мать и свою невесту, но не себя. Я – жертва обстоятельств. Меня растили искусным убийцей. Мать привила любовь к интригам, поощряла холодное отношение к чужим чувствам. Холодный расчет – вот что, по ее мнению, могло сделать из меня достойного человека. В пример она всегда ставила себя.

Селенга Разумовская не раз повторяла, что еще до моего рождения мне было нагрето местечко при дворе – место личной гончей царя. Следопыт, наемник, один из ближайших соратников и просто сопровождающий на охоте. Правила были просты: званые ужины во дворце за послушание, розги за неповиновение.

Боги не направили меня на путь истинный, когда я пришел к покоям наследника престола. Они не укрыли мою семью от несправедливого приговора и не затушили праведный гнев, что позже разгорелся костром возмездия в мою честь.

И все равно я забрался выше, чем мог надеяться в самых смелых мечтах. За это и поплатился. Падать в подземелье было больно, еще больнее – выбираться.

Все годы заключения я каждую секунду представлял, как отыграюсь, когда выберусь.

Если выберусь.

Мне удалось прожить слишком долго для того, кому был уготовлен столь короткий век. За годы в Лощине дружинники не раз перемололи в порошок мои кости, но так и не убили меня. Царь Райрисы, Волган Воронцов Пятый, уготовил мне другую участь.

Он всегда любил представления, но лишь те, где не являлся главным шутом. Таких, к его огромному сожалению, было ничтожно мало.

Приговор обязан вынести Совет – приближенные правителя. Они, как и узурпатор, восседают в Святом граде Дождя, новой столице.

Крысы более не селятся в сараях и погребах, а греют шкуры в дворцовых палатах на бархатных банкетках.

Старую столицу постигли разруха и мор. Еще одно последствие правления князей на местах. С мором не управились вовремя, и болезнь опустошила все южное побережье, достигнув и без того пустующих Рваных Берегов.

За первым мором последовала новая эпидемия, но власть имущие ничему так и не научились. Десять княжеств, объединенных под началом Волгана Пятого, с трудом держат оборону своих жалких клочков земли.

Райриса моего детства, по рассказам матери, была великой. Сейчас от величия осталось кострище да сумасбродная местечковая власть. Удушив Юг, паразиты заселили Север, обосновавшись в Святом Граде Дождя.

Добраться до новой столицы к первой дате моей казни помешала эпидемия, поразившая Западную часть царства. Люди начали сходить с ума. Дошло до того, что они, сбиваясь в стаи, как волки, вырезали деревни и города.

Мор сменило всепоглощающее безумие.

Ну не тварь ли Судьба, если она есть? У Грехов есть чувство юмора, подарившее мне лишние пару лет жизни.

Поначалу, после моего ареста, было принято решение переждать голод на Юге, а потом все как-то затянулось с приходом безумия с Западных земель.

Я гнил в промозглой тюрьме, пока в родном краю некому было убирать мертвецов с улиц.

И все же обо мне не забывали. Царь писал мне письма.

Когда-то я был не только убийцей его сына, но и другом.

Теперь я – убийца, что купается в угасающих лучах любви и уважения, а Волган – убитый горем отец, чье правление приближается к закату как никогда быстро.

Не знаю, чья потеря разозлила его сильнее, но от бранных выражений, нацарапанных на бумаге, я едва не надрывал живот от смеха.

Женщины – еще один атрибут прошлого.

Женщины, коих глупцы считают вторым сортом, лишенными душ, безмерно коварны, что не может не восхищать. Но за каменными стенами темницы женщин нет, а свою милейшую невесту я желал видеть в последнюю очередь.

Я перещеголял всех своих именитых преступных предшественников. Не каждому удавалось сомкнуть свои пальцы на шее единственного наследника престола, оберегаемого как зеницу ока. Я видел, как жизнь гасла в его прекрасных зеленых глазах, доставшихся ему от папочки, и одаривал его искренней улыбкой в ответ на мольбы сохранить ему жизнь.

Люблю вспоминать о ночи своего триумфа, когда мне удалось превзойти самого себя.

Но каждая ночь сменяется утром. Признаться, я не знал, когда солнце восходит, а когда заходит за горизонт. Я просто чувствовал тяжесть каждого нового пробуждения. Оно будто бы еще сильнее отдаляло меня от призрака свободы, маячившего на границах сознания.

Иногда, в смраде испражнений и затхлости, я чувствовал вольный ветер, некогда беззаботно трепавший мои волосы, и аромат страстно любимых мною мятных конфет. Подсознание играло со мной злую шутку, подталкивая к бездне, именуемой безумием. И хоть на протяжении своего существования я, безусловно, только и делал, что балансировал на ее грани, перспектива провалиться в зловещую пустоту сумасшествия пугала. Перед сном и сразу после пробуждения я увязал в фантазиях, что очень скоро превращались в планы мести. Изо дня в день я, со всей свойственной мне педантичностью, продумывал каждую деталь.

– Ну, здравствуй, Амур Разумовский.

Спотыкаюсь, услышав знакомый голос. Земля уходит из-под ног, и голова наполняется сотнями мыслей, но я не могу поймать ни одну из них.

– Меньше чем через пару недель тебя казнят в Святом Граде Дождя, – вмешался другой человек. За его словами следует удар прикладом в бок. Подсохшие раны, оставленные плетью, вновь кровоточат. Шум в ушах заглушает разговоры заключенных в шеренге.

Этого просто не может быть!

Дружинник скрипуче хихикает и продолжает:

– Изрядно же мы потрудились, таща вас на Север. Я выпью горючки, когда огласят твой приговор. Куплю себе куртизанку, добротно прожаренный кусок оленины. И отпраздную твою смерть.

Это мы еще посмотрим. Я вырву его язык и заставлю захлебнуться в собственной крови.

Она здесь.

Замедляю шаг и с несвойственным мне дружелюбием несу околесицу, отвлекая дружинника:

– Не переусердствуй с продажными женщинами, они знают толк в торговле, – хриплю я, едва ворочая языком после затяжного молчания. Спотыкаюсь, кажется, о корень. Звякают кандалы.

Перед глазами всплывают очертания шикарной женщины. Идеальная бронзовая кожа, хищные карие глаза и цепкие когти, готовые вырвать сердце ради пары золотых монет.

Нет, нет, нет! Только не сейчас!

Делаю глубокий вдох, будто это может затушить пожар, бушующий в груди.

– Это почему?

Он удивлен. Еще сбавляю шаг, насколько это вообще возможно, лениво разминаю скованные за спиной кисти.

Я должен быть готов.

Из-за мешка нет возможности разглядеть собеседника, потому просто поворачиваю голову в сторону, откуда доносится голос.

– Поверь моему опыту, – смеюсь я. Звуки вырываются сиплым карканьем. – Сегодня ты покупаешь ее, а завтра она продает тебя и твои вещи на ближайшем рынке.

– В каком смысле, Зверь?

Судя по голосу, он не может быть старше меня. Походка быстрая, слегка подпрыгивающая. От него пахнет жаренным на костре мясом и сушеными яблоками. Невысокий. Ему приходится делать три шага, когда я делаю два. Дружинник слишком наивен, голос его мне не знаком, да и молод, из чего можно сделать вывод, что он новобранец.

Это будет просто.

Криво улыбаюсь. Песок из мешка тут же попадает в рот.

– Женщины очень хитрые, – заговорщицкий тон, будто делюсь с ним сокровенной тайной. – Даже самая глупая с виду дама умнее тебя.

– Неправда! – возмущенно и будто обиженно шипит дружинник, сопровождая негодование тычком дула ружья в оголенный бок. Холод металла заставляет меня едва заметно дернуться. Его явно зацепили мои слова. Беспечно пожимаю плечами. Грубая мешковина царапает кожу, из-за чего она постоянно чешется.

– Девушки… – мечтательно тяну я. – Они прекрасны. Жаль, что ты никогда не можешь быть уверенным в их преданности.

Второй человек недовольно хмыкает.

Она.

Слабое дуновение ветра ласково толкает в спину, и мир становится чуть темнее. Пение птиц и хруст сухих веток с непривычки режут слух. Песок постепенно сменяется твердой землей. Даже перешептывания заключенных стихают. Дышать гораздо легче. Прохладный лесной воздух проникает сквозь ткань, пахнет хвоей и травами. Мы вступили в центральные леса. Еще пару ночей, и мы окажемся у подножия Змеиных Хребтов, а оттуда до новой столицы рукой подать. Неделя, может, дней десять, и я встречусь с царем и Советом.

– Эй, красавчик, чего унываешь? – пропевает нежный женский голос справа.

Он принадлежит спутнице новобранца. Расправляю плечи, чувствуя, как дуло ружья упирается в бок. Раздается смешок. Девица явно довольна собой. Не узнать ее голос невозможно. Тяжело признаться, но я рад вновь услышать Идэр спустя столько лет.

– Зилим, прогуляйся. Я поболтаю с этим отребьем.

Ответа я не услышал. Мы продолжаем идти. Тупая головная боль утихает, оттесненная очередной злой шуткой Судьбы. Идэр насвистывает знакомую мне мелодию, но я никак не могу понять, откуда же она. Она будто подражает птицам, но изрядно фальшивит.

Песня из прошлого – подсказывает чутье.

Как эту чертовку угораздило исполнять столь деликатное распоряжение?

Глупый, глупый и самонадеянный Волган в очередной раз собрал вокруг себя идиотов. Целый отряд.

Оружие, упертое под ребра, не дает вдохнуть полной грудью. Но даже это не мешает мне почувствовать внезапно накатившее спокойствие. Оно, будто туман, окутывает сознание, притупляя боль и отгоняя мучительные мысли о побеге.

– Как скоро?

С губ срывается вопрос, терзавший разум годами. Собственный севший голос кажется чужим.

– Скоро, скоро.

Идэр спокойна. Настолько, что начинает меня злить.

Изменилась ли моя предательница с нашей последней встречи? Годы моего заточения наложили видимый след на ее лик?

Громкий лай врывается в пение птиц, заставляя меня дернуться в попытках понять, откуда звук.

Откуда в такой глуши псы, да еще и столь писклявые?

Мотаю головой по сторонам, но не слышу ничего, кроме смеха дружинников и перешептываний заключенных, которые внезапно оживились, а потом резко замолкли.

– Может, даже сейчас, – добавляет Идэр и бьет меня прикладом в плечо. Валюсь на колени, чувствуя, как она приземляется рядом. Так близко, что я чую мяту.

Я мог бы придушить ее, стоило всего лишь вытянуть руки. К сожалению, такой возможности нет.

Идэр, схватившись за мешок на моей голове, тянет меня вниз. Сосновые иголки и мелкие веточки впиваются в голую грудь, когда раздаются выстрелы. Затем первый крик. Укладываюсь возле Идэр, прижимаясь к земле. Кто-то падает сверху, и горячая кровь попадает мне на спину. Под увесистым телом дышать становится труднее. Упираюсь лбом в землю, выплевывая остатки пыли изо рта.

Шум выстрелов перекликается со свистом стрел. В суматохе сложно понять, сколько нападающих. Не верится, что моей милой предательнице удалось собрать отряд спасателей для убийцы царевича.

Впрочем, мораль имеет тихий голос, порой тонущий в звоне монет.

Все закончилось так же быстро, как и началось. После залпов мир будто онемел. Никаких больше птиц, лая и голосов. В бездвижном воздухе повисли запахи пороха и металла, вытеснившие собой аромат мятой травы и свежести. Чьи-то руки отбрасывают мертвое тело в сторону, вцепляются в мои плечи и помогают подняться.

Мужчина. Он снимает мешок. Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к ослепляющему солнечному свету, пробившемуся сквозь густые кроны деревьев. Пыль танцует в воздухе. Стройные стволы сосен, ровные как на подбор, обрамляют две разбитые колеи, исчезающие далеко впереди.

Тела. Очень много трупов.

Дружинники в красных оборванных кителях лежат навзничь, с запрокинутыми головами и перекошенными смертью лицами.

Передо мной стоит загорелый, вымазанный в грязи восточный парень в одних штанах, комично облепленных листьями. На жилистом плече висит ружье кого-то из дружинников – на прикладе вырезано изображение медведя. Пасть его раскрыта, обнажая острые зубы.

Шрамы на лице и шее предательски чешутся. В черных волосах моего спасителя запутались ветки, напоминающие оленьи рога.

– Ну, здравствуй, Амур, – расплывается в кривой улыбке Хастах. Его острое и угловатое иноземное лицо будто не предназначено для улыбок. Восточные жители никогда не славились рвением в демонстрации зубов, как, например, западные мерянцы. Вторые скалятся по делу и без.

Карие глаза моего друга хитро скользят по телам, усыпавшим лесную тропу, словно опавшие листья. Спины касается холодная ладонь.

– Я же говорила, они справятся.

Идэр не обращается ко мне. Скорее, слова адресованы Хастаху. Не оборачиваясь, брезгливо сбрасываю ее руку. Она обходит справа и встает напротив. Совершенно такая же, как в последнюю ночь, когда я ее видел. Одетая в военную форму, она встает подле моего старого друга и самодовольно озирается по сторонам. С первого взгляда они похожи на близких родственников.

Южане все похожи между собой.

Загорелая кожа блестит от жары. Волосы немного отросли, передние пряди слегка выгорели на солнце, став светло-коричневыми.

Дважды должник своей предательницы.

– Не присваивай мои идеи себе, Идэр.

Из-за близко прижавшихся друг к другу деревьев выходят двое. Высокий темнокожий мужчина крепкого телосложения, гремя цветными бусинами на свалянных волосах, подскакивает ко мне за пару размашистых шагов, по пути бросая оружие на землю. Его худой рыжеволосый спутник остается стоять, смущенно опустив голову.

– Ты ж мой хороший! – громогласно прикрикивает Катунь Нахимов, отрывая меня от земли, заключив в крепкие объятия. Нервно фырчу в ответ.

Я и не думал увидеть их снова.

Они пришли за мной после всего, что произошло. Вернулись спустя столько лет, а я не чувствую ничего, кроме усталости.

– Спасать его, чтобы придушить? У нас трое и так полегли.

На мой немой вопрос Катунь стукается лбом о мою голову, протягивая:

– Нам нужно было мясо, чтобы отвлечь внимание дружинников. Лучшие наемники – те, с которыми не нужно расплачиваться.

Его ответ меня более чем устраивает.

Хастах доволен добычей, хотя по унылому виду этого и не скажешь. Он подходит ближе к телам заключенных и конвоиров. Друг не торопясь переворачивает трупы дружинников, обыскивая их карманы. Трогать заключенных не имеет смысла. У нас ничего за душой нет. Может, и душ-то нет. Когда мои ноги вновь касаются земли, я не могу сдержать истеричный смех.

Несвойственно для меня.

Рыжий паренек шагает вперед. Его янтарные глаза светятся от радости, а на скуластом лице виднеются глубокие ямочки. Он улыбался так широко, что его детское лицо того и гляди треснет.

– Мы тут собрали вещичек в твоем стиле, – глупо скалясь, пропел Стивер Ландау, протягивая мне мешок, похожий на тот, что был на моей голове.

«Никто больше не посмеет сломить меня», – твержу себе.

Мнусь, но забираю подарок.

Свободной рукой Стивер теребит рыжие кудри, перевязанные на затылке кожаным шнурком.

– С трупов? – усмехаюсь, следя за тем, как Хастах набивает мешок, прикрепленный к кожаному ремню его потертых штанов, вещицами с еще не остывших тел. Стивер смущается.

– Я клялся миловидной торговке, что это не для меня, но она все равно не захотела встретиться со мной еще раз.

Вытаскиваю серую мятую рубашку и поспешно надеваю ее, скрывая от друзей более сотни шрамов, уродующих спину и грудь.

– Уверен, что дело в одежде?

Идэр скрещивает руки на груди. Ее тонкие длинные пальцы вновь унизаны золотыми кольцами, по два на каждом. Застегиваю приталенный смоляной жилет и накидываю поверх плотный черный камзол. Стаскиваю штаны, щедро выделенные мне в Лощине, и слышу возмущенный возглас Идэр:

– Эй, а предупредить?

Убедившись в том, что она отвернулась, я переодеваю штаны.

Что эта лицемерка там не видела?

Удивительно, как пара тряпок может изменить внешность. Я, кажется, даже чувствую себя иначе. Друзья с широкими улыбками переглядываются. Меня не покидает беспокойное чувство, будто я вот-вот открою глаза, а вокруг будет лишь вязкая тьма Лощины.

Я так ждал этой встречи, но по итогу так и не оказался готов.

Снисходительно киваю Идэр, приветствуя, и приступаю к обуви. Кожаные туфли немного велики, потому я сильно затягиваю шнурки.

– Куда мы отправимся теперь? – бормочет Катунь, опираясь на Стивера, и без того еле держащегося на ногах. Про себя отмечаю, что они сблизились за время моего отсутствия.

У них было много времени.

– Для начала мне нужны баня и сон. Еще я хочу горючки и кукурузный хлеб.

– Полегче, дорогой Амур, мы не успеваем записывать.

Стивер, не сводит с меня по-детски восхищенного взгляда. Так смотрят на героев, но не на убийц. Идэр подхватывает смех Катуня, лишний раз напоминая о себе.

Убей Идэр прямо сейчас. Не омрачай этот великолепный день ее присутствием.

Хрип раздается откуда-то из-за спины.

Выстрел. Дергаюсь влево, подальше от Идэр. Пуля свистит мимо бедра, оставляя живописную дыру в удлиненных полах моего нового поношенного камзола. Я оборачиваюсь.

Ах, какое безобразие, они кого-то не добили! Вот и работенка для меня.

Дружинник лежит на животе, сжимая трясущимися пальцами вычищенное ружье. На груди разрастается темное пятно.

Недолго ему осталось.

Холеное упрямое лицо – единственное видимое доказательство того, что настрой его серьезен.

– Ты не уйдешь, понял? – дрожащий голос принадлежит одному из моих истязателей. Зилим, если мне не изменяет память. Мальчишка, что любит сушеные яблоки, оленину и куртизанок.

Тон его потерял былую уверенность и надменность вместе с излишками крови. Жалкое зрелище: паренек, лежащий среди тел сослуживцев.

Добей его.

По узкому подбородку кровь бежит извилистым ручейком. На вид он действительно младше меня. Может, чуть старше Стивера. Меховая шапка съехала набекрень, закрывая один глаз. Второй же в ужасе мечется.

– Да ты смеешься надо мной?

Издевательски поднимаю руки вверх, изображая капитуляцию. Медленно подхожу к дружиннику, не отрывая взгляда. Шаг за шагом приближаю смерть.

– За что ты подстрелил мой новый камзол? – возмущаюсь я. Единственный видимый глаз дружинника расширяется от удивления. Трава под ним окрашивается кровью. Под стать одеждам, символизирующим вражескую кровь, пролитую во имя царя и эфемерного спокойствия Райрисы.

Смешно. Единственная кровь, что должна быть пролита для мира в Райрисе, – царская.

– Не то чтобы новый – снятый с трупа, – неуверенно поправляет меня Стивер. Он суетливо поднимает костлявые руки, следуя моему примеру.

– Так ты соврал мне? Никакой продавщицы не было? – говорю с притворным удивлением, оборачиваясь к своим подельникам.

Еще один выстрел. Дробь мчится, разрезая теплый лесной воздух, едва не задев мою щиколотку.

Везучий. Сегодня моя нога останется со мной.

У такого строптивого полумертвого идиота есть лишь две дороги: мучительная смерть или наполненная страданиями жизнь.

– А ты все не унимаешься, да?

Усмехнувшись, присаживаюсь на колени возле дружинника.

Парень еле удерживает оружие в руках, не сводя прицела с моей груди. Он в сознании, но силы покидают его стремительно.

– Тик-так. Тик-так. Часики тикают, собиратели душ уже в пути.

Кадык парнишки дергается. Он знает, что умирает.

– Амур, – предостерегающе зовет Хастах. Мое внимание целиком сосредоточено на оружии, находящемся в опасной близости от сердца. Дула оставляют темные следы на дымчатой ткани.

Если он пристрелит меня, что изменится? Ничего.

– Где твоя смелость, дружинник? – шепчу, проводя пальцем по холодному дулу ружья. – Чего ты боишься?

Зилим мнется, не зная, говорить ли со мной. Уверен, что в детстве он слышал страшные истории о Демоне Четырех Дорог, потому не спешит с ответом. Терпеливо жду, отмечая усиливающуюся дрожь в его руках, блеск слез в единственном видимом мне глазу. По лесной тропе проносится ветер едва холоднее прогретого воздуха, но это не мешает волосам на затылке встать дыбом. Запах свежей травы и сладкий аромат цветов вперемешку с тошнотворными нотками крови.

– Того, что там больше ничего нет. Смерти боюсь.

Подбородок Зилима дрожит. Плечи понуро опускаются, и некогда крепкая хватка становится все неувереннее.

– Смерти… – певуче повторяю я, будто пробую слово на вкус. – Знаешь, – медленно поднимаю дуло ружья пальцами, пока трясущиеся руки дружинника цепляются за приклад и курок, – жизнь – сама по себе паршивая штука. Какая разница – когда? Итог всегда один. Барахтаешься или плывешь по течению, Смерть все равно дождется тебя. Уверен, ты заслуживаешь отдых.

Две черные дыры дул ружейных стволов, как две пустые глазницы, скользнули по воротнику камзола, оставив след пороха. Дружинник, словно обиженное дитя, всхлипывает, глотая слезы.

– Пожалуйста, не надо.

Он хрипит, часто и поверхностно дышит. Из его груди воздух вырывается с булькающим свистом. Как закипающий на костре чайник. Руки его уже не слушаются.

– Моя мать… она умирает.

Идэр подходит ближе, подняв руки. Хастах недовольно цокает и принимается перебирать украденные у дружинников серебряники. Считает.

– Знаю, знаю. Почему-то у всех моих истязателей медленно и мучительно умирают родители или подрастают дети.

Тяжело вздыхаю, отбрасывая упавшую на глаза челку.

– Амур, – грубо влезает в нашу увлекательную беседу Катунь. – Нам пора уходить.

Дружинник следит за каждым моим движением.

– Ладно. Последнее слово? – вопрошаю, изогнув поделенную пополам шрамом бровь, не ожидая ничего оригинального.

– Ты сдохнешь! – ядовито бросает дружинник, мерзко улыбаясь. Кровь растекается по его зубам.

Ничего нового. Тривиальный зануда.

– Тоже мне новость. Мы все когда-нибудь умрем.

Я крепко сжимаю его руку. Зилим напрягается, из последних сил сопротивляясь мне. Слишком слаб, чересчур близок к погибели.

Самое главное в хорошем представлении – его своевременное окончание.

– Увидимся на той стороне, если она, конечно, есть.

Выстрел. В первые секунды у меня звенит в ушах.

Может, я промахнулся и попал по себе?

Друзья замерли, смотрят с отвращением. Идэр поднимает лицо к небу, шепотом вознося молитвы, Катунь морщится. Хастах недовольно отрывается от пересчета чужих денег.

– Мне нужны сон, горючка, кукурузный хлеб и баня больше, чем раньше. И новая рубашка, – добавляю я, поднимаясь на ноги. Сложно сказать, кричу или говорю шепотом.

Стыдно признать, но я, кажется, скучал по ним. Но еще больше тосковал по возможности отомстить.

* * *

Мысли клубились, и их поток не иссякал ни на миг. Запястья окольцовывали сизые кровоподтеки, напоминавшие о заточении в Лощине. Помню лица тех, кто приложил усилие, чтобы превратить мою жизнь в преисподнюю. И я разберусь с каждым.

Есть две вещи, не имеющие срока давности: месть и справедливость. Вероятно, из-за того, что, по сути, это одно и то же.

– Амур, ты тут?

Вздрагиваю от голоса подкравшейся Идэр. Парни взбудоражено переговариваются, радуясь, что совершили невозможное. Перебить три десятка дружинников и десятерых заключенных – их первая победа за годы моих поисков. Но уже очень скоро дружинников хватятся, и на нас начнется охота. У нас нет времени на промедления.

Идэр терпеливо ждет моего ответа, но мне нечего ей сказать.

Я должен что-нибудь придумать, пока у нас есть возможность строить планы. Никаких опрометчивых поступков.

Мы могли бы бежать на Юг, затеряться на Болотах у Рваных Берегов, пока шум вокруг моей персоны не утихнет.

– Амур, ты чего такой хмурый?

Опять отвлекают. Собираю остатки воли в кулак, напоминая себе, что я больше не одинок.

Пора заново научиться работать в команде.

Стивер, едва заметно хромая, поравнялся с нами. Его кожа зеленоватого, болезненного цвета.

– Он всегда такой, – влезает Идэр, подвинув от меня понурого мальчишку.

Откуда тебе знать, какой я? Прошли годы с нашей последней встречи.

Стивер обгоняет нас и пристраивается к Катуню и Хастаху, шагающим впереди. У Стивера за пазухой виднеются мятые листы – нарисованная наспех карта со смазанными буквами и схематичными деревьями.

Идэр остается рядом. С трудом держу все едкие комментарии при себе. Вдыхаю прохладный лесной воздух полной грудью. Вокруг витает приторный металлический запах крови Зилима, заляпавшей мой камзол.

Свобода. Какое манящее и одновременно пугающее слово.

– Я скучала по тебе.

Идэр подлезает ко мне под руку. Дергаюсь в сторону, уворачиваясь от неуместных объятий, словно от языков пламени. Наши взгляды пересекаются, и она виновато опускает голову. Я хочу выбить из нее дурь, накричать, но лишь кратко киваю, указывая ей место. Не возле меня, а позади. Идэр покорно отстает, и я остаюсь один. Извилистая тропа разделяется, и мы идем западнее, оставляя позади дорогу в столицу. Не позволяю себе расслабиться, прокручивая одну и ту же мысль снова и снова: на этот раз все будет иначе.

Шли часы. Меня не терзали вопросами, за что я безмерно благодарен. Когда мы, наконец, добрались до небольшой реки, я нырнул в нее прямо в одежде.

Никогда не любил стирку.

Речная гладь блестит в лучах полуденного солнца. Я отгоняю от себя резные, местами пожелтевшие, листья берез, опавшие в воду.

Разве сейчас осень?

Прохладная вода смывает грязь и кровь Зилима. Выныриваю, обтирая лицо ладонями. Пальцы цепляются за рубцы. Отдергиваю руки и опускаю их в реку.

Еще никогда не чувствовал себя более живым, чем сейчас.

– Эй! – окликает меня Идэр.

Она стоит ближе всех к воде. Остальные сбились в кучку, изучая карты под чутким руководством Хастаха. Он размахивает руками, что-то доказывая Стиверу. Идэр выуживает из кармана маленький бежевый мешочек на завязках. Достает темно-зеленую карамельку и бросает ее мне. Ловлю прямо перед тем, как та падает в воду, и закидываю леденец в рот. Мята. Язык слегка немеет с непривычки. Поднимаю глаза на свою несостоявшуюся жену, надевающую серьги с массивными яхонтами.

Идэр очаровательно улыбается, пробуждая во мне отвращение к самому себе.

Глава 2

Аукцион

Инесса

Бывают моменты, когда чувствуешь себя ничтожно маленьким в огромном мире, до отказа набитом проблемами. Они цепляются друг за друга, и ты не можешь просто решить одну – их валится целый ворох. Мысли путаются, и внимание с небрежной легкостью касается сотни неважных мелочей, но не того, что его действительно требует.

«Соберись, не будь тряпкой», – внушаю себе, вытирая липкие влажные ладони о джинсы. Руки предательски дрожат.

– Теории о существовании мультивселенной уже достаточно давно высказывались учеными-физиками. Николай Семенович Кардашев, специалист в области теоретической астрофизики, выдвинул гипотезу, что, если теория о существовании мультивселенной верна, то наиболее развитые цивилизации давно покинули привычную нашему пониманию вселенную и переселились в другие, более подходящие для их существования.

– Я тоже покинула бы эту убогую вселенную, будь моя воля, – недовольно бубню я, зарываясь дрожащими пальцами в кудри.

Бодрая рыжеволосая дама в инвалидном кресле разглагольствует с таким воодушевлением, что становится тошно. Она напоминает мою гиперактивную мать во время очередного озарения.

Надо бы ей позвонить. Как-нибудь в другой раз.

Вздыхаю, измеряя шагами маленькую комнату, то и дело бросая взгляд на старенький телевизор. На экране и комоде толстый слой пыли.

Неплохо было бы убраться до прихода хозяйки квартиры. Хотя, если приглушить свет, то это совсем необязательно. Она все равно слепая, как крот.

Небрежная и никчемная, – сладко тянет подсознание голосом отца.

– Прекрати отвлекаться! – говорю вслух, будто это поможет. Щипаю себя за предплечья.

Слишком нервная. Слишком много думаю. Слишком глупая, раз сама ввязалась во все это. Слишком много «слишком» для одного человека.

Подпись внизу экрана: «Мирослава Краснова, ученый-астрофизик».

Интересно, она одна из тех, кто с раннего детства хотел быть телеведущей, космонавтом или президентом? Помнится, я хотела вырасти большой, сильной и… стать владелицей дома терпимости. Не то чтобы я понимала, кто это, но перспектива работы в женском коллективе мне нравилась. Всегда любила компании девчонок.

Но вот мне двадцать два, я не прибавила в росте с девятого класса, а мой рабочий коллектив действительно женский, и я сама по себе.

Мечты всегда сбываются не так, как мы хотели.

Ведущая широко улыбается, рассказывая о невероятных вещах, пока ее аккуратные ручки покоятся на бежевой папке. Гель-лак блестит в студийном освещении.

Если она говорит о том, что ей действительно интересно, то я завидую. Мне не интересна моя работа. Ее и работой-то толком назвать сложно.

Оглядываю свои пальцы с такими же острыми молочными ногтями и неудовлетворенно вздыхаю. При определенном освещении можно увидеть множество маленьких белых полос на кончиках пальцев. Шрамы, полученные во время неудачных вскрытий замков и форточек. Пульт выскальзывает и с треском падает на затертый линолеум. Крышка отлетает в сторону, и одна из батареек закатывается под диван.

Плохой знак, благо я в них не верю.

Пинаю пульт к дивану. Хозяйка квартиры придушит меня за свой старенький телевизор с двумя уродливыми проволочными антеннами, прикрученными черными шурупами к побеленному потолку. Я переключаю каналы, используя кнопки на самом телевизоре.

Уже совсем скоро.

Оставляю попытки найти что-то дельное и падаю на диван, издавая то ли сдавленный стон, то ли предсмертный хрип.

– Квантовое самоубийство – мысленный эксперимент в квантовой механике, – я вздрагиваю от неожиданно громкого мужского голоса, – где участник, попавший в смертельно опасную ситуацию, имеет лишь два предполагаемых исхода: жизнь или смерть.

Старенький диван скрипит, когда я подбираю под себя ноги. Меня никоим образом не влечет физика, но притяжение к экрану оказывается более чем реальным.

Роман Краснов, невероятно симпатичный темноволосый мужчина лет тридцати, с пронзительными черными глазами, как у охотничьей собаки. Улыбается в камеру так, что все мое внимание приковано к его заостренным клыкам и идеально очерченным скулам.

Люблю собак. А вот с мужчинами как-то не клеится. Если на первый взгляд избранник идеален, то нужно либо посетить офтальмолога, либо поглазеть еще разок. Всегда найдется фатальный изъян, который изменит первое обманчивое представление.

Усмехаюсь, разглядывая телеведущего. Он говорит уверенно, без снобизма, и я чертовски хочу, чтобы он не останавливался, хотя не понимаю ни слова.

– В данном эксперименте на участника направлено ружье, которое стреляет или не стреляет в зависимости от распада какого-либо радиоактивного атома. Риск того, что в результате эксперимента ружье выстрелит и участник умрет, составляет пятьдесят процентов.

С прискорбием замечаю кольцо на безымянном пальце правой руки, и нелепая улыбка исчезает с моего лица.

Вот он – фатальный изъян. Кто знает, может в «следующей вселенной» мне повезет больше?

Почему все шикарные мужчины либо нарциссы, либо женаты, либо выдуманные?

Бросаю взгляд на часы. Прошло всего пять минут.

Хоть бы атом распался, и меня пристрелили.

Вздыхаю. Тик-так. Тик-так.

– Если ружье выстрелит, то в результате каждого проведенного эксперимента вселенная расщепляется на две, в одной из которых участник остается жив, а в другой погибает. В мирах, где участник умирает, он перестает существовать.

– Логично, – заключаю я с видом эксперта, скрестив руки на груди.

Давай, Инесса, займи свою пустую голову чем-то умным.

– И если многомировая интерпретация верна, то участник может заметить, что он никогда не погибнет в ходе эксперимента.

Зато я вот-вот откинусь от скуки. Мама, гордись мной, я – физик.

«Ты – ничтожество», – подает голос воображаемый отец. Самое отвратительное во всем этом – его правота.

– Участник никогда не сможет рассказать об этих результатах, так как, с точки зрения стороннего наблюдателя, вероятность исхода эксперимента будет одинаковой и в многомировой, и в копенгагенской интерпретациях. Одна из разновидностей этого мысленного эксперимента носит название «квантовое бессмертие». В этом парадоксальном эксперименте предсказывается, что если многомировая интерпретация квантовой механики верна, то наблюдатель вообще никогда не сможет перестать существовать.

Зря я прогуливала физику в школе. Если бы ее преподавал Роман Краснов, клянусь, я прописалась бы в кабинете!

Хватаюсь за пульт и тыкаю на все кнопки подряд. Он не работает без батарейки. Встаю и переключаю каналы на самом телевизоре.

Я не сразу замечаю, что вернулась на канал с хорошенькой ведущей. Девушка тепло улыбается, будто все это время ждала моего появления, воодушевленно рассказывая:

– Модель мультивселенной была впервые предложена советским физиком Антоновым. С начала двухтысячных годов концепция мультивселенной всерьез рассматривается в связи с изучением природы темной энергии[1].

Зеваю, снова чувствуя себя неотесанной дубиной. Привычное для меня состояние. Болтаю ногами в воздухе, как ребенок.

– Если опираться на теорию струн и многомировую интерпретацию квантовой механики…

Ну уж нет, хватит с меня унижений!

Встаю перед зеркалом, в сотый раз проверяя инвентарь, скрытый в жилете под черной толстовкой. Принадлежности скорее условны, чем необходимы, ведь дело, на которое я иду, по сути, не предвещает никакой опасности.

Но я паникую.

В моей жилетке по карманам распределены набор универсальных отмычек и самодельных ключей, веревка, фонарик, складной нож, небольшая аптечка, если я вдруг получу травму, спички и петарды на особый случай.

Все пройдет отлично.

Я заплела длинные волосы в две косы. Говорят, темный цвет старит, но чересчур серьезное лицо, что смотрит на меня из зеркала, не выглядит старше семнадцати.

Никто ведь не заподозрит ребенка?

Прячу волосы под кофту и натягиваю темно-рыжий парик, украденный на рынке. Аккуратно закрепляю его невидимками, несколько раз кольнув голову. Облик изменен почти до неузнаваемости. Теперь мне шестнадцать, и я фанатка группы «Тату».

Ничто не должно мне помешать.

Наводка очень условная. Но я доверяю человеку, что уже не раз делал мне подобного рода одолжения. Старик никогда меня не подводил. Деньги сближают лучше любви, во всяком случае, отсутствие финансов более ощутимо и действительно заставляет меня грустить.

Я уже делала это раньше.

Лучше всего я умею врать и воровать.

Глаза находят простенький циферблат на оклеенной обоями стене. Небольшая толстая стрелка наконец доползает до пяти.

Пора.

Надеваю светло-коричневую ветровку, накидываю капюшон и на негнущихся ногах бреду к входной двери.

Духота.

Окно на втором этаже будет открыто. Окажусь в тупиковой части коридора, в слепой зоне камеры. Там же стоит электрощит, который мне нужно выключить. О резервном питании позаботились за меня. Вниз по лестнице, на площадке между первым этажом и подвалом есть дверь для персонала. В пять часов сорок минут местный охранник будет смотреть передачи на планшете до пересменки в шесть часов. Сменщица опоздает минут на тридцать. Мой соучастник об этом позаботится. Если никто ничего не поймет, то в моем распоряжении будет около получаса, что уже неслыханная радость. Нельзя разбрасываться драгоценным временем. Я должна уйти так же, как и пришла, закрыв за собой окно и включив питание.

«Мало ли почему камеры выключились, может, плановый ремонт», – утешаю себя.

Склад – отличное место для грабежа. До аукциона вещи сторожат гораздо хуже, чем во время торгов.

Маршрутка, набитая до отказа, едет по разбитой дороге, и меня начинает подташнивать. Может, от нервов. Пытаюсь отвлечься мыслями о матери, живущей в двухстах километрах от столицы.

Это не только для меня.

Свежий деревенский воздух. Разбитая подъездная дорожка, ведущая к недавно отремонтированному фасаду деревянного домика. Доски, которыми обшили старые, потемневшие от времени бревна, щедро выкрашены лазурной краской. Мы сняли уродливые и покореженные наличники и поставили большие пластиковые окна. Таких нет ни у кого в селе, и мать страшно этим гордится. В двери, правда, пришлось сделать маленький лаз для кошек, лишившихся форточек. Мать обожает своих рыжих пушистых существ настолько, что содержит пятерых на пенсию по инвалидности.

Почему человеку, лишенному возможности работать, оказывают столь малую помощь? Что было бы, если бы изувеченная мать осталась одна?

Даже наличие дочери не сильно ей помогает. Я училась днем, а ночами горбатилась в грязной разливайке за МКАДом. Я совру, если скажу, что мне там нравилось. Напротив. Я ненавидела эту работу, хоть она и стала единственной надеждой в череде неудач, что я претерпела.

В каждом пьяном посетителе я видела отца.

Невысокого и лысеющего, с животом и неизменной щетиной. Он никогда не был доволен. Ни мной, ни матерью. Я замечала его затуманенный алкоголем взгляд во всех гостях чахлой пивнухи. Особенно когда начинались драки. А их было нельзя избежать.

Непроизвольно вздрагиваю, припоминая, как менялось его лицо: от беспомощно-умиленного до неконтролируемого шторма агрессии.

Пару месяцев назад мы перекрыли крышу.

Чешу шрамик, оставшийся от неудачного падения со стропил на старый шифер. В тот день я зареклась, что больше никогда не сделаю ничего противозаконного. Как убежденная неверующая, я разглядела в этом падении знак свыше.

Мое прозрение длилось недолго. Сегодня я снова сделаю то, за что заслуженно получу по шапке. Если не от вселенной, то от полиции точно.

Нельзя попасться.

«Я – самая обычная девушка на прогулке», – твержу себе, но не верю ни единому слову.

Выхожу за две остановки до нужной и вальяжно прогуливаюсь между серыми многоэтажками.

Как люди вообще ориентируются в Москве?

Бетонные муравейники загородили едва припекающее весеннее солнце.

Это в последний раз. Клянусь. В последний. Да, именно так.

Подхожу к нужному дому. В нем всего два этажа. Покатая алая крыша блестит новизной. Засовываю руку в карман ветровки и достаю бледно-голубую пачку мятной жвачки. Она сразу же выпадает из рук.

– Я не верю в знаки.

Нервно сглатываю образовавшийся в горле ком.

Помни, для чего все это.

Пробираюсь мимо деревьев, высаженных вдоль склада. Ветви кленов усыпаны почками. Бросаю взгляд на часы на левой руке. Ремешок потрескался. Половина шестого. Перебираю ногами и отворачиваюсь от камеры при входе, будто прячусь от ветра, пока стряхиваю пепел. Со мной равняется пара школьников. Класс, может, одиннадцатый. Они стреляют по сигарете, и мы втроем сворачиваем за угол. Надеюсь, при просмотре записей с камер наблюдения для полиции я сойду за их одноклассницу. Случайно вдыхаю едкий дым, заворачиваю за угол, к пожарной лестнице. Мальчишки проходят вперед и исчезают в дверях ближайшего подъезда. С трудом сдерживаю кашель и сбрасываю ветровку и парик в пожухлые серые кусты. Воздух пропитан запахом мочи и прелых листьев. Кругом куча мусора: бутылки и разноцветные жестяные банки, пустые пачки из-под чипсов, бесчисленное множество окурков. Подворачиваю простенькие широкие джинсы и смотрю на грязно-коричневые гаражи, покрытые ржавчиной и прошлогодними листьями, гниющими на крышах. Кругом ни души.

Подпрыгиваю и хватаюсь за шершавую лестницу. Отталкиваюсь ногами от расписанной граффити стены.

Маленький рост усложняет задачу. Кто вообще крепит пожарные лестницы так высоко?

Подтягиваюсь, игнорируя боль в мышцах.

Ну почему я бросила спорт? А начинала ли?

Забираюсь на первую ступень и поднимаюсь выше. Грязно-белые жалюзи показываются в открытом окне. До него около метра. Упираюсь мысками кроссовок в криво сваренный стык между ступенькой и водосточной трубой. Протягиваю руку, пытаясь ухватиться за угол рамы, но касаюсь ее лишь кончиками пальцев.

– Черт, – шепчу я, поудобнее вставая на ступеньку.

Маме нужно вылечить кота. Я обещала привезти ей хлебопечку. Нужно купить лекарства от ее вечных болей в суставах. Она достойна лучшей жизни после всего, что ей пришлось пережить.

Отталкиваюсь от лестницы и повисаю на деревянном подоконнике. Белая краска растрескалась и больно впивается под ногти. Подтягиваюсь и заползаю внутрь. Пыхчу, давясь еще холодным воздухом. Руки горят, а ткань водолазки, надетой под жилет, прилипает к телу от пота. Поправляю жалюзи, пытаясь высмотреть кого-нибудь на улице, но там пусто. В окнах ближайших домов тоже никого.

Оглядываюсь по сторонам. Серые стены тупика выглядят зловеще, как больничные. Подхожу к щитку и, открыв дверцу с надписью «Не влезай! Убьет!», выключаю каждый из нескольких десятков переключателей.

Лучше перестраховаться.

Вскоре коридор, полностью лишенный окон, погружается во тьму. Я быстро иду вперед, опираясь рукой о холодную оштукатуренную стену. Тело переполняет адреналин, иначе не могу объяснить внезапно охвативший меня приступ уверенности в своей безнаказанности. Стараюсь шагать бесшумно, чувствуя пыль со стены на пальцах. Тьма впереди сгущается.

Лестница. Едва не убиваюсь на первой же ступеньке, когда нога соскальзывает в пустоту. Я лечу вперед, но в какой-то момент все же хватаюсь за перила. С трудом удерживаю рот на замке. Замираю, тяжело дыша, и прислушиваюсь. На миг мне кажется, будто я уже умерла. Кругом непроглядная темнота и настолько тихо, что перехватывает дыхание.

Последний раз – и мне больше никогда не придется этого делать.

Продолжаю идти, замедлив шаг. Я оказалась на узкой площадке между вторым и первым этажом. Где-то совсем недалеко слышится голос ведущего: «Обстановка на Севере ухудшается. Из-за землетрясения пострадало больше двухсот человек». Иду на звук и вновь чуть не падаю со ступенек, но вовремя отскакиваю.

Закрыть дверь на ключ.

Достаю его из кармана и до боли сжимаю в руке. Каждый следующий шаг тише предыдущего. Звук телепередачи все громче, а значит, я ближе к цели. Голоса телеведущих скрипучие и надменные. Впереди, из небольшой щели между полом и дверью виднеется легкое сияние.

Запри его. Скорее.

Приоткрыта. Плохо. Всего на пару сантиметров, но я едва не взвываю от досады.

«Гуманитарная помощь была отправлена незамедлительно. Власти региона выразили благодарность нашему президенту, отметив своевременность и оперативность…» Медленно прикрываю дверь, затаив дыхание. Миллиметр за миллиметром.

Она не издает ни единого звука. Запираю ее на ключ, оставив его в замочной скважине. Быстро спускаюсь по лестнице. Ноги подкашиваются от страха вперемешку с радостью. Состояние на грани истерики. Цокольный этаж. Двигаюсь наугад в темноте подвала, пока не вспоминаю о фонарике в кармане. Белесый луч пляшет по стенам, натыкаясь на двери со вставками из стекла посередине. Случайно натыкаюсь на нужную, едва припоминая нарисованный на салфетке план подвала.

Надо было изучить более детально.

Отпираю замок одной из самых незамысловатых отмычек.

Все не может быть так просто.

Воздух пыльный и сухой. Луч света рассекает мрак, попадая на деревянные ящики и сейфы, стоящие рядами вдоль стен. На каждом из них маркировки из букв и цифр. Взгляд бесцельно мечется между белыми бумажками с непонятными обозначениями. Иногда на глаза попадаются громоздкие вещи, бережно накрытые бежевой тканью. Наверное, мебель.

– Я это сделала, – шепчу, не веря самой себе, и истерично усмехаюсь.

Дальше все как в тумане: вскрываю ящики и судорожно распихиваю увесистые старые украшения по карманам. Камни блестят в свете фонарика, а их оправы приятно позвякивают. Лица с картин, приставленных к стенам и сейфам, глядят с презрением.

Я присмотрела бы себе парочку для спальни, но меня не интересует искусство.

Опьяненная ощущением победы, я позволяю себе ненадолго расслабиться. Все заканчивается, когда я слышу шаги на лестнице.

Так не должно быть.

Человек спешит, чертыхаясь. Мужчина. Шаг тяжелый.

Беги.

Сердце проваливается в пятки, а в горле встает ком. Прикрываю дверцу сейфа настолько тихо, что собственное дыхание кажется оглушающе громким. Металл холодит кончики вспотевших от паники пальцев, когда я бросаюсь вперед, протискиваясь между коробками и ящиками. На середине пути мне приходится выключить фонарь, чтобы не привлекать к себе внимание.

Может, это просто обход? Внеплановый. Такое бывает.

Я пытаюсь успокоиться, предельно осторожно огибая предметы. Кровь стучит в ушах.

Тупица, и кто же устроит обход, если я заперла дверь?

Я бесшумно крадусь вдоль ящиков. Когда мои ладони упираются во что-то огромное и накрытое тканью, внутри меня теплится надежда.

Вдруг все еще обойдется?

Нырнув под полотно, на ощупь нахожу пару ручек и замочную скважину. Кажется, это шкаф. Дверцы с резьбой не обработаны лаком.

Чем ближе незваный гость, тем скорее мне придется поплатиться за то, что я сделала.

Прячу отмычки в карман, и те предательски звенят, ударяясь друг о друга. Дернув на себя витиеватую металлическую ручку, я открываю дверь шкафа.

Едва сдерживаясь, чтобы не скулить от страха, забираюсь внутрь. Торопливо прикрываю за собой дверцу, до боли вцепляясь ногтями в древесину. Кроссовки скользят, когда пытаюсь поджать под себя ноги.

Притягиваю колени к груди и прижимаюсь боком к внутренней стенке шкафа. Дверца закрывается сама. Прячу лицо в ладони.

Охранник – чахлый дед. Я смогу его обдурить. Нужно только успокоиться.

В ту же секунду незваный гость открывает дверь в комнату, слегка закашлявшись. Его неторопливые шаги отдаются эхом в голове. Все ближе и ближе.

Он идет сюда? Он идет сюда. Он, черт бы его побрал, идет сюда!

От страха голова идет кругом. Едва подавляю рвотные позывы и зажмуриваюсь, будто, закрыв глаза, я могу обезопасить себя от поимки.

Я не считаю себя хорошим человеком, идущим на преступление во имя благой цели. Скорее, позором, разочарованием. Помогать матери можно было сотней других способов, но я выбрала самый простой. И куда он меня привел?

Пожалуйста, умоляю, спасите меня! Все не может вот так глупо закончиться!

Вдыхаю запах старой древесины. Шкаф кажется мне всем: до конца неотремонтированным домом матери, подгнившей баней, поеденной жуками, пыльным диваном в съемной однушке. Он – моя клетка и мое спасение, все, что у меня было и чего больше никогда не будет. Открываю глаза, оборачиваюсь и едва не взвизгиваю от страха. Прямо передо мной мелькнуло лицо. Мое перекошенное от ужаса лицо, отраженное в зеркальной дверце шкафа.

Глава 3

На каждого зверя найдется клетка

Амур

Прошло несколько часов, как солнце скрылось за горизонтом. Осенний день короток. В промозглой темнице мне казалось, что из-за холода время тянулось мучительно медленно.

На свободе мир ощущается иначе. Быстрее.

Я не успел опомниться, как стемнело. Глубокое дыхание сопровождается клубами пара, лениво растворяющимися в иссиня-черном небе, усыпанном звездами. Яркими, как огонь во взгляде матери, что разгорался всякий раз, когда она слушала о моих достижениях. Может, это была гордость?

Идэр украдкой шепнула, что этой ночью Боги разожгли сияющую россыпь в мою честь, но я-то знаю, что это не так.

Те Боги, которых я знал, либо мертвы, либо предпочли забыть обо мне.

Свобода. Сладкое слово, легкое, как воздух, и опасное, как ядовитая змея. Идэр отстает от Катуня и Хастаха, хихикающих впереди, и равняется со мной. Почему все мои мысли о гадких тварях всегда приводят сознание к ее образу?

– Как ты?

Прекрасно. Все еще чувствую тот нож, что ты так любезно вонзила мне в спину.

Гляжу под ноги, игнорируя взгляд несостоявшейся жены, грозящий прожечь во мне дыру. Обиды обидами, но я еще успею свернуть ей шею, а пока придется приспосабливаться.

– Расскажи, что произошло за время моего… отсутствия.

Идэр спотыкается, а я не собираюсь ее подхватывать. Она падает. Иней хрустит под длинными тонкими пальцами, унизанными кольцами. Она оглядывается через плечо. Останавливаюсь, стиснув кулаки глубоко в карманах.

Может, размозжить ее прекрасную темноволосую голову прямо сейчас?

Идэр тянется ко мне, но я игнорирую ее просьбу о помощи. Стою как вкопанный, медленно цедя воздух сквозь зубы. Холодный ветер путается в волосах, скрывая лицо Идэр за тонким алым капюшоном. Катунь оборачивается.

– Ты все-таки ее грохнул?

– Очень смешно, – фыркает Идэр, поднимаясь самостоятельно.

Хастах подталкивает Нахимова, и они ускоряют шаг. Стивер обгоняет меня и присоединяется к ним. Три фигуры размываются в темноте. Идэр отряхивает иголки с камзола и начинает говорить. Голос ее спокойный и сдержанный, как и всегда.

– Вячеслав Воронцов Пятый затянул удавки на шеях неугодных князей, когда огласил решение перенести столицу на Север. Семьи Раннсэльв, Иден, Гуриели и Муониэльвен потеряли влияние, которым обладали. Они тебе не помощники. Если и остались недовольные княжьи щенки, то они забились глубоко в будки.

– Князья мертвы?

– Сложно сказать. Знаю точно, что всю семью Иден постигла страшная участь. Остался лишь Калитв, да и то его дело на рассмотрении в Совете.

Заметив мое замешательство, Идэр пояснила:

– Из тайной канцелярии.

Я знаю о ком речь. Просто был не готов это услышать. Тайная канцелярия десятилетиями была моим козырем в рукаве, даже до того, как я задумал оборвать жизнь царевича. Все, на чью поддержку я мог рассчитывать, превратились в чернозем, на котором вырастет хлеб для стола царя. Что погубил множество неповинных душ.

– Асква, так скажем, потеряла привычный тебе облик. Сейчас там пусто. Мор и Безумие добили тех, кто остался. Столицей стал Святой Град Дождя, но, думаю, ты об этом знаешь.

Кратко киваю, прислушиваясь к холодному тону Идэр. Оплакивала ли она князей, что целовали ей руки на банкетах во дворце, или же попросту пожала плечами, узнав об их гибели, как это было со мной?

– С Запада повалили безумцы. То, что источник заразы – владения графа Крупского, мы узнали не так давно. Говорят, в Соль привезли заразу с чужбин. Но я думаю, проблема кроется в том, что люди отвернулись от Богов…

– Безумцы? – недоверчиво переспрашиваю я, перебив Идэр. Последнее, что я желаю слушать, – проповедь. Тем более от нее.

– Люди, потерявшие себя. Они злые и не понимают, что происходит. Земли, на которые они ступают, очень скоро пропитываются крестьянской кровью. Безумцы убивают всех без разбора и сами походят на живых мертвецов. Те, кто выживают после их нападок… тоже сходят с ума.

Я слышу каждое ее слово, но все заглушает одна-единственная мысль: убей ее. Она разрушила твою жизнь.

Голос в голове не принадлежит монстру. Он мой.

Тогда она наконец-то оставит меня в покое. Навсегда.

– Амур?

– Вы и без меня неплохо справляетесь с развалом царства, – сдержанно отвечаю я, пряча ладони, дрожащие от предвкушения, в глубокие карманы брюк.

Волна негодования захлестывает меня с головой. Идэр ускоряет шаг, замечая, как я вскипаю, словно котелок на костре.

Как бы отвратительно ни было это признавать, богобоязненная дура знает меня лучше моих друзей, которые всегда были скорее коллегами и партнерами для гулянок или походов в кабак.

И я знал ее, но не настолько хорошо, чтобы предугадать предательство.

Идэр не умела читать, но знала божественные писания наизусть. Было что-то особенно забавное в том, как девушка водила пальцами по страницам с незнакомым текстом антирелигиозной литературы, ища знакомые буквы. Находила ли она то, что выискивала, – вопрос, ответа на который я никогда не узнаю.

Она часто врала мне по пустякам, но я не уличал ее в этом. Мне нравилось, как она заполняла собой каждую минуту молчания, наполненного неловкостью.

Пропасть между нами всегда была почти осязаемой.

Идэр – дочь грязного беженца и глупой райриской женщины, брошенная на воспитание в храм Богини Смерти. Я рос с дворянкой-матерью, помешанной на власти и обучении. С ней я полюбил контроль, и по этой же причине Идэр заняла мое сердце. Ее было слишком легко контролировать. Она – пережиток прошлого, когда девушки были более зависимы от мужчин. Селенга Разумовская – самая сильная и волевая женщина, которую я знал. За одно это я ненавидел ее так же сильно, как восхищался. Не удивительно, что мать никогда не видела в Идэр равную мне. Она просто не могла принять мой выбор. Селенга часто говорила, что я нуждаюсь в той, кому по силам не просто противостоять мне, а без труда указать мне место. Я не слушал ее. Смеялся за спиной. Зачем мне та, которую я не смогу контролировать?

Но было ли дело лишь в безропотной покорности Идэр, или же матери удалось признать в ней предателя раньше, чем мне?

Провожу ладонью по лицу. Бугристые шрамы на левой стороне напоминают о прошлой жизни, где я был счастлив. Обо мне, которого больше нет. Воспоминания приняли форму уродливых рубцов.

– Привал через пару часов. Я просто подумал, что тебе будет интересно… – запинаясь, обращается ко мне Стивер.

Я даже не заметил, как он подкрался. Он походит на жеребенка, впервые поднявшегося на ноги. Мечется туда-сюда без дела. Вьющиеся рыжие волосы выбились из хвоста, завязанного на затылке. Стивер крепко обхватил свернутые желтые листы, прижимая их к груди. Костлявые пальцы с разбитыми костяшками дергаются, словно перебирают невидимые струны.

Мальчишка нервный и дерганный. От таких часто бывают одни неприятности. Но он умен, раз смог вытащить меня.

– Они нашли твою сестру?

– Нет. Мы до сих пор не уверены, была ли она на самом деле…

– Мы разберемся с этим чуть позже.

– Все в порядке, я понимаю, – смиренно улыбается он, пожимая плечами.

Киваю, обращая лицо к ветру. Ничего он не понимает, но разговор уже закончен.

Парнишка бросил свою привычную жизнь, чтобы вытащить меня. Это стало причиной все же исполнить обещание, от которого так старательно открещивался, пока был на свободе. Однажды я уже отказал ему в поисках сестры, а теперь не располагаю такой возможностью.

Сегодня Катунь и Хастах мои поводыри. Я плетусь за ними, словно слепой котенок. Но однажды я снова прозрею и тогда мир содрогнется от перемен.

* * *

Просыпаюсь. Голова разрывается от боли. С трудом открываю глаза, чувствуя, как ноет искореженное лицо. Во рту песок, отвратительно скрипящий на зубах. Поднимаюсь и сажусь, разглядывая колодец изнутри. Высотой в пять, а то и шесть цепей[2], он заканчивается каменным ободом наверху. Подо мной сырая земля. Шарю рукой и натыкаюсь ладонью на что-то острое. Аккуратно поддеваю и подношу к лицу, чтобы разглядеть получше. Свет почти не проникает в колодец, потому мне приходится постараться, чтобы разглядеть находку. Передо мной осколок нижней челюсти с несколькими зубами. Отбрасываю кость, и та с глухим звуком ударяется о каменную стенку, отскакивая в сторону. Меня прошибает холодный пот. Поднимаюсь на ноги, и весь мир, ограниченный круглыми стенами колодца, шатается, словно я где-то на корабле в бескрайнем море. Впервые меня накрывает приступ удушающей паники. Я вытягиваю руки перед собой и вижу, как они трясутся в полумраке моего нового пристанища.

Я не могу умереть здесь.

Сверху появляется фигура в темной одежде. Мужчина, насмехаясь, наклоняется над колодцем, сложив руки за спиной.

– На каждого зверя найдется клетка.

Я не могу скрыть отчаяние. С размаху бью стену ладонями, с губ срывается отчаянный вопль. Еще раз. Второй, третий. В ушах эхом отдается хриплый смех главы тюрьмы. Иййоки Вижас Сабун, создатель клочка преисподней на земле.

Видел его всего пару раз, когда служил царю. Мы ужинали в банкетном зале скромной компанией, и я едва не засыпал лицом в салатнице, когда Сабун хвалился своими подвигами. В его видении он был героем, спасающим мир. Зазнавшийся выродок, создавший пыточный муравейник в скале, где когда-то высекли храм для поклонения Смерти. Свечей и молитв здесь больше нет, но человеческие жертвы остались в чести.

Он бросает что-то вниз, и я чувствую, как это маленькое нечто шевелится поблизости. Раздается писк.

Крысы. Он скинул ко мне пару крыс! Подавляю рвотный позыв, поднимая лицо. Встречаюсь глазами с Сабуном, видя победное выражение его лица, тронутого густой серебристой щетиной.

– Я тут подумал: раз ты возомнил себя охотником, то на обед тебе нужна дичь.

* * *

Мы добираемся до деревни с первыми лучами рассветного солнца, окрасившими небосвод в светло-розовый цвет. Прислонившись к дереву, я разглядываю едва заметные домишки среди стройных стволов сосен. Нас разделяет небольшая полоса леса. Остывший воздух выходит из носа небольшими облачками пара.

– Что с погодой? – я задаю давно мучающий меня вопрос. Идэр, сидящая на холщовом мешке поблизости, оживилась. Она все еще одета в военную форму.

– Они оживили Катерину и Константина. Забыла сказать вчера.

Я не могу скрыть удивления. Как такое вообще можно забыть?

Какое-то время я просто молча разглядываю ее, ожидая признания во лжи. Идэр, хоть и выглядит воодушевленной, не спешит раскрывать подробностей.

– Оживили? – переспрашиваю я.

Катунь и Стивер подвинулись ближе, прислушиваясь к разговору. Парни упорно делают вид, что увлечены чисткой оружия.

– Я видела их своими глазами на Северо-Востоке. Живые. Более чем.

Лицо Идэр выглядит по-глупому блаженно.

– Хочешь сказать, наши маленькие Боги вернулись, – с усмешкой повторяю я, ощутив давно забытый энтузиазм.

Он вновь пробудился, даруя мне силы и уверенность, которых мне так не хватало после новостей о массовых казнях князей. Возвращение единственных, кто мог противостоять царю и всей действующей власти, мне на руку. Прекрасно иметь в должниках пару ныне оживших Богов.

– Именно. Катерина, говорят, слегка впала в беспамятство, но это лишь слухи.

Катерина всегда была костью в горле. Моему удивлению не было предела, когда царь Воронцов Пятый вдруг начал возводить в честь девицы храмы и заставил своих шутов писать о ней баллады. Рыжая никому не нравилась при жизни, но стоило ей двинуть кони, так стала предметом обожания.

Все любят мучеников, кроме самих мучеников.

– Погода испортилась полгода назад. Ну, как испортилась… слетела с катушек напрочь, – вмешивается в разговор Катунь, подпирая голову руками. Его бледно-розовые ладони будто светятся на фоне темной кожи. Нахимов еще прошлым вечером сменил легкие обноски на серый шерстяной камзол, едва сходящийся на мускулистых плечах. Бусины на его свалянных волосах звякают.

– Она постоянно меняется, – поправляет здоровяка Хастах, внезапно вышедший из-за ближайшей сосны. Он выглядит довольным тем, что ему удалось подкрасться незамеченным.

– Выбрал? – нетерпеливо уточняет Идэр, поднимаясь на ноги.

Катунь и Стивер следуют ее примеру. Хастах кратко кивает и юркает между деревьев. Мы спешим за ним.

Он провел нас вдоль деревушки, держась от нее на приличном расстоянии. Она оказалась гораздо больше, чем предполагалось. Добравшись до конца улицы, мы по одному приблизились к небольшому ветхому домику, стоявшему чуть поодаль от остальных. Тот, что раньше стоял рядом, сгорел, оставив после себя несколько головешек на закопченном фундаменте. Предо мной домишко в один этаж высотой. Пробираюсь за полусгнивший забор из маленьких колышков, накренившихся внутрь запущенного двора. Облетевшие яблони перекосило, часть ставней отвалилась, обнажая рамы, скалящиеся разбитыми стеклами, словно клыками.

– Добро пожаловать, Амур! – громче, чем следовало, говорит Нахимов, раскидывая руки в стороны. Он широко улыбается, клацая зубами. – Баню не обещаю, но ты имеешь прекрасную возможность искупаться и напиться горючки, как в старые добрые времена.

Я усмехаюсь, закусывая губу. Не в силах отвести глаз от поросшей мхом черепицы на двускатной крыше, чешу подбородок. Щетина колет пальцы.

Стивер хихикает, натягивая шапку на покрасневшие уши. Идэр переминается с ноги на ногу, бросая критичный взгляд то на Хастаха, выбравшего ночлег, то на убогий дом.

– Смех смехом, а нора кверху мехом, – недовольный бас друга заставляет прокатиться по телу волну приятного тепла. Может, я никогда не найду себе пристанище, но они – мой дом, и от этого никуда не деться. Его реплика заставляет Идэр недовольно цокнуть, скрещивая руки на груди.

– Не смей сквернословить! Закрой рот!

Идэр издает недовольный стон и опускает голову. Бронзовое лицо скрывается за копной длинных темных волос.

Вот я наматываю блестящие пряди на кулак, собирая их по шелковой простыне. Убираю под платок, подаренный младшей сестрой. Заплетаю в косы вместе с расшитыми бисером лентами.

Странное чувство. Вроде и человек тот же, но теперь вызывает совершенно иные эмоции.

– Я ел сырых крыс. Тазиком меня не напугать, – улыбаюсь Катуню, подходя ближе к нашему временному пристанищу.

– Они шевелились во рту, когда ты их жевал? – не скрывая отвращения, уточняет Хастах.

Наличники на окнах облупились, но я замечаю выцветшую на солнце краску. Хибару слегка перекосило от времени и отсутствия ухода, но в целом она не так уж и плоха.

– Сырых – не значит живьем, – поправляю я, уверенно шагая вперед. Остальные не спеша следуют за мной. Промерзшая трава хрустит под подошвами.

– Уверен, крысы звали тебя и умоляли о пощаде. Как тебе спится по ночам? – Хастах желчно обращается к Идэр, намекая на ее запятнанную репутацию.

– Сдохни.

– Только после тебя.

Игнорирую пререкания за спиной. У меня появился шанс все исправить. Поступить правильно. Расчетливо и с холодной головой.

Позади слышатся голоса:

– Может, мы уже наконец закопаем эту пакость? – недовольно бубнит Хастах.

– Ты о Идэр или остатках ужина недельной давности в твоем мешке? – глумится Катунь.

– Вы невыносимы!

Идэр вихрем проносится мимо меня. Взбегает на крыльцо, и алая ткань камзола всполохом исчезает за покосившейся входной дверью. Усмехаюсь, наблюдая за тем, как старый развалившийся дом, словно свирепый хищник, сожрал ее живьем.

Еще немного – и я избавлюсь от нее. Отомщу за все, что она сделала.

– Может, не надо было так грубо?

Стивер равняется со мной и виновато опускает голову. Катунь подходит со спины и обнимает за плечи сначала мальчишку, а потом меня.

Здесь тихо, но совсем не так, как в Лощине. Умиротворяюще. Спокойно. За годы заключения я слишком привык к одиночеству, но мне трудно представить миг, в который я буду счастливее, чем сейчас. Катунь молчаливо достает сверток и протягивает его мне. Рву бумагу, и на ладони оказывается золотой компас, инкрустированный рубиновыми цветами. У меня перехватывает дыхание. Переворачиваю компас. На обратной стороне хорошо знакомая мне гравировка.

Никогда не сбивайся с пути, и компас выведет тебя к свету. Он приведет тебя ко мне.

Провожу пальцем по витиеватым буквам. Не думал, что увижу его снова. Катунь печально улыбается и хлопает меня по плечу.

– Кажется, ты потерял. Она была бы недовольна, – неуверенно говорит Нахимов, поджимая губы. Стискиваю компас и прячу его в нагрудный карман. Ближе к сердцу.

Он прав – Селенга Разумовская была бы недовольна. Как, впрочем, и всегда.

– Больше не теряй, – добавляет Катунь. Стивер опускает голову. Этот разговор явно не предназначен для чужих ушей. Хастах выскакивает вперед и разводит руками:

– Чего застыли? Пойдем уже!

Ну, здравствуй, свобода! Я вернулся для разрушений.

Глава 4

Боги, что предпочитают слушать молча

Идэр

Ветви хлещут по лицу. Босые ступни, исцарапанные и исколотые, немеют.

Уже не больно.

Дождь давно прошел, оставив густой туман и проблески ясного неба среди тяжелых туч. Этот вечер мог быть одним из тысячи, что я провела в доме Разумовских. В моем доме. Среди вещей Амура, моих драгоценностей и терпкого запаха парфюма, которым пользуется Селенга. Я могла быть в постели под персиковым балдахином, среди десятка подушек, обтянутых шелком, разглядывать свечи с их недвижимым пламенем, стремящимся ввысь.

– Прости… прости, прости, прости меня! – кричу я небесам, виднеющимся между елями и соснами.

Голос срывается на хриплый кашель. Слезы закончились. Холодный ветер пронизывает до костей. Мокрая ночная сорочка липнет к телу.

– Это все потому, что я отвернулась от вас? Поэтому вы прокляли меня?

Ответа нет. Как и всегда. Боги предпочитают слушать молча и отворачиваться в тот момент, когда ты в них больше всего нуждаешься.

* * *

Я прогуливаюсь мимо торговых лавок. Запах рыбы и свежей выпечки окутывает торговую площадь, заманивая покупателей. В памяти невольно возникают образы столицы. Ее богатых домов, магазинчиков с украшениями и шикарными одеждами, лавок с духами и театров. Все это развеялось прахом с падением Асквы. В Граде Дождя побывать не удалось, да и, надеюсь, не придется.

Это будет мое последнее путешествие.

Мощеные улицы с полуразваленными двухэтажными домишками привели меня на небольшой рынок. Серые и зеленые палатки сменяют друг друга.

Речные города почти не отличить. Безликие, как и их обитатели.

Как мы, пришедшие сюда, чтобы затеряться.

– Красавица, посмотри, какая рыбка! – кричит мускулистая женщина в грязной косынке, но я даже не оборачиваюсь. Галдеж торговцев, привлекающих покупателей, давит не хуже камня на сердце.

Слишком много людей. Чересчур громко.

В потемневшем деревянном ведре, которое я тащу, шевелятся несколько темных длинных рыб. Сомы выплеснули половину воды, отчего их скользкие плавники торчат на воздухе.

Сворачиваю на узкую извилистую дорогу, параллельную длинной площади.

Тишина. Долгожданная и отчего-то такая же гнетущая, как и атмосфера рынка. Оборачиваюсь, панически ища глазами слежку.

Никого. Вообще никого.

Крепко вцепившись в отшлифованную ручку, продолжаю свой путь.

Дружинники могли забыть обо мне.

Опять я вру себе в попытках успокоиться. Конечно, они вспомнят, не найдя моего тела среди мертвых дружинников. Мое лицо будет красоваться на каждом столбе во всех грязных городишках царства.

Прислушиваюсь к каждому шороху, скрипу ставней, дрожа под порывами холодного ветра.

Озноб означает, что кто-то прошел по моей будущей могиле, – так всегда говорила мать-настоятельница, сердце Собора Крови и Пепла в центральной Райрисе.

Моя единственная мама.

С раннего детства я отличалась от остальных. Темноволосая и смуглая, в отличие от бледных и конопатых детишек средней полосы. В приюте при Соборе Крови и Пепла я нашла себя и свое единственное предназначение – служить Богам. Новым и Старым.

Я просыпалась с молитвой на устах, с ней же и проваливалась в сон. Агуль всегда была внимательна к послушницам и даровала нам то, что по какой-то причине отняли у нас Боги – семью. Она рассказывала о монахинях, которые дослужились до того, что Боги являлись к ним, даруя возможность проповедовать. Эти рассказы даровали мне смысл трудиться в познании книги Святых. Там рассказывалось о Смерти – главном божестве. Богиня над Богами.

Поначалу это меня удивляло, но потом мать-настоятельница разъяснила, что никакое божество жизни, если бы оно и появилось, не превзошло бы своим могуществом Смерть. В конце концов, мы все когда-нибудь покинем этот мир и станем доказательством того, что Смерть почитали и боялись. Она могла забрать душу человека, что нес угрозу устоям. Особенно если речь шла о вероотступниках, что сжигали храмы, предателях, кусавших руки, что их кормили, и убийцах, что крали ее бесценную собственность – жизнь. Еще Смерть могла быть наградой за прожитые века. Отдыхом и долгожданным забвением. Ее часто желали старые военные, что прожили дольше положенного. Уйти на покой – так они прощались перед сном в лагерях во время осад. Во время битв Смерть ходила среди людей, но встретить ее надеялись ночью, во сне. В покое. Самой же редкой и желанной ипостасью было перерождение души после того, как та покидала тело.

Агуль любила рассказывать о Грехах, семи приближенных Смерти. Каждый из них был покровителем мирских забот: власти и статуса, побед в войнах, достатка и процветания, мести, искусства, сытых зим и полных семей. Агуль часто отмечала, что всем Грехам угодить невозможно, а потому они стараются перетянуть на свою сторону как можно больше человеческих душ. Те же Грехи, кого перестают чтить, строят козни, направляя своих самых верных приспешников.

Она пугала нас, когда мы были совсем юными, чтобы оберегать от неверующего люда вне церкви.

Если Агуль и была права насчет Грехов и их приспешников – в чем я ни на миг не сомневаюсь, – то с одним из них мне посчастливилось встретиться лично. Позже он едва не стал моим мужем.

Дойдя до небольшого двухэтажного домика в конце улицы, я мотаю головой по сторонам. Никого. Юркаю в проем, где должна была находиться калитка, и мелкими перебежками, держась тени деревьев, добираюсь до крыльца. Преодолеваю три ступеньки в один шаг и глубоко дышу, чувствуя, как остатки воды выплеснулись из ведра на ноги. Мокрые штанины облепили икры. Холодно. Пошарпанная дверь тихонько скрипнула и закрылась за моей спиной. В нос ударяет запах крепкого алкоголя.

Стянув кожаные сапоги, я не спеша прохожу по узкому коридору с голыми бревенчатыми стенами на кухню. Маленькая комната с низкими потолками наполнена сизым дымом.

Тихий, хриплый смех Амура. Катунь, сгорбившись, сидит во главе стола и жует сухой хлеб, запивая его из железной кружки. Хастах уселся на дощатом полу, зло поглядывая на Стивера, сидящего между темнокожим громилой и Амуром, некогда спасшим и вместе с тем сломавшим мне жизнь.

Давно я не слышала его смеха. Кажется, вечность.

– Вы что, пьете? – рычу я, уже коря себя за то, что полюбопытствовала. Парни переглядываются, ехидно улыбаясь.

– Это иван-чай, – безэмоционально отвечает Амур, делая глоток коричневой жижи из стеклянной банки. Во второй его руке сигара. На неистлевшем куске бумаги еще виден кусок карты. Амур сидит, закинув ноги на стол. Его черные ботинки рядом с хлебными корками, что не доел Катунь.

– Тогда почему так воняет горючкой?

Сбрасываю плащ и ставлю ведро на неровный пол. Сомы чуть не вываливаются мне под ноги. На плечо приземляется серый кусок гипса. Побелка с печи почти целиком отвалилась, оставшись лишь во швах между кривенькими глиняными кирпичами. Унылое местечко. В самый раз для преступников в бегах.

– Это кофе с горючкой, – брезгливо морщится Стивер, поправляя медные кудри. Он старательно скрывает, как некомфортно ему среди нас. Старательно, но недостаточно.

Семейство Ландау было примером жизни истинных праведников. Госпожа Ландау посещала Собор Крови и Пепла как собственный дом. Делала щедрые пожертвования, играла на свирели на службах по воскресеньям. Даже когда ее муж погиб на границе, она без устали продолжала нам помогать, поддерживала прихожан. Пока над ней не совершили жестокую расправу.

Праведники любят сплетни не меньше грешников.

– Мы празднуем, – поднимая чашку, вмешивается Хастах.

Отмахиваюсь от дыма. Я пожалею об этом, но все же спрошу:

– И какой же повод?

– Амур живым выбрался из передряги, хотя казалось, что это невозможно.

Я недовольно хмыкаю, скрестив руки на груди.

– Тогда можем смело отправляться в запой, ведь он постоянно делает невероятные вещи.

Разумовский болтает коричневую жижу в банке. Она омывает прозрачные стенки, покрытые мелкими трещинами, словно паутиной. Веселье сходит с его обезображенного лица, оставляя лишь тень улыбки.

Забавно, как время меняет людей. Он никогда не был особенно нежным или учтивым, но то, во что он превратился, я просто не узнаю. Тихий и мрачный. Жестокий. Где-то там, глубоко внутри, он должен был остаться тем парнем, ради которого я бросила все. Или не должен? Что, если Лощина изменила его навсегда? Смогу ли я вернуть все назад?

– Разделайте рыбу, – мои слова звучат как приказ. Говоря это, я вновь задерживаю взгляд на возлюбленном. Амур был бы не рад этому, если б видел. Но он не удостоил меня вниманием.

Разумовский нехотя мотает головой в мою сторону, и Катунь подскакивает на ноги. Они понимают друг друга без слов. Подхватив ведро, Нахимов вооружается ножом и, комично виляя бедрами, без единого звука исчезает в узком коридоре.

– Идэр, расскажи, пожалуйста, как все прошло? – учтиво обращается ко мне Стивер. Парнишка вежлив. Слишком вежлив, чтобы стать одним из нас.

– Хорошо. Никого не встретила. Кажется, у нас есть ночь в запасе… – не успеваю договорить, как меня раздраженно перебивает Амур:

– Выдвигаемся сегодня на закате.

Он оставил полупустую банку и поднялся из-за стола.

О нет, только не дорога!

Я надеялась, что мы задержимся здесь на какое-то время. Может, я смогла бы все исправить до того, как двинемся дальше. Мы не виделись несколько лет. Нам просто необходимо все прояснить!

– Может, останемся? Всего на одну ночь, – умоляюще лепечу я. Амур недовольно цокает и покидает кухню, оставив мою просьбу висеть в воздухе.

Какое унижение.

Стивер глядит с жалостью. Бледный как тень, он допивает то, что осталось в банке Разумовского. Он морщится, и только потом на его лице возникает вымученная улыбка.

– Приготовьтесь. Собирайте вещи, – цежу я сквозь зубы, поправляя золотые цепи на шее.

Не хватало еще ударить в грязь лицом перед этими дураками.

Хастах скалится в своей тошнотворной манере.

В который раз меня обижает наше очевидное внешнее сходство. Мы можем сойти за кровных родственников. Особенно в Райрисе.

– А разве это не бабское дело?

Я улыбаюсь, прилагая все усилия для того, чтобы это не походило на гримасу.

– У тебя не будет женщины, пока ты зовешь нас бабами.

Катунь хихикает, переступая порог кухни. В ведре все еще лежат рыбы. Хастах высокомерно задирает нос, отпивая из чашки. Спешу в другую комнату, боясь услышать вдогонку то, на что не смогу ответить.

Например: «Люби его сколько влезет, но он не обязан отвечать тебе тем же».

«Ты жертвуешь жизнью ради него, а его самым большим желанием все равно останется прикончить тебя».

* * *

Сидя под кленом, я рассматриваю сочный резной лист, усеянный светлыми прожилками. На потрескавшихся губах чувствуется кислый вкус незрелых яблок, съеденных на завтрак. По спине бежит пот. Расстегиваю верхние пуговицы черной рясы и впускаю немного воздуха под воротник.

Амур исчез без следа. Там, на болотах у Рваных Берегов. Один. Что, если он пострадал? В тех землях множество хищников. И Бесов.

Сердце ноет при одной мысли о том, что мы никогда его не найдем.

Марево. В лучах палящего летнего солнца впереди показалась длинноногая фигура. Молодой мужчина быстро двигается в мою сторону. Медные волосы горят всеми переливами огня на голове. Он закатал штанины выше колен и закрепил булавками. Его бледная кожа кажется прозрачной в ярком свете полуденного солнца.

– Добрый день.

Учтивый. Как мило.

Со вздохом поднимаюсь. От жары голова идет кругом. Карман оттягивают сувениры, что я украла.

– Я – Стивер Ландау. – Он пожимает костлявыми плечами и отводит взгляд в сторону. – Мы знакомы с Амуром Разумовским. Бегло, но все же. Он отказался помогать мне в поисках сестры, но, думаю, если мы найдем его, он мог бы пересмотреть свое решение.

Янтарные глаза выжидающе уставились.

Раз пришел, то согласен мне помочь.

– Где остальные?

– Здесь, – раздается позади басистый голос.

Я оборачиваюсь. Высокий темнокожий парень поправляет цветные бусины на волосах. Катунь Нахимов – лучший друг Амура. Стивера я знала еще ребенком – его мать, скромная и набожная учительница, часто посещала Собор Крови и Пепла. Рядом с ним Хастах.

– И с чего нам стоит начать?

Хастах презрительно фыркает.

– С того, что у нас получается лучше всего, – ограбим и без того неимущих, – с гордостью говорит Нахимов, потирая здоровенные ладони.

Мне определенно не нравится то, как он доволен. Это не предвещает ничего хорошего.

– Церковь? – Я закатываю сползающие рукава рясы. Плотная ткань не пропускает ветер, становилось жарко. Хастах мерзко хихикает.

– Конечно, – подтверждает Катунь, явно довольный произведенным эффектом. – Монастырь святого Владимира, – уточняет он, упиваясь.

Меня распирает от злости. Стивер не скрывает изумления и таращится на всех по очереди, крутя головой.

– Мы ограбим монастырь?

– Не мы, а Идэр, – недовольно поправляет Хастах. Его серая рубаха и широкие штаны колышутся на теплом ветру. Катунь кивает.

– Нет.

Я говорю твердо. Содержимое потайного кармана того и гляди прожжет ткань.

Я обокрала Собор Крови и Пепла. Я обворовала свою мать-настоятельницу! За одно это Смерть должна оставить мою грешную душу вечно скитаться в поисках успокоения.

Катунь недовольно поджимает пухлые губы.

– Как знать, может, там ты заслужишь прощение Амура, – протягивает Хастах, брезгливо оглядывая мою одежду. Просторная ряса становится тесной. Воротник душит, вцепившись в шею.

Я подвела их. Я всех подвела, и мне не хватит жизни, чтобы расплатиться с долгами.

Моя приемная… единственная мать никогда не отпустит мне такого предательства. Но, с другой стороны, Амур может меня простить. Все будет как раньше. Больше мне ничего не надо. Я даже готова вернуться в монастырь, откуда пару часов назад утащила золото, лишь бы это приблизило меня хоть на шаг к искуплению вины перед любимым. Вероятно, Агуль уже обнаружила пропажу, и нам давно пора бежать.

Поступиться своими принципами ради любви – не это ли истинное желание заслужить прощение?

Глава 5

Можно без имени

Стивер

«Недостаточно хорош. Можно без имени». Такой могла быть надпись на надгробии Стивера Ландау, единственного сына военного врача и учительницы музыки при дворе.

* * *

Чертежи и бесконечные списки заполонили дощатый пол. Сижу посреди бумаг, нервно оглядывая листы в поисках нужного. Теплые солнечные лучи греют спину, заставляя выпрямиться. Рыжая кошка лениво потягивается, царапая листы. Мама без ума от этого комка шерсти и даже назвала ее чудаковато – Катей. На все возражения, что это глупо, она виновато опускала взгляд и замолкала.

Кошку мы так и не переименовали.

В небольшой комнате царила тишина, изредка нарушаемая пением матери. Музыкальный слух редко ее подводит, но менее странным от этого исполнение не становится. Она родом с Юга близ Рваных Берегов, тамошний говор отличается от того, как звучит речь в средней полосе, не говоря уже о землях княжества Гуриели, где мы поселились после смерти отца. Невольно устремляю свой взгляд на инструменты, разложенные на столе. Свирель, гусли, балалайка и совершенно неведомое в здешних землях изобретение – виола со смычком. По форме инструмент напоминает крупную грушу с веточкой. На подоконнике забытая чашка остывшего иван-чая. Через дверной проем в комнату вбегают два котенка. Катя поднимается и нехотя плетется к своим детям. Хватаю чернильницу и убираю ее с пола на стол, так же заваленный бумагами.

– Стивер, солнце, время обеденное, – зовет мама. Вздыхаю и поднимаюсь.

Нужно придумать что-то гениальное. Настолько новое и хитроумное, что обеспечит мне место при царе, где-то в теплом уголке именитых чертежников.

Когда мама проходит в комнату, я замечаю, как посерела ее кожа. Рыжая копна вьющихся волос стала вдвое короче. Истончившиеся пряди прилипли к щекам и плечам. Я отшатываюсь к противоположной стене. Чертежи и наработки мнутся и рвутся под ногами. Мать улыбается, обнажая обломки зубов.

Комната наполняется сладким гнилостным запахом плоти и водоема, где я нашел ее два года назад.

Просыпаюсь в холодном поту. В комнате слышится мерное дыхание Катуня Нахимова. За годы я привык к его компании, хоть прежде мне никогда не приходилось делить с кем-то спальню. Переворачиваюсь на спину, протирая ладонью лоб. Небо на востоке уже розовое. Рассвет наступит совсем скоро. Сажусь в кровати и чувствую, как тонкие доски прогибаются под моим весом. Простыни смятые и влажные. Отбрасываю вытертое одеяло и опускаю ноги на прохладный пол из утоптанной земли. Катунь, лежащий недалеко от меня, открывает глаза.

– Чего не спишь, малец?

Его и без того грубый голос в полумраке звучит угрожающе. Я потираю шею.

– Думаю, – отзываюсь я. Нахимов тихо хихикает, затем ложится на бок и с выжиданием глядит на меня. Я молчу какое-то время, прежде чем Катунь заговаривает вновь:

– Ты постоянно думаешь.

– Это проблема? – Я скрещиваю руки на груди. Он задумывается на мгновение дольше обычного.

– Да, если ты от этого раскисаешь.

Катунь отворачивается, накрываясь с головой, оголяя ноги до колен. Это самый высокий человек, которого я когда-либо видел. Претендент на звание «Самый странный убийца и варвар всех времен и народов Райрисы».

Амур был личным следопытом царя, он выслеживал и загонял в угол неугодных своему господину. Он был его гончей. Позднее, когда Амур лишил жизни престолонаследника, в народе его прозвали не просто царской гончей, а еще и приписали множество нелестных слов. Начиная от «жестокий» и заканчивая «последней поганью». Катунь совсем не похож на своего близкого друга. Напротив. Не поджарый и бесхитростный, Нахимов, скорее, представитель тех больших и неповоротливых собак, чьи слюни остаются повсюду, а его аппетиту можно позавидовать.

Он веселый и жизнерадостный, пока не берется за ружье. Или лук. Или просто не начинает ломать шеи и откручивать головы, отпуская шуточки. Но мне ли его судить?

Мысли возвращаются к изуродованному телу матери. Пытаюсь отвлечься и перестать ощущать запах разложения, но увязаю в воспоминаниях с головой.

– Расскажи мне.

В голосе Нахимова нет привычной насмешки. Большие черные глаза уставились с выжиданием.

– Рассказать? Что?

– Тебя что-то мучает. Поделись, и станет легче.

Нахимов разминает крепкие руки и хрустит пальцами. На нем нет такого обилия шрамов, как на Звере, но это не мешает ему выглядеть устрашающе.

Как Амур.

Теперь для меня он сообщник, и нет повода бояться произнести его настоящее имя.

– С чего ты взял?

Катунь устало потирает глаза, прогоняя сон. Он никогда не злится. Во всяком случае, по-настоящему. За годы, что мы провели вместе, вычисляя пути, которыми Алые Плащи водят заключенных, он никогда не срывался. Катунь мог рваться в бой, а потом ужинать зажаренной на палке белкой, не смыв с себя чужую кровь. И сегодня он крайне терпелив. В отличие от Хастаха.

Катунь хрустит шеей, коленями и даже спиной. Он разваливается на глазах.

– Может, к врачевателю? – пытаюсь сменить тему я. Безуспешно.

– Ты видел нашего штопаного красавчика? – Я догадываюсь, что речь идет об Амуре. Это я его шил. Я не врачеватель, но вдруг попаду в руки к такому же любителю?

Тело непроизвольно дергается, а руки покрываются мурашками. Нахимов усмехается.

– Давай так: ты говоришь, что мучает тебя, а я расскажу тебе какой-нибудь свой секрет?

Обреченно опускаю голову. Я ничего не потеряю, если скажу ему. Может, даже узнаю что-то важное.

– Мне снилась мама, – выпаливаю как можно скорее, чтобы не успеть передумать. Нахимов хмурится. На левой брови белеет небольшой шрам.

– Так в чем проблема?

Правая нога начинает трястись. Катунь бегло оглядывает мою кровать, делая вид, что не замечает того, как я вцепляюсь пальцами в матрас.

– Ты не понимаешь.

– Я и не пойму, если ты продолжишь молчать.

Глубоко вдыхаю. И начинаю рассказ:

– Я нашел ее тело ниже по течению, в половине дня ходьбы от нашего дома. Она плавала на мелководье, лицом вниз. Волосы, те, что убийца оставил, солнечными змеями колыхались вокруг.

Поднимаю глаза лишь на пару секунд, но и их хватает, чтобы заметить, как замер Катунь. Он склонил голову набок, и даже звякающие змеи его волос недвижимы.

– По голой спине и плечам ползали мясные мухи. Помню, как пытался затащить ее в лодку. Ее блестящие волосы клоками оставались на пальцах. Я вылез из лодки, оказался по грудь в воде. Когда я перевернул маму, то буквально почувствовал, что значит фраза «сердце споткнулось». Казалось, что весь мир споткнулся и перевернулся с ног на голову. Они изуродовали ее лицо.

Раньше она была так похожа на меня. Как отражение. Произнести это вслух мне не хватило сил.

– Кому это могло быть выгодно? – Нахимов натягивает штаны, игнорируя существование нижнего белья. Отворачиваюсь.

– Не знаю.

Не то чтобы я не думал над этим вопросом. Думал. И много за все эти годы, но без толку. Мой скудный ум не переваривает ничего больше, чем нотная грамота и расчеты.

– Ты не пытался найти убийцу? – буднично интересуется он, застегивая манжеты на мятой серой рубашке. Как и все вещи, она ему немного мала. Ткань обтягивает широкие плечи и крепкие руки.

Руки убийцы.

– Надеюсь, господин Разумовский сможет помочь мне и в этом.

Нахимов замирает на последней пуговице и усмехается своим мыслям. Едва заметно качает головой и тянет:

– Амур из-под земли достанет ответы на все твои вопросы.

Меня удивляют его слова. К Разумовскому у меня всего две просьбы и все как к поисковому бюро. Найти убийцу матери и сестру, которая может и не существовать. Могут ли его слова значить, что моя сестра мертва?

Нахимов затягивает ремни кожаной перевязи. Крепит пару небольших ножен с торчащими из них блестящими рукоятями. Он не мечется по комнате. Все его движения четко выверены: шаг к стулу, где с вечера была оставлена сумка с патронами, три шага к кровати, под которой лежит ружье.

Я натягиваю ботинки на протертые носки и выхожу из спальни. В узком коридоре темно. Этот дом не имеет ничего общего с тем, где я вырос. Южане живут просторнее. В наших домах много света и окон, обрамленных воздушными, как морская пена, занавесками. Нам не нужны громоздкие печи, чтобы отапливать дома. Небольшого камина в общей комнате хватает, чтобы греться всю зиму. Пару лет назад я увидел свой первый снег. Отец часто бывал у Северных границ и рассказывал мне о нем. Однажды он даже видел Кроноца из семейства Раннсэльв, властителя Крайнего Севера. Правда, побывать на его землях отцу так и не удалось. Не успел.

Кухонная арка ослепительно сияет впереди. Когда я вхожу, то не чувствую ничего, кроме дыма. Он окутал лавки и человека за столом. Разумовский задумчиво оглядывает мои чертежи, аккуратно перебирая их. Его темные волосы торчат в стороны, будто он едва проснулся. Или не засыпал.

Легенда.

Я не могу сдержать улыбку, наблюдая за тем, как, без всякого преувеличения, самый известный человек Райрисы перебирает мои научные труды. Своими руками. С ума сойти!

– Ты еще долго будешь зыркать? Сядь, – недовольно хрипит Амур, не отвлекаясь от схемы построения механизма, обеспечивающего передвижение колесницы без участия лошадей. Я усаживаюсь напротив, с трудом унимая нервную дрожь.

– Доброе утро. – Слова прозвучали глупо. Разумовский неохотно отрывает глаза от бумаг и оглядывает меня с нескрываемым недоверием. Расправляю плечи, пытаясь впечатлить его.

– Доброе. – Его высокомерный тон сквозит недовольством. – Рассказывай. – Это скорее приказ, чем просьба. Я ерзаю на лавке, вытирая вспотевшие ладони о плотную ткань штанов.

Я так ждал и одновременно боялся этого момента, что, когда он наступил, не чувствую ничего, кроме страха опозориться.

Амуром меня пугали с самой юности. То присказками о его нечеловеческом нюхе на предателей царя. Правда, иногда эти же байки обрастали все новыми подробностями, и вот у него уже не чуйка на предателей, а желание рвать глотки врагов зубами, как охотничий пес. То о перекрестке четырех главных дорог Райрисы – городке, что славился торговлей на все княжества, – Тунгусе. Там он грабил и убивал купцов. Не для наживы. Просто оттого, что нрав Разумовского был поистине чудовищен, а значило это лишь одно – никто не смеет зарекаться, что однажды царская гончая не возьмет его след во имя хозяина и жажды кровавой расправы.

Амур отложил мою тетрадь в кожаном переплете, и на его лице проскользнула усмешка.

Бледный, как луна, он не похож на человека. Во всяком случае, живого. Может, виной тому байки о кровожадном Демоне?

Разумовский действительно имел поражающий воображение нюх! Правда, на неприятности. Многие гадали, почему же он все-таки убил царевича Виндея, но мнения их разнились во всем, кроме одного – поступок был нечеловечески жестоким, а значит, Разумовский точно вылез из преисподней. Прозвище «Демон» было одним из множества кличек, но пришло скорее не из народа, а с Запада. Покойный граф Витим написал письмо царю, где прозвал Амура «Демоном Четырех Дорог, разнесшим траур по всем сторонам света Райрисы».

– Идэр говорит, что ты собрал всех. – Пауза. Разумовский потирает рубец на переносице. Он продолжает нехотя, выдавливая каждое слово: – Проси, что хочешь.

– Это шутка? – Я, не в состоянии скрыть удивления, таращусь на него. Он устало потирает нижнюю челюсть, где заканчивается еще один шрам.

Ему будто… некомфортно находиться рядом со мной. Может, мне показалось? Я ляпнул лишнего? Или Нахимов меня оболгал?

– Ты сыграл ключевую роль в моем освобождении. Скажи, когда надумаешь.

Моя мать, верующая до одурения, часто наказывала мне не молиться в дни, когда луна убывала настолько, что на небе висел лишь один острый месяц. Мол, в те дни Смерть отворачивает от людей взор, чтобы Бесы и всякая нечисть могли всласть нарезвиться. Как зла и своенравна судьба! Матери давно уж нет среди живых, а Амур, что по жажде крови и страданий мог бы легко сравниться с Бесами, теперь мне должен!

С ума сойти!

Щеки горят, и нога сама собой дергается под столом. Амур откидывается назад и упирается спиной о бревенчатую стену. Его взгляд теплеет.

– Как много времени прошло?

Задумываюсь лишь на пару секунд. Разумовский устало прикрывает глаза.

– Два года.

Он молчит и не открывает глаз. Мне показалось, что он уснул, но Амур хрипит:

– Крупской жив?

– Живее всех живых, – нехотя признаю, отмечая новую перемену в его бледном лице. Брови слегка выгибаются, а уголки губ ползут вверх, обнажая ровные белые зубы.

– Ну, это ненадолго, – ухмыляется Амур, и я ему верю.

Глава 6

Сделка с Демоном

Инесса

Пытаюсь поднять руки, но ничего не выходит. Нет веревок, сдавливающих кисти. Только слабость. Вязкая, удушающая, грозящая утащить в небытие. Справа раздается недовольный голос – что-то между тихим пением и бормотанием. Меня охватывает паника.

Старуха сгорбилась над миской. Узловатые пальцы вцепились в каменную ступу. Седые волосы распущены. Гладкие блестящие пряди спадают до поясницы. Под потолком развешаны пучки сухой травы. Ведьма.

Заметив мое пробуждение, старуха откладывает пестик.

– Попутный ветер коварен, занес много гостей. – Голос звучит, как скрежет сухих ветвей. – Во славу Триединой Богини, у Собирательниц душ будет много работы.

* * *

Гнилые потемневшие балки заглядывают в мое сонное лицо. С них свисает паутина. Потолок из черных досок. Между ними кое-где можно увидеть торчащее сено. Ни пучков травы, ни ведьмы.

Где я?

Всю ночь я ворочалась с бока на бок. Куталась в толстовку, не в силах подняться на поиски пледа и еды.

Склад, охранник, шкаф. Они ведь были. Или нет?

Чем меня накачали?

Тело словно онемело, стало чужим.

Где бы я ни была, это место заметно отличается от склада. Здесь холоднее, и даже воздух ощущается иначе. Он чище. Все попытки вспомнить, как я оказалась в чужом доме, ни к чему не приводят. Клочки воспоминаний обрываются на пыльном шкафу и жутком отражении моего лица.

Даже злиться на себя сил нет.

Оглядываюсь. Никого. Облезлая печка посреди единственной комнаты. Вряд ли я все еще в Москве.

Теперь я в безопасности? Или нет? Меня вывезли за город? Почему не сдали в полицию? Они хотят меня убить?

Время тянулось ужасно медленно. В метаниях между сном и явью я успела пожалеть, что меня не арестовали. Стало легче с рассветом, окрасившим небо за маленькими деревянными окнами в огненно-рыжий.

Ноги с трудом разгибаются, когда сажусь на кровати из досок, покрытой тонким одеялом вместо матраса. Колени щелкают.

– Ну вот, пожили и хватит, – ворчу я, когда убеждаюсь, что кроме меня здесь никого нет.

Пыльно и слишком много паутины, свисающей с потолка, словно мишура на Новый год. Обвожу взглядом комнату и нахожу причудливый лиловый шкаф, несколько старых сундуков возле трехногого обеденного стола и громадные оленьи рога, прибитые у единственной двери. На них накинули бесформенные серые тряпки.

Кто-то здесь живет, и он вполне может пожелать вернуться. Судя по вещам, хозяин достаточно внушительных размеров.

Впервые с пробуждения мне становится страшно. По-настоящему. Хлопаю ладонями по карманам и быстро нахожу телефон и украшения. Камни и металл холодят пальцы. Приятная тяжесть в ладони зажигает искру надежды.

Раз эти олухи не додумались обыскать меня, то уйти отсюда будет легко.

Сжимаю телефон в руках в ожидании.

Сейчас посмотрю на картах, где нахожусь, и закажу такси. Меня ждет самая лучшая поездка в моей жизни.

Вот только телефон не включается. Судорожно жму на кнопки, но ничего не происходит. Черный экран блестит, не желая загораться. Делаю глубокий вдох и приступаю к совершенно непривычному для меня занятию – успокаиваюсь.

Сколько себя помню, я всегда слишком много нервничала. Дома и в школе, обворовывая чужие дома и, даже когда все было просто прекрасно, я боялась того, что это затишье перед бурей.

Но, кажется, то, что я проснулась Бог знает где, – не шторм, а лишь передышка перед ураганом.

* * *

Инстинкты молили рвать когти куда угодно и сию же секунду, но я просидела несколько часов у окна, разглядывая прохожих.

Мне нельзя выделяться. Вдруг кто-то из них стукач?

«Если домишко настолько запущенный и здесь давно никого не было, хозяин не обязательно вернется прямо сейчас», – успокаиваю себя.

Живот сводит от голода, но я продолжаю следить, цепляясь за каждую деталь.

Сгорбленные от тяжелой работы женщины и измученные бородатые мужчины в серых и черных одеждах, которые напоминают старые наряды. Платья в пол, платки на головах, безликие костюмы. Местные жители сосредоточены на извилистой брусчатой дороге и почти не смотрят по сторонам. Я будто оказалась на сцене в разгар представления.

Быть может, я просто сошла с ума? Безумна я или нет, нужно как можно скорее уходить отсюда.

Руки дрожат то ли от холода, то ли от нарастающей паники. Моя одежда и внешность будут выделяться.

Пора сделать то, что я умею лучше всего.

Плакать.

Издаю нервный смешок, запуская пальцы в волосы.

Нужно затеряться.

Откопав в потрепанном сундуке штаны и камзол пепельного цвета, натягиваю поверх своей одежды. Штанины пришлось закатать и запихнуть в кроссовки. Небольшие пуговицы едва поддаются окоченевшим пальцам и с трудом попадают в петли камзола. Хватаю плащ с рогов. Дверь за мной закрывается без единого звука.

Весна весной, но вчера было нестерпимо жарко, а сегодня лужа перед порогом покрылась льдом. Хватаю черенок, приставленный к заиндевевшей бревенчатой стене.

Теперь у меня есть оружие.

Мышцы отзываются ноющей болью при каждом шаге, но я заставляю себя двигаться вперед. Крадусь между бедными и кособокими сельскими домами с несвойственной мне сноровкой, с легкостью скрываясь от редких прохожих за сараями и в тени плетеных заборов из ивовых прутьев.

У меня ушло несколько часов на то, чтобы пересечь несколько улиц. Солнце стояло уже высоко над головой, почти скрытое мутной пеленой серых облаков, когда я наконец обошла последние дворики и вышла в поседевшее от инея поле. Трава, серая и пожухлая, напоминает космы ведьмы из моего сна. Грунтовая дорога – две глубокие колеи.

Три проблемы в стране – дураки, дороги и потерявшиеся дураки на разбитой дороге.

На пустыре ничего, кроме камней и редких чахлых деревьев, покрытых слоем прозрачного льда. Никогда не видела ничего подобного. Небо, затянутое бесцветными тучами, плавно перетекает в тропу. Будто у моего пути больше нет конца.

Пальцы в кроссовках замерзли быстрее, чем я рассчитывала. Холодный ветер толкает в спину, проникая под плащ. Ноги так и норовят разъехаться в стороны. Опираюсь на черенок, чтобы не убиться, когда в очередной раз поскальзываюсь на ровном месте. Секунды растягиваются в минуты, а те в мучительно долгие часы. Конца у моего пути действительно нет. После нескольких часов ходьбы все, что меня ждало, – это обрыв за небольшим плетеным ограждением. Опасный, местами очень крутой. Черный камень, заключенный в объятия блестящего льда, исчезает в дымке.

Как далеко земля?

Сердце ушло в пятки. Поднимаю глаза, чтобы высмотреть хоть что-то на горизонте, но и там меня ждет лишь бледная пустота. Абсолютно серое ничто. Мир исчез в густом тумане.

Теперь я одна. Одна на краю мира.

– Эй, ты кто такая? Чего забыла на границе? – слышится позади мужской голос.

Оборачиваюсь, отскакивая от пропасти. Трое мужчин в алых одеждах снимают ружья с плеч. Одетые в одинаковую форму, напоминающую балахон, незнакомцы даже не пытаются казаться дружелюбными. Как я могла не заметить их на открытом пространстве? Самый нетерпеливый шагает вперед, направляя раздвоенное серебристое дуло на меня.

Одна на краю мира. Мертвая.

– Дружина истинного князя Западного, Кегала Крупского, – представляется самый старший. На вид ему неплохо так за сорок. Серые глаза мечутся между мной и его подельниками. Отступаю.

Бред какой-то. Какие к черту князья… Кегли?

Мужчины медленно двигаются навстречу. Они шагают нога в ногу, рассредоточиваясь. Окружают. Их можно принять за братьев. Усатые, в высоких меховых шапках. Я как будто оказалась в фильме с отвратительной актерской игрой.

Дураки, возомнившие себя дружинниками при князе, наигранно злы. Хмурые настолько, что густые выцветшие брови едва ли не смыкаются в одну мохнатую гусеницу на переносице. Они коротко переговариваются, но их слова не имеют смысла.

«Берите дуру с печи, пока она тепла».

«Она могла пройти сквозь пещеры с Диких Земель и потеряться».

«В Соли за нее не дадут и семи серебряников».

Какие к черту серебряники?

Еще один шаг. Язык будто прилип к небу, не позволяя мне выдавить ни слова.

Да и что я скажу? Всем привет, меня зовут Инесса, и я так лихо обнесла склад, что одна очнулась далеко от до…

Нет. Лучше молчать.

Холодный ветер пробирает до костей. Отступать больше некуда. Слезы сдавливают горло.

– Кто ты? – повторяет один из незваных гостей.

И меня прорывает. Слова полились сами, сумбурно и без остановки:

– Не знаю, как сюда попала. Я из столицы. Я… я… я не знаю, как здесь оказалась. Тут все такие странные. Я не местная. Я не знаю, где нахожусь, и хочу домой. Мне нужно домой, понимаете?

– Пора заканчивать это представление.

Двое перезаряжают ружья, пока старший бросается ко мне. Трава скрипит под его ботинками. Раскинув руки в стороны, мужчина настигает меня на краю обрыва.

Мгновение. Такое долгое и такое быстрое одновременно. Земля уходит из-под ног, и я падаю в бездну.

Я не хочу умирать. Я не хочу умирать!

Перед глазами раскидывается безжизненное серое небо. Холодный ветер свистит в ушах и раздувает плащ, словно парашют. Туман висит в воздухе кусками сахарной ваты.

Все замерло, а я наблюдаю ускользающие сквозь пальцы последние секунды жизни.

Переворачиваюсь и едва успеваю обхватить руками голову, прежде чем приземлиться. Падение прерывается мерзким хрустом. Не чувствую земли под собой. Есть только боль, окутавшая все тело. Хватаю ртом морозный воздух, но не могу сделать вдох. Легкие горят, но с губ не слетает ни звуков, ни облачков пара. Скатываюсь с выступа, и вновь меня подхватывает ветер. На этот раз падение совсем недолгое. С размаху бьюсь о склон и качусь вниз вперед ногами. Снег и мелкие льдинки летят в лицо и царапают щеки. Плащ скользит по наледи, и из груди вырывается протяжный крик. Поворот. Еще один. Я ненадолго подлетаю – и вновь жесткая посадка. Все повторяется, снова и снова.

Жмурюсь и последнее, что чувствую, – снег в рукавах и жгучую боль в пояснице. Потом – темнота.

* * *

Я просыпаюсь. Замечаю, что больше не двигаюсь. С трудом открываю глаза. Мир раскачивается, словно вагон метро.

Поле. Пустое и безжизненно-белое.

К горлу подступает тошнота. Присматриваюсь к размытому пятну в паре метрах. В ушах шумит. Не чувствую ни страха, ни паники. Скорее, неприятное удивление и пустоту. Мужчина, представившийся дружинником, лежит, повернутый ко мне заиндевевшим лицом. На посиневших губах застыла тонкая струйка крови.

Он мертв. А я нет.

Кряхчу, переворачиваясь на спину. Каждое движение неловкое и неповоротливое. Надо мной нависает иссиня-черная груда обледенелых камней.

Я жива.

Смех вырывается из груди, по щекам ручьем бегут слезы. Жгучая боль сковывает ребра, не позволяет глубоко вдохнуть. Приходится довольствоваться короткими вздохами, поднимающими за собой клубы густого пара.

Этого просто не может быть. Я выжила! С ума сойти!

Я смеюсь как сумасшедшая, до спазмов в пустом животе.

Когда приступ истерии закончился, мне пришлось заставить себя подняться.

Не хватало пережить такое грандиозное падение и помереть от воспаления легких.

Этот человек… Я могу ему помочь или уже поздно?

Переступаю через отвращение и страх и оглядываю мужчину.

Сомнений в том, что он мертв, не остается.

Он лежит на животе, его руки и ноги неестественно выгнуты. Русая борода потемнела от крови. Рот мужчины открыт. Теперь его мольба о помощи запечатлена на расцарапанном посиневшем лице. Ружье все еще висит на его груди. Замечаю обломанный конец моей палки, торчащий из-под алого плаща.

Я должна забрать его вещи.

К горлу подступает тошнота. На языке чувствуется желчь.

Обокрасть покойника? Я никогда не обчищала неимущих. Скорее, заимствовала у людей то, что они в состоянии приобрести снова. Во всяком случае, так я себя всегда утешала.

Но оно же ему больше не пригодится.

Никто не узнает. Он уже никому никогда не расскажет.

– Это необходимость, чтобы выжить. Мой поступок не делает меня плохим человеком.

И все равно мне отвратительно от себя самой. Подхожу к телу на подгибающихся ногах и плюхаюсь рядом с трупом. Дрожащие пальцы немеют от холода, когда я пытаюсь уцепиться за ремень на груди мужчины.

Что, если он еще жив?

Разглядываю его бледное лицо, готовая в любую секунду умереть от страха, если в пустых глазах промелькнет жизнь. Но он не шевелится. Радужка светлая, будто выцветшая, как у стариков. Подношу ладони к лицу и согреваю их дыханием. Растираю пальцы. Два сломанных ногтя из десяти.

Ремень легко поддается. Разношенный и мягкий, он приятно ложится в руку. Стягиваю с мужчины ружье и, прежде чем подняться, замечаю причудливую резьбу на деревянном прикладе.

Это что, медведь? Прелесть.

Дальше все как в тумане. Холод, пронизывающий до костей, тишина и беспорядочные мысли, переплетающиеся с неуверенными движениями.

Оружие привлечет ко мне внимание. Вытаскиваю из штанов мужчины ремень и затягиваю на бедре, как подвязку для чулок. Закрепляю оружие на себе, просунув его через пояс от своих джинсов и ремень на ноге. Дуло заканчивается у колена, а приклад упирается в подмышку и мешает наклоняться. Обшарив карманы красного балахона, я нахожу три небольших ножа и немного самых настоящих золотых монет. С медведями.

Бред какой-то.

Княжества с настоящими золотыми монетами и дружинниками.

Может, меня чем-то накачали на складе? Или я что-то не так поняла?

Я рассовываю ножи и монеты по карманам.

Чем больше времени проходит, тем хуже самочувствие. Кровь стучит в ушах, глаза застилает пелена слез.

Надо идти. Я должна двигаться дальше.

Подвываю, ковыляя по полю. Труп остается позади. На горизонте чернеет полоса леса. За мной крадется смерть, обдавая холодным дыханием. Коротаю часы, жалея себя.

Глупая, никчемная клуша. Как меня угораздило вляпаться по уши в это дерьмо?

Опираясь на палку, я шагаю по траве, ориентируясь на восходящую над лесом луну. Обернуться мне хватило сил лишь когда солнце садилось за спиной, прячась в камнях. За мной никто не шел. Поле сменилось редким березняком. Ветки, покрытые льдом, издавали причудливые звуки, стукаясь друг о друга при малейшем дуновении ветра. На небе появились первые звезды, и далеко впереди показались тонкие столбики серого дыма, лениво тянущегося вверх.

Я не ощутила внезапно проснувшегося второго дыхания или надежды. Ускорила шаг просто оттого, что с каждой секундой промедления вера в то, что я смогу идти дальше, угасала все стремительнее.

Время идет еще медленнее, чем я. Трудно это представить, но так и есть.

Каждый новый шаг дается труднее предыдущего. Усталость, ноющая боль и голод смешались в одно уродливое отчаяние.

Я никогда не выберусь из леса. Скоро вылезет голодная живность, и наутро моих костей и след простынет.

Замираю, тяжело дыша.

Еще вчера на улицах буйствовал май. Снег давно сошел, и парки позеленели, усыпанные мелкими липкими листочками, едва проклюнувшимися из почек. Почему кругом снег? С чего так холодно?

Где бы я ни была, это далеко не Подмосковье. Не думаю, что это вообще средняя полоса России. Где вообще сейчас, на границе весны и лета, может быть настолько холодно? В Мурманской области, кажется, были горы. Ну почему я такая дура и спала на географии, вместо того чтобы слушать?

– Просто иди. Это же не сложно, – убеждаю саму себя.

Лес не спеша расступается. Я выхожу на грунтовую дорогу. Напеваю себе под нос глупые строки, создавая иллюзию нормальности:

«В лесу пропала Инесса, но все хорошо.

Я приду домой и отмокну в ванной.

Оплачу квартиру, и мне будет смешно, что оказалась в такой странной ситуации».

Ветер завывает раненым зверем, плутая в верхушках сосен. Из-за шершавых стройных стволов показываются одноэтажные бревенчатые дома. Стены потемнели от времени и местами покрылись пушистым бледно-голубым мхом.

Не Новая Москва.

На улицах пусто. Осматриваюсь. Окна заглядывают в душу побелевшими на морозе стеклами. Их украшают причудливые резные ставни. Кажется, бо́льшая часть домов пустует. Бреду мимо неогражденных домов и загонов для скота в сопровождении душащей тишины.

Где люди?

Поднимаю глаза к потемневшему небу в попытках сдержать слезы и замечаю тонкую нить дыма. Ковыляю по двору мимо кривых яблонь. Местами на ветках еще висят гнилые плоды и листья. Выхожу на параллельную улицу и не верю своему счастью. Мужчина и женщина средних лет грузят плетеные корзины и ящики в повозку, запряженную парой гнедых коней. Сокрушенно плетусь к местным. Мысли путаются. Мне с трудом удается подобрать слова:

– Извините, но мне нужно в столицу.

Пара удивленно переглядывается. Только подобравшись достаточно близко, я понимаю, насколько эти двое высокие. Каждый из них минимум на голову, а то и на три выше меня.

– Ты чья тут ходишь? – недовольно хрипит незнакомец.

Его лицо едва тронуто морщинками, собравшимися между бровей и в уголках глаз. Он потирает обветренные красные руки, стряхивая опилки. Его спутница расправляет длинную юбку и кутается в короткое красное пальто с меховым воротником. На ее плечах пуховый платок с витиеватым красным узором. Цветы и змеи.

– Сиротка? – вмешивается женщина. Я кратко киваю, боясь сказать лишнего. Она грустно улыбается и, обернувшись к мужчине, шепчет:

– Давай отвезем ее до Тургуса? – Последнее сказанное слово ощутимо режет слух. Мужчина отвечает, не задумываясь ни на секунду:

– Нет.

– Она не доберется одна от Даребета до столицы пешком! Там, может, хоть люди небезучастные найдутся.

Женщина всплеснула руками. Круглолицая и румяная, она с жалостью поглядывает на меня. Поджимаю дрожащие губы, растрескавшиеся до крови на колючем морозе.

Я так устала. Когда я ела последний раз? Как долго пробыла на холоде, лежа в снегу? Сколько я проспала в доме, где очнулась?

– Я… я потерялась, – говорю с трудом, едва ворочая языком. Тело отказывается мне подчиняться. Колени подгибаются, и я заваливаюсь набок. Последнее, что вижу, – посиневшие от холода пальцы, выпускающие палку.

* * *

Семь дней прошли как в тумане: я много спала, укутавшись в плащ с головой. Женщина, представившаяся Ишлей, постоянно интересовалась моим самочувствием.

Спрашивать про странное имя не было желания. Как и про князя, дружину и золотые монеты.

Семейная пара забрала один из ножей, что я оставила в кармане плаща. Два других они не нашли. Видимо, хватило наглости обшарить лишь карманы. Возможно, они не увидели во мне угрозу, раз женщина посчитала меня сиротой. Может, то, что я выгляжу моложе своих лет, сыграло, наконец, на руку? Сомневаюсь, что сама стала бы полностью досматривать заблудившегося ребенка, даже если в кармане он держал парочку ножей.

Наша поездка закончилась в небольшой деревушке недалеко от портового города. Мне было велено идти прямо, через деревню и реку. В знак благодарности я оставила им массивное изумрудное кольцо, что успела стащить с аукциона.

Ковыляя по промерзшей земле, я опираюсь на палку, готовая взвыть от боли в ребрах.

Деревня, куда я пришла, – копия той, где очнулась и куда приползла после падения с горы. Ее можно было бы спутать с любым захолустьем из моего прошлого, если бы не местные жители. Я замечаю рубашки, меховые жилетки и самые настоящие кокошники.

Безумие.

В промерзшем воздухе витает смесь из множества запахов. Три из них ни с чем нельзя спутать – дым, выпечка и навоз.

Зубы стучат в такт ударам обезумевшего сердца.

Куда я все-таки попала? Что, если я умру здесь?

Меня вновь душат слезы. Опираюсь на палку и утыкаюсь носом в обледенелый рукав камзола.

Не смей плакать. За лесом меня наверняка ждет цивилизация. Я доберусь до дома и буду вспоминать весь этот бред со смехом. Надо просто выбраться отсюда.

С трудом поднимаю голову и разглядываю раскинувшийся пейзаж. Множество маленьких лачуг и ветхих сараев, накренившихся и без крыш. Почти из каждой трубы поднимается дым. Шагаю по грунтовой дороге, исследуя одну безликую улочку за другой, пока взгляд не натыкается на него.

Сначала я даже подумала, будто мне показалось.

По параллельной улице вальяжно шагает парень. Он не похож на встретившихся мне работяг в крестьянских обносках. Его камзол расстегнут, длинные пряди падают на глаза.

Незнакомец то исчезает, то появлялся из-за домов и курятников, не обращая на меня внимания. Я спешу за ним.

Этот тип точно не местный.

Чем ближе я подхожу, тем больше деталей отмечаю. На длинных пальцах много шрамов. Прямо как у меня.

До него всего несколько метров, мне остается обойти курятник с галдящими птицами, когда я спотыкаюсь о полы плаща и с шумом валюсь на колени. Незнакомец оборачивается. Половина его лица исполосована рубцами, побелевшими от времени.

Он напоминает мне пришедшего за отмщением шаблонного злодея, получившего увечье от главного героя.

Незнакомец замирает. Зеленые глаза блуждают между дворами. Никого, не найдя, он достает из кармана что-то вроде часов. Золотых часов на цепочке.

Незнакомец точно не здешний. Слишком выделяется, кажется лишним среди местных. Если он не отсюда, то может мне помочь вернуться домой!

От догадки на лице расползается улыбка.

Отсыплю ему золота. Пусть купит к часам еще что-нибудь.

Он ведь согласится?

На крайний случай нападу на него с ножом и заставлю его вывести меня из этой глуши.

Он неторопливо продолжает свой путь, брезгливо бросив напоследок:

– Медяков нет. Проваливай.

Когда до меня доходит смысл сказанных им слов, то в груди будто все замирает. Проваливается в бездну отчаяния. Переминаюсь с ноги на ногу. Подмерзшая грязь хрустит под подошвами. К глазам подступают слезы.

– Постой!

Он отвечает, не оборачиваясь:

– Не заинтересован в падших женщинах. Сегодня не твой день, милая.

Открываю рот от удивления и закрываю, так и не найдя достойного ответа. В груди разгорается злость. Она грозит спалить дотла меня и обидчика вместе взятых.

Я же не могу умереть вот так! Да, я не самый хороший человек, но, черт бы его побрал, мне просто необходимо вернуться домой!

Я хотела по-хорошему, правда.

Но эта неделя основательно потрепала мои принципы.

Прихрамывая, ковыляю за ним. Незнакомец то и дело пытается ускользнуть, спешно юркает между покосившимися избами и замшелыми банями. Мне даже приходится вломиться в чужой двор. Правда, формально. Я переступаю через низкую плетеную ограду, еловые ветки на грядках трещат под подошвами кроссовок. Первый двор. Второй. Третий. Скидываю часть украденных мной украшений в самом запустелом саду. Самоцветы и кольца блестящей россыпью остаются лежать между узловатых корней двух старых яблонь.

К черту все это, если я не смогу попасть домой. Я должна его убедить!

Происходящее перестает походить на злую шутку, мне действительно нужна помощь.

Оглядываюсь по сторонам. Все те же дома, бани, да наспех сколоченные, полуразрушенные загоны для скота. Ни высокого силуэта, ни развевающегося плаща. Дышать становится трудно, мной овладевает страх.

Неужто он смог уйти?

Я не вернусь домой?

Жизнь, которой у меня теперь никогда не будет, стремительно проносится перед глазами: вот я наконец-то покупаю квартиру, никакого старого дивана и страха, что мне снова придется воровать. А теперь я приезжаю домой, к маме, знакомить ее со своим избранником. Мы могли бы завести собаку. Много собак. Я чистила бы его одежду валиком от шерсти, а он готовил бы самые вкусные макароны с сыром.

Я снова и снова шла на преступления ради безбедного будущего. Забавно, потеряв жизнь, от которой бежала, я прихожу к пониманию того, что все, к чему я стремилась, никогда не было нужно по-настоящему. Все, чего я хочу сейчас, – оказаться дома.

– Бу! – Незнакомец хватает меня за плечи. От ужаса я подпрыгиваю на месте. Оборачиваюсь. Та же высокая фигура в плаще, только оскал уж совсем недобрый.

– Сударыня, вам жизнь совсем не мила? – говорит он вежливо, почти ласково. Но хищный блеск в глазах выдает совсем недобрые намерения.

Протягиваю дрожащую руку. В ней – крупный ограненный изумруд. Последний самоцвет, что я оставила при себе. Я скажу ему, где остальные драгоценности, как только он обеспечит мое возвращение в Москву.

Незнакомец оглядывает предложенный аванс и хрипло смеется. Звук похож на лай.

– И что же ты хочешь за столь щедрую плату?

Он наклоняет голову набок. Говорит снисходительно, будто с ребенком.

– Ты отправишь меня домой.

Ответом мне послужил смех. Надменный, будто я сказала какую-то глупость. От обиды на глаза наворачиваются слезы.

– И это все? Такая ничтожная просьба?

Киваю. Подмечаю, что изумруд в моей руке похож на цвет глаз незнакомца. Цвет леса, свободы и диких зверей.

– Как только ты меня выведешь отсюда, я скажу, где лежит в десятки раз больше. Купишь себе хоть всю эту деревню или новый плащ.

Он кивает, а потом резко бросает мне в лицо тоном, не терпящим возражений:

– Нет.

Мужчина разворачивается, когда я хватаю его за плащ, повиснув на руке. Ноги болтаются в воздухе. Делает пару шагов и говорит, не оборачиваясь:

– Мне не нужны деньги, я не заинтересован в золоте, плащах и деревнях. Тебе нечего мне предложить.

Чему научила меня жизнь, наполненная ложью и кражами, так это действовать на опережение.

Отпускаю незнакомца и вытаскиваю у себя из рукава украденные у него золотые часы. Тяжелые, наверняка я смогу за них хорошо получить.

– Куда спешишь? Ты кое-что забыл.

Мужчина замирает и нехотя оборачивается. Увидев в моих руках свою вещицу, он дергается, словно его ударили. Преодолев разделявшее нас расстояние, он выхватывает часы. Цепочка неприятно обожгла замерзшие пальцы.

– Это… подарок.

Он глядит на украшенную камнями крышку и проводит пальцем по обратной стороне часов. Словно они до безумия ему дороги.

– Украду для тебя еще десяток таких же. И никто не хватится, прямо как ты.

– Таких же не существует, – завороженно хрипит он, а потом отвлекается на меня: – А вот это уже интересно…

Внезапно чьи-то руки обхватывают меня со спины. Я кричу от неожиданности.

– Что это? – смеется второй незнакомец, крепче сжимая мои руки за спиной. – Дикая карлица!

Впереди появляется третий парень. Он чуть выше меня ростом, обритый наголо, загорелый, с узким разрезом глаз. Одетый в легкую жилетку поверх серой рубашки, он презрительно поджимает губы, поглядывая то на меня, то на козла, которого я пыталась обокрасть. Прихрамывает, подходя ближе. Мужчина с размаху ударяет меня под дых. С губ вместе с паром срывается крик. От боли из глаз сыплются искры. Мужчина отвешивает мне несколько оплеух. Во рту – вкус крови. Она стекает с губ по подбородку. Тот, что в шрамах, злобно отряхивает пальто. Его болезненно-белое лицо не выражает ни единой эмоции.

– Кто ты такая? – с вызовом кричит азиат, замахиваясь. Напрягаюсь всем телом, готовая вновь получить, но ничего не происходит. Открываю глаза, когда незнакомец строго произносит:

– Не трогай ее.

Не верю собственным ушам. С чего бы ему меня защищать? Может, он больной?

Я никогда не стала бы защищать того, кого вижу в первый раз в жизни. Я не доверяю незнакомцам, любой может быть опасен.

Парень со шрамами наклоняется вперед, внимательно разглядывая мое лицо.

Как объяснить азартный огонь, разгоревшийся в глубокой зелени его глаз?

Он выглядит удивленным, хоть и пытается скрыть это за идиотской ухмылкой.

– И кто ты такая?

– Воровка.

– Воровка, говоришь? – раздается громогласный голос из-за спины. Человек трясет меня в воздухе с такой легкостью, как будто взбивает подушку. Ноги отрываются от земли, и ребра снова пронзает боль. Вою, трепыхаясь, как рыбешка.

– Воровка, воровка, – тяжело пыхчу, с трудом сдерживая рвотные позывы.

– Поздравляю. Это было твое последнее ограбление, – не скрывая издевки, говорит мне азиат. – Амур, давай вздернем ее?

Они убьют меня.

Азиат садится передо мной на колени и достает из кармана облезлой жилетки небольшой кусок веревки. Дергаюсь и извиваюсь, когда он пытается связать мои ноги.

– Хватит! Отпустите! – мой голос срывается. Я задеваю ногой лицо мужчины. Он падает на спину, схватившись руками за нос, щедро осыпает меня оскорблениями:

– Маленькая грязная…

Его прерывает человек, держащий меня сзади. Раскатистый смех прокатывается волной по моему телу. Чувствую, как мужчина дергается позади, подталкивая меня в спину.

– Решила испачкать подошву в Хастахе? Дорогая, не отмоешься.

У них тоже странные клички. Азиат – Хастах. Кто-то из них – Амур.

– Именем царской дружины! Мы производим задержание, – слышится крик, и со всех сторон показываются бандиты в красных тряпках. Их не меньше десяти. Они выползают, расцветая алым на унылой улице, между домами и в окнах. Минуту назад я была готова поклясться, что мы здесь совершенно одни.

Мужчины хватают азиата. Внезапно громила, стоявший позади меня, исчезает. Я падаю на колени. Кругом снуют ноги в черных ботинках, задевая и толкая меня из стороны в сторону. В суматохе прикрываю голову руками. Слышатся крики, топот и хруст замерзшей травы под подошвами. Нос чьего-то ботинка влетает мне в живот, выбивая воздух из легких.

Мужчина в красном валится на землю совсем рядом и больше не двигается. Жмурюсь, когда взгляд натыкается на темнеющее пятно на его спине, чуть ниже шеи. Кровь. Кто-то резко дергает меня в сторону и рывком поднимает на ноги. Амур свободной рукой притягивает меня к себе, пока один из его друзей пытается задержать пару мужчин в красных одеяниях.

– Кто это? – спрашиваю я, задирая голову.

– Дружинники, – отрывисто отвечает Амур, крепче прижимая меня к себе. От него пахнет мятой и порохом.

– Зачем ты спас меня?

Дважды, хотелось добавить мне, но я промолчала.

Мой вопрос остался незамеченным в гуле голосов. Толчок. Мой спаситель делает еще несколько неуверенных шагов и теряет равновесие. Мы оба падаем на землю. Я ударяюсь головой о замерзшие комки грязи. Амур прикрывает меня собой. Кто-то бесцеремонно выдергивает меня из-под него и ставит на ноги. Дружинник до боли скручивает мои руки за спиной. Ноги подкашиваются, но я вынуждена стоять.

– Отпустите, мне больно! Вы не понимаете! Я не знаю, как оказалась в этом гадюшнике! – кричу, отбиваясь от дружинника. Тщетно.

– Эй, полегче с выражениями. Следи за языком, – с угрозой обращается ко мне высокий, как баскетболист, мужчина с дредами. Кожа цвета молочного шоколада делает его самым заметным среди всех. Двое дружинников топчутся вокруг, пытаясь его повязать. Они хватаются за камзол, настолько узкий, что он вот-вот лопнет на широких плечах. Я узнаю его голос. Это он держал меня, пока Хастах отвешивал мне затрещины.

– Арестовать Амура Разумовского и его псов. Живыми! – кричит мужчина, стоящий поодаль, нервно постукивая тростью по замерзшей земле. Командир. Его форма черная, на груди – красная лента с золотой вышивкой. Дружинники мечутся, окружая нас.

– Катунь! – кричит Хастах, отбиваясь от дружинников. Тот бросает ему длинный изогнутый нож. Хастах вонзает его в шею одного из дружинников. Прямо на моих глазах он убил человека!

Катунь резко дергает руками, и дружинники повисают на его плечах, как блохи на собаке. Хастах пробегает мимо меня, уводя за собой троих дружинников. Пока они пытаются арестовать двух парней, ко мне подходит Амур Разумовский. Скручивать его никто не спешит.

Он же безоружен, чего они медлят?

Мельком вижу Хастаха, бьющего ногами одного из мужчин в красном.

В толпе раздается выстрел. Все замирают. Этого хватает, чтобы кольцо сомкнулось. Нас окружили. Оглядываюсь и принимаюсь считать красные силуэты. Бросаю глупое занятие, когда дохожу до двадцати.

От них не убежишь.

Разворачиваюсь к Амуру. Он усмехается, расправляет плечи и тяжело вздыхает, кивая на человека с тростью.

– Не пропусти торжественную часть. Фиагдон будет стараться произвести впечатление на даму.

Я молча оборачиваюсь. Ясно, что он говорит о командире дружинников. На груди Фиагдона красная лента, на пальцах множество перстней. Он опирается на трость с набалдашником в виде то ли всклоченной собаки, то ли уродливого медведя.

– Именем Суда Совета я оглашаю приговор: вы обвиняетесь в тринадцати убийствах на границе с княжеством Муониэльвен, в незаконном освобождении заключенного из-под стражи царской дружины. Вы повинны в разорении церквей и могил, княжеских склепов, похищении и убийстве дочери князя Романова. Амур Разумовский, вы обвиняетесь в измене царству, убийстве престолонаследника, а также в разбое, попытке дворцового переворота, работорговле и покушении на убийство одного из членов Совета.

Дружинники приближаются. Амур Разумовский не торопится отвечать. Он становится сзади и наклоняется ко мне.

– Мне плевать, кто ты и откуда, – шипит мне на ухо он, крепко вцепившись в плащ, приобняв меня со спины. Наверное, заметил, что я едва стою на ногах. – Если ты так хороша, как думаешь, то я предлагаю сделку.

– Сделка? Нас же арестовывают!

Амур пинает меня по лодыжке, и я валюсь на колени. Оборачиваюсь. Бледная тень улыбки расползается на его губах, когда он беззвучно говорит: «Не рыпайся».

– Берите их живыми! – выкрикивает Фиагдон, победно усмехаясь. Он поднимает руку ладонью вверх и добавляет: – Во имя царя и Богов. Старых и новых. Сегодня Демон Четырех Дорог, изменник, убийца царевича и Зверь, Амур Разумовский, понесет справедливое наказание за все свои грехи.

Двор заполняют дружинники. Они стекаются к нам рекой из красных плащей.

– Согласен, отличное место для переговоров, – беззаботно пожимает плечами Амур, почесывая шрамы на левой скуле.

Разумовский помогает мне увернуться от одного из дружинников, бьет второго по лицу. Мужчина падает в ноги к троим другим, задерживая их.

– Времени на размышления нет.

– Что от меня требуется?

– Небольшое одолжение. Нужно украсть что-то, что сделает Смертников великими. – Амур протягивает руку и помогает мне подняться.

Касаюсь большой ладони в тонких кожаных перчатках. Холодная и скользкая. Разумовский едва заметно окидывает меня взглядом и разочарованно закатывает глаза. Делаю то же самое. Меня хватают со спины. Дружинник заламывает руки, и я вою. Не столько от боли, сколько для того, чтобы скрыть от нежелательных слушателей один-единственный вопрос, брошенный красавчику в шрамах до того, как нас растащили.

– Когда приступаем?

Глава 7

Темница

Мален

Ничего из того, что она обо мне знала, не было правдой, но это не помешало мне стать для нее всем.

* * *

Я просыпаюсь от шума. Низкий потолок кружится в полумраке тесной камеры. Прикрываю глаза, растирая затекшие предплечья.

Ужасный голод дает о себе знать. Прошло уже трое суток с тех пор, как я съела последнюю корку плесневелого хлеба.

– Мален.

Услышав собственное имя, подскакиваю, борясь с тошнотой. Бреду по клетке, расставив руки в стороны, ища грубые каменные стены.

Она вновь со мной заговорила!

Что ей понадобилось…

Спустя месяцы гнетущей тишины я мог сойти с ума, но мне не показалось. Нахожу княжну Неву Романову сидящей на деревянных нарах[3] в дальнем углу. Девушка указывает в темноту коридора, обвив свободной рукой ободранные костлявые колени, прижатые к груди. Белая сорочка, измазанная в грязи, едва прикрывает бедра, цветом сливаясь с фарфоровой кожей.

Мои ноги будто наливаются свинцом. Ослабшее тело противится отчаянному желанию бежать к княжне по первому зову. Нева окидывает меня обеспокоенным взглядом, продолжая настойчиво указывать вперед.

– Там кто-то есть.

Конечно, там кто-то есть. Это же темница. Голоса стремительно приближаются.

– Фиагдон отправился в Святой Град Дождя известить Совет.

– Старик еще думает, что вернется к царским льстецам?

– У него личные счеты с Разумовским. Его конвой отправился в путь сразу же после задержания, остальные празднуют.

Вскоре свет масляных фонарей рассекает вязкую темноту и впереди показываются несколько фигур. Ужас обуял меня, но я не двигаюсь с места, продолжая стоять посреди клетки.

Тяжело дыша, мы с княжной прислушиваемся к приближающимся женским крикам.

– Отпустите, офицер! Только не бросайте меня в терновый куст!

– Что она говорит?

– Чужестранка, наверное.

Семеро дружинников ведут невысокую темноволосую девочку и трех мужчин. Они идут медленно, словно хотят растянуть прогулку среди плесени, гнили и запаха дерьма. Я знаю новоприбывших лучше, чем кого бы то ни было. Хватает лишь одного взгляда на далекие силуэты, чтобы ощутить давно забытое облегчение.

– Я ничего не крала! – срывая голос, визжит девушка в сером плаще. Дружинники толкают ее. Она спотыкается и валится на земляной пол. Стражник хватает ее за шиворот и резко поднимает на ноги, но незнакомка вновь падает на колени.

– А можно поаккуратнее? – рычит она, опираясь на руку дружинника. – Я, кажется, подвернула ногу.

– Мален, это же Амур, да? Это Смертники? – с надеждой в голосе шепчет княжна Романова за моей спиной.

Изуродованный мужчина, стоящий позади крикливой девчонки, лениво оглядывает стены и хитро улыбается, когда наши взгляды пересекаются. Амур Разумовский.

Один из охранников с размаху отвешивает пленнице оплеуху. Она вновь падает на четвереньки. За ее спиной ерзает Хастах, пытаясь протолкнуться между Амуром и Катунем.

Они пришли за нами!

– О боже… – шепчет Нева, прикрывая рот рукой. Тонкие и некогда изящные пальчики изуродованы переломами. Княжна больше никогда не сможет играть на виоле и клавикорде[4].

Эта мысль навевает тоску.

Все время, проведенное в темнице, я мечтал о нашем доме. Я засыпал и просыпался, рисуя в воображении детей, которые могли бы у нас родиться. Представлял, как моя красавица-жена учила бы их стучать маленькими ручками по клавикорду и пела бы им колыбельные, укладывая с нами в большую постель.

Но она больше не сможет играть. И прощать меня не станет.

Крикливая незнакомка, злобно рыча и бормоча ругательства под нос, поднимается. Она демонстративно отряхивается, бесстрашно задирая нос.

– А вы гостеприимны, – огрызается она, и только тогда я выдыхаю.

Пленников заводят в камеру через две стены от нашей. Дверь с отвратительным металлическим лязгом захлопывается. К горлу подкатывает тошнота. Отступаю от решетки, задеваю локтем княжну и увожу ее в тень.

Как же Разумовский вытащит нас, если и сам оказался в заключении?

– На рассвете отправьте кого-нибудь вслед за бывшим Советником, пусть доложат, что мы поймали убийцу царевича. Фиагдон не оценит, но лучше перестраховаться, – командует столичный дружинник, оглядывая трофеи, что гарантированно принесут ему столько богатств, что и правнукам работать не придется. – Куртизанку допросите первой. Уж слишком она желает поболтать.

– Ты ходишь по чертовски тонкому льду. И, когда этот лед треснет, под ним тебя буду ждать я, – с безумной гордостью говорит девчонка.

Сумасшедшая.

– У-у-у… Звучит жутко. Сама придумала? – издевательски посмеивается один из дружинников. Тот, что чаще всех обижал княжну.

Внутренности завязываются в тугой узел, когда угрызения совести подбрасывают воспоминание. Чтобы вырезать его из памяти, я готов заплатить чем угодно.

Она никогда не плакала, даже когда мы оба поняли, что нас никто не спасет.

Охранник наклоняется к прутьям, теперь их с девчонкой лица находятся слишком близко.

– Нет, это «Вконтакте», – ласково протягивает незнакомка, обвивая тонкими когтистыми пальцами грубые ржавые решетки. Она действительно распутница, раз позволяет себе так открыто кокетничать с незнакомцем.

– Мудрец? Бандит?

– Можно и так сказать.

Девица заливается жутким, истеричным смехом. Хастах ощупывает западную стену, обшаривает пол и протяжно воет, споткнувшись о ведро с испражнениями. Нева ойкает, зажимая ладонью нос. В недвижимом воздухе запах распространяется быстро. В клетках справа недовольно запищали крысы.

Дружинник запирает замок и бросает связку ключей молодому товарищу. Тот еще носит черную повязку на плече в знак траура по брату. Зилим – кажется, так звали его двойняшку, сопровождавшего конвой из Лощины. Четверо из семи дружинников уходят. У одного из них в руках обломанная палка в сажень длинной.

Дружинников перестали снабжать ружьями?

– Сколько у тебя было мужчин, блудница?

Нева издает писк едва ли громче крысиного. Никто не обращает на нее внимания.

Сбежавшие дочери князей – редкое явление, а вот куртизанки, покинувшие свои постоялые дворы, сплошь и рядом. Этот же вопрос задали Неве много лет назад, когда нас задержали в порту. Нам не хватило нескольких часов, чтобы исчезнуть навсегда.

Девчонка деловито поправляет копну волос и протягивает слова с приторной сладостью в голосе:

– Боишься достаточно, чтобы сразу понять, что твой огрызок ни на что не годен?

Отчего-то ее тон напоминает мне манеру речи Селенги Разумовской, матери моего лучшего друга. Тишина, нарушаемая лишь писком крыс и шарканьем ботинок. Катунь хихикает. Я не вижу его из-за решеток.

– Если ты на ней не женишься, это сделаю я!

Дружинник, явно не оценив юмора, разворачивается на пятках и бросает через спину:

– Я хочу допросить ее. Сам.

Он мерзко чмокает губами. Девушка отпрыгивает от прутьев, словно те вспыхнули. Амур выходит вперед, заслоняя собой маленькую хамку. Свет факелов отбрасывает тени, делающие обезображенное лицо более резким и угловатым.

– Тронь ее – и пойдешь вслед за Виндеем.

Вспоминаю Виндея Волгана Воронцова – златовласого мальчишку едва ли старше Амура, что должен был засиять новой звездой на троне Райрисы. Он был не самым лучшим человеком. Бездарным воеводой, что разбрасывался жизнями солдат, будто они ничего не стоили. Виндей буквально развалил все то, что так трепетно взращивал Фиагдон, что был мне наставником. При Виндее царство загнулось бы на корню. Еще один бездарный преемник царского титула.

Как бы прискорбно это ни было, но я знаю, что Нева расплачивается за мои грехи.

Княжна проводит пальцами по короткостриженым волосам и тяжело вздыхает. На ее лице мелькает улыбка, которую она старательно пытается скрыть. Сердце бешено колотится в груди.

Как давно ее улыбка предназначалась мне?

Прошла целая вечность с того дня, когда мы были счастливы. Тогда, на причале, казалось, это был худший день. Было жарко. Ветер, пахнущий водорослями и гниющей рыбой, трепал ее белые косы. Моряки ругались на причале, разгружая ящики с тканями и пряностями. Хотелось пить, но пресная вода вблизи моря была на вес золота, и приходилось довольствоваться мелкими дикими яблоками. Такими кислыми, что язык сворачивался в трубочку.

– Придержи свой поганый язык, когда говоришь о покойном царевиче!

Дружинники уходят, оставляя нас в кромешной темноте. Прислушиваюсь. Удаляющиеся шаги, скребущиеся крысы, вода, звонко капающая через четыре клетки от нас.

– Я приду за ней через час. Бледную тоже выведи. Пусть покажет ей пару уроков хороших манер.

Беру Неву под руку и отвожу в темный угол камеры.

– Жди здесь.

Княжна коротко кивает, усаживаясь на вытертый кусок шкуры, служившей моей постелью. Выуживаю из расщелины между камнями небольшой заточенный кусок железа.

– Хорошо, я воровка, не проститутка! – кричит ему вслед девушка, выглядывая из-за широкой спины Разумовского. Поздно. Дружинники уже скрылись из поля зрения.

– Ты притягиваешь лишние проблемы, – рычит Амур.

Выхожу из тени и прижимаюсь щекой к ржавым прутьям двери. Посреди нее герб – ревущий медведь. Правда, от влаги морда облезла, и там, где должны быть шерсть и раскрытая пасть, теперь лишь шершавое пятно. Запихиваю заточенный кусок железа между дверью и решетчатой стеной и пытаюсь хоть немного ее отогнуть. Бесполезно. Шум отвлекает меня от бесполезного занятия.

– Просто я слишком хороша для любого мира.

– Не льсти себе.

Девушка встает на носочки и вытягивает тонкие руки за пределы клетки. Она ощупывает замок, и бледные детские ручонки исчезают в темноте за решеткой.

Щелчок. Дверь со скрипом открывается, и темноволосая выходит в коридор.

– Бери замок, – командует девочка. Пауза и вздох. Шаги. – Тяжелый какой. Им можно голову размозжить.

– Если не заткнешься, то я займусь этим, – недовольно отвечает Хастах.

Незнакомка оказывается у двери нашей клетки и вцепляется в замок. Привыкший к темноте за годы, я едва различаю крохотный силуэт перед собой. Ошеломленно наблюдаю за тем, как она ловко ворочает в скважине чем-то вроде гвоздя.

– Кто ты такая, черт возьми? – шепчу я, жестом подзывая княжну.

Нева встает позади, тяжело дыша. Теплое дыхание гладит плечо, заставляя тело покрыться мурашками.

– Ты поверишь, если скажу, что неделю назад грабила склад на окраине Москвы, а теперь осуществляю побег из колхозной кутузки?

– Ты сумасшедшая…

– Возможно. – Амур возникает за ее спиной и помогает впихнуть железку в замок. – Но это самая дееспособная сумасшедшая из всех имевшихся.

Уже знакомый щелчок. Подаю руку Неве, и мы выходим из камеры. Ее ладонь крепко ухватилась за мое предплечье.

Я представлял этот момент сотню раз, но никогда не думал, что это произойдет именно так.

– Пошевеливайтесь. У нас мало времени.

Сопровождаю княжну, держа кусок железа наготове. Спереди крадутся Амур и Катунь, Хастах и девочка плетутся позади. Нева, скрипя зубами, двигается так быстро, как только может. Без нормальной еды мы сильно ослабли, но это не должно нам помешать. Я едва различаю хрупкий силуэт княжны и подхватываю ее под локоть.

Каждая секунда промедлений может стоить нам жизни – эти слова принадлежат Амуру. Он сказал их в далеком прошлом, когда мы вместе грабили возы сборщиков налогов, что должны были прибыть в столицу. То, что Разумовский был приближенным к царю, не значило, что его подпускали к казне, святыням или Совету. Никто не позволял ему вникать во внутреннюю политику или развлекать княжеских вдов. Но Волган сам во всем виноват. Амур веселил его бесконечными историями. В них он был то отважным героем, то величайшим злодеем, но объединяло все эти приключения одно – он никогда не выставлял себя лучше или умнее Волгана Воронцова. Каждое невероятное действо он сопровождал дежурными фразами: «вы сделали бы так же», «я сделал это, думая, как поступил бы самый мудрый из всех правителей», «ориентируясь на ваши ум и сноровку, я предпринял»…

Этих рассказов не хватило бы и на три жизни, но царю было все равно. Амур тешил его эго, пока подглядывал в документы, отслеживал караулы, узнавал все обо всех. Песчинками правды в бескрайнем океане лжи были три вещи: он действительно умен, он величайший злодей и у него попросту нет совести. И во всем этом он был лучше Волгана.

Коридор петляет.

Клятва верности княжне не дает мне упасть.

