Инженер 1: паровая империя

Глава 1

Чужая память

Декабрьский вечер 2024 года располагал к размышлениям столь же мрачным, сколь и бесплодным. За окнами лаборатории Московского технического университета имени Баумана метель, словно разбушевавшийся призрак минувшего века, заметала дорожки и скамейки, превращая современный кампус в подобие старинной гравюры. Я, Дмитрий Александрович Коротков, кандидат технических наук и по совместительству неисправимый мечтатель, склонился над лабораторным столом, где под ярким светом галогенных ламп покоились компоненты, способные, при должной осторожности, воскресить грохот Крымских баталий.

Селитра. Сера. Древесный уголь. Троица, известная человечеству с незапамятных времен, но в XIX столетии еще не достигшая того совершенства, которое могло бы спасти русскую армию от позора Альминских высот.

— Семьдесят пять процентов калийной селитры, — бормотал я, отмеривая кристаллы с точностью аптекаря. — Пятнадцать угля, десять серы… Хотя нет, постойте.

Я остановился, держа в руке мерную ложечку, и почувствовал, как мои серые глаза, отражавшие свет приборов, затуманились дымкой исторических грез. Передо мной, словно наваждение, возникали бастионы Севастополя, где русские пушкари, проклиная несовершенство отечественного пороха, наблюдали, как неприятельские ядра летят дальше их собственных. Как нелепо! Изменить всего лишь пропорции, добавить толику химического знания, и ход истории мог бы повернуться совсем иначе.

Музейная экспозиция «Крымская война: технология поражения» должна была открыться через неделю, и я, взявшись за воссоздание аутентичных образцов вооружения, предавался своему любимому занятию, сетованиям на упущенные возможности.

— Если бы тогда, в пятьдесят шестом, — произнес я вслух, как имел обыкновение делать в одиночестве, — кто-нибудь додумался применить знания современной химии…

Рука моя дрогнула. Селитры в ложечке оказалось явно больше, чем следовало.

Впрочем, многолетняя привычка к осторожности взяла свое. Заметив излишек белых кристаллов, я тотчас стряхнул лишнее обратно в банку и отмерил положенное количество с педантичностью, которая, как уверяла покойная супруга, делала из меня невыносимого зануду.

— Зато живого зануду, — усмехнулся я, вспомнив ее слова.

Смесь легла в ступку ровными слоями, и я принялся растирать компоненты с тем неторопливым тщанием, какое подобает человеку, имеющему дело с веществами взрывчатыми. Однако мысли мои витали отнюдь не в безопасных пределах настоящего, а блуждали по лабиринтам прошедшего, где каждый поворот сулил новые поводы для сетований.

Жизнь моя, надо признать, сложилась довольно курьезно. В тридцать два года я обладал научной степенью в сфере технических наук, скромной квартирой на Профсоюзной улице и репутацией чудака, который знает о машиностроении XIX века больше, чем иной его современник. Коллекция старинных чертежей, которую я собирал с университетских лет, занимала половину жилплощади.

Жена, не выдержав конкуренции с чертежами парового двигателя образца 1840 года, подала на развод три месяца назад. Друзей у меня было немного. Кому интересно выслушивать лекции о несовершенстве русских доменных печей времен Крымской войны?

И тут память моя, словно злокозненный театральный суфлер, подсунула три эпизода, которые особенно ярко характеризовали мою склонность к историческим фантазиям и разного рода креативным отклонениям.

Первый случился еще в детстве, когда мне было лет двенадцать. Отец взял меня на дачу к своему приятелю, инженеру-строителю, который хвастался самодельной баней. Пока взрослые пили чай на веранде, я забрался в предбанник и принялся изучать устройство печки. Заметив, что дымоход проложен неоптимально, я взял уголек и начертил на стене схему правильной конструкции с расчетами тяги.

Когда хозяин обнаружил мои художества, сначала рассердился, но потом, присмотревшись к чертежу, задумчиво почесал затылок. Через год он действительно переделал дымоход по моей схеме. Отец был одновременно горд и смущен. С одной стороны, сын оказался прав, с другой — разрисовал чужую стену без спросу. «У тебя, Дима, — сказал он тогда, — голова инженерная, а вот такта маловато будет».

Второй эпизод произошел полгода спустя на конференции по истории техники. Я выступал с докладом «Металлургические проблемы Российской империи 1850-х годов» и настолько увлекся, что предложил собравшимся коллегам мысленный эксперимент: что, если бы в то время появился инженер, обладающий современными знаниями?

Аудитория внимала благосклонно, пока я не начал в красках расписывать, как именно такой специалист мог бы модернизировать Тульский оружейный завод. Председательствующий профессор Величко прервал меня замечанием, что мы занимаемся историей, а не альтернативной фантастикой.

Третий же случай, самый курьезный, приключился лишь месяц назад на дне рождения у коллеги. После третьего тоста за именинника я принялся с пафосом доказывать собравшимся, что попади я в 1856 год, то за двадцать лет превратил бы Россию в индустриальную державу, способную на равных соперничать с Англией и Францией. Кто-то из гостей язвительно заметил, что для начала неплохо было бы научиться управляться с современной кофемашиной, которая третий день ломается у меня на кафедре.

Воспоминания эти промелькнули в сознании за какие-то секунды, пока я размешивал порох деревянной лопаточкой. Смесь получалась на редкость однородной. Черная, мелкозернистая, готовая воскресить громы давно отгремевших сражений.

— Вот так, — пробормотал я с удовлетворением, — теперь можно и испытать.

Отмерил небольшую порцию в металлическую чашечку, предназначенную для демонстрационных взрывов. Все делал строго по инструкции. Безопасное расстояние, защитное стекло, огнепроводный шнур достаточной длины. Опыт многих лет научил меня осторожности.

Но, видимо, не вполне достаточной.

Я поднес спичку к шнуру, отошел за защитный экран и приготовился наблюдать за тем, как маленький фейерверк осветит лабораторию. Порох вспыхнул, но не так, как ожидалось. Не ярким, коротким всполохом, а яростным, злобным пламенем, которое мгновенно перекинулось на рассыпанные рядом кристаллы селитры.

Я успел только подумать, с удивительной отчетливостью, словно время замедлилось: «Вот дурак-то! Не заметил, что насыпал лишнего…»

А потом пришло озарение, последнее и самое горькое: «Если бы я был там, в пятьдесят шестом… если бы мог предупредить их об ошибках…»

Взрыв поглотил эту мысль вместе со всем остальным.

* * *

Первое, что я ощутил, возвращаясь к жизни, это запах. Не резкий химический аромат современной больницы, а что-то совсем иное.

Смесь карболовой кислоты, немытых тел, застарелой крови и того особенного духа человеческих страданий, который, казалось, пропитал самые стены. К этому букету примешивались еще табачный дым и едкий чад керосиновых ламп.

Звуки не менее красноречивы. Стоны, сдавленные всхлипы, бормотание в бреду — симфония госпиталя военного времени, где смерть была частым и не слишком желанным гостем. Где-то скрипели половицы под тяжелыми шагами, звенели металлические миски, доносились приглушенные голоса.

Я попытался открыть глаза и тут же пожалел об этом. Голова раскалывалась так, словно кто-то методично бил по черепу кувалдой. Веки казались налитыми свинцом, а во рту стоял вкус, который можно было описать разве что как помесь медного купороса с протухшей водой.

«Где я?» — промелькнула первая связная мысль, за которой тотчас последовала вторая, куда более тревожная: «Кто я?»

Память услужливо подсунула последние секунды в лаборатории — взрыв, вспышка, ощущение полета… А потом провал. И вот теперь это место, пропитанное запахом смерти и карболки.

С величайшим усилием я заставил себя приоткрыть глаза. Надо мной простирался закопченный потолок с балками, между которыми гнездились паутины. Никакого белоснежного пластика современных клиник, только грубо обструганное дерево и известковая побелка, давно утратившая первоначальную белизну.

Медленно, превозмогая головокружение, я повернул голову. Справа, на соседней койке, лежал человек с перевязанной головой, из-под бинтов сочилась сукровица. Слева еще один страдалец, судя по всему, лишившийся левой руки. Длинный зал уходил вдаль, и везде десятки таких же коек с ранеными.

«Госпиталь, — констатировал я с удивительным хладнокровием. — Военный госпиталь. Но какой? И когда?»

Попытался пошевелить руками — получилось. Ноги тоже, кажется, были на месте. Значит, не парализован. Это уже неплохо.

Тело мое, слава богу, повиновалось, хотя и не без труда. Медленно, как старик, я поднял правую руку, потом левую.

Пальцы двигались, хотя и казались какими-то чужими. Странно, что руки выглядели моложе, чем должны. Кожа более смуглая, без привычных мозолей от работы с паяльником, зато с новыми, явно от рукояти сабли или пистолета.

Стоп, какой такой сабли? Какого пистолета?

Чтобы ответить на эти вопросы, я потряс головой, отгоняя наваждение и еще раз огляделся.

Больница, если это можно назвать больницей, представляла собой длинный барак с двумя рядами коек. Между ними едва помещался проход, где сновали санитары в засаленных халатах.

У некоторых кроватей стояли табуретки с мисками и кружками, явно не фарфоровыми, а простыми глиняными. Постельное белье, некогда белое, теперь имело серо-желтый оттенок и источало кислый запах пота и лекарств.

Окна располагались высоко под потолком, и в них виднелось мартовское небо. Свет падал скупо, большую часть освещения давали коптящие керосиновые лампы, развешенные на крюках по стенам. В углу зала стояла железная печка, вокруг которой громоздились ведра, тазы и прочая утварь медицинского назначения.

Воздух был спертым, пропитанным испарениями человеческих тел, йода, спирта и чего-то еще, возможно, хлороформа. Временами доносились звуки операций из соседнего помещения — глухие стуки, звон инструментов, приглушенные крики. Анестезия в эту эпоху, очевидно, была роскошью, хотя хлороформ уже применялся в Европе — помнилось, что его начали использовать еще в сороковых годах 19 века.

Я попытался сесть на койке. Голова закружилась, но устоять удалось. Ноги казались ватными, но держали.

Медленно я поднялся и придерживаясь за спинки кроватей, двинулся вдоль прохода. Несколько раненых проводили меня заинтересованными взглядами, видимо, мое пробуждение после долгого забытья было ярким событием в здешней монотонной жизни.

В дальнем углу зала, рядом с рукомойником, висело небольшое зеркало в потрескавшейся деревянной раме, видимо, из офицерской каюты или барского дома, реквизированное для нужд госпиталя.

Стекло мутноватое, с желтыми пятнами по краям — серебряная амальгама местами облупилась, но отражение давало вполне различимое. Я приблизился к нему, держась за стену, и то, что увидел, заставило меня схватиться за подоконник.

В зеркале на меня смотрел незнакомец. Моложе меня лет на пять, если не больше, с правильными, почти аристократическими чертами лица.

Темно-каштановые волосы, слегка вьющиеся, светло-карие глаза вместо моих серых. Подбородок с ямочкой, которой у меня отродясь не было. Кожа смуглее, чем у современного кабинетного работника, руки жилистые, с мозолями от сабельной рукояти. Только общее выражение лица показалось знакомым — та же привычка слегка прищуривать глаза, тот же скептический изгиб губ.

Но самое поразительное, на лице виднелись следы недавнего ранения. Шрам над левой бровью, еще розовый, не успевший побледнеть. На виске едва заметная вмятина, словно осколок чего-то тяжелого задел кость, но не пробил череп.

— Александр Дмитриевич Воронцов, — произнес я вслух, и имя это всплыло в памяти само собой, словно давно мне знакомое.

— Очнулись, ваше благородие? — раздался за спиной голос.

Я обернулся и увидел мужчину средних лет в сером халате, больше похожем на рубище. Лицо обветренное, руки в старых пятнах, явно не от йода, но от чего-то менее медицинского. На голове старая военная фуражка без кокарды.

— Степан я, медбрат, — представился он, заботливо поддерживая меня под локоть. — Три недели вы без памяти лежали, господин капитан. Уж думали, не очнетесь. Француз вас миной здорово тряхнул под Малаховым курганом.

«Француз? Мина? Малахов курган?» Обрывки чужой памяти начали всплывать, как пузыри в болотной воде.

— Где… где я? — прохрипел я, и собственный голос показался мне странным, более низким и хрипловатым.

— В Севастополе, ваше благородие. В главном госпитале. Март месяц на дворе, пятьдесят шестого года.

Мир вокруг меня качнулся, словно палуба корабля в шторм. 1856 год. Крымская война. Я действительно попал туда, куда так страстно мечтал.

— Однако-ж, — пробормотал я, стараясь стоять прямо.

В голове что-то щелкнуло, словно затвор старого ружья, и хлынули чужие воспоминания. Малахов курган. Ночная вылазка. Треск французских штуцеров. Вспышка взрыва совсем рядом…

— Малахов… — прохрипел я, массируя виски. — Да, помню. Мина… саперная галерея…

— Вот-вот! — оживился Степан. — Вы тогда со взводом саперов пошли французскую галерею взрывать. Геройски, можно сказать. Только вот мина их раньше рванула, чем ваша.

Картина прояснилась. В памяти всплывали обрывки: темный подземный ход, запах сырой земли, шепот товарищей, шипение огнепроводного шнура… А потом оглушительный грохот и провал.

— Сколько… сколько человек? — с трудом выговорил я.

Степан понуро покачал головой:

— Из двадцати трое выжили. Остальных так и не нашли, завалило.

Семнадцать человек. Семнадцать жизней на моей совести, нет, на совести Александра Воронцова. Но ведь теперь я и есть Воронцов, не так ли?

— А война? — спросил я, хватаясь за его рукав. — Что с войной?

— Кончилась, ваше благородие. В феврале мирный договор подписали. Крым возвращаем, флот разоружаем… — Степан сплюнул в сторону. — Худо дело обернулось, ваше благородие. Срамно получилось.

В висках застучало. Парижский мирный договор 1856 года. Россия потерпела поражение. Черное море стало нейтральным, флот уничтожен, крепости срыты… Все то, о чем я читал в учебниках, теперь происходило на моих глазах. Это действительно реальность или плод моего воспаленного воображения?

— Куда… куда меня отправят? — Голос дрожал от напряжения.

— Да в отпуск, небось, ваше благородие. По ранению полагается. А там видно будет. Может, в Петербург, может, в полк какой определят… — Степан подмигнул. — Вы не печальтесь. Живы остались, уже счастье. А награда вам положена, представление подавали еще тогда, до ранения. Вы бы вернулись к себе, ваше благородие. Не ровен час, скурлыкнетесь на пол, в вашем положении поболе лежать надобно. Помочь вам?

Я потряс головой, не обращая внимания на боль. Не надо, сам разберусь. Побрел к кровати.

Новые обрывки памяти: письма домой в тульское имение, скудные сбережения, мечты о карьере военного инженера… И еще что-то, смутное, но важное. Какие-то планы, проекты…

— Степан, — я обернулся и вовремя окликнул медбрата, который уже собирался отойти, — а документы мои где? Бумаги всякие?

— В сундучке под койкой, ваше благородие. Все цело, не извольте беспокоиться. И часы ваши карманные тоже. Хорошие часики, швейцарские…

Я осторожно вернулся к своей постели, чувствуя, как с каждым шагом чужая жизнь все плотнее обволакивает сознание. Александр Дмитриевич Воронцов, инженер-капитан, сын мелкого тульского помещика, выпускник Николаевской инженерной академии… Двадцать восемь лет, холост, в чинах не особенно быстро продвигается…

«И теперь я — это он, — подумал я с содроганием. — Или он — это я?»

Глава 2

Странные советы

Когда Степан отошел к другим раненым, я осторожно присел на край койки и попытался привести в порядок мысли. Чужие воспоминания всплывали волнами, то ясные и отчетливые, то туманные, словно увиденные сквозь матовое стекло.

Александр Дмитриевич Воронцов. Двадцать восемь лет от роду. Инженер-капитан. Сын покойного штабс-ротмистра Дмитрия Николаевича Воронцова, владевшего небольшим имением в Тульской губернии. Мать — урожденная Анна Сергеевна Лермонтова, дальняя родственница поэта, скончалась от чахотки, когда мне… то есть ему… было шестнадцать.

Образование — домашние учителя, затем Николаевская инженерная академия в Петербурге. По выпуску служба в саперных частях, участие в строительстве укреплений, а с началом Крымской войны — оборона Севастополя.

Но кем он был как человек? Память услужливо подбросила три эпизода, которые многое объясняли в характере моего предшественника.

Первый случился в академии, на третьем курсе. Во время практических занятий по фортификации Александр заметил ошибку в расчетах преподавателя, полковника Шильдера, человека весьма влиятельного и не терпящего возражений.

Большинство курсантов предпочли бы промолчать, но Александр поднял руку и вежливо указал на неточность. Шильдер сначала рассердился, потом проверил расчеты и вынужден был признать правоту студента. После занятий он задержал Александра и сказал: «Воронцов, вы правы, но такая прямота в армии может дорого обойтись. Учитесь быть осторожнее».

Александр ответил: «Простите, господин полковник, но если крепость рухнет из-за неверных расчетов, осторожность мне не поможет». Шильдер только покачал головой: «Упрямый вы, Воронцов. Это может погубить вас».

Второй эпизод произошел уже в Севастополе, в самом начале осады. Александр играл в карты с офицерами гарнизона и проиграл месячное жалованье. Не потому что не умел играть, а потому что не мог устоять перед соблазном рискнуть.

Когда денег совсем не стало, он поставил на кон свои золотые часы, подарок покойного отца. Проиграл и их.

Партнеры великодушно предложили отыграться, но Александр покачал головой: «Долг платежом красен. А часы… что ж, сам виноват». Месяц он питался одним хлебом и чаем, пока не получил следующего жалованья.

Третий случай был совсем недавним, за неделю до того злосчастного взрыва. К Александру подошел купеческий сын Митрофанов, разбогатевший на поставках провианта, и предложил сделку: за пятьсот рублей серебром инженер должен был «не заметить» недостатки в фортификационных работах, которые выполняла артель Митрофанова.

Александр выслушал предложение, а потом спокойно ответил: «Батенька, за такие речи вас следовало бы к коменданту отвести. Но я человек добрый — просто уходите и больше с подобными предложениями не суйтесь». Митрофанов ушел, бормоча что-то о «гордых дворянчиках», а Александр остался без денег, но с чистой совестью.

Храбрый, честный и безрассудно прямолинейный. Неудивительно, что карьера у него шла не слишком успешно, таким людям в армии приходилось нелегко.

«А теперь в этом теле живу я, — подумал я с горечью. — Дмитрий Коротков, который мечтал изменить ход истории. Что ж, судьба предоставила мне такую возможность».

Мои размышления прервал голос из дальнего конца палаты:

— Воронцов? Александр Дмитриевич? Батюшки мои, да ты в сознание пришел!

Я поднял голову и увидел человека, который с трудом приподнялся на локте. Он лежал на койке, стоящей через несколько мест от моей. Лицо смуглое, с черными усиками, левая рука в повязке. Память послушно подсказала: поручик Павел Иванович Мещерский, артиллерист, сослуживец еще с академических времен.

— Павел? — отозвался я неуверенно, все еще не вполне веря тому, что происходит.

— Ну конечно! — Мещерский осторожно спустил ноги с койки и, придерживая раненую руку, направился ко мне. — Три недели я на тебя смотрел и думал: неужто так и не очнется? А ты вот, гляди-ка, живехонький!

Он присел на край моей кровати, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Узнаешь меня? — спросил он с тревогой. — А то говорят, после таких контузий бывает, что человек все забывает…

— Узнаю, — кивнул я, и это было правдой. Чужая память исправно подсунула нужные сведения: Мещерский, сын псковского помещика, веселый малый, большой охотник до женского пола и карточной игры. В академии мы с ним дружили. Потом судьба развела их по разным частям, но в Севастополе встретились снова.

— Слава богу! — облегченно вздохнул Павел. — А то уж думал, совсем тебя французы доконали. Помнишь, как это случилось?

Я осторожно кивнул:

— Галерея… мина… Не все ясно, но помню.

— Геройство чистое, — качал головой Мещерский. — Пошел со своими саперами французскую галерею взрывать. Знал ведь, что опасно, их мина могла раньше сработать. А пошел. Потому что кто-то должен был идти, и ты решил, что лучше тебя никто не справится.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Семнадцать человек потеряли, — тихо добавил он. — Хороших ребят. Но галерею взорвали, французам пришлось свои планы менять. Так что не зря…

В голосе его слышалась горечь. Очевидно, потери товарищей давались ему нелегко.

— А ты как? — спросил я, кивая на его перевязанную руку.

— Да ерунда, — махнул здоровой рукой Павел. — Картечь задела, кость цела. Через месяц как новенький буду. А вот ты… Александр, скажи честно, голова-то как? Все ли помнишь?

Вопрос был коварный. Я попытался нащупать границу между своими воспоминаниями и памятью Воронцова.

— Не все, — признался я осторожно. — Последние дни перед взрывом какие-то туманные. И вообще… в голове словно марево стоит.

— Это бывает, — понимающе кивнул Мещерский. — Доктор Струве говорил, что при таких контузиях память не сразу восстанавливается. Главное, не торопись, потихоньку все вспомнится.

Теперь, когда он сидел рядом, я мог лучше разглядеть товарища. Лицо у Павла южное, скуластое, с тем особым загаром, который дают степные ветры. Черные усы щегольски подкручены, несмотря на госпитальную обстановку.

— А что там, в мире? — спросил я. — Степан сказал, что война кончилась…

— Кончилась, да не так, как хотелось бы, — мрачно отозвался Мещерский, поправляя воротник больничной рубахи. На шее у него виднелась тонкая золотая цепочка, явно дорогая вещь, которую даже в госпитале не решились отобрать. — Парижский мир подписали. Условия… ну, сам понимаешь, не в нашу пользу.

Глаза у него темные, почти черные, с хитроватыми морщинками по углам, выдавали человека, привыкшего к шуткам и легкой жизни.

— Флот наш на Черном море разоружают, — продолжал он, понизив голос. — Крепости велено срыть. А главное, всему миру показали, что мы отстали. Отстали безнадежно.

Руки у Мещерского смуглые, с длинными пальцами.

— Ты представляешь, — продолжал он, — их ружья бьют на триста сажен, а наши на сто пятьдесят. Их пушки делают по десять выстрелов, пока наши один. Про пароходы и говорить нечего… А знаешь, что самое обидное? — Мещерский наклонился ближе, и я почуял запах табака и одеколона, видимо, друзья навещали его и приносили штатские радости. — Все эти новшества не такие уж сложные. Нарезные стволы, новые сорта пороха, паровые машины… Будь у нас толковые мастера да заводы получше, не уступали бы никому.

— Думаешь? — осторожно поинтересовался я.

— Уверен! — Усы его дрогнули от волнения. — Вот ты, например, в академии всегда говорил, что русский ум не хуже заграничного. Помнишь, как ты с Шильдером спорил про укрепления нового типа?

В памяти всплыла смутная картина: аудитория, чертежи на доске, спор о том, как лучше располагать бастионы…

— Помню что-то, — неопределенно ответил я.

— Так вот, — оживился Мещерский, — теперь-то время пришло эти идеи в дело воплощать. Война показала все наши недостатки. Значит, будут реформы. А где реформы, там и возможности для толковых людей.

Щеки у него, несмотря на госпитальную бледность, сохранили здоровый румянец, видно, натура крепкая.

— Возможности… — задумчиво повторил я.

— Именно! — Павел хлопнул здоровой рукой по колену. — Александр, да ты же помнишь, как в академии чертежи разные рисовал? Все новые конструкции придумывал?

В голове что-то щелкнуло. Воспоминания о тетрадках с набросками, о бессонных ночах над расчетами…

— Так что не унывай, — подмигнул Мещерский, поднимаясь с койки. — Поправляйся скорее. Нам с тобой еще многое предстоит сделать.

Он осторожно вернулся к своему месту, а я остался наедине с мыслями, которые роились в голове, как потревоженные пчелы. Дмитрий Коротков и Александр Воронцов — два человека в одном теле.

Один знал будущее, другой понимал прошлое. Как объединить две эти личности? Без последствий для меня?

После разговора с Мещерским я почувствовал, как усталость навалилась на меня тяжелой волной. Веки сами собой начали смыкаться, и я провалился в глубокий, странный сон.

Снились мне две жизни одновременно. То я стоял в московской лаборатории, склонившись над чертежами парового двигателя, то шагал по брустверу Малахова кургана под свист пуль. То читал современные учебники по материаловедению, то слушал лекции в Николаевской академии. Память Дмитрия Короткова переплеталась с воспоминаниями Александра Воронцова, словно две реки, сливающиеся в одну.

Особенно ярко снилась мне академия. Высокие залы с гипсовыми бюстами императоров, скрип перьев по бумаге, запах чернил и сургуча.

Я видел себя молодым, увлеченным, чертящим проекты новых укреплений. Рядом стоял Мещерский, подсказывая что-то… А потом картина менялась, и я уже работал в XXI веке, объясняя студентам принципы работы паровой машины.

Постепенно два потока воспоминаний слились в один, и когда я проснулся от звука шагов, то уже четко понимал: я — Александр Дмитриевич Воронцов, но с душой и знаниями Дмитрия Короткова.

К моей койке приблизился высокий седоватый человек в чистом белом халате. За ним семенил молодой лекарь с кожаной сумкой в руках.

— Господин капитан? — произнес приближающийся мягким голосом с легким немецким акцентом. — Я доктор Карл Струве, старший лекарь госпиталя. Наконец-то вы очнулись! Позвольте осмотреть вас.

Струве выглядел лет на пятьдесят пять, с умными голубыми глазами за золотыми очками. Седые волосы аккуратно причесаны, борода подстрижена. Руки длинные, с тонкими пальцами хирурга, чистые, что в нынешние времена было редкостью.

— Доктор, — отозвался я, стараясь говорить ровно, — что со мной было?

— Тяжелейшая контузия, — ответил Струве, присаживаясь на стул рядом с койкой. — Французская мина взорвалась в пяти саженях от вас. Чудо, что остались живы.

Он жестом велел молодому лекарю подать инструменты и принялся осматривать мою голову.

— Трещина теменной кости, к счастью, без смещения, — бормотал он, ощупывая череп. — Множественные осколочные ранения лица и рук… Видите эти шрамы? Металлические осколки пришлось извлекать пинцетом.

Пальцы его были удивительно нежными для человека, привыкшего к грубой военно-полевой хирургии.

— А слух? — спросил я, заметив, что левым ухом слышу хуже.

— Контузионная тугоухость, — кивнул доктор. — Частичная потеря слуха в левом ухе. Это, увы, навсегда. Но главное, что мозг не пострадал. Хотя… — он снял очки и протер их. — Три недели беспамятства — это очень серьезно. Не замечаете ли провалов в памяти?

— Замечаю, — честно признался я. — Особенно последние дни перед взрывом.

— Это нормально при таких травмах. Постепенно многое восстановится. — Струве вновь надел очки. — Но головные боли будут беспокоить еще долго. Я прописываю вам настойку опия, по десять капель при сильных болях.

Молодой лекарь что-то записывал в журнале. Я заметил, как дрожат его руки. Видимо, недавний выпускник, еще не привыкший к виду крови и страданий.

Наши размышления прервал протяжный стон с соседней койки. Там лежал молодой солдат с перевязанной рукой, я видел его еще утром, когда просыпался. Тогда он выглядел вполне бодро, даже шутил с санитарами.

— Горячка, — коротко констатировал Струве, подходя к больному.

Солдат метался на койке, бормоча что-то бессвязное. Лицо пылало жаром, губы запеклись, глаза блестели нездоровым блеском.

Струве осторожно развернул повязку на руке раненого, и я увидел страшную картину: рана, которая еще несколько дней назад, судя по всему, была обычным пулевым ранением, теперь воспалилась и гноилась. Края ее почернели, от повязок исходил тошнотворный запах.

— Третий день как началось, — тихо сказал доктор, качая головой. — Еще утром надеялся, что обойдется, но теперь…

Он не договорил, но я понял: человек умирает. Обычная пуля задела мышцы руки, ничего смертельного, а теперь медленная, мучительная агония от заражения.

— А ведь рана была чистая, — продолжал Струве, словно говоря сам с собой. — Я сам ее обрабатывал, осколки извлекал… Инструменты, правда, те же, что и для предыдущих больных…

Молодой лекарь отвернулся, видимо, не мог смотреть на страдания.

Именно в этот момент, глядя на умирающего солдата, я понял: молчать больше нельзя. Каждый день промедления — чьи-то жизни.

— Доктор, — осторожно начал я, — а скажите… от чего у нас в госпитале так умирают? Ведь многие наверняка поступают с не слишком тяжелыми ранениями…

Струве горестно покачал головой:

— От заражения крови, капитан. Рана вроде бы заживает, а потом начинается нагноение, горячка… И все, человека не спасти. Это бич всех госпиталей. В мирное время из десяти раненых умирает трое-четверо, а на войне — половина, а то и больше.

— А отчего это происходит? — поинтересовался я, прекрасно зная ответ.

— Миазмы, — вздохнул Струве. — Вредные испарения. Плохой воздух в палатах. Слабость организма после ранения… — Он замолчал, потом добавил тише: — Хотя я иногда думаю, что дело не только в этом.

— А в чем же еще?

Струве оглянулся, убеждаясь, что нас никто не слушает:

— Видите ли, в Германии, в Гейдельберге, где я учился, один профессор замечал странную закономерность. Он требовал промывать инструменты после каждого больного, мыть руки… Коллеги считали это чудачеством, но у него пациенты выздоравливали чаще. Словно в грязи и нечистоте кроется что-то… губительное.

Сердце мое забилось сильнее. Неужели судьба сама подсказывает, с чего начать?

— И что же, — медленно произнес я, — никто не пробовал применить эти методы здесь?

— Боже упаси! — всплеснул руками Струве. — Главный лекарь Василий Порфирьевич — человек старой школы. Он считает подобные идеи блажью и потерей времени. А я… я всего лишь ассистент, не мне решать.

В голосе его слышалась затаенная горечь человека, который видит страдания и смутно догадывается, как их можно облегчить, но не может действовать.

— А если попробовать осторожно? — предложил я. — Хотя бы с несколькими больными?

Струве внимательно посмотрел на меня:

— Откуда у инженера такие мысли о медицине?

Я приготовился к этому вопросу:

— В академии мы изучали и анатомию, и физику… А еще я много читаю. И думаю, а если в инженерном деле точность и чистота важны, то почему в лечении должно быть иначе?

Доктор задумчиво кивнул:

— Интересная мысль… Очень интересная.

Я взглянул на страдающего солдата и добавил:

— А что если попробовать так: промыть инструменты не просто водой, а крепким винным спиртом? И руки тоже. А повязки… может быть, прокипятить их перед наложением?

Струве поднял брови:

— Спиртом? Любопытно… А зачем кипятить?

— Ну, — я попытался найти объяснение, которое не вызовет подозрений, — в академии нас учили, что высокая температура убивает… разрушает многие вредные вещества. Может быть, и те миазмы, что вызывают нагноение, тоже не выносят жара?

— Логично, — медленно произнес доктор. — Весьма логично. А главное, попробовать можно без особого риска.

Молодой лекарь перестал дрожать и внимательно слушал наш разговор.

— Начнете с этого больного? — кивнул я в сторону солдата.

— Увы, для него уже поздно, — вздохнул Струве. — Но следующих… да, попробую ваш способ. Только тихо, без лишнего шума.

В дальнем конце палаты появилась женская фигура. Высокая, стройная, в темном платье с белым передником поверх.

Светлые волосы убраны под скромный чепец, но несколько локонов выбились и обрамляли правильное, удивительно красивое лицо. Она несла поднос с лекарствами и двигалась между кроватей с той особой грацией, которая выдает аристократическое воспитание.

— А, Елизавета Петровна, — заметил ее Струве. — Разрешите представить, капитан Воронцов, наш чудесно выздоровевший пациент.

Женщина подняла глаза, и я увидел их цвет. Серо-голубой, как зимнее небо. Взгляд умный, внимательный, изучающий.

— Очень приятно, господин капитан, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Елизавета Петровна Долгорукова. Рада видеть, что вы пришли в себя.

Она слегка поклонилась, и я, несмотря на слабость, попытался приподняться на койке в ответ.

— Честь имею кланяться, сударыня, — проговорил я, не в силах отвести взгляд от ее лица.

Струве что-то говорил о необходимости дальнейшего осмотра, но я его уже не слушал. В голове крутилась только одна мысль: кто эта удивительная женщина, и что заставило дочь знатного рода работать сестрой милосердия в военном госпитале?

Глава 3

Первые наброски

Струве что-то говорил о необходимости дальнейшего осмотра, но я его уже не слушал. В голове крутилась только одна мысль: кто эта удивительная женщина, и что заставило дочь знатного рода работать сестрой милосердия в военном госпитале?

— Елизавета Петровна помогает нам уже третий месяц, — доктор заметил мое внимание к девушке. — Одна из немногих дам, кто решился на столь необычный шаг.

— Позвольте осведомиться, — обратился я к ней, стараясь не выдать того волнения, которое вызывало ее присутствие, — не слишком ли тяжело для дамы вашего положения находиться в подобном месте?

Елизавета подняла на меня взгляд, прямой, без кокетства, какой бывает у женщин, привыкших мыслить серьезно.

— А что, по-вашему, должно составлять занятие дамы моего положения? — спросила она с едва заметной усмешкой. — Вышивание по канве? Игра на фортепиано? Чтение французских романов?

Вблизи она казалась еще более привлекательной. Кожа матово-белая, с легким румянцем на щеках, не от румян, а от морозного воздуха, которым она дышала по дороге в госпиталь.

— Ну… — замялся я, — общество полагает…

— Общество полагает многое, что не всегда справедливо, — перебила она, поправляя поднос с лекарствами. — Скажите мне, господин капитан: когда ваши солдаты умирают от ран, какое им дело до того, дворянка ли подает им воду или крестьянка?

Струве с интересом наблюдал за нашим разговором, изредка кивая.

— Вы правы, — согласился я. — Но все же… что привело вас сюда?

На мгновение в ее глазах мелькнула боль, но она тотчас взяла себя в руки:

— Жених мой, поручик Трубецкой, пал под Инкерманом в первые месяцы войны. И я поняла: довольно жить пустой, бесполезной жизнью. Если мужчины проливают кровь за Отечество, то женщины должны эту кровь останавливать.

Пальцы у нее были длинные, изящные, но удивительно ловкие, видно, что она не просто играет роль сестры милосердия, а действительно освоила это ремесло.

— Примите мои соболезнования, — тихо произнес я.

— Благодарю, — она слегка наклонила голову. — Но знаете, что меня более всего поражает? Сколько талантливых, образованных людей мы теряем из-за невежества. Не только на войне, везде.

— Как это понимать?

— А так, что в России женщин не учат ничему, кроме танцев и языков. А ведь среди нас есть умы, способные постичь науки не хуже мужских. — Ресницы у нее были длинные, темные, а когда она говорила о серьезных предметах, то слегка хмурилась, отчего между бровей появлялась едва заметная складочка. — Я, например, изучала анатомию и химию с домашними учителями. Отец считал это блажью, но дядя мой, покойный Петр Сергеевич, был инженером и говорил, что знание — сила.

— Анатомию? — удивился я, а Струве заинтересованно поднял брови. — Это весьма необычно для дамы.

— Почему же? Если я намерена лечить людей, не должна ли знать, как устроено человеческое тело? — В голосе ее звучала легкая насмешка. — Или вы полагаете, что женский ум не способен вместить подобные сведения?

— Напротив, — поспешно возразил я, — судя по вашим словам, весьма способен. Просто… в обществе не принято…

— Вот именно! — оживилась она. — Не принято. А между тем, сколько пользы могли бы принести образованные женщины! Сколько врачей, учителей, даже инженеров мы теряем, запирая половину народа в неведении!

Струве одобрительно кивнул:

— Елизавета Петровна права. Во многих европейских странах женщины уже получают медицинское образование. В Англии, например…

— А у нас что? — перебила его Долгорукова. — У нас барышне положено томиться от скуки, пока не выйдет замуж, а после — томиться от скуки в роли супруги. И так до самой могилы.

Говоря это, она расправила складку на переднике, движение было отточенным, профессиональным. Видно, что месяцы работы в госпитале научили ее множеству разных дел.

— Но ведь есть и другие занятия для дам, — осторожно заметил я. — Благотворительность, например…

— Благотворительность! — в ее голосе прозвучала легкая горечь. — Раздавать милостыню с высоты своего величия? Устраивать балы в пользу бедных, где на украшение зала тратят больше, чем собирают для нуждающихся? Нет, господин капитан. Это тоже игра, только более лицемерная.

— Елизавета Петровна суровый судья светского общества, — улыбнулся Струве. — Но справедливый.

— Не суровый, доктор, а просто… усталый от бессмысленности, — тихо ответила она. Голос ее стал задумчивым, почти печальным. — Знаете, господин капитан, когда видишь, как умирают молодые люди… понимаешь, как мало времени у нас есть. И как преступно тратить его впустую.

В этих словах была такая искренняя боль, что я невольно почувствовал к ней глубокое уважение. Не просто восхищение красотой или умом, уважение к человеку, который сумел переосмыслить свою жизнь перед лицом утраты.

— Простите, — спохватился Струве, — я слишком увлек вас разговором. Елизавета Петровна, вам нужно обойти еще полдюжины больных, а господин капитан должен беречь силы.

— Конечно, доктор, — она взяла поднос, но задержалась на мгновение. — Господин капитан, надеюсь, мы еще побеседуем. Мне редко доводится встречать людей, способных к серьезному разговору.

— Буду счастлив, сударыня, — ответил я, и в этих словах не было ни грана светской вежливости.

Она направилась к другим больным, а я проводил ее взглядом, размышляя о том, какие странные повороты принимает судьба. Три дня назад я был инженером в московской лаборатории XXI века, а теперь лежу в севастопольском госпитале и влюбляюсь в аристократку середины XIX века.

— Замечательная женщина, — тихо проговорил Струве, заметив мой взгляд. — Но будьте осторожны, капитан. У нее очень острый ум. Иногда мне кажется, что она видит людей насквозь.

Эти слова отозвались в душе тревожным звоном. Действительно ли Елизавета Петровна так проницательна? И не заметит ли она во мне то, что должно остаться тайной?

* * *

Я быстро восстанавливался. К концу недели мышцы мои настолько окрепли, что лежать неподвижно стало просто мучительно. Привычка к деятельности, воспитанная годами работы, и в академии, и в лаборатории XXI века, требовала движения, дела, применения знаний.

Получив от Струве разрешение вставать и прогуливаться по госпиталю, я принялся за внимательное изучение этого заведения. То, что открылось моим глазам, повергло бы в ужас любого врача двадцать первого столетия.

Воздух в палатах был настолько спертым, что порой перехватывало дыхание. Две железные печки, установленные в начале и конце длинного зала, создавали удивительно неравномерный климат.

Оядом с ними больные задыхались от жара, а в противоположных углах дрожали от холода. Окна располагались высоко под потолком и открывались редко. Считалось, что «сквозной ветер» вреден для раненых.

Но хуже всего обстояло дело с водой и нечистотами. Санитары с утра до вечера таскали ведра из колодца, расположенного во дворе госпиталя. Для мытья больных, стирки белья, приготовления лекарств, все это требовало бесконечных походов через весь двор. А зимой, когда дорожки покрывались льдом, каждый такой поход становился испытанием.

Что до отхожих мест, то они попросту отсутствовали. Для каждого больного под кроватью стоял глиняный горшок, который санитары выносили по мере наполнения. Запах, который при этом распространялся по палатам, был невыносимым, особенно летом. Да и сейчас, в марте, когда в помещениях держалось тепло, вонь усиливалась с каждым днем…

— Господи, — пробормотал я, остановившись у окна и пытаясь вдохнуть хоть немного свежего воздуха, — как люди вообще выздоравливают в таких условиях?

— А никак не выздоравливают, — отозвался знакомый голос.

Я обернулся и увидел молодого лекаря, того самого, что дрожащими руками записывал назначения Струве.

— Алексей Петрович Соколов, — представился он с почтительным поклоном. — Не имел чести быть представленным должным образом, ваше благородие.

— Александр Дмитриевич Воронцов, — ответил я. — А что вы хотели сказать насчет выздоровления?

Соколов оглянулся, убеждаясь, что нас никто не слушает:

— Осмелюсь доложить, господин капитан: из десяти поступающих трое скончаются не от ран, а от госпитальной горячки. Воздух затхлый, нечистоты кругом… А Василий Порфирьевич все изволит повторять: «Так заведено, так и быть должно».

— А нельзя что-нибудь изменить?

— Дерзнуть бы предложить его высокоблагородию хоть малейшее нововведение, — горько усмехнулся молодой врач, — тотчас вопросит: «А в московских госпиталях как поступают?» Коли ответствуете, что по-иному, изволит заключить: «Стало быть, неправильно поступают».

Мы прошли в соседнюю палату, где лежали особенно тяжелые больные. Здесь духота была еще сильнее, многие раненые страдали лихорадкой, и их тела источали болезненный жар.

— А вентиляцию никто не пробовал устроить? — спросил я как можно небрежнее.

— Что изволили сказать, ваше благородие? — не понял Соколов. — Вентиляцию?

— Ну… систему для обновления воздуха. Чтобы свежий поступал, а затхлый выходил.

— А как это, позвольте полюбопытствовать?

Вместо ответа я попросил принести мне бумагу и карандаш. В углу палаты стоял старый стол, за которым дежурные писали отчеты. Я присел к нему и принялся набрасывать схему.

Простейшая система приточно-вытяжной вентиляции: воздуховоды от печей, разводящие теплый воздух по углам помещения, и вытяжные каналы под потолком, выходящие наружу. Ничего сложного, даже крепостные плотники справились бы.

— Видите, — объяснял я Соколову, — теплый воздух от печки по этим каналам пойдет в дальние углы. А здесь, наверху, устроим вытяжение. Плохой воздух будет уходить на улицу.

— А откуда свежий поступать будет?

— Вот отсюда, — я указал на нижнюю часть схемы. — Небольшие отверстия в стенах, но не прямо, а с поворотом, чтобы сквозняка не было.

Соколов внимательно изучал чертеж:

— Хитро измышлено… А воду как подавать намерены, господин капитан?

Я перевернул лист и начал рисовать вторую схему. Деревянные трубы от колодца, проложенные под землей, чтобы не замерзали. Простейшие краны в каждой палате. Система слива для грязной воды…

— Если воду подвести прямо в палаты, — объяснял я, увлекаясь, — санитарам не придется таскать ведра. А для нечистот можно устроить особые места с промывкой…

— Господин капитан, — прервал меня осторожный голос, — позвольте взглянуть на ваши чертежи.

Я поднял голову и увидел Елизавету Петровну. Она стояла рядом со столом, и в ее серо-голубых глазах читалось нескрываемое изумление.

— Простите, не хотела подслушивать, — сказала она, — но не могла не заметить… Какие необычные идеи. И чертежи… они поразительно подробны.

Сердце мое екнуло. Неужели я выдал себя? Современный инженер никогда бы не смог так легко и быстро набросать подобные схемы, не имея соответствующего опыта…

— Это просто… наблюдения, — пробормотал я. — В академии нас учили думать о практических вещах…

— В академии учат фортификации, — спокойно заметила Елизавета Петровна, — а не гражданскому строительству. Откуда у вас такие познания в области… как вы это назвали… вентиляции?

Вопрос повис в воздухе, как дамоклов меч.

Я медленно отложил карандаш и поднялся со стула, стараясь придать лицу выражение легкой иронии:

— Сударыня, вы льстите моим скромным познаниям. Всякий, кто имел несчастье жить в казармах и наблюдать, как устроен солдатский быт, невольно задумывается о способах его улучшения. А что до чертежей… — я слегка пожал плечами, — в Николаевской академии нас учили не только копать траншеи, но и мыслить.

Елизавета Петровна внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь разгадать какую-то загадку, но промолчала.

— Алексей Петрович, — обратился я к лекарю, — не соблаговолите ли проводить меня к Василию Порфирьевичу? Полагаю, следует испросить дозволение, прежде чем предлагать какие-либо усовершенствования.

— Слушаюсь, господин капитан, — поклонился Соколов. — Только предупреждаю: его высокоблагородие не жалует никаких перемен. Человек старой закалки.

Мы направились к кабинету главного лекаря, расположенному в отдельной пристройке к основному зданию госпиталя. Елизавета Петровна проводила нас взглядом, и мне показалось, что в этом взгляде было больше любопытства, чем следовало бы.

Василий Порфирьевич Беляев принял нас в небольшой комнате, заставленной медицинскими инструментами и книгами. Человек лет шестидесяти, с седой бородой и строгими глазами, он носил чин штаб-лекаря и имел репутацию врача опытного, но крайне консервативного.

— Господин капитан, — произнес он, не поднимаясь из-за стола, — Алексей Петрович доложил, что вы желаете со мной побеседовать. Слушаю вас.

Тон был официальным, почти холодным. Видно, что Беляев привык держать дистанцию с пациентами, даже если те офицеры.

— Ваше высокоблагородие, — начал я почтительно, — осмеливаюсь предложить некоторые скромные улучшения в устройстве госпиталя. Полагаю, они могли бы способствовать скорейшему выздоровлению больных.

Беляев поднял брови:

— Улучшения? А что, по-вашему, в нашем госпитале устроено неправильно?

Вопрос был явно провокационным, но я приготовился к нему:

— Отнюдь не неправильно, ваше высокоблагородие. Просто… в ходе службы в различных местах империи мне доводилось наблюдать разные способы устройства казарм и лазаретов. И некоторые приемы показались достойными внимания.

— И что же это за приемы? — недоверчиво спросил Беляев.

Я развернул свои чертежи на его столе:

— Система проветривания палат, ваше высокоблагородие. Видите, теплый воздух от печей разводится по всему помещению, а затхлый удаляется через вытяжные каналы.

Главный лекарь едва взглянул на схемы:

— Капитан, у нас госпиталь, а не какой-нибудь столичный особняк. Мы лечим людей проверенными способами, а не занимаемся архитектурными фантазиями.

— Но ваше высокоблагородие, — осторожно возразил я, — плохой воздух способствует распространению болезненных миазмов…

— Миазмы! — фыркнул Беляев. — Молодой человек, я тридцать лет практикую медицину. Знаю, что вредно, а что полезно. А вы предлагаете мне переделывать весь госпиталь по каким-то инженерным выдумкам.

Я понял, что прямой подход не действует. Нужен другой аргумент, более сильный и понятный для человека его склада.

— Ваше высокоблагородие, — произнес я, понизив голос, — позвольте задать нескромный вопрос. А что, если вышестоящее начальство поинтересуется, почему в нашем госпитале смертность выше, чем в петербургских?

Беляев насторожился:

— О чем вы толкуете?

— Война окончена, — продолжал я тем же тоном. — Скоро начнутся проверки, ревизии. Будут сравнивать показатели разных госпиталей. И если окажется, что где-то больные выздоравливают быстрее… Вопросы могут возникнуть самые неприятные.

Лицо главного лекаря помрачнело. Очевидно, мысль о возможных неприятностях с начальством его серьезно встревожила.

— А вы полагаете, что ваши нововведения могут улучшить статистику?

— Уверен в этом, ваше высокоблагородие. В чистом, проветриваемом помещении раненые выздоравливают быстрее. Это проверенный факт. — Я слегка наклонился к нему через стол. — А представьте, приезжает инспекция из Петербурга, видит образцовый порядок, низкую смертность… Кто получит благодарность? Кого отметят к награде?

В глазах Беляева мелькнула алчность. Награды, отличия, продвижение по службе, вот что действительно его волновало.

— Хм… — протянул он, разглядывая чертежи с новым интересом. — А сколько времени потребуется на эти усовершенствования?

— Начать можно с одной палаты, ваше высокоблагородие. В качестве опыта. Если результаты окажутся хорошими, распространим на весь госпиталь. А если нет… — я пожал плечами, — просто вернем все как было.

— И много ли это будет стоить?

— Самые простые материалы. Доски, жесть для воздуховодов… Работать могут выздоравливающие солдаты, им полезно будет двигаться.

Беляев долго молчал, изучая схемы. Наконец произнес:

— Хорошо. Попробуем в третьей палате, там больные не слишком тяжелые. Но с условием. При первых признаках ухудшения все прекращаем. И никому ни слова о том, чья это была идея, пока не увидим результаты.

— Конечно, ваше высокоблагородие, — поклонился я. — Буду крайне осторожен.

— И еще одно условие, — добавил главный лекарь, пристально глядя на меня. — Работы будете вести под наблюдением доктора Струве. Он человек толковый, немецкая аккуратность. Проследит, чтобы не наделали глупостей.

— Слушаюсь!

Выходя из кабинета, я едва сдерживал улыбку. Первый шаг сделан. Теперь главное не подвести и действительно добиться улучшений. Иначе о дальнейших экспериментах можно забыть навсегда.

Глава 4

Начало работ

Утром следующего дня, когда солнце едва пробилось сквозь затянутые дымкой окна госпиталя, я отправился на поиски людей, способных воплотить мои замыслы в жизнь. Дело это оказалось куда более затейливым, нежели представлялось накануне.

Хозяйственные службы госпиталя размещались в длинном деревянном бараке позади главного корпуса. Здесь, среди мешков с овсом и штабелей дров, царствовал интендант поручик Николай Семенович Жуковский, человек тучный, благодушный и крайне подозрительный ко всяким нововведениям.

— Мастеровых людей требуете, господин капитан? — переспросил он, не отрываясь от гроссбуха, где скрупулезно записывал расход керосина. — А на какую надобность, позвольте осведомиться?

— По распоряжению главного лекаря, — отвечал я уклончиво, — требуется произвести некоторые плотницкие работы в третьей палате.

Жуковский недоверчиво покосился на меня поверх очков:

— Хм… А не проще ли обратиться к городским подрядчикам? У нас тут люди больные, не до столярничества им.

— Работа несложная, — настаивал я. — К тому же выздоравливающим полезно движение. Доктора рекомендуют.

После четверти часа препираний интендант наконец соизволил провести меня по помещениям, где размещались служители различных специальностей. В углу столярной мастерской, устроенной в бывшем сарае, я обнаружил человека, который сразу привлек мое внимание.

Фельдфебель Василий Кузьмич Морозов, так представился он, вставая с низкой скамеечки, где строгал деревянную заготовку, производил впечатление мастера истинного. Лет сорока пяти, среднего роста, но крепко сложенный, с руками, покрытыми старыми шрамами от инструментов. Лицо обветренное, с густыми русыми усами и внимательными серыми глазами.

— Честь имею явиться, ваше благородие, — произнес он, вытирая ладони о кожаный фартук. — Чем могу служить?

— Василий Кузьмич, — обратился я к нему, разворачивая свои чертежи на верстаке, — требуется выполнить особенную работу. Вот, изволите видеть…

Морозов наклонился над бумагой, и я заметил, как его глаза внимательно следят за линиями чертежа. В отличие от многих военных, он явно умел читать технические схемы.

— Воздуховоды, стало быть, — пробормотал он, проводя пальцем по изображению. — От печки к углам палаты… А это что за каналы наверху?

— Для вытяжения плохого воздуха, — объяснил я. — Видите, теплый воздух пойдет снизу, а затхлый будет уходить через верхние отверстия.

Фельдфебель долго изучал схему, изредка качая головой. Наконец выпрямился и посмотрел на меня с нескрываемым любопытством:

— Хитро придумано, господин капитан. Только скажите по совести, где вы такому научились? В академии небось подобного не преподают?

— До службы довелось поработать с разными мастерами, — уклончиво ответил я. — Кое-что перенял.

— А-а, — протянул Морозов, и в его голосе послышалось понимание. — Сами из мастеровых выходите? Потом в офицеры произведены?

Я не стал его разубеждать. В николаевской армии изредка случались подобные карьеры, и такое объяснение выглядело правдоподобно.

— Что же, — продолжал фельдфебель, — дело стоящее. Только вот беда, материалу понадобится много. Доски, жесть для воздуховодов, гвозди… А главное, людей надобно подобрать толковых.

— А есть такие?

Морозов задумчиво огладил усы:

— Есть трое молодцов из выздоравливающих. Егор Мартынов, сапер он, руки золотые. Семен Косых — столяр природный, до службы на мебельной фабрике работал. Да Иван Дуров, кузнечных дел мастер. Только вот…

— Что «только»?

— Да согласятся ли они на такую работу? — Морозов понизил голос. — Они ведь не каторжники, офицер их принуждать не может. А дело новое, непривычное…

— Ну что же, — произнес я, сворачивая чертежи, — давайте познакомимся с этими мастерами. Авось удастся их убедить.

Морозов кивнул и повел меня через двор к длинному деревянному строению, где размещались выздоравливающие. По пути он рассказывал о каждом из троих:

— Егор-то парень смышленый, из костромских. В саперах три года прослужил, знает толк во взрывчатке и земляных работах. Семен, тот вовсе особенный, из петербургских мастеровых. Говорят, у графа Строганова мебель делал, покуда в рекруты не угодил. А Иван… — фельдфебель усмехнулся, — тот силен как бык и упрям как осел. Но коли за дело возьмется, горы своротит.

В казарме мы застали всех троих за картами. Играли в дурака на пуговицы, оживленно переговариваясь и покрикивая друг на друга с той бесцеремонностью, какая свойственна простым солдатам в часы досуга.

— Смирно! — гаркнул Морозов. — Господин офицер!

Солдаты вскочили и вытянулись по стойке «смирно», карты посыпались на пол. Я жестом дал команду вольно и внимательно оглядел каждого.

Егор Мартынов, парень лет двадцати пяти, невысокий, но жилистый, с быстрыми темными глазами и проворными движениями. Лицо смуглое, обветренное, руки в мелких шрамах и ссадинах, какие бывают у людей, привыкших к опасной работе.

Семен Косых оказался полной противоположностью, высокий, белокожий, с тонкими пальцами и внимательным взглядом. Даже в солдатской рубахе он выглядел интеллигентно, что выдавало его городское происхождение.

Иван Дуров же был настоящим богатырем, широкоплечий, с могучими руками и добродушным лицом, украшенным рыжеватой бородой. В его маленьких голубых глазах читалась детская непосредственность.

— Братцы, — обратился я к ним, стараясь говорить просто, без офицерского тона, — есть дело. Работа не тяжелая, но требующая сноровки. Охотники найдутся?

Солдаты переглянулись. Первым осмелился заговорить Семен:

— А что за работа будет, ваше благородие? И… какая за нее плата положена?

— Плата? — я задумался. Денег у меня практически не было, жалованье капитанское — гроши, да и то большей частью задерживалось. — Плата будет особенная. Во-первых, дополнительный паек. Во-вторых, освобождение от нарядов по госпиталю. А в-третьих… — я понизил голос, — работаете для своих же товарищей. Для тех, кто лежит в палатах и мучается.

Егор сдвинул брови:

— А как это понимать, ваше благородие?

Вместо ответа я развернул на солдатском столе свои чертежи. Трое мастеров склонились над бумагой с тем особенным вниманием, какое проявляют люди, понимающие толк в техническом деле.

— Видите, — объяснял я, проводя пальцем по схеме, — в палатах воздух затхлый. Люди задыхаются, болезни от этого хуже идут. А если устроить вот такие каналы…

— Чтоб теплый воздух ходил, а плохой вытягивался, — понимающе кивнул Семен. — Дело разумное.

Иван, который до сих пор молчал, вдруг заговорил низким, густым голосом:

— А Васька-то наш что скажет? — Он кивнул на Морозова. — Он у нас главный мастер.

