Наталия Павловская

Глубинная психология и путь к себе. Как почувствовать смысл в жизни

Информация от издательства

Публикуется впервые

Павловская, Наталия

Глубинная психология и путь к себе. Как почувствовать смысл в жизни / Наталия Павловская. — Москва: МИФ, 2026. — (Глубины души. Психология символов и архетипов).

ISBN 978-5-00250-546-3

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Павловская Н., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Текст, который вы будете читать, подобен калейдоскопу или мандале — символическому узору жизни. Он создан из множества деталей: из драгоценных впечатлений, историй из жизни людей, из книг и трактатов, из мифов и фантазий, из практик и размышлений. И складывается он, как и узор в калейдоскопе, всякий раз иначе, по-новому, неожиданно — у каждого человека и даже у одного человека в разные периоды жизни и в разном настроении. В этом и есть задача книги: чтобы каждый обретал собственный уникальный узор картины мира, души, чувств и мыслей, показывающий и проясняющий то, что необходимо, целительно и интересно именно сейчас.

Все имена и детали жизненных обстоятельств реальных людей, описанных в книге, изменены.

Моя особенная, высочайшая и глубочайшая благодарность тем, кто за время написания этой книги окружал меня: кто поддерживал меня и кто опирался на меня, кто любил меня и кто позволял мне любить себя, кто приглашал в свой внутренний мир и кто остался загадкой, кто молился за меня и кто доверял молиться за себя, кто щедро одаривал меня и кто не мог дать мне того, что хотелось.

Вы в моей душе навсегда!

«В начале было слово»

Так начинается одна из частей самой читаемой (по статистике) в мире книги, Библии. Это одновременно самая понятная и самая непонятная фраза, самая очевидная и самая спорная. Какое слово? В начале чего? Почему слово? Если мы возьмем вариант этого текста на древнегреческом — языке, на котором, предположительно, было написано Евангелие от Иоанна, — то встретим там слово «логос». Его можно перевести не только как «слово», но и как «мудрость», «причина», «понимание», «смысл».

Лев Толстой в своем исследовании «Соединение и перевод четырех Евангелий» предлагает понимать смысл этой фразы так: «Началом всего стало разумение жизни». Что это значит? Мы обращаемся к смыслу логически, но чувствуем его содержание или его отсутствие интуитивно. Мы ищем рациональное объяснение, но почему-то именно к необъяснимому, таинственному нас тянет душой. Многие люди посвящают всю жизнь научному исследованию таких текстов, а большинство из нас просто переживает глубокие чувства при встрече с ними без каких бы то ни было специальных знаний. Поиск, растерянность и в то же время особенная внутренняя, необъяснимая ясность (не только по отношению к текстам, но и ко всем проявлениям бытия) — все это составляет нашу духовную жизнь.

Важно уточнить: о чем мы вообще говорим, когда упоминаем здесь духовность? Я имею в виду ощущение, энергию, переживание, которые связывают наше рациональное, наше сознание, которое отвечает за существование, за каждодневное функционирование, за эволюционное выживание с той частью нашей личности, которой доступны и необходимы переживания смысла, красоты, этики, эстетики, контакта с трансперсональной и трансцендентной реальностью.

Проще говоря: духовность — это наша потребность в чем-то большем, чем мы сами.

Можно задаться вопросом: зачем вообще в наше технологичное, практичное время вся эта духовность? Ответ простой: именно сейчас она и необходима больше, чем когда бы то ни было. Много противоречивых мнений приходится слышать о стремительном развитии искусственного интеллекта и его интеграции в нашу жизнь. Кто-то радуется, что большую долю работы в мире возьмут на себя коды, программы и механизмы, кто-то по этому поводу впадает в панику: искусственный интеллект вытеснит людей! Действительно, уже сегодня искусственный интеллект справляется со множеством задач в самых разных сферах нашей жизни куда быстрее и эффективнее человека и развивается с каждым днем. Но как раз это — повод задуматься: какое послание нам несет действительность? Кажется, ответ очевиден: технологии освобождают людям время и ресурс как раз на то, что не встроено в компьютерные коды, но встроено в нашу психику, — на иррациональное и духовное.

В этом заключен сакральный смысл достижения баланса, компенсации технологического роста духовным развитием. Есть смысл и практический: духовно развитый человек в мире искусственного интеллекта куда более конкурентоспособен, ведь он может то, чего не могут компьютерные программы, и обладает истинным иррациональным чувством.

До сих пор распространено мнение, что переживание духовности, ощущение надличностного уровня жизни доступно не всем, что оно требует позволенной авторитетными наставниками подготовки, избранности, сложно устроенных условий, что это одновременно и бремя, и привилегия элиты духовенства различных конфессий и избранных обществом творцов искусства. Однако если внимательно читать духовные тексты разных мифологий и религий, становится очевидно, что задача поиска, контакта с божественным и сакральным адресована всем и каждому: в этом-то и заключается главный смысл. Для этого необязательны специальные знания, таланты, избранность в той или иной социальной группе, чье-то особое разрешение. Это так же естественно, как дышать. Когда человек отказывает себе в праве признать, что для него есть что-то, кроме вещного, материального мира, что он имеет право ощущать связь с неким абсолютом, с чем-то большим, чем человеческая воля, с чем-то, что порой нельзя понять, а можно лишь почувствовать, человеку плохо — эмоционально или даже физически.

Я вспоминаю встречу с моим пациентом Иваном, который пришел на психоаналитическую сессию в крайнем волнении: его маленький сын попал в больницу в тяжелом состоянии, а Иван истязал себя вопросами — все ли он предусмотрел, все ли организовал для того, чтобы помочь сыну? И разумеется, будучи крайне встревоженным, он находил новые и новые поводы обвинить себя: что чего-то не предусмотрел. А ведь очевидно, что всего-всего в жизни предусмотреть невозможно. И неизвестно, что терзало Ивана сильнее: волнение о сыне или эти мысленные самоистязания. Я спросила, верит ли он во что-то большее, чем его воля, чем его разум, финансовые и организационные возможности? Иван на минуту отвлекся от самобичевания и изумленно посмотрел на меня:

— Вы имеете в виду Бога? Но я принципиально не хожу в церковь.

— Необязательно. Просто верите ли вы во что-то, что большее, чем вы, большее, чем болезнь?

Иван разгневался:

— Вы сейчас хотите мне всучить идею о том, что не все в наших руках и что надо просто расслабиться, и будь, что будет?!

— Да не расслабиться, а наоборот — собраться с силами. Но не с буквальными, не с теми, к которым вы привыкли: на внешнем уровне вы организовали все, на что хватило ваших ресурсов, сделали все, что могли. Но даже лучшие врачи говорят: пока нет гарантий, ситуация неясная. Может, нужна другая сила?

Иван помолчал и как-то даже внешне изменился: напряженный до предела, словно чугунное изваяние героя, изнывающего под своим же весом надуманного могущества и ответственности, но готовый расколоться вдребезги от малейшего дополнительного усилия, он будто ожил, смягчился, его страх и волнение словно приняли человеческое измерение.

— Я не знаю, что мне делать, — тихо сказал он.

— Никто не знает. Просто попросите… — сказать по правде, я сама не знаю, почему я тогда говорила это. Как будто что-то через меня произносило эти слова.

— Попросить? Как? У кого? — Иван с отчаянной надеждой смотрел на меня, будто я была оракулом.

Но я просто человек. И все, что я могла, — это снова прислушаться к чему-то большему, чем я. И я ответила:

— Вы знаете.

— Я? Откуда мне знать? Я обычный человек.

— Что-то в вас знает.

Время нашей встречи подошло к концу. Позже Иван рассказал, что он почувствовал какое-то особое состояние волнения и энергии внутри себя, и, сам не зная, почему, он поехал на их с сыном любимую поляну для игр, расположенную неподалеку от их загородного дома. Он провел там один всю ночь, представляя сына, разговаривая с ним и обращаясь — он сам не знал, к кому: к Вселенной? К природе? К какому-либо из богов? К самому себе? К душе сына? Он не понимал. Он своими простыми словами говорил о любви к сыну, просил и надеялся. И, к его изумлению, переживал необычное ощущение: будто он был там не один, будто кто-то или что-то слышали его, понимали его, сострадали ему.

Наутро Иван вернулся в больницу. Сыну провели дополнительные обследования, и, к озадаченности врачей, выяснилось, что за ночь его состояние стабилизировалось. И даже срочная операция, которую планировали на этот день, была отменена. Не сразу, но довольно быстро состояние мальчика пришло в норму.

О чем эта история? Хочу ли я сказать, что это рецепт исцеления близких? Нет, конечно. Впрочем, для кого-то, может, и да. Хочу ли я сказать, что именно мольбы отца исцелили сына? Я не знаю. Может ли это быть просто совпадением, объясняемым сложными медицинскими процессами? Разумеется, может. Я правда не знаю. Но в одном я уверена. Этот опыт — обращения к чему-то иррациональному, невидимому, большему, чем наше сознание и эго, и это ощущение услышанности, принятости нельзя подделать. Такое не сыграешь нарочно, в этом нельзя убедить. Это чувствуется — и всё тут. Как вдох и выдох. И это чувство, это знание определяет нашу внутреннюю реальность.

Внутренняя реальность бывает гораздо более влиятельной, чем внешняя, материальная. Вот представьте: каждый из нас день за днем взаимодействует с внешним миром. Но эти действия и решения: что купить к ужину, что надеть, как выполнить задачу на работе, что подарить другу на день рождения и так далее, — заполняя годы нашей жизни, могут никак не влиять на саму жизнь. Они рутина, которая не вызывает ни прозрений, ни переживаний. Многие люди ведут вполне благополучную жизнь, но жалуются на невыносимое ощущение пустоты, уныния, бессмысленного повторения.

А бывает так, что какое-то особое сновидение или мощное переживание, какая-то неожиданная встреча или случайный разговор вызывают в нас сильные чувства. И именно это подталкивает нас к переменам. Что-то иррациональное, непонятное, то, что нельзя потрогать руками, взвесить, спрогнозировать; зов чего-то большего, потустороннего, не измеряемого ни научными закономерностями, ни статистикой.

Насколько мы можем позволить себе принять эту часть жизни, этот духовный уровень нашей личности? И насколько мы можем посмотреть на материальный мир вокруг нас как на отражение мира духовного?

Что вы видите утром, открывая глаза? Привычные будничные предметы? Или, наоборот, незнакомые — если просыпаетесь в новом месте? Близкого человека? Или кота? Или собаку? А может, случайного незнакомца рядом? Или, наоборот, свободное от всех пространство? Что за окном? Привычный пейзаж? Или что-то неожиданное?

А теперь представьте, что вы пришли в музей и смотрите на картину, изображающую то, что вы видите утром. Для наглядности можно прямо утром, проснувшись, сложить указательные и большие пальцы рук в прямоугольник, будто это рама картины, и через нее посмотреть вокруг.

А можно просто воссоздать этот образ привычной утренней картины в воображении, дополнив ее мысленно рамой по вашему выбору.

Другой вариант этой практики: представьте, что вы пришли в храм и видите фреску, где запечатлено ваше утро.

Позвольте себе на несколько минут погрузиться в эту фантазию, в это новое впечатление.

Как теперь видятся вам привычные предметы, игра света и тени на стенах, чей-то профиль рядом? Что вы чувствуете? Изменилось ли что-то для вас?

Попробуйте описать это впечатление, подобрать музыку к нему.

Важный комментарий: эта картина необязательно должна быть «красивой», точнее сказать, «красивенькой». Ведь даже многие шедевры мирового искусства несут в себе особую эстетику — эстетику дисбаланса, образы некрасоты, дисгармонии, и именно в этом их задача — помочь нам проживать жизнь во всей полноте, как она есть, а не так, как бы нам хотелось ее лицемерно приукрасить. Размышляя над этим, может быть интересно посмотреть книги писателя и философа Умберто Эко «История красоты»[1] и «История уродства»[2] и ученого и публициста Марка Роша «Прекрасное уродство»[3].

Очень важный навык — способность (и потребность) видеть в каждом дне своей жизни нечто большее, чем просто рутину, больше, чем примелькавшиеся предметы и лица близких, которых мы, что самое ужасное, часто вообще не замечаем. Навык видеть во всем этом прекрасные произведения искусства, слышать и чувствовать то самое «разумение жизни», распознавать в повседневных словах, в игре пылинок в солнечном луче, в переплетении рисунка света и тени на обычной стене, в ощущениях ветра, воды, прикосновениях родного человека на коже не просто физические явления, а диалог со всем миром. Умение поверить, что и иудейская Тора, и христианское Евангелие, и мусульманский Коран, и зороастрийская Авеста, и индуистская Махабхарата, и буддистская Трипитака, и мифы древних греков, сибирских шаманов, майя, пуэбло и других — все великие тексты составлены о каждом из нас и для каждого из нас.

Для чего это? Практически каждая мифологическая и религиозная система говорит о том, как выстроить связь с чем-то абсолютным и непостижимым для ума. Как проходить свой земной путь, становясь все более точной и полной версией самого себя. Теми или иными словами, знаками, образами нам сообщается идея, что смысл существования — это творение себя самого, воплощение себя, развитие себя.

Почему это так? А потому что без этого нам пусто. И, мучимые этой пустотой, мы начинаем заполнять свою жизнь чем-то шаблонным, отвлекать себя от тоски по самим себе настоящим. Мы втягиваемся во что-то привычное или, наоборот, опасное, пытаемся соответствовать кому-то, становиться не собой, а кем-то выдуманным, заполняем, заполняем, заполняем — и все равно чувствуем пустоту. Грузинский христианский святой, старец Гавриил Ургебадзе, носил на груди табличку с собственным изречением: «Человек без любви — как кувшин без дна». Бесполезный, бессмысленный, всегда пустой. А ведь многие из нас не признают эту любовь: к своей глубине, к способности чувствовать больше, духовно и душевно подниматься выше, к духовной связи с другими — ко всему, что делает сосуд нашей души целым. Не признают — и переживают терзающую пустоту, выбиваясь из сил в попытках наполнить свой кувшин без дна хоть чем-нибудь.

Мне вспоминается Ирина, которая обратилась к психотерапии со мной с довольно распространенным запросом: бессонница, тревожность, раздражительность. Она была очень успешна в своей профессии, одновременно с этим — заботливая жена и мать. Ирина просто хотела, чтобы ей помогли избавиться от неприятных симптомов, мешающих стать максимально эффективной.

Сначала она с большим недоверием отнеслась к моим просьбам рассказывать сновидения и фантазировать. Ирина честно призналась, что, если бы не вызывающие доверие рекомендации знакомых, она бы ушла от меня довольно скоро, поскольку не видела смысла заниматься какой-то «ерундой». Но, будучи человеком дисциплинированным, сны все же записывала и записи приносила. И вот в образах этих сновидений мы смогли увидеть и сложные внутренние конфликты Ирины, и ее потребности, выходящие за рамки четкого функционирования семьи и бизнеса. Ирина смогла признать, что ее волнуют вопросы, связанные с этикой в обществе, что она чувствует в себе потенциал для влияния на коллективные процессы, ощущает желание использовать свою энергию, ресурсы и опыт для привнесения большей справедливости в жизни других людей. Осознав это, она занялась организацией достойного и важного социального проекта. Это, конечно, потребовало много сил и времени, но, как ни удивительно, давало и очень много новой внутренней энергии. Разумеется, ни бессонница, ни тревожность Ирину уже не беспокоили — она словно бы жила в настроении, в энергии другого качества, другого измерения.

Я с волнением вспоминаю одну из наших встреч, на которой Ирина, уже очень изменившаяся, более живая и спонтанная, более тонко чувствующая, ощутила слезы волнения и ошеломленно сказала: «Я даже представить не могла, что меня могут волновать такие глубокие вопросы! Я думала, что я совершенно простой, обыкновенный человек, а все эти сложные переживания — для каких-то особенных людей, и уж точно не для меня». Я спросила, что для нее сейчас значит это осознание другой себя. Ирина сказала, что чувствует уважение к себе. Уважение не к тому, чего она добилась в жизни, а именно к самой себе, вне зависимости от своих побед и поражений. И из этого нового отношения ей хочется проявлять себя ярче, быть честнее с собой и другими, делать больше, давать больше и получать от мира больше.

Такая трансформация, позволяющая проникнуться подлинным интересом и уважением к себе, дающая смелость делать что-то новое, более возвышенное и осмысленное, — это и есть духовное наполнение собственной жизни.

Интересно задуматься: для чего человек с самых ранних этапов своего существования начал создавать ритуалы, для чего пытался понять и объяснить окружающий мир и свою жизнь связью с чем-то большим, чем удовлетворение базовых потребностей? Казалось бы: изобрел палку-копалку — отлично! Стало больше еды и времени на сон и секс. Научились разводить огонь — супер! Жить стало безопасней. Разделились на охотников и земледельцев — еще лучше, больше жизненных удовольствий! Откуда же появляется потребность в проживании связи с чем-то глобальным, божественным, абсолютным, жажда размышлений о чем-то иррациональном? Ученые называют это религиозным инстинктом. Важно не путать в этом контексте переживание религиозности как глубокой веры и воцерковленность — в какой бы то ни было конфессии — как структуры организации повседневной жизни. В нашем случае слово «религиозный» понимается как инстинкт связи с чем-то духовным. И он неотъемлемая потребность именно человеческого вида.

Карл Густав Юнг, швейцарский психолог и философ, связывает эту идею со своей концепцией Самости и коллективного бессознательного. В работе «Нераскрытая Самость»[4], особенно в главе «Религия как противовес массовому сознанию», Юнг как раз и проводит различие между религией, которая связывает нас с Самостью, и вероучением, которое низводит нас до положения слуг внешних авторитетов. В целом его идея, которую он развивает на протяжении своей профессиональной жизни, которая является корнем его философии и которую мы, кстати, можем обнаружить и во многих религиозных системах — от сикхизма и индуизма до иудаизма и протестантизма, а также во множестве мифологий и философских концепций, — заключается в том, что существует некий абсолют, некая вечная и бесконечная, непознаваемая разумом энергия творения, всезнания. Иногда ее объясняют как энергию Единого Творца, иногда — как коллективный опыт всего человечества. Каждый несет в себе часть этой энергии, она центр его личности, сила его воплощения. Благодаря ей человек одновременно уникален и тождественен всему человечеству, поэтому говорят: «В капле отражается космос» и «Каждый человек — это целая вселенная». В юнгианской философии, например, эта неизмеримая вселенная смыслов называется коллективной Самостью, или Душой Мира (Anima Mundi), а часть этой вселенной в каждом из нас — индивидуальной Самостью. И наша задача — сохранять и развивать (или восстанавливать после травм) эту связь, этот диалог между индивидуальной и коллективной Самостью. Так наша жизнь в физическом воплощении обретает осмысленность, и мы освобождаемся от чувства мучительной пустоты.

Такая концепция избавляет нас от экзистенциального ужаса бесконечного одиночества и предлагает взять на себя ответственность не только за свое физическое и психологическое благополучие, но и за воплощение своей Самости или, иными словами, духовного начала, то есть ответственность за поиск и исполнение своего предназначения. Проще говоря: признавая идею связи индивидуального и коллективного, материального и духовного и развивая ее в себе, нам легче понять, что мы должны делать (и чего не делать) в жизни, чтобы чувствовать смысл, наполненность, интерес, уважение и любовь.

Наше духовное начало говорит с нами посредством сновидений, воображения, необычных ощущений, совпадений (которые мы замечаем), необъяснимых событий. Наша задача — отважиться верить, слышать этот голос, признавать, что у нас есть духовные и душевные потребности, а не только рациональные задачи.

Что, если предположить, что каждому из нас жизненно необходим более глубокий взгляд на себя и других, взгляд совершенно естественный и в каком-то смысле практичный? Практичный — потому что он помогает определить направление своей жизни, дает чувство, что вы дышите полной грудью даже в трудных обстоятельствах. Что, если все эти загадочные понятия: духовность, мистика, таинство — такие же простые и насущные потребности, как комфорт, признание и безопасность?

Практика наблюдений показывает, что именно игнорирование духовных потребностей может приводить к неврозам, болезням, тупикам и срывам. Часто человек приходит в кабинет психоаналитика с одним из распространенных запросов: кризис в отношениях, потеря интереса к жизни, тревога, страхи, физические симптомы, которым не находят объяснения врачи, просто хочет, чтобы его «починили», не позволяя себе признать, что ему может быть нужно что-то большее, чем существовать ладно функционирующим элементом своей социальной группы.

Многим людям бывает крайне трудно перейти от убеждения, что все наладится, если только «у меня будет достойный муж» / «красивая, добрая жена» / «ребенок» / «дом» / «мной будут восхищаться мужчины» / «мне будут отвечать взаимностью девушки» / «у меня появится миллион миллиардов денег» / «меня повысят в должности» / «откроется моя новая выставка» / «пройдет моя бессонница» / «я перестану бояться полетов» / «пройдут панические атаки» / «я похудею» / «я подкачаюсь» / «издам бестселлер» / «мама наконец скажет, что я лучше сына ее подруги…» — нужное подчеркнуть или добавить другое. Сюрприз: не факт. И даже, вероятно, наступит еще более сокрушительное разочарование: вроде все сделал как надо, всего достиг, а все равно чувствую себя негодным и нелюбимым. И это разочарование, скорее всего, приведет к еще более мучительным симптомам.

Мы с вами попробуем почувствовать принципы связи нашего тела и сознания с надличностным и глубинным, научиться доверять голосам души и духа.

Мы будем исследовать, казалось бы, понятные жизненные проблемы, с которыми сталкиваются очень многие, учитывая необходимость осознать их духовное измерение. К примеру: человек чувствует грусть и думает, что ему просто нужно стать веселым. Использует для этого подручные средства вроде любимой еды, алкоголя или же приказывает себе «не замыкаться» — идет в гости, на свидание или концерт. Кто-то, послушав блогеров или прочитав статьи о популярной психологии, решает, что грусть — это нормально, и просто пассивно смиряется со своим состоянием. А ведь очень интересно и важно узнать, что это за грусть, какая именно грусть посетила именно вас именно сейчас, она о чем? Может, пытаясь избавиться от грусти или просто бездумно оставаясь в ней, мы не слышим голоса души, которая что-то пытается нам сказать этим симптомом?

Например: может, что-то действительно идет не так? Что-то мешает нам быть собой и наша жизнь нуждается в изменении? Может, мы привыкли считать себя обычными людьми, но на самом деле нам важно не только чтобы вокруг было тепло и светло, но и чтобы на тарелке лежало что-нибудь вкусное? Может, мы способны искренне и глубоко переживать более глобальные процессы и нам не все равно, что творится вокруг? У нас есть энергия влиять на мир, а мы ее подавляем (на что, кстати, уходят немалые силы).

А может, эта грусть и вовсе соединит нас с глубоким духовным переживанием? Моя знакомая рассказывала о своем прадедушке: на его долю выпало немало бед — войны, репрессии, потеря жены, детей и дома, необходимость в одиночку заботиться о троих маленьких внуках. Однако все эти испытания он переживал стойко, спокойно и даже с улыбкой: «где наша не пропадала». Впрочем, иногда он плакал. Например, когда, переделав все бесконечные дела, ночью читал Евангелие. Он был старовером. Его внучка, мама моей знакомой, как-то проснулась, увидела его слезы и спросила: «Дедушка, ты о чем плачешь?» — «Я об Исусе плачу, о страданиях его незаслуженных и одиноких», — отвечал дедушка, обнимая внучку.

С повседневной точки зрения можно решить, что дедушка этот на самом деле не справлялся с трудностями и плакал от усталости о своих страданиях, но выбрал для внуков подходящее объяснение, чтобы их не пугать. С психоаналитической позиции можно предположить, что он проецировал на фигуру Иисуса Христа (Исуса у староверов) свою многострадальную судьбу. А можно посмотреть на это переживание с духовной точки зрения: иногда мы, правда иррационально, переживаем боль мира как свою совершенно искренне. Собственно, об этом и говорит христианский миф: Сын Божий пришел на землю страдать за всех людей. Так что, скорее всего, на разных уровнях своей психики и души дедушка, конечно, и заботился о своих внуках — чтобы переживание жизненных тягот было им по силам; и чувствовал себя Христом, а Христа — собой (как и каждый из нас немного Христос, немного Антихрист, немного Будда, немного Мокошь с Перуном, немного представители древнегреческого пантеона); и переживал сакральное ощущение боли и надежды всего человечества. Очень важно признать в себе и в других людях разные уровни глубины, а еще право на переживание. Это делает нас более объемными, живыми.

Вспомните какой-то ваш болезненный симптом или трудное переживание, от которого хочется избавиться. А теперь попробуйте рассмотреть его внимательнее и понять значение на трех уровнях:

• на повседневном уровне отношений с близкими;

• уровне своего внутреннего мира, личных переживаний;

• абсолютном уровне символических переживаний.

Например: человек боится летать на самолетах. На первом уровне это переживание неловкости, неудобства, которые могут быть связаны с чувствами злости, стыда. Стыда быть высмеянным и отверженным другими за свое несовершенство; злости на себя за то, что не можешь преодолеть страх и быть «нормальным». На этом уровне могут помочь когнитивно-поведенческие подходы: переформулирование мыслей, вызывающих страх, формирование ритуалов, помогающих лучше переносить стрессовое событие.

На втором уровне это встреча с осознанием своих ограничений, невозможности все контролировать, со страхом смерти. Здесь хорошим помощником будет психоанализ: какая часть меня боится? Какое переживание беспомощности в прошлом стало травматичным? Чем меня страшит смерть? Может, тем, что я еще не начинал жить по-настоящему?

А на третьем уровне может обнаружиться глубокое духовное переживание. И оно очень индивидуально: кого-то может охватить сострадание к планете, биосфера которой разрушается карбоновым следом технического прогресса. И тогда удобство и быстрота авиаперелетов отзовутся в душе ужасом от ущерба, который они наносят природе. Кто-то переживет ощущение хрупкости и родства: вот мы здесь, в этой титановой скорлупке, сидим рядом друг с другом — и в то же время бесконечно одиноки. А кто-то вдруг почувствует смесь ужаса и восторга от захватывающей дух несовместимости могущества человека и его беспомощности.

Почему, например, многие люди, даже определяющие себя атеистами, признаются, что в самолете, особенно при турбулентности, начинают молиться? Поверхностный ответ: потому что очень страшно. Согласно поговорке, «как тревога — так до Бога». А более глубокий ответ таков: в ситуации, когда мысли отвлекаются от повседневных хлопот, каждый из нас может почувствовать связь со Всевышним — с неким непознаваемым абсолютом.

Таким образом, получается, что если мы поспешим бороться с симптомом (например, со страхом полетов) на самом первом уровне — найдем хорошего когнитивного терапевта с проверенными протоколами или подберем подходящие медикаменты, — то мы лишим себя возможности увидеть свою же глубину и высоту одновременно. Потому что на втором, а особенно на третьем уровне проявляется наша личная мифология, наша внутренняя поэзия.

Только так, пытаясь понять, выучить язык духа и души, мы можем разрешить наш фундаментальный внутренний или внешний конфликт. Наша задача — укрепляться в уважении к своей глубине, осознании своей значимости и значимости других вокруг нас. Вера в связь каждого с чем-то надличностным, сверхматериальным дает ощущение особой силы и достоинства, переживания особой духовной красоты чувств, мыслей, поступков в нашем далеко не совершенном мире.

Когда человек позволяет себе поверить, что он (она) не просто отпетый лентяй и презренный слабак или зависимая жертва обстоятельств и воли других людей, неспособный(ая) не то что жениться (выйти замуж) и построить, пусть и в ипотеку, дом, как все нормальные люди, и просто выполнить квартальный план по работе и перестать быть слабым и уязвимым; когда разрешает себе осознать, что на самом деле душа его где-то и когда-то была предана — окружающими и/или им самим, и теперь нужно услышать ее, понять ее язык и пойти за ней, — все становится иначе. Человек начинает уважать и себя, и других, и жизнь его из тревожной превращается в интересную (хотя и не становится от этого проще).

Подсказки и приглашения духовного

Однажды Андрей шел по улице в самом скверном настроении. Да и улица была довольно скверной — серой и унылой, протянувшейся на стыке промышленной зоны и старых многоэтажек. Кроме того, место, в которое Андрей шел, его не вдохновляло: там должно было проходить собеседование, не обещавшее особых карьерных перспектив. Андрей согласился пойти скорее для очистки совести перед сочувствующей подругой, которая предложила его на эту позицию, да и от отчаяния. Он переживал период полного провала по всем фронтам: из-за конфликта с конкурентами потерял прекрасную позицию в большой корпорации, случайно разбил вдребезги свою дорогую машину, заболел какой-то вялотекущей гадостью, лишающей его сил, обидно расстался с любимой девушкой — та устала ждать, пока он снова начнет нормально зарабатывать. В общем, совсем не то настроение, чтобы начинать работу в каком-то экологическом стартапе. Мимо проехал грязный автобус и обрызгал Андрея жижей из лужи, мутной от реагентов. «Пока, дорогие штаны из прошлой жизни, — зло подумал Андрей, — такое не отстирывается». Он закашлялся: промышленные трубы неподалеку вовсю чадили.

И Андрей вдруг задумался: «А если я сейчас просто задохнусь этим дымом и умру, что изменится на земле? Честный ответ: ничего. От этого ни-че-го не изменится». И ему стало не по себе. Он даже остановился. Вот были у него деньги, красивая машина и подружка, тоже красивая, теперь нет ни того, ни другого, ни третьего. Ну, допустим, он приложит сверхусилие и у него снова появятся машина, деньги и подружка — и что? Андрей слышал какую-то оглушающую пустоту в голове и, не в силах ее выдерживать, даже вслух решительно сказал: «Я так больше не хочу!» Проходившая мимо старушка шарахнулась в сторону. И вдруг…

Андрей увидел на небе двойную радугу. Впервые за свою тридцатипятилетнюю жизнь. На небе, которое за полминуты до этого выглядело как застиранное до дыр больничное одеяло. Радуга сияла, источала такой чистый цвет, такую энергию, что Андрей залюбовался. Он чувствовал, как этот свет и энергия словно наполняют его, отчего даже выпрямился и задышал легче. И ощутил какой-то особый трепет внутри, где-то там, где, по его представлениям, могла располагаться душа (у тех, кто верит в существование души, конечно. Себя он обычно к таким не относил).

Для Андрея этот момент стал поворотной точкой. В каком-то особом состоянии душевного подъема он пришел в офис на собеседование, и все, что там происходило, перевернуло его жизнь и карьеру. Он почувствовал, что здесь сможет делать что-то действительно полезное, заметное. Он больше не будет эксплуатировать свои навыки и знания лишь для увеличения банковского счета, а применит их, чтобы достигать более высоких, наполненных смыслом целей. Это особенное чувство всегда трудно объяснить другим, а часто даже и не хочется — настолько это интимное переживание. Андрей почувствовал, что может поделиться им только с подругой, которая много лет была ему «своим парнем» и предложила пойти на это собеседование. Она смогла понять его, Андрей оценил это и почувствовал, что и ее теперь видит по-другому. У них начался роман, нежный и искренний, какого еще не было в жизни Андрея. Вскоре они собираются пожениться.

Андрей рассказывал об этом на психоаналитической сессии и говорил, что лишь позже смог рационально сформулировать суть своего переживания при той встрече с радугой: он осознал — не просто от ума, а как-то всем нутром, что долгие годы он предавал себя, выхолащивал свою жизнь, чтобы соревноваться с кем-то, часто даже воображаемым, а эта удивительная радуга стала для него символом настоящего смысла. Ведь в ней нет практичного мотива, нет выгоды, нет конкуренции, она просто есть, потому что она есть, она хороша сама по себе, у нее есть свое место и задача во Вселенной, и это неоспоримо и несомненно просто по факту ее появления на свет.

«Ну и что, — можно спросить, — кто из нас не видел радуги? Даже, может, и двойной». Обычное атмосферное явление. Понятно, что в таком сером месте она смотрелась особенно выигрышно. Что в этом особенного? Ну собрался парень, взял себя в руки — и все наладилось. Так-то оно так, да только сколько раз Андрей, как и многие другие, ни пытался рационально взять себя в руки, все было безуспешно. А вот случилось что-то такое необычное и необъяснимое — и все изменилось.

Такие ситуации, когда наше внутреннее переживание вдруг встречается с каким-то внешним событием, вроде бы случайным, но заставляющим нас чувствовать особый трепет, когда мы вдруг можем пережить озарение, увидеть ситуацию или всю свою жизнь по-новому, — особенные феномены. Карл Густав Юнг назвал их синхронией. В одноименной работе[5], написанной им при сотрудничестве с физиком, нобелевским лауреатом Вольфгангом Паули, он исследует связь подобного субъективного переживания и физических законов и высказывает гипотезу о принципе иррациональных связей. Юнг и Паули предполагают, что в мире существует категория обстоятельств, которые связываются смыслом, а не причинно-следственными мотивами.

Иногда мы называем такие случаи совпадениями. Но чем будет отличаться совпадение от переживания синхронии? Вот, например, история, которую рассказала мне знакомая, назовем ее Анна.

Анна летела к своему жениху в другой город, где они должны были пожениться. Она очень тревожилась, была напряжена, что, впрочем, вполне объяснимо в такой ситуации. Уже перед посадкой в самолет Анна с ужасом обнаружила, что потеряла помолвочное кольцо. Где?! В кафе? В уборной? Соскользнуло с пальца по пути? Будто одержимая, Анна бросилась искать по всему аэропорту. Она даже представить себе не могла, что прилетит к жениху без этого кольца, которое он так долго выбирал и так торжественно дарил ей. В панике она даже не услышала объявлений по громкой связи о том, что посадка на ее рейс заканчивалась и что ее вызывали особо. Анна летела без багажа, так что в какой-то момент самолет просто улетел без нее.

Для Анны тогда время будто остановилось, и она испытала необычное состояние: трепета и покоя одновременно. И тут в зоне ожидания Анна увидела Михаила, свою первую юношескую любовь. Они не встречались много лет, были счастливы увидеться, и это было какое-то необыкновенное переживание Анной себя — будто она вернулась домой из утомительного путешествия.

Если бы это был романтический фильм, то, конечно, для большего эффекта стоило бы придумать, что Анна и Михаил вскоре поженились, родили детей, построили дом, посадили деревья, и только смерть разлучила их, но — нет. В реальной жизни эта остановка и встреча иррациональным образом заставили Анну по-новому взглянуть на ее отношения с женихом и признать, что она не хочет за него замуж, вообще не хочет быть с ним, несмотря на то что объективно он неплохой человек. Да, ей льстят его серьезные ухаживания, ее успокаивают его материальные и социальные перспективы, но она его не любит. Не любит так, как когда-то любила Михаила. И дело не в том, что она поняла: ей нужен только Михаил, — нет. Михаил уже был счастливым мужем и отцом троих детей, и к этому, сегодняшнему Михаилу Анна не чувствовала влечения. Но своим появлением он помог ей вспомнить себя любящую. И эту разницу между собой любящей и собой равнодушной больше невозможно было отрицать или игнорировать. Неурядица с кольцом дала Анне время опомниться и признать, чего она хочет на самом деле.

Если бы это было просто совпадение, а не рационально необъяснимая встреча внутреннего переживания и внешних событий, разумная и практичная Анна, обнаружив пропажу кольца и видя, что самолет уже готовится к взлету, наверное, просто оставила бы номер телефона на стойке информации и попросила сделать объявление: вдруг кто-то найдет кольцо и сможет переслать ей. Даже если бы она все же опоздала на самолет, то спохватилась бы и полетела следующим рейсом. Также она бы признала, что, конечно, жених расстроится из-за пропажи кольца, но он тоже адекватный человек, и это событие не станет концом света. Словом, вся эта история выглядела бы как хлопотная заминка — не более. Но для Анны досадная потеря кольца обернулась глубоким переживанием своего истинного «я», своих настоящих желаний, своего протеста, нежелания предавать себя в самом глубоком и уязвимом — в вопросе отношений и привела к дальнейшим глобальным переменам в ее жизни.

Особенные душевные события, подобные тем, что пережили Андрей и Анна, сопровождаются деталями, в которых мы можем распознать метафоры: нетрудно увидеть, что потерянное помолвочное кольцо может стать символом отказа от этого союза, и глубже — избавления от оков, а двойная радуга — символом прояснения атмосферы, множественности вариантов, особенной встречи.

Можете ли вы вспомнить какие-либо особые события в своей жизни, которые трудно объяснить, но которые существенно повлияли на вас? Попробуйте погрузиться в них как можно глубже, почувствовать себя как тогда.

Попытайтесь вспомнить, в особенности свои телесные ощущения, где и как вы чувствовали этот трепет, или подъем, или волнение? Хорошо запомните это ощущение.

И тогда в ситуациях растерянности, запутанности вы сможете задействовать телесную память, чтобы вспоминать и воссоздавать это чувство. Оно, в свою очередь, поможет прояснить текущую ситуацию.

Теолог Рудольф Отто в своей книге «Священное»[6] пишет, что духовный, иррациональный опыт приводит человека к реальности, превышающей его рациональное познание. То есть, уделяя внимание вещам, казалось бы, непрактичным, необъяснимым и непредсказуемым, мы на самом деле учимся точнее и шире понимать самую обычную реальность. Отто также вводит понятие «нуминозного», образуя его от латинского numen, что означает «божественная воля», «божественное присутствие». В нашем контексте мы рассматриваем это не только в значении христианского понятия Бога, но и в более широком — как абсолютное и масштабное в сравнении с человеческим. Исследователь описывает переживание нуминозного как состояние особого возбуждения, торжественного благоговения, умиления и трепета одновременно. Причем часто этот трепет бывает не только нежным: описываемое состояние похоже на то, что богословы называют «страх Божий» — глубочайшее переживание ужаса и восторга одновременно. Ужаса и восторга перед чем-то грандиозным и всеобъемлющим. Ошеломляющего признания того, что мы, будучи обычными людьми, способны ощущать присутствие чего-то большего.

Энергия нуминозного поистине колоссальна. Это она помогает нам решаться на что-то значительное, видеть себя и жизнь совсем иным зрением, созерцать, как описывают буддистские учителя, мир без иллюзий.

Важно отметить, что, как ни странно, у многих людей приближение к нуминозному, сакральному, божественному вызывает чувство неловкости и даже стыда. Как-то в частном разговоре мой коллега признался, что ему как будто становится стыдно, когда его клиенты начинают говорить и чувствовать на сессиях что-то особенное, погружаться в глубины и воспарять в высоты. Я удивилась: почему? Не то ли это, к чему мы и помогаем продвигаться людям? У Юнга есть мудрая мысль, что в психоанализе человек не столько решает свои насущные проблемы, сколько признает их несущественными и формирует для них другие, более зрелые паттерны поведения. А высвободившиеся внимание и энергию направляет на действительно глубокие вопросы внутреннего мира. То есть, по сути, человек просто перерастает рутинные проблемы. Коллега согласился, что это странно — испытывать стыд там, где стоило бы радоваться. И, прислушавшись к себе, он описал природу этого стыда: «Кто я такой, чтобы признавать себя активным участником таких великих процессов: Духовного Развития, Индивидуации, Исполнения Предназначения, Связи с Божественным?..»

Почему так происходит? Часто мы испытываем стыд в ситуациях неравенства, подчинения, когда есть реальный или воображаемый оценивающий взгляд свыше. Если мы относимся к духовному, сакральному только как к суровому всевидящему оку или как к всемогущему абсолюту, требующему подчинения и самоуничижения, переживание стыда будет, разумеется, уместным. Но если предположить, что человек и природа, человек и божественное, человек и абсолют — партнеры? Что Богу человек необходим так же, как человеку Бог? Чтобы было проще представить полное партнерское равенство, где оба могут обладать разными качествами, но одинаково нуждаются друг в друге, чтобы на нас не давила разница между сакральным величием и малостью человеческой, давайте вообразим океан и озеро. Разница в размерах наглядна. Но даже неглубоких знаний об устройстве нашей планеты достаточно, чтобы понимать, что и океан, и озеро являются частью одной системы и неразрывно взаимосвязаны. Недостаточно для планеты и человечества одного океана, так же как недостаточно и одного озера. То же самое и во взаимоотношениях малого человека и большого Бога (или космоса): нет одного без другого. И именно духовность является тем, что нас связывает.

В Евангелии от Иоанна говорится про то самое слово, которое было в начале и было у Бога, и было Бог: «В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков». Почему мы опираемся на такого рода сакральные тексты? Потому что мы предполагаем, что они были записаны авторами в моменты особой связи с чем-то надличностным. Чрезвычайно полезно вдумываться и представлять прочитанное в виде образов, может быть даже абстрактных. И вот если мы вообразим этот пассаж, мы увидим, что он иллюстрация единства и невозможности определить, «что было раньше — курица или яйцо». Получается, что начало начал, смысл существования для людей исходит от божественного абсолюта, но внутри самого абсолюта — свет человеческий. То есть свет человеческий питает абсолют, чтобы абсолют питал свет человеческий. Совершенно завораживающая закольцованность, неразрывность связи человека и Бога — в самом широком толковании.

Как будто это очевидно: и христианский миф, и буддистский, и многие другие описывают воссоединение божественного и человеческого, воплощение духа создателя в теле человека. Из этой картины мира меняется самоощущение: если человек — партнер Бога в широком смысле этого понятия, то не остается места стыду бесправного подчиненного. Конечно, стыд можно переживать, предавая себя, предавая свою душу. Но вместо этого можно чувствовать гордость и благоговение.

Что же делать, чтобы укрепляться в таком ощущении себя — честного, вдохновенного и воодушевленного партнера? Мы обсуждали выше, что мировая душа, божественное, сакральное приглашает нас к диалогу. Но если речь о партнерстве, важно помнить, что это двусторонний процесс. Ведь не бывает настоящей дружбы, когда только один стремится навстречу, а второй лишь пассивно подчиняется. И тогда возникает важный вопрос: как мы сами можем приглашать духовное к диалогу?

Во-первых, нам необходимо сознательное намерение для этого. Проще говоря, нужно удерживать это желание встречи в своем сознании. Когда мы влюбляемся в кого-то или увлекаемся каким-то проектом, мы все время мысленно возвращаемся к этому человеку или этой работе. Связанные с ними переживания так насыщены и захватывающи, что становятся реальностью, эмоциональной воплощенностью. То же самое и с идеей о своей сопричастности коллективному абсолюту. В ней можно купаться с наслаждением, как в чистой реке. Важно пестовать эти мысли, идеи, образы, заботиться о них, не забрасывая, не отвергая.

Во-вторых, нам нужно создать условия для такого контакта. Найти время, место, силы. Очень важно прислушиваться к себе. Мы все — разные.

Кому-то будет комфортно входить в такой контакт на пять минут несколько раз в день.

Кому-то комфортнее погружаться в подобное медитативное состояние на часы.

Кому-то нужна абсолютная тишина.

Кому-то, наоборот, легче почувствовать духовную связь в гуще людей.

Кому-то — на природе.

Кому-то — в своей комнате.

Кому-то поможет создание своего алтаря — специального места с предметами-воспоминаниями, образами, наводящими на духовные размышления.

Кому-то интереснее бродить по незнакомым местам и спонтанно примечать знаки диалога в окружающем пространстве.

В-третьих, необходимо создание своего индивидуального ритуала для настройки на диалог с духовным, и еще — рутины, то есть предсказуемого и привычного обращения к такому диалогу.

Некоторых людей очень впечатляют эмоции, которые им доводится переживать, когда они посещают особые духовные места, мировые святыни, специально организованные мероприятия. Это прекрасно и важно. Но кроме таких моментов нам необходим повседневный духовный опыт. Любовь не строится на редких, захватывающих дух приключениях. Для настоящих, глубоких отношений необходимы постоянство, спокойное время и пространство: тогда мы можем разглядеть то, чего не увидишь в спешке.

В-четвертых, важно найти свои индивидуальные способы приглашения бессознательного к встрече.

Есть люди, которые входят в контакт с духовным, занимаясь чем-то творческим — рисуют, лепят, поют, танцуют.

Другие молятся.

Третьи медитируют.

Четвертые используют практики из разных религий и духовных школ.

А кому-то достаточно всего лишь закрыть глаза (или даже не закрывать) и просто немного подождать, сохраняя готовность к встрече и диалогу.

Важно быть любопытными и открытыми миру: читать, смотреть, пробовать. Человечество накопило богатый опыт различных способов и техник встречи с духовным. Но важно не копировать их механистически, а прислушиваться, что подойдет именно вам, помнить о возможности сочетать разные подходы.

Нам важна не преданность форме, а поиск своего уникального содержания.

Есть также люди, которым вообще ничего особенного не нужно: они просто разговаривают и естественным образом находятся в контакте с духовным. И удивляются: а как может быть иначе? Зачем какие-то специальные способы для самого простого, природного состояния на земле? Состояния связи с тем, что тебя порождает.

Можно вспомнить христианских мистиков-исихастов, которые стремятся к непрерывной молитве на протяжении всей жизни. Им для этого требуются сложные техники и упражнения, которые они практикуют на протяжении многих лет, и жесткая самодисциплина. Однако я говорю и о совсем бесхитростных людях, которые специально не учатся общению с духовным, потому что не предполагают, что этому нужно учиться. Может, вы и есть такой человек?

Практически все религиозные системы от момента своего появления разделяются на две параллельно развивающиеся ветви, которые иногда конфликтуют между собой, иногда дополняют друг друга. Пользуясь терминами, например, из иудейской религии, мы можем обозначить их как талмудический (то есть толковательный) и мистический подходы.

Духовность может познаваться преимущественно через логику, правила, формулирование системы, попытки выстроить доказательную и причинно-следственную базы учения. Но духовность может восприниматься и через непосредственный мистический иррациональный опыт. Все зависит от личности человека.

Философ и психолог Уильям Джеймс в книге «Многообразие религиозного опыта»[7], сам будучи человеком чрезвычайно рациональным, обозначает мистицизм следующими основными признаками.

«Неизреченность» — мистический опыт контакта с божественным невозможно в точности структурно описать, также его невозможно мультиплицировать или передать как протокол. Джеймс сравнивает этот опыт с музыкой, для которой нужен особый слух, и с влюбленностью.

«Интуитивность» — человек получает некую информацию без участия рационального, это такое знание без знания.

Также Джеймс обозначает мистическое ощущение жизни «космическим сознанием» и, ссылаясь на Гегеля и других философов, описывает совершенство человеческого существа, в природе которого заложены иррациональные способы познания.

При этом не стоит думать, что мистическое постижение доступно исключительно людям, глубоко погруженным в какую-либо религиозную традицию и практику. Вот пример: легендарная католическая святая, основательница монашеского ордена кармелиток, первая испанская писательница и мистик Тереза Авильская в автобиографии и в книге «Внутренний замок»[8] описывает опыт ошеломляющего прозрения и постижения сущности божественной Троицы как особой целостности во время длительной молитвы. Понятно, что образ всей ее жизни был ориентирован на глубокую воцерковленность, регулярные молитвенные практики.