Из-за угла показывается пара дружинников с фонарями в руках. Амур дергается вперед, загораживая нас собой. Ни с чем не спутаю звучание рвущейся под заточенным лезвием плоти. Кто-то узнает мелодии композиторов по первым нотам, кто-то по мазкам определяет художников, а на мою долю выпал талант различать звуки смерти. Хрипы, стук рук и ступней об пол во время агонии. Я не заметил, откуда в руках Амура взялся нож.

Дружинники не успевают сказать ни слова. Катунь тушит фитили на масляных фонарях пальцами. Огонь шипит, прежде чем исчезнуть.

– Ты убил их? – нервно спрашивает Амура девушка, обходя тела стороной. Он небрежно бросает через плечо:

– Ранил. Веришь мне?

– У меня нет выбора.

Он солгал. Не знаю, зачем. Дружинники точно мертвы. Амур не оставляет свидетелей. Я решаю промолчать, борясь с навязчивым желанием умереть прямо там, вместе с охраной.

Я так устал.

Мы выходим в небольшой зал. Факелы на подставках коптят потолок. Земляной пол сменил грубый серый камень, тот же, из которого выполнены внешние стены в клетках. Земляные очень скоро научились раскапывать. Под одним из затухающих на стене факелов стоит ружье. Рядом размеренно сопит дружинник. Черноволосая девчонка тут же кидается к оружию, бесшумно шагая прямо в ловушку. Хастах хотел проследовать за ней, но Амур опережает его. Нагнав умалишенную, остановившуюся в паре шагов от охранника, он с размаху бьет дружинника в лицо. Мерзкий хруст оглушающе разносится по пустому залу. Дружинник разваливается на полу. Он не дышит.

Амур хватает девушку за шиворот и прижимает к стене. Она беспомощно дергает ногами в воздухе, цепляясь длинными пальцами за влажные каменные стены, поросшие мхом. Девчонка пытается дотянуться до факела, но не может. Ногти царапают воздух.

Неужто она подожгла бы Амура, если бы могла?

– Еще раз сделаешь что-то, чего я не приказывал, и я оторву твою пустую голову.

– Приказы раздавай своим шавкам, – рычит она, ударяя кулаками ему в грудь. Амур стоит неподвижно, игнорируя ее нападки.

– Пока действует клятва, ты моя шавка и должна подчиняться.

Девчонка округляет глаза и, не растерявшись, гавкает в ответ. Нева ахает.

Амур совсем тронулся умом в Лощине, раз отправился спасать меня вместе с полоумной. Хотя это в его стиле.

– Могу нагадить в твои ботинки, – рычит сумасшедшая, пиная Разумовского. Он перехватывает ее ногу, и девка едва не падает на спину. Шагаю вперед, чувствуя, что обиды на друзей угасли в преддверии свободы.

Свобода. Какое прекрасное слово, значение которого потухло в моей памяти спустя столько лет заточения.

– Куда мы пойдем?

Вмешиваюсь, надеясь предотвратить убийство девочки.

– В Черноград, на земли в подчинении графа Крупского, – шепчет откуда-то сверху Катунь, опираясь на украденное у покойных дружинников ружье. Хастах обзавелся таким же. Длинные стволы блестят, отражая рыжие разводы языков пламени. На прикладе каждого вырезан медведь, раскрывший клыкастую пасть в смертоносном реве.

– Мы ограбим графа? – не веря своим ушам, переспрашиваю я. Катунь кивает, и позади меня раздается шум. Оборачиваюсь.

– Именно, – хрипит Амур, сворачивая шею прибывшему охраннику.

Дружинник обмякает, как тряпичная кукла. Незнакомка раскрывает рот, отступая. Она явно не была к такому готова. В убитом я узнаю мужчину, что так хотел допросить сумасшедшую девку. Тварь на страже порядка, как любой их тех, кто измывался над Невой изо дня в день в соседней камере так, чтобы я их видел. Меня передергивает от отвращения, пока на лице расползается улыбка.

Смертники пришли за мной, чтобы забрать на верную погибель.

Глава 8

Сломанные игрушки

Идэр

Хастах мерит кухню тихими шагами, но из-за старого перелома он припадает на правую ногу. На первый взгляд я бы никогда не сказала, что он хромает. Амур учил меня прислушиваться к миру вокруг, а не к молитвам. Это было так давно, что кажется издевкой воображения.

Из присутствующих я оказалась единственной женщиной, и лишь меня обделили правом голоса. Немым наблюдателем, как прокаженная, я сижу в углу на табуретке, в стороне от четырех мужчин за столом.

– Я могу понять, зачем ты утянул ее вместе с нами в темницу, но прямо сейчас в нашей единственной пригодной для сна комнате три бабы. – Хастах бесцеремонно тыкает в меня пальцем. – Идэр, как старая мельница, отслужила свое. Белобрысая нахлебница и сумасшедшая карлица вообще бестолковые создания.

– Ты предлагаешь избавиться от них? – серьезность никогда не была сильной чертой Катуня, но сейчас его вопрос звучит властно и с вызовом.

Хастах расправляет плечи, демонстрируя готовность вступить в перепалку не только словесно. Амур потирает лоб. Разглядывая столешницу, он бубнит под нос:

– Катунь, выведи Малена и его подружку, подготовь девчонку к разговору.

– Как же Мален? – Хастах награждает меня взглядом, полным отвращения.

Нахимов не спорит с Амуром и исчезает в коридоре, растворяясь в темноте.

Если однажды у Хастаха дрогнула рука, когда Амур приказал меня пристрелить, то Катунь сделал бы это. Не то чтобы мы были врагами. Наоборот. Он всегда был слишком добр ко мне. Но Амур – безусловный авторитет, чьим доверием он никогда не рискнет. А я – просто женщина без рода и племени, что предала их всех.

– Это вам не Иноземье за тридевять морей, здесь от девок толку как от седла для коровы. Там женщины даже права имеют торговать и держать хозяйство в одиночку. Идэр же – главная швея и предательница своего собора. Мы хоть и терпели ее все то время, что пытались тебя вызволить, но без нее все будет куда проще, – продолжает развивать очередную женоненавистническую мысль Хастах.

– Мы же не можем просто их выкинуть, – робко вклинивается Стивер. Под конец его голос становится совсем тихим и неуверенным. – Постоялый двор или…

За стеной раздается выстрел. Спина покрывается холодным потом.

Эта коротышка хочет нас пристрелить? Откуда у нее ружье? В комнату ее завели безоружной.

Переглядываюсь с мальчишкой Ландау. Кровь отлила от его бледного лица, усыпанного созвездиями веснушек.

– Ты слишком категоричен в отношении женщин, – с усмешкой тихо отмечает Амур. Его совсем не беспокоят звуки стрельбы из комнаты. – Помимо неоспоримой красоты во многих из них кроется потенциал.

– Умоляю, ты же не об Идэр? – хнычет Хастах.

Цепляюсь пальцами за подол рубахи, сжимая и разжимая пальцы.

– Не об Идэр.

Его слова ранят, несмотря на мягкий, как бархат, голос. Но я слышу в нем угрозу. Не ясно, кому: мне или обозленному другу.

– Только не говори, что ты не хочешь избавиться от нашей маленькой проблемы. Они не равны нам, как бы тебе этого ни хотелось.

Амур подливает в граненый стакан горючки и отставляет графин.

– Просто ты идиот, раз тебя смогла одурачить Идэр.

Лицо Разумовского напрягается. Он натянуто улыбается, поднимаясь.

Гори вечным пламенем, Хастах. Надеюсь, твоя душа никогда не найдет успокоения.

– Может, ты и прав. Но я учусь на своих ошибках.

Амур исчезает в коридоре. Стивер бежит за ним.

Я поднимаюсь. Хастах нагоняет меня в дверном проеме и дергает за рукав рясы.

– Ты же не думаешь, что мы все забыли?

– Не думаю. – Это честный ответ.

Все слишком быстро забывают что-то хорошее, но почему-то плохое оседает в памяти навсегда. Амур делал мне больно. Бесчисленное количество раз. И, несмотря на это, наши отношения были идеальными.

– В следующий раз я выстрелю.

Это обещание. Клятва. Больше Хастах не даст волю жалости.

В коридоре встречаю Малена. У нас еще не было возможности нормально поговорить. Обмениваемся короткими кивками, когда он и высокая белокурая девушка занимают наше место на кухне.

А кто эта таинственная черноволосая незнакомка и почему все так ей одержимы? Почему никого не интересует подружка Малена?

Никто не удосужился внятно объяснить мне произошедшее. Как они оказались в темнице? Как выбрались?

В тесной комнате светло и жарко. Оттягиваю воротник рясы, освобождая шею. Золотые цепи жалят кожу.

– Я подпортила ваш потолок, – раздается женский голос.

Он не певучий, не низкий и не высокий. Издевательский и надменный. Ищу его обладательницу, не в силах совладать с охватившим меня интересом. Первым на глаза попадается Катунь. Он лежит на животе, подложив под грудь подушку. Волосы разметались по его широким плечам. Нахимов в одних свободных штанах, отчего мой взгляд не задерживается на мускулистой спине и скользит дальше. Щеки и кончики ушей вспыхивают.

Каково мое удивление, когда я нахожу ее. Ростом она едва ли с расцветшую девочку. Волосы цвета воронового крыла кудрявые, как пружинки. Лицо круглое, румяное. Девчонка с прищуром смеряет каждого вошедшего взглядом. Она привязана к стулу. Амур кивает Стиверу на дверь, и он безропотно исчезает в темноте коридора, возвращаясь к Малену. Сажусь на вторую кровать, поставленную вдоль восточной стены. Хастах плюхается на другой конец, брезгливо отбрасывая подушки в мою сторону. Словно воздвигает стену.

– Мы прострелили потолок. – Нахимов указывает на щепки, торчащие над головами несколькими рядами острых зубов. – Она успела спереть одно из ружей, что мы сняли со стражников.

– Она не хромая сумасшедшая, а лиса, – добавляет Хастах.

Амур едва заметно кивает на девчонку, и я нехотя поднимаюсь с кровати. Незнакомка широко улыбается, на разбитых губах выступают капли крови.

– Что она шепчет? – хмурится Хастах, выуживая из своего сапога увесистый нож с зазубренным лезвием. – Можем разговорить ее.

– Я хотел запихнуть ей кусок занавески в рот. Мало ли, вдруг она нас проклинает? – Катунь зевает, протягивая Амуру ружье. – Но подумал, что это негуманно. Мы же не пихаем в рот пленникам что ни попадя. Особенно если это девушка. Маменька меня не так воспитывала!

Девка хихикает, поддерживая очередную глупую и пошлую шутку Катуня. Нахимов словно свечку проглотил, сияет от радости. Хастах раздраженно обращается ко мне, игнорируя взгляды, которыми обмениваются его друзья:

– Послушай, может, это по твоей богобоязненной бредятине.

Ну уж нет! Она же сумасшедшая!

Кто вообще будет радоваться, когда его связали?

Оборачиваюсь к Разумовскому, ища помощи, но сталкиваюсь лишь с безразличием. Шрамы, изуродовавшие его лицо, делают знакомые черты резкими и совершенно чужими.

Но я все равно люблю его. В болезни и здравии, пока Богиня Смерти не отправит Костяную Послушницу по наши души. Пропащий спасет пропащего.

– Ведьма ее околдовала? Что за бредни она там нашептывает? – вяло интересуется Хастах. Ответом служит монотонный шепот девки.

Издаю тихий стон и наклоняюсь к ней. Приближаюсь, чувствуя, как пульс бьется в ушах.

Как мне вообще что-то расслышать за его стуком?

Склоняю голову, затаив дыхание.

Я знаю два древних языка, на которых проповедовали тысячи лет назад, но не умею читать. К счастью или к сожалению, мне не понадобились мои способности, чтобы понять сумасшедшую.

– Глупые, глупые доверчивые сельские идиоты…

Девка дергается вперед и с размаху бьет меня лбом. В глазах темнеет, и я отшатываюсь, хватаясь за нос. На руках за секунду скапливается кровь.

Жду, когда кто-нибудь поможет мне, но никому нет дела. Униженно плетусь к кровати, зажимая кровоточащие ноздри. При выдохе ртом на губах надуваются алые пузыри, а при вдохе на языке чувствуется вкус собственной крови.

– Два разбитых носа, – с усмешкой констатирует Амур. Хастах цокает, отсаживаясь подальше от меня. Утираюсь рукавом.

Он знал, что так будет?

– Вот так сделка. Солнце мое, а почему ты не предупредил, что спасать меня надо не от Красных Балахонов, а от тебя же?

Наигранно-обиженный голос девчонки отдается болью в затылке. Катунь хихикает, кидая мне кусок ткани. Все его внимание сосредоточено на сумасшедшей. Прижимаю платок к лицу, стираю кровь с подбородка. Хастах встает возле незнакомки, ожидая приказа.

– А она хорош… – Хастах не дает договорить Нахимову, хватая пленницу за шею.

Тишина. Нос и губы ноют. Амур не смотрит в мою сторону, ему интереснее наблюдать за незнакомкой, разбившей мое лицо. Молчание прерывает хлесткая пощечина. Девчонка дергается, но не опускает головы и с презрением оглядывает присутствующих.

– Я думала, миром правят хиппи, а оно вот как получается.

Мой не озвученный вопрос озадаченно проговаривает Катунь:

– Кто правит миром?

– Ну, любовь к ближнему, сострадание к ущербным. На первое не претендую, но, может, дождусь последнего?

Мир, любовь, сострадание… Она совсем из ума выжила? Хастах стягивает с нее громадный плащ, и сумасшедшая остается в странной черной кофте с капюшоном, который привычнее смотрелся бы на мантии.

– Мы же вроде уже выяснили, что я не проститутка.

Широкие длинные штаны подвернуты внизу несколько раз, а ремень расстегнут вместе с пуговицами. Ее странное поведение и говор можно объяснить лишь одним способом.

– Ты иноземка?

Девка хищно разглядывает мой пострадавший нос. Меня не так-то просто осадить. Во всяком случае, не ей. Сумасшедшая не успевает ответить. Хастах бьет наотмашь, и девушка вместе со стулом оказывается на полу. Амур мрачно указывает другу на место подле меня, но он не садится, а рывком поднимает стул вместе с пленницей и хватает ее за горло.

– Ты думаешь, что перехитришь нас?

– О, красавчик, – пыхтит она со смешком, глядя на Амура. Девчонка знает, что Разумовский занимает главенствующее положение, и обращается к нему напрямую, игнорируя остальных. Она немного кривится, когда продолжает: – Если бы я не жила на далекой от цивилизации окраине в бурной молодости, то наверняка уже сказала бы тебе обо всем. Какие дружинники лопухи и какого цвета я предпочитаю пижаму, но твой подопечный плохо справляется со своими обязанностями. Подумай об этом одиноким вечером, когда твои прихлебалы уснут. А то так работать – людей смешить.

Я не поняла и половины из того, что она сказала. Девка слащаво улыбается и подмигивает Амуру. Тот улыбается ей в ответ.

Красавчик.

Меня передергивает от злости. Как она смеет?

Ей страшно. Не может же быть иначе!

Но голос ее тверд, а между темных нахмуренных бровей виднеется небольшая складка. Слишком уверенная и бесстрашная. Шпионка?

– Жила где? Цивили… что? – вырывается у меня.

Разумовский прикрывает губы, продолжая играть в гляделки с Нахимовым. Они всегда так делают, что просто не может не раздражать.

– Ну, Владимир, Кострома, там… Господи…

– Ты жила на пожарище? – На мой вопрос девка смеется. Катунь ржет, утыкаясь лицом в подушку. Хастах не двигается, наблюдая за Разумовским. Их так веселит мое замешательство, будто они понимают побольше моего.

– Для тебя я могу быть кем угодно. – Она игриво вздергивает брови и снова подмигивает Амуру.

Внутри разгорается злость. Наглая, высокомерная выскочка.

– Ты у нас еще и верующая? – цежу я, пытаясь нарушить неловкую паузу. Вера всегда была моим даром и проклятьем.

– Нет, я ни во что не верю.

Она дергается в попытках стряхнуть пыль и опилки, осыпавшиеся на штаны с потолка. Амур отпивает горючки из стакана.

Как же так?

– Тогда зачем зовешь Богов?

Усаживаюсь на трехногий табурет. Он покосился еще больше.

– Одного. У нас так принято. Я хоть в России? – Встретив наши недоумевающие взгляды, она осекается и неуверенно продолжает: – Грузия? Может, Кавказ? Хватит молчать, у меня туго с географией!

– У вас за морем и такие названия есть?

– Да нет там моря. Я живу в панельке, в убитой съемной квартире в двадцать шесть квадратов. Угловая. Там море только из-под крана – ржавая хлорка, да разболтанный смеситель.

Катунь и Амур переглядываются.

Что она такое говорит?

Неужто проклятиями сыпет?

Хлопок. И вновь стул с наглой девчонкой оказывается перевернутым. Хастах замахивается ногой, но не успевает нанести удар. Разумовский отпихивает его к Нахимову. Здоровяк уже поднялся с постели и тут же заламывает руки Хастаха за спину.

– Ты чего, белены объелся? – взволнованно басит Катунь, роняя отбивающегося Хастаха на кровать и вжимая парня всем телом в матрас. Амур поднимает девчонку, но не спешит отвязывать. То, как бережно он берет ее за предплечья, ранит меня в самое сердце.

– Порядок? – будничным тоном интересуется он, разглядывая разбитые губы и проступающие синяки на тонкой шее. Не дождавшись ответа, продолжает: – Я отвяжу тебя, но если ты сделаешь какую-нибудь глупость, то придется отпустить моего милого друга, чтобы он закончил начатое.

То, что говорит Разумовский, не вяжется со слепой яростью в зеленых глазах.

Хастах его ослушался.

Все, кто не способен беспрекословно повиноваться, представляют опасность. Как гроза или пурга – их нельзя контролировать.

Девчонка кивает, и Амур принимается развязывать узлы на ее запястьях.

– Откуда ты?

– Так я не на территории нашей прекрасной страны? – вопросом на вопрос отвечает пленница, разминая кисти, обвитые багровыми полосами.

Амур присаживается перед ней на корточки, освобождая ноги. Это напоминает мне ночь, когда он сделал мне предложение, несмотря на то что его мать была против. Небо над садом горело звездами, блестевшими в зеленых глазах, когда любовь всей моей жизни встал на колено, прося моей руки.

– Нет! – вскрикиваю я, не до конца осознавая, служило ли это ответом на вопрос или же было попыткой отмахнуться от воспоминаний.

Кто бы мог подумать, что самый счастливый момент моей жизни будет ощущаться больнее разбитого лица?

Улыбка тает на глазах, и девчонка испытующе оглядывает меня с головы до ног.

– Скажи, как тебя зовут и откуда ты, – требует Амур.

– Ты слишком долго с ней возишься! – Хастах поднимается, готовый выбить ответы из девчонки. Разумовский реагирует моментально.

– Выведи его.

Хастах замирает. Лицо его вытягивается, а брови сходятся на переносице.

– Ты ее защищаешь? Ладно, позлить Идэр, но тебе же нужны ответы!

Разумовский игнорирует Хастаха, продолжая расспросы:

– Скажи, как тебя зовут и откуда ты, – требует он.

Катунь выводит раздраженного Хастаха.

Пожимает плечами, будто бы сожалея, что ему приходится выставить друга за дверь. Наверное, мне стоило уйти вместе с ними, но оставить Амура и девку вдвоем оказалось выше моих сил. Разумовский смотрит на пленницу снизу вверх, не торопясь отвязывать вторую ногу.

– Инесса. Ты неплохо говоришь по-русски. Как далеко я от границы?

– От какой именно границы?

– Ты глупый или прикидываешься? Где я?

– Центральная Райриса, – влезаю я, раздраженно отлепляя волосы, прилипшие к крови на щеках. Нахимов возвращается один, занимая место возле меня. Кровать прогибается под его весом.

Глаза пленницы беспорядочно мечутся по комнате. Голубые, как полуденное небо.

– Инесса, откуда бы ты ни приехала, мы доставим тебя домой, как только ты выполнишь свою часть сделки.

Я уже и забыла, каким Амур может быть чутким и терпеливым, когда ему что-то нужно.

– Издеваешься? Я уже вытащила нас из тюрьмы!

– Есть еще кое-что. – Амур замолкает. Он явно с особой тщательностью подбирает слова. – Одно дельце. Поучаствуешь – и я сделаю все, чтобы ты добралась до дома.

Открываю и поспешно закрываю рот, не в силах издать ни звука. Зубы клацают.

– Какое, к нечистым, дело? – От меня сквозит истерикой, но этот факт не сильно печалит. Я не сорвусь, как Хастах. Я просто устала.

– Мы заберем кое-что.

– Что же?

Проклятый Разумовский с его идиотскими загадками!

Инесса удивленно вскидывает брови.

– Лучше спроси – откуда, – невесело хохочет Катунь позади.

Перевожу взгляд на Амура, устроившегося поудобнее. Он сел спиной к Инессе, устало потирая виски. Дыхание перехватывает от раздражения. Амур смотрит в упор на меня. Взвешивает, можно ли мне доверять, прежде чем открыть свой коварный план.

Я знаю, что за игру он затеял. Разумовский повернулся спиной к незнакомке, демонстрируя свое доверие. Меня он больше не подпустит так близко.

Девка грациозно, словно кошка, обвивает шею Амура когтистыми пальцами. Рука скользит по коже, устланной уродливыми рубцами. Инесса походит на хищника, заигрывающего с едой. Лицо моего возлюбленного не отображает ни единой эмоции, когда он произносит:

– Хочешь меня прикончить?

Хоть и слова его были адресованы безумной девчонке, я не могу не принять их на свой счет.

Амур ненавидит меня всей душой, которую я так хочу спасти.

– Ты не представляешь, насколько, – ласково тянет Инесса, поглаживая шрамы у кадыка. Она не нападает, но всем своим видом пытается показать, кто здесь главный.

Глупая.

– У нас сделка, – безэмоционально напоминает Амур, запрокидывая голову. Напоследок он награждает меня улыбкой, пропитанной сладким ядом.

Разумовский дразнится, и у него получатся ударить по больному – мы ведь так и не поговорили. После того, как я… ошиблась, нам так и не удалось обсудить произошедшее.

Инесса гладит Амура по горлу белыми когтями, из-за которых ее руки становятся похожи на птичьи лапы.

Курица.

– Ты дал ему ударить меня. – Она усиливает хватку.

Когда-то и я могла быть так близко к Разумовскому, чтобы гладить его по шее. Царапать его спину и перебирать непослушные пряди. Тогда на его коже не было жутких шрамов. Мы оба были другими людьми.

– Он не сделал бы ничего, что я бы ему не позволил.

Ложь. Хастах вышел из-под контроля, потому Амур заставил Нахимова его вывести.

Катунь потирает лоб, смущенно отводя взгляд. Бусины в его волосах звякают.

Почему эти двое не с Маленом? Мы не виделись несколько лет, но теперь он снова с нами. Живой и здоровый.

– Ты хотел, чтобы он меня ударил? – мурлычет сумасшедшая.

Амур смотрит на нее не моргая, вглядываясь в лицо, измазанное кровью. Когтистая рука замирает и расслабляется.

Он наигрался с нами и нашел себе новую куклу. Мы – сломанные игрушки в его руках. Охотникам всегда нужно свежее мясо.

«Она ему надоест», – успокаиваю себя.

– Если я чего-то хочу, то получаю это. Но раз уж ты заговорила о неприкосновенности, то так уж и быть, сегодня я в хорошем настроении. – Разумовский поднимает голову и обращается ко мне с Катунем: – Если с милейшей Несси что-нибудь случится, то я откромсаю по пальцу с руки каждого из вас.

– Это нечестно! – вырывается у меня. К глазам подступают непрошенные слезы. Закусываю губу, чтобы не разреветься.

Только не перед ней.

Мы поговорим, и все будет хорошо. Он поймет меня. Он сможет меня простить. Может, не сразу, но я готова подождать столько, сколько ему нужно.

Амур вздыхает, и его голова падает на колени к сумасшедшей.

– Так я снимаю с себя обязанность контролировать каждый ваш шаг. Теперь вы сами заинтересованы в том, чтобы с нашей гостьей ничего не произошло. Иначе не поздоровится всем.

Открываю и закрываю рот. Глаза девчонки округляются от удивления. Ладонь сползает вниз, но Разумовский ее перехватывает и возвращает на свою шею.

Этот жест кажется мне настолько личным, что от обиды хочется собственноручно придушить воровку и самой вздернуться на ближайшей осине, просто чтобы не видеть разочарование в глазах любимого и женщину, что он предпочел мне.

– Вот Хастах обрадуется, – невесело хихикает Катунь. – Пнул, придушил, два леща отвесил… Может, ему сразу по плечо рубанем?

Катунь близок с Хастахом, и меня ничуть не удивляет сомнение в методах Амура.

– Если он не будет следовать приказам, то лучше начать с головы.

Девка шмыгает носом. Разумовский вспоминает о ее существовании и обращается к ней:

– Пока ты верна нам, я убью каждого, кто может быть опасен для тебя, но если ты предашь меня, то я собственноручно тебя уничтожу. Поняла, Несса?

Девчонка кивает, поджимая губы, а потом говорит:

– Первое. Я – Инесса.

Разумовский поднимается, и я повторяю за ним. Голова кружится. Ощупываю пальцами лицо, так и не касаясь ноющего носа. Амур прикрывает глаза, и его лицо расслабляется. Разумовский зачесывает волосы пальцами, и я отмечаю красные следы от ногтей Инессы, исчезающие под воротником рубашки. Таким я видела его ночами после изнуряющих вечеров при дворе. После всех тех женщин, что он радовал своим присутствием.

Мне лишь оставалось тешить себя тем, что остаток ночи он всегда проводил со мной.

– У тебя есть шанс, который выпадает лишь раз в жизни, Инесса. Сейчас ты – обычная воровка средней руки, но что мешает тебе стать легендой?

Амур играет на гордости, переполняющей коротышку. Девка задумывается, озадаченно оглядывая присутствующих.

– Второе. Вы ответите на все мои вопросы под диктовку. Мне нужен блокнот и ручка.

– Блокнот?

– Скетчбук, альбом, тетрадь, рулон туалетной бумаги. Мне плевать. Напишу по всей этой бредятине книгу. Третье. Ты отправишь меня домой. И вообще… Я могу отказаться?

Ответом служит тишина. Конечно, нет. Амуру нужен тот, кто может взламывать замки, но зачем?

Догадка обрушивается как снег на голову.

Нет. Нет!

– Кто еще знает? – обреченно спрашиваю я.

– Все. – Амур беспечно пожимает плечами.

Инесса пихает его ногой, и он лениво оборачивается, расстегивая манжеты на рубашке.

– Так что украсть и откуда?

Чувствую биение сердца где-то в горле, когда возлюбленный заговорщицки улыбается, отвечая на вопрос девчонки. Холодный взгляд заставляет мое тело покрыться мурашками.

– Каким местом ты вообще слушала меня в темнице? Мы заберем то, что носит гордое название, – «Сердце Туманной Башни».

* * *

Крупской славился среди князей не только торговлей с иноземными царствами, но и тягой к затворничеству. Венцом его правления стала крепость в городе шахт – Чернограде. Рассчитанная его сестрами, Маномой и Киренгой. Неприступная башня, пропитанная угольной пылью и соленым морским воздухом. Торговцы, что везли товары из центральной Райрисы в Черноград, поговаривали, будто, приблизившись к Башне, можно услышать вой голосов, а над шахтами и лесами непрерывно раздавался плач.

Я знала все это, когда Собор Крови и Пепла готовился принять особого гостя – Кегала Крупского. Агуль тогда вела себя странно: встречу устраивали не в самом Соборе, а в доме послушниц, далеко за полночь. Они сидели в трапезной и говорили вполголоса.

Я же тогда молилась весь вечер, то и дело шепча имя Разумовского. Мне было стыдно возвращаться в общую спальню. Все мои мысли были заняты мужчиной, с которым мне никогда не быть вместе.

Тогда я стала невольным свидетелем этой встречи.

Клянусь, позднее я всячески пыталась выбросить услышанное из головы!

Но я запомнила навсегда, как болезненно бледный Кегал Крупской держал мать-настоятельницу за рясу, прижав к столу и гневно шипя:

– Я знаю, что Катерина и Константин не единственные. Мне нужны еще. Новые Боги. Не лги, что не знаешь, кто они.

* * *

Разумовский битый час не сводит заинтересованного взгляда со своей новой игрушки, задает ей вопросы и стойко терпит капризы.

Если мои подсчеты верны, то вот уже четвертый час подряд мы проводим вчетвером. Доводы Нахимова и Амура о том, как важно, чтобы Инесса раскрыла все карты, проходят мимо ее унизанных сережками ушей. Вместо ответов, что могли бы нам помочь, без остановки сыплются вопросы.

Катунь любезно поделился со мной горючкой. Болтая мутную жижу в глубокой тарелке – стаканов оказалось три и мне, конечно же, не хватило, – я все никак не могла сложить мозаику в голове.

Почему она?

Что в ней особенного?

Внешне она ни капли не похожа на любую другую из любовниц Амура. Она не стройна, как молодая березка, ее ручонки лишены всякой грации, а лицо настолько наглое, что так и просит еще одной затрещины.

– То есть вы поклоняетесь Богине Смерти и ее друзьям Грехам?

– Гневу, Гордыне, Алчности, Похоти, Зависти, Чревоугодию и Унынию. И они ей не друзья. Они – Старые и истинные Боги.

– По Данте, да?

– Деркулу, – поправляю невежду, называя имя одного из первых пророков. Он был единственным, кто знал Костяную Послушницу лично и водил с ней некоторое подобие дружбы.

– Прелесть, – с сарказмом бурчит девка, размахивая пером.

Инесса измазала в чернилах пальцы и стол, но продолжает писать. Стивер проводил одну из своих тетрадей в кожаном переплете грустным взглядом, но не посмел возразить Разумовскому.

Что-то мне подсказывает, что Инесса не собирается писать книгу, а делает заметки, просто чтобы сохранить остатки разума.

– А почему они все… негативные?

– О, не я один это заметил, – пыхтит Катунь и толкает Амура в плечо. Тот не разделяет энтузиазм друга и зевает.

В ней, должно быть, есть что-то, чего он не приметил в других. Иначе зачем она здесь? Амур никогда не ошибался в людях. Никогда, за исключением меня. Девка точно ненормальная, и он это знает. Если же нет, то я открою ему глаза.

– Боги не должны быть хорошими.

– Теперь понятно, почему я оказалась в такой дыре.

Катунь сочувствующе кивает и подливает в стакан воровки еще горючки.

– Боги должны быть справедливыми. – Неожиданно для меня к разговору подключается Амур. Он никогда не одобрял веру и все то, что было мне близко. – Но их нет, поэтому и справедливость можно восстановить, лишь взяв все в свои руки.

Я не согласна с ним. Категорически. Говорю, аккуратно подбирая слова:

– На нашу долю выпадают лишь те испытания, которые нам под силу пройти.

– Скажи это дружинникам, гниющим в земле, и тем, кто развязывает войны, чтобы набить карманы.

Вот мы и вернулись к точке отсчета – моей роковой ошибке. Презрение в его глазах лишний раз напоминает о той ночи. Как будто я сама не знаю, что наделала… Амуру не нужно произносить упреки и обвинения вслух. Я знаю, что он жаждет справедливости для меня. Кровавой и жестокой.

– Я могу тебя процитировать? – воодушевленно уточняет Инесса.

– Да, если расскажешь, как ты смогла выйти из Чернограда.

Разумовский разглядывает потолок, сложив руки за головой. Пара пуговиц на рубашке расстегнуты. Отогнувшийся воротник обнажает часть шеи справа. Шрам, уродливый и узловатый, как корень, появляется под челюстью и исчезает под тканью цвета топленого молока. Инесса бегло оглядывает Амура и откладывает перо.

– С чего ты взял, что я была там?

Амур вздыхает, и огонек в масляном фонаре вздрагивает. Катунь качается на табуретке. Слишком маленькой для такого здоровяка, как он.

– Ты говоришь, что неделю добиралась на повозке с семейной парой, а до этого топала от гор весь день, пока солнце скрывалось в камнях за твоей спиной. Солнце садится на Западе, до гор, что окружают Черноград, около недели на лошади, если не гнать ее или останавливаться на привал. Но вот переправа через скалы занимает до трех дней, если двигаться по Торговому Пути. Там пологая тропа между Двумя Носами, извилистая, как змея.

– Я встретила пару полицейских на горе… и прокатилась на одном из них по склону… Не так, как могла бы… не то чтобы мне хотелось. В вашей «банде» есть врач? Просто ребра болят адски.

– Потом Идэр тебя осмотрит.

Амур прикрывает глаза. Его грудь размеренно поднимается и опускается.

Задумался или задремал?

Воровка недовольно цокает и возвращается к переводу бумаги и чернил. Инесса перечитывает написанное, и с каждым мгновением ее лицо становится все мрачнее.

– Так кто такие Катерина и Константин? Они же не Грехи.

– Они – Новые Боги.

– Прикольно. Старые – плохие, найдем новых. Умно.

От такого кощунства мне хочется плеснуть девице в лицо горючкой. Или плюнуть. Вместо этого отставляю тарелку подальше, оберегая себя от соблазна.

– Старые – не плохие. У Катерины и Константина есть способности. Она призывает тепло и повелевает летом, а Константин – холодом и зимой.

Инесса смеется. Истерично. На темных ресницах, обрамляющих кукольные голубые глаза, появляются слезы. Заметив раздражение на моем лице, она успокаивается.

– Ты думаешь, я в это поверю? Да никто в это не поверит!

Она специально привлекает его внимание своей дерзостью. Разумовский полюбил меня, увидев отмаливающей грехи народа в церкви, а теперь притаскивает к нам это болтливое и наглое нечто.

Амур просто хочет заставить меня ревновать. Это все несерьезно.

Зачем он привел эту сумасшедшую? Неужто не мог найти кого-то столь же умелого, но при том не раздражающего?

Амур, хоть и лениво, встает на мою защиту:

– Катерина – та еще Богиня. От нее проблем больше, чем от шарлатана Константина.

– Тебе-то откуда знать?

Всем своим видом коротышка бросает вызов. Мелкая букашка старается занять как можно больше пространства: говорит громко, ноги задирает на стул.

– Мы знакомы, и они мне должны.

– Как Боги могут быть твоими должниками?

Ей каждое слово нужно подвергнуть сомнениям? Разумовский не закипает, как часто это бывало раньше. Он вымученно улыбается, садясь. Синеватые тени залегли под его глазами.

– О, я храню пару скелетов из их шкафов у себя.

– Везде-то ты поспел, – ворчит девка, делая записи.

Комната погружается в тишину. Катунь катает пряди волос, зажимая их между ладонями. Амур вяло стягивает кожаные перчатки и разминает пальцы. Горючка помогает мне расслабиться. Плечи опускаются. Горькая жижа развязывает мой язык.

– У вас что-нибудь было? С Катериной? – шепотом задаю я Амуру давно терзающий вопрос.

Я удивляюсь этому ничуть не меньше присутствующих.

Три пары недоуменных глаз обращены ко мне. Амур хмурится. Голова становится легкой, как перышко.

Сама себе придумывала всю эту ересь и переживала, когда поводов для переживаний…

– Было.

Был. Повод для бессонных ночей и мокрой от слез подушки все-таки был.

– Хотел, чтоб перепало божественное благословение, а тебе просто перепало? – не скрывая издевки, спрашивает Инесса.

Ее веселит происходящее?

К горлу подкатывает желчь. Горькая, как слезы и страх, что оказался не беспочвенным.

– Заткнись! – вою я, схватившись за край стола.

То ли горючка, то ли обида выбили почву из-под ног. Пол стал мягким, как едва натянутая простыня.

– Она же знала! Мы были почти что подругами…

Не знаю, сказала я это вслух или нет, но лицо воровки просияло.

– Все знали, Идэр. – Катунь пожимает плечами и чешет щетину на подбородке. – Дружить с Богами – не лучшая идея.

– А спать с ним – лучшая? – бросаю я, пряча лицо в ладонях. Инесса вновь хватается за перо.

Какой же глупой я была. Знала ведь, что Амур не был мне верен. Конечно, не был, он жил при царе, в окружении придворных дам. Он всегда умел говорить женщинам то, что они хотят услышать. Почему я думала, что Катерина могла противостоять его чарам? Они проводили много времени вместе. Как давно? Почему он посягнул на святыню?

Теплая ладонь аккуратно касается моего плеча. Рука скользит по предплечью. Катунь всегда меня утешал. Он всегда был ко мне слишком добр. Я этого не заслужила.

– Века два назад такого не было. Народ был богобоязненнее. Прекрасное было время, – шепчу я, старательно скрывая дрожь в голосе.

Клоунада затянулась и порядком мне надоела. Хочется спать, но, прежде чем поднимусь, мне стоило бы успокоиться.

– Зато улучшились куртизанки.

– Два века назад? – изумленно переспрашивает Инесса.

– Мне тогда было чуть за век, отец часто брал нас с братом на мероприятия со взрослыми тетями.

Рука замирает, и я поднимаю заплаканные глаза. Теплая рука принадлежит воровке. Она ласково задержалась на локте. Отстраняюсь от нее. Ножка табуретки надламывается, и я оказываюсь на полу.

Богиня тебя побери!

– Ты же не хочешь сказать, что тебе две сотни лет? – Инесса ахает, глядя на наши озадаченные лица. – Больше?! Да вы прикалываетесь!

Она чокнутая. Амур смотрит на нее, не скрывая удивления. Разумовский встает позади Инессы, опираясь на спинку стула, к которому она совсем недавно была привязана. Он точно положил на нее глаз.

– Сколько тебе лет? – щурится девка.

– Явно больше двух сотен, не находишь? К трем уже подхожу.

– Я бы сказала, что ты хорошо сохранился, да мама учила, что врать – плохо.

Катунь издает смешок, маскируя его под кашель. Это не спасает его от злобного взгляда Амура. Он резко опускает спинку стула, и Инесса чуть не опрокидывает стол. Она вцепляется в руки Амура, решающего, уронить ее или нет.

– Ты ведешь себя неподобающе, – цедит он.

– Неподобающе для кого? Вы – кучка преступников. Не тебе учить меня морали.

– Амур служил при дворе, – вклинивается Нахимов.

– Кем? Воспитателем?

– Это не имеет значения. – Амур трясет стул, и Инесса вжимается в спинку. Черные кудри растрепались и торчат во все стороны.

– Не тебе меня воспитывать.

– Она с характером, – констатирую я, в попытках отвлечься от горькой правды.

Катерина – святая. И пусть многие не возлюбили Новых Богов, в честь нее и по сей день воздвигаются церкви. А Амур сумел испоганить и ее память.

– Выдрессирую, – холодно бросает Амур и глядит на Катуня.

Нахимов лениво пожимает плечами. На нем все еще лишь просторные штаны. Отодвигаюсь чуть дальше. Внезапно сумасшедшая смелеет. Инесса пыхтит и скрещивает руки на груди. Она испытующе смеряет Разумовского взглядом и говорит:

– Ты ничего не сделаешь. У нас же сделка. Или хочешь лишиться пальца, мой сладкий?

* * *

Свечи на витиеватых подсвечниках расставлены по всему банкетному залу. Огни танцуют между кружащимися парочками, подрагивая в отражении мраморного пола. Два длинных дубовых стола, уставленные едой, тянутся вдоль лазурных стен. От обилия запахов внутренности жалобно сжимаются, умоляя попробовать все.

Когда-то я не могла и мечтать оказаться в летнем дворце.

Легкая ткань рубинового платья струится по изгибам тела. Поправляю свободной рукой косы со вплетенными в них алыми лентами, наслаждаясь музыкой. Сидящая за клавикордом девушка наверняка обучалась у Ландау. Милейшая женщина.

Наследник престола, Виндей Волган Воронцов, в прекрасном расположении духа. Никогда не крутящийся под ногами отца, он уделяет внимание каждому гостю званого ужина. Будто ему действительно доставляет удовольствие слушать нескончаемый поток болтовни, сплетен и жалоб. Камзол глубокого изумрудного цвета, богато отделанный золотой вышивкой, подчеркивает насыщенный цвет глаз. Как у его отца.

– О, ваш супруг – настоящее дарование! – с очаровательной улыбкой проговаривает Виндей, поправляя волосы цвета пшеницы.

Подавляю смешок и улыбаюсь, глядя на Амура, беседующего с Волганом. Царь восседает на массивном золотом троне в одном из лучших парадных костюмов цвета топленого молока. Амур стоит рядом, мягко улыбаясь. Смоляные волосы едва прикрывают уши, а по бокам подстрижены короче, на манер южан. Иссиня-черный камзол выделяет его среди снующих мимо слуг, военных в алых костюмах и членов Совета, пестрых, как птички. Руки Разумовского в кожаных перчатках скрещены на груди. На боку в ножнах висит меч. Подарок царя. Рукоятка сияет, когда свет попадает на россыпь камней. Оружие выглядит скорее предметом искусства.

– Он не мой супруг, царевич, – кратко отзываюсь я, разглядывая Виндея из-под полуопущенных ресниц. Глядеть на царевича прямо запрещает этикет.

– Он многое упускает, – едва заметно улыбается наследник престола, протягивая хрустальный фужер.

Амур никогда ничего не упускает.

Чувствую обжигающий спину взгляд Разумовского, отвлекшегося от беседы с царем, едва мои руки касаются холодного хрусталя. Непроизвольно разжимаю пальцы. Бокал разбивается о мраморный пол. Алая лужа растекается по камню, собираясь в швах между плитками.

Словно кровь.

Я лишняя. Мне нет места в этом мире, если оно не подле Амура.

Я покинула монастырь ради светской жизни в семье Разумовских, имеющих власть и статус при царском дворе. Меня не приняли.

Я не вписываюсь. Правда, не справляюсь. Может, единственным выходом будет побег, но бежать мне уже некуда.

Мой взгляд вновь натыкается на Виндея Воронцова. Он глядел на меня все это время и мягко улыбался.

Может, все-таки выход есть?

Глава 9

Прелюбопытнейшее предложение

Нева

Буравлю взглядом бревенчатые стены каморки, не веря собственным глазам.

Я на свободе.

Череда темниц, что становились для нас местом очередной передержки, не отпускает мое сознание. Годами мы гнили в подземельях, когда обычная жизнь, не замечая нашего отсутствия, протекала над нашими головами. С годами мой мир принял форму сырого подземелья, но сейчас все вокруг будто насмешливый сон, что вот-вот оборвется.

От обилия запахов кружится голова. Пусть хибара ни капли не походит на княжеское поместье, где выросла, я наконец-то чувствую себя счастливой. Глаза режет от света. Зрение заметно ухудшилось.

Амур, хоть и мародер, но он вытащил нас. Амбициозный наглец. Спустя столько времени он это сделал. Не обладая слепой верой в этого подонка, как Мален Распутин, я все равно продолжала надеяться. У меня не было выбора. Распутин клялся, что Зверь придет за нами сразу после ареста. Но дни сменяли ночи, и с каждым новым полнолунием имя Разумовского из его уст слышалось все реже.

Заключение испортило меня. Боюсь, необратимо.

Первым пропало желание вернуться домой и убедиться, что воспоминания были ложью.

Китмар должен был выжить. Или нет. За годы воспоминания подменялись фантазиями, и я даже не уверена, что помню его лицо, не говоря уже о последней ночи, когда мы видели его живым.

Через несколько месяцев мне почти удалось преодолеть ненависть к Малену за то, что он разрушил мою жизнь.

Тоска пожирала надежду на спасение. Прикончить Малена я не могла, и пришлось смириться, что теперь он стал мне ближе всех на свете. Проведя столько времени в темнице и пыточной вдвоем, мы научились понимать друг друга без слов. Потом, за ненадобностью, я перестала говорить.

В дверном проеме показывается белокурая голова. Непривычно видеть его при свете. Грубые черты осунувшегося лица Малена подчеркивает легкая щетина. Заключение заметно состарило его. Теперь он выглядит взрослее Разумовского и скорее походит на младшего брата моего отца. Теперь он простолюдин, похожий на аристократа.

Значит ли это, что все дворяне выглядят как измученные пленники?

Я возненавидела его таким, а полюбила круглолицым недотепой с вилами и сапогами, измазанными в конском дерьме.

– Нева, там Идэр готовит что-то, может, ты хотела бы присоединиться?

Дергаюсь, слыша свое имя. Имя, данное при рождении, потерявшее свой смысл во время многочисленных пыток и избиений.

Кивнув, поднимаюсь на ноги и шагаю к накрытому зеркалу. Восточная девушка суетливо набросила кусок изъеденной молью тряпицы, когда я вошла. Кончики пальцев цепляются за шерстяные нитки, когда полотно соскальзывает с кованой рамы, обнажая зеркальную поверхность, устланную десятком трещин. Как паутина по углам.

Не только Распутин изменился внешне.

Поначалу не узнаю себя. Высокая и несуразно исхудавшая за время заключения, я отвратительна. Белые волосы обстрижены неровными клочьями.

Мален следит за мной, привалившись к косяку. С грустью смотрит, как я провожу ладонями по почти лысой макушке, и не меняется в лице, когда прохожу мимо. Бесшумно. Как кошка.

Еще слишком рано. Держи себя в руках. Лучшая месть – подготовленная. Нет смысла бросаться на него с кулаками. Так я не смогу его одолеть.

Коридор окутывает полумраком, и тело непроизвольно сжимается. Ноги деревенеют. Обхватываю предплечья руками.

«Это не темница», – без устали твержу себе.

– Княжна, мы можем поговорить?

Дергаюсь от одного его голоса. Тягучего, словно мед.

– Я не княжна, – шепчу я, двигаясь мимо Распутина.

Он преграждает мне путь, упершись рукой в дверной косяк. Кухня близко. Чувствую запах хлеба. Свежего. Живот сводит от голода. Я готова сломать ему обе руки, отделяющие меня от долгожданного обеда, но не двигаюсь. Нельзя расходовать силы понапрасну, когда их и так почти не осталось.

– Госпожа Романова…

Поднимаю подбородок, чтобы видеть его бесстыжие серые глаза. Холодные как лед и теплеющие всякий раз, когда я смотрю в чужое лицо родного человека. Заключение не смогло отнять его красоту. Лишь немного потрепать. Небольшая горбинка на носу и светлая кожа с узором вен. Его могли бы с легкостью принять за аристократа, если бы не полное отсутствие манер и говор деревенщины. И поступки морального урода. Правда, это как раз роднило его с дворянством.

– Ты сделал все, чтобы лишить меня этого статуса. Поговорить? Нам не о чем беседовать, господин Распутин.

Его плечи опускаются под грузом вины.

Страдай. Мучайся. Сгнивай заживо и сгори дотла.

– Помните ту поляну, заросшую черникой?

Помню.

Каждое мгновение того дня. Каким теплым был июльский ветер, пробиравшийся в косы, заплетенные алыми лентами. Лучи полуденного солнца, скользящие по щекам, пробившись сквозь изумрудные кроны деревьев. Как мы дурачились, валяясь в сочной густой траве, и тепло его губ, подаривших мне первый поцелуй.

Я помню все, о чем так мечтаю забыть.

– Припоминаю лишь, как изо дня в день ко мне прикасались чужие руки, пока вы мирно спали.

Лицо Распутина бледнеет, и он отшатывается. Криво улыбаюсь, стараясь сохранить спокойствие.

Мне не больно. Уже нет.

На маленькую кухню мы проходим молча. Она встречает нас теплом и потрескивающими дровами в печи. На полу девушка, которая прикрывала зеркало, чистит грибы. В тусклом свете масляных ламп на ее шее мерцает несколько толстых золотых цепей, на одной из которых я замечаю массивную фигурку Смерти. Черная ряса и бронзовая кожа в сочетании выглядят жутко и привлекательно одновременно. Она поднимает голову и, кисло улыбнувшись, продолжает работу.

– Идэр, я тут привел княжну…

Идэр игнорирует его слова и продолжает молча заниматься своим делом. Прохожу мимо облезлой печи и усаживаюсь на стул. Распутин уходит, напоследок споткнувшись о порог.

– Он придурок, – шепчет она, не отвлекаясь.

Они знакомы?

– Это точно.

Идэр откладывает нож и вытирает руки о полотенце. Кольца цепляются за ткань. Обсидиановые глаза прожигают во мне дыру.

– Наконец-то у меня появился достойный собеседник.

Мы провели вместе несколько часов. Солнце на востоке окрасило небо в рыжий. А потом и звезды погасли за грязным окном, но спать никто не шел.

Идэр родом с Востока, из Такия. Выросла при соборе Крови и Пепла, на Северо-Востоке, вблизи Змеиных Хребтов. Она высокомерна, и ее дружелюбие сквозит фальшью. Наверное, темницы окончательно убили во мне всякое доверие. Идэр призналась, что состоит в длительных отношениях с Амуром, что не могло оставить меня равнодушной.

Я не успела разглядеть его, когда он вытаскивал нас из темницы, но сразу узнала. По шрамам, росту, по манере держаться.

Он садится на скамейку и закидывает на нее ноги.

– Елена, наслышан о вашей красоте. Прошу прощения, не удалось познакомиться раньше. Я был… занят. – Зверь спотыкается на последнем слове, ехидно улыбаясь. – Вы, как я посмотрю, тоже не теряли времени даром. Смелое решение. – Он крутит пальцем вокруг головы, намекая на мою стрижку.

Разумовский считает, что я – моя старшая сестра.

Идэр зло смотрит в нашу сторону, явно не впечатленная вежливостью Амура. От воспоминаний о доме сердце предательски колет. Стараюсь не подавать виду, что меня удивляет оплошность Зверя. Кротко улыбнувшись, отвечаю:

– Приятно.

Несусветная ложь. Из-за него Распутин посетил мой дом. Кусочки рассказов Малена и всего, что я слышала, складывались воедино. Разумовский послал его выкрасть меня, но Распутин потерпел поражение и нас схватили на пристани.

– Вспомнишь лучик – вот и солнышко, – недовольно рычит Идэр, будто прочла мои мысли. Она засыпает травы в миску с горячей водой. Кухня наполняется запахом мяты и зверобоя. Мален проходит на кухню и встает у печи, загораживая выход. Амур скользит по нему взглядом, а потом обращается ко мне:

– Позвольте представиться, княжна Романова. Меня зовут Амур, и я немного спас вам жизнь.

Напыщенный урод. Как будто теперь я имею право жить счастливо после всех сотворенных ужасов.

– Без фамилии?

– Без фамилии, – повторяет тот, вздыхая.

Какую игру он затеял? Мален сотни раз рассказывал о своей близкой дружбе с Разумовским, так зачем сейчас эта тайна?

Гляжу на Распутина. Тот, раскрасневшись, поправляет воротник.

Я часто представляла, будто Распутина нет рядом. Не существует. И никогда не было. В моменты, когда я верила в свою ложь, мне становилось легче.

Сейчас же Мален нервирует меня более обычного, если такое вообще возможно.

– Елена, у меня к вам есть деловое предложение.

Зверь подпирает ладонями изуродованное лицо. Он ставит локти на стол и небрежно поправляет волосы. Мален напрягается. Он сжимает челюсти и молча смотрит на своего предводителя, не решаясь сознаться в совершенной оплошности.

Он боится его.

Это не может не радовать. Пока не знаю как, но я смогу использовать Зверя, чтобы уничтожить Малена.

– Амур, – зовет Распутин, но Разумовский отмахивается от своего подчиненного, как от назойливой мухи.

– Вы как старшая и, несомненно, самая красивая из сестер Романовых – перспективны.

– Амур, – вновь подает голос Мален. Разумовский повторяет жест и продолжает:

– Вы могли слышать обо мне ранее. Для вас я не ношу фамилию, ибо у меня слишком много имен, говорящих за меня. Самые известные… – Амур прерывается, окидывает Малена злым взглядом. Тот закрывает рот, не успев проронить ни звука.

Идэр поперхнулась слюной. Разумовский обходителен и скользок. Разговор с ним походит на схватку со змеей. Извивающейся, готовой поразить цель за одно мгновение, но по неясной причине играющей со своей едой.

– Вы не путались с моим доблестным прихлебалой? – Молчу, не зная, как ответить. Разумовский выглядит таким довольным, что вот-вот лопнет от счастья.

Я слышала его имя множество раз. За ним тянулись легенды. Кто-то считал, будто он – новая версия Костяной Послушницы, только прислуживал не Смерти, а Гневу. Другие утверждали, будто он был одним из пантеона Новых Богов наравне с Катериной и Константином. Только он не помогал взойти посевам, не отогревал землю и не обрушивал с неба дождь. Амур разливал реки крови. Сначала находил предателей Волгана и предавал казням, потом и сам стал предателем, что унес жизнь самого дорогого царю человека – его сына. Слухи разные, но их объединяет одно – беспощадная жестокость Зверя.

– Я знаю, кто вы.

– Знал же, что красота с умом – два близких друга, – льстит он. – Если в вас есть предпринимательская жилка, то у меня к вам прелюбопытнейшее предложение о сотрудничестве. Надеюсь, вас не сильно огорчила несвоевременная кончина Виндея Воронцова?

– Не огорчила, – честно отвечаю я. – Вы преступник. Разве я могу рассчитывать на взаимовыгодный союз?

– Все мы не без греха, Елена. Ваш отец прекрасный человек. Или ужасный. Как вам будет угодно?

Не успеваю ответить на хитрый вопрос, меня перебивает Мален:

– Амур, она не Елена!

Распутин подходит к столу. В воздухе повисает звенящая тишина. Лицо Зверя не выражает эмоций. Мален не в силах скрыть страх и растерянность. Разумовский вздыхает и закатывает глаза. Потирает шрам на переносице и усмехается. Идэр убирает ножи со стола в сторону. Спина покрывается мурашками.

– Кого ты привел?

Мален опускает взгляд.

Амур бьет кулаком по столешнице. Звук такой резкий и громкий, что я подскакиваю на месте. Идэр от испуга задевает ножом большой палец. Кровь ручейком бежит по влажной руке и капает в таз.

– Смотри на меня, когда говоришь. – Голос Зверя становится ниже.

Распутин поднимает бесцветные глаза и неуверенно хрипит:

– Ее зовут Нева. Она одна из младших сестер Романовых. Самая младшая.

Амур цокает и глядит на меня. От былого азарта не остается и следа. Одна ярость. Пожирающая, словно лесной пожар. Я стараюсь держаться отстраненно, не показывая ужас, что окутывает тело ледяными объятиями.

– Значит, самая красивая из сестер Романовых – вы, – слегка устало подытоживает Разумовский.

С трудом выдыхаю. Амур потирает шрам на нижней челюсти и закусывает губу. Идэр промывает репу от крови, запихнув раненый палец в рот.

– Вы отпустите меня? – с надеждой лепечу я, не успев подумать. Зверь едва заметно улыбается и качает головой. Сердце сжимается.

На что я вообще надеялась?

– Вы, должно быть, совсем юны и не знаете правил. Если я выкрал вас у отца и жениха, то не могу отпустить.

Он говорит со мной снисходительно, как с дурочкой. Мне даже поначалу кажется, что он издевается. Но то ли тоска и усталость в глазах, то ли расслабившееся лицо заставляют меня передумать и принять его слова за доброту. Извращенную, но доброту.

– Мой жених давно мертв. Китмар видел наш побег и Мален… убил его. – Мой голос предательски дрожит.

Разумовский встает и подходит к окну. Его штаны и рубашка изрядно помялись. Он и сам выглядит помято. Слишком бледный, чересчур изуродованный. Как бы широко он ни скалился и ни лил мед в уши, он все равно выглядит так, будто готовится упасть замертво за ближайшим поворотом. Или, наоборот, только прошлой ночью выбрался из могилы.

Но также Зверь не лишен учтивости. Именно этого не хватает Малену – элементарных манер.

«А еще Амур Разумовский – самый известный головорез», – напоминаю себе.

На кухне появляется новый человек. Сухощавый загорелый мужчина в брюках и рубахе, висящих на нем, как на палке. Карие глаза останавливаются на мне.

– Хастах, ты подслушиваешь? – недовольно спрашивает Идэр, ссыпая куски репы и грибов в чугунный горшок.

Хастах кивает, не удостоив ее взглядом. Он проходит к столу, занимая место прямо перед Зверем, встав спиной к Распутину.

– Амур, Мален облажался.

От этих слов Распутин дергается, будто от пощечины. Зверь вскидывает брови.

– Девка бесполезна. С Романова мы стрясем свою погибель, а Емельяновы не дадут то, что мы хотим.

Хочу возразить, но вовремя одумываюсь.

Может, моя мнимая никчемность станет моим билетом на свободу? Или в могилу?

Амур смотрит на меня, Хастах нетерпеливо продолжает:

– Продадим ее во двор или помещику.

Внутри все трепещет от ужаса. Зверь недовольно цокает.

– Именно поэтому умственные тяготы были возложены на мои плечи. Вы, что один, что другой, не способны отличить голову от задницы. Я – не работорговец. – Последнее предложение он зло цедит сквозь зубы, поднимаясь на ноги. Будто одна мысль о продаже женщины ему отвратительна. – С чего ты вдруг решил, будто я это одобрю?

Амур подходит к Распутину. Медленно и тихо.

– Зачем?

Несмотря на тихий голос, кожа покрывается мурашками от угрозы, исходящей от Зверя. Одно слово, сочащееся гневом, меняет все, переворачивая с ног на голову.

– Амур, не надо! – взвизгивает Идэр, но Разумовский не слушает ее.

Он хватает Малена за грудки и протаскивает от печи до стола. В последний момент успеваю убрать руки. Мален с шумом выдыхает, когда его спина с глухим стуком встречается со столешницей.

Вот он. Момент, когда я смогу похоронить Малена Распутина.

Его взгляд метнулся ко мне в поисках помощи. Серые глаза широко распахнуты.

О чем ты сейчас думаешь? Сожалеешь о том, что сделал?

– Может, мне откромсать то, чем ты думал, похищая девчонку из дома?

Зверю не нужно кричать, чтобы звучать пугающе.

– Я не трогал ее! – со свистом шепчет Мален, поднимая руки, капитулируя. – Я не за этим ее похитил! Я бы никогда…

– Он врет? – Амур бьет Малена о стол. Распутин хрипит, цепляясь за его руки.

И мое сердце пронизывает… жалость.

Отвратительная смесь любви и ненависти, порожденная одним человеком, не могут ужиться в моем теле. Кто-то постоянно пытается перетянуть внимание на себя, лишний раз напоминая о том, какая же я все-таки жалкая. Даже в собственных чувствах не могу разобраться.

Я любила его. Или люблю до сих пор. Но разве это важно? Он сломал меня. Разбил на куски, которые уже не склеить.

– Не врет, – нехотя признаю я.

Разумовский не спешит отпускать Малена. Его длинные пальцы, покрытые шрамами, словно узорами, выпускают ткань рубахи, и Распутин медленно, словно не веря своему везению, поднимается со стола. Он тяжело дышит, испуганно озираясь по сторонам, когда Зверь наносит удар. Резкий, сильный до того, что кровь стекает между пальцами Малена, когда он хватается за лицо. Распутин падает назад, и стол кренится, пока не заваливается набок вместе с ним. Я вздрагиваю от неожиданности. Разумовский вытирает разбитые костяшки о светлую ткань рубахи, чуть ниже сердца. Амур кланяется мне, как если бы мы встретились при дворе.

Он защитил меня. Мою честь, от которой не осталось ни следа, кроме кровавого развода на его рубашке.

– Если маленькая княжна позволит, мне нужно попить.

Слова его не требуют моего одобрения, но я все же произношу вслух:

– Разумеется, господин Разумовский.

Зверь поджимает губы и берется за графин. Он ищет стакан, когда Хастах недовольно бормочет над ухом. Каждое слово сопровождается присвистыванием.

– Вы, бабы, ни на что не способны.

Чувствую его теплое дыхание на затылке. Внезапно раздается хриплый самодовольный голос:

– Женщины равны нам, как и мы равны им. – Амур следит за тем, как Распутин ставит стол и встает в угол, все так же зажимая нос. – Вместо того чтобы презирать своего врага, ты должен питать к нему уважение. Иначе в чем смысл твоего противостояния, если ты не считаешь соперника равным себе?

Хастах молча покидает кухню, оставив вопрос висеть в воздухе без ответа. Разумовский отпивает мутную жижу из граненого стакана, игнорируя Идэр, решившую помочь Малену. Она мочит полотенце и протирает его разбитое лицо.

– У меня для вас есть прелюбопытнейшее предложение о сотрудничестве, маленькая княжна.

Киваю. Амур становится туда, где раньше стоял Мален, который теперь наблюдает за нами, выглядывая из-за Идэр.

– Мы доставим вас туда, куда пожелаете. Даруем вам долгожданную свободу.

– Чего вы хотите взамен?

– Я знал, что в душе вы предприниматель, как ваш драгоценный папочка. – Амур не скрывает издевки в голосе. – Нам нужна информация. Если вы сможете нам ее предоставить, то будете свободны. Ну, мы устроим небольшую совместную вылазку, а потом вы отправитесь домой.

– Я хочу документы. И свалить подальше из этого проклятого царства.

Разумовский приоткрывает рот, но, так ничего и не сказав, усмехается. Мну рукава туники, сжимая ткань до боли в пальцах.

Когда-то я раздавала приказы, сейчас не могу связать и двух слов, чтобы те не звучали убого и жалко.

– Так вы у нас бунтарка?

– И ты не спросишь, о чем вообще речь? – вмешивается Распутин, и я бросаю на него очередной неодобрительный взгляд.

– Мне плевать, – рычу я, задирая подбородок. Демон издевательски смеется.

– Это смертельно опасно, – настаивает Мален.

Зачем этот идиот пытается отговорить меня?

– Как мне бояться смерти, если я толком не видела жизни? – Не получив ответа от похитителя, обращаюсь к Разумовскому: – Там будет тюрьма?

Амур выдерживает паузу, раздумывая. Избегаю Малена и любой возможности пересечься с ним взглядом. Разумовский упирается спиной в стену и пропускает изъеденные молью занавески между пальцев. Они остаются пылью на манжетах рубашки, остатки сыплются на пол. Он слабо улыбается собственным мыслям и поднимает изумрудные глаза на меня. Тени придают рубцам ужасающий вид. И все-таки есть в нем что-то такое, что заставляет задержаться взгляд. Ровный нос со шрамом, пересекающим переносицу, острые скулы.

Я вспоминаю. Разумовский. Селенга Разумовская – его мать. Дворянка, покровительствовавшая преступникам. Отец презирал ее. Я видела госпожу Разумовскую мельком, будучи совсем юной. Она была вместе с госпожой Иден на смотринах старших сестер.

Почему тогда ни одна из сестриц не вышла замуж за Разумовского или кого-то из сыновей княжеской семьи Иден?

– Нас ждет умопомрачительное путешествие, маленькая княжна.

Глава 10

Я ношу побои с гордостью

Амур

Разбирая бумаги Стивера, я в тысячный раз жалею о решении разделить обязанности между Смертниками. Но иначе мы бы не поспели и к следующему столетию. Месть – блюдо, подающееся холодным, но не скисшим.

Царь должен пасть от моей руки, а не дожить свою жизнь на пуховых перинах. Никто не сунется к Волгану по своей глупости. Дело за малым. Я всего-то должен опередить Смерть, чтобы та не забрала царскую душу себе. Она моя. И я ее уничтожу.

И хоть теперь мне не приходится расчерчивать карты и собирать взрывчатку, как это происходило до Лощины, я не получаю ничего, кроме пары лишних часов сна и головной боли.

Желтые листы плотно исписаны формулами. Местами чернила и уголь смазались, но это не мешает глазам скользить по аккуратным буквам и цифрам.

Малец постарался на славу.

Спиной упираюсь в стену, прохладную и хранящую запах осенней сырости. Надеюсь, что кипы бумаг, разбросанные вокруг, разберут себя сами.

Мален похитил девчонку из отчего дома и угодил с ней в плен. Почему она, а не старшая Романова? Елену было труднее увести? Не мог же этот простофиля решить, что они равноценны!

Елена обещана женой Катэну Гриневицкому, старшему сыну Ланцуга, правящего у подножия Западных Гор. Жена Ланцуга – Эльги, сестра Кегала Крупского, князя Черноградского.

О Западных Горах ходит много слухов, но благодаря моим некогда близким отношениям с царем я знаю, какие из них правдивы. В недрах скал должно скрываться с полсотни тоннелей, сделанных для незаметного передвижения наших войск к границе с враждебной Меряной. Эти тоннели могут помочь нам быстро и незаметно пройти в Черноград.

Карты должны быть у Эльги Гриневицкой и ее сестры, Маномы Емельяновой.

Раз Мален потерпел неудачу, придется отбросить идею шантажа и прибегнуть к старому доброму воровству.

До Емельяновых ближе, но личная дружина князя Вадока Емельянова когда-то славилась своей ловкостью. Нет времени и желания проверять, так ли хороши они сегодня. С другой стороны, основные силы наверняка брошены на мою поимку, и охрана поместья будет слабее.

До Гриневицких путь дольше, да и горы с одной стороны от княжества помешают пробраться незамеченными, так как основное сосредоточение дружинников будет у границ с Торговым Путем и Выжженными Землями. Там, откуда идем мы.

Думай, Разумовский. Взращенный при царском дворе, охотник за всякой мерзостью, я точно способен отыскать жалкий клочок бумаги.

Забавно осознавать, что со временем я стал тем, на кого сам вел охоту.

Воспоминания о широких, богато украшенных улицах Асквы теплятся на краю сознания. Дороги, мощенные брусчаткой, всегда приводили к царскому дворцу. Запах выпечки и сладостей тянулся по улицам. Двух, а то и трехэтажные дома, расписанные узорами и украшенные лепниной, были не редкостью, а привычным глазу зрелищем. Монастыри, сияющие золотыми куполами в свете полуденного солнца, влекли верующих.

Перед кем бы я встал на колени сейчас?

Перед отмщением. Треть жизни я посвятил тому, чтобы царь захлебнулся горем, как я когда-то своим.

– Амур?

Идэр стоит в дверях, вцепившись тонкими загорелыми пальцами в косяк.

Не люблю, когда меня отвлекают.

Встаю, раздвигая бумаги и свертки. Чертежи и записки к ним. Вот лодка с особым построением носовой части, похожей на ту, какой кичатся в Варварском Крае. Они устанавливают фигуры Богов, чтобы те благословляли их путь.

Идиоты. Богам нет дела до людей, даже если они высекли из бревна симпатичную фигурку Греха, отвечающую за семью и детей.

Признаться, я был бы впечатлен, если бы меня так бессовестно приукрасили и пригвоздили к форштевню[5]. Но все еще не настолько, чтобы мне было интересно благословлять кучку рукастых льстецов.

Главная идолопоклонница почла меня своим присутствием в столь отвратительно долгий день. Быть беде?

– Чего тебе?

Идэр вздыхает и склоняет голову набок. До глупости простое действие переносит меня в нашу душную спальню, темную, с кучей покрывал, подушек и с безвкусной лепниной под потолком.

Отвратительная штука – память, она не дала мне съехать с катушек в Лощине, но брала измором годы напролет.

– Воровка сказала, что готова. Пока ты вел переговоры с княжной, она дописала свою ересь, и мы с Хастахом ее привязали. Мало ли.

Тонкая фигура вырисовывается под рясой, изогнутая, как змея. Идэр прислонилась к косяку, сложив руки на груди. Браслеты звякают, соприкасаясь с массивными цепями на ее шее, которую так хочется свернуть.

Она почти не изменилась. Миндалевидные глаза, подведенные сурьмой, ловят каждое мое движение в поисках одобрения.

Поднимаюсь и, шаркая, плетусь к двери прямо по оставшимся чертежам. Они все равно бесполезны для моего замысла.

– Я же сказал, чтобы вы ее не трогали.

– Ты же не серьезно имел это… – Идэр прерывается на полуслове и меняет тему: – Ты выглядишь неважно, – с беспокойством тараторит она, протягивая руку к моей груди.

Замираю, стараясь не смотреть на нее. Ладонь холодная. Такая, как тогда. Столько лет прошло, а я помню, как держал ее за эту руку и надевал обручальное кольцо на палец. Как будто это было вчера.

Давай, вырви мне то, что ты так милосердно оставила от сердца, и покончим со всем этим.

Идэр нежно гладит шрамы под рубашкой. Напрягаюсь.

Балдахин, холодные подушки и рубиновое платье, сползающее с острых плеч на пол. Тихие шаги, как по песчаному берегу, нежные объятия и запах ладана, навсегда впитавшийся в бронзовую кожу и волосы цвета воронового крыла.

– Гордишься своей работой?

Она вскидывает брови, изображая удивление.

– Дорогой, я просто хочу помочь тебе.

Ее навязчивое желание спасти меня раздражает больше женоненавистничества Хастаха и глупой доверчивости Малена. Я не нуждаюсь в спасении и сочувствии. Мне не нужны любовь и жалость. Хочу, чтобы меня уважали и продолжали бояться.

– Не думаешь, что питать тайную симпатию к бывшему любовнику примитивно? – рычу я.

Она никогда не знала меры. Ни в чем. Как и я.

– Не думаешь, что общаться с бывшей невестой как с дерьмом – вдвойне примитивно? – Она говорит мягко, выводя пальцем невидимые узоры над сердцем.

Может, я действительно должен дать ей второй шанс?

Делаю шаг вперед, встав к ней почти вплотную. Идэр мешкает. Чувствую тепло ее дыхания на шее. Она гладит ключицы и спускается ниже, проводя кончиками пальцев по солнечному сплетению. Тошнит. От всего – от лжи, предательства, от которого ей никогда не отмыться. Поджимаю губы. Идэр хочет прощения, а я не могу отделаться от призрачного запаха разложения и гула голосов перед эшафотом, хотя так на него и не попал.

У нас не будет второго шанса. Первый был ошибкой, а я учусь на них. Во всяком случае, должен.

– Нет. Мы не просто мило общаемся. Это вынужденная мера.

Слегка толкаю Идэр плечом и прохожу мимо.

Я ненавижу ее. Презираю себя за жалость, которая мешает мне воплотить мечту в реальность, – покончить с ней раз и навсегда.

«Это не любовь», – повторяю я себе в миллионный раз.

Это крупицы человечности, что я сохранил вопреки ее стараниям.

– Ты же понимаешь, что нам нужно поговорить об этом? – зло кричит мне в спину Идэр. Отвечаю, не останавливаясь:

– В чем смысл говорить о том, чего больше нет?

Половицы скрипят под новыми кожаными ботинками. Хастах принес их сразу же после того, как я закончил беседу с младшей Романовой.

Идэр успокоится и оставит меня в покое. Когда-нибудь.

Может, мне тоже станет легче. Когда-нибудь.

Вхожу в комнатушку, едва освещенную парой затухающих свечей. Черноволосая девчонка лежит на спине, уставившись наверх. Большие голубые глаза хищно скользят по закопченному потолку. По правой стороне лица расползся лиловый синяк. Присаживаюсь на край кровати у ее ног. Инесса дергается, чтобы подняться, но вмиг натянутые на запястьях куски простыни не дают ей этого сделать.

Инесса мотает головой. Подхожу к кованому изголовью кровати и вытаскиваю кусок белой тряпки, что Хастах предусмотрительно затолкал ей в рот. Воровка зло смотрит на меня, будто пытаясь испепелить взглядом.

– Где этот щуплый урод? Он обещал мне воды и ужин. А ты, кстати, клялся, что меня никто не тронет.

Инесса едва отрывает голову от кровати. Не дождавшись ответа, она продолжает жаловаться:

– Я затолкаю в него моток веревки и выдерну с обратной стороны, как заводят газонокосилку.

Сумасшедшая вновь называет слова, о значении которых я могу только догадываться.

– Я не понимаю, о чем ты, – сознаюсь я, расправляя плечи. Все мышцы будто одеревенели. Слишком много событий для одного дня.

– Что именно? – Инесса удивленно вскидывает брови.

Она злит меня чуточку меньше Идэр. Кажется, мы подружимся.

– Практически ничего из того, что ты говоришь.

Инесса усмехается и тут же кривится. У нее точно сломано несколько ребер. Если Инесса действительно летела вниз по склону, то она легко отделалась. Надо наложить повязку.

– Я отвяжу тебя, если ты не натворишь глупостей.

Наклоняюсь к воровке и берусь за узел на левом запястье. Девчонка поднимается. Наши лица находятся слишком близко. От нее пахнет чем-то приторно-сладким. Кудри лезут мне в глаза, мешая сосредоточиться на путах.

– Все зависит от того, что ты считаешь глупостью.

Мои пальцы замирают на ткани. Воровка резво дергается, клацает зубами и кусает воздух. Остаюсь сидеть на месте. Сердце предательски гулко бьется в груди, но я предпочитаю не замечать этого. Инесса скалится и запрокидывает голову, истерично хихикая.

– О, да ты действительно крут. Единственный из троих, кто не убежал, наложив в штаны.

Отсутствие моей реакции явно не то, чего она ожидала. Инесса замолкает, сосредоточенно наблюдая за моими действиями. Перчатки затрудняют работу. Тонкая ткань выскальзывает из пальцев. Терпение. Развязываю первый узел, когда на пороге появляется Мален.

– Ты сказал идти охотиться с Катунем, но его нигде нет.

Инесса трет красный след на коже. Распутин разглядывает ее без стеснения, с явным интересом.

Инесса – маленькая наглая девочка. Маленькая. Предположим, Мален заступался за княжну не оттого, что сблизился с ней за время заключения или работы на ее отца. Если бы это было так, то младшая Романова не стала бы идти ему наперекор, заключая со мной сделку. Ей бы не требовались поддельные документы, чтобы сбежать. Он забрал Неву, потому что она ему понравилась. Мален осознанно нарушил наш план и похитил не ту девчонку.

– Позови Идэр, пусть перевяжет ее. И узнай у нее, где Катунь.

Внутри полыхает злость. Сначала Хастах ослушался, демонстрируя неповиновение, теперь еще и Распутин, специально разрушивший мой план. Эти двое, кажется, перевыполнили норму того, что способно выдержать мое терпение.

Мален без лишних слов исчезает за углом. Отвязываю вторую руку. Воровка, кряхтя, садится на кровати. Она миниатюрна, но имеет тело взрослой женщины. Заметив мой интерес, она ехидно улыбается.

С Маленом решу позже. Для начала мне нужно разобраться с призрачной сестрой Стивера. Поиск человека, которого, может, никогда не существовало, – дело гиблое, но вполне выполнимое. Подозреваю, сестра Стивера могла быть вполне реальной ведьмой. Записи о самосудах над колдуньями есть в церковных архивах. Фанатики всегда обожали коллекционировать свои достижения.

Нам пора выдвигаться, пока Алые Плащи не начали прочесывать все окрестные деревни вблизи Лощины. Нужно поспать хотя бы пару часов и все-таки найти применение младшей дочери Романова.

– Да ладно тебе, мы же вместе загремели в тюрьму и выбрались оттуда. Это отличный повод не ворчать.

Окидываю раззадорившуюся девчонку взглядом. Она, явно не ожидая, смущенно отворачивается, демонстрируя подбитую щеку.

– Выгляжу неважно, да?

Ее голос удивительно тихий. За день, что мы знакомы, она впервые не раздражающе громкая. В комнате пахнет жженым фитилем, и свет становится все тусклее. Надо найти еще свечей.

Где бы их достать?

– У меня можешь не спрашивать.

Ее синяки сойдут, чего не скажешь о шрамах. Инесса разворачивается ко мне, внимательно разглядывая в полумраке. Вскипаю за доли секунды.

Хватит смотреть. Не люблю привлекать женское внимание. Восхищенные взгляды остались в другой жизни. Там я не был Зверем. Меня не изуродовали. Тогда девушки восхищались мной, а не боялись или жалели, как калеку.

Сделав глубокий вдох, складываю пальцы в замок. Раздается хруст.

– Ты говоришь, что явилась из параллельной вселенной. Мальчишка Ландау сказал, что в твоих словах есть смысл. Ничего более бредового я не слышал, но времени на разборки нет.

– Почему?

– Гражданская война. Ты была в Чернограде, а значит, сможешь провести нас в город.

Инесса вновь перебивает, вынуждая меня нервно клацнуть зубами:

– И в чем заключается цель нашего сотрудничества? Спасем планету?

Ее тон граничит между воодушевлением и неприкрытой издевкой. Еще не видел ничего подобного. Я вновь бегло осматриваю новую знакомую. Она не похожа на крестьянку, но и не выглядит как представительница видного сословия. Когда я смотрю на нее, меня не покидает ощущение того, будто что-то не так. Странное чувство.

– Нет. Получим собственную выгоду.

* * *

Утро началось через пару часов, когда солнце уже повисло над улицей, где мы остановились. Поднялся с пола я уже глубоко погруженный в размышления. Нужно обсудить с Невой всех сторонников князя Романова, что сотрудничали с Крупским. Составить списки и пройтись по адресам. Нужна карта местности, более точная, и новая утепленная одежда. Кто-то должен добыть еду, и было бы просто отлично, если б завтра на рассвете мы покинули деревню.

Надеваю жилет и цепляю кожаные ремешки для крепления ножей под одеждой. Вооружаюсь. Накинув угольный камзол, бесцеремонно толкаю ногой кровать Малена. Распутин вздрагивает и открывает глаза.

– С первым вольным утром, Распутин. Сегодня тебе придется заняться охотой. Катунь вернулся с разведки и ждет тебя во дворе.

Он рассеяно кивает, откидывая одеяло в сторону. Прохожу мимо. Завернув в крохотную спальню, нахожу в ней трех девушек. Нева застилает кровать, расправляя длинными тонкими руками концы полинялого шерстяного покрывала. Несмотря на свой юный возраст, княжна – самая высокая среди девиц. Идэр перебинтовывает воровку, крепко вцепившуюся когтистыми пальцами в колени.

– Доброе утро, господин Разумовский, – раздается голос Невы. Высокий, похожий на пение птиц.

– Доброе утро, княжна. Дамы.

Склоняю голову и с наслаждением разглядываю, как Идэр стягивает ребра Инессы повязкой. Страдалица с грустью смотрит на меня.

– Не переусердствуй.

– Не командуй.

Идэр задевает моя нравоучительная реплика. Или причина в том, что у меня нет желания говорить о наших отношениях. Я устал угадывать причины обид и упреков.

– Когда приступим к обучению? – цедит сквозь зубы Инесса. Маленькая княжна задумчиво оглядывает повязку.

– Думается, ты перестаралась.

Идэр издает презрительный смешок. За время заключения Нева не растеряла аристократизма. Прямая спина, взгляд из-под полуопущенных ресниц и расслабленные жесты.

– В самый раз, если она хочет ее прикончить. – Едва подавляю желание зевнуть. Глаза Идэр темнеют от злости.

– Можешь сделать лучше?

– Безусловно. Маменька немного учила меня врачеванию. Это не спасло моего лица, но я все еще жив.

Идэр разъяренно бросает повязки под ноги, демонстративно вскидывая руки. Она отходит от княжны и воровки, не сводя с меня убийственного взгляда.

– Делай.

– Тогда зачем мне ты?

Нева присаживается возле Инессы и поднимает ткань. Княжна помогает закончить перевязку. Напряжение в комнате становится осязаемым.

– Я не нанималась обслуживать не пойми откуда взявшихся немощных дурочек, – она пожимает плечами, пытаясь казаться равнодушной.

Кажется, мой маленький спектакль на доверие сработал и заставил Идэр нервничать.

– Твоя обязанность – лечить членов команды да отмаливать наши грешки перед своими уродливыми тотемами.

Слова о вере ранят ее куда глубже, чем она показывает. Идэр кривит губы в знакомой злобной усмешке.

Да, моя милая предательница, я тоже научился делать больно.

– Она – никто, – цедит сквозь зубы Идэр. Тонкие руки дрожат, вцепившись в золотой силуэт Богини Смерти, болтающийся на шее. – Чумазая, помятая страхолюдина. Что ты к ней так пристал? Что в ней такого?

Инесса отвечает быстрее меня:

– О, я ношу побои с гордостью. – Весело и просто. Без истерик и оскорблений в ответ.

Носит побои с гордостью.

Непроизвольно касаюсь шеи справа, там, где шрам особенно грубый. Он скрывается под воротом рубашки и выглядывает, только если расстегнуть пару верхних пуговиц. Я чуть не потерял голову.

Ношу ли я свои увечья с гордостью? Нет. Смогу ли когда-то? Тоже нет. Они свидетельствуют о главном поражении в моей жизни, а я не люблю проигрывать.

– Инесса теперь одна из Смертников.

В спальне повисает оглушающая тишина, добавляя излишнего трагизма моим словам.

Никто не хотел принимать Идэр в ряды, ей не повезло родиться женщиной, и брать к нам совершенно незнакомую девчонку с речью иноземного сумасшедшего – безрассудство. Но решил, что она, хоть и бесстрашно-глупая, что может стать несомненным преимуществом, но с легкостью справляется с замками. Тем более сделка есть сделка.

– Ты не можешь так поступить! – голос Идэр срывается, и она всхлипывает, привлекая к нашей маленькой стычке лишнее внимание. В коридоре раздаются торопливые шаги. Прохожу вглубь комнаты, открывая первые ряды для прибывших зрителей.

– Почему? Я уже это сделал.

– Поздравляю, Инесса, теперь ты одна из нас, – раздается за спиной басистый, словно раскаты грома, голос Катуня. Девчонка оборачивается, придерживая руками нижнее белье. Оно такое же странное, как и она сама.

Бретели и цветочки. Оригинально.

Идэр, словно вихрь, подскакивает ко мне и заносит руку для удара.

Давай, ударь меня. Что это изменит? Тебе станет легче?

Она не решается. Замирает и дрожит.

Прости меня за то, что не смогу отпустить тебе твои грехи, как хваленые Боги, которым ты поклоняешься.

Нельзя служить всем. Будь ты слугою Гнева всей душой, разозлятся Похоть и Уныние. Не будет у тебя ни тяги к знаниям и искусству, ни семьи.

Когда я был при дворе, у меня было все. Я был в этом убежден, но ошибался. Семьи не стало, как и еды, положения и средств к существованию.

Она смахивает слезы, бегущие по щекам, и покидает комнату в спешке.

Почему мне все еще ее жаль? Слабак.

Инесса поднимается и натягивает короткую тунику, едва прикрывающую тело до середины бедра. Голые ноги бледные и крепкие для девушки. Мне приходится наклониться вперед, чтобы видеть ее лицо. Недовольное. Кажется, оно имеет только два вида: просто недовольное и довольное, но только когда она приносит неудобство другим.

– Мне не нужно твое покровительство просто потому, что ты хочешь побесить свою жену.

Она задирает подбородок. Большие глаза уставились на меня. Голубые, как вода в ручье, глубокие, как взволнованное море. Меня поражает ее самоуверенная наглость.

– Жену?

– Она так сказала.

– О, я скорее женюсь на тебе, чем на ней.

Приняв оскорбленный вид, Инесса надувает губы. Потрескавшиеся и в кровоподтеках. Она трет щеку с проступившим синяком, отвечая:

– Разбежался. Я бы лучше встретила старость с козлом, который раскрасил мне лицо.

Не то чтобы ее слова ранят мою гордость, но как человек, что не привык слышать «нет», я впечатлен. В плохом смысле этого слова.

Хастах. Что она вообще может найти в Хастахе, кроме его презрительных высказываний о дамах?

Зачем я вообще об этом думаю?

– И чего ты добьешься без моего покровительства?

Девица повторяет выражение моего лица, передразнивая.

Я так не делаю! У меня не настолько заносчивый вид!

– Не воображай себя героем.

Меня передергивает от ее слов.

Я не считаю себя рыцарем, доблестно сражающимся со злом. Если кому-то захочется сразить негодяя, то он придет по мою душу. И все же слышать мерзкую правду о себе из чужих уст неприятно.

Катунь ложится на постель Невы. Он заплетает свалянные волосы в косички.

– Мне совсем не льстит быть… как там по-вашему, – изъявляет недовольство Инесса, садясь рядом с Нахимовым.

– Смертницей, – чопорно говорит Инессе маленькая княжна, грациозно опускаясь на свободное место рядом с Катунем. Руки Невы утопают в складках плотного темно-синего платья, расшитого серебряными узорами.

Кажется, прошлой ночью Катунь уже успел добраться до рынка. Или до чужого шкафа.

Замечаю на спинке стула в углу мешок, набитый тряпками.

– Когда все кончится, это будет самым счастливым днем в моей жизни. Без разницы, как кончится, – устало сетует Нахимов.

Инесса непонимающе глядит на его широкую спину, а потом переглядывается с маленькой княжной. Та пожимает худенькими плечами.

– Хочешь в отпуск? – ядовито комментирует Инесса.

– Хоть в преисподнюю, – беззлобно отвечает Катунь.

Инесса усмехается. Подтягивает колени к груди и, едва прикрыв то, что приличные женщины предпочитают скрывать за десятком слоев ткани, опускает лицо на ладони.

– Любитель жарких курортов? – продолжает глумиться она.

– Амур, если ты избавишься от нее, я тебе этого никогда не прощу.

– Сама от себя избавлюсь раньше.

– Я пыталась лун восемь спустя, после того как нас поймали, – внезапно на полном серьезе говорит маленькая княжна. Нева немного теряется, когда все присутствующие глазеют на нее, но все равно продолжает, опустив взгляд: – Первый год был самым сложным. Потом привыкаешь.

– Привыкаешь? – не веря, уточняет воровка.

– Как оказалось, привыкнуть можно ко всему. Не то чтобы мне не хотелось повторить попытку. Хотелось. Просто сил не хватило. – Горько улыбнувшись, княжна продолжает говорить тоном, наполненным тоской и какой-то невинной, детской любовью: – Моя сестра, Ардон – настоящий боец. Всегда выигрывала во всех спорах и занималась фехтованием наравне со старшим братом. И пусть Ардон не питала ко мне теплых чувств, она пыталась научить меня не сдаваться. Она… необычная.

Все знают о том, что одна из младших дочерей Днестра Романова родилась с внешними признаками того, что в ней должна пробудиться божественная сила, как в Катерине и Константине когда-то. Какими же были эти «отличия», никто не упоминал.

– Она говорила, что конец сам по себе безрадостен. Он знаменует проигрыш жизни перед смертью. Она говорила не рассчитывать, что мне понравится на той стороне, если такова есть. Ведь я все равно проиграю.

Глава 11

Шутник

Катунь

Разведка не принесла ничего путного. Картограф обитает там, где деревня сливается с маленьким речным городишкой, путь в который нам заказан, в лесу водится все, кроме куртизанок. Что за деревня без публичного дома?

Порог крыльца скрипит под моим весом, когда я прохожу в дом. Тихие голоса слышатся отовсюду, как жужжание пчел в улье. На кухне расселась Несса. Странная юморная девка вертит в руке необычный предмет, пока Амур наблюдает за ней, стоя у окна.

Он точно на нее запал.

– Ну, здравствуй, здоровяк, – язвительно обращается ко мне Несса, убирая лед от лица. На щеке проступил крупный лиловый синяк. – Отлично выглядишь. Убил кого-нибудь на завтрак или закажем доставку? – хихикает девушка, поднимая брови. Во второй руке у нее странная вещица – блестящее черное стекло с одной стороны и металл с другой.

– Это телефон, но он не включается. Я бы давно заказала гречневой лапши и пиццу.

О чем бы она ни говорила, звучит вкусно. Хотя зажаренный на костре башмак мне бы сейчас тоже понравился. Умираю от голода!

Стаскиваю мешок с плеча и опускаю его на стол.

– Прекрати разговаривать. У меня от тебя голова болит. – Амур окидывает добытое тряпье безучастным взглядом.

– Флирт кому-то помешает? – игриво тянет Несса, складывая руки на столе. Она с вызовом глядит на Амура, ожидая его реакции.

– Ты мешаешь мне.

Амур потирает виски. Открываю шкаф для круп, но не нахожу там желаемого – горючки. Да и крупы тут и след простыл.

– Ты не в счет, красавчик. Ты сам себя случайно не бесишь?

– Запри ее где-нибудь, – кратко отзывается Разумовский. Подхожу к Инессе, стараюсь быть осторожным, когда беру ее под локоть и вытягиваю из-за стола. Друг указывает в сторону двери, занимая место воровки за столом.

Мама растила меня культурным, запретив ломать чужие игрушки.

– Ты не можешь меня запереть!

– Могу. И когда ты это поймешь, твоя жизнь станет проще.

Вероятно, все мои отбывшие заключение друзья слегка ожесточились. Придется принять участь самого привлекательного душегуба на себя. Не то чтобы я против!

Веду воровку прочь. Несса не сопротивляется, но ее шаги слишком маленькие. Она подпрыгивает, чтобы поспевать за мной. Несса хватает мешок со своими пожитками со стола и тащит за собой волоком.

Мальчишка Ландау присаживается рядом с Амуром. В его руках кипа исписанной бумаги. Веснушчатое лицо еще помято после сна. Стивер кивает и утыкается в свои закорючки.

Я мог бы поспорить с Разумовским и привести убедительные доводы. Что-нибудь вроде: «Она забавная, может, оставим ее? Мне уже надоело созерцать грустную рожу Малена, а мы еще даже на охоту не сходили! Если он не планирует застрелиться, то я помогу ему принять правильное решение. Друзья всегда должны выручать!»

Но Амуру плевать на аргументы, потому я молчу. Мне платят за беспрекословное исполнение приказов, а не за личное мнение. Наклоняюсь, опасаясь разбить лоб о дверной проем. Напоследок, когда кухня остается за нашими спинами, Несса говорит громко, явно адресуя послание Разумовскому:

– Твоя жизнь станет проще, когда ты поймешь, что люди не скот, который можно запросто упечь в загон.

* * *

Раскрасневшийся после бани Мален еле плетется по густо покрытой инеем траве. Глупо было бы винить вчерашнего заключенного в медлительности, но он распугивает всю добычу своим унылым лицом!

Клянусь, будь я медведем, сам наложил бы на себя руки, если б только встретил Распутина. Он настолько грустный, что мне даже неловко находиться рядом.

За спиной Малена болтаются две кроличьи тушки. Ветки рябины бьют меня по щекам, пока названный брат спокойно проходит под ними.

Надо бы поговорить с ним, но только о чем?

«Привет, давний друг, как там в темнице? Реально темно?»

Нет, отвратительно. Он и раньше не особенно понимал шуток. Хотя кто вообще когда-либо понимал мой юмор? Хорошо хоть Амур привел к нам Несси.

«Ты притащил с собой не ту княжну. Почему не захватил еще одну для меня?»

Мален провел пару лет в заключении наедине с шикарной, пускай и изрядно молоденькой девицей. Между ними что-нибудь было? Если да, то каким образом? Если же нет, то вопрос остается тем же.

«О, друг, как ты? Я скучал».

Хуже всего предыдущего.

Мален заговаривает первым, избавив меня от тяжкого бремени раздумий:

– Что ты думаешь насчет того, что Амур назвал воровку одной из нас?

Он спотыкается о сухую корягу. Говорить и идти одновременно выше его сил. Удерживаю его за шиворот от падения.

Неуклюжий и унылый. Как моя покойная бабка. Правда, толку от нее было в разы больше. Она хотя бы дичь не распугивала.

– Не знаю. Она милая и странная. В духе Амура, – честно отвечаю я.

Идэр тоже странная, но не милая. Она всегда и во всем пытается угодить, что, несомненно, делает ее идеальной женщиной. Для всех, кроме Амура. Он любит строить и подминать под себя, а как говорила Селенга Разумовская, если у мужчины невыносимый характер, то его дама должна быть во сто крат крепче, ведь за броней несносности всегда кроется обиженный мальчишка, которому нужна рука, способная и путь указать, и затрещину дать.

Думаю, Несси могла бы влепить ему вправляющую разум оплеуху, если бы дотянулась.

– Ты же не имеешь в виду… – голос Распутина звучит сокрушенно.

Он петляет передо мной, как будто налакался горючки с утра пораньше. Заключение изрядно потрепало его. Поправляю арбалет, сползший с плеча.

– Именно.

– Нет. Быть такого не может.

– Я бы тоже запал на нее.

Это правда. Девчонка хоть и странная, но все же хороша собой.

– Ты пригласишь ее прогуляться?

Наивный вопрос, который задают друг другу мальчишки, в жизни не видавшие голых тетенек. Может, Распутин предложит еще и в чехарду сыграть?

– О, – глухо отзываюсь я, совсем растерявшись, – посягать на собственность Разумовского – это самоубийство.

– Женщина – не вещь, – раздраженно бурчит себе под нос Мален.

Мы выбрались на небольшую поляну, окруженную припорошенными снегом елями. Тут и там проглядывают густые заросли можжевельника, почти угольно-черные, разросшиеся сплошным полотном. Там кто-то есть. Снимаю с плеча арбалет и вкладываю стрелу.

Лиса? Всегда хотел себе шикарный рыжий воротник. Перехожу на шепот, дабы не спугнуть дичь:

– В твоем понимании, может, и нет, но Амур видит мир лишь в побрякушках, которые у него есть, которые он хочет, и тех вещицах, которыми он наигрался.

Мыслями возвращаюсь к тому знаменательному дню, когда пара Амура и Идэр распалась. Сначала было забавно. Недели напролет Амур лежал не поднимаясь и говорил лишь для того, чтобы послать не менее страдающую Идэр куда-нибудь подальше. Она без устали ползала перед его постелью, заунывно рыдая и вымаливая прощение.

Целюсь. Мален не сразу замечает, что я остановился. Он пересекает две трети поляны, разглагольствуя сам с собой. Куда подевалась его дотошная осторожность?

– Он бы не стал брать ее к нам, чтобы угодить своим низменным желаниям. – К концу предложения уверенность в тоне Распутина сменяется злобным ворчанием.

Он замирает в паре аршин от куста можжевельника. Нечто большое с обратной стороны дергает ветви, усыпанные мелкими иголками, да так, что качается весь куст. Стреляю, но зверь по ту сторону лишь активнее трепыхается. Мален снимает свой арбалет. Стрелы высыпаются из его колчана на снег и, пока Распутин их торопливо собирает, я стреляю еще раз. Стрелы со свистом прорезает морозный воздух, исчезая в кустарнике. Бегу к можжевельнику. Трофеем оказывается изящная молодая косуля.

Прощай, воротник! Здравствуйте, сапоги!

Смеюсь. Вот это удача! В шее животного торчит одна-единственная стрела с облупившимися перьями. Вторая, вероятно, все еще где-то в кустах.

Ах, какое расточительство!

Мален подбегает слева и, увидев мертвого зверя, плюхается на зад, заливаясь довольным хохотом. В его глазах пляшет давно знакомый огонь. Огонь, расцветающий пятном крови на снегу.

Может, мы все-таки спасли его душу до того, как она рассыпалась на кусочки?

Освежевав тушу, мы оставили на снегу лишь кровь и копыта. Мален разложил куски мяса по сумкам. Замерзшие кроличьи тушки он связал за лапы и перекинул через плечо. Не спеша шагая к дому, Распутин не замолкал ни на секунду. Я все слушал и никак не мог отвлечься от навязчивой мысли.

Что, если Амур прав, и люди действительно меняются бесповоротно?

Раньше Распутин был бесшабашным и неудержимым энтузиастом, рвущимся в бой. После заключения от него будто бы осталась только оболочка, наделенная лишь тенью тех качеств, которые мы все так в нем любили.

Самые крупные мешки с мясом и шкурой достались мне, из-за чего поясница заныла под конец нашего пути, когда мы вошли в деревню. Пустую и богом забытую. Нежданные холода остудили пыл местных, и торговая площадь опустела.

– Я не отдам шкуру, – пыхчу, подходя к заднему двору. В окнах мерцает тусклый золотистый свет. Распутин продолжил гундеть, но все мои мысли уже заняты желанием напиться и убиться от его занудства.

Скучные люди, особенно если они твои друзья, выматывают посильнее драк и охоты, ибо прикончить их нельзя, а бить – это дурной тон.

Глава 12

Все монстры – это вы сами

Амур

Стаскиваю липкую одежду в предбаннике и бросаю на лавку. Толкаю размокшую дверь и шагаю в темноту. В горячем влажном воздухе витает запах дубовых веников, дыма и мыла. Источником слабого света служит открытая печь. Глаза с трудом привыкают к полумраку. На низкой лавке меж тазов, доверху наполненных водой, сидит Мален. Его кожа раскраснелась от жары, к плечу прилип дубовый лист. Он наполовину прикрыл клеймо с номером, поставленное в темнице.

Обливаюсь холодной водой из бочки.

– Мы так и не поговорили нормально. Без рукоприкладства, – не шевелясь, отмечает Распутин.

Разбавляю ледяную воду кипятком из железного бака. Обливаюсь водой и прикрываю глаза. Деревянный черпак теплый и сухой. Мышцы под изуродованной кожей расслабляются, и наступает долгожданное умиротворение.

– Я искал тебя. – Вода стекает по лицу и попадает в рот. Нахожу мыло на лавке и растираю его в мозолистых ладонях.

– Знаю, – шепчет Мален.

Намыливаю волосы, запутывая пальцы в отросших прядях.

– И ты за это поплатился.

– Я поплатился за глупость. Стоило догадаться, что заключенных постоянно перевозят.

Тщательно промываю волосы и обессиленно падаю возле друга. Мален протягивает мне веник, упершись невидящим взглядом в стену. Хлопаю веником по груди и ногам.

– Почему Нева? – озвучиваю терзающий меня вопрос, упираясь спиной в горячую влажную стену.

Мален плещет немного воды на раскаленные камни горбатой печи, и те шипят в ответ, словно тысячи змей. Пар сгущается. Друг растворяется в белой пелене.

– Я не знаю. Она была… другой. С ней никто не хотел играть, она самая младшая из дочерей Романова. Она заметила, как я слежу за их домом, караулом, Днестром и его сыном Климентом, и… я не знал, что сказать…

– О нет… – шепчу я, предвкушая продолжение. Мален звонко смеется в ответ.

– О да, я сказал, что искал встречи с ней. От большой и неразделенной любви.

– Но это было не так?

Смеюсь, ощущая странную легкость во всем теле. Будто наконец-то обретаю свободу, которую никому и никогда у меня не отнять. Словно я нашел глубоко в себе то, что, как мне казалось, было утеряно навсегда. Мален наигранно возмущается:

– Конечно нет! Но, потом… Мы начали больше общаться, и до меня дошли слухи, что ее выдают замуж. Я не мог оставить девушку в такой беде!

– Ты не мог оставить себя без маленькой княжны, – недовольно поправляю я.

Все эти высоконравственные мотивы ни к чему. Все равно всеми людскими желаниями правит эгоизм.

– Мы хотели уйти от Днестра вдвоем. Она была готова сделать все, чтобы быть со мной, даже отказаться от титула, представляешь? Я слишком поздно понял, что люблю ее.

Открываю глаза и замечаю пристальный взгляд друга, ожидающего ответа.

Но что я могу сказать? Любовь, не строящаяся исключительно на желании, – прекрасное чувство. Но я не ощущал его слишком давно.

– И что было дальше?

Мален разочарованно опускает взгляд. Он явно хотел услышать нечто другое.

– Ее жених помешал нам.

– И ты убил его? – подняв брови вопрошаю я, растирая мыльными руками плечи, плавно переходя на грудь и живот. Пальцы то и дело спотыкаются о шрамы.

Отвратительно. На ощупь они как корни, просочившиеся под кожу. Как предательство, глупость и эгоизм. Мои шрамы на вид и на ощупь как непростительная ошибка. Моя ошибка. Сколько ни обвиняй во всем Идэр, я тоже виноват. Доверился, недосмотрел, не был готов.

– Да, – кратко отзывается Мален.

– Какая прелесть, – качаю головой, обливаясь теплой водой из ковша. Волосы липнут ко лбу. – А вы, Мален Распутин, гений в любовных вопросах.

– Я сказочный идиот. Влюбленный по уши, – обреченно подытоживает он, поднимаясь.

– О, безусловно.

– А потом нас арестовали. На пристани, когда мы собирались бежать от тебя.

Меня тошнит от той легкости, с которой он признает свое предательство. Но я улыбаюсь Распутину, погрязая в воспоминаниях о дне своего задержания. Тогда меня арестовали, потому что я искал его. Искал очередного человека, который предпочел сбежать от меня.

* * *

Постоялый двор уже затих. Игривый смех девушек, призванных развлекать гостей, перестает резать слух. Дыхание выравнивается. Незнакомая девица подле меня лениво растягивается на мятых простынях, разглядывая свежие красные шрамы на моем обнаженном теле. Ее золотые волосы разметались по подушкам и прилипли к лицу. Бросаю взгляд на девицу. Я не знаю ее имени. Она терпеливо молчит, ожидая, когда я заговорю первым.

Вспоминаю Идэр и ее звонкий смех, когда я обнимал ее со спины. Все ее клятвы в бесконечной любви и верности. Все это было нашей маленькой лживой историей, закончившейся большой трагедией.

Кусаю внутреннюю сторону щеки.

Представляю закатившиеся глаза матери и сестры, их сломанные шеи, ступни в блестящих туфлях, которые больше не касаются рассохшегося дощатого помоста виселицы.

Простите меня, потому что себя я не прощу никогда.

– Ты такой грустный, может быть, хочешь продолжить? Я не могу смотреть на твое убитое лицо. Не привыкла, чтобы после ночи со мной мужчины оставались такими.

Ее голос высокий и капризный, ничем не примечательный, не похожий на низкий и загадочный тембр Идэр.

– Тебе не понравилось? – обиженно тянет девица, складывая свои руки на моей груди так, чтобы не касаться шрамов. Ее можно понять. Я противен сам себе и уж тем более не должен нравиться ей. Ей нравятся деньги.

– Понравилось.

Я не солгал. Но чего-то все равно не хватает. Кого-то. Я лишь хочу вернуться на пепелище прошлого, чтобы поискать то, что не могло уцелеть.

Шрамы – это то, что будет ежедневно напоминать мне о моей ошибке.

За окном слышится гомон. Дверь слетает с петель и с грохотом падает на пол. Остаюсь лежать неподвижно, когда четверо Алых Плащей врываются в спальню. Девушка с визгом валится с постели. Двое дружинников утыкают меня лицом во влажные подушки, пропахшие мятными леденцами. Я не сопротивляюсь, когда один из них бьет меня по спине, выбивая воздух из легких. Молчу, когда к нему присоединяется второй, и я чувствую, как в местах, где удары приходились на свежие шрамы, кожа вновь лопается.

– Расступитесь! – знакомый голос прокатывается раскатами грома по крохотной спальне. Я не вижу его лица, но с легкостью могу представить, как оно перекошено от гнева. Фиагдон, наклонившись, злорадно шепчет над ухом:

– Ну, здравствуй… Теперь ты за все ответишь.

Глупцы. Никакое я не чудовище. Вы прислуживаете тирану, уподобляясь ему, беспрекословно исполняя его волю. Как и я когда-то. Все монстры в ваших головах. Все монстры – это вы сами.

* * *

Мы с Хастахом выдвинулись к картографу, оставив мальчишку Ландау за старшего. Идея глупая, но я оказался в безвыходной ситуации.

Прохладный осенний воздух пропитан свежестью, от которой я отвык. Голые ветви садовых деревьев устремляются в серое небо. Завтра утром мы должны будем выдвинуться на Запад. У нас есть еще день или два до того момента, как конвоя хватятся и дружинники двинутся по нашим следам.

Мы добрались до города к обеду. Всю дорогу через лес Хастах перемывал кости воровке и Идэр. Я устало соглашался со всем, просто чтобы не вступать в ненужный спор.

Нижняя часть городка кишит зеваками. Люди снуют повсюду, делая и без того узкие мощеные улочки непригодными для повозок и карет. Слиться с бурным потоком жителей не составляет труда. Хастах тащится позади, шлепая по подмерзшим лужам.

Хорошо хоть, перестал читать нравоучения.

Свернув за угол полуразваленного кирпичного домика, мы выходим к рынку. Палатки и лавки встречают покупателей запахом свежеиспеченного хлеба и копченого мяса. Небольшая церквушка посреди площади осела. Маковки потемнели, и на крыше вдоль пилястр[6] растянулся пожелтевший хмель.

Мы торопились как могли, тщательно избегая встреч с дружинниками, но все обернулось крахом. Обеденные патрули застали нас врасплох, и пришлось разделиться. Картограф ждал под зеленым навесом у крайнего жилого дома. Все, как сказал Нахимов.

Он никогда меня не подводил.

Я расплатился деньгами, выуженными из карманов мертвых Алых Плащей.

Глядя на торговцев и бродяг, жду Хастаха, привалившись к кирпичной стене местного Дома Совета. Это довольно безрассудно. Но иных примечательных строений я не нашел.

Время утекает сквозь пальцы. Я и так потерял слишком много.

Хастах подбирается ко мне справа, увешанный мешками, как ослик. Он скупил, кажется, все вяленое мясо, муку и сыр на рынке.

– Идем?

– Почти, – пыхтит Хастах под тяжестью покупок.

Озираюсь по сторонам. Среди толпы не замечающих нас зевак показывается сгорбленный дед, шаркающий в нашу сторону. Сухая фигура в лохмотьях ведет за узду серого коня. Когда я оборачиваюсь на Хастаха, тот уже вовсю размахивает внезапно освободившейся рукой. Старик ускоряет шаг.

– Что ты творишь? – шепчу, дабы старик не услышал. – Как ты расплатился за коня?

Хастах беспечно пожимает плечами, радостно мотая головой.

Если он заставил пожилого крестьянина отдать коня силой, то я размажу его пустую голову прямо по Дому Совета. За мной много грехов, но я не готов подвесить на себя еще и обман стариков!

Старик протягивает мне потрепанную уздечку.

– Господин, произошло какое-то недоразумение, – как можно спокойнее говорю я, отталкиваясь от стены. Дед добродушно улыбается, показывая половину оставшихся зубов.

Хастах, клянусь, за это ты ответишь.

– Сынок, бери коня, и идите уже. Через четверть часа здесь дружинников прибавится. Вам бы уйти. – Старик кряхтит, вручая истертые поводья. Бросаю быстрый взгляд на Хастаха, что вовсю увешивает коня сумками.

– Сколько этот оболтус вам заплатил? – Мой голос звучит угрожающе низко, но Хастах не выглядит напуганным.

Он проверяет, как прочно закреплено седло. Старик выуживает из-за пазухи кусок черной ткани. Широко улыбаясь, он натягивает его через голову.

– Хитрый лис, смотри, какая поддергайка[7]! – лицо старика светится радостью, подчеркнутой глубокими морщинами. Он накидывает капюшон на голову, прикрывая остатки седых волос. – Твой друг сказал, что собственноручно снял ее с путешественницы во времени. Она теплая! Не путешественница, а поддергайка.

Фактически он не обманул старика, но просить за одежку коня… С другой стороны, конь молодой, и старик все равно с ним не справится.

Не могу скрыть удивления, разглядывая украденную у Инессы вещь на старике.

– Я знаю, кто ты, – кряхтит он, разглядывая длинные рукава своего трофея. Спину обдает холодом. Прячу руки в карманы брюк. – Меня не беспокоит то, что ты отнял жизнь царевича. Волган Воронцов – убийца и тиран, сколько людей простых изничтожил, чтобы власти побольше получить, войн сколько развязал. Если ты его убьешь, я буду гордиться, что помог тебе.

Меня цепляют слова старика за то немногое живое, что не смогли уничтожить Идэр и царь.

Я тоже убивал людей по приказу Волгана Воронцова. Я ничем его не лучше.

Когда же замечаю умоляющий взгляд Хастаха за спиной старика, едва не бранюсь вслух. Беру старика за обветренные узловатые пальцы и высыпаю на ладонь остатки серебряных монет.

Глава 13

Побег

Инесса

Он приехал с работы.

С самого утра мать фанатично вымывала каждый уголок дома. Она готовила ужин, снова и снова напевая знакомую мне мелодию. Она всегда пела, когда нервничала. Ее волнение передавалось мне, но с этим я справлялась самостоятельно. За окном который день не прекращая лил дождь, превращая наш двор в болото, размывая газон и клумбы. В такую погоду мне пришлось остаться дома.

Я не хотела его приезда. Больше нет.

На фоне – мультики. Нарисованные персонажи метались по экрану нового телевизора. На полу раскиданные карандаши и бесчисленное множество разноцветных фломастеров. Ожидание встречи угнетало, потому я старалась быть везде, кроме места, где находилась в действительности: играла в куклы, пока смотрела фильмы, тут же бросала их и рассматривала книжки, а потом, оставляя второе, я включала музыку и садилась рисовать, после – лепить. И так по кругу.

Он переступил порог дома после полуночи. Сначала все было удивительно хорошо. Отец даже вспомнил обо мне и купил по дороге домой очередную игрушку. Она сразу же оказалась на полке с такими же «знаками внимания». Откуп не сгладил впечатления от того, что ждало нас дальше.

Глупо было надеяться на то, что он изменится. Как прежде уже никогда не будет, а лучше – тем более.

* * *

Допрос, именуемый дружеской беседой, продлился почти всю ночь. Но худшим из всего этого оказались два часа, выделенных для сна.

Сижу на кровати свесив ноги. Стучу обшарпанными носами кроссовок друг об друга, пытаясь собрать мысли в кучу. Они клубятся, кружась и рассыпаясь, стоит только постараться за них уцепиться.

Я среди кучки поехавших преступников, черт знает где и непонятно, когда вернусь домой.

И вернусь ли вообще.

Хорошо, что не завела кошку, как хотела.

Разумовский – гениальный тупица, если думает, что его заманчивые речи могут затуманить мне голову.

Сжимаю и разжимаю правую руку. Сейчас пальцы в чернилах, но еще пару часов назад ими я сжимала горло Разумовского. Убийцы, беглеца и лидера Смертников.

Мне сразу стало понятно, что это проверка. Как претенциозно. Что-то среднее между мелодрамой про мафию и сериалом про плохой квартал, погрязший в нищете и преступности.

Смогу ли я принять их правила игры и подчиняться, или попытаюсь прикончить его на месте?

Какая драма! Самое то для его недальновидной бывшей!

Я злюсь. Это проще, чем принять тот факт, что я оказалась в какой-то извращенной версии старой России. Когда мысли натыкаются на вполне логичный вопрос – какого черта произошло? – стараюсь отвлечься на всякие мелочи вроде планирования побега и попытках структурировать мысли на бумаге.

«Идэр – ревнивая жена, увлеченная местным язычеством. Они поклоняются Смерти и Семи Грехам. А еще они все явно поехавшие».

Лицо неприятно саднит. Амур принес таз с водой и зеркало, взглянуть в которое я не решаюсь до сих пор. Пока я смывала кровь, он долго и монотонно нудел, раздавая приказы своим прихлебалам. Не забыл лишний раз упомянуть, что открутит мне голову за неповиновение.

Наверное, раз я присутствовала при оглашении планов, то теперь за мной есть место в их своре.

Помыв щеки и подбородок ледяной водой, я повторяла за Амуром все, что он говорил, стараясь запомнить, кто есть кто. Позже, оставшись одна, я аккуратно вывела в дневнике:

«Хастах идет в город за картой вместе с Амуром».

У них нет электричества, интернета. Когда вернусь домой – озолочусь. Напишу книгу про свои приключения и буду загадочно улыбаться на интервью. Это единственная мысль, которая не дает мне сойти с ума.

«Щуплый азиат с тяжелой рукой. Вещи на нем висят, как на пугале, кожа загорелая. Мало говорит, а если и начинает, то лучше бы держал пасть на замке».

Писать пером трудно. Оно то проскальзывает по листу, то царапает бумагу.

«Мален и Катунь (заключенный с уставшим лицом и веселый громила в дредах) отправляются на охоту».

Какие странные у них имена. Напоминает плодотворное веяние зарубежных сериалов, когда на детской площадке в Балашихе то и дело слышатся возгласы оригинальных матерей: «Аврора!», «Жади!» или вовсе «Аскольд!»

Настойчиво разъяснив свои планы Стиверу, Амур исчез, пригрозив своей бывшей, чтобы та не приматывала меня к стулу.

«Разумовский – симпатичный парень с замашками тирана. Слишком самовлюбленный. Амур. Красивое имя для социопата. Он хитрый, явно замышляющий больше, чем говорит, и, если верить его словам, у него в должниках Новые Боги. Не представляю, кем нужно быть, чтобы тебе задолжали святые. Когда полицейский (здесь это дружинники; когда пойдем на Речь Посполитую???) зачитывал приговор, я устала слушать. Разумовский – убийца до мозга костей, и это должно меня пугать».

Подчеркиваю последние четыре слова так много раз, что бумага рвется.

Я должна его бояться, но моя жизнь превратилась в полнейший сюр, и все кажется таким… нереальным. Я вообще ничего не чувствую. Это самое страшное.

Сжимаю простыни, щипаю себя за ноги и наконец бью ладонью по ноющей щеке, чтобы убедиться, что боль – реальная. Значит, я тоже.

Спальня, тесная и пыльная, явно не предназначена для проживания трех персон, но свои замечания я оставляю при себе.

«У меня никогда не было места. Так какая же разница, где мне существовать?

Параллельные вселенные и другие измерения – удел супергероев. Не мой. Я схожу с ума, если действительно полагаю, будто каким-то образом оказалась в другом мире».

Поиски толстовки ничего не дали, потому пришлось довольствоваться своей тонкой водолазкой и сбитыми одеялами. Нева собрала мне вещи и оставила на постели: белую рубашку, корсет, подъюбник и фиолетовый льняной сарафан с вышивкой по подолу. Не спешу наряжаться в обновки. Без примерки ясно – тряпки будут мне велики.

«Нева – княжна, тихая, высокая, с потухшим взглядом. Они все очень высокие».

Поднимаюсь и прячу тетрадь, засовывая ее под ремень. Натягиваю водолазку, но это не помогает скрыть плотный кожаный переплет.

Надеюсь, я не замерзну насмерть.

Подхожу к двери, толкаю ее. Не поддается, что вполне ожидаемо. Бока болят при каждом движении.

– Эй! – кричу я, колотя дверь ладонями. Меня с головой накрывает паника.

Что, если они оставили меня здесь умирать?

Я выберусь. Всегда выбиралась. Этот раз не станет исключением, и Амур – идиот, если считает, что я не выберусь отсюда.

Все мои отмычки пропали вместе с ружьем.

Снаружи слышатся неторопливые шаги. Прижимаюсь к стене ухом, пытаясь уловить каждое движение по ту сторону.

– Что случилось? – изумленно вопрошает Стивер. Оседаю и скольжу вниз по стене. Ноги подгибаются, и я становлюсь на колени. Деревянный пол тихонько поскрипывает. Тело обдает холодом, и я невольно поглядываю на сарафан.

Как они не мерзнут?

– Начальник, выпускай, – безутешно бубню я, ударяя кулаком по двери. Тишина. Внутри клубится ярость, разгораясь с каждым мигом все сильнее.

Они не могут запереть меня, как пленницу, после того, как я спасла их из тюрьмы!

Могут, но я просто не хочу в это верить.

– Амур сказал ни в коем случае не выпускать тебя.

Черт. Кусаю губы, чтобы не сказать лишнего, пока взгляд беспорядочно мечется по комнате.

Думай.

Кровать, стол. Кровать. Окон нет. За стеной раздается шорох. Шаги удаляются. Прижимаюсь к двери и жалобно верещу:

– Постой! Постой! Я хочу в туалет, понимаешь?

Тяжелый вздох. Стивер остановился.

– Я же просто слабая девушка! Ты мужчина, ты сильный, в любом случае справишься с кем-то вроде меня.

Моя жалобная речь действует на Стивера даже лучше, чем я могла рассчитывать. Замок издает звук, подходящий только щеколде: скольжение металлического рычажка с ручкой по железной пластинке.

Прекрасно. Я смогу запереть его без ключей.

Дверь открылась. Стивер упирается руками в дверной проем, закрывая путь к бегству. Его рыжие волосы растрепанными волнами спадают до ушей. На медных прядях залом от шнурка. Виски коротко обстрижены, отчего прическа очень походит на современную. Он высокий, но при этом единственный, кто не выглядит угрожающе. Скорее мило. Шмыгая носом и шаркая, подхожу к нему, опустив голову. На нем кожаные ботинки вроде тех, что таскает красавчик-социопат Разумовский, но не такие замысловатые.

– Спасибо. Спасибо! – повторяю я, утирая нос рукавом.

Мальчишка замирает, в ужасе поглядывая на меня сверху. Становлюсь на колени и бью поклоны. Стивер отшатывается, и я хватаю его за костлявую ногу.

– Перестань!

Утыкаюсь носом в штанину, не прекращая причитать:

– Ты спас меня от позора! Спасибо тебе! Ты не дал мне обмочить свою репутацию и спальню!

Стивер трясет ногой. Я хватаюсь за его ногу.

– Ну же! Вставай! Совсем с ума сошла?

Встаю, продолжая наигранно плакать.

Поднимаю глаза на Стивера. Тот хмурится, поджав бледные губы. Утираю рукавом остатки слез со щек и игриво подмигиваю. Протискиваюсь между Стивером и дверным косяком, ловко прошмыгнув под его рукой. Оказавшись за спиной мальчишки, толкаю его что есть сил. Стивер с ненужным мне шумом падает вперед. Половицы жалобно скрипят под его весом.

– Прости, дружок, сегодня не твой день.

Стивер пытается встать, но не может. Он замечает связанные между собой шнурки кожаных ботинок. Густые рыжие брови взмывают вверх. Стивер извивается на полу, стягивая обувь. Захлопываю дверь и закрываю ее на щеколду.

Умница.

Коридор. Узкий и темный. Женские голоса на кухне. Двигаюсь в противоположную сторону, к единственной двери, и оказываюсь в спальне чуть больше той, в которой меня держали. В застоявшемся воздухе витает запах мужских тел. Глаза скоро привыкают к полумраку и сразу же находят единственный источник света – небольшое грязное окно под потолком.

Это не спальня.

Вдоль дальней стены два загона, справа к бревнам приставлены деревянные корыта для свиней. На полу пара спальных мешков, кругом разбросана одежда.

Парни спят в сарае?

Раньше было нормальным пристраивать загоны для скота прямо к дому, но представить напыщенного Разумовского, ютящегося на посеревших опилках, – выше возможностей моего воображения.

Вижу револьвер на стойке, затерявшийся среди инструментов. Ножи, рубанок, молотки разных размеров и несколько топоров, отмокающих в ведре. На деревянных ручках вырезаны символы, значения которых мне неизвестны. Похоже на руны. Крепко сжимаю револьвер в руках. Металл приятно холодит кожу. Барабан начищен до блеска. Вероятно, Хастах постарался на славу.

– Она сбежала! Амур мне шею свернет! – вопит Стивер.

Меня будто окатывает ледяной водой. Дрожащими пальцами поднимаю с пола утепленный камзол и влезаю в него. Шарю руками по карманам и нахожу немного серебряных монет с медведем, пару смятых клочков бумаги и мешочек с конфетами. Мятными. На ватных ногах пересекаю сарай и с размаху толкаю дверь во двор. Заперта.

– Почему мне всегда так не везет?

Запрыгиваю на шатающуюся полку с инструментами и вываливаюсь наружу вместе со стеклом. Рама выпадает и бьет по голове. Поднимаюсь, спотыкаясь о собственные ноги, и бегу вперед. Осколки хрустят под кроссовками. На улице холодно. Солнце слепит глаза, сияя белым пятном сквозь облака. Оборачиваюсь и вижу Стивера, растерянно выбежавшего из дома. Только идиот будет пускаться в погоню, вальяжно выходя из дверей. Он босой. Врезаюсь в высокую фигуру, облаченную в красно-белый сарафан, и падаю. Девчонка из подземелья. На голове белый платок, расшитый узорами из золотых нитей вперемешку с жемчугом и алыми камушками. Яхонты? Нева склоняется надо мной, улыбаясь.

– Давай мы сходим в туалет, а потом вернемся и сделаем вид, будто этого недоразумения не происходило?

Ее голос звучит дружелюбно, но неубедительно. Выдергиваю из кармана револьвер и наставляю ей в лицо.

Смогу ли я выстрелить? Нет.

Во всяком случае, главное убедить их в обратном.

– Княжна! – восклицает Мален, идущий бок о бок с Катунем со стороны леса.

О нет!

Деревья, потемневшие от сырости, возвышаются над деревней, окружая дома со всех сторон непроглядной стеной. Мален испуган не на шутку. Кроличьи тушки и мешки падают на подмерзшую землю, когда парни бегут к нам.

– Говорят, это не лучший способ переговоров, – встревает Катунь, подходя ближе. Он указывает на оружие в моих дрожащих руках. Катунь добродушно улыбается, делая вид, будто все хорошо.

Я его не убедила. Пора исправлять ошибки.

Взвожу курок, и все вокруг замирают. Даже ветер стихает. Пытаюсь перевести дыхание и замечаю, что по руке с оружием стекает кровь. Наверное, порезалась, когда падала. Хорошо хоть этаж первый.

– Переговоры, говоришь? – переспрашиваю, не сводя глаз со своей цели. Княжна Нева горько улыбается, но ведет себя спокойно. С достоинством.

Лучше бы она кричала или злилась. Безразличие ужасает.

– Переговоры, – вклинивается босой рыжий мальчишка, переминаясь с ноги на ногу. Глотаю слюну, вставшую комом в горле, пытаясь собрать мысли воедино, но ничего не происходит. В голове гудящая тишина.

– Вы держите меня взаперти, как пленницу.

– Уверен, это было сделано, чтобы избежать чего-то подобного, – злобно бурчит Мален, запуская пальцы в короткостриженые волосы. Он не решается шагнуть ближе. Его плащ в крови с одной стороны.

– И как? Получилось? – ехидно уточняю я, зная ответ.

Их больше, и они убьют меня. Дура, дура, дура!

Пора выдвигать условия, пока я не лишилась головы.

– Мне надоело сидеть одной, как преступнице. Мне нужно, чтобы вы ответили на мои вопросы. Вы не убьете меня. Я хочу есть и помыться. И где, черт бы вас побрал, моя толстовка?!

Смертники загадочно переглядываются.

– А вы с Амуром случайно не родственники? – недовольно бубнит Стивер, но тут же оседает под моим кровожадным взглядом. Во всяком случае, надеюсь, что я выгляжу именно так. Голос звучит спокойно, хоть я и уверена, что перегнула. Катунь удовлетворенно кивает, и я опускаю револьвер.

Я не хочу умирать.

Ко мне подбегает Мален и выбивает надежду на спасение из рук. Кисти обожгло от хлесткого удара. Револьвер отлетает прямо под ноги темнокожего качка. Катунь поднимает оружие и крутит в огромных руках. Револьвер смотрится игрушечным в больших ладонях.

Они точно прикончат меня.

Нева протягивает мне бледную руку, будто я не угрожала ей убийством. С недоверием смотрю на княжну, но все же принимаю предложение. Девушка помогает мне подняться на ноги. Мален краснеет от злости и угрожающе движется к нам.

– Ты пыталась убить ее! – кричит он, размахивая руками и норовя меня треснуть. Нева отпихивает меня за спину и с вызовом встречает разъяренного Малена. Он останавливается, когда подходит почти вплотную к княжне.

– Отойди, – приказывает он. Кажется, или я услышала знакомые нотки, пропитанные угрозой. – Иначе мне придется применить силу.

Княжна наклоняется к головорезу, служащему Разумовскому. Я, уже готовая к тому, что Нева вот-вот нас покинет, удивленно хлопаю глазами, когда княжна ласково протягивает:

– Еще шаг – и я вспомню, какие вещи ты бы хотел со мной сделать, и поведаю об этом господину Разумовскому. – Мален замирает, уставившись на Неву. – В красках расскажу о том, как ты ни разу не защитил меня. Будет ли он благосклонен настолько, чтобы надавать по твоей нахальной морде, или его настроение будет совсем испорчено, и он закопает тебя в выгребной яме?

Стивер краснеет и отворачивается. Идэр, вышедшая во двор последней, скрещивает руки на груди и со скучающим видом возносит молитвы, обратив лицо к небу.

Почему Нева заступается за меня после всего, что произошло?

Потому что за нее никто не заступился.

Никогда не испытывала такого жгучего стыда. Он захлестывает меня с головой, и все, чего можно пожелать в такой момент, – провалиться сквозь землю.

Катунь смеется, привлекая к себе внимание. Его спокойствие явно раздражает остальных и портит эту сцену.

– Он не был заряжен. Пойдем, мы тебя покормим. Не знаю, что такое «толстовка», но, думаю, мы можем предложить что-нибудь взамен. Баня готова, а вот ужин придется делать самой. На всех.

Года провел он, молча в темноте.

Один. Один. Совсем один.

Себя надежно спрятал в пустоте,

Затерянной среди руин.

Боялся света он до дрожи

И жил с закрытыми глазами.

Он был предельно осторожен

И тихо прятался веками.

Своей страшился тени он.

Она же тихо шла за ним.

В ней видел он день похорон

И погребальный сизый дым.

Отрекся от нее он сам.

Бежал, как только мог.

Ломал себя напополам,

Пересекая тысячи дорог.

Упрямо тень шагала по пятам.

И от нее ему никак не скрыться.

«Я не желаю зла, ты сделал это сам.

Не суждено с тобою нам проститься.

Своей рукою судьбы ты ломал чужие.

Сжигал мосты, бежал и предавал.

Бросал людей, твердя, что не такие.

Открой секрет, кому все это время лгал?

Себе? Чужим и близким? Мне?

Зачем? Ты от себя никак не убежишь.

Сам ты спалил себя в огне.

Давно уж мертв, пусть кажется, что спишь».

Часть вторая

Тени прошлого

Глава 1

Я не имею права на слабости, если моя цель – победа

Нева

Я сажусь справа от Стивера. Ландау шмыгает носом, вливая в себя третью кружку отвара ромашки и липового цвета. На кухне теплее, чем в любой другой комнате. Печка за нашими спинами пылает жаром.

Бедолага приболел после пробежки по улице босиком. Он завернулся в шерстяное одеяло, любезно принесенное Катунем. Мален сидит передо мной, сверля игральные карты с пуговицами испепеляющим взглядом. Ему не нравится Инесса, а я нахожу ее сильной. Не потому, что делаю это ему назло. Мне кажется, только отчаявшийся способен направить револьвер в лицо тому, кто тянет руку помощи.

Отчаявшийся или моральный урод. Об отчаянии я знаю не понаслышке и предпочитаю верить, что у нас есть что-то общее.

– Вы самые странные преступники, которых я видела.

Катунь потирает подбородок, задумчиво отвечая Инессе:

– Тесно знакома с преступниками? И многих знаешь?

Катунь Нахимов – близкий друг Разумовских. Отцу никогда не нравилось, что Селенга покровительствовала Катуню и его махинациям, но царь закрывал на это глаза. Нахимов в открытую торговал добром ограбленных торговцев с Соли и Меряны. Он – легенда. Тайный друг двора, дружбы с которым все стыдились, но страстно желали.

– Себя, например.

– О, Несса, – Катунь находит нужную цифру и ставит на нее шишку. – Воровство – не преступление.

Инесса, привязанная к стулу, кривится, слыша свое исковерканное имя, но голос ее полон глумливого веселья:

– Мне определенно нравится твоя переоценка нравственных ориентиров.

– Лебединое озеро! – громогласно объявляет Нахимов, сжимая маленький деревянный бочонок в огромных руках. Инесса, раскачавшись на стуле, толкает ногой Идэр. Синяк на щеке воровки посветлел после того, как дама сердца Амура, скрипя зубами, пожертвовала пузырек какого-то настоя.

– Поставь. У меня есть.

Идэр окидывает связанную Инессу злым взглядом, но выполняет ее приказ. Она аккуратно укладывает камешек на нужное место на бумажной карточке с цифрами. Инесса недовольно цокает и смотрит на печь.

– Когда там чай?

– Еще не скоро, – отвечает Идэр, перебирая камушки в загорелых руках.

Стивер чихает в чашку, и брызги разлетаются в стороны. Вытираю пару капель с щеки тыльной стороной ладони. В прошлом меня бы вывернуло наизнанку от отвращения, но сейчас недоразумение кажется мне забавным.

– Бабка с клюшкой.

Ставлю пуговицу на клетку восемьдесят один и смотрю на Инессу. Она не просто смирилась с тем, что мы привязали ее к стулу, а, кажется, даже рада. Девушка крутит сырой после бани головой по сторонам, одаривая присутствующих милой улыбкой. Я помогла ей переодеться в мужские штаны и рубаху. Малену даже пришлось приколотить спинку и подлокотники к одному из табуретов. Сделка есть сделка. Ее присутствие ничуть не испортило обед и игру. Исход определит то, кто станет свежевать туши кроликов, что мужчины принесли на ужин. Чтобы не тянуть время, выигравший выберет того, кто займется животными.

– Барабанная дробь.

– Эх, везет же мне сегодня! – припевает Инесса, смотря на Идэр. Та недовольно глядит на карточки Инессы, заполненные до отказа.

– Да вы смеетесь! Опять эта дура выиграла! – вопит она, зло глядя на Инессу. Та пожимает плечами, не скрывая издевки. Кончики ушей Идэр вспыхивают от злости.

Для монахини она слишком вспыльчивая. Наша семья не отличалась набожностью, но я никогда не встречала такую активную и говорливую служительницу. Идэр своим существом олицетворяет все то, против чего борется духовенство: темная необразованная плебейка, помешанная на мужчине, который ей не принадлежит. Еще и отдаст последний хлеб страждущим, но не снимет подаренного золота!

– Поставь камушек на его место, кочерыжка, – бросает воровка, тыкая локтем в бок своей соседки, начавшей тщательную проверку замызганной посеревшей карточки. Идэр проверяет, не жульничала ли Инесса, настойчиво игнорируя факт того, что девушка просто не могла обмануть нас. Идэр же сама заполняла ее карточку!

– Я хочу, чтобы ты освежевала зайчиков.

Идэр смахивает карты Инессы вместе с пуговицами, камушками и шишками. Они с шумом рассыпаются на полу, разлетаясь повсюду. Учащенное дыхание Идэр становится настолько громким, что я отчетливо слышу его с противоположной стороны стола.

– И убралась, – деловито добавляет Инесса, а затем покачивается на стуле и с грохотом падает. Катунь подрывается, и я двигаюсь вслед за ним.

Что-то мне подсказывает, что Идэр приложила руку к ее падению. Или ногу.

Спинка отлетела от стула и оказалась под его кривенькими ножками. Инесса дергает руками, но те плотно привязаны к подлокотникам. Она разочарованно воет:

– Вот же ж…

Катунь поднимает ее вместе со стулом, когда на кухне появляется Амур. Он мрачной тенью стоит в дверях. Рубаха местами прилипает к его телу, а мокрые волосы торчат в разные стороны. Он зол. Второй раз я вижу в нем не царского предателя со сладкими речами, а того самого Зверя.

Разумовский глядит на Идэр, покусывая бледные губы. Она тут же вскакивает, разводя руками в стороны.

– Стивер вообще ее проворонил!

Она ужасная служительница!

Инесса, привязанная к стулу, горделиво вскидывает подбородок, отворачиваясь.

– Она в моей одежде? – Разумовский недовольно выгибает темные густые брови. Инесса дергает головой в попытках убрать пружинки волос с лица, но лишь качается и вновь едва не падает назад.

– Пытаюсь влезть в твою голову через штаны, – ядовито бросает Инесса, дергаясь всем телом. Амур проходит на кухню, испепеляя взглядом Идэр.

– Отвяжите ее. Быстро, – рычит Зверь, не обращаясь ни к кому конкретно.

Хватаюсь за узлы, удерживающие левую кисть Инессы, Катунь помогает мне с правой рукой. Грубая шершавая веревка царапает кончики пальцев и с трудом поддается. После многочисленных переломов пальцы вообще не желают слушаться. Инесса наклоняется ко мне и едва слышно шепчет на ухо, улыбаясь:

– Прости за угрозу стволом. Ты правда очень милая.

– Думаю, это отличное начало для дружбы, – тихо отвечаю я, разглядывая незнакомку. Ее глаза настолько насыщенно-голубые, что я не могу оторваться. Инесса усмехается, разминая кисти. На двух пальцах ногти обломились под корень.

Слышится резкий хлопок. Мы синхронно оборачиваемся на звук. Амур замер подле стола, Идэр огибает его и поспешно исчезает в коридоре. На здоровой половине лица Амура красуется красный отпечаток ладони. Опускаю взгляд ниже и замечаю сжатые в кулаки руки.

Разумовский не тронул Идэр. Не знаю почему, но это заставляет меня… жалеть его? Или просто перестать бояться до дрожи в поджилках?

Переглядываюсь с Инессой, и та пожимает плечами.

– Отвязали? – недовольно цедит Зверь, громко вздыхая.

Он забирает стакан с горючкой у Нахимова и осушает половину одним глотком. Стивер кутается в одеяло, молча снимая чайник с печи. Ландау заливает травы в своей чашке. Лекарство окутывает кухню успокаивающим сладким ароматом.

– Да, – кратко отвечает Катунь, возвращаясь на свое место за столом. Амур поворачивается к нам и вопросительно кивает Инессе. Она отвечает без привычного вызова:

– Я в порядке. Как твои дела?

Зверь запрокидывает голову и запускает длинные исполосованные шрамами пальцы в сырые волосы. Когда он заговаривает, меня обдает холодом.

– Мои решения, какими бы они ни были, не должны ставиться под сомнения. Я не позволю, чтобы кто-то из вас нападал на других. Мы все здесь равны, хотите вы того или нет. Это последнее предупреждение, прежде чем я начну резать пальцы.

От гнетущей тишины, повисшей после окончания грозного монолога, в висках стучит кровь. Помогаю Инессе подняться, всячески отгоняя образы, оживающие перед глазами. Мои пальцы, хоть и более не пригодны для музицирования, дороги мне. Ноги Инессы едва заметно подгибаются, но она продолжает ровно стоять, опираясь на мое предплечье.

– Можем валить? – недовольно бурчит Инесса. Амур ничего не отвечает, лишь недовольно цокает и с шумом втягивает носом воздух.

Мы покидаем кухню и добираемся до спальни в тишине. Когда же дверь за нашими спинами со скрипом закрывается, Инесса с разбега прыгает на свою кровать. Я смирно усаживаюсь на постель, предназначенную нам с Идэр.

– Полный отстой, – хнычет Инесса в подушку.

Как капризный ребенок. Расправляю складки на платье и выпрямляю спину. Никогда бы не допустила и мысли о том, что буду выслушивать истерики человека, угрожавшего мне расправой.

– Ты о чем? – подождав немного, вопрошаю я, так и не дождавшись ничего вразумительного в череде невнятного бурчания в подушку.

– Как вы тут вообще живете? Ну, существуете.

Девица убирает влажные кудри с лица и укладывается на подушку. Я следую ее примеру и, поджав под себя ноги, упираюсь спиной в бревенчатую стену.

– Ну, я пару лет провела в заточении. – Я складываю руки перед собой на колени. – Меня били и пытали. А так, мне нечего сказать. Я уже и не помню, что значит быть свободной.

Инесса задумчиво кивает, будто я только что подтвердила ее догадки.

В ее мире все такие? Есть ли там место для кого-то вроде меня?

Инесса разрумянилась. На щеках отпечатались швы наволочки.

– Как ты здесь оказалась?

Вопрос заставляет Инессу задуматься. Девушка хмурится, наклонив голову набок. Устраиваюсь поудобнее, приготовившись слушать.

– Ну, я решила кое-что украсть. – Она вздыхает, рассеянно пожимая плечами. Ее большие глаза уставились на меня с каким-то поистине детским воодушевлением. – И все пошло не по плану. Пришлось прятаться. Следующее, что я помню, – кровать в промерзшем доме, где я очнулась.

– Так ты преступница?

Собеседница лукаво улыбается, вновь странно наклоняя голову. Меня слегка смущает ее пристальное внимание, и я первой отвожу взгляд в сторону.

– А ты принцесса?

В ее голосе слышится некоторая насмешка. Отвечаю быстро, но обдуманно:

– Все не так просто.

– Понимаю, – кратко отзывается Инесса, укладываясь на живот.

– Катунь сказал правду? Он ведь не был заряжен?

Стараюсь копировать интонацию Амура, но получается не так хорошо, как я рассчитывала. Повторяю движения за девушкой, отчего кровать поскрипывает подо мной.

– Конечно, не был, за кого ты меня принимаешь? – как само собой разумеющееся протягивает Инесса, играя бровями. Она милая и по-своему странная.

– Ты выглядела убедительно, – честно признаюсь я, подпирая голову руками. Мне стыдно оттого, что ей удалось меня перехитрить.

У нее получилось без особых усилий обмануть каждого. Значит ли это, что и сейчас она ведет себя не искренне? Отгоняю опасения. У меня и так хватает проблем.

– Давно с ними?

Стараюсь не показывать растерянности и с невозмутимым лицом выпрямляюсь в столь неудобной позе.

– С того момента, когда ты вытащила нас из темницы.

– Так теперь не я новенькая? Прелесть.

В спальне становится тихо. Инесса спокойно разглядывает меня безо всякого стеснения, то и дело задумчиво отводя глаза в сторону. Я прерываю ее, обращаясь слишком громко:

– Говоришь, что ты из другого мира. Почему ты здесь так спокойна?

– С чего ты взяла, что я спокойна? – Ее вопрос ставит меня в тупик. Инесса звонко смеется, распутывая волосы тонкими когтистыми пальцами. – Я в ужасе. Полном. Но я не имею права на слабости, если моя цель – победа.

* * *

Прогуливаюсь по имению, высоко задрав нос. Новенький кокошник, привезенный мне в подарок на сватовство, чрезвычайно тяжел. Приходится прикладывать много усилий, дабы голова не провалилась в плечи. Не могу стереть глупую улыбку с лица, когда вспоминаю о невероятной красоты вышивке, бисере и жемчуге, украшающих головной убор. Сарафан едва касается земли, но я все равно придерживаю его так, чтобы подол не собирал мусор и грязь. Прислуга занята подготовкой еще никому не обещанных сестер к празднику. Отличная возможность прогуляться в одиночестве. У конюшен слышится ругань. Мешкаю.

Идти к прибывающим гостям или же узнать, что там?

Оглядываюсь по сторонам. Ни души. Проклинаю себя за излишнее любопытство, но иду по зеленой поляне, усыпанной мелкими белыми цветочками. Стараюсь ступать как можно мягче. Воровато разглядываю приближающийся с каждым шагом амбар. Когда же я наконец добираюсь, то узнаю голоса Ардон и Климента. Прохожу в двери и замираю у первого же стойла. Брат с сестрой стоят поодаль. Оба в парадных костюмах.

– Ты должна была находиться в зале вместе с Еленой и Клязьмой… а ты шляешься здесь черт знает с кем.

Разъяренный брат поправляет золотистую шевелюру, когда я замечаю третьего человека. Узнав его, я едва не вскрикиваю от удивления. Наследный принц Меряны гордо восседает на стоге сена, словно тот является троном. Головной убор на каштановых волосах напоминает упрощенную версию короны его отца. Золото и рубины. Благородный металл и окаменелая кровь, закаленная в пламени.

– Следи за языком, пока я не вырвала его, – рычит сестра, совсем позабыв о приличиях. Я зажимаю рот ладонью, боясь издать хоть звук. Наследник престола поднимается на ноги и с пренебрежением смотрит на брата.

– Мы с вашей сестрой не делали ничего дурного, княжич, – холодно и безучастно проговорил молодой человек, поправляя алый камзол, расшитый золотыми нитями. На широкой спине герб Меряны – кровавая корона с шипами, похожими на шпили их мрачных соборов. Мерянцы не почитают Смерть должным образом, отдавая все внимание Гневу, Гордыне и Алчности. Поэтому их и боятся.

Но Керулен Лихтенштейн не выглядит кровожадным монстром, потомком человека, столетиями осаждающего границы Райрисы. Может, дело в игривой россыпи веснушек на лице, напоминающих звезды, может, в мягком взгляде пепельных глаз, обращенных к моей сестре. Ардон, напротив, игнорирует принца.

– Это не вам решать, принц, – шипит Климент в ответ. – Моя драгоценная сестра – жемчужина, и я не могу позволить ей одинокую старость по вашей милости. Вдруг народ решит, что вы ее тут обесчестили? Иметь сестер – подарок для правителя, если тот желает водить выгодную дружбу. Но кому его преподнести, если упаковку кто-то уже сдернул до получателя?

Ардон преодолевает расстояние между ней и Климентом и с силой толкает его в сено. Брат, опешив от такой наглости, валится на спину. Белые волосы с левой стороны выбились из замысловатой прически Ардон. Старшая сестра взмахнула руками.

– Смеяться надо мной не смей. Я проклята, и все об этом знают, Климент. Я умру в одинокой старости, если меня не отправят на костер как еретичку, выдающую себя за одну из Новых Богов.

Я гляжу как завороженная, когда Ардон показывает брату свое лицо, которое он, конечно, видел и ранее. Половина ее волос, как и ресниц, с бровями и глазами различаются по цвету. Правая сторона черная, как ночь, а левая – белая, словно первый снег. Оскорбленный Климент поднимается рывком. Он замахивается на сестру. Керулен перехватывает его руку в последний момент. Принц недовольно поджимает губы. Я и сама не заметила, как взвизгнула и выскочила из своего укрытия. Когда мои глаза встречаются со взглядом Ардон, то сердце пускается вскачь. Едва передвигая ватные ноги, я иду к ним, чувствуя, как кровь отливает от лица. Сестра натянуто улыбается. Принц окидывает меня безучастным взглядом и отпускает руку брата.

– Если ваша сестра изволит, княжич, то я женюсь на ней. И я не посмел бы сделать то, что могло бы поставить ее честь под сомнение.

Он холоден и самоуверен. Точно принц. Ардон хватает меня под локоть и шипит на ухо:

– Спасибо, милая сестра, но в следующий раз показывайся сразу.

На первый взгляд могло показаться, будто ей было все равно, что принц Меряны говорил о браке с ней. Но я вижу, как ее глаза мечутся по моему лицу. Я тяну ее к выходу, и она подчиняется. Когда мы оказываемся на улице, то застаем там званых гостей. Купцы, дворяне и другие княжеские семьи. Быстрыми шагами двигаясь от конюшни к дому, я едва поспеваю за сестрой. Слышу перешептывания гостей, прожигающих любопытными взглядами спину.

– Это княжна Нева?

– Она чертовски похожа на свою мать.

– Бедняжка Ардон, все в девках ходит.

Ардон наклоняется ко мне, поправляя выбившиеся волосы из своей замысловатой прически. Я знаю, что она хочет сказать мне не оборачиваться. Киваю, не давая ей возможности произнести это вслух. Она идет быстрее, и я чувствую, как каждый новый шаг отдается болью в боку.

– Всю жизнь ей в девках провести.

– Забавно, как убийца похожа на свою жертву.

Вырываюсь из хватки сестры и оборачиваюсь. Мужчины и женщины в пестрых нарядах молча замирают. Ищу глазами того, кто мог сказать такой ужас, но никого не нахожу ни с первого раза, ни со второго.

Глава 2

Любой покойник движется расторопнее тебя

Стивер

Амур, распсиховавшись из-за выходок Идэр и Инессы, приказал собрать те немногие пожитки, что у нас были, и выдвинуться к ближайшему маленькому городку на Западе. Мы прошли деревню, избежали стычки с парой Алых Плащей, что плелись вдоль Западного Торгового Пути и развешивали листовки. Нам попался всего один кортеж, и тот оказался не торговым – карета, обитая красным бархатом, запряженная тройкой вороных коней. На ткани вышитый золотом узор – горы, а над ними величественно возвышается острый полумесяц. Кортеж сопровождают около десятка всадников в пепельных камзолах с офицерскими фузеями[8] наперевес. Начищенные штыки блестят, ловя редкие солнечные лучи.

Макконзенъярви.

Куда представитель одного из самых влиятельных семейств держит свой путь? Вероятно, раз они двигались на Западные земли, то князь Золотых Гор, Витим Макконзенъярви, посещал своих ближайших союзников – чету Муониэльвен. Зачем ему понадобилось отправляться на Рваные Берега? Да еще и с таким ничтожным количеством охраны.

Амур сказал мне не забивать голову, но я не мог пропустить его взгляд, прикованный к удаляющейся карете. Зверь всегда знает больше, чем говорит.

Дорога до ближайшей деревушки заняла более двух часов пешего хода, а впереди нас ожидало еще столько же. Мы не остановились. Более того – Высь мы обошли за несколько десятков цепей, опасаясь встретить крестьян или охотников. Ноги ноют с непривычки, потому мне кажется, что походка стала дерганой, будто я иду вприпрыжку. Я шагаю один. Меня не расстраивает это факт.

Разве что самую малость.

Почему никто не хочет со мной общаться? Что со мной не так среди кучки преступников и головорезов? Разве то, что я боюсь крови, имеет настолько большое значение?

Конечно, имеет, нехотя признаю я, утирая сопли рукавом.

Мы двигаемся, держась причудливых теней можжевеловых зарослей и стройных сосен. Хастах ушел вперед и вернулся спустя минут двадцать. В его руках – две желтые листовки. Амур с озадаченным видом рассматривает объявления, Нахимов обиженно тыкает в рисунок.

– Они ограчат[9] за такое отвратительное портретное сходство!

Крепко прижимая бумаги к себе, я наблюдаю за остальными, выискивая то, что поможет мне сблизиться с ними. Идэр донимает Катуня. Он не прилагает ни капли усилий, чтобы хотя бы изобразить заинтересованность. Все его внимание приковано к своему карикатурному портрету. Инесса пристраивается по правую руку Разумовского и, встав на носочки, заглядывается на рисунок.

– В жизни ты в разы горячее.

Амур комкает лист, явно не желая демонстрировать нам сей шедевр. Катунь же, напротив, протягивает листовку мне. Я вижу большой нос, а потом уже глазки-бусинки на здоровенной харе. Подпись внизу листа гласит: «Катунь Нахимов – любовник Селенги Разумовской, наемник и предатель короны. Живым – пятнадцать тысяч серебряников. Мертвым – пять тысяч серебряников».

Нахимов, не унывая, шепчет мне на ухо так, чтобы все было слышно другим:

– Говорят, чем больше нос…

Хастах не дает другу договорить, смущенно перебивая:

– Мы поняли, что у тебя большой мозг. Нам хватает твоих эротических представлений в бане. Не надо озвучивать это при всех.

Амур усмехается, отдавая листовку Инессе. Девчонка вкладывает бумажку в свой дневник.

– Друг, зачем говорить, если можно показать?

Идэр выпячивает губы и хватает Нахимова под руку. Она рассказывает ему о прислужниках Богини Похоти: Страсти и Невинности, Любви, Ревности и Одержимости.

Нахимов лишь отпустил странную шутку, мол, все эротические пороки имеют женскую сущность и набожной Идэр не помешало бы поучиться. Авось, Амур бы и простил.

Идэр бьет Нахимова наотмашь, явно не оценив его юмора. Его шутки хоть кому-то кажутся смешными? Ну, кроме Инессы, именующей себя путешественницей между мирами.

Хвойный лес скрывает пасмурное небо за пушистыми кронами. Сегодня гораздо теплее, чем неделю назад, что странно, ведь наступил уже второй осенний месяц.

Катерина и Константин вернулись из мертвых, но уже ничего не будет как прежде. Даже когда наша семья жила неподалеку от Асквы, нам ни разу не удалось застать Новых Богов за сотворением чуда. После смерти и чудесного воскрешения их не выпускают за стены неприступной крепости в Святом Граде Дождя.

Амур и Инесса идут рядом, то и дело недовольно зыркая друг на друга. Она наотрез отказалась снимать его одежду, заводя шарманку всякий раз, как Разумовский пытался пригрозить переодеть ее.

– Почему такая большая разница? Пятнадцать тысяч и пять – нехилый разброс.

– От мертвого Катуня проку не больше, чем от коровьей лепешки, – удобрение, да корм червям. Он любит поболтать, потому нужен живьем.

Инесса хочет что-то сказать, но ее перебивает внезапно подошедшая Нева:

– Стивер?

Вздрагиваю. Девушка накинула платок, скрывая от возможных путников короткие белоснежные волосы.

– Добрый день, княжна, – учтиво мямлю я, поднимая выпавший из рук сложенный во множество раз лист бумаги. Он слегка испачкался о сырую траву.

Сохраню портрет Нахимова до лучших времен.

– Не против, если я присоединюсь к тебе?

Если бы мне когда-то сказали, что княжна возжелает моей компании, то я рассмеялся бы этому человеку в лицо. Или плюнул.

Сейчас главное – это показать ей, что я уверенный в себе человек. Парень. Мужчина. Сын военного хирурга и прелестной учительницы музыки. Сильный и утонченный, воспитанный не хуже дворянских мальчишек.

– Конечно. Это большая часть… Часть… Честь.

На обратной стороне убогого портрета Нахимова я нарисую себе открытку «Поздравляю, позорище».

Нева фыркает, прикрывая рот рукой. Смущенно отвожу взгляд.

– Давай без любезностей.

Киваю, продолжая следить за извилистой тропой впереди. Княжна идет так тихо, что мысль об убогости моей походки становится навязчивой.

Прыг-скок. Прыг-скок. Как кузнечик.

– Как ты? – Вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его обдумать. Нева удостаивает меня долгим взглядом ореховых глаз, будто не верит услышанному.

– Спасибо за проявленный интерес, – наконец отвечает княжна Романова, приподнимая и придерживая юбки. – Я, кажется, никогда уже не буду в порядке.

Бросаю на нее осторожный взгляд. Такая юная и такая убитая горем.

Хотя кому, как не мне, знать о том, что боль и разочарование не интересуют ни возраст, ни положение в обществе. Они просто приходят и отрывают от тебя по куску, пока ничего не останется.

– Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью.

Светлые брови взмывают вверх, и княжна удивленно раскрывает рот. Я улыбаюсь ей, чувствуя, что хуже уже не сделаю.

Я и так уже все испортил.

– Я, конечно, не белобрысый красавчик, у меня нет чувства юмора или возможности говорить метафорами и наводить ужас одним своим именем, но я правда постараюсь помочь.

Княжна делает то, чего я никак не мог от нее ждать. Нева смеется. Звуки ее смеха настолько прекрасны, что стирают все. Меня больше не волнует то, каким меня видит Катунь, с которым я мечтаю подружиться, или Зверь, перед гениальностью которого я готов не просто снять шляпу, но и сожрать ее не жуя. Все, что мне нужно, – еще пара минут в компании прекрасной девушки, что никогда не обратила бы на меня внимания, если бы не западня, в которой мы все оказались.

Я смеюсь вместе с ней, позабыв о дикой походке и несуразном поведении. Обо всем. К нам присоединяется Инесса. Она хватает княжну под руку и недовольно бурчит под нос:

– В гробу я видела его присказки.

Нева замолкает, слушая жалобы странной девицы.

Магия закончилась. Момент упущен.

– Мнит себя черт знает кем. Как же он меня бесит.

Маленькая и изворотливая. Как змея. Да, как змея.

Я не успеваю и моргнуть, как воровка увела у меня из-под носа княжну. Девушки отстают, увлеченно переговариваясь между собой.

И вот я снова один.

Амур шагает в гордом одиночестве впереди.

Почему только я выгляжу жалко?

Догоняю его за пару шагов, раздосадованный тем, что нашу милую беседу так невоспитанно прервали.

Если я помирю Амура с Инессой, то никто не сможет отвлечь княжну Романову, и у нас появится время поболтать. Возможно, мне повезет, и я смогу показать ей, что ничуть не хуже Распутина. Может, я не такой крепкий и печальный, но я найду способ впечатлить девушку. Мне только нужно выиграть время.

– Думаю, тебе нужно дать Инессе шанс, – обращаюсь к Амуру. Зверь игнорирует меня, но я-то знаю, что он все слышит. И пусть я выгляжу глупо, но оно того стоит.

Княжна Романова не потеряла своей красоты. Белая, как снег, с глазами цвета дубовой коры, темнеющими на фарфоровом лице. Ее благородство восхищает.

– Инесса хорошая воровка.

– Любая ошибка имеет свою цену, – равнодушно хрипит Разумовский, ускоряя шаг. Ветки хрустят под подошвами его ботинок.

– Она резво бегает, – добавляю я в свое оправдание. Спотыкаюсь об узловатый еловый корень и едва не падаю. Амур хватает меня под локоть, помогая удержать равновесие. Он недовольно цокает, отмечая:

– Любой покойник движется расторопнее тебя. Немудрено, что девчонки успевают слинять еще до того, как ты откроешь рот или включишь голову.

Глава 3

Очередной неудачник

Амур

Бродя по тесному залу и лавируя между другими участниками грядущей авантюры, собираюсь с мыслями.

Дом, что мы заняли, пустовал задолго до нашего прибытия. Все разваливается, и кругом витает надоедливый запах плесени. Зато он больше предыдущего раза в два. Мы находимся вверх по течению, западнее нашей предыдущей ночлежки. На рынке мы достали много свечей, но даже они не могут осветить и половины комнат. Высокие потолки, окутанные паутиной, зияют щелями с два, а то и три пальца. На тахте и полусгнивших креслах расположились Смертники. Парни меняются местами по часам, чтобы каждый мог поваляться на соломенном матрасе, принесенном из спальни. Хастах, как соловей на жердочке, уселся у окна, поглощенный чтением. Обложка книги совсем развалилась, а истлевшие страницы того и гляди рассыплются в его руках. Золотые буквы на обложке стерлись, но это не мешает прочесть название:

«Смерть и Пороки».

Это выглядит иронично. Так могла бы называться книга про нас. Но мы не герои и даже не злодеи. Никто не станет марать перо и бумагу ради нашей истории. Сейчас мы – беглецы с амбициями, без четкого плана и оружия.

Пора бы это исправить.

Нева распрямила свои длинные и жилистые ноги на тахте. Облаченная в синий бархат, она и здесь – маленькая царица среди свиней.

Инесса и Стивер закрылись в одной из спален, и только спустя пару часов мне удалось попасть к ним.

Не то чтобы меня волновало, чем они там заниматься. Вдвоем. Но лучше бы это было то, о чем я думал.

Инесса и Стивер отодвинули мебель к стенам и, скрючившись на полу, закупоривают воском бутылки. Насчитываю семь штук. Бледно-желтый воск застыл на пальцах девушки, потеками на бутылках, тут и там встречаются одинокие капли на полу.

Вот куда делась треть всех свечей.

– Ваша поганая горючка и растопленный жир, – поясняет Инесса, не отвлекаясь от процесса. – Спирт испаряется быстрее масла, но из-за того, что оно имеет другую плотность, настойка будет выдыхаться медленнее. Фитиль мы пропитали жиром и смолой.

– Она знает, как Алые Плащи делают горючие бутылки! Как те, что использовались при осаде Золотых Гор, – вмешивается Ландау, воодушевленно поливая воском торчащий из узкого горлышка кусок тряпки.

Мне тоже известно, как и что они делают, но осведомленность в подобных делах «путешественницы во времени» заставляет меня напрячься. Стоит держать ее при себе.

Покидаю парочку умников в спешке, пока гениальная идея не покинула меня.

Что может сблизить больше совместной вылазки в разведку?

– Амур, ты уже решил? – вырывает меня из размышлений голос Идэр.

Нахимов увлеченно беседует с Хастахом, вовсю демонстрируя неприличные жесты, явно обозначающие его достижения. Хастах раззявил рот, не пропуская мимо ушей ни слова.

– Инесса пойдет со мной, и это не обсуждается.

– Что? – вскрикивает Идэр, роняя колье с красными камнями. Оно идеально подойдет к ее серьгам. Шарю по карманам в поисках мятных конфет, но ничего не нахожу.

– Я могу, – вызывается Мален. Романова бросает недовольный взгляд ему в спину, но ничего не говорит. Кажется, их личная жизнь пожухла на корню.

Хорошо, если так, и мне не придется вырывать корень Малену.

Маленькая княжна с грустью косится на свое отражение в зеркале.

Странная боль растекается в груди. Нева напоминает мне Ивицу. Они примерно одного возраста. Я не застал казнь матери и сестры, но мое воображение живо обрисовало те раздирающие душу события.

– Я огласил решение, а не устроил торги. Она вскрывает замки, но этого мало. От нее должно быть больше пользы, чем вреда.

Катунь кивает, не отрываясь от беседы с Хастахом.

– И она такая – пойдем, оседлаешь меня на тяжеловозе. А лошадь-то как удивилась, представляешь?

Идэр тыкает Нахимова в бок, заставляя обратить внимание на меня. Катунь пожимает плечами, и швы на рубахе жалобно трещат. Идэр закатывает глаза и откладывает драгоценности на низенький дубовый столик. Он покосился от времени, и побрякушки скатываются к тахте, прячась под расшитым кружевом подолом маленькой княжны.

– Я не думаю, что это хорошая идея, – хрипит Хастах, поднимаясь на ноги. Катунь сокрушенно роняет голову на руки, опечаленный тем, что не смог рассказать байку до конца. Бусины в его свалянных волосах звякают.

– Каждый из вас не раз бывал в разведке, в отличие от нее.

Стараюсь быть терпеливым и отбросить сомнения в собственной правоте. Если кто-нибудь из них умрет, то она должна заменить его без каких-либо проблем.

– Он прав. – Нева поднимается и откладывает треснутое зеркало в бронзовой оправе в сторону. – Инесса должна учиться выживать. Господин Разумовский научит ее лучше любого из нас.

Я не испытываю желания получить их одобрение, но слова княжны мне льстят.

– Она никчемная и всех нас убьет, пока он будет водить ее на поводке возле себя, – послышалось из-за спины.

Проклятая Идэр.

Думает, будто она лучше других. Как бы не так. Я докажу им всем, что я прав. Избавиться от Инессы можно сотней разных способов по тысячам причин, но точно не из-за Идэр.

Покидаю Смертников молча, избавив их и себя от ненужных споров. Вваливаюсь на кухню. Стивер и Инесса сидят на маленьких лавочках, очищая репу.

Куда они дели бутылки со своим варевом?

Инесса развлекает его своими безумными историями, иначе такую лучезарную улыбку на лице парнишки никак не объяснить.

Есть еще один вариант – легкая влюбленность, но его я предпочитаю откинуть сразу же, хоть это и глупо. Инесса заметно отличается от всех виданных мною раньше девушек, и она многим нравится.

Катунь только и делает, что заставляет Хастаха писать свои шутки под диктовку, чтобы потом пересказать их воровке.

– Я возьму ее с собой.

Лицо Нессы вытягивается от удивления. Стивер пожимает плечами, продолжая чистить овощи, будто ничего не услышал.

– Уверен, что от нее будет толк, а не проблемы? – выдержав паузу, вопрошает Хастах, догнавший меня в дверях. Я начинаю терять терпение.

Если от девчонки будет польза, то я заставлю Идэр подавиться своей желчью. Поставлю ее на место и докажу им, что какими бы странными ни были мои планы, они всегда работают.

Присматриваюсь к своей сегодняшней напарнице. Ее длинные волосы заплетены в две косы. Княжна вплела в них пару ситцевых сиреневых лент. Моя рубашка подпоясана, и рукава закатаны немыслимое количество раз, при том, они все равно ей длинны. Она может быть незаметной. В крайнем случае ее можно куда-нибудь запихнуть, если надоест.

– Вот и посмотрим.

Инесса откладывает нож на стол.

Спасибо, что не ткнула им меня или Хастаха.

– Обязательно говорить так, будто меня здесь нет?

Стивер хмуро разглядывает кроличье мясо, ожидающее его в тазу.

– Она задолжала нам ужин после своего побега. Да и мне нравится сидеть с ней тут, – неловко вклинивается Стивер.

Конечно, ему нравится. Кто бы сомневался. Не исключаю вероятности того, что мне бы тоже понравилось.

Гоню эти мысли прочь.

– Верну ее через пару часов. – Прохожу вглубь кухни. Вытаскиваю из шкафчика горючку и стакан, но убираю их обратно, не сделав ни одного глотка. Голова должна быть ясной. Оборачиваюсь к Инессе, возмущенной предстоящей вылазкой.

– Собирайся. У тебя пятнадцать минут.

* * *

Мы ложимся в колосящемся поле, когда солнце скрывается за горизонтом, напоследок окрасив небосвод на Западе в оранжевый. Камзол не спасает от ветра, путающегося в посеревшей пшенице.

Сколько урожая убила игра в воскресших божков? Если Катерину и Константина подняли из мертвых, то у нас не два Новых Бога, а три. Но кто это может быть? Почему человек, имеющий власть над смертью, не караулит царя днями и ночами? Почему они не вдохнули жизнь в Виндея?

Или он тоже воскрес? Плевать. Я прикончил его однажды, ничто не остановит меня во второй раз. Если мне предстоит перебить весь двор, чтобы досадить Волгану, то это малая цена за успокоение.

Но, прежде чем переходить к наступлению, нам нужно оружие, карты и Сердце Туманной Башни. Инесса раскладывает вокруг свои игрушки, не проявляя никакого интереса к разведке. Я терпеливо жду, когда ей наскучат ножи и гнутые гвозди и она присоединится. Но этого не произошло ни через полчаса, ни через час. Стемнело. За усадьбой, в деревушке крепостных Иванцева залаяли собаки.

– Убери свои вещи, – бросаю я, разглядывая огоньки в окнах дома.

Пересменка каждый час. С прошлого обхода прошло пятнадцать минут. Вдоль забора теснятся деревья, но в их тени я все равно замечаю крышу. Конюшня? Почему тогда лошадь привязана к дереву у забора? Кто-то должен покинуть усадьбу, и это точно не Иванцев. Мелкий купец, толкающий крестьянских девок в публичные дома вдоль всего Западного Пути, не обучен верховой езде.

– И не подумаю, – беззаботно отвечает Инесса громче, чем должна была. Награждаю ее злым взглядом, еле удерживая себя от того, чтобы накричать. Поникнув, она виновато рассовывает свои вещицы по карманам потертого плаща.

– Может, хоть поговорим?

– Нет, – сухо отрезаю я, поправляя колосья, служащие нам укрытием. Сегодня гораздо теплее, чем пару дней назад.

Погода беснуется из-за воскрешения Катерины и Константина. Кто может обладать таким могуществом, чтобы поднять мертвеца? Где этот человек? Сможет ли он решить мою проблему? Десятилетия, проведенные при царе, и ни одной догадки о том, кто способен на воскрешение. Волган не стал бы выпускать такое ценное дарование из дворца. Кто-то из Совета. Надо бы встретиться с добрым другом Фиагдоном и, если он меня не убьет, выяснить имя. Кому, как не бывшей верхушке правящей элиты, может быть известно о темной лошадке на арене лже-богов?

– Почему?

Сбитый с толку, я обессиленно опускаю голову и утыкаюсь лицом в траву.

Может, она нам не так уж и нужна? Она только отвлекает меня.

– Потому что мне неинтересно с тобой говорить. Не о чем.

Двигаю ее ближе к себе. Легла бы еще дальше. Мы же так хотим, чтобы нас заметили!

Инесса упирается в мой бок руками, не желая повиноваться. Синяки отзываются болью. Она ни капли не похожа на ту, что я испытал, когда получал свои жуткие шрамы. Боль в каком-то роде даже приятная.

Как же Инесса раздражает своенравностью. В моем понимании девушка должна быть кроткой и послушной. Как Идэр.

«Чтобы потом всадить нож в спину», – напоминаю себе я.

– Тебе обязательно вести себя так? – возмущенно шипит воровка, заставляя меня хмуриться. Отпускаю ее, сдавшись. Если нас кто-нибудь заметит, то я сдам ее им без зазрения совести. Скормлю сторожевым псам.

– Как? – С трудом подавляю желание зевнуть. Спать на земле определенно не лучший способ отдыха. Тем более с ней. Инесса самостоятельно подвигается ближе, корча недовольное лицо.

– Мерзко.

Инесса лежит на животе, пристально следя за мной, а не горизонтом. Ее большие голубые глаза того и гляди проделают во мне дыру. Несколько прядей выбились из кос и обрамляют раскрасневшееся от ветра лицо.

– Таковая моя натура. Я такой, какой есть, в этом и прелесть моего существования.

Отчасти это правда. Но лишь отчасти. Я самый великий лжец из всех.

Инесса пренебрежительно фыркает, продолжая ерзать. Если так пойдет и дальше, то я придушу ее раньше, чем взойдет солнце.

Девчонка пахнет чем-то знакомым. Сладким.

– Это смешно.

– Что тебя веселит?

Инесса выуживает из-под себя небольшой льняной мешочек и крутит его в руках. Шнурок падает на солому. Клацаю челюстью, старательно удерживая все бранные эпитеты при себе. Воровка действительно хороша. В ее цепких лапках – мои мятные конфеты. Она высыпает на ладонь оставшиеся три леденца.

– Будешь?

Она невинно хлопает ресницами, надув губы. Набираю в легкие побольше воздуха и мотаю головой.

Держи себя в руках.

Инесса закидывает все три карамельки в рот и, наигранно чавкая, толкает меня плечом.

– Если передумаешь, придется брать уже пожеванные. Кстати, что сделала твоя невротичная подружка, что ты ее к себе на версту не подпускаешь?

Обернувшись к воровке, открываю рот, но, не найдя подходящих слов, просто истерично смеюсь. Инесса удивленно вскидывает брови.

– Не подумай, я интересуюсь сугубо из любопытства. То, что я хотела влезть в твою голову через штаны, – фигура речи.

Смех у меня выходит хриплый и непривычный слуху. Как гомон распуганных ворон. Он мой и чужой одновременно.

К черту этот бессмысленный разговор.

Поднимаюсь. Солома хрустит под ногами, как первый снег. Наклоняюсь к девушке, небрежно поправляя ворот рубахи. Прячу шрамы на шее. Расстояние между нашими лицами настолько маленькое, что выдыхаемые облака пара оседают каплями на моих волосах. Глаза Инессы расширяются от удивления, когда я подношу замерзшую ладонь к ее лицу.

– Пожалуй, не откажусь от пожеванного леденца.

Инесса смущенно кашляет, пряча взгляд. Смутить ее не сложно, что странно для особы, обладающей столь скверным характером.

– Выпле-е-евывай, – тяну я. Инесса недовольно выплевывает на мою ладонь одну конфету.

– Эй, еще одну! – Мой тон полон наигранного возмущения.

Инесса безропотно повинуется. Взгляд, что пару мгновений назад был переполнен смущением, темнеет от злости.

Интересно.

Сбегаю от проницательной воровки, держась канав и тени деревьев у территории усадьбы. Ветер доносит в спину ее изумленное: «Куда?». Бегу к лошади и сую ей под нос леденцы. Мягкие губы скользят по руке, когда гнедая кобыла съедает предложенное угощение. Грива заплетена в пару пышных кос, а к седлу прицеплена сумка. Пустая. Цепляюсь за ветвь дуба и подтягиваюсь. Лошадь провожает меня взглядом. Перепрыгиваю забор и оказываюсь на территории Иванцева. Крыша скользкая и поросшая мхом. Приседаю и прячусь за ветками с пожелтевшими листьями. Отсюда я не заметен, если смотреть из окон. Дом из камня, два этажа в высоту, весь в позолоченной лепнине.

Скоро он ее снимет. Голод из-за непогоды доберется и до него.

Спрыгиваю с крыши прямо за спиной посыльного. Мальчишка вскрикивает от ужаса, когда я зажимаю ему рот. Он невнятно мычит и брыкается. Пячусь и затаскиваю его в конюшню. Лошади тихо ржут, заглушая наши шаги. Теплый воздух наполнен запахом овса и навоза.

– Красавчик, кому корреспонденцию везешь? Я, знаешь ли, плохо воспитан и люблю читать чужие письма.

В ответ – мычание. Натыкаюсь спиной на что-то острое. Ткань камзола трещит. Оборачиваюсь, не выпуская посыльного из рук. Изрядно выпивший конюх шатается. Вилы в его руках трясутся. Железо блестит от крови. Моей крови. Старик часто моргает. В бороде торчит солома.

– Оу, дедуля, ты потерял кое-что.

Толкаю посыльного. Он издает сдавленный стон, когда вилы вонзаются в живот. Упираюсь ладонями в его спину. Конюх пятится, дергая вилы на себя. Отпрыгиваю. Кто-то бьет меня по затылку. Достаточно, чтобы я выругался, но не настолько, чтобы оглушить. Оборачиваюсь. Никого. Среди разбросанной соломы и опилок лежат одинокие грабли.

Какая удача. Хоть какие-то грабли на моем пути послужат мне на пользу.

Если Богиня Смерти и есть, то она не будет меня карать за все проступки. Она точно мне покровительствует.

Хватаю грабли. Конюх переступает через тело посыльного и мчится вглубь конюшни. Там должен быть сигнальный колокол. Бегу за ним. Лошади пыхтят и ржут, когда смерть настигает старика. Бью по голове со всех сил. Старик хрипит и заваливается на бок. Его спина еще вздымается от частых и поверхностных вдохов. Огибаю старика и срезаю колокол. Аккуратно придерживаю его рукой, пряча в сено.

Бросаю труп мальчишки в углу. Вытащить из него вилы я так и не смог. Забрав пару конвертов с сургучной печатью у посыльного, я прихватываю со стола конюха кавалерийский штуцер[10]. Выскальзываю из конюшни и на ходу подбираю фуражку посыльного с гравийной дорожки. Натягиваю ее на лоб. Запрыгиваю на приставленную к стене бочку с навозом и забираюсь на крышу. Ветер треплет одежду. Спрыгиваю и отвязываю лошадь. Хлопаю ее по крупу, прогоняя.

Пусть крестьяне в деревне порадуются.

Петляю по пшеничному полю и прячу оружие недалеко от небольшой березки. Хастах вернется за ним утром, заодно проверит обстановку. Когда нахожу Инессу, она сидит среди колосьев на том же месте, где я ее оставил.

– Нашлялся? А теперь объясни, какого лешего ты творишь?

Это самая невыносимая женщина из всех, что я знаю, и, уверен, самая ненормальная из тех, кого только можно представить.

И все же я рад видеть недовольное разрумянившееся лицо. Ложусь рядом с Инессой, переводя дух.

– Осмотри спину.

Воровка повинуется. Холодные пальцы задирают камзол и выправляют рубаху из брюк. Инесса ахает.

– Ты идиот! Какой же ты самовлюбленный дурак! Ты настолько напыщенный индюк, что с радостью подставляешь свою задницу под опасности, лишь бы быть героем.

Хорошо, что я не взял ее с собой. От нее много шума. Радость быстро сменяется негодованием. Кто она такая, чтобы отчитывать меня?

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Понимаю, и это пугает тебя, не так ли?

Она хлопает меня по заду и возвращает мою одежду на место.

Да ты издеваешься…

– Пугает? Меня? – Усмехаюсь, разглядывая ворота Иванцева.

Как скоро они найдут тела?

– Именно. Ты пытаешься казаться тем, кем не являешься.

Крепко сжимаю зубы и отсчитываю до десяти и обратно.

Замечаю движение в глубине двора. Свет от масляных фонарей скользит по стене конюшни к воротам.

Держи себя в руках.

– И кем же я пытаюсь казаться? – сквозь зубы цежу я, сжав кулаки. Пара суставов хрустит. Солома ломается под пальцами. Инесса, полная решимости, хватает меня за плечо и разворачивает лицом к себе.

– Весь такой грустный, злобный, ироничный, не такой, как все. Да таких, как ты, в одном Подмосковье пруд пруди! Бесчувственный и надменный, плюющий на общественные нормы и людей. Таким ты себя видишь? Спешу тебя огорчить, но ты такой же, как другие, ты один из тех, кого ты так презираешь.

Пара теней метнулась по каменной стене дома. Охрана неумолимо быстро приближается к забору.

Тела нашли? Плевать на девчонку, пора уходить.

Хочу рвануть с места, оставив возомнившую невесть что о себе дрянь в одиночестве, но останавливаюсь в последний момент.

Я не такой, как Идэр.

– Давай, прикидывайся сломленным жизнью героем, когда на деле ты просто очередной неудачник.

Очередной неудачник.

Ее слова задевают меня глубже, чем я мог бы ожидать. Инесса так увлечена своим монологом, что не замечает, как Алые Плащи выходят за высокую ограду, собранную из заточенных кольев. Они задумчиво оглядывают распростертое перед ними поле.

Плановый обход.

Дружинники возвращаются во двор. Надо уходить, и как можно скорее.

– Ты просто отчаянно пытаешься найти то, чего во мне отродясь не было. В этом вся прелесть моего существования, – повторяю эти слова, в надежде вбить их в маленькую пустую голову Инессы. – Я никогда не был героем.

Медленно сажусь. Полумрак окутывает поле нежными объятиями. Не слышно лесных птиц, убаюкивающих одинокий полумесяц. Крепко хватаю Инессу за ворот плаща и, рывком поднявшись на ноги, тащу ее волоком по траве. Она пищит, но я продолжаю пробираться сквозь колосья, стараясь не привлекать внимания… насколько это возможно.

Чем дальше от усадьбы – тем ниже уровень земли. Тихий хруст ломающейся под ногами соломы сменяется на хлюпанье грязи. То и дело спотыкаюсь и поскальзываюсь, но продолжаю идти, не сбавляя темпа.

В темноте проглядывают первые, самые яркие звезды. Совсем скоро показывается лес, и пшеничное поле остается позади. Свернув направо, оборачиваюсь на ходу. Тень, густая и вязкая, стелется под деревьями, тесно жмущимися друг к другу. Вдалеке слышится собачий лай. Дыхание сбивается, и я нервно хватаю ускользающий воздух губами.

Между темной полосой леса на противоположном берегу и нами распростерлась небольшая заводь, окруженная невысоким обрывистым берегом. По правую руку должна быть река. Крепче уцепившись за плащ девчонки, я бросаюсь в воду вместе с ней. Берег осыпается под ногами. Недолгое ощущение полета, теплый, несвойственный для времени года воздух, бьющий в лицо, и стремительно приближающаяся водная гладь, блестящая в холодном серебряном звездном свете. Мир вокруг замедляется, мы скрываемся под толщей холодной воды. Оттолкнувшись от дна, я очень скоро оказываюсь на поверхности. Первый вздох головокружителен. Откидываю мокрые волосы со лба, дергаю удушливый ворот.

Вот она – свобода, о которой я уже и не смел мечтать.

Гребу руками, разгоняя ряску и тину. Холод сводит мышцы, покалывает кожу, будто все тело хлещут крапивой. Тишина завораживает. Только размеренный стук сердца да шелест листьев. Ничего больше не остается – только я, вода и стремительно темнеющее небо.

И Инесса.

Инесса.

Озираюсь по сторонам. Кровь грохочет в ушах, а к горлу подступает тошнота. Ищу девчонку. По воде все еще расходится рябь, но никого рядом нет.

Инесса.

Ныряю обратно, судорожно ощупывая дно руками, стараясь захватить ладонями как можно больше. Ил, ветки, но ее нет. Всплываю. Вдыхаю холодный воздух, царапающий горло.

Где же ты?

Далекий собачий лай разносится по водной глади, но факелов дружинников еще не видно.

Погружаюсь под воду, потом еще и еще. Ударяюсь лбом о дно, царапаюсь о коряги и путаюсь в штанинах. Пора уходить. Внезапно мои пальцы увязают в длинных волосах. Наощупь нахожу плащ и хрупкую фигуру. Хватаюсь за руку Инессы и рывком поднимаю нас на поверхность. Ее голова безвольно свисает. Лицо прячется под водой. Подхватив ее под плечо, двигаюсь к берегу.

Я не дам тебе умереть.

Берег с противоположной стороны пологий, поросший ивовыми кустами. Сознание прокручивает одно и то же чувство душераздирающей беспомощности, когда я вновь и вновь погружаюсь в непроглядную черноту вод. Вытаскиваю воровку на сушу. Пробираюсь сквозь заросли и укладываю Инессу на траву. Поворачиваю ее на спину. Не двигается. Совсем. Упираюсь ладонями в грудь воровки.

Она такая маленькая. Не сломать бы ничего.

Толкаю. Еще раз. Кожа неестественно бледная.

Что, если я искал ее слишком долго?

Толчок. Посиневшие губы приоткрыты. Касаюсь губами холодной кожи и вдыхаю. Руки дрожат, пока тело обдает жаром, а онемевшие пальцы почти не слушаются. Зажав ее нос, я повторяю это еще раз. Несколько раз.

Я никогда не спасал утопающих. Топил, но не спасал.

Она мертва?

Прижимаюсь ухом к ее груди в надежде услышать сердце. Мое же бьется так сильно, что стук отдается в голове.

Пытаюсь подвинуть Инессу, и ее голова запрокидывается. Упираюсь ладонями в грудную клетку и надавливаю. Очень быстро сбиваюсь со счета.

Давай же. Открой глаза. Пожалуйста.

Будто услышав мои мольбы, она с хрипом сгибается пополам, выплевывая воду. Закрываю лицо руками, плюхнувшись на зад. Сердце бешено стучит.

Все хорошо. Я не дал ей умереть после того, как чуть не убил.

Бросаю быстрый взгляд на кашляющую девицу. Она обхватывает ладонями тонкую шею и содрогается с каждой новой порцией грязной воды, выходящей из легких. Поднимаюсь на подкашивающиеся ноги.

Произошедшее не имеет ничего общего со всеми убийствами, которые я когда-либо совершал. Может, причинять смерть по неосторожности – не мое. Может, я просто не хотел, чтобы с Инессой что-нибудь случилось. Не знаю. Не уверен.

Я пообещал охранять ее безопасность от остальных. Забавно. Оказалось, оберегать ее нужно было от себя самого.

– Нам нужно уходить.

Голос звучит хрипло, но уверенно. Убираю волосы, упавшие на глаза, и отряхиваю траву, прилипшую к брюкам. Инесса поднимает испуганное лицо. Длинные черные ресницы слиплись, делая ее похожей на куклу. Потрепанную детскую игрушку.

– Ты пытался убить меня!

Да, я хотел бы тебя убить. Но не так. Если вообще мог серьезно желать этого. То, что только что произошло, не сравнится со всеми обидами и злостью.

Неловко отвожу взгляд и осматриваюсь на берегу. Пусто. Ивовые кусты живой изгородью прячут от глаз противоположный берег и заводь.

– Нет. Я спас тебя.

После того, как чуть не угробил.

Отжимаю полы камзола и разворачиваюсь спиной к девчонке, чтобы она ненароком не заметила сожаление на моем лице. Инесса кричит на меня:

– Ты пытался меня убить!

– Тише!

Прислушиваюсь. Помимо воя собак, по ту сторону водоема доносятся голоса. Еще далеко.

Хватаю Инессу за рукав и пытаюсь поднять на ноги. Воровка извивается и бьет меня наотмашь. Отпускаю ее плащ, и Инесса приземляется на землю.

Большие голубые глаза встречаются с моими. Лицо белое как мел, губы все еще синие. Инесса обхватывает себя за плечи и говорит тихо, без эмоций:

– Не смей прикасаться ко мне. Не в этой жизни.

У нас слишком мало времени.

Присаживаюсь на колени возле Инессы и нервно поправляю мокрые волосы. Она отшатывается, как если бы на нее замахнулись.

– Это была необходимость, – выдавливаю я, за что и получаю смачную пощечину.

Поделом мне.

Щеку жжет, но я стараюсь не обращать на это внимания.

– Ты должна идти со мной.

Инесса пытается выглядеть уверенно, но ее заметно мотает из стороны в сторону. Она вновь падает на колени.

– Я ничего тебе не должна.

Я, безусловно, могу просто потащить ее силой, но после случившегося это кажется дикостью. Протягивая ей руку, я, позабыв о гордости, произношу совсем непривычные мне слова:

– Я хочу помочь. – Глубоко вдыхаю и разглядываю ее лицо в поисках подсказки.

Мне никогда не составляло труда говорить людям то, что они хотят услышать. Но не в этот раз.

Ее кожа медленно принимает нормальный цвет. Губы, все еще синие, приоткрыты, а испуганный распахнутый взгляд заставляет тело покрыться мурашками.

– Я не должен был так с тобой обращаться. Я хочу все исправить, но если мы останемся здесь, то нас расстреляют, и я ничего не смогу сделать, понимаешь?

В ответ – молчание.

– Ты права, я не герой, а простой неудачник, и я мог бы оставить тебя здесь или не вылавливать вовсе. Дай мне шанс спасти нас обоих. – Я кашляю, прикрыв губы тыльной стороной ладони. – Пожалуйста.

Приглашающе машу рукой. Спустя пару мучительно долгих секунд девушка неуверенно протягивает свою ладонь в ответ. Холодная, но живая. Помогаю Инессе подняться, придерживая за тонкие предплечья. Скрывшись в тени сосен, прислушиваюсь. Пшеничное поле бездвижно, но голоса звучат ближе.

Может, из-за воды?

Собаки легко возьмут наш след в лесу, но если мы проплывем по реке и выйдем на берег чуть дальше, это даст нам больше времени или же вообще собьет собак со следа.

– Ты не умеешь плавать? – Вопрос срывается с моих губ раньше, чем я успеваю его обдумать.

– Нет, я просто решила напиться воды до смерти, – слишком ехидно для той, кто только что тонул, бубнит Инесса. Заранее жалею о том, что мне приходится сказать:

– Ну, тогда нам придется это повторить.

– Ты псих!

– А ты не оригинальна в своих высказываниях.

Застегиваю камзол и поправляю ворот рубахи. Воровка с ужасом следит за каждым моим движением, раскрыв рот.

– Я лучше умру, чем снова окажусь в воде.

– Ты умрешь, если нас поймают. Я помогу.

Она не принялась изображать доверие, но и не спорит. Лишь крепче цепляется за мою руку. Мы подходим к берегу, преодолев ивовые заросли. Инесса отрывает полный испуга взгляд от темной водной глади, и ее еще синюшные губы искажаются в подобии улыбки. Серебряный свет луны подсвечивает бледное лицо. Теперь Инесса еще больше походит на призрака.

– Если я сегодня умру, то ты расстроишься?

Вопрос застает меня врасплох. Еще хуже то, каким оказывается ответ.

Да. Я расстроюсь. Меня передергивает от одной этой мысли. Скорбь – человеческая слабость. Так утверждал Волган, и пусть он был дрянным учителем, я не раз повторял его слова, словно молитву: «Жалость – непозволительная роскошь даже для царей». Я шептал эти слова на ухо Виндея Воронцова, когда его тело покидала жизнь.

– Нет.

Ложь. Гадкий обман, но лучше он, чем омерзительная правда.

Девчонка улыбается.

– Спасибо за честность. Я знаю, ты что-то утаиваешь от остальных. Твои люди шепчутся. Просто сделай то, что хочешь. Может, хоть это тебя успокоит. – Ее голос звучит ровно.

Подхватываю ее на руки и забегаю в заводь. Вода сковывает мышцы холодными объятиями. Инесса вцепилась в мою шею, перекрывая кислород.

– Ты ведь не бросишь меня на середине реки?

Отличная идея для бессовестного вроде меня. Дергаю ногами и помогаю себе единственной свободной рукой удерживаться на плаву. Вода рябит вокруг, отражая холодный серебристый свет.

– Отличная идея, – повторяю вслух я. Руки Инессы смыкаются над воротником еще крепче, если такое вообще возможно.

– Я не брошу тебя, – хриплю я в надежде, что она ослабит хватку, но этого не происходит.

За время нашего недолгого путешествия по реке я несколько раз чуть не захлебнулся и не угробил нас. Вскоре течение усилилось и воровка заметно забеспокоилась, мешая нам плыть. Мы сошли на берег раньше, чем планировалось. Инесса расслабилась, только когда почувствовала под ногами твердую землю.

Гляжу на звезды и выуживаю из сырого кармана компас. Его резной корпус украшен драгоценными камнями. Увесистая золотая цепочка закреплена за ремень штанов. Стрелка дергается, показывая на Север. Нам нужно идти по лесу, держась восточнее, чтобы выйти к деревне. Убираю его обратно. Кожу на плечах и шее щиплет. Безумная когтистая девка.

– А ты у нас спортсмен.

– Нужно много сил, чтобы убивать людей.

Инесса явно впечатлена моими словами, ибо какое-то время мы просто молча разглядываем друг друга. Она дрожит от холода, но держит спину прямой. Это напоминает мне Неву, ее изысканные манеры, выделяющие ее среди нашего тайного общества.

– Не думаю, что тебе потребовалось много сил, когда ты швырнул меня в воду.

Мне не понадобились силы, как и здравомыслие, когда я это сделал.

– А кто сказал, что ты была первой? У меня много опыта.

– Так то, что о тебе говорят, – правда?

– Не исключено, – уклончиво отвечаю я, надеясь, что этого достаточно. Огибаю стройные березы и пушистые ели. Инесса поспешно идет за мной. Она ходит слишком громко для такого маленького человека.

– Правда?

– Что я безбожно красив?

Под ногами шелестит пожухлая трава и с хрустом ломаются тоненькие веточки. В ботинках хлюпает вода.

Как же я хочу переодеться и просто забыть обо всем.

– И это тоже.

Она издевается надо мной? Будто у меня нет глаз.

– Тогда правда, – сдержанно отвечаю я, сжимая зубы, чтобы не стучали от холода.

– Так ты действительно тот, кем тебя называли полицейские? – поравнявшись со мной, спрашивает запыхавшаяся Инесса. Я ускоряю шаг, надеясь убежать от разговора.

– Кто?

– Люди, что посадили нас в тюрьму, – уточняет она, хватая меня за рукав, вынудив остановиться.

Гляжу на нее сверху вниз, стараясь передать всем своим видом неприязнь к этой теме. Инесса либо не разглядела этого в полумраке, либо попросту игнорирует. И я склонен думать, что второй вариант уместнее.

Зачем ей это знать?

– Ответь.

– Да. Я убийца, если ты не заметила.

Ее пальцы разжимают сырую ткань, и она медленно опускает мою руку.

– Охрана. Ты ведь не просто их ранил, да?

– Да.

Странно, что она думала иначе.

Дальнейший путь мы проделали в абсолютной тишине. В темноте пейзаж кажется одинаковым, потому я ни на миг не выпускаю из рук компас, постоянно сверяясь с направлением. Через час, может, полтора, мы вышли к деревне.

– Я никому ничего не скажу.

Вздрагиваю от неожиданности. Инесса выглядит задумчивой, на хмуром лице читается внутренняя борьба.

– Делай что хочешь.

Я вновь ускоряю шаг, предчувствуя тепло дома. Лягу у печи, и никто не сможет отогнать меня от нее до утра.

– Я хочу уйти.

Замираю как вкопанный. Инесса врезается мне в спину, но тут же отскакивает. Воровка отходит на пару шагов, оглядываясь по сторонам.

– Можешь делать все что хочешь, кроме этого, – спокойно говорю я, готовясь перехватить ее в любую секунду. Девчонка не двигается с места.

Инесса задумчиво чешет подбородок и отдергивает пальцы от синяка. Она уточняет с опаской:

– Я в заложниках?

Мы все здесь в заложниках.

– Нет, мы сотрудничаем.

– Так, значит, я могу уйти? – не унимается она.

Я так устал, что у меня уже просто нет сил злиться.

– Нет.

– Я в заложниках, – констатирует Инесса, вновь крутя головой по сторонам.

– Я отведу тебя туда, куда ты хотела, как только все закончится.

– А что, если для меня это закончится раньше, а? – Инесса говорит с вызовом и неприязнью. Поджимает губы, хмурится и прячет руки в карманах сырого плаща.

– Я не допущу этого.

Отвечаю тихо. Неуверенно. Расправляю плечи и хлопаю по карманам. Облегченно выдыхаю, когда нащупываю компас.

– Ты пытался меня убить.

Спокойно. Держи себя в руках. Она напугана. Главное, подобрать правильные слова и наконец покончить с этим недоразумением.

– Если бы я хотел расправиться с тобой, то уже сделал бы это.

Браво. Как всегда отвратительно.

Инесса отступает еще на пару шагов, будто это может уберечь ее от меня. Могу ли я сам уберечь ее от себя? То, что я едва не утопил ее, доказывает обратное.

– Слушай, я не причиню тебе вреда. Как бы сильно мне этого ни хотелось.

Да заткните же меня кто-нибудь!

– Что помешает тебе покончить со мной после того, как я выполню свою часть сделки?

Ничего. Абсолютно ничего.

– Ты не обязана мне верить, но если не хочешь, чтобы я заставил тебя силой, то замолчи и иди за мной.

Она опускает голову, тяжело дыша. Инесса расплакалась.

Только этого мне не хватало.

Она вытирает лицо и подходит ближе. Ее голос звучит обреченно в безмолвном перелеске:

– Если ты захочешь свернуть мне шею… сделай это быстро.

Я не должен удивляться ее словам, но меня сражает досада. Почему? Всю сознательную жизнь я выстраивал этот образ: головорез без тени сомнений и праведности.

– Как скажешь.

Развернувшись на каблуках, я направляюсь мимо домов. Свет погашен почти повсюду. Инесса медленно тащится позади. На пороге нас встречает Хастах. Он деловито опирается на дверной косяк, плюясь тыквенными семечками.

– А вы долго.

Толкнув его плечом, я молча прохожу внутрь.

– Что с твоей шеей? На вас напала рысь? – не унимается он, шагая следом.

В домике тепло. Одежда прилипла к телу. Стягиваю ботинки, и из них льется вода. В узком коридорчике показываются Стивер и Идэр. Заспанные, оба кутаются в одно одеяло.

– Просто у кого-то было чудное сношение, – зевая, протягивает Ландау, тыкая локтем Идэр.

– Не смей использовать слово «чудное» и «сношение» в одном предложении, – предостерегающе шипит Идэр, нехотя выползая из-под одеяла. – По крайней мере, не говори так при мне.

Если ты захочешь свернуть мне шею… сделай это быстро.

Прохожу в большую комнату, по пути стаскивая камзол, потяжелевший от воды. На полу расположился Мален, сверля взглядом потолок. Нева спит на моей кровати. Распутин сел, едва завидев меня.

– Я собирался выдвигаться за вами через час, – шепчет он, откидывая пальто, которым укрывался вместо одеяла. Мален поднимается на ноги, зевая. Я тихо отхожу в угол, стягивая рубаху через голову.

Бесполезный день. Столько рисков для того, чтобы утопить конверты в пруду. Надеюсь, Хастах сможет что-то разобрать. Или хотя бы забрать штуцер.

Нева так радужно расписала мои преподавательские качества, что я и сам в них уверовал, а что на деле? Бесполезная дурочка, не умеющая плавать, и я, теряющий хватку.

В комнату вошла Инесса.

Вспомнишь солнышко – вот и лучик.

И я срываюсь с поводка.

– Выйди отсюда! – кричу я, натягивая сырую рубаху обратно. Не хочу, чтобы она видела меня уязвимым, с кучей уродливых шрамов, которые зажить-то толком не могут.

Я не могу больше ее видеть! Она раздражает меня одним своим присутствием.

Нева подскакивает в кровати, и ее взгляд испуганно мечется по комнате. Воровка замирает в дверях.

– Амур… – осуждающе шепчет Мален, заметив пробуждение княжны.

– Убирайся отсюда! – Инесса смотрит на меня не дыша. – Выметайся!

Указываю пальцем на дверь. Сердце бешено колотится в груди, пока гнев застилает разум. Дыхание сбивается, и я пыхчу, словно чайник.

– Я просто хотела извиниться, – едва слышно хрипит Инесса.

С размаху пинаю старый стол, стоявший у окна. Он с грохотом переворачивается. Нева ахает и зажимает рот ладонями.

Дыши. Просто дыши.

Хватаюсь за голову. Позади Инессы появляются Хастах и Идэр. Они непонимающе переглядываются. Инесса испуганно глядит на меня сквозь пелену слез.

Бойся меня.

– Инесса, тебе лучше уйти, – говорит Мален, вставая посреди комнаты и ограждая воровку от меня.

Вновь пинаю стол. Инесса как ошпаренная выскакивает из спальни, оставляя меня одного под пристальным вниманием четырех пар глаз. Первой тишину нарушает Идэр, аккуратно огибая Хастаха и Малена. Она подошла достаточно близко, чтобы я мог ее придушить, но я стою как вкопанный. Руки трясутся. Прячу изуродованные шрамами ладони в карманы брюк.

Я бы ни за что ей не навредил. Ни ей, ни девчонке. Это отвратная слабость, которая однажды уже меня погубила.

– Амур, как насчет того, чтобы перестать демонстрировать своего внутреннего гада и пойти накатить?

Она что, издевается надо мной?

– Я хочу переодеться.

Мне приходится приложить немало усилий, чтобы разжать кулаки. А руки все трясутся от перенапряжения. Идэр понимающе кивает и покидает комнату в компании Хастаха, оставив меня наедине с Маленом и перепуганной Невой.

– У меня была тяжелая ночь, – тихо сообщаю я, стаскивая мокрую одежду. Ответа не следует. Распутин вывел маленькую княжну и остался со мной. Он уснул еще до того, как я застегнул все пуговицы на манжетах.

Что-то внутри меня надломилось, и я не уверен, что вернусь в прежнее состояние.

Глава 4

Кукурузный хлеб

Идэр

Я всегда боялась. Сначала – мира за стенами монастыря. Он жестоко отнял у меня родителей, не дав их узнать. Потом – Богов, что карают за неповиновение. И делали они это далеко не всегда справедливо, ведь кроме меня при храме росло еще две дюжины девочек, ни в чем неповинных. Мы были детьми, и наказывать нас было особо не за что. После я боялась мать-настоятельницу Агуль. Боялась, хоть и любила. Она стала мне настоящей матерью, и я просто не могла потерять и ее тоже. Потом я перестала испытывать страх. Он был моим спутником днями и ночами, пока однажды я не встретила свою любовь. Любовь всегда побеждает. Она укрепляет веру, учит принимать людей такими, какие они есть. Любовь учит нас видеть красоту и дарует крылья.

Поэтому мне было больно падать. Любовь щедра, но, если оступиться, она никогда не останется в долгу. Ей не нужны шелка и самоцветы. За ошибки одна цена для богача и нищего – разбитое вдребезги сердце.

* * *

Усаживаюсь за узкий прямоугольный стол, поставив перед собой черную бутылку и нарезанный аккуратными кусочками кукурузный хлеб. Я ждала этого вечера слишком долго. Сменила рясу на сарафан цвета глаз любимого и уложила волосы в две косы, оставив пару прядей игриво болтаться у лица.

Он точно оценит.

Амур не заставил себя долго ждать. Как всегда. На нем, словно мешок, висит черная рубашка без пары верхних пуговиц, ее полы доходят до колен, обтянутых брюками. Хлопаю по трехногому стулу возле себя, улыбаясь.

Я буду бороться за свою любовь.

– Присаживайся, дорогой.

Он недовольно окидывает маленькую кухоньку взглядом и усаживается напротив меня.

Что-то не так? Его так злит то, что мы наконец-то остались наедине?

– Это рубашка Катуня, – безэмоционально шепчет мой мужчина, взъерошивая темные волосы. Наливаю горючку в две глубокие глиняные суповые тарелки.

– В доме нет чашек, – поясняю я, видя, как он с немым вопросом разглядывает красную посуду. Услышав это, он берет тарелку и бубнит что-то под нос, похожее на слово «свиньи». Отпив, Разумовский наконец заговаривает:

– Мы ничего не узнали. Конверты у Хастаха, но я не уверен, что он сможет что-нибудь разобрать.

Амур говорит тихо, виновато опустив глаза. Он никогда не умел признавать поражение. Делаю глоток и отставляю тарелку в сторону. Горло приятно обожгло, и я слабо улыбаюсь, чувствуя окрыляющую легкость.

– Это же была первая вылазка. В чем проблема?

Проблема есть и определенно не в бездарно потраченном времени.

Наконец-то он понял, что Инесса ничтожество. Он вышвырнет ее еще до рассвета.

– Я чуть не убил ее.

Жаль, что не убил. На одну головную боль стало бы меньше.

Разваливаюсь на единственном стуле, имеющем сразу четыре ножки и спинку, а не то или другое по отдельности. Амур, бледный как тень, теребит пуговицы на рукаве.

– А ты хотел?

– В какой-то момент – да.

Он делает большой глоток и отставляет горючку в сторону. Мой возлюбленный задумчив и угрюмее обычного.

– Если бы хотел, то тебя бы ничего не остановило.

Пожимаю плечами, хватая с доски хлеб. Амур следует моему примеру.

Мне не хватало наших посиделок, когда мы просто оставались вдвоем, пили и обсуждали все, что только могло прийти в наши головы. Он всегда был лидером, но то ли времена ухудшились, то ли проблемы стали более существенными. Неважно что, но это привело к тому, что и прежде раздражительный Амур совсем ощетинился и замкнулся.

– Последнее заключение далось мне, так скажем, непросто. Я не хочу терять Смертников, когда на кону стоит так много.

Амур всегда брал на себя слишком много. Он никогда ничем не делится. Замкнутый и угрюмый – таким он будто бы был всегда, и именно так его запоминали все, с кем он когда-либо пересекался. Но не я.

Я люблю его таким, потому что давно забыла, каким еще он может быть.

Встаю и обхожу его со спины. Разумовский не оборачивается, и мне это на руку.

– Все будет хорошо. Ты сделал все, что мог, и даже больше.

Амур подливает горючки в супницу, разглядывая узор древесной столешницы. От него пахнет речной водой. Кладу руки на плечи моего мужчины, пока он отрешенно отхлебывает из миски. Чувствую мышцы, изуродованные шрамами под кончиками пальцев. Что же они с тобой сделали? Волган отнял у тебя все и даже больше.

– Тебе стоило бы немного отдохнуть, – ласково протягиваю я, разминая его шею. Любимый не сопротивляется. Я придвигаюсь еще ближе, так, что едва не прислоняюсь к его спине. Руки скользят вдоль позвоночника.

– Ты наверняка устал носиться с этой мелкой блохой.

Чувствую, как его спина напрягается, и с большим усилием разминаю мышцы, попутно добавляя:

– Бросил бы ее там, никто бы и не вспомнил.

Он резко оборачивается, испепеляя меня взглядом. Амур вскакивает на ноги, опрокидывая миску на пол.

– Ты подобралась ко мне поближе, чувствуя, что я уязвим? – зло бросает он, глядя на меня исподлобья. Отшатываюсь, понимая, что перешла некую грань, о которой ведает лишь сам Амур. Он выпрямляется. В изумрудных глазах – ничего, кроме презрения. Сердце пускается в галоп в ожидании его следующего шага.

– Это не так, – лгу я, невинно хлопая глазами. – Как ты мог обо мне так подумать?

– О, Идэр, – Амур издает истеричный смешок, хватаясь за влажную голову, – ты не представляешь, как я о тебе думаю. Но все это неважно.

Спину обдает холодом. Пячусь, но отвести взгляд от разъяренного Разумовского позволяю себе, лишь оказавшись в дверном проеме. Шрамы отбрасывают отвратительные тени на родное лицо, делая его совершенно чужим.

– Ты подвела меня. Ты подвела всех нас.

На глаза наворачиваются слезы, и я совершаю то, что умею делать лучше всего, – сбегаю.

Останавливаюсь у приоткрытой двери женской спальни. Из-за нее доносятся голоса. И пускай мои руки дрожат от страха, я не могу себе позволить упустить возможность узнать чуточку больше, чем все остальные. Утираю слезы рукавом.

Две фигуры стоят по разные стороны комнаты. Княжна, раскрасневшаяся от злости, вскинула подбородок. Мален, держась за голову, стоит поодаль, спиной к двери.

– Мне жаль.

– Мне плевать! – кратко отвечает девчонка, усаживаясь в старое кресло. Княжна держится уверенно, чего не скажешь о ее собеседнике. Мален растерян, и его голос сквозит отчаянием.

– Княжна, давайте обсудим это.

– Хочешь послушать, как они издевались надо мной в тесной камере?

– Нет!

– А я расскажу, Распутин. Хотя, уверена, ты слышал, – деловито произносит княжна, будто собралась читать проповедь. Мален подходит ближе к ней. Его крепкие руки безвольно повисают в воздухе, так и не коснувшись Невы. Сгорбленная спина и опущенная голова наглядно демонстрируют его сожаление. Княжеской девчонке этого мало.

– Не надо, – его голос надламывается. Княжна Романова окидывает его брезгливым взглядом, что заставляет парня отступить.

– Они хотели, чтобы ты слышал.

Каждое ее словно – словно яд, разрушающий надежды Распутина. Он крепко сжимает кулаки и кусает губы до крови.

– Княжна…

– Я молчала. Ждала, когда все закончится, из раза в раз проклиная тот день, когда мы встретились. – Она говорит холодно, хоть голос и едва заметно дрожит.

Романова кладет длинные тонкие руки на рваные подлокотники. Сейчас она никак не походит на сломленную девочку из своих рассказов. Она, властная и злая, совсем не по-детски обижена.

– Нева, пожалуйста…

– Я хотела умереть, но знаешь, что заставляло меня жить дальше? Твои жалкие попытки поговорить. Твои лживые рассказы о спасении, что вот-вот придет.

– Хватит, прошу.

– Я представляла тебя. Заставляла себя думать, что это был ты. Из раза в раз.

– Что?

Романова словно прекрасная холодная белая статуя иноземных творцов. Похожа на своего отца.

– Я презираю тебя, Мален Распутин. За то, что ты сделал, и за то, что ты позволил со мной делать.

Мален пулей выскакивает за дверь, сшибая меня с ног. Он рвется вперед, будто меня здесь нет. Не заметил. Поднимаюсь и бреду за ним.

Он не заслуживает такого обращения.

Нагнав Малена за пару шагов, хватаю его за рукав рубахи. Он поворачивается. Серые глаза будто остекленели. Руки болтаются вдоль тела.

– Я не могу так жить. Больше не могу, – едва слышно говорит он. Внутри все холодеет от его слов.

Мален, которого я знаю, никогда даже близко не подпустил бы к себе столь жуткие мысли.

Толкаю его в каморку в конце коридора. Дверь жалобно скрипит, и Мален проваливается в темное пыльное помещение. Он тяжело дышит и в панике осматривается по сторонам. Ничего, кроме ведер с половыми тряпками. Поспешно захожу вслед за ним и закрываю дверь за спиной.

– Даже не смей так думать, – шепчу, чтобы никто не слышал. Я чувствую, как тяжело вздымается его грудь под моими ладонями. Мален шумно дышит мне в лицо. От него пахнет мылом и костром.

– Я ненавижу себя за то, что произошло. Она никогда меня не простит.

Я чувствую, как горит лицо.

Мы так похожи. Оба никогда не заслужим прощения.

Я прижимаюсь к Малену всем телом, обвивая руками торс. Ощущаю тепло его кожи под рубахой. Так давно не обнималась, что прикосновения кажутся дикостью. Меня накрывает странное чувство. Будто я одновременно делаю что-то неправильное и в то же время абсолютно верное. На удивление Мален крепко обнимает меня в ответ. Чувствую, как его губы едва заметно прикасаются к моим, и беру инициативу на себя.

Он мне нужен так же, как и я ему. Отвергнутые и одинокие. Мы просто скрашиваем очередной вечер из наших неудавшихся жизней.

Глава 5

У всего плохого, что произошло в моей жизни, – его лицо

Инесса

Первая дочь. Первая внучка. Последняя с конца списка интересов моей семьи. Игрушка, успехами которой хвастаются перед дальними родственниками, и неудачница, презираемая за любое неповиновение. Первая, кого хотят обсудить, и последняя, кого слушают.

Не всегда было так. Изменения происходили постепенно.

Или я не права, и те жалкие крупицы хороших детских воспоминаний тоже были обманом.

Я не жалею ни о чем, что сделала. Мне разбивает сердце то, что они не пошевелили и пальцем, когда моя жизнь развалилась на куски.

Может, она уже была затухающими руинами?

Фасад треснул. Я исчезла, растворившись в сотнях звонков и лживом обещании о желании наладить общение. Я гордилась семьей, которой давно уже не было, и зациклилась на самоуничижительном юморе, когда брак родителей пошел под откос. Я постоянно задавалась одним и тем же вопросом.

Что со мной не так?

Что со мной не так?

Что со мной не так?

Я совру, если скажу, что это было легко. Я злилась. На идеальных их и не такую себя.

Время не лечит. Все это вранье. Или против меня сыграл юношеский максимализм.

Мама могла бы выйти замуж за другого мужчину. Она бы не плакала вечерами напролет, не вздрагивала из-за стука в дверь и навязчивых телефонных звонков. Она могла бы быть счастлива, если бы не я.

Я много думала над тем, что отказалась от большинства знакомых и родственников. Просто сказала себе: «Они умерли».

Сомневалась ли я в своем решении? Конечно!

А потом я брала в руки лист бумаги и пыталась выудить из памяти все надуманные претензии.

Образы вспыхивали на листах, и я тушила их слезами.

Единственное, о чем жалею, – я не была достаточно сильна духом, чтобы прекратить все раньше.

* * *

Вода заполняет легкие, обжигая внутренности. Сердце бьется в ушах, и я не могу проглотить всю воду вокруг. Я дергаюсь, пытаясь всплыть, но лишь быстрее иду ко дну. Вокруг нет ничего. Темнота. Только звуки вырывающегося из легких воздуха и звон цепочки на руке, отдающийся глухим эхом в покидающем тело разуме.

Я просыпаюсь, рывком поднимаясь в постели. Тело содрогается от страха. Меня прошибает холодный пот. Убираю прилипшие ко лбу пряди и понимаю, как сильно дрожат руки.

Проклятый Амур, гори в аду!

Половицы скрипят под ногами, когда я поднимаюсь. Бреду к окну и смотрю в непроглядную темень за стеклом. Сколько сейчас времени? Сколько я проспала? Вздрагиваю, когда замечаю Неву в отражении. Оборачиваюсь. Княжна сидит на краю постели, сложив руки на коленях.

Почему я не увидела ее раньше?

Ее спина ровная, а подбородок задран. Лицо бесцветно. Она со скучающим видом смотрит в потолок. Алое платье смято, но ничто не может испортить ее поистине аристократичный внешний вид.

Какой бы она была в моем времени?

– Ждала, когда сама заметишь. Не напугала? – говорит она, растягивая слова. Я сажусь на свою кровать, едва начавшую остывать после того, как я ее покинула.

Холод сковывает тело. Вода. Кругом вода. Она повсюду: снаружи и внутри меня.

Вздрагиваю, отгоняя воспоминание, будто оно – зверь, которого можно напугать.

Вода. В легких, повсюду. Одежда тянет меня на дно, будто сеть. Ил, вязкий и густой. Холодные губы Разумовского и жгучая боль в груди, когда сердце просыпается.

– Нет. Сейчас ночь?

– Вроде того, – вздыхает Нева, сжимая в тонких белых пальцах ткань своего одеяния. В полумраке она кажется настолько бледной, что становится похожей на привидение. Молчание затянулось на неприлично большой срок, прежде чем Нева решается заговорить:

– Мы снова поругались. – Легко было заметить, что слова даются ей с трудом. Кажется, будто она пересиливает себя, чтобы открыться мне. – Он не понимает меня. Совсем. А я не могу объяснить нормально, ибо каждый раз… У всего плохого, что произошло в моей жизни, – его лицо. Я не смогу построить семью. У всех мужчин его лицо, понимаешь? У них у всех его трусливое сердце и руки, которые только и тянутся, чтобы сломить меня.

Я, выбитая из колеи то ли кошмаром, то ли неожиданным откровением, молча разглядываю собеседницу. Та продолжает, так и не дождавшись реакции:

– Он предложил перемирие. Урод.

Киваю, понимая, о ком идет речь. Мален. Друг Разумовского из темницы. Расправляю рубашку, смятую во сне, и стараюсь сконцентрироваться на сказанном княжной.

– Может, вам стоит поговорить? Ну, обсудить произошедшее и покончить со всем этим. Расставить границы, чтобы он не лез к тебе и не говорил с другими о вас.

Нева задумчиво кивает, хоть на ее лице поначалу и мелькает несогласие.

– Может, ты и права. Скажу ему, чтобы держался подальше и молчал.

Княжна поднимается и вмиг становится такой высокой, что едва не подпирает головой потолок.

– Тебе просто нужно время, – добавляю я, спуская ноги с постели на пол. Сквозняк заставляет меня мысленно вернуться в заводь.

Я едва не умерла.

Нева издает смешок, запуская длинные пальцы в складки платья.

– Ни у кого нет в распоряжении столько времени, чтобы я простила его.

Узнаю в ее тоне манеру речи Амура и невольно улыбаюсь.

– Я и не говорю прощать его. Но, согласись, глупо постоянно злиться и тратить свое время на него. Ты заслуживаешь лучшего.

Княжна смущенно улыбается, кусая нижнюю губу, а после отводит взгляд к дверному проему.

– Может, ты и права. Я заслуживала лучшего. Сейчас я не достойна и его.

* * *

Я захожу на кухню в надежде найти что-то съедобное. Катунь и Стивер расселись на лавке за столом из темного дерева. Перед рыжим парнишкой кипы бумаг, чуть поодаль небольшая чернильница со здоровенным пером и заостренный кусочек угля, лежащий прямо на столе. Посреди всех этих принадлежностей замечаю бутылку с уже знакомой мне коричневой жидкостью. Переступаю порог и прохожу на кухню, чувствуя, какой здесь прогретый воздух. Я едва не спотыкаюсь о ноги Разумовского, сидящего на полу. Он упирается спиной в печь и тоже пьет непонятную жижу из темной зеленой бутылки.

– Будешь? – предлагает мне стакан Катунь. Гляжу на Разумовского. Красавчик сверлит меня взглядом в ответ. Кажется, еще не простил за то, что я только что едва его не затоптала. Благо, мне есть что сказать в ответ – он утопил меня и вдобавок устроил шоу со швырянием мебели. Но я молчу. Амур выглядит уставшим и измученным. Как и все остальные.

– Нет, она не будет пить.

Разумовский говорит тихо. Судя по задумчивому выражению лица, мыслями он совсем не здесь. Подхожу к столу и, взяв стакан, протягиваю его Катуню. Нахимов хихикает и наливает мне немного коричневого пойла в стакан, игнорируя неодобрительный взгляд Амура. Подношу стакан к лицу. В нос ударяет запах. Немного помедлив, я подношу стакан к губам, но не могу заставить себя сделать глоток. Смешок.

– Оно воняет.

Я не вру. Жидкость сильно пахнет. У меня даже глаза заслезились.

– Ах, простите, – театрально взмахивает руками темнокожий здоровяк, случайно задевая голову Стивера. Тот недовольно шипит, притянув бумаги поближе к себе, будто защищая их.

– И вообще, у нас популярен здоровый образ жизни.

Полки над головой. Там должна храниться посуда. С ума сойти, как же сильно я хочу есть!

– Это как?

Катунь подпирает огромными руками лицо. Беру шатающийся табурет и подставляю его к шкафу. Встав на него, тянусь к дверцам. Шарообразные ручки выструганы из дерева. Шершавые. Ногти скользят по ним, но мне все же удается зацепиться. Дверцы распахиваются. Деревянные миски едва не высыпаются мне на голову, но я вовремя захлопываю шкаф. Внезапно опора исчезает из-под моих ног. Из горла вырывается сдавленный крик, когда меня ловят крепкие руки Амура. Я провожу носом по его идеально белой рубашке. Цепляюсь за его плечи до боли в пальцах.

Когда он успел подойти?

Разумовский не торопится опускать меня на пол. Чувствую рельефные мышцы его рук и груди и поспешно стараюсь отдалиться.

Эти великолепные горячие мышцы чуть не утопили тебя, Инесса, не забывай об этом.

И пусть голос здравого смысла ясен как день, я все равно не могу выбросить образы, что так яро подкидывает мне разбушевавшаяся фантазия.

Вновь дергаюсь всем телом, тараторю то, что первым пришло в мою бестолковую голову:

– Это полный отказ от вредностей. Все самое вкусное выбрасывают в помойку.

Лица парней вытягиваются от удивления. Амур же выглядит невозмутимым, как, впрочем, и всегда. Он аккуратно ставит меня на пол.

Не скинул в реку, и на том спасибо.

Поблагодарить?

– Поэтому ты здесь? Тебя тоже выкинули?

Гляжу на Амура, пытаясь невербально высказать ему все, что думаю.

Разумовский подливает горючку в свой стакан и, едва заметно прихрамывая, плетется обратно к печке. Открываю шкафчик под столом. Здоровенный мешок, набитый серой мукой. Закатав рукава, гляжу на шаткий табурет.

Больше я туда не полезу!

Амур вздыхает, будто читает мои мысли.

– Достань ей миски, – указав на меня глазами, зевает Разумовский.

Стивер поднимается из-за стола и кое-как протискивается между Катунем и стеной. Я отхожу подальше, стараясь не мешаться под ногами. С легкостью достав миски, Стивер ставит их на стол.

– В моей деревне это называли черепками, – задумчиво тянет Катунь. – Черт, у меня не было шансов на нормальную жизнь.

– С учетом того, что в твоем селе чеплашку[11] звали черепком? – хрипло хихикнул Стивер, садясь на место.

Он только что попытался пошутить?

Голова идет кругом от обилия странных слов. Зачерпываю немного холодной воды из ведра медным ковшом и опрокидываю его в миску. Туда же идет и мука.

– У нас же есть яйца?

Парни озадаченно переглядываются.

– Это вопрос с подвохом? – с подозрением уточняет Катунь. Стивер складывает листы и прячет их в сумку.

– С учетом твоей ненависти к нижнему белью, смело могу заявить, что у тебя они точно есть, – бубнит Стивер смущенно. Нахимов удивленно вскидывает брови и качает головой. – Посмотри в лукошке, в углу.

У подоконника, на паре деревянных ящиков стоит небольшая плетеная корзина, прикрытая обрывком ткани. Разбиваю пять яиц в муку с водой. Достаю упавший кусок скорлупы и кладу его на край стола. Мука прилипает к пальцам.

– А где Хастах?

– Гуляет, – отмахнулся Амур, разглядывая носы своих кожаных ботинок. Он всячески избегает любой возможности посмотреть в мою сторону.

– Каково это – чувствовать, что ты не принадлежишь этому миру?

Я оборачиваюсь, услышав вопрос Стивера.

Катунь шумно выдыхает. Здоровяк даже прикрыл ладонью рот, пытаясь скрыть широкую улыбку, обнажившую крупные идеально белые зубы. Пожимаю плечами, продолжая с большим трудом мять вязкое тесто.

– Ну, примерно так же, как и чувствовать, что принадлежишь, – никак.

– То есть вообще никаких изменений?

– Как в твоей личной жизни, – вставляет едкое замечание Катунь, видимо, устав держать себя в руках.

Стивер окидывает Нахимова свирепым взглядом. Янтарные глаза делают мальчишку похожим на кота. Большого, умного и чертовски легко выводимого из себя хищника с милой мордашкой. Когда-нибудь он будет таким же, как Амур – наглым и дерзким. А пока он просто подросток. Умный, но не слишком, раз мне удалось его одурачить.

– Тебя не касается моя личная жизнь.

– Она настолько личная, что даже тебя не касается.

– Заткнись, – нервно шипит Стивер, утыкаясь в оставшиеся на столе бумаги.

– Самым приятным в моих отношениях я считаю их полное отсутствие, – делится Катунь, встряхивая головой в последний момент, будто опомнившись. Бусинки на его дредах зазвенели, словно колокольчики. – Также к неоспоримым плюсам я отнесу сношения, которые не гарантируют никому второй встречи.

– А если тебе понравится настолько, что ты бы захотел повторить, но второго такого шанса у тебя не будет? – На лице Стивера появляются едва заметные ямочки. Катунь не на шутку задумывается, почесывая большим пальцем щетину на подбородке.

Действительно философская беседа.

– Я не представляю, кем нужно быть, чтобы я захотел второй встречи. Разве что Инессой.

Давлюсь слюной. В попытках прикрыть рот провожу по щеке рукой, измазанной в тесте и муке. Кашель раздирает горло, пока Катунь громогласно смеется.

Больное горло. Вода. Холодная вода, проталкивающая себе путь в легкие.

Какая же я жалкая.

Амур вцепляется в наполовину опустевший стакан и с вызовом глядит на друга. На бледных костяшках пальцев виднеются десятки шрамов. Сцена выглядит так, будто Катунь сказал что-то до безобразия неприличное.

– Она же из другого мира! Я просто не могу ограничиться одноразовой встречей!

– Я не экзотическое животное.

– Что значит «экзотическое»?

– Это значит «нет», – с раздраженным видом отвечает за меня Амур, и на этот раз я ему благодарна. Его взгляд скользит по стене напротив, словно по строчкам невидимой книги. Разумовский хмурится, крутя стакан в руках, будто никак не мог схватиться за него поудобнее.

– Ну, на каждое «нет» всегда есть шанс передумать, – подмигивает мне Катунь. Замечаю, как напрягаются все мышцы, когда в его веселой интонации проскальзывают знакомые мне ноты.

Хватит трястись, как безмозглая курица.

События, произошедшие всего пару часов назад, не отпускают меня и среди шумной компании парней.

Амур кричит, размахивая руками. Грохот от перевернутого стола эхом разносится в голове, напоминая о детстве. Беспомощность, застывшая слезами в горле.

Всколыхнувшиеся резко, как сибирские леса, охваченные пожарами в пик летней жары, воспоминания, заставляют меня на миг забыть, где я нахожусь.

* * *

После второй смены в школе я прихожу домой уставшая и голодная. Щеки раскраснелись после мороза, и кончики пальцев в новых ботинках совсем онемели. Новые, но холодные. Мех внутри еще не успел сбиться. Снимаю обувь на пороге, раздумывая над предстоящей домашней работой по окружающему миру. По дому витает запах блинов. Живот жалобно урчит, и я ускоряюсь, предвкушая. Иду по пустому коридору, выкрашенному в желтый, скидываю тяжелый рюкзак под массивную настенную вешалку вместе с пуховиком. Я так рада оказаться дома! Зайдя в аркообразную дверь кухни, я быстрым шагом добираюсь до стола и понимаю, что должна была вести себя осмотрительнее.

Уже слишком поздно. Скатерть, точнее клеенка, еще не разгладилась после того, как мама вытащила ее из упаковки. На некоторых больших розовых цветах виднеются складки. Пара прожженных дыр с коричневыми краями. Как будто сигаретный пепел упал. Тарелки, наполненные румяными блинами и салатами, заставляют голод отойти на второй план, уступая место ужасающей догадке. Мои глаза натыкаются на хрустальный графин с затейливой резной крышкой, лежащей подле него. Емкость почти пуста. Свет от абажура преломляется, создавая причудливые блики на скользкой поверхности стола. Я разглядываю их, ощущая узел, затянувшийся в животе. Чувствую теплую руку на плече и вздрагиваю. Обернувшись, вижу мать. Ее лицо едва заметно покраснело, особенно глаза. Такие же пронзительно-голубые, как мои. Она выглядит не выспавшейся и расстроенной.

«Уходи отсюда», – только успевает прошептать она, когда замечаю движение за ее спиной. Дыхание перехватывает, когда я вижу его. Отец с трудом садится на диван неподалеку от стола. Он заваливается на бок, добродушно улыбаясь. Я могла бы удивиться тому, что мама расстроена, ведь у него хорошее настроение, но это был не первый подобный вечер в моей жизни. К сожалению, я не понаслышке знала все, что ожидало меня дальше.

Он смотрит на меня стеклянными глазами, как одна из бесчисленного множества моих кукол. Отец выглядит счастливым, но один его вид пугает меня до дрожи в коленках. Я отхожу на пару шагов, наблюдая за тем, как он привстает и берет со стола миску с салатом. Она почти падает из его рук, когда он вновь оказывается на диване. Отец съедает пару ложек, а третью, так и не донеся до рта, роняет на пол, размазывая овощи и майонез по ковру. Он смеется, наклоняясь за ней, но смешно лишь ему одному. Пальцы скользят по остаткам еды, пытаясь ухватиться за ложку. Я отступаю за спину матери. Тихо и не спеша, чтобы он не заметил. Отец опрокидывает салатницу, рассыпая содержимое по коленям и полу. Я вижу, как сильно испачкался диван, но это не доставляет ему неудобство.

– Как у тебя дела в школе? – бессвязно говорит он, выпрямляясь.

Мать недовольно шипит, оценивая погром. Это только начало. Я отступаю и благодарю Бога, когда чуть не спотыкаюсь о порог, отделявший меня от коридора. Выйдя за пределы кухни, я чувствую, будто стало легче дышать. Когда отец понимает, что меня нет рядом, громко окликает по имени, растягивая гласные. Мать цыкает, прося быть потише, и собирает остатки салата с пола. Отец буквально за миг слетает с катушек. Вижу, как он хватает еще пустую тарелку и с размаху швыряет ее об пол. Завязывается словесная перепалка. Слишком громко. Он переворачивает стол, едва не задев мать и не переставая кричать. Я бегу в комнату. Знакомая обстановка не успокаивает, а разжигает новый приступ страха. Он придет сюда. Надеваю пушистую пижаму и с головой забираюсь под заранее расстеленную для меня кровать. Будто покрывало спасет меня. Шум не утихает еще какое-то время. Я не расслабляюсь ни на секунду. Вздрагиваю, когда мать трогает мое плечо через одеяло. Высунув голову, вижу ее, не успевшую вытереть слезы. Она натянуто улыбается, кусая губы. Отец продолжает кричать что-то бессвязное на кухне. Слышится звон разбитого стекла.

– Уходи к бабушке, – едва слышно шепчет мама, постоянно оборачиваясь на приоткрытую дверь. Крики и стук из темноты пугает, но не так, как тот, кто является его причиной.

– А как же ты? – Вопрос встает комом в горле. Мама утирает слезы и кивает собственным мыслям, не сводя с меня глаз.

– Я скоро приду.

Я киваю и вылезаю из теплой кровати. Мама исчезает в темноте пугающе длинного коридора. Всячески отгоняю от себя плохие мысли, но не справляюсь. Что, если она не придет на этот раз? Шагаю в темноту, стараясь не шлепать босыми ногами по паркетному полу. Остановившись прямо напротив арки на кухню, я гляжу в зеркало и вижу кучу битой посуды и разбросанную всюду еду. На потолке висит одинокая лампочка. Разбитый абажур выглядывает из-за перевернутого стола.

Мать рыдает, прислонившись к раковине. Под вешалкой все так же лежит мой пуховик и рюкзак. Нас разделяет всего несколько метров открытого пространства, но ступни будто приросли к полу. Я стою, разглядывая куртки и ботинки перед собой, не решаясь сделать ни шага. Вот она – моя домашняя работа по окружающему миру.

Иду обратно в комнату и натягиваю первые попавшиеся под руку носки. Потом, под крики родителей, бегу в комнату отца и отворяю сначала первую раму, а потом вторую. Я не испытываю трудностей из-за страха, проглотившего меня целиком не жуя, словно какой-то громадный монстр. Но у моего чудовища даже было имя, и от этого имени образовано мое отчество. Я встаю ногами на широкий деревянный подоконник. Первый этаж вдруг кажется непреодолимо высоким.

Холодный зимний ветер бьет в лицо, царапая щеки снежинками. Я спрыгиваю, увязая по пояс в сугробе. Холод пробирает до костей, пока я вылезаю из снега. Носки почти слетают, но я подтягиваю их, будто это моя единственная существенная проблема. Раз проблему не решить с одной стороны, то всегда остается другая.

Стараюсь дышать глубже, чтобы унять дрожь. Воздух выходит из меня густыми облаками белого пара. Меня трясет от холода. Я возвращаюсь к входной двери в дом и, едва приоткрыв ее, вытаскиваю первую попавшуюся пару обуви. Не мою. На то, чтобы забрать куртку, у меня не хватает смелости. Тону в ботинках и шумно топаю во двор, а после – на дорогу. Снежинки блестят в свете фонарей и исчезают в непроглядной темноте. Обхватываю себя руками, пытаясь согреться. На мгновение моя фантазия играет со мной злую шутку, и я представляю теплые объятия любящего отца. Что, если это было в последний раз, и мама не вернется? Вытягиваю руки вдоль туловища, запуская ворох снежинок за шиворот пижамы. Зима крепко и любяще принимает меня в свои ледяные объятия, сталкивая с беспощадной реальностью слишком рано.

* * *

– Инесса? – доносится обеспокоенный голос Стивера, вырывающий меня из воспоминаний. На руках висят куски теста, и я не сразу понимаю, что происходит.

Оглядываюсь по сторонам, кусая губы. Катунь больше не выглядит веселым. Я натыкаюсь на него взглядом, когда он выпрямляется за столом и скрещивает мощные мускулистые руки на груди. Стивер поднялся и застыл на середине кухни, на полпути ко мне. Его рыжие кудри растрепались.

Оборачиваюсь. Амур сидит на том же месте. Он прислонился к печи, подтянув одну ногу к себе.

– Ты в порядке? На тебе лица нет.

Киваю Стиверу, нервно сдирая тесто с пальцев и царапая кожу. Оно не отлипает, заставляя нервничать еще больше. Стараюсь скрыть напряжение, но у меня едва ли выходит.

– Я могу тебя утешить, – с наигранным весельем говорит Катунь. – У тебя ведь нет мужа в «твоем мире»?

У всего плохого, что произошло в моей жизни, – его лицо.

Как я вообще могу чувствовать себя в безопасности черт знает где, если я была лишена этого даже в собственном доме?

Мотаю головой, пытаясь отогнать воспоминания. Хочу запереть их где-то глубоко внутри, чтобы больше никогда не касаться вязкого ужаса, заставляющего сердце обливаться кровью из давно заживших ран.

– Отвяжись от нее, – зло бросает Амур.

Замираю в раздумьях, но так и не могу заставить себя обернуться на его голос. Молчание становится напряженным, и я выпаливаю первое, что приходит на ум после нелепо оборванной беседы:

– Я помню, ты не фанат вторых свиданий, но знаешь, что самое приятное в длительных отношениях? Думаю, в любом мире.

Я не обращаюсь ни к кому конкретному, отчего наверняка выгляжу крайне глупо. Тема разговора давно перестала быть актуальной, но подумала я об этом слишком поздно.

– Порази меня, – без особого энтузиазма подает голос Амур.

У меня наконец хватает сил обернуться. Его уставшее лицо не выражает ни единой эмоции. Он мотает головой, прочесывая челку длинными пальцами. Хватаю ртом воздух. Слова выходят неуверенно и с трудом.

– Чувство безопасности.

Амур неодобрительно качает головой. Он не смеется надо мной, и это уже несказанно радует. Я не могу отвести взгляд, даже когда он, заметив мое чрезмерное внимание, закатывает глаза.

– Понятия не имею, о чем речь.

Его голос звучит высокомерно. Амур вновь уставился на бревенчатую стену перед собой, крутя стакан в исполосованных шрамами руках.

Чего тебе-то жаловаться? Будто Идэр могла угрожать его жизни.

Сердце гулко стучит в груди, еще пару часов назад наполненной речной водой. Каждый удар отдается болью в сломанных ребрах, словно сердце спотыкается о глупую догадку.

Что, если шрамы на лице Разумовского оставлены Идэр, которую он так презирает?

О создании и персонажах

История Смертников должна была стать одиночным ответвлением дилогии о Катерине и Константине (Новые Боги), но в скором времени, развивая мир Змеиного Королевства, я поняла, что теперь мне придется поступить с точностью наоборот. Цикл о Двуглавых змеях очень скоро разросся до четырех рукописей, что во время написания первой книги пугало до чертиков. Меня вообще страшно нервировал объем текста, только возраставший с каждой правкой.

Бранные присказки, которыми так ловко (ну или почти) разбрасывается Катунь, были нагло украдены автором у его бабушки, которая до сих пор усиленно метит в соавторы.

Из-за обилия персонажей и моего педантичного желания слепить что-то нормальное из идеи «Есть кучка чуваков, которые идут черт знает куда и никто не знает зачем, да еще чтобы побольше „стекла“ было» мне пришлось писать множество планов, планов для планов и планировать планы для планов. Это затягивалось так надолго, что я уже отчаивалась переводить бумагу и садилась за написание главы. Когда же я в очередной раз забывала, как выглядят действующие лица, то вновь вооружалась ручкой и продолжала изводить листки, расписывая биографии вплоть до бабушек и дедушек.

Все персонажи моих книг сначала были зарисовками, которые со временем приобретали все больше черт и деталей. Я вешала их изображения над столом, убирала в прозрачный чехол телефона.

Однажды я сидела в ресторане итальянской кухни и, когда к нашему столику подошел официант, едва не убежала. Высокий и худощавый, рыжие кудрявые волосы, забранные в хвост на затылке, высокая переносица с небольшой горбинкой, россыпь веснушек и ямочки на щеках – он выглядел в точности как Стивер Ландау, которого я представляла. Нет, даже лучше. Он был более чем живым воплощением моего воображения. Мне стыдно за то, как я его разглядывала. Он очень смущался.

Если однажды в автобусе вы встретите странного вида даму, которая будет прожигать в вас дыру с безумной улыбкой, – лучше бегите. Если этой незнакомкой окажусь не я, то у вас могут возникнуть проблемы.

Я часто плакала, пока писала. Рыдала взахлеб, из-за чего почти не видела монитор и делала кучу опечаток, которые позже исправляла. Это вызывало бурю негодования у всех, кто следил за процессом, но я ничего не могла с собой поделать.

Названия стран и городов были придуманы двумя способами: разработкой анаграмм реальных названий или же подбором очень похожих слов, отсылающих к реальным местам.

Имена персонажей – названия рек. Так я избавила свою скудную фантазию от дилеммы: а какие у нас еще есть имена, кроме Ивана? Зачастую имена персонажей выбирались из заранее составленного мной списка. В этом мне помогал друг, кропотливо подбирая лучший вариант к характеристике персонажа, которую я ему предоставляла.

Моя писательская деятельность была тщательно скрыта от окружающих на протяжении трех лет. О моем странном увлечении знало от силы три человека. Долгое время мне было стыдно за то, чем я занимаюсь. Потом стало проще, но гордо звать себя писателем язык не поворачивается до сих пор.

За время написания произошло очень много судьбоносных событий: я получила диплом о среднем образовании и поступила в вуз, начала работать, переехала в новый дом. Неспокойная обстановка на границе, вторая работа по ночам и удивительные знакомства, что помогли мне не слететь с катушек окончательно. Смертники стали свидетелями моих взлетов и падений и помогали подниматься с колен всякий раз, когда безмерно хотелось опустить руки.

Во время написания «Черного Озера» я сталкивалась с разными этапами преодоления сложностей. Сутками не выходила из-за стола, просыпалась ночами и досиживала за монитором до утра. Иногда я не писала неделями. В такие моменты я занималась разработкой персонажей и их сюжетной аркой. Сейчас я могу смело выделить пару моментов, которые вынесла из писательства за эти годы.

Желание поскорее описать какие-либо сцены, пропуская моменты, которые к ним подводят, – это нормально.

Редактировать и переписывать одни и те же главы по семь раз – это не признак бездарности. Это стремление к лучшему.

Критика – это не страшно.

Самая сложная часть работы – это не логическое построение сюжета и создание мироустройства. Самое трудное – это когда в своей голове ты уже дал всевозможные интервью и теперь тебе просто нужно продолжить работу не потому, что ты хочешь, чтобы о твоей книге узнал весь мир, а потому, что персонажи достойны того, чтобы их история была рассказана вне зависимости от наличия мотивации и обратного отклика.

В какой-то момент я поняла, что до безумия люблю всех своих персонажей, какими бы негативными они ни были. Особое место в моем сердце заняли Грехи и Смерть.

Воспоминания Инессы, связанные с ее отцом, с трудом поддавались написанию, ибо каждая строчка (без преувеличений) была списана с реальных ситуаций, когда-либо возникавших в жизни автора.

Тут должна быть благодарность отцу за материал для рукописи и заодно выставлен счет за услуги психотерапевта, но мы работаем инкогнито.

Мне показалось гениальным решением продемонстрировать, что, несмотря на травматичное прошлое, человек способен исцелиться. Идея, может, и хороша, но писать эти части глав было непосильным трудом. Не бросить идею на полпути помогло то, что существование этой проблемы всем известно, но ее никто не обсуждает в открытую.

Люди испытывают страх общественного порицания и стыд за свою беспомощность. Дети, столкнувшиеся с подобным, не чувствуют себя «нормальными», ведь обычно у многих все складывается иначе. И я хочу, чтобы каждый, кто не сталкивался с этим, мог попытаться понять, а те, кто это пережил или же переживает в данный момент, знали, что они сильные.

Мы – не наши травмы или прошлое, но это часть нас, которую не нужно прятать.

Носите побои от жизни с Гордостью и бейтесь за свое Счастье.

Список персонажей

Инесса – воровка, попавшая в параллельную вселенную через шкаф. Пособница Смертников.

Амур Разумовский (Демон четырех дорог, Зверь) – гончая царя Райрисы Волгана Воронцова Пятого. Самый разыскиваемый преступник Райрисы, убийца царевича Виндея Волгана Воронцова. Основатель и идейный вдохновитель Смертников.

Нева Романова – младшая дочь князя Днестра Романова.

Катунь Нахимов – один из Смертников, близкий друг Амура Разумовского и Селенги Разумовской.

Стивер Ландау – сын учительницы Ханни и военного хирурга Шевли Ландау, изобретатель, брат Катерины Ландау.

Идэр – служительница Богини смерти, несостоявшаяся невеста Амура Разумовского, действующая участница Смертников.

Хастах – участник Смертников, близкий друг Катуня Нахимова.

Мален Распутин – участник Смертников, близкий друг Амура Разумовского. Похититель княжны Романовой.

Фиагдон – бывший член Совета, разжалованный до одного из военачальников, после того как пережил покушение на свою жизнь от рук Амура Разумовского. В прошлом Фиагдон был одним из его наставников.

Кегал Крупской – князь Западных земель, зовущий свои земли Черноградом.

Шиминер Марков – близкий друг князя Днестра Романова, разводящий лошадей.

Иванцев – мелкий торговец, тесно сотрудничающий с Опариным.

Опарин – купец, торгующий между князьями Емельяновыми, Гриневицкими и Крупским.

Голицын – старый друг князя Днестра Романова, служащий князю Драмменсельв.

Волган Воронцов Пятый– царь Райрисы.

Иййоки Вижас Сабун – глава Лощины.

Катерина Ландау – Богиня лета и теплого ветра, мученица.

Константин – Бог холода, предатель короны.

Мавра Бекетова – одна из любовниц царя Волгана Воронцова Пятого. Дворянка родом с княжеских земель Макконзенъярви. Была обвинена в связи с ересью и изгнана из столицы.

Енисей Бекетов – байстрюк[12] царя Волгана Воронцова, проживший почти всю жизнь в изгнании вместе с матерью. До совершеннолетия был больным ребенком и не мог подняться с постели.

Агуль – глава приюта при Соборе Крови и Пепла, где воспитывалась Идэр.

Виндей Волган Воронцов – царевич Райрисы.

Селенга Разумовская – мать Амура и Ивицы Разумовских, дворянского происхождения. В прошлом – одна из любовниц царя Волгана Воронцова Пятого.

Ивица Разумовская – дочь Селенги Разумовской и младшая сестра Амура Разумовского.

Хання Ландау – жена Шевли Ландау, мать Стивера и Катерины Ландау, учительница музыки.

Шевли Ландау – муж Ханни Ландау, отец Стивера и Катерины Ландау, военный хирург.

Аргунь Нахимов – брат Катуня Нахимова, бесследно исчезнувший в Райрисе после того, как поехал на заработки.

Примечания

1

Гипотетический вид энергии, введенный в математическую модель Вселенной для объяснения наблюдаемого ее расширения с ускорением.

2

Мерная цепь имела длину 10 саженей, то есть 21 метр, и могла содержать 100 звеньев.

3

Кровать в виде дощатого настила на некотором возвышении от пола.

4

Клавишный, струнный, ударно-зажимной музыкальный инструмент, один из предшественников современного фортепиано.

5

Деревянная или стальная балка на носу корабля, на которой закреплена наружная обшивка носовой оконечности корпуса.

6

Вертикальный выступ стены, обычно имеющий те же части (ствол, капитель, база) и пропорции, что и колонна.

7

Короткая, узкая одежда, которая обтягивает тело, ее приходится поправлять, поддергивать, чтобы она не собиралась складками на теле и не становилась еще короче.

8

Гладкоствольное дульнозарядное кремневое ружье.

9

Получить физическое наказание за проступок. То же самое, что получить по заслугам.

10

Нарезное дульнозарядное ружье увеличенного калибра и сокращенной длины ствола.

11

Небольшая емкость.

12

Внебрачный сын.

Content

Катринетт
Царская гончая. Книга первая

Пролог

Часть первая Смертники

Глава 1 Спасенный пленник

Глава 2 Аукцион

Глава 3 На каждого зверя найдется клетка

Глава 4 Боги, что предпочитают слушать молча

Глава 5 Можно без имени

Глава 6 Сделка с Демоном

Глава 7 Темница

Глава 8 Сломанные игрушки

Глава 9 Прелюбопытнейшее предложение

Глава 10 Я ношу побои с гордостью

Глава 11 Шутник

Глава 12 Все монстры – это вы сами

Глава 13 Побег

Часть вторая Тени прошлого

Глава 1 Я не имею права на слабости, если моя цель – победа

Глава 2 Любой покойник движется расторопнее тебя

Глава 3 Очередной неудачник

Глава 4 Кукурузный хлеб

Глава 5 У всего плохого, что произошло в моей жизни, – его лицо

О создании и персонажах

Список персонажей

Примечания