Фельдфебель усмехнулся:

— Я-то согласен. Дело хорошее. Только вот сумеем ли управиться? Работа тонкая, аккуратности требует.

— Сумеем! — горячо воскликнул Егор. — Чего тут сложного? Доски подогнать, каналы проложить… Семен у нас мастер первый сорт, а я в саперах не зря служил.

— А материал где брать будем? — практично спросил Семен.

— Материал будет, — заверил я, хотя толком не знал, где его раздобыть. — Главное — ваше согласие.

Солдаты снова переглянулись, и я почувствовал, как между ними происходит немой разговор, понятный лишь людям, которые долго служили вместе.

Наконец Егор произнес:

— Согласны, ваше благородие. Когда начинать изволите?

— Завтра с утра, — ответил я, сворачивая чертежи. — Только сначала надобно материал заготовить да третью палату освободить.

— А больных куда девать будем? — поинтересовался практичный Семен.

— Временно разместим в других палатах. Доктор Струве уже договаривается, — соврал я, мысленно отметив, что это надо срочно обсудить с немцем.

Морозов почесал затылок:

— Досок понадобится аршин сорок, не меньше. Жести для воздуховодов — пуда четыре. Гвоздей разного калибра… Где брать-то станем?

— У интенданта попросим, — уверенно произнес я, прекрасно понимая, что поручик Жуковский скорее повесится, чем добровольно выдаст столько материала.

— Ха! — хмыкнул Иван. — Жуковский-то? Он и на гроб родной матери досок не даст.

— А вот мы его и не спросим, — усмехнулся Егор с саперской хитростью. — У меня есть приятель, унтер-офицер Петька Крылов. Он в интендантской команде служит, ключи от складов имеет…

— Тихо! — одернул его Морозов. — При офицере о таких делах не говорят.

Я сделал вид, что ничего не слышал. В николаевской армии процветало снабжение «по дружбе», и было бы наивностью надеяться на иные способы.

— Ну что же, — произнес я, поднимаясь, — до завтра, братцы. Рано утром за работу.

Оставшуюся часть дня я провел в хлопотах по организации предстоящих работ. Первым делом отыскал доктора Струве, который осматривал больных во второй палате.

— Карл Иванович, — обратился я к нему, дождавшись окончания обхода, — завтра начинаем переоборудование третьей палаты. Больных нужно временно перевести.

Струве кивнул:

— Я уже подумал об этом. Двоих тяжелых переведем сюда, во вторую палату. Остальных разместим в первой, там будут свободные койки после… — он не договорил, но я понял: после смертей.

— А сколько времени потребуется на работы?

— Дня четыре-пять, не больше. Главное, не торопиться и все делать аккуратно.

К вечеру я окончательно удостоверился в том, что предстоящее дело будет непростым. Елизавета Петровна, которую я встретил в коридоре, поинтересовалась:

— Александр Дмитриевич, правда ли, что завтра начинается переустройство палаты?

— Правда, — подтвердил я. — А что, есть возражения?

— Напротив, — в ее глазах мелькнуло любопытство. — Мне интересно посмотреть, как ваши теоретические выкладки воплотятся на практике.

В ее тоне слышался вызов, и я не мог отделаться от ощущения, что эта необычная женщина намерена внимательно следить за каждым моим шагом.

Следующий день начался с неприятностей. Едва рассвело, как ко мне явился взволнованный Морозов:

— Беда, господин капитан! Интендант пронюхал про наши планы. Жуковский материал выдавать отказывается, говорит, нет письменного распоряжения от главного лекаря.

Я поспешил к Беляеву, но застал его в самом дурном расположении духа. Василий Порфирьевич расхаживал по кабинету, размахивая руками:

— Капитан! Что за самоуправство? Интендант жалуется, что вы требуете материалы без надлежащих документов! Как это понимать прикажете?

— Ваше высокоблагородие, — попытался я оправдаться, — вчера же договорились…

— Договорились попробовать, а не переворачивать весь госпиталь! — рассердился главный лекарь. — Оформите должным образом требование, подпишу. Но чтобы все по инструкции!

Час ушел на составление бумаг, еще полчаса — на получение материалов от недовольного Жуковского. А когда мы наконец добрались до третьей палаты, там нас ожидало новое испытание.

Больные, которых следовало перевести, категорически не желали покидать привычные места. Старший из них, отставной унтер-офицер с перевязанной ногой, заявил решительно:

— Нашему брату и так житья нет, а тут еще с места на место таскают! Да и зачем вся эта суета? Лежали же как-то, и ничего!

Пришлось долго объяснять, что перемены будут к лучшему, что потом они вернутся в более удобную палату. Струве помогал уговаривать, обещая дополнительные порции лекарств и лучший уход.

Когда палата наконец опустела, мои помощники принялись за работу с тем рвением, какое свойственно русскому человеку, взявшемуся за дело всерьез.

Морозов командовал, как опытный прораб:

— Семен, бери пилу, начинай доски под воздуховоды готовить! Иван, тебе печку обследовать надо, откуда каналы вести будем. Егор, помогай мне балки под потолком промерить!

Я не остался стоять в стороне. Сняв мундир и засучив рукава рубашки, взялся за рубанок. Первые же движения показали, что руки помнят навыки, хотя и не совсем те, что нужны. В XXI веке я работал с электроинструментом, а здесь приходилось больше полагаться на мускульную силу и сноровку.

— Гляди-ка, — удивленно произнес Иван, наблюдая, как я строгаю доску, — господин офицер, да вы настоящий мастер! Рука-то как идет!

— Говорил же, что из мастеровых выходит, — кивнул Морозов. — Видать, смолоду научился.

Работа закипела. Морозов, как истинный мастер, сразу взял командование на себя и принялся распределять обязанности с толком знающего человека.

— Семен, твое дело — воздуховоды, — указал он на груду досок. — Короба делай по чертежу, только не забывай: стыки должны быть плотными, чтоб воздух зря не уходил. Иван, мы с тобой займемся проходами в стенах. А Егор пусть пока балки промеряет, где вытяжные каналы крепить станем.

Я взялся за самую ответственную часть работы, изготовление соединительных элементов. От их качества зависело, будет ли система работать как надо или превратится в обычную груду досок.

Семен оказался действительно первоклассным мастером. Его тонкие, почти женские пальцы управлялись с пилой и стамеской так ловко, что доски словно сами собою складывались в аккуратные короба. Работал он молча, лишь изредка щурился, проверяя точность распила.

— Откуда такая сноровка, Семен? — поинтересовался я, наблюдая, как он подгоняет детали без единой щели.

— Да на фабрике у Гамбса учился, ваше благородие, — ответил он, не отрываясь от работы. — Там немцы работали, строгие были. Говорили: «Русский мастер должен быть лучше немецкого, иначе зачем он нам нужен?»

Иван тем временем орудовал в углу палаты, где требовалось пробить отверстие в стене для подачи свежего воздуха. Богатырская сила его просто поражала, он выбивал кирпичи зубилом и молотом, работая с размеренностью хорошо отлаженной машины.

— Осторожнее, Ваня! — предупредил Морозов. — Стену-то не разрушь!

— Не беспокойтесь, дядя Вася, — хрипловато отозвался кузнец, вытирая пот со лба. — Я стены чувствую. Где можно бить, где нельзя.

Егор лазал под потолком, как обезьяна, отмечая места крепления для вытяжных каналов. Сказывалась саперная сноровка, он безошибочно находил самые прочные балки и определял, куда можно сверлить, не ослабляя конструкцию.

— Господин капитан, — окликнул он меня сверху, — а не много ли отверстий получается? Вдруг потолок ослабнет?

— Правильно думаешь, — одобрил я. — Но видишь, в каком направлении идут балки? Если сверлить между ними, нагрузка распределится равномерно.

К полудню работа приняла организованный характер. Каждый знал свое дело и выполнял его без понуканий. Я же метался между всеми участками, то подсказывая Семену, как лучше соединить короба, то помогая Ивану выбрать правильный угол для отверстия.

Более всего меня поражало, как быстро мои руки вспомнили навыки работы с деревом. Конечно, это далеко не те навыки, которыми обладал Александр Воронцов.

Офицер и дворянин едва ли умел строгать и пилить. Но каким-то чудесным образом знания Дмитрия Короткова сочетались с памятью этого тела, и получалось нечто совершенно новое.

— Смотрите, — сказал я, показывая Морозову, как правильно скреплять элементы воздуховода, — если делать соединение вот так, внахлест, то воздух не будет завихряться в углах.

Фельдфебель внимательно изучил мой способ и опять подозрительно сощурился на меня:

— А это вы где подсмотрели, господин капитан? Тоже в академии? Больно хитро придумано.

— Сам дошел, — ответил я уклончиво. — Если воздух течет, как вода, то и препятствий ему создавать не следует.

После обеда к нам заглянул доктор Струве. Увидев меня с рубанком в руках, он удивленно поднял брови, но ничего не сказал. Зато внимательно осмотрел уже готовые части системы.

— Любопытно, — пробормотал он, заглядывая внутрь воздуховода. — А как вы рассчитали сечение каналов?

Вопрос коварный. Я не мог объяснить ему законы аэродинамики, неизвестные в 1856 году, но и отмалчиваться было нельзя.

— Опытным путем, — ответил я. — Если сечение слишком малое, воздух пойдет медленно. Если большое, тяги не хватит. Надо найти середину.

— Разумно, — кивнул Струве. — А откуда уверенность, что система будет работать?

— А вот это мы завтра и проверим, — сказал я, указывая на почти готовые воздуховоды. — Истина проверяется делом.

К вечеру основные элементы системы были готовы. Семен закончил воздуховоды, Иван пробил все необходимые отверстия, Егор подготовил места крепления под потолком. Морозов с удовольствием оглядел проделанную работу:

— Что ж, завтра начнем сборку. Глядишь, к вечеру и закончим.

Солдаты были довольны. Работа оказалась не такой уж тяжелой, а главное — интересной. Каждый чувствовал, что участвует в деле необычном и важном.

— А что, господин капитан, — спросил Егор, укладывая инструменты, — если наша затея получится, может, и в других палатах такое устроим?

— Посмотрим, — ответил я осторожно. — Сначала надо проверить, как оно работать будет.

Но в душе я был почти уверен, что система заработает. Законы физики одинаковы что в XIX веке, что в XXI. А значит, завтра Севастопольский госпиталь получит первую в России систему принудительной вентиляции.

Вечером, когда солдаты разошлись, я остался один в опустевшей палате. В углу громоздились готовые воздуховоды, на полу валялись стружки и опилки, в воздухе стоял запах свежего дерева.

И мне вдруг подумалось: а что, если это только начало? Что, если знания XXI века могут действительно изменить Россию XIX столетия?

Глава 5

Первые результаты

Утро следующего дня принесло с собой ту особенную суету, которая случается, когда дело подходит к решающему моменту. Мои мастера явились ни свет ни заря, полные решимости завершить начатое.

— Сегодня должно свершиться самое главное, — наставлял я их, пока Морозов раскладывал инструменты. — Сборка должна быть точной. Один неплотный стык, и вся система работать не будет.

Семен уже примерял первый воздуховод к отверстию в печке:

— Сидит как влитой, ваше благородие. Только вот заслонку надо приладить, чтоб тягу регулировать.

— Правильно думаешь, — одобрил я. — Иван, у тебя жесть есть?

Кузнец кивнул и принялся вырезать из листового железа небольшую заслонку. Работал он с той основательностью, какая свойственна людям, привыкшим к тяжелому труду, каждый удар молотка был точным и сильным.

Монтаж системы оказался делом еще более сложным, чем изготовление деталей. Воздуховоды нужно не просто установить, а подогнать так, чтобы все соединения были герметичными, а углы поворотов не создавали излишнего сопротивления.

— Егор, подними этот конец повыше! — командовал Морозов, придерживая тяжелый деревянный короб. — Семен, где у тебя скобы для крепления?

Я лез под потолок вместе с Егором, проверяя каждое соединение. Высота изрядная, да еще балки старые, скрипучие, но обезьянья ловкость товарища вселяла уверенность.

— Вот тут, господин капитан, стык неплотный получается, — показал он на место соединения двух элементов. — Щель маленькая, а воздух через нее уйдет.

— Правильно заметил, — похвалил я. — Семен, принеси пакли, щель проконопатим.

К полудню мы собрали основную часть системы. Воздуховоды тянулись от печки к дальним углам палаты, а под потолком зияли отверстия вытяжных каналов. Оставалось проверить, как все это будет работать.

— Ну что, братцы, — произнес я торжественно, — пора испытывать наше творение. Иван, растопи печку как следует. Посмотрим, пойдет ли воздух куда надо.

Кузнец загрузил топку дровами и раздул пламя. Вскоре печка затрещала, и по помещению начало распространяться долгожданное тепло. Но самое главное впереди, меня мучал вопрос, заработает ли вентиляция?

— Семен, потихоньку открывай заслонку, — велел я. — Егор, смотри на вытяжные отверстия, есть ли тяга?

Столяр повернул самодельную заслонку, и я услышал тихое шипение. Воздух, как миленький, пошел по воздуховодам! Егор, привязавший к палочке клочок пакли, поднес его к вытяжному отверстию.

— Тянет! — радостно воскликнул он. — Ваше благородие, тянет как надо!

Система работала! Теплый воздух от печки распространялся по углам палаты, а затхлый поднимался к потолку и уходил наружу через вытяжные каналы. Впервые за многие месяцы в палате Севастопольского госпиталя появился свежий, чистый воздух.

— Чудеса! — покачал головой Морозов. — И в самом деле работает, как вы обещали.

— А я и не сомневался, — соврал я, хотя в душе тоже испытывал облегчение. Одно дело знать законы физики, другое — воплотить их в жизнь в реалиях XIX века.

Мое торжество было недолгим. В дверях палаты появились две фигуры, и выражения их лиц не предвещали ничего хорошего.

Старший ординатор Крупенников, сухой, желчный человек лет пятидесяти, он смотрел на наши новшества с нескрываемым возмущением. Рядом с ним стоял лекарь Петров, тучный и самодовольный, из тех, кто любит покритиковать чужие дела, не предлагая ничего взамен.

— Что здесь происходит? — резко спросил Крупенников. — Превратили лазарет в столярную мастерскую!

— Осмеливаюсь доложить, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие, — устраиваем систему вентиляции по распоряжению главного лекаря.

— Вентиляции! — фыркнул Петров. — Вот до чего дошли! Больницы в театры превращают!

— А между тем, — вмешался в разговор Крупенников, — пациентам от всей этой суеты только хуже. Пыль, стук, грязь… Это не лечение, а издевательство над страждущими.

Я почувствовал, как мои помощники насторожились. Солдаты привыкли подчиняться начальству, и критика старших врачей действовала на них угнетающе.

— Господа, — попытался я возразить, — система еще не закончена. А когда будет готова…

— Когда будет готова, здесь начнутся сквозняки! — перебил меня Петров. — Больные простудятся, горячка усилится. А кто отвечать будет? Вы?

В эту критическую минуту в палату вошел человек, которого я ожидал меньше всего. Это был полковник в безукоризненном мундире, с орденскими планками на груди и суровым лицом, явно привыкший к немедленному повиновению.

— Что здесь происходит? — спросил он властным голосом.

Крупенников и Петров мгновенно вытянулись:

— Полковник Энгельгардт! — пролепетал старший ординатор. — Не ожидали… то есть, какая честь…

— Отвечайте на вопрос, — сухо повторил полковник. — Что за работы ведутся в госпитале?

Крупенников замялся, не зная, как объяснить ситуацию. Петров и вовсе потерял дар речи.

А я понял, что настал момент истины. Либо мой проект получит поддержку, либо все кончится полным провалом.

— Позвольте доложить, господин полковник, — твердо произнес я, делая шаг вперед. — Капитан Воронцов. Устраиваем систему вентиляции для улучшения воздуха в палатах.

Энгельгардт внимательно оглядел помещение, заметив воздуховоды и вытяжные каналы:

— Любопытно. А кто автор проекта?

— Осмеливаюсь признаться, ваш покорный слуга.

— Инженер? — Полковник изучил мой мундир. — Да, вижу. А система работает?

— Господин полковник, — я по-прежнему сохранял спокойствие, — позвольте засвидетельствовать, нам действительно удалось создать нечто замечательное. Уже сейчас воздух в палате стал заметно чище.

— Понятно. — Энгельгардт продолжал испытующе смотреть на меня: — Ну что же, покажите, как работает ваша система.

Я продемонстрировал ему действие вентиляции, объяснил принципы воздухообмена, показал чертежи. Полковник слушал внимательно, изредка задавая вопросы, выдававшие в нем человека образованного.

— Интересно, — произнес он наконец. — А сколько времени потребуется на оборудование всего госпиталя?

— При наличии материалов и людей — недели две, господин полковник.

— Хм… — Энгельгардт задумался. — А какие ожидаются результаты?

— Снижение смертности от последующих заражений, — уверенно ответил я. — Более быстрое выздоровление раненых. Улучшение общего состояния больных.

Полковник долго молчал, обдумывая услышанное. Крупенников и Петров переминались с ноги на ногу, не решаясь возразить в присутствии высокого начальства.

— Хорошо, капитан, — наконец произнес Энгельгардт. — Заканчивайте работы в этой палате. Через неделю приеду посмотреть на результаты. Если они окажутся удовлетворительными, рассмотрим вопрос о распространении вашего опыта на другие военные госпитали.

С этими словами он повернулся и вышел, оставив нас в изумлении от такого поворота событий. Крупенников и Петров, потеряв всю надменность и высокомерие, тоже поспешили удалиться, бормоча что-то невразумительное.

— Ну и дела! — восхищенно произнес Егор. — Сам полковник одобрил!

Неделя пролетела удивительно быстро. Каждый день я наведывался в третью палату, словно садовник, проверяющий всходы долгожданных семян. И результаты превзошли самые смелые ожидания.

Уже на второй день больные начали замечать перемены. Старый унтер-офицер, который поначалу ворчал на переселение, первым обратился ко мне с благодарностью:

— Господин капитан, не знаю, что вы тут наколдовали, а дышать стало легче. И спится лучше, не такая духота, как в других палатах.

Доктор Струве, который навещал экспериментальную палату ежедневно, фиксировал изменения с немецкой педантичностью:

— Удивительно, Александр Дмитриевич, но температура у больных стабилизировалась быстрее обычного. А двое, которые страдали от лихорадки, идут на поправку гораздо активнее.

К концу недели даже скептически настроенный молодой лекарь Соколов вынужден был признать очевидное:

— Ваше благородие, не могу поверить собственным глазам! В третьей палате за всю неделю не умер ни один человек. А обычно… — он развел руками, — обычно двоих-троих хороним непременно.

В назначенный день полковник Энгельгардт явился точно в срок. На этот раз его сопровождал крайне взволнованный Василий Порфирьевич Беляев, который то и дело поправлял мундир и нервно покашливал.

— Ну что, Василий Порфирьевич, — обратился полковник к главному лекарю, входя в палату, — покажите результаты эксперимента вашего капитана.

Беляев, явно желая представить дело в самом выгодном свете, заговорил торопливо:

— Осмеливаюсь доложить, господин полковник, результаты превосходят всякие ожидания! Смертность в экспериментальной палате снизилась до нуля, больные выздоравливают быстрее…

— Не торопитесь, — остановил его Энгельгардт. — Хочу сам осмотреться.

Палата встретила его тишиной выздоравливающих людей. Больные лежали спокойно, без тех стонов и мечущихся движений, которые обычно сопровождают страдания. Воздух стал свежим, без примеси того тошнотворного запаха, что царил в других помещениях госпиталя.

— Доктор Струве, — позвал Энгельгардт немца, — ваше заключение как человека, непосредственно наблюдавшего за ходом эксперимента?

— Господин полковник, — начал Струве, открывая свои записи, — за прошедшую неделю в экспериментальной палате не зафиксировано ни одного случая госпитальной лихорадки. Температура у больных нормализовалась в среднем на два дня быстрее обычного. Жалобы на удушье и головные боли практически прекратились.

Полковник молчал, обходя койки и беседуя с больными. Наконец он подошел ко мне:

— Капитан, ваша система действительно работает. Теперь вопрос практический: сколько потребуется времени и средств на оборудование всего госпиталя?

Я сделал вид, что размышляю, хотя на самом деле уже давно заранее приготовил расчеты:

— Господин полковник, материалов потребуется: досок — восемьдесят аршин, жести — десять пудов, гвоздей — пуд с четвертью. На деньги это составит рублей двести серебром. Времени при нынешнем составе работников — месяц.

— Двести рублей… — задумчиво повторил Энгельгардт и взглянул на Беляева. — Немалая сумма для госпитального хозяйства.

Главный лекарь заметно побледнел:

— Господин полковник, осмеливаюсь доложить… Годовой бюджет нашего госпиталя на хозяйственные нужды составляет всего триста рублей. И тот уже расписан до последней копейки…

— Понятно, — кивнул полковник. — А резервных средств нет?

— Увы, нет, господин полковник. После окончания войны финансирование сокращено. Едва хватает на самое необходимое.

Энгельгардт нахмурился:

— Получается непорядок. Система работает, результаты очевидны, но внедрить ее невозможно из-за отсутствия средств.

— Осмеливаюсь заметить, господин полковник, — вмешался Струве, — что на лекарства для одного только случая госпитальной лихорадки тратится до пяти рублей. А если система предотвратит хотя бы сорок таких случаев…

— Логично, — согласился полковник. — Но деньги нужны сейчас, а экономия будет видна потом. Классическая проблема любых нововведений.

Беляев переминался с ноги на ногу, явно мучаясь от неловкости ситуации:

— Господин полковник, может быть, обратиться к военному министру с ходатайством о дополнительном финансировании?

— Василий Порфирьевич, — усмехнулся Энгельгардт, — вы представляете, сколько времени займет такая переписка? Месяцы, если не годы. А за это время сколько людей умрет от той же госпитальной лихорадки?

Я почувствовал, как радость от успеха сменяется горечью разочарования. Система работала, результаты оказались налицо, но бюрократические препоны грозили похоронить все начинание. Николаевская машина государственного управления не предусматривала быстрых решений, особенно когда речь шла о деньгах.

— Значит, все напрасно? — тихо спросил я, не в силах скрыть отчаяния.

Энгельгардт внимательно посмотрел на меня:

— Капитан, я не сказал, что дело безнадежно. Просто нужно искать нестандартные решения. В конце концов, если ваша система действительно так эффективна, найдутся люди, готовые в нее вложиться.

— Какие люди, господин полковник?

— Подумайте сами. Кто заинтересован в том, чтобы солдаты и офицеры выздоравливали быстрее? Кому выгодно иметь эффективную военную медицину?

Вопрос повис в воздухе. Беляев молчал, Струве задумчиво покусывал губу. А я понимал: полковник прав, но найти таких людей и убедить их вложить деньги в неизвестное новшество будет крайне непросто.

— Господин полковник, — произнес я, сделав шаг вперед, — позвольте предложить решение, которое не потребует изменения госпитального бюджета.

Энгельгардт поднял брови:

— Слушаю вас, капитан.

— Видите ли, — начал я, стараясь говорить уверенно, — наша система доказала свою эффективность. Значит, найдутся люди, заинтересованные в ее распространении. Прежде всего, те, кто сам прошел через госпитали и знает их недостатки.

— Продолжайте, — кивнул полковник.

— Офицерский корпус, господин полковник. Сколько наших товарищей лежало в лазаретах? Сколько видело, как гибнут раненые не от пуль, а от дурного воздуха? — Я почувствовал, как в голосе появляется искренняя страсть. — Если обратиться к офицерским собраниям с рассказом о результатах эксперимента…

— Хм, — задумчиво протянул Энгельгардт. — Подписка среди офицеров? Интересная мысль. А какую сумму вы рассчитываете собрать таким способом?

— При правильном подходе — рублей сто, господин полковник. Но этого недостаточно. Поэтому предлагаю второй путь — обращение к благотворительным обществам.

Беляев нервно откашлялся:

— Капитан, частные пожертвования в казенное учреждение требуют особых разрешений…

— Василий Порфирьевич, — перебил я, — а что, если оформить это не как пожертвование в госпиталь, а как финансирование конкретного проекта? Проекта по улучшению военной медицины?

— Объясните подробнее, — потребовал Энгельгардт.

— Например, существует «Общество попечения о раненых и больных воинах», — продолжал я, вспомнив немного сведений из истории. — Под покровительством великой княгини Елены Павловны. Такие организации имеют право финансировать новаторские проекты в области военной медицины.

— Но как убедить их в необходимости вложений? — спросил главный лекарь.

— Очень просто. Представить им подробный отчет с цифрами и фактами. За неделю эксперимента смертность в третьей палате составила ноль процентов против обычных пятнадцати. Срок выздоровления сократился в среднем на три дня. Если перевести это в деньги…

— Любопытно, — Энгельгардт наклонился ближе. — И во что это превратится?

— Экономия на лекарствах — тридцать рублей в месяц. Более быстрое выздоровление означает, что каждую койку можно использовать чаще, это еще сорок рублей условной экономии. Плюс снижение расходов на похороны… — Я делал быстрые подсчеты в уме. — В год госпиталь экономит не менее тысячи рублей. При первоначальных вложениях в двести.

— Впечатляюще, — кивнул полковник. — А как вы намерены представить проект благотворителям?

— С вашего разрешения, господин полковник, я готов выступить в офицерских собраниях Севастополя и Симферополя. Рассказать о системе, показать чертежи, продемонстрировать результаты. Офицеры сами видели ужасы госпитальной жизни, они поймут важность дела.

Беляев задумчиво покусывал губу:

— А что касается «Общества попечения»… Там ведь нужны связи, рекомендации…

— Они у нас есть, — уверенно ответил я. — Елизавета Петровна Долгорукова любезно согласилась помочь с составлением обращения к великой княгине. Ее семейство имеет влияние в столичных кругах.

— Долгорукова… — повторил Энгельгардт. — Это которая, родственница князя? Да, это серьезная поддержка. Но хватит ли одних рекомендаций?

— Не одних, господин полковник. К обращению приложим медицинские отчеты, чертежи системы, расчеты экономической эффективности. И еще пригласим представителей Общества лично осмотреть результаты эксперимента.

Полковник долго молчал, обдумывая предложение. Наконец произнес:

— Капитан, ваш план имеет логику. Но он требует времени и усилий. Готовы ли вы взять на себя организацию всего этого дела?

— Готов, господин полковник! — воскликнул я. — Более того, предлагаю действовать по двум направлениям одновременно. Пока я объезжаю офицерские собрания, Елизавета Петровна поможет подготовить обращение в Петербург.

— А если не удастся собрать нужную сумму? — спросил Беляев.

— Тогда начнем с малого, — ответил я. — Оборудуем еще одну-две палаты на собранные средства. Результаты заговорят сами за себя, и деньги на продолжение найдутся.

Энгельгардт кивнул:

— Разумно. Хорошо, капитан, даю вам месяц. Если за это время соберете хотя бы половину нужной суммы, поддержу ваш проект официально. Составлю рапорт в военное министерство о перспективном нововведении.

— Благодарю, господин полковник! — Я едва сдерживал радость. — Не подведу!

— А я распоряжусь, чтобы вам предоставили необходимые документы для выступлений, — добавил он. — Справки о результатах эксперимента, рекомендательные письма… Дело того стоит.

Беляев спросил:

— Господин полковник, а что если вышестоящее начальство спросит, откуда в госпитале взялись частные деньги?

— Василий Порфирьевич, — усмехнулся Энгельгардт, — а мы им честно ответим: от людей, которые заботятся о здоровье русских солдат больше, чем иная казенная контора. Думаю, такой ответ будет понятен любому разумному человеку.

С этими словами он направился к выходу, оставив нас в состоянии восторженного возбуждения. План был составлен, перспективы обозначены. Оставалось только превратить слова в дела.

Глава 6

За пределами госпиталя

Впервые за долгие недели госпитального заточения я переступил порог того мира, который некогда именовался героическим Севастополем. То, что предстало моим глазам, могло бы повергнуть в уныние любого, кроме разве что археолога, изучающего древние развалины.

Весенний ветер с моря нес запахи йода, гниющих водорослей и того особенного духа разрушения, который остается после больших сражений. Город лежал перед морем словно побитый великан.

Кое-где торчали обломки стен, кое-где зияли воронки от бомб, а между ними, как грибы после дождя, выросли временные постройки из досок и парусины.

Улица, по которой я шел к офицерскому собранию, некогда носила гордое имя Большой Морской. Теперь же от ее былого великолепия сохранились лишь отдельные здания, да и те основательно потрепанные неприятельскими снарядами.

Особняк адмирала Корнилова стоял без крыши, зато его окна аккуратно заложены кирпичом. В доме генерала Хрулева разместилась французская торговая контора. Над входом развевался трехцветный флаг, а у ворот сновали местные мальчишки, предлагавшие услуги переводчиков.

Но более всего поражала бухта. Там, где еще год назад гордо стояли линейные корабли русского флота, теперь торчали из воды мачты затопленных судов, словно кресты на морском кладбище.

«Двенадцать апостолов», «Святослав», «Храбрый», все эти корабли со славными именами покоились на дне, принесенные в жертву военной необходимости. А между ними сновали английские и французские пароходы, нагруженные товарами для восстановления города.

— Александр Дмитриевич! Батенька мой!

Я обернулся на знакомый голос и увидел Павла Мещерского, который направлялся ко мне с той стороны, где некогда высились укрепления Малахова кургана. Выглядел он куда лучше, чем в госпитальные дни. Рука зажила, лицо приобрело здоровый румянец, а в глазах снова появился тот веселый огонек, который я помнил по академическим временам.

— Павел! — обрадовался я. — Когда выписался?

— Да уж неделю как на свободе, — отвечал он, пожимая мне руку здоровой десницей. — А ты что, в город по делам? Или просто воздухом подышать вышел?

— По делам, — ответил я. — В офицерское собрание направляюсь. Есть один проект, хочу товарищам рассказать.

Мещерский заинтересованно поднял бровь:

— Проект? Какой такой? И где ты его взял, позвольте осведомиться?

Пока мы шли к зданию бывшего Дворянского собрания, одному из немногих, уцелевших после бомбардировок, я рассказал ему о системе вентиляции, о результатах эксперимента, о необходимости найти деньги для продолжения работ.

— Вот тебе и наш тихий инженерчик! — восхищенно покачал головой Павел. — А я-то думал, ты только чертежики рисовать умеешь. Оказывается, и дело настоящее затеял.

Мы миновали площадь, где когда-то стоял памятник адмиралу Ушакову. Сейчас на его месте красовалась куча строительного мусора, а рядом трудились артели каменщиков, судя по говору, местных татар. Они восстанавливали фундамент под какое-то новое здание, работая споро и весело, несмотря на мартовскую прохладу.

— А настроения в офицерской среде какие? — поинтересовался я. — Поддержат мою затею или пошлют подальше?

— Настроения… — Мещерский замялся. — Знаешь, Александр, народ у нас теперь какой-то особенный. С одной стороны, все понимают: надо что-то менять. Война показала наши недостатки слишком ясно. С другой стороны, боятся. Начальство не любит инициативы, а карьеру портить никто не хочет.

Мы свернули в переулок, где между развалин ютились временные лавчонки. Торговцы предлагали самый разнообразный товар, от английских консервов до трофейных французских сабель. Особенно бойко шла торговля спиртными напитками: портвейн из осажденных запасов, французский коньяк, английский виски. Видимо, желание забыться после пережитых ужасов было общим для всех жителей.

— Но вообще-то, — продолжал Мещерский, обходя лужу, — ребята готовы поддержать толковое дело. Особенно если это касается медицины. Все же через госпитали прошли, знают, что к чему.

— А денег у народа есть?

— У кого как. Иные еще жалованье военное не потратили, иные уже торговишкой занялись. — Он указал на лавочку, где продавали медали и ордена. — Видишь, поручик Засядко орден продает? Нужда заставила. А вон капитан Лебедев, тот, наоборот, на продаже трофеев разбогател.

Мы приближались к зданию собрания, большому каменному дому с колоннами, чудом уцелевшему среди всеобщего разрушения. Только крыша новая, из оцинкованного железа, да стены кое-где заделаны свежим кирпичом.

У входа толпились офицеры в потертых мундирах. Кто курил, кто о чем-то оживленно беседовал.

— Смотри, — шепнул мне Мещерский, — это все наши, севастопольские. Народ бывалый, но осторожный. Если сумеешь их убедить, считай, дело в шляпе.

Я оглядел собравшихся и узнал многие лица. Вот капитан Орлов из саперного батальона, с которым мы вместе строили укрепления на Малаховом кургане. Вот поручик Фролов, артиллерист, потерявший в боях левый глаз. Вот штабс-капитан Балонов, чья рота держала оборону на четвертом бастионе…

Все эти люди прошли через ад осады, видели смерть и страдания, знали цену человеческой жизни. Если кто и мог понять важность улучшения военной медицины, так это именно они.

— Ну что, батенька, — подбодрил меня Мещерский, — пора превращать мечты в реальность. Пойдем, представлю тебя как изобретателя и реформатора.

Я глубоко вздохнул морским воздухом, в котором смешивались запахи йода, дегтя и человеческого пота, и направился к входу в собрание.

Зал встретил меня дымным полумраком и гулом голосов. Длинная комната с высокими потолками, некогда украшенная лепниной и позолотой, теперь носила на себе следы военного времени. Люстра висела обмотанная тряпьем, стены кое-где заделаны грубыми заплатами, а вместо изящных кресел стояли простые деревянные скамьи.

За столами, покрытыми казенным сукном, расположились человек двадцать офицеров разных чинов и родов войск. Большинство курило, создавая в зале ту особенную атмосферу, которая бывает только в мужских заведениях военного времени. Запах табака смешивался с ароматом чая из самовара, стоявшего в углу на треножнике.

— Господа! — громко произнес Мещерский, входя следом за мной. — Представляю вам капитана Воронцова, того самого инженера, о котором я вам рассказывал.

Разговоры стихли, и на меня обратились внимательные, слегка усталые взгляды людей, переживших слишком многое. Я узнавал лица, кого-то по госпиталю, других по службе, но большинство мне знакомо лишь мельком.

— Господа, — начал я, разворачивая на столе свои чертежи, — хочу поделиться с вами опытом, который может спасти немало солдатских жизней.

Капитан Орлов, с которым мы вместе минировали французские подступы, наклонился над схемами:

— А это что такое, Александр Дмитриевич? Какие-то каналы…

— Система вентиляции для госпитальных палат, — объяснил я. — Видите, воздух от печки идет по воздуховодам в дальние углы, а затхлый поднимается к потолку и выходит наружу.

— И это работает? — недоверчиво спросил поручик Фролов, поправляя повязку на глазу.

— Работает, и весьма успешно. За неделю эксперимента в оборудованной палате не умер ни один человек. В тотвремя как обычная смертность — трое-четверо из двадцати.

В зале возник заинтересованный гул. Штабс-капитан Балонов встал со своего места:

— Позвольте осведомиться, капитан, сколько стоит устройство подобной системы?

— Для одной палаты рублей десять. Для всего госпиталя — двести.

— Двести рублей… — задумчиво повторил кто-то из задних рядов. — Сумма подъемная. А что от нас требуется?

Я почувствовал, что настроение аудитории благоприятное, и воодушевился:

— Собрать средства и показать начальству, что офицерский корпус способен на благородные дела. Мы защищали отечество оружием, теперь можем защитить его наукой.

— Правильные слова! — отозвался поручик из артиллерии. — Я готов дать пять рублей.

— И я тоже! — подхватил Орлов.

По залу прокатилась волна одобрения. Мещерский уже доставал записную книжку, готовясь записывать взносы, когда в дверях появилась фигура, мгновенно изменившая атмосферу собрания.

Полковник Клейнмихель, человек высокий, сухощавый, с холодными серыми глазами и тщательно завитыми усами, вошел в зал с видом человека, привыкшего к беспрекословному повиновению. Я знал его репутацию. Родственник влиятельного сановника, карьерист и консерватор, видевший крамолу в любом отступлении от заведенных порядков.

— Что здесь происходит? — спросил он ледяным тоном, оглядывая собравшихся.

Мещерский поспешил ответить:

— Наш товарищ делится опытом улучшения госпитального дела, господин полковник.

— Опытом? — Клейнмихель подошел к столу и едва взглянул на мои чертежи. — А кто разрешил проводить подобные собрания? И кто дал право собирать деньги среди офицеров?

В зале воцарилась тишина. Я почувствовал, как напряглись сидящие передо мной люди.

— Господин полковник, — осторожно начал я, — мы не собираем деньги, а обсуждаем возможность добровольных пожертвований на благое дело…

— Добровольных пожертвований! — презрительно фыркнул Клейнмихель. — Молодой человек, вы представляете, что такое самовольный сбор средств в армейской среде? Это нарушение дисциплины, это… — он сделал паузу для большего эффекта, — вольнодумство.

Слово прозвучало как удар хлыста. В николаевской России обвинение в вольнодумстве могло навсегда погубить карьеру.

— Позвольте, господин полковник, — вмешался капитан Орлов, — речь идет о спасении человеческих жизней…

— Речь идет о нарушении субординации! — резко оборвал его Клейнмихель. — О том, что молодые офицеры берут на себя несвойственные им функции. Есть начальство, есть положенные инстанции. Хотите улучшить госпитальное дело, тогда подавайте рапорт по команде.

— Но господин полковник, — попытался возразить я, — система уже опробована, результаты налицо…

— Капитан, — холодно произнес Клейнмихель, — вы забываете, с кем говорите. Я не обязан выслушивать лекции от младших по чину. Тем более, от людей, устраивающих самовольные сборища.

Воздух в зале стал густым от напряжения. Я видел, как некоторые офицеры отводят глаза, не желая связываться с неприятностями. Другие, наоборот, сжимают кулаки, но молчат, потому что спорить с полковником было себе дороже.

Именно в этот критический момент поднялся Мещерский. Лицо его было спокойным, но я заметил, как напряглись вены на его шее:

— Господин полковник, позвольте внести ясность в происходящее.

— Слушаю вас, поручик.

— Никакого самовольного сбора здесь не происходит, — произнес Мещерский твердым голосом. — Согласно статье сто двадцать третьей Воинского устава, офицеры имеют право делать добровольные пожертвования «на улучшение быта товарищей и облегчение участи нижних чинов». Что мы и намерены делать.

Клейнмихель нахмурился:

— Поручик, вы передергиваете. Речь в уставе идет о помощи семьям погибших, об устройстве солдатских школ…

— Речь идет об улучшении быта, господин полковник, — невозмутимо продолжал Мещерский. — А что может быть важнее для быта солдата, чем здоровый воздух в госпитале?

По залу прокатился одобрительный шепот. Я с восхищением смотрел на своего друга, он нашел именно тот аргумент, который мог обезоружить противника.

— К тому же, — добавил капитан Орлов, воодушевившись поддержкой, — полковник Энгельгардт уже ознакомился с проектом капитана Воронцова и дал ему положительную оценку.

— Энгельгардт? — Клейнмихель заколебался. Раз уж его коллега одобрил проект, спорить с представителем военно-медицинского ведомства было совсем ни к чему.

— Именно так, — подтвердил штабс-капитан Балонов. — Полковник лично осматривал экспериментальную палату и остался доволен результатами.

Клейнмихель понял, что ситуация выходит из-под контроля. Видно было, что он ищет способ сохранить лицо, перегруппироваться и одновременно отступить без потерь.

— В таком случае, — произнес он наконец, — господа офицеры вольны распоряжаться своими деньгами по собственному усмотрению. Но предупреждаю: любая деятельность должна вестись строго в рамках уставов и под контролем командования.

С этими словами он повернулся и направился к выходу. У самых дверей остановился и добавил, не оборачиваясь:

— И помните, господа, что инициатива дело похвальное, но дисциплина превыше всего.

Когда шаги полковника затихли в коридоре, зал словно ожил. Заговорили все разом, обсуждая происшедшее и выражая мнения о действиях Клейнмихеля.

— Да, заставил же он нас трепетать! — нервически засмеялся поручик Фролов. — Такой взгляд, как будто сейчас всех под арест отправит.

— А Мещерский молодец, — одобрительно кивнул Орлов. — Устав знает лучше самого Клейнмихеля.

— Что ж, господа, — обратился ко мне Балонов, — раз препятствия устранены, пора переходить к делу. Сколько нам нужно собрать?

Я разложил на столе свои расчеты:

— Рублей сто будет достаточно для начала. Остальное попробуем получить из других источников.

— Принимается! — заявил Мещерский, доставая кошелек. — Записывайте. Поручик Мещерский — десять рублей.

— Капитан Орлов — пять рублей, — присоединился сапер.

— Поручик Фролов — три рубля, — добавил артиллерист.

Один за другим офицеры называли суммы. Кто давал много, кто мало, но равнодушных не было. К концу собрания в записной книжке Мещерского значилось семьдесят восемь рублей, больше, чем я смел надеяться.

— Остальное доберем на следующей неделе, — заверил меня Балонов. — У меня есть знакомые в Симферополе, тоже заинтересуются.

Выходя из собрания, я чувствовал одновременно торжество и тревогу. Деньги собраны, поддержка росла, но появление Клейнмихеля показало, что у проекта есть серьезные противники. И если влиятельный полковник решит помешать делу, бороться с ним будет непросто.

— Не унывай, — подбодрил меня Мещерский, заметив мое настроение. — Главное, что начало положено. А Клейнмихель… таких людей надо просто переигрывать. Действовать быстрее, чем они успевают среагировать.

Мудрые слова. Но смогу ли я следовать этому совету, покажет ближайшее будущее.

* * *

Особняк Долгоруковых на Дворянской улице чудесным образом уцелел во время бомбардировок, хотя соседние дома превратились в руины. Двухэтажное здание с мезонином и колоннами у парадного входа сохранило тот величественный облик, который свойственен лучшим образцам провинциальной дворянской архитектуры.

В малой гостиной, обставленной мебелью красного дерева и украшенной семейными портретами, Елизавета Петровна принимала гостью, визит которой мог оказаться решающим для судьбы всего предприятия.

Графиня Евдокия Петровна Ростопчина, дама лет пятидесяти, с умными карими глазами и седыми волосами, уложенными по последней столичной моде, была весьма значительной фигурой в высшем свете. Вдова героя двенадцатого года, мать троих сыновей-офицеров, она имела связи не только в Петербурге, но и в Москве, где ее салон посещала вся интеллектуальная элита.

— Милая Елизавета Петровна, — говорила графиня, изящно держа фарфоровую чашку с чаем, — ваш рассказ о капитане Воронцове меня заинтриговал. Но скажите мне честно, не слишком ли смелый это план?

Елизавета осторожно отложила вышивание, над которым работала во время беседы:

— В каком смысле смелый, графиня?

— В том, дорогая моя, что любые технические новшества в наше время рассматриваются с подозрением. Особенно если они исходят от молодых офицеров. — Ростопчина понизила голос. — Мне доводилось слышать разговоры в столичных салонах. После войны многие винят в поражении именно недостаток консерватизма, избыток западных влияний.

— Но ведь система вентиляции — это не политика, а медицина, — возразила Елизавета.

— Милое дитя! — грустно улыбнулась графиня. — В России любое нововведение становится политикой. Тем более если оно касается армии.

Разговор прервал негромкий стук в дверь. Вошла горничная и доложила:

— Барыня, к вам секретарь тайного советника Бутурлина. Желает видеть графиню.

Ростопчина и Долгорукова переглянулись. Имя Бутурлина хорошо известно в консервативных кругах, старый сановник славился непримиримостью к любым переменам и одновременно влиянием на самые высокие сферы. А его секретарь, конечно же, полностью соответствовал повадками своему сюзерену.

— Проводите, — велела Елизавета, хотя и почувствовала внезапную тревогу.

Глава 7

Расширение проекта

В гостиную вошел человек средних лет, в безукоризненном чиновничьем сюртуке, с тщательно выбритым лицом и холодными глазами. Коллежский советник Борис Андреевич Зубов представился с церемонной вежливостью, напоминающей ползание змеи меж камней в пустыне.

— Графиня, сударыня Долгорукова, — начал Зубов с той особенной вкрадчивостью, которая свойственна опытным чиновникам, — его превосходительство тайный советник поручил мне осведомиться о состоянии дел по восстановлению города. Как известно, правительство намерено выделить значительные средства на возрождение Севастополя, и мнение местных влиятельных семейств весьма важно для выработки правильной политики.

Елизавета и графиня переглянулись. Подобные визиты в последнее время случались часто, столичные чиновники то и дело приезжали изучать ситуацию и составлять отчеты.

— Что именно интересует его превосходительство? — осведомилась Ростопчина.

— Прежде всего, он хотел бы поблагодарить за всемерную поддержку, оказываемую вами и вашим семейством. А еще выразить восхищение вашим самоотверженным уходом за страждущими солдатами. Как они, кстати, себя чувствуют? Как относятся к итогам конфликта? И еще интересно, не высказывают ли какого-либо недовольства? Может, критику? — Зубов достал записную книжку. — Особенно среди офицерского корпуса. Поражение в войне могло породить нежелательные настроения.

Можно было сделать обиженную физиономию и объявить о том, что Долгоруковы не шпионят для правительства. Но поскольку от Бутурлина многое зависело в проекте Воронцова, девушка сдержалась.

— Осмелюсь заверить, — ответила Елизавета спокойно, слегка прищурив глаза, — что никаких антиправительственных настроений я не наблюдаю. Офицеры озабочены восстановлением, лечением раненых…

— Лечением? — Зубов поднял голову, как гончая, почуявшая добычу. — А как обстоит дело с медицинским обслуживанием? Нет ли жалоб на организацию госпитального дела?

— Напротив, — с энтузиазмом ответила графиня, — там происходят весьма отрадные вещи. Знаете ли, один молодой офицер, капитан Воронцов, разработал замечательную систему улучшения воздуха в палатах. Результаты просто поразительные!

Зубов мгновенно насторожился:

— Систему? Какую систему? И откуда у капитана подобные знания?

Елизавета почувствовала, что разговор принимает нежелательный оборот, но отступать было поздно. Она добавила:

— Инженерную систему вентиляции. Капитан Воронцов — выпускник Николаевской академии, человек образованный…

— И где он почерпнул идеи для этой… системы? — голос чиновника стал холоднее. — Не из иностранных ли источников?

— Отнюдь! — поспешно заверила графиня. — Это плод его собственных размышлений и наблюдений.

Зубов отложил перо и внимательно посмотрел на собеседниц:

— Сударыни, имею честь довести до вашего сведения озабоченность его превосходительства подобными явлениями. Вполне возможно, что этот офицер увлекся новомодными тенденциями из западных держав и теперь намерен подать ходатайство в правительство о финансирования своих проектов.

Графиня Ростопчина напряженно выпрямилась в кресле:

— И что же в этом предосудительного, коллежский советник?

— Сударыня, — Зубов говорил тоном человека, объясняющего очевидные вещи, — Россия потерпела поражение в войне именно потому, что слишком увлеклась западными новшествами, забыв о собственных традициях. Его превосходительство полагает, что нам нужно не подражание иностранцам, а возвращение к проверенным временем методам. Кроме того, вы даже не представляете, сколько сейчас появилось подобного рода проходимцев, желающих, словно гнус, присосаться к вымени государства и питаться его финансами. И это в то время, когда казна совсем опустела!

— Но ведь улучшение медицинского обслуживания… — начала Елизавета.

— Улучшение? — перебил ее Зубов. — А кто сказал, что нашим госпиталям требуются улучшения? Русские богатыри всегда обходились без заморских выдумок. Чистый воздух, простая пища, молитва — вот что нужно для исцеления.

В голосе чиновника слышались нотки той казенной риторики, которая была столь привычна в николаевскую эпоху. Но за напыщенными словами крылась вполне конкретная угроза.

— Коллежский советник, — вмешалась графиня, — позвольте спросить, какие именно меры намерено предпринять начальство?

— Графиня, вопрос решается на самом высоком уровне. Возможно, будет издан циркуляр о недопустимости самовольных технических экспериментов в военных учреждениях. Возможно, виновные понесут дисциплинарную ответственность. — Зубов сделал многозначительную паузу. — Конечно, если влиятельные особы выскажут озабоченность подобной деятельностью, это будет принято во внимание.

Елизавета поняла, что ее пытаются запугать. Но одновременно чиновник предлагал и выход, отказаться от поддержки Воронцова в обмен на покой.

— А что, если эти… нововведения… представить в ином свете? — осторожно спросила графиня. — Не как подражание Западу, а как проявление национального изобретательского гения?

Зубов недоверчиво поднял бровь:

— Объясните вашу мысль, графиня.

— Видите ли, — Ростопчина говорила медленно, обдумывая каждое слово, — можно ведь подать дело так, что наш офицер, своими силами, без всякой иностранной помощи, создал систему превосходящую западные образцы. Разве это не повод для национальной гордости?

— Хм… — Зубов задумался. — Интересная точка зрения. Но как доказать превосходство над западными образцами?

— А очень просто, — подхватила Елизавета, почувствовав, что графиня нащупала правильный подход. — Пригласить иностранных медиков осмотреть результаты. Пусть сами убедятся в эффективности русских методов.

— И опубликовать их заключения в газетах, — добавила графиня. — Показать всей Европе, что наша наука способна на открытия.

Лицо чиновника постепенно прояснялось. Очевидно, идея превратить потенциальную крамолу в предмет национальной гордости пришлась ему по вкусу.

— Любопытный подход, — произнес он наконец. — Если действительно удастся доказать оригинальность и превосходство отечественной разработки… Его превосходительство любит все истинно отечественное.

— Тогда, может быть, стоит не препятствовать эксперименту, а наоборот, обеспечить ему поддержку? — предложила Елизавета.

— При условии правильной подачи, — уточнил Зубов. — Никаких ссылок на западный опыт, никакого принижения традиционных методов. Только прославление нашего ума и отечественной изобретательности.

Когда чиновник откланялся, графиня и Елизавета еще долго сидели молча, осмысливая происшедшее.

— Что вы думаете? — спросила наконец Долгорукова.

— Думаю, мы нашли способ обойти препятствие, — ответила Ростопчина. — Но теперь вашему капитану Воронцову придется быть крайне осторожным. Одно неверное слово, и его объявят либералом и западником.

— Как же тогда дать ход этому проекту?

— Будем ходатайствовать о поддержке, но в совершенно ином тоне. Не о заимствовании европейского опыта, а о торжестве нашего гения. — Графиня грустно улыбнулась. — Какие только маски не приходится надевать, чтобы пробить стену чиновничьего консерватизма!

Елизавета кивнула, понимая, что борьба за проект Воронцова только начинается. И вестись она будет не только в госпитальных палатах, но и в салонах, канцеляриях, в той невидимой сфере влияний и интриг, которая определяла судьбы любых начинаний в Российской империи.

* * *

Возвращался я в госпиталь уже за полдень, когда мартовский день начал клониться к концу, а над Севастопольской бухтой собирались тяжелые тучи, сулившие ночной дождь. На сей раз избрал я иной путь, нежели утром, через Городскую площадь и далее по Екатерининской улице, желая осмотреть те части города, которые еще не довелось видеть воочию.

Городская площадь встретила меня зрелищем деятельного восстановления. Здесь кипела работа.

Татарские каменщики разбирали завалы, складывая пригодный кирпич в аккуратные штабеля. Женщины с корзинами собирали щебень, а мальчишки таскали воду из временно устроенного колодца. Над всей этой суетой возвышались леса будущего здания, судя по размаху, местные власти затевали что-то основательное.

— Айда, айда! — покрикивал на рабочих десятник, смуглый крымский татарин в белой рубахе и широких шароварах. — Пока солнце не село, надо успеть!

Мимо меня скрипуче проехала телега, запряженная парой выносливых крымских лошадок. В кузове громоздились мешки с известью и цементом, товар явно заграничный, с клеймами французских фирм. Возница, пожилой грек в потертом картузе, ловко управлял лошадьми, объезжая ухабы и лужи.

По Екатерининской улице я шел меж рядов временных построек. Здесь разместился настоящий базар.

Торговцы всех национальностей предлагали самый разнообразный товар. Армянин в длинном халате продавал ковры и шелка, еврей в лапсердаке торговал книгами и письменными принадлежностями, а дородная гречанка расхваливала свои оливки и сыры.

— Купите леденцы! Сладкие леденцы! — кричала молодая девушка, державшая поднос с яркими конфетами. Лицо у нее круглое, добродушное, а в темных глазах светилась та особенная жизнерадостность, какая свойственна южанам.

Возле лавки с железными изделиями остановилась группа рабочих. Кузнец, молодец с могучими руками и закопченным фартуком, показывал им новые инструменты.

— Вот эта пила английская, — объяснял он, держа в руках блестящую ножовку. — Зубья особенные, сталь закаленная. За день работы сделает столько, сколько наша за три дня.

Один из покупателей, плотник в засаленной куртке, недоверчиво качал головой:

— А цена-то какая? Небось втридорога?

— Цена соответствующая качеству, — уклончиво отвечал кузнец. — Зато прослужит годы.

Я прошел дальше, миновав ряды лавочек, и вышел к тому месту, где некогда стояла церковь Святого Николая. От храма уцелела лишь колокольня, да и та с зияющими пробоинами в стенах.

Но вокруг руин уже кипела жизнь. Местный священник, молодой человек с добрым лицом и умными глазами, разговаривал с прихожанами о планах восстановления.

— Батюшка, — говорила ему старушка в черном платке, — а когда же службы начнутся? Душа-то просит…

— Терпение, матушка, — отвечал священник мягким голосом. — Уже договорились с подрядчиками. К Пасхе хотя бы придел восстановим.

Мимо них прошла похоронная процессия. Несколько человек несли простой деревянный гроб.

Провожающие шли молча, лишь изредка перекрестясь. Смерть в послевоенном Севастополе стала делом обыденным, но от этого не менее печальным.

Дальше дорога вела через то, что прежде называлось Дворянским кварталом. Здесь картина была особенно удручающей.

Разрушенные особняки стояли словно выбитые зубы. Кое-где в уцелевших флигелях теплились огоньки света. Новые жильцы приспосабливали остатки барских хором под свои нужды.

У одного такого дома я увидел вывеску: «Трактир 'Севастополь». Из открытых окон доносились голоса и звон посуды. Видимо, хозяин решил не дожидаться полного восстановления, а начать дело в том, что осталось от прежнего здания.

На углу улицы стояла группа отставных солдат. Они о чем-то оживленно спорили, размахивая руками. Один из них, сухощавый человек с седой бородой, говорил особенно горячо:

— А что нам теперь делать? Кто нас, калек, работать возьмет? Одна нога, рука нет, какой из меня работник?

— Эх, Степаныч, — отвечал ему товарищ, здоровенный детина с перевязанной головой, — не унывай ты так. Кто-нибудь да пристроит. Ежели поискать, всегда найдется добрый, понимающий.

Они не заметили проходящего офицера, а я поспешил свернуть в переулок, не желая вмешиваться в их разговор. Но слова эти тяжело легли на сердце. Сколько таких искалеченных войной людей будет бродить теперь по России, не зная, как прокормить себя и семьи?

Переулок вывел меня к небольшой площади, где размещался рынок. Торговля шла вовсю. Крестьяне из окрестных деревень продавали овощи, молоко, яйца. Рыбаки предлагали свежую черноморскую рыбу. А в углу площади расположились цыгане с лошадьми, видимо, торговали скотом.

— Бараний, говяжий, свиной! — выкрикивал мясник, быстро затачивая нож над тушами. — Мясо первой свежести!

Запахи были самые разнообразные, от аромата свежего хлеба до резкого духа рыбы и кожи. Все это смешивалось в один густой букет южного базара, такой непохожий на чопорную атмосферу столичных рынков.

Я купил у торговки булку черного хлеба и яблоко. Желудок напомнил о себе после долгой прогулки. Хлеб оказался грубоватым, но вкусным, а яблоко — сочным и сладким, видимо, из хороших крымских садов.

Солнце уже клонилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Пора возвращаться в госпиталь.

Последний отрезок пути проходил мимо военного кладбища. Здесь покоились те, кто не дожил до окончания войны. Ряды деревянных крестов тянулись до самого горизонта. На некоторых виднелись таблички с именами, на большинстве лишь полковые номера да даты смерти.

У одной из могил стояла женщина в черном. Она молилась, изредка утирая слезы платком. Не желая тревожить ее горе, я прошел стороной, но слова молитвы донеслись до меня:

— Упокой, Господи, душу раба Твоего Ивана… Прости ему грехи его, и даруй Царствие Небесное…

Вскоре показались знакомые стены госпиталя. У входа дежурил часовой, молодой солдат с винтовкой на плече.

Увидев офицера, он отдал честь. Я кивнул в ответ и вошел в здание, где меня встретил привычный запах карболки и лекарств.

В своей койке я устроился с тем облегчением, какое испытывает путник, добравшийся до ночлега после долгого перехода. Госпитальная палата встретила меня привычной тишиной. Больные либо спали, либо лежали молча, погруженные в свои мысли и страдания.

Достав из тумбочки потертую записную книжку Александра Воронцова, я принялся изучать записи прежнего хозяина этого тела. Страницы исписаны мелким, аккуратным почерком.

Расчеты жалованья, заметки о службе, адреса знакомых. Но более всего привлекли мое внимание планы на будущее, которые покойный, а теперь я, составлял еще до войны.

«По окончании службы в саперных частях, — читал я, — намерен подать прошение о переводе в инженерное ведомство. Россия нуждается в железных дорогах, мостах, фабриках. Инженер с военным опытом может принести пользу отечеству и на гражданском поприще».

Далее следовали более конкретные размышления: «Тульская губерния богата железной рудой, но заводы наши отстали от английских и французских. Можно ли применить новые способы выплавки? Изучить устройство доменных печей в Европе?»

И еще: «Московско-Рязанская железная дорога требует продолжения. Если удастся получить место в строительной комиссии, можно предложить улучшения в конструкции мостов и насыпей».

Планы эти показались мне на редкость подходящими для моих собственных намерений. Александр Воронцов мечтал о модернизации России, не подозревая, что в его теле теперь живет человек, знающий, как именно эта модернизация должна происходить.

Я перелистнул несколько страниц и наткнулся на запись, сделанную незадолго до отъезда в Крым: «Отец завещал имение в Тульской губернии. Оно заложено за долги и требует восстановления. Требует хозяйской руки и новых порядков. Может быть, стоит попробовать заняться им?»

Дальше шли более личные заметки: «Холостая жизнь начинает тяготить. По возвращении со службы следует подумать о женитьбе. Найти спутницу, разделяющую стремление к полезной деятельности. Не светскую красавицу, а женщину с умом и характером».

При этих словах в памяти всплыл образ Елизаветы Петровны Долгоруковой. Именно такую женщину имел в виду покойный Воронцов, образованную, деятельную, способную стать настоящей помощницей в серьезных делах.

Я закрыл записную книжку и стал размышлять о том, как соединить планы Александра Воронцова с знаниями Дмитрия Короткова. Главное преимущество моего положения заключалось в том, что я знаю будущее.

Крестьянская реформа начнется через пять лет. Железнодорожное строительство получит мощный толчок. Промышленная революция охватит Россию в шестидесятые годы.

Но можно ли ускорить эти процессы? Направить их в более разумное русло? Избежать тех ошибок, которые будут совершены в реальной истории?

Для начала следует завершить дела в госпитале. Система вентиляции — это лишь первый шаг, демонстрация возможностей. Если удастся добиться поддержки влиятельных лиц, можно будет перейти к более масштабным проектам.

Железные дороги — вот где можно применить современные знания с наибольшей пользой. Я помню принципы проектирования железнодорожных мостов, технологии укладки путей, конструкции паровозов. Если получить место в строительной комиссии…

Металлургия — еще одно перспективное направление. Бессемеровский процесс получения стали будет изобретен только через несколько лет, но основные принципы я знаю. А мартеновские печи… Химия чугуна и стали…

Мои мечтания прервал тихий стон с соседней койки. Я повернул голову и увидел того самого солдата, который еще неделю назад метался в горячке от заражения крови.

Глава 8

Палаты

Теперь солдат лежал спокойно, дыхание ровное, лицо хотя и бледное, но без той восковой желтизны, которая выдает близость смерти.

— Как дела, служивый? — тихо спросил я.

Солдат открыл глаза и с трудом повернул голову в мою сторону:

— А, господин капитан… Живой пока, — прохрипел он слабым голосом. — Рука вроде заживать начала. Доктор говорит, что опасность миновала.

— Рад слышать, — искренне ответил я. — Как тебя зовут?

— Сидор Петров, ваше благородие. Из Костромской губернии. В егерском полку служил.

— А что с рукой-то было?

— Да пуля французская задела. Рана вроде небольшая была, а потом загноилась, жар пошел… Думал, не выжить. А тут доктор какую-то новую процедуру применил, спиртом все промывал… И помогло, слава богу.

Значит, Струве действительно начал применять мой совет о дезинфекции! И результаты уже видны. Этот солдат живое доказательство того, что современные медицинские знания могут спасать жизни даже в условиях XIX века.

— Скоро домой отпустят? — поинтересовался я.

— Доктор говорит, еще недельки две полежать надо, а там можно и в отпуск по ранению, — Сидор попытался приподняться на локте. — А вы что же, господин капитан, тоже скоро выписываться будете?

Вопрос этот заставил меня задуматься. Действительно, чувствую я себя уже вполне здоровым.

Головные боли прошли, силы восстановились. Можно бы уже и покинуть госпиталь, вернуться к службе. Но пока проект вентиляции не завершен, уезжать нельзя. Нужно довести дело до конца, добиться внедрения системы во всех палатах.

— Скоро, Сидор, скоро, — ответил я уклончиво. — Дела еще есть незаконченные.

В палату вошел доктор Струве. Он двигался неспешно, с тем особенным вниманием к больным, которое отличает истинного врача от простого ремесленника. У каждой койки он останавливался, проверял пульс, осматривал повязки, тихо переговаривался с пациентами.

Дойдя до койки Сидора Петрова, немец особенно тщательно осмотрел заживающую рану.

— Превосходно, — пробормотал он, разворачивая повязку. — Воспаление почти прошло, края раны чистые, нагноения нет. Еще неделя, и можно будет снимать швы.

— Это все благодаря вашему новому способу лечения, доктор, — благодарно проговорил солдат.

— Не моему, а вот этого господина капитана, — Струве кивнул в мою сторону. — Это его идея — промывать инструменты и руки винным спиртом.

Он подошел к моей койке и присел на стул.

— Александр Дмитриевич, — начал он тихо, чтобы не тревожить других больных, — мне нужно с вами серьезно поговорить. Ваш метод дезинфекции дает поразительные результаты.

— Неужели настолько заметные?

— Судите сами. За последние пять дней я обработал таким способом четырнадцать больных с различными ранениями. Ни у одного не развилось заражение крови. А ведь обычно из четырнадцати как минимум трое-четверо получили бы осложнения.

Струве достал из кармана небольшую записную книжку и показал мне страницу с аккуратными записями:

— Вот, смотрите. Капрал Семенов — пулевое ранение бедра, обработка спиртом и тут же заживление без осложнений. Рядовой Козлов — осколочное ранение плеча, то же самое. И так далее.

— А что говорят другие врачи?

— Пока молчат, — Струве понизил голос. — Я действую осторожно, не афиширую. Но результаты говорят сами за себя. Старший ординатор Крупенников уже спрашивал, отчего у меня больные стали поправляться быстрее.

— И что вы ему ответили?

— Что стал внимательнее следить за чистотой. Он пока не придал этому значения, но скоро заметит закономерность.

Струве задумчиво потер переносицу:

— Александр Дмитриевич, я хочу заручиться вашим согласием на распространение этого метода на весь госпиталь. Официально, с разрешения главного лекаря.

— Боюсь, Беляев отнесется к этому скептически, — возразил я. — Он человек консервативный, не любит нововведений.

— Зато любит хорошую статистику, — усмехнулся немец. — А если показать ему цифры? Снижение смертности на тридцать процентов — это серьезный аргумент.

— Но ведь нужно будет объяснить, на чем основан метод. А я не могу сослаться на научную теорию, это ведь не моя сфера знаний…

— А и не нужно! — воодушевился Струве. — Мы представим это как развитие идей Игнаца Земмельвейса. Венский врач еще десять лет назад доказывал важность мытья рук хлорной известью. Правда, его не очень-то слушали, но статьи его публиковались.

— Земмельвейс… — повторил я, пытаясь припомнить. Но откуда? Пришлось выстрелить наугад. — Да, он работал с беременными, боролся с родильной горячкой.

— Именно! Мы скажем, что развиваем его подход, адаптируя для лечения ранений. Винный спирт доступнее хлорной извести, да и запах приятнее.

Струве наклонился ближе:

— Александр Дмитриевич, представьте: если внедрить этот метод во всех военных госпиталях России, сколько жизней можно спасти! Тысячи, десятки тысяч солдат и офицеров!

В его голосе звучала искренняя страсть ученого, увидевшего возможность принести пользу человечеству.

— Карл Иванович, — осторожно начал я, — а что, если Беляев потребует теоретического обоснования? Объяснения, почему спирт помогает?

— Я сейчас разрабатываю свое объяснение. Но время не терпит. Скажем, что спирт уничтожает миазмы, — быстро ответил Струве. — Вредные испарения, которые вызывают нагноение. Это соответствует принятым теориям, никого не удивит.

— А расход спирта? Василий Порфирьевич наверняка спросит, во что это обойдется госпиталю.

— Пустяки! — махнул рукой немец. — Для дезинфекции достаточно самого дешевого винного спирта. На весь госпиталь в месяц уйдет ведра два, не больше. А сэкономим на лекарствах для лечения осложнений во много раз больше.

Он поднялся и прошелся по палате, обдумывая детали. Сидоров следил за ним блестящими глазами, прислушиваясь к нашему разговору.

— Знаете что, Александр Дмитриевич? Давайте действовать систематически. Сначала я подготовлю подробный отчет с цифрами и фактами. Потом мы вместе пойдем к Беляеву и представим наше предложение как логическое дополнение к системе вентиляции.

— Дополнение?

— Конечно! Чистый воздух и чистые инструменты — это две стороны одной медали. Комплексный подход к борьбе с госпитальными инфекциями. Это будет звучать солидно и научно.

Мысль показалась мне разумной. Действительно, представив оба нововведения как единую систему, можно будет избежать впечатления, что мы то и дело приходим с новыми экспериментами.

— А что, если пригласить на демонстрацию других врачей? — предложил я. — Пусть сами убедятся в эффективности метода.

— Отличная идея! — обрадовался Струве. — Можно устроить что-то вроде практического занятия. Показать, как правильно обрабатывать инструменты и руки, объяснить принципы…

— Только нужно быть осторожным с Крупенниковым, — предупредил я. — Он и так косо смотрит на наши эксперименты.

— Крупенников… — задумчиво протянул немец. — А знаете, что может его убедить? Личный интерес. У него самого рука после операции плохо заживает. Если предложить обработать ее нашим методом…

— Рискованно. Вдруг не поможет?

— Поможет, — уверенно заявил Струве. — Я уже видел, как быстро заживают раны после спиртовой обработки. А если Крупенников сам испытает эффект на себе, станет нашим сторонником.

Разговор наш прервал молодой лекарь Соколов, который вошел в палату с подносом лекарств.

— Карл Иванович, — обратился он к Струве, — Василий Порфирьевич просит вас зайти к нему после обхода. Говорит, есть важные дела.

— Хорошо, скажите, что подойду, — кивнул немец, затем повернулся ко мне: — Александр Дмитриевич, а что если воспользоваться случаем? Пойдемте к Беляеву вместе. Я расскажу о результатах дезинфекции, а вы поддержите как автор первоначальной идеи.

— Сейчас?

— А почему бы и нет? Лучше действовать, пока результаты свежи в памяти. К тому же, чем быстрее внедрим метод, тем больше жизней спасем.

Я взглянул на Сидора Петрова, который смотрел на нас с соседней койке. Еще неделю назад этот человек был на краю смерти, а теперь спокойно выздоравливает. Разве это не достаточное доказательство правильности наших действий?

— Хорошо, Карл Иванович, — решился я. — Пойдемте к Василию Порфирьевичу. Попробуем убедить его в необходимости новых мер.

Врач указал на вереницу кроватей с больными:

— Мне понадобится завершить обход. А уж после я к вашим услугам.

Мы договорились встретиться через час. Струве ушел, а я, оставшись один после ухода Соколова, поднялся с койки и подошел к небольшому шкафчику, где хранились мои пожитки.

Предстоящий разговор с главным лекарем требовал подобающего вида. Нельзя являться к начальству в госпитальном халате.

Мой офицерский мундир висел на деревянных плечиках, аккуратно начищенный стараниями госпитальных служителей. Темно-зеленое сукно с черными бархатными воротником и обшлагами, медные пуговицы с двуглавыми орлами.

Форма инженерных войск образца 1854 года. На воротнике красовались серебряные погоны капитанского чина с двумя просветами и звездочками.

Под мундиром белая полотняная рубаха с накрахмаленным воротничком и черный шелковый галстук. Панталоны темно-зеленого сукна с красными лампасами по боковым швам, отличительный знак офицеров инженерного корпуса. К мундиру полагались белые лосиные перчатки, но в госпитальной обстановке они были бы неуместны.

На ноги полагались высокие сапоги из черной кожи с медными шпорами. Шпоры, правда, в стенах лечебного заведения выглядели бы чудачеством, но снимать их означало нарушить форму одежды.

Особое внимание привлекал офицерский темляк, плетеный шнур с кистями, который полагалось носить на эфесе сабли. Саблю в госпитале, естественно, не носили, но темляк можно прикрепить к поясу как знак офицерского достоинства.

Переодевшись в полную форму, я ощутил то особенное чувство, которое дает военная выправка. Спина выпрямилась, движения стали более четкими и уверенными. В мутном зеркальце, висевшем на стене, отражался не больной, а офицер русской армии.

— Что же вы, ваше благородие, уже выписаны? — полюбопытствовал Петров, но я только покачал головой.

— Нанесу визит к главному врачу, а для этого требуется выглядеть офицером, — пояснил я и уселся обратно на кровать.

Теперь можно приступить к подсчету средств. Я достал кожаный кошелек, где хранились деньги, собранные в офицерском собрании. Разложив на одеяле монеты и ассигнации, принялся внимательно их рассматривать.

Большую часть составляли серебряные рубли, массивные монеты с профилем императора Николая Павловича на одной стороне и государственным гербом на другой. Серебро звенело под пальцами мелодично и весомо, каждая монета приятна на ощупь. Тридцать восемь рублей, солидная сумма.

Полтинники оказались двух видов. Старые, николаевского чекана, с вензелем «НI» под короной, и совсем новые, 1855 года, где уже красовался профиль нынешнего государя Александра Николаевича. Шестнадцать монет по пятьдесят копеек, еще восемь рублей серебром.

Четвертаки и двугривенные были потемневшими от времени и частого обращения. На них едва различались буквы и цифры, но вес серебра чувствовался отчетливо. Мелочь, гривенники и пятачки, звенела особенно тонко.

Среди монет попадались и медные пятаки с изображением государственного герба. Медь была красновато-коричневой, местами покрытой зеленоватым налетом. Эти монеты крупные и тяжелые, каждая размером почти с серебряный рубль.

Особый интерес представляли ассигнации, бумажные деньги достоинством в три, пять и двадцать пять рублей. Бумага была плотной, с водяными знаками, а печать — четкой и красивой. На ассигнациях красовались вензеля императоров и сложные орнаменты, призванные защитить от подделок.

Пересчитав все тщательно два раза, я убедился в правильности суммы. Семьдесят восемь рублей серебром, именно столько записал в своей книжке Мещерский. Деньги собраны честно, каждая копейка пожертвована офицерами добровольно.

Теперь я достал листок с расчетами, составленными еще неделю назад. Материалы для оборудования всех палат госпиталя системой вентиляции: доски — восемьдесят аршин по полтора рубля за аршин, итого сто двадцать рублей. Жесть для воздуховодов — десять пудов по три рубля за пуд, тридцать рублей. Гвозди, скобы, инструменты — еще рублей на двадцать.

Всего требовалось сто семьдесят рублей. Имелось семьдесят восемь. Не хватало девяноста двух рублей, сумма изрядная, но не безнадежная. Если Лизе удастся заинтересовать благотворительные общества, деньги найдутся.

Самое важное теперь — это получить официальное разрешение на начало работ. Беляев обещал поддержать проект при наличии средств. Семьдесят восемь рублей, это уже серьезная заявка, треть от требуемой суммы.

Я аккуратно сложил деньги обратно в кошелек и спрятал его кармане. Затем прикинул детали будущего разговора с главным лекарем.

Первое. Сначала надо отчитаться о собранных средствах. Показать, что офицерский корпус готов поддерживать полезные начинания.

Второе. Предложить начать работы в тех палатах, на которые хватит имеющихся денег.

И третье — осторожно поднять вопрос о дезинфекции как о дополнительной мере борьбы с госпитальными инфекциями.

Последний пункт требовал особой деликатности. Нельзя создавать впечатление, что мы только и делаем, что каждый день придумываем новые эксперименты. Лучше представить это как естественное развитие уже начатых работ по улучшению госпитального дела.

Вскоре появился Струве, рядом медсестра с подносом в руках, видимо, он только закончил обход и раздачу лекарств больным.

— Ну что, Александр Дмитриевич, готовы к решающему разговору? — спросил он. Медсестра ушла с подносом, и я пожалел, что это не Елизавета Петровна.

— Готов, — ответил я.

Струве внимательно осмотрел мой мундир:

— Вы, как я вижу, не теряли времени. Разумно. Только не забудьте подчеркнуть, что оба нововведения направлены на одну цель — снижение смертности в госпитале.

— А вы подготовили отчет о результатах спиртовой обработки?

— Конечно, — немец похлопал по карману. — Четырнадцать случаев, ни одного осложнения. Цифры говорят сами за себя.

Мы направились к кабинету главного лекаря, расположенному в том же здании, но в противоположном крыле. Путь наш лежал через весь госпиталь, и я невольно заглядывал в открытые двери палат, наблюдая картины, от которых стыла кровь.

В первой палате шла перевязка. Молодой лекарь склонился над солдатом с раздробленной ногой. Больной кусал деревянную палочку, стараясь не кричать, пока врач промывал рану. Запах гниющего мяса был настолько сильным, что я невольно зажал нос платком.

— Терпи, браток, — ободрял солдата санитар, державший его за плечи. — Еще немного, и все пройдет.

Во второй палате царила тишина выздоравливающих. Здесь лежали те, кому повезло больше других, с простыми переломами, неглубокими ранениями. Но даже здесь воздух был спертым, затхлым, пропитанным запахами немытых тел и лекарств.

Третья палата, наша экспериментальная, выделялась разительно. Чистый воздух, спокойные лица больных, отсутствие того удушливого духа, который царил в остальных помещениях. Несколько пациентов даже читали книги или играли в карты, верный признак того, что силы у них восстанавливаются.

Но самое страшное зрелище ожидало нас в операционной, мимо которой тоже пришлось пройти. Через приоткрытую дверь я увидел врача, который ампутировал руку молодому солдату. Больной лежал на деревянном столе, привязанный ремнями, зубами зажал кожаную пробку.

Хирург работал без перчаток, изредка вытирая окровавленные руки о фартук. Инструменты лежали на том же столе, перемешанные с обрывками бинтов и сгустками крови. Ассистент держал артерии пальцами, стараясь остановить кровотечение.

— Быстрее тампон! — рявкнул врач, не поднимая головы. — Кровь идет!

Картина ужасающая, я поспешил пройти мимо. Струве, заметив мое потрясение, тихо произнес:

— Видите теперь, Александр Дмитриевич, почему так важен ваш метод дезинфекции? В таких условиях заражение крови почти неизбежно.

В коридоре попадались носилки с ранеными, которых везли на операции или обратно в палаты. Санитары двигались торопливо, привычно, не обращая внимания на стоны больных. За долгие месяцы войны они видели столько страданий, что сердца их окаменели.

У одной из дверей стояла небольшая очередь. Солдаты с легкими ранениями ждали приема у фельдшера. Они переговаривались вполголоса, изредка поглядывая на нас с тем особенным выражением, какое бывает у людей, привыкших видеть в офицерах либо благодетелей, либо мучителей.

— Доктор, — окликнул нас один из ожидающих, рядовой с перевязанной головой, — правда ли, что в третьей палате воздух стал лучше? Говорят, какую-то новую систему поставили…

— Правда, — кивнул Струве. — И скоро такие же системы будут во всех палатах.

— Слава богу, — облегченно вздохнул солдат. — А то дышать нечем, прямо удушье.

По дороге мы миновали также аптеку, небольшую комнату, где фармацевт готовил лекарства. Полки уставлены склянками с настойками, порошками, мазями. Большинство этикеток написано по-латыни, но некоторые названия я сумел разобрать: раствор опия, камфорный спирт, йодная настойка.

— Карл Иванович, — шепнул я Струве, когда мы поравнялись с аптекой, — а много ли у нас спирта в запасе?

— Винного? Достаточно. Фармацевт заказывает его ведрами для приготовления настоек. Если объяснить ему новое назначение, затруднений не будет.

Наконец мы дошли до административного крыла госпиталя. Здесь коридоры чище, запахи не такие резкие, а из кабинетов доносился скрип гусиных перьев и шуршание бумаг. Мир бюрократии существовал параллельно с миром страданий, почти не пересекаясь с ним.

У дверей кабинета главного лекаря мы остановились. Струве постучал и, дождавшись разрешения, открыл дверь:

— Василий Порфирьевич, дозвольте войти. Капитан Воронцов хотел бы доложить о результатах сбора средств на вентиляционные работы.

Из кабинета послышался знакомый голос:

— Входите, господа, входите. Как раз хотел справиться о ваших делах.

Глава 9

Противостояние

Я здесь уже бывал ранее.

Главный лекарь Василий Порфирьевич Беляев сидел в просторной комнату с высокими окнами, выходящими в госпитальный сад. За массивным дубовым столом, заваленным свитками бумаг и медицинскими журналами, восседал хозяин, человек внушительный как по комплекции, так и по чувству собственного достоинства.

— Милости прошу, господа, располагайтесь, — произнес он, указывая на стулья перед столом. — Чаю не угодно ли? Или, может статься, рюмочку коньячку для бодрости?

— Покорно благодарим, — ответил я, усаживаясь и стараясь придать лицу выражение почтительной решимости. — Осмеливаемся побеспокоить ваше высокоблагородие по делу, которое, дерзаем надеяться, встретит одобрение.

Беляев откинулся в кресле и сложил пальцы домиком, жест, выдающий человека, привыкшего выслушивать просьбы и принимать решения:

— Слушаю вас, капитан. Надеюсь, принесли добрые вести касательно финансирования ваших… хм… архитектурных фантазий?

— Ваше высокоблагородие, — ответил я, доставая кошелек, — офицерское сословие изъявило готовность поддержать полезное начинание. Собрано семьдесят восемь рублей серебром.

Я выложил на стол несколько монет для наглядности. Беляев взял один рубль, повертел в руках, словно проверяя подлинность, и удовлетворенно кивнул:

— Недурно, недурно… Хотя, признаться, ожидал большего. Офицерство нынче стало скуповато на благие дела.

— Это только первые поступления, — поспешил заверить я. — Поручик Мещерский продолжает агитацию в Симферополе, а Елизавета Петровна Долгорукова любезно согласилась ходатайствовать перед столичными благотворителями.

— А-а, Долгорукова! — глаза главного лекаря заблестели. — Семейство влиятельное, связи обширные. Это меняет дело. С такой протекцией и до министерства докричаться можно.

Струве воспользовался его энтузиазмом и наклонился вперед:

— Василий Порфирьевич, позвольте дополнить доклад капитана. Эксперимент с вентиляцией в третьей палате превзошел самые смелые ожидания. Смертность снизилась до нуля, больные выздоравливают заметно быстрее.

— Да, да, слышал, — благосклонно кивнул Беляев. — Полковник Энгельгардт был весьма доволен осмотром. Даже намекнул на возможность представления к награде… — Он значительно посмотрел на меня. — Естественно, в первую очередь главного лекаря как руководителя всех медицинских нововведений.

— Разумеется, ваше высокоблагородие, — согласился я, состроив каменное лицо. — И в связи с этим осмеливаюсь предложить развить успех дополнительными мерами.

— Какими еще мерами? — насторожился Беляев.

Струве достал из кармана свои записи:

— Видите ли, Василий Порфирьевич, чистый воздух — это прекрасно, но недостаточно. Доктор Земмельвейс в Вене доказал, что промывание рук и инструментов препятствует распространению госпитальной горячки…

— Земмельвейс? — переспросил главный лекарь, хмуря брови. — Никогда не слыхал о таком. А вы, часом, не путаете лечебное заведение с прачечной?

— Отнюдь, ваше высокоблагородие, — невозмутимо продолжал немец. — Речь идет о промывании винным спиртом. Я провел эксперимент на четырнадцати больных, ни одного случая заражения.

Лицо Беляева начало медленно багроветь:

— Постойте-ка, постойте! Вы хотите сказать, что наши врачи… что я… работаем грязными руками? Что мы, по-вашему, неумехи какие-то?

— Ни в коем случае! — поспешил вмешаться я. — Карл Иванович имеет в виду дополнительные предосторожности против миазмов…

— Миазмов! — взорвался главный лекарь, вскакивая с места. — Да что вы мне голову морочите заумными словечками? Тридцать лет я практикую медицину, тридцать лет спасаю людей проверенными способами! А тут являются всякие… выскочки… и поучают, как руки мыть!

Он принялся расхаживать по кабинету, размахивая руками:

— Сначала дырки в стенах сверлить, потом каналы какие-то устраивать, теперь вот в спирте полоскаться! Что дальше? Может, еще и молитвы читать над каждой повязкой предложите?

— Василий Порфирьевич, — попытался урезонить его Струве, — но ведь результаты…

— Результаты! — презрительно фыркнул Беляев. — А результаты вот какие будут: приедет начальство из Петербурга, увидит всю эту кутерьму и спросит: «Что это у вас тут происходит? Госпиталь или сумасшедший дом?» И кому отвечать придется? Мне!

Он остановился перед окном и, заложив руки за спину, произнес тоном человека, принявшего окончательное решение:

— Знаете что, господа? Я передумал. Ваша вентиляция — это еще куда ни шло, баловство, но безвредное. А вот эти россказни про мытье рук… Это уже покушение на достоинство русской медицины!

— Но ваше высокоблагородие… — начал было я.

— Ничего не хочу слышать! — отрезал Беляев, поворачиваясь к нам. — Более того, чем больше думаю, тем яснее понимаю, что все эти новшества до добра не доведут. Приведут к смуте, к нарушению порядка.

В голосе его зазвучали металлические нотки:

— А посему постановляю, больше никаких дальнейших экспериментов! Третью палату привести в первоначальное состояние. Полковнику Энгельгардту доложить, что опыт признан неудачным по медицинским показаниям.

У меня похолодело в груди:

— Василий Порфирьевич, но люди выздоравливают…

— Люди всегда выздоравливали! — рявкнул главный лекарь. — Без всяких ваших изобретений! Наш солдат силен духом, ему не нужны заморские выдумки!

Он сел за стол и взялся за перо:

— А сейчас прошу оставить меня. Чуть позже я составлю рапорт о прекращении самодеятельности в госпитале и направлю, куда следует. Довольно экспериментов!

Мы вышли из кабинета, словно облитые ледяной водой. В коридоре Струве покачал головой:

— Александр Дмитриевич, боюсь, мы переоценили его благоразумие. Беляев испугался, что новшества бросят тень на его репутацию.

— Значит, все пропало? — спросил я, чувствуя, как рушатся все планы.

— Посмотрим, — задумчиво ответил немец. — Полковник Энгельгардт — человек разумный. Может, удастся переубедить его не верить Беляеву на слово, а самому оценить результаты.

Из-за двери послышались возмущенные крики. Видимо, Беляев до сих пор переживал наше неуместное вторжение в его компетенцию.

Мы побрели по коридору госпиталя, словно два битых пса, не решаясь поднять глаза друг на друга. Струве шел молча, лишь изредка качая головой и что-то бормоча себе под нос по-немецки. Судя по интонациям, выражения эти едва ли подобали образованному медику.

— Карл Иванович, — наконец нарушил я тягостное молчание, когда мы дошли до поворота коридора, — признаться, не ожидал такой бурной реакции.

Немец остановился и обернулся ко мне. Лицо его было бледным, а глаза блестели, полные недоумения и растерянности.

— Александр Дмитриевич, — произнес он, потирая подбородок дрожащей рукой, — за двадцать лет врачебной практики я видел многое. Видел, как умирают люди от невежества, от предрассудков, от обыкновенной человеческой глупости. Но чтобы руководитель медицинского учреждения сознательно запретил спасать жизни… Это превосходит всякое понимание!

Он прислонился к стене:

— Знаете, что меня больше всего поражает? Не то, что он не понимает сути метода, это простительно. Не то, что боится нововведений, это тоже объяснимо. А то, что он готов пожертвовать человеческими жизнями ради собственного спокойствия!

В голосе доктора звучала такая горечь, что мне стало неловко за свою затею. Я втянул честного человека в авантюру, последствия которой могут оказаться для него роковыми.

— Простите, Карл Иванович, — сказал я. — Не следовало вас в это дело впутывать. Теперь и на вас подозрение падет…

— Ерунда! — резко оборвал он меня. — Дело не в подозрениях. Дело в том, что мы открыли способ спасать людей, а нам запрещают его применять! Это же абсурд, это же… — он запнулся, подыскивая слово, — это же преступление против гуманности!

Струве принялся расхаживать по коридору, размахивая руками:

— Вы понимаете, что завтра, послезавтра в эти палаты поступят новые раненые? И они будут умирать от заражения крови, которое можно предотвратить с помощью рюмки спирта! А мы будем стоять и смотреть, связанные запретом этого… этого…

— Осторожнее, — предупредил я, оглядываясь. — Стены имеют уши.

— Да пусть слушают! — вспылил немец, но тут же опомнился и понизил голос. — Извините, Александр Дмитриевич. Просто мне невыносима мысль, что у нас все еще возможны подобные вещи. Будет ли когда-нибудь такое время, когда врач будет отвечать только перед медицинской наукой и собственной совестью, а не перед чиновничьими предрассудками?

Мы дошли до окна, выходящего во двор. За стеклом виднелись фигуры выздоравливающих солдат, они прогуливались между грядок госпитального огорода, радуясь солнцу, хоть и заходящему и возможности двигаться без боли.

— Знаете, что самое горькое? — продолжал Струве, глядя на них. — Беляев ведь не злодей. Он обыкновенный человек, попавший в систему, которая превращает даже благие намерения в свою противоположность. Он искренне считает, что защищает интересы госпиталя.

— А что теперь делать будем? — спросил я. — Покориться и забыть обо всем?

Доктор повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то упрямство, которое свойственно людям науки, столкнувшимся с невежеством:

— Ни за что! Если официально нельзя, будем действовать неофициально. Кто мне запретит лишний раз вымыть руки? Кто проследит, чем именно я их мою?

— Но это же риск…

— Риск? — Струве усмехнулся. — Александр Дмитриевич, настоящий риск — это позволить людям умирать, когда знаешь, как их спасти. А то, что грозит мне за неповиновение начальству, это мелочи по сравнению с угрызениями совести.

Он замолчал, обдумывая что-то, потом добавил тише:

— К тому же, у Беляева есть одна слабость. Он панически боится проверок из Петербурга. А что, если такая проверка действительно нагрянет? И обнаружит, что смертность в госпитале выше, чем могла бы быть?

— Вы хотите донести на него?

— Боже упаси! — поспешно возразил Струве. — Но полковник Энгельгардт человек наблюдательный. Если он заметит ухудшение показателей после отмены эксперимента…

В коридоре послышались шаги. Мы замолчали, и мимо нас прошел санитар с подносом медикаментов. Когда он скрвлся за поворотом, я тихо спросил:

— Карл Иванович, а что если нам самим создать такую ситуацию, которая заставит Беляева пересмотреть решение?

— Как это?

— Ну, например… — я запнулся, понимая, что мысль моя граничит с авантюрой. — А что, если просто подождать? Рано или поздно в обычных палатах начнется вспышка госпитальной лихорадки. А экспериментальная палата останется чистой…

Струве внимательно посмотрел на меня:

— Вы предлагаете позволить людям заболеть ради доказательства нашей правоты?

— Я предлагаю не препятствовать естественному ходу событий, — осторожно ответил я. — Если система работает, разница будет видна без всяких ухищрений.

Доктор долго молчал, борясь с самим собой. Наконец произнес:

— Это цинично… но, возможно, единственный способ открыть глаза упрямцам. Хорошо, будем ждать и документировать все, что происходит. Но предупреждаю, я все равно буду мыть руки спиртом и обрабатывать раны.

Я же задумался о другом. Прежде всего следовало разобраться, что именно произошло с Беляевым. Человек, еще вчера готовый поддержать проект, вдруг превратился в его ярого противника.

Точно ли это произошло под влиянием эмоций? Подобные метаморфозы редко случаются сами собой.

— Карл Иванович, скажите, — сказал я, поглядев в глаза доктору, — я все думаю о нашем разговоре с Беляевым. А не показалось ли вам, что он слишком уж резко он переменился? Вчера был готов поддержать, сегодня запрещает. Такие повороты не случаются без причины. Нельзя ли осторожно разузнать, не было ли каких бесед у Василия Порфирьевича? Не приходил ли кто с жалобами на наши эксперименты?

— Можно попробовать, — задумчиво ответил немец. — У Беляева есть писарь, Семен Логинов. Парень небогатый, семью содержит… Он мне кое-чем обязан, я его отцу, пардон, почечуй пиявками лечил. Пожалуй, расскажет, кто к начальству наведывался.

— Попытайтесь, — попросил я. — Только осторожно. Не дай бог, проговорится.

— Логинов человек понятливый. Скажу, что интересуюсь для медицинской статистики, кто на наши работы жалуется. — Струве поднялся. — А вы что делать намерены?

Я пожал плечами:

— Буду готовить запасные варианты. В конце концов, медицина не мой конек. Если здесь дело не выгорит, придется искать применение знаниям в другом месте.

— Жаль будет, — вздохнул доктор. — Такой проект загубить из-за чиновничьей трусости…

— Не загубим, — твердо ответил я. — В крайнем случае, найду способ вернуть офицерам их деньги и продолжу работу в частном порядке. У меня есть кое-какие планы.

Но все равно, когда мы расстались со Струве, я вернулся в палату с тяжелым сердцем. Ситуация складывалась скверная, и требовала немедленных решительных действий.

Сев за небольшой столик у окна, я достал из тумбочки писчую бумагу и чернильницу. Сначала нужно обдумать стратегию.

Семьдесят восемь рублей офицерских денег жгли мой карман словно раскаленные угли. Каждая монета пожертвована с надеждой на благое дело, каждый рубль — это доверие товарищей.

Отступить теперь означало не просто провалить проект, а запятнать офицерскую честь. Мещерский, Орлов, Балонов и все остальные имели право требовать отчета. Как я смогу объяснить им, что деньги потрачены впустую из-за каприза главного лекаря?

Нет, отступление исключено. Перед тем, как уйти отсюда, надо завершить дело. Но действовать придется осмотрительно.

Однако это не означает, что мне не надо заблаговременно позаботиться о своей судьбе в этом времени и месте.

Я взял перо и начал составлять письмо. Первое — командиру моей саперной роты, полковнику Петру Андреевичу Татищеву.

'Его высокоблагородию господину полковнику Татищеву.

Честь имею донести, что по заключению врачей нуждаюсь в продлении отпуска по болезни на срок до двух месяцев. Контузия, полученная при взрыве французской мины, дает о себе знать головными болями и временной потерей слуха в левом ухе.

По окончании лечения намерен ходатайствовать о переводе в инженерное ведомство для участия в мирных работах по восстановлению края. Полагаю, что опыт саперной службы может принести пользу при строительстве дорог и мостов.

Прошу не оставить меня милостивым содействием в означенном деле.

С совершенным почтением и преданностью остаюсь покорнейший слуга капитан Александр Воронцов'.

Письмо получилось в духе времени, почтительное, но содержащее твердое намерение. Татищев человек разумный, поймет, что после такой войны многие офицеры предпочтут гражданскую службу военной. Слог нынешнего времени у меня получался автоматически, за счет памяти прежнего владельца этого тела.

Второе письмо предназначалось статскому советнику Мельникову, главному инженеру Московско-Рязанской железной дороги. Об этом человеке я слышал еще в академии, говорили, что он ценит толковых специалистов независимо от протекции.

'Его превосходительству статскому советнику Мельникову.

Осмеливаюсь обратиться к вашему превосходительству с ходатайством о принятии на службу в качестве инженера путейного ведомства.

Имею честь быть выпускником Николаевской инженерной академии, где изучал механику, строительное дело и фортификацию. Во время Крымской войны участвовал в возведении укреплений и минно-подрывных работах, что дало практический опыт в земляных и каменных работах.

В настоящее время разрабатываю проект улучшения вентиляции в общественных зданиях, который, смею надеяться, найдет применение и при строительстве железнодорожных сооружений.

Готов приступить к исполнению обязанностей по выздоровлении, что ожидается к концу апреля сего года'.

Третье письмо я адресовал тульскому губернскому инженеру, человеку, ведающему всеми техническими работами в родной губернии. Там, где остались отцовские земли.

'Его высокоблагородию тульскому губернскому инженеру, статскому советнику Алексею Петровичу Писареву.

Осмеливаюсь обратиться к вашему высокоблагородию с покорнейшим ходатайством о зачислении на службу по инженерному ведомству Тульской губернии.

Имею честь быть уроженцем означенной губернии, сыном покойного штабс-ротмистра Дмитрия Николаевича Воронцова. По окончании Николаевской инженерной академии служил в саперных частях, участвовал в обороне Севастополя, где получил контузию от взрыва неприятельской мины.

В настоящее время, по заключению врачей, нуждаюсь в продолжительном лечении, что делает невозможным дальнейшую строевую службу. Однако полученные знания в области механики, строительного дела и горных работ позволяют надеяться на полезное применение в мирных трудах по развитию губернии.

Тульский край богат железной рудой, но заводы наши, по общему признанию, отстают от европейских образцов. Осмеливаюсь полагать, что опыт военного инженера может принести пользу при совершенствовании местной промышленности.

Готов приступить к исполнению обязанностей по выздоровлении.

С совершенным почтением остаюсь покорнейший слуга капитан Александр Воронцов'.

К вечеру, когда в палате зажгли керосиновые лампы, Струве вернулся с новостями. Лицо у него было мрачное.

— Александр Дмитриевич, — тихо сказал он, садясь рядом, — боюсь, дела обстоят хуже, чем мы думали. Логинов рассказал интересные подробности. Сегодня утром, еще до нашего визита, к Беляеву приходил полковник Клейнмихель.

Знакомая фамилия.

— Тот самый, что в офицерском собрании выступал против моего прожекта, — удовлетворенно кивнул я. Пазл сошелся.

— Именно он. Беседовали они долго, больше часа. Логинов слышал обрывки разговора. Что-то про «вредные нововведения» и «донесение в Петербург». После ухода полковника Василий Порфирьевич был крайне взволнован.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Значит, дело принимает серьезный оборот. Клейнмихель человек влиятельный, связи у него в столице обширные. Если он решил бороться с проектом, используя административные рычаги…

— Что еще удалось узнать?

— Клейнмихель оставил Беляеву какую-то бумагу. Официальный документ, судя по печатям. Логинов видел краем глаза, что-то о недопустимости самодеятельности в военных учреждениях.

Картина прояснилась. Полковник не просто высказал недовольство, а принес прямой запрет сверху. Неудивительно, что Беляев испугался и решил прекратить все эксперименты.

— Значит, против нас ведется настоящая кампания, — пробормотал я. — Что же, война так война. Посмотрим, чьи аргументы окажутся весомее.

Глава 10

Развлечения

Струве поднялся с койки и поправил мундир, от которого исходил слабый запах карболовой кислоты. Лицо немца выражало то особенное разочарование, какое бывает у людей, столкнувшихся с торжеством глупости над разумом.

— Что ж, Александр Дмитриевич, — произнес он тихо, чтобы не потревожить других больных, — теперь все ясно. Клейнмихель нанес удар наверняка. Беляев напуган и отступать не станет.

Он направился к выходу, но у самой двери обернулся:

— Впрочем, не все еще потеряно. Подумаем, что можно предпринять. Увидимся завтра.

Когда шаги доктора затихли в коридоре, я остался наедине с грустными размышлениями. За окном сгущались сумерки, а в палате уже зажгли лампы, отбрасывающие на стены желтоватые отблески.

Может, Струве прав, и не все потеряно. Но чем дольше думал я о происшедшем, тем яснее становилось.

Битва за госпитальные преобразования выходит далеко за пределы моих возможностей. Это не инженерное дело, где можно рассчитать нагрузку и выбрать подходящие материалы.

Здесь требуются иные таланты. Умение плести интриги, находить покровителей, лавировать между противоборствующими кланами чиновников.

Я же всего лишь попаданец из двадцать первого века, оказавшийся в чужом теле и чужом времени. Мои знания в области техники, а не дворцовых козней.

Возможно, следует оставить медицинские эксперименты и заняться тем, что мне действительно подвластно. Железные дороги, заводы, мосты — вот где современные знания могут принести пользу без оглядки на интриги влиятельных полковников.

Семьдесят восемь рублей офицерских денег можно вернуть со словами, что проект оказался неосуществимым по независящим обстоятельствам. Честь будет сохранена, а репутация не пострадает. А там, глядишь, найдется применение инженерным познаниям в более благодарной сфере.

— Александр! Да ты что, заболел опять? — рядом раздался веселый голос, прервавший мои невеселые размышления.

Я поднял голову и увидел Мещерского, который стоял между койками в парадном мундире темно-зеленого сукна. Золотые эполеты поблескивали в свете светильников, а на груди красовался орден Святой Анны третьей степени, видимо, наградили за Севастопольскую оборону.

— Павел! Откуда ты взялся? — удивился я.

— Из Симферополя только что. — Он присел на край моей койки, отчего старая рухлядь жалобно заскрипела. — Дела мои на сегодня завершил весьма успешно, доложу тебе. Но сначала взгляни на себя, сидишь тут как сова на могильном камне!

Мещерский достал из кармана серебряную табакерку, украшенную финифтью, и понюхал щепотку табака. Движения его были размашистыми, характерными для человека, привыкшего к широкой жизни.

— А что случилось? — продолжал он, оглядывая палату. — Больные спят, лампы горят, все вроде мирно. Отчего такая кислая мина?

— Да проблемы, Павел. Серьезные проблемы с проектом.

— Какие там могут быть проблемы? — махнул рукой приятель. — Главное, что деньги есть. А деньги, батенька, все двери открывают.

На соседних койках больные прислушивались к нашему разговору. Кто-то уже засыпал под мерное потрескивание ламп, кто-то читал при скудном свете книгу или письмо из дома.

— Павел, — понизил я голос, — дело не в деньгах. Дело в том, что против нас ведется настоящая кампания. Клейнмихель написал донос, Беляев испугался и запретил все эксперименты.

— Клейнмихель? — Мещерский нахмурился. — Ну да, гадина редкостная. Но разве мы не знали, что такие препоны встретятся? Всякое новое дело встречает сопротивление.

— Встречает, но не всякое новое дело стоит таких усилий.

— Как это понимать? — Мещерский внимательно посмотрел на меня.

— Понимать так, что, возможно, госпитальная медицина не мое поприще. Здесь нужны не инженерные познания, а умение интриговать, находить покровителей… А этого у меня нет.

— Ерунда! — решительно отозвался Мещерский. — Александр, да ты просто устал. Сидишь тут в четырех стенах, воздухом затхлым дышишь, на больных смотришь…

— А что ты предлагаешь?

— Всякому человеку нужно развеяться! — Мещерский встал и принялся расхаживать между коек. — И особенно такому кроту, как ты. Знаешь, что я тебе скажу? Довольно корпеть над чертежами! Одевайся, пойдем в город.

— Павел, уже поздно…

— Поздно? Да сейчас самое время! В офицерском клубе как раз начинается интересная жизнь. Орлов с Фроловым каждый вечер партию в винт разыгрывают, ставки приличные. А Балонов обещал показать новый бильярдный удар. Говорит, у французов подсмотрел.

Мещерский заговорщически понизил голос:

— А после клуба заглянем в новое французское кафе «Ля Пэ». Там, братец мой, такие дамочки объявились! Одна мадам Розали, рыжеволосая бестия, так играет на рояле, что душа замирает. А ее подруга, брюнетка Селеста…

— Павел, мне не до развлечений.

— Именно поэтому они тебе и нужны! — Мещерский сел обратно на край койки. — Послушай меня как старого товарища. Ты загнал себя в угол, зациклился на одной идее. А любую задачу легче решать свежей головой.

Он достал из жилетного кармана золотые часы на цепочке и щелкнул крышкой:

— Восемь вечера. Самое время для выхода в свет. Переоденешься в парадный мундир, освежишься одеколоном, и мы культурные люди, а не госпитальные затворники.

Доводы приятеля звучали разумно. Действительно, я впервые очутился в этом времени. Почему бы не выйти за пределы лечебного заведения, посмотреть на вечернюю жизнь офицерского сообщества?

Почему бы не увидеть что-то еще, кроме больных и врачей. Может, смена обстановки поможет взглянуть на мои проблемы под иным углом?

— К тому же, — добавил Мещерский, заметив мои колебания, — завтра будет новый день. А сегодня давай просто забудем о всех неприятностях и поживем как нормальные люди.

Я еще раз посмотрел на палату, где под желтым светом ламп лежали больные, потом на окно, за которым манил огнями вечерний город. Решение созрело само собой.

— Хорошо, Павел. Пойдем развеемся.

Мещерский хлопнул в ладоши с видом человека, одержавшего важную победу:

— Вот это дело! Сейчас оденешься в парадный мундир, я тоже приведу себя в порядок, и айда знакомиться с мирной жизнью!

Он направился к своей койке, расположенной через несколько мест от моей, но тут же его окликнул дежурный лекарь, который как раз обходил палату с вечерним осмотром:

— Господа офицеры, куда это вы собрались? На дворе уже темнеет, а вам положен покой.

— Алексей Петрович, — обратился к нему Мещерский с той особенной лаской, которую употребляют опытные служаки, желая обойти препятствие, — да мы ненадолго, часика на два. Воздухом подышать, по городу прогуляться.

— Но поручик, рука ваша еще не совсем зажила…

— Рука как новенькая! — Мещерский энергично взмахнул левой рукой, слегка поморщившись от боли, но тут же скрыв гримасу под широкой улыбкой. — Видите, рука в полном порядке. К тому же, доктор Струве сам говорил, что движение полезно для выздоровления.

Соколов колебался, но Мещерский уже доставал из кармана жилета серебряный рубль:

— А вот за то, что не доложите начальству о нашей маленькой отлучке… Понимаете, дело деликатное, не хотелось бы лишних расспросов.

Молодой врач покраснел, но серебро взял. В николаевской России подобные договоренности считались делом обычным, особенно когда дело касалось офицеров.

— Только до полуночи, — предупредил он. — И если что случится, я вас не выпускал.

Пока я переодевался в парадный мундир, Мещерский тоже приводил себя в порядок. Достал из походного сундучка флакон одеколона «Тройной» и щедро окропил себя ароматной жидкостью. Затем принялся чистить медные пуговицы суконной тряпочкой, пока они не заблестели как золото.

— А как мы до клуба доберемся? — поинтересовался я, завязывая шелковый галстук. — Пешком идти далековато.

— Об этом я уже позаботился, — подмигнул Мещерский. — У госпиталя ждет извозчик. Старый знакомый, Степан Кузьмич. Он меня частенько возит по делам.

Действительно, когда мы вышли из главного корпуса, у ворот госпиталя стояла небольшая коляска, запряженная парой гнедых лошадок. Возница, мужчина средних лет в поддевке и картузе, соскочил с облучка при нашем появлении:

— Здравия желаю, ваши благородия! Степан Кузьмич Волков, к вашим услугам!

Коляска оказалась довольно потрепанной, видимо, пострадала во время бомбардировок. Кожаные сиденья залатаны в нескольких местах, а правое колесо скрипело при движении. Но для разрушенного Севастополя эта колымага считалась роскошным экипажем.

— До офицерского собрания, Степан Кузьмич, — велел Мещерский, усаживаясь на заднее сиденье. — И не торопись, дорога неровная.

— Слушаюсь, ваше благородие! — Извозчик взобрался на козлы и взял в руки вожжи. — Только предупреждаю, через площадь объезжать придется, там еще камни не убрали.

Лошади тронулись с места, и мы покатили по мощеной дороге, огибая воронки от снарядов и груды строительного мусора. Колеса подскакивали на кочках, отчего вся коляска тряслась как в лихорадке.

Мартовский вечер дышал прохладой, но в воздухе уже чувствовалась близость весны. С моря тянул ветерок, принося запахи йода и водорослей.

Кое-где в окнах мелькали светильники. Город постепенно возвращался к жизни.

— Александр, — заговорил Мещерский, поправляя эполеты, которые сбились от тряски, — а не расскажешь ли, что ты теперь задумал делать с твоим прожектом? Может, вместе что-нибудь решим.

Я сказал, что, видимо, замахнулся на неподъемное дело. Лучше мне бросить его. Мещерский слушал внимательно, изредка кивая и цокая языком:

— Да, дела… Но знаешь что? По-моему, вы слишком рано сдались. Есть способы обойти таких вот ретроградов.

— Какие способы?

— А вот об этом и поговорим в клубе. Там соберутся люди влиятельные, имеющие самые разные связи. Глядишь, кто-нибудь и даст дельный совет.

Мы въехали на Большую Морскую улицу, некогда главную артерию города. Справа и слева тянулись развалины особняков, между которыми ютились временные постройки из досок и парусины.

— Гляди-ка, — указал Мещерский на здание с новой крышей, — дом губернатора уже ремонтируют. Значит, деньги в город пошли. А где деньги, там и возможности для разных проектов.

Извозчик осторожно объезжал груду битого кирпича, оставшуюся от разрушенной церкви. Лошади фыркали и косились на непривычные препятствия.

— Степан Кузьмич, — окликнул я возницу, — скажи, а давно ли клуб работает?

— Да уж месяц как, ваше благородие, — отозвался тот, не оборачиваясь. — Сначала французы помещение занимали, для своих офицеров. А как мир подписали, наши обратно взяли. Теперь там каждый вечер музыка играет, господа развлекаются.

Мы повернули на переулок, ведущий к площади, где стояло здание бывшего Дворянского собрания. Даже в сумерках видно, что особняк пережил войну лучше многих других строений. Я уже видел его днем и снова подивился тому, что фасад с колоннами остался цел.

У входа толпились офицеры в парадных мундирах, курили папиросы, о чем-то оживленно беседовали. Из открытых окон доносились звуки рояля и смех.

— Приехали, ваши благородия! — объявил Степан Кузьмич, останавливая лошадей. — Ждать прикажете?

— Жди, — велел Мещерский, кинув ему монетку. — Часа через три-четыре понадобишься.

Мы вышли из коляски, и я невольно поправил мундир. После долгого госпитального заточения возвращение в офицерскую среду казалось почти нереальным.

Звуки музыки, запахи табака и дорогих духов, блеск эполет в свете газовых фонарей. Все это принадлежало иному миру, где нет места страданиям и смерти.

— Ну что, братец, — подбодрил меня Мещерский, поднимаясь по ступеням парадного входа, — готов окунуться в светскую жизнь?

Он повел меня не в большой зал, где проходило памятное собрание по сбору средств, а в соседнее помещение, бывшую малую гостиную. Эта комната оказалась уютнее и интимнее.

Низкие сводчатые потолки, обитые бордовым бархатом стены, несколько кожаных кресел, расставленных вокруг камина.

В углу стоял небольшой рояль красного дерева, за которым негромко наигрывал мелодии молодой поручик. У окон расположились два карточных столика, покрытые зеленым сукном, а возле камина стоял круглый стол с графинами и закусками.

Газовые рожки в виде золоченых лилий давали мягкий, неяркий свет, создавая атмосферу домашнего уюта. Воздух насыщен ароматами дорогого табака, французских духов и легким запахом горящих в камине березовых поленьев.

— Александр Дмитриевич! — окликнул меня знакомый голос.

Капитан Орлов, с которым мы вместе минировали французские подступы, поднялся из кожаного кресла у камина и направился к нам навстречу. Лицо его, обветренное степными ветрами, расплылось в широкой улыбке.

— Батенька, а куда ты исчез? Как дела с твоим проектом? Деньги-то удалось пристроить?

— Планы есть, — уклончиво ответил я, не желая пока рассказывать о препонах, воздвигнутых Беляевым. — Самое главное, что смертность в экспериментальной палате упала до нуля. Больные выздоравливают заметно быстрее.

Мещерский между тем успел заказать у официанта бутылку шампанского и теперь разливал игристое вино по тонким бокалам.

— За успех инженерной мысли! — провозгласил он тост.

Мы выпили, и я почувствовал, как терпкое вино разогревает кровь. После долгих недель госпитальной диеты даже глоток алкоголя действовал опьяняюще.

К нашему столику подошли еще двое офицеров, которых я не знал. Один — высокий и стройный поручик гвардии с холеными усиками, другой — широкоплечий штабс-ротмистр с простоватым, но умным лицом.

— Позвольте представиться, — произнес первый, изящно кланяясь. — Поручик Андрей Николаевич Телегин. А это мой товарищ, штабс-ротмистр Петр Семенович Добрынин.

— Мы недавно прибыли из столицы, — добавил Добрынин. — В свите статс-секретаря, который осматривает ход восстановительных работ.

Телегин достал из серебряного портсигара папиросу:

— А не тот ли вы капитан Воронцов, чьи сборы произвели такой фурор среди местного офицерства?

— Тот самый, — подтвердил Орлов. — Александр Дмитриевич сумел доказать, что офицерские деньги могут приносить реальную пользу, а не только проигрываться в карты.

— Похвально, — кивнул Добрынин. — У нас в гвардии тоже много разговоров о необходимости технических усовершенствований в армии. Но дальше разговоров дело не идет.

К нам подошел еще один офицер, худощавый штабс-капитан с острыми чертами лица и пронзительным взглядом.

— Позвольте присоединиться к беседе, — произнес он. — Штабс-капитан Михаил Юрьевич Беркутов, из кавказских стрелков.

— Михаил Юрьевич недавно из Кавказа, — пояснил Фролов. — Тамошние порядки изучил основательно. Да еще и стихи о них написал.

Беркутов прикурил папиросу от газового рожка:

— Порядки везде одинаковые. Начальство боится нововведений пуще огня. Зато потом, когда система заработает, все вдруг становятся ее горячими сторонниками. А стихи я писал не о порядках, а о красотах гор. Неприступных, как орлиное гнездо.

— Мрачно вы смотрите на вещи, — заметил Телегин.

— Не мрачно, а трезвым взглядом, — поправил его рифмоплет. — Хотя иногда некоторым счастливчикам удается пробить стену бюрократии. Главное — настойчивость и правильный подход.

Мещерский воспользовался паузой в разговоре:

— Господа, мы сюда пришли отдыхать, а не служебные вопросы обсуждать. Орлов, ты обещал партию в вист. Давайте за стол!

Капитан Орлов поднялся с дивана, где сидел с бокалом коньяка:

— С удовольствием! Только предупреждаю, играю серьезно, без поддавков.

Мы направились к карточному столу, покрытому зеленым сукном. Официант уже приготовил новую колоду карт и поставил рядом пепельницу из хрусталя.

— Итак, господа, — произнес Орлов, тасуя карты, — начинаем партию в вист. Ставки по рублю за взятку, договорились?

Глава 11

Игры

Орлов взял в руки новую колоду карт, проверил их целостность и принялся тасовать с профессиональной ловкостью.

— Господа, для тех, кто не знаком с вистом, объясню правила, — начал он, раскладывая карты веером. — Играют четверо, двое на двое. Цель игры — набрать больше взяток, чем противники. В каждой раздаче тринадцать взяток, значит, чтобы выиграть, нужно взять семь или больше.

Он указал на карты:

— Козырь определяется последней картой при раздаче. Старшинство карт обычное: туз, король, дама, валет, и так далее до двойки. Но есть особенность: если у вас на руках нет карты требуемой масти, можете бить козырем или сбрасывать любую карту.

Мещерский достал кошелек:

— А ставки как? По рублю за взятку сверх шести?

— Именно так, — подтвердил Орлов. — То есть если ваша пара взяла восемь взяток, получаете два рубля. Если только пять, то платите два рубля противникам.

Фролов присел за стол и потер единственный здоровый глаз:

— Начинаем, господа. Только играем честно, без плутовства.

Орлов раздал карты, и я взял свои тринадцать. На руках оказались: туз и король червей, дама и валет пик, несколько мелких бубен и треф.

Козырем выпали черви. Неплохо, две старшие карты в козыре давали надежду.

Первые две раздачи прошли для меня неудачно. То ли от непривычки, то ли от волнения, я неправильно рассчитывал ходы и терял взятки, которые мог бы взять. Партнером у меня оказался Фролов, а против нас играли Мещерский и Орлов.

— Эх, Александр, — вздохнул Фролов после очередной неудачи, — ты что, карт никогда не видел?

— Просто отвык, — оправдывался я, выкладывая на стол четыре рубля проигрыша.

Тем временем разговор за столом зашел о недавно подписанном Парижском мире.

— Позорные условия, — мрачно произнес Орлов, сдавая новую партию. — Черное море нейтрализовали, флот разоружили… Да мы теперь на собственном море прав не имеем!

Мещерский поправил карты в руке:

— Зато торговать можно свободно. Французы уже пароходы свои по всему морю пустили, англичане товары возят…

— Торговать! — фыркнул Фролов. — А чем торговать-то? Всюду развалины да пепелища!

Я сосредоточился на картах и вдруг заметил закономерность в игре Орлова. Капитан имел привычку слегка прищуриваться, когда на руках у него были сильные карты, и постукивать пальцем по столу, когда козырей не хватало.

— А вот и неправда, — возразил подошедший к нашему столу Добрынин. — Тут край богатый. Виноград, пшеница, скот… Только организовать нужно правильно.

— Петр Семенович дело говорит, — поддержал его Телегин. — В столице уже разговоры идут о больших инвестициях в восстановление края.

Следующую партию я играл внимательнее. Заметив манеры партнеров и противников, начал рассчитывать ходы более точно. К тому же карты пошли лучше, на руках оказались три туза и несколько козырей.

— А что, господа, думаете ли вы о гражданской службе? — спросил Беркутов, который наблюдал за игрой, попыхивая папиросой. — После такой войны многие офицеры уходят в отставку.

— Я уж подумываю, — признался Фролов, выкладывая на стол десятку червей. — Один глаз, рука плохо двигается… Какой из меня теперь артиллерист?

Мещерский крыл валетом червей, но я положил даму, а партнер — туза. Взятка наша.

— А вот напрасно, — заметил Добрынин. — Сейчас как раз опытные офицеры нужны. Железные дороги строить, заводы модернизировать… Без военной организации ничего не получится.

Мы сыграли еще несколько партий. Сначала ни шатко, ни валко. А потом уже получше для меня.

Я наконец освоился с игрой. Научился читать мимику противников, запоминать вышедшие карты, рассчитывать вероятности.

В предпоследней партии мне досталась неплохая рука: два туза, король-дама пик и несколько средних козырей. Орлов начал с туза треф, но я заметил его привычное постукивание пальцем. Значит, козырей у него мало.

— Интересно, а что будет с нашими крепостями? — размышлял вслух Добрынин, выкладывая карту.

— Срыть велели по договору, — мрачно ответил Фролов.

Я рискнул зайти с короля пик, и правильно сделал, взял чистую взятку. Затем дама пик, и снова успех. Противники явно не ожидали такой наглости.

— Смелые ходы, капитан, — одобрил Мещерский, но в глазах его читалась досада.

Мы взяли восемь взяток, выиграв четыре рубля.

Следующая партия началась еще лучше. На руках три туза, король червей козырем, и приличные карты в остальных мастях. Орлов сдавал и по лицу его я прочитал, что карты у него средние.

— А торговцы-то как радуются миру! — заметил Беркутов. — Уже планы строят, как нас европейскими товарами завалить.

— Пусть завалят, — философски отозвался Фролов, — лишь бы жить мирно.

Я повел от туза пик, собрал три взятки подряд, затем перешел на козыри. Король червей взял, дама червей тоже. Противники начали нервничать, слишком много взяток уходило к нам.

— Девять взяток! — торжествующе объявил Фролов. — Шесть рублей наших!

— Везет же тебе, Александр, — покачал головой Мещерский.

Но самое интересное началось в последней партии. Карты достались просто великолепные: все четыре туза, козырные король-дама-валет червей и король пик. Такая рука выпадает раз в жизни.

Банк к тому времени вырос до пятнадцати рублей. Проигравшие хотели отыграться, и удвоили ставки.

— Господа, — предупредил Орлов, — играем по-крупному. Ставка теперь два рубля за взятку сверх шести.

— Принимается! — азартно отозвался Мещерский.

Я посмотрел на свои карты и понял: либо грандиозный выигрыш, либо столь же грандиозный проигрыш. При неудачном стечении обстоятельств я мог потерять все ранее выигранное и остаться должным.

— А что будет с теми офицерами, кто в отставку подаст? — спросил Добрынин, раскладывая свои карты.

— Кто в деревню, кто на гражданскую службу, — ответил Фролов.

Орлов повел с туза треф. У меня треф не было, и я положил маленького червя, сохраняя тузы. Мещерский взял взятку валетом треф.

Следующий ход — король треф от Мещерского. Снова нет масти, кладу семерку червей. Взятка снова их.

— Плохо дела, — пробормотал Фролов, глядя на свои карты.

Но я не волновался. План простой. Дождаться момента, когда у противников кончатся крупные карты, и тогда взять инициативу.

Третий ход Мещерский повел с дамы треф. Теперь я понял, что у него длинная трефовая масть, и он пытается ее разыграть. Но треф в игре больше нет, значит, дальше он будет вынужден переходить на другие масти.

Мой звездный час наступил на пятом ходу. Мещерский, исчерпав трефы, повел с десятки бубен. У меня бубен не было, и я решился на отчаянный ход, положил туза червей.

— Козырем бьет! — удивился Орлов.

— Рано радуется, — усмехнулся Мещерский, но я заметил, что он слегка побледнел.

Теперь ход был за мной. Туз пик — чистая взятка. Туз бубен, взятка снова моя. Туз червей уже сходил, кладу короля червей, и опять взятка ушла ко мне.

— Батюшки мои! — ахнул Фролов. — Да у тебя же все тузы были!

Дальше дело пошло как по маслу. Дама червей, валет червей, король пик, одна взятка за другой. В итоге мы взяли одиннадцать взяток из тринадцати.

— Одиннадцать взяток! — торжествующе объявил Фролов. — Десять рублей выигрываем!

Орлов и Мещерский сидели с кислыми лицами, подсчитывая проигрыш.

— Ого! — воскликнул Мещерский. — Александр, да ты прямо картежный гений! Двадцать три рубля выиграл за вечер!

— Новичкам везет, — усмехнулся Орлов, но в голосе его слышалось уважение. — Хотя под конец играл уже как настоящий профессионал. Особенно последняя партия, это было мастерски.

Я складывал выигранные деньги, чувствуя одновременно удовлетворение и легкое недоумение. Двадцать три рубля, почти треть от тех средств, что собрали офицеры на госпитальный проект. Неужели карточная игра может приносить больший доход, чем инженерное дело?

— Что же, господа, — произнес Фролов, поднимаясь из-за стола, — партия в карты закончена. Но что скажете насчет бильярда? Балонов обещал показать новый французский удар.

— С удовольствием! — отозвался Мещерский. — Александр, а ты умеешь играть?

— Приходилось, — ответил я уклончиво, хотя опыт игры в бильярд у меня ограничивался несколькими партиями в московских клубах XXI века.

Мы подошли к бильярдному столу из красного дерева, стоявшему в дальнем углу зала. Стол внушительных размеров, около трех аршин в длину и полутора в ширину, обтянут зеленым сукном высочайшего качества. По периметру шли резиновые борта, обшитые кожей.

— Играем в русскую пирамиду, — объявил подошедший штабс-капитан Балонов. — Кто не знает правил, объясню. На столе расставляются пятнадцать белых шаров и один цветной, битком играем.

Он принялся расставлять шары в форме треугольника у дальнего конца стола:

— Цель игры — загнать в лузы восемь шаров. Можно играть любой шар, но сначала биток должен коснуться прицельного шара, а уж потом тот попадает в лузу. Если промахнулся или биток сам в лузу провалился, ход переходит к сопернику.

— А что за французский удар собираешься показать? — поинтересовался Орлов.

Балонов взял кий, длинную палку из ясеня с кожаным наконечником:

— Дуплет называется. Сначала бьешь в один шар, тот отскакивает от борта и бьет второй в лузу. Очень эффектно выглядит.

Он занял позицию у стола, прицелился и нанес удар. Биток покатился к дальнему шару, коснулся его, тот отлетел к борту, отскочил и аккуратно закатился в угловую лузу.

— Браво! — захлопал Фролов. — Действительно, эффектно!

— Теперь ваша очередь, господа, — предложил Балонов. — Кто играет первым?

— Давай, Александр, — подтолкнул меня Мещерский. — Покажи, на что способен наш инженер-изобретатель.

Я взял кий и почувствовал в руках тяжесть хорошо выточенного дерева. Наконечник обмотан кожей для лучшего сцепления с шаром. Приглядевшись к расположению шаров, я начал мысленно рассчитывать траектории.

Физика движения шаров мне хорошо знакома. Угол падения равен углу отражения, сила удара определяет скорость, трение о сукно замедляет движение… Знания математики и механики давали преимущество перед противниками, полагающимися только на опыт и интуицию.

Первый удар я нанес осторожно, целясь в ближайший к лузе шар. Расчет оказался верным. Шар плавно закатился в среднюю лузу.

— Неплохо для начала, — одобрил Балонов.

Второй удар сложнее. Шар стоял под неудобным углом, прямого пути к лузе нет. Но я заметил, что если ударить биток с определенной силой и под определенным углом, он коснется прицельного шара, тот отскочит от борта и попадет в дальнюю лузу.

Мысленно я построил треугольник отражения, рассчитал импульс, учел трение о сукно. Математика не подводила, в прошлой жизни я часто решал подобные задачи на компьютере, моделируя движение различных механизмов.

— Смелый удар задумал, — заметил Орлов, наблюдая за моими приготовлениями.

Я нанес удар, и шар покатился точно по рассчитанной траектории. Коснулся прицельного шара, тот отлетел к борту, отскочил под нужным углом и аккуратно упал в лузу.

— Отлично! — воскликнул Мещерский. — Да ты, батенька, настоящий мастер!

Следующие удары давались все легче. Я уже не просто метил в шары, а строил сложные комбинации, заставляя биток описывать хитрые траектории. Знание законов механики позволяло рассчитывать даже такие удары, которые опытным игрокам казались невозможными.

— Смотрите, — сказал я, прицеливаясь для особенно сложного удара, — если ударить вот здесь, под таким углом, биток коснется борта, отскочит, заденет этот шар, тот покатится к дальней лузе…

— Никогда не поверю! — рассмеялся Балонов. — Слишком много отскоков.

Но удар прошел именно так, как я рассчитал. Биток описал сложную траекторию, шар послушно закатился в лузу, а зрители ахнули от восхищения.

— Чудеса! — покачал головой Фролов. — Александр, да откуда у тебе такое мастерство? В академии, что ли, бильярду учили?

— Арифметика, господа, царица наук, — ответил я, натирая мелом кончик кия. — Углы, скорости, импульсы… Если правильно рассчитать, шар покатится куда надо.

К концу партии я загнал в лузы семь шаров из восьми необходимых. Противники смотрели на меня с нескрываемым изумлением.

— Восьмой шар! — объявил я, прицеливаясь для завершающего удара.

Этот удар оказался самым простым. Шар стоял почти у самой лузы. Легкий толчок, и он послушно провалился в отверстие.

— Победа! — торжественно провозгласил Мещерский. — Александр Дмитриевич выиграл партию всухую!

— Удивительная игра, — признал Балонов, пожимая мне руку. — Никогда не видел, чтобы кто-то так точно рассчитывал удары. Будто не в бильярд играет, а геометрическую задачу решает.

— Именно так и есть, — улыбнулся я. — Бильярд это прикладная механика. Законы физики одинаковы что для пушечных ядер, что для бильярдных шаров.

Игра принесла мне еще пять рублей выигрыша. Ставки небольшие, но приятные.

— Что же, господа, — произнес Фролов, — теперь точно пора отправляться в кафе. После таких побед Александру полагается отпраздновать успех.

Мещерский потер руки:

— Отличная мысль! В кафе «Ля Пэ» как раз начинается самое интересное.

Мы вышли из клуба уже ближе к полуночи. Мартовский воздух свеж и прохладен, с моря тянул ветерок, приносивший запахи йода и соли.

Звезды на небе сияли так ярко, как не увидишь в XXI веке. Никакого загрязнения от автомобильных выхлопов, только чистое ночное небо и редкие огоньки уличных фонарей.

У крыльца нас ожидал не только наш извозчик Степан Кузьмич, но и еще две коляски, заказанные предусмотрительным Балоновым.

— Господа, рассаживайтесь! — скомандовал Мещерский. — До кафе ехать недалеко, но пешком в парадных мундирах неприлично.

Я устроился в первой коляске вместе с Мещерским, Орловым и Фроловым. Во вторую забрались Балонов, Телегин и Добрынин. Беркутов предпочел остаться в клубе, сославшись на усталость после долгой дороги.

— Поехали! — крикнул Мещерский, и коляски тронулись по мощеной дороге.

Ночной Севастополь выглядел совсем иначе, чем днем. Развалины, днем казавшиеся просто грудами камней, теперь превращались в причудливые тени, похожие на фантастических чудовищ. Редкие газовые фонари отбрасывали желтоватые круги света на мостовую, между которыми зияла непроглядная тьма.

— А знаете, Александр, — заговорил Фролов, устраиваясь поудобнее на скрипучем сиденье, — мне вот интересно: откуда у вас такие способности появились? И к картам, и к бильярду… Будто не офицер, а профессиональный игрок. Причем сразу после ранения. Чудеса, да и только.

— Арифметика, Иван Петрович, — повторил я свой прежний ответ. — В Николаевской академии нас учили мыслить логически, рассчитывать траектории снарядов, углы обстрела…

— Да что там углы! — перебил меня Мещерский. — У Александра просто голова светлая. Он и с вентиляцией разобрался, и с промыванием ран, так что даже немецкий лекарь удивился… Такие люди везде найдут применение.

Орлов задумчиво потер подбородок:

— А не задумывались ли вы, капитан, о том, чтобы эти способности направить в более… прибыльное русло?

— Это как понимать? — насторожился я.

— Да так, что человек с вашими талантами мог бы заработать состояние в карточных клубах Петербурга или Москвы. Там ставки совсем другие, не десятки рубликов, а сотни, тысячи…

— Иван Федорович, вы предлагаете мне стать профессиональным игроком? — В моем голосе прозвучало недоумение.

— А что в этом плохого? — пожал плечами Орлов. — Офицерское жалованье гроши. А тут за один вечер можно заработать годовое содержание.

Фролов нахмурился:

— Орлов, что ты несешь? Офицеру в карты на жизнь играть — позор и бесчестье!

— Почему же позор? — возразил тот. — Многие делают, и ничего. Граф Растопчин, например, во времена своей молодости состояние в картах выиграл.

— Растопчин вельможа, ему можно. А мы с вами служивые люди, — буркнул Фролов.

Мещерский вмешался в спор:

— Господа, да не о картах речь! Александр Дмитриевич способен на куда большее. Вот, к примеру, есть у меня одна идея…

— Какая идея? — заинтересовался я.

— Потом расскажу, не здесь, — загадочно ответил Мещерский. — Скажу только, что связана она с восстановлением города и требует участия толкового инженера.

Наша коляска проехала мимо разрушенной церкви, где теперь ютились бездомные. У костра сидели оборванные фигуры, грелись и передавали по кругу бутылку.

— Смотрите, — указал Фролов на эту картину, — вот она, оборотная сторона войны. Раньше эти люди были солдатами, защищали город. А теперь никому не нужны.

— Печальное зрелище, — согласился Орлов. — Но что поделать? Армию сокращают, жалованье задерживают… Вот люди и бродяжничают.

— А вы говорите — карты, наживаться, — укоризненно произнес Фролов. — Пока одни состояния наживают, другие с голоду пухнут.

Разговор принял неприятный оборот. Мещерский поспешил сменить тему:

— Господа, да не будем о грустном! Мы едем развлекаться, а не мировые проблемы решать.

Вторая коляска поравнялась с нашей. Дорога расширилась, позволяя ехать рядом. Из-за бортика высунулся Телегин:

— Эй, Мещерский! А правда, что в этом кафе французские актрисы выступают?

— Не актрисы, а певицы! — откликнулся тот. — Мадам Розали и мадемуазель Селеста. Голоса у них — заслушаешься!

— А красивые? — с интересом спросил Добрынин.

— Красивые, — подтвердил Мещерский. — Особенно Селеста. Брюнетка такая, глаза темные, фигура… — Он выразительно обвел руками контуры в воздухе.

— Павел Иванович, вы бы поаккуратнее с дамами, — предупредил Балонов. — Французы ревнивы, могут и до дуэли дойти.

— Да какая дуэль! — отмахнулся Мещерский. — Это же артистки, они за деньги рады любому ухажеру.

— То есть это… куртизанки? — уточнил я.

— Ну, не в прямом смысле, — замялся Мещерский. — Они поют, развлекают публику. А там уж как договоришься…

Фролов скептически хмыкнул:

— Смотрите, Воронцов, не влюбитесь часом. Французские дамочки умеют кружить голову.

— Да не мальчик я, — отмахнулся я.

Но в душе шевельнулось любопытство. После стольких недель в госпитале, среди больных и врачей, мысль о беседе с образованной женщиной казалась весьма привлекательной. Пусть даже это всего лишь певичка сомнительной репутации.

На мгновение в памяти мелькнул образ Елизаветы Долгоруковой. Но она сейчас далеко, а француженки, о которых так живописно говорил Мещерский, совсем близко.

Мы свернули на узкую улочку, где дома стояли плотнее и выглядели менее пострадавшими. Сюда, видимо, снаряды не долетали, или враги по какой-то причине щадили этот район.

— Вот и приехали! — объявил Мещерский, когда коляска остановилась у двухэтажного особняка с ярко освещенными окнами.

Над входом висела вывеска на французском языке: «Café La Paix» — если перевести буквально, будет «Кафе Мир». Ирония названия не ускользнула от меня. Заведение открылось сразу после войны, словно символизируя новую эпоху.

Из дверей доносились звуки рояля и женский смех.

— Господа, — торжественно произнес Мещерский, выходя из коляски, — добро пожаловать в мир развлечений!

Глава 12

Кафе

Переступив порог заведения, я словно очутился не в разрушенном Севастополе, а в одном из тех парижских салонов, о которых читал в романах. Впрочем, хозяева кафе приложили немалые усилия, дабы создать иллюзию французской столицы посреди крымских руин.

Просторный зал встретил нас мягким светом газовых рожков, заключенных в молочно-белые плафоны. Стены обтянуты шелковыми обоями нежно-золотистого оттенка, с изящным растительным орнаментом. Вдоль них расставлены высокие зеркала в резных рамах, отражавшие свет ламп и зрительно удваивавшие размер помещения.

Мебель подобрана с изысканным вкусом. Бархатные диваны глубокого бордового цвета располагались вдоль стен, а между ними теснились круглые столики, покрытые безукоризненно белыми скатертями. На каждом столике хрустальная ваза с живыми цветами, удивительная роскошь для города, где еще недавно грохотали пушки.

В дальнем углу зала возвышался концертный рояль из черного лакированного дерева, должно быть, привезенный из самого Парижа. Инструмент выглядел дорого и ухоженно, крышка его сияла, отражая огни светильников.

Воздух насыщен ароматами, незнакомыми большинству севастопольских обитателей. Запах свежесваренного кофе смешивался с благоуханием французских духов, табачным дымом из дорогих папирос и легким ароматом жареного миндаля.

За столиками расположились офицеры разных полков, большинство в парадных мундирах. Кое-где виднелись статские чиновники в сюртуках, а у окна сидела пара пожилых купцов, явно местных, судя по солидности манер и добротности одежды.

— Господа офицеры! — навстречу нам вышел человек средних лет в безукоризненном черном фраке. Лицо бритое, усики аккуратно подстрижены, волосы зачесаны назад и умащены помадой. — Какая честь видеть столь достойное общество в нашем скромном заведении!

Говорил он по-русски, хотя и с заметным французским акцентом, раскатывая «р» и смягчая согласные.

— Месье Гастон, — Мещерский пожал руку хозяину, — для моих друзей лучший столик и лучшие напитки! А мадам Розали у вас сегодня выступает?

— Разумеется, господин поручик! — Гастон расплылся в улыбке. — Мадам Розали уже готовится, а мадемуазель Селеста прибудет с минуты на минуту. Прошу, господа, располагайтесь вот за этим столиком у эстрады.

Он провел нас к большому овальному столу, расположенному в трех саженях от рояля. Официант в белоснежном фартуке поспешил подать стулья с мягкими спинками, обитыми тем же бордовым бархатом, что и диваны.

— Что прикажете подать, господа? — осведомился Гастон, доставая из кармана записную книжицу. — Имеем великолепный коньяк «Мартель», доставленный прямо из Франции. Шампанское «Вдова Клико», тоже подлинное. Из легких напитков могу предложить абсент…

— Абсент! — оживился Телегин. — Давно хотел попробовать эту «зеленую ведьму»!

— Не советую, — покачал головой Мещерский. — От абсента наутро голова раскалывается пуще пушечной канонады. К тому же, говорят, он отнимает мужские силы. Давайте лучше коньяк и шампанское. А к ним что-нибудь из закусок.

— Имеются устрицы, совершенно свежие, привезенные сегодня утром из бухты, — предложил хозяин. — Паштет из гусиной печени, французские сыры, миндаль в сахаре…

— Всего понемногу! — великодушно распорядился Мещерский, явно желавший произвести впечатление. — И счет мне.

Гастон удалился, а мы расселись поудобнее. Балонов достал портсигар из серебра с гравировкой и предложил папиросы. Я взял одну, больше для приличия, хотя курить в прошлой жизни не любил.

Официант принес высокие бокалы из тонкого хрусталя и бутылку коньяка в запыленной оболочке, свидетельствующей о долгом хранении в погребах. Этикетка гласила: «Martell V. S. O. P.», что означало выдержку не менее четырех лет.

— Господа, — торжественно произнес Орлов, когда всем разлили янтарную жидкость, — за приятный вечер и прекрасных дам!

Мы чокнулись, и я пригубил коньяк. Вкус оказался удивительно мягким, бархатистым, с нотками ванили и дубовой коры. Ничего общего с суррогатами, которыми в XXI веке торговали в магазинах у дома.

— Недурно, — одобрил Фролов, причмокивая. — Правда, дороговато небось?

— Рубль за рюмку, — шепнул Мещерский. — Но оно того стоит.

Официант принес на подносе устрицы, разложенные на колотом льду. Моллюски лежали в створках раковин, политые лимонным соком. Рядом стояли щипчики и маленькие вилочки с двумя зубцами.

— Кто не пробовал устриц, смотрите на меня, — взял инициативу Балонов. Он подцепил щипчиками раковину, отделил вилочкой моллюска от створки и одним движением отправил его в рот. — Главное, не жевать, а сразу глотать.

Я последовал его примеру. Вкус оказался странным, соленым, с привкусом моря и легкой горчинкой. Не сказать, чтобы деликатес пришелся мне по душе, но отказываться было неудобно.

Внезапно в зале зазвучали первые аккорды рояля. Все разговоры стихли, все посетители повернулись к инструменту.

За роялем сидела женщина лет тридцати, в темно-зеленом платье с открытыми плечами. Волосы ее, огненно-рыжие, с медным отливом, уложены высокой прической, из которой выбивались несколько игривых локонов. Кожа молочно-белая, почти прозрачная, какая бывает у природных рыжеволосых особ. Лицо правильное, с тонкими чертами, небольшим прямым носом и полными губами, накрашенными алой помадой.

Но более всего поражали глаза. Большие, миндалевидные, зеленого цвета, подведенные темными тенями. Взгляд умный, слегка насмешливый, изучающий публику с высоты своего артистического превосходства.

Руки у нее длинные, с изящными пальцами, которые порхали над клавишами, извлекая мелодию такой красоты, что у меня перехватило дыхание.

— Шопен, — шепнул Телегин. — Ноктюрн ми-бемоль мажор.

Музыка лилась плавно, задумчиво, наполняя зал какой-то особенной грустью. Мадам Розали играла с закрытыми глазами, словно погрузившись в иной мир, где не существовало ни войны, ни разрушений, ни человеческих страданий.

Когда последний аккорд замер в воздухе, зал взорвался аплодисментами. Розали встала, изящно поклонилась и произнесла по-французски нечто, чего я не расслышал из-за шума.

— Она говорит, что следующим номером будет романс в исполнении мадемуазель Селесты, — перевел Телегин, который, судя по всему, обладал чутким слухом и превосходно владел языком.

В зале появилась вторая дама, и я невольно выпрямился в кресле.

Селеста оказалась полной противоположностью рыжеволосой пианистке. Невысокая, изящная, почти хрупкая, она двигалась с той особенной грацией, которая отличает профессиональных актрис.

Платье из темно-синего шелка облегало фигуру, подчеркивая тонкую талию и округлость бедер. Декольте, хотя и не вызывающе глубокое, открывало точеные плечи и ключицы.

Волосы черные, как вороново крыло, уложены низким пучком на затылке, из которого выбивались две изящные пряди, обрамляющие лицо. Кожа смуглая, должно быть, в жилах текла кровь южанки, возможно, испанки или итальянки. Черты лица правильные, но свилетельствующие о недюжинном характере: высокие скулы, прямой нос с легкой горбинкой, упрямый подбородок.

А глаза… Господи, такие глаза я видел разве что на древних фресках. Огромные, темно-карие, почти черные, с длинными ресницами, смотревшие прямо в душу. Брови густые, изогнутые дугами, придавали лицу выражение гордости и независимости.

Губы полные, чувственные, накрашенные темно-красной помадой. На шее тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком, единственное украшение, намекающее на то, что дама не совсем утратила связь с приличным обществом.

Розали взяла несколько вступительных аккордов, и Селеста запела.

Голос у нее оказался низким, бархатистым, с той особенной хрипотцой, которая опьяняюще действует на мужчин. Она пела романс на французском языке, слов я не понимал, но музыка говорила сама за себя. Тоска, страсть, неразделенная любовь, все это слышалось в каждой ноте.

— Что она поет? — шепнул я Телегину.

— Песню об офицере, который уехал на войну и не вернулся, — так же тихо ответил тот. — А возлюбленная его ждет до сих пор у окна…

Мелодия закончилась, и снова грянули аплодисменты. Селеста поклонилась, улыбнулась и вдруг бросила взгляд на наш столик. На мгновение наши глаза встретились, и я почувствовал странное волнение.

— Видели? — толкнул меня в бок Мещерский. — Она на тебя смотрела!

— Показалось, — отмахнулся я, хотя сердце забилось чаще.

Розали и Селеста спустились с эстрады и направились к нашему столику. Офицеры вскочили, приветствуя дам.

— Господа, — произнесла Розали по-русски, хотя акцент выдавал француженку, — месье Гастон сказал, что вы желаете составить нам компанию?

— Будем счастливы! — воскликнул Мещерский, подавая ей стул. — Мадам Розали, ваша игра просто божественна!

— Вы слишком добры, господин поручик, — улыбнулась она, садясь. — А это ваши друзья?

Мещерский принялся представлять нас по очереди. Когда очередь дошла до меня, Селеста внимательно посмотрела в глаза:

— Капитан Воронцов? Приятно познакомиться. Я Селеста Дюбуа.

Голос ее звучал мягко, но в нем слышалась нотка насмешки, словно она разгадала во мне нечто забавное.

— Честь имею, мадемуазель, — поклонился я, целуя протянутую руку.

Кожа у нее теплая, с легким ароматом жасмина.

Официант принес еще два бокала и разлил шампанское. «Вдова Клико» оказалась восхитительной, игристое вино щекотало язык мелкими пузырьками.

— Итак, господа, — обратилась Розали ко всем, — расскажите, как вы оказались в нашем скромном заведении? Обычно офицеры предпочитают клубы, где можно в карты сыграть и перемолвиться крепким словцом.

— Мы как раз из такого клуба, — признался Орлов. — Резались там в карты, в бильярд. А теперь решили культурно отдохнуть.

— Культурно! — рассмеялась Селеста, и смех ее прозвучал как серебряный колокольчик. — Вы, господа офицеры, что разумеете под культурным отдыхом?

— Музыку послушать, с образованными дамами побеседовать, — ответил Балонов.

— А вот это уже похвально, — одобрила Розали. — Знаете, в Париже офицеры непременно посещают салоны, где обсуждают искусство, литературу… А у вас в России как?

— У нас по-разному, — вмешался Телегин. — В Петербурге и Москве есть салоны, где собирается интеллигенция. А в провинции, увы, развлечения попроще.

— А вы, капитан, — Селеста повернулась ко мне, — что предпочитаете? Карты или искусство?

Вопрос застал меня врасплох. Я на мгновение задумался, подбирая слова:

— Признаться, мадемуазель, я больше предпочитаю дела, которые приносят пользу людям. Инженерные проекты, технические усовершенствования… Но это не означает, что красота музыки оставляет меня равнодушным.

— Инженер? — заинтересованно подняла брови Селеста. — Как необычно! Расскажите, чем занимаетесь?

И я рассказал. О системе вентиляции в госпитале, о снижении смертности, о борьбе с консервативным начальством. Говорил просто, без лишних технических подробностей, но Селеста слушала внимательно, изредка задавая вопросы.

— Удивительно, — произнесла она, когда я закончил. — Значит, вы спасаете людей, применяя научные знания?

— Пытаюсь, — скромно ответил я. — Правда, не всегда получается.

— А откуда такие познания? — вмешалась Розали. — Неужели в вашей академии преподают медицину?

— Не медицину, а физику, механику… Законы природы одинаковы что для пушек, что для вентиляционных систем.

Селеста задумчиво крутила в пальцах бокал с шампанским:

— Знаете, капитан, мне всегда нравились люди, которые мыслят нестандартно. Большинство офицеров говорят только о службе, наградах, повышениях… А вы совсем иной.

— Благодарю за комплимент, мадемуазель.

Разговор между тем перешел на другие темы. Мещерский расспрашивал Розали о Париже, Орлов делился воспоминаниями о Крымской войне, Фролов травил анекдоты из армейской жизни.

Я же больше молчал, наблюдая за Селестой. Она сидела рядом, изредка прикасаясь рукой к моему плечу, когда хотела что-то сказать. Запах жасмина кружил голову сильнее шампанского.

— А вы бывали в Париже, капитан? — спросила она вдруг.

— Нет, не доводилось, — солгал я, прекрасно помня Париж будущего с его Эйфелевой башней и туристами.

— Жаль. Это чудесный город. Широкие бульвары, кафе на каждом углу, Лувр, Нотр-Дам… — В голосе ее послышалась тоска. — Иногда так хочется вернуться…

— А что вас сюда привело?

— Война, капитан. — Селеста грустно улыбнулась. — Я приехала с французскими войсками, пела для офицеров. А когда подписали мир, решила остаться. В Париже меня никто не ждет, а здесь хоть работа есть.

В ее словах слышалась такая печаль, что мне захотелось утешить эту женщину, сказать что-то ободряющее. Но Мещерский опередил меня:

— Мадемуазель Селеста, а не споете ли что-нибудь веселое? А то романс был слишком грустный.

— С удовольствием! — Она поднялась из-за стола. — Розали, сыграешь канкан?

Рыжеволосая пианистка рассмеялась:

— О, ты хочешь шокировать почтенную публику?

— Почему бы и нет? — подмигнула Селеста.

Розали снова села за рояль, и через мгновение зазвучала бойкая, зажигательная мелодия. Селеста поднялась на эстраду и закружилась в танце, высоко вскидывая ноги и демонстрируя кружевные панталоны.

Зал взревел от восторга. Офицеры свистели, хлопали в ладоши, кричали «браво!». Даже степенные купцы у окна улыбались, забыв о своей чопорности.

Танец закончился, и Селеста, раскрасневшаяся и слегка запыхавшаяся, вернулась к нашему столику.

— Ну как? — спросила она, хватая бокал с водой. — Развеселились?

— Мадемуазель, вы восхитительны! — воскликнул Мещерский.

Она села рядом со мной, и я почувствовал жар ее тела. Запах жасмина смешался с легким ароматом пота, что отчего-то показалось еще более возбуждающим.

— А вы, капитан, что думаете о канкане? — спросила она, глядя в глаза.

— Думаю, что это смелый танец для смелой дамы, — осторожно ответил я.

— Смелой? — Она рассмеялась. — Или бесстыдной?

— Отнюдь. Просто свободной от предрассудков.

— Вы правы, капитан. Я действительно свободна. — В голосе ее прозвучала горечь. — Слишком свободна, как говорят ханжи.

Вечер близился к концу. Часы на стене показывали половину первого ночи. Некоторые офицеры уже начали расходиться, прощаясь с дамами и договариваясь о следующей встрече.

— Господа, — объявил Мещерский, расплачиваясь со счетом, — пора и нам. Завтра служба, не дай бог проспим утренний развод.

Все стали подниматься, но Селеста тихо произнесла, наклонившись к моему уху:

— Капитан, не желаете ли выпить чашечку настоящего французского кофе? У меня есть апартаменты наверху, я живу прямо над кафе…

Сердце екнуло. Предложение прозвучало недвусмысленно.

Я мог отказаться, сославшись на усталость или необходимость вернуться в госпиталь. Мог поступить как порядочный офицер и удалиться вместе с товарищами.

Но почему-то не захотелось.

— С удовольствием, мадемуазель, — ответил я. — Обожаю хороший кофе.

Мещерский, заметив наш негромкий обмен репликами, расплылся в понимающей улыбке:

— Так, так, так… Александр Дмитриевич, кажется, решил остаться для дегустации французских напитков?

— Кофе, Павел Иванович, всего лишь кофе, — невозмутимо ответил я, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Ну да, ну да, — хихикнул Фролов, подмигивая здоровым глазом. — Кофе он называет. А мы-то, братцы, знаем, каков этот французский кофеек!

— Господа, — вступилась за меня Селеста, хотя в голосе ее слышалась насмешка, — капитан просто интересуется европейскими обычаями. Разве образованному человеку не пристало расширять кругозор?

— Кругозор! — прыснул Орлов, едва сдерживая смех. — Ох, Воронцов, смотри не расширь его чрезмерно, а то наутро голова болеть станет!

— Завидуете, господа? — Селеста поднялась из-за стола, демонстрируя всю грацию своей точеной фигуры. — Не каждому выпадает честь беседовать с французской дамой о высоких материях.

— О высоких ли? — протянул Балонов, и офицеры снова рассмеялись.

Телегин, единственный сохранивший благородную сдержанность, подошел и хлопнул меня по плечу:

— Александр Дмитриевич, желаю приятного вечера. Только не забывайте, что утром в десять часов у нас назначена встреча с интендантом по поводу материалов.

— Какая встреча? — не понял я.

— Ах да, вы же еще не в курсе, — Телегин понизил голос. — Статс-секретарь, с которым мы прибыли, выразил желание ознакомиться с вашим проектом вентиляции. Мещерский рассказал ему за ужином, господин заинтересовался. Так что готовьтесь представить чертежи и расчеты.

Эта новость отрезвила меня лучше ведра холодной воды. Статс-секретарь! Если столичный чиновник такого ранга обратит внимание на проект, появится шанс обойти местных ретроградов.

— Непременно буду, — заверил я. — Благодарю за предупреждение, Андрей Николаевич.

— Вот видите, — Селеста взяла меня под руку, — господин капитан человек деловой. Даже в минуты отдыха помнит о службе.

— А я бы на его месте о другом помнил! — выкрикнул кто-то из офицеров, и снова раздался хохот.

Мещерский обнял меня за плечи и прошептал на ухо так, чтобы Селеста не слышала:

— Счастливец ты, Александр! Такую красотку подцепил… Только смотри, французы хитрые, не позволь обобрать себя до нитки. И главное, до полудня вернись в госпиталь, а то Беляев хватится и доложит куда следует.

— Не беспокойся, Павел, голова на плечах, — отозвался я.

— Голова-то на плечах, а вот что еще на месте останется, большой вопрос! — Фролов снова прыснул, но Орлов дернул его за рукав:

— Полно тебе, Иван Петрович. Дай человеку спокойно уйти.

Офицеры наконец направились к выходу, оборачиваясь и перешептываясь. Мещерский напоследок показал мне кулак с оттопыренным большим пальцем, жест, означавший одобрение и пожелание удачи.

Розали, наблюдавшая за сценой с едва скрываемой усмешкой, подошла к Селесте:

— Ну что, chérie, еще один сердцеед пал жертвой твоих чар?

— Перестань, Розали, — поморщилась Селеста. — Господин капитан просто культурный человек, с которым можно побеседовать о серьезных вещах.

— О серьезных вещах! — Рыжеволосая пианистка рассмеялась. — Ну-ну, не буду мешать вашей беседе. Только не засиживайтесь до рассвета, завтра вечером снова выступать.

Она направилась к стойке, где месье Гастон подсчитывал выручку вечера.

Мы с Селестой остались почти одни. В зале еще сидели двое-трое посетителей, допивавшие последние рюмки, но они не обращали на нас внимания.

— Итак, капитан, — произнесла Селеста, не отпуская моей руки, — готовы познакомиться с французским кофе?

— Готов, мадемуазель.

— Тогда прошу следовать за мной.

Глава 13

Будуар

Селеста повела меня к небольшой двери в дальнем углу зала, скрытой за бархатной портьерой. За дверью открылась узкая лестница с деревянными ступенями, скрипящими под ногами. Стены выкрашены в кремовый цвет, на площадках висели небольшие гравюры в рамках, изображавшие парижские виды.

— Осторожно, ступени крутые, — предупредила Селеста, поднимаясь впереди.

Я следовал за ней, невольно любуясь грацией ее движений. Даже в простом подъеме по лестнице чувствовалась выучка актрисы, привыкшей держать осанку и двигаться красиво.

На втором этаже мы остановились перед дверью из темного дерева, украшенной латунной табличкой с надписью «Mademoiselle S. Dubois». Селеста достала из маленькой сумочки изящный ключик и отперла замок.

— Добро пожаловать в мои скромные апартаменты, капитан.

Переступив порог, я очутился в мире, разительно отличающемся от всего, что видел в Севастополе. Если госпиталь пах карболкой и страданием, офицерский клуб табаком и мужским потом, то здесь царил аромат изысканности и женственности.

Небольшая прихожая встретила нас мягким светом настенного газового рожка. На вешалке висело несколько платьев, на полочке стояли изящные дамские сапожки и туфельки на каблучках. Справа зеркало в резной раме, перед которым на столике лежали гребни, шпильки и флаконы духов.

— Располагайтесь, не стесняйтесь, — Селеста сняла легкую шаль, которую накинула на плечи перед выходом из кафе, и повесила ее на крючок.

Я прошел за ней в гостиную, и здесь у меня перехватило дыхание.

Комната небольшая, не больше четырех сажен в длину и трех в ширину, но обставленная с таким вкусом, что казалась просторной. Стены обиты обоями цвета слоновой кости с едва заметным золотистым узором. Потолок белый, с лепными розетками, от которых спускались две изящные люстры из матового стекла.

У стены стоял диван на гнутых ножках, обитый розовым шелком, с множеством маленьких подушечек, расшитых золотыми нитями. Перед диваном низкий столик из красного дерева, на столешнице которого лежали книги в кожаных переплетах и номера французских журналов.

Справа возвышался книжный шкаф, также из красного дерева, со стеклянными дверцами. Книги стояли ровными рядами, корешки многих с золотым тиснением. Я различил несколько знакомых имен: Гюго, Бальзак, Жорж Санд, Мюссе…

У окна расположился туалетный столик с большим зеркалом в золоченой раме. На столике флаконы духов, коробочки с пудрой и румянами, щетки для волос с серебряными ручками, шкатулка для украшений, инкрустированная перламутром.

На стенах висели картины в рамах. Большинство изображали парижские сюжеты: Сена с мостами, собор Нотр-Дам, бульвары с гуляющей публикой, уличное кафе.

Одна картина привлекла особое внимание. Портрет молодой женщины в белом платье, сидящей у рояля. Черты лица показались знакомыми…

— Это вы? — спросил я, указывая на портрет.

— Я, — кивнула Селеста, проходя к небольшому буфету в углу. — Писал один художник в Париже, лет пять назад. Тогда я еще пела в театре, а не по кабакам…

В голосе ее снова послышалась горечь.

Пол застелен ковром с восточным орнаментом, ворс густой и мягкий, шаги почти не слышны. У камина, облицованного белым мрамором, стояли два кресла с высокими спинками, между ними маленький круглый столик на трех ножках.

Но более всего поражало обилие света. Газовые рожки на стенах давали ровное, мягкое освещение, а на столиках горели свечи в серебряных подсвечниках. Пламя отражалось в зеркалах, создавая иллюзию множества огоньков.

Воздух насыщен ароматами. Жасмин, которым пахла сама Селеста, смешивался с запахом розового масла, горевших свечей и еще чего-то неуловимого, возможно, саше с лавандой, спрятанного среди подушек.

— Присаживайтесь, капитан, — Селеста указала на диван. — Я сейчас приготовлю кофе. Надеюсь, вы не откажитесь подождать несколько минут?

— Нисколько, мадемуазель.

Я опустился на диван, и тот оказался удивительно мягким. Подушки приятно пружинили под спиной.

Взяв с низкого столика один из журналов, я принялся рассматривать иллюстрации. «Le Journal des Demoiselles», дамский журнал, посвященный моде, этикету и светской жизни.

Селеста тем временем исчезла за дверью, ведущей, судя по всему, в маленькую кухоньку. Слышалось звяканье посуды, шум льющейся воды, потом запах молотого кофе, такой насыщенный и ароматный, что я невольно вдохнул глубже.

Взгляд мой упал на книжный шкаф. Подойдя ближе, я изучил корешки. Селеста читала серьезную литературу. «Отверженные» Гюго, «Человеческая комедия» Бальзака, «Исповедь сына века» Мюссе, стихи Ламартина и Виньи, даже философские сочинения Вольтера и Руссо.

— Вы любите читать, мадемуазель? — окликнул я ее.

— Обожаю! — донесся ответ из кухни. — Книги мои лучшие друзья. Они не предают, не обманывают, не требуют ничего взамен…

Я вернулся к дивану и заметил на столике небольшой портрет в серебряной рамочке. На рисунке изображена пожилая супружеская пара.

Мужчина с седыми усами и бородой, в темном сюртуке, женщина в простом черном платье с белым воротничком. Лица серьезные, даже суровые, как принято на портретах того времени.

— Это мои родители, — Селеста вернулась в гостиную с подносом в руках. — Живут в Лионе. Отец владеет небольшой ткацкой мастерской.

— Они знают, чем вы занимаетесь?

— Знают. — Она поставила поднос на столик и села рядом на диван. — И не одобряют. Считают, что опозорила семью, выбрав карьеру актрисы. Но что поделать? Не все же женщины рождены для того, чтобы выйти замуж за лавочника и рожать детей до старости.

На подносе стояли две чашечки из тонкого фарфора с позолоченными краями, кофейник с длинным носиком, сахарница и молочник. Рядом лежало несколько миндальных печений на изящной тарелочке.

Селеста разлила кофе по чашкам. Аромат стоял необыкновенный, крепкий, бодрящий, совсем не похожий на тот суррогат, который подавали в госпитале.

— Сахар? Сливки? — спросила она.

— Только сахар, благодарю.

Она положила в мою чашку два кусочка сахара щипчиками и протянула мне. Пальцы наши соприкоснулись, и я снова почувствовал тепло ее кожи.

Кофе оказался восхитительным. Крепкий, но не горький, с легким ореховым привкусом. Я пригубил и почувствовал, как приятное тепло разливается по телу.

— Отличный кофе, мадемуазель. Где вы берете такие зерна?

— Месье Гастон заказывает из Марселя. Настоящий арабский кофе, привозят с Востока. — Селеста отпила из своей чашки и откинулась на подушки. — Что же мы, капитан, все обо мне. Вы уже начали рассказывать о себе внизу. Теперь расскажите больше. Откуда вы родом? Как стали инженером? И почему вместо того, чтобы строить карьеру в столице, торчите в разрушенном Севастополе?

Вопросы прямые, без светской обиняков. Это подкупало.

Я немного помедлил, обдумывая, что можно рассказать, а что следует утаить.

— Родился в Тульской губернии, в семье небогатого помещика. Отец хотел, чтобы я стал военным, отдал в кадетский корпус, потом в Николаевскую инженерную академию. Я учился хорошо, особенно давалась математика и физика…

— И попали на войну?

— Да. Служил в саперном батальоне, участвовал в обороне Севастополя. Получил ранение от взрыва французской мины, три недели был без сознания.

— Господи! — Селеста посмотрела на меня с искренним состраданием. — Это же чудо, что вы выжили!

— Чудо, — согласился я. — Но после этого… — Я запнулся, подбирая слова. — После этого многое изменилось. Словно заново родился. Стал замечать то, что раньше не видел. Думать о том, о чем не задумывался…

— Контузия меняет людей, — задумчиво произнесла она. — У меня был знакомый артиллерист, тоже пережил взрыв. После этого вернулся совсем другим человеком. Раньше кутила, в карты играл, за юбками бегал. А потом стал тихим, задумчивым, начал книги читать, в церковь ходить…

— Со мной несколько иначе, — усмехнулся я. — Книги я и раньше читал. А вот за юбками…

Я осекся, поняв, что сказал лишнее.

— За юбками не бегали? — Селеста рассмеялась. — Ну что же, это похвально для офицера. Хотя и удивительно. Неужели в вашей академии не было романов?

— Были, — уклончиво ответил я, вспоминая не академические романы капитана Воронцова, а свою прошлую жизнь в XXI веке. — Но ничего серьезного. Служба поглощала все время.

— А теперь? — Она придвинулась ближе, и запах жасмина снова кружил голову. — Теперь есть время?

Вопрос прозвучал двусмысленно. Я отставил чашку на столик и повернулся к ней:

— Мадемуазель Селеста, признаться, не понимаю, зачем вы пригласили меня сюда. Кофе прекрасный предлог, но вряд ли истинная причина.

Она некоторое время молчала, пронзая меня взглядом темных глаз. Потом тихо произнесла:

— А вы, капитан, человек прямой. Не любите недомолвок?

— Не люблю, — подтвердил я.

— Хорошо. Тогда скажу честно. — Она тоже отставила чашку. — Вы мне понравились. Не как офицер, не как потенциальный клиент. А как человек. Впервые за долгое время встретила мужчину, с которым можно говорить не о пустяках, а о серьезных вещах. Который смотрит мне в глаза, а не на декольте. Который думает о спасении людей, а не о картах и выпивке.

Слова ее прозвучали искренне. Я видел, что она не лукавит, не играет роль. Перед мной сидела не куртизанка, привыкшая обольщать мужчин за деньги, а просто одинокая женщина, соскучившаяся по нормальному человеческому общению.

— Благодарю за откровенность, мадемуазель, — произнес я. — Признаться, вы тоже мне понравились. Как человек, как собеседница… И как женщина, не стану лукавить.

— Значит, мы понравились друг другу, — улыбнулась она. — Это прекрасное начало, не правда ли?

Она поднялась с дивана и подошла к окну. Отдернув тяжелую портьеру из бордового бархата, распахнула створку. В комнату ворвался ночной воздух, свежий, пропитанный морской солью и запахом весны.

— Знаете, капитан, что я люблю больше всего в Севастополе? — спросила она, глядя на спящий город. — То, что здесь еще можно начать все заново. Город разрушен, но он восстанавливается. Люди потеряли многое, но не потеряли надежду. Здесь не важно, кем ты был вчера. Важно, кем станешь завтра.

Я подошел к ней и встал рядом. Город лежал внизу, погруженный в темноту. Лишь редкие огни фонарей мерцали, словно звезды, упавшие на землю. Где-то вдалеке ухал сторожевой колокол. В бухте покачивались на волнах темные силуэты кораблей.

— Красиво сказано, — заметил я. — Но разве в Париже тоже нельзя начать заново? Разве там не больше возможностей?

— В Париже все уже поделено, — вздохнула она. — Там я была никем. Дочь ткача, пытающаяся пробиться в театр. А здесь… здесь я Селеста Дюбуа, артистка. Пусть пою в кафе, а не в опере, но люди аплодируют, восхищаются, запоминают.

Она повернулась ко мне лицом. Глаза ее блестели в полумраке, полные какой-то затаенной печали.

— А вы, капитан, тоже начинаете все заново?

— Возможно, — честно ответил я. — Еще не решил, каким путем пойти. Остаться в армии или уйти в отставку. Продолжать борьбу за внедрение своих изобретений или махнуть рукой и заняться чем-то более спокойным…

— Не махайте, — тихо произнесла она, кладя руку мне на грудь. — Таких людей, как вы, слишком мало. Если все махнут рукой, кто будет спасать умирающих?

Сердце мое забилось сильнее. Она стояла так близко, что я чувствовал тепло ее тела, видел, как вздымается грудь под тонкой тканью платья. Запах жасмина окутывал, словно невидимое облако.

— Селеста… — начал я, но она приложила палец к моим губам.

— Тише. Не надо слов.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Губы ее мягкие, теплые, с привкусом кофе и сладости миндального печенья. Я обнял ее за талию, прижал к себе, и она откликнулась, обвив руками мою шею.

Поцелуй длился долго, страстно. Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Пойдемте, — шепнула она, беря меня за руку. — Здесь неуютно. В будуаре теплее.

Она повела меня через гостиную к двери, завешенной той же бархатной портьерой, что висела у окна. Отдернув ее, мы оказались на пороге еще одной комнаты, погруженной в полумрак.

Селеста зажгла свечу на комоде у входа, и будуар предстал передо мной во всей своей интимной прелести.

Комната совсем маленькая, не больше двух сажен в каждую сторону. Но от этого она казалась еще более уютной, почти кукольной. Стены обиты розовым шелком, собранным в мягкие складки. На потолке лепные амуры и гирлянды, выкрашенные в белый и золотой цвета.

В центре стояла широкая кровать под балдахином из того же розового шелка. Покрывало атласное, кремового оттенка, расшитое серебряными нитями. Подушек множество, больших и маленьких, в кружевных наволочках. По краям кровати висели занавески из тончайшего газа, почти прозрачные.

Справа от кровати комод из светлого дерева, на нем фарфоровая статуэтка пастушки, еще несколько свечей в серебряных подсвечниках и шкатулка для драгоценностей. Слева ширма китайской работы, расписанная золотыми драконами и цветами сакуры.

На полу ковер, еще более мягкий и пушистый, чем в гостиной. На нем лежала шкура белого медведя, видимо, трофей какого-то офицера-поклонника.

Но более всего поражал запах. Здесь он был еще более густым, чем в гостиной. Розовое масло, жасмин, ваниль, мускус… Аромат будуара действовал опьяняюще, затуманивая рассудок и пробуждая инстинкты.

Селеста закрыла за нами дверь и прислонилась к ней спиной, глядя на меня в мерцающем свете свечи.

— Ну вот, капитан, — произнесла она тихо, — мы наконец остались вдвоем. И никто нам не помешает…

Я стоял посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится в груди с такой силой, словно готово выскочить. Руки слегка дрожали, что обычно мне совершенно несвойственно. Но Селеста действовала на меня как наваждение, лишая способности мыслить трезво.

— Вы нервничаете, капитан? — усмехнулась она, медленно отходя от двери. — Странно видеть взволнованным человека, который не дрогнул перед снарядами и минами.

— Снаряды и мины предсказуемы, мадемуазель, — ответил я, находя в себе силы для иронии. — Они подчиняются законам физики. Летят по определенной траектории А вы… вашу траекторию предсказать невозможно.

Она рассмеялась, низким, грудным смехом, от которого по спине побежали мурашки.

— Как галантно сказано! Но я уже убедилась, что русские офицеры умеют не только воевать, но и говорить комплименты.

Селеста подошла к комоду и начала вынимать из волос длинные шпильки. Одна за другой они падали на деревянную поверхность с тихим звоном. Черные локоны, освобожденные от плена, рассыпались по плечам волной, доходя почти до талии.

— Помогите мне, капитан, — попросила она, поворачиваясь спиной. — Одной трудно справиться с крючками.

Я подошел и увидел длинный ряд маленьких крючочков, которыми застегивалось платье на спине. Пальцы мои, привычные к черчению и работе с инструментами, вдруг стали непослушными. Первый крючок поддался с трудом, второй легче, третий…

— Вы впервые расстегиваете дамское платье? — поинтересовалась Селеста, и в голосе ее слышалась насмешка.

— Признаться… да, — честно ответил я, борясь с очередным крючком.

— Как трогательно! — Она оглянулась через плечо. — Значит, господин капитан не такой уж опытный сердцеед, как могло показаться.

— Никогда и не считал себя им.

— Тем лучше. Мне надоели самоуверенные кавалеры, полагающие, что все женщины должны падать к их ногам.

Наконец последний крючок поддался, и платье распахнулось, обнажив спину. Кожа белая, гладкая, с едва заметной россыпью родинок у левой лопатки. Позвоночник изящной дугой тянулся вниз, теряясь под кружевом нижней сорочки.

Селеста пожала плечами, и платье соскользнуло вниз, образовав лужицу темно-синего шелка у ее ног. Она осталась в белой батистовой сорочке на тонких бретелях, едва прикрывавшей бедра, и шелковых чулках, подвязанных лентами выше колен.

Обернувшись ко мне, она посмотрела прямо в глаза:

— Теперь ваша очередь, капитан. Или вы намерены оставаться в мундире всю ночь?

Я начал расстегивать пуговицы мундира, и она подошла помочь. Пальцы ее работали ловко, умело. Мундир упал на спинку стула рядом с ширмой. Следом полетели эполеты, галстук, рубаха…

— У вас шрамы, — заметила она, проводя пальцем по груди, где виднелось несколько розовых отметин. — Следы осколков?

— Да. После взрыва мины.

— Бедный… — Она наклонилась и поцеловала один из шрамов. — Вам было больно?

— Не помню. Сознание потерял почти сразу.

Ее губы скользили по моей коже, оставляя горячий след. Я обнял ее, прижал к себе, чувствуя сквозь тонкую ткань сорочки тепло ее тела, упругость груди, изгиб бедер. Руки мои, словно сами собой, скользнули вниз, по спине, по талии…

— Постойте, — шепнула она, отстраняясь. — Не торопитесь так. Разве вас не учили, что все прекрасное требует времени?

Она отошла к кровати и присела на край, поджав под себя одну ногу. В мерцающем свете свечей ее фигура казалась почти нереальной, как видение из сна.

— Подойдите, — позвала она, похлопывая рукой по покрывалу рядом с собой.

Я сел рядом, и она положила голову мне на плечо.

— Знаете, капитан, что мне нравится в вас? То, что вы не пытаетесь казаться кем-то другим. Большинство мужчин, попав в будуар к женщине, начинают изображать из себя то страстных любовников, то опытных соблазнителей. А вы просто честны. Даже в смущении своем.

— Я действительно смущен, — признался я. — Не думал, что вечер закончится так.

— А как вы думали?

— Полагал, что вернусь в госпиталь и лягу спать на своей жесткой койке, размышляя о способах обойти Беляева и Клейнмихеля.

Она рассмеялась и повернула мое лицо к себе:

— Забудьте о них хотя бы на одну ночь. Забудьте о госпитале, о службе, о своих проектах. Сейчас есть только мы двое, эта комната и несколько часов до рассвета.

Она поцеловала меня снова, и на этот раз поцелуй оказался долгим, глубоким. Язык ее скользнул между моими губами, играя, дразня, требуя ответа. Я откликнулся, притянул ее ближе, и мы опрокинулись на мягкие подушки.

Селеста оказалась сверху, волосы ее рассыпались, окутывая нас черным шелковым пологом. Глаза горели в полутьме, полные желания и какой-то затаенной грусти.

— Вы красивый мужчина, капитан, — прошептала она, целуя мою шею, ключицы, грудь. — Жаль, что таких, как вы, я встречаю так редко…

Руки мои скользнули по ее спине, нащупали тонкие бретели сорочки. Селеста приподнялась, позволяя стянуть ткань вниз, и предстала передо мной почти обнаженная, лишь в шелковых чулках.

Тело ее было совершенным. Небольшая, высокая грудь с темными сосками, плоский живот с едва заметной ямочкой пупка, округлые бедра, длинные ноги… Каждая линия, каждый изгиб словно созданы художником, влюбленным в женскую красоту.

— Нравится? — спросила она с лукавой улыбкой, замечая мой восхищенный взгляд.

— Вы прекрасны, — выдохнул я.

— Тогда не просто смотрите… прикоснитесь.

Я притянул ее к себе, и наши тела слились. Кожа к коже, дыхание к дыханию. Руки мои исследовали каждый изгиб, каждую впадинку, запоминая прикосновением то, что видели глаза. Она отвечала на каждое движение, направляя, подсказывая, обучая языку, понятному без слов.

Свечи на комоде догорали, отбрасывая на стены причудливые тени. За окном кричала ночная птица, где-то вдалеке лаяла собака. Но мы не слышали ничего, кроме собственного дыхания и биения двух сердец, слившихся в один ритм.

— Александр, — прошептала она, впервые назвав меня по имени. — Не останавливайтесь…

И я не остановился.

Страсть, разгоревшаяся между нами, оказалась неожиданно сильной. Селеста отдавалась ей без остатка, забыв о своей профессиональной отстраненности, превратившись из опытной куртизанки в просто женщину, жаждущую близости и нежности.

Мы сливались и расставались, целовали друг друга и шептали бессвязные слова, теряли себя и находили снова. Время остановилось, растворилось в этой маленькой розовой комнате, где не существовало ничего, кроме двух тел, двух душ, двух одиночеств, на несколько часов нашедших утешение друг в друге.

Когда все закончилось, мы лежали рядом, переплетя руки и ноги, укрывшись легким одеялом. Селеста положила голову мне на грудь, и я слышал ее ровное дыхание.

— Это было… необычно, — тихо произнесла она через некоторое время.

— Что именно?

— То, что я чувствовала. Обычно с мужчинами у меня просто работа. Притвориться, изобразить страсть, вздохнуть в нужный момент… А сейчас… сейчас я нисколько не притворялась.

Я погладил ее по волосам:

— Рад, что смог подарить вам настоящие чувства, а не игру.

— Вы странный человек, капитан. Застенчивый и неопытный, но при этом… — она замолчала, подбирая слова. — При этом в вас есть какая-то сила, уверенность. Словно вы знаете нечто важное, недоступное другим.

Она поразила своей проницательностью. Селеста интуитивно почувствовала то, что я тщательно скрывал. Знание будущего, опыт иной жизни, понимание того, как устроен мир, все это действительно делало меня не похожим на обычных людей XIX века.

— Возможно, вы правы, — уклончиво ответил я. — Контузия изменила меня. Словно открыла доступ к знаниям, которых раньше не было.

— Мистика какая-то, — пробормотала она. — Но мне нравится. Вы не скучный, как большинство офицеров.

Она потянулась, как кошка, и прижалась ближе:

— Останетесь до утра?

— Хотел бы, но не могу. Нужно вернуться в госпиталь до рассвета, иначе дежурный врач хватится.

— Жаль… — Она провела пальцем по моей груди. — Я редко приглашаю мужчин остаться до утра. Но вы особенный.

— Благодарю за комплимент, мадемуазель.

— Селеста. Просто Селеста. — Она приподнялась на локте и посмотрела мне в глаза. — После того, что между нами было, можно без церемоний, не правда ли?

— Селеста, — повторил я, и имя это показалось сладким на вкус.

Она наклонилась и поцеловала меня, легко, почти целомудренно:

— Придете еще?

— Если позволите…

— Позволю. — Она улыбнулась. — Приходите, когда захотите. Я здесь каждый вечер, кроме воскресенья. Месье Гастон дает мне выходной.

Я осторожно высвободился из ее объятий и начал одеваться. Селеста лежала на кровати, укрывшись одеялом до подбородка, и наблюдала за мной с ленивой улыбкой.

— Знаете, что мне еще нравится в вас? — спросила она, когда я застегивал последнюю пуговицу мундира. — То, что вы не пытаетесь сразу убежать, едва закончив. И не засыпаете, захрапев, как многие мужчины.

— Я воспитанный человек, мадемуазель… то есть, Селеста.

Она рассмеялась:

— Вот видите, все равно скатываетесь на церемонии! Ничего, отучу со временем.

Я подошел к кровати, наклонился и поцеловал ее в лоб:

— Спасибо за этот вечер. Вы подарили мне нечто большее, чем просто удовольствие.

— Что же?

— Ощущение того, что я все еще живой человек, а не просто инженер, одержимый своими проектами.

Глаза ее стали влажными:

— Идите уже, капитан. А то еще разревусь, как сентиментальная дурочка.

Я вышел из будуара, пересек гостиную и спустился по узкой лестнице. Кафе внизу пустовало, месье Гастон давно закрыл заведение. Только у стойки дремал ночной сторож, старик в потертом сюртуке.

Выйдя на улицу, я вдохнул ночной воздух полной грудью. Холодок отрезвил, прояснил мысли. Звезды над головой сияли так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой.

Извозчик дремал на козлах своей коляски, укутавшись в тулуп. Я окликнул его, и он встрепенулся:

— А, ваше благородие! Куда везти прикажете?

— В госпиталь. И поторапливайся, рассвет скоро.

Коляска покатила по пустынным улицам. Город спал, лишь кое-где в окнах мерцали огоньки, да редкие ночные сторожа постукивали колотушками, возвещая, что все спокойно.

Я откинулся на скрипучее сиденье и закрыл глаза. В голове роились мысли, одна противоречивее другой.

Что я наделал? Провел ночь с женщиной легкого поведения, пусть даже и не совсем обычной. Изменил своим принципам, поддался минутной слабости…

Но почему же тогда не чувствую угрызений совести? Напротив, на душе легко, почти радостно. Словно груз какой-то свалился с плеч.

Селеста… Странная, противоречивая женщина. Куртизанка с душой романтика, циничная и сентиментальная одновременно. Она подарила мне не просто плотское удовольствие, а нечто большее. Ощущение живой связи с другим человеком, понимание, близость.

А еще она права насчет того, что я изменился. Контузия действительно сделала меня другим.

И что теперь делать с этим знанием? Продолжать борьбу за внедрение медицинских новшеств? Или махнуть рукой и переключиться на что-то более благодарное, на технические проекты, где меньше интриг и больше простора для творчества?

Коляска остановилась у ворот госпиталя. Небо на востоке начало светлеть, предвещая скорый рассвет.

— Приехали, ваше благородие, — доложил извозчик. — Два рубля с вас.

Расценки, конечно, немалые. Но я расплатился, не торгуясь, да еще и щедро добавил на водку. Сразу направился к главному корпусу.

Ночной сторож, дремавший в будке, даже не поднял головы. Очевидно, привык к тому, что офицеры возвращаются в госпиталь в самое разное время.

Поднявшись по скрипучим ступеням на второй этаж, я прошел по коридору к своей палате. Все спали. Слышались храп, стоны, кашель больных. Пахло карболкой, йодом, застоявшимся воздухом.

Какой контраст с будуаром Селесты! Там запах жасмина и роз, здесь вонь нечистот и лекарств. Там мягкие перины и шелковые простыни, здесь жесткие койки и грубые одеяла. Там жизнь, здесь страдание и смерть.

Я тихо разделся, повесил мундир на спинку стула и лег на свою койку. Пружины противно заскрипели, но никто не проснулся.

Закрыв глаза, я попытался уснуть. Но сон не шел. Перед внутренним взором вставали картины прошедшей ночи. Темные глаза Селесты, ее улыбка, прикосновения…

А еще всплывали слова Телегина о статс-секретаре, который хочет познакомиться с проектом. Это шанс! Если удастся заинтересовать высокопоставленного чиновника из столицы, можно обойти местных противников.

Значит, утром нужно привести в порядок все чертежи, подготовить расчеты, продумать речь. Показать, что система вентиляции это не просто инженерная забава, а реальный способ спасать жизни.

И еще подумать о том, что делать дальше. Остаться в Севастополе и продолжать борьбу? Или податься в Петербург, Москву, где больше возможностей для применения знаний?

А может, вообще попытаться устроиться на железную дорогу, где технические новшества встретят с большим энтузиазмом, чем в консервативной медицине?

Вопросы роились в голове, не давая покоя. Но постепенно усталость взяла свое. Веки стали тяжелыми, мысли замедлились, поплыли…

Последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в сон, было ощущение легкого прикосновения губ Селесты к моим. И тихий шепот:

«Приходите еще, капитан… приходите…»

Глава 14

Отчаяние

Рассвет застал Елизавету Андреевну у окна приемного покоя. Она не спала всю ночь. Дежурство выдалось тревожным, двое раненых находились в критическом состоянии, и княжна то и дело наведывалась в палаты, проверяя повязки и вслушиваясь в неровное дыхание страдальцев.

Теперь же, когда первые лучи солнца окрасили небо над Петербургом в бледно-розовый цвет, она стояла неподвижно, глядя на пустынный двор госпиталя. Усталость давила на плечи, но сон не шел, слишком много мыслей теснилось в голове после недавнего разговора с доктором Струве.

Внезапно ее внимание привлекла одинокая фигура, показавшаяся из-за угла главного корпуса. Елизавета Андреевна невольно выпрямилась.

Даже на расстоянии, даже в утреннем полумраке она узнала Воронцова по характерной походке, стремительной, слегка порывистой, словно он постоянно спешил навстречу какой-то важной цели.

Капитан явно возвращался после отлучки. Сюртук его выглядел помятым, а сам он казался утомленным, хотя в движениях сохранялась прежняя энергия.

Он остановился посреди двора, запрокинул голову, вглядываясь в светлеющее небо, затем провел рукой по лицу и направился к флигелю, где располагались комнаты младших лекарей.

Елизавета Андреевна отвернулась от окна. Странное чувство шевельнулось в груди. Нечто среднее между беспокойством и досадой. Она не имела права спрашивать, где проводил ночь капитан Воронцов. Это не касалось ее вовсе. И все же…

Через два часа, переодевшись в свежее платье и приведя себя в порядок, Елизавета Андреевна направилась в кабинет статского советника Беляева. Разговор со Струве накануне не давал покоя. Проект Воронцова, этот важный, необходимый проект, находился под угрозой из-за чьих-то интриг, и она не могла оставаться в стороне.

Главный лекарь принял ее незамедлительно. Дмитрий Петрович Беляев, мужчина лет пятидесяти с тщательно подстриженными бакенбардами и усталыми глазами человека, несущего тяжелое бремя ответственности, встал из-за стола при ее появлении.

— Княжна Долгорукова, — он склонил голову. — Какая неожиданность. Прошу вас, присаживайтесь. Позвольте еще раз выразить вам признательность, за помощь, оказанную вами для наших страждующих воинов.

— Благодарю, Дмитрий Петрович, — Елизавета села на предложенный стул, сложив руки на коленях. — Я пришла по делу весьма деликатному. Касается проекта капитана Воронцова.

Беляев заметно напрягся.

— Что именно вас интересует, ваше сиятельство?

— Мне стало известно, что вы намерены свернуть экспериментальное отделение, — Елизавета говорила спокойно, но твердо. — Позвольте узнать истинные причины этого решения. Ведь проект приносит очевидные плоды. Смертность снизилась, раненые выздоравливают быстрее…

— Княжна, — Беляев провел рукой по лицу, — вы молоды и, простите мою прямоту, не вполне понимаете, как устроена система. Дело не в медицинских результатах.

— Тогда в чем же? — в голосе Елизаветы прозвучала сталь.

— Господин коллежский советник Клейнмихель направил рапорт в вышестоящие инстанции, — произнес тихо Беляев. — О самовольных нововведениях. О либеральных экспериментах. О попустительстве начальства.

Елизавета настороженно замерла.

— И вы испугались проверки.

— Я боюсь за госпиталь! — Беляев повысил голос, но тут же совладал с собой. — Понимаете ли вы, что может произойти, если начнется расследование? Меня обвинят в потворстве вольнодумству. Воронцова объявят западником и смутьяном. Закроют не только его отделение, но, возможно, и весь госпиталь перетрясут. А я отвечаю не только за капитана с его идеями, но и за сотни раненых, которые здесь лечатся!

— Значит, вы готовы принести в жертву здоровье людей ради собственного спокойствия? — Елизавета не сдержалась.

— Я готов принести в жертву эксперимент ради спасения учреждения! — отрезал Беляев. — Вы не понимаете, княжна. Это не медицинский спор. Это политика. А в политических играх честные люди всегда проигрывают.

Елизавета встала. Теперь она понимала масштаб интриги.

— Дмитрий Петрович, — сказала она, глядя статскому советнику прямо в глаза, — я понимаю ваши опасения. Но позвольте напомнить. Мой отец, князь Андрей Михайлович Долгоруков, лично знаком с военным министром. А моя тетушка, княгиня Мария Александровна, близка ко двору. Если дело дойдет до проверки, я не останусь в стороне.

Беляев побледнел.

— Вы готовы вмешаться?

— Я готова бороться за то, что считаю правильным, — Елизавета направилась к двери, но на пороге обернулась. — И прошу вас не принимать поспешных решений. По крайней мере, до тех пор, пока мы не попробуем найти иной выход.

Она вышла, оставив главного лекаря в задумчивости.

Выйдя из кабинета Беляева, Елизавета почувствовала, как напряжение отпускает, уступая место усталости. Разговор потребовал всех ее сил. Противостоять чиновнику, женщине ее положения дозволялось лишь с величайшей осторожностью. Но дело того стоило.

Она направилась по коридору к выходу, когда навстречу попался поручик Мещерский. Он шел, прихрамывая на левую ногу, старая рана давала о себе знать в сырую погоду, и, завидев княжну, почтительно приложил руку к фуражке.

— Ваше сиятельство, доброе утро.

— Доброе утро, Павел Иванович, — Елизавета остановилась. — Как ваше здоровье?

— Да ничего, терпимо, — Мещерский махнул рукой. — Нога побаливает, но это дело привычное.

— А как себя чувствует капитан Воронцов? — невольно спросила Елизавета и тут же внутренне одернула себя, потому что этим вопросом, заданным хоть и небрежно, она все равно выдала свой интерес. — Мне надо было обсудить с ним проект расширения вентиляции, как он называет свою систему.

Мещерский слегка замялся.

— Капитан Воронцов… того… небось отдохнул как следует.

Что-то в его интонации насторожило Елизавету.

— С ним все в порядке? — переспросила она, стараясь придать голосу ровность. — Он нездоров?

— Да нет, что вы, ваше сиятельство, — Мещерский смущенно потер затылок. — Просто вчера вечером мы, того… в город выбирались. Развеяться немного. И Александр Дмитриевич с нами. Он… ну, как бы это сказать… задержался.

— Задержался? — Елизавета почувствовала, как в груди разливается холод.

— Ну да, — поручик явно чувствовал себя неловко. — Мы в кафе одном были. Французское заведение, музыка, того…

Слова его звучали туманно, но. Елизавета почувствовала, как ее щеки заливает краска, от стыда за то, что вообще слушает про Воронцова, и от какого-то острого, жгучего чувства, которое она не могла сразу определить.

— Понятно, — произнесла она ровным тоном. — Благодарю за сведения, Павел Иванович. Полагаю, капитан волен распоряжаться своим свободным временем как считает нужным.

— Да-да, конечно, ваше сиятельство, — закивал Мещерский, явно облегченный тем, что разговор завершается. — Я просто… того… к слову пришлось.

Он поклонился и поспешил прочь, оставив Елизавету стоять посреди коридора.

Она медленно пошла к выходу, но ноги словно налились свинцом. Теперь понятно, где капитан Воронцов провел ночь. Она наслышана об этих увеселительных заведениях.

Пока здесь, в госпитале, умирали люди. Пока его собственный проект висел на волоске. Пока она, Елизавета, тратила силы и связи своей семьи, пытаясь помочь ему…

Она вышла из госпиталя и остановилась на крыльце, вдыхая свежий утренний воздух. Но холод, поселившийся в груди, не проходил.

«Какое мне дело до того, где проводит ночи капитан Воронцов? — сердито думала она. — Он не обязан отчитываться передо мной. Мы не связаны ничем, кроме совместной работы в госпитале. Он волен развлекаться как пожелает».

Но доводы рассудка не помогали. Обида и ревность жгла сердце, и вместе с ней приходило понимание: она ждала от Воронцова большего. Ждала, что он окажется не таким, как другие офицеры, что его увлеченность делом, его стремление помогать людям делают его иным.

А он оказался обычным. Обычным мужчиной, который после вечера в компании товарищей не устоял перед соблазном провести ночь с доступной женщиной. Ну что же, раз так, тем лучше.

* * *

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

— Александр Дмитриевич! Черт подери, да проснись же наконец!

Я с трудом разлепил веки. Над койкой склонился Мещерский, лицо его выражало крайнюю озабоченность.

— Который час? — пробормотал я, садясь и тут же схватившись за голову. В висках стучало, во рту пересохло, а тело казалось налитым свинцом.

— Без четверти одиннадцать! — Мещерский чуть ли не кричал. — Ты проспал встречу! Телегин уже полчаса ждет тебя! Он организовал встречу с господином статс-секретарем!

Я вскочил с кровати, и голова закружилась. Встреча с высокопоставленным чиновником, возможность представить проект, шанс обойти местных противников все это летело к черту.

— Проклятие, — выругался я, хватаясь за мундир. — Почему не разбудил раньше?

— Да я пытался! — всплеснул руками Мещерский. — Три раза подходил, тормошил тебя. Ты только мычал что-то невнятное и отворачивался к стене. Спал как убитый.

Я лихорадочно натягивал штаны, застегивал рубаху. Пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали. Ночь с Селестой лишила меня последних сил, когда я вернулся в госпиталь на рассвете, то рухнул на койку и провалился в тяжелый, беспробудный сон.

— Где чертежи? — спросил я, оглядываясь по сторонам.

— В сундуке под койкой, — подсказал Мещерский. — Только толку-то теперь… Телегин говорит, статс-секретарь человек занятой, через полчаса уезжает в Симферополь. Вряд ли согласится ждать.

Я выдернул из сундука папку с чертежами, засунул ее под мышку и бросился к выходу, на ходу заправляя рубаху в брюки. Мундир накинул на руки. Мещерский семенил следом, что-то приговаривая, но я не слушал.

Извозчик ждал у ворот. Мы помчались по улицам с бешеной скоростью. Вскоре мы прибыли к одной из гостиниц, где разместился чиновник.

Кабинет постояльцев, где он предпочитал работать, встретил меня настороженной тишиной. У окна стояли двое: штабс-капитан Телегин в безукоризненном мундире и человек средних лет в статском сюртуке, с орденом Святого Владимира на шее. Лицо чиновника выражало ту особенную смесь высокомерия и раздражения, которая свойственна важным особам, чье время потрачено впустую.

— Господин статс-секретарь, — Телегин обернулся при моем появлении, и в глазах его мелькнуло разочарование, — позвольте представить капитана Воронцова, о котором я имел честь вам докладывать.

Я вытянулся по стойке смирно и отдал честь:

— Капитан Воронцов. Прошу прощения за опоздание, ваше превосходительство. Непредвиденные обстоятельства…

— Капитан, — холодно перебил меня статс-секретарь, — я ценю свое время. Особенно когда это время отведено для ознакомления с проектами, которые, как мне докладывали, заслуживают внимания.

Голос его звучал ровно, но за этой ровностью чувствовалась ледяная учтивость оскорбленного вельможи.

— Понимаю, ваше превосходительство, — я сделал шаг вперед, протягивая папку с чертежами. — Позвольте показать вам систему вентиляции, которая снизила смертность в госпитальных палатах на треть. Принцип основан на естественной циркуляции воздуха с использованием разницы температур…

— Капитан, — статс-секретарь даже не взглянул на протянутую папку, — я назначил встречу на десять часов утра. Сейчас без пятнадцати одиннадцать. Моя коляска уже подана, и через четверть часа я отбываю. Времени на изучение технических подробностей более не имею.

— Но ваше превосходительство, — я почувствовал, как отчаяние сжимает горло, — это займет не более нескольких минут! Если вы только взглянете на расчеты…

— Несколько минут? — В голосе чиновника прозвучала насмешка. — Господин капитан, любой серьезный проект требует основательного изучения. А у меня, к сожалению, подобной возможности более нет. Должен быть в Симферополе к вечеру по делам чрезвычайной важности.

Он повернулся к Телегину:

— Благодарю за попытку, штабс-капитан. Но, как видите, обстоятельства не благоприятствуют. Возможно, при следующем моем визите в Севастополь удастся ознакомиться с проектом капитана Воронцова. Если, конечно, господин капитан найдет время появиться вовремя.

Последние слова прозвучали с едва заметной издевкой.

— Ваше превосходительство, — Телегин бросил на меня полный укора взгляд, — позвольте проводить вас до коляски.

Статс-секретарь кивнул, и они направились к выходу. Я остался стоять посреди кабинета, сжимая в руках никому не нужную папку с чертежами.

Дверь за ними закрылась. Постояв немного, я тоже вышел из кабинета, и дверь за мной закрылась с тихим щелчком, прозвучавшим как приговор.

В коридоре никого не оказалось. Мещерский уже куда-то подевался.

Я прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Все рушилось.

Проект, в который я вложил столько сил, перспективы внедрения новых методов, надежда изменить систему военной медицины, все летело прахом из-за одной-единственной ночи, проведенной не там, где следовало.

«Идиот, — ругал я себя, — безответственный идиот. Ради минутного удовольствия погубил дело, которое могло спасти сотни жизней».

Но даже в этот момент, вспоминая темные глаза Селесты, мягкость ее губ, тепло ее тела, я не мог заставить себя пожалеть о случившемся. Та ночь подарила мне нечто важное. Ощущение того, что я все еще человек, а не просто механизм, запрограммированный на решение технических задач.

Но какой ценой?

Я открыл глаза и медленно пошел по коридору. Вышел на улицу. Извозчик все также ждал меня.

Нужно собраться с мыслями, обдумать ситуацию, найти выход. Беляев дал мне несколько дней на размышление. Этого должно хватить, чтобы придумать план.

Потому что сдаваться я не собирался. Даже если все обстоятельства складывались против меня, даже если я сам совершил непростительную ошибку — проект того стоил, чтобы за него бороться до конца.

Впрочем, когда я вернулся в больницу, энтузиазма поубавилось.

Я добрел до палаты и рухнул на койку, не снимая мундира. Папка с чертежами выскользнула из рук и упала на пол, листы веером рассыпались по грязным половицам. Один залетел под кровать Сидора Петрова. Я даже не попытался их поднять.

В самом деле, какой смысл?

Все эти расчеты, схемы, тщательно вычерченные планы вентиляционных каналов, для чего? Чтобы лежать на полу в госпитальной палате, никому не нужные, как и их автор?

Я закрыл глаза, пытаясь унять головную боль. В висках все еще стучало, во рту пересохло, а в душе поселилась тяжелая, вязкая апатия. Впервые за все время пребывания в этом теле, в этой эпохе, я почувствовал искушение махнуть на все рукой.

В конце концов, что я пытался доказать? Что один человек может изменить систему?

Смехотворно. Система была создана для того, чтобы перемалывать таких, как я.

Чиновники боялись ответственности. Врачи держались за привычные методы. Интриганы вроде Клейнмихеля строили козни из зависти или просто от скуки.

А я? Я ничего не должен этому миру. Проект вентиляции не задание свыше, не воинский долг. Просто инициатива с моей стороны. Попытка применить знания из XXI века для спасения жизней в XIX-м.

Благородно? Возможно. Но обязательно? Отнюдь.

«Можно ведь просто отпустить, — думал я, глядя в закопченный потолок палаты. — Беляев свернет проект. Клейнмихель успокоится. Я вернусь к обычным инженерным обязанностям. Укрепления, дороги, мосты — все это тоже нужно. И никаких интриг, никаких рапортов в вышестоящие инстанции».

Можно даже податься в столицу. Знаний у меня достаточно, чтобы сделать карьеру на строительстве железных дорог.

Или заняться совершенствованием артиллерии. Николай Павлович умрет через год, начнутся реформы Александра II, тогда и пригодятся технические новшества.

Или вообще купить небольшое имение где-нибудь в средней полосе, жить тихо, разводить лошадей, может, жениться на какой-нибудь мелкопоместной дворянке… Зачем биться головой о стену чиновничьего безразличия и врачебного консерватизма?

Проект вентиляции казался теперь наивной затеей. Юношеским максимализмом.

Я ведь не военный врач, не специалист по эпидемиям. Просто инженер, который решил, что знает лучше всех.

Я повернулся на бок, собираясь погрузиться в сон и забыться хотя бы на несколько часов. Но тут я увидел в конце палаты Елизавету Андреевну.

Она стояла в своем обычном темно-сером платье сестры милосердия, с белым передником и повязкой на волосах. В руках корзинка с бинтами и склянками лекарств. Лицо бледное, под глазами темные круги, видимо, тоже не спала всю ночь на дежурстве.

— Княжна, — я попытался подняться, но она остановила меня жестом.

— Не беспокойтесь, капитан. Я просто обхожу палаты, проверяю больных.

Голос ее прозвучал ровно, почти безразлично. Как будто она обращалась не ко мне, а к постороннему человеку. Я невольно насторожился.

— Елизавета Андреевна, — начал я, садясь на краю койки, — я хотел поговорить с вами о проекте. Произошли некоторые… неприятные обстоятельства…

— Знаю, — оборвала она, даже не взглянув на меня. — Весь госпиталь уже обсуждает, как капитан Воронцов проспал встречу со статс-секретарем. Весьма прискорбно.

В ее словах не было ни сочувствия, ни осуждения. Просто констатация факта. Холодная, отстраненная.

— Я… это действительно прискорбно, — согласился я. — Но я надеюсь найти способ исправить положение…

— Не утруждайтесь объяснениями, капитан, — она прошла к дальней койке, где лежал раненый с перевязанной ногой, и начала осматривать повязку. — Ваше личное время — это ваше дело. Как вы его проводите, меня не касается.

Последняя фраза прозвучала особенно холодно. Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Она знает. Каким-то образом Елизавета узнала о Селесте, о кафе, о ночи, которую я провел вне госпиталя.

— Елизавета Андреевна, — я встал и подошел ближе, понизив голос, — если вы о вчерашнем вечере… Я могу объяснить…

— Объяснить? — Она выпрямилась и наконец посмотрела на меня. Глаза ее, обычно теплые и полные участия, сейчас напоминали серый лед. — Что именно вы собираетесь объяснять, капитан? То, где вы провели ночь? То, почему предпочли развлечения в сомнительном заведении важной деловой встрече?

Молчание повисло тяжелое, неловкое.

— Вы сделали свой выбор. И имеете полное право на этот выбор. Как и я имею право на свое мнение о людях, которые ставят мимолетные удовольствия выше дела.

— Это не так! — возразил я горячо. — Я…

— Капитан Воронцов, — она подняла руку, останавливая меня, — мне нужно закончить обход. У меня еще две палаты. Прошу простить, но я тороплюсь.

Она развернулась и направилась к выходу. Я стоял, глядя ей вслед, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.

— Елизавета Андреевна, — окликнул я на пороге.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Мне жаль, — произнес я. — Искренне жаль. Вы правы, я повел себя безответственно. И подвел не только себя, но и вас. Это непростительно.

Несколько секунд она стояла неподвижно. Потом тихо сказала, все еще не оборачиваясь:

— Дело не в том, капитан, что вы меня подвели. Дело в том, что я ошиблась в вас. Полагала, что вы человек иного склада. Оказалось, что нет.

И вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я опустился обратно на койку. Головная боль усилилась, но теперь это было не просто физическое недомогание. Что-то внутри раскололось, рассыпалось на осколки.

Я нагнулся и начал собирать рассыпанные чертежи. Руки двигались механически, складывая листы один к одному. Когда все они снова оказались в папке, я долго смотрел на аккуратные линии, расчеты, схемы вентиляционных каналов.

Столько труда. Столько надежд.

И все — впустую.

«Хватит, — повторил я про себя. — Хватит биться о стену. Беляев прав. Нужно отпустить. Заняться чем-то другим. Укреплениями, дорогами, чем угодно. Только не этим проклятым проектом, который приносит одни неприятности».

Я положил папку на тумбочку у койки и лег, уставившись в потолок. За окном кричали чайки, где-то во дворе лязгали ведра, доносились обрывки разговоров санитаров. Жизнь шла своим чередом.

А я лежал и думал о том, что проще всего — просто сдаться. Признать поражение. Махнуть рукой на все эти попытки изменить мир, который меняться не хочет.

Проще всего.

И, возможно, правильнее.

Глава 15

Испытание

Пробуждение на следующее утро оказалось неожиданным и тревожным.

Не успел я толком продрать глаза после беспокойной ночи, как возле моей койки возник младший лекарь Зотов. Молодой человек лет двадцати пяти, рыжеватый, с веснушками на переносице, обыкновенно весьма спокойный и рассудительный. Теперь же лицо его побелело до синевы, глаза сделались круглыми, как у перепуганного зайца, а дыхание прерывалось, словно он пробежал версты три без остановки.

— Александр Дмитриевич! — выпалил он, даже не потрудившись поклониться или хотя бы извиниться за столь бесцеремонное вторжение. — Немедленно идемте! Беда!

Я вскочил с постели, накинув на сорочку халат из грубого сукна, который служил мне домашней одеждой в холодные утренние часы.

— Что случилось?

— Госпитальная лихорадка! — Зотов прижал ладонь ко лбу, словно пытаясь унять головокружение. — В первой палате за ночь скончались трое! Еще пятеро при смерти, и Струве велел немедленно вас разыскать!

Я схватил сюртук, натянул сапоги, даже не удосужившись застегнуть их как следует, и бросился следом за Зотовым по коридору.

Утренний госпиталь встретил меня мертвой тишиной, от которой становилось не по себе. Обыкновенно в это время здесь уже царствовало привычное оживление: санитары таскали ведра с водой, фельдшеры спешили к больным, слышались приглушенные разговоры, изредка стон или кашель.

Теперь же стояла какая-то гнетущая неподвижность, словно само здание притаилось в ожидании беды.

Мы миновали приемный покой, где обыкновенно дежурила Елизавета Андреевна, но княжна, по всей вероятности, уже отправилась домой после ночного дежурства. Промчались мимо операционной с ее тяжелым запахом крови и карболки.

Наконец добрались до первой палаты, той самой, где еще три дня назад действовала моя система вентиляции и где все раненые находились в удовлетворительном состоянии.

То, что открылось моим глазам, превзошло самые мрачные ожидания.

Палата представляла собою длинное помещение аршин в пятьдесят длиной и аршин в двадцать шириной, с высоким, почти в три сажени, потолком. Вдоль стен тянулись два ряда железных коек, по пятнадцать с каждой стороны. Между рядами оставался проход шириной в три аршина, достаточный для того, чтобы могли разойтись двое санитар с носилками.

Окна располагались высоко, почти под самым потолком, узкие и забранные толстыми стеклами. Мою вентиляционную систему, которую с таким трудом удалось установить, уже демонтировали по приказу Беляева.

Воздуховоды сняты, решетки заделаны, печи возвращены в прежнее положение. И теперь в палате царил тот самый спертый, удушливый дух, от которого мы так старались избавиться.

Но хуже всего оказался запах.

Тошнотворный, сладковато-гнилостный, он въелся в ноздри, заставляя невольно зажмуриться и задержать дыхание. Это сочетание немытых тел, застоявшегося воздуха, горячечного пота и того особенного, ни с чем не сравнимого смрада, который источают гноящиеся раны. Я невольно вытащил носовой платок и прижал его к лицу.

Струве стоял посреди прохода, склонившись над одной из коек. Доктор выглядел измученным, седые волосы растрепались, воротничок помялся, а на мундире виднелись темные пятна, которые могли быть чем угодно: кровью, лекарствами, рвотными массами.

Рядом с ним суетились двое санитаров. Один держал таз с водой, другой пытался напоить больного из деревянной кружки.

— Карл Иванович! — окликнул я доктора.

Он выпрямился и обернулся. Лицо немца, обыкновенно спокойное и сосредоточенное, теперь несло на себе печать такой усталости и тревоги, что у меня сжалось сердце.

— Александр Дмитриевич, наконец-то, — он шагнул мне навстречу, вытирая руки о полотенце, висевшее у него на поясе. — Положение критическое.

Я огляделся. Почти все койки заняты, и на каждой лежал человек в том особенном состоянии, которое не спутаешь ни с чем другим, состоянии между жизнью и смертью.

Ближайший ко мне солдат, молоденький рядовой с перевязанной грудью, метался на постели, сбрасывая одеяло и снова натягивая его на себя. Лицо его пылало нездоровым румянцем, губы потрескались и покрылись белесым налетом, а глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то в пустоту, не видя ничего вокруг.

— Холодно… так холодно… — бормотал он, хотя в палате стояла духота. — Мама… мамочка…

Дальше, на четвертой койке справа, лежал пожилой унтер-офицер. Этого я помнил.

У него сквозное ранение правого плеча, пуля прошла навылет, не задев кости. Еще три дня назад он сидел на постели, читал Псалтырь и даже шутил с соседями.

Теперь же унтер лежал совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, и только тяжелое, клокочущее дыхание свидетельствовало, что жизнь еще не покинула тело. Кожа его приобрела землистый оттенок, а на шее вздулись жилы, словно каждый вдох давался с неимоверным усилием.

— Сколько? — спросил я глухо.

— За ночь скончались трое, — Струве достал из кармана халата бумаги. Пальцы его слегка дрожали, когда он перелистывал свитки. — Рядовой Семенов, тридцати двух лет, рана бедра. Ефрейтор Кудрявцев, двадцати пяти лет, штыковое ранение живота. Младший унтер-офицер Макаров, сорока лет, пулевое ранение грудной клетки, не задевшее сердца. Все трое находились на пути к выздоровлению. У всех резко поднялась температура около полуночи, начались судороги, бред. К утру скончались.

Я молчал, сжав зубы. Три человека. Три жизни, которые еще вчера можно остановить спасти.

— Кто еще?

Струве указал на пять коек подряд в дальнем конце палаты:

— Вот эти. Горячечный жар, бред, судороги. Раны начали гноиться, хотя вчера выглядели чистыми. — Он запнулся, потом добавил тише: — Боюсь, до вечера не доживут. Может, один-двое протянут еще сутки, но…

Голос его сорвался. Карл Иванович Струве, немец-педант, помешанный на статистике и точности, человек, который привык оперировать цифрами и фактами, сейчас стоял передо мной с глазами, полными отчаяния.

Я направился к дальним койкам.

Первый из умирающих, рядовой лет двадцати с небольшим, корчился на постели, издавая протяжные стоны. Повязка на его руке пропиталась какой-то желтоватой жидкостью, от которой исходил тот самый гнилостный запах. Я осторожно приподнял край бинта и невольно отшатнулся.

Рана, которая еще три дня назад заживала, теперь представляла собой ужасающее зрелище. Края ее покраснели и опухли, из глубины сочилась желтовато-зеленая жижа, а кожа вокруг приобрела нездоровый багровый оттенок.

— Гангрена? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Пока нет, — Струве покачал головой. — Но если к вечеру не спадет жар… Тогда только ампутация может спасти. Да и то вряд ли поможет при таком общем заражении крови.

Я обошел все пять коек. Картина везде одинаковая: жар, бред, гноящиеся раны. Люди, которые еще вчера были на пути к выздоровлению, теперь умирали на глазах.

— А в других палатах? — спросил я, возвращаясь к Струве.

— Во второй четверо заболевших. В четвертой трое. В пятой пока спокойно, но это лишь вопрос времени. — Немец протер очки платком, хотя стекла были совершенно чистыми, просто нужно чем-то занять руки. — Зараза распространяется со скоростью лесного пожара в июле. Еще двое суток такого темпа и весь госпиталь превратится в кладбище.

— А экспериментальная палата?

Струве посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на горькую усмешку:

— Пойдемте, Александр Дмитриевич. Сами увидите.

Мы вышли в коридор. Навстречу попался фельдшер Гаврилов с подносом, заставленным склянками с лекарствами, пробежали двое санитаров с носилками, где-то вдали раздался приглушенный крик.

Третья палата, экспериментальная, располагалась в соседнем крыле здания. Мы прошли через соединительный коридор, миновали лестницу, ведущую на второй этаж, и остановились перед знакомой дверью.

Струве толкнул ее, и мы вошли.

Разница здесь ощущалась сразу же, словно я шагнул из одного мира в другой.

Здесь все дышало спокойствием. Воздух, хотя и не столь свежий, как прежде, когда действовала вентиляция, все же оставался сносным.

Больные лежали тихо, без того мечущегося беспокойства, которое я только что наблюдал. Кое-кто даже читал, на тумбочке у одной из коек лежала потрепанная книжица, похожая на солдатский молитвенник.

— Ни одного случая лихорадки, — тихо произнес Струве, останавливаясь посреди прохода. — Ни единого. Хотя состав больных точно такой же, как в первой палате. Те же ранения, тот же срок пребывания в госпитале.

Я медленно прошелся вдоль коек, вглядываясь в лица.

Рядовой Петухов, штыковое ранение бедра. Спокойно спал, положив руки поверх одеяла.

Ефрейтор Волков, пулевое ранение плеча, сидел на постели, опершись спиной о стену, и чинил свою солдатскую сумку.

Унтер-офицер Ковалев, сквозное ранение предплечья, беседовал вполголоса с соседом, изредка усмехаясь.

Нормальная, обыкновенная картина выздоровления.

— Почему здесь все спокойно? — спросил молодой санитар, сидевший на табурете у входа. Он поднялся при нашем появлении, вытянулся навытяжку. — В первой палате творится ужас, а здесь тишь да гладь.

— Потому что здесь еще не успели окончательно демонтировать систему вентиляции, — ответил Струве. — Видите? — он указал на стену, где еще оставались части воздуховодов. — Главный лекарь приказал начать с первой палаты, а до третьей руки пока не дошли.

Я посмотрел туда, куда указывал доктор. Действительно, часть конструкции еще держалась на месте. Решетки демонтированы, но сами каналы оставлены. Печь стояла в прежнем положении, и от нее тянулся короб, уходивший под потолок.

Система работала. Пусть не в полную силу, пусть лишь наполовину от проектной мощности, но работала. И этого хватало, чтобы удержать заразу за порогом.

— Нужно зафиксировать, — пробормотал Струве, доставая записную книжку. — Каждую мелочь. Температуру воздуха, состояние ран, число заболевших в каждой палате. Цифры должны говорить сами за себя.

Он уселся на свободную табуретку и принялся строчить карандашом, время от времени оглядывая палату и что-то высчитывая.

Я стоял молча, глядя на спокойно дремлющих солдат. Восемь человек в первой палате умерли или умирают. Здесь ни одного заболевшего.

Разница очевидная. Даже для слепца.

— Александр Дмитриевич, — окликнул меня Струве, не поднимая головы от записей. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — ответил я глухо. — Это последний шанс доказать правоту.

— Да. Но какой ценой! — Немец сжал так кулаки, что побелели костяшки пальцев. — Люди гибнут, пока господа чиновники упорствуют. Неужели им нужны трупы для доказательства?

Я не ответил. Потому что ответа не знал.

Мы вышли из третьей палаты и направились обратно. По дороге Струве заглянул во вторую и четвертую. Картина везде одинаковая: жар, бред, гноящиеся раны. Смерть уже вошла в госпиталь и методично обходила койку за койкой.

— Нужно доложить Беляеву, — произнес я, когда мы вернулись в первую палату.

Струве кивнул:

— Зотов уже побежал. Главный лекарь должен знать о вспышке.

Словно в подтверждение его слов, в конце коридора послышались торопливые шаги. Я обернулся и увидел фигуру Василия Порфирьевича Беляева, спешащего к нам в сопровождении младшего лекаря.

Главный эскулап выглядел встревоженным. Лицо покраснело от быстрой ходьбы, дыхание сбилось, а в глазах читалась тревога, которую он пытался скрыть за маской служебной строгости.

— Доктор Струве! Что здесь происходит? — рявкнул он, еще не дойдя до порога.

Карл Иванович выпрямился, сложив руки за спиной, и доложил сухим, официальным тоном:

— Ваше высокоблагородие, за минувшую ночь в первой палате скончались трое больных от госпитальной лихорадки. Еще пятеро находятся при смерти. Во второй палате четверо заболевших, в четвертой трое. Общая картина — резкий жар, бред, нагноение ран.

Беляев вошел в палату, оглядел больных. На лице его отразилось потрясение.

— Господи… За одну ночь…

— Распространение инфекции идет стремительно, — продолжал Струве. — При нынешнем темпе через двое суток можем потерять половину госпиталя.

— А какие меры? — спросил главный лекарь. — Что вы предпринимаете?

— Все возможное, ваше высокоблагородие. Усиленное проветривание, смена белья, обработка ран. Но это полумеры. Нужно восстанавливать систему вентиляции.

— Систему вентиляции? — Беляев нахмурился. — Но я приказал ее демонтировать…

— И посмотрите на результат, — не выдержал я, шагнув вперед. — Ваше высокоблагородие, в третьей палате, где конструкция еще не снята окончательно, ни одного случая заражения. Ни одного! Это же очевидное доказательство!

Главный лекарь посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула растерянность, смешанная с досадой.

— Капитан Воронцов, не вам судить о медицинских вопросах…

— Речь идет не о медицинских вопросах, а о жизнях людей. — Я не собирался отступать. — Восемь человек умерли или умирают. Через двое суток будет вдвое больше.

— Я не упорствую! — вспылил Беляев. — Я выполняю указания вышестоящих инстанций! Коллежский советник Клейнмихель…

— К черту Клейнмихеля! — рявкнул я. — К черту все рапорты и циркуляры! Люди умирают! Сейчас! Вот здесь, на ваших глазах! И вы думаете о карьере⁈

Повисла тишина. Беляев побелел, губы его задрожали.

— Капитан… Вы… Вы…

— Александр Дмитриевич, — тихо окликнул меня Струве, положив руку на плечо. — Возьмите себя в руки.

Я отвернулся, стараясь совладать с гневом. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Беляев стоял молча, глядя на умирающих. Потом произнес глухо:

— Усильте проветривание. Смените белье во всех палатах. Обработайте раны. Это все, что я могу разрешить сейчас.

Он развернулся и направился к выходу. На пороге остановился, не оборачиваясь:

— И, капитан… Впредь следите за тоном. Иначе вам придется объясняться не только со мной.

Дверь за ним захлопнулась.

Я опустился на табурет, чувствуя, как накатывает усталость. Все еще могло измениться.

— Карл Иванович, — позвал я тихо. — Продолжайте записывать. Все. Каждую мелочь. Каждую цифру. Нам нужны доказательства. Неопровержимые.

Струве кивнул, доставая записную книжку.

А я сидел и смотрел на умирающих.

Люди гибли.

А я ничего не мог сделать.

Пока.

* * *

Десять часов вечера.

Василий Порфирьевич Беляев сидел за дубовым столом. Перед ним лежали рапорты.

Семь умерших за сутки. Двадцать три зараженных. Цифры аккуратные, выведенные рукой Зотова. Но они жгли глаза.

Свеча оплыла. Воск стекал на подсвечник, образуя причудливые узоры. Беляев смотрел на пламя. Не моргал. Думал.

Утро началось с крика Зотова. Потом обход палат. Запах гнили. Бред больных. Трупы в отдельной комнате, накрытые серым сукном.

А в третьей палате тишина. Покой. Выздоравливающие играли в карты.

Какая разница между этими двумя мирами?

Беляев взял перо. Опустил. Взял снова. Нужно писать рапорт Энгельгардту. Объяснять. Оправдываться.

Чем объяснить?

Дверь скрипнула. Струве вошел без стука. Лицо серьезное, усталое.

— Василий Порфирьевич, прошу простить вторжение. Дело не терпит.

— Садитесь, Карл Иванович, — устало кивнул Беляев. — Ночь длинная. Говорите.

Струве уселся напротив.

— Ваше высокоблагородие, вот факты. Первая палата. За сутки скончались семеро. Заражены двадцать три человека. Температура под сорок. Раны гноятся.

Пауза.

— Вторая палата. Четверо заболевших. Прогноз неблагоприятный.

Еще пауза.

— Четвертая палата. Трое. Еще двое подозрительных случаев.

Струве помолчал.

— Третья палата. Экспериментальная. Тридцать больных. Ни одного случая лихорадки. Ни единого.

Беляев молчал. Смотрел в записи. Буквы расплывались перед глазами.

— Карл Иванович, может, случайность?

— За три дня? — немец покачал головой. — Нет, ваше высокоблагородие. Это закономерность. Система вентиляции работает.

Беляев откинулся в кресле. Закрыл глаза. Тридцать лет врачебной практики. Тысячи больных. Сотни смертей. Привык. Смирился. Считал естественным ходом вещей.

Но теперь?

— А что, если в третьей палате просто легкораненые?

— Проверял, — Струве снова перелистнул страницы. — Состав больных идентичный. Те же ранения. Тот же срок пребывания. Единственное различие, что вентиляция не демонтирована полностью.

— Может, санитары там работаюи тщательнее?

— Те же санитары. Проверял и это.

Беляев открыл глаза. Посмотрел на немца. Струве держался спокойно. Профессионально.

— Карл Иванович, вы понимаете, во что это меня втягиваете?

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— Если я признаю эффективность системы Воронцова, придется объяснять, почему демонтировал ее. Почему не послушал сразу. Почему допустил смерти.

Голос Беляева дрогнул на последнем слове.

Струве наклонился вперед:

— Василий Порфирьевич, вы врач. Тридцать лет служите медицине. Разве не ради спасения жизней?

— Ради спасения, — глухо отозвался Беляев. — Но есть еще служба государству. Субординация. Приказы сверху.

— Какие приказы? — резко спросил Струве. — Клейнмихель написал донос. Медицинский департамент прислал запрос. Но прямого приказа демонтировать систему не было. Вы сами приняли решение.

Точный удар. Беляев вздрогнул.

Правда. Никто не приказывал напрямую. Испугался. Решил перестраховаться. Свернуть эксперимент до проверки. А теперь люди умирают.

Молчание затянулось. Свеча потрескивала. Где-то далеко прокричал часовой.

Беляев встал. Подошел к окну. За стеклом темнота. Огни караульного помещения. Силуэт госпитального корпуса.

Там, в палатах, умирают. Сейчас. В эту минуту.

— Знаете, Карл Иванович, — заговорил Беляев, не оборачиваясь, — я боюсь.

— Чего, ваше высокоблагородие?

— Проверки. Разбирательства. Потери должности. Может, еще пятно на репутацию. Тридцать лет безупречной службы будут перечеркнуты одним росчерком пера.

Он обернулся. Лицо осунулось. Постарел за один день.

— Но еще больше боюсь другого. Встретить на том свете тех, кого не спас. Кого мог спасти, но не решился.

Струве молчал. Ждал.

— Расскажите еще раз. Подробно. Про все палаты.

Немец снова рассказал по порядку. Фамилии. Возраст. Характер ранений. Течение болезни. Температура. Пульс. Время смерти.

Беляев слушал. Каждое слово как удар.

Рядовой Семенов. Тридцать два года. Жена, трое детей. Рана бедра. Выздоравливал. Температура поднялась ночью. К утру скончался.

Ефрейтор Кудрявцев. Двадцать пять лет. Собирался жениться после госпиталя. Штыковое ранение живота. Не смертельное. Но заражение крови. Умер в агонии.

Список длинный. Слишком длинный.

— Довольно, — хрипло остановил Беляев. — Довольно, Карл Иванович.

Он вернулся к столу. Опустился в кресло. Положил голову на руки.

Наступило долгое молчание.

Наконец Беляев поднял лицо. Глаза красные, но сухие.

— А если я восстановлю систему, сколько времени потребуется?

— На одну палату? Сутки. На все неделя.

— И смертность снизится?

— Гарантирую, ваше высокоблагородие. Не до нуля, конечно. Но в разы.

Беляев взял перо. Придвинул чистый лист. Начал писать. Крупными буквами. Твердой рукой.

«Приказ по госпиталю. Немедленно восстановить систему вентиляции капитана Воронцова во всех палатах. Работы производить круглосуточно. Капитану Воронцову предоставить необходимые материалы и рабочих…»

Остановился. Посмотрел на Струве:

— А что с Клейнмихелем? С департаментом?

— Пусть приезжают, — спокойно ответил немец. — Покажем цифры. Сравним показатели. Пусть попробуют возразить.

— А если возразят?

— Тогда, — Струве усмехнулся, — пусть объяснят родственникам погибших, почему запретили спасать людей.

Беляев кивнул. Продолжил писать.

«…Доктору Струве возобновить чистку рук винным раствором. Всем лекарям обязательно мыть руки перед перевязками. Санитарам усилить проветривание палат…»

Дописал. Поставил подпись. Шлепнул личную печать. Протянул Струве.

— Утром объявите. Зотов пусть разнесет по палатам.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Струве взял листок. Сложил. Спрятал в карман. Встал. Поклонился.

— Василий Порфирьевич, разрешите сказать. Вы поступили как настоящий врач.

— Поступил как трус, который наконец одумался, — горько усмехнулся Беляев. — Но спасибо, Карл Иванович. За то, что не дали окончательно сбиться с пути.

Немец вышел. Беляев остался один.

Свеча догорала. Нужно зажечь новую. Но сил не было.

Он сидел в полутьме. Думал о завтрашнем дне. Воронцов начнет восстановление системы. Может, через неделю смертность снизится. Может, удастся спасти хоть кого-то.

А потом приедет проверка. Вопросы. Разбирательство.

Пусть.

Лучше отвечать за нарушение инструкций, чем за загубленные жизни.

Беляев взял со стола рапорт Зотова. Семь умерших. Завтра будет новый рапорт. Другие цифры.

Обязательно будут.

Он поднялся. Потушил свечу. Вышел из кабинета.

Коридор пустой. Тихо. Только где-то стонет больной.

Беляев направился в палаты. Проверить. Ободрить. Сказать, что все изменится.

Обязательно изменится.

Глава 16

Закупки

Утром я стоял у окна комнаты, глядя на двор госпиталя, где санитары расчищали двор от грязи. Струве уже показал мне приказ Беляева. Восстановить систему вентиляции. Немедленно. Работать круглосуточно.

Я оделся, умылся ледяной водой из кувшина, пытаясь прогнать остатки ночных кошмаров. Нужно приступать к работе. Осмотреть палаты, составить план восстановления, распределить людей.

Стук в дверь прервал размышления.

— Александр Дмитриевич! — голос Зотова звучал взволнованно. — Полковник Энгельгардт прибыл! Требует немедленно явиться в кабинет главного лекаря!

Энгельгардт? Сейчас? Он же не должен приезжать до конца недели…

Я схватил сюртук, натянул, застегивая пуговицы на ходу, и бросился следом за младшим лекарем.

Коридоры госпиталя еще тонули в утренней тишине. Только в дальних палатах слышались приглушенные голоса да изредка стоны боли.

Мы миновали приемный покой, где дежурный фельдшер заполнял какие-то ведомости, промчались мимо аптеки с ее характерным запахом трав и лекарств.

Дверь кабинета Беляева оказалась приоткрыта. Изнутри доносился мерный, властный голос. Я узнал его сразу. Энгельгардт.

Я остановился на пороге, перевел дыхание, привел в порядок мундир и постучал.

— Войдите! — раздался короткий приказ.

За массивным дубовым столом сидел не Беляев, а полковник Энгельгардт, высокий, седой, с орденскими планками на груди и суровым, изборожденным морщинами лицом. Беляев стоял сбоку, у окна, с бледным, осунувшимся лицом и потухшим взглядом.

Рядом с полковником, у стола, расположился Струве.

— Капитан Воронцов, — Энгельгардт поднялся, когда я вошел. — Наконец-то. Садитесь.

Я сел на предложенный стул. Полковник обошел стол, остановился передо мной, заложив руки за спину.

— Итак, капитан, — начал он тоном человека, привыкшего получать ответы немедленно, — объясните мне, что здесь произошло. Я покидаю госпиталь две недели назад. Все в порядке, эксперимент идет успешно, больные выздоравливают. Возвращаюсь, а тут вспышка госпитальной лихорадки, восемь трупов, два десятка зараженных. Что случилось?

Я бросил взгляд на Беляева. Главный лекарь стоял неподвижно, опустив голову.

— Господин полковник, — начал я, — дело в том, что система вентиляции оказалась демонтирована…

— Я уже знаю! — резко оборвал меня Энгельгардт. — Василий Порфирьевич доложил о своем решении. Вопрос в другом. Почему вы, капитан, не доложили мне об этом немедленно?

А кто я такой чтобы докладывать ему?

— Я полагал, что только главный лекарь подотчетен вам и не хотел нарушать субординацию.

Полковник раздраженно выдохнул.

— Если мне доложили вовремя, ничего этого не было, — Энгельгардт сел обратно за стол. — Никто не приказывал сворачивать эксперимент. Это решение Василия Порфирьевича, принятое по собственной инициативе. Из страха перед проверкой.

Он сложил руки перед собой:

— Впрочем, не мне судить. Это дело начальства. Я же приехал решать практические вопросы.

Полковник посмотрел на меня:

— Капитан Воронцов, сколько времени потребуется на восстановление системы во всех палатах?

Я быстро прикинул в уме:

— Господин полковник, в первой палате система разрушена полностью. Потребуется дня три на восстановление. Во второй и четвертой работы по устранению не закончен, там быстрее, сутки-двое. В третьей все практически на месте, только доделать…

— Итого неделя, — кивнул Энгельгардт. — А если работать круглосуточно?

— Дня четыре, господин полковник.

— Хорошо. Приказываю работать круглосуточно. Василий Порфирьевич, — он повернулся к главному лекарю, — предоставьте капитану всех необходимых людей. Всех! Хоть весь госпиталь поставьте на работы, но чтобы через четыре дня система действовала во всех палатах.

— Слушаюсь, господин полковник, — глухо отозвался Беляев.

— Материалы, инструменты, деньги, все, что потребуется, выдать немедленно. Если госпитальной казны не хватит, спишете на непредвиденные расходы. Потом разберемся.

— Есть, господин полковник.

Энгельгардт опять встал, подошел ко мне:

— Капитан, вы получаете полную свободу действий. Работайте как считаете нужным. Кто будет препятствовать, докладывайте мне лично.

— Благодарю, господин полковник!

— Только предупреждаю, — полковник наклонился ближе, и в его глазах я увидел жесткую решимость, — никаких отговорок. Никаких задержек. Через четыре дня система должна работать. Иначе отвечать будете вы.

— Понимаю, господин полковник. Не подведу.

Энгельгардт кивнул. Выпрямился. Обвел взглядом всех присутствующих.

— А теперь покажите мне палаты. Хочу своими глазами увидеть последствия этого решения.

Мы вышли из кабинета. Полковник шел впереди, размашистой военной походкой.

Первая палата встретила нас тяжелой тишиной. Больные лежали неподвижно, некоторые метались в жару, другие неподвижные, с закрытыми глазами. Запах гнили и смерти ударил в ноздри.

Энгельгардт медленно прошелся вдоль коек. Останавливался у каждой, вглядывался в лица. Молча, просто смотрел.

У одной из коек он задержался дольше. Там лежал молодой рядовой, совсем мальчишка, лет восемнадцати. Лицо восковое, губы запеклись, дыхание редкое, хриплое.

— Сколько ему? — тихо спросил полковник.

— Семнадцать лет, господин полковник, — ответил Струве, заглянув в записи. — Рядовой Васильев. Ранение бедра. Выздоравливал, но три дня назад началась лихорадка.

— Выживет?

— Маловероятно, господин полковник.

Энгельгардт молчал. Потом наклонился к больному, поправил сбившееся одеяло. Прикоснулся к горящему лбу.

— Семнадцать лет, — повторил он. — Пережил войну. Пережил ранение. И умирает от дурного воздуха.

Он выпрямился. Лицо его окаменело.

— Идемте дальше.

Вторая палата. Четвертая. Везде одна картина. Жар, бред, умирающие.

Наконец мы дошли до третьей палаты. Энгельгардт толкнул дверь, вошел.

Тишина. Покой. Больные лежали спокойно, некоторые даже беседовали вполголоса. Один читал молитвенник. Другой чинил сапоги.

Полковник обошел койки. Заглянул в лица. Проверил повязки у нескольких раненых.

— Ни одного случая лихорадки? — спросил он Струве.

— Ни одного, господин полковник. Все выздоравливают в обычном режиме.

Энгельгардт остановился посреди прохода. Посмотрел на потолок, где еще виднелись остатки воздуховодов. На печь в углу. На решетки, которые еще не успели демонтировать.

Поманил нас за собой вышел из палаты. В коридоре повернулся к нам.

— Система работает, — констатировал он. — Разница очевидная даже для слепца.

Он поглядел на Беляева:

— Василий Порфирьевич, скажите честно. Вы действительно не понимали, что происходит? Или просто закрывали глаза?

Главный лекарь молчал.

— Отвечайте! — рявкнул полковник.

— Я… понимал, господин полковник, — глухо произнес Беляев. — Но боялся. Боялся проверки, разбирательства, потери должности… Простите.

Энгельгардт долго смотрел на него. Потом покачал головой и повернулся ко мне:

— Капитан Воронцов, начинайте работы немедленно. Доктор Струве будет координировать с медицинской стороны. Василий Порфирьевич предоставит людей и материалы. Я остаюсь в Севастополе на неделю, буду проверять ход работ ежедневно.

— Слушаюсь, господин полковник!

Он направился по коридору. На ходу обернулся:

— Капитан, надеюсь на вас. Не подведите.

— Постараюсь, господин полковник.

Энгельгардт ушел. Мы остались втроем я, Струве и Беляев.

Главный лекарь стоял, опираясь о стену, словно все силы разом покинули его.

— Александр Дмитриевич, — произнес он тихо, — простите меня. Я… я не знаю, что на меня нашло.

Я посмотрел на него. Старик, испуганный, сломленный. Жалкий.

— Василий Порфирьевич, — сказал я, — Давайте исправлять сделанное. Мне нужны плотники, жестянщики, подсобные рабочие. Двадцать человек. И материалы. Доски, жесть, гвозди. Список принесу через час.

— Будет сделано, капитан.

— И еще. Распорядитесь освободить вторую палату. Переведите больных временно в другие помещения. Там работы масштабные, с больными не справимся.

— Хорошо.

Коридор ожил, санитары таскали ведра, фельдшеры спешили к больным, двери то и дело хлопали.

Я вернулся в свою палату. На ходу прикинул план. Первым делом осмотреть демонтированные участки. Оценить объем работ. Распределить людей по участкам. Начать с первой палаты, она пострадала сильнее всего.

Я достал через Зотова большой лист чертежной бумаги и принялся набрасывать план работ.

Сначала начертил план самого здания, без этого невозможно рассчитать объемы.

Главный корпус госпиталя представлял собою массивное двухэтажное строение из крымского камня, вытянутое с запада на восток. Длина около шестидесяти саженей, ширина пятнадцать. Толстые стены, узкие окна, покатая крыша, все говорило о том, что здание строилось еще в прошлом столетии, когда о комфорте больных заботились меньше, чем о прочности конструкции.

Первый этаж занимали палаты. Я аккуратно нанес на план каждую:

Палата номер один самая большая, в западном крыле. Пятьдесят аршин в длину, двадцать в ширину, высота потолков три сажени. Тридцать коек вдоль стен. Две печи, в начале и конце помещения. Четыре окна на южной стороне, высоко под потолком.

Палата номер два, чуть меньше, сорок пять на двадцать аршин. Двадцать пять коек. Одна печь. Три окна.

Палата номер три экспериментальная. Сорок на восемнадцать аршин. Двадцать коек. Здесь система вентиляции частично сохранилась. Воздуховоды от печи еще не демонтированы полностью, решетки на месте.

Палата номер четыре в восточном крыле, симметричная второй. Сорок пять на двадцать аршин.

Палата пять самая маленькая, тридцать пять на пятнадцать аршин. Пятнадцать коек. Система вентиляции здесь вообще не устанавливалась.

Между палатами тянулся центральный коридор шириной в три аршина, по нему сновали санитары с носилками, врачи спешили от одного больного к другому. В середине коридора располагалась операционная, десять на восемь аршин, с высоким столом посередине и жуткими инструментами на стенах. Рядом перевязочная, аптека, приемный покой.

Второй этаж занимали офицерские палаты и комнаты младших лекарей. Помещения поменьше, с более низкими потолками.

К главному корпусу с восточной стороны примыкала административная пристройка, одноэтажная, с кабинетом Беляева, канцелярией, архивом.

Во дворе, окруженном каменной оградой, ютились хозяйственные постройки: прачечная, кухня, баня, дровяной склад. В дальнем углу, подальше от жилых помещений, стояло отдельное каменное здание морга.

Я окинул взглядом начерченный план. Здание старое, неудобное, но крепкое. Главная проблема — высокие потолки и плохая вентиляция. Теплый воздух от печей поднимается вверх, а внизу, где лежат больные, стоит холод и сырость. Застойный воздух, спертый, насыщенный миазмами.

Моя система решает эту проблему. Воздуховоды разводят тепло по всему помещению, вытяжные каналы удаляют затхлый воздух. Просто, но эффективно.

Теперь расчеты. Простые, но безжалостные.

Первая палата. Система демонтирована полностью. Нужно заново установить воздуховоды от печи к дальним углам. Это восемь коробов длиной по четыре аршина каждый. Жесть на короба — пуда полтора. Вытяжные каналы под потолком, это еще четыре короба. Решетки приточные и вытяжные по четыре штуки. Работа сложная, потребует целого дня при шести работниках.

Вторая и четвертая палаты. Демонтаж не завершен, часть конструкций на месте. Достаточно восстановить поврежденные участки, заменить снятые решетки. По полдня на каждую при четверых работниках.

Третья палата. Почти готова, только доделать. Часов шесть работы.

Пятая палата. Вообще не тронута, там система еще не устанавливалась. Придется делать с нуля, как в первой. Еще день работы.

Итого три полных дня интенсивной работы при условии, что материалы будут в наличии и рабочие не станут лодырничать.

Я прикинул список необходимого:

— Доски сосновые — сорок аршин (для обшивки коробов)

— Жесть листовая — пять пудов

— Гвозди разные — полпуда

— Скобы железные — фунтов десять

— Краска масляная (для защиты дерева) — два горшка

— Пакля для уплотнения стыков пуда два

Деньги на это Беляев обещал выделить из госпитальной казны. Но я знал интендантов, они любят закупать подешевле, а качество при этом страдает. Нет уж, поеду сам. Проверю каждую доску, каждый лист жести.

Я сунул список в карман сюртука и отправился разыскивать Беляева.

Главный лекарь сидел в своем кабинете, все так же понурый, с помятым лицом человека, не спавшего ночь. Перед ним лежала стопка бумаг, видимо, готовил отчеты для Энгельгардта.

— Василий Порфирьевич, — я вошел без стука, — вот список материалов. Нужно закупить сегодня же, чтобы завтра начать работы.

Беляев взглянул на перечень, поморщился:

— Сорок аршин досок… пять пудов жести… Это обойдется рублей в тридцать, если не больше.

— Полковник сказал, все необходимое, — напомнил я жестко.

— Знаю, знаю, — вздохнул главный лекарь. — Сейчас дам ордер интенданту, пусть выделит деньги.

Он взял перо, набросал несколько строк на бланке, поставил подпись и печать. Протянул мне.

— Тридцать пять рублей серебром. Больше выделить не могу, иначе на лекарства не хватит.

Я взял ордер, но не двинулся с места:

— Василий Порфирьевич, с вашего позволения, поеду закупать сам.

— Сами? — Беляев удивленно поднял брови. — Да у нас для этого интендантская служба имеется. Жуковский все устроит.

— Жуковский устроит так, что доски гнилые привезет, а жесть дырявую, — отрезал я. — Извините за прямоту, но мне нужен качественный материал, а не то, что подешевле.

Главный лекарь хотел возразить, но осекся. Видимо, сам знал повадки своего интенданта.

— Ну что ж, — махнул он рукой, — на ваше усмотрение. Только отчитайтесь потом за каждую копейку.

— Обязательно.

Я вышел от Беляева и направился к интендантской кладовой, помещавшейся в отдельном флигеле. Жуковский, тучный мужчина лет пятидесяти с сальным лицом и вечно недовольным выражением, встретил меня без энтузиазма.

— Опять вы, капитан, — проворчал он, едва взглянув на ордер. — То одно требуется, то другое. Хозяйство разоряете.

— Давайте деньги, Степан Тимофеевич, — я не стал вступать в пререкания. — Тридцать пять рублей. И распишитесь в получении ордера.

Интендант нехотя полез в железный сундук, достал холщовый мешочек с деньгами. Отсчитал три червонца, пять рублевиков серебром. Я проверил каждую монету, взвесил на ладони. Серебро настоящее, не порченое.

Тридцать пять рублей. Маловато. Я быстро прикинул в уме, доски обойдутся минимум в сорок, жесть еще в двадцать пять, остальное в десять. Итого семьдесят пять рублей как минимум.

Придется добавлять из собственных средств. Хорошо, что остались деньги, собранные офицерами, семьдесят восемь рублей.

— Распишитесь, — буркнул Жуковский, протягивая журнал.

Я расписался, сунул деньги в карман и вышел. Вернулся в свою комнату, достал из ящика стола кожаный кошелек с офицерскими взносами. Пересчитал,взял сорок, добавил к казенным деньгам. Теперь в кармане семьдесят пять рублей. Должно хватить.

На дворе стояло ясное мартовское утро. Солнце пригревало, хотя в тени еще лежал снег. Я направился к воротам госпиталя, где обыкновенно стояли извозчики в ожидании седоков.

Сегодня там дремал на козлах старый знакомый. Степан Кузьмич, тот самый возница, который недавно возил нас с Мещерским. Увидев меня, он встрепенулся, снял шапку:

— Здравия желаю, ваше благородие! Куда прикажете?

— На Андреевский рынок, Степан Кузьмич. И не спеши, нам предстоит объехать несколько лавок.

— Слушаюсь! — Извозчик оживился. — За материалами, стало быть? Так я все места знаю, где товар хороший и цена сходная.

Я забрался в колымагу, та самая старая двуколка, которая служила Степану Кузьмичу, скрипела на все лады, но держалась крепко. Лошадь, тощая кобыленка рыжей масти, недовольно фыркнула, но тронулась послушно.

Впервые я ехал за покупками, интересно получится ли купить то, что нужно и уложиться в бюджет.

Глава 17

Работы

Мы покатили по разбитой дороге, огибая ямы и груды щебня. Севастополь еще залечивал раны войны. Повсюду виднелись обгоревшие остовы домов, развалины укреплений, следы разрывов снарядов.

— Эх, город наш, — вздохнул Степан Кузьмич, покачивая головой. — Года три, думаю, восстанавливать придется. А может, и пять.

— А рынок работает? — спросил я.

— Как же, работает. Народ-то жить хочет. Кто торгует, кто покупает. Только цены, конечно, драные. Все дорого после войны.

Мы выехали на Большую Морскую улицу. Здесь картина оказалась поживее. По мостовой сновали повозки, пешеходы спешили по делам, из лавок доносились голоса торговцев. Жизнь возвращалась в истерзанный город.

Андреевский рынок располагался на площади у подножия холма, где когда-то стояла церковь Святого Андрея Первозванного. От церкви остались одни руины, но рынок уцелел, деревянные навесы, лавки, лотки тянулись рядами вдоль площади.

Народу здесь толпилось множество. Солдаты в серых шинелях, мещане в длиннополых кафтанах, бабы в цветастых платках, купцы в поддевках. Все кричали, торговались, ругались. Воздух наполнен запахами. Дым от жаровен, где пекли пирожки, дух рыбы, кожи, дегтя, навоза.

— Вот, приехали, ваше благородие, — объявил Степан Кузьмич, останавливая лошадь. — Лесной ряд вон там, видите? А жестянщики за ним, в дальнем углу.

Я слез с повозки, оглядываясь. Рынок встретил меня привычным гомоном и сутолокой.

— Эй, барин, табачку не желаете? — окликнул меня старик с лотком.

— Семечки! Жареные семечки! — надрывалась баба в платке.

— Пироги с капустой, горяченькие! — зазывал мальчишка лет двенадцати.

Я прошел мимо, направляясь к лесному ряду. Здесь под навесами лежали штабеля досок, бревен, жердей. Пахло свежей стружкой и смолой.

Первый торговец, краснолицый мужик в засаленном зипуне, встретил меня с готовностью:

— Чего изволите, барин? Доска есть всякая, сосна, ель, дубовая. Цены божеские!

— Покажи сосновую, — велел я.

Торговец полез в штабель, выволок несколько досок. Я присел на корточки, осмотрел. Дерево серое, в синеве, с черными сучками. Повел ногтем по поверхности, древесина рыхлая, трухлявая.

— Это что за гниль? — спросил я строго.

— Да какая гниль, барин! — замахал руками торговец. — Лежалая малость, но крепкая!

— Крепкая? — Я ткнул пальцем в доску, тот провалился в мягкую древесину, как в масло. — За кого меня принимаешь? Через месяц эти доски в труху рассыплются.

— Ну, это… того… — замялся мужик. — А коли свежую желаете, так она подороже будет.

— Показывай свежую. И без фокусов.

Торговец нехотя полез в другой штабель, достал несколько досок. Эти выглядели лучше, светлые, плотные, с мелкими сучками. Я осмотрел каждую, простучал кулаком, проверил на изгиб. Годится.

— Сколько? — спросил коротко.

— Аршин — рубль сорок копеек.

— Грабеж, — отрезал я. — За такую цену в Симферополе дуб продают. Рубль за аршин, и ни копейки больше.

— Да вы что, барин! — всплеснул руками мужик. — У меня семья, дети! Кормить надо…

— Рубль, — повторил я холодно. — Или пойду к соседу.

Торговец помялся, потом сплюнул:

— Эх, одно разорение мне с вами. Ладно, рубль так рубль. Сколько брать будете?

— Сорок аршин. Отберу сам, каждую доску. И свяжи покрепче, чтобы при перевозке не поломались.

Я провел с полчаса, выбирая доски. Старался брать без трещин, с минимумом сучков, ровные. Торговец ворчал, но подчинялся.

Наконец доски отобраны, связаны веревкой. Я отсчитал сорок рублей, получил сдачу, три рубля двадцать копеек.

— Степан Кузьмич! — позвал я извозчика. — Помоги погрузить!

Вдвоем мы навалили доски на телегу. Груз тяжелый, кобыленка недовольно заржала.

— Теперь к жестянщикам, — велел я.

Жестяной ряд располагался в дальнем углу рынка, под обветшавшим навесом. Здесь стояли лотки с блестящими листами жести, медными тазами, железными ведрами. Все это громыхало, звенело на ветру.

Торговец жестью оказался армянином, смуглый, с черными усами и хитрыми глазами. Увидев меня, расплылся в улыбке:

— Добро пожаловать, господин офицер! Аракел Степанян к вашим услугам. Чем могу помочь?

— Нужна жесть листовая. Пять пудов. Качественная, без дыр и ржавчины.

Армянин всплеснул руками:

— У Аракела только лучший товар! Смотрите сами!

Он начал доставать листы жести, демонстрируя их на просвет. Я осматривал внимательно, некоторые листы оказались с пробоинами, другие погнутые, третьи покрыты ржавыми пятнами.

— Это брак, — констатировал я, откладывая негодное. — Давай нормальную.

— Господин офицер очень придирчивый, — вздохнул Аракел. — Но хорошо, хорошо, покажу лучшее.

Он полез в дальний угол лавки, выволок связку новых листов. Эти и впрямь оказались годными, ровные, блестящие, без повреждений.

— Вот это другое дело, — кивнул я. — Сколько?

— Пуд шесть рублей.

Я расхохотался:

— Степанян, ты за дурака меня держишь? Жесть стоит четыре рубля за пуд, и это с наценкой.

— Ай-яй-яй, господин офицер! — замахал руками армянин. — Это до войны четыре стоила! Теперь все дорого! Привоз трудный, пошлины…

— Четыре рубля пятьдесят копеек, — отрезал я. — Последнее слово. Или ищу другого продавца.

Степанян театрально застонал, схватился за голову, но согласился:

— Ладно, ладно. По ветру пойду, но что делать. Берите.

Я отобрал пять пудов жести, двадцать листов стандартного размера. Отсчитал двадцать два рубля пятьдесят копеек.

Оставалось купить гвозди, скобы, паклю, краску. На это ушел еще час и девять рублей. К полудню все необходимое погружено на телегу, она осела под тяжестью.

— Ну что, поехали обратно? — спросил Степан Кузьмич, протирая вспотевший лоб рукавом.

— Поехали. Только осторожно, чтобы не растрясти груз.

Мы тронулись в обратный путь. Лошадь медленно, с трудом тащила телегу. Колеса скрипели, доски позвякивали.

По дороге я подсчитывал расходы. Сорок рублей на доски. Двадцать два пятьдесят на жесть. Девять на прочее. Итого семьдесят один рубль пятьдесят копеек. Осталось три рубля пятьдесят, на непредвиденные расходы.

Из казенных тридцати пяти вышло тридцать шесть пятьдесят перерасхода. Пришлось добавить из офицерских взносов. Ничего, потом отчитаюсь перед Мещерским, потрачено куда и предназначено.

Главное я уложился в бюджет. И материал качественный.

Мы въехали во двор госпиталя около второго часа пополудни. Я соскочил с телеги, огляделся. Нужно разгружать, складировать, готовиться к началу работ.

— Эй, санитары! — крикнул я. — Помогайте разгружать!

Появились трое дюжих молодцов. Мы принялись стаскивать доски, складывать жесть, разбирать остальной материал.

Струве вышел из здания, подошел, оглядел закупленное:

— Неплохо, Александр Дмитриевич. Качество, похоже, приличное.

— Проверял каждую доску, — ответил я, вытирая руки о платок. — Завтра начнем. Первая палата самая сложная. Туда поставлю лучших работников.

— А люди готовы?

— Беляев обещал предоставить двадцать человек. Разделю на три бригады, две по шесть человек на первую и пятую палаты, одна восемь человек на остальные.

Струве кивнул:

— Толково. Я прослежу, чтобы больных не тревожили лишний раз.

Мы постояли молча, глядя на груду материалов.

— А что если начать сейчас? — спросил доктор. — Рабочие уже собрались.

А почему бы нет. Я кивнул.

— Пойду к ним.

Беляев обещал предоставить двадцать человек. Посмотрим, что он нашел.

У ворот госпиталя уже толпились люди. Я насчитал человек двадцать пять, может, тридцать. Солдаты из числа выздоравливающих, плотники из хозяйственной команды, несколько жестянщиков. Морозов стоял в центре, что-то объяснял, размахивая руками.

— Доброе утро, Василий Кузьмич, — окликнул я его.

Фельдфебель обернулся, козырнул:

— Здравия желаю, ваше благородие! Людей собрал. Двадцать восемь человек, все крепкие, работящие.

Я оглядел собравшихся. Знакомые лица. Егор, Семен, Иван. Остальных вижу впервые, но все выглядят бодро, глаза заинтересованные. Хорошо.

— Братцы, — обратился я ко всем, — работа предстоит тяжелая. Четыре дня, чтобы восстановить систему вентиляции в пяти палатах. Будем работать круглосуточно, посменно. За работу дополнительный паек, освобождение от нарядов, а самым старательным благодарность от полковника Энгельгардта.

Солдаты переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то усмехнулся. Дополнительный паек весомый аргумент.

— Делимся на три бригады, — продолжил я. — Первая, восемь человек, работает в первой палате. Это самый сложный участок, там все снесено полностью. Вторая бригада, шесть человек, в пятой палате, тоже с нуля. Третья бригада, шесть человек, во второй и четвертой палатах, где нужно восстановить частично разобранную систему. Остальные подсобные рабочие, таскают материал, помогают где нужно.

Морозов кивнул:

— Разумно, ваше благородие. Первую бригаду я возглавлю, коли позволите. Егор пусть во вторую идет, он парень толковый. А третью… — он оглядел людей, — Петр Гаврилов возглавит, он плотник опытный.

— Согласен. Семен и Иван — в первую бригаду, со мной. Остальных распределите сами.

Через полчаса все разошлись по палатам. Я повел свою бригаду в первую, самую большую, самую проблемную.

Палата встретила нас гулкой пустотой. Больных перевели накануне, койки стояли голые, белье свернуто. Под потолком зияли дыры от снятых воздуховодов. Печь в углу холодная, вокруг груда мусора, оставшегося после демонтажа.

— Ну что, братцы, — произнес я, снимая сюртук и оставаясь в рубахе, — за работу. Морозов, ты главный. Распределяй обязанности.

Фельдфебель огладил усы, оглядел палату:

— Семен, ты займешься воздуховодами. Короба делать по чертежу, как в прошлый раз. Иван, тебе печку готовить и отверстия в стенах долбить. Федор и Григорий, вы подсобные, таскайте доски, подавайте инструмент. Трофим и Николай, вы жестянщики, будете обшивать короба жестью. Степан, ты под потолком работать будешь, балки размечать.

— А я? — спросил я.

Морозов посмотрел на меня с легкой усмешкой:

— А вы, ваше благородие, коли не боитесь руки запачкать, помогайте Семену. Короба собирать дело тонкое, лишние руки не помешают.

Я кивнул, засучил рукава. Работа закипела.

Семен уже разложил доски, начал размечать карандашом. Я присел рядом, взял рубанок.

Столяр развернул перед рабочими чертеж, тот самый, что мы делали для третьей палаты. Воздуховод прямоугольного сечения, четыре аршина длиной, аршин в ширину, полтора в высоту. Стенки из досок, стыки усилены планками, внутри гладко выструганы, чтобы воздух шел без завихрений.

— Главное, — объяснял Семен, — стыки делать плотные. Ни щелочки, иначе воздух уйдет, тяги не будет.

Мы принялись за работу. Я держал доски, Семен подгонял, прибивал. Работали слаженно, без лишних движений. Через час первый короб готов.

— Хорошо получилось, — одобрил Морозов, осматривая. — Щелей нет, углы ровные. Давайте дальше, нам таких восемь штук нужно.

Иван тем временем орудовал в углу, где стояла печь. Богатырь долбил зубилом отверстие в стене. Медленно, методично, каждый удар точный. Кирпичи крошились, пыль летела, но Иван не торопился.

— Ваня, живее! — крикнул Морозов. — До обеда надо управиться!

— Дядя Вася, тут кладка крепкая, — хрипло отозвался кузнец, не прекращая работы. — Спешить нельзя, стену обрушу.

Степан, молодой парень лет двадцати с небольшим, ловко лазил под потолком, размечая места крепления вытяжных каналов. Саперная сноровка, он безошибочно находил прочные балки, отмечал углем.

— Господин капитан, — окликнул он меня сверху, — а тут балка гнилая! Видите, труха сыплется!

Я подошел, посмотрел. Действительно, одна из балок в дурном состоянии. Древесина рыхлая, в червоточинах.

— Придется укреплять, — вздохнул я. — Морозов, есть запасные балки?

— Во дворе лежат, от разрушенных домов. Крепкие, дубовые. Сейчас притащим.

Работа усложнилась. Пришлось снимать старую балку, ставить новую. Четверо мужиков два часа возились, пока не закрепили дубовый брус. Я помогал, держал, подавал инструмент.

Ближе к вечеру руки гудели от усталости, спина ныла, но первые результаты налицо. Четыре воздуховода собраны, печь подготовлена, в стене пробито отверстие для притока воздуха. Вытяжные каналы размечены.

— Трапезничать! — крикнул Морозов. — По столовой марш!

Мы гурьбой направились в госпитальную кухню. Там уже стояли котлы с щами, горы черного хлеба, кадки с кашей. Работники налетели на еду с аппетитом.

Я сел рядом с Морозовым, зачерпнул щей. Горячие, жирные, с капустой и куском солонины. Вкусно до невозможности после утренней работы.

— Ну что, Василий Кузьмич, успеваем? — спросил я между ложками.

Фельдфебель задумчиво жевал хлеб:

— Если так пойдет, успеем. Только вот печку придется переставлять, ваше благородие. Она стоит неудобно, воздуховоды от нее не так пойдут, как на чертеже.

— Переставлять? — я нахмурился. — Это сколько времени?

— Часа два. Печка чугунная, тяжелая. Четверым еле под силу.

Я вспомнил чертеж. Действительно, печь стоит не в том углу, где я планировал. При таком расположении воздуховоды придется гнуть, делать лишние повороты. Это снизит эффективность.

— Переставляем, — решил я. — После трапезы начинайте.

Морозов кивнул:

— Слушаюсь. Иван, Федор, Григорий, Трофим, вы со мной. Печку двигать будем.

В дверях столовой показался Струве. Немец осмотрелся, заметил меня, подошел.

— Александр Дмитриевич, можно вас на минуту?

Мы вышли в коридор. Струве выглядел озабоченным.

— Что случилось, Карл Иванович?

— Да вот… думал я тут. Пока восстанавливаем вентиляцию, может, стоит попробовать еще раз с обеззараживанием ран? — Он понизил голос. — Беляев сейчас смирился, винный спирт не запрещает. Но, знаете, есть одна проблема. Спирт хорош, но не для всех ран подходит. Слишком жжет, больные кричат. А для глубоких ран вообще опасен, ткани обжигает.

Я насторожился. Действительно, спирт не идеальное решение. В XXI веке его используют ограниченно. А вот перекись водорода…

Стоп. Перекись открыта в 1818 году Луи Тенаром. Сейчас 1856-й, она должна быть известна. Но медицинского применения, насколько я помню, еще не получила.

— Карл Иванович, — осторожно начал я, — а слыхали вы о кислородной воде?

Струве нахмурился:

— Кислородной воде? В каком смысле?

— Ну… есть такое вещество, открыли его французы лет сорок назад. Называется по-латыни… — я напряг память, — hydrogenium peroxydatum. Вода с кислородом, если просто говорить.

— А, это! — Струве просиял. — Да, я читал о нем. Но это ведь химическая диковинка, лабораторное вещество. Для чего оно нужно?

— А вот для обработки ран, — я наклонился ближе. — Видите ли, эта кислородная вода обладает удивительным свойством. Она разлагается на воду и кислород, а при этом убивает… э-э… разрушает те же миазмы, что и спирт. Только действует мягче, не жжет, не обжигает ткани.

Струве смотрел на меня с растущим интересом:

— Откуда вы это знаете, Александр Дмитриевич?

— Читал, — соврал я. — В академической библиотеке попалась статья немецкая. Там описывали опыты на животных. Раны, обработанные кислородной водой, заживали быстрее.

— Немецкая статья… — задумчиво повторил Струве. — А автора не помните?

Черт, влез в историю, которую не знаю.

— Не помню, давно читал. Но суть в том, что кислородная вода может быть эффективнее спирта. Особенно для глубоких ран, где спирт опасен.

Струве потер подбородок:

— Интересная мысль… Очень интересная. Только вот где взять это hydrogenium peroxydatum? В аптеках его точно нет.

— А можно приготовить, — я вспомнил школьную химию. — Насколько помню, получают из перекиси бария и серной кислоты. В нашей аптеке должны быть оба реагента.

— Перекись бария… серная кислота… — Струве прикрыл глаза, что-то вспоминая. — Да, это выполнимо. Реакция несложная. Только вот концентрация какая должна быть?

Я напрягся. В XXI веке используют 3% раствор. Но как это объяснить?

— Слабая, — сказал я. — Процента три, не больше. Сильная концентрация опасна, может ожог вызвать.

— Три процента… — Струве достал бумагу, начал что-то записывать угольком. — Александр Дмитриевич, вы удивительный человек. Откуда у инженера такие познания в химии и медицине?

— В академии учили разному, — отмахнулся я. — Взрывчатка, порох это все химия. А медицину… ну, я сам интересовался.

Немец посмотрел на меня пристально, но промолчал. Потом кивнул:

— Хорошо. Попробую приготовить. Если получится, испытаем на нескольких больных. Только тихо, без шума. Беляев и так на взводе после вспышки лихорадки.

— Договорились, Карл Иванович.

Мы вернулись в столовую. Работники уже доедали, готовились продолжать. Морозов поднялся, вытер усы рукавом:

— Ну что, ваше благородие, за печку беремся?

— Давайте.

Четверо дюжих мужиков окружили чугунную печь. Иван схватился за один угол, Федор за другой, Григорий и Трофим подлезли сзади.

— Раз-два, взяли! — скомандовал Морозов.

Печка медленно, со скрипом, начала двигаться. Мужики тащили ее по полу, оставляя глубокие царапины на досках. Лица красные, жилы на шеях вздулись.

— Тяжелая зараза, — прохрипел Иван. — Пуда три, не меньше.

— Молчи, тащи! — рявкнул Морозов.

Час ушел на то, чтобы переставить печь в нужный угол. Потом еще час на то, чтобы подключить дымоход, проверить тягу. Я помогал, подавал инструмент, придерживал трубы.

К шести часам вечера печь стояла на новом месте. Работники вымотались, присели отдохнуть.

— Ну вот, теперь правильно, — удовлетворенно произнес я, сверяясь с чертежом. — Воздуховоды пойдут прямо, без лишних поворотов.

— Ладно, братцы, — Морозов поднялся, — отдохнули и хватит. Теперь воздуховоды. Семен, твоя очередь.

Столяр кивнул, достал пилу. Мы продолжили сборку коробов.

Работа спорилась. Семен оказался мастером первого сорта, его тонкие пальцы управлялись с пилой и стамеской так ловко, что доски словно сами складывались в аккуратные короба. Я помогал, держал, подгонял.

К восьми часам собрали все восемь воздуховодов для первой палаты. Они лежали рядком вдоль стены, длинные деревянные короба, аккуратно сколоченные, готовые к монтажу.

Жестянщики Трофим и Николай принялись обшивать короба жестью. Резали ножницами листы, прибивали мелкими гвоздиками. Работа кропотливая, но необходимая, жесть защищает дерево от жара печи.

Степан под потолком размечал места крепления вытяжных каналов. Лазал по балкам, как обезьяна, отмечал углем точки для сверления.

Поскольку уже давно стемнело, Морозов распорядился зажечь масляные лампы. Свет тусклый, мерцающий, тени мечутся по стенам. Но работа продолжалась

Я обошел палату, проверяя сделанное. Восемь воздуховодов готовы, обшиты жестью. Печь переставлена. Отверстия в стенах пробиты. Вытяжные каналы размечены. Неплохо для первого дня.

— Василий Кузьмич, — позвал я Морозова, — как успехи?

Фельдфебель вытер пот со лба:

— Успехи есть, ваше благородие. Завтра начнем монтаж. Короба поднимать под потолок, крепить. Это работа тяжелая, но мы справимся.

— Молодцы, братцы, — обратился я ко всем. — Первый день прошел хорошо. Завтра продолжим. А сейчас по домам. Отдыхайте.

Работники разошлись. Я остался один в пустой палате. При свете свечи развернул чертежи, проверил расчеты. Завтра монтаж воздуховодов. Послезавтра вытяжные каналы. Через четыре дня все должно быть готово.

Успеем.

Обязательно успеем.

Глава 18

Темп нарастает

Следующее утро началось с неприятности.

Я проснулся от стука в дверь, резкого и требовательного. Вскочил, накинул халат, открыл. На пороге стоял Зотов, бледный, взволнованный.

— Александр Дмитриевич, полковник Энгельгардт! Приехал на проверку! Требует вас видеть немедленно!

Что ж, значит, решил проверить раньше срока. Разумно, хочет убедиться, что работа идет, а не просто языком треплют.

— Где он?

— В первой палате. Осматривает работы.

Я метнулся к умывальнику, плеснул водой в лицо, натянул мундир, застегивая пуговицы на ходу. Через три минуты уже шагал по коридору к первой палате, мысленно прикидывая, что и как докладывать.

Полковник стоял посреди помещения, заложив руки за спину, и хмуро оглядывал недоделанную работу. Рядом стояли Беляев, бледный как смерть, и Морозов, вытянувшийся по стойке смирно.

— Господин полковник! — я остановился, отдал честь. — Капитан Воронцов явился по приказанию!

Энгельгардт повернулся. Лицо суровое, непроницаемое.

— Капитан. Докладывайте о ходе работ.

Я быстро оглядел палату. Воздуховоды собраны, лежали у стены, но еще не установлены. Печь переставлена, но не подключена. Вытяжные каналы размечены, но не смонтированы. Картина незавершенная, но это нормально для полутора дней работы.

— Господин полковник, работы идут по графику, — начал я спокойно. — Первый день потратили на подготовку и устранение непредвиденных проблем. Печь пришлось переставить для правильной разводки воздуховодов. В стене обнаружилась трещина, пришлось корректировать расположение приточного отверстия. Одна балка под потолком оказалась гнилой, заменили на дубовую.

— Сколько времени прошло? — резко спросил полковник.

— Полтора дня, господин полковник.

— А сколько осталось?

— Два с половиной, господин полковник.

Энгельгардт прошелся вдоль стены, осмотрел готовые воздуховоды. Провел рукой по стыкам, проверяя плотность. Кивнул Морозову:

— Работа качественная. Но медленная.

— Господин полковник, — вмешался Беляев, — может, следует продлить срок? Еще дня три-четыре…

— Нет, — отрезал Энгельгардт. — У вас остается два с половиной дня, капитан. Справитесь?

Я посмотрел полковнику прямо в глаза. Справимся ли? Первая палата едва наполовину готова. Пятая вообще только начата. Но отступать некуда. Дело не в том, легко это или трудно. Дело в том, что это необходимо сделать.

— Справимся, господин полковник, — произнес я твердо, без тени сомнения. — Переходим на круглосуточную работу. Через два с половиной дня все системы будут функционировать.

Полковник посмотрел на меня пристально, словно оценивая. Потом медленно кивнул:

— Надеюсь на вас, капитан. Через два с половиной дня приеду снова. Ваша система должна работать во всех палатах.

Он развернулся и направился к выходу. У дверей обернулся:

— Я жду, капитан. Не подведите.

Дверь захлопнулась за ним. Повисла тишина.

Беляев вытер платком вспотевший лоб:

— Александр Дмитриевич… Вы уверены, что успеете?

— Успею, — я сжал челюсти. Сомнения роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Морозов, собирай всех. Переходим на круглосуточную работу. Делим на две смены. Одна будет работать днем, другая ночью.

Фельдфебель кивнул:

— Слушаюсь, ваше благородие. Сейчас организую.

Через час все двадцать восемь человек собрались во дворе. Я объяснил ситуацию без прикрас. Полковник требовал завершить работы за два с половиной дня. Времени мало, но задача выполнимая при правильной организации.

— Делимся на две смены, — объявил я. — Первая работала с шести утра до шести вечера. Вторая с шести вечера до шести утра. Морозов командует первой, Егор второй. Семен и Иван в обеих сменах, они ключевые мастера. Остальных распределите сами.

Работники переглянулись. Кто-то вздохнул, кто-то матюгнулся вполголоса. Но возражений не прозвучало. Солдатская дисциплина.

— За работу! — крикнул Морозов.

Работа закипела с новой силой.

В первой палате дневная смена принялась монтировать воздуховоды. Восемь человек, работая слаженно, поднимали тяжелые деревянные короба под потолок, крепили к балкам. Дело нелегкое. Короб весил пуда полтора, поднять на высоту три сажени, удержать, пока Степан прибивал скобы…

— Федор, держи крепче! — рявкнул Морозов. — Упустишь, убьет кого-нибудь!

— Держу, дядя Вася!

Короб медленно полз вверх. Семен поправлял снизу, следил, чтобы соблюдался правильный угол. Степан наверху ловил, прибивал.

— Есть! — крикнул он. — Первый встал!

К обеду установили три воздуховода из восьми. Темп был не идеальным, но приемлемым.

Я метался между палатами, проверяя ход работ.

Во второй палате шесть человек под руководством Петра Гаврилова восстанавливали частично демонтированную систему. Здесь работа шла проще. Не нужно собирать короба с нуля, только заменить поврежденные участки, поставить новые решетки.

— Петр, как успехи? — спросил я.

Плотник вытер пот:

— Да ничего, ваше благородие. К вечеру управимся. Тут работы на полдня, не больше.

— Отлично. Как закончите, переходите помогать в пятую палату.

В четвертой палате картина оказалась схожей. Бригада работала споро, без суеты. К вечеру тоже должны закончить.

А вот в пятой… Здесь дела обстояли хуже.

Егор командовал шестью работниками, но дело шло туго. Палата маленькая, но система требовалась полная. Воздуховоды, вытяжка, все как положено. А начали только сегодня утром.

— Егор, сколько времени нужно?

Сапер почесал затылок:

— Ваше благородие, если честно, то дня полтора. Мы только короба собираем, собирать будем нескоро.

— Полутора дней нет, — спокойно сказал я. — Есть день с четвертью. Как закончат во второй и четвертой, получишь подкрепление. С ним справитесь быстрее.

— Слушаюсь!

Я вернулся в первую палату. Там уже установили четыре воздуховода. Морозов командовал пятым.

— Семен, держи ровнее! Иван, подними свой конец! Степан, готовь скобы!

Короб медленно шел вверх. Вдруг Федор, державший снизу, поскользнулся. Короб качнулся, Иван рванулся удержать, но богатырь потерял равновесие…

— Бросай! — заорал Морозов.

Короб рухнул вниз. С грохотом ударился об пол, рассыпался на части. Доски треснули, жесть погнулась.

Повисла мертвая тишина. Работники замерли, ожидая моей реакции.

Я подошел, осмотрел обломки. Досадно, но не катастрофа. Один короб из восьми, потеря в десять процентов. Неприятно, но поправимо.

— Морозов, сколько времени понадобится, чтобы изготовить новый?

Фельдфебель осмотрел обломки:

— Часа четыре, ваше благородие.

— Семен, за работу. Делаешь новый короб. Остальные продолжаете монтаж с теми, что целые. Федор, — я повернулся к виновнику, — впредь смотри под ноги.

Солдат побледнел:

— Виноват, ваше благородие!

— Раз виноват, то исправляйся. Помогай Семену. Живее!

К вечеру в первой палате установили шесть воздуховодов из восьми. Один разбит, Семен делал новый. Восьмой еще ждал монтажа.

Вторая палата готова. Четвертая тоже. Петр с бригадой перешел в пятую, помогать Егору.

Я обходил палаты, проверяя работу. Руки гудели от усталости. Я сам таскал доски, держал короба, прибивал скобы. Спина ныла, глаза слипались. Но останавливаться нельзя.

В шесть вечера дневная смена закончила. Работники валились с ног.

— Отдыхайте, — велел я. — Ужин, потом спать. Завтра в шесть утра снова на работу.

Ночная смена заступила под командованием Егора. Двенадцать человек, свежие, бодрые. Они продолжили там, где остановились дневные.

Я остался с ними. Спать не собирался, слишком много всего нужно контролировать.

Ночью работать оказалось тяжелее. Света мало. Масляные лампы давали тусклое, мерцающее пламя.

Тени метались по стенам, создавая жутковатую атмосферу. Холодно. Печи не топили, чтобы не мешать монтажу.

Но работа шла. Медленно, но верно.

В первой палате Семен с помощником делали новый короб взамен разбитого. Столяр работал молча, сосредоточенно. Стружка летела под рубанком, доски ложились ровно.

Под потолком Степан и Григорий монтировали вытяжные каналы. Сверлили отверстия в балках, вставляли жестяные трубы, крепили скобами.

— Осторожно! — крикнул я снизу. — Балка старая, может треснуть!

— Понял, ваше благородие!

В пятой палате не покладая рук работал Егор с усиленной бригадой. Теперь их девять человек, шесть своих плюс трое из второй палаты. Дело пошло быстрее.

К полуночи в первой палате установили все воздуховоды. Осталось смонтировать вытяжные каналы и проверить герметичность.

Я подошел к Семену. Столяр сидел на полу, опершись спиной о стену, жевал черный хлеб.

— Семен, как себя чувствуешь?

— Устал, ваше благородие. Но терпимо.

— Держись, браток. Еще день с небольшим, и все закончим.

— Слушаюсь.

Около двух часов ночи ко мне подошел Струве. Немец выглядел озабоченным, но в глазах читалось возбуждение.

— Александр Дмитриевич, можно на минуту?

Мы вышли в коридор.

— Что случилось, Карл Иванович?

— Да вот… приготовил я ту самую кислородную воду, о которой вы говорили.

Я насторожился. Перекись водорода!

— И как?

— Получилась, — Струве достал из кармана небольшую склянку с прозрачной жидкостью. — Концентрация слабая, процента три, как вы советовали. Испытал на себе, капнул на царапину. Пенится, шипит, но не жжет, не болит.

— Отлично! Значит, работает.

— Хочу попробовать на больном. Есть один солдат, рана загноилась, спиртом обрабатывать больно. Если кислородная вода поможет…

— Попробуйте, Карл Иванович. Только осторожно. И записывайте все наблюдения.

— Разумеется.

Струве ушел. Я вернулся в первую палату.

Работа продолжалась. Степан под потолком крепил последний вытяжной канал. Григорий внизу подавал инструмент.

— Есть! — крикнул Степан. — Последний встал!

Первая палата почти готова. Оставалось проверить систему, загерметизировать стыки.

Я спустился в третью палату, ту самую экспериментальную, где система частично сохранилась. Струве там проверял больных.

— Карл Иванович, как дела с кислородной водой?

Немец поднял голову от койки:

— Александр Дмитриевич, это чудо! Солдат Васильев, у него рана на ноге гноилась. Я промыл кислородной водой, она пенится, выделяет пузырьки. Васильев говорит, что щиплет слегка, но терпимо. Гораздо легче, чем спирт.

— А эффект?

— Пока рано говорить. Но на глаз рана стала чище. Гной вышел с пеной. Завтра повторю обработку, посмотрим, что будет.

Я кивнул. Перекись работала. Еще одно доказательство, что знания из будущего могли спасать жизни даже в XIX веке.

Вернулся в первую палату. Подошел Егор:

— Ваше благородие, смена заканчивается. Скоро шесть утра, дневные придут.

Действительно, в окнах забрезжил рассвет. Ночь пролетела незаметно.

— Хорошо, Егор. Отдыхай. Отличная работа.

Дневная смена заступила под командованием Морозова. Я остался с ними, спать некогда.

К полудню второго дня картина выглядела следующим образом.

Первая палата: система смонтирована, оставалось проверить и загерметизировать стыки. Вторая, третья и четвертая палаты готовы полностью, система работала. В пятой палате воздуховоды смонтированы, шла установка вытяжных каналов.

Мы на полпути. Времени осталось полтора дня.

Подошел Морозов:

— Ваше благородие, первую можно испытывать. Печку затопить, проверить тягу.

— Давай.

Иван загрузил печь дровами, разжег. Пламя разгорелось, по помещению начало распространяться тепло.

Морозов открыл заслонку на воздуховоде. Я приложил руку к дальнему концу, почувствовал теплый поток.

— Идет! — сказал я удовлетворенно.

Степан поднес клочок пакли к вытяжному отверстию. Пакля отклонилась, тяга была!

— Работает! — крикнул он сверху.

Система заработала. Первая палата готова.

Я хлопнул Морозова по плечу:

— Василий Кузьмич, отличная работа. Первая готова, остальные на подходе. Успеваем.

Фельдфебель усмехнулся:

— Ваше благородие, это вы молодец. Придумали, организовали. Мы только ваши приказы исполняли.

Обед прошел в приподнятом настроении. Первая палата готова, четыре остальные почти готовы. План почти выполнен.

После обеда я пошел в пятую палату. Там Егор с бригадой монтировал последние вытяжные каналы.

— Егор, сколько осталось?

— Часа три, ваше благородие. К вечеру закончим.

— Отлично!

Вечер второго дня. Все пять палат готовы. Системы смонтированы, проверены, работали.

Я обошел каждую палату, проверил лично. Включил печи, проверил тягу в воздуховодах, приложил руку к вытяжным отверстиям.

Все работало. Теплый воздух шел по воздуховодам, распределялся по углам. Затхлый поднимался к потолку, уходил через вытяжку.

Система функционировала!

Работники собрались во дворе. Усталые, измученные, но довольные. Дело сделано.

Я вышел к ним:

— Братцы! Работа завершена раньше срока! Все пять палат готовы! Полковник Энгельгардт может приезжать когда угодно, мы готовы принять инспекцию!

Раздались радостные крики. Кто-то захлопал в ладоши.

— За вашу работу, за ваше старание, низкий поклон! — продолжил я. — Без вас ничего бы не получилось. Морозов, Егор, Семен, Иван, вы показали себя настоящими мастерами. И все остальные тоже!

Морозов шагнул вперед:

— Ваше благородие, это вы все организовали. Придумали, руководили. Мы только молотками стучали.

— Вместе, Василий Кузьмич. Вместе мы сделали это дело.

Вечером я один обошел все палаты. При свете свечи проверил каждое соединение, каждый стык.

Все выполнено качественно, на совесть.

Я вернулся в свою комнату, упал на кровать не раздеваясь.

Заснул мгновенно, как убитый.

Проснулся я от солнечного луча, пробивающегося сквозь неплотно задернутые занавески. Открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь сообразить, где нахожусь и который час.

Палата. Моя палата в госпитальном флигеле. Узкая железная кровать, деревянный стол у окна, стул, умывальник на треножнике. Скромно, но привычно. Рядом пустые койки. Только дальше лежал больной.

Повернул голову, на столе лежали чертежи, аккуратно сложенные. Рядом стояла свеча, оплывшая почти до основания. Значит, работал вчера допоздна.

Нет, не вчера. Позавчера. Или еще раньше. Вчера я вообще не работал, спал как убитый после трех суток круглосуточной работы.

Сел на кровати, поморщился. Все тело ломило. Мышцы, непривычные к физическому труду, напомнили о себе. Спина ныла, плечи болели, руки… я поднял их, осмотрел.

Ладони покрыты свежими мозолями. На правой особенно крупная, от рубанка. На левой несколько помельче, от молотка. Царапины, ссадины, черные полосы въевшейся грязи под ногтями, которую не удалось отмыть даже мылом.

Руки инженера-капитана, работавшего наравне с плотниками.

Я усмехнулся. Дмитрий Коротков, кандидат технических наук, доцент кафедры машиностроения, давно уже не имел таких мозолей. В XXI веке я работал с компьютером, чертежными программами, изредка с электроинструментом в лаборатории. Здесь же пришлось вспомнить, что такое настоящая физическая работа.

И, как ни странно, это приносило удовлетворение. Когда видишь результат своих рук, воздуховоды, смонтированные под потолком, систему, которая работает, спасает жизни, мозоли не кажутся такой уж большой платой.

Встал, подошел к умывальнику. Плеснул в лицо холодной водой из кувшина. Тело встрепенулось, сон окончательно отступил. Посмотрел на себя в маленькое зеркальце, висевшее над умывальником.

Лицо усталое, но удовлетворенное. Щетина, ведь я не брился два дня. Глаза с красными прожилками, но взгляд ясный. Под глазами темные круги, но это пройдет.

Побрился, используя холодную воду и старую бритву. Движения автоматические, тело Александра Воронцова помнило этот ритуал. Умылся тщательно, причесался, привел себя в порядок.

Достал из шкафа чистый мундир. Вчерашний, с рубахой, висел на спинке стула, помятый, запыленный, с пятнами от работы.

Оделся, застегнул пуговицы, поправил воротник. Посмотрел на себя в зеркало еще раз. Теперь я выглядел как положено офицеру-дворянину. Только руки выдавали, но их не спрячешь, да и незачем.

Глянул в окно. Солнце стояло уже высоко, значит, около девяти утра. Проспал прилично, но после трех бессонных ночей это простительно.

Желудок напомнил о себе голодным урчанием. Завтрак. Нужно позавтракать, а потом обойти все палаты, проверить системы перед завтрашней инспекцией.

Вышел из комнаты, направился в офицерскую столовую. По дороге встретил санитара, тащившего ведра с водой.

— Здравия желаю, ваше благородие! — санитар поставил ведра, вытянулся.

— Здравствуй, служивый. Как дела в палатах?

— Да все спокойно, ваше благородие. Больные не жалуются, воздух свежий. Говорят, дышать стало легче.

Хорошие новости. Значит, системы работали исправно.

В столовой застал нескольких младших лекарей, завтракающих кашей и чаем. Они поздоровались, я ответил, сел за свободный стол. Дежурный денщик принес тарелку с горячей гречневой кашей, ломоть черного хлеба, стакан чая.

Ел молча, слушая разговоры за соседним столом. Лекари обсуждали вчерашнего больного, которому ампутировали ногу. Операция прошла успешно, но прогноз неясен, все зависит от того, начнется ли заражение.

Допил чай, поднялся. Нужно идти осматривать палаты.

Коридор госпиталя встретил привычным утренним затишьем. Где-то вдали слышались приглушенные голоса санитаров, скрип половиц под чьими-то шагами, изредка стон из палат. Запах карболки смешивался с запахом свежего хлеба, в кухне пекли булки для больных.

Я шел по длинному коридору, мысленно проверяя список дел. Первая палата, надо осмотреть все воздуховоды, проверить герметичность стыков. Вторая и четвертая, там надо убедиться, что восстановленные участки держатся надежно. Третья, она и так в порядке, но все равно проверить. Пятая, самая свежая, там особенно внимательно…

— Александр Дмитриевич?

Я остановился, услышав знакомый голос. Обернулся.

Глава 19

Обвинения

В десяти шагах от меня стояла Елизавета Андреевна. Она несла поднос с медикаментами, несколько склянок, бинты, небольшая чашка с какой-то мазью. Одета в простое темное платье, поверх белый передник сестры милосердия. Волосы убраны под чепец, но несколько светлых прядей выбились, обрамляя лицо.

Лицо усталое. Под глазами тени, губы бледные, но взгляд внимательный, изучающий.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд молча. Я вспомнил нашу последнюю встречу, ее холодный тон, ледяной взгляд, слова о том, что она ошиблась во мне. Тогда я чувствовал себя виноватым, пристыженным. Теперь же…

— Елизавета Андреевна, — произнес я, кивнув в знак приветствия. — Доброе утро.

Она медленно приблизилась. Остановилась в двух шагах, поставила поднос на подоконник. Посмотрела на меня пристально, изучающе.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич, — голос ее звучал тихо, без прежней холодности, но и без особой теплоты. Нейтрально. — Вы… хорошо выглядите. Отдохнули?

— Выспался, — ответил я. — Впервые за несколько дней.

Пауза. Елизавета перевела взгляд на мои руки. Я не носил перчаток, зачем, если все равно предстоит осматривать палаты, лазить под потолок?

Ее глаза расширились, увидев ссадины, царапины и мозоли.

— Ваши руки… — она шагнула ближе, протянула руку, но остановилась, не коснувшись. — Александр Дмитриевич, что с вашими руками?

Я посмотрел на свои ладони. Мозоли, царапины, въевшаяся грязь.

— Работал, — просто ответил я. — Вместе с плотниками и жестянщиками. Делали воздуховоды.

— Вы… сами? — в ее голосе прозвучало удивление. — Но вы же офицер…

— А что в том предосудительного? — я пожал плечами. — Дело есть дело, чины здесь ни при чем. Нужно восстановить систему за четыре дня, значит, работают все, кто может держать молоток.

Елизавета молчала, глядя на меня. В ее взгляде читалось что-то новое, не холод, не отчуждение. Что-то другое. Уважение? Удивление?

— Не ожидала, — наконец произнесла она тихо. — Обыкновенно господа офицеры только приказывают. Сами же в стороне держатся.

— Я не обыкновенный, — усмехнулся я. — И привык отвечать за свои слова делом. Иначе какой смысл требовать от других?

Пауза затянулась. Мы стояли в коридоре, и я вдруг остро ощутил ее присутствие. Запах лаванды от ее платья. Усталость в глазах, значит, дежурила всю ночь. Легкую дрожь в руках, когда она поправила выбившуюся прядь волос.

— Александр Дмитриевич, — заговорила она, понизив голос, — простите меня за ту холодность. После той встречи. Я слишком поспешно осудила вас.

Я не ожидал этого. Готовился к новым упрекам, к холодной вежливости, но не к извинениям.

— Вы имели право осудить, — серьезно ответил я. — Я действительно повел себя безответственно тогда. Проспал встречу со статс-секретарем по глупости.

— Мещерский рассказал мне, — Елизавета опустила взгляд. — О том французском кафе.

Вот оно. Значит, это Мещерский не смог удержать язык за зубами. Впрочем, в офицерской среде такие истории распространяются быстро. Если бы не он, так кто-то другой бы поведал.

Я ждал обвинений, упреков. Готовился держать оборону. Но Елизавета подняла глаза и продолжила мягче, чем я ожидал:

— Но он также рассказал, что после той ночи вы работали три дня подряд. Что отказались от всех прогулок, от отдыха. Что стояли под потолком в ночную смену, рискуя упасть.

Значит, Мещерский рассказал и это. Хороший друг, в конце концов.

— Искупал вину делом, — просто сказал я. — Иначе не умею.

Елизавета улыбнулась, впервые за все время нашего разговора. Легкая, чуть грустная улыбка.

— Вы странный человек, капитан. Сначала ведете себя как легкомысленный повеса, потом работаете как каторжный. Кто вы на самом деле?

Вопрос прозвучал без насмешки, с искренним любопытством.

Кто я на самом деле? Человек из другого времени, заброшенный в чужое тело, пытающийся изменить историю? Инженер, который знает то, чего еще не открыли? Или просто офицер, делающий свое дело?

— Я тот, кто пытается принести пользу, — ответил я после паузы. — Как получается, судить не мне.

Она посмотрела на меня пристально, словно пытаясь разгадать загадку.

— Знаете, Александр Дмитриевич, — произнесла она задумчиво, — иногда мне кажется, что вы… не отсюда. Не из этого мира. Словно из другого времени, где все разумнее устроено. Где люди думают не о чинах и интригах, а о том, как помочь другим.

Я замер. Неужели она догадывается? Неужели что-то в моем поведении, в словах, в знаниях выдает?

Но Елизавета продолжила с грустной улыбкой:

— Из будущего, где врачи лечат, а не калечат. Где люди не умирают от того, что можно предотвратить простой чистотой и свежим воздухом.

Она шутила. Просто метафора, не более. Но в шутке есть правда, я действительно из будущего, пусть она об этом и не догадывалась.

— Хотел бы я жить в таком времени, — осторожно сказал я. — А пока приходится делать что можем, здесь и сейчас.

— И вы делаете, — Елизавета шагнула ближе. — Струве рассказывал мне о новом методе. О кислородной воде для обработки ран.

— Гидрогениум пероксидатум, — кивнул я. — Как там получается?

— Я помогала ему вчера. Обрабатывали рану солдата Васильева. Александр Дмитриевич, это поразительно! Средство пенится, выделяет пузырьки, выводит гной. И при этом не жжет, как спирт. Больной говорит, что терпимо.

— А результат?

— Рана стала заметно чище за сутки. Краснота спадает, гноетечение уменьшилось. Струве в восторге, говорит, что это может спасти сотни жизней.

Хорошие новости. Перекись водорода работала в XIX веке так же хорошо, как и в XXI.

— Откуда вы знаете о таких вещах? — Елизавета смотрела на меня с нескрываемым любопытством. — Струве врач, ему положено знать химию. Но вы инженер. Откуда у вас медицинские познания?

Вопрос опасный. Нужно отвечать осторожно.

— Читал много, — пожал я плечами. — В академической библиотеке попадались разные труды. Французские, немецкие. Химия, физика, медицина, все связано между собой. Если понимаешь принципы, можешь применять знания в разных областях.

— Но вы не просто читали, — настаивала она. — Вы предложили конкретный метод. С точной концентрацией, с пониманием того, как это работает. Словно уже видели это своими глазами.

Она подошла слишком близко к истине. Нужно отвлечь ее.

— Елизавета Андреевна, — серьезно сказал я, — я просто пытаюсь помочь. Использую то, что знаю. Откуда эти знания, не так важно. Важно, что они спасают жизни.

Она замолчала, обдумывая мои слова. Потом медленно кивнула:

— Вы правы. Главное результат. А вы действительно делаете важное дело.

Наши взгляды встретились. В ее глазах читалось что-то новое, не просто уважение. Что-то более личное, интимное.

Я почувствовал, как сердце забилось чаще. Елизавета стояла так близко, что я различал золотистые крапинки в ее серо-голубых глазах. Запах лаванды от ее волос. Легкий румянец на щеках.

— Александр Дмитриевич…

— Господин капитан!

Резкий голос раздался сзади. Мы оба вздрогнули, отпрянули друг от друга.

В конце коридора стоял запыхавшийся санитар.

— Господин капитан! Вас срочно вызывают! Из штаба приехали! Требуют немедленно явиться!

Сердце екнуло. Из штаба? Что случилось?

— Кто приехал? — спросил я, делая шаг к санитару.

— Не знаю, ваше благородие! Двое господ в мундирах. Один полковник Энгельгардт. Другой не представился. Велели срочно разыскать вас и доставить в штаб!

Энгельгардт и кто-то еще. Это не может быть хорошим знаком.

Я обернулся к Елизавете. Она смотрела на меня с тревогой.

— Александр Дмитриевич, — тихо сказала она, — будьте осторожны. Клейнмихель ведет против вас интригу. Я слышала разговоры. Он написал донос в Медицинский департамент.

Значит, удар идет оттуда. Департамент прислал проверяющего.

— Не волнуйтесь, — спокойно ответил я. — С фактами не поспоришь. Система работает, это главное.

— Но с такими людьми факты не всегда помогают, — Елизавета шагнула ближе, ее рука коснулась моей. Легкое прикосновение, но я почувствовал тепло ее пальцев. — Они могут извратить все, представить в ложном свете…

— Пусть попробуют, — твердо сказал я. — Я готов отвечать за свою работу. Каждую доску, каждый воздуховод, каждую жизнь, которую удалось спасти.

Наши пальцы переплелись на мгновение. Краткое, но значимое прикосновение.

— Тогда идите, — Елизавета отпустила мою руку. — И возвращайтесь. У нас еще много работы впереди.

Я кивнул, развернулся и пошел к выходу быстрым шагом. Санитар бежал впереди, показывая дорогу.

Обернулся на пороге. Елизавета стояла в коридоре, глядя мне вслед. В ее взгляде читалась тревога, но и что-то еще. Вера? Надежда?

Я вышел во двор госпиталя. У ворот стояла закрытая коляска с военным кучером на козлах. Рядом ординарец в мундире, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу.

— Капитан Воронцов? — окликнул он меня. — Прошу садиться. Полковник Энгельгардт ждет в штабе.

Я забрался в коляску. Ординарец захлопнул дверцу, вскочил на козлы рядом с кучером. Коляска тронулась.

По дороге я размышлял о предстоящем разговоре. Энгельгардт и представитель Медицинского департамента. Возможно, и Клейнмихель будет, чтобы лично насладиться моим разгромом.

Вскоре коляска остановилась у массивного каменного здания военного штаба. Я вышел, поправил мундир, выпрямил спину.

Начало время показать, что инженер-капитан Воронцов умеет не только работать руками, но и защищать свое дело.

Ординарец повел меня внутрь, по длинным коридорам, мимо кабинетов, откуда доносился скрип перьев и голоса чиновников.

Остановились перед массивной дверью из темного дуба. Ординарец постучал.

— Войдите! — раздался голос Энгельгардта.

Я толкнул дверь и вошел.

Большой кабинет для совещаний. Длинный стол. За столом сидели трое.

Энгельгардт в центре, лицо непроницаемое.

Справа незнакомый статский советник в безукоризненном сюртуке, с холодным, надменным лицом.

Слева Клейнмихель, с торжествующей улыбкой на губах.

Я вошел, отдал честь, встал навытяжку.

— Капитан Воронцов явился по приказанию!

Статский советник оглядел меня с ног до головы холодным взглядом.

— Капитан Воронцов, — произнес он ледяным тоном. — Присаживайтесь. Нам с вами нужно серьезно побеседовать.

Я сел, не выказывая волнения.

Началось.

Статский советник откинулся в кресле, сложил руки на столе. Пальцы длинные, ухоженные, с массивным золотым перстнем на безымянном. Лицо холодное, надменное, типичный петербургский чиновник, привыкший смотреть на провинциалов сверху вниз.

— Капитан Воронцов, — начал он размеренно, — позвольте представиться. Статский советник Павел Александрович Пален, представитель Медицинского департамента при Военном министерстве. Прибыл по жалобе полковника Клейнмихеля для расследования обстоятельств, касающихся ваших экспериментов в Севастопольском военном госпитале.

Я кивнул, не произнося ни слова. Пусть говорит. Чем больше он будет говорить, тем больше я узнаю, что именно им известно.

— Согласно донесению полковника Клейнмихеля, — Пален раскрыл папку с документами, — вы самовольно, без санкции Медицинского департамента, внедрили в госпитале некую систему вентиляции. Подтверждаете?

— Не совсем так, ваше превосходительство, — спокойно ответил я. — Система внедрялась с разрешения главного лекаря госпиталя Беляева и под личным наблюдением полковника Энгельгардта, который присутствует здесь.

Энгельгардт едва заметно кивнул, но не изменил выражение лица.

— Беляев не имел права разрешать подобные эксперименты! — не выдержал Клейнмихель, ударив ладонью по столу. — Любые изменения в медицинской практике требуют согласования с департаментом!

Я повернулся к нему, посмотрел прямо в глаза:

— Простите, полковник, но речь не идет об изменении медицинской практики. Мы говорим об инженерном усовершенствовании здания. Вентиляция, отопление, водоснабжение это компетенция военно-инженерного ведомства, а не медицинского департамента.

Пален слегка прищурился. Аргумент оказался неожиданным.

— Тем не менее, капитан, ваши действия повлияли на условия содержания больных. А это уже медицинская сфера.

— Повлияли положительно, — возразил я. — Могу предоставить факты и наблюдения.

— К фактам мы еще вернемся, — отмахнулся Пален. — А сейчас второй вопрос. Откуда вы почерпнули идеи для этой системы? Полковник Клейнмихель утверждает, что вы использовали иностранные источники. Возможно, французские или немецкие?

Вот оно. Обвинение в использовании заграничных идей, в николаевской России это почти что обвинение в вольнодумстве.

— Я изучал труды по инженерному делу в Николаевской академии, ваше превосходительство, — ответил я невозмутимо. — Принципы движения воздуха, теплопередачи — это физика. Законы физики одинаковы во всех странах. Или вы полагаете, что в России воздух движется иначе, чем во Франции?

Клейнмихель покраснел от негодования:

— Капитан, не смейте дерзить! Кроме того, ваш главный помощник доктор Струве, немец! Он наверняка подсказывал вам заграничные методы!

Я развернулся к нему полностью, держась абсолютно спокойно:

— Доктор Карл Иванович Струве подданный Российской империи, штаб-лекарь Севастопольского военного госпиталя, служащий с безупречной репутацией. Его национальность не имеет никакого отношения к делу. Или вы предлагаете, полковник, увольнять всех врачей немецкого происхождения из армии?

— Я предлагаю, — прошипел Клейнмихель, вскакивая, — не позволять всяким выскочкам…

— Полковник Клейнмихель, — резко оборвал его Энгельгардт, впервые подавая голос. — Вы здесь в качестве свидетеля, а не обвинителя. Прошу сесть и не мешать беседе.

Клейнмихель сел, но взгляд его метал молнии.

Энгельгардт повернулся к Палену:

— Кстати, господин Пален, если следовать логике полковника Клейнмихеля, нам придется закрыть добрую половину военных госпиталей. Немецких врачей в нашей армии служит немало, и многие из них прекрасные специалисты.

Пален поморщился, замечание било точно в цель. Но он продолжил:

— Хорошо, оставим вопрос об источниках. Перейдем к финансовой стороне. Согласно документам, на ваши эксперименты потрачено значительное количество материалов. Доски, жесть, гвозди… На какую сумму, капитан?

— Первоначальный эксперимент в третьей палате обошелся в десять рублей казенных средств, — ответил я. — Последующее восстановление системы во всех палатах финансировалось частично из казны, это тридцать пять рублей, частично из частных пожертвований офицерского корпуса — сорок рублей.

— Частных пожертвований! — воскликнул Клейнмихель торжествующе. — В казенное учреждение! Это прямое нарушение…

— … разрешенное согласно циркуляру Военного министерства от седьмого июня 1854 года, — спокойно перебил я, — о благотворительных вложениях в военно-медицинские учреждения для улучшения быта нижних чинов. Могу предоставить копию циркуляра, если желаете, ваше превосходительство.

Уже давно, предчувствуя возможные неприятности, я изучил нынешнее законодательство и попросил Струве достать этот документ. Хорошо, что не поленился.

Лицо Палена вытянулось. Он явно знал этот документ.

— Действительно… циркуляр существует, — произнес он нехотя. — Хотя в нем речь идет скорее о помощи семьям погибших…

— В нем речь идет об улучшении быта, ваше превосходительство, — мягко, но твердо поправил я. — Цитирую: «на улучшение быта товарищей и облегчение участи нижних чинов». Свежий воздух в палате, это ли не улучшение быта?

Пален и Клейнмихель переглянулись. Я видел, как в глазах Клейнмихеля мелькнула досада, он явно не ожидал, что я окажусь настолько подготовленным.

— Хорошо, — Пален слегка наклонился вперед. — Допустим, с формальной стороной все в порядке. Но главное безопасность больных. Ваша система создает движение воздуха, сквозняки. Это может привести к переохлаждению, осложнениям, даже смертям. Что вы можете сказать на это?

Я достал из кармана сложенный вчетверо лист, отчет Струве, который немец уже давно подготовил по моей просьбе. Развернул, положил на стол перед Паленом.

— Могу предоставить факты, ваше превосходительство. Точную, задокументированную, заверенную подписями главного лекаря и дежурных врачей.

Пален взял лист, начал читать. Я продолжал, глядя ему прямо в глаза:

— В третьей палате, где система работала непрерывно с пятнадцатого марта по седьмое апреля, смертность составила ноль процентов. Тридцать больных, ни одного летального исхода. В остальных четырех палатах за тот же период — пятнадцать процентов смертности. Из ста двадцати больных скончались восемнадцать.

— Случайность! — выкрикнул Клейнмихель. — Просто стечение обстоятельств, невиданная удача!

Я не обратил на него внимания, продолжая смотреть на Палена:

— После разбора системы по распоряжению главного лекаря Беляева, испугавшегося доноса полковника Клейнмихеля, в первых числах апреля в госпитале началась вспышка госпитальной лихорадки. За трое суток, с восьмого по одиннадцатое апреля, умерли одиннадцать человек от заражения крови. Все одиннадцать в палатах, где система убрана. В третьей палате, где систему не убирали, нет ни одного случая заражения.

Пален поднял глаза от документа. В них читалась растерянность.

— Одиннадцать человек…

— Одиннадцать жизней, ваше превосходительство, — спокойно, но с нажимом произнес я. — Одиннадцать солдат, которые пережили войну, пережили ранения, но умерли от затхлого воздуха в госпитале. После того, как систему, которая их защищала, убрали по приказу чиновников.

Повисла тишина тяжелая и гнетущая.

Я сделал паузу, давая словам осесть, затем продолжил жестче:

— Позвольте задать вопрос, ваше превосходительство. Медицинский департамент отвечает за здоровье и жизни солдат и офицеров российской армии. Верно?

— Разумеется, — настороженно ответил Пален.

— Тогда объясните, пожалуйста, — я наклонился вперед, — почему департамент возражает против мер, которые доказанно снижают смертность? Одиннадцать человек погибли после уборки системы. Кто несет за это ответственность? Я, который создал систему? Или те, кто приказал ее убрать?

Удар попал точно в цель. Пален побледнел, губы его дрогнули.

Клейнмихель вскочил, опрокинув стул:

— Вы смеете обвинять департамент⁈ Вы смеете…

— Я не обвиняю, — холодно оборвал я его. — Я задаю вопрос. Если система спасает жизни, если это подтверждено фактами, цифрами, документами, то почему ее запрещают? По какой причине?

— По той причине, что вы не имели права… — начал Клейнмихель, но Энгельгардт поднял руку, останавливая его.

— Господин Пален, — веско произнес полковник, — резонный вопрос. Я тоже хотел бы услышать ответ. Капитан Воронцов представил документальные свидетельства эффективности своей системы. Одиннадцать смертей после отмены системы, это факт, зафиксированный в госпитальных журналах. Как департамент объясняет свою позицию?

Пален молчал, глядя в документы. Пальцы его нервно постукивали по столу.

Клейнмихель понял, что дело идет плохо. Он выхватил из своей папки несколько листов, бросил на стол перед Паленом:

— Господа, позвольте представить дополнительные свидетельства! Капитан Воронцов не только нарушает медицинские предписания, но и ведет себя неподобающим для офицера образом!

Я напрягся. Что еще он приготовил?

— Какие свидетельства? — спросил Пален, поднимая взгляд.

— На прошлой неделе, — Клейнмихель говорил торжествующе, наслаждаясь моментом, — капитан Воронцов опоздал на важную встречу со статс-секретарем Михайловым, который специально прибыл из Симферополя для ознакомления с проектом! А ночь перед тем провел в сомнительном заведении, французском кабаке «Ля Пэ», в компании женщин легкого поведения!

Пауза. Все смотрели на меня.

Пален прищурился:

— Это правда, капитан?

Момент истины. Можно отпираться, искать оправдания. Но я выбрал другой путь.

— Правда, ваше превосходительство, — ответил я спокойно, не опуская глаз. — Я действительно провел вечер четырнадцатого апреля в кафе «Ля Пэ» в компании товарищей-офицеров. И действительно опоздал на встречу на следующее утро. Это ошибка, и я ее признаю.

— Вот видите! — Клейнмихель чуть не захлебнулся от восторга. — Человек распутный, безответственный! И вы хотите доверять ему жизни солдат⁈

Я медленно повернулся к нему:

— Человек, совершивший ошибку и искупивший ее делом, полковник. После той ночи я трое суток не выходил из госпиталя. Работал по восемнадцать часов в день, наравне с плотниками и жестянщиками, восстанавливая систему вентиляции, которую убрали по вашему доносу. Могу предоставить свидетелей, двадцать восемь человек работали вместе со мной.

Энгельгардт кивнул:

— Подтверждаю. Я был в госпитале позавчера, видел капитана Воронцова собственными глазами. Руки в мозолях, одежда запылена, сам стоял под потолком, собирая воздуховоды вместе с солдатами. Человек, готовый так трудиться за свою идею, заслуживает уважения, а не огульных обвинений.

— Но все же, полковник, — начал Пален, — распутство…

— Какое распутство⁈ — Энгельгардт повысил голос. — Офицер посетил кафе в свободное время, выпил вина, послушал музыку. Где здесь распутство? Или полковник Клейнмихель полагает, что офицерам следует сидеть в казармах и читать молитвенники?

Клейнмихель побагровел, но промолчал.

— Господин Пален, — продолжил Энгельгардт жестко, — генералом Тотлебеном приказано лично наблюдать за проектом капитана Воронцова. Генерал считает, что подобные нововведения могут быть полезны всей армии. Неужели вы хотите оспорить приказ героя обороны Севастополя?

Имя Тотлебена прозвучало как удар колокола. В николаевской России имена героев значили больше, чем циркуляры департаментов.

Пален заколебался. Я увидел это по его лицу — нерешительность, сомнение.

Нужно добить. Сейчас или никогда.

— Господа, — спокойно произнес я, — предлагаю простое решение этой ситуации. Завтра, в десять часов утра, полковник Энгельгардт проводит официальную инспекцию госпиталя. Приезжайте. Осмотрите все пять палат. Поговорите с больными. Изучите факты. Проверьте каждую цифру в моем отчете.

Я сделал паузу, потом добавил:

— Если найдете хоть одно доказательство вреда от моей системы, если обнаружите хоть одного больного, которому стало хуже из-за вентиляции, я лично напишу рапорт с просьбой, чтобы ее убрали.

Пален смотрел на меня, обдумывая предложение.

— А если не найдем? — медленно спросил он.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Тогда прошу департамент не мешать спасать людей.

Тишина затянулась. Слышно было, как тикают часы на стене.

Наконец Пален кивнул:

— Хорошо, капитан. Предложение разумное. Завтра в десять часов утра я буду в госпитале. И если все окажется так, как вы говорите…

Он не договорил, но смысл был ясен.

Энгельгардт поднялся:

— На этом совещание окончено. Капитан Воронцов, можете быть свободны. До завтра.

Я встал, отдал честь, направился к двери.

У самого порога обернулся. Клейнмихель сидел, стиснув зубы, с лицом, перекошенным от злобы. Пален листал мой отчет, хмурясь. Энгельгардт смотрел на меня с едва заметной усмешкой, он понимал, что я только что выиграл важный раунд.

Вышел в коридор, закрыл за собой дверь.

Я чувствовал удовлетворение. Выдержал. Не дрогнул. Отбил все удары.

Я зашагал по коридору к выходу. Нужно возвращаться в госпиталь, готовиться к завтрашней инспекции.

Битва еще не выиграна. Но первую схватку я провел успешно.

Глава 20

Проверка

На следующее утро я проснулся рано, еще до побудки, хотя спать лег далеко за полночь, слишком много мыслей теснилось в голове после вчерашней баталии у Энгельгардта.

Серый рассветный свет пробивался сквозь узкое окошко моей каморки, расположенной в служебном крыле госпиталя, и падал на побеленную известью стену, отчего та казалась еще более унылой. Я переселился сюда на время ремонта палат во время установки вентиляции, да так и остался.

Поднялся, умылся студеной водой из медного кувшина, отличное средство прогнать остатки дремоты. Надел свежую полотняную рубаху, застегнул китель инженерных войск с его медными пуговицами, на каждой из которых красовалось изображение скрещенных топоров и якоря.

Погладил рукой темно-зеленое сукно, мундир сидел безукоризненно, словно влитой, хотя и потерся уже на локтях от долгой носки. Сапоги начистил до блеска еще с вечера, сегодня предстояло важнейшее испытание, и я желал выглядеть не просителем, но офицером, знающим себе цену.

Комиссия должна прибыть к семи часам утра. Время выбрано не случайно, Пален, как истинный служака николаевской выучки, полагал, что ранний час застанет противника врасплох, неготовым. Однако я не дал себе такой роскоши, как быть застигнутым врасплох.

Спустился в подвальные помещения еще затемно. Дежурный кочегар, бородатый солдат-ветеран с изуродованной гангреной правой кистью (трех пальцев не хватало), доложил, что печи топятся исправно, дрова подготовлены на целые сутки вперед, тяга в дымоходах отличная.

Я лично проверил каждую из четырех печей, установленных в подвале. Чугунные дверцы раскалены докрасна, жар бьет в лицо, когда открываешь заслонку. Дрова березовые, сухие, горят ровно, без копоти.

Вентиляционные трубы, а их насчитывалось более сорока, каждая диаметром вершка четыре, сколоченные из досок и обитые изнутри жестью, тянулись от печей под потолком подвала, уходя затем вверх, в палаты. Я прислушался.

Ровный шум движущегося воздуха, никаких посторонних стуков и скрежета. Система действовала безотказно.

Это давало уверенность, но не позволяло расслабиться, знал я нрав Палена и Клейнмихеля, эти господа способны придраться и к пылинке.

Поднявшись обратно наверх, я обошел палаты. Больные еще спали, лишь дежурный младший лекарь Зотов, рыжеватый, с веснушками на переносице, сидел за столиком у входа в первую палату и записывал что-то в толстую амбарную книгу. Заметив меня, вскочил, отдал честь.

— Ваше благородие, все в порядке. Температура в палатах держится на уровне пятнадцати градусов по Реомюру, больные спят спокойно, жалоб на духоту не поступало. Доктор Струве велел передать, что он будет здесь к половине седьмого.

Я кивнул ему и прошел дальше. В самом деле, воздух в помещениях заметно отличался от того тяжелого, пропитанного миазмами смрада, что стоял здесь еще месяц назад.

Теперь пахло лишь карболкой, которой обрабатывали полы, да легким запахом древесного дыма от топившихся в подвале печей. Можно дышать полной грудью, не опасаясь, что в легкие попадет какая-нибудь гнилостная зараза.

Вернулся к парадному подъезду ровно без четверти семь. Энгельгардт уже ожидал там, опираясь на неизменную трость с набалдашником в виде львиной головы.

Одет полковник парадно, черный сюртук, белоснежный воротничок, орден Святого Владимира четвертой степени на шее. Седые бакенбарды его аккуратно подстрижены, взгляд из-под густых бровей спокоен и внимателен.

Рядом с ним стоял доктор Струве в своем неизменном черном докторском сюртуке, с тонкими немецкими усиками и внимательными серыми глазами за круглыми очками. Беляев чувствовал себя неважно и обещал присоединиться позднее.

— Готовы, Александр Дмитриевич? — спросил Энгельгардт негромко.

— Готов, ваше превосходительство, — отозвался я так же тихо.

Он одобрительно кивнул и похлопал меня по плечу.

— Держитесь достойно, но без заносчивости. Паки и паки повторю: Пален и Клейнмихель ищут повода придраться. Не давайте им такого повода. Отвечайте четко, по существу, без лишних слов. Цифры должны быть точны до последнего гроша и последнего пуда.

— Помню, ваше превосходительство.

Струве добавил вполголоса:

— Александр Дмитриевич, я подготовил все журналы наблюдений за последние шесть недель. Температура в палатах, число заболевших, смертность, все задокументировано. Цифры на нашей стороне.

В эту минуту у ворот показалась карета, черная, добротная, запряженная парой гнедых. Следом еще одна, попроще.

Из первой степенно выбрался Пален. Высокий, с прямой спиной и суровым, немного надменным лицом, он окинул взглядом фасад госпиталя так, словно видел перед собой не лечебное заведение, а крепость неприятеля, которую предстоит взять приступом.

Лицо его было цвета старого пергамента, с седыми бакенбардами и тщательно выбритым подбородком. Мундир статского советника сидел безукоризненно, орденские звезды поблескивали на груди.

За ним вылез Клейнмихель, человек совсем иного склада. Приземистый, грузный, с массивной челюстью и маленькими глазками, почти утопающими в складках полного лица.

Генеральский мундир туго обтягивал тучное тело, придавая фигуре некоторую комичность. Но смеяться над ним не хотелось, в этих глазках читалось нечто злобное и мстительное.

Из второй кареты высыпали младшие чиновники и инженеры, человека четыре, не более. Все в вицмундирах соответствующих ведомств, все с портфелями и папками под мышкой. Один из них нес деревянный ящичек с измерительными приборами.

Струве сделал шаг вперед.

— Милости просим, господа. Госпиталь готов к вашему визиту.

Пален чуть склонил голову, этот жест трудно назвать поклоном, скорее снисходительным кивком.

— Благодарю. Надеемся, что время наше не окажется потраченным впустую.

Взгляд его скользнул по мне, холодный, оценивающий, безо всякого дружелюбия.

— Посмотрим, посмотрим, что вы там понастроили, — буркнул Клейнмихель, вытирая платком вспотевший лоб, хотя утро стояло прохладное, почти холодное.

Я промолчал, не находя нужным отвечать на столь двусмысленное замечание. Энгельгардт бросил на меня быстрый одобряющий взгляд, верно, сдержанность моя понравилась ему.

— Прошу следовать за мной, господа, — произнес он вслух. — Начнем осмотр с подвальных помещений, где размещено отопительное оборудование и откуда начинается система воздуховодов.

Процессия двинулась внутрь госпиталя. Я шел чуть позади, справа от Энгельгардта, Струве слева. Пален и Клейнмихель двигались рядом, обмениваясь короткими репликами. Младшие чины семенили сзади, шурша бумагами.

Во дворе мы миновали хозяйственные постройки: прачечную, кухню, дровяной склад. Клейнмихель зачем-то заглянул в последний, пересчитал штабеля дров, что-то записал в бумагу.

— Расход топлива весьма солидный, — заметил он с нажимом.

— Зато люди не мерзнут, — спокойно ответил Струве. — И не умирают от воспаления легких.

Спустились по каменной лестнице в подвал. Здесь, в просторном сводчатом помещении, освещенном несколькими десятками сальных свечей в жестяных подсвечниках, размещались четыре большие кирпичные печи. Жар стоял изрядный, кочегары работали полуобнаженные, с засученными рукавами, подбрасывая в топки поленья.

— Система проста, — начал я, указывая на конструкцию. — Горячий воздух от печей поднимается в деревянные короба, обшитые изнутри жестью для защиты от огня. Короба эти тянутся под потолком и разводятся по всем палатам. В каждой палате установлены приточные решетки на высоте трех аршин от пола, через которые теплый воздух поступает внутрь помещения.

Один из младших инженеров, тот самый молодой человек, достал из ящичка термометр и приложил его к одному из воздуховодов.

— Температура воздуха на выходе из печи тридцать градусов по Реомюру, — доложил он.

— А в палатах? — спросил Пален.

— Пятнадцать градусов, ваше превосходительство, — ответил Струве. — Оптимальная температура для выздоровления. Не слишком жарко, не слишком холодно.

Клейнмихель ткнул пальцем в один из воздуховодов:

— А если эта штука загорится? Дерево, жесть… Госпиталь сгорит дотла!

— Затем и обшивка жестью, полковник, — ответил я терпеливо. — Дерево не соприкасается с горячим воздухом напрямую. К тому же, температура в воздуховодах недостаточна для воспламенения. Проверено опытным путем.

— Опытным путем! — фыркнул Клейнмихель. — А если опыт ошибочен?

— Тогда за шесть недель работы системы пожар уже случился бы, — вмешался Энгельгардт с холодком в голосе. — Между тем, как вы видите, все стоит целехонько.

Пален оглядел подвал, заглянул в топку одной из печей, осмотрел кладку кирпичей.

— Работа добротная, — признал он нехотя. — Но расход дров все-таки велик. Сколько поленниц в неделю уходит?

— Двенадцать поленниц березовых дров, ваше превосходительство, — ответил я. — Плюс три пуда угля для поддержания жара в ночное время. В деньгах это составляет три рубля пятьдесят копеек в неделю.

— Три пятьдесят…— Пален нахмурился. — Немалая сумма.

— Зато смертность снизилась на семьдесят процентов, — сказал Струве твердо. — Каждая спасенная жизнь стоит казне гораздо дороже.

Клейнмихель открыл было рот, но Энгельгардт его опередил:

— Господа, предлагаю подняться в палаты. Там вы увидите результаты воочию.

Мы двинулись обратно к лестнице. Поднимаясь, я чувствовал, как напряжение нарастает с каждой ступенькой.

Подвал это лишь механика, техника. А вот палаты это люди, живые доказательства того, что система работает.

Или не работает.

На первом этаже нас уже ожидал Беляев. Лицо его носило следы недавних переживаний, осунувшееся, с глубокими морщинами, прорезавшими лоб и щеки. Одет в черный докторский сюртук, на груди орден Святой Анны третьей степени.

— Господа, — произнес он, кланяясь, — имею честь приветствовать высокую комиссию. Готов провести осмотр палат и предоставить всю необходимую документацию.

Голос его звучал ровно, но я заметил, как дрогнули пальцы, когда он поправлял очки. Беляев нервничал.

Еще бы, ведь именно он принял решение о демонтаже системы, а затем, после вспышки госпитальной лихорадки, вынужден восстанавливать ее. Сейчас от результатов проверки зависела не только моя судьба, но и его карьера.

— Благодарю, Василий Порфирьевич, — кивнул Энгельгардт. — Начнем с первой палаты. Той самой, где две недели назад случилась вспышка лихорадки.

Мы прошли по длинному коридору, выложенному каменными плитами. Стены побелены известкой, под потолком тянулись мои воздуховоды, деревянные короба, уходящие в каждую палату. Беляев шагал впереди, изредка оглядываясь на комиссию.

Дверь первой палаты распахнулась.

Длинное помещение аршин в пятьдесят длиной и аршин в двадцать шириной встретило нас тишиной. Не гнетущей, мертвой тишиной, которая стояла здесь две недели назад, когда люди умирали один за другим, а живой, спокойной тишиной выздоравливающих.

Вдоль стен тянулись два ряда железных коек, по пятнадцать с каждой стороны. Больные лежали спокойно, некоторые читали книги, другие беседовали вполголоса с соседями. Один рядовой, с перевязанной рукой, даже играл в шахматы с ефрейтором.

Воздух в палате чистый. Пахло карболкой и свежевыстиранным бельем, совсем не тот удушливый смрад, что стоял прежде.

У окна, на высоте трех аршин от пола, виднелась приточная решетка. Я подошел, приложил ладонь, струя теплого воздуха мягко обдувала руку. Под потолком, в противоположном углу, находилась вытяжная решетка, через которую затхлый воздух выходил наружу.

Пален обошел палату, разглядывая больных. Один из чиновников комиссии, тот, что помоложе, остановился у койки рядового с забинтованной ногой.

— Как самочувствие, браток? — спросил он.

— Слава богу, ваше высокоблагородие, — ответил солдат, приподнимаясь. — Нога заживает, жару нет. Дышать легче стало, не то что раньше.

— А раньше как?

— Раньше, ваше высокоблагородие, духотища стояла страшная. Задыхались, потели. Говорили, что это нормально, мол, в госпитале всегда так. А потом вот эту штуковину поставили, — он кивнул на приточную решетку, — сразу легче сделалось.

Клейнмихель подошел к другой койке, где лежал ефрейтор с перевязанным плечом.

— А ты что скажешь?

— То же самое, ваше высокородие. Когда решетки убрали, опять душно стало. Товарищи начали болеть, горячка, жар, бред. А когда вернули назад, все прошло.

Пален обернулся к Беляеву:

— Василий Порфирьевич, каковы показатели смертности в этой палате за последние две недели?

Главный лекарь достал из кармана бумаги, развернул листы, пробежал глазами по страницам:

— За две недели после восстановления системы, ни одного летального исхода, ваше превосходительство. Тридцать больных, все на поправку идут. Температура держится в норме, нагноения прекратились.

— А до восстановления?

Беляев помолчал, потом произнес глухо:

— За трое суток, с восьмого по одиннадцатое апреля, в этой палате скончались восемь человек от госпитальной лихорадки. Еще одиннадцать заболели, но удалось спасти после того, как система восстановлена.

Повисла тишина. Цифры говорили сами за себя.

Струве добавил тихо, но внятно:

— Господа, позволю себе пояснить медицинскую сторону. Застойный воздух в палатах способствует распространению миазмов, болезнетворных испарений. Когда воздух постоянно обновляется, миазмы выводятся наружу, не успевая заразить больных. Система капитана Воронцова решает именно эту задачу.

— А температурный режим? — спросил один из инженеров комиссии, доставая термометр. — Проверим.

Он прошел по палате, измеряя температуру в разных углах.

— У входа четырнадцать градусов. В центре пятнадцать. У дальней стены четырнадцать с половиной. Разница незначительная, в пределах одного градуса.

— А раньше? — поинтересовался Пален.

Беляев снова заглянул в бумаги:

— До установки системы разница достигала пяти-шести градусов. У печи жарко, в дальних углах холодно. Больные у печки страдали от жары, в углах мерзли.

Пален кивнул, его помощник что-то записал на бумаге. Лицо его оставалось непроницаемым, но я заметил, как дрогнул уголок губ, признак того, что аргументы действуют.

— Вторая палата, — распорядился он.

Мы перешли в соседнее помещение. Картина та же: спокойные больные, чистый воздух, работающая вентиляция.

Клейнмихель попытался найти изъяны, заглядывал в углы, стучал по воздуховодам, но безуспешно. Все работало исправно.

В третьей палате, той самой, где система не демонтировалась полностью и которая осталась единственным островком здоровья во время вспышки лихорадки, мы задержались дольше. Пален расспрашивал больных, как они перенесли те страшные дни.

— Страшно было, ваше высокоблагородие, — рассказывал унтер-офицер Ковалев, сидя на постели. — Слышали, как в других палатах люди умирают, стонут. А у нас тихо. Доктор Струве приходил, говорил, держитесь, братцы, у вас система работает, вам ничего не грозит. И правда, никто не заболел.

— Вот видите, господа, — не удержался Струве. — Разница очевидна даже для самих больных.

Клейнмихель поморщился, но возразить нечего.

Четвертая и пятая палаты показали те же результаты. Везде чистота, порядок, спокойные лица выздоравливающих. Температура ровная, воздух свежий.

Мы вернулись в коридор. Пален остановился, оглядываясь на палаты.

— Капитан Воронцов, — произнес он наконец, — имею несколько вопросов прикладного характера.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Расход дров вы назвали. А обслуживание системы? Сколько человек требуется?

— Четыре кочегара посменно, ваше превосходительство. Двое днем, двое ночью. Плюс один плотник для текущего ремонта воздуховодов. Всего пять человек.

— Стоимость работ по установке?

— В одной палате десять рублей. На весь госпиталь ушло порядка восемьдесяти пяти рублей серебром. Это включая материалы и оплату труда мастеров.

— Срок службы конструкции?

— При должном уходе не менее десяти лет. Жесть защищает дерево от гниения, регулярная проверка стыков предотвращает разрушение.

Пален кивнул, записывая ответы. Клейнмихель молчал, глядя в окно с кислым выражением лица.

Энгельгардт обратился к Беляеву:

— Василий Порфирьевич, подготовьте, пожалуйста, сводные цифры по госпиталю за последние два месяца. Число поступивших, выздоровевших, умерших. С разделением по палатам и периодам.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Все документы готовы, — главный лекарь достал из-под мышки толстую папку. — Вот книги наблюдений, подписанные мною и доктором Струве. Здесь по дням расписано состояние каждого больного.

Пален взял папку, раскрыл, пробежал глазами несколько страниц. Брови его поползли вверх.

— Смертность до установки системы восемнадцать процентов. После установки всего три процента. После уборки решеток резкий скачок до двадцати шести процентов. После восстановления снова падение до двух процентов. — Он поднял глаза. — Цифры впечатляют.

— Это не просто цифры, ваше превосходительство, — тихо произнес Струве. — Это жизни. Каждый процент это человек, солдат, защитник отечества.

Пален захлопнул папку.

— Господа, полагаю, осмотр можно считать завершенным. Предлагаю вернуться в кабинет главного лекаря для составления протокола проверки.

Мы двинулись обратно по коридору. Я шел позади всех, стараясь сохранять спокойное выражение лица, но внутри ликовал.

Все прошло отлично. Система работает безукоризненно, результаты налицо, даже Пален не смог найти серьезных недостатков.

Победа. Наконец-то.

Вот только Клейнмихель поглядывает недобро, неужели что-то задумал?

Глава 21

Триумф

Мы вернулись в кабинет главного лекаря, ту самую просторную комнату с высокими окнами, выходящими в госпитальный сад.

Пален уселся за стол Беляева, разложил перед собой документы. Клейнмихель устроился сбоку, лицо его оставалось мрачным, словно он проглотил что-то горькое и крайне неприятное. Энгельгардт встал у окна, опираясь на трость. Беляев и Струве расположились у стены. Младшие чиновники разместились за отдельным столиком, готовя бумаги для составления акта.

Я остался стоять посередине комнаты.

Пален долго изучал журналы наблюдений, изредка что-то записывая в бумаги. Стояла гнетущая тишина. Слышались лишь скрип пера да тиканье стенных часов.

Наконец статский советник поднял голову.

— Капитан Воронцов, — произнес он ровным, официальным тоном, — комиссия Медицинского департамента ознакомилась с вашей системой вентиляции. Изучила документацию, осмотрела палаты, опросила больных и медицинских служащих.

Он сделал паузу, и мое сердце забилось чаще. Сейчас прозвучит вердикт.

— Вынуждены признать, — продолжал Пален, и я уловил в его голосе еле заметную нотку досады, — что система действительно эффективна. Смертность снизилась значительно, температурный режим в палатах улучшился, больные выздоравливают быстрее.

Клейнмихель дернулся, словно собираясь возразить, но Пален поднял руку, останавливая его.

— Более того, — продолжал он, — расходы на систему оказались значительно ниже предполагаемых. Три рубля пятьдесят копеек в неделю — это приемлемая цена за спасение человеческих жизней.

Я почувствовал, что напряжение спадает. Победа. Полная, безоговорочная победа.

— В связи с вышеизложенным, — Пален взял чистый лист бумаги, — комиссия рекомендует к внедрению систему капитана Воронцова в других военных госпиталях империи. Предлагаю начать с крупнейших лазаретов в Москве, Петербурге и Киеве.

Энгельгардт одобрительно кивнул. Беляев облегченно выдохнул, его опасения не оправдались, карьера спасена. Струве улыбался в усы.

— Позвольте осведомиться, ваше превосходительство, — раздался голос одного из младших инженеров, того самого молодого человека в очках. — А как быть с технической документацией? Нужны ли чертежи, инструкции по монтажу?

— Разумеется, — кивнул Пален. — Капитан Воронцов подготовит подробное описание системы с чертежами и расчетами. Это ляжет в основу типового проекта.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил я, едва сдерживая ликование.

Пален начал диктовать текст заключения одному из чиновников. Тот записывал, изредка переспрашивая формулировки.

Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге показался младший ординатор Крупенников, тот самый, что прежде относился к моим экспериментам с нескрываемым скептицизмом. Увидев полный кабинет высокопоставленных чиновников, он растерялся, попятился назад.

— Простите, Василий Порфирьевич, не знал, что у вас совещание… Зайду позже.

— Входите, входите, — Беляев поманил его рукой. — Что случилось?

Крупенников неуверенно переступил порог, держа в руках медицинский журнал.

— Да вот, ваше высокоблагородие, хотел доложить… Относительно той самой кислородной воды, которую доктор Струве применяет для обработки ран. Только что осмотрел рядового Васильева, того, у которого нога гноилась. Рана практически зажила! За трое суток! Я в жизни такого не видел. Обычно подобные нагноения неделями не проходят, а тут…

Пален, который разговаривал с помощником, повернулся к ним.

— Минуточку, — произнес он холодно. — Кислородная вода? Что за кислородная вода? Доктор, — он повернулся к Беляеву, — о чем речь? Какие еще эксперименты проводятся в госпитале без ведома департамента?

Клейнмихель оживился, почуяв возможность для новых обвинений:

— Вот видите, Павел Александрович! Я же говорил! Самовольные опыты, нарушение всех инструкций!

Беляев побледнел, но Струве спокойно шагнул вперед:

— Ваше превосходительство, позвольте пояснить. Никаких нарушений нет. Кислородная вода — это химическое вещество, открытое французскими учеными еще в 1818 году. Научное название гидрогениум пероксидатум. Применяется для обеззараживания ран.

— И кто дал разрешение на применение? — Пален прищурился. — Опять капитан Воронцов со своими идеями?

— Идея действительно принадлежит капитану Воронцову, — подтвердил Струве. — Но применяю я, под свою личную ответственность. Как врач, я вправе использовать любые доступные медицинские средства для спасения жизней пациентов. Это не противоречит никаким инструкциям.

— Покажите результаты, — потребовал Пален.

Струве кивнул Крупенникову:

— Прошу вас, Семен Григорьевич, доложите подробно.

Ординатор открыл журнал, нервно пролистал несколько страниц:

— Рядовой Васильев, тридцати двух лет. Пулевое ранение правой голени с повреждением мягких тканей. Рана загноилась на третий день после поступления. Началась госпитальная лихорадка, температура поднялась до тридцати девяти градусов по Реомюру. Лечение не помогало, больной кричал от боли, состояние ухудшалось. Уже готовились к ампутации…

— И? — нетерпеливо спросил Пален.

— И доктор Струве предложил попробовать новый метод. Промыл рану этой… кислородной водой. Вещество пенится, выделяет пузырьки, вытягивает гной. Больной говорит, что щиплет, но терпимо, не больно. После первой же обработки температура начала спадать. Через сутки рана очистилась, через двое началось заживление. Сегодня, на третьи сутки, Васильев уже может вставать с постели.

Повисла тишина. Даже Клейнмихель не нашелся, что возразить.

— Один случай ничего не значит, — наконец произнес Пален.

— Двадцать три случая, ваше превосходительство, — спокойно ответил Струве, доставая свои записи. — За последние две недели я применял кислородную воду на двадцати трех больных с различными ранениями. У двадцати двух заживление прошло без осложнений. У одного развилось легкое нагноение, но не критичное. Для сравнения, при обычной обработке осложнения возникают у десяти-двенадцати человек из двадцати трех.

Он протянул журнал Палену. Тот взял, пробежал глазами записи.

— Впечатляющие цифры, — признал он нехотя. — А стоимость этого гидрогениума?

— Копейки, ваше превосходительство, — ответил Струве. — Готовится из перекиси бария и серной кислоты. Оба реагента дешевы и доступны в любой госпитальной аптеке. Реакция несложная, я лично готовлю раствор. На месяц работы госпиталя требуется материалов не более чем на рубль серебром.

Пален медленно кивнул, что-то записывая в свои бумаги.

— Значит, капитан Воронцов не только систему вентиляции создал, но и предложил новый метод лечения ран?

— Именно так, ваше превосходительство, — подтвердил Струве. — Александр Дмитриевич откуда-то узнал о существовании этого вещества, предложил попробовать его в медицинских целях. Я проверил идею на практике, результаты превзошли все ожидания.

Энгельгардт не удержался от довольной улыбки:

— Господин Пален, полагаю, это еще один аргумент в пользу поощрения капитана Воронцова. Человек, который одновременно улучшает и условия содержания больных, и методы их лечения, заслуживает самого серьезного внимания.

Клейнмихель сидел, стиснув зубы, багровый от злости. Его попытка найти новые нарушения обернулась очередным моим триумфом.

— Доктор Струве, — Пален закрыл журнал, — подготовьте подробное описание метода. С точными рецептурами, концентрациями, инструкциями по применению. Это войдет в рекомендации департамента наряду с системой вентиляции.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — Струве едва сдерживал ликование.

— И еще одно, — добавил Пален, глядя на меня. — Капитан Воронцов, откуда у военного инженера столь обширные познания в области медицинской химии? Это весьма необычно.

Вопрос прозвучал не столько с подозрением, сколько с искренним любопытством.

— Читал, ваше превосходительство, — ответил я спокойно, повторяя уже заготовленную формулу. — В академической библиотеке попадались труды французских и немецких химиков. Открытие гидрогениума пероксидатум описывалось в нескольких статьях. Упоминалось его обеззараживающее действие. Я лишь предположил, что это свойство можно применить для обработки ран, и предложил доктору Струве проверить гипотезу.

— Гипотезу… — Пален задумчиво постукивал пальцами по столу. — Капитан, вы не думали о научной карьере? С такими способностями к анализу и синтезу знаний вы могли бы стать выдающимся исследователем.

— Благодарю за высокую оценку, ваше превосходительство, — поклонился я. — Но предпочитаю практическую деятельность. Применять знания для решения конкретных задач.

— Похвально, — кивнул Пален. — Что ж, господа, полагаю, можем завершать. Капитан Воронцов, доктор Струве, в течение двух недель предоставьте всю необходимую документацию. Как по вентиляционной системе, так и по методу обработки ран кислородной водой. Департамент рассмотрит оба предложения для внедрения в военных госпиталях империи.

Он встал, остальные последовали его примеру.

— Василий Порфирьевич, благодарю за гостеприимство. Полковник Энгельгардт, буду ждать ваших рапортов.

Пален направился к выходу. Клейнмихель, не глядя ни на кого, поспешил следом. Младшие чиновники собрали бумаги и тоже удалились.

Когда дверь закрылась за последним из них, в кабинете повисла тишина.

Потом Крупенников выдохнул:

— Господи, думал, сердце разорвется. Когда увидел всех этих господ… Простите, Василий Порфирьевич, не хотел помешать.

— Напротив, Семен Григорьевич, — Беляев впервые за все утро улыбнулся, — вы помогли. Очень помогли.

Струве подошел ко мне, хлопнул по плечу:

— Молодцом, Александр Дмитриевич! Наша взяла! Оба метода будут внедрены по всей России! Представляете, сколько жизней удастся спасти?

Я улыбнулся:

— Представляю, Карл Иванович. Только надеюсь, внедрение пойдет быстрее, чем с вентиляцией.

Энгельгардт подошел, протянул руку:

— Капитан, примите мои искренние поздравления. Вы не просто прошли проверку, вы превзошли все ожидания. Департамент рекомендует ваши методы к внедрению, это огромный успех. И, полагаю, представление к ордену теперь будет усилено. Возможно, даже Станислав второй степени вместо третьего.

— Благодарю, ваше превосходительство, — я пожал его руку. — Но главное не награда. Главное результат.

— Правильные слова, — одобрил полковник. — Но и наградой не стоит пренебрегать. В нашей системе все так устроено, что они помогают открыть двери, которые иначе остались бы закрытыми.

Беляев уселся за свой стол, на правах хозяина:

— Господа, предлагаю разойтись. День выдался тяжелый для всех. Капитану Воронцову особенно нужен отдых.

Все согласно закивали. Я отдал честь, вышел из кабинета.

Коридор госпиталя встретил меня тишиной. Больные отдыхали после трапезы, врачи разошлись по делам. Я медленно брел к своей каморке, с трудом переставляя ноги.

Победа. Наконец-то.

Система одобрена. Будет внедряться по всей России. Тысячи жизней будут спасены.

Я сделал это. Изменил историю. Пусть немного, но изменил.

У поворота коридора я остановился, прислонился к стене. Руки слегка дрожали от усталости и нервного напряжения.

Воронцов, ты молодец, сказал я сам себе. Ты доказал, что знания из будущего могут менять прошлое. Ты спас жизни. Ты победил бюрократию и косность.

Но это только начало. Впереди еще много работы. Документация, внедрение, обучение персонала. А потом новые проекты. Водопровод, канализация, может быть, что-то еще.

Я оттолкнулся от стены, двинулся дальше.

У входа в мою каморку меня ждал сюрприз. На пороге стояла Елизавета Петровна. Светлое платье, волосы аккуратно уложены, в руках небольшой поднос с чаем и пирожками.

— Александр Дмитриевич, — произнесла она тихо, — поздравляю. Я уже слышала. Вы победили.

Я остановился, глядя на нее. В ее глазах читалось что-то новое. Не просто уважение. Что-то более теплое, более личное.

— Спасибо, Елизавета Петровна, — ответил я. — Без вашей поддержки было бы гораздо труднее.

Она улыбнулась:

— Моя помощь не понадобилась. Вы справились сами. Но я принесла чай. Подумала, что вы голодны и измотаны. Позвольте угостить?

Я посмотрел на поднос. Горячий чай, свежие пирожки с капустой. Простая еда, но сейчас это казалось верхом роскоши.

— С превеликой благодарностью, — кивнул я, открывая дверь. — Прошу.

Она вошла, я следом.

Моя каморка встретила нас привычной скромностью. Узкая железная койка у стены, простой деревянный стол, два табурета, умывальник с медным кувшином. На столе лежали мои чертежи, свернутые в трубку, несколько книг по инженерному делу, карандаши и перья. У окна, на подоконнике, стоял оловянный подсвечник с огарком свечи.

Елизавета поставила поднос на стол, налила чай в простую глиняную кружку. Пар поднимался вверх, наполняя комнату запахом крепкой заварки.

— Пейте, Александр Дмитриевич, — сказала она тихо. — Вы совершенно измотаны.

Я взял кружку, сделал глоток. Горячий, горький чай обжег язык, но это ощущение оказалось удивительно приятным после дней, проведенных в беспрестанной работе и борьбе с бюрократами.

Елизавета села на второй табурет, сложив руки на коленях. Светлое платье ее было безукоризненно чистым, волосы аккуратно уложены.

На фоне окружающей обстановки она казалась существом из другого мира, мира балов, салонов, светских бесед. А я… я походил на рабочего с завода, с запыленной одеждой и мозолями на руках.

— Вы действительно это сделали, — произнесла она, глядя на меня серо-голубыми глазами. — Победили департамент, Клейнмихеля, всю эту систему. Честно говоря, я не верила, что это возможно.

— Не я один, — ответил я, отпивая чай. — Без Энгельгардта, Струве, Беляева ничего бы не вышло.

— Но идея ваша. Упорство ваше. Мужество отстаивать свою правоту тоже ваше.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Знаете, Александр Дмитриевич, когда я впервые увидела вас в госпитале, то приняла за обычного офицера. Таких много. Ранены на войне, лечатся, потом вернутся в полк или уйдут в отставку. Но вы… Вы оказались совсем другим.

— Я не герой, Елизавета Петровна, — возразил я. — Просто делаю то, что умею.

— Герои редко считают себя героями, — улыбнулась она. — Но дело не в этом. Вы… странный. Иногда говорите как образованный инженер, знающий физику и математику. Иногда как врач, разбирающийся в медицине. А порой… Порой кажется, что вы видите мир иначе, чем все мы. Словно смотрите на него из будущего и знаете, что должно произойти.

Я замер, не донеся кружку до губ. Она снова заговорила об этом. Неужели догадывается?

— Я не из будущего, — сказал я осторожно. — Просто много читал. И пытаюсь применять знания на практике.

— Много читали… — повторила Елизавета задумчиво. — Но книги не учат тому, как руководить людьми. Как вдохновить солдат работать по восемнадцать часов в день. Как противостоять чиновникам и не сломаться под давлением. Это в человеке либо есть, либо нет.

Она поднялась с табурета, подошла к окну. Солнце поднялось уже высоко, освещая двор госпиталя. Где-то внизу слышались голоса санитаров, скрип телеги, ржание лошади.

— Александр Дмитриевич, — произнесла она, не оборачиваясь, — я хочу вам кое-что сказать. Но боюсь, что это прозвучит неподобающе…

— Говорите, — отозвался я. — После всего, что мы уже поведали друг другу, полагаю, можем говорить откровенно.

Она обернулась. В глазах ее читалось волнение, но и решимость.

— Когда я приехала в Севастополь, то думала, что буду просто ухаживать за ранеными. Выполнять христианский долг, как и подобает дворянке. Но встретила вас… и поняла, что можно делать больше. Гораздо больше. Можно не просто залечивать раны, но менять саму систему, которая эти раны порождает.

Я молча ждал, когда она закончит. Пусть выскажет все что хотела.

Глава 22

Спокойные сны

Елизавета шагнула ко мне.

— Вы открыли мне глаза на то, что мир можно изменить. Не молитвами и благими пожеланиями, а делом. Конкретным, упорным трудом. И я… — голос ее дрогнул, — я благодарна вам за это.

Я поставил кружку на стол, встал. Между нами оставалось всего пару шагов.

— Елизавета Петровна…

— Лиза, — перебила она. — Называйте меня Лизой. Прошу.

— Лиза, — повторил я, и это имя прозвучало удивительно естественно. — Я тоже благодарен вам. Без вашей поддержки, без вашей веры в меня я бы сдался еще тогда, когда Беляев приказал демонтировать систему.

Она шагнула ближе. Теперь я различал золотистые крапинки в ее серо-голубых глазах, чувствовал легкий аромат лаванды от ее волос.

— Александр, — произнесла она тихо, — я должна вам признаться… Давно уже хотела, но не решалась. Боялась показаться глупой, легкомысленной. Но сегодня… После того, как вы одержали эту победу… Я не могу больше молчать.

Сердце мое забилось чаще. Я понимал, что она хочет сказать, но не решался поверить.

— Я… — она замялась, глядя мне прямо в глаза. — Я полюбила вас, Александр. Не знаю, когда это случилось. Может быть, тогда, в палате, когда вы впервые объяснили мне принцип работы вентиляции, и глаза ваши горели таким энтузиазмом. Или когда увидела, как вы работаете наравне с солдатами, не гнушаясь грязной работы. Или когда поняла, что вы готовы пожертвовать репутацией ради того, чтобы спасти чужие жизни. Не знаю… Но это случилось.

Тишина. Слышно лишь тиканье часов на стене да отдаленный гул голосов из коридора.

Я шагнул вперед, взял ее руки в свои. Ладони девушки дрожали.

— Лиза, — произнес я хрипло, — я тоже… Давно уже чувствую к вам нечто большее, чем просто уважение или благодарность. Но не смел надеяться… Вы княжна, дочь тайного советника. Я простой капитан, без состояния, без связей. Что я могу вам предложить?

— Себя, — просто ответила она. — Вашу честность, ваш ум, ваше стремление сделать мир лучше. Для меня это дороже любых титулов и богатств.

Наши лица оказались совсем близко. Я видел, как вздымается ее грудь под корсажем платья, как трепещут ресницы, как чуть приоткрыты губы.

— Лиза… — прошептал я.

— Александр…

Я притянул ее к себе и поцеловал. Нежно, осторожно, словно боясь разрушить этот момент неловким движением. Ее губы ответили на мой поцелуй, руки скользнули мне на плечи.

Мир вокруг перестал существовать. Не было больше госпиталя, проверок, интриг. Только мы вдвоем в этой тесной комнате, в лучах полуденного солнца, пробивающихся сквозь узкое окно.

Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Когда мы разомкнули губы, Лиза прижалась ко мне, обняв меня за талию.

— Я боялась, — прошептала она, — что вы не ответите взаимностью. Что я покажусь вам легкомысленной девицей, бросающейся на шею первому встречному…

— Глупости, — я погладил ее волосы. — Вы самая удивительная женщина, которую я встречал. Умная, смелая, благородная… Я не достоин вас.

Она подняла голову, посмотрела на меня с легкой улыбкой:

— Давайте не будем спорить, кто кого недостоин. Просто будем вместе… Насколько это возможно.

— Насколько это возможно, — повторил я, снова целуя ее в губы.

Мы стояли так, обнявшись, наслаждаясь близостью друг друга. За окном слышались обычные звуки госпитальной жизни, но они казались далекими, нереальными.

Потом Лиза отстранилась, поправила волосы.

— Александр, нам нужно поговорить о будущем, — произнесла она серьезно. — Вы не можете вечно оставаться здесь, в Севастополе. Ваш проект одобрен, его будут внедрять по всей России. Но для этого вам нужна поддержка влиятельных людей в столице.

— Я знаю, — кивнул я. — Энгельгардт уже говорил об этом. Нужно ехать в Петербург, представлять проект, добиваться финансирования.

— Вот именно, — Лиза взяла меня за руки. — И я хочу вам помочь. Мой отец, князь Петр Михайлович Долгоруков, человек влиятельный. Тайный советник, близок к министру внутренних дел. Он покровительствует талантливым людям, особенно тем, кто может принести пользу отечеству. Отец мой человек просвещенный, он поддерживает реформы, технический прогресс. Если я представлю вас ему, расскажу о вашей работе… Он непременно заинтересуется.

Я задумался. Покровительство влиятельного вельможи, это именно то, что мне нужно. Без такой поддержки любой проект в николаевской России обречен на провал.

— Но что подумает ваш отец о наших отношениях? — спросил я осторожно.

Лиза улыбнулась:

— Отец не из тех, кто судит человека по происхождению. Ему важны дела, а не титулы. Если увидит в вас талантливого инженера, способного принести пользу России, то примет с распростертыми объятиями. А о наших чувствах… — она замялась, — пока рано говорить открыто. Сначала вам нужно показать себя в полную силу, доказать свою ценность. А уж потом…

Она не договорила, но я понял. В обществе нынешнего времени разница в положении имела значение.

Простой капитан без состояния не мог рассчитывать на руку дочери тайного советника. Но если этот капитан станет известным инженером, автором важных изобретений, обласканным властями… Тогда все изменится.

— Понимаю, — кивнул я. — Значит, мне нужно ехать в Петербург.

— Да. Но не сразу, — Лиза обняла меня за шею. — Сначала вам нужно выздороветь окончательно, оформить документы, подготовить всю техническую документацию. Это займет недели две-три. А за это время я вернусь в Петербург, подготовлю почву, поговорю с отцом. И когда вы приедете, все будет готово.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья.

— Александр, — прошептала она, — я не хочу расставаться с вами. Даже на короткое время. Но это необходимо. Ради нашего будущего.

— Я понимаю, — ответил я, целуя ее в висок.

Мы снова слились в поцелуе. На этот раз он был более страстным, более требовательным. Руки Лизы скользнули мне на спину, пальцы сжали ткань кителя.

Я обнял ее за талию, притянул ближе. Она ахнула, прильнув ко мне всем телом. Сердца наши бились в унисон, дыхание участилось.

— Александр… — выдохнула она между поцелуями, — нам не следует… это неправильно…

Но слова ее расходились с действиями. Руки ее расстегивали пуговицы моего кителя, губы жадно искали мои.

— Лиза, — сказал я, — если ты хочешь остановиться… Скажи сейчас… Потом будет поздно…

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. В ее взгляде читалась борьба, между приличиями, которым ее учили с детства, и желанием, которое полностью охватило ее.

— Я не хочу останавливаться, — прошептала она наконец. — Мы расстанемся на несколько недель. Я не знаю, что случится за это время. Вдруг… Вдруг мы больше не увидимся? Вдруг произойдет что-то, что разлучит нас навсегда?

— Ничего не произойдет, — заверил я, но и сам понимал, что в этом непредсказуемом мире нет никаких гарантий.

— Я хочу быть с тобой, — она снова припала к моим губам. — Сейчас. Здесь. Пусть хоть один раз в жизни я сделаю то, что велит сердце, а не то, что предписывают правила.

Последние сомнения растаяли. Я поднял ее на руки, она была легкой, как пушинка, и осторожно опустил на узкую койку. Лиза смотрела на меня снизу вверх, глаза ее блестели, щеки залил румянец.

Я сел рядом, начал расстегивать крошечные пуговицы на ее платье. Пальцы дрожали, от волнения, от усталости, от осознания того, что сейчас произойдет.

— Александр, — шепнула она, — я никогда… Я не знаю, как…

— Так ты еще восхитительнее, — признался я честно, снова успокаивая ее поцелуями. — Сейчас это не имеет никакого значения.

Лиза улыбнулась, коснулась пальцами моей щеки:

— Тогда люби меня.

Платье соскользнуло с ее плеч, обнажив белоснежную кожу.

Я замер, пораженный открывшимся видом. Плечи девушки, изящные и округлые, светились в лучах солнца, пробивающихся сквозь окно. Кожа казалась фарфоровой, безупречно гладкой, лишь легкая розоватость выдавала волнение.

Пальцы мои дрожали, когда я помог ей освободиться от корсажа, проклятого изобретения, стягивающего грудь и талию. Лиза тихо вздохнула с облегчением, когда последняя шнуровка поддалась, и корсаж упал на пол.

Подо всем этим на ней осталась лишь тонкая батистовая сорочка, сквозь которую просвечивало тело. Я видел очертания небольшой, высокой груди, тонкую талию, изгиб бедер. Сердце мое колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

— Ты прекрасна, — выдохнул я, не в силах оторвать взгляд.

Лиза покраснела еще сильнее, но не отвела глаз:

— Александр… Я боюсь… Но хочу…

Я наклонился, поцеловал ее в губы, затем в шею, чувствуя, как учащается ее пульс под моими губами. Руки мои скользнули вниз, подхватили край сорочки. Лиза приподнялась, помогая мне стянуть последнюю преграду между нами.

И вот она предстала передо мной обнаженная, беззащитная и прекрасная.

Грудь ее, небольшая, идеально округлая, с розовыми сосками, которые затвердели от волнения и прохладного воздуха. Живот плоский, с едва заметной ямочкой пупка. Бедра женственные, плавно переходящие в длинные стройные ноги. Между бедрами виднелись светло-русые кудри, прикрывающие самое сокровенное.

Я провел ладонью от ее плеча вниз, по груди, по животу, чувствуя, как она вздрагивает под моим прикосновением. Кожа ее была теплой, нежной, словно шелк.

— Лиза… — прошептал я, утопая в ее серо-голубых глазах, расширенных от желания и страха одновременно.

Она потянула меня к себе, и я лег рядом, прижимаясь к ее обнаженному телу своим все еще одетым. Это было неправильно.

— Подожди, — выдохнул я, начиная снимать китель.

Лиза помогла мне, ее пальцы неловко справлялись с пуговицами, но мы оба торопились, словно боясь, что магия этого момента развеется, если мы замешкаемся.

Китель упал на пол, следом рубаха. Лиза провела ладонями по моей груди, изучая шрамы: след от осколков, неровные линии, оставшиеся после ранений.

— У тебя не болит? — спросила она.

— Это неважно, — ответил я хрипло, стягивая сапоги и панталоны.

Наконец мы оба лежали обнаженными на узкой койке, тело к телу, кожа к коже. Тепло ее тела обжигало меня. Я целовал ее губы, шею, спускался ниже, к груди. Взял сосок в рот, и Лиза ахнула, вцепившись пальцами мне в волосы.

— Александр… Что ты… Ох…

Ее дыхание сбилось. Я продолжал ласкать ее, рука моя скользнула вниз, между ее бедер. Она была горячей и влажной, готовой принять меня. Но я медлил, не желая причинить ей боль.

— Лиза, — прошептал я ей на ухо, — если тебе будет больно… Скажи, я остановлюсь…

— Не останавливайся, — выдохнула она, раздвигая ноги, приглашая меня. — Я хочу… Хочу быть твоей… Полностью…

Я устроился между ее бедер, чувствуя, как мое возбуждение упирается в ее вход. Медленно, осторожно начал входить. Лиза напряглась, сжала губы. Я замер.

— Больно?

— Немного… Но продолжай… Прошу…

Я толкнул сильнее, преодолевая сопротивление, и почувствовал, как что-то внутри нее поддалось. Лиза вскрикнула, впилась ногтями мне в спину. Я замер, давая ей привыкнуть.

— Все… Все хорошо, — прошептала она через мгновение, целуя меня в губы. — Теперь… Двигайся…

Я начал медленно, осторожно двигаться внутри нее. Сначала ей было больно, я видел это по ее сжатым губам, но постепенно боль отступала, сменяясь чем-то другим. Ее дыхание участилось, бедра начали двигаться навстречу моим толчкам.

— Да… Александр… Да…

Я ускорился, чувствуя, как нарастает напряжение в паху. Лиза обвила ногами мою талию, притягивая меня глубже. Мы двигались в одном ритме, два тела, слившихся в едином порыве.

Наслаждение накатывало волнами, все сильнее, все ярче. Я чувствовал, как Лиза напрягается подо мной, как учащается ее дыхание, как она кусает мое плечо, сдерживая крик.

— Александр… Я… Я чувствую… Что-то…

— Не сдерживайся, — прохрипел я. — Отдайся этому…

Еще несколько толчков, и она содрогнулась в моих объятиях, тихо вскрикнув. Ее нутро сжало меня, и я уже больше не мог сдерживаться. Я почувствовал, как волна блаженства накрывает с головой.

Мы замерли, тяжело дыша, все еще соединенные между собой. Пот покрывал наши тела, сердца бились в унисон. Я поцеловал ее в висок, в щеку, в губы.

— Лиза… Моя Лиза…

— Твоя, — прошептала она, прижимаясь ко мне. — Навсегда твоя…

Я осторожно вышел из нее, лег рядом, притянув ее к себе. Она положила голову мне на грудь, обвила рукой мою талию. Между ее ног виднелась кровь, свидетельство того, что я был первым. Это наполняло меня одновременно гордостью и нежностью.

— Не больно? — спросил я, поглаживая ее волосы.

— Уже нет, — улыбнулась она. — Было странно… Сначала больно, потом… Потом невероятно. Я не знала, что можно чувствовать такое. Александр, это так… Так прекрасно…

Она прижалась ко мне, и мы лежали так, обнаженные, переплетенные, наслаждаясь близостью друг друга.

Постельное белье под нами помялось, где-то виднелись пятна крови, но это не имело значения. Важно только то, что мы вместе. Что подарили друг другу нечто бесценное.

— Не жалеешь? — спросил я тихо, целуя ее в краешек губ.

— Нет, — ответила она без колебаний. — Ни капли. А ты?

— Ни на секунду.

Она приподнялась на локте, посмотрела на меня с нежностью и озорством одновременно:

— Знаешь, мне говорили, что в первый раз всегда ужасно больно и неприятно. Но с другой стороны… Это было волшебно.

Я усмехнулся:

— Рад, что оправдал ожидания.

— Более чем оправдал, — она поцеловала меня. — Теперь ты мой, Александр Дмитриевич Воронцов. И я твоя. Что бы ни случилось дальше.

— Что бы ни случилось, — повторил я, притягивая ее к себе.

Мы еще долго лежали так, обнявшись, иногда целуясь, иногда просто наслаждаясь тишиной и близостью. За окном солнце медленно склонялось к горизонту, окрашивая комнату в золотистые тона.

Наконец Лиза вздохнула:

— Мне нужно уходить. Если меня хватятся… Начнутся вопросы.

— Я знаю, — ответил я, хотя отпускать ее совершенно не хотелось.

Она встала с койки, и я снова залюбовался ее обнаженным телом в лучах заходящего солнца. Каждая линия, каждый изгиб казались совершенными. Она поймала мой взгляд, улыбнулась:

— Нравлюсь?

— Безумно, — честно ответил я.

Лиза начала одеваться. Я помог ей зашнуровать корсаж, застегнуть платье.

Когда она была полностью одета, причесана, снова превратилась в благородную княжну, я обнял ее в последний раз.

— Когда увидимся? — спросил я.

— Через несколько недель, в Петербурге, — ответила она. — Я уезжаю послезавтра. Нужно подготовить все для твоего приезда. А ты оформляй документы, готовь чертежи. И приезжай. Я буду ждать.

— Обязательно приеду.

Она поцеловала меня напоследок, долго, страстно, словно запечатлевая этот момент в памяти.

— Люблю тебя, Александр.

— И я тебя люблю, Лиза.

Она открыла дверь, выглянула в коридор, убедилась, что никого нет, и скользнула наружу, бросив на меня последний взгляд полный любви и обещаний.

Дверь закрылась.

Я остался один в комнате, наполненной запахом лаванды и любви. Опустился на койку, все еще теплую от ее тела, закрыл глаза.

Этот день принес мне две победы. Профессиональную, ведь система одобрена, проект будет внедрен по всей России. И личную, ведь я обрел любовь, настоящую, глубокую любовь женщины, которая приняла меня таким, какой я есть.

Хотя в глубине души шевельнулось сомнение. Не слишком ли мы поспешили?

В двадцать первом веке близость с девушкой гораздо проще, чем в этом чопорном и целомудренном девятнадцатом. Но ничего, главное пока что не афишировать нашу связь.

Усталость наконец взяла свое. Я растянулся на койке, не заботясь о том, чтобы одеться, и провалился в глубокий, безмятежный сон.

Впервые за много дней сны мои были светлыми и спокойными.

Глава 23

Путь

Коляска остановилась у двухэтажного здания из белого камня на Екатерининской улице. Здесь, в центре Севастополя, размещалось управление военно-медицинского ведомства Южной армии. Фасад украшали строгие колонны, над входом красовался двуглавый орел.

Я вышел, поправил мундир, поднялся по ступеням. Дежурный вахтер в потертом мундире проверил мои документы и указал на лестницу:

— Второй этаж, третья дверь направо. Полковник Энгельгардт ожидает.

Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, я прошел по длинному коридору. Стены выкрашены в казенный желтый цвет, пахло канцелярской пылью и чернилами. Из-за дверей доносились голоса писарей, скрип перьев.

Остановился перед массивной дубовой дверью с медной табличкой: «Полковник Н. И. Энгельгардт. Представитель Медицинского департамента при Южной армии».

Постучал.

— Войдите! — отозвались изнутри.

Толкнул дверь, вошел.

Кабинет оказался просторным, с высокими окнами, выходящими во двор. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, забитые папками с делами и медицинскими фолиантами. У окна стоял большой письменный стол из темного ореха, заваленный бумагами.

За столом сидел полковник Николай Иванович Энгельгардт. В мундире безупречной выделки, шитым золотом, на груди ордена, среди которых я различил Владимира третьей степени и Анну второй.

— Капитан Воронцов явился по приказанию! — отрапортовал я, вытянувшись по стойке смирно.

Энгельгардт поднял голову от бумаг, оглядел меня внимательным взглядом.

— Вольно, Александр Дмитриевич. Садитесь. — Он указал на кресло перед столом.

Я опустился в кресло, обитое потертым зеленым сукном. Руки машинально легли на подлокотники, пальцы ощутили шероховатость старого дерева.

Энгельгардт отложил перо, откинулся в кресле. Несколько мгновений молча изучал меня, затем произнес:

— Давно хотел с вами побеседовать, капитан. Без свидетелей, без протоколов. Просто поговорить, как один офицер с другим.

Я спокойно кивнул:

— Слушаю вас, ваше высокоблагородие.

Полковник усмехнулся:

— Не тревожьтесь, Александр Дмитриевич, разговор предстоит приятный. Хочу поздравить вас с победой.

— С победой?

— Разумеется. Вы одержали верх над Паленом, Клейнмихелем и всей их компанией. Система вентиляции работает, смертность в госпитале снизилась на тридцать процентов. Обеззараживание ран кислородной водой дает великолепные результаты. Доктор Струве представил подробнейший отчет с цифрами и наблюдениями. Медицинский департамент одобрил ваши методы к применению во всех военных госпиталях империи.

Сердце забилось чаще. Я наклонился вперед:

— Во всех госпиталях? Это превосходно!

— Превосходно, — согласился Энгельгардт. — И заслуга в этом во многом ваша. Не будь вашего упорства, не будь готовности сражаться с бюрократами, все осталось бы как прежде. Солдаты продолжали бы умирать от дурного воздуха и нагноения ран. — Он помолчал, затем добавил: — Как я и говорил, представил вас к награде. Орден Святой Анны третьей степени. Полагаю, утвердят.

Я молчал, не зная, что сказать. Награда, конечно, приятна, но не ради нее я затевал все это.

— Благодарю, ваше высокоблагородие, — произнес я наконец.

Полковник кивнул с одобрением:

— Правильные слова. Вижу, что вы не гонитесь за чинами. — Он достал из ящика стола папку, раскрыл ее. — Теперь о деле. Ваше лечение завершено. Доктор Струве докладывает, что вы вполне здоровы и способны к службе. Встает вопрос к какой именно службе.

Я выпрямился в кресле, приготовившись к главному разговору.

— Вы числитесь инженер-капитаном 2-го саперного батальона Южной армии, — продолжал Энгельгардт, листая бумаги. — Батальон расформирован после окончания войны. Офицеры и нижние чины распределены по другим частям. По штату вам положено определиться на новое место службы.

Он поднял глаза, посмотрел на меня.

— Могу направить вас в Виленский военный округ. Там сейчас формируют новые саперные роты, требуются опытные офицеры. Либо в Петербург, в Главное инженерное управление, на должность младшего инженера. Жалованье небольшое, триста рублей в год, зато столичная служба, есть возможность продвижения.

Я слушал, обдумывая варианты. Первый вариант это провинция, рутинная служба, возведение укреплений, которые никому не нужны. Петербург это бюрократическая трясина, бесконечные согласования, подписи, печати.

— Ваше высокоблагородие, — сказал я вместо этого, — осмелюсь спросить, есть ли возможность перевода в гражданское ведомство?

Энгельгардт поднял брови:

— В гражданское? Вы желаете покинуть военную службу?

— Не покинуть, а применить полученные знания на ином поприще. — Я подбирал слова тщательно, стараясь не обидеть полковника. — Война окончена. Мы потерпели поражение. Не на полях сражений, нет, наши солдаты сражались храбро. Но мы проиграли в другом. В технике, в промышленности, в науке. Англичане и французы превзошли нас не доблестью, а машинами.

Энгельгардт молчал, внимательно слушая.

— Теперь России требуются не новые крепости, а новые заводы, — продолжал я. — Не бастионы, а железные дороги. Не пушки, а паровые машины. Полагаю, инженер-офицер может принести больше пользы, занимаясь мирным строительством, чем таская бумаги в очередном управлении.

Полковник откинулся в кресле, сложил руки на груди. Лицо его оставалось непроницаемым.

— Мирным строительством, — повторил он задумчиво. — Что же, логика в ваших словах присутствует. Многие офицеры после войны предпочитают гражданскую службу. Но обычно это люди покалеченные, негодные к строевой. А вы, Александр Дмитриевич, вполне здоровы. Медицинская комиссия признала вас годным. Контузия прошла, раны зажили.

— Признала годным с ограничениями, — возразил я. — Доктор Струве упоминал о необходимости избегать тяжелых физических нагрузок и резких сотрясений. Память временами подводит, случаются головные боли. В строевой части это создаст проблемы. А в гражданском ведомстве смогу приносить пользу, не рискуя здоровьем.

Энгельгардт усмехнулся:

— Хитрите, капитан. Впрочем, хитрость ваша понятна и даже похвальна. Скажу откровенно, я не удивлен таким решением. Еще в ходе работ над вентиляцией увидел, что вы человек не для парадов и смотров. Вам нужно дело, настоящее дело, а не бессмысленная муштра.

Он сидел, глядя во двор, где маршировала рота солдат под команды фельдфебеля.

— Скажите мне откровенно, Александр Дмитриевич, — произнес он, не оборачиваясь, — что вы намерены делать в гражданском ведомстве? Какие у вас планы?

Я выждал мгновение, подбирая слова.

— Намерен заниматься совершенствованием промышленности. Внедрением новых технологий, улучшением производства. Россия отстает от Европы не из-за недостатка храбрости или ума, а из-за технической отсталости. Наши заводы работают по устаревшим методам, наши инженеры не знают новейших достижений. Хочу изменить это. Хотя бы в малой степени.

— Амбициозно, — заметил Энгельгардт. Он обернулся, посмотрел на меня с интересом. — Очень амбициозно для капитана двадцати восьми лет. Но после того, как вы сумели переломить ситуацию в госпитале, одержать победу над Паленом и Клейнмихелем, я готов поверить, что вы способны на большее.

Он вернулся к столу, сел. Достал чистый лист бумаги.

— Хорошо, Александр Дмитриевич. Поддержу ваше прошение. Составьте рапорт об отставке с воинской службы и ходатайство о переводе в гражданское ведомство. Министерство внутренних дел или министерство государственных имуществ, выбирайте сами, что ближе по духу. Я приложу рекомендацию, доктор Струве тоже обещал написать. С такими бумагами вас примут без проволочек.

Я почувствовал, как с плеч словно упал тяжелый груз. Энгельгардт поддержал. Дорога открыта.

— Благодарю, ваше высокоблагородие. Не знаю, как выразить признательность…

— Благодарить рано, — прервал меня полковник. — Предстоит немало хлопот с бумагами. Вам нужно подать прошение в полк, где числились до ранения. Формально вы все еще состоите на учете 2-го саперного батальона, хотя его уже и нет. Командование временно перешло к полковнику Головину, он сейчас в Николаеве, занимается ликвидацией укреплений. Напишете ему рапорт с просьбой об исключении из списков батальона по случаю перевода в гражданское ведомство.

Энгельгардт придвинул мне бумагу и перо.

— Составляйте формулировку. Знаете, как пишется?

Я кивнул, взял перо. Память услужливо подсказывала нужные обороты, слова складывались сами собой.

В этот момент в дверь постучали. Осторожный, почтительный стук.

Полковник нахмурился:

— Войдите.

Дверь приоткрылась, в кабинет заглянул пожилой чиновник в сером сюртуке, с папкой под мышкой. Лицо измученное, усталое, на носу очки в медной оправе.

— Ваше высокоблагородие, простите за беспокойство, — произнес он, кланяясь. — Срочные бумаги для подписи. Курьер ожидает внизу, отправляется в Симферополь через час.

Энгельгардт махнул рукой:

— Давайте сюда.

Чиновник приблизился, положил на стол несколько листов. Полковник пробежал глазами, взял перо, начал ставить размашистые подписи.

— Что еще? — спросил он, не поднимая головы.

— Депеши пришли, ваше высокоблагородие, — доложил чиновник. — Из Тулы, из Москвы, из Петербурга. Большей частью для господ врачей, но есть и несколько писем для офицеров госпиталя.

Энгельгардт кивнул:

— Разберите, разнесите по адресатам. А что там для офицеров?

Чиновник достал из папки несколько конвертов, положил на край стола.

— Поручику Мещерскому от родителей. Штабс-капитану Орлову из Киевского управления. И вот это… — он взял небольшой конверт с красной сургучной печатью, — капитану Воронцову. Из Тулы, от статского советника Писарева.

Энгельгардт поднял голову, взглянул на меня:

— Александр Дмитриевич, это вам. — Он взял конверт, повертел в руках, разглядывая печать. — Писарев… Тульский губернский инженер, если не ошибаюсь. Что бы ему от вас понадобилось?

Я пожал плечами.

— Не знаю, ваше высокоблагородие. Не имею чести быть знакомым с означенным лицом.

Полковник протянул мне конверт:

— Вскрывайте. Любопытно, что там.

Я принял письмо. Бумага плотная, дорогая. Печать с гербом, два льва, держащие щит. Надломил сургуч, развернул лист.

Почерк четкий, каллиграфический. Текст краток:

'Милостивый государь капитан Воронцов!

Осмеливаюсь обратиться к Вам с предложением, которое, смею надеяться, представит для Вас интерес.

Тульский оружейный завод ищет талантливых инженеров для участия в работах по улучшению производства. Молва о Ваших способностях и успехах в деле улучшения госпитального хозяйства дошла до нашего города. Полагаем, что человек, сумевший внедрить столь полезные нововведения в медицине, окажется не менее полезен в промышленности.

Не соблаговолите ли приехать в Тулу для обсуждения условий сотрудничества? Расходы на дорогу берем на себя.

С совершенным почтением, управляющий Тульским оружейным заводом, статский советник П. А. Писарев'.

Я перечитал письмо дважды, не веря глазам. Тула. Оружейный завод. Приглашение.

Энгельгардт наблюдал за мной с любопытством:

— Что там, Александр Дмитриевич? Судя по вашему лицу, новости интересные.

Я молча протянул ему письмо. Полковник пробежал глазами, усмехнулся:

— Вот как… Тульский оружейный завод. Да вы, капитан, востребованный специалист. Едва собрались покинуть военную службу, а вам уже предложения поступают.

Он отложил письмо, посмотрел на меня внимательно:

— Что скажете, Александр Дмитриевич? Заманчивое предложение?

Я медленно опустился обратно в кресло, все еще держа в руках письмо.

— Признаюсь, ваше высокоблагородие, не ожидал ничего подобного, — произнес я осторожно. — Тула… Это совсем иное дело, нежели я предполагал.

Энгельгардт откинулся в кресле, сложил руки на груди:

— Поясните.

— Я думал об устройстве на службу через обычные каналы. Прошения, рекомендации, ожидание назначения. Месяцы хождения по инстанциям. А здесь… Здесь прямое предложение от управляющего крупнейшим оружейным заводом империи.

— Да еще и с оплатой дорожных расходов, — добавил полковник. — Это говорит о серьезности намерений. Писарев человек деловой, даром денег не тратит. Если приглашает, значит, действительно нуждается в толковом инженере.

Чиновник, все еще стоявший у стола, кашлянул:

— Позвольте откланяться, ваше высокоблагородие? Курьер ожидает…

— Идите, идите, — махнул рукой Энгельгардт. — Бумаги подписаны, можете отправлять.

Чиновник поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоем. Полковник поднялся, прошелся к окну, постоял, глядя на улицу.

— Александр Дмитриевич, — заговорил он, не оборачиваясь, — скажу вам как человек опытный. Такие предложения не падают с неба просто так. Кто-то рекомендовал вас Писареву. Кто-то из влиятельных людей, имеющих связи и в медицинском ведомстве, и в промышленных кругах.

Я задумался. Кто мог написать? Струве? Вряд ли, у него нет таких связей. Лиза? Возможно, ее семья имеет отношение к промышленности…

— Не важно, кто именно, — продолжал Энгельгардт. — Важно то, что вам дают шанс. Тула старинный центр оружейного дела. Заводы, мастерские, тысячи умелых рук. Если сумеете там проявить себя, зарекомендовать как толковый инженер, двери откроются во все стороны. Петербург, Москва, крупные предприятия…

Он обернулся, посмотрел на меня:

— А что самое важное, Тула недалеко от столицы. Оттуда рукой подать до Москвы, а из Москвы прямая дорога в Петербург. Сможете и делом заниматься, и связи налаживать. Это куда выгоднее, чем сидеть где-нибудь в провинциальной канцелярии.

Логика его слов бесспорна. Тула это возможность. Возможность применить знания на практике, доказать свою ценность, выбиться в люди.

— Вы советуете принять предложение, ваше высокоблагородие? — спросил я.

Энгельгардт вернулся к столу, сел:

— Я советую съездить. Посмотреть, что там к чему. Познакомиться с Писаревым, осмотреть завод, обсудить условия. Если не понравится, всегда успеете отказаться. Но если упустите такой случай, потом можете пожалеть.

Он взял перо, обмакнул в чернильницу:

— Вот что предлагаю. Сейчас составим бумаги об отставке с военной службы и прошение о переводе в гражданское ведомство. Я их подпишу, отправлю в Петербург. Пока они идут по инстанциям, недели три-четыре пройдет. За это время успеете съездить в Тулу, посмотреть, что к чему. Если устроит, оформите перевод туда. Если нет, будем искать другие варианты.

Я кивнул. План разумный, дающий свободу маневра.

— Согласен, ваше высокоблагородие. Поеду в Тулу, посмотрю.

— Вот и славно, — Энгельгардт придвинул ко мне чистый лист бумаги. — Теперь давайте составлять рапорт в полк. Нужно исключить вас из списков 2-го саперного батальона. Формально вы все еще числитесь там, хотя батальон уже расформирован.

Я взял перо, задумался над формулировкой. Память подсказывала нужные слова, обороты речи, принятые в военной переписке.

'Его высокоблагородию господину полковнику Головину, временно исполняющему обязанности командира 2-го саперного батальона Южной армии.

Инженер-капитан Александр Воронцов, состоявший в 3-й саперной роте означенного батальона, имеет честь покорнейше просить об исключении из списков части по случаю перевода в гражданское ведомство.

По заключению медицинской комиссии Севастопольского военного госпиталя признан годным к службе с ограничениями, что препятствует продолжению строевой службы. Намерен посвятить себя мирным инженерным трудам на благо отечества.

Имею честь выразить глубочайшую признательность господину полковнику и всему начальству батальона за науку воинского дела и товарищество в тяжкие дни обороны Севастополя.

С совершенным почтением остаюсь покорнейший слуга, инженер-капитан Александр Воронцов.

Севастополь, 28 марта 1856 года'.

Я отложил перо, просушил бумагу песком. Энгельгардт взял лист, пробежал глазами, кивнул одобрительно:

— Хорошо составлено. Достойно и без лишних сантиментов. Головин оценит. — Он убрал рапорт в папку. — Теперь составляйте прошение о переводе в гражданское ведомство. Министерство внутренних дел или государственных имуществ, на ваш выбор. Перечислите заслуги, приложением укажите акт медицинской комиссии и рекомендации от меня и доктора Струве.

Я принялся за новый документ. Писал медленно, тщательно подбирая формулировки. Нужно показать себя с лучшей стороны, но не хвастаться. Указать достижения, но не преувеличивать.

Через полчаса прошение было готово. Энгельгардт прочитал, внес несколько правок, велел переписать начисто.

— К завтрашнему дню все будет оформлено, — сказал он, когда я закончил. — Отправлю с курьером в Петербург. Там пройдет через канцелярию министерства, недели через три-четыре получите ответ. А пока можете ехать в Тулу. Выпишу вам открытый лист на проезд по казенной надобности. Формально будете числиться при госпитале как советник, получать жалованье. Когда оформим бумаги, спишем вас по переводу.

Я встал, чувствуя благодарность:

— Не знаю, как благодарить вас, ваше высокоблагородие…

Энгельгардт поднялся, протянул руку. Я пожал ее, ощущая крепкое рукопожатие.

— Благодарить не за что, Александр Дмитриевич. Вы сами заслужили эту возможность. Своим трудом, упорством, готовностью сражаться за правое дело. Таких людей России сейчас особенно не хватает. — Он помолчал, затем добавил серьезно: — Только берегите себя. В гражданском ведомстве своих паленов и клейнмихелей не меньше, чем в военном. Завистники, интриганы, люди, готовые погубить чужое дело ради собственной выгоды. Будьте осторожны.

— Постараюсь, ваше высокоблагородие. Опыт борьбы с местными бюрократами кое-чему научил.

Полковник усмехнулся:

— Вот и хорошо. Ступайте. Завтра зайдете, заберете бумаги. А пока можете известить Писарева о согласии приехать.

Я отдал честь, развернулся и вышел из кабинета.

В коридоре остановился, задумался. Все произошло так быстро, так неожиданно. Еще час назад я размышлял о долгом пути через петербургские канцелярии, а теперь передо мной открылась совсем иная дорога.

Тула. Оружейный завод. Возможность применить свои знания не в теории, а на практике.

Я выпрямился, зашагал по коридору к выходу. Нужно возвращаться в госпиталь, рассказать Струве о новостях. И написать ответ Писареву. О том, что приеду.

Глава 24

Прощание

Утро выдалось ясным, почти безоблачным. Солнце уже поднялось над горизонтом, заливая двор госпиталя мягким светом. Воздух пах морем и распустившейся акацией.

Я стоял в центральном коридоре первого этажа, окидывая взглядом знакомое до мелочей пространство. Побеленные стены, потертый дощатый пол, ряды дверей в палаты. Здесь я провел долгое время, сначала как больной, потом как инженер, боровшийся с системой.

Теперь пришла пора уезжать.

За спиной послышались шаги. Обернулся, это доктор Карл Иванович Струве шел по коридору, в руках медицинский саквояж. Увидев меня, он остановился, слегка улыбнулся.

— Александр Дмитриевич, — произнес он по-русски, с едва заметным немецким акцентом, — собираетесь в дорогу?

— Завтра утром, Карл Иванович. Решил напоследок обойти палаты, попрощаться.

Струве кивнул, поставил саквояж на пол.

— Правильно делаете. Люди помнят добро. Многие из них живы благодаря вам.

Я пожал плечами:

— Живы благодаря вашему мастерству, доктор. Я лишь обеспечил свежий воздух и чистоту.

— Не скромничайте, — возразил Струве. — Вы сделали то, что не могли сделать мы, врачи. Изменили саму систему. До вашего прихода смертность в госпитале составляла тридцать процентов. Теперь менее десяти. Это ваша заслуга.

Он помолчал, затем добавил серьезно:

— Вы уже слышали что я подал подробный отчет в Медицинский департамент. Описал все вентиляцию, обеззараживание ран кислородной водой, изоляцию заразных больных. Приложил цифры, наблюдения, чертежи. Полагаю, через несколько месяцев ваши методы начнут внедрять по всей империи.

— Через несколько месяцев, — повторил я с легкой усмешкой. — Если бюрократы не замедлят процесс на годы.

Струве рассмеялся:

— Возможно. Но зерно посеяно. Рано или поздно оно прорастет. — Он протянул руку. — Желаю вам успеха в Туле, Александр Дмитриевич. Уверен, вы там многого добьетесь.

Я пожал его руку:

— Благодарю, Карл Иванович. Без вашей поддержки я бы не справился. Если будете в Туле, милости прошу в гости.

— Непременно воспользуюсь приглашением.

Струве взял саквояж, кивнул на прощание и направился к операционной. Я проводил его взглядом, затем повернулся к палатам.

Первая палата встретила привычным запахом карболовой кислоты и свежего белья. Больные лежали спокойно, некоторые читали, другие беседовали вполголоса. На потолке под самым перекрытием виднелись деревянные короба вентиляционных каналов, уходившие к печи в углу.

Система работала. Тихо, незаметно, но работала. Свежий воздух поступал через нижние решетки, застоявшийся уходил через верхние. Температура держалась ровная, без резких перепадов.

— Господин капитан! — окликнул меня рядовой Петухов, сидевший на койке у окна. — Правда ли, что вы уезжаете?

Я подошел к нему:

— Правда, Петухов. Завтра утром отправляюсь в Тулу.

— Жалко, — вздохнул солдат. — Хороший вы офицер. Не то что другие, которые только командовать умеют. Вы за людей радели.

— Служба такая, — ответил я просто. — Выздоравливай, солдат. И береги здоровье.

Обошел остальные койки, перекинулся несколькими словами с выздоравливающими. Все они знали о моем отъезде, все желали успеха.

Во второй палате меня ожидал фельдфебель Морозов с тремя солдатами, Егором, Семеном и Иваном. Те самые мастера, что помогали строить вентиляционную систему.

Морозов встал навытяжку, отдал честь:

— Господин капитан, позвольте доложить. Артель просит разрешения проводить вас завтра до станции.

Я посмотрел на них. Четверо здоровенных мужиков, с руками, привычными к топору и молоту. Хорошие работники, толковые.

— Разрешаю, — сказал я. — Но это не обязательно, Морозов. Служба у вас своя.

— Какая теперь служба, — махнул рукой фельдфебель. — Война кончилась, госпиталь скоро закрывать будут. Нас по полкам распределят. А вот с вами, ваше благородие, мы дело делали. Настоящее дело. Хочется проводить как следует.

Егор шагнул вперед, держа в руках сверток, обернутый холстом:

— Это вам, господин капитан. От артели. Сделали на память.

Я развернул холст. Внутри оказалась деревянная модель вентиляционной системы, выполненная с поразительной точностью. Каждый канал, каждая решетка, даже печь с дымоходом все вырезано из дерева, склеено, отполировано.

— Семен три вечера возился, — пояснил Егор. — Говорит, пусть не забываете, как в Севастополе систему строили.

Я повернул модель в руках, разглядывая мелкие детали. Работа мастера, сделанная с душой.

— Спасибо, братцы, — произнес я. — Ценный подарок. Буду хранить.

Иван-кузнец, самый здоровенный из троих, кашлянул:

— Ваше благородие, а нельзя ли нас с собой взять? В Тулу эту? Мы работящие, не подведем.

Я задумался. Взять их с собой? Идея заманчивая. Толковые мастера всегда нужны. Но можно ли? Они солдаты, числятся на службе…

— Морозов, — обратился я к фельдфебелю, — как обстоят дела с вашей службой? Когда вас распустят по домам?

Морозов почесал затылок:

— Говорят, к лету. Но точно никто не знает. Может, через месяц, может, через полгода. Начальство само не ведает.

— Вот что, — решил я. — Дам вам адрес в Туле. Как только демобилизуетесь пишите. Если найдется работа, приглашу. Жалованье будет справедливое, жилье обеспечу.

Лица солдат просветлели. Егор улыбнулся:

— Спасибо, ваше благородие! Непременно напишем!

Я попрощался с ними, вышел в коридор. Еще несколько палат, еще несколько прощаний. Везде одинаковые пожелания успеха, благодарности, сожаления об отъезде.

В третьей палате, той самой экспериментальной, где все начиналось, я задержался дольше. Стоял посреди прохода, глядя на вентиляционные каналы под потолком. Здесь впервые проверял свои расчеты, здесь доказывал правоту системы.

Унтер-офицер Ковалев, сидевший на койке, заметил мой взгляд:

— Хорошая штука, ваше благородие. Дышится легко, жару нет. В других палатах, говорят, раньше духотища стояла.

Я вышел из палаты, направился к выходу. Во дворе госпиталя встретил младшего лекаря Зотова, торопящегося куда-то с узлом бумаг.

— Александр Дмитриевич! — окликнул он меня. — Слышал, вы уезжаете. Жаль очень. Мы только начали по-настоящему работать, а тут…

— Ничего, Петр Семенович, — ответил я. — Вы справитесь и без меня. Главное не дайте системе заглохнуть. Следите за чистотой воздуховодов, вовремя чистите решетки, не позволяйте топить печи наполовину.

— Непременно, — заверил Зотов. — Доктор Струве уже составил подробнейшую инструкцию. Будем следовать неукоснительно.

Остаток дня я провел в госпитале, решая мелкие вопросы. Беляев уехал в Симферополь, с ним я попрошаться не успел. Вечером того же дня санитар принес небольшой конверт, запечатанный бледно-голубым сургучом.

«Александр, прошу встретиться завтра в три часа пополудни. Идите по береговой тропе к югу от госпиталя, там, где начинаются скалы. Я буду ждать. Л.»

Я перечитал записку дважды, затем бросил в печь. Бумага вспыхнула, превратилась в пепел.

На следующий день, ровно без четверти три, я вышел из госпиталя и направился к берегу. День выдался теплым, почти летним. Солнце висело высоко, море переливалось синевой. Легкий ветер приносил запах водорослей и соли.

Тропа вела вдоль обрыва, петляя между кустами можжевельника и дикого терновника. Слева простиралось море, справа поднимались скалы, изрезанные трещинами. Чайки кричали над волнами, их голоса смешивались с шумом прибоя.

Минут через двадцать тропа свернула за выступ скалы, и я увидел небольшую бухту. Место уединенное, скрытое от посторонних глаз. Узкая полоска каменистого берега, несколько старых сосен, нависших над водой, и плоский валун, на котором сидела Лиза.

Она поднялась, увидев меня. На ней светлое платье из тонкой материи, волосы распущены, прикрыты легкой шалью. В руках небольшая корзина.

— Александр, — произнесла она, когда я приблизился. — Благодарю, что пришел.

— Как я мог не прийти?

Она улыбнулась, указала на валун:

— Прошу, присаживайся. Я взяла вина и фруктов. Подумала, что стоит отметить твой отъезд достойно.

Я сел рядом с ней. Лиза достала из корзины бутылку бордо, два бокала, завернутые в салфетку, тарелку с виноградом и персиками.

— Где ты все это раздобыла? — спросил я. — В Севастополе сейчас с провизией туго.

— У французов, — ответила она с легкой усмешкой. — Они еще не все покинули город. А у меня есть знакомый офицер интендантской службы, который не отказывает дамам в небольших услугах.

Я откупорил бутылку, разлил вино по бокалам. Мы выпили молча, глядя на море.

— Получил письмо из Тулы? — спросила Лиза после паузы.

— Получил. Приглашение от управляющего оружейным заводом. Предлагают приехать, обсудить условия.

— И ты едешь?

— Еду. Полковник Энгельгардт оформляет документы об отставке с военной службы. Через несколько дней все будет готово.

Лиза кивнула, отпила из бокала:

— Правильное решение. В Севастополе ты сделал что мог. Теперь пора двигаться дальше. — Она помолчала, затем добавила тише: — Буду скучать.

Я посмотрел на нее. Солнечный свет играл в ее волосах, выхватывал золотистые пряди. Лицо спокойное, но в глазах читалась грусть.

— Я тоже.

Она повернулась ко мне:

— Я уезжаю в Петербург послезавтра. Отец прислал письмо, требует возвращения. Дядя тоже пишет, что нужна моя помощь в организации попечительского совета при новом учебном заведении.

— Петербург, — повторил я. — Значит, мы расстаемся надолго.

— Тула недалеко от Москвы, — сказала она, беря меня за руку. — А Москва в двух сотнях верст от Петербурга. Мы увидимся. Я приеду. Или ты приедешь.

— Приеду, — пообещал я. — Как только устроюсь, разберусь с заводом, обязательно приеду.

Лиза наклонилась, прижалась губами к моим. Поцелуй короткий, но нежный. Я обнял ее за плечи, притянул ближе. Она откликнулась, прильнула ко мне.

Когда мы разомкнули губы, Лиза посмотрела мне в глаза:

— Помнишь наш разговор в госпитале? После триумфа? Я говорила тебе, что буду ждать тебя в Петербурге. И это по-прежнему верно. Отец уже знает о тебе. Я рассказала ему о твоих достижениях. Он заинтересован, хочет познакомиться.

— Князь Долгоруков захочет встретиться с простым капитаном?

— С талантливым инженером, чьи методы одобрены к внедрению по всей империи, — поправила она. — Отец не из тех, кто судит людей по происхождению. Ему важны дела.

Она помолчала, затем добавила тише:

— Но о нас с тобой… О том, что между нами… Пока рано говорить открыто. Ты понимаешь?

Я кивнул.

— Понимаю. Буду работать, доказывать. Стану известным инженером, и тогда…

— И тогда мы сможем быть вместе открыто, — закончила она. — А пока… Пока у нас есть сегодня.

Она поднялась, взяла меня за руку:

— Пойдем.

Мы прошли несколько шагов вдоль берега, туда, где росли старые сосны. Под одной из них, той самой, что помнила нашу первую близость, лежала расстеленная шаль.

— Ты заранее приготовила? — усмехнулся я.

— Разумеется, — ответила Лиза с легкой улыбкой. — Думала, ты не догадаешься, зачем я звала тебя сюда? Просто попрощаться?

Она опустилась на шаль, потянула меня за собой. Я сел рядом, обнял ее. Мы целовались долго, неторопливо, наслаждаясь близостью. Руки мои скользили по ее спине, расстегивая крючки платья.

— Александр, — прошептала она между поцелуями, — я хочу запомнить этот день. Запомнить тебя. Все. Чтобы в Петербурге, когда буду скучать, вспоминать…

— И я хочу запомнить, — ответил я, стягивая с нее платье.

Она помогла, освободилась от корсета. Я целовал ее шею, плечи, грудь. Она тихо стонала, запустив пальцы мне в волосы.

В этот раз все было иначе, чем в прошлый. Не так торопливо, не так робко. Мы уже знали друг друга, знали, что приносит удовольствие, что вызывает отклик. Движения наши стали увереннее, смелее.

Я ласкал ее грудь, и она выгибалась навстречу моим прикосновениям. Рука моя скользнула ниже, между ее бедер, и Лиза тихо вскрикнула, прижимаясь ко мне сильнее.

— Не останавливайся, — прошептала она хрипло. — Пожалуйста…

Я стянул с нее последнюю одежду, освободился от своей. Наши тела соединились легко, без боли, без неловкости. Лиза обвила меня ногами, притягивая глубже.

Мы двигались в такт, находя общий ритм. Море шумело внизу, ветер шелестел в соснах, но мы слышали только дыхание друг друга, только стоны удовольствия.

Когда волна накрыла нас, мы замерли, сжимая друг друга, не желая отпускать. Лиза прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мою шею. Я чувствовал, как дрожит ее тело.

— Люблю тебя, — прошептала она. — Так сильно люблю…

— И я люблю тебя, Лиза.

Мы еще немного полежали, обнявшись, затем начали одеваться. Движения медленные, неторопливые. Не хотелось разрушать эту близость, эту интимность.

Когда мы вернулись к валуну, солнце уже клонилось к закату. Мы допили вино, съели персики. Молча, держась за руки, глядя на море.

— Напиши мне сразу, как приедешь в Тулу, — сказала Лиза тихо. — Адрес мой ты знаешь. Петербург, Дворцовая набережная, дом князя Долгорукова.

— Напишу. Обязательно напишу.

Она достала из корзины небольшой сверток, завернутый в бумагу.

— Это тебе. На память.

Я развернул бумагу. Внутри оказался платок из тонкого батиста, вышитый инициалами «Е. Д.» Елизавета Долгорукова.

— Носи его, — сказала она тихо. — И вспоминай.

— Буду носить. И вспоминать каждый день.

Последний поцелуй, долгий и горький. Затем она отстранилась, поднялась.

— Мне пора. Проводи меня до поворота.

Мы медленно пошли по тропе. У поворота остановились. Лиза обняла меня в последний раз.

— До встречи в Петербурге, — прошептала она. — Не забывай меня.

— Никогда не забуду.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Я стоял, глядя ей вслед, пока ее фигура не скрылась за изгибом скалы.

Только тогда повернулся и направился обратно к госпиталю. В кармане мундира лежал ее платок, хранящий тонкий аромат лаванды. На губах еще ощущался вкус последнего поцелуя.

Вечер выдался ясным и прохладным. Солнце уже опустилось за горизонт, когда я вышел из своей каморки с небольшим саквояжем в руках.

Вещей набралось немного. Смена белья, запасной мундир, несколько книг по инженерному делу, папка с чертежами и документами. И модель вентиляционной системы, подаренная Морозовым и его артелью, тщательно обернутая холстом.

Во дворе госпиталя меня уже ожидали. Фельдфебель Морозов с тремя солдатами, Егором, Семеном и Иваном, стояли у ворот, при полной форме. Рядом с ними простая телега, запряженная парой лошадей. На козлах сидел возница, пожилой солдат в потертом армяке.

— Господин капитан! — Морозов отдал честь, когда я приблизился. — Артель готова проводить вас до почтовой станции!

Я кивнул, положил саквояж в телегу:

— Благодарю, Морозов. Но это лишнее. До станции всего три версты, дошел бы пешком.

— Никак нельзя, ваше благородие, — возразил фельдфебель. — Офицера провожать надо как положено. Да и груз у вас, видать, нелегкий.

Егор подмигнул:

— А мы, господин капитан, все равно без дела маялись. Лучше доброе дело сделать, чем в казарме киснуть.

Я усмехнулся. Хорошие люди. Простые, но надежные.

— Ну что же, раз так, поехали.

Забрался в телегу, сел на доски. Солдаты пристроились рядом. Морозов махнул рукой вознице:

— Трогай!

Телега качнулась, колеса заскрипели по мощеной дороге. Мы выехали из ворот госпиталя.

Я обернулся, бросил последний взгляд на знакомое здание. Длинное, одноэтажное, с белеными стенами и узкими окнами. Над крышей виднелись трубы печей, из которых тянулся легкий дымок.

— Жалко уезжать? — спросил Семен, заметив мой взгляд.

— Немного, — признался я.

— Ничего, — утешил Иван-кузнец. — Зато теперь вперед, к новым делам. В Тулу, говорите, едете? Там заводы, мастерские. Развернетесь как следует.

Телега свернула на главную улицу, ведущую к выезду из города. По обе стороны тянулись дома, большей частью разрушенные или поврежденные осадой. Кое-где велись восстановительные работы, каменщики клали новую кладку, плотники чинили крыши.

Севастополь медленно возвращался к жизни. Война закончилась, но следы ее еще долго будут напоминать о пережитом.

Мы проехали мимо развалин четвертого бастиона. Изрытая воронками земля, обломки орудий, почерневшие от пожаров стены. Здесь еще полгода назад шли ожесточенные бои. Здесь гибли люди, которых я потом видел в госпитале.

Морозов тоже смотрел на развалины, лицо его помрачнело:

— Страшное место. Я там, на бастионе, две недели отстоял. Каждую ночь французы лезли, каждую ночь отбивали. Людей как мух косило.

— Тебя там ранило? — спросил я.

— Ага. Ядро рядом разорвалось, контузило. Три дня без памяти провалялся, потом в госпиталь свезли. Там ваш Энгельгардт и откачал.

Мы выехали за пределы города. Дорога пошла вдоль берега, справа плескалось море, слева тянулись голые холмы. Весна только начиналась, зелени еще мало, но кое-где уже пробивалась трава, распускались первые цветы.

— Далеко до станции? — спросил Егор.

— Версты две осталось, — ответил возница, не оборачиваясь. — К восьми часам доедем.

Телега подпрыгивала на ухабах. Я сидел, прислонившись спиной к борту, глядя на удаляющийся Севастополь. Город постепенно скрывался за поворотом дороги, становился все меньше, пока совсем не исчез из виду.

— Ваше благородие, — окликнул меня Семен, — а правда, что в Туле самое лучшее оружие в империи делают?

Я встрепенулся:

— Правда. Тульские мастера славятся по всей России. Ружья, сабли, пушки, все там производят. Хотя заводы, говорят, устарели. Вот меня, видимо, для модернизации и зовут.

— Модер… как? — не понял Иван.

— Для улучшения, — пояснил я. — Чтобы производство усовершенствовать, новые машины внедрить.

— Вот оно что, — кивнул Иван. — Значит, как с вентиляцией в госпитале. Сделали новое, лучше стало.

— Примерно так.

Егор задумчиво почесал затылок:

— А нам, господин капитан, когда увольнение будет, вы письмо напишете? Как обещали? Мы бы с радостью к вам в помощники пошли. Работа у нас в руках спорится, не подведем.

Я посмотрел на них. Четверо крепких, здоровых мужиков, умеющих работать руками. Такие люди на заводе всегда нужны.

— Напишу обязательно. Адрес знаете. Тула, оружейный завод, капитан Воронцов. Как освободитесь, пишите, приглашу.

Лица солдат просветлели. Морозов улыбнулся:

— Вот и славно. Значит, не совсем расстаемся. Еще поработаем вместе.

Впереди показались строения почтовой станции. Небольшой каменный дом, конюшня, навес для карет. У крыльца стояла почтовая карета, запряженная четверкой лошадей. Ямщик возился с упряжью, проверяя постромки.

Телега подъехала, остановилась. Я спрыгнул на землю, взял саквояж.

— Ну что же, братцы, — произнес я, оборачиваясь к солдатам. — Спасибо, что проводили. Берегите себя.

Морозов вылез из телеги, встал навытяжку, отдал честь:

— Служили верой и правдой, господин капитан! Счастливого пути!

Остальные тоже спрыгнули, выстроились в ряд. Я обошел каждого, пожал руку.

— До встречи, Морозов. Егор. Семен. Иван. Будьте здоровы.

Они провожали меня взглядами, когда я поднялся по ступеням на крыльцо станции. Внутри, в небольшой конторе, сидел станционный смотритель, пожилой отставной солдат с седыми усами.

— Вам куда, ваше благородие? — спросил он, поднимая голову от гроссбуха.

— В Тулу. Через Симферополь и Москву.

— Документы есть?

Я достал открытый лист, подписанный Энгельгардтом. Смотритель пробежал глазами, кивнул:

— Порядок. Карета отходит через четверть часа. Попутчик у вас будет, купец один, в Москву едет. Места хватит.

Я вышел на крыльцо. Солдаты все еще стояли у телеги, не уезжали. Морозов помахал рукой, я ответил тем же.

Телега тронулась, покатила обратно к городу. Я смотрел, как она удаляется, пока не скрылась за поворотом дороги.

Последняя связь с госпиталем оборвалась. Теперь я совсем один.

Ямщик окликнул меня:

— Ваше благородие, готово! Садитесь, поехали!

Я подошел к карете, забрался внутрь. Внутри, на противоположной скамье, сидел дородный купец в поддевке, с окладистой бородой. Он кивнул мне приветственно:

— Здравствуйте, господин офицер. Савва Лукич Громов, купец второй гильдии. В Москву еду, по делам торговым.

— Александр Воронцов, инженер-капитан. В Тулу направляюсь.

— В Тулу? — оживился купец. — Дело хорошее! Город славный, заводы там, оружие делают. Сам не раз бывал, с тульскими мастерами дела имел. А вы по службе едете?

— По приглашению. На завод оружейный.

Карета дернулась, тронулась с места. Колеса застучали по мощеной дороге. Я откинулся на спинку сиденья, глядя в окно.

Почтовая станция осталась позади. Дорога уходила вдаль, между голых холмов, к горизонту. Путь предстоял неблизкий, через Симферополь, через Перекоп, через бескрайние степи Малороссии, затем Москва, и наконец Тула.

Неделя, а то и больше в пути.

Купец что-то говорил, рассказывал о своих делах, но я слушал вполуха. Мысли были далеко. В Туле, куда я ехал. В Петербурге, где меня ждала Лиза. В будущем, которое предстояло построить.

Карета катила вперед, увозя меня прочь от Севастополя, навстречу новым свершениям.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инженер 1: паровая империя

Content

Инженер 1: паровая империя

Глава 1 Чужая память

Глава 2 Странные советы

Глава 3 Первые наброски

Глава 4 Начало работ

Глава 5 Первые результаты

Глава 6 За пределами госпиталя

Глава 7 Расширение проекта

Глава 8 Палаты

Глава 9 Противостояние

Глава 10 Развлечения

Глава 11 Игры

Глава 12 Кафе

Глава 13 Будуар

Глава 14 Отчаяние

Глава 15 Испытание

Глава 16 Закупки

Глава 17 Работы

Глава 18 Темп нарастает

Глава 19 Обвинения

Глава 20 Проверка

Глава 21 Триумф

Глава 22 Спокойные сны

Глава 23 Путь

Глава 24 Прощание

Nota bene