Однако недавно близкая подруга поделилась со мной необъяснимым мистическим переживанием, открывшим ей суть той же Троицы и неописуемое чувство постижения целостности, очень близкое описаниям Терезы Авильской. При этом подруга — совершенно светский человек. Правду сказать, это переживание она испытала, когда случайно, импульсивно зашла в безлюдный собор. Но это, скорее всего, сыграло вспомогательную роль: просто знакомая оказалась в месте, где есть все условия, чтобы отвлечься от будничных мыслей и погрузиться в созерцание.

Конечно, здесь работает тот же принцип, что и с любым другим навыком: чем больше мы практикуем, тем более прочный, глубокий опыт получаем. Человек, подобный Терезе Авильской, может чаще и больше пребывать в контакте с духовным и из этого особого состояния делать выводы о себе и мире, принимать решения более уверенно, с большим пониманием себя. Для тех же, кто, как моя знакомая и большинство людей, не имеет навыка регулярного общения с бессознательным, такие опыты подобны захватывающим дух, навсегда меняющим представление о мире и себе, но редким вспышкам.

Для того чтобы на нас что-то снисходило, нам хорошо бы пытаться к этому восходить. Настолько, насколько каждый из нас может. И здесь важно понимать, чувствовать, какой вы. Если вы знаете себя как человека рационального, то вам больше подойдут объясняющие, «талмудические», структурно организованные способы связи с духовным.

Например, руководство по духовным практикам, написанное Игнатием де Лойолой[9], также легендарным католическим святым, основателем ордена иезуитов, содержит детализированное описание молитв, медитаций, образов. Упражнения рассчитаны на четыре недели, в течение которых Лойола предлагает следовать четкому плану для постижения состояния возвышенности и очищения души. Такой подход будет весьма поддерживающим для рационального, структурного человека.

А если вы больше эмоциональный, чувствующий человек, то вам лучше идти интуитивным, мистическим путем: быть настроенным на встречу и просто ждать особого состояния. Примером может послужить биография знаменитого саксонского мистика Якоба Бёме. Он был простым сапожником, которому нравилось на досуге читать духовные книги. Но однажды его посетило видение, открывшее ему суть человека и фундаментально изменившее понимание жизни. Впрочем, Якобу понадобилось еще много лет, чтобы отважиться передать свое знание другим и написать легендарный трактат «Аврора, или Утренняя заря в восхождении»[10].

Для кого-то весьма полезным будет записывать свой опыт познания буквально в виде наставлений и откровений, как средневековый итальянский философ и теолог Фома Аквинский или древний христианский святой Иоанн Дамаскин. Это очень структурные тексты, где все, даже неосязаемое и непознаваемое, разложено по пунктам и где есть четкий план, выстроенный на причинно-следственных связях.

Можно поступить иначе: вести записи в художественной, метафорической форме, как это делал, например, испанский святой, поэт и мистик Иоанн Креста в своих поэмах «Духовная песнь» и «Темная ночь». Вот так он изображает переживание встречи человеческой Души и божественного Духа в «темной ночи» душевных метаний и сомнений:

О ночь, нежней рассвета!

О ночь, что провожатой мне служила!

О ночь благая эта,

что с Милым обручила[11].

Или арабский мистик, художник, писатель Джебран Халиль Джебран, размышляя в трактате «Пророк» о переживании страха смерти:

Жизнь и смерть едины, как едины река и море.

В глубине надежд и желаний лежит молчаливое знание запредельного.

И как семена, спящие под снегом, сердце видит сны о весне.

Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность. Страх перед смертью —

Лишь трепет пастуха, стоящего перед царем,

Который возложит на него руку в знак милости.

Разве в трепете не таится радость от того, что он будет отмечен царем?[12]

А вот, например, великий иудейский визионер Исаак Лурия, основатель каббалы, не оставил ни одного сочинения. Когда его спрашивали, почему он не пишет книги, он отвечал: «Это невозможно: выразить на бумаге то, что воспринимает душа». Откровения Исаака Лурии записывал его ученик Хаим Виталь, причем он утверждал, что учитель приходил к нему даже после смерти — в сновидениях, чтобы сообщать пророчества.

Также не оставили письменных свидетельств основатели хасидизма. Они тоже утверждали, что относящееся к мистической сфере не выразить словами, что это может быть лишь прожито. Да и Христос, как мы знаем, не писал сочинений, а обращался к людям только с устным словом, а уж Евангелия — «благие вести» о его учении — писали его ближайшие последователи.

В общем, важно, чтобы контакт с духовным для каждого человека был действительно похож на любящие, подходящие, свойственные именно ему. Анри Бергсон в книге «Два источника морали и религии» пишет: «Упрекая мистицизм в том, что он выражается на манер любовной страсти, забывают, что любовь началась как плагиат у мистики и у нее заимствовала ее жар, ее порывы, ее экстазы»[13]. Звучит иронично, но суть метафоры, на мой взгляд, здесь передана верно. Когда мистицизм упрекают в том, что он изъясняется на манер любовной страсти, то забывают, что именно любовь начала с плагиата у мистики, именно она заимствовала у нее ее пыл, порывы, экстаз; используя преобразованный ею язык страсти, мистика лишь вернула свое достояние.

Замечательно, если каждый из нас ищет свою особую форму сотрудничества разума, души и духа, которая может включать в себя и правила, и ритуалы, и дисциплину, и — свободное парение, пребывание в неизвестности, спонтанность.

Например, глубинная аналитическая психология предлагает метод так называемого активного воображения и различные способы работы со сновидениями. Позже мы еще обратимся к этим возможностям.

Кроме всего названного выше, важно учиться различать работу души, поиск контакта с духовностью и, наоборот, избегание такого контакта. Потому что, как ни странно, для несведущего человека эти процессы могут быть похожими по форме.

Часто, к сожалению, всевозможные ритуалы — религиозные или псевдоэзотерические — могут создавать иллюзию духовности, но на деле являться поверхностной имитацией. В лучшем случае такие практики просто не имеют смысла, лишь тратят время и силы. В худшем — рождают чувство глубокой растерянности, поскольку не приносят никакого наполнения, не исходят из глубины и не проникают в глубину. Тогда человеку начинает казаться, что он ленивый, недостойный, что надо больше стараться. Он уделяет все больше внимания механистичным, подражательным ритуалам, и это, в свою очередь, усиливает ощущение пустоты и обмана. Получается замкнутый круг.

Еще пример: возьмем для сравнения активные фантазии и пассивные грезы. В первом случае мы будем сознательно следовать заранее выбранному медитативному образу или спонтанно возникшему образу-переживанию, поразившему нас эмоционально. И в этом пути мы можем прийти к необыкновенным осознаваниям, услышать зов предназначения, увидеть направления своего Пути.

Во втором же случае мы будем лишь мечтать о победах, о покровительстве, о чудесах, избавляющих нас от необходимости разбираться с проблемами и трудиться, таким образом отвлекая себя и от трудностей реальной жизни, и от прозрений жизни внутренней.

Как распознавать и различать влечение к духовному и избегание контакта с ним? Необходимо быть честным с собой и научаться понимать свои мотивы. Влечение к духовной жизни, как и к жизни в любви, будет окрашено активным мотивом творческого любопытства, а избегание — мотивом найти способ получить все, не делая ничего. Как я уже упоминала, здесь видна разница между партнерской — свободной и ответственной — позицией в отношениях и иерархичным подчинением.

Хочется еще раз подчеркнуть основную идею: духовная жизнь, как и любовь, — это привилегия, доступная каждому. Нам просто нужно быть настойчивыми в поиске самой подходящей формы контакта с ней.

Одна из моих пациенток, назовем ее Катериной, несколько лет назад пришла в терапию в тяжелейшей клинической депрессии. Я очень сомневалась, что удастся обойтись без госпитализации, настолько тяжелыми были ее симптомы. Из-за своего состояния Катерина практически не могла общаться, ей вообще трудно было нормально функционировать, в тот период она была полностью зависима от заботы ее мужа. Катерине было трудно отвечать на фактические вопросы о себе, но при этом, что меня совершенно поразило, в ответ на просьбу описать свое состояние в данную минуту она довольно детально и впечатляюще представила точный, словно созданный талантливым чутким художником, образ своей депрессии. Это вдохновляло. Я почувствовала, что Катерина в контакте со своим бессознательным, а значит, надежда есть. И решила в терапии идти через работу с образами (не исключая, конечно, консультаций с врачами, а также работы с телесными симптомами и прочих рациональных аспектов).

Недавно Катерина, состояние и жизнь которой кардинально изменились с той нашей первой встречи, пришла с сияющим взглядом, практически парящей в какой-то особенной легкости самоощущения, и рассказала сон. Это был не обычный сон, а такой, который можно характеризовать термином «люцидное», или «осознанное», сновидение. Находясь в этом состоянии, человек, не просыпаясь, осознает, что он видит сон, и благодаря этому может активно участвовать в диалоге с бессознательным.

Люцидные сны ценятся теми, кто их практикует, за возможность переживания необыкновенной благодати, радости и наслаждения своим бытием. Считается, что для обучения люцидным сновидениям нужны годы специального тренинга с учителями, но Катерина ничему такому специально не училась, она, можно сказать, обычный человек, с обычной профессией, без каких-то эзотерических знаний. Возможность погружаться в осознанные сновидения естественным образом пришла к ней благодаря вниманию к себе, уважению к своему внутреннему миру. Описывая свой сон, Катерина сказала: «Теперь я точно знаю, что мир духовного, бессознательного так же реален, как рациональный, материальный мир, и от этого мне так хорошо, так надежно, так спокойно. Я увидела себя и мир гармонично и целостно».

Где еще сегодня искать духовность и ее ритуалы?

Бывает, что встреча с особым духовным переживанием врывается в нашу жизнь внезапно, сама собой — в виде необъяснимого чудесного факта, ошеломляющего знакомства, мистического озарения, как будто «падает с неба». Это могут быть и счастливые случаи — спасение, удача, наслаждение, и трагические — переживание клинической смерти, потеря. Такие события и моменты внезапно и бесспорно открывают для нас иное измерение бытия, смысла.

А бывает, что обстоятельства, в которых мы находимся, постепенно ведут нас к духовности в повседневной жизни (или, во всяком случае, предлагают такую возможность). Например, мы можем познакомиться с особым человеком: с Учителем, возлюбленным или возлюбленной, которые будут приносить в нашу жизнь какую-то ранее не изведанную реальность. А бывает, что и несчастья приводят к духовности. Так, неизлечимые болезни, собственные или близких, заставляют нас переживать потерю смысла, и возникает потребность найти этот смысл в чем-то, кроме физической реальности, которая нас так подвела. Или, скажем, войны, катастрофы, где материальная реальность и здравый смысл также терпят полный провал. В таких обстоятельствах душа ставит нас перед выбором: оставаться на прежних рациональных позициях и как-то справляться с полной, опустошающей бессмыслицей победы деструктивного зла в своей жизни (а для многих людей, живущих исключительно материалистическими убеждениями, эта жизнь воспринимается как единственная, и потому переживать разрушение привычного миропорядка в миллион раз более непереносимо) или попробовать обратиться к какой-то иной картине мира и бытия.

Уточним, что речь не идет о попытках эскапизма, избегания реальности, самоуспокоения вроде: «Я все равно ни на что не влияю, так что, пожалуй, совершу какой-нибудь вычитанный в интернете ритуал, и пусть все само собой как-то наладится». Люди часто выбирают такой вариант, но сейчас не об этом. Мы говорим о сознательном, волевом решении допустить идею нового измерения, новой системы координат собственной значимости. Поиск истинно духовного — это всегда позиция активного партнера. Конечно, размышляя в метафорах «бога» или «богов» любой конфессии, или коллективной «самости», или «космоса», или «природы», мы понимаем, что ресурсы отдельного человека и абсолюта несоизмеримы. Но тем дороже такая позиция: готовности и желания привносить в отношения то, что можешь привнести, не оценивая и не обесценивая.

Снова вспомним идею о том, что Богу нужен человек так же, как человеку нужен Бог. А иначе зачем, как во всех религиозных мифах, богу или богам создавать этого самого человека? Живи себе один, такой всеобъемлющий, в своей авраамической, монотеистической традиции, и наслаждайся! Ну или — веселитесь себе славной компанией на Олимпе или еще где-нибудь в политеистических религиях, зачем вам эти хлопоты с людьми? Или даже в теориях нетеизма, как в джайнизме: зачем бы вообще сформировалась такая концепция — взаимоотношений человеческого существа и природной жизненной силы?

Выходит, что это естественное свойство, потребность нашей психики, души — стремление к парности, к диалогу, к партнерству человеческого эго и некоего непознаваемого абсолюта. Средневековый мистик-пантеист Мейстер Экхарт писал, что глаза, которыми каждый из нас смотрит на Бога, равны глазам, которыми Бог смотрит на каждого из нас[14]. То есть наш взгляд на абсолют, на духовную сущность един со взглядом абсолюта, тождественен в переживании потребности видеть и быть увиденным, в знании и незнании, в поиске и обретении любви. Естественным образом возникает следующий вопрос: а на каких же принципах, в какой форме этот диалог, эти отношения могут складываться?

Если мы взглянем на истории человеческих отношений, особенно отношений страсти, влюбленности, любви и партнерства, то нам нетрудно будет выделить те из них, где при встрече случался яркий взрыв, возможно меняющий представления о себе и любви в целом. Но это может остаться разовым приключением, ошеломлением, испытанием или курьезом. Это может стать событием, которое невозможно «развидеть», которое как-то поменяет картину мира, а может быть вытеснено, забыто или обесценено, помещено в категорию обычных воспоминаний вроде: «А вот был еще такой случай». И тогда человек остается один на один с этим опытом.

А бывают истории, которые начинаются с такой вспышки, но потом участники события поступательно и кропотливо выстраивают отношения, привносят себя в них, встраивают их в свою привычную жизнь. Это дарит радости и находки, но в то же время — трудности и страхи.

Представим, что то же самое происходит с нашей духовной жизнью. Мы можем пройти через нуминозное, потрясающее, выходящее за рамки обыденности событие, которое так и останется единичным, изолированным от течения индивидуальной истории, непостижимым фактом. А можем, испытав подобный опыт, начать развивать эти взаимоотношения. И тогда, как и во взаимодействии с партнером, нам понадобятся ритуалы, обычаи, рутина общения. То есть то, что неизбежно формируется в каждой паре и составляет, скажем так, плоть отношений.

Есть и другая модель выстраивания партнерства. Представим человека, который чувствует внутреннюю маету, насущную потребность в парности, в особом контакте с другим. Но при этом с человеком ничего ошеломляющего и сверхъестественного не происходит. Однако он так явственно ощущает это желание встречи, что начинает сам двигаться к возможным отношениям. В реальной жизни отношений между людьми это происходит, когда мы шире и смелее открываем свое сердце и свой взор и смотрим иначе на людей вокруг — давно привычных или пока неизвестных. Добавляем в свою жизнь дополнительные возможности для знакомств, которые предлагает нам окружающая среда. И тогда мы можем распознать того, с кем сумеем зарождать и выращивать отношения (или хотя бы попытаться это сделать).

То же самое — в случае духовного партнерства. Необязательно переживать что-то экстраординарное, что называют «чудом», «выходом из тела» или «озарением». Можно быть внимательным к себе, чувствовать внутри эту назревшую потребность контакта и, с уважением относясь к ней, искать встречи и пробовать привносить в свою жизнь духовность.

Для кого-то проще и понятнее пробовать присоединяться к каким бы то ни было уже существующим распространенным религиозным системам. Об этом мы говорили в предыдущей главе.

Кого-то привлекут группы, сообщества — поэтические, художественные, экологические, эзотерические, то есть тоже ориентированные на постижение некоего духовного абсолюта, но не связанные с конкретной религиозной традицией.

А кому-то ближе индивидуальный поиск собственной системы, полученный через книги, тексты, любой другой культурный и духовный опыт человечества, через интуитивно формируемые практики.

Выбор во многом будет зависеть и от организации личности, и от того, чего в человеке больше: экстраверсии или интроверсии, мышления или интуиции, и от других индивидуальных особенностей, и от обстоятельств жизни. Понятно, что у того, кто живет в большом городе благополучной развитой страны, будут одни возможности, а у жителя бедного поселка в государстве, переживающем кризис, — другие. У человека, живущего в большой стабильной семье с прочными традициями, будут одни предпочтения, а у того, кто в одиночку переживает эмиграцию, — другие.

Замечательно, что каждый из нас имеет право выбирать то, что наилучшим образом подойдет именно для него — для его потребностей, особенностей, обстоятельств. За период своего существования человечество сформировало множество разных форм и способов выстраивания повседневных отношений с духовным: от искренней традиционной религиозности многих поколений своего рода до исключительно индивидуальных мистических практик. Главное в этом выборе — быть честным с собой и постоянно пересматривать, проверять свои мотивы, чтобы идея глубинного контакта с душой — собственной и Душой Мира — не подменилась ненароком инфантильной попыткой передать кому-то или чему-то ответственность за свою жизнь, или инфляцией власти, идеей ложного всемогущества, или лицемерной эксплуатацией с целью получить выгоду.

Как и в человеческих отношениях, здесь полезно перепроверять себя постоянно: зачем я здесь? Что я чувствую? Для чего я это делаю?

Попробуйте сделать эту перепроверку прямо сейчас. Возьмите лист бумаги и что-то, чем вы сможете писать и рисовать. Сосредоточьтесь на переживании своих отношений. Не торопитесь с ответами. Они могут прийти не сразу. Не отвергайте ответы, которые покажутся неожиданными или смутят вас.

Если вы в текущий период жизни в интимных отношениях, то, отвечая на вопросы, представляйте своего партнера. Если нет, представьте в качестве символического партнера свой выбор соло-жизни.

Задайте себе вопросы:

— Что я получаю здесь?

— Что я отдаю здесь?

Запишите ответы в два столбца.

Дорисуйте на странице с ответами весы, какие захотите, но так, чтобы каждый столбец стал содержимым чаши весов.

Попробуйте мысленно воспроизвести в своем теле то положение чаш весов, которое у вас получилось. Как вы себя чувствуете? Хочется ли как-то изменить баланс или вам комфортно так, как есть?

Если баланс хочется изменить, поищите его в теле. Кому-то может захотеться выровнять чаши, кому-то — наоборот, существенно накренить весы в одну или другую сторону. Поэкспериментируйте. Слушайте свои ощущения диалога, игры между телом и разумом.

А потом представьте, что бы вы хотели (или не хотели бы) добавить на одну или на другую чашу ваших весов. Допишите. Снова перепроверьте ощущениями.

Ваша задача — прийти к приятному состоянию именно в вашем теле. Нет правильного ответа, все дело в индивидуальном впечатлении.

Когда и если это получится, задайте себе вопрос: «Во что я верю?»

Не торопитесь с ответом, но и не переусердствуйте с логикой — важна искренность, даже если ответ вас удивит. Когда найдете, повторите тот же цикл:

— Что я получаю в этой идее?

— Что я отдаю для этой идеи?

— Нарисуйте весы.

— Ищите и меняйте баланс, находя контакт с телесными ощущениями.

— Если нужно, дополняйте первоначальный рисунок.

Современность дарит нам еще одну форму контакта с духовностью: психотерапию. Речь сейчас идет преимущественно о направлениях, ориентированных на глубинный поиск и трансформацию. Это разные школы психоанализа, в том числе юнгианская аналитическая психология. Как эти школы сложились в форме самостоятельных направлений? В ходе взаимного влияния двух базовых исторических процессов: эволюционного и революционного.

Вне всякого сомнения, психоанализ наследует самым древним духовным практикам шаманства, религиозного окормления, эзотерического наставничества. Роднят их и попытка находить высший смысл страдания, а не просто способы избежать его, и главная задача — становиться как можно более полным воплощением, соответствием высшему замыслу именно себя, своей души в человеческом теле, и форма взаимодействия — глубокий диалог, защищенный этическими гарантиями конфиденциальности, отсутствием намерения использования, эксплуатации, построенный на принципах свободного выбора и регулярности. Разумеется, мы говорим о том, как должно быть. Потому что травмирующих нарушений, в том числе и грубых, сводящих на нет сам принцип такого контакта, к сожалению, хватает и в религиозных, и в эзотерических, и в психоаналитических кругах.

Когда человек приходит в психоанализ, страдая от какого-либо симптома, работа не ведется напрямую с этим симптомом — к примеру, с мигренью, бесплодием, импотенцией (формально такие симптомы относятся к сфере медицинского исследования), а также с бессонницей, страхами, навязчивостями (они формально располагаются в компетенции психотерапии, использующей медикаментозную поддержку). Симптом здесь рассматривается как символическое послание бессознательного человека. Если в контакте аналитической пары достаточно доверия, если уровень профессионализма аналитика достаточно высок, а клиент искренне вовлечен, приходит понимание, что это послание означает. Мы взаимодействуем именно с поиском смысла этого послания. Делается это посредством работы с образами, сновидениями, фантазиями, личной историей человека, травмами прошлого, в том числе иногда и предыдущих поколений, с чувствами и особенностями, которые проявляются в контакте психоаналитика и пациента. То есть мы не фиксируемся только на симптоме. Но при этом, что подтверждает опыт практических наблюдений, симптом либо просто уходит, и через какое-то время человек с удивлением отмечает, что симптома больше нет, либо перестает беспокоить человека, естественным образом встраивается в жизнь, в личный миф, в естественное представление о себе. Например, кто-то может считать болезненным симптомом трудность находиться в шумных компаниях, а с ходом внутренней работы принимает свою сверхчувствительность или ярко выраженную интроверсию и учится видеть в этой особенности не только ограничения, но и ресурс. Шумные компании этот человек любить так и не начинает, но учится больше ценить то, что дает ему его способность быть с самим собой, работать индивидуально, реализовывать свои ресурсы ранее неизвестными ему конструктивными путями.

Также в психоанализе мы не ставим задачей только внешнюю эффективность. То есть не предполагаем, что избавление от симптомов или страданий нужно для того, чтобы больше зарабатывать, лучше конкурировать, получать одобрение от окружающих. Мы помогаем человеку найти смысл его предназначения: для чего его душа появилась на свет, что он может сделать для мира, для близких, для себя — в более глубоком и этичном измерении.

Иногда это может означать даже снижение карьерных темпов или вовсе отказ от каких-то социальных амбиций, если они диссонируют внутреннему духовному камертону. Так же, как это должно быть и на пути в рамках религиозной традиции.

Время от времени кто-то из новых пациентов с опаской спрашивает: «А что, если мы начнем разбираться с моим внутренним миром (люди часто любят использовать глагол «копать» для описания процесса внутреннего поиска: «Вот мы начнем копать…») и я из-за этого, например, разведусь?» Я обычно отвечаю, опираясь на свой опыт наблюдений: «Обязательно разведетесь, если ваши отношения неискренние, травмирующие. А если они основаны на настоящей любви, ваша семья в процессе только укрепится».

Нетрудно заметить и сходство в организации психоанализа и религиозности как разных видов духовной жизни: во всех системах глубинного развития рекомендуется делать практики регулярно и в поддерживающих, регулирующих обстоятельствах. Метод психоанализа работает эффективно, только если мы встречаемся с пациентами на заранее оговоренных условиях, регулярно, в одно и то же время, в одном и том же месте, защищенном от внешних шумов и вторжений, подходящем для сосредоточенности и безопасного самовыражения. То есть можно говорить о своеобразном ритуале, который вырабатывается в любой духовной системе, для поддержки усилий эго следовать ей.

Религиовед и культуролог Мирча Элиаде в книге «Инициации»[15] пишет, что психоанализ можно рассматривать как своеобразную форму посвящения, доступную современному десакрализованному миру. Сценарий легко узнаётся. Спуск в глубины души, населенные «чудовищами» неизвестного, часто предубежденно осуждаемого, соответствует «сошествию в ад». Реальная опасность, сопряженная с таким «спуском», аналогична испытаниям, характерным для традиционных религиозных обществ. Результатом такого анализа является интеграция личности, психический процесс, который можно соотнести с духовной трансформацией, происходящей во время древних религиозных или эзотерических ритуалов посвящения.

Таким образом, психоанализ эволюционно наследует духовным традициям. Но есть и революционный аспект, делающий психоанализ важной и доступной формой современной духовности.

Эпоха Просвещения, начавшаяся с научной революции XVII века, затронула большинство стран и сфер жизни человечества. В результате этого переворота на первое место вышли рационализм, научное и историческое знание, человеческий разум и права отдельного человека, а религиозные институты потеряли былое влияние. Это интереснейший феномен нашей истории, в котором, как в метафоре маятника, можно наблюдать глобальные колебания идей — от научного рационализма и распространения атеизма к реакции и борьбе церквей за авторитарность, и вновь к науке, и вновь к религии, не раз, туда и обратно.

Для каждого отдельного человека исчезла априорность выбора: куда идти для реализации своей внутренней жизни, куда обращаться за разрешением духовных вопросов. Понятно, что и раньше были люди, которые искали и находили свои индивидуальные маршруты, но после наступления эпохи Просвещения вопрос личного поиска и выбора стал легитимным и неизбежным.

Историки и философы сломали немало копий, сравнивая религиозные и светские (секулярные) подходы к развитию (и упадку), к духовности (и бездуховности). Религию часто обвиняют в эскалации насилия: действительно, неисчислимо количество жертв религиозных воин — от охоты на ведьм, Инквизиции, Крестовых походов, гонений на старообрядцев в христианстве до кровавых конфликтов по поводу различий в верованиях языческих племен. Однако, например, Третий рейх, коммунистические большевизм и маоизм, также поражающие воображение масштабом жертв и деструкции, — это атеистические режимы. Так что, видимо, распознавание наличия духовности и ее отсутствия нужно проводить не по принципу религиозности и секулярности, а, скорее, по осознаванию мотива, с которым человек практикует тот или иной подход. Что движет человеком или группой людей, которые принимают то или иное решение: здоровое любопытство, интерес к другому, к его особенностям, опыту, готовность ко взаимно обогащающему эмоциональному, культурному, экономическому, научному обмену или желание подавить другого, захватить себе то, что принадлежит ему, настоять, что есть только одно мнение, одна картина мира, один способ понимать то, что происходит на земле? То есть мотив любви, исследования или мотив власти и подавления?

Религиозные, эзотерические, научные и психологические исследования необязательно антагонистичны друг другу. Мне приходилось работать с пациентами, которым рекомендовали обратиться к психоанализу их церковные духовники. Это как раз, на мой взгляд, те добросовестные служители церкви, которые не замыкаются в своей системе и традиции, а, понимая ресурсы и ограничения каждого вида внутренней работы, исходят из того, что будет лучше для души их прихожанина. И надо сказать, в тех случаях это была глубокая и плодотворная работа, где пациенты могли опираться на свой религиозный трансцендентный опыт и осмыслять его с психоаналитической точки зрения, а также оперировать религиозными образами и метафорами для лучшего понимания своих чувств и мотивов. То есть происходило взаимообогащение: религиозное дополнялось психоаналитическим, а психоаналитическое — духовным.

И также вспоминаются случаи, когда мы начинали работать с пациентами, определяющими себя либо атеистами, либо агностиками, либо вообще не задававшимися вопросами духовной самоидентификации. Но бывало, что в процессе психоанализа, все глубже погружаясь в свой внутренний мир, все лучше понимая потребности своей души, кто-то из них приходил к религии. Некоторые — к религии своего рода; некоторые — неожиданно для самих себя — к другой религиозной системе, о которой прежде и не думали, но в каждом случае с бесхитростной радостью и любопытством открывая этот новый мир.

Для истинного духовного пути важно не то, религиозная выбрана традиция или, например, психоаналитическая. Куда важнее — признать процесс внутренних преобразований своей постоянной задачей, а не временным средством для достижения цели. Это, кстати, полезный маркер, позволяющий найти ответ на вопрос, куда ходить и куда не ходить в поисках духовной практики. Как в библейской притче, описанной в Евангелии от Матфея: «отделять зерна от плевел» — полезную пшеницу от вредных сорняков. Туда, где обещают гарантированный быстрый результат для достижения амбициозных жизненных задач (а при ближайшем рассмотрении — для удовлетворения своей зависти и желания доминировать или для приближения к идеалу, якобы позволяющему получить любовь и уважение), ходить не стоит. Скорее всего, это такой «духовный супермаркет» эффектных, но не эффективных продуктов, выращенных в корыстных целях при помощи сомнительных технологий и приукрашенных искусственными красителями, или «духовный туризм», который ничего общего не имеет с реальной жизнью души.

Духовный путь невозможно проходить в экспресс-режиме, как невозможно ускоренное вынашивание беременности.

Некоторые пациенты приходили ко мне по рекомендации психиатра после серьезных срывов, случившихся с ними на различных, популярных последние несколько десятилетий психоделических или шаманских церемониях.

Надо сказать, есть люди, которые интуитивно находят подходящую им духовную традицию. Они ищут учителей по всему свету, изучают историю и философию подхода, регулярно совершают непростые паломничества, ежедневно практикуют, и они тоже участвуют в церемониях, разработанных в рамках этих религиозных и эзотерических систем. Для них это становится интересным, глубоким, своевременным трансформирующим опытом, который сплетается с их психоаналитическим процессом и образует развивающую синергию. Так что речь не о вреде церемоний.

Есть люди, которые принимают участие в подобных ритуалах, отдавая дань моде. Но их психика защищается и настолько блокирует любое вторжение в свою рациональную структуру, что ничего особенного они и не чувствуют. Либо на самом деле ничего, либо переживают потерю контроля сознания. Тут тоже без проблем. Просто, как говорится, «не в коня корм» и «деньги на ветер».

Но вот две истории, которые приходят мне на ум и которые закончились совсем не так бесследно.

Одна из них приключилась с молодой женщиной, работавшей в модной индустрии и прилагавшей массу разнообразных усилий, чтобы соответствовать высочайшему статусу принадлежности к «сливкам сливок», и, пользуясь связями и знакомствами, она оказалась в группе на углубленной эзотерической церемонии. В процессе она столкнулась со всеобъемлющим, ужасающим нуминозным переживанием, что само по себе не странно: собственно, для этого все там и организовано. Но в ее психической и душевной структуре личности не было никаких инструментов для переработки этого переживания, никаких духовных опор, никаких смысловых ориентиров, которые позволили бы включить этот опыт хоть в какое-то целеполагание.

Прямо с церемонии она была транспортирована в больницу в той стране, где все происходило, в состоянии, которое было диагностировано как острый психоз. Позже ее можно было перевезти в родную страну, где она также провела какое-то время в клинике неврозов, и, уже выписавшись, но еще принимая медикаментозное психиатрическое лечение, она пришла на прием с задачей все же понять, какое значение имел для нее тот разрушительный опыт.

Прошло, наверное, более года интенсивной психоаналитической терапии, прежде чем остаточные физические и неврологические симптомы пришли в норму и мы с ней смогли понять смысл образов, которые она увидела на церемонии и которые так шокировали ее. Интересно, что к этому времени в результате работы со сновидениями, с ее личной историей, с ее травмами отношений она уже и так понимала, в чем суть сообщения ее бессознательного, что ей следовало понять о себе, с чем встретиться в своей душе. Начни она исследование себя в другом порядке: сначала безопасное, глубокое, планомерное знакомство с собой в психоанализе, — возможно, никакие радикальные групповые церемонии ей и не понадобились бы, а если потребность в них и возникла бы, все прошло бы для блага ее самопознания и без жертвования психическим здоровьем.

Этот и подобные случаи показывают, что мы можем подступать к знакомству со своей душой и отыскивать ответы на духовные вопросы не спеша, аккуратно, с благоговением и смирением, а можем вламываться агрессивно, как налетчики, и получать ответ, силу и громкость которого сами не в состоянии перенести.

Другой пример — мужчина, чьи дела в бизнесе шли ошеломляюще успешно. Ему удавалось выбивать почву из-под ног конкурентов, он купался в ощущении своего безграничного, как ему казалось, ресурса. Но, как ни странно, даже этого впечатляющего прогресса ему было мало. И он также отправился на труднодоступную и дорогую церемонию с целью приобрести еще больше ресурса и, как он описывал впоследствии, «поиметь всех» (в более обсценном варианте этого выражения) и подчинить себе всех, кто до сих пор был выше. Ему также пришлось пережить неописуемый, шокирующий, иррациональный опыт. Он оказался покрепче той женщины из предыдущей истории и домой с другого полушария добирался сам, хотя и не запомнил как. Родственники и коллеги впоследствии говорили, что мужчина в пути звонил им и писал обычные сообщения, но сам он не помнит ничего. А прилетев, он сел за руль своей машины, выехал на трассу, разогнался и направил машину в обрыв — сам не зная зачем и почему. Ему повезло, что обрыв был неглубоким, сугробы мягкими, а машина была оснащена хорошей системой безопасности. Но тем не менее он получил серьезные травмы, и у него диагностировали психиатрические симптомы. Поскольку медикаментозное лечение не давало полноценного результата, он также параллельно обратился к психоанализу. Здесь так же, как и в предыдущем случае, через некоторое время регулярных сессий мы нашли связь между травмой жестокого обращения и использования, пережитой пациентом в детстве, и болезненной гиперкомпенсацией властью во взрослом возрасте, поняли смысл и значение образов транса, с которыми он встретился на церемонии. Но какую цену мужчине пришлось заплатить за такое разбойное вторжение в свой внутренний, хрупкий и уязвимый мир!

В целом суть видений в таких или подобных церемониях — это не послания из космоса и не гипнотическое внушение. Мы видим всё те же сообщения нашего собственного бессознательного. То есть можно выстраивать диалог и дожидаться таких сообщений экологично, с любовью и уважением к своим человеческим ограничениям, а можно поддаваться неосознаваемой истерике, избегать непростого духовного пути и вместо этого пытаться познать свою душу, используя грубую, разрушительную силу.

Еще одним признаком того, что открывшемуся перед вами духовному пути можно доверять, является ощущение индивидуальной и социальной ответственности. Ответственности за личные намерения, за цели, которые ставятся перед собой. Например, так эта ответственность формулируется в буддизме при начале любой медитации: пробуждать свое сознание во благо всех живых существ. А не для доминирования над другими или не для хвастовства, как это было в вышеприведенных примерах.

Также практика не должна ограничивается временем, проведенным в церкви, на эзотерическом ритуале, на психоаналитической сессии, в духовности есть смысл, когда она становится воздухом, которым мы дышим, без которого не живем.

Истинный или ложный путь можно распознать и в контакте с другим — духовником, наставником, учителем, шаманом, психоаналитиком. Верный путь предполагает сознательное намерение обоих участников процесса помочь найти путь к духовному, способность слышать ответы на вопросы высшего разума в себе самом. То есть второй участник процесса, разумеется, имеет больше знаний, опыта на этом пути, он до разумной степени несет ответственность за организацию этой работы, но ни в коем случае не является носителем исключительного знания, буквальным воплощением божества. Он проводник, регулятор, ретранслятор, помощник, какими раньше были жрецы и сейчас могут быть священники, шаманы, но он не сам бог или абсолют. В любой ситуации, где учитель, наставник, психолог постулирует себя незыблемым авторитетом, буквальным Мессией, когда он не знает сомнений и не терпит диалога, взаимного поиска, — будет что-то не так с точки зрения этики, здоровья и возможности совместного духовного развития.

Даже если рассмотреть христианский архетипический образ Иисуса как Мессии: он ведь говорил, что он Искупитель, и приглашал именно на этом основании следовать за ним без сомнений. Но здесь мы все же имеем в виду не реального человека, а образ Самости каждого из нас, за которой действительно иногда нужно следовать с иррациональной верой, отбрасывая сомнения логического разума. Да и правду сказать, если мы внимательно читаем текст Евангелий, то можем видеть, сколько внутренней работы, колебаний, терзаний и поиска проходил сам Христос, прежде чем донести идею другим.

С осторожностью стоит относиться и к соблазну полностью взять на себя или переадресовать каким-то магическим силам ваши жизненные проблемы и задачи. Как в психоанализе, так и в любой другой духовной системе человек учится принимать на себя ответственность за свой путь и совершенные на нем ошибки, но в то же время и гордость за свои усилия и победы духа. Это важная часть духовной работы: учиться распознавать разницу между контактом с бессознательным и магическим мышлением, когда мы фантазируем либо о своем всемогуществе, либо о могуществе нашего наставника, либо о могуществе механистического ритуала.

Еще одно, что должно вас насторожить, — это обещание сделать вас особенными, которым позволено больше, положено лучше, равно как и ваше желание стать выше других при помощи тех или иных методик. Это же относится и к обесцениванию иных традиций, способов духовных практик. Только практикующий знает, почему он практикует именно это. Со стороны теоретически трудно, а иногда и невозможно понять, чем ценен тот или иной подход. Мы можем чувствовать, что он не подходит именно нам, но это не повод утверждать, что иная религиозная, глубинно-психологическая или эзотерическая школа плоха. Попытки поделить сферу духовного поиска на черное и белое больше походят на раздувание нашего слабого эго, измученного сравнением себя с другими, на подавленную агрессию, страх самовыражения.

Истинная духовность априори подразумевает, что каждый из людей на планете — избранный, раз уж мы воплотились. Это одновременно и привилегия, и ноша, и ответственность.

Сравнение, кто более достоин быть духовным путником, абсурдно по определению: духовный путь всегда индивидуален, и он уж точно не про подавление других, не про хвастливое или тираническое возвышение над другими. Мы можем возвыситься только над собой вчерашними. В этом и смысл.

В качестве примера преемственности религиозных духовных практик и психоанализа, а также неожиданных и неоднозначных индивидуальных сценариев духовного развития приведу одну из своих любимых историй взаимодействия двух личностей и двух душ.

В середине XVII века в одной из еврейских общин Османской империи обращает на себя внимание юноша Шабтай Цви.

Он получает традиционное иудейское воспитание, несколько раз женится, все идет в соответствии с традициями, но появляются странности: каждый раз после свадьбы он отправляет жен в родительские дома нетронутыми, объясняя это тем, что некие голоса требуют от него соблюдать аскетизм.

Впрочем, одновременно с этим Шабтай шокирует общественность безумными выходками со страстными песнопениями, плясками, эротичными ритуалами, вовлекающими молодежь обоих полов. Он невероятно харизматичен и непредсказуем. Дело кончается тем, что из общины его изгоняют, дабы не смущал умы молодых людей.

Шабтай Цви скитается по империи и в какой-то момент встречает беженку из Европы, пострадавшую от антисемитских погромов Богдана Хмельницкого и вынужденную, чтобы выжить, стать блудницей. Шабтай влюбляется в нее, проводит над ней им самим созданный обряд очищения, дает имя Сара и женится.

Именно она, наблюдая мучительные перепады настроения мужа от черной меланхолии и потерянности к неудержимому вдохновению и эйфории, настаивает, чтобы Шабтай Цви поехал к молодому раввину Натану из Газы, который был известен излечением душевных недугов.

Натана из Газы можно смело назвать средневековым психоаналитиком. К нему приходили люди, душа которых была неспокойна, а он вел с ними регулярные беседы, и те выздоравливали. Натан из Газы изучает мистическое учение каббалы Исаака Лурии, основная визионерская идея которой заключается в личной ответственности и необходимости внутренней работы каждого человека над освобождением искр божественного света из скорлуп зла. Проще говоря: каждый ответственен за то, в каком мире мы живем, и, развиваясь внутренне, мы можем больше влиять на окружающий мир, на его очищение, оздоровление. В частности, Натан предписывает своим «пациентам» так называемую практику исправления мира, «тиккун олам», описанную Исааком Лурией и разработанную Натаном из Газы в форме системы медитаций.

Встреча с Шабтаем Цви становится особенной для Натана из Газы. Познакомившись с ним, Натан переживает ряд видений и приходит к выводу, что странное поведение и симптомы Шабтая вызваны божественным светом необычайной силы, бьющимся в скорлупе «клипот», отпавшей от бога зла (а в те времена Шабтая считали умалишенным, да и многие современные исследователи полагают, что он просто страдал тяжелым маниакально-депрессивным психозом). Иными словами, Натан формулирует смыслы для терзающих Шабтая симптомов и страданий, а также помогает понять суть его предназначения. А именно: транслировать людям идеи исправления мира и проживать их через себя в предельной форме. Шабтай Цви начинает чувствовать мессианскую задачу.

Дальнейшие приключения Шабтая Цви и Натана из Газы были многочисленными и впечатляющими, но я хочу рассказать лишь о кульминации их пути.

Шабтай обладает невероятной харизмой и пророческим даром, а с тех пор, как он получает от Натана фундамент смыслов, становится одиозной фигурой своего времени. Его слава стремительно растет. Во времена, когда не было ни телевидения, ни интернета, повсюду — от Испанской до Польской империи — евреи узнавали о Шабтае и, изнуренные погромами и притеснениями, обретали надежду на Избавление: «Мессия пришел!»

Шабтая Цви посещает видение, что он должен идти с двенадцатью ближайшими сподвижниками и Сарой к султану Мехмету IV и экстатическим пением псалмов склонить того к решению отдать ему трон, дабы Шабтай Цви создал свободное Царство для притесняемых евреев мира. Можно ли придумать что-то еще более абсурдное? Тем не менее Шабтай Цви со спутниками отправляются в путь.

Вместо трона султан наградил странника тюрьмой и вскоре собирался казнить. Но неожиданно и визири султана, вступавшие в беседу с Шабтаем в застенках, и сам султан, все же предоставивший ему аудиенцию, проникается идеями странствующего еврея. В тюрьме ему создают поистине королевские условия, а также — по его требованию — предоставляют лучших суфийских учителей.

Через некоторое время Шабтай Цви публично объявляет, что принимает ислам, не отказываясь при этом от иудаизма. Это намерение можно считать максимальной степенью противоречия и парадокса для рационального сознания.

Известие производит катастрофический эффект и большинством евреев воспринимается просто как грандиозное предательство. Натан из Газы, в свою очередь, интерпретирует поступок Шабтая Цви в парадигме «тиккун олам» и «клипот». Он утверждает: для того чтобы извлечь истинный божественный свет, нужно погрузиться в самые темные недра зла (ислам для иудея — вполне подходящая метафора), так что Шабтай через себя проживает, выражаясь современным психоаналитическим языком, процесс интеграции Тени, тех зерен смысла, которые искажены их непониманием, а также удерживает в себе противоположностей. Нужно упомянуть: в мифологии лурианской каббалы считается, что мировая катастрофа наступила оттого, что в неких небесных сосудах, наполненных божественным светом, создалось невыносимое напряжение между их маскулинной и фемининной частями, то есть энергетическими противоположностями, полюсами, отчего сосуды лопнули, потому-то божественный свет распался искрами в нижний мир, на землю, и был поглощен скорлупами зла. То есть один из путей «починки мира» — это навык выдерживать конфликт противоположностей в себе. Так что Шабтай Цви в интерпретации Натана из Газы достиг венца индивидуации, духовного пути воплощения и проявления Самости.

На деле решение Шабтая Цви имело значение не только для его личной судьбы, но и для общества: евреи, испытавшие жесточайшее разочарование в надежде на спасение посредством Мессии, понимают, что нужно опираться на себя. Что спасение и избавление — плод труда каждой общины и каждого ее члена, и оно не придет само собой стараниями какого бы то ни было смельчака и авторитета.

А в Османской империи, благодаря близости Шабтая Цви к султану (Шабтай даже стал учителем его сына), на какое-то время существенно улучшается положение евреев.

Существует предание, что в середине XVIII века умерший Шабтай Цви являлся основателю хасидизма (это более позднее направление иудейской мистики) Баал-Шем-Тову с сомнениями в правильности своего пути и с просьбой снять с него грехи. В иудаизме есть идея, что Искупление совершается через связь человека с человеком, души с душой. То есть, при всей одиозности, дерзости намерений, мы снова видим в мифологии этого персонажа идею глубоких сомнений и рефлексии, как и в образе Христа, и это принципиально отличает их от ложных кумиров, лидеров тоталитарных сект и культов.

О чем эта история? О том, что духовный путь — это всегда поиск, это всегда сомнения и на этом пути нам нужна поддержка друг друга.

Кто-то может склоняться к идее, что жизнь сама по себе не имеет смысла и наша задача — этот смысл для нее придумать, создать. Это такой экзистенциальный подход. А кому-то ближе мысль, что жизнь изначально имеет заложенный, предопределенный смысл, а нам нужно обнаружить, расшифровать и воплотить его. Это, скорее, религиозный или мистический подход. Так или иначе, поиск смысла — это путь, который требует ежедневных шагов. Как писал мистик, художник и поэт Джебран Халиль, «ваша каждодневная жизнь — это и есть ваш храм и ваша религия».

Зачем зло?

При слове «духовность» у многих возникают ассоциации с чем-то прекрасным, возвышенным. Но при этом мы понимаем, что в мире много зла, боли. Если воспринимать духовность лишь как красивую практику, получится, что мы оставим ей в жизни не такое уж большое пространство. А есть ли на самом деле духовность в постижении природы зла?

«Зачем вообще существует зло?» — мы задаемся таким вопросом, столкнувшись с переживанием несправедливости, бессилия, отчаяния. Короткий ответ: ни за чем. Зло — просто как зло — нам не нужно. Скорее, следовало бы задаться вопросом: как быть с тем, что зло неизбежно, что оно прочно вплетено и в историю, и в повседневность? Да еще и следует уточнить: а что мы имеем в виду, когда говорим «зло»? Самая простая, кажется, формулировка принадлежит, предположительно, Платону: зло — это отсутствие добра. То есть зло — это не что-то, это отсутствие чего-то.

Впрочем, есть и другая концепция, которую можно проследить и в мистическом иудаизме, и в буддизме, и в более ранних политеистических верованиях. Согласно этой концепции, все в мире создается одновременно, зло и добро — это не какие-то разные феномены, это разные виды энергии, берущие начало в одном источнике, или одна и та же энергия, с которой можно обойтись по-разному. Словом, наша задача — не делить происходящее на «плохое» и «хорошее», а пытаться понять суть. Тем более что в повседневности, которую мы исследуем для поиска места духовности в ней, все оказывается сложнее. То, что для одного — зло, для другого — добро. Как-то один маленький мальчик спросил взрослых: «А добро — это когда все хорошие убили всех плохих?» Отличный вопрос. Наверное, нужна вся жизнь для того, чтобы искать ответ на него.

Если мы исходим из идеи «зло — отсутствие добра», получается, что как раз зло — это что-то естественное, какая-то первичная атмосфера, prima materia, в которую может быть принесено или не принесено добро. Кем? Нами, каждым из нас. Мы можем менять эту первичную среду. Это важная установка для размышлений о духовности в повседневной жизни. Полезно также признать, что для нас, как для примитивных первичных организмов, естественнее действовать исключительно в интересах выживания, не одушевляя в своем представлении другого: мешает — уничтожил, можешь распространиться и захватить что-то — распространился и захватил. Добро может возникнуть, когда появляется ощущение индивидуальности, собственное мышление, своя этика. Это более сложная ступень развития, требующая дополнительных усилий, но и приносящая радость и наслаждения, которых нет в примитивных формах жизни.

Одна моя знакомая ненавидела людей отличной от нее религиозной и этнической группы, выступала с идеями, что следовало бы установить для них более строгие правила, и на том уровне, на котором могла, притесняла таких людей. Потом (жизнь полна сюрпризов) у нее случился роман с мужчиной как раз той самой религии. Она, кажется, даже не смогла в полной мере изумиться тому, что он оказался более щедрым с ней, более сексуальным, более заботливым, чем ее муж, как уже ушла к нему и приняла его религию и обычаи. Ее убеждения за очень короткое время кардинально поменялись, но в то же время, если смотреть глубже, не поменялись вовсе: теперь она активно выступала против тех, кто притесняет эту религиозную и этническую группу, ратовала за ограничение прав притеснителей, а права и обычаи самой группы предлагала распространить шире, желательно вообще на все общество.

Это как раз пример психики уровня эволюционного выживания. В душе женщины не произошло трансформации, не было попытки вдуматься в сходства и различия разных культур, отыскать свои корни, осознать идентичность, научиться выстраивать отношения с другой, непохожей общностью людей. Женщина просто присоединялась к тем, кто обеспечивал ее большими благами. У нее часто вырывалась фраза: «Да так бы и поубивала их всех!» Сначала это звучало по отношению к одной народности, потом — к другой. К счастью, в рассматриваемом случае это были только слова, но сколько примеров знает история, когда словами дело не ограничивалось.

Вспомним хотя бы Крестовые походы. Трудно придумать что-то более абсурдное: на вооружение берут философию, суть которой — в любви к человеку, в смирении власти и гордыни, а главная цель — в трансформации своего внутреннего зла (как раз этой примитивной энергии страха и власти) в нечто более осмысленное, сложное, одушевленное. Из этого ценного для человечества метафорического текста извлекают несколько слов вроде «не мир я пришел принести, но меч» и толкуют их буквально, а затем от двух до четырех веков тратят колоссальные средства, чтобы уничтожить сотни тысяч человеческих жизней, и все для того, чтобы «все хорошие» попытались убить «всех плохих». (Есть ошибочное мнение, что походы были интересны исключительно жаждой легкой наживы. На самом деле они и участникам несли разорение: например, известно, что для участия в Первом крестовом походе рыцарь должен был вложить средства, соответствующие доходу от его владений за четыре года.)

Похожая история, когда стремлением к добру оправдывают зло, описывается в романе Достоевского «Бесы». Петр Верховенский, главный идеолог процесса якобы возрождения Великой Руси, высказывает свою идею: сделать как можно хуже, чтобы потом стало как можно лучше. «Мы провозгласим разрушение… почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! <…> Мы пустим пожары… <…> Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам…»[16]

Одним из самых символичных героев этой идеологии выступает Алексей Кириллов. Его душа стремится к понятному и очень даже христианскому внутреннему деланию opus magnum: стараться в своей жизни уподобиться Богу. Как он сам признает, он любит детей, жизнь и чувствует себя очень счастливым человеком. «Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив», — говорит он, между прочим, очень ценную мысль[17]. В процессе своего уподобления божественному Кириллов выбирает право быть человекобогом (а не богочеловеком, как Христос), что значит для него иметь право остановить свою жизнь по своему усмотрению. «Жизнь есть, а смерти нет совсем», — объясняет он Ставрогину[18]. Кириллов, как он говорит, «чувствует мысль»: по его ощущению, и убить — добро, и отказаться от убийства — добро. Постичь Бога для него — значит отказаться от идеи Бога. «Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет Бог»[19]. Такая буддистская недвойственность.

Только кажется, что Кириллов все же поторопился с буквальным действием прекращения физической жизни, не успев «дочувствовать мысль»: да, душа стремится постичь Бога, но это невозможно, если человек замещает Бога собой. Тогда Бога не остается, есть только сам человек. Чтобы по-настоящему увидеть кого-то, нужно быть искренним наблюдателем, неравнодушным партнером. Партнеру нужен партнер. Это, кстати, ключевые задачи психоанализа: сформировать навык наблюдения за собой как будто со стороны и навык видеть другого человека именно как отдельную от нас личность, а не проекцию собственных чувств.

«Люди нехороши, потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, не будут делать злого. Надо им узнать, что они хороши, и они станут хороши», — продолжает Кириллов[20]. И это очень трудный для постижения парадокс.

Подобную провокационную, но очень важную задачу мы встречаем в «Войне и мире» Толстого в размышлениях умирающего Андрея Болконского: «Всё, всех любить, всегда жертвовать собой для любви, значило никого не любить, значило не жить этою земною жизнию. И чем больше он проникался этим началом любви, тем больше он отрекался от жизни…»[21]

Эти примеры показывают, что на вопрос «Для чего зло существует на планете?», пожалуй, не может быть однозначного ответа. Такой вопрос ценен именно процессом поиска ответа. Возможно, назначение зла — подталкивать нас к поискам добра?

Люди часто жалуются на скуку, поверхностность жизни. А что, если каждый день задаваться вопросами:

— Что для меня зло в моей текущей повседневной жизни?

— Что для меня зло в моем мировоззрении?

— Откуда я знаю, что именно является злом?

— Что из того, что делаю я, кому-то кажется злом?

— Что из того, что кто-то считает добром, зло для меня?

— Как я понимаю, почему другой считает добром то, что он считает добром?

— Как я понимаю, почему другой считает злом то, что он считает злом?

Можно завести тетрадь или файл и записывать ответы на эти вопросы снова и снова, наблюдая, меняется ли и как меняется ваше понимание зла и добра в зависимости от ваших жизненных обстоятельств, от вашего развития.

Регулярно задаваясь такими вопросами и искренне ища на них ответы — из своего опыта наблюдений, общения с другими людьми, истории, литературы, кино, — мы ощущаем, что скучать просто некогда! Да и мучительный для многих вопрос «В чем смысл жизни?» проясняется: смысл в поисках смысла.

Но, честно говоря, такими вопросами задаваться трудно. Часто кажется, что если понять — то нужно и принять и простить. Но для каждого из нас есть что-то абсолютно неприемлемое — вынесенное из собственного опыта, усвоенное из семейных, поколенческих традиций, пришедшее с каким-то мистическим духовным откровением, словом, то, что составляет нашу идентичность. Поэтому важно позволить себе признать основополагающее правило внутренне свободной личности: никто не должен соглашаться с тем, что неблизко душе. Но при этом необходимо принять и другую принципиальную установку: другой тоже не должен соглашаться с тем, что близко нам, но неблизко ему.

Речь идет именно о внутренней свободе, внутреннем несогласии. Внешне иногда нам приходится идти на разумные компромиссы. Например, если я оказываюсь в пространстве с отличной от моей культурой, мне нужно проделать внутреннюю работу: признать, с какими из местных культурных норм я могу временно согласиться, а с какими — ни за что. Если я еду в страну со строгими традициями скромности — хорошо, моя одежда будет соответствовать правилам приличия, пусть это и покажется чрезмерным. Но если я зачем-то приехала в государство, где законно забивать людей камнями, и мне предложат на это посмотреть в качестве туристического развлечения, здесь уже будет граница, которую я не смогу перейти. Это простые примеры. В жизни, конечно, выборы и компромиссы гораздо сложнее. А еще бывают обстоятельства, когда выбор несвободен. Например, можно пофантазировать: что, если я оказалась в ситуации с забиванием камнями, но не в качестве свидетеля, а в качестве участника? Мне говорят: бросай камни, или сейчас забросают камнями тебя. Или: брось в него камень, потому что он изнасиловал ребенка и заслужил это. Или: бросай камни, или мы убьем твоего близкого… Страшные фантазии, от всей души надеюсь, что никого из читателей они не коснутся в реальности. Но задаваться пугающими вопросами очень полезно именно тогда, когда мы в безопасности, чтобы тренировать свой этический навык. Так же как есть смысл тренироваться в беге, когда наша жизнь спокойна и размеренна, а не тогда, когда нужно убегать от хищника. В экстремальной ситуации мы пользуемся теми ресурсами, которые накопили в спокойные периоды. Конечно, есть примеры грандиозных прозрений, случившихся именно в экстремальных условиях, но здоровый иммунитет еще никому не мешал.

Продолжая примериваться к тому, как можно оставаться внутренне свободным, представим: если, например, я считаю, что нельзя вступать в сексуальные отношения до брака, то это значит, что я и не вступаю. И прилагаю максимум доступных мне усилий, чтобы меня не принуждали к этому. И наоборот: допустим, я считаю, что в сексуальные отношения нужно вступать, когда захочется. Это опять-таки означает, что я и вступаю. Не осуждая и не принуждая тех, кто думает иначе.

Можно привести и менее «романтичный» пример. У меня есть знакомый, который по своим философским, в какой-то степени анархическим убеждениям категорически против уплаты налогов. И вот он устраивает свою профессиональную деятельность так, чтобы не платить налоги, и при этом также принципиально не пользуется никакими социальными льготами. Он прекрасно осознает, что, если он совершит ошибку и попадет в поле зрения налоговых служб, у него будут неприятности. Но он принимает решение сохранить свою социально-этическую систему координат столько, сколько это будет возможным. Если бы он просто уклонялся от уплаты налогов, но при этом пытался получить все возможные бесплатные блага, он был бы просто жуликом. А здесь речь об индивидуальной идее, за которую человек готов нести ответственность. Для работника налоговой службы то, что он делает, — зло. Для него самого зло — налоговая система и ее работники, мытари с библейских времен. Как же договориться о том, что мы будем считать злом однозначно?

Интересно, что при подготовке этой книги к печати возникло обсуждение с редактором: так все же жулик этот человек или индивид с собственной системой убеждений? А суть в том, что не существует «правильного» ответа.

Процесс духовного развития в постоянном задавании себе таких вопросов. В религиозных системах есть притчи, на которых тренируется этический, духовный навык, но и истории обычных людей могут быть такими «притчами».

С такой точки зрения мы можем трансформировать простое обывательское желание «посплетничать», пообсуждать другого в духовный поиск: что здесь зло, а что добро?

Это также может стать вашей духовной практикой: когда какая-то история вашего знакомого, коллеги, соседа чем-то зацепит вас, представьте, что это библейская, буддистская, даосская или какая-либо еще притча.

Будет очень полезно даже записать ее, стараясь использовать лексику высокого стиля.

Мысленно побудьте с ней, образно представляйте.

Как вы теперь видите этот сюжет?

Что вы чувствуете?

Дайте название этой притче.

Она несет что-то важное для вас в текущий период вашей жизни.

Даже относительно однозначных ситуаций, таких как физическое насилие в отношении детей, нет единой точки зрения. Я, например, категорически убеждена, что это абсолютно неприемлемо. Однако мне приходилось общаться с людьми, которые говорят: «Да, меня били, и это хорошо, потому что я всю жизнь четко понимаю, что есть правила, что есть старшие, авторитеты, мне легче встраиваться в системы, у меня есть четкое понимание, куда стремиться — тоже становиться более сильным и авторитетным. К тому же в результате я знаю, что боль и обиду можно пережить, в этом нет ничего смертельного, это делает меня сильнее и устойчивее. Вот те, с кем всегда в детстве были добры и бережны, вырастают беспомощными нытиками, не знают, чего хотят от жизни, избегают трудностей и из-за этого не добиваются многого».

Как будто звучит убедительно? Ну, во всяком случае, пока не начнешь разбираться в деталях, подавленных чувствах и их влиянии на жизнь, пусть даже внешне благополучную. На это также можно возразить: а что, люди, выросшие в любви и принятии, не страдают? Страдают, конечно. Например, от несправедливости, которая творится в мире и на которую глобально и быстро не повлиять. Или от невзаимной любви. А что же, люди, которых били, разве не могут чувствовать удовольствий в жизни и любить? Конечно, могут. Тогда кто прав? Прав тот, кто принимает свою жизнь как свою, как судьбоносную задачу с изначальным набором данностей и правом решать ее по своему усмотрению. В том числе самостоятельно выбирать, что для него добро, а что — зло.

Главное — позволить себе оставаться при своем. Я не буду бить детей и приложу максимум доступных мне усилий, чтобы оградить от этого детей, находящихся рядом со мной. Но я знаю, что есть культуры, где это допустимо. Имею ли я право запрещать принадлежащим к ним людям вести себя в соответствии с их вековыми традициями? Или пока они не принуждают меня действовать по их правилам, я могу рассматривать это как культурный феномен и размышлять о нем, исследовать свое отношение к нему?

Другой пример: мне и людям близкой мне этической системы координат трудно представить иные гармоничные семейные отношения, кроме долговременного союза двух любящих партнеров. Но я знаю, что количество людей, живущих в религиозном многоженстве или светской полигамии, статистически внушительно. Значит, возможно, я не понимаю чего-то в их этических системах. Может, мне интересно больше узнать об этом? Понять, как люди переживают этот опыт? Что они видят в нем ценного? Точно так же я имею право просто избегать отношений с людьми, живущими по таким правилам. Неужели будет лучше, если я положу свою жизнь на то, чтобы всеми способами бороться с полигамными отношениями других?

Еще один исторически спорный феномен: колонизация.

Когда европейские мореплаватели осваивали новые континенты, они обнаруживали абсолютно новые культуры и формы отношений. Кто-то из них, кто осознавал себя путешественником, исследователем, пытался наладить контакт, завоевать доверие и понять: а как тут у вас все устроено? Почему именно так? Что в этом ценного? Интересно же! Но, к сожалению, любопытных было меньшинство. Преобладали же колонизаторы, которые, увидев что-то необычное, стремились это искоренить и устроить жизнь так, как им казалось правильным, привычным. «В смысле женщины и мужчины племени ходят обнаженными?! Это же неприлично! Это разврат! Это надо остановить!» А на самом деле такая реакция — страх перед разнообразием и глубиной собственной психики, перед собственными неизведанными сторонами души. Для женщины из африканского племени, которая ходит обнаженной так же, как ее мать, бабушка и прабабушка, в этом нет ничего ни неприличного, ни соблазняющего. А вот у европейца, который воспитан в пуританской общине, могут при виде нее появиться естественные сексуальные импульсы. Он мог бы сверяться со своими этическими установками, утверждаться в них, вести постоянную внутреннюю работу: «Да, несмотря на то что вокруг столько красивых обнаженных девушек, я останусь верным своей жене, придумаю, как мне справиться с инстинктами, влечениями». Он мог захотеть поменять свои убеждения, унаследованные от предков, изменить свою идентичность, что, конечно, очень нелегко. Но вместо этого колонизатор обвинял обнаженных девушек в греховности, наказывал и перевоспитывал, становился «карающим мечом», несущим то, что он привык считать добром.

«Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое и правое дело, за добро, за истину, за справедливость», — писал философ и культуролог Григорий Померанц[22], которому пришлось пройти и войну, и сталинские лагеря, так что про добро и зло он знал не понаслышке. И затем добавлял: «Ни один злодей, разбойник, садист не совершил столько зла, сколько энтузиасты благородных идей, прогрессивных идей, целенаправленного добра»[23].

А что такое добро? Карл Густав Юнг писал: «Что же означает слово “хорошо”? Хорошо для кого? Хорошо для меня? Хорошо для другого? Хорошо для родственников? Хорошо для общества? Для одного человека “хорошо” убивать тех, кто думает иначе, чем он: другой считает для себя высшим законом терпимость; третий полагает грехом свежевать животное с помощью железного ножа; четвертый считает неуважительным наступить на тень начальника…

Йог достигает состояния нирваны (свободы от противоположностей), сидя в позе лотоса, которая символизирует самадхи несознания, недеяния. Но обычный человек находится между противоположностями (добро и зло, хорошо или плохо) и знает, что он никогда не сможет устранить их. Не существует добра без зла, а следовательно, не существует и зла без добра. Одно обусловливает другое, но не превращается в другое и не упраздняет другое»[24].

Получается, наша задача — каждый день, в каждой ситуации сверяться с личными этическими ориентирами и быть готовыми нести ответственность за свой выбор. Вот уж правда не заскучаешь и не будешь ощущать свою жизнь поверхностной!

Конечно, всегда сохранять взвешенную, осознанную позицию — это идеал, часто недостижимый. Во многих вопросах окружающая среда может принуждать нас к чему-то, что нам неблизко, а у нас может не быть ресурса изменить эту среду — покинуть ее или трансформировать. Но! Главное, что нужно помнить: у человека можно отобрать право на действие, но нельзя отобрать право на мысль, на убеждения. От идей человек может отказаться только сам.

Иногда мы отказываемся от своих убеждений осознанно, в ходе большой внутренней работы пересматриваем жизнь и отношения, учитывая свой опыт, свои зрелые чувства. Иногда такое происходит бессознательно: наша психика может в защитных целях изобретать такие интерпретации происходящего вокруг, что мы вроде бы соглашаемся с тем, что раньше казалось неприемлемым, или, во всяком случае, находим этому оправдание. Трагедия холокоста — яркий пример того, как постепенно психика отдельных людей и целых народов менялась, приспосабливалась, а совершенно адские, хтонические процессы начинали казаться нормальными.

Юнгианский аналитик Эрих Нойман в книге «Глубинная психология и новая этика» рассуждает о необходимости исследовать зло в самом себе и трансформировать его внутри своей души. «Индивид берет на себя личную ответственность за часть коллективного зла и нейтрализует его, включая в свой внутренний процесс трансформации»[25], — пишет он почти сразу после окончания Второй мировой войны, когда человечество ошеломлено холокостом. Ошеломлено тем, что случившееся оказалось реальностью. Неужели так можно?! Можно замучить, надругаться, сжечь, закопать, расстрелять, предварительно лишив всего имущества, шесть миллионов человек просто потому, что они принадлежат к какой-то национальности?! В середине XX века?!

Нойман пытается осмыслить, почему традиционная этика не смогла остановить деструктивные силы, и приходит к выводу, что на каком-то этапе развития человечества было перспективным и конструктивным собираться в группы и вырабатывать общие для группы правила поведения, ценности, законы, выбирать лидеров, которые будто брали на себя ответственность за решения и их последствия для всей группы. Под группой изначально имелись в виду род или община, но сейчас мы можем подразумевать и малые сообщества — семью, организацию, и большие — город, страну, и еще более глобальные — нацию, расу, религиозную конфессию.

Такая система ускоряет развитие общества, поскольку позволяет индивиду сосредоточиться на выполнении конкретных бытовых или профессиональных задач, задач продолжения рода за счет того, что освобождает от внутреннего индивидуального поиска: «Моя группа хорошая, я принадлежу к ней — значит, я тоже хороший; лидеры нашей группы хорошие, потому что группа хорошая, — значит, решения, которые они принимают, тоже хорошие, и я могу не думать о сложных вещах, а просто делать то, что говорят».

Но человек остается человеком, но как быть со всем «нехорошим», что есть в каждом из нас? С точки зрения такого человека, живущего по законам группы и под руководством ее лидера, решение выглядит так: «Если моя группа хорошая и правильная, если и я сам, и мой лидер хорошие и правильные, тогда откуда берется плохое? А! Находка! Нехорошие и неправильные — другие! Те, кто не похожи на нас! Вот от кого приходит зло! Какое облегчение! Можно снова не думать, а просто дальше жить своей жизнью, по мере сил уничтожая все нехорошее, то есть непохожее на нашу группу».

В юнгианской философии этот процесс называется «проекция Тени на Другого». Именно так, «другого» с большой буквы, потому что имеется в виду собирательный образ чужака, которого мы видим в человеке, непохожем на наше привычное окружение. Иногда, кстати, этот Другой идеализируется — тоже без учета влияния личности. Например, говорят: «О, французы такие романтичные!», или «Все старообрядцы абсолютно честные», или «Приезжие в мегаполисах очень предприимчивые!» Понятно, что это сверхобобщение, которое мешает видеть другого человека как единственного и неповторимого, со своим уникальным набором мотивов, желаний и нежеланий, нравятся нам они или нет. Когда мы обобщаем, жизнь действительно становится упрощенной, плоской, и тогда возникает маета. От нее хочется избавиться, необходимо взбодриться, почувствовать хоть какую-то энергию, и это часто приводит к ужасным планам и поступкам.

Новая этика предполагает, что каждый становится сам себе исследователем, авторитетом, голосом совести, судьей и адвокатом. И сам же несет ответственность за все, что у него получилось в жизни. И за то, что не получилось. Не глава общины, не «плохие другие», нет — только сам.

Приведу красноречивый пример из наблюдений Льва Толстого: «…во время коронации Николая II, в Москве народу было обещано даровое угощение вином, пивом и закусками. Народ двинулся к тому месту, где раздавалось угощение, и сделалась давка. Передних сбили с ног задние, а задних давили еще задние, и ни те, ни другие, не видя того, что делалось впереди, толкали и давили друг друга. Слабых сбивали с ног сильные, а потом и сами сильные задыхались от тесноты и духоты, падали, и их топтали те, которых теснили сзади и которые не могли уже остановиться. И так до смерти задавили несколько тысяч человек старых и молодых, мужчин и женщин.

Когда все кончилось, начали люди рассуждать о том, кто был виноват в этом. Одни говорили, что виновата полиция; другие говорили, что виноваты распорядители; третьи говорили, что виноват царь, устроивший глупую затею празднества. Всех винили, но только не самих себя. А казалось бы ясно, что были виноваты только те люди, которые из-за того, чтобы получить прежде других горсть пряников и кружку вина, лезли вперед, не обращая внимания на других, толкали и давили их»[26].

Ноймана, как, впрочем, и Толстого, упрекали, что их теории неприменимы к жизни, потому что возлагают на человека слишком строгие, невыполнимые этические требования. Кстати, в этом обвиняли и Иисуса Христа.

Мол, как же это обычный человек сам разберется, что такое добро, а что зло, как справится без принятых в его сообществе правил? Разве может он постоянно наблюдать за собой, принимать решения, исходя из личной ответственности?

Постоянно, пожалуй, не может, но почему хотя бы не попытаться?

Надо сказать, что результаты этих самостоятельных решений могут быть неожиданными и неоднозначными, но уверенность, что сделанный выбор — собственный, честный и индивидуальный, кардинально меняет ощущение жизни и привносит духовное в каждый день.

Приведу два примера непростого и неоднозначного выбора. Один — широко известный, уже исторический, второй — из жизни моего пациента.

К началу Второй мировой войны в Нидерландах жила молодая женщина Этти Хиллесум. Она была одаренным, чувственным, пытливым человеком и стремилась как можно глубже понять и узнать себя. С этой целью она обратилась к известному тогда Юлиусу Шпиру, который представлялся хиромантом и юнгианским психоаналитиком. Яркая, умная пациентка вдохновила Шпира на новые эксперименты в его и так довольно революционной методике. Этти была невероятно искренней, доверчивой и готовой добросовестно работать в психоанализе. Да только вряд ли мы можем назвать то, чем занимался Шпир, психоанализом. Честнее было бы назвать это использованием пациента в личных интересах. Шпир предлагал Этти буквально бороться с ним под предлогом изучения агрессии, навязывал сексуальные практики «для знакомства с чувственностью», перекладывал на Этти секретарскую работу, дабы исследовать свой архетип отца, и прочее, прочее… Такая спутанность вызывает потерю здоровых ориентиров у пациента, болезненную привязанность. Так, к несчастью, вышло и с Этти Хиллесум. Юлиус Шпир был к тому времени женат и переживал, как видно, кризис в семейных отношениях. Также, вероятно, он столкнулся и с профессиональным кризисом: вспыхнув яркой звездой в окружении Юнга в Цюрихе, он не смог сохранить свое авторитетное положение, потому что его исследования хиромантии для психоаналитиков были слишком отвлеченно-магическими, а для хиромантов — слишком психологическими. Шпир переехал в Нидерланды, и Этти последовала за ним, поскольку переживала искреннюю привязанность и, как она утверждала, любовь к Шпиру и готовность жертвовать своими интересами ради этой любви.

Ситуация для евреев в Нидерландах становилась все более опасной. У Этти была возможность уехать, но она не могла решиться оставить Шпира, который нуждался в ее поддержке и заботе: помимо экзистенциального кризиса, он еще и боролся с раком легких. Вернее, боролась с его раком в основном Этти, тогда как он нарушал все предписания врачей и впадал в мизантропию. Увлеченная этой борьбой, Этти упустила все шансы уехать, спастись. Когда Шпир в 1942 году умер, Этти так глубоко переживала это, что добровольно отправилась в тот самый пересыльный лагерь для евреев, куда должен был попасть Шпир (распоряжение о депортации в Вестерборк офицер гестапо доставил через день после смерти Шпира).

У Этти по-прежнему были знакомые, которые могли помочь ей спастись, но в своих посвященных холокосту дневниках (изданных под названием «Я никогда и нигде не умру»[27]) она описывает два мотива, из-за которых отказывалась от помощи. Во-первых, Этти хотела быть причастной к трагической судьбе своего народа, а во-вторых, все еще чувствовала себя в тесной связи со Шпиром. Так она приняла решение оставаться в Амстердаме, пока он находился в этом городе, даже с риском для жизни. Так она отправилась туда, в страшное место смерти, чтобы символически продолжать быть с ним.

О чем эта история? Где здесь зло? (Помимо очевидного коллективного зла нацизма.) Есть два человека, и каждый из них делал свой выбор. Шпир соблазнял и привязывал к себе юную женщину (как осведомленный специалист, имеющий подготовку в психоанализе, он мог нести ответственность за свои рискованные профессиональные эксперименты). Думал ли он, что действительно делает добро для нее? Или осознавал, что совершает зло?

А Этти? Понимала ли она, что причиняет себе непоправимое зло? Или для нее это не было злом, потому что позволяло прожить свою индивидуальную судьбу, даже если она не укладывалась в общепринятые рамки?

Или зло, вызванное профессиональным преступлением Шпира и не названное своим истинным именем, неостановимо отравляло все вокруг, как радиация, и поглощало жизни, как раковые клетки в организме?

А вот история моего пациента, Дениса.

Денис обратился за терапией в сложной ситуации: у Дениса были многолетние отношения с женщиной, чувства в которых к этому моменту значительно охладели. Чем больше пара пробовала сближаться, тем очевиднее было, насколько они разные люди, не желающие разделять увлечения и ценности друг друга. Денис планировал плавно завершать эти отношения, а его спутница Света, почувствовав его отстранение, напротив, стала форсировать события и почти требовала пожениться поскорее, чтобы «все наладилось», ведь после свадьбы появятся понятные задачи: дом строить, детей рожать и растить, не до тоски-печали станет.

Денис колебался. С одной стороны, он признавал, что Света не родной ему человек, с другой — говорил себе: ну а что ты надеешься найти? Чудо какое-то? Великую любовь? Это только в кино бывает. А Света понятная, красивая, деловитая, заботливая, будет хорошей матерью. В окружении Дениса и в его семье все так и жили: нормально, без чудес. Если становилось тоскливо, заводили любовниц, но только чтобы жена не узнала. Ну а что делать? «Не мы такие, жизнь такая».

Но вдруг возникло новое серьезное обстоятельство: у Светы обнаружили агрессивное быстротекущее онкологическое заболевание. Надо сказать, что именно Денис обратил внимание на странные симптомы, от которых отмахивалась Света, думающая тогда исключительно о свадьбе. Но как раз внимательность Дениса позволила диагностировать заболевание практически в тот момент, когда еще можно было попытаться что-то сделать, начать лечение. Денис пришел в терапию ошеломленный этой ситуацией: есть женщина, к которой он уже равнодушен, и он даже испытывает раздражение из-за ее попыток связать и удержать его. В то же время этой женщине сейчас нужна серьезная поддержка. Как быть? Что делать? Денис испытывал множество противоречивых чувств и сам нуждался в поддержке, прояснении, что с ним происходит.

Дальше последовали несколько лет сложнейшего лечения Светы в разных странах, что потребовало колоссальных эмоциональных усилий и материальных вложений. Денис все это время был рядом, это было его решение. У них не было физической близости, Денис объяснял это тем, что Свете необходимостью было беречь иммунитет и силы. В остальном он вел себя лучше многих мужей: курировал лечение Светы, организовывал ее жизнь и жизнь ее родителей, которые помогали дочери, потратил все свои сбережения, работал почти круглосуточно, брал рискованные профессиональные задачи.

Сложность была в том, что Света (небезосновательно) жила в уверенности: все это доказывает, что они пара и просто не успели официально пожениться. Она много говорила о свадьбе, планировала, Денис старался отмалчиваться, зная, что Свете сейчас нужны положительные эмоции.

К счастью, все усилия были не напрасны, и постепенно Света входила в стабильную ремиссию. Денис мог реже приезжать в страну, где она проходила лечение, и после изнуряющего марафона по спасению ближнего он стал больше прислушиваться к себе. Неожиданно на наших сессиях Денис вспомнил, что в юности больше всего любил заниматься живописью! Но в какой-то момент он сделал выбор: стать «нормальным» мужчиной, чтобы достаточно зарабатывать и впоследствии достойно содержать семью. Забросил живопись, профессионально занялся финансами. На это решение в значительной мере повлияло бессознательное желание хоть как-то заслужить уважение и одобрение эмоционально холодных и сверхтребовательных родителей, но сейчас не об этом. Главное, Денис осознал, в какой ловушке жил почти двадцать лет своей мужской жизни.

Света внешне — по складу характера, по жизненным ценностям — была та самая «нормальная жена» «нормального мужчины», но Денис совершенно не любил ее. И жизнь свою текущую, «правильную» и «нормальную», он не любил. Столкнувшись с быстротечностью земного существования, непредсказуемостью его конца, Денис иначе взглянул и на свою судьбу. Он разыскал знакомых своей юности, участников творческого кружка, где в свое время был одним из лидеров (они теперь уже профессионально занимались искусством), возобновил занятия живописью, стал общаться с художниками и почувствовал острый вкус жизни, собственной, настоящей жизни!

А в это время Света уже возвращалась домой — с хорошими анализами и хорошим самочувствием. «Ну что, мы победили болезнь и теперь можем наконец организовывать свадьбу!» — радовалась она. И вот здесь был момент следующего решения Дениса. Он много говорил о своих чувствах и переживаниях на сессиях. Ему очень хотелось оставаться хорошим, порядочным человеком. Но хорошим для кого — для себя, для Светы, для знакомых? Он уже не мог обманываться: если он вернется к прежней жизни, такой, какой она была до болезни Светы, он умрет. Не буквально, конечно. Буквально, скорее всего, будет жить долго, потому что Света организует их жизнь с правильным питанием, регулярным фитнесом и полезными оздоравливающими отпусками. Если не попадет под машину… Так мрачно рассуждал Денис. Душа его умрет.

И тогда Денис набрался решимости и объявил Свете, что не планирует жениться на ней, и, более того, позже, когда она уже хорошо себя чувствовала, он предложил расстаться. Для Светы это стало шоком. Денису было очень непросто видеть ее рыдания, слышать вопрос: «За что ты причиняешь мне такое зло?!» А он не был согласен, что это зло. В его новой картине мира злом было бы, если бы он женился без любви, только по инерции и из жалости, и жил бы всю жизнь со Светой равнодушно и лицемерно, «только бы болезнь не вернулась». Злом было бы, женившись, отнять и у Светы возможность встретить мужчину, который, возможно, по-настоящему полюбил бы ее. Злом было бы предать свое призвание, творчество, делавшее его таким живым. А для Светы злом было то, что Денис отказывается от нее. Вот и как тут быть? Неужели действительно нет гарантированных и подтвержденных ответов на вопрос: что такое зло? Похоже, что нет…

Денис не только расстался со Светой, но и уволился из своей богатой финансовой корпорации. Используя профессиональные знания, он придумал себе необременительный онлайн-источник небольшого заработка, который просто закрывал повседневные потребности, и полностью погрузился в профессиональное обучение живописи, развитие в сообществе художников, путешествия по творческим резиденциям, натурным экспедициям.

Он принял решение завершить терапию, сказав: «Я не знаю, к чему это все приведет. Возможно, спустя годы я пойму, что совершил непоправимую ошибку. Возможно, я соглашусь, что это действительно было зло. Но это моя ошибка. И мое зло. А может, это мое новое рождение. И мое начало нового добра и нового счастья. И это тоже будет мое решение. И мое добро. И мое счастье. И я хочу побыть с ними один». Потом Денис помолчал и спросил: «А если я пойму, что на самом деле все провалил и я полный идиот и самый ужасный человек на земле, можно я приду к вам снова?» Я ответила: «Конечно. И если вы почувствуете, что счастливы, и захотите поделиться радостью и гордостью, что, несмотря ни на что, отважились и сделали правильный выбор, тоже приходите обязательно!»

Мне правда хочется верить, что и Денис, и Света будут счастливы, каждый по-своему, но я знаю, что в жизни бывает по-разному: не всегда как в кино, где после решительного поступка героя непременно ждут вознаграждение судьбы и счастливый финал. Но также я знаю, что этот момент — принятия решения, самостоятельного обнаружения ответов на вопросы «Что такое зло именно для меня?», «Что такое отказ от зла именно для меня?» — сам по себе является драгоценным опытом и переживанием, к которому можно обращаться как к личному ресурсу.

Во многом мы сами внутренне, мысленно определяем, насколько мы окружены злом, насколько страдаем. Конечно, есть очевидные истории: войны и все сопутствующее им зло и насилие. Но все же, если мы говорим о более-менее мирной жизни, многое зависит от самоощущения, от нашего, скажем так, персонального мифа. Что-то, с чем каждый так или иначе сталкивается в жизни, что каждый из нас индивидуально определяет как зло, можно воспринимать как наказание Божье, как свидетельство своей беспомощности, как действие закона кармы или просто как неудачу, а можно — как испытание, как поле для проверки своих ресурсов, повод для пересмотра или укрепления собственных убеждений. Только от нас самих зависит, добавляем или не добавляем мы в эту неприятную встречу с нашим персональным злом духовный компонент.

Страдания и радости тела. При чем здесь духовность?

Как-то зашел спор с хорошим знакомым: способствует или препятствует духовному развитию пестование телесных наслаждений, радостей физической жизни? К единому мнению так и не пришли. В большинстве религиозно-философских систем доминирующую позицию занимает идея об умерщвлении плоти, телесной строгости — отрицание потребностей тела считается особой заслугой. Чем выше ступень развития, тем больше декларируется аскеза (сейчас даже не будем останавливаться на частых лицемерных искажениях этих постулатов на практике). Почему-то в мифологии почти нет историй о праведниках, которые жили бы в наслаждении каждым днем, в радостях, удовольствиях и красоте и при этом развивались бы духовно. На самом деле, конечно, такие люди были и есть. Возможно, выбор мифологических сюжетов и образов призван показать, что это объективно сложно — уделять ресурсы и внешнему (телесному благополучию), и внутреннему.

Подтверждением тому может служить Первое послание к Коринфянам Апостола Павла, хрестоматийный для христиан текст, где он пишет, что не требует от соратников полного телесного воздержания, что сам он не имеет жены и не ведет сексуальную любовную жизнь, потому что ему так проще. Ведь он пишет: «А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разность между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу»[28]. В нашем, не религиозном контексте, Господь — это обозначение ценной идеи, развития, духовного роста. В том же послании Павел поясняет смысл строгих ограничений в пище. В целом суть его мысли в том, что не сексуальное наслаждение с любимым человеком и не вкусная еда являются препятствиями к духовному росту, а совсем другое, чему он тоже уделяет внимание: зависть, агрессия, соперничество, обман и прочие очевидные вещи.

А возможно, истории телесных страданий праведников символически для неофитов показывают разницу между земным и небесным мирами: мол, здесь всё так себе, а вот там — красота и благодать. Иначе чем объяснить то, что в большинстве религиозных систем наравне с требованиями аскезы и обличением комфорта существуют пышные и роскошные ритуалы.

Как бы то ни было, в мартирологе или святцах христианской религии есть только одна святая, объявленная бескровной мученицей, — моя тезка Наталия Никомидийская. Бескровной она названа потому, что страдала психологически, а не физически. Чего нельзя сказать о ее муже Адриане.

Телесное страдание будто идеализируется, прославляется. Жития праведников изобилуют примерами отказа от всех земных радостей. Примерно то же происходит и в других религиях. Вспомним Будду Шакьямуни, который на своем пути просветления также истощал тело и подвергал его страданиям. Правда, надо отметить: спустя годы, на грани физической смерти, он пришел к выводу, что такие методы ведут лишь к затуманиванию сознания.

Вероятно, христианские праведники оказывались более выносливыми. Почему же так? Это кажется довольно странным, если вдуматься в смысл этих духовных систем.

В чем суть мифа об Иисусе Христе, спасителе и искупителе? В том, что абсолютное божество, Дух, Создатель, непостижимый Вседержитель при осознанном и преданном партнерстве обычной земной девушки Марии предстал в человеческом теле. Произошел как раз гармоничный союз, любящий контакт духовного и телесного. Мария любила Бога, то есть духовное; Бог любил людей, то есть материальное, телесное. Только так могла сложиться вся эта история.

В чем смысл праздника Рождества? В том, что плоть обожествляется, а Бог воплощается. Таким образом, казалось бы, этот архетипический сюжет призван учить нас важности нашей плоти, тому, что физическое тело так же важно, как и духовная часть личности.

Или тот же Будда: согласно мифу, в ночь его зачатия мать, царица Махамайя, почувствовала, как в нее вошел дух в виде белого слона со священным лотосом. Похожий сюжет, не так ли?

Как будто напрашивается простая идея: это приглашение относиться к своему телу как к чему-то священному, божественному, с уважением и заботой. Странно, что часто это не так.

Ведь если представить и поверить, что наше тело — это вместилище божественного, отображение высшего духовного Абсолюта, что каждый из нас несет своим телом образ божества и является одновременно храмом, святилищем этого божества, именно тогда мы и будем воплощать в своей жизни глубинную суть коллективных мифов.

Представьте: какое вы божество?

Божество чего вам представилось?

Какая у него или у нее главная идея? Задача? Желание?

Будет полезно нарисовать это божество, создать коллаж или каким-то иным способом выразить возникший образ. При этом важно помнить, что он может быть антропоморфным или зооморфным, а может быть абстрактным, звуковым, буквенным, числовым. Мало ли какие божества существуют.

Не ждите, что непременно появится доброе и милое божество. Главное — не мешайте своему воображению. Божества бывают разные! И все они необходимы.

Даже Ветхозаветный Бог не всегда добрый и понятный, а уж в пантеонах политеистических религий кого только нет, каких только божеств! Отпустите свою фантазию.

Кстати, читать мифологии разных народов для понимания себя очень полезно: обращайте внимание на то, кто вам больше всего нравится, и на то, кто больше всего отвратителен или непонятен. Может, именно эти персонажи вам чем-то близки и что-то могут сообщить о вас?

Например, я знала одну женщину, которая в своей семье применяла и эмоциональное, и физическое насилие, безграничную власть, была таким, по сути, вечно обиженным и мстящим божеством. Так вот она говорила: «Я не понимаю, как люди читают Библию, там же столько жестокости, это так неприятно!»

Возвращайтесь к появившемуся у вас образу регулярно.

Попробуйте записывать от его имени знания об окружающем мире, о Вселенной. Для этого будет уместно приготовить особую тетрадь, блокнот, книгу, оформить ее так, как вам хочется, чтобы оформление соответствовало божеству.

Одновременно это будет творческая игра с самим собой, которая добавляет красок к повседневной жизни, и глубокий, вовсе не шуточный смысловой поиск.

Так мы прокладываем неповторимый индивидуальный духовный путь в привычной повседневной жизни, а также развиваем и пестуем самоуважение. Одно дело — сотворить какую-то очевидную глупость: «Да подумаешь, кто я такой (такая)? Дурак дураком (или дура дурой), так что от меня ждать». И совсем другое — принимать решения, сознавая свою божественную природу.

Например: скажу ли я это сейчас из своей божественной природы? Или наоборот: промолчу ли я сейчас, в этой ситуации, исходя из собственной божественной сущности?

Когда вы немного пообвыкнитесь, познакомитесь с собственным божеством, представьте, какой вы храм. Какое вы святилище этого божества?

Ежедневно несколько раз в день воображайте свое тело в виде храма, а части тела — как части этого святилища.

Кому-то будет комфортно делать это перед зеркалом, кого-то буквальное отражение будет смущать — тогда лучше обойтись без зеркала, используя лишь силу воображения.

Задавайтесь вопросами: для чего служит моя голова? Какие ритуалы проходят там? В глазах? В носу? Во рту? А шея? А руки? А ноги? А грудь? А спина? А живот? А гениталии? А ноги?

Что это значит? Например, вы представили, что ваше тело — храм любви. Тогда каждый день задавайте себе вопросы: а займусь ли я сексом с этим человеком, если я храм любви? А буду ли я всю ночь по инерции смотреть дурацкий сериал, чтобы на следующий день плохо себя чувствовать, если я храм любви?

Что, наоборот, нужно делать на уровне повседневной жизни для таинства, для проведения служб в храме любви? Что из моих обычных дел будет похоже на литургию в храме любви? Здесь нужен поиск. И снова задайте себе вопрос-исследование: что во мне рождает переживание любви? Это и нужно делать.

Или, допустим, вам вообразилось, что вы храм богов ненависти и отмщения, — бывают и такие, тоже полезные в пантеонах. И вы задаетесь вопросом: буду ли я смиренно терпеть унижающее поведение по отношению к себе или к кому-то беззащитному? Буду ли я есть/пить/носить то, что мне неприятно? Мои поступки и выборы похожи на литургию в моем храме или они оскверняют его?

Такой подход очень полезен и в налаживании отношений с совсем простыми, материальными процессами. Такими как, скажем, питание. Многие люди становятся экспертами в любительской диетологии, а тело показывает, что все еще что-то не так: сохраняются некомфортный вес (избыточный или недостаточный), аллергии, расстройства пищевой системы, болезни кожи, перепады настроения. Свои отношения с едой мы можем рассматривать в этой же концепции. Какие продукты, в каком виде, в каких количествах будут соответствовать служению, причащению в моем личном храме?

Кажется, проще ориентироваться на популярных персонажей из интернета и их выбор вкусовых и пищевых предпочтений, чем спросить себя, свое божество: оно предпочитает растительные или животные «жертвоприношения»? Как они должны быть приготовлены? Как поданы?

Например, если бесконечно питаться разогретым в офисной микроволновке содержимым пластиковых контейнеров из ближайшего супермаркета, какому божеству будет соответствовать такое подношение? Богу пластика и урбанистики? Может быть, и так, но только если вы его сознательно выбрали в качестве своего божества.

Также хорошо это работает с тем, что мы пьем. Вот, например, бокал тщательно выбранного вина похож на причастие? На ритуал подношения внутреннему божеству? А алкоголь, который безудержным потоком лился на вечеринке, на что похож? В некоторых религиях подразумеваются мистерии, ритуальные погружения в измененные состояния сознания. От банального уничтожения организма стимулирующими веществами они принципиально отличаются духовным намерением и продуманной организацией процесса. Так что, если мы вкушаем напиток в рамках контакта со своим уникальным божеством, в рамках желания прожить мистерию и продуманно выйти за пределы повседневного состояния сознания — прекрасно. Но тогда мы и организуем этот процесс с заботой о себе, своем теле, своем божестве. Да, возможно, после таких возлияний, после символической мистерии провести восстановление и уборку своего храма все же придется, но это уже не будет саморазрушительным поведением, способом сбежать от ощущения пустоты и бессмысленности.

Нам нужно сверять с обозначенными божеством ориентирами все свои обычные действия: от утреннего умывания и трапезы до занятий любовью и новых рабочих проектов. Привносим ли мы через каждое такое действие игровую, фантазийную составляющую в нашу повседневную реальность? Это, между прочим, один из основных признаков и составляющих психического и душевного здоровья. Развиваем ли мы свою способность жить духовной жизнью, становиться более осознанными и ответственными по отношению к себе и к миру?

В некоторых мистических направлениях религиозных практик тело с уважением включается в процесс. Например, иудейский мистик каббалист Авраам Абулафия, живший в XIII веке, разработал подход экстатической пророческой каббалы, то есть систему познания принципов существования верхних и нижних миров, взаимодействия духовного и материального, попросту говоря — принципов того, как устроена Вселенная и человеческая душа в ней. Надо сказать, что многие именно ему приписывают авторство знаменитой книги «Зоар» («сияние»), главного метафорически-философского текста последователей мистического направления каббалы.

Абулафия в своей системе постижения истины, организованной, по сути, как процесс углубленных осознанных медитаций на образы знаков — букв древнееврейского алфавита и их комбинаций и звуков (метод «церуф»), уделяет особое внимание телу: перед практикой его нужно подготовить специальным образом.

Так он описывает начало процесса: «Очисть тело свое… очисть свои одежды, и, если это возможно, да будут все твои одежды белыми, ибо это способствует тому, чтобы сделать твое сердце богобоязненным и боголюбивым…» А вот так — его завершение: «…затем вернись к делам плоти, поешь и попей, и освежись приятным благоуханием, и верни дух свой в его оболочку до следующего раза, радуйся своей участи и знай, что Бог любит тебя». То есть мы видим, что тело не забыто, что оно полноправный участник процесса.

В жизни Абулафии происходило много удивительных историй. Когда ему было около тридцати, на него сошел дух пророчества, и Абулафия визионерски познал истинное имя Бога. В иудейской системе познания это означает, что ему открылась глубинная истина устройства мира, человека и взаимоотношений между ними.

В какой-то момент во время своих медитаций Абулафия получает откровение, что должен встретиться с папой римским и совместно с ним спасти человечество, — ни больше ни меньше. Для этого нужно всего-то убедить папу принять иудаизм, освободить всех иудеев, которым и в те времена приходилось несладко, и установить особый мудрый мир на земле. Абулафия знает, что делать, а у папы римского есть власть и ресурсы, чтобы это осуществить. И Абулафия отправляется в путь.

К этому времени он уже был одиозной фигурой, а слухи о его визите достигли папы, который, недолго думая, приказывает, когда этот дерзкий иудей придет, арестовать его и сжечь, как еретика. Абулафия знает об этом, но продолжает следовать своей миссии.

Действительно, когда он пришел в Сориано, близ Рима, где располагалась папская резиденция (дело было вечером), его задерживают и отправляют в темницу, чтобы наутро казнить. Но… ночью папа Николай III скоропостижно скончался. Это совпадение производит такой эффект на папское окружение, что, продержав Абулафию некоторое время в тюрьме, где он ведет профетические беседы с лидерами коллегии францисканцев, его отпускают. Более того, некоторые из высокопоставленных религиозных деятелей окружения покойного папы проникаются идеями Абулафии. Такое вот следование своему предназначению.

Но пока мы говорим о жизни повседневной, не упоминая случаев, когда нам приходится встречаться с действительно тяжелыми физическими, телесными страданиями. Есть ли здесь связь с духовностью? Человечество часто рассматривает страдания в концепции «поощрения — наказания»: «Подумай, за какие грехи тебе дана эта болезнь/травма/симптом», «Старайся стать лучше, заслужить прощение, и тогда болезнь/травма/симптом пройдут».

Есть и другой подход — концепция, примерно совпадающая с философским направлением деизма: да, Бог или какой-либо еще духовный абсолют создал Вселенную и человека, но больше в это свое творение не вмешивается и ни в каких отношениях с человеком не состоит, поэтому все, что происходит с телом, не имеет никакого отношения к духовному, это просто, скажем так, погрешности эволюции. Насколько возможно — лечи, насколько возможно — терпи, других вариантов нет.

Другой пример — подход так называемой теодицеи: Бог априори благ и милостив, от него исходит лишь добро и свет. А если что-то не так, если мы встречаемся со злом или страданием, то это просто способ, которым Бог пытается помочь нам сделаться лучше.

Или: все добро от Бога, а зло и страдание — от самого человека, грешной твари.

В общем, все эти подходы связаны между собой и на языке психоанализа обозначают психологические защиты расщепления, вытеснения и подавления. Радикальнее всего сформулировали это буддисты: они утверждают, что страдание — следствие желания и привязанности, так что если полностью освободиться от них, то не будет и страдания. То есть, проще говоря, если убедить себя, что реальности не существует, то она и не будет вас беспокоить. Не совсем понятно, как обходиться с желанием не иметь желаний? Ведь его тоже не должно быть? Сложно. Я признаю, что сейчас описываю довольно поверхностный взгляд на буддизм, потому что истинно практикующие адепты вообще иначе воспринимают систему координат нашей Вселенной, и здесь нет задачи углубиться в эту тему. Я упоминаю эту идею как раз потому, что она взята на вооружение слишком многими для того, чтобы убеждать себя отказаться от внутреннего поиска, а спасаться отрицанием. Куда нам деться от факта, что наше тело существует, что мы воплощены в материальной реальности? Когда у человека что-то сломано, что-то болит, сложно решить, что этого нет. А если оно есть, то обязательно ли это результат действий каких-то злых сил или личной непроработанности?

В современном обществе все шире распространяется спекулятивная идея «ответственности за свои страдания». Можно почитать книгу философов и социологов Евы Иллуз и Эдгара Кабанаса «Фабрика счастливых граждан»[29], в которой авторы исследуют скрытые тоталитарные и травмирующие мотивы и последствия этой на первый взгляд убедительной и как будто прогрессивной идеологии.

Одна из моих пациенток, Алена, — красивая молодая женщина. Она профессионально занималась танцами, но внезапно столкнулась с редким аутоиммунным заболеванием, основные проявления которого — постоянная боль во всем теле и слабость. На сегодняшний день в мире не существует действительно эффективного лечения, обладающего долгосрочным эффектом, есть лишь немногочисленные и часто дорогостоящие препараты, которые дают непродолжительное облегчение, но при этом приносят массу побочных эффектов.

К моменту нашего знакомства Алена перепробовала многое: и молитвы-паломничества-покаяния-искупления, и разнообразные практики по получению прощения от предков и других людей, и разные магические ритуалы избавления от боли, «чистки кармы» и прочее. При этом она добросовестно применяла все научные способы лечения, которые предлагаются таким больным, и изучала инновационные методики. К психологу Алена решила обратиться с намерением поискать еще более тщательно, в чем она могла провиниться перед судьбой, что ей в себе нужно исправить, чтобы болезнь прошла.

Я смотрела на нее, преисполнялась сострадания и уважения и понимала, что вот чего мы точно делать не будем, так это искать, какова ответственность Алены в том, что она сейчас переживает. Мне правда очень хотелось что-то такое предложить Алене, чтобы ее боль исчезла, и я жалела, что не знаю каких-то чудодейственных магических средств, способных ее облегчить. Мы честно перепробовали всевозможные техники, методики, рекомендуемые для работы с болевым синдромом, но это мало помогало. При этом самой Алене очень хотелось верить хоть во что-то, и было мучительно видеть, как она пытается убедить себя и успокоить меня, что, да, вот от этого упражнения стало хоть немного, но легче и что, да, наши обсуждения очень помогают ей не думать о боли.

В какой-то момент, когда я чувствовала себя совершенно ужасно от своей неспособности избавить Алену от боли, мне приснился сон, в котором мы фигурировали вместе. Самое интересное было в том, что на следующую сессию Алена пришла и сказала: «Я видела сон, где были мы с вами». Сюжет снов был идентичный: будто мы с Аленой оказывались на другой планете, там все было непохоже ни на что известное, мы понятия не имели, как тут устроена жизнь, это был довольно странный сон-видение с непонятными, неописуемыми объектами вокруг. И было ощущение, что некие сущности, населяющие эту планету, также наблюдали за нами и вообще не понимали, кто мы и как все устроено у нас.

Это было явление синхронии. Когда мы работаем в психоаналитическом процессе, мы общаемся не только вербально, сознательно. Создается еще и невербальный, бессознательный уровень коммуникации между психоаналитиком и пациентом, особое поле тонкого чувствования друг друга. Здесь нет никакой мистики, просто тонкие сонастройки. И подсказка пришла из этого иррационального контакта.

Я задумалась о том, что мы называем болью определенные ощущения, они считаются плохими, а наша задача — устранить их. А например, если вообразить инопланетянина? Он не будет знать, что именно это ощущение нужно устранить, он будет распознавать эти ощущения, будет отмечать, чему именно они препятствуют или чего требуют, но у него не будет идеи, что именно это ощущение означает переживание несчастья. Например: когда человеку не хватает пищи в связи с неблагоприятной жизненной ситуацией — нищетой, войной, катастрофой, — он страдает от симптомов голода. А если человек решил достичь желаемой физической формы, чтобы влезть в любимое платье или пройти кастинг, он тоже испытывает голод, но не расценивает это как несчастье. Более того, если человек влюблен или увлечен каким-то проектом, он может вообще забывать поесть и даже не замечать симптомы голода. То есть во многом наше страдание обусловлено нашими установками. Страдание вызывает не симптом, а переживание ситуации.

Духовность — это не только морально-этические установки; это и исследование себя, открытие себя как уникального небывалого феномена неизведанной планеты с ее ресурсами и ограничениями. Я предложила Алене с этой точки зрения взглянуть на наше общее сновидение и погрузиться в него. Предложила представить, будто то, что происходит с ней, — это неизведанная реальность. Суть в том, чтобы не ставить себе задачу избавиться от боли, от того, что мы называем болью, а признать реальность этого ощущения и при этом попытаться изучать его, как пришелец с другой планеты, который не знает, что это такое. При этом ни в коем случае нельзя идти по пути убеждения себя, что «в этом даже есть что-то полезное» или «не так-то это мне и мешает», — это все будет неправдой; а врать себе — последнее дело. Задача — именно исследовать.

У ощущения стали появляться другие эпитеты, другие имена, другие описания, и отношение к нему стало меняться. Стала уходить установка: «Так не должно быть, так не должно быть со мной. Что я сделала не так, что это со мной происходит?» На смену ей пришло признание: «Со мной происходит это. Я не хотела, чтобы это пришло, но оно пришло, и пока я не могу сделать так, чтобы оно исчезло. Мне нужно понаблюдать, что “это” со мной делает». Мы перестали бороться с болью и начали как бы вписывать ее в ландшафт организма. С уважением к ее реальности, с вниманием и признанием. Интересно, что при таком подходе ушли самообвинения и выяснилось, что существенную психологическую нагрузку создавали именно они: укоры, что не такая, как все, что чего-то не предусмотрела, что не можешь справиться и так далее. И при этом появилось больше бережности и чуткости в том, как комфортнее обустроить каждый шаг своей жизни.

К примеру, может, вы живете у экватора, а может, за полярным кругом, или в засушливой местности, или в тропической — в любом случае вы не игнорируете эту реальность и то, как вы строите свой день, какую одежду выбираете, отталкиваетесь от нее. Многое меняется даже на уровне тела: как вы двигаетесь, как ходите, как смотрите. Недаром люди из разных климатических зон образуют разные расы с внешними адаптивными особенностями. Алена начала замечать, что, отбросив попытки стать кем-то другим, а именно человеком без боли, она действительно училась иначе двигаться, иначе вести себя, иначе обустраивать свой быт.

Этот тонкий и глубокий процесс довольно сложно описать кратко. Суть его, пожалуй, в том, что Алена не избавилась от боли, но постепенно избавлялась от установки, что «жизнь подчинена именно тому, что мы называем болью, а это несправедливо, унизительно и мучительно». Укреплялось ощущение, что она житель своей неизведанной планеты, у которой вот такие особенности, и для них нужно искать описание, понимание, способы взаимодействия. Со стороны могло показаться, что все стало сложнее, — нелегко быть таким исследователем-астронавтом в круглосуточном режиме; но на самом деле у Алены появилось больше жизненной энергии, ресурса, и она нашла в себе силы понемногу возвращаться к танцевально-двигательным занятиям, причем делать это по-новому, учитывая ограничения в теле.

Это позволило ей постепенно разрабатывать комплекс танцевальных техник для людей с болевым синдромом и популяризировать его. Также она затеяла международный интернет-проект, объединяющий людей с ее диагнозом, где они могли не только делиться своими находками и новинками из мира медицины, но и знакомиться, чтобы создавать совместные творческие проекты и продвигать их с помощью этого же ресурса.

Каким странным это ни покажется с рациональной точки зрения, но объективных переживаний телесности почти нет: каждое из них обусловлено ситуацией и нашим отношением к нему.

Например, я думаю о пациентке Зое, которая забеременела в период, когда мы работали с ней, и, в силу особенностей ее личности и ее индивидуальной истории, этот опыт стал для нее тяжелым испытанием. С медицинской точки зрения беременность Зои проходила абсолютно нормально, никаких объективных болезненных симптомов не было. Да, любая беременность — большая нагрузка для организма, но Зоя переживала этот процесс как абсолютную катастрофу, тяжкое заболевание, которое просто невозможно выдержать, для нее это был ужас, ее переполняли отвращение к тому, что происходит с телом, и нежелание мириться с этим. При этом речь никогда не шла о прерывании беременности, это было именно иррациональное переживание, в силу которого большую часть срока она провела в полном отчаянии и панике, как будто распластанная на кровати.

В тот же период я работала с другой пациенткой, Инной, тоже беременной, у которой были серьезные медицинские проблемы со здоровьем, усугубленные беременностью, так что она объективно испытывала и болезненные симптомы, и ухудшение самочувствия в целом. Но эмоционально Инна будто не замечала этих трудностей. В своем решении забеременеть она пошла против всех — родителей, партнера, врачей; это было ее страстное желание — выносить и родить ребенка. Так что она только бодро докладывала картину недомоганий, чтобы поскорее перейти к описанию надежд, фантазий, психологических переживаний гармонии и наполненности.

Для каждой из этих женщин беременность стала элементом их внутреннего мира, раскрытием внутренней драмы и не могла быть ограничена только объективными физическими признаками. И совершенно бесполезно было говорить первой «Да соберись и перестань драматизировать!», а второй «Подумай о себе, ты не замечаешь трудностей!» — как это делали их близкие. Сказанное не производило никакого эффекта. То, что действительно приносило пользу, — это осмысление, нащупывание своего духовного пути через язык тела, через физические симптомы.

Ведь на самом деле: как нам постигать реальность мира, если не через ощущения тела? И чем, например, медитация на мандалу или молитва иконе глубже, чем духовное постижение ландшафта своего индивидуального телесного переживания? Если мы пытаемся бороться с тем ощущением, которое называем болью, не попробовав даже услышать, описать и познать его, у нас наступает то, что в психиатрии называется деперсонализацией: мы перестаем воспринимать себя собой. Это влияет уже не только на физическое состояние, но и вообще на все то, что мы делаем и чувствуем, на то, как принимаем решения. Какой уж тут духовный поиск?

Есть совершенно гениальная, на мой взгляд, повесть Николая Лескова «Очарованный странник»[30]. Обычно ее воспринимают как остросюжетную приключенческую историю. Мне же кажется полезным видеть в ней глубокий метафорический смысл. На протяжении всего повествования в невероятных жизненных перипетиях главного персонажа возникают совершенно диковинные странности, проблемы, особенности, затрагивающие именно тело. Не буду пересказывать подробности, чтобы не портить впечатление от прочтения или от перечитывания, только скажу, что героя постоянно сопровождают трансформации, мутации, переживания тела. При этом суть сюжета — поиск контакта души героя с Богом. Вернее, он всегда чувствует этот контакт, но сложным, упорным образом ищет его форму и признание. Здесь невзгоды, происходящие с телом героя, не воспринимаются им ни как наказание, ни как постыдный изъян, а как данность, как ландшафт интуитивного пути познания души.

Я не буду приводить здесь и другие примеры пациентов и знакомых, которые, переживая физическую боль и страдания, приходили к постижению чувства смирения, сострадания, к потребности обратиться именно к духовным ценностям, причем порой впервые в жизни. Не буду приводить и примеры, когда, исследуя болезненный симптом, человек действительно приходил к осознаванию, припоминанию каких-то своих недостойных решений и потребности в раскаянии. Не буду, потому что об этом довольно много говорится у духовных наставников, взять хотя бы беседы о страдании Митрополита Антония Сурожского[31]. А в таком кратком изложении подобные сюжеты могут стимулировать у читателя чувство вины: «Ну вот что люди смогли, пережили, а я?» — или же чувство грандиозности: «Да, человек может победить все, нужно только захотеть!» Наша же задача заключается в том, чтобы присмотреться к идее, что боль и страдание — это определения, которые мы часто даем своему состоянию, когда следовало бы попытаться понять: а что именно и как именно я переживаю? И находить для этого индивидуальные смыслы и значения, что, собственно, и составляет суть духовного поиска.

Конфликты отношений

Мы, люди, так устроены, что развиваемся в отношениях. С самого раннего младенчества мы выживаем и познаем мир, устанавливая контакт, связь — сначала с одним значимым лицом (часто это мама, но может быть и другой взрослый, от заботы которого мы зависим). Потом появляется второе (у кого-то папа, у кого-то бабушка, брат, сестра…), и далее круг наших отношений все расширяется. Если мы принимаем гипотезу, что наша физическая жизнь — это способ постичь свое предназначение, найти духовный смысл существования в этом воплощении, то получается, что поиск духовного и установление отношений с другим неразрывно связаны.

Можно задаться вопросом: а что же те, у кого нет семьи или близких друзей? Они не развиваются или не следуют духовному пути? Конечно же, всё сложнее. Во-первых, близкие отношения — это не обязательно только привычные нам роли в семье или в дружбе. Близость и родство можно переживать и с человеком, с которым вы общаетесь редко, но к которому чувствуете глубокое понимание и интерес. Это чувство может возникнуть, когда вы работаете над общим проектом: вы можете иррационально ощутить, что в контакте с человеком наполняетесь какой-то особенно ценной энергией. Во-вторых, мы часто выстраиваем отношения не только с реально существующими людьми, но и с животными, природными объектами, собственными проектами, фантазийными персонажами. Наша душа не может без отношений, и, если их нет в привычном реальном формате, она генерирует их в воображении. А воображение для души, для психики не менее реально, чем события внешнего мира.

И вот здесь возникает важный вопрос и одновременно поле для самоисследований. Как мы понимаем, что у нас именно «отношения»? Ведь есть пары и семьи, которые живут вместе десятилетиями, но так и не встречаются душами, каждый из них общается со своей проекцией, со своей фантазией о другом, а не с реальным человеком. В то же время есть семейные пары или друзья, отношения которых, как кажется со стороны, держатся непонятно на чем. Но держатся.

Одна моя знакомая уже довольно долго тяготилась своим браком. В свое время она вышла замуж, потому что будущий муж был на волне успеха в профессии, а она переживала кризис после того, как парень, которого она любила, оставил ее, женившись на дочери друзей его родителей. Со временем муж вызывал все больше раздражения, его профессиональная карьера и социальные возможности стали восприниматься как данность, этого уже было мало. Чтобы реже видеться с мужем, она даже намеренно перешла на другую должность — в той же компании, но в другом городе, а на новом месте приглядывалась к привлекательным мужчинам.

И вдруг этот надоевший муж, как честный человек, сообщил ей, что влюбился, хочет развивать новые отношения и просит развод. Что тут произошло! В один миг она будто стала звездой театра школы Станиславского. Станиславского — потому что его система предполагает полное вживание в роль персонажа: сам актер не должен различать, кем он является в момент игры. Она заявила мужу, что произошедшее для нее просто как гром среди ясного неба, что она никогда не представляла жизни без него, что он ее судьба и прочее, прочее — все то, что обычно говорят искренне любящие люди. Она взмолилась и попросила дать ей хоть маленький шанс исправить ее ошибки перед ним. Какие? Этого она еще не придумала. Но такой поворот ошеломил и озадачил ее мужа, который довольно давно смирился с тем, что ей неинтересен. Она взяла срочный отпуск на работе и развернула целую, без преувеличения, кампанию, целью которой было заново влюбить в себя мужа и выбить почву из-под ног его новой возлюбленной. Все удалось. Они снова были вместе, его попытка обрести свое отдельное счастье была похоронена и забыта. Однако прошло совсем немного времени, как он снова ей надоел, и она снова стала искать повод не жить дома.

Когда мы встретились в этот период и она пожаловалась на свою вернувшуюся неудовлетворенность, я спросила: зачем ей нужен был весь этот бенефис? Не лучше ли было отпустить его, отпустить себя навстречу новым отношениям? Знакомая возмутилась до глубины души: «Он мой! Я не переживу, если кто-то будет пользоваться моим ресурсом!» Вот это как раз пример того, как можно формально находиться в отношениях с человеком и в то же время не находиться в них. Человек здесь лишь ресурс, или фасад, или какой-то другой механизм. Как я поняла, своим вопросом я задела знакомую, так что видеться мы стали реже. Но примерно через год я узнала от общих приятелей, что ее муж, человек, который всегда вел здоровый образ жизни и не имел никаких физических проблем, умер от инфаркта. Я не возьму на себя смелость утверждать, что именно эта манипуляция, обман, убедивший его отказаться от своей любви, привели к инфаркту. Но даже если это не так, история весьма печальная.

Вспоминается еще одна история. Союз других знакомых с точки зрения общей компании представлял собой абсолютный мезальянс: она — умная, взрослая, успешная в своем деле, академически образованная, из хорошей столичной семьи; он — творческий, но не реализовавшийся шалопай из маленького городка, нахватавшийся знаний о жизни с миру по нитке, моложе ее лет на десять. Мог ляпнуть в компании то, что в среде приличных людей говорить не принято, мог на грани приличия флиртовать с женами ее друзей, часто выпивал, всегда вел себя как хотел, а значит — не всегда как надо. Но почему-то их отношения длились годами, а она всегда смотрела на него влюбленным взглядом. Как-то в компании даже вышел скандал из-за его предполагаемого романа с подругой одного из наших друзей и проблем с алкоголем, которые становились все более очевидными.

Когда знакомая пожаловалась, что ей сейчас непросто, я спросила: «Почему ты с ним?» Она улыбнулась и сказала: «Рядом с ним я настоящая. И я чувствую, что он — родной мне человек». Мы говорили об их истории, их отношениях, и она рассказывала, что знает его таким, каким никто не видит, что та бравада, которую он демонстрирует знакомым, — это лишь защитная маска. А с ней он позволяет себе быть глубоким, тонким, трепетным. И вот ради отношений этих двух настоящих ипостасей — своей и его — она готова разбираться со всеми сопутствующими сложностями.

Эта история во многом объясняет распространенную загадку: почему люди часто не уходят из отношений, которые всем вокруг кажутся деструктивными, неприемлемыми. Конечно, во многих случаях, как и учат нас популярные психологические статьи и блоги, это либо застревание в так называемом треугольнике «жертва — агрессор — спасатель» или проекции собственных садистических, разрушительных частей на партнера, либо страх что-то менять. Такие варианты как раз связаны с отсутствием реальных отношений между реальными людьми, перед нами лишь битва фантомов. Из нее стоит выбираться как можно скорее, если хочется уцелеть. Но во многих таких историях действительно есть драгоценные живые человеческие отношения, которые развивают, позволяют раскрывать свою душу, принимать душу другого. Со стороны может казаться, что подруга или друг просто тратят время зря, могли бы найти партнера получше. Но именно в этих отношениях они становятся живыми, ощущают себя и другого во всей полноте.

Как отличить эти два типа контакта? Если речь о нас самих — то прислушаться к энергии, которая наполняет или, наоборот, опустошает нас. Какая она? Теплая? Живая? Красивая? Или корявая, ледяная, отравляющая? А если мы говорим о других, я различаю по глазам: что в них? Жизнь? Сияние? Любовь? Или тревога, презрение, мертвость?

В общем, сложность (но и интерес) в том, что нет готовых списков, признаков того, какие отношения несут в себе духовность и глубину, а какие — нет. Каждое общество тем не менее вырабатывает нечто вроде карты, классификации приемлемых и неприемлемых отношений — как любовных, так и дружеских, партнерских. Иногда это помогает понять, что происходит, отсеять заведомо деструктивные истории. Но нельзя полагаться на такие коллективные выводы всецело.

Например, в современном обществе считается, что отношения между людьми с большой разницей в возрасте не могут стать настоящими, наполняющими, развивающими, что это всегда отражение власти бессознательных комплексов, а значит, никакой глубины здесь не найти. Что взрослый мужчина, влюбляющийся в юную женщину, лишь бежит от реальности своего возраста и никогда не воспримет ее как живую, самостоятельную личность. Или женщина, влюбившаяся в мужчину намного моложе себя, лишь пытается выиграть в конкуренции с подругами, а он сам, как человек, ее интересовать не может. Или если состоятельный мужчина вступает в отношения с девушкой скромного достатка, он ведом лишь комплексом власти и чувством собственной неполноценности, а если женщина с высоким доходом влюбляется в мужчину без денег, она просто не смогла найти кого-то получше.

Во многих случаях так и будет. Но тем важнее вглядеться в каждую историю в поисках исключений. Я точно знаю примеры долголетних глубоких отношений, нарушающих эти стереотипы. Когда, к примеру, такая бедная юная избранница богатого мужчины на самом деле оказывалась человеком исключительно творческим, смелым, в хорошем смысле авантюрным и становилась настоящим партнером, а то и вдохновителем в их совместной жизни и проектах. А молодые парни, у которых не было ни кола ни двора, оказывались намного надежнее и мужественнее успешных старших мужчин и становились настоящими сильными и заботливыми мужьями для своих взрослых и уже добившихся социального успеха избранниц.

Или более узкий пример: в психоанализе есть строгий запрет на отношения аналитика и клиента, потому что это ведет к травмам и серьезным разрушениям личности обоих участников истории. И в подавляющем большинстве случаев так и есть. Я знаю печальные истории, когда жизни и психическое здоровье фигурантов таких романов были изломаны, знаю даже трагическую ситуацию, приведшую к суициду. Но при этом мне известна парочка историй, когда такие отношения все же начинались. И хотя обоим приходилось пройти через серьезные испытания — и психологические, и карьерные, — приложить немало усилий, им, участникам, удавалось выстроить настоящие, многолетние, искренние любовные отношения и даже восстановить карьеру.

А все потому, что некоторые любовные истории совсем не похожи на те, что в психологических руководствах считаются зрелыми, неподвластными комплексам. Но эти «неправильности» тоже содержат в себе непростой индивидуальный духовный поиск.

Можно привести метафорическую историю, библейскую легенду о царе Давиде и Вирсавии, или Бат Шеве. С точки зрения рационального сознания и общественной морали — случай вопиющий. Но если сменить взгляд на глубинный, символический, открываются другие значения.

Библейский царь Давид был необыкновенным героем с удивительной судьбой: битва с великаном Голиафом, обеспечившая народу Давида важную победу; написание книги псалмов, которые по сей день являются памятниками духовной поэзии и неотъемлемой частью церковных ритуалов; сорокалетнее триумфальное царствование. Однако на вершине своей власти и величия Давид оказался захвачен влечением к женщине, которая ему не принадлежала.

Согласно мифу, он случайно увидел купающейся жену одного из своих военачальников — Вирсавию, или Бат Шеву, и так она ему приглянулась, что, недолго думая, он велел привести ее в свои покои, вступил с нею в связь (как можно догадаться, не особо спрашивая ее согласия) и, удовлетворившись, отослал восвояси. Однако она забеременела. Тогда Давид царской волей отправил ее мужа Урию, который находился на очередной войне, в самое опасное сражение, где тот и погиб, и сам женился на Вирсавии.

Давид поначалу не испытывал никакого раскаяния. И даже то, что сын, рожденный Вирсавией от этого насильного прелюбодеяния, почти сразу умер, не смутило его. Но Всевышний не мог смириться с такими, как сказали бы психоаналитики, неосознанностью и отрицанием действительности. Он наслал болезнь на Давида: тот полгода страдал от страшных язв. А затем отправил к нему пророка Нафана с притчей о богаче, который забрал единственную любимую овечку у бедняка. Нафан спросил, как следует наказать богача. Давид решительно придумал негодяю самые суровые кары. И только тогда сообразил, что есть что-то общее между историей из притчи и его собственной. Наконец он признал, что, кажется, именно он сделал что-то не то и что он сам себе «назначил» четыре кары за содеянное. Так и вышло. Помимо смерти его первенца, Давида ждали и другие трагедии. Сын от другой жены изнасиловал свою сестру, дочь Давида от третьей жены. Другой его сын, желая отомстить за сестру, убил брата-насильника. Позже убийца восстал против отца и попытался захватить трон. Видимо, полугодовое страдание Давида от язв шло уже бонусом.

Но, все же осознав свою ошибку, свое преступление против любви и честных отношений, Давид находит в себе силы и мужество раскаяться и сочиняет знаменитый пятидесятый псалом, который является одним из ключевых в иудеохристианской религиозной обрядовой жизни. Действительно, это текст великой глубины и силы.

«Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти меня от беззакония моего… ибо я беззаконие мое знаю, и грех мой всегда передо мною… <…> Сердце чистым созижди во мне и дух правды возроди во мне! <…> Если бы восхотел Ты жертвы, я принес бы ее, но к всесожжению Ты не благоволишь. Жертва Богу — дух сокрушенный, сердце сокрушенное и смиренное не унизит Бог»[32].

И тогда, после покаяния, осознания и принятия своей темной стороны Давидом, Вирсавия (Бат Шева) все же становится для него настоящей женой, спутницей и другом, и позже у них рождается сын Соломон, легендарный мифологический царь, предполагаемый автор Книги Екклесиаста и многочисленных притч, создатель Иерусалимского храма, воплощение мудрости и величия.

Поскольку речь идет не о реальных людях, а о символических персонажах, мы рассматриваем эту историю не просто как любовную драму и не как исторический факт, а как процесс, который может развернуться в душе каждого из нас.

Невозможно заречься от нарушения закона, от переступания принципов — в жизни всякое бывает. Невозможно также гарантировать, что нас спасет аккуратное следование общепринятым правилам. Например, в той же истории Давида все не так однозначно: в талмудических комментариях есть объяснение, что как будто формально он и не нарушал закон, потому что по традициям того времени муж, уходя в военный поход, оставлял своей жене разводное письмо на случай, если его убьют, чтобы она могла снова выходить замуж, а возвращаясь домой живым, снова как бы вступал с ней в брак, так что официально Бат Шева могла считаться разведенной женщиной. И то, что ее доставили к царю в спальню не спросив, тоже укладывалось в законодательство того времени. То есть согласно социальным нормам Давид даже и не согрешил. Но Всевышний, а в нашем контексте — Самость, духовный центр личности, а потом и сам Давид, то есть его эго, мучились и чувствовали, что этический закон все же был преступно нарушен.

Каждый из нас — вольно или невольно, сознательно или неосознанно, по глупости или по хитроумию — может стать или уже становился клятвопреступником, предателем, совершал ошибки в отношениях. Но как показывает нам миф, это не конец жизни. Хотя бы потому, что конец жизни — слишком простой выход. От нас требуется переосмысление, покаяние и исправление.

Давид проходит такой процесс, проходит испытания, страдания, раскаяние. Вот это архиважное «дух сокрушенный» и «сердце сокрушенное и смиренное» — наш путь к трансформации. И если такая внутренняя работа проделывается, возможен новый этап жизни и духовного развития.

Рождение нового ребенка, будущего великого царя Соломона — это метафора возрождения к новой осмысленной жизни, где возможно созидание, воплощение своей Самости. Здесь на это указывает образ Иерусалимского храма. Понятно, что не все мы иудеи или христиане. Речь не о буквальной религиозной святыне. Эта история — притча, а Иерусалимский храм — это архетипический образ максимального духовного воплощения, которое доступно каждому из нас вне зависимости от религиозных, агностических или атеистических убеждений.

Миф также говорит нам: не стоит уповать на то, что в жизни удастся отсидеться в безопасности, вообще не попав ни в какую спорную историю, этическую дилемму. У царя Давида явно не было недостатка в женщинах, но его страсть воспылала именно там, где для ее утоления нужно было нарушить этический закон. Если же мы прячемся от любых проявлений страсти, мы рискуем вяло прожить жизнь, остаться теплохладными существами. Как говорится в Апокалипсисе, или Откровении Иоанна Богослова, «знаю твои дела, ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!». И в контексте этого эсхатологического сюжета такая теплохладность — самое серьезное преступление против души. Это такое полузадушенное существование, которое полноценному воплощению личности и духовному поиску нисколько не способствует.

Так что нужно признать, что мы можем впасть в искушение, в ослепление, ошибиться, запутаться и совершить что-то неприемлемое. Конечно, необходимо стараться, удерживаться от заведомо деструктивных поступков, решений, но понимать, что где-то можно не справиться. Это гораздо здоровее и безопаснее, чем тешить себя фантазией, что мы можем быть непогрешимыми. Однако если мы сумеем признать содеянное, перестрадать, искупить своей внутренней работой, а часто и внешним покаянием, возмещением ущерба, если это потребуется, — тогда возможен новый виток развития, может открыться новая страница судьбы, где мы будем более зрелыми и глубокими.

То есть снова речь про каждодневный поиск, каждодневную духовную работу: что я делаю? Почему я это делаю? Как от этого другому? Должен ли я что-то исправить?

Приведу пример моего пациента Матвея.

Привлекательный, активный тридцатилетний мужчина обратился ко мне потому, что планировал переезд в другую страну в связи с развитием своей научной карьеры. Но как раз в тот период, когда ему максимально нужны были ресурсы, уверенность и ясность ума, его стали мучить бессонница и повторяющееся кошмарное сновидение. В нем Матвей видел себя с некой девушкой на концерте в клубе. Внезапно в этом клубе начиналась кровавая потасовка, девушка оказывалась тяжело раненной, на грани жизни и смерти. Но самое ужасное для Матвея было то, что он не понимал во сне: он спасает девушку или он причина ее ранения.

В результате интенсивной работы со сновидениями, воображением и личной историей Матвей смог восстановить вытесненное воспоминание, которое его совершенно потрясло. Вернее, вытесненным было его значение. Само по себе событие до сих пор не казалось Матвею чем-то достойным внимания. Еще на первом курсе института обаятельный, общительный Матвей познакомился с первокурсницей с другого факультета. Они вместе пошли в клуб на концерт, выпивали, танцевали, целовались, он пригласил ее в свою комнату общежития. Ласки становились всё более откровенными, но в какой-то момент девушка испугалась и сказала, что хочет уйти. Дальше никто никого не бил, не привязывал, не поил снотворным… Однако, честно говоря, это было моральное насилие со стороны Матвея: «И что, ты меня вот так оставишь? Все нормальные девушки понимают: раз начали, нужно закончить… мужчину нельзя так кидать… ты что, со всеми так?.. Думаешь найти кого-то лучше?» — и так далее.

Девушка оказалась девственницей, что, скорее, озадачило Матвея. Он даже бросил что-то вроде: «Никогда бы не подумал… Как это тебя угораздило досидеть до такого возраста…» Девушка молча оделась и ушла. На прощание даже сказала «пока»… Удовлетворенный, Матвей спокойно уснул и потом даже не вспоминал эту историю. А девушка вскоре исчезла из института. Поговаривали, что чем-то заболела; Матвей, впрочем, не особенно интересовался.

«Я никогда не думал, что это было изнасилование», — ошеломленно говорил на сессии Матвей. Всю жизнь он считал себя честным мужчиной, который никогда не обидит женщину. Популярный парень с активной личной жизнью (до тех пор, пока не женился) — да. Но не обидчик, не насильник!

Матвей плакал на сессии. И даже не только и не столько от катастрофичности осознавания плохого себя. А от невозможности вернуться туда, в ту комнату общежития, и что-то изменить.

Матвей предположил, что эти симптомы — бессонница и кошмары, смысл которых он теперь по-новому понимал, пришли к нему именно сейчас, накануне его переезда, для того чтобы он мог что-то прожить, осознать и, возможно, пока не уехал, — исправить. Еще через несколько сессий Матвей пришел к решению, что наведет справки о той самой девушке (это было нелегко, спасибо, что есть социальные сети) и поедет в город, где она живет.

Я с волнением ждала его возвращения. Конечно, хотелось бы нафантазировать какой-нибудь хеппи-энд в мелодраматическом духе: например, он находит ее, и оказывается, что она его судьба, и они женятся и живут долго и счастливо, или еще что-то в этом роде. Думаю, какой-то частью своей психики Матвей тоже ждал такого романтичного разрешения истории, награды за свою внутреннюю работу. Но в реальности все было не так. Девушка встретила его холодно, не очень поняла смысла его приезда. Она не связывала своего проявившегося на злополучном первом курсе аутоиммунного заболевания, которое не дало ей получить любимую профессию, и того случая в общежитии. Несмотря на то что последовавшие многочисленные медицинские обследования показали, что, хотя генетическая предрасположенность к заболеванию была, для такой ранней и сильной манифестации нужен был сильный стрессовый фактор. Также она не связывала тот случай с Матвеем и свою травматичную в дальнейшем личную жизнь… Словом, ничего эффектного не произошло.

Я не знаю, что потом было с девушкой, дало ли ей что-то раскаяние Матвея, помогла ли его просьба о прощении. Я не знаю, стало ли легче ее душе, хотя, конечно, хотела бы знать и верить, что стало.

Однако я знаю, что было дальше с Матвеем. Мы еще много работали с признанием в нем властного, самолюбивого начала, с его ресурсами и опасностями. Матвей понял, что, возможно, его проступок был слишком серьезным, чтобы быть прощенным так сразу, и был готов к дальнейшей внутренней работе. Бессонница оставила его, но для Матвея это не стало поводом успокоиться и снова забыть о том, что он может быть не только «хорошим, честным парнем».

Через некоторое время после поездки ему приснился новый сон: в нем Матвей с той самой девушкой, которая умирала в клубе, вместе сажали деревце. У них не сразу получалось, земля была сухая и твердая, приходилось прилагать много усилий, искать воду, но они пытались как-то действовать вместе, помогали друг другу, и в результате саженец приживался…

А теперь попробуем посмотреть на свою жизнь и воплотить такой опыт.

Наберитесь смелости и проанализируйте, вспомните, когда и с кем вы поступили не по душе, не по внутреннему, нравственному закону. Это могут быть и романтические отношения, и родственные, и деловые, и дружеские.

Когда такая история вспомнится, подумайте, почему вы решили поступить именно так. Что руководило вашим решением? Может быть, очень сильное желание, страх, равнодушие, азарт, презрение или восхищение? Или еще что-то.

Когда эта работа будет проделана, подумайте, какое искупление может соответствовать вашему внутреннему примирению, успокоению.

Для кого-то искуплением может стать реальное покаяние перед реальным человеком, хотя это и может быть ужасно неловким.

Для кого-то — метафорическое действие. Как говорят: если случайно погубил деревце, посади три взамен. Если что-то когда-то украл, пожертвуй вдвое, а то и вдесятеро.

Кому-то больше подойдет символическое действие. Я знаю примеры, когда люди придумывали и создавали символический алтарь или мемориал в искупление своей ошибки. Придумывание его вида, формы, содержания само по себе будет трансформирующей работой. Этот мемориал может впоследствии напоминать о внутреннем поиске и служить своеобразным нравственным камертоном.

А кому-то поможет действие практическое. Например, я знаю человека, который поступил очень неэтично в своей профессии, а потом, осознав это, посвятил значительную часть своего времени и профессиональных усилий просветительству и профилактике этических нарушений, занимаясь этим бесплатно для своих коллег.

Словом, здесь нет готовых решений, а есть творческо-этический поиск.

И обязательно нужно дать свое личное название ошибке и процессу переосмысления и искупления.

Духовные загадки сексуальности

Мой приятель, имеющий репутацию донжуана или попросту гуляки, в откровенном разговоре сказал: «Я же не просто так занимаюсь сексом с женщинами, для меня это каждый раз как служение Великой Женственности, будто я приношу себя на ее алтарь, и поэтому мне неважно, какая именно женщина сегодня со мной, все они божественны». Другой знакомый, когда в компании зашел разговор о верности и воздержании, выразил свое мнение: «Я проще отношусь к сексу. Если мне нужно слить напряжение, я могу воспользоваться приложением для свиданий или случайным знакомством. Я просто не хочу, чтобы в периоды, когда я долго не получал удовлетворения, мысли о сексе мешали моим делам. И поэтому мне не особо важно, какая женщина сегодня со мной».

Здесь мы видим, что оба ведут себя одинаково, но переживают происходящее совершенно по-разному.

Одна подруга поделилась со мной: «Я могу познакомиться с мужчиной в баре или в клубе и почувствовать: это мой мужчина! И если мы займемся сексом, я так люблю его в этот момент! По-настоящему люблю! Даже если мы потом не увидимся, я как будто проживаю с ним целую жизнь. Ведь что такое время? Это условность». А другая рассказывала о своем опыте: «С мужчиной нужно обязательно переспать как можно быстрее, тогда ты его привязываешь к себе и дальше можно его использовать так, как тебе нужно».

Снова: поступки вроде одни, а смысл разный. Но наша задача сейчас не выяснять, кто прав или более нравственен, а увидеть, что само по себе действие может означать совершенно разные духовные смыслы. И что сексуальность и духовность — это не противоположности, а, скорее, дополняющие друг друга свойства нашей психической жизни.

Карл Густав Юнг в своей статье «О психической энергии» описывает любопытную идею взаимоотношений духа и сексуальности: «Дух чувствует в сексуальности двойника, равного по силе и действительно родственного себе. Ибо, подобно тому как дух стремится поставить сексуальность, как и всякий другой инстинкт, себе на службу, так и сексуальность имеет древнее притязание на дух, который она некогда — на этапе зачатия, беременности, рождения и детства — содержала в себе, и без чьей страсти дух никогда не может обойтись в своих творениях. Что представлял бы из себя дух, если бы не имел себе среди инстинктов ровни, противостоящей ему? Он был бы всего лишь пустой формой»[33].

В индуизме и буддизме почитаются люди, достигшие особых высот духовного развития, их называют «махасиддхи», поучительные и неоднозначные истории о них служат поводом для глубоких размышлений. Вот одна из таких историй.

Известный и почитаемый монах Гхантапа, давший обет безбрачия, для еще большего просветления ума отправился в странствия. Однажды он для медитации устроился под деревом на окраине богатого королевства. Король же местный, хотя и тратил огромные средства на поддержание монастырей, не чувствовал мира в душе. И, узнав о том, что такой уважаемый махасиддха оказался в его владениях, король возжелал поселить его в своем дворце, среди роскоши и сибаритства, в надежде, что станет королю еще веселее. Однако Гхантапа наотрез отказался, объяснив, что атмосфера при дворе короля так себе, духовностью там и не пахнет. Король обиделся и решил скомпрометировать монаха. Для этого он пообещал щедрое вознаграждение самой известной местной куртизанке.

Та безуспешно вертелась вокруг монаха, расточая свои чары и используя беспроигрышные уловки, но он никак не реагировал. Тогда она, проникнувшись важностью задания, решила предложить ему не себя (хотя от нее до сих пор никто не отказывался), а свою дочь — редкой красоты совсем юную девственницу. Куртизанка придумала хитрый план: поскольку начинались муссоны, она смиренно предложила монаху переждать сезон дождей в пустой хижине неподалеку от ее дома. Тот согласился.

Через время, когда его бдительность немного притупилась, куртизанка по-королевски нарядила и украсила свою дочь и отправила девочку с изысканными угощениями в хижину монаха. Якобы все слуги были заняты, а она просто хотела проявить гостеприимство. Шаг за шагом коварство куртизанки начинало работать: сначала монах согласился, чтобы девочка вошла в хижину, потому что шел ливень, потом началась гроза, и жалко было отправлять девочку восвояси, а когда гроза утихла, было уже темно и девочке было небезопасно возвращаться (почему монах просто не проводил ее домой, нам не сообщают, впрочем, может, в те времена в принципе вечером ходить было опасно для жизни, неважно кому). Глубокой ночью они оба, естественно, уснули, а хижина была маленькая, так что они невольно прикоснулись друг к другу. А потом, как иносказательно говорится в житии махасиддхи, они «преодолели четыре уровня радости и, пройдя путь освобождения, достигли окончательного блаженства». Каждый может представить себе случившееся, ориентируясь на свою фантазию и жизненный опыт.

Но главным было то, что Гхантапа узнал в девочке свою спутницу, с которой он встречался шесть раз в предыдущих воплощениях (да-да, у индуистов и буддистов это обычное дело), и именно она каждый раз провоцировала его нарушать духовные обеты. И он понял, что она дакини — очень важный и необходимый женский дух, который помогает в духовном пути. Помогает часто своеобразно: провоцируя и заставляя развиваться путем совершения ошибок и попыток их осмыслить и исправить. Гхантапа понял, что все предыдущие встречи происходили тогда, когда его ум не был настолько просветлен, как сейчас! Он совершенно по-иному чувствовал их встречу и потому попросил девочку остаться с ним и стать его женой. Она согласилась и даже забеременела.

Но не забудем про короля. Куртизанка сообщила ему о «падении» монаха, и тот, злорадствуя, велел собрать разъяренную толпу, возмущенную поведением Гхантапы (монах, девочка — ситуация выглядит так себе), и двинуться к жилищу монаха и его супруги. И было бы им несдобровать, если бы, когда толпа приблизилась, Гхантапа не преисполнился ярости и своим гневом не вызвал из-под земли мощный поток воды, который мог потопить все королевство вместе с жителями. Гхантапа с супругой вознеслись в небеса. Только вмешательство бодхисатвы сострадания Авалокитешвары, который заткнул своей пяткой дыру в земле и остановил поток, спасло людей.

В чем же мораль этой истории? Раскаявшиеся жители королевства молились Гхантапе, и, спустившись с небес, он объяснил: «Нравственное поведение без понимания может стать величайшим препятствием к исполнению обета о безусловном сочувствии. Не взращивайте “добродетель” и не отрекайтесь от “порока” без понимания. Научитесь принимать вещи такими, какими они проявляются. Проникайте в суть каждого явления, пока не обретете ясность и пока в лотосовой середине сердца каждого не поселится доверие». И добавил: «Лекарства исцеляют, а яд убивает, но абсолютная их суть одна и та же. И хорошие, и плохие качества помогают в пути. Мудрец ничего не отвергает».

Кстати, есть и очень обнадеживающая история — о махасиддхе Лилапу. Он был королем и больше всего в жизни любил красоту и наслаждения. Однако не было мира в его душе. Но однажды в его королевство пришел странствующий йогин, и король спросил, может ли тот научить его сосредоточению, которое принесет просветление и мир его душе, но при этом не потребует покидать трон. И йогин согласился учить Лилапу. Лилапа действительно был чрезвычайно прилежен и вскоре освоил все нужные техники освобождения ума. Йогин пошел странствовать дальше, а Лилапа продолжил счастливо править и жить во дворце в полном наслаждении.

Это, вообще-то, очень поучительная история. Как уже упоминалось ранее, более распространенная теория гласит, что если хочешь внутреннего развития, духовности — нужно отказываться от всех удовольствий. Телесных — в первую очередь. Но здесь нам как будто говорят, что не в них суть. Можно стать аскетом и при этом просто автоматически придерживаться догмы и никак не развиваться, а можно с благодарностью испытывать все блаженство мира и из этого состояния благоговения и благодарности как раз неустанно духовно развиваться.

Что касается непосредственно сексуальной жизни — многим людям кажется проще вовсе отказаться от нее, чем учиться тому, чтобы каждый сексуальный контакт становился гимном благодарности своей человеческой природе, партнеру, возможности встречи, божественной энергии. Можно заниматься сексом механистически, лишь для зачатия или сброса физиологического напряжения, а можно возвести эту часть жизни в ранг искусства и духовного служения любви.

Многие, наверное, знают об индуистском храме в Кхаджурахо, предположительно связанном с тантрической традицией и сплошь покрытом искусными изображениями сцен любви. Следующее творческое задание может показаться немного сложным и отчасти связано с этим храмом.

Представьте, что вам нужно создать макет декора своего храма любовных отношений. Отношений, где через контакт с партнером/партнершей постигается высшая духовная сущность человеческой души.

Выберите время и место, где вас не будут беспокоить, где вы не будете отвлекаться и смущаться, и сделайте серию рисунков в любой технике, которая вам больше понравится: карандаши, уголь, перо, фломастеры, краски. Вы можете не только рисовать, но и лепить из глины либо пластилина или воспользоваться любой другой творческой техникой — словом, ничем себя не ограничивайте. Создайте такие сцены любви, которые в вашем ощущении передавали бы целомудренное и одновременно страстное переживание экстаза телесной любви с возлюбленным/возлюбленной.

Здесь неважны художественные таланты и навыки; может, вы вообще впервые со времен школьных уроков рисования возьмете художественные материалы в руки. Куда важнее — ваша искренность, непосредственность и открытость своему переживанию. Вы можете создать серию изображений сразу, а можете возвращаться к этой работе несколько дней подряд и двигаться постепенно.

Ваша задача — почувствовать связь между движениями живого тела и возвышенным переживанием, позволить себе соединить физическое и духовное в едином опыте.

Аврелий Августин, известный также как Блаженный Августин, в книге «Исповедь» пишет, как в молодости он в молитвах просил Всевышнего: «Дай мне целомудрие и воздержание, но только не сейчас. Я боялся, как бы ты сразу же не услышал меня и не исцелил от злой страсти, я же предпочитал утолить ее, а не угасить»[34]. И эта позиция не помешала ему следовать духовному пути, не помешала стать одним из самых влиятельных отцов христианской церкви. «Утолить, а не угасить» означает сначала исследовать, понять, осознать себя, а потом уже решать, от чего следует отказываться, а что, наоборот, нужно развивать и поддерживать.

В языческой традиции, в отличие от авраамической (где считается, что мир создан единым абсолютным Богом, который не имеет пола), сексуальность богов имеет чрезвычайно важное значение, особенно в космогонических мифах. Собственно, появление земли, животных, людей, а также последующее плодородие в мифах творения было результатом сексуальных отношений между богами.

Например, в найденных археологами шумерских текстах «Дебатов», в частности в «Споре между деревом и тростником», есть такие строки: «Священная Земля, чистая Земля украсила себя для священного Неба, и Небо, благородный бог, позволил течь своему семени в ее чрево»[35]. Или, в мифе об устройстве мира, бог подземных вод создает реки: «…встал он, член свой поднял, излил семя и прозрачной водой наполнил Евфрат»[36].

Широко известен шумерский миф о священном браке божества плодородия Думузи (Таммузом) и владычицей небес Инанны (Иштар). До нас дошли описания мистериальных ритуалов, включающих в себя сексуальные акты между действующим царем, изображавшим Таммуза, и избранной для ритуала женщиной, олицетворяющей Иштар. Описания этих ритуалов сами по себе довольно трогательные: «Царь с поднятой головой подошел к ложу Инанны, возлег с ней и проявил заботу о священном лоне: «О, мое священное лоно!..» После того как священное лоно Инанны познано и на ложе она с ним отдохнула, она восклицает: «О, ты мой любимый!»

А теперь спросим себя: всякий ли раз мужчина, собираясь заняться сексом со своей женой, подругой или новой знакомой, подходит к ней с намерением «проявить заботу о священном лоне»? И всякий ли раз женщина может «отдохнуть на ложе» со своим партнером и воскликнуть слова любви и благодарности?

В Месопотамии был распространен ритуальный секс, некоторыми историками он понимается как храмовая проституция, но есть и другие мнения. Например, Геродот описывал, что каждая вавилонянка должна была прийти в храм Афродиты, чтобы отдаться первому встречному, и заработанные таким образом деньги, как и сама женщина, становились освященными. Некоторыми викторианскими учеными эти обычаи ставились под сомнение, однако современные исследователи списывают это на ограничения викторианской морали. Как бы то ни было, нас сейчас интересует идея, что на коллективном уровне сексуальность может восприниматься как средство духовной жизни общества. Скептик во мне говорит, что, возможно, там не обошлось без диктаторских законов подавления и унижения народа, а также сбора средств для казны любыми способами. Но достаточных оснований опровергнуть Геродота у меня нет.

Из древнеегипетских текстов мы узнаём, что в египетской мифологии обожествлялся не только сексуальный акт между богами разных полов, но и мастурбация. Например, в «Текстах пирамид»[37] рождение бога воздуха и богини воды стало результатом самоудовлетворения бога Атума — первичного источника земной материи. Считается, что он-то как раз породил сам себя вследствие секса с самим собой (звучит несколько головокружительно, но тут нужна особая широкая и свободная мифологическая фантазия), а потом: «Я соединился со своим кулаком, совокупился с моей рукой, и упало семя в мой собственный рот, и выплюнул я близнецов Шу и Тефнут»[38] (тех самых богов).

Судя по дошедшим до нас свидетельствам, ритуальные сексуальные акты между олицетворяющими различных богов и богинь участниками мистерий тоже были распространены.

В фиванской космогонии божество мирового пространства Дуат каждый вечер беременеет от вселенских вод, и каждое утро рождается бог солнца Амун.

У ханаанеев земля оплодотворялась спермой в виде дождя бога Баала, а значит, нужно было стимулировать его сексуальную активность. Для этого устраивались специальные жертвенники на вершинах холмов, где люди подражали (ну или не только подражали) сексуальным актам божеств. Были даже «должности» «священного мужчины» и «священной женщины». И считалось весьма полезным для общины каждому человеку вступать в сексуальную связь с этими жрецами.

Подробнее о множествах вариантов обожествления сексуальности в обычаях разных народов можно прочесть, например, в почти энциклопедическом исследовании Ричарда Дэвидсона «Пламя Яхве»[39].

Как там было или есть у богов, мы, разумеется, не знаем. Но интересен этот феномен: как в самых разных культурах люди, вероятно, пытались осмыслить свой опыт сексуальности.

Чувствуя, что это какой-то очень особенный, очень значимый процесс нашей жизни, что это не просто физиологическое отправление, люди стараются через метафоры, аллегории, проживание в ритуалах постичь смысл своей сексуальности.

Картина немного меняется в монотеистических авраамических религиях. В Торе (Ветхом Завете) мы встречаем назидательные истории, предостерегающие от буквального воплощения фантазий о сексуальности творения земли и человечества божественным Эросом. Однако, внимательно читая Книгу Бытия, мы можем увидеть несколько иное. «Внимательно» значит концентрируясь не только на словах, потому что, учитывая историю распространения библейских текстов, их переводы и редакции, первоначальный смысл отдельных слов мог меняться много раз.

В древних текстах языческих верований погрешности могут быть объяснимы только точностью понимания учеными-лингвистами языковых систем древних языков. В авраамических же текстах (относящихся к иудаизму, христианству, исламу) к этой сложности добавляется еще и неизбежная внутренняя и/или конвенциональная, институциональная цензура и самоцензура, иногда сознательная, иногда и неосознаваемая. Поэтому если хочется постичь эти тексты, то нужно смотреть на них не только рациональным, логическим взглядом читателя, но и интуитивным, фантазийным видением, пытаясь представить описываемое в образах, понимая, что это не исторический документ, описывающий факты, а духовный текст, описывающий реальность души и необъятные умом, логосом процессы.

Атеисты, адепты церквей и религий, эзотерики, при всей диаметральности мнений, могут сойтись в одном: описанное в священных текстах рационально непостижимо. Каждая из названных групп будет объяснять это по-разному: атеисты скажут — этого не существует, поэтому нельзя понять; церковники — нельзя постичь в силу греховной природы человеческого ума; эзотерики — что можно постичь лишь иным, иррациональным способом. Но, по сути, все соглашаются, что привычная попытка понять, что написано в священных текстах, обречена на провал. Такое удивительное единодушие наводит на размышления о важности признания иррационального для нашей земной жизни.

Из символического, созерцательного видения процесс творения Всевышним тоже выглядит как эротический акт между чистым духом и материей. Откроем главу вторую Книги Бытия: хотя в предыдущих стихах вроде обозначается, что Бог создал уже всё-всё-всё, здесь повествование медитативно возвращается в точку, когда ни кустарника, ни травы еще не было на земле. Строгий читатель Библии часто пеняет, что в тексте есть повторения, которые путают хронологию и мешают разобраться, что там у них / у нас происходило. И это опять-таки про необходимость отказа от попытки понять текст рационально. Эти «повторы» указывают на отсутствие астрономического, линейного времени в процессе творения, это не бизнес-план строительства, это символический процесс, где прошлое, настоящее и будущее происходят одновременно и являют собой иррациональную целостность.

Так вот: трава, кустарники, рыбы, птицы и даже мужчина с женщиной уже есть и в то же время их еще нет. А почему? Читаем дальше: «…ибо Господь Бог не посылал дождя на землю, и не было человека для возделывания земли»[40]. То есть нам сообщают, что чего-то не хватает. Чего? Дальше: «…но пар поднимался с земли и орошал все», а затем вдунул Господь в землю, в прах ее, в человека дыхание жизни, и стал человек душою живою.

Попробуйте созерцательно, медитативно, образно представить это: земля, материя, снизу истекает влагой, а Господь сверху ниспосылает свою энергию в нее, и тогда появляется человек. Что это, как ни акт любви?

С рациональной атеистической точки зрения можно предположить, что здесь мы встречаемся с наследием и угасающей преемственностью более ранних языческих культов, упомянутых выше: с идеей сотворения мира посредством сексуального акта, — все же это исторически, тексты создаются последовательно примерно в одном регионе. А с символической — видим подтверждение потребности человека осознавать сакральность акта любви и ее связь с процессом творения в широком метафорическом смысле.

Вдохнув в землю и человека жизнь, «Насадил Господь Бог рай, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая»[41]. То есть мы чувствуем, что в тексте передается некая ликующая кульминация, плодотворное блаженство, полнота ощущений. Кульминация, которую каждый из нас может переживать в акте любви с по-настоящему возлюбленным, доверенным, любящим партнером.

Но в нашей жизни, в отличие от древнеязыческих текстов, которые, по сути, описывают похожие процессы, не предлагаются какие-либо последующие ритуалы и практики. И сейчас главное — не переходить на оценочный путь мышления и не пытаться решить, что правильнее, что духовнее. Наша задача — увидеть, что есть разные способы и разные пути осмысления, проживания сакральности, духовности сексуальности. Сопоставляя эти непохожие системы, можно удивляться и радоваться тому, что человечество накопило такой богатый опыт и каждый искренне и сознательно может выбирать, что ближе его душе, его складу личности. Кто-то больше чувствует мир через материю и тело, и ему многое дадут ритуалы и церемонии. Необязательно специально кем-то организованные, просто созданные в своей частной, индивидуальной жизни. А кто-то более интуитивный, витающий в облаках, глубже прочувствует эти процессы через воображение и фантазии, без буквального их воплощения. Главное — мотив. Одно дело — искренне и бескорыстно чувствовать себя частью божественного творения и сакральных процессов Вселенной и из этого состояния обожествлять свои занятия сексом или фантазии о них. И совсем другое — цинично изображать (иногда — неосознанно, а иногда — вполне сознательно, намеренно, как делают многие лидеры деструктивных сект) наместника властного и якобы всемогущего Бога на земле, который имеет право использовать людей в свое удовольствие.

Новая монотеистическая концепция, исключающая буквальные ритуалы разыгрывания сексуальной, эротической природы контакта духовного и материального, сформировалась постепенно. Снова обратимся к текстам. Согласно Книге Исхода, уже после дарования Всевышним народу заповедей — то есть после вступления в добровольный и осознанный договор, завет между Богом и людьми, — находившийся в роли посредника Моисей был на горе и общался с Богом. Люди тем временем убедили его брата Аарона, оставшегося за старшего, сделать им, скажем так, доступных богов, чтобы было кому буквально поклоняться. Здесь как раз описывается, как трудно бывает человеку верить во что-то, что нельзя взвесить, потрогать, как трудно не полагаться на материальное, как трудно не быть абсолютно рациональным.

И создали они золотого тельца, чей образ отсылает нас к языческим системам верований: в частности, в египетской и ханаанской мифологиях есть боги в виде быков, коров. Естественно, Всевышний об этом узнал и возмутился. Но чему именно возмутился — здесь есть детали. Если внимательно читать и сверять разные переводы, видно, что поклонение этому тельцу включало в себя сексуальные оргиастические ритуалы.

Мы привыкли воспринимать выражение «поклоняться золотому тельцу», как жажду обогащения, а на самом деле речь шла об откате к прежним системам отношений с высшими мирами и духовностью. В чем же разница?

Иудейский, а за ним и христианский подходы предлагают очень личную, осознанную, в чем-то партнерскую систему отношений человека и Бога, основанную на персональном постижении. Это можно сравнить с эволюцией брачных отношений: на более ранних этапах развития человечества браки рассматриваются исключительно как средство размножения и укрепления рода, общины, этноса, так что персональные пристрастия и чувства здесь совершенно не учитываются. А в более поздний период предполагают задачу выстраивания персонального контакта, симпатий, глубины связи, что стало возможно в результате развития прогресса, увеличения продолжительности жизни, средств ее спасения и поддержания.

Конечно, следует избегать категоричности: из древних текстов мы знаем, что любовь и привязанность существовали и в самые давние времена, но рассматривались скорее как исключение в парных, семейных отношениях. Также во многих культурах до сих пор, при высоком уровне развития сознания и прогресса, люди легко отказываются от ценности поиска уникальной любви в пользу практичности, следования общественным правилам. Но все же сейчас мы более сознательно постулируем необходимость этой самой глубокой любви для ощущения счастья и полноты жизни.

Общинно организованные ритуалы, где люди изображают богов, предполагают отказ от человеческого, земного любовного начала. В то же время авраамический подход призывает нас выстраивать личные, уникальные отношения с Богом, символизировать всей своей жизнью этот любовный союз материи и духа, земли и неба. Не для того, чтобы урожай был изобильным, и не из страха перед бушующими силами природы, а по велению души, потому что без этого жизнь неполна. Отношения с Богом из средства выживания превращаются в роскошь любви.

Заметим, что в истории Завета Всевышний не обещает людям никаких особых чудес, благ, материальных привилегий. Он, напротив, рассказывает им о заповедях, которые сильно усложнят их повседневную жизнь. Что же он им предлагает? Он предлагает им стать избранными друг для друга.

Не это ли происходит с каждым из нас, когда мы встречаемся с настоящей любовью? Одно дело — сознательный, рациональный выбор партнера. Например, когда женщина думает: «Ага, этот мужчина сильный, здоровый, красивый — значит, от него родятся хорошие дети, вдобавок он уже состоятельный, так что сможет и меня, и детей прокормить и защитить. Хорошо, будем развивать с ним отношения, это выгодно и перспективно». Или мужчина предполагает: «Ага, эта женщина здоровая и красивая, значит, у нас будут здоровые и красивые дети, а еще она добрая — значит, будет хорошо заботиться обо мне. Берем, это разумно и перспективно». И совсем другое — состояние, когда вы просто чувствуете, что вот ваш человек. Становится неважно, насколько он или она красивы, богаты, какие у них черты характера. Часто к тому же бывает, что в таких историях масса непростых обстоятельств, сложностей, препятствий. Но реальность в том, что ваша душа с этим человеком чувствует себя дома, и от этого ни за что не отказаться, и это ни на что не променять. Хотя многие, конечно, к сожалению, умудряются.

Многие пациенты обращались с симптомами депрессии и в ходе психоаналитической работы вспоминали, как они отказывались от любви в своей жизни. Например, выходили замуж не за тех, кого любили, а за тех, кто мог дать больше земных благ; женились не на тех, кого любили, а на тех, с кем было спокойнее; отказывались от любви, потому что нужно было чего-то ждать, потому что не все сразу складывалось так, как хочется… А душа все помнила и впоследствии болела непрестанно.

Вот такую же историю иррациональной, непрактичной, но абсолютно подлинной любви рассказывает нам иудейский миф Завета.

Вернемся к возмущению Бога, который в нашем — не религиозном, а символическом, метафорическом — смысле представляет духовную сущность, Самость каждого из нас. Золотой телец здесь подобен попытке, как и у таких пациентов, упростить себя, видеть свою жизнь, свое предназначение, свои душевные потребности плоскими, свести их к практичности. Это происходит из-за неверия в себя, неумения или нежелания выдержать любовное напряжение ожидания.

Итак, мы можем видеть и переживать этот широко известный библейский сюжет как предостережение в ситуациях, когда мы встречаемся с настоящей любовью и отношения только начинают складываться, когда возникают какие-либо препятствия, сомнения, когда нам становится тревожно. В этих случаях не лучшим вариантом будет сооружать себе суррогатного золотого тельца и сбрасывать напряжение в более доступной сексуальной связи. В библейском контексте это трактуется как предательство Бога, а в нашем — как предательство самого себя, своей потребности и способности чувствовать настоящую любовь, жить в подлинной любви.

Далее в Библии мы можем встретить и еще один ценный, проясняющий эпизод. Золотого тельца люди уничтожили, покаялись, и связь восстановилась. Но потом, уже у границ Земли обетованной — символически, когда душа уже почти обрела свой дом, почти воплотилась, — у людей снова случился срыв. Как сказано в Книге Чисел, «начал народ блудодействовать с дочерями Моава». Дело здесь не в национальности, а в том, что в те времена моавитяне исповедовали культ божества плодородия Баал-Пеора, что подразумевало те же сексуализированные ритуалы и обезличенный сакральный секс.

Общепринятая интерпретация этой истории гласит, что последовавший за этим очередной гнев Божий и всевозможные кары были вызваны осуждением сексуальных отношений. Или даже точнее — сексуальных отношений с иноплеменниками. В том же корпусе библейских текстов есть Книга Руфи, прабабушки царя Давида, которая была моавитянкой, что не мешает ей быть одной из Праматерей, то есть самых почитаемых женских библейских персонажей и частью пути явления Мессии из рода Давидова. Не буду сейчас подробно рассказывать ее трогательную историю, хотя она тоже напрямую связана с любовью, сексом, духовностью, готовностью к смирению и принятию своей судьбы, — ее лучше прочесть целиком.

Вообще чрезвычайно важно уяснить: если читать внимательно, становится очевидным, что в Библии нет осуждения секса как такового, как пытаются иногда проповедовать — плачевно для многих и многих людей. Есть осуждение предательства своих чувств, своей глубины, своей идентичности, своей души, есть предостережения о том, как легко пойти на поводу тревоги и озаботиться рациональными вопросами плодородия и процветания, а не души и духовности.

Если переносить библейские аллегории на нашу жизнь, то окажется, что безнравственность и бездуховность вовсе не в сексе, а в том, какими мотивами мы руководствуемся, когда решаем заняться сексом и даже когда решаем не заниматься им. Где будут прятаться корысть, предательство себя и другого, пассивная агрессия? Это может проявляться и в чрезмерной или необдуманной сексуальной активности, и в ханжеском или тревожном воздержании.

В чем мой мотив сейчас? Где мое желание? Слышу ли я свою душу? Похоже ли мое сексуальное соитие на божественный гимн? Похож ли мой отказ от сексуальности на разрушение моего внутреннего храма любви? Вот те вопросы, которые также наполняют смыслом каждый наш день.

Агрессия — необходимая и разрушительная

Нетрудно заметить разницу между преступником, напавшим в подворотне, и человеком, защищающим свой творческий проект на конкурсе, между уничтожением святынь противника во время войны и возделыванием своего сада, между унижением более слабого и занятиями сексом в любящей паре. Но на самом деле в каждом из перечисленных случаев (можно добавить еще множество примеров) проявляется агрессия. В обиходе мы часто подразумеваем под агрессией жестокое, разрушительное, преступное поведение. Но когда нам требуется решительность и настойчивость (даже если они нужны для созидания) — мы действуем благодаря той же энергии агрессии. Агрессия здесь — это мотив противостояния, противодействия внешней среде.

Агрессия всегда сопутствует нам. Даже если начать от истоков жизни: в сам момент зачатия наш папа должен был проявить агрессию, пенетрируя тело нашей мамы. Даже когда все происходит по взаимной любви и взаимному желанию, определенное усилие, преодоление все равно присутствует (часто, между прочим, доставляя нам наслаждение).

А момент нашего начала жизни, когда две клетки становятся эмбрионом? Мы и здесь проявляем агрессию: без спросу внедряемся в материнское тело, прикрепляемся там, забираем из ее организма все, что нам требуется для питания, начинаем ворочаться, занимать пространство, хозяйничать — в общем, ведем себя как настоящие захватчики. Для многих моих пациентов новость становится потрясением, которое психологически сложно переварить.

А рождение? Как здесь без агрессии? Во-первых, каждому из нас нужно немало агрессии, чтобы выкарабкаться через родовые пути (если это естественные роды). Это, знаете ли, не расслабляющая спа-процедура. А во-вторых, давайте осознаем, сколько агрессии нужно проявить материнскому организму, чтобы вытолкать нас в новую жизнь! Есть даже целая книга-исследование психоаналитика Отто Ранка «Травма рождения»[42]. Он видит в процессе рождения корень всех неврозов, предполагая, что наша психика так и не может за всю жизнь смириться с материнской агрессией и отвержением. Но есть и другая точка зрения: что эта встреча с агрессией — и своего организма, и материнского — прививка, закалка, демонстрация того, что, как ни крути, а в жизни нам будет необходима агрессия.

Я привожу эти примеры, чтобы показать, как агрессия тесно и неизбежно вплетена в наше существование. Ведь я описываю события, которые обычно связаны с переживаниями, впечатлениями любви, радостного ожидания, надежды, — и вот, оказывается, сколько в них агрессии.

Все это вовсе не исключает существования той самой агрессии, которая уничтожает, разрушает, подавляет. В чем разница? В мотиве. Для чего я использую эту природную энергию? Пока я эмбрион, плод, новорожденный младенец, с меня спрос невелик — я действую инстинктивно, мозг и психика у меня еще не вполне развиты. Но впоследствии это должно быть задачей всей жизни, буквально каждого дня: перепроверять, зачем и что я делаю. На что я направляю свою энергию? На продуманное созидание или на бессмысленное уничтожение? Я уже упомянула возделывание сада. Да, и здесь агрессия: внедрение в землю, изменение ее состава, вскапывание, высаживание, прополка, а потом — обрезание растений, деревьев. Я могу делать это, чтобы, к примеру, растениями с разветвленной корневой системой укрепить оползневую зону, или остановить пустыню, или мелиорировать болота. Все равно это будет определенное волевое насилие по отношению к земле, но хотя бы обусловленное идеей сохранения чего-то. Или я могу возделывать сад, чтобы выращивать урожай, кормить себя и близких. И совсем другое дело, если я изменяю ландшафт, чтобы получать быструю сверхприбыль, не заботясь о том, что будет с землей завтра.

Скажу честно: осознание не приносит облегчения. Вспомним историю: во время революций «верхи» проявляют агрессию к «низам», искренне считая, что делают это во имя порядка и процветания, а «низы» проявляют агрессию к «верхам» тоже из искреннего убеждения, что это необходимо для улучшения жизни. То же в любых религиозных и национальных войнах. Но мы ведь ищем не легкость, а смысл. А смысл подразумевает осознанность, сознательное принятие решений и готовность нести ответственность за него.

Приведу пример, который ясно покажет, насколько все сложно устроено. Вот есть почитаемые праведники, например первые христиане, христианские мученики. Они распространяли христианское учение, учение о любви и равенстве, потому что были искренне уверены, что это необходимо для спасения человечества. Многие из них поплатились за это мучительной смертью, но до самого конца не отреклись от своих убеждений, то есть понесли ответственность за свой выбор и встретили чужую агрессию с готовностью.

А один из главных злодеев XX века, Адольф Эйхман, известный как «архитектор холокоста», был уверен, что, технично и организованно уничтожая евреев, как садовник бесстрастно уничтожает сорняки, он спасает германскую нацию. Когда он был пойман силами израильской разведки (это произошло только в 1960 году, до этого Эйхман успешно скрывался от правосудия в Аргентине) и начался судебный процесс, продлившийся почти год и ставший историческим событием мирового масштаба, Эйхман заявил, что не считает себя виноватым и готов нести ответственность за свой выбор идеологии и за добросовестную, с его точки зрения, работу на благо своего народа. До самого момента казни (кстати, единственной гражданской казни за всю историю существования Государства Израиль) он был тверд в своих убеждениях.

Вот такие противоположные истории, объединенные как будто похожим решением: оставаться верным своим убеждениям. Читатель может испытывать агрессию по отношению ко мне за такие провокационные, запутывающие примеры. Это нормально. Нам нужно осознавать, что агрессия, ее проявления и мотивы — очень сложный нравственный вопрос.

Говоря об агрессии, мы чаще всего имеем в виду ситуации, когда она захватывает и разрушает все, что попадается. А также когда кто-то, наоборот, не может выражать агрессию, а часто даже осознавать ее. И то и другое — проблема. Приведу два примера из практики.

Однажды ко мне обратился мужчина, по имени Артем, сказав, что его жена настаивает на том, что ему нужна работа с психологом. «А в чем дело? — спросила я. — Вы же не ребенок, мы не работаем по настоянию родственников». «Да я-то тоже считаю, что со мной все в порядке… Ну ладно, правду сказать, я срываюсь на детей… ну, как срываюсь, в общем, бью их… Жена считает, что это неправильно, а я считаю, что это необходимо, чтобы они нормальными выросли… Нет, ну а что, если они по-другому не понимают?! То есть это для меня не проблема, но я подумал, что вообще-то психолог — это хорошая идея, ну, может мне скрытые ресурсы прокачать, мотивацию усилить, осознанность…»

Как я упоминала ранее, для меня вопрос физического насилия над детьми — это некая «красная линия», за которой я не могу быть объективной, аналитичной. Интересно, что я не сталкивалась с физическим насилием ни в детстве, ни во взрослом возрасте и сама никогда не проявляла его к детям. Но для моей души, для моей психики это запредельное зло, которому нет оправдания, и у меня здесь пропадает и позиция наблюдателя, и философский взгляд, и профессионализм. Поэтому я сказала Артему, что не смогу работать с ним. «Нет, ну подождите, мне вас рекомендовали как хорошего специалиста, я уже настроился». — «Извините, но нет». — «Слушайте, деньги не проблема, давайте я буду платить вам вдвое больше вашей обычной стоимости часа». И мне пришлось честно объяснить Артему: «Вы знаете, я испытываю глубокое презрение к сильным и взрослым людям, которые физически издеваются над маленькими и зависимыми от них людьми, и это презрение помешает мне быть полезной вам». Здесь важно отметить, что, по сути, я проявила агрессию в этой ситуации, только в вербальной форме и с равным, тоже взрослым оппонентом: для выражения презрения и отвержения агрессия необходима.

К моему удивлению, Артем снова вышел на связь спустя некоторое время. Он сказал: «Как-то меня зацепило то, что вы сказали. А можем мы договориться, что я обещаю не трогать детей, пока мы с вами будем работать?» Я задумалась: с одной стороны, Артем тоже проявлял агрессию, продавливая свою идею работы со мной. К тому же как я могу быть уверенной, что он сдержит свое обещание? Психологи многое чувствуют, но они же не ясновидящие. С другой стороны, появляется надежда, что насилие над детьми Артема действительно прекратится (во всяком случае, на время). А там, как знать, может быть, что-то поменяется в нем? В общем, я решила рискнуть.

Довольно быстро в ходе работы стало видно, насколько сам Артем в глубине души чувствует себя униженным ребенком. То, что он принял собственный вызов — не сливать свое вытесненное унижение и агрессию на детей, — привело к мучительному периоду: Артему было плохо и физически, и морально. Но это дало возможность через анализ телесных симптомов вспомнить и переосмыслить собственный детский опыт, где были и деспотичный жестокий отец, и равнодушная сверхтребовательная мать, а также осознать, сколько чрезмерной покорной зависимости и подчинения он переживает в текущий период в своей карьере. Более того, когда доверия ко мне у Артема стало больше, он признался, что сексуальные отношения с женой у него давно разладились и он активно пользуется услугами проституток, причем очень невысокого ценового уровня. С ними Артем может быть агрессивным, грубым, и тогда у него все получается. А с женой — нет. Артем считал, что, если он проявит агрессию в сексуальном взаимодействии с женой, это может стать причиной развода. Такого Артем допустить не мог, поскольку боялся осуждения своих по-прежнему пугающих родителей.

История выздоровления Артема была долгой. Со временем он сумел найти в себе смелость признать, что природная агрессия использовалась в его жизни явно не по назначению. Необходимо было учиться направлять ее туда, куда следует, — для гармонии души и отношений с близкими. Артем уволился из корпорации, где царил дух унижения и подавления, и начал свое дело. Он позволил себе выстраивать барьеры в общении с деспотичными родителями и освобождаться от фантазии об их непререкаемом авторитете. Наконец, он прекратил токсичные отношения с проститутками, и через время здоровое агрессивное, игривое либидо вернулось в их отношения с женой. Приукрашивать не буду — это заняло не один год. Но было очень волнительно видеть, как спустя время Артем сам ужасался на сессиях: что это с ним такое было? Каким монстром он мог быть! Как он мог бить детей? Он смотрел на них, даже уже подросших, не таких маленьких, недоумевал и ужасался одновременно: как?! И теперь я испытывала к Артему искреннее уважение: на пути к подлинному, осознанному контакту со своей агрессией ему пришлось приложить немало усилий.

Другой пример — моя пациентка Ольга.

Ольга пришла в терапию в связи с неприятными физическими симптомами, которые врачи сочли психосоматическими, — с астенией и приступами самоповреждения, а также с проблемой установления отношений. При этом вела себя Ольга поначалу как безмятежный солнечный человек, воплощение доброжелательности и милосердия. Обо всех родственниках, коллегах, знакомых она рассказывала в духе Иешуа Га-Ноцри из романа Булгакова «Мастер и Маргарита»: «Какие добрые, любознательные люди!» Я пыталась конфронтировать, например: «А вот вы говорите, что N, ваша коллега, такой добрый и бескорыстный человек и вы ею восхищаетесь, но десятью минутами раньше вы рассказали эпизод, из которого я поняла, что она, по сути, украла тему вашего доклада и первая зарегистрировалась на важную для вас конференцию, так что вы не смогли поучаствовать. Это не очень сходится». Ольга яростно бросалась оправдывать N, горячо объясняя, почему у той не было другого выхода, или что просто возникло недопонимание и так далее, а я подмечала, что в такие моменты руки Ольги инстинктивно тянулись ранить себя, и к следующей сессии она приходила со свежими порезами, которые тщетно пыталась скрывать.

В таких случаях всегда хочется как-то быстро перестроить все в сознании человека, чтобы он прекратил издеваться над собой прямо сейчас, но наша психика устроена сложным образом. Это нужно для самосохранения. Наша картина мира, наши механизмы защиты — даже деструктивные — меняются медленно, они оставляют нас не раньше, чем формируются и крепнут новые, более здоровые. Конечно, в детской истории Ольги обнаружились тяжелые страницы: истеричная самовлюбленная мама, идя за своими амбициями, сдавала маленькую Олю в интернат, чтобы та не мешала. Девочке там было очень плохо. Мать же обвиняла дочь в том, что та непослушная и жестокая — совсем не заботится о матери и не поддерживает ее, поэтому и приходится отсылать девочку от себя. Нетрудно сообразить, что у Оли появилась фантазия: нужно стать абсолютно доброй и все принимающей, тогда мама не будет выгонять ее из дома в ненавистный интернат. Не срабатывает? Значит, нужно больше стараться! Так ей всегда говорила мама: «Тебе нужно больше стараться!»

Так что право на агрессию, на сопротивление было у Ольги подавлено на корню. Но, как мы говорили ранее, агрессия — это природная, естественная, инстинктивная энергия, ее невозможно уничтожить. Если мы не направляем ее по адресу, не находим ей адекватной формы выражения, она разворачивается на нас же самих, превращается в то, что психологи называют аутоагрессией. Так было и у Ольги, в форме ее самоповреждений и апатии.

При этом на сессиях с ней я чувствовала много злости на нее саму. Я глубоко сострадала Ольге, но в то же время ощущала и раздражение или даже гнев, и желание язвительно поддеть или обвинить ее в стиле: «сама виновата». В психоаналитической работе есть такое полезное явление, которое называется «контрперенос»: те чувства, которые подавляет, отрицает, вытесняет в своем сознании человек, как бы размещаются в психическом пространстве между ним и психоаналитиком, и аналитик чувствует их внутри себя. Это полезно, потому что аналитик, как специально обученный человек, не проявляет сразу эти эмоции, а лишь осознает их и может объяснить человеку, что на самом деле с ним происходит. Позже мы с Ольгой смогли говорить о ее подавленной агрессии, которая не только заставляет ее ранить себя, но и в окружающих рождает злость и раздражение на ее бесконечное и бессмысленное самопожертвование.

Однажды Ольга пришла на сессию с торжествующим видом. Она сказала: «По пути к вам зашла в кофейню, и бариста перепутал мой заказ. Я заказала капучино на миндальном молоке, а мне сделали на кокосовом. И я не стала соглашаться, что это мой заказ и что я сама перепутала, я отказалась платить, хотя бариста всем своим видом давал мне понять, что я капризная идиотка, которая сама не знает, чего хочет. Но я дождалась, пока позвали старшего менеджера, и он отменил заказ». Я ответила: «Замечательно. Вы отстояли свои интересы. И они сделали вам тот кофе, который вы хотели?» — «Нет. У них не оказалось миндального молока. И я ушла». — «Жаль», — развела я руками, а Ольга продолжила: «Я прошла метров пятьдесят и подумала: а между прочим, я никогда не пробовала капучино на кокосовом молоке, и мне стало интересно — а какой он? Я вернулась и у того же бариста заказала капучино на кокосовом молоке». Ольга рассказывала и все больше расцветала в улыбке. В ее глазах впервые за все время нашего общения запрыгали озорные огоньки. Я представила себе эту сцену, и мне тоже стало смешно. «И как на кокосовом?» — улыбаясь спросила я. «Вкусно! Мне понравился капучино на кокосовом молоке, и мне понравилось быть капризной идиоткой, которая хочет то одного, то другого!»

Ольга рассмеялась и продолжила со счастливым видом: «А еще знаете что? Вы меня бесите уже долгое время!» — «Вот так поворот, — удивилась я. — Чем же?» — «А тем! Тем, что вы злились на меня на сессиях и молчали! И только вежливо улыбались! А я видела, что злились! И вот сейчас я могу сказать, что меня это бесит!» В этот момент я тоже чувствовала себя счастливой и едва удержалась, чтобы не зааплодировать: «Спасибо, Ольга, спасибо вам большое, что поделились своими чувствами!»

А еще через непродолжительное время Ольга позволила себе, не спрашивая разрешения у старших коллег, послать заявку для участия с докладом на амбициозную международную конференцию, потребовать и получить повышение зарплаты и заставить хозяина квартиры, которую она арендовала, наконец освободить от его вещей одну из комнат, что он обещал сделать еще много месяцев назад. В этой комнате Ольга устроила мастерскую для занятий лепкой — ее любимым занятием детства, для которого никак не находилось время и пространство. В планах у Ольги — пригласить симпатичного ей коллегу на выставку. Ждем с нетерпением.

Пример Ольги показывает еще одну важную функцию и значение агрессии — проявление творчества. Ведь что такое акт творчества? Когда мы создаем что-то, что пришло из нашей головы или души, и демонстрируем это миру, мы, по сути, внедряемся в мир, «навязываем» ему свое творение, свою творческую энергию. Мы отваживаемся занять своими фантазиями, мыслями, образами место в мире. Для этого природная энергия агрессии необходима. Причем «творчество» нам нужно понимать в широком смысле: это не только музыка, рисование, скульптура, танец, перформанс и другие виды искусства. Когда человек решает затеять свой бизнес, что-то создавать и продавать — это тоже творчество. Или когда продвигает свою обучающую программу, или придуманную им философскую концепцию, или много что еще. И без агрессии здесь никак.

Более того, распространенные проблемы современных людей, такие как расстройства пищевого поведения или прокрастинация, тоже могут быть выражением внутренних проблем с агрессией.

Например, переедание: человек может есть больше, чем ему нужно, чтобы отвлекать себя от внешних действий, затыкать себе рот и не хотеть говорить, утяжелять себя, двигаться, задабривать себя, убаюкивать свою агрессию. Обычно в таких случаях мы едим много «вкусненького», сладкого, мягкого. А если мы переедаем без особого удовольствия, просто поглощая большие объемы пищи, это может быть смещенным проявлением агрессии — мы позволяем себе хоть в такой форме захватывать мир, наступать, присваивать.

Еще одна форма связи вытесненной агрессии и еды — коллективная страсть к традиции жарить шашлыки. Часто это такая сублимация (переработка социально неприемлемых чувств в социально приемлемые действия) для людей, которые ведут очень нормативную жизнь, имеют строгую иерархию в семье и на работе, следуют массе правил, а этот ритуал позволяет им соприкоснуться со своей агрессией, со своей хищнической частью. Появляется официальное разрешение побыть агрессивным, разделывая мясо, протыкая его шампурами, управляя огнем. Но потом, чтобы не увлечься, нужно обязательно переесть, перепить, чтобы снова усыпить эту проснувшуюся было агрессию.

Или пресловутая прокрастинация, о которой сейчас столько говорится: когда человек не делает чего-то, что должен, хотел или обещал сделать, он тоже проявляет агрессию, сопротивление, косвенным образом выражает свое несогласие с требованиями к себе. Но выражается это в пассивной форме.

Пассивная агрессия вообще вплетена в нашу жизнь настолько хитро и искусно, что распознать ее подчас — задача олимпиадного уровня и тема отдельного исследования. Самый простой маркер для ее определения — наши чувства. Если вам говорят что-то вроде бы хорошее, а вы чувствуете себя плохо, скорее всего, здесь замешана пассивная агрессия. Например, моего коллегу пригласили участвовать в очень авторитетной исследовательской профессиональной группе с интересной творческой и научной задачей. Другая коллега, которая не попала в эту группу, сказала: «Так рада за тебя! Ну, конечно, они тебя взяли, еще бы тебя и не взять! Ты такой молодой и красивый, а там одни женщины и старички!» То есть вроде бы сказала комплимент, но стало обидно, и человек почувствовал себя обесцененным.

Приведенными примерами, конечно, проблемы с агрессией не ограничиваются. И в то же время названные трудности не всегда обязательно вызваны ею. И переедание может быть связано не только с подавляемой агрессией, и шашлыки может любить человек, умеющий выражать агрессию там, где это уместно. Да и пассивная агрессия не всегда выявляется вопросом «Почему мне плохо, когда я слышу что-то как будто хорошее о себе?». Это лишь направления, ориентиры для размышлений и самоисследований.

Может возникнуть вопрос: неужели природную агрессию не нужно подавлять и сдерживать? Нужно, конечно! Мы видим, что даже животные в дикой природе умеют это делать. Речь о том, чтобы уметь ее распознавать в себе, иметь достаточно уважения и смелости, чтобы признать ее. Как раз тогда нам будет легче контролировать агрессию, находить полезные или хотя бы приемлемые формы выражения этой энергии вместо того, чтобы нападать на более слабых, отбирать то, что нам не принадлежит, разрушать то, что должно быть построено.

Многие проблемы с осознаванием агрессии и ее здоровым, конструктивным выражением, конечно, коренятся в воспитании. Причем мало кто из воспитателей — дома или в детских учреждениях — скажет: я чрезмерно подавляю детей просто потому, что я жестокий и властный человек. Конечно, нет, это всегда объясняется необходимостью порядка, заботой о воспитании и прочими благородными целями.

Путешествуя по Исландии, я обратила внимание, что домашние собаки (а бродячих там нет), живущие даже в самых уединенных, отдаленных уголках, бросаются к незнакомцам, с радостью виляя, кажется, всем телом и улыбаясь во всю пасть. Странно, подумала я, ведь я для них чужой, а они встречают меня так, будто я их вырастила. Я спросила об этом своего сопровождающего, исландца. Он объяснил, что на протяжении веков в Исландии производится намеренная селекция: из каждого собачьего помета оставляют только тех щенков, которые не демонстрируют активного, агрессивного поведения. Тех, кто проявляет «лидерские качества» и природную агрессию, уничтожают. Почему? Из практических соображений: Исландия — небольшой остров с непростым климатом, поэтому крайне важно избегать каких бы то ни было конфликтов, так всем легче поддерживать повседневную жизнь и хозяйство. Собаки нужны людям только для того, чтобы сопровождать овец. А их разнообразная природная инстинктивная жизнь никого не интересует. Я глубоко задумалась. С практической точки зрения такое решение абсолютно понятно: люди берут на себя обязательство кормить собак, потому что те помогают им в хозяйстве. Значит, собаки могут обойтись без своих инстинктов, без разнообразия характеров, без индивидуальности? Их же все равно кормят. Но почему-то, на каком-то глубоком, чувственном уровне от такого суперрационального подхода становится очень не по себе.

Этот пример, конечно, напоминает то, что происходит со многими людьми, когда в семьях, общинах, организациях человеку в обмен на отказ от своей природной индивидуальности, от инстинктов и здоровой агрессии обещают общественное одобрение. Можно спросить: и что здесь плохого? Вот ласковые собачки, а вот бесконфликтные люди — разве это не удобно для всех? Ну и что, что ты знаешь по своим клиентам, как дорого обходится людям такой отказ от своего естества? Сколько энергии, перспектив, живого ощущения индивидуальности приходится жертвовать и как это отражается на психике, на теле, на отношениях? Во-первых, у тебя недостаточно полная статистика. Во-вторых, неужели люди, которые живут свободно и позволяют себе быть собой, не встречаются с проблемами в жизни и с внутренними конфликтами?

Встречаются, конечно. И у меня нет однозначного ответа. На самом деле в жизни есть вопросы, польза которых не в вынесении вердикта, а в постоянном размышлении над ними. Тоже своего рода духовный поиск.

Интересный опыт — ощутить энергию агрессии намеренно и посмотреть, какой разной она может быть. Здесь пригодятся упражнения, связанные с телом.

Выберите место, где вы будете чувствовать себя уверенно и расслабленно, наденьте комфортную одежду.

Сначала сосредоточьтесь на своем теле: встаньте удобно. Можно закрыть глаза; можно, если с закрытыми глазами беспокойно, оставить их открытыми, но тогда постарайтесь расфокусировать взгляд.

Теперь медленно и вдумчиво проведите руками по всему своему телу. Очень внимательно и бережно, стараясь прикоснуться к коже от макушки до пяток, спереди и сзади, справа и слева, — насколько позволит ваша гибкость.

Обратите внимание, где прикосновение вам более приятно, а где более дискомфортно.

Теперь стойте неподвижно или, если захочется, можете немного плавно покачиваться и, мысленно сосредоточившись, «пройдите» внутренним взглядом по всему телу. Также отметьте, где ваше внимание по телу скользит плавно, а где застревает или проскакивает.

После того как вы ощутили и осознали границы своего тела, позвольте проявиться воображению.

Представьте, что вы купаетесь в море, или в реке, или в озере, и взмахните руками, как если бы вам хотелось брызгать водой, — просто для развлечения, для игры. Повторите несколько раз, запомните, что вы ощущаете, какие эмоции у вас появляются.

Теперь сделайте несколько спокойных вдохов и выдохов.

Представьте, что на вас что-то падает, и взмахните руками, чтобы оттолкнуть это. Повторите несколько раз, прислушиваясь к эмоциям и ощущениям.

Снова несколько вдохов-выдохов в своем ритме.

А сейчас представьте, что вы гневаетесь на кого-то и хотите ударить, взмахните руками. Где именно вы чувствуете больше энергии? Какая это энергия? Повторите несколько раз.

Успокойте дыхание, прислушиваясь к вдохам и выдохам.

Теперь представьте, что вы строите дом, или шалаш, или навес и вам нужно укладывать наверх кирпичи, или доски, или ветки. Взмахивайте руками, будто делаете это. Повторите несколько раз, прислушиваясь к эмоциям и ощущениям в мышцах.

Вдохните и выдохните, отдыхая.

И представьте, что вы нашли и выходили птенца. Теперь он окреп, и вы выпускаете его на волю. Взмахните руками. Не торопитесь, прочувствуете движение. Повторите несколько раз.

Сосредоточьтесь на дыхании и, когда оно будет комфортным, разгрузите тело, встряхивая поочередно руками, ногами, туловищем, головой.

А теперь сядьте или лягте удобно и вспомните поочередно ваши разные ощущения, когда вы взмахивали руками для разных целей. Исследуйте свои разнообразные эмоции, которые проявляются через тело.

Суть упражнения в том, что каждая из предложенных ситуаций связана с различными типами агрессии: игровой, защитной, нападающей, созидающей, освобождающей. Осознайте и запомните, насколько разными могут быть эмоции и ощущения при проявлении одной и той же энергии.

Когда «сил нет»

Что-то мы всё про энергию — такую, эдакую, так выраженную, иначе выраженную. А ведь мало ли ситуаций, периодов, состояний, когда кажется, что вообще никакой энергии нет?

Для начала, прежде чем задумываться о духовности каждого дня, давайте проверим, как дела с вполне материалистической точки зрения.

Достаточно ли мы пьем?

Едим?

Спим?

Что именно мы пьем?

Едим?

С кем мы спим?

Где и как мы всё это совершаем?

Что с уровнем витаминов D, В, С, магния, c гормонами и так далее?

Работаем ли мы?

Как и сколько мы работаем?

Гуляем ли мы?

Радует ли нас что-то?

Что происходит в мире вокруг нас?

Что происходит с нами в этом мире?

Есть ли у нас крыша над головой?

Где наши близкие и что с ними?

Какое сейчас время года?

Все это непраздные вопросы. Ими важно задаваться любому человеку — и приземленному, рациональному, и высокодуховному, мистику, эзотерику, аскету или творцу. Правда в том, что мы часто психологизируем, мистифицируем симптомы, не уделив должного внимания материальному аспекту своей жизни. А ведь, как мы уже обсуждали, суть нашего земного воплощения в том, чтобы находить творческий баланс материального и духовного, телесного и мистического, рационального и иррационального.

Если мы уже позаботились о своей реальной жизни, с уважением уделили внимание тому, как поддерживать себя в непростом мире, то, конечно, не обойтись без внимания к духовному. Мы часто можем встретиться с конфликтом, расщеплением «или/или»: если человек духовен, его якобы не должно заботить телесное и материальное, пусть тело как-нибудь само справляется, а если не будет справляться, я буду думать, что еще недостаточно духовен. И наоборот: если я хочу материального и телесного комфорта, мне недосуг лезть в духовные эмпиреи, а то начну задумываться и переживать, и мне станет плохо. А ведь психика, по предположению Юнга, создает гармонию и баланс по принципу компенсации и удерживания противоположностей. Именно в контакте противоположностей, разных частей нашего существования вырабатывается необходимая нам жизненная энергия.

Исходя из этой идеи связи противоположного, когда мы переживаем бессилие, на самом деле мы удерживаем во внимании факт присутствия силы. Это уже концепция французского психоаналитика Жака Лакана: только когда у нас чего-то нет, мы замечаем это, называем это и тем самым создаем это в своем сознании. Прежде мы взаимодействовали с этим неосознанно, а значит — не могли использовать все ресурсы наиболее подходящим для нас образом.

Так что же такое «силы» исходя из идеи содружества противоположностей? Объяснить что-то абстрактное помогают конкретные примеры.

Один из самых важных в православной иконографии образ — «Спас в силах». Это изображение, глубоко символичное, призванное энергетически заряжать и вдохновлять прихожан, обычно помещают в центр иконостаса. Образ основан на ветхозаветном тексте, который описывает видение пророка Иезекииля, одного из главных пророков авраамических религий. Но мы сейчас обратим внимание не только и не столько на религиозный аспект, сколько на человеческий.

По дошедшим до нас сведениям, Иезекииль был угнан в плен во время Вавилонского пленения израильтян, когда царь Навуходоносор разрушил Иерусалим и, чтобы предотвратить восстание, насильно переселял людей — рассеивал народ. Нетрудно вообразить, сколько трагедий сопутствовало этому. Люди теряли свою землю, дома, близких, их заставляли отказываться от своей идентичности, от всего, что им было ценно, что составляло их жизнь. Прибавим к этому вполне реальные физические страдания пленников.

И вот в такой мучительной, унизительной, безвыходной ситуации Иезекииль (ему тогда исполнилось тридцать лет) переживает видение, в котором, как в реальности, созерцает божественную славу, а точнее — суть и устройство божественной природы. Коротко цитировать — только портить. Не поленитесь найти (это несложно) и прочитать этот мистический текст[43]. Я, например, предлагаю обращаться к нему в обучающих группах, где рассказываю о методе самопознания «активное воображение». Каждый сегодня может представлять то, что описал Иезекииль около двадцати семи веков назад. Даже вовсе не будучи знакомым ни с мистическим иудаизмом каббалы, которая тоже с уважением обращается к этим образам, ни с традиционным иудаизмом, ни с христианством, читатель все равно испытает нечто важное, что-то индивидуальное и коллективное одновременно. Наша психика через эти образы соединяет мышление с чем-то расширяющим сознание.

Когда приходит переживание максимального величия духа, ясное понимание структуры Вселенной, для людей религиозных это означает важнейшее знание — понимание Божьего мира. А некоторые трактовки священных текстов в иудаизме (подход Рамбама, подход каббалы) утверждают, что в образах Танаха, еврейской Библии (текст Ветхого Завета почти идентичен ей), метафорически изображаются основные научные и философские знания о земном мире и космосе. Эта ясность, предвосхищающая дальнейшее развитие человечества, внутренняя устойчивость и понимание, придающие силы, становятся доступны человеку в период предельной беспомощности, изнурения, бессилия.

Так бывает — когда мы переживаем состояние «нет сил», возможно, это приглашение бессознательного заглянуть на другой уровень, узнать другое качество сил, энергии, устойчивости. Можно сравнить это с тем, как если бы вы оказались в море во время шторма. Попытка сражаться с волнами на поверхности очень быстро вас обессилит. А вот если заныривать поглубже, там вода будет спокойнее. И если уметь задерживать дыхание, можно плыть. Связывая эту метафору с реальной жизнью, можно почувствовать, что, когда неблагоприятные внешние обстоятельства атакуют и кажется, будто их уже невозможно выдерживать, стоит попробовать «опуститься на глубину» (в символическом смысле), что бы это ни значило в вашем случае.

Кому-то поможет установление связи с некой духовной практикой; кому-то — временное сознательное замедление в действиях и решениях, переключение внимания на вопросы отношений, воспоминаний, размышлений; кому-то — просто спать больше и пробовать анализировать свои сны.

К сожалению, часто люди, чувствуя эту потребность пребывания на глубине, но не осознавая ее, ныряют в «глубокие воды» буквально: такими водами может становиться алкоголь. А вместо натуральной, естественной, индивидуальной духовности может подвернуться какая-нибудь манипулятивная псевдорелигиозная община.

Просто помните: в такой период вы уязвимы. Тщательно перепроверяйте все, что собираетесь сделать. Задавайте себе вопросы: это даст мне отдых, новые виды энергии, новые горизонты? Или только потребует от меня дополнительных вложений, стараний? Не придется ли потратить на борьбу с последствиями необдуманно принятых решений еще больше сил, чем тратится на уже существующие трудности?

Есть ли четкие инструкции, признаки, как проверить, как отличить одно от другого? Однозначного ответа, конечно, нет, как нет и никакого опросника или теста. Есть вектор, направление, за чем именно наблюдать в себе. Первое правило: обращать внимание именно на себя, а не на отзывы и рекомендации других. И второе: отслеживать, что именно происходит с вами. Определять по субъективным ощущениям: становитесь ли вы ближе к себе, роднее сами себе, погружаясь на эту конкретную глубину в надежде обрести там силы нового типа, другого уровня? Или отдаляетесь от себя? Начинаете ли вы подражать кому-то? Подстраиваться под чью-то волю? Появляется ли ощущение, что вы становитесь ближе не к себе, а к какой-то группе? Непростые вопросы, требующие искреннего и доброжелательного диалога с собой. Но даже само по себе такое наблюдение — это тоже способ, причем самый экологичный, погружения именно на вашу индивидуальную глубину.

Одна из моих пациенток, Вера, и пришла-то в терапию, проживая непростой для себя период, а вскоре неприятности посыпались на нее вообще без остановки. Проблемы со здоровьем, одна за другой потери близких, коллективные обстоятельства в мире, разрушившие привычный уклад жизни. На очередной нашей встрече Вера долго молчала, а потом сказала: «У меня больше нет ни денег, ни здоровья, ни опор, ни сил, ни идеи, что со всем этим делать». Я представила себе, каково это, и почувствовала, что «делать» что-либо со всем этим действительно нет никакой возможности. Я спросила: «А чего вам хочется прямо сейчас?» Вера ответила: «Просто лечь и ни о чем не думать». — «Хорошая идея», — сказала я, и Вера действительно просто легла на пол прямо в кабинете. Я видела, что слезы льются из ее глаз, что ее тело, поначалу напряженное, постепенно как будто становится мягче, потому что больше нет ресурса сопротивляться давлению внешней среды, атмосферы. Я глубоко сопереживала Вере, пыталась услышать, почувствовать, каково ей сейчас, и вспомнила библейскую историю Иова.

Иов — заглавный персонаж книги иудейского Танаха и христианского Ветхого Завета. Согласно тексту, он был известным праведником, успешным и уважаемым человеком и обратил на себя внимание сатаны (в буквальном переводе с древнееврейского — «противоречащий»), который утверждал, что набожность и праведность Иова легко выполнимы в обстоятельствах его успешной жизни. А вот если бы отнять у него все блага, что бы тогда стало с его верой и духовностью?

Далее следует известный диалог Всевышнего и сатаны (в нашем контексте — Самости и голоса противоречий, сопротивления Самости). Всевышний доверяет Иову, а сатана все же провоцирует. В ответ на эти провокации Иов легко проходит испытание крахом и бедностью, реагируя: «Бог дал, Бог взял». Сложнее, но тоже довольно стоически переживает он страшную болезнь и необходимость из-за нее удалиться от всех (такие тогда были, скажем так, эпидемиологические законы). А вот смерть детей приводит его в состояние полного ошеломления и потерянности.

К нему приходит то жена, которая требует от Иова все же доказать Всевышнему свою невиновность, то трое друзей, которые, рассуждая логически на разные лады, советуют все-таки вспомнить, где Иов согрешил да забыл, ибо в их понимании беды и неприятности — это всегда наказание за грехи. Иов не соглашается ни с кем из них: он действительно не чувствует себя виновным, но также не чувствует себя вправе спорить и доказывать что-то Всевышнему. Тогда приходит четвертый друг, совсем юный человек, который говорит, что божественное непостижимо логически, что в воле Всевышнего нет причинно-следственных связей, что нужно попытаться интуитивно прочувствовать замысел Всевышнего и смысл происходящего.

Это стимулирует Иова начать говорить. И он признается Всевышнему в своем полном отчаянии, непонимании и смирении. Смирении в значении не самоуничижения и покорности, а глубинного принятия всего, что невозможно постичь умом. И заверяет в своей готовности услышать и познать замысел Всевышнего.

И тогда начинает говорить Бог. Опять-таки в нашем контексте мы имеем в виду не строго иудейского или христианского Бога, а некий высший Абсолют, Самость, внутреннюю мудрость, судьбу — кому какое определение ближе.

История Иова имеет множество толкований. Чрезвычайно рекомендую тем, кто не читал ее, прочесть и сложить свое мнение, о чем же она. Распространенная и сильно упрощенная трактовка заключается в том, что якобы Бог в своем монологе говорит о собственной мощи и власти, о том, что незачем ему перечить и выступать со своим «ценным» личным мнением, а нужно просто внимать, бояться и почитать. К моему сожалению, на этой концепции держится много религиозных, да и не только религиозных, но и разных идеологических систем.

Если же читать внимательно и непредвзято, то можно лучше услышать другой смысл речи Всевышнего. Он напоминает Иову (а в его лице и каждому из нас), что именно наше эго, наш разум весьма ограничены — нашей личной историей, нашим образованием, жизненным опытом. Именно эти ограничения и тревога, связанная с ними, вынуждают нас искать простые ответы в сложных ситуациях. Как это делает жена Иова: «Просто докажи, что ты прав!» Или как трое друзей Иова: «Ну согласись, что ты не прав, и покайся, что тебе стоит!» «Проблемы» равно «грехи», «покаяние» равно «вознаграждение». Но четвертый, юный друг Иова предлагает иную концепцию: давайте признаем, что человеческим разумом абсолютно непостижимо, как все устроено в Божьем мире, но надо иметь смелость продолжать искать собственные ответы в своей жизни. Важно хранить преданность идее о том, что смысл есть у всего, просто он пока нами не постигнут.

Всевышний, приводя примеры своих творений, их образами будто подчеркивает, насколько сильно все непонятно. Ну вот для чего нужны Бегемот и Левиафан, создания, на которых он, в частности, ссылается? Да вроде и без них было бы нормально. А они есть. Это всего лишь говорит, что для конкретного разума их назначение прямо сейчас непостижимо. И далее голос Бога задает Иову множество вопросов, на которые у того, обычного человека, нет и не может быть ответов. Опять-таки часто это трактуется как указание на то, что нужно не умничать, а подчиняться: «не твоего ума дело», «выполняй, что сказано» и так далее.

Но что, если мы попробуем прочесть те же фразы, но доброжелательным, любящим тоном? Тогда становится яснее, что Всевышний приводит примеры, чтобы показать: да, ты прав, все так и есть на самом деле — много всего непостижимого во Вселенной, так что можно не требовать от себя слишком много, не раздувать огонь амбиций под девизом «хочу все знать». То есть это не подавляющее, а, наоборот, освобождающее послание Всевышнего! И только смелость признать непостижимость мира и свои ограничения дает новые силы, шанс на новое перерождение.

У мифологического Иова все заканчивается хорошо. Ему возвращается все отнятое у него вдвое. А для нас это важная рекомендация: когда совсем нет сил и все непонятно — признать, что действительно все непонятно и нет сил.

Николай Бердяев в труде «Дух и реальность» пишет о книге Иова: «Судьба Иова есть как бы прототип человеческой судьбы на земле. Древнееврейский народ был убежден, что блага жизни и счастье даются человеку за добродетельную жизнь. И если блага жизни у него отнимаются и он становится несчастным, то это значит, что добродетель его пошатнулась и он согрешил. Награда и наказания даются человеку еще в пределах земной жизни. При таком сознании трудно понять безвинное страдание. <…> Людям очень трудно отказаться от целесообразности всего происходящего в мире и, значит, трудно понять безвинное страдание. Многим кажется, что если есть безвинное страдание, то, значит, нет Бога, нет промысла Божьего. Это один из аргументов атеизма и, может быть, самый сильный. Мир полон Иовами, если не большими Иовами, то малыми Иовами. И мы отказываемся понять их страдания так, как понимали их утешители Иова»[44].

Это очень важная мысль, потому что многие из нас ограничивают себя уже известными (причем известными не по своему опыту, а в пересказах других) подходами к происходящему. И в результате быстро приходят в тупик, потому что чужие мнения, чужой опыт могут не сработать в нашей уникальной ситуации. Но в попытках опираться на уже известное мы отсекаем себя от своих же ресурсов и лишаем себя наслаждения от поистине иррациональной духовной жизни и встречи с уровнями познания, отличными от уже знакомых.

Философ Сёрен Кьеркегор в нескольких книгах обращается к образу Иова и приходит к похожему предположению: что смысл истории Иова — в том, чтобы предложить всем нам не ограничиваться рациональным, причинно-следственным принципом устройства мира (а с ним и добра, зла, наказания, поощрения), а позволить себе иной способ постижения, назовем его хоть иррациональным, хоть истинно религиозным, хоть мистическим. Суть различий: логический, коллективный, повторяющийся путь и интуитивный, индивидуальный, неповторимый.

Вернемся к моей пациентке Вере. Как Иову, ей удалось позволить себе признать, что пора «руку свою положить на уста свои» и признать, что «я говорил о том, чего не разумел»[45] и теперь «я буду спрашивать тебя, и ты объясняй мне»[46]. И Вера почувствовала, что ей хочется задавать вопросы, и она осознаёт, что вправе это делать и не смущается этого. Вот так бесхитростно, из состояния полной разбитости, растерянности позволить себе спрашивать Бога ли, Вселенную ли, свою ли Самость — спрашивать обо всем. Пусть даже вопросы эти кажутся сознанию глупыми и примитивными.

Здесь психиатры бы насторожились: «Кого-кого спрашивать? Нет ли здесь бреда? Или галлюцинаций?» Но в символическом смысле это было здоровое решение. Вера почувствовала, что разговаривать с этим высшим разумом она будет на своей странице в социальных сетях. Вот так, ни к кому конкретно не обращаясь, ни о чем не прося, не пытаясь что-то логически узнать, она изливала душу и выражала свое «сил нет».

И надо же было такому произойти, что ее страница случайно (вопрос о случайностях, насколько они случайны, всегда остается предметом размышлений) попалась на глаза одному человеку, чем-то зацепила, и он, подробнее узнав о Вере, о том, чем она занималась до постигшего ее краха, предложил ей заняться очень неожиданным для нее проектом и был готов инвестировать в него. Это будто с неба свалившееся предложение открыло Вере доступ к новому источнику энергии. Ее жизнь стала стремительно меняться в лучшую сторону, появлялось что-то новое, потери удавалось отпустить, и на это все постепенно стало хватать сил (возможно, накопленных во время бессильного лежания в соленой воде слез на своей глубине, на полу комнаты).

И ведь нет однозначного объяснения, что именно произошло с Верой. Люди верующие могут сказать: ну вот, попросила у Бога, Бог и дал. Эзотерики скажут: ну да, она открыла свой источник энергии Вселенной, и Вселенная ответила. Рационалисты скажут: ну правильно, она стала писать о себе, так о ней и узнали потенциальные партнеры, нормальный путь поиска инвестиций и создания личного бренда. И все они будут по-своему правы. И одновременно никто из них не будет знать правды. Так просто случилось.

Не хочется соблазнять: конечно, далеко не все истории развиваются таким образом — во всяком случае, развиваются удачно довольно непродолжительное время. Иногда это может продлиться долгие годы, даже до физического окончания жизни. Но все же если мы признаём, как мало понимаем о том, что и зачем с нами происходит, если мы позволяем себе довериться вот этой субъективной реальности, принимаем то, что если нет сил, то их нет, и даем каким-то процессам происходить самим по себе, — тогда только мы хотя бы не тратим последние крохи жизненной энергии на понукание себя, на самообвинения, на заведомо бесплодные попытки срочно и по плану что-то изменить.

Отлично звучит, но что, если мы говорим о человеке, на попечении которого маленькие дети, беспомощные близкие? Я уж не говорю об ответственности за какое-то свое дело, идею. Разве не нужно тогда человеку во что бы то ни стало держаться, собираться, бороться? Да, будучи ответственным и с чувством долгом, можно приложить много сверхусилий. Это наш эволюционный механизм. Его не нужно уметь включать специально, он включается сам, сам себя автономно регулирует, сам себе находит ресурсы. Действительно, сплошь и рядом на протяжении всей нашей истории люди вытягивали и вытягивают совершенно колоссальные объемы нагрузок только потому, что невозможно остановиться, — на них возложена надежда «тех, кого приручили». Другое дело, что и этот внутренний форс-мажорный механизм работает эффективнее при нашей осознанности, уважении к себе за эти усилия, эмоциональной самоподдержке. Но иногда заканчиваются и эти силы. Мы говорим сейчас именно о таких периодах. И винить себя за то, что приходит время, когда опускаются руки, — значит быть по отношению к самим себе такими же, как друзья Иова, которые были так щедры на рациональные, «правильные» наставления человеку в отчаянии. Звучит не очень эмпатично. В Книге Иова, кстати, Всевышний крайне порицал их и постановил, что им следует принести обширные жертвы за свою неправоту.

А еще состояние «сил нет» может указывать нам на необходимость так называемого регресса. То есть на необходимость в своем переживании, ощущении вернуться в то состояние, когда мы действительно были крайне зависимы, совершали какие-либо переходы, когда сталкивались с кризисами в своем развитии. Для кого-то это будет период младенчества, для кого-то влюбленности, для кого-то — восстановления после травмы. Иногда нам нужно как будто вернуться в тот невероятный период, где мы выжили и «вырулили» на новый маршрут будто чудом, милосердием других, провидением судьбы и еще чем-то, неназываемым, непознаваемым. Об этом пишет Карл Густав Юнг в книге «О психической энергии»: «…либидо регрессирует… чтобы обрести памятные ассоциации, посредством которых может осуществляться дальнейшее развитие»[47].

«А что это за либидо такое?» — может возникнуть вопрос. Согласно теории Юнга, жизненная энергия человека имеет один источник творческой, в широком смысле созидательной, силы. Это может воплощаться и в ощущении своего здоровья, активной повседневной жизнедеятельности, и в креативности, и в сексуальности. Беря начало из одного родника, жизненная энергия, которую Юнг в целом именует «либидо» или «чистое понятие энергии», может растекаться в русла разных рек нашей жизни. Он сравнивает это с понятиями «воли» у Шопенгауэра, «побуждения, желания» у Аристотеля, «эроса» у Платона, «любви и ненависти начал» у Эмпедокла, «жизненного порыва» у Бергсона.

И вот эта энергия, по исследованиям Юнга, имеет свойство регрессировать и прогрессировать. В трудной ситуации, в переходном периоде, в кризисе развития нам необходимо регрессировать — вернуться к своему опыту, взять оттуда что-то забытое, нужное, ресурсное, а потом уже с этим полезным багажом двигаться вперед. В описании Юнга прогрессия жизненной силы либидо «заключается в удовлетворении требований, порождаемых условиями окружающей среды»[48] и нашего развития в ней. Проще говоря — чтобы как-то решить новую жизненную задачу, нужно обратиться к проживанию опыта уже выполненных задач.

Что важно, как пишет Юнг, «во время прогрессии либидо пары противоположностей объединяются в скоординированном потоке психических процессов»[49]. Это как раз о том, что дальше мы сможем выдерживать одновременно ощущение своих ресурсов и ощущение бессилия или ограничения; одновременно любовь, влечение к кому-то и злость и желание отстраниться от этого же человека.

Во время таких регрессивных периодов может быть неприятно. Юнг объясняет это тем, что, возвращаясь к предыдущему опыту, мы обращаемся и к тому, что было вытеснено, подавлено, не зря забыто, к тому, что кажется нам плохим или даже отвратительным, недостойным, неудачным. Как описывает Юнг, этот прошлый опыт может казаться «липкой грязью, поднявшейся из глубин»[50]. Но вспомним, например, фильмы про искателей сокровищ: ни золото, ни алмазы не добываются в сверкающей чистоте — где сокровища, там и грязь. В нашем регрессивном опыте скрыты крупицы будущих драгоценностей, ростки нового, прогрессивного. Регрессия к тому же, по утверждению Юнга, помогает нам адаптироваться не только к внешним обстоятельствам, но и к меняющемуся внутреннему миру души, что совершенно необходимо, если мы хотим жить и развиваться в гармонии с собой.

Главное — не путать, для чего нужно. Юнг приводит забавный и грустный пример своего пациента: это был фабрикант, добившийся успеха и процветания, но испытавший в определенный период вот это «сил нет» и на какое-то время растворившийся в регрессе. Его тогда посещали воспоминания о детском периоде, когда он получал удовольствие от занятий искусством. Он подумал, что ему стоит буквально заняться художественной деятельностью, и, уволив прежних профессионалов, взял на себя оформление товаров своей фабрики и их рекламу. Результатом стали большие проблемы с продажами, которые едва не привели к банкротству.

То есть, когда мы добываем какие-то сокровища из прошлого в период регресса, нам нужно понять их символический смысл. Например, если человек в этом состоянии погружения в себя, в свое прошлое, переживает нечто похожее на свою первую влюбленность, это вовсе не значит, что ему нужно бросать семью, детей, бизнес и уезжать на поиски той самой девушки, чтобы соединить с ней жизнь. Впрочем, не исключено, что чья-то душа потребует именно этого, и это будет верный выбор и верное решение. Знаю такой пример. Но для других людей такое переживание, скорее, было бы рекомендацией вспомнить, живо ощутить какие-то забытые энергии, качества, которые тогда были доступны, но со временем, возможно, оказались заблокированными. Для кого-то это дерзость, для кого-то — романтичность, для кого-то — расслабленность, для кого-то, наоборот, энергичность.

Пытаясь понять суть психической энергии, напрямую связанной с ощущениями «сил нет» или «полон (полна) сил», вспомните, как вы чувствовали себя бесконечно усталыми от работы, учебы или домашних дел, но едва только раздавался звонок от любимого человека, или от дорогих друзей, или от интересных партнеров, едва только вам предлагали встретиться, сделать вместе что-то интересное, — и усталость как рукой снимало, внутри ощущался мощный поток энергии. И наоборот: бывало, что вы отлично отдохнули, были бодры и веселы, но неприятная новость или общение с кем-то нежеланным будто выключали все генераторы энергии внутри вас. Значит, на наше самоощущение во многом влияет не только физическая энергия, но и психическая.

Так вот, Юнг наглядно описывает, что психическую энергию можно генерировать, прибегая к «имитации инстинкта» (поскольку следование инстинктам и есть во многом проявление либидо). «Так же как электростанция имитирует водопад и тем самым овладевает его энергией, так и психический механизм имитирует инстинкт и тем самым получает возможность приложить его энергию к особым целям»[51]. Юнг, который много путешествовал, изучая антропологию и собирая материал и доказательства своей теории коллективного бессознательного, приводит несколько примеров древних церемоний, по сей день совершаемых некоторыми племенами.

Чтобы мотивировать себя на тяжелый труд возделывания земли, члены одного из австралийских племен создают в своих владениях имитацию женских половых органов, выкапывая ямки и огораживая их травой и кустами, и всю ночь проводят в церемониальных танцах, имитируя половой акт с землей. Во время этой церемонии никому из участников не разрешается смотреть на реальных женщин, чтобы вся энергия шла именно на идею ухода за землей и ее плодородия.

В более привычных для нас обстоятельствах это может выражаться в том, что люди, приступая к важному проекту, сознательно или бессознательно ограничивают себя в личной жизни, но стимулируют какими-то ритуалами, которые, если разобраться, символически напоминают любовные игры.

К примеру, у меня был знакомый, драматург, который всякий раз, когда писал новый сценарий, разрывал очередные отношения с женщинами. При этом ему было необходимо прерываться в работе каждые несколько часов и немного играть в баскетбол. Он даже повесил в своей квартире с высокими потолками корзину для игры. Все как у аборигенов: не растрачиваем энергию либидо на реальных женщин и при этом имитируем сексуальный акт многократным забрасыванием мяча в корзину.

Другая знакомая была одержима идеей удачно выйти замуж, прилагала много усилий в этом направлении и при этом не могла себе объяснить, почему ей было необходимо раз в несколько дней заходить пострелять в тир. Опять-таки она, как в древних ритуалах, бессознательно имитировала «охоту» на самцов.

То есть в первом случае в творческом рабочем процессе бессознательно культивировалась эротическая энергия либидо. А во втором — в матримониальном процессе генерировалась инстинктивная агрессия охотника. Юнг называет это «канализацией энергии», то есть созданием русла для ее концентрированного направления.

Следует признать, что окружающий мир постоянно приносит нам сложные задачи. Может казаться, что с нами еще все в порядке, бывает хуже, и нечего жаловаться. Однако игнорирование переживаний отчаяния, беспомощности, ужаса перед внешним миром приводит к превращению этих переживаний в эмоциональное истощение, ипохондрию, панические симптомы, депрессивное состояние.

Переход на духовный, надличностный, символический уровень понимания себя помогает признать свою иррациональную связь со всем миром, и тогда обессиливающие симптомы уступают место сильным чувствам. А это уже открывает путь к особому ресурсу и возможности принятия важных решений.

Здесь должно было бы быть практическое упражнение, как и в каждой главе. Однако когда я задумалась, какое именно выбрать, почувствовала, что «сил нет». И мне кажется, мое бессознательное подсказало мне естественную и искреннюю точку для этой главы. Мы рассматриваем состояние бессилия — неважно, кажущегося или действительного. А любое упражнение все же требует затрат ресурса. И получается какое-то лукавство, которого душа не прощает. Поэтому просто прислушайтесь к себе. Чего вам хочется? Что вам доступно без особых усилий, чтобы почувствовать себя комфортно и приятно? Вот это и сделайте, пожалуйста! Прямо сейчас.

Бессонница. Почему и для чего?

Максим не спит уже второй месяц. Его лицо постепенно приобретает какой-то надчеловеческий вид, и взгляд становится все более потусторонним. Я предполагаю, что в течение суток он периодически на мгновения впадает в сомнамбулическое состояние, потому что даже биохимические процессы организма требуют перезагрузки, но его мозг не фиксирует периодов сна.

Медицинские препараты, не говоря уж о фитотерапии, не дают вообще никакого эффекта. Безусловно, есть методы, а в когнитивно-поведенческой, в диалектико-поведенческой терапиях даже проверенные протоколы работы с бессонницей, но в случае Максима все это было перепробовано и — мимо. Мне очень не по себе из-за беспокойства о нем. Мы увеличили количество сессий до трех в неделю, потому что Максим говорит, что здесь он все-таки заряжается какой-то энергией.

Верю ему на слово, но ничего особенного на наших встречах как будто не происходит. Максим рассказывает о повседневной жизни: как на автопилоте ему удается по минимуму работать, как на личную жизнь не остается ни сил, ни желания и ему теперь вообще странно вспоминать, как он с увлечением крутил романы. Говорит о том, какие еще способы борьбы с бессонницей он узнал, жалуется на усталость. Я на сессиях замечаю, что он периодически впадает в состояние, подобное гипнозу, но назвать это сном тоже нельзя. При этом я как-то иррационально ощущаю, будто назревает что-то важное.

И вот на одной из сессий, почувствовав, что это будет уместно, я спрашиваю Максима: «Если бы вы сейчас спали, что бы вы видели во сне?» К моему удивлению и радости, Максим действительно погружается в более глубокое расслабленное состояние и через некоторое время отвечает: «Странно… я будто в каком-то древнем времени… кажется, я кто-то вроде часового на сторожевой башне… я вижу множество людей, находящихся в очень трудной ситуации… у них нет домов, еды, воды, дети плачут, многим плохо… они не в безопасности… я слышу детский и женский плач… и мужской голос… он будто стенает громко нараспев… я не понимаю язык… нет, кажется, понимаю…» И Максим начинает цитировать несколько строчек, которые мне напоминают содержание библейской книги «Плач пророка Иеремии». Максим широко открывает глаза и беспокойно смотрит на меня: «А почему я там просто стою? Что я там делаю?»

Родители Максима по происхождению принадлежат к разным народам, причем исторически эти народы тысячелетиями враждуют между собой. Они давно в разводе, Максим обижен на отца и старается не думать ни о чем, связанном с ним. После воображаемого сновидения Максима у меня появляется идея. Я снова уточняю анамнез и динамику бессонницы Максима и — ну конечно! Максим перестал спать, когда в стране, откуда родом предки его отца, началось обострение национально-политического конфликта. Я расспрашивала Максима: знает ли он, где его отец, все ли с ним в порядке, интересуется ли он новостями об этом конфликте? Сначала Максим разозлился на меня: при чем здесь это всё?! Но постепенно реальность его психики для него тоже стала проясняться.

С уходом отца и обидой на него Максим будто заблокировал, защищаясь от боли утраты, ту часть своей души, которая была связана с народом его отца и фактически с его народом тоже. А там ведь не только травмы поколений, но и грандиозный ресурс. И сколько бы мы ни пытались «редактировать» свою идентичность, отказываясь от каких-либо частей личной истории, душу не обманешь: мы состоим из всего, что унаследовали при рождении.

Мы с Максимом стали больше говорить о судьбе его народа, о современной ситуации, о том, как относится к происходящему Максим, который до сих пор декларировал свою полную аполитичность и безразличие к коллективным событиям. Конечно, выяснилось, что ему вовсе не все равно. Это был сложный внутренний конфликт: как не могут найти общий язык эти два народа, так и родители Максима не смогли договориться и сохранить отношения. И на чьей же стороне ему быть? Он и тогда не понимал, и сейчас.

Сложный конфликт и сложные вопросы, но, когда они стали осознанными, когда Максим стал говорить об этом, не просто говорить — плакать, кричать, возмущаться, сокрушаться, — он начал хотя бы чуть-чуть спать! И откуда-то словно прорвался поток энергии, правда, пока эта энергия лишь беспокоила Максима, не давала ни на чем сосредоточиться.

Но мы не сдавались: продолжали учиться распознавать переживания Максима, анализировали сновидения, которые удавалось зацепить в короткие промежутки сна. И наконец Максима осенило: он снова вспомнил свой образ — неподвижного, индифферентного наблюдателя за страданиями народа-изгнанника — и понял: он больше не может оставаться бездеятельным.

Максим рассуждал: если бы этот человек не спал, потому что следил, чтобы убийцы не проникли в лагерь беженцев, или не спал, чтобы ухаживать за ранеными, или не спал, чтобы разведывать, искать лазейки в осаде, чтобы народ мог спастись, в этом был бы смысл. А он просто равнодушно стоит, как сказал Максим — «тупо не спит». В этом и проблема: бессмысленная глупость.

Тоже не сразу, в метаниях и сомнениях Максим принимает решение: он находит способ и возможность присоединиться к волонтерской организации в стране, охваченной военными действиями. Сворачивает рабочие дела и уезжает, чтобы помогать мирным жителям и раненым, пострадавшим в конфликте.

Мы, насколько позволяли возможности нового форс-мажорного графика Максима, продолжили психологическую работу онлайн. Сказать, что Максиму было непросто, — ничего не сказать. Только попробуйте пофантазировать, с чем, с каким ужасом, с какими травмами и опасностями может столкнуться волонтер на территории военного конфликта. Но это был совсем другой Максим: живой, энергичный. Теперь в каждом его дне появился смысл, и этот смысл придавал ему сил. Ну и конечно, излишне говорить, что засыпал теперь Максим вообще без проблем — мгновенно, как только удавалось найти для этого мало-мальски подходящее место и время, и ценил свой сон он совершенно по-новому: сон теперь нужен был Максиму, чтобы набраться сил для того, чтобы делать важные, правильные, с его точки зрения, вещи, помогать хоть и незнакомым, но близким ему людям, которым он сострадал.

Эта история об одном из вариантов послания симптома, в данном случае — бессонницы. Невозможность заснуть означала и вытесненную тревогу, и потребность в действии одновременно. Пока мы не осознаем, чего просит наша душа, мы как будто снова и снова разыгрываем это послание, как на сцене театра без зрителей, — бессмысленно и мучительно. Образ неспящего человека в воображаемом сновидении Максима подсказал ему значение его бессонницы, а дальше уже стало возможным придумать способ, как трансформировать бессмыслицу в смысл.

Поделюсь еще историей моей пациентки Киры.

Кира являла собой пример абсолютно благополучного, успешного, «правильного» человек. Если бы существовал проверочный лист «Что должен сделать достойный с точки зрения социума человек сорока лет», у нее стояли бы плюсы во всех строчках. Впрочем, почему «если бы существовал»? Они во множестве и существуют: иногда в соцсетях, иногда декларируются семьей, иногда человек сам создает их себе. У Киры тоже был такой список, он был выполнен, но почему-то она не спала.

Проблемы со сном в большей или меньшей степени были у нее всю жизнь, но сейчас Кира уже с трудом переносила дефицит сна. Она так же, как и Максим, перепробовала все найденные ею способы борьбы с бессонницей, пока все врачи, терапевты, тренеры, гипнотизеры и коучи окончательно не развели руками и не сказали: «Идите к психоаналитику». Интересно было то, что бессонница будто бы беспокоила Киру не в связи с тем, что она плохо себя чувствовала или пыталась понять смысл этого состояния. Скорее, Кира ощущала себя не такой эффективной и боялась, что не сможет по-прежнему четко и безупречно выполнять все свои обязательства — по отношению к близким, семье, сотрудникам, товарищам по хобби, соратникам по общественной организации. Первое время, когда я расспрашивала Киру о ее жизни, о ее переживаниях, у меня было ощущение, будто я слушаю аудиокнигу о некоем строгом своде правил и законов, своеобразный сборник постулатов «что такое хорошо и что такое плохо». А когда я пыталась прояснить, почему, когда и как Кира решила, что именно это хорошо, а именно это плохо, она смотрела на меня недоверчиво, будто недоумевая: откуда вообще берутся такие вопросы — ведь это всем известно и совершенно очевидно.

Постепенно дело прояснилось. Оказалось, что провоцирующим событием для Кириной бессонницы стала встреча с одноклассниками, где она увиделась со своей первой любовью. Тогда, в юношестве, Кира отказалась от отношений, потому что они были бы «неправильными» и помешали бы Кириному плану образования и выстраивания жизни (который она, надо сказать, реализовала точно, четко и успешно). У измученной бессонницей Киры ослабели рациональные психологические защиты, и на одной из наших встреч она призналась, что скрывала от меня, но, на самом деле никак не может забыть встречу с этим мужчиной. Как только она засыпает, ей снятся сны о том, что они вместе, и в этих снах Кира испытывала такое наслаждение, что в ужасе просыпалась. В ужасе оттого, что она может испытывать такое «неправильное» наслаждение.

Муж Киры являл собой эталон перспективного, «правильного», «достойного», надежного супруга, на зависть всем участницам тренингов «как удачно выйти замуж», а этот мужчина, первая любовь, был вызывающе «неправильным»: он всегда говорил о чем-то непрактичном — каком-то внутреннем поиске, занимался в жизни какими-то неперспективными делами, страстно увлекался какими-то подозрительно альтруистическими духовными идеями. Проще сказать, с рациональной точки зрения «витал в облаках», но… но был таким родным и таким любимым все эти годы…

Иногда неприятные симптомы помогают нам встретиться с самими собой за счет того, что выматывают нас, и тогда объективно не остается сил на притворство, на следование ожиданиям других, остается только глубокая правда. Кира впервые отчаянно рыдала на сессии. Да, она угодила всем родственникам, она победила в конкуренции всех подружек, она вырвалась вперед всех сокурсников, а потом коллег. Да, ее жизнь прекрасно, комфортно, предсказуемо организована. Но ее ли это жизнь?

Я помню свою фразу, которая стала для Киры ключом к смыслу ее симптома. Я сказала: «Для того чтобы заснуть, нужно было проснуться». Кира казалась ошеломленной. «Чтобы наступала ночь, нужен день. Кажется, что вы не живете свою жизнь, а пребываете в гипнотическом сне внушенных ожиданий. Поэтому и настоящий сон невозможен».

Здесь, конечно, напрашивается счастливый финал: Кира решает изменить свою жизнь и меняет ее, воссоединяется со своим возлюбленным, живет наполненно и ярко, и ее дни приносят ей столько эмоций и смыслов, что она с наслаждением засыпает, чтобы без страха погружаться в свои глубины. Но в этом случае такого быстрого и эффектного завершения не случилось. Кире было что терять в ее реальной благополучной, хорошо отлаженной жизни. Но главное — она на самом деле совсем еще не знала себя. Мы с Кирой движемся в этом направлении робко и неуверенно. Но, во всяком случае, это уже не пребывание в ловушке, а некий путь, пусть долгий и осторожный.

Бессонница может сообщать, что нам необходимо проснуться, увидеть свою жизнь бодрствующим взглядом, что-то в ней изменить, и только тогда можно будет спокойно засыпать, чтобы снова просыпаться в собственную, осмысленную жизнь. В этом связь такой распространенной и, казалось бы, приземленной проблемы — трудностей со сном — и не осознаваемого в потоке сиюминутных задач стремления психики к духовности, к чему-то глубокому, сложновыразимому, порой нерациональному.

Когда беспокойному уму удается приблизиться к смыслу послания, в ассоциациях моих пациентов бессонница предстает как переживание вечности, еще недифференцированного пространства и состояния, как в иудеохристианской Книге Бытия (Берешит) — пространство до разделения на свет и тьму, на воду и твердь. Подобные хаотичные состояния мы можем найти во многих космогонических мифах разных культур по всему свету.

В психологическом смысле это означает переживание себя еще безличным, еще как будто не отделенным от коллективного, от архетипического. А когда я не ощущаю себя собой, как я могу осознавать, что со мной происходит, в чем мои смыслы, кто я? И это состояние, которое порождает крайнюю экзистенциальную тревогу, тут не уснешь…

Есть и еще более усложненный вариант переживания недифференцированного мира: тогда человек чувствует себя предельно открытым вечности, как будто лишенным и физической, и психической кожи, защиты. Спать может человек из плоти и крови, но бывает, что он бессознательно воспринимает себя еще архетипической субстанцией до воплощения, своим потенциалом, но не реализацией этого потенциала. Все зависит от того, как распоряжаться этими переживаниями.

С одной стороны, можно чувствовать себя крайне тревожно: все-таки наша задача — признать себя существующими, признать свои ограничения, и телесные, и психологические, и душевные, чтобы брать на себя задачи по силам, чтобы осознавать и ощущать этот физический, человеческий мир.

С другой — природа этого состояния та же, что проявляется у людей с высочайшим уровнем духовного развития в медитациях, в мистическом опыте. Это осознание, что я неотъемлемая часть Вселенной, коллективной Самости, Божьего мира — кому что ближе, в зависимости от понимания мира.

Но дело вот в чем. Чтобы позволить себе признать, что никакого «я» не существует, что наши границы (это вам и физики, и мистики скажут) весьма условны, что душа каждого из нас — часть общей души (тут опять же, немного разойдясь в терминах, по сути, сойдутся и атеисты, и глубоко верующие), нужно пройти подготовительный этап развития: осознать это самое «я» во всем его несовершенстве и его стремлениях, ограничениях и ресурсах развития. Другими словами: чтобы попытаться постичь бесконечность, нужно быть хорошо знакомым с конечностью.

Важной и полезной для понимания смыслов, которые несет нам бессонница, может оказаться теория философа Эммануэля Левинаса. Левинас прожил долгую жизнь, полную не только плодотворной деятельности, любви и дружбы, но и трагедий, связанных со Второй мировой войной, холокостом: он воевал на фронте, был в нацистских лагерях смерти, потерял близких, так что об экзистенциальной тревоге и бессоннице знал не понаслышке. В нескольких работах[52] — в частности, в книгах «От существование к существующему», «Время и другой», «Этика и бесконечность» — он описывает значение бессонницы как попытку психики отдельного человека постичь свою индивидуальную ответственность за катастрофы эпохи, чудовищную жестокость, насилие, человеческие страдания из-за искусственно сконструированных идей, во имя которых развязываются чудовищные войны. Левинас утверждает, что бессонница как симптом призывает нас не спать в этическом смысле — не быть равнодушными к происходящей вокруг бессмыслице кровожадности, не закрывать глаза на вопиющую несправедливость, не мириться с тьмой зла, власти и корысти. То есть бессонница призвана потрясти, разбудить наше самоуспокоение.

Левинас описывает состояние человека в бессоннице: из-за усталости и спутанности сознания он уже не совсем является собой, но все-таки еще является — продолжает до какой-то степени осознавать себя. Таким образом, все, что происходит в мире, даже то, что далеко от каждого из нас, нас все же касается. И каждый не может существенно повлиять на это, но в то же время как-то все-таки может повлиять. Такое спутанное на первый взгляд состояние позволяет нам прочувствовать спутанность нашего личного отношения к коллективным событиям и процессам и вовлеченность в них. Кроме того, когда мы долго не спим, из-за естественной адаптации мозга наши мнения, установки и ориентиры могут значительно изменяться, так что мы можем на своем примере наблюдать, как это возможно, когда люди, бывшие вчера гуманными и трезвомыслящими, сегодня поддерживают совершенно антигуманные системы и установки. Это ярко проявилось в фашистской Германии.

Левинас предлагает различать бессонницу и бесконечное бодрствование. Второе невозможно именно в силу наших физических ограничений. А бессонница не является бодрствованием в полном смысле. Левинас описывает, как она лишает нас субъектности, то есть воли, потому что мозг и психика не могут функционировать так же, как в обычном состоянии чередований сна-бодрствования. Во время бессонницы функционирует не «я», а некое «оно», которое и не «я», и не «не-я», и это довольно жутко, если вдуматься, напоминает о зомби… Так и с нашей гражданской, общественной осознанностью: нам может только казаться, что мы разумно подходим к делу, все понимаем, во всем активно участвуем, но на самом деле из-за своей тревоги мы псевдободрствуем, защищаемся от необходимости что-то решать, где-то сопротивляться. Левинас называет это «фатальностью бытия».

Сюда же можно добавить размышления о том, как печально популярны в различных диктаторских режимах, во время войн и конфликтов жестокие пытки депривацией сна. Уже за несколько недель они приводят к серьезным неврологическим нарушениям или даже к психозу.

Нужно учесть разницу между неизбежным дефицитом сна и случаями, когда бессонница у человека наступает сама по себе и он долго нормально не спит, как мои пациенты, чьи истории я описывала выше. Это тоже чрезвычайно серьезная нагрузка на психофизиологию и вообще на весь организм, но все-таки причины бессонницы здесь приходят изнутри, и мы можем искать их значение и символический смысл. То есть система личности сама продуцирует этот симптом. При пытках же отсутствие сна создается насильственно, поэтому «поломка» психики случается быстрее и оказывается катастрофичнее.

Что же по сути происходит в результате насильственной депривации сна? Известно множество примеров, когда человек при таком воздействии признавался в чем угодно, совершал то, что никогда бы не совершил в другом состоянии. На символическом языке мы можем сказать, что из-за отсутствия сна человек перестает быть собой, становится беспомощным, управляемым.

Если мы рассмотрим этот жестокий пример как метафору и перенесем ее на случаи бессонницы в обычной жизни, то поймем, что в ряде случаев бессонница может быть сигналом опасности, знаком, что человек в чем-то почему-то катастрофически теряет себя, отказывается от себя, от того, что раньше составляло его идентичность, его ценности.

В качестве упражнения, если вам знакома бессонница, попробуйте (особенно, когда вы измотаны и раздражены недосыпом) взять листок и, не думая, не размышляя, как рука поведет, записать ответы на вопросы:

В чем я предаю себя в настоящий период?

В чем я теряю себя как личность?

Под чье влияние я подпадаю сейчас?

Почему я не сплю сейчас?

Кто во мне не спит сейчас?

Какое желание во мне не спит сейчас?

Будет полезным особенным образом сложить и упаковать этот листок, как вам покажется уместным и соответствующим, чтобы выразить в этом оформлении себя и проявить уважение к своему страданию. А потом символически захоронить его: закопать в земле, опустить в воду, сжечь, разорвать и развеять обрывки.

Ваша задача — почувствовать свою свободную творческую волю в этом жесте.

Также бессонница может стать неоценимой подсказкой, оповещением о реальной опасности, которую мы по разным причинам игнорируем (например, если нам не хочется менять что-то привычное, если мы боимся, что нам не хватит сил от чего-то избавиться, если не доверяем своим чувствам, своей картине мира). Игнорирование и промедление может действительно разрушить нашу жизнь.

Я вспоминаю знакомую, которая жаловалась на бессонницу. И мне, и другим ее друзьям было очевидно, что у ее мужа серьезные проблемы с криминальным бизнесом. Когда-то она вышла замуж за него по сильной любви, восхищалась им и преклонялась перед его харизмой, властью, и ей совершенно не хотелось видеть, во что он превращается и во что он превращает ее жизнь и жизни их детей. Люди часто бывают весьма искусны в том, чтобы игнорировать действительность, психологически усыплять себя. И только реальная бессонница, как набат, пытается парадоксальным образом разбудить нас.

Истощение, которое пришло к нашей героине с бессонницей, во-первых, помогло ей соединиться с переживанием своих злости и страха, а во-вторых, выручило даже практически: дало ей возможность увидеть, что с ее мужем происходит что-то не то — особенно по ночам. В конце концов она спохватилась. Позже, чем стоило бы, но раньше, чем было бы поздно спасаться.

Для этой женщины стремление игнорировать реальность было связано с попыткой сохранить себя такой, какой она была: доверчивой, защищенной, ничего не решающей. Но это значило отказаться от себя той, которой она стала на самом деле: взрослой, умной, способной выстраивать свою жизнь и жизни своих детей по своим принципам и своим правилам безопасности.

Часто бессонница бывает следствием серьезной травмы. В этих случаях она выражает процесс потрясения, уничтожения прежнего нормального мира человека, где были день и ночь, покой и бодрствование, возможность работать и отдыхать, с удовольствием уставать и с наслаждением расслабляться. А также может прямо сигнализировать о том, что психика человека еще не вышла из травмы, даже если в реальности травматичные события уже закончились и человек находится в безопасности. Это, к сожалению, бывает очень часто: наша психика оказывается будто в заложниках у травматичной ситуации. И казалось бы, о какой духовности здесь может идти речь? Травма — она и есть травма. В травме нет никакой духовности. Но духовность есть в процессе преодоления последствий травмы. И здесь бессонница может выступать как напоминание о том, что человеку, который проходит через преодоление, не сдается, выстраивает свой новый мир, необходимы бесконечное уважение и безграничная поддержка.

Наша душа посредством, казалось бы, простых и банальных симптомов требует от нас духовного поиска каждый день. Еще одна любопытная современная концепция рассматривает бессонницу как переживание и бессознательный протест современного человека против того, что наша жизнь становится все более далекой от природных ритмов, ставится на службу неэкологичного принципа промышленного и технологического сверхразвития и сверхпотребления. Еще философ Карл Маркс писал, что сон является одной из основных естественных преград, мешающих поглощению жизни человека капиталистическим механизмом, поскольку сон не может быть устранен, как были устранены с начала промышленной революции многие принципы, на которых базировалась жизнь людей в прошлом.

Изобретение и внедрение электричества, погоня за сверхприбылями, финансовая конкуренция, гиперстимуляция потребления — все это оставляет сну в нашей жизни все меньше и меньше места и одновременно создает прибыльный рынок для фармацевтических корпораций, берущих на себя регуляцию нашего сна — прежде абсолютного природного механизма.

Авторы исследований левой направленности сравнивают процесс депривации сна с процессом захвата корпорациями доступа к чистой воде. В результате загрязнения окружающей среды и приватизации источников люди вынуждены платить корпорациям и за водопроводную, и за бутилированную воду. На большей части планеты население лишено естественного и бесплатного доступа к жизненно важному ресурсу, что вынуждает отдавать свои силы и время все тому же капиталистическому механизму регуляции общества. Не будете работать или не будете иным образом включены в подконтрольную социально-финансовую структуру, регулируемую глобальными корпорациями, — не получите доступа к воде: у вас просто не будет денег, чтобы оплатить коммунальные платежи, купить питьевую воду.

Также и со сном. Человек больше не распоряжается своим сном, им распоряжаются все те же корпорации, регулирующие, сколько и как ему работать — днем, ночью, сверхурочно; решающие, что ему нужно для жизни, чтобы быть «членом общества». И это тоже забирает его право на сон, потому что на все эти атрибуты нужны деньги, а зарабатывание денег — это дополнительные часы работы. А потом человеку будет вменено в необходимость заботиться о своем сне, для чего он должен будет снова потреблять — рекомендованные продукты, медикаменты, развлечения, — то есть создавать себе сон уже искусственно, как бы покупая его, для чего опять-таки придется зарабатывать.

Идея довольно радикальная, хотя, признаём, не оторванная от реальности.

Собственно, это давний конфликт между естественностью и рациональностью. Философы-рационалисты Рене Декарт и Джон Локк еще с XVII века ставили вопрос о ненужности сна, потому что якобы это пустая трата времени: во время сна вы не совершаете рациональной, практической деятельности и познания.

Живший в XVIII столетии скептик Давид Юм в своем «Трактате о человеческой природе»[53] вообще описывал сон как лихорадку или безумие, которое препятствует познанию — единственному, что имеет смысл в жизни. Сон воспринимался исключительно как возврат к примитивному существованию. И по сей день я встречаю людей, которые с гордостью говорят, что всю сознательную жизнь спят не больше трех-четырех часов в сутки, благодаря чему тратят максимум времени на работу и мыслительное развитие.

Однако ближе к XIX веку маятник качнулся в другую сторону, как это обычно и бывает с коллективными тенденциями. Увлечение разумностью и примат мысли над естественностью и чувством отошли на второй план, и уже Артур Шопенгауэр писал о сне как о способе обнаружить истинное ядро человеческой личности.

Философия психоанализа рассматривает бессознательное, с которым мы, в частности, можем вступать в контакт во время сна, как несравнимо более мощную часть личности, нежели наше мыслящее и эмпирически познающее эго. Юнг в работе «О природе сновидений»[54] пишет, как важны периоды сна, потому что они позволяют реализоваться мудрому компенсаторному механизму психики: то, что у нас подавлено, вытеснено, заблокировано в «дневном» сознании, может появиться и проявиться во время сна и таким образом стать доступным для нас.

Он приводит забавный пример своей пациентки — образованной дамы из аристократической семьи, с изысканными манерами, которой снились грубые, сексуально раскованные рыбачки и портовые пьяные проститутки. Той даме было крайне трудно даже предположить, что и у нее могут быть желания и влечения, выходящие за рамки созданного ею бесстрастного образа себя. Так вот ее бессонница, как диагностировал Юнг, началась именно из страха встречаться с такими чувствами, качествами, частями себя, которые были героически подавлены в реальности, но неизбежно появлялись ночью, во сне, вот в таких образах, когда диктат рационального сознания отступал. То есть вообще-то стоило бы человеку обрадоваться, что душа, Самость не махнули на него рукой и продолжают напоминать, как много разного есть в нем. Но во многих случаях ужас перед этими находками подавляет нас и приводит к бессоннице.

Можно проследить такую же конфликтность между западной и восточной философией: западная исконно больше доверяет «дневному», рациональному сознанию, а восточная — «ночной», интуитивной природе.

В контексте нашей темы поиска духовности в обыденной жизни важно отметить: в каждом из нас есть рациональная и иррациональная части личности и они не всегда живут в мире и согласии. Бессонница может означать сообщение души о том, что рациональная, практичная, «дневная» часть берет верх, становится диктатором личности, что она игнорирует и истощает ресурсы нашей иррациональной, «ночной» части, которая много что может дать, сообщить, когда мы уделяем достаточное время и внимание сну, созерцанию, чувствам, ощущениям, медитативности, замедлению.

Не забудем еще одну вероятную причину наступления бессонницы. Иногда ее называют «творческая болезнь». Почему? Потому что часто вызревание творческого замысла у художника любого вида искусства или размышления ученого на пороге открытия вызывают внутреннее томление, одновременно беспокойство и расслабленность, расторможенность и рассеянность. В ожидании рождения чего-то нового, значительного вырабатывается особая, живая, беспокойная энергия.

Когда замысел уже более очевидно оформляется в сознании, эта энергия используется на его реализацию, но, поскольку это живой, малоконтролируемый процесс, иногда случается будто переизбыток энергии ожидания. Зная об этом, можно даже до какой-то степени радоваться этому беспокойству, ведь вслед за ним придет творческая встреча сознания и души. Она подобна любовному свиданию — всегда непростая, всегда требующая некоторых усилий, изменений в себе, но всегда желанная. И такой творческой бессонницей можно наслаждаться, как любовным томлением, предвкушением, несмотря на усталость и тревогу.

Уточню важную вещь: в этой главе мы говорим о симптоме бессонницы, вызванном невротическими конфликтами, травматическими защитами, психологическими защитами бессознательных комплексов, энергетическими, самостными процессами в душе.

Но! Бывает бессонница, вызванная исключительно биохимическими, медицинскими причинами, сочетающаяся с другими симптомами как часть клинического синдрома. Здесь наряду с попытками понять значение, найти образы своего состояния, которые всегда не лишни, абсолютно необходимы медицинское сопровождение, медикаментозная и физиотерапевтическая помощь!

Адепты тибетской школы буддизма, учений дзогчен, махамудры и Великого срединного пути сосредоточивают свои усилия для того, чтобы признать: жизнь в целом является иллюзией, сном и только пребывание в осознанной медитации дает опыт действительного бодрствования. Эту идею можно расширить и признать, что огромное число людей проживают свою жизнь будто во сне, не осознавая своих мотивов и желаний, не имея своей воли, не пытаясь увидеть, что реально происходит вокруг них.

А как раз во сне наше глубинное бессознательное посредством сновидений и особых состояний пытается пробудить нас, показать истинное положение дел в ярких образах снов. И тогда закономерен вопрос: может быть бессонница — это на самом деле страх глобально проснуться? По аналогии с сюжетом известного кинофильма проснуться и обнаружить Матрицу иллюзий? Но ведь тогда придется менять все: осознание себя, какие-то жизненные решения. А новое часто сопряжено с переживанием тревоги.

Тревога. Уместно и вместо

Я не могла приступить к этой главе необъяснимо долго: всякий раз, как наступало запланированное для рукописи время, находились интереснейшие неотложные дела. Непреодолимо хотелось встретиться и пообщаться с близкими и любимыми, казалось своевременным что-то посмотреть или послушать, обнаруживались чрезвычайно важные бытовые проблемы. В общем, распространенная нынче прокрастинация распускалась пышным цветом. Как будто тревога приглашала лично познакомиться с одним из своих проявлений.

Если мы позволяем себе беспристрастно и доброжелательно наблюдать за тем, что с нами происходит, что именно мы переживаем, то можем обнаружить нечто содержательное и важное. Например, я поняла: то множество дел, которые я переделала, и впечатлений, которые я получила, отлынивая от написания главы, является образом того, как трудно мне будет поместить все, что я хотела бы рассказать о самых разных видах, формах, причинах и смыслах тревоги в несколько запланированных страниц. И пришел спасительный вывод: «Поскольку ты все равно не сможешь написать про все, напиши хоть про что-то», и тогда дело пошло, так как нереалистичные ожидания сменились реалистичными. Это пример того, как в результате спокойного исследования, наблюдения вместо ожидаемых чувств тревоги, вины и страха приходит естественное принятие реальности, своих возможностей и ограничений. Правда и то, что страх и вина могут держаться поблизости от тревоги. Нам нужно научиться различать их все тем же путем спокойных наблюдений и осмыслений своего состояния.

Обычно тревогой мы называем неприятное состояние неопределенности, беспокойства. Когда тревога сильна и не проходит долго, она может стать болезненным чувством, нарушающим способность человека нормально функционировать, не говоря уже о том, чтобы чувствовать радость и удовлетворение. Это также может провоцировать соматические симптомы. В международном классификаторе болезней тревожное расстройство выделено в особую группу психических заболеваний. Однако наша задача сейчас — поиск связи между духовностью, доступной каждому, и сложными вызовами, с которыми мы сталкиваемся в жизни. Тревога — один из них. Поэтому мы попробуем посмотреть не на клинические аспекты тревожных симптомов, а на то, что за ними может скрываться и какие смыслы могут представлять такие состояния.

Попробуйте выполнить упражнение, соединяющее телесный, духовный и эмоциональный опыт.

Если вы чувствуете тревогу прямо сейчас, обратите внимание, где она сосредоточена в вашем теле. Если сейчас такого чувства нет, вспомните, как это бывает, когда вы тревожитесь.

Сосредоточьтесь как можно более внимательно на этом телесном переживании. Часто бывает, что человек чувствует тревогу как дрожание, тремор каких-то частей тела, или это может быть напряжение в голове, или в груди, или в генитальной области, иногда кажется, что необходимо в туалет, или бросает то в жар, то в холод, или возникают другие симптомы. Понаблюдайте за вашим особенным телесным ощущением, не оценивая его: ваша задача сейчас — просто быть исследователем.

Теперь дайте волю воображению и пофантазируйте, на какой образ похоже это ощущение. Например, тремор у кого-то преобразится в образ птички, попавшей в силки, у кого-то в образ раздетого человека, попавшего во льды Арктики, у кого-то в образ дрожащей от приземления космического корабля враждебных инопланетян земли. В общем, чувствуйте себя свободно, чтобы увидеть образ.

А теперь попробуйте расслабиться и логически предположить, в чем может быть сообщение такого образа. Например, птичка, попавшая в силки, может сообщать об опасности доверять или о непозволительном в текущий период легкомыслии; враждебные инопланетяне могут говорить о том, что вы не замечаете чьей-то агрессии или вторжения в ваши дела, а могут — о потребности в пробуждении вашей собственной агрессии и праве на вторжение в какие-то новые символические территории вашей жизни. Да-да, мы можем тревожиться, чувствуя собственные ресурсы, — это такая тревога энергичного нетерпения.

А теперь попробуйте соединить эти уровни: память о телесном переживании, образ, который вы нашли для него, и послание этого образа. Соединить — значит подумать о них как о частях одного целого переживания, о том, что они с разных сторон разными способами и языками говорят нам об одном и важном. Так мы учимся чувствовать себя целостными, а это ощущение помогает снижать тревогу.

Попробуйте запомнить опыт, полученный в этом упражнении. Его можно использовать, когда вы чувствуете что-то, что обычно называете тревогой.

О тревоге часто говорят как о том, от чего нужно избавиться. Но вообще-то, тревога очень часто возникает не на пустом месте, и это совершенно объективно. Разве кто-то может сказать, что жизнь на планете Земля лишена проблем, бессмысленных и неразрешимых конфликтов, неопределенных перспектив, вызванных человеческой недальновидностью, стремлением к власти? Состояние тревоги часто является совершенно адекватной реакцией на происходящее вокруг. Мы же зябнем, когда холодно, или потеем, когда жарко. Это и сигнал, сообщающий нам, что происходит, и одновременно адаптивный механизм организма. Так что, когда мы чувствуем тревогу, стоило бы не гнать ее прочь, не пытаться преодолеть, а поблагодарить свою психику за информацию и посмотреть, на что эта тревога указывает прямо здесь и сейчас.

У нашей психики довольно богатый арсенал защит, которые помогают нам выживать в трудные времена, дожидаться благоприятных моментов, минимизировать разрушительные последствия травм. Но иногда эти защиты включаются чрезмерно. Принять одну таблетку болеутоляющего, когда заболела голова, может быть уместным, а проглотить сразу десяток будет означать создание еще более серьезных проблем.

Например, есть у нас защиты отрицания, с помощью которых мы игнорируем какие-то опасные, неблагоприятные факторы. В короткой перспективе, чтобы выбраться из опасной ситуации, это очень полезно: мы как будто временно не осознаем, в каких критичных обстоятельствах находимся, и это позволяет нам не пугаться, а действовать сосредоточенно, эффективно, как если бы ничего страшного не происходило. Но если по каким-то причинам наша психика не «выключает» эту защиту, когда опасность миновала, мы можем через какое-то время обнаружить себя в безвыходной ситуации. Допустим, мы какое-то время находимся в неблагоприятных обстоятельствах и, поскольку работает отрицание, не распознаем их как неблагоприятные и не прилагаем усилий, чтобы изменить их. То есть сами для самих себя делаем вид, что ничего плохого для нас не происходит, а спохватываемся, когда менять что-то или сбегать из этой ситуации уже, может быть, поздно. Как в известной притче о лягушке: если она попадает в горячую воду, то мобилизуется и выпрыгивает, а если вода нагревается постепенно, опасность не распознается, и бедная лягушка может погибнуть. Так и с тревогой: она может сообщать нам, что нужно либо убегать, либо активно проявлять себя, а мы, избавляясь от нее, избавляемся и от адекватного анализа ситуации.

Одна из моих пациенток, Арина, обратилась с симптомами тревоги. Они были настолько ярко выраженными, что напоминали обсессивно-компульсивное расстройство: например, из-за множества ритуалов ей было сложно выйти из квартиры, сложно выполнять работу. На диагностической сессии ситуация показалась мне ясной и хорошо поддающейся поведенческой терапии и медикаментозной корректировке у невролога, о чем я и сказала Арине, собираясь перенаправить ее к соответствующим специалистам. Однако Арина интуитивно приняла решение посещать психоаналитические сессии.

Довольно быстро она стала лучше осознавать свои чувства, и благодаря этому выяснилось, что Арина уже несколько лет находилась в крайне унизительных и опасных для нее отношениях. Когда мы работали с тревожными симптомами в воображении, Арина поняла, о чем ей хотела сказать усиливающаяся тревога. Ритуалы повторения стали образом связывания, заточения заложницы в плен, нарушение сна — образом раба, которого нещадно эксплуатируют днем и ночью, тремор рук и покраснение кожи — образом изощренных сексуализированных пыток. После этого понадобилось еще небольшое усилие, чтобы «прозреть» и увидеть очевидные признаки и факты: как муж использовал ее, как, подавляя и манипулируя, завел их семейные финансовые дела и вопросы собственности в катастрофическое положение и как практически на глазах Арины безобразно изменял ей. Увидеть все это раньше Арине мешали строгие установки, унаследованные из родительской семьи: о покорности жены как главной добродетели, о том, что «в нашем роду не разводятся». Арина очень боялась потерять одобрение близких и поэтому все глубже погружалась в трясину проблем.

Когда Арина осознала все это, ее болезненные симптомы исчезли. Получив доступ к энергии, которая раньше уходила на борьбу с тревогой, Арина смогла изменить свою жизнь, даже столкнувшись с угрозами мужа, отвержением родни, необходимостью самостоятельно решать серьезные финансовые проблемы. Но теперь, сознательно борясь с накопившимися сложностями, она чувствовала себя здоровой и смелой.

Важно осознавать, что что тревога не всегда означает что-то негативное, опасное. То состояние, переживание, которое мы называем тревожным, может быть вызвано перевозбуждением, связанным с предвкушением, ожиданием, желанием чего-то приятного, важного для себя. Уже упомянутое тревожное состояние, мешавшее мне начать эту главу, было волнительным предвкушением взаимодействия с такой важной для меня темой. Многим, наверное, знакомо, как накануне приятной встречи, желанного свидания, многообещающих переговоров бывает трудно сосредоточиться или заснуть в обычное время.

Часто люди пытаются перебороть это состояние, иногда даже прибегая к таблеткам или другим седативным средствам. А что, если не бороться, а понимая, откуда пришло перевозбуждение, расслабиться и уделить внимание этому переживанию радостного предвкушения?

Одна моя знакомая поделилась своим способом проживать такие периоды. Она говорила себе: «Ну да, такое состояние, ничего не поделаешь, работник из меня сейчас так себе. Но, например: я могла бы заболеть? Простудиться? Могла бы. И тогда было бы понятно, что я временно не могу функционировать как обычно? Было бы. И я бы передоговорилась о сроках и обязательствах там, где это возможно, снизила ожидания от себя на этот период. Но я не хочу болеть! А что я хочу? Это же самое интересное. Я ведь помню, осознаю, чем вызвано мое состояние сейчас: после долгого отсутствия в рабочей экспедиции возвращается мой возлюбленный мужчина, и я хочу ликовать и танцевать! Вот чего я хочу!» И действительно, в ночь, когда она не могла уснуть, она начинала танцевать: украшала комнату, зажигала свечи и в наушниках под любимую музыку танцевала столько, сколько хотелось ее телу для проживания вот этого эротичного ожидания встречи с любимым.

Другой пример: приятель, который не мог спать и сосредоточиваться накануне важных встреч с партнерами по творческим проектам. Он тоже в какой-то момент понял, что «просто перестать» тревожиться не выходит, и прекратил подобные попытки. Вместо этого, вне зависимости от времени суток, он шел гулять, ходил по приятным местам до простой физической усталости, как бы «выхаживая» свою несколько преждевременно выработавшуюся энергию. Если это не помогало, читал книги, статьи или, если глаза уставали, а мозг так и не мог успокоиться, слушал лекции, подкасты по теме проекта, насыщаясь контекстной информацией.

Если сравнивать мучительную маету в кровати под беспощадным взглядом своего внутреннего надзирателя, требующего «просто спать», с танцами при свечах или прогулками по ночному городу под музыку или интересный подкаст в наушниках, выбор становится очевиден.

Также тревогой мы можем называть состояние, когда внутри нас живет бурная энергия, которая пока не нашла своего применения. К примеру, если мы не очень-то внимательны к себе, к своим переживаниям и впечатлениям, мы можем пропустить в своем сознании момент, когда нас что-то вдохновило, когда у нас появилась идея или желание. В привычных играх ума, мысленных шаблонах мы не замечаем, когда источник жизненной, либидинозной, в широком смысле эротичной энергии открывается внутри нас.

Получается, что энергия души есть, а занятое рутинными делами сознание пропускает цель, для которой она выработалась, и эта энергия перемещается внутри нашей психики, будоража и беспокоя понапрасну. А поскольку беспокойному уму необходимо все уложить в привычные объяснения, он может подтянуть подходящие из проблемной для конкретного человека области. У людей с преимущественно депрессивными чертами это будут самообвинения, у тех, у кого доминируют паранойяльные черты, — ощущение внешней угрозы и так далее.

Довольно досадная путаница, не так ли? Так можно по невниманию перепутать цветущий розовый сад с забором из колючей проволоки, ведь и там и там — колючки. Но и смысл, и назначение, и впечатления, и переживания разные. Когда мы чувствуем состояние, которое описывается и привычно воспринимается тревогой, следует спросить себя: а не переживаю ли я на самом деле ресурсный период желания и готовности к новому проекту, новой встрече, новому творческому проявлению себя, новому изучению чего-то в окружающем мире, новой влюбленности?

Мы пока рассуждаем о тревоге проявления себя в реальной жизни, образно говоря — о тревоге горизонтали взаимодействия с миром: близкими, обстоятельствами. А ведь есть еще вертикаль: наши попытки наладить связь с божественным, надличностным. И здесь тревога может означать так называемый «страх божий». Это, на самом деле, переживание глубочайшего благоговения при ощущении связи с чем-то абсолютным, великим. Может быть, вы когда-то любили — по-настоящему, глубоко. Наряду с наслаждением и благодарностью этой любви часто переживается чувство, похожее на страх, но это, скорее, трепет. Он связан с осознаванием грандиозности, величия этой любви. Мозг часто из лучших побуждений предлагает нам банальные объяснения: когда сильно любишь, боишься потерять, поэтому тревожишься. Но если разбираться глубже, дело не только и не столько в этом, сколько в переживании невероятной красоты, глубины и мощи чувства.

Иногда «страх божий» объясняют, как опасение согрешить, боязнь наказания, но это лишь начальный уровень понимания процессов, как «Библия для малышей», где все предельно упрощено. Это упрощение может, наоборот, путать и усложнять все в долгосрочной перспективе. Вспоминаются семьи, где младенца сначала приучают, что собака — это «ав», машина — «бибика» и так далее, а через время начинают переучивать озадаченного ребенка на нормальные, взрослые слова. Думаю, многие дети хотели бы поинтересоваться: «А сразу нельзя было? Чтобы мне не делать двойную работу?» Поэтому давайте сразу попробуем почувствовать высшую красоту переживания, привычно называемого тревогой.

На одной из международных юнгианских конференций, которая проходила в живописной местности с видом на горы и озеро, во время совместной медитации участников в небе стали происходить редкие и непредвиденные атмосферные явления, сделавшие пейзаж совершенно космическим, непривычным. Позже в обсуждении своих впечатлений члены группы делились переживанием ужаса и восторга одновременно, мистического содрогания, связанного с признанием собственной малости и в то же время причастности к чему-то абсолютно величественному. Но это был второй этап переживаний. А первым было волнение и беспокойство, та самая тревога: что происходит? Что это значит? Что я должен (должна) делать? Это плохо или хорошо? И так далее — как было упомянуто выше: попытки нашего сознания упаковать уникальный опыт в известные рамки.

Много про тревогу и ее особое значение для души объяснил нам в своих работах датский философ Сёрен Кьеркегор. Например, в книге «Страх и трепет»[55] он сравнивает библейский миф о том, как Авраам принес в жертву своего сына Исаака, и древнегреческую трагедию Еврипида «Ифигения в Авлиде», где царь Агамемнон приносит в жертву свою дочь Ифигению. Кьеркегор рассуждает о том, что именно позволяет нам переживать этот божественный, возвышенный трепет, а что изнуряет нас тревожным страхом.

Напомню сюжеты. История жертвоприношения Авраама (или Акеда в иудейском варианте) такова: Бог спросил Авраама (да-да, здесь описывается такой контакт человеческой психики и Высшего Духа, когда возможен диалог): «А смог бы ты, если бы я тебе сказал, взять своего единственного любимого сына Исаака и принести его в жертву сожжением, как обычно ты приносишь в жертву ягненка?» Я намеренно не цитирую буквально по тексту синодального перевода Библии, поскольку, занимаясь этой историей, я выяснила у коллег, глубже погруженных в знание древнееврейского языка и библеистику, что в привычную нам версию вкралась принципиальная ошибка. В распространенных канонических переводах Танаха (Ветхого Завета), дошедших к нам либо через греческий вариант Септуагинты, либо латинский Вульгаты, это послание Бога звучит директивно: «…возьми сына своего… принеси его во всесожжение». И в такой форме текст приводит нас к идее жестокого Бога — почти самодура, самоутверждающегося за счет чад своих, Бога, которому нужно покоряться из чувства самосохранения. В сочетании с верой в его всемогущество (что тоже является погрешностью перевода, потому что точнее говорить про его вседержительство: этот эпитет точнее передается в Сепутагинте — Pantokrator, чем в Вульгале — Omnipotens) это серьезный фактор вечной тревоги: он может сделать со мной и с человечеством все, что захочет, а захотеть он может весьма диких вещей. На самом же деле в древнееврейском тексте это предложение поразмышлять: «А смог бы ты?» — а не приказ.

Но так или иначе, Авраам решает, что он смог бы; и действительно, подготовив все для всесожжения, пошел вместе с ничего не подозревающим сыном на гору и уже собирался убить его, как появился ангел и остановил Авраама. Бог дал ему понять, что от него нужно было только задаться вопросом, действительно ли он доверяет божественной воле, а детей своих сжигать — такой идеи у Бога точно не было! Собственно, одно из принципиальных новшеств иудейской религии, религии Завета между человеком и Богом, — строгий отказ от человеческих жертвоприношений. Интересна готовность Авраама: он демонстрирует полную веру, безо всяких сомнений. Эта эмоционально-экстремальная история передает нам необходимость иногда «выключить мозг» и просто довериться некоей высшей силе, Самости, Богу, Абсолюту, как бы странно для мозга, для простых человеческих чувств не выглядело это решение. При этом нужно еще помнить, что именно за сын был Исаак.

«Отматываем» историю назад. В свое время Бог также в диалоге сказал Аврааму, что он станет отцом народов, но при этом детей у Авраама и его жены Сарры не было. Это снова история об испытании доверия к иррациональным процессам. Сарра и Авраам были уже в почтенном возрасте (согласно библейскому тексту — девяносто и сто лет соответственно), когда явился ангел и сообщил, что скоро у них будет сын. И тогда Сарра даже рассмеялась: откуда бы мог появиться теперь у нее ребенок, если, выражаясь современным языком, она по физиологическим причинам уже вышла из возраста фертильности. Однако же действительно, через положенный срок у них родился сын. Его и назвали Исааком (Ицхаком), потому что на древнееврейском языке это означает «будет смеяться» — в память о том, как недоверчиво смеялась Сарра. То есть мы видим, насколько это особенный сын! И даже не представляем, чего стоило Аврааму принятие такого решения.

Теперь история героя Троянской войны Агамемнона и его старшей дочери Ифигении. В критический момент военной кампании, когда богиня Артемида, в тот момент покровительствовавшая спартанцам, лишила греков попутного ветра для их флота, ученые мужи, гадатели и военачальники коллегиально решили прибегнуть к древнему ритуалу. Нужно было принести в жертву красивую девушку (конечно, кого же еще!), и для этого лучше всего подходила дочь царя — тогда ценность жертвы как бы повышалась. Агамемнон колебался и даже пытался переиграть ситуацию, но обстоятельства складывались не в его пользу, и девушку, преданную отцом «в интересах коллектива», повели на жертвенник. Божественная сила вмешалась и здесь: богиня Артемида заменила Ифигению на жертвеннике ланью, а саму девушку сделала жрицей своего храма. Агамемнона потом убила его жена Клитемнестра, отомстив за его готовность пожертвовать их дочерью.

Обе истории крайне захватывающие. Кьеркегор же формулирует различие между ними. Миф о Аврааме — это миф об иррациональном доверии высшему смыслу, о «вере силой абсурда», как написано у философа. Даже если мы придерживаемся традиционного, неточного варианта текста. Допустим, что Бог именно распорядился об этой жертве Аврааму, — даже в этом случае в тексте нет никакого соблазнения или угроз, то есть Авраам ничего бы не получил и ничего бы не потерял в случае отказа. А у самого Авраама не было никаких сомнений и размышлений.

Агамемнон же идет на такой шаг из очень практичных целей: задобрить богиню, получить преимущество над противником, укрепить свой авторитет в армии. И он колеблется, он не уверен в решении, потому что это не его решение, а коллективное. Финалы этих историй тоже символически проясняют смысл мифов: Авраам как будто заново обретает и сына, и ягненка для традиционного жертвоприношения — порядок и доверие восстанавливаются. Агамемнон же сам оказывается жертвой, и символически его физическая смерть означает потерю себя. То есть, как пишет Кьеркегор, разница в том, что история об Аврааме и Исааке — это жертвоприношение веры, это решение духа, а об Агамемноне и Ифигении — жертвоприношение по законам социума, это решение рацио.

И далее Кьеркегор рассуждает, что образ и история Авраама ведут нас к переживанию трепета, а образ и история Агамемнона — к переживанию страха. То есть тревога может переживаться нами и как тот самый нуминозный трепет, завораживающий ужас и восторг одновременно, чувство контакта с чем-то особенным, великим, и как страх, сковывающий индивидуальность, уничтожающий веру в себя.

Впрочем, все, конечно, не так просто. Кьеркегор размышляет о различии веры и долга, и здесь мы понимаем, что бывают разные ситуации. Безусловно, чувство долга и способность быть ответственным членом социума чрезвычайно важны. Он задается вопросом: отменяют ли этические требования к себе доверие божественной цели, особому предназначению? И спрашивает: а что, если бы наш современник поступил так со своим сыном, как поступил Авраам? Как бы мы к этому отнеслись? С мифами, историческими фактами легче, потому что мы всегда знаем, чем там закончилось дело. А в собственной жизни это всегда открытый финал. Как обычно, на самые важные вопросы нет однозначных ответов. В них важен сам поиск.

Воцерковленные религиозные люди могут объяснить, что тревога — это показатель маловерия. Ведь если человек доверяет божественному провидению и уверен в своей любви и преданности Богу, то ему не о чем тревожиться. Не в том смысле, что с ним не случится ничего плохого или у него не будет трудностей, — будет, еще сколько! Но ему поможет осознание, что все происходящее — это часть божественного замысла и предлагается человеку как задача для духовного роста.

А что же делать атеистам? Чем утешаться? Да по сути тем же, только другими словами: неопределенность — это естественное состояние мира вокруг нас, ведь слишком много факторов, о большинстве из которых мы не осведомлены, влияют на каждое событие и развитие любого процесса. Если мы принимаем неопределенность, непредсказуемость за нормальное, естественное условие жизни, мы уже тем самым снижаем переживание тревоги.

Также можно интерпретировать тревогу как следствие когнитивной ошибки — заблуждения, что ясность и уверенность в своих возможностях является нормальным состоянием. Нет, нормальное состояние — это уметь быть в моменте, трезво оценивать его, признавать, что обладаешь только частью информации, соотносить происходящее со своими актуальными ресурсами и выбирать адекватный уровень решения задачи. Совершая всю эту мыслительную работу, мы просто не успеваем чрезмерно тревожиться: нашему уму есть чем заняться.

Однако тот же Кьеркегор в работе «Понятие страха»[56] пишет, что верующими страх или тревога переживаются еще мучительнее, чем атеистами, потому что они верят в вечную жизнь. Стало быть, если атеисту нужно только «дотянуть» со своей тревогой до момента физической смерти, то верующий понимает, что сомнения и тревоги души не заканчиваются никогда: вечная жизнь подразумевает вечную вероятность гибели, отпадения от Бога, что повышает тревогу многократно.

Юнгианский аналитик Лайонел Корбетт в одной из своих бесед[57] уделяет внимание тому, как сакральное живет в обыденном: например, человек может стать трудоголиком только из-за того, что изнурительная работа становится способом отвлечься от тревожных мыслей о неизбежности смерти. Он приводит пример своей клиентки: женщина жаловалась, что всю жизнь чего-то боится, ее образ окружающего мира был полным опасностей, она считала, что не имеет права на веселье и удовольствие. Но при этом она определяла себя христианкой, утверждающей, что милосердный и любящий Бог ее защищает. Одновременно она верила, что любое действие «для себя» — это недопустимый эгоизм. Добродетель — это только нужда и лишения. Она боялась, что если не будет жертвовать собой, то попадет в ад и будет мучиться там вечно.

В какой-то момент аналитик спросил ее: как она может так бояться жизни и при этом верить, что она защищена Богом? И как может любящий Бог разгневаться, если она будет переживать радость? Это указание на несогласованность мыслей поставило клиентку в тупик и положило начало более зрелой рефлексии о себе и о вере. Но часто ли мы проводим такую проверку своих убеждений на согласованность и целостность?

Будет полезным провести упражнение-самоисследование.

Можно делать самому (самой), тогда понадобится что-то для записывания, а можно в диалоге, если у вас есть друг, которому вы доверяете.

Приступая к этому упражнению, оцените уровень вашей тревоги по шкале от одного до десяти.

Сформулируйте кратко вашу картину духовного мира: что есть ваше существование? Как вы думаете, что происходит после физической смерти?

Даже если вы придерживаетесь известной системы верования — от атеизма до какой-то из религий, все равно сформулируйте и запишите принципы так, как именно вы их понимаете.

Теперь ответьте на вопрос: есть ли у вас какие-либо духовные убеждения? Тоже запишите или проговорите друг другу по очереди.

Следующий вопрос: можете ли вспомнить ситуацию, когда вы справились со страданием? Что вам помогло?

Еще вопрос: что для вас означает положиться на волю Бога/судьбы/случайности/инстинкта/своего ума?

Вспомните моменты наивысшего благоговейного трепета, если они были в вашей жизни. С чем они были связаны?

Теперь сделайте паузу и снова, прислушавшись к себе, оцените уровень вашей тревоги по десятибалльной шкале.

Что-то изменилось? У кого-то тревожность снизится в связи с облегчением от возможности погрузиться в глубинные вопросы. У кого-то может повыситься, если обращение к таким вопросам является угрозой для рациональной или обесценивающей установки.

Понять смысл ощущений, которые мы часто называем тревогой, нам могут помочь верующие мистической традиции. Эти неугомонные люди не довольствуются общепринятыми объяснениями и трактовками, а постоянно ищут свой смысл, свое значение, свое проясняющее переживание.

Например, миф о грехопадении Адама и Евы в его общепринятой интерпретации вызывает тревогу у огромного количества людей. С точки зрения традиционной религии его объясняют так: все мы грешны с рождения из-за ошибки первых людей, так что наказание и возмездие для каждого из нас неизбежны. То есть мы как будто живем под дамокловым мечом, каждый день бессознательно или даже сознательно ожидая чего-то ужасного, что как бы положено нам по факту рождения.

Но некоторые мистики рассматривают выбор Адама и Евы как следование божественному замыслу: не их изгоняют, а они отправляются населять специально созданную для них большую землю и управлять ею, вооружившись правом и обязанностью самим решать, что такое добро и что такое зло, надев символические одежды из света, которые были дарованы им Всевышним. В этом понимании Адам и Ева как раз действуют в согласии с Богом, а идея первородного греха и изгнания, наказания сильно упрощает и искажает смысл послания.

В этом новом варианте мы рассматриваем уже упомянутую неопределенность, непредсказуемость земного мира не как наказание, а как условие для развития души, творчества, предприимчивости. Как необходимость уподобиться Богу, возможность, как говорят, «стать лучшей версией себя» в сложных обстоятельствах.

Здесь мы видим еще один вид тревоги: это волнение от понимания того, что мы можем и должны делать выбор в своей жизни.

В двух Евангелиях — от Матфея и от Луки — в программной Нагорной проповеди цитируется метафорическое наставление Христа о полевых лилиях, которые не беспокоятся о завтрашнем дне, но все равно прекрасны, ибо Бог заботится о них. Часто эту притчу ошибочно интерпретируют как рекомендацию пассивности, делегирования решений о своей жизни кому-то высшему. Однако, читая внимательно и в контексте, мы можем понять, что послание заключается в наставлении не инвестировать свои усилия в повседневные хлопоты, в тщетные попытки обезопасить каждый день от непредсказуемости, в самонадеянное планирование — ведь именно это повышает тревогу беспокойства, тревогу, которая указывает нам на абсурдность попыток предсказать и проконтролировать свое физическое бытие. Но, напротив, рекомендуется прикладывать все возможные ресурсы для внутреннего развития, готовности к воплощению своего призвания, предназначения. Нельзя сказать, что на этом пути не будет волнений. Будут, конечно. Но это не тупиковое беспокойство, а волнение творческого поиска.

Фраза о том, что Отец Небесный знает, кто в чем какую нужду имеет, — не о том, что какая-то спасительная сила сделает за каждого из нас все, что нужно. Это признание того, что каждый из нас больше, чем заботы и тревоги об одежде, крове, еде, обо всех этих базовых потребностях. Каждый из нас несет в себе некую высшую задачу. Можно назвать ее божественной миссией, можно — предназначением, можно — реализацией личностного потенциала, в зависимости от убеждений. В любом случае сказанное — о нашем достоинстве и нашей ценности. Признание этого уже убирает поверхностную тревогу, беспокойство, запускаемое экзистенциальным переживанием: «Кто я? Зачем я?» Эти строки Евангелия предлагают нам поверить, что, даже если мое сознание сейчас не знает, вернее, не может сформулировать ответы на эти вопросы, ответы все же есть и они известны моей душе, моей Самости.

Переживание утраты

Настало время личных историй. Моя бабушка, папина мама, была девушкой красивой, нежной и в свои семнадцать лет переживала большую первую взаимную любовь. Но это был 1941 год, и дело происходило в Одессе. Возлюбленный бабушки, юноша на несколько лет старше нее, ушел на фронт, а Одесса была на пороге оккупации. Бабушкины родители настаивали на эвакуации: они были евреями и понимали, что в случае взятия города немцами и их союзниками, румынами, семью неизбежно ждет мучительная смерть. Бабушка сопротивлялась: она боялась, что в неразберихе эвакуации потеряет связь со своим любимым. Но всё же родители победили, причем интересным образом: использовав бабушкин сострадательный характер. Ее ближайшая подруга, тоже еврейка, была сиротой, о ней некому было позаботиться в этой сложной ситуации. И прадедушка сказал: «Ну ты же не хочешь, чтобы твоя лучшая подруга подвергалась опасности? А я могу добыть для нее разрешение на эвакуацию, только оформив ее нашей родственницей». Действительно, уехать в эвакуацию было нелегко, но прадедушка, человек чрезвычайно дружелюбный, коммуникабельный и уважаемый, нашел способы для спасения своей семьи. Итак, это сработало, и они отправились в Среднюю Азию. Нежная и трепетная переписка бабушки с возлюбленным продолжалась, но недолго. И не потому, что бабушка осталась без постоянного адреса. А потому, что ее любимый, интеллигентный, умный, но мало подготовленный к военным действиям юноша вскоре погиб.

Бабушка от такой утраты, казалось, умерла при жизни. Она делала все, что от нее требовалось, работала, где было нужно, помогала, кому могла, но за несколько лет ни разу не улыбнулась. Близкие как могли поддерживали ее, но было очевидно, что ничего в жизни больше ее не радовало и не интересовало. Однако прадедушка, ее папа, не сдавался и искал, чем заинтересовать любимую дочь, как вернуть к жизни. Он узнал о возможности поступить в эвакуированный медицинский институт неподалеку от Одессы. Было очевидно, что война идет к концу, и он убедил бабушку, что выучиться на детского врача — очень благородная цель.

Бабушка приехала в незнакомый городок и на встрече абитуриентов стояла в сторонке — невероятно красивая и бесконечно печальная. И тут к ней подошел бойкий молодой человек, ее ровесник. Его невозможно было не заметить. С первого взгляда стало понятно, кто здесь будет лидер, душа компании, главный организатор всего на свете и первый красавец. Так вот, он подошел к грустной, отстраненной девушке и сказал: «Ты будешь моей женой!» Она была так погружена в свою скорбь, что даже не отреагировала — не возмутилась такой самонадеянностью и не обрадовалась такой перспективе, а он уже умчался дальше по своим общественным делам. Все несколько лет обучения они общались просто как сокурсники, не более того.

Ближе к защите дипломов этот харизматичный молодой человек, который к тому времени был председателем всех возможных комитетов института, участником всех возможных кружков, победителем всех возможных студенческих соревнований, снова подошел к бабушке, которая так и оставалась прилежной, вежливой и бесконечно грустной и тихой, и так же деловито сказал: «Я выхлопотал два направления на работу в Одессе. Едешь со мной?»

А надо понимать, что в те времена (война только недавно закончилась) все выпускники получали распределение на работу. Выбора не было, распределить могли куда угодно — в глухую деревню, в разрушенный город, далеко от родных мест, — и оспорить решение было невозможно. Понятно, что везде были нужны специалисты, но большинство из нас — просто люди, а не сверхгерои, поэтому перспектива вернуться для работы и профессионального развития в родной любимый город была очень заманчивой. Объективно это был поистине королевский шанс. Но тут уж бабушка с возмущением отвергла предложение самонадеянного активиста: «Что значит “с тобой”?! Я не давала никакого повода!» Но он не смутился, протянул ей выхлопотанный внушительными общественными заслугами в институте приказ о распределении в родной город и спокойно сказал: «Не готова со мной, поезжай просто так».

Трудно было отказаться от такой щедрости, тем более что бабушка и сама была отличницей и талантливой выпускницей, просто в силу своей скромности и продолжающегося переживания утраты никак не заботилась об организации своего будущего.

Когда они оба оказались в Одессе молодыми специалистами в одной больнице, дедушка принялся уважительно, традиционно и настойчиво ухаживать за бабушкой. Спустя время они начали встречаться, и он сделал ей предложение. Как рассказывала бабушка, она все еще не могла изменить своей первой любви в душе, но испытывала бесконечную благодарность и уважение к своему другу и покровителю. Ее папа, мой прадедушка, все это время не уставал настраивать дочку на то, что, да, она пережила трагедию потери, это не забудется никогда, эта рана навсегда оставила шрам в ее душе, но ее жизнь не заканчивается. И бабушка ответила согласием на предложение. Молодой человек, мой будущий дедушка, не удержался от ликования: «Ну я же сказал, что ты будешь моей женой! Я это понял с первого взгляда!»

Они прожили вместе всю жизнь, были невероятно красивой, достойной, уважаемой семьей, родили моего папу и его брата. Постепенно благодарность бабушки перешла в настоящую женскую любовь к дедушке, хотя письма своего первого возлюбленного, как и особую любовь к нему, она хранила до самой смерти в преклонном возрасте.

Почему я рассказываю эту историю сейчас? Во-первых, потому, что она глубоко, до слез, трогает меня своей нежностью и трагизмом одновременно, сколько бы я ее ни вспоминала, и мне кажется важным делиться такими историями о богатстве, красоте и сложности человеческой души, о непростом переживании любви. А во-вторых, потому, что меня совершенно потрясает мысль, что мой папа, а следовательно, и я появились на свет благодаря тому, что во время войны на фронте погиб замечательный, красивый, умный, любящий юноша… Как это осознать, пережить? Что это значит? Какие обязательства накладывает? Ведь если бы он остался жив и вернулся, они с бабушкой поженились бы, у них родились какие-то другие дети, и меня бы не было, и я не прожила бы ту жизнь, которую я прожила, и не писала бы сейчас эту книгу…

Эта история о том, как тесно переплетены в судьбах утраты и обретения, о том, что любовь ходит совсем рядом со смертью, а смерть — с любовью. Что за каждой утратой может следовать новое начало. И здесь нет никаких выводов, рекомендаций — просто ошеломление величием и сложностью жизненных процессов.

Нам приходится переживать и буквальные утраты — любимых людей, дома, родины, физиологических возможностей с возрастом, и символические — утраты любви, иллюзий, прежних смыслов. Это невероятно тяжелые испытания. Подход к ним через духовное измерение, через поиск глубинного значения таких событий не отменяет саму утрату и чувства, связанные с ней, но помогает создавать новые смыслы, чтобы двигаться дальше, испытывать воодушевление, созидать, не игнорируя горевание, но обретая возможность одновременно переживать в душе скорбь и готовность к жизни.

Философ Артур Шопенгауэр в труде «Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа»[58] обращает внимание, что «с объективной ценностью жизни дело обстоит весьма скверно и, во всяком случае, остается под большим сомнением, следует ли жизнь предпочитать небытию; можно сказать даже так, что если бы предоставить свободу слова опыту и рассуждению, то небытие, наверное, взяло бы верх. Постучитесь в гробы и спросите у мертвецов, не хотят ли они воскреснуть, — и они отрицательно покачают головами». И далее он цитирует Вольтера: «Я не знаю, что представляет собою жизнь вечная; но эта жизнь — скверная шутка»[59].

Шопенгауэр, конечно, считается философом-мизантропом, но мы действительно часто видим парадокс: каждый из нас время от времени одновременно боится смерти и бывает неудовлетворен своей жизнью. Логически рассуждая, разумнее было бы радостно ждать смерти, если нам не нравится жизнь. Другое противоречие, которое примечает Шопенгауэр: если людей пугает в смерти идея небытия, то почему их не пугает мысль о том времени, когда их еще не было, то есть до рождения? «Целая бесконечность прошла уже, а нас еще не было — и это нас вовсе не печалит», — саркастически замечает он.

Какую идею мы можем найти в этих наблюдениях? Когда люди говорят о страхе утраты, часто буквально о страхе смерти, на самом деле они говорят о страхе жизни. О страхе, что, возможно, живут не свою жизнь, живут, откладывая все на будущее — творческие планы, удовольствия, важные решения, любовь, — и это будущее может так и не наступить…

Сама буквальная смерть, как справедливо формулирует философ Эпикур, «нас нисколько не касается: пока мы есть, нет смерти, а когда есть смерть, уже нет нас». А Кант остроумно написал, что «смерть — это временный конец временного явления», — в общем-то, звучит совершенно не пугающе, а очень органично.

Тогда о чем мы горюем, чего боимся?

Архетипический психолог Джеймс Хиллман написал книгу «Сновидения и нижний мир»[60], где тщательно и с любовью исследовал проявление образов смерти в мифологии и сновидениях. Его идея в том, что наше отношение к смерти, к утрате — это наше отношение к своим глубинам, к тому, что порой скрыто от нашего сознания за повседневными хлопотами и психологическими защитами.

Идея смерти для него — это идея цели, воплощения, индивидуации, то есть «достоверного события жизни». Он предостерегает думать о смерти буквально, как о прекращении физического существования. Беспокойство о потустороннем мире, о мире мертвых — это, по его мнению, беспокойство о Душе, о ее глубоком бесконечном царстве, которое нам порою трудно исследовать. Трудно, потому что нужно быть проницательными и бесхитростными одновременно.

Хиллман предлагает вспомнить карнавал. Сейчас карнавалы проводят по разным поводам, а изначально они привязывались к началам постов. В переводе с латыни слово «карнавал» буквально означает «прощание», «избавление от мяса, плоти».

В символическом смысле карнавал разыгрывает прощание с жизнью плотской и обращение к жизни духовной. Часто, когда мы переживаем о смерти, мы переживаем потребность углубиться в духовную жизнь, найти ей место в жизни исключительно телесной, материальной.

А что же буквальная смерть? Может, мы и вправду боимся небытия?

Врач и философ Парацельс писал: «Душа во мне сделалась из чего-то, поэтому она и не обратится в ничто, ибо она произошла из чего-то»[61]. Важно вспомнить идею метемпсихоза — трансформации души, ее бесконечного перерождения в разных формах и ипостасях. Нам больше известно о реинкарнации — повторном воплощении — в индуизме, но мы можем найти похожие описания и рассуждения в самых разных религиозных и философских подходах — в буддизме, в мистическом иудаизме каббалы («гилгул нешамот»), у ранних христианских мистиков, орфиков, друидов, Пифагора и Платона, не говоря уж о различных современных эзотерических учениях.

К чему нас приглашает эта идея? Снова обратимся к Шопенгауэру: он пишет, что, если человек видит в своем существовании только конечную, ограниченную временем случайность, разумеется, он будет бояться умереть. Но если человек сможет поверить, что его существование на земле имеет смысл, предопределено какой-либо изначальной необходимостью, — проще говоря, что он для чего-то нужен этой планете, человечеству, в целом Богу, — ему будет легче не думать о страхе смерти, а сосредоточиться на смысле жизни.

Страх смерти — это приглашение души поверить в важность своего земного существования, в потребность и необходимость быть, скажем так, осмысленным и активным проживателем своей жизни. Активным не только и не столько в том смысле, чтобы делать как можно больше в единицу времени. Активным — то есть ответственным, творческим, смелым.

«Если бы он [человек] мог когда-нибудь не быть, то его не было бы уже теперь. <…> …Все что существует, существует по необходимости. Поэтому всякий должен понимать себя как существо необходимое… В этом порядке мыслей действительно заключается… аргумент в пользу неразрушимости нашего истинного существа», — пишет Шопенгауэр[62]. И добавляет красивую аллегорию: ведь если разбивается зеркало и я вижу, как рассыпается мое изображение, я же не думаю, что разрушается моя личность. Также и с физическим земным существованием, которое может восприниматься лишь как временное отражение нашей души.

Впрочем, как сказал один мой знакомый, «все это глупости, смерти бояться нужно. Потому что если не будешь бояться смерти, так и делать ничего не станешь». На самом деле это о том же. Идея смерти стимулирует нас к жизни. Эрос, как энергия жизни, неразрывно связан с Танатосом, энергией смерти.

Сабина Шпильрейн, психоаналитик российского происхождения, разрабатывала эту теорию, в частности, в своей статье «Деструкция как причина становления»[63], и эту же мысль развивал Фрейд в очерках по теории сексуальности.

Кстати, эта Сабина Шпильрейн — человек выдающейся судьбы. Она была травмированной девушкой с психотическими симптомами, когда ее привезли из России в Швейцарию на лечение к доктору Юнгу. И там она стала сначала его пациенткой, потом ассистентом, потом другом, потом возлюбленной. Но он отказался от нее, опасаясь за свою репутацию, за покой своей официальной семьи. Вернее, он не мог отказаться от нее, но и не мог признать их отношения. Что не помешало ей, несмотря на перенесенную серьезнейшую болезнь, стать первой женщиной-студенткой медицинского университета в Швейцарии, заметным и уважаемым членом психоаналитического сообщества, одним из пионеров становления психоанализа в России. Ее жизнь окончилась трагически: во время оккупации Ростова-на-Дону нацистами она, как еврейка, была зверски убита. А ее работы до сих пор составляют золотой фонд психоанализа. Такая непередаваемо необъяснимая история переплетения и взаимовлияния смерти и жизни, утрат и приобретений.

Мы часто буквально боимся потерять близких, потому что с их уходом наша жизнь как-то неизбежно изменится, причем боимся потерять не только физически: мы боимся потерять связь с любимыми, друзьями, утратить любовь и доверие.

Юнгианский аналитик Ян Бауэр в книге «Невозможная любовь»[64] пишет, что несчастливая любовь, роман, который по каким-то социальным причинам или по каким-то обстоятельствам не может быть воплощен, очень важен и полезен для души, потому что учит нас примиряться с утратами.

В психоаналитической работе часто приходится иметь дело с неразделенной любовью, любовью, которую не смогли удержать, для которой не нашли места в своей жизни, не смогли создать ей условия для воплощения. Наша задача — прийти к чувству, что переживание любви само по себе является сокровищем и фактом жизни. Даже если она не выросла в реальные отношения. Утрата общения, совместной жизни в таких историях может и не означать небытие, не означать смерть любви и смерть души.

В свое время мне посчастливилось познакомиться с очень мудрой и очень взрослой на тот момент женщиной, и она, почему-то доверившись мне, рассказала свою историю: во время Великой Отечественной войны, совсем юной, она была медсестрой, получила ранение, которое давало о себе знать всю оставшуюся жизнь. Ее периодически направляли на лечение в санаторий. Как-то раз она познакомилась там с мужчиной, который тоже был ранен, тоже время от времени приезжал на воды восстанавливаться. Они сразу почувствовали особое родство, полюбили друг друга. Но он был женат. Его жена — прекрасная женщина, дождалась его с войны, сохранила их детей, любила и уважала. Моя знакомая была человеком очень строгих моральных принципов. И она тоже была замужем за спокойным, надежным человеком. Но то чувство, которое пришло к ней, оказалось выше всех прежних установок. Она ни на миг не жалела о том, что случилось между ними в то лето.

Вернувшись домой, она развелась с мужем, потому что чувствовала, что не может обманывать человека, которого уважала и от которого ничего плохого не видела. А вскоре поняла, что беременна. Она ничего не сообщила своему возлюбленному, боясь нарушить его жизненный уклад и покой его семьи. Растила ребенка сама, невзирая на трудности со здоровьем, на недружелюбное отношение окружающих к такой матери-одиночке, презревшей социальные нормы.

Долгие-долгие годы она любила того мужчину так, будто их связь и не прекращалась. По ее словам, эта любовь освещала всю ее жизнь, она была абсолютно счастлива с этим чувством.

Прошло около сорока лет. В ее жизни было много событий: и взросление сына, и его семья, и внуки, и ее собственная преподавательская карьера, и путешествия. Не было никаких других отношений, потому что она чувствовала себя как будто замужем за любовью в своей душе. И вдруг она обнаружила письмо в почтовом ящике. Уже во времена мобильных телефонов, электронной почты, социальных сетей. Письмо от Него!

Оказалось, что он тоже всю жизнь любил ее, но тоже решил не искать ее, не писать, чтобы не разрушать ее семью. Разумеется, он ничего не знал ни о ребенке, ни о разводе, был уверен, что для нее это был просто курортный роман. Он не оставил свою семью, но жил в ней из чувства долга и уважения. Несколько лет назад его жена умерла, дети разлетелись кто куда, а он продолжал любить свою потерянную возлюбленную. В какой-то момент он пережил серьезный сердечный приступ и испугался, что может умереть, так и не увидев ее больше. Ему стало страшно, что он преждевременно убил, потерял что-то, что, возможно, еще живо. И это позволило ему отбросить все сомнения и приняться за поиски. Он искал сам, нанимал специалистов, они поднимали архивы, и, как говорится, «терпение и труд все перетрут»: у него появился ее адрес!

Что он сделал: он одновременно написал и отправил ей письмо и сам приехал в ее город, поселился в гостинице. Мы знаем, что письма у нас ходят непредсказуемо, он понимал это, но решил, что будет ждать столько, сколько потребуется, ходить по тем улицам, по которым она могла ходить, дышать тем воздухом, которым она могла дышать. А в письме он описал все, что с ним происходило эти годы, все, что он чувствует сейчас, указал адрес гостиницы и номер своего мобильного телефона.

Моя знакомая не описывала их первую встречу, она только плакала, и я плакала вместе с ней, понимая, что такие сильные переживания не выразить словами… Они прожили вместе несколько лет, а потом он умер. Спокойно, во сне: дало знать о себе осложнение после того самого военного ранения.

Моя знакомая считает себя абсолютно счастливой женщиной, которая всю жизнь прожила в любви и в согласии с собой. У многих ли из нас столько смелости и внутренней честности, чтобы ощущать полную утрат и потерь историю как счастье и подарок судьбы?

Часто как раз для того, чтобы любовь и жизнь вообще состоялись, нам действительно необходимо пережить утрату: утрату контроля над своими чувствами, над своими привычными жизненными обстоятельствами, иногда даже утрату прежней семьи или привычной репутации, благосостояния. И еще одну важную утрату: утрату иллюзий, утрату прежних представлений о себе. И только тогда, позволив себе что-то потерять, мы можем почувствовать истинный вкус своих достижений. Не внешних, а глубинных.

В качестве примера можно привести уже упоминавшегося Карла Густава Юнга. Он успел в течение жизни потерять не только свою любовь — Сабину Шпильрейн. Будучи молодым врачом-психиатром, Юнг познакомился с работами тогда уже авторитетного врача Зигмунда Фрейда, основателя психоанализа. Он начал переписываться с ним, отправил статьи со своими мыслями, исследователи быстро почувствовали взаимный интерес, стали тесно сотрудничать. Более того, Фрейд практически официально провозгласил Юнга «наследным принцем психоанализа», передового и чрезвычайно популярного тогда движения. Такое положение большинству людей было бы приятно, а учитывая непростые отношения Юнга с родным отцом, в котором ему трудно было видеть авторитетную и поддерживающую личность, для него это было вдесятеро важнее: быть любимым учеником, почти сыном такого мэтра, как Фрейд.

Однако чем больше профессионально развивался сам Юнг, тем больше он видел ограничений в теории Фрейда, а пытаясь обсуждать и дополнять его учение, сталкивался с яростным сопротивлением: Фрейд стремился сохранить «чистоту» своего подхода, не допуская изменений. Линия разлома прошла по теме сексуальности как ведущего мотива психики. Фрейд настаивал, что вытесненная, фрустрированная чаще всего еще в детстве сексуальность является корнем всех комплексов, внутренних конфликтов и невротических заболеваний. Юнг же настаивал, что на психику человека преимущественно влияют изначальные энергии, присущие коллективной бессознательной психике, архетипы, воспринимаемые сознанием человека через архетипические образы.

Дело закончилось изгнанием Юнга из психоаналитического общества. Разумеется, статус «наследного принца» был потерян безвозвратно. Юнг непередаваемо тяжело воспринимал это. По его собственному свидетельству, был близок к психическому заболеванию, если и не находился в нем в течение нескольких лет. Он разом утратил и символического отца, и сообщество коллег и единомышленников, и понятные перспективы профессионального и социального роста и статуса.

Однако этот крах и эта колоссальная утрата привели его к формированию собственного подхода, собственного направления в психологии, к созданию собственного сообщества. Это не только позволило ему самому выразиться наиболее полным образом, но и подарило людям новый подход к психологическому лечению, к развитию души и психики.

Так что, как говорится в пословице, «никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь». А потерять тоже можно просто: как часто, боясь переживать утрату, мы соглашаемся на предлагаемые обстоятельства, соглашаемся играть удобную кому-то роль и вырабатываем то, что в психологии называется «ложное я»: проживаем всю жизнь как актеры без выходных и отпусков, как люди, не снимающие маску и защитный скафандр. Таким образом, не умирая физически, мы переживаем величайшую трагедию: потерю собственной подлинной духовной жизни, души.

Говорят, что трудно лгать себе и другим перед лицом смерти. Давайте здесь вспомним интереснейший текст — «Тибетскую книгу мертвых. Бардо Тхёдол»[65]. Это образное руководство для умирающего, или, как говорят в буддистской традиции, совершающего переход, используемое в одной из школ буддизма. Предполагается, что наставник — монах или просто сочувствующий — будет произносить эти тексты, облегчая человеку переживания и внутреннюю работу в таком важном процессе. Мы встречаем там поэтичные, красивые, соблазнительные образы, но в то же время весьма пугающие.

Например, начало текста таково (привожу с небольшими сокращениями): «Близится время ухода твоего из этой Яви. Признаки Смерти в ощущениях — это: погружение Земли в Холодную Воду… Вода переходит в Огонь… Огонь переходит в Воздух… Взрыв и Распадение гаснущими искрами в пустоте… Избегай рассеянности, соберись, гляди, слушай… Будь внимателен»[66]. Интересно, что речь идет о процессе ухода, но описывается он как весьма энергичный и живой круговорот природных стихий. А эта рекомендация для умирающего как нельзя более актуальна для каждого из нас, живущих.

Для развития и познания себя можно попробовать следующее упражнение.

(Но! Только если вы уверены в себе, в своей смелости, в навыке фантазировать и отличать фантазии от реальности, в способности справиться с сильными переживаниями, в возможности обратиться к кому-то, кому вы доверяете, за поддержкой в случае слишком сильных эмоциональных реакций.

!!! Не делайте эту практику без рекомендации лечащего врача, если у вас диагностировано психиатрическое заболевание. Это действительно важно!)

Найдите текст Тибетской книги мертвых: можно купить бумажную версию, можно поискать электронную в интернете.

Выберите подходящее место и время, когда вы сможете расслабиться и вас не побеспокоят.

Настройтесь на намерение понять что-то о себе.

Пообещайте себе, что ваше намерение — доброе, с искренним желанием познать, постичь, встретить, соединить, а не обвинить, напасть или разрушить. Убедитесь, что вы собираетесь сделать то, что собираетесь, с глубоким интересом, а не просто от скуки.

Откройте книгу на любом месте.

Прочтите отрывок, который вам встретился.

А теперь попробуйте вообразить, будто видите те образы, которые там описаны. Обратите внимание на ваши телесные ощущения, на свое эмоциональное состояние, на то, как оно меняется.

Когда еще вы чувствовали себя так? На что похоже это состояние?

Что оно выражает для вас?

Дайте себе время понаблюдать за процессами внутри вас — внутри вашего физического тела, внутри вашей психики, в вашем воображении.

Когда почувствуете, что вам достаточно, что ваш индивидуальный баланс достигнут, мысленно возвращайтесь к реальности.

Поблагодарите себя за ваше стремление постигать и наблюдать. Поблагодарите тех, кто помогает и сопровождает вас в этих процессах.

Юнг написал развернутое вступление к публикации этой книги в Европе и предложил всем небуддистам посмотреть на Бардо как на характеристику психологических процессов — прохождения через кризисы, переживания утрат, смертей — не только буквальных, но и символических. «“Книга мертвых” описывает процесс посвящения, цель которого — вернуть душе божественную сущность, — пишет он и продолжает: — “Книга мертвых” говорит о первичности души, что крайне важно, ибо это единственное, в чем жизнь нас не убеждает. Наша жизнь настолько переполнена вещами, теснящими и подавляющими нас, что, окруженные ими как “данностями”, мы не находим времени поразмыслить: кем же они “даны”?

Умерший освобождается от мира “данностей”; цель поучений “Книги мертвых” — помочь его освобождению. Если при чтении книги нам удастся поставить себя на место умершего, нас ожидает не меньшая, чем его, награда: с первых же строк мы узнаём, что “податель” всего “данного” пребывает внутри нас»[67].

Думая о смерти, об утратах, нам необходимо прийти к осознанию, как много зависит от нас самих в постижении себя, в постижении мира, в том, как проходит наша жизнь, а значит, и в том, как мы встретим смерть. В ужасе от того, что настоящая жизнь будто и не начиналась? Или в спокойном удовлетворении от достойно и с удовольствием выполненного дела? Дела проявления и воплощения своей личности.

Часто идеи смерти и утраты пугают нас сверх меры, как образы распадения целостности личности, что к буквальной смерти, потере, расставанию может и не иметь никакого отношения.

И снова уместно вспомнить библейский миф о потерянном рае. Вот уж, кажется, потеря из потерь, утрата из утрат! Напомню, что преимущественно история «грехопадения» и «изгнания» трактуется как непоправимая трагедия и рассматривается в концепции неискупимой вины. Однако, вообще-то, с того момента, как Адам и Ева покинули Эдем, как раз и началась их личная история, их настоящая взрослая жизнь. Да, полная ошибок, трудностей и неожиданностей, но — их собственная.

Нам необходимо расширять горизонт и глубину своего понимания сути и смысла утрат, учиться видеть ситуации и переживания, связанные с ними, на разных уровнях, с разных сторон, в разных системах координат и тем самым переходить от способности бесконечно мучиться к способности осмысленно страдать. Мучиться и страдать — это принципиально разные процессы. Мы можем трансформировать тяжелое переживание конца, тупика в идею пути, перспективы.

Однако! Все это будет иметь смысл лишь при условии, что вы уделите достаточно уважения, времени и внимания естественным первым эмоциям, ощущениям и чувствам, связанным с утратой. Ни в коем случае мы не должны запрещать себе горевать, печалиться, быть в отчаянии. Если мы подавляем, отрицаем эти эмоции, они остаются с нами, как хроническая болезнь, разъедающая существование. А если добровольно позволяем им быть в случае утраты — буквальной или символической, — они становятся очищающим, обновляющим переживанием. Хотя и очень тяжелым. Если мы принимаем естественную природу наших простых человеческих переживаний, отдаем им дань, даем им пространство, только тогда мы можем двигаться дальше.

Задачи предназначения

Иногда меня спрашивают: зачем все эти сложности? Духовный поиск какой-то… Разве нельзя жить просто, не задаваясь всеми этими вопросами? Я обычно отвечаю: можно. Если вы уже просветленный мудрец вроде Будды Шакьямуни, который называл себя Татхагата: «тот, кто вышел за пределы» — за все мыслимые границы форм телесных и умственных проявлений. Там, конечно, уже нет никаких вопросов — ведь тот же Будда, согласно мифу, хранил «благородное молчание» на «безответные вопросы», то есть на все те вопросы, которые не касаются конкретных ситуаций. Можно не задаваться такими экзистенциальными вопросами, когда в душе уже баланс и гармония такого уровня, что и вопросов никаких нет.

Еще можно не задаваться вопросами духовного поиска, если вы человек с незамысловатым внутренним миром. Есть такая категория людей, в клинической психологии для них даже существует термин — «уплощенный аффект»: этот аффект распространяется на людей с неврологическими нарушениями, с предрасположенностью к психопатическим феноменам в структуре личности или к проявлению особенностей шизофренического спектра. У их психики нет ресурсов на подобные вопросы, она функционирует по минимуму, в режиме физиологического жизнеобеспечения.

Но если вам уже пришел в голову вопрос «Можно ли не задаваться вопросами?» — все, обратного пути нет! Я вспомнила своего коллегу, который как-то в частной беседе сокрушался: «И зачем я научился видеть, понимать и чувствовать все эти переживания, все эти душевные глубины! Жил не тужил, был беззаботным и поверхностным — красота!» Но, конечно, он лукавил: попробуй отнять у него сейчас эту трудными кризисами и внутренними поисками обретенную глубину — ни за что не расстанется! Но иногда действительно кажется: «Вот бы мне стать попроще, вот бы чувствовать поменьше…» Как с влюбленностью: когда мы переживаем подъем, надежду, взаимность, кажется, что никакого счастья, никакой радости не может быть без нее, что смысл жизни только в любви; а когда что-то не складывается, одолевают сомнения, мы думаем, что любовь — это боль, что никогда мы не были так несчастны и вообще никакой любви вовсе нет! Ключевое слово здесь «кажется». А на самом деле и любовь, и поиск смысла для души, как кислород для тела, просто жизненно необходимы.

Известный психотерапевт и писатель Ирвин Ялом приводит цитату Юнга (полагаю, приблизительную, но широко цитируемую): «Отсутствие смысла жизни играет критическую роль в этиологии невроза. В конечном счете невроз следует понимать как страдание души, не находящей своего смысла»[68].

Вот мы и ищем всю жизнь эти смыслы. Иногда, впрочем, путая причину и следствие. Например, бесчисленные марафоны личностного роста призывают всех и каждого повышать самооценку, и к психоаналитикам часто приходят именно с таким запросом. Но каждый ли задается вопросом: для чего? Что именно я буду делать, высоко оценивая себя? Не приведет ли это меня к так называемой психической инфляции — раздуванию пустоты? Или к такой деятельности, которая причинит вред окружающим и подтолкнет меня к душевному кризису? А может быть, что-то во мне как раз переоценено, так что чему-то истинному и места нет? Может быть, сначала нужно научиться смирению и уважению? Может, нужно сосредоточиться на вопросе, что именно активность и уверенность принесут моей душе и окружающему миру? И тогда вопрос о том, высоко или не очень я себя оцениваю, исчезнет, как совершенно неинтересный и бессмысленный, такой, на который Будда не отвечает.

Был такой случай в моей практике: пришел на консультацию мужчина с жалобами на низкую самооценку и подавленное состояние. Я почему-то крайне неуютно чувствовала себя рядом с ним, но вела диагностическую встречу как обычно. Обратила внимание, что он избегает говорить о том, чем занимается профессионально. Я спросила, что бы изменилось в его жизни, если бы его самооценка и на самом деле стала выше? Он замолчал, потом неожиданно саркастично рассмеялся: «Я понял, ладно, раскусили меня! Вот же вы, психологи, хитрые». Надо сказать, что тут он незаслуженно польстил мне: на самом деле я была максимально далека от «раскусывания», скорее двигалась на ощупь, интуитивно. Он поднялся со своего кресла. Я удивилась: «Ваше время еще не закончилось». — «Как сказать, как сказать, — хмыкнул он, — в общем, что я вам скажу: я понял, рецептов у вас нет, а вот копаться в себе я не хочу». — «Почему?» — спросила я. «Да там такое накопать можно, никому лучше не знать. В общем, спасибо вам, реально интересно было. И кстати, если надо какие вопросы порешать — обращайтесь». — «Вопросы? Порешать?..» — растерялась я, а он остановился уже у двери: «Скажу все-таки, хотя, поверьте, вы не хотите этого знать. Если бы мне самооценку поправить, я бы убрал наконец пару человечков, чтобы вопросов не было, кто в крае хозяин».

Я опешила, но он уже ушел. Только тут, сопоставив обрывки информации из прерванной консультации, я сообразила, что мой визитер, по-видимому, был криминальным авторитетом. И вероятно, в тот период был занят переделом сфер влияния на интересующей его территории. Да, его оценка самого себя действительно нуждалась в серьезном пересмотре. Но уж точно не в сторону повышения. И может, его «низкая» на тот момент самооценка сохранила кому-то жизнь? А потом я думала: вот есть такой человек — очевидно, с ярко выраженными лидерскими качествами, природной физической выносливостью, аналитическим умом, смелостью. Каково его предназначение на самом деле? Для чего он живет?

Впоследствии я задавала такой вопрос встречавшимся на моем жизненном пути людям, которые занимаются более-менее спорными, на мой взгляд, вещами. Они отвечали: «Да просто живу, все равно жить надо, так лучше жить лучше, чем хуже», или «Я навожу порядок, какой понимаю, такой и навожу», или «Вот такая моя жизнь: делай, что должен, и будь что будет». И я задумалась: может, просто наши системы координат, наши жизненные парадигмы отличаются? Я, например, глубоко уверена в необходимости духовного развития и всем, кто готов меня слушать и читать, говорю о том, что духовный поиск, поиск смысла — это единственный способ чувствовать радость и удовлетворение даже в обстоятельствах, когда в реальности все идет не так, как хотелось бы. А другим людям все это неважно. Им важно победить конкурента, доказать, что ты сильнее, что ты прав. Честный ответ: да, может быть и так. Скорее всего, понимание того, могут ли на одной планете уживаться люди с базово разными задачами и картинами мира, находится за пределами наших мыслительных способностей. Люди, подобные мне, думают о тех, других людях: «Они просто еще не признались себе, как им важна духовность, не попробовали». А те люди думают обо мне: «Да это она еще не поняла, что можно жить проще, не попробовала». Мне нравится право и возможность выбирать. Если у человека возник вопрос «Можно ли жить без смысла жизни?», это подразумевает, что он уже не способен жить без смысла жизни, но хочет понять, имеет ли он право изменить свой взгляд на жизнь, на себя, изменить саму свою жизнь. И делать это без чувства, что с ним что-то не так. А просто жить по-другому — так, как его душа просит.

Или вот менее экзотичный пример, связанный с самооценкой: пациентка Оля, молодая женщина, обладающая редкой и сложной научной профессией и талантом в ней, много времени на наших встречах посвящала стенаниям по поводу этой самой низкой самооценки. А для чего ей нужна была уверенность в себе? Чтобы завоевать внимание одного мужчины. Они познакомились в компании ее сестры, девушки светской, ветреной, которая всегда относилась к Оле, увлеченной «неженским» научным делом, со снисходительным недоумением. Судя по Олиным рассказам, этот мужчина был избалованный женским вниманием, довольно ненадежный и достаточно циничный субъект. И вот она была готова «работать над собой» всеми возможными способами, чтобы в ее фантазии стать увереннее и наконец обратить на себя его внимание. Я спрашивала, как она представляет себе совместную жизнь с ним. Оля отмахивалась: «Да и говорить нечего! Это моя судьба, мое предназначение — быть вместе! Все образуется, я подстроюсь!» А потом ей приснился сон, в котором Оля была замужем за этим человеком, и это было ужасно: он унижал ее, она задыхалась, чувствовала себя несчастной, проснулась, как от кошмара. В каком-то смысле она проснулась и в реальной жизни и смогла осознать, что фантазии о недоступном и сомнительном мужчине были ее сопротивлением, мешающим думать о своих реальных заслугах, о, возможно, своем истинном предназначении, призвании в науке, и о шансах найти именно в том близком ей сообществе друзей и партнера.

Мне сейчас легко пересказывать чьи-то истории, потому что я уже знаю, куда мы продвинулись и чем закончилось дело. Совсем иначе чувствует себя человек, когда в его сознании только всплывают, зарождаются вопросы вроде: «В чем мое призвание?», «Зачем я живу?» Часто это сопряжено с переживанием растерянности, страха, неизвестности.

Попробуйте выполнить это глубокое упражнение.

(!!! Не делайте это упражнение, если вы прямо сейчас находитесь в клинически диагностированной депрессии или если у вас есть суицидальные намерения!)

Как обычно, для таких погружений в глубины своей личности, для поиска контакта со своим бессознательным, со своей душой выберите комфортное место и время, чтобы никто вас не отвлекал. Для кого-то это может быть тихая комната, для кого-то — берег реки или моря, парк или лес.

Всегда хорошо перед началом таких практик сосредоточиться на контакте со своим телом, прочувствовать его, с вниманием и уважением отнестись к его границам.

Сосредоточьтесь на своем дыхании, понаблюдайте за ним, попробуйте сознательно сделать его комфортным.

И вот тогда обращайтесь к своему воображению.

Представьте: что, если вы умерли сегодня? Вы прежний/прежняя, тот/та, которых вы знаете или думаете, что знаете. Умерли. Побудьте в этой фантазии. Какие образы приходят к вам? Что вы чувствуете? Что ощущаете? Какие эмоции испытываете?

А теперь, когда вы немного пережили это состояние, представьте, что вы продолжаете быть на земле. То есть вашей персоны, вашей прежней ипостаси уже нет. Но вы есть. Вы больше не принадлежите тем установкам, на которые опирались, тем сведениям, которые определяли вас, тем обязательствам, которые вы на себя брали или которые на вас возлагали. У вас нет и привычных сценариев для самоуспокоения, отвлечения. И при этом вы как личность есть. Что вы чувствуете сейчас?

Что вы хотите делать впредь? Вы больше никому ничего не должны. Но вы что-то можете. Что? Позвольте себе пофантазировать об этом.

Иногда люди, делая это упражнение, говорят: «Я бы, наконец, ничего не делал». Если это то, что приходит и вам на ум, просто дайте себе побыть в этом состоянии, в этих образах. И смотрите, что будет происходить дальше.

Задайте себе вопрос: чего не будет во Вселенной, пока я не сделаю этого?

Такое упражнение может сразу привести вас к инсайту, так называемой вспышке внутри вас, озарению какой-то идеей или переживанием. А может и не привести. И тогда стоит повторять его время от времени, снова и снова задавать себе подобные вопросы и наблюдать за сменой образов, за своими ощущениями в процессе. В такого рода практиках важно напоминать себе: если вы ничего особенного не ощутили, это не значит, что ничего особенного не произошло.

Путь духовного поиска важен не только и не столько получением ответов, сколько задаванием вопросов снова и снова.

Бывает, что мы думаем: что бы я мог(ла) сделать, создать, следуя своему призванию, предназначению? И ответы не приходят. Или приходят, но шаблонные, выхваченные откуда-то из внешнего пространства, и не откликаются душе. Например, есть у меня знакомая, которая поделилась тяжелым переживанием: когда-то она проходила кризисный период в своей жизни, чувствовала себя преданной людьми, которых считала близкими, а привычное существование — рассыпавшимся на кусочки. И ей очень хотелось сделать что-то значительное, чтобы восстановить самоуважение. Но она не дала себе достаточно времени, чтобы почувствовать, услышать собственные, правдивые ответы на эти вопросы о предназначении, а выхватила их, как готовые рецепты, из информационного поля: «Двигайся вперед!», «Начни прямо сегодня!», «Измени свою жизнь!», «Раскрой себя миру!», «Ты можешь все!» — многим, наверное, знакома такая мотивационная повестка. На этой волне моя знакомая гипермобилизовалась, переехала в другую страну с фотогеничным пейзажем из окна, завела социальные сети, где принялась откровенно рассказывать о своем пути преодоления, написала мотивационную книгу и, пользуясь прежними профессиональными связями, издала ее.

Но что-то пошло не так. Она поняла это, когда началась кампания продвижения книги. Она почувствовала, что не может, просто физически не может посещать презентации, что не может заходить в соцсети, чтобы опубликовать очередной пост, что она испытывает тотальное, всепроникающее чувство стыда. Казалось бы — почему? Откуда? Она поставила амбициозные цели, она их достигла, тут бы гордиться и почивать на лаврах. Откуда же стыд и апатия? И тогда она позволила себе признаться, что всего этого она не хотела делать. Что ее идеи переехать, стать известной, написать книгу шли не из ее души. Они были вызваны желанием отомстить обидчикам, ни в коем случае не показаться жертвой обстоятельств, которую будут жалеть. Ее книга была написана не от души, а от рационального расчета: она знала, что книга станет популярной. То есть она заботилась не о себе, а о том, что о ней подумают другие. Дополнительный и очень обидный факт в таких историях заключается в том, что те самые другие нередко ничего не думают по этому поводу. Если они потеряли интерес, получили от человека все, что планировали или могли получить, они не будут следить за тем, что с ним дальше происходит. И рано или поздно человек осознает это.

Моей знакомой пришлось пройти новый, еще более глубокий кризис, прежде чем ей удалось найти действительно то, в чем нуждалась она сама, ее душа. И это совершенно не входило в распространенные «списки желаний»: уехать в религиозный или эзотерический ретрит для просветления, сделать заметный медиапроект, выйти удачно замуж или жениться, научиться танцевать танго или управлять яхтой, взойти на Эльбрус или Эверест, погрузиться с аквалангом или прыгнуть с парашютом и так далее. Нет, наши индивидуальные находки маршрутов, ключей к собственному пути могут оказаться неожиданными, не такими очевидными, не такими на первый взгляд яркими. Но они будут нашими, собственными.

Более того, если мы не можем найти ответ на вопрос «Что бы мне хотелось сделать полезного, важного, отражающего мое предназначение?», есть очень хороший выход: принять решение по крайней мере постараться не делать чего-то чуждого мне, моим убеждениям. Не всегда путь к себе лежит через желание что-то сделать. Часто он проходит через решение чего-то не делать.

Это отсылает нас к индуистскому и буддистскому принципу Ахимсы: идее ненанесения вреда. Любая медитация, любая практика должна начинаться с формирования намерения — «во благо всех живых существ». В Дхаммападе, важнейшем тексте-сборнике принципов, изречений, приписываемых Будде, говорится: «Все трепещут перед жестокостью… сопоставляя себя с другими, не следует убивать», или «Тот, кто желает счастья себе, но наносит вред другим, которые тоже желают счастья, не обретет счастья даже после смерти».

Похожим принципом определяются заповеди иудаизма и базирующиеся на них заповеди христианства. Есть исторический миф: будто пришел к Гиллелю, одному из самых выдающихся иудейских мудрецов и учителей, жившему еще до нашей эры, сомневающийся человек и сказал: «Я не верю, что хоть кто-нибудь из людей может соблюдать законы Торы, ведь это так сложно. Я поверю, только если ты, мудрец, сможешь объяснить мне ее суть кратко и просто, пока ты стоишь на одной ноге». Он, очевидно, думал, что это невыполнимое условие. Но Гиллель улыбнулся и сказал: «Нет ничего проще». И, поджав одну ногу, произнес: «То, что ненавистно тебе, не делай другому. В этом вся Тора, остальное лишь комментарии».

Современный писатель и раввин Гарольд Кушнер утверждает: «Грех — это не оскорбление Бога, это не выражение непослушания. Грех — это упущенная возможность поступить по-человечески»[69]. В нашем контексте «грех» означает предательство себя, обман своей души. В этой идее заключается мысль, как важно для своего предназначения, для ощущения смысла своей жизни просто быть человеком. Просто и непросто одновременно. Что вообще это значит — быть человеком? В английском языке, на котором писал Кушнер, используется слово, которое может означать и «по-человечески», и «гуманно». В русском языке семантически мы различаем эти смыслы. А вот можно ли их объединить в своей жизни? Быть и просто человеком, и гуманным человеком?

Впрочем, может, я сбиваю вас с толку? Может, вы решите: мое самовыражение в том, чтобы быть не гуманным, а жестоким, беспощадным, ненавидящим? Что ж, это тоже будет ваш выбор, ваше убеждение. Важно, признавая свои убеждения, признавать и право на них, и ответственность за них.

Часто, если попросить человека описать, сформулировать его или ее духовные убеждения, можно услышать распространенные, не прочувствованные формулировки, усвоенные либо в семье, либо в коллективе, социуме. Однако действительно духовное, священное для души не может быть выбрано практически, рационально. Оно может быть найдено только в ходе собственных переживаний, собственного опыта, часто в совершенно иррациональных событиях, интуитивных прозрениях. И это все возможно, только если мы открыты такому поиску.

Очень важно не ограничивать себя выбором, идеей, что предназначение или призвание может быть лишь в каком-то одном деле, одном проявлении. Вспоминается яркий пример жизни Елизаветы Юрьевны Скобцовой, впоследствии матери Марии Скобцовой. Даже очень краткий пересказ ее биографии звучит головокружительно: в восемнадцать лет она вышла замуж за человека, тесно связанного с самыми передовыми кругами поэтов и литераторов десятых годов прошлого века, сама стала поэтессой, активно участвовала в творческой декадентской жизни России того времени, но оставила мужа, будучи беременной, что и для нашего времени довольно радикальный ход, а тем более в дореволюционной России. Мария с бывшим супругом остались добрыми друзьями на всю жизнь, и впоследствии он даже, вероятно, под ее влиянием, принял монашество, только католическое. Она же не могла идти на компромисс со своей душой и оставаться в браке формально, поскольку чувствовала, что любовь ушла.

Позже она вышла замуж второй раз — за своего судью; она была арестована как активный член революционного движения партии эсеров. И далее смогла сочетать бурную политическую деятельность с рождением и воспитанием еще двоих детей. Затем последовали скитания по разным странам в эмиграции, начало новой жизни в Париже, где пришлось пережить трагедию — смерть младшей дочери, а после этого — начало большого религиозного пути.

Мать Мария, как ее теперь зовут, становится монахиней в миру и активным членом христианского движения: она проповедует, занимается благотворительностью, организует приют для одиноких женщин и туберкулезный санаторий, где сама ухаживает за больными, а еще делает и продает уникальные вышитые иконы и открывает лавочку, чтобы зарабатывать средства для помощи своим подопечным. То есть воплощает христианскую идею «деятельной любви», как сформулировал ее старец Зосима, персонаж «Братьев Карамазовых» Достоевского.

Мария потеряла старшую дочь из-за болезни, а во время Второй мировой войны лишилась сына. И все же она не оставляет своих трудов, посвященных помощи страждущим: становится активным участником французского Сопротивления, сберегает архив писателя Бунина, в мусорных контейнерах тайком вывозит из гетто еврейских детей, со своим наставником и соратником отцом Димитрием Клепининым изготовляет и распространяет фиктивные свидетельства о крещении, которые помогают некоторым евреям получить документы для выезда и избежать уничтожения в машине холокоста.

В 1945 году гестапо арестовывает мать Марию и отправляет в крупнейший женский концентрационный лагерь Равенсбрюк, где она принимает решение спасти молодую еврейскую женщину. Мария надевает платье с ее номером заключенного и добровольно отправляется в газовую камеру. Это происходит за неделю до освобождения Равенсбрюка Красной армией.

Можно ли сделать какой-то вывод о ее призвании? Если да, то как? Что выбрать? Поэзию? Политический активизм? Воплощение в отношениях любви? Материнство и переживание опыта трагических потерь? Служение церкви? Помощь бедным и больным? Спасение евреев? Жертву собою ради другого? Очевидно, что все это составляет ее судьбу, все это является ее предназначением, все это сплетается в единый узор ее души и единый сложный духовный путь.

В «Записных книжках» Марии Скобцовой есть мысль: «Есть два способа жить: совершенно законно и почтенно ходить по суше — мерить, взвешивать, предвидеть. Но можно ходить по водам. Тогда невозможно ни мерить, ни предвидеть, а надо только верить. Мгновение безверия — и начинаешь тонуть»[70].

Разумеется, мать Мария размышляет об истинном христианском пути, но в нашем контексте мы можем рассматривать этот образ шире: как необходимость позволить себе не только быть рациональными и практичными, но и в целом довериться вере в свой путь, в свое предназначение, довериться своей душе, интуитивному, иррациональному влечению.

О предназначении можно говорить и очень серьезно, и не очень. У меня есть яркое воспоминание детства. Мне было, наверное, лет пять-шесть, когда к родителям приехали в гости друзья из Грузии и на даче готовили традиционное грузинское застолье из тщательно отобранных на южном ароматном рынке продуктов. Я из любопытства вертелась рядом.

В какой-то момент один из друзей, раскладывая овощи, наклонился ко мне и протянул теплый от солнца алый помидор. Я была девочкой застенчивой и отстранилась в нерешительности. Тогда он улыбнулся и, глядя на меня огромными добрыми глазами, сказал: «Ты знаешь, что помидор любит, чтобы его ели с удовольствием? Он для этого и появился на свет».

Я отлично помню свои чувства и переживания, как я держала в ладошках этот ароматный сочный помидор и думала примерно так: «Ничего себе, помидор знает, зачем он живет, значит, и я могу знать это? Помидору нравится, что я его съем? То есть можно родиться, чтобы кому-то принести радость?» Я ела помидор и благодарила его за то, что он появился, вызрел и за то, что мы с ним встретились и теперь я всегда-всегда буду знать, что все мы появляемся на свет для чего-то, для кого-то.

«Альфа и омега, начало и конец». Завершение

Для меня каждый раз невероятно важно переживание, когда человек, пришедший к психоаналитику с запросом «просто почините меня» или «просто скажите, что мне сделать, чтобы стать “нормальным”», во время работы начинает осознавать и признавать, что он имеет право задаваться вопросами о смыслах, о предназначении, о душе, и говорит: «Я никогда не думал(а), что меня могут волновать такие высокие материи, что я могу сам(а) решать, ради чего жить».

В истории развития общества с самых ранних стадий, со времен общинно-родового строя происходил процесс разделения обязанностей, что, безусловно, помогало прогрессу, но большой вопрос: как это влияло на развитие души и психики отдельного человека? Например, такое разделение постепенно приводило к образованию классов, каст, социальных групп, одной из которых становилось духовенство в той или иной традиции. Эволюционно это было абсолютно оправданно, крайне выгодно практически для каждого сообщества, рода: большая часть членов этого сообщества могла, а постепенно и должна была не отвлекаться от трудов для укрепления и расширения этого сообщества, а избранные брали на себя ответственность за духовную жизнь всей общины, чем в целом снижали коллективную тревожность. Но сегодня кажется, что с практичностью и прогрессом на большей части планеты дела обстоят заметно лучше, чем с духовностью.

Так не пришло ли время каждому из нас вернуть себе право на повседневную духовность, на собственный, уже упомянутый выше «религиозный инстинкт», на контакт с душой каждый день, а не по определенным кем-то праздникам?

Духовность можно чувствовать в процессах вполне обыденных, повседневных, не требующих специальной изнурительной подготовки или поездок к особым, труднодоступным святыням. Можно просто посмотреть по сторонам и позволить себе испытать ошеломления от богатства, разнообразия жизни вокруг, почувствовать связь с чем-то большим.

Кого-то такое переживание посетит при созерцании дерева, или неба, или крошечной травинки, на которую упал взгляд. Человек может пережить невероятную признательность каким-то, возможно неведомым, высшим силам и процессам, благодаря которым это все стало возможным. На это ведь не нужно специального разрешения?

А кого-то те же чувства охватят при взгляде на гармонично выстроенное здание или свежеиспеченный хлеб, и человек может ощутить глубинную связь с библейской заповедью владеть миром, то есть творчески и заботливо развивать его, реализуя тем самым свои таланты и способности.

Кто-то встретится с духовным, просто заведя себе правило благодарить всех за любую мелочь, и не мелочь тоже, конечно, или говорить все приятное, что хочется сказать, и близким, и родным, и случайному прохожему.

А кто-то — читая книгу и изумляясь, как мог автор так точно передать его или ее мысли и чувства, особым образом почувствовать родство между людьми, не зависящее от времени и пространства.

А кто-то — через любовь к другому человеку. В общем, всего не перечислить.

Я вспоминаю свою пациентку, которая чувствовала особое духовное переживание, покупая что-то в продуктовых магазинах: она говорила, что ощущает благодарность и связь через нечто божественное с людьми, которые выращивали, создавали то, что ей нужно, находясь на разных континентах, и это вдохновляет ее лучше делать то, что она производит в своем небольшом бизнесе.

Другая пациентка в процессе анализа пришла к переживанию, что уборка квартиры стала для нее особой медитативной практикой постижения скрытых процессов выстраивания порядка из хаоса, трансформации нечистого в чистое.

А еще один пациент стал чувствовать себя настоящим алхимиком, собирая дикие травы, изготавливая собственные настойки и потом наблюдая, как преобразуют мышление — его и друзей — эти алхимические эликсиры.

Для всего этого нужно просто разрешение самим себе, позволение творить собственную духовность. А для этого необходима определенная внутренняя свобода. Николай Бердяев в книге «Смысл творчества» пишет: «Творчество неотрывно от свободы. Лишь свободный творит. Из необходимости рождается лишь эволюция, творчество рождается из свободы»[71]. И далее он поясняет, что творить нужно не из окружающего мира, а из себя, из своей души. Это чрезвычайно важно, потому что если мы верим, что источник творчества, источник духовности находится внутри нас, в душе, в Самости, в сознании, то у нас появляется больше уравновешенности, внутренней стабильности, мы можем лучше справляться и с тревогой, и со страхами, и с непредсказуемостью внешних обстоятельств. Мы становимся никогда не одинокими, никогда не пустыми, всегда живыми. У нас появляется зоркость видеть свой путь и смелость идти по нему.

Тереза Авильская, уже упомянутая католическая святая, мистик и реформатор церкви, в книге «Внутренний замок» описывает свой сверхъестественный духовный опыт, в котором она увидела душу человека как бриллиантовый замок с семью чертогами, в каждом из которых постигается новый уровень контакта с высшим, божественным, абсолютным.

Что, если и каждому из нас поверить, что у нас есть свои внутренние чертоги, которые нельзя отобрать, где нас невозможно контролировать, где мы можем следовать лишь самим себе, что бы ни происходило во внешней реальности, где мы можем напитываться вдохновением, искренностью, мудростью, чтобы выходить во внешний мир настоящими, можем трудиться по-настоящему, радоваться и негодовать по-настоящему и любить по-настоящему.

В начале книги мы условились, что это будет не только чтение ради получения информации или развлечения, но и своеобразная медитация для возможности увидеть свой личный уникальный узор жизни души и маршрут духовного пути.

Попробуйте сейчас, когда завершающая страница прочитана, дать себе право и время и вглядеться в этот узор, в эту картину, в этот образ. Ваш личный образ, который делает вас полноправным и желанным партнером и для самих себя, для своей души, и для чего-то или кого-то (в зависимости от ваших убеждений) высшего.

Почувствуйте свое право на то, чтобы создавать себя, влиять на мир вокруг себя, и одновременно с этим — свою ответственность за это же, и радость, и уважение к этой добровольной ответственности.

МИФ Психология

Все книги по психологии на одной странице: mif.to/psychology

Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/psysubscribe

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Наталья Рузаева

Литературный редактор Евгения Вилкова

Арт-директор Антон Героев

Дизайн обложки Алина Глас

Корректоры Камилла Уразгали, Анна Погорелова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

1

Эко У. История красоты. М.: Слово, 2025. 440 с.

2

Эко У. История уродства. М.: Слово, 2025. 456 с.

3

Рош М. У. Прекрасное уродство: христианство и искусство модерна. СПб.: Библиороссика, 2024. 590 с.

4

Юнг К. Нераскрытая самость. М.: АСТ, 2024. 256 с.

5

Юнг К. Г. Синхрония: аказуальный объединяющий принцип. М.: АСТ, 2010. 347 с.

6

Отто Р. Священное: об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. СПб.: СПбГУ, 2008. 274 с.

7

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. М.: АСТ, 2024. 640 с.

8

Авильская Т. Внутренний замок. М.: Истина и жизнь, 2000. 162 с.

9

Лойола И. Духовные упражнения. М.: Ин-т философии, теологии и истории святого Фомы, 2010. 128 с.

10

Бёме Я. Aurora, или Утренняя заря в восхождении. СПб.: Вита-Нова, 2012. 496 с.

11

См. в сборнике: Хуан де ла Крус. Песни души: полное собрание стихотворений. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2021. 240 с.

12

Джебран Х. Дж. Пророк. М.: София, 2015. 160 с.

13

Бергсон А. Два источника морали и религии. М.: Книжный дом — Университет, 2010. 288 с.

14

Экхарт М. Речи, наставления. Книга Божественного утешения. О человеке высокого рода. Об отрешенности. Проповеди / пер. М. Ю. Реутин. М.: Наука, 2010. 438 с.

15

Имеется в виду книга: Элиаде М. Тайные общества. Обряды инициации и посвящения. М.: Гелиос, 2010. 272 с.

16

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем: в 35 т. Т. 10. Бесы. СПб.: Наука, 2021. С. 359–360.

17

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 359–360.

18

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 205.

19

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 101.

20

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 101.

21

Толстой Л. Н. Война и мир. М.: ГИХЛ, 1937–1940. URL: https://tolstoy.ru/creativity/fiction/1071/ (дата обращения: 29.07.2025).

22

Померанц Г. Сны земли. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2013. 464 с.

23

Померанц Г. С. Собирание себя. М.: Центр гуманитарских инициатив, 2015. 286 с.

24

Цит. по: Нойманн Э. Глубинная психология и новая этика. М.: Inter Book, 2025. 244 с.

25

Нойманн Э. Глубинная психология…

26

Толстой Л. Н. Единственное средство. М.: ГИХЛ, 1952. URL: https://tolstoy.ru/creativity/publicism/731/ (дата обращения: 29.07.2025).

27

Хиллесум Э. Я никогда и нигде не умру. Дневник 1941–1943 гг. М.: Библиотека семейного досуга, 2016. 254 с.

28

1 Коринфянам 7:32–34.

29

Иллуз Е., Кабанас Э. Фабрика счастливых граждан. М.: АСТ, 2023. 352 с.

30

Лесков Н. С. Очарованный странник. М.: Лань, 2023. 232 с.

31

Сурожский А. (митр.) Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании. М.: Никея, 2024. 240 с.

32

Псалтирь. Псалом 50. Пер. П. А. Юнгерова.

33

Юнг К. Г. Структура и динамика психического: сборник. М.: Когито-Центр, 2008.

34

Августин А. Исповедь. VIII. 7. 17.

35

Цит. по: Дэвидсон Р. Пламя Яхве: сексуальность в Библии. М.: Эксмо, 2015. 1008 с.

36

Цит. по: Дэвидсон Р. Пламя Яхве: сексуальность в Библии. М.: Эксмо, 2015. 1008 с.

37

Тексты пирамид. СПб.: Нева; Летний сад, 2000.

38

Цит. по: Рак И. В. Мифы Древнего Египта. СПб.: Петро-Риф, 1993.

39

Дэвидсон Р. Пламя Яхве: сексуальность в Библии.

40

Бытие 2:5.

41

Бытие 2:8.

42

Ранк О. Травма рождения и ее значение для психоанализа. М.: Когито-центр, 2009.

43

Ветхий Завет. Книга пророка Иезекииля 1:4–28.

44

Бердяев Н. Дух и реальность. М.: Республика, 1994. С. 414–415.

45

Книга Иова 42:3.

46

Книга Иова 38:3.

47

См.: Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

48

Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

49

Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

50

Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

51

Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

52

См., напр.: Левинас Э. Время и другой. Гуманизм другого человека. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1998; Он же. Избранное: тотальность и бесконечное. М.: ИНИОН, 2000; Он же. Избранное: трудная свобода. М.: РОССПЭН, 2004.

53

Юм Д. Трактат о человеческой природе. М.: АСТ, 2022. 800 с.

54

См. в сборнике: Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

55

Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Академический проект, 2025. 155 с.

56

Кьеркегор С. Понятие страха: простое, психологическое и намеченное размышление в направлении догматической проблемы первородного греха. М.: Академический проект, 2020. 217 с.

57

Корбетт Л. Священный котел: психотерапия как духовная практика. М.: Когито-Центр, 2014. 372 с.

58

См. в книге: Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. М.: Эксмо, 2023. 560 с.

59

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление.

60

Хиллман Д. Сновидения и нижний мир. М.: Клуб Касталия, 2023. 294 с.

61

Цит по.: Шопенгауэр А. Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа. М.: Наука, 1993. URL: https://litlife.club/books/39903/read?page=8 (дата обращения: 04.09.2025).

62

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление.

63

Шпильрейн С. Психоаналитические труды. Ижевск: ERGO, 2008. 466 с.

64

Бауэр Я. Невозможная любовь. М.: Клуб Касталия, 2022.

65

Тибетская книга мертвых. Бардо Тхёдол. М.: АСТ, 2018. 384 с.

66

Тибетская книга мертвых…

67

Тибетская книга мертвых…

68

Ялом И. Экзистенциальная психотерапия. М.: Класс, 2019. 576 с.

69

Kushner H. S. To Life!: A Celebration of Jewish Being and Thinking Publisher. Warner Books, 1994.

70

Мать Мария (Скобцова). Таинство ближнего. М.: Никея, 2022. 416 с.

71

Бердяев Н. А. Смысл творчества. Опыт оправдания человека. М.: Академический проект, 2025. 346 с.

Content

Наталия Павловская
Глубинная психология и путь к себе. Как почувствовать смысл в жизни

Информация от издательства

«В начале было слово»

Подсказки и приглашения духовного

Где еще сегодня искать духовность и ее ритуалы?

Зачем зло?

Страдания и радости тела. При чем здесь духовность?

Конфликты отношений

Духовные загадки сексуальности

Агрессия — необходимая и разрушительная

Когда «сил нет»

Бессонница. Почему и для чего?

Тревога. Уместно и вместо

Переживание утраты

Задачи предназначения

«Альфа и омега, начало и конец». Завершение

МИФ Психология

Над книгой работали

Примечания