БОГОВА ДЕЛЯНКА

Открытие Америки

Кто не знает, когда была открыта Америка? Спроси — и любой ответит, даже если и не помнит точной даты 12 октября 1492 года, — когда Христофор Колумб впервые увидел землю и сошел на берег, уверенный, что достиг Индии. Новый край сразу поразил воображение европейцев: диковинная растительность, невиданные звери и птицы, сказочные богатства — серебро, бирюза, жемчуг, и главное — золото. Золото, не хранимое в тайниках, а словно нарочно выставленное природой и людьми напоказ — приходи и бери. Но еще заманчивей, чем представшие взору сокровища, казались те, что лежали за горизонтом. Нужно было только узнать, где, какие. И вот в Испании, Португалии, Англии, Франции снаряжаются флотилии, корабли бороздят океанские волны, экспедиции продвигаются на запад, на север, на юг. Открытие Америки продолжалось, растянувшись на несколько столетий, вплоть до конца девятнадцатого века. Но даже когда были обследованы, нанесены на карту и описаны самые далекие, самые труднодоступные из ее уголков, открытие Америки не закончилось, хотя характер его за истекшее время совсем изменился.

Вначале понятие «знать» было равносильно здесь понятию «владеть», и потому в обратном направлении, в Старый Свет, шли отсюда корабли, груженные награбленным золотом, ради обладания которым конкистадоры вырезали коренных жителей новооткрытого континента. Тех самых «дикарей», в которых много лет спустя передовые мыслители восемнадцатого столетия увидят воплощенный идеал «естественного человека». На этой основе создадут они затем свой идеал нового человека, в котором, по их убеждению, должна была осуществиться мечта о гармонии цивилизации и природы.

Да и сам Новый Свет, в особенности — в силу исторических условий — та часть его, из которой выросли современные Соединенные Штаты, стал казаться смотревшим на него из-за океанских далей жителям Старого Света землей обетованной, которая приютит бездомных, насытит голодных, укроет гонимых и всем даст свободную, достойную жизнь. Родилась «американская мечта».

Окрыленный ею, двинулся в Америку страждущий люд раздираемой социальными антагонизмами и застарелыми политическими распрями Европы. Причины были разные. Кого гнала нетерпимость правящей церкви, как шотландских пресвитерианцев или французских гугенотов. Кого — как, например, ирландцев, — национальный гнет. Кого — извечная спутница трудового человека — нужда. Но цель как будто у всех была одна: на этой новой, не обремененной пороками европейского общества земле создать совершенно новый мир, где всем будет обеспечен достаток, где все будут равны и свободны.

Казалось даже, что мечта эта получила реальную перспективу, когда после победного завершения войны за независимость в конституции Соединенных Штатов Америки — как стало именоваться новорожденное государство — было записано, что за каждым его гражданином признается неотчуждаемое право «на жизнь, свободу и стремление к счастью».

Однако между мечтой и действительностью пролегла пропасть. Парадоксы, которыми так богата история, с очевидностью проявились и здесь. Прибывшие сюда в поисках достатка отнимали земли у коренного населения — индейцев. Изведавшие на себе ужасы религиозных гонений сами превращались в гонителей, как свидетельствует о том «охота на ведьм», учиненная в Сэйлеме в конце семнадцатого века. Жаждавшие свободы благословили и учредили рабство. Неизбежно пришло имущественное расслоение, а вместе с ним неравенство, хотя в конституции говорилось: «все люди созданы равными».

Не все это было сразу же так очевидно, как теперь. Довольно долго трагическое столкновение мечты и действительности отодвигалось великим исходом на Запад, начавшимся едва ли не с первых дней существования североамериканских поселений. Покидая обжитой восточный край, вновь и вновь вступая в схватку с дикой природой, американские пионеры не просто покоряли бескрайние просторы континента, но и продлевали жизнь мечты, спасая ее от посягательств уродливой действительности. А вместе с тем стремительно приближали ее конец: ведь даже бескрайним просторам заранее положен предел — спасительный путь обрывался с выходом на побережье Тихого океана.

Путь на Запад был в то же время путем самопознания, во время которого уже не Старый Свет, а сама Америка одновременно и познавала и создавала себя. Освоение континента осуществлялось не только с помощью пионерского фургона, топора, прокладывавшего дорогу, плуга, поднимавшего целину. Рядом с ними, впереди них летела пытливая человеческая мысль, претворявшая исторический опыт в обращенное к миллионам слово, которое стало одним из главных средств продолжавшегося открытия Америки.

У русского читателя интерес к американской литературе зародился едва ли не с того момента, когда он получил возможность ознакомиться с нею. Горячо любимы были изданные на русском языке еще в первой половине прошлого столетия произведения Вашингтона Ирвинга и Фенимора Купера. Отрывки из книги Тейлора, который мальчиком был похищен индейцами и прожил с ними так долго, что забыл родной язык и утратил все привычки цивилизованного человека, перевел и прокомментировал Пушкин. С тех пор интерес к американской литературе никогда не охладевал. Последовали издания Марка Твена, Эдгара По, Готорна, Торо, Уитмена и с некоторым опозданием, как и в самой Америке, Мелвилла — всех тех, кто ныне почтительно именуется классиками. Наступил век двадцатый, и из книг О. Генри, Дж. Лондона, Драйзера, Шервуда Андерсона, Фицджеральда, Стейнбека, из пьес Юджина О’Нила и Теннесси Уильямса, из стихов Сэндберга и Фроста и многих других талантливых писателей мы узнали и о стремительности технического прогресса, и о затерянности человека в джунглях больших городов, о гигантском наращивании экономического потенциала и духовном оскудении и распаде личности, о «потерянном поколении», прожигавшем жизнь, обесцененную империалистической бойней, и о скитаниях по стране в поисках куска хлеба миллионов людей, выброшенных с капиталистического производства (будь то в городе или на ферме) кризисом 1929 года, о падении духовных ценностей и нравственной деградации как личности, так и всего общества, которым сопровождается накопление ценностей материальных, об униженности и бесправии негров, о продажности суда, о жестокости армейских порядков. За всем этим, безусловно, стоял воссозданный с неопровержимой достоверностью горький опыт нации. И все же, как ни важна она, одной достоверности было бы мало. Почти неизменно картину действительности оживляет, вдыхает в нее жизнь мысль писателя, пытающегося определить не только, что и как произошло, но прежде всего почему.

В первую очередь это «почему» касается американской мечты — почему, сулившая двести лет назад осуществление вековых чаяний народа, она потерпела крах?

Из представленных в книге произведений, пожалуй, наиболее прямо, может быть, даже прямолинейно ставится этот кардинальный для всей американской истории вопрос в «Ферме» Луи Бромфилда. Написанная в 30-е годы, когда всю страну, от одного побережья до другого, всколыхнуло мощное демократическое движение, книга, бесспорно, несет на себе отпечаток того сурового времени. Это ощутимо даже в аскетической манере письма. Бромфилд строит повествование по принципу репортажа, к которому не сразу привыкаешь, ибо растянут он больше чем на целое столетие.

Своеобразный исторический репортаж этот начинается с 1815 года, когда полковник Макдугал, бросив прекрасный дом и плантацию, переезжает в необжитой край, мечтая положить начало не благополучию собственного рода — эти основы уже заложены на старом месте (только почему-то — Полковник, вероятно, и сам не решился бы сказать почему — он чувствовал себя там обманутым, обокраденным), — но грядущего общества справедливости. Он смутно уловил наметившийся в первые же послереволюционные годы разрыв между мечтой, осуществление коей как будто гарантируется завоеваниями американской революции, и действительностью взраставших именно на ее почве буржуазных отношений, с которыми он, как истый утопист и приверженец демократии Джефферсона, мириться не желал и не мог.

Неподалеку от поселения, состоящего из постоялого двора да нескольких бревенчатых хижин, он строит ферму — Ферму, которая и есть, по существу, главная героиня книги. Через нее пройдет судьба потомков Полковника и тех, кто связал с ними жизнь. Ее будут многократно подновлять, перестраивать, приспосабливать к новым нуждам, но в центре навсегда сохранится обросшая со всех сторон пристройками та, первая бревенчатая хижина, которую поставил Полковник. И вместе с нею от одного поколения к другому будет передаваться и его мечта. Она тоже будет видоизменяться, но в глубине ее будет жить отголосок мечты о джефферсоновской аграрной демократии. С особой яркостью вспыхивает она в Джеми, муже дочери Полковника Марии. Вновь кажется, что она была близка к осуществлению: фермеры, независимые, трудолюбивые и рачительные, процветали, фермы благоустраивались, как и весь этот штат, улучшались дороги, строились школы, распространялись знания и технические новшества. Но Джеми суждено было увидеть не только восхождение, но и закат мечты. На склоне лет он мучительно размышляет о том, почему она остается несбыточной. Отвергнув многие лживые доводы, вроде, скажем, того, что во всем виноваты ирландцы (в абсолютных цифрах они в XIX веке значительно превосходили число переселенцев других национальностей и были к тому же католиками, чего оказалось достаточно для возникновения сильных антиирландских настроений), Джеми приходит к выводу, что вся беда в том, что Америка стала страной лавочников. «На его глазах республикой, демократией стали управлять, как коммерческим предприятием, и она быстро превратилась в вотчину лавочников и менял, которые вкладывали в нее капитал, рассчитывая получать дивиденды в виде законов, тарифов и земельных наделов. Довелось ему повидать и то, как американцы стали постепенно взирать на подобные сделки без возмущения, без протеста, без жалоб».

И вместе с упадком мечты — так прочна их связь — хиреет и фермерское хозяйство. Некогда почетный труд землепашца не сулит больше ни достатка, ни уважения. Им продолжают заниматься лишь выходцы из стран Восточной Европы, чье незнание языка призвано подчеркнуть, что ценится он теперь не выше труда бессловесной скотины. Некогда мощные фермерские кланы распадаются: молодежь уходит в город, оставляя землю в удел вымирающим старикам. Или же на их месте встают механизированные «игрушки» богачей, как называет их Бромфилд, само существование которых оскорбительно для пахаря и скотовода. Они поглощают массу средств, которых простому фермеру неоткуда взять, и создают тот же самый потогонный конвейер, который пугает его на фабрике. Самые же фермы пустуют. Некогда добротные постройки, подточенные временем, разрушаются. Разрывается, наконец, и благодатная связь человека с природой: сводятся леса, исчезают дикие звери и птицы. Отныне человек, не испытывающий благоговения перед красотой природы, становится только хищником: он сеет вокруг запустение, отравляет воду и воздух, грабит и без того истощенные природные богатства.

Пожалуй, страницы, посвященные упадку Фермы, — одни из самых впечатляющих в книге. Это и не удивительно: сын фермеров из Огайо, где как раз и происходит ее действие, своими глазами видел именно этот процесс, как выпало это на долю внука Джеми — юного Джонни, в котором оживает страстная дедовская тяга к земле.

Но одной ее оказывается недостаточно, чтобы повернуть ход истории вспять. Это Джонни понимает достаточно ясно. Тогда как дед, увлеченный своей мечтой, готов поддаться на разглагольствования любого политического демагога, вроде Теодора Рузвельта или Вудро Вильсона, в котором он видит «подлинного» республиканца (и в этом, безусловно, сказывается ограниченность демократических идеалов самого автора), Джонни видит тщетность попыток спасти Ферму.

И все же, несмотря на это, мечта не исчезает бесследно. Вместе с неистребимой тягой к земле Джонни наследует прекрасную мечту, погубленную и преданную «обществом состоятельных людей», которые «совершили это ради денег». В ней слились и стремление к социальной гармонии, и любовь к природе, возвращающей человеку гармонию внутреннюю.

Та же самая связь — от дедов к внукам — лежит и в основе другого произведения, романа Фолкнера «Непобежденные», ибо именно деды, стоящие ближе к истокам мечты, способны через голову погруженных в заботы дня родителей передать ее юному поколению, Таков отмеченный поразительной цельностью и душевной стойкостью образ Бабушки. И если можно говорить о его известной патриархальности, то не в том смысле, что в поисках идеала писатель обращается к прошлому, но в смысле мощи натуры, в несгибаемой твердости которой есть что-то от эпических основателей родов.

Уроженец Юга, Фолкнер делает его ареной событий романа в один из самых драматических моментов американской истории — во времена Гражданской войны. Факт сам по себе примечательный, ибо ни до, ни после него — роман вышел в 1938 году — писатель не обращался впрямую к историческим катаклизмам, хотя, прослеживая судьбы своих героев, обычно далеко углубляется в прошлое.

Американская критика нередко пытается представить Фолкнера певцом «старого» Юга, подразумевая под этим довоенный, рабовладельческий Юг. Это и не удивительно: такой Фолкнер «удобнее», таким образом легче оставить без внимания те уроки, которые писатель — а он при всей изощренности своей манеры письма, при всех глубинах психологизма вместе с тем моралист и дидактик — настойчиво преподносит читателям.

Попробуем немножко разобраться в том, что хочет сказать нам Фолкнер в этой книге, с которой советский читатель, как и с романом Бромфилда, и со всеми произведениями этого тома, знакомится впервые. Немножко — потому что сам писатель сказал об этом развернутей и убедительнее, чем можем надеяться мы. Необходимо лишь понять, осмыслить им сказанное.

Взгляд Фолкнера действительно обращен в прошлое, но отнюдь не в то, в котором упомянутые выше критики надеются найти оправдание рабства, а в гораздо более далекие времена, когда только зарождалась «американская мечта», которая окончательно оформилась в речах, произведениях и делах деятелей американской революции, прежде всего Томаса Джефферсона (напомним, Джефферсон был южанин). В мечте этой воплощалась идея человеческого равенства и доблести, достоинства и чести, стойкого служения идеалам и перенесения лишений и невзгод. Заветы этой седой — по американским понятиям — старины мы и ощущаем в образе Бабушки, так же как в образе шекспировского Лира ощущаем дыхание праисторического времени. Она несет в себе то, «с чего пошла есть» американская земля, и бережно передает его своим «внукам» — Байярду и его молочному брату, негру Ринго.

Уже давно замечена эта особенность американской литературы выводить детей в качестве героев совсем недетских по замыслу (хотя впоследствии они и становились детскими) книг. Том Сойер и Гекльберри Финн — лучший, пожалуй, тому пример, хотя можно назвать и множество других. И это естественно. Юный возраст героев символизировал одновременно и юность самой страны, и оптимистический взгляд в будущее. Это будущее, в которое смотрят с ожиданием, с надеждой. Фолкнер следует в этом традиции, но во многом же ее и нарушает. Не в том, что он заставляет Байярда и Ринго пройти через жестокое испытание войной — это тоже одна из классических традиций, — а в том, что один из них — Ринго — оказывается человеком без будущего. А когда происходит такое, это означает гибель мечты.

Что же касается самого кодекса «южного джентльмена», то есть того самого, в котором со всей определенностью воплотились взгляды рабовладельческого Юга с его требованием безграничной личной отваги и неразмышляющей расправы со всеми инакомыслящими, то его Фолкнер отвергает всем ходом, всем строем романа, с особой очевидностью выявляя это в заключительных главах противопоставлением Байярда и Друсиллы, которая выступает в роли жрицы этого жестокого кодекса. Однако в финальном эпизоде романа она сознает полную меру его жестокости — а это не так-то легко для нее: перенесенные страдания, личные утраты затрудняют Друсилле путь к прозрению — и благородным, исполненным достоинства жестом дает Байярду понять, что постигла эту оплаченную кровью близких истину.

А что же рабство? В «Непобежденных» Фолкнер нигде не дает ему прямой оценки. Но по другим произведениям мы знаем, что порабощение черного человека писатель ставил в вину белой Америке наряду с ограблением индейцев и варварским надругательством над природой континента. Здесь же его интересовало иное: справедливы ли были те меры, которые предпринимались для освобождения рабов, движимы ли они были подлинным неприятием самого института рабства или за этим стояли иные, далеко не столь благородные цели? На этот вопрос Фолкнер со всей решительностью отвечает: нет, Север сражался против Юга не из человеколюбия, но понукаемый все тем же лавочником, алчущим новых рынков — а вторжение в аграрный Юг обеспечивало это, — искал прежде всего новых возможностей приложения собственных сил, капиталов, ресурсов.

Еще лет двадцать назад суровый приговор Фолкнера, казалось, было нетрудно оспорить. Разве не благо сама по себе свобода, обретенная в этой войне негритянским народом Америки, и так ли поэтому важно, какой ценой она досталась ему? Но сегодня, после «негритянской революции», неопровержимо показавшей, что и через сто лет свобода осталась фикцией, отрицать справедливость и точность суждений писателя уже невозможно.

Поэтому такой трагической силой озарены страницы романа, описывающие освобожденных рабов, двинувшихся вслед за уходящей армией янки, которым они и не нужны вовсе. И потому поманившая их за собой на миг мечта оказывается не более чем призрачным видением. Чтобы избавиться от только мешающих им негров, армия северян взрывает за собой мост, нимало не заботясь о жертвах, о гибели тех, кого они пришли освобождать.

В этом их безразличии к жертвам открывается еще одна сторона романа: его страстный антивоенный дух, который, надо сказать, также выводит Фолкнера за пределы «южной традиции», прославлявшей героику битвы. В романе нет ни патетических картин сражений, ни характерной батальной живописи. Напротив, один за другим встают эпизоды, рисующие разграбление армией мирного населения, пылающие факелы домов, угон скота. И в этом южане не лучше янки: потеряв всякое сходство с организованным войском, их отряды носятся по дорогам, грабя и насилуя, убивая негров, женщин, детей. Но больше внимания уделяется все же армии янки.

В этом есть у Фолкнера строгая логика замысла и исторических фактов. Многие американские историки называют генерала Шермана, командовавшего одной из армий северян, «первым современным генералом». Заслужил он этот далеко не почетный титул тем, что, по-видимому, действительно одним из первых обратил войну против мирного населения. В осуждающем войну романе Фолкнера, смотревшего на события Гражданской войны сквозь призму первой мировой (о страшном, опустошающем ее опыте он рассказал в «Сарторисе», с которым роман «Непобежденные» связан общностью не только темы, но и героя: глубокий старик Сарторис — это Байярд Сарторис, которого мы встречаем в «Непобежденных» еще мальчишкой), такой поворот темы был правомерен, хотя и несколько неожидан.

Но в этом столкновении, которое было столкновением жизненных укладов, принципов, Фолкнер ни одной из сторон не отдает монопольного права на истину, на справедливость, добро. Это только Бабушка думала, замечается с легкой иронией, что, на какой стороне сражается человек, таков он и будет. У Фолкнера водораздел проходит не между воюющими сторонами, а между позициями людей относительно идеалов, то есть мечты. И потому одним из самых привлекательных становится в романе образ полковника Дика, который, зная, что под юбкой у Бабушки спрятались стрелявшие по его солдатам-северянам дети, спасает детей от гнева разъярившегося отряда, и, напротив, одним из самых отталкивающих — образ Грамби, который превратился в обыкновенного бандита и с группой подобных ему бывших солдат Конфедерации терроризирует всю округу. Безжалостность изображения выродившегося охвостья Конфедерации говорит о стремлении Фолкнера сохранять объективность даже там, где воспитание, семейные традиции, среда, само прошлое требовали как будто безоглядного пристрастия.

Ту же связь, принципиально важную, хотя уже заметно ослабевшую, между поколениями дедов и внуков обнаруживает и книга Бетти Макдоналд «Мы с яйцом», из которой взяты для настоящего сборника начальные главы. Она все так же остается для юных героев подлинным живительным источником, исключающим почти полностью необходимость в родителях, которые, как в «Ферме» и «Непобежденных», сразу же отходят на второй план. Но время в этой книге по сравнению с той же «Фермой» иное, за традициями прошлого уже не чувствуется былой силы, и они окрашиваются в юмористические, даже сатирические тона. В образе Бамы — бабушки, созданной Макдоналд, — упорство перерастает в своеволие, самостоятельность — в эксцентрику, а готовность мириться с трудностями и неустроенностью быта — в неприспособленность. Столь же сильные изменения претерпевает и отношение к земле. Приобретенная по надуманной прихоти мужа героини романа ферма становится для них нежданно-негаданно свалившейся обузой, к которой они не знают с какого бока подступиться.

Героям Эрскина Колдуэла, напротив, жизнь на земле совсем не в новинку. Все они, и белые и черные, — потомственные фермеры и арендаторы, но и они не знают, что делать с ней теперь. Как жить. Недаром один из них с философским спокойствием, подводя итоги вековому опыту возделывания земли, которая некогда была едва ли не главной притягательной силой, заставлявшей людей пускаться в опасное плавание, говорит: «Мало смысла жить от поля нынче, как ни старайся». И потому сам он хочет попытать счастья, выставив свою кандидатуру на должность шерифа, — только бы от земли подальше. А те, кто остается с ней, заняты отнюдь не фермерским делом: роют ямы, пытаясь найти имеющееся здесь, по слухам, золото, — на то, чтобы возделывать землю, у них уже нет ни сил, ни времени. Они еще могут посмеиваться над собой — слишком уж это непривычно, чтобы заправский фермер использовал так свой драгоценный участок, но смех этот безрадостен. Они знают, что прожить от земли нельзя. Их предкам оставленная Европа виделась злой и гнилой, забывшей бога, а новый простор, к которому они от нее устремлялись, — беспорочным и богоданным. И вот делянка брошена ради делячества, лихорадка наживы вытрясла из тела душу, земля-святыня дичает под лопухами и репейником.

Тема одичания еще отчетливей в рассказах Джойс Кэрол Оутс. В «Смерти миссис Шир» персонажи готовы за милую душу, то есть за лишнюю монету, собственную родню прикончить. Тут связь с землей и с прошлым рвется уже насовсем. А если и возникает сопоставление: старик — дети, то лишь затем, чтобы показать, что они чужие друг другу. Больше, чем чужие. Хуже, чем чужие. Потому что на ферме старика Ривира («Уходя на север», 1971) мальчишки появятся как символ, как орудие смерти. Они убивают собаку, и старик чувствует нависшую над собой угрозу, кричит: «Всю жизнь я боролся против этого самого: против того, что жизнь ничего не стоит!.. Вернитесь и слушайте! Вам меня не изменить…» — и мы, может быть, вместе с ним верим — изменить его нельзя, но уже не можем не сожалеть о том, что его отношение к жизни умрет одновременно с ним — некому передать. И сам этот наполненный тревожной тишиной рассказ вдруг начинает взывать к читателю: подумай, разберись, в чем причина того, что болезненно изменилось естественное течение жизни от прошлого — к будущему, от старика — к мальчику. Теперь будущее не просто отказывается от прошлого — оно своими руками изничтожает, искореняет его.

В своих мрачных выводах Оутс не одинока. В произведениях истинно национальных американских писателей часто звучит тревожная мысль об умирании лучших народных традиций, о необходимости их современного осмысления. Сегодняшнее не объяснишь одним сегодняшним днем, корни славы и корни кризиса надо видеть в протяженной истории. Да, многие социальные одежды американского общества явно обветшали. Придет время, они действительно будут выброшены на мусорную свалку истории. Но для того, чтобы народ Америки, народ — землепроходец, труженик и великий изобретатель, сумел сделать это «как следует», ему предстоит еще много понять в себе и своем прошлом. Ему необходимо продолжать открытие Америки.

И открываются новые факты, новые явления и тенденции. Не вычеркнешь из новейшей истории поначалу стихийное, разрозненное, но от месяца к месяцу набиравшее силу антивоенное движение, во главу угла которого было поставлено требование прекратить военное вмешательство во Вьетнаме. Люди, истинно любящие отечество и желающие ему подлинного добра, прямо называли эту затяжную захватническую авантюру позором Америки, настойчиво указывали, что погрязание в ней не только губит авторитет страны, но и внутри самой страны действует пагубно и растлевающе. Ставшая массовой, эта борьба, продиктованная лучшим американцам их разумом и сердцем, привела к результату победному, позитивному.

Конечно, обветшалые социальные одежды остались на плечах, не были отброшены напрочь и навсегда. Вышеназванное достижение, если рассматривать его в историческом мировом разрезе, больше принадлежит другим силам, государственной и классовой солидарности с поднявшимся национально-освободительным революционным движением, чем американским патриотам, но во внутренней жизни Штатов воздействие тех событий никак нельзя недооценивать — многим после уроков вьетнамской войны и всего провала США в Индокитае стало ясно, сколь необходимо противостояние, подобное тому, что выказал под занавес «Непобежденных» Байярд Сарторис, отвергнув путь насилия и мстительности.

История повторяется? Она учит, помогает находить нужный путь в современности. Но находить своим умом, своей отвагой, не только знанием и уважением былого, но и собственным активным провидением и приближением будущего; как подмечено в очерке «Добрый дуб», «Дерево падает только после того, как завершен поперечный разрез, и пень тогда открывает взору общую картину века». Так бывает со столетним дубом, а с вековыми, застарелыми общественными болезнями, притом прогрессирующими, разве иначе? Разве не разумней озаботиться прежде, нежели рухнет древо?

Такого рода суждение ведет реалистически мыслящие слои американцев к одобрению международной разрядки, к тому, чтобы добиться следом за прекращением «малых» войн опасности войны глобальной, всеуничтожительной, к тому, чтобы человек мог строить на земле, зная, что строит накрепко, мог открыть современникам и потомкам лучшие качества своей души, служить человечеству. И вновь «лавочники», только не та прежняя мелюзга, которая сама была потеснена и раздавлена капиталистическим прогрессом, а крупные монополии, несоразмерно нажившиеся на труде американского (и не только американского) народа, ради преклонения перед доктринами ненависти и безраздельного господства и своей исключительности, «наднациональности», всеми подручными средствами пытаются выбить из колеи колесо истории, свернуть ее с дороги, ведущей к счастью у человеческому взаимодоверию. К истинной демократии. В том-то все и дело; знакомые манеры, подмеченные — на уровне полувековой давности — еще в «Ферме»: «На стороне противника были власть, богатство, беспринципность, подкуп, тарифы и другие орудия крупнейших промышленников и банкиров, многие из которых в другое время и в другой стране пошли бы под суд как уголовники», но действуют поныне с помощью «таких терминов, как „красный“, „большевик“, чтобы швырять в любого, кто осмелится посягнуть на твердыни капитала и привилегий». И все-таки добрая воля пробивает себе дорогу…

Это становится все заметней и по умонастроениям молодежи. Еще с десяток лет назад вспышка ее протеста, искреннего, но малоосознанного, выливалась порой в наивные или причудливые, а то и сами по себе нездоровые формы, порождала вызов ради вызова, вместе с социально обусловленным протестом обнажала неясность позитивного начала в исканиях. Все это осталось. Но в самые последние годы дает о себе знать еще даже не вскрытое основательной художественной литературой (да и как могло быть вскрыто, когда едва наметилось в жизни) устремление молодежи, пусть лишь малой пока части, опереться на жизнетворные традиции, на любовь к родной земле, уважение к лучшим из пестрых черт отечественной истории, на уважение к труду, а не прибыли, наконец, ибо труд и несет людям нравственное здоровье и заслуженное достоинство. Мера утопичности или действенности подобной программы может сказаться лишь во времени, в борьбе за утверждение идеалов, противостоящих разнуздавшемуся с жиру лавочнику, в каком бы обличье он ни выступал, и его богу — делячеству.

Не станем упрощать современных общественных процессов и катаклизмов в большой стране. Наш читатель с постоянным интересом следит за прессой, читает политические и социологические работы, поэтому осведомлен об очень многих и разнообразных фактах нынешней американской действительности. Немало издается и художественной литературы, вскрывающей глубинные исторические перемены, как прошлые, так и невидимо зарождающиеся в недрах общества и ведущие в будущее. Мы бы позволили себе напомнить, что годом раньше нынешнего сборника издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет антологию рассказов американских писателей о современной молодежи («Гон спозаранку»). Так что факты в распоряжении читателя. Но не всегда за их обилием удается видеть направляющие тенденции, то есть объяснять сегодняшнее через сегодняшнее. Именно поэтому представилось насущным и поучительным включить в мир современных представлений фон исторический, чтобы в сопоставлении, в динамике развития и отрицания стали яснее просматриваться те проблемы, что стоят перед заокеанской, но знакомой страной на ее пути к завтрашнему дню и его стучащим уже в дверь испытаниям. И разве исторический опыт не подсказывает немало пережившему и переживающему народу, на что опираться, а с чем сражаться?..

М. Коренева

Луи Бромфилд

ФЕРМА

роман

Перевод В. Ефановой

1. ПОЛКОВНИК

У Джонни к первому воспоминанию о Ферме неизменно примешивалось воспоминание о снегопаде и звоне бубенцов. Ныряя в мягко опускающуюся пелену белых хлопьев, он видел впереди крупы сытых лошадей, впряженных в сани, и пар, поваливший вдруг от напитанных влагой попон, когда лошади рванулись вперед, беря крутой подъем за мостиком по ту сторону ручья. Он сидел на коленях у матери, и ноздри ему щекотал непривычный кислый запах отсыревшей полости из буйволовой шкуры.

А потом сани остановились у побеленных дощатых ворот, над которыми свисали темные лапы норвежской ели, снежинки перестали вихрем проноситься мимо под бесшабашно-веселый перезвон бубенцов и начали медленно, как пух, опускаться вниз, да и сами бубенцы смолкли и лишь тренькали изредка, когда какая-нибудь из лошадей встряхивала гривой.

Распахнулась дверь, послышались звуки музыки, из дома вышла крошечная старушка в сопровождении нескольких людей громадного роста, и сквозь гул радостных восклицаний и громких поцелуев Джонни внесли в комнату, где было тепло и чудесно пахло кофе, колбасами, жареной индейкой и сладким пирогом. Комната была большая, и люди, находившиеся в ней, казались великанами и великаншами. Музыка неслась из шкатулки, стоявшей на большом столе. Одна из великанш сказала: «Рекс ее на рождество преподнес папе и маме. Это поют братья Роджерсы из Панамы». Двое великанов курили и переругивались через стол — они орали что-то про «свободную чеканку серебра» и про «Филиппины».

Тут маленькая старушка сказала: «Посадите Джонни в полковниково кресло, сейчас я его раздену». Его усадили в большое деревянное кресло с решетчатой спинкой, и старушка, оказавшаяся его бабушкой Марией Фергюссон, сняла с него шарф, шубку и гамаши и только тут поцеловала в щеку. От нее пахло лавандой. Поцеловав Джонни, она отступила назад и сказала: «Смотри, Эстер, как он окреп», на что одна из великанш ответила: «Его просто не узнать. Когда он был маленьким, я сколько раз говорила Джиму, что Элин его не вырастить. Разумеется, самой Элин я ничего такого не говорила».

Джонни был ошеломлен и немного напуган всеми этими большими людьми и сидел, притихнув, пока бабушка не принесла ему из кладовки сахарного печенья. Худенький, головастый и лопоухий, он откинулся на спинку, крепко ухватившись тоненькой ручонкой за ручку полковникова кресла. Кресло было орехового дерева, потемневшего и отполированного ладонями шести поколений. Оно приехало из Шотландии много лет тому назад вместе с приверженцами Иакова II.

Полковник прибыл в Мидлендский округ весной 1815 года; блокгауз появился в поле его зрения на закате дня. Он ехал верхом на кобыле по кличке Бэль. Рядом с ним ехал проводник Хэлли Чемберс, на крепкой поджарой лошадке, одетый в штаны из оленьей кожи и куртку из бутылочно-зеленой шерстяной ткани, с медными пуговицами и в бобровой шапке. Хэлли Чемберс не умел ни читать, ни писать, и многие считали его слабоумным, однако он обладал звериным чутьем, знал Западную Резервацию вдоль и поперек и умел ладить с индейцами — с шони, виандотами и делаварами. Он любил рассказывать бесконечные истории, непременно нравоучительные, всегда возил с собой библию, хотя был неграмотен, и молился каждый вечер, ничуть не стыдясь преклонить колени где придется — в грязи ли, в пыли или на снегу. Они были в пути уже пятнадцать суток, продвигаясь от Мариэтты на север, и Хэлли Чемберс успел порядком наскучить Полковнику. Вначале Хэлли показался ему необычным и интересным типом. Полковник подумывал даже, что наконец-то ему посчастливилось встретить жан-жаковского «естественного человека»: ведь Хэлли родился и вырос в этом диком краю, простой, чистый, не испорченный цивилизацией, оставшейся на Востоке, по ту сторону гор. Полковник хотел отнестись к нему с приязнью. У него даже раз мелькнула мысль взять Хэлли к себе на службу и получить возможность изучать простодушного человека, ничего не знающего ни о Гамильтоне, ни о политике, ни о банках и коммерческих операциях, ни о бизнесменах Новой Англии. Но спустя неделю, лежа как-то без сна на спине под телегой, он признался себе, что Хэлли Чемберс весьма примитивен, что духовности в нем не больше, чем в ласковой собаке. Истинное дитя природы — он не получил от этой природы ничего, кроме простоты, а Полковник понимал, что простота без прикрас убийственно скучна. Даже религиозность Хэлли Чемберса не была естественным преклонением дикаря перед божеством. Растление в какой-то момент проникло из-за гор — может, даже было занесено матерью Хэлли, — и бог, которому молился он, ничем не отличался от самого обыкновенного, довольно-таки пошлого бога методистов — мэрилендских лавочников и барышников.

Полковничья кобыла Бэль была чистопородная гнедая лошадь с белой звездочкой на лбу, и, когда они остановились в виду поселения Пентленд, поджидая отставший обоз — запряженные волами телеги, — она, утомленная долгой дорогой, слегка понурила красивую голову. Утомил ее не вес Полковника, а длинная трудная дорога. Полковник был сухощав, с небольшой точеной головой и ястребиным носом. Если бы не выражение глаз и не мягко очерченный рот, к уголкам которого сбегались насмешливые морщинки, он мог бы показаться человеком надменным. У него был квадратный лоб и выдающийся вперед под острым углом подбородок. Полковнику исполнилось пятьдесят два года, но на вид ему можно было дать лет на десять меньше, так как он всегда вел правильный образ жизни, не умерщвляя плоть, но и не разрушая ее кутежами и излишествами. Он любил хорошую пищу и тонкие вина, не чурался он и женщин, если любовь не влекла за собой осложнений. Позади он оставил легкую жизнь, большой дом и необозримые плодородные поля; но сейчас, сидя на своей усталой Бэль и глядя через лежащие перед ним болота на Пентленд, он думал, что едва ли когда-нибудь еще увидит Мэриленд и те поля. В пятьдесят два года он начинал жизнь сначала, оставив в Мэриленде молодую жену, беременную первым ребенком, которая должна была приехать к нему после появления на свет младенца и после того, как будет выстроено пристойное жилище, долженствующее стать для нее домом в этой глуши. Несмотря на то, что голубые глаза смотрели молодо, что-то внутри Полковника омертвело. Ему опостылела прежняя жизнь, политиканы и банкиры. Опротивели людская нечестность, продажность, нетерпимость и низость, надоела цивилизация, все это породившая. И оттого что внутри него что-то омертвело, он начал искать утешения в мечте. Мечте, свойственной его эпохе, потому что он принадлежал восемнадцатому столетию и продолжал жить в нем до самой своей смерти, наступившей, когда девятнадцатое столетие успело перевалить за половину.

Пока они дожидались телег, он спросил Хэлли Чемберса о двух невысоких холмах, возвышавшихся над плоской болотистой равниной. Это были не те высокие, причудливой формы горы, через которые они ехали весь этот день, а низенькие, безупречно симметричные, бросавшиеся в глаза изяществом пропорций — их не мог скрыть даже покров из кизила и лавра.

— Индейские курганы, — сказал Хэлли. — Говорят, будто это могилы индейских королей; так ли, нет ли, но виандоты и делавары к ним близко не подходят. И никогда не бьют оленей и голубей на этих холмах. И голуби это знают. — Не успел он договорить, как огромная стая диких голубей поднялась, покружила над ними и снова опустилась на курганы.

— Я видел стаи, которые закрывали солнце, — заметил Хэлли.

Но Полковник уже наслушался небылиц о количестве дичи в этих новых краях. Он устал и сейчас напряженно прислушивался к доносившимся издалека крикам: «Эгей, Бак! Но-но, Бэрри» — это его люди понукали волов, тащивших тяжелые телеги через вязкую грязь. Впереди на фоне закатного неба вырисовывалось поселение: длинный блокгауз и форт, вокруг которых сгрудилось несколько домишек. Над трубами вились дымки, они поднимались вверх и терялись в весенней вечерней мгле. Золотистый отсвет лежал на застойной поверхности речушки, неторопливо прокладывавшей свой извилистый путь через топи.

— Как он называется, этот ручей? — спросил Полковник.

— Тобина речка. В честь старого делаварского вождя. Напился он как-то вечером в блокгаузе и по пути к своему стойбищу ахнул в ручей. Такой был пьяный, что не смог подняться; и ручей-то совсем неглубокий, а ему хватило, чтоб захлебнуться.

В сумерках, поскрипывая, приближались телеги. Полковник, подтянув повод, заставил Бэль поднять голову и снова пустился в путь. Скоро маленькая процессия добралась до брода через речушку; волы нехотя зашли по брюхо в мутную воду и побрели к противоположному берегу. Там, сразу за лавровой рощицей, на расчищенном участке земли расположилось поселение. В окнах домиков уже светились огни. Телеги подтягивались под сень блокгауза, и Полковник легко соскочил с лошади, кинув поводья одному из своих людей. Путешествие окончено. Вот не тронутый цивилизацией край, где ему предстояло провести остаток жизни и умереть, где можно начать жизнь сначала — искать и найти новый и честный мир. С наступлением ночи похолодало и поднялся ветер, и, прислушиваясь к его завываниям, Полковник почувствовал усталость и легкий страх. Быть может, он никогда больше не увидит Мэриленд, никогда не увидит Лондон и Шотландию, никогда больше не встретится с парижскими знакомыми дней своей молодости, когда еще не было никакого Бонапарта, а Вольтер уже вернулся смертельно больной на родину из Ферне.

В тесно сгрудившихся домиках первые жители Пентленда с нетерпением ожидали Полковника и его людей — он был человек известный, и весть о его прибытии опередила его. Они знали, что он последним покинул Вашингтон в тот день, когда англичане сожгли Белый дом, что в бедре у него сидит пуля и что Конгресс наградил его шпагой, произвел в полковники и пожаловал ему землю в Западной Резервации. Слышали они также, что, прежде чем отправиться на Запад, он отпустил на волю всех своих рабов, предварительно снабдив их одеждой и деньгами.

Вечером, после того как распрягли волов и Полковник отужинал и выпил вина, привезенного на одной из телег, «новоселы» собрались у пылающего очага в нижнем этаже блокгауза. Всего их было семеро, не считая лейтенанта и четырех солдат, составлявших гарнизон блокгауза. Два торговца пушниной — один, как и Хэлли Чемберс, родился на окраине штата Кентукки, другой, по национальности полуфранцуз-полуиндеец, приехал сюда с Великих озер; затем два землемера, присланных обмерять округ, и молодой швейцарец, по фамилии Уэйлер, крупный и светловолосый. Он приехал в этот новый край с женой, рассчитывая сбить капиталец, для чего собирался открыть постоялый двор. Пока что нужды в настоящем постоялом дворе не было, но Уэйлер и его жена Мари были молоды и сильны и смотрели в будущее. У них был участок земли у речки и самый большой в поселке бревенчатый дом. На фасаде его висела вывеска, на которой значилось: «Постоялый двор Уэйлера». В доме было всего две комнаты, но тут находили приют проводники, землемеры и случайные путники. На постоялом дворе Уэйлера остановился на ночлег и Полковник со своими людьми и Хэлли Чемберсом.

У самой двери на земляном полу блокгауза сидела индианка по имени Мэри, сожительствовавшая с торговцами и всюду следовавшая за ними. Она была толстая и неаппетитная, с длинными жирными волосами, наполовину скрытыми под меховым капюшоном. На ней было ситцевое платье и старая, драная мужская куртка внакидку. Пока мужчины разговаривали у очага, она то засыпала, то, вдруг проснувшись, начинала бормотать что-то себе под нос. Она была пьяна, и, если бормотание ее становилось чересчур громким, лейтенант сердито прикрикивал на нее, сыпя ругательствами на ломаном французском языке, и она тут же затихала.

Еще один человек находился в комнате, но он не был ни поселенцем, ни землемером, ни охотником, ни солдатом. На нем было монашеское одеяние, и Полковник, обращаясь к нему, называл его отец Дюшен. У него было худое жилистое тело и худое доброе лицо, прорезанное по обе стороны большого рта глубокими морщинами. Волосы были коротко подстрижены и тронуты сединой. Полковник и священник были давно знакомы. Они не раз встречались в Вашингтоне, и как-то священник даже прогостил дней десять у Полковника в его поместье на берегу Чесапикского залива. То, что они встретились случайно в этой глуши, было поистине чудом.

— Не такое уж чудо, — сказал отец Дюшен, — потому что я услышал о том, что вы едете сюда, и целых четыре дня прождал здесь вашего приезда. Я еду в Сандаски.

— В одиночестве? — спросил Полковник.

— В одиночестве. Такое путешествие я проделал уже не раз.

— Когда-нибудь встретитесь с пьяным индейцем.

— На то воля божья.

Сидевшие у очага люди расспрашивали Полковника и Хэлли Чемберса о новостях, но те мало что могли добавить к тому, что уже успел сообщить иезуит. Разве что рассказали о трагическом происшествии неподалеку от Чилликоте, где собаки-индейцы вырезали целую семью, живущую в домике, вблизи которого не было никакого другого жилья. Один из солдат грубо выругался, услышав об этом, и сказал, что чем скорее с индейцами будет покончено, тем лучше, пьяное зверье они, ничего больше. На что иезуит возразил: «Да их и так немного осталось. Скоро никого не останется».

Тогда Уэйлер рассказал, что видел дофина. Все выслушали рассказ о юноше по имени Лазарь, который жил у индейцев, но сам был белый и помнил толпы с факелами и революцию, а потом долго спорили насчет него и насчет того, действительно ли дофин умер в Тампле или был вывезен в Канаду. Отец Дюшен дважды видел этого юношу, но не верил, что это дофин. «Никто не знает, откуда он. Индейцы то одно говорят, то другое».

Лейтенант сказал, что все индейцы — вруны, отец Дюшен посмотрел на него, но ничего не сказал — он знал, что все равно скоро уедет из этой глуши.

Но тут индианку Мэри начало рвать, и охотник-канадец встал, пересек комнату и вытолкал ее за дверь. Тогда поднялся и Уэйлер и сказал, что ему пора спать, после чего маленькая компания распалась — кто забрался по лесенке на верхний этаж, кто отправился на постоялый двор Уэйлера, и вскоре у очага остались только Полковник и иезуит, да еще в углу солдат, несший караул.

Когда все, кроме сонного солдата, разошлись, Полковник с иезуитом посмотрели друг на друга и улыбнулись. В этой улыбке было взаимопонимание, и шла она из сокровенных тайников души. Ею они сказали друг другу, что весь вечер ждали минуты, когда, оставшись вдвоем, наконец-то смогут вздохнуть свободно и поговорить о том, что действительно интересовало их. Для иезуита такая минута была роскошью — роскошью, которую после долгих странствий по необжитым пространствам мог вполне оценить и Полковник. Улыбка, тонкая и легкая, выдала сущность этих людей, подтвердила, что иезуит не столько слуга господа, сколько мыслитель, а Полковник не столько демократ и философ, каким он видел себя, сколько аристократ. В душе Полковнику изрядно надоело бесконечное путешествие через леса и реки в обществе только двух своих слуг и Хэлли Чемберса, когда ему приходилось все время строить свою речь как можно проще, так что он даже поймал себя на том, что рассуждает по-детски, чтобы не вызвать недоумения своих спутников и не вводить их в соблазн. Шесть с лишком недель, показавшихся вечностью, можно было вообще считать потерянными, за исключением тех коротких промежутков, когда его внимание привлекало какое-нибудь доселе невиданное дерево, или камень, или голос неведомой птицы. Он устал, и его тянуло домой, к тому же было неприятно, что дитя природы Хэлли Чемберс так разочаровал его. Дело было не только в Хэлли Чемберсе, дело было в будущем самого Полковника, его мечте, в погоне за которой он и отправился на Запад, распродав все свое имущество.

И все же сейчас, сидя напротив сухопарого иезуита, он чувствовал, что жизнь снова разливается по жилам. Лицо утратило сероватый оттенок, и голубые глаза загорелись ярким огнем. Он раскурил трубку, снова наполнил вином кружки и только тогда спросил отца Дюшена, что он собирается делать дальше.

Священник вздохнул и сказал, что это, возможно, их последняя встреча. Он уезжает в Мексику. Миссия в Сандаски закрывается. Времена уже не те. Необжитых мест остается все меньше и меньше. Правительство не благоволит к иезуитским миссиям, а некоторые фанатики даже обвиняют их в том, что они являются центрами интриг и индейских заговоров.

— Но это не так, — грустно сказал священник, — индейцы относились к нам дружелюбно, потому что мы относились к ним дружелюбно.

Ну и потом переселенцы. Все они ревностные протестанты. Почти все приехали из штатов Массачусетс и Коннектикут, все пуритане и порождение Новой Англии. Иезуитов они ненавидят и относятся к ним подозрительно.

При упоминании Новой Англии Полковник недовольно хмыкнул. К уроженцам Новой Англии он питал еще меньше приязни, чем сам отец Дюшен. Торгаши, лавочники, заинтересованные лишь в том, чтобы делать деньги, ради которых готовы надувать друг друга и вообще всю страну. Не эссекская ли клика вместе со знатными новоанглийцами и при поддержке этого прохвоста Гамильтона облапошила ветеранов и спекулировала на деньги, которые предназначались в качестве награды людям, сражавшимся за то, чтобы, освободив свою страну, сделать из нее демократическую республику?

При слове «демократическая» священник улыбнулся, но промолчал. Затем он поставил свою кружку и задумчиво сказал:

— Я уезжаю в Мексику не потому, что новые поселенцы относятся ко мне враждебно, и не потому, что правительство твердо решило заставить меня убраться отсюда. Иезуиту такие вещи не страшны. Уезжаю я потому, что вокруг меня бесплодная пустыня; я подобен зерну, попавшему на каменистую почву, с которой ураганом сорвало весь земляной покров. Кто я такой, чтобы сражаться с целой нацией, с целой цивилизацией? Я представляю римско-католическую церковь. Эта новая страна для нас потеряна. Пройдет немного времени, и здесь не останется краснокожих — ни делаваров, ни виандотов, — останутся одни лишь лавочники, и бог их — это бог торгашей. Мексика — другое дело.

Полковник ничего не ответил, и немного погодя священник с улыбкой спросил его:

— Ну а как вам девственная природа? Что вы о ней скажете?

— Прекрасные края. Здесь такая свежесть и новизна.

Серые глаза священника заискрились:

— А как насчет детей природы — Хэлли Чемберса и Мэри?

— Какой еще Мэри?

— Индианки, которая сидела на полу у входа.

— Ее развратили.

— А солдаты и лейтенант?

Полковник презрительно хмыкнул:

— Солдаты есть солдаты. Они не в счет.

— А охотники? Voilà[1] дети природы!

— Ах эти? Они как будто народ неплохой.

— А между прочим, это они развратили Мэри. Таскают ее за собой повсюду. Она живет с обоими.

Полковник оставил его слова без ответа.

— Ну а владелец постоялого двора Уэйлер?

— Мне он кажется честным, здравомыслящим человеком.

— Хитрый и жадный. В вашей утопии он найдет себе место.

Полковник положил трубку.

— Вам легко издеваться.

— Нет, мой друг, все эти ваши «дети природы» слишком похожи на благородных дикарей из пьес Вольтера, который в глаза не видал ни одного краснокожего и сам дня не мог прожить без первоклассного повара и без того, чтобы его окружали цивилизованные люди.

И снова Полковник промолчал в ответ, и иезуит продолжал:

— Существует царство божье, и царство человеческое; царства человеческие ничем не отличаются друг от друга, будь они республиками или деспотиями.

Сами того не замечая, они перешли на французский язык. Теперь клевавший носом солдат мог понять их еще меньше, чем когда они говорили о боге, цивилизации и природе. По-французски Полковник говорил свободно, потому что в дни его юности в большом доме на берегу Чесапикского залива никогда не обходились без француза-иезуита. Первый Макдугал, переселившийся в колонии, был приверженцем Иакова II, и Полковника воспитали в правилах римско-католической церкви, однако с той поры он проделал немалый путь. В двадцать лет исповедовал деизм, а теперь если и верил в бога вообще, то в какого-то расплывчатого и романтического жан-жаковского бога.

От этих двух людей веяло изысканностью, словно сидели и разговаривали они не в бревенчатом блокгаузе с земляным полом, а в креслах, стоявших на паркете орехового дерева, и глиняные кружки, из которых они пили вино, были бокалами тончайшего хрусталя. Вскоре солдат захрапел в углу, поскольку он не хуже священника знал, что опасаться больше нечего и часовой на посту — это всего лишь проформа. После Битвы Поваленных Бревен угроза со стороны индейцев миновала и от былой их силы ничего не осталось.

Свечи догорели, и теперь только пламя очага освещало комнату; все же собеседники оставались сидеть, и разговор их то вспыхивал, то угасал. Когда один из них заводил речь о предмете, не представлявшем интереса для другого, они не обращались к общим фразам — оба были люди зрелые и считали недостойным себя заниматься пустой болтовней. Но даже в молчаливые минуты оба сознавали, что между ними существует некая связь, словно в глубине души они разделяли общую грусть. Иезуит отдавал себе отчет в том, что именно тревожит его, но из двоих ему посчастливилось больше, потому что при своем блистательном интеллекте он был человеком глубоко верующим и в вере всегда мог найти прибежище от разочарований. Полковник, уступавший французу в ясности и реалистичности ума, не умел ни смириться со своими разочарованиями, ни искать прибежища в боге.

Наконец и огонь в очаге начал угасать. Полковник встал и смущенно, как будто он это просто так, подбросил несколько поленьев в огромную пасть очага; вдруг он остановился и стал прислушиваться.

— Кто-то зовет. Слышали?

Священник прислушался:

— Нет, но слух последнее время начал изменять мне.

Крик повторился, и на этот раз отец Дюшен услышал отдаленное «Хэлло!» и пошел к двери. Он снял с крючка фонарь, предназначавшийся для уснувшего стража, открыв дверь, вышел на улицу и поднял фонарь высоко над головой. Полковник вышел вслед за ним и стоял, напряженно вглядываясь в дальний конец вырубки.

Ночь была прохладная, ярко светила луна, грязь подмерзла, и, когда Полковник вышел за дверь, под его тупоносыми сапогами стала с хрустом ломаться ледяная корочка. Они довольно долго ждали, вслушиваясь, но крик не повторялся, и только филин ухал где-то в ближнем лесу. Затем внезапно и совсем близко снова послышался голос, и из леса на залитую лунным светом поляну вышел худой высокий человек. Он вел под уздцы мула, нагруженного так, что самому сесть было некуда. Человек увидел фонарь и пошел прямо на свет. Оказалось, что он одет в домотканые штаны, кожаную куртку и цилиндр. На плечи была накинута потертая медвежья шкура. Настоящее огородное пугало под лунным светом. Даже иезуит не производил здесь столь странного впечатления. Священник поднял фонарь повыше, и приятели увидели, что пришелец довольно молод. Лицо у него было длинное, с длинным носом, впалыми щеками и жестким ртом.

— Добрый вечер, джентльмены, — сказал он. — Насколько я понимаю, это пентлендский блокгауз? Я Сайлас Бентэм. Из штата Массачусетс. Из города Вустера, если поточней.

Человек протянул руку, и Полковник пожал ее, но тень досады скользнула по его лицу, словно он вспомнил свои же слова — «лавочники и торгаши только для того и существуют, чтобы надувать друг друга», получилось так, будто он встретил в раю призрака.

Незнакомец спросил, где бы ему пристроить своего мула, и Полковник проводил его в сарай, где стояла его собственная кобыла и четыре вола, и подождал, пока тот не скинул первый вьюк со спины усталого животного.

— Если б не такая яркая луна, я бы, наверное, заблудился, — сказал человек. — Рассчитывал добраться сюда засветло. — Голос у него был бесстрастный, скорее приятный, но удивительно монотонный и невыразительный.

— Вы, наверное, хорошо знаете дорогу, — сказал Полковник.

— Первый раз в этих краях.

— Как же вы рискнули идти без проводника?

— Проводники денег стоят, — буркнул человек, скидывая второй вьюк, — когда создаешь дело, на проводников деньги бросать не приходится. К тому же с пути сбиваться мне не впервой; в таких случаях я просто укладываюсь под бок к мулу и сплю. Он у меня к таким делам приучен.

Холодное равнодушие и отрешенность, с какими он произнес свою тираду, вызвали у Полковника легкую улыбку. Было что-то забавное в этом худом, видавшем виды, странно одетом человеке. После него, казалось, невозможно было серьезно относиться к героическим рассказам пионеров вроде Хэлли Чемберса. Сайлас Бентэм не хвастал. Выложил он свои соображения деловито, тоном человека, которого преследует навязчивая идея — преследует так упорно, что любые трудности и опасности ему нипочем.

Иезуит не проронил ни слова, он стоял молча, похожий в своей буро-черной сутане на большую серьезную птицу, однако в самом его молчании и сосредоточенности ощущались непонятная враждебность и высокомерие.

Когда мул улегся на подстилку из дубовых листьев, все трое повернулись и по подмерзшей утоптанной грязи прошли в блокгауз. В очаге ярко пылал огонь, и часовой по-прежнему храпел в своем углу. Незнакомец опустил на пол вьюк, который притащил с собой, и повернулся идти за вторым.

— Никто ваше имущество в сарае не тронет, — сказал священник, но человек отворил дверь и вышел. А вернувшись, сказал:

— Кто его знает. Вещи исчезают иногда прямо как по волшебству.

Он поежился, пошел к очагу и встал там, тощий и долговязый, освещенный сзади пламенем.

— Вы ужинали? — спросил Полковник.

— Да. Я себе поставил за правило у людей не одолживаться.

Полковник взял кувшин вина:

— Выпейте, сразу отогреетесь.

— Нет. Спасибо за предложение.

— Ну смотрите, вино хорошее… А может, коньяку? — Полковник говорил любезно, словно это был не блокгауз, а его собственный дом и он потчевал случайно заглянувшего гостя.

Но человек отказался.

— Спасибо. Не пью. На вино можно все деньги просадить, стоит только начать. Я пока что держусь. А вот ключевой водицы я бы выпил.

В обращении Полковника проглянул легкий холодок. Он указал на жестяное ведро, из которого торчала ручка ковшика. Человек по фамилии Бентэм напился из ведра и затем, словно это была не вода, а кое-что покрепче, разговорился, и голубые глазки его, посаженные слишком близко на длинном лице, заблестели.

Он рассказал им, что приехал на Запад потому, что края тут необжитые, тут человеку предоставляется возможность начать жизнь сначала и сколотить состояние. На Востоке времена трудные В Новой Англии коробейником не проживешь. И фермеры и батраки — все без денег сидят. Здесь, в новых краях, тоже ни у кого нет денег, но здесь дело другое. Здесь людям, хочешь не хочешь, приходится товары покупать, потому что без них не обойтись: нитки там и пуговицы, всякую домашнюю утварь, ситец, и спрос все время возрастает, вместо того чтобы падать. К тому времени, как этот район прилично заселится, у него будет достаточно денег, чтобы создать солидное дельце. А вы знаете, сколько можно заработать на гроссе костяных пуговиц в краю, где этих пуговиц днем с огнем не сыщешь.

Он продолжал говорить, словно завороженный зрелищем этих будущих доходов, но Полковник и священник почти не слушали его. Время от времени Полковник спохватывался и начинал изображать на лице интерес, будто до сих пор не мог отделаться от иллюзии, что он у себя дома и что это его гость, но на деле не слышал ничего из того, что рассказывал пришелец. Отец Дюшен и не пытался притворяться заинтересованным, он сидел, уставившись в огонь, и ни разу даже глаз не поднял на рассказчика.

— По моим расчетам, если не случится ничего непредвиденного, к пятидесяти годам я буду богатым человеком. Да, край тут хоть куда!

Иезуит медленно поднялся и сказал:

— Скоро мне выезжать.

И при звуке его голоса незнакомец спросил:

— Вы что, француз?

— Да.

— Католик?

— Да.

— Я так и подумал. Не повезло вам — такой превосходный край упустили.

Иезуит ничего не ответил ему, и, увидев, что и Полковник встает, коробейник шагнул вперед, преграждая им путь.

— Минутку, джентльмены. У меня есть кое-что показать вам. Серебряные пуговицы для жилета. Тончайший шелк на шейный платок. Платки носовые… Отменные товары, как раз для таких джентльменов, как вы, предназначенные.

С непостижимой быстротой он распаковал один тюк и приготовился разложить перед ними свои товары.

— Не беспокойтесь понапрасну, — сказал Полковник, — мне ничего не нужно.

Священник обошел его, направляясь к двери, и Бентэм, подняв глаза от тюка, сказал:

— Не упустите случая, джентльмены, потом жалеть будете. Взгляните только, какой прекрасный шелк — специально для таких джентльменов.

Полковник повернулся:

— Если вы на постоялый двор, мы покажем вам дорогу.

— Жалеть будете, джентльмены! — Потом вдруг природное чутье подсказало ему, что тут дело не выгорит, и он снова поднялся, распрямляя долговязое тело сустав за суставом, как складной аршин. — В мои расчеты не входит на постоялых дворах ночевать. У меня при себе куртка и вьюки есть. Прямо тут я и устроюсь на ночлег. Не одну ночь мне пришлось провести и не имея крыши над головой. Благодарю вас, джентльмены. Спокойной вам ночи!

— Спокойной ночи, — отозвался Полковник.

Дверь за ними захлопнулась, и они в молчании зашагали по прихваченной морозом грязи к бревенчатому дому с намалеванной на скорую руку маленькой вывеской «Постоялый двор Уэйлера». Яркий лунный свет освещал им дорогу. Молча дошли они до дверей. Волшебство вечера рассеялось бесповоротно, и внезапно оба почувствовали усталость.

Полковник распахнул дверь постоялого двора и вошел в общую комнату, где вповалку громко храпели двое его слуг, землемеры, торговцы пушниной и Хэлли Чемберс. Света не было, но догорающий огонь в очаге бросал отсвет в комнату. Когда священник затворил тяжелую дверь, они постояли, молча глядя друг на друга, и наконец Полковник сказал:

— Вы, наверное, выедете рано.

— Как только рассветет. Хочу попасть во Фримонт до заката.

— Я поеду с вами, провожу вас немного. — Он стал расстегивать камзол табачного цвета и вдруг сказал: — Хотел бы я снова стать молодым.

— Кто не хочет.

— Поехал бы и я с вами в Мексику.

На рассвете они поднялись, съели дымящийся завтрак, приготовленный им женой Уэйлера. Священник оседлал свою старую лошадь, один из слуг Полковника вывел Бэль, сытую и освеженную отдыхом, и они поехали вырубкой к просеке, откуда начиналась тропа, ведущая на север.

Стояло сияющее весеннее утро, чуть тронутое морозцем, и, пока они ехали, смутное подавленное настроение покинуло Полковника. Красивый и обильный край — невысокие горки, приветливые лесистые долины и взбухшие ручьи, бежавшие в берегах, поросших пушистыми вербами в цвету, и неправдоподобно яркая зелень заячьей капустки, пробивающаяся сквозь бурую прошлогоднюю листву. Они больше молчали, но Полковник видел, что его спутник грустит, и, как ему казалось, догадывался о причине.

— Что правда, то правда, край здесь замечательный, — сказал он, — но я читал где-то, будто Мексика вся окрашена в красную, золотую и фиолетовую краски, — и, не дождавшись ответа, сказал во второй раз: — Будь я помоложе, поехал бы я с вами…

Но сейчас, в сиянии чудесного утра, слова его прозвучали неискренно, и царапнула мысль, что приятель мог почувствовать фальшь. А в глубине души он сознавал, что, хотя все здесь ново и непривычно, его место здесь, в этом краю — ласковом, улыбающемся, плодородном, где человеку под силу создать новый рай, если только он будет достаточно добр и мудр. В той, другой стране — со всеми ее фиолетовыми и золотистыми пустынями — он будет всегда одинок и не у дел.

Дрозды прыгали по вытоптанной траве, и дважды из-под самых копыт лошадей выскакивали зазевавшиеся зайцы. Белки весело перекликались, греясь на солнышке, и раз через тропу даже перемахнул олень. Наконец они очутились на вершине невысокого холма, и тут Полковник придержал свою кобылу, и иезуит натянул поводья своей старой лошади, так что оба животных встали рядом. Полковник протянул руку, и священник пожал ее, и вдруг, словно одна и та же мысль одновременно осенила обоих, они потянулись друг к другу и обнялись на французский манер.

— Bon voyage! — сказал Полковник. — Ecris moi des temps en temps[2].

— Bonne chance, — ответил отец Дюшен, и выражение легкой иронии скользнуло по его худому лицу. — Желаю удачи в вашем новом раю.

Затем они поехали в разные стороны, не оглядываясь, сознавая, что никогда больше не увидятся. И еще оба сознавали, что их расставание означает нечто гораздо большее, чем прощание двух друзей. Оба говорили «прости!» жизни, которую в глубине души любили.

Возвращаясь, Полковник отпустил повод, и, когда приехали назад в поселение, Бэль была вся в мыле и тяжело дышала.

Принадлежащий Полковнику участок земли располагался на возвышенности, с одной стороны омываемой речкой, впадавшей в Огайо, с другой — ручьем, впадавшим в озеро Эри. Земля была холмистая, вроде той, что они проезжали этим утром вместе со священником, и, за исключением узкой болотистой полосы вдоль берега ручейка, покрытая лесом, в котором преобладали вековой дуб, клен и ореховое дерево. После того как землемер показал ему приблизительные границы его владений, Полковник велел расседлать лошадей и пешком отправился осматривать землю, дарованную ему Актом Конгресса. Он пошел лесом вверх по течению ручья, в надежде, что исток он берет на его земле — в этом случае он мог бы поставить свой дом у самого источника, — и, пока брел по берегу, ему вдруг показалось странным, что такой ручей протекает по земле, лежащей на водоразделе. Однако, когда, отшагав целую милю, он дошел до истока, загадка объяснилась. Это не был ключ, бьющий из-под земли. Сильный, полноводный поток, вырвавшись на волю, стремительно несся между камнями — одно из чудес этих новых мест, где ручьи и даже целые речки внезапно исчезали с поверхности земли и не одну милю путешествовали по холодным подземным известняковым пещерам, с тем чтобы, проделав долгий путь, столь же внезапно вырваться на поверхность.

Исток, увы, находился не на его земле, и на обратном пути он приблизительно наметил местоположение своего будущего дома. Дом будет стоять на вершине холма, отлого спускающегося к ручью и возвышающегося над всей местностью. Что может быть лучше дома, стоящего на холме, — это дает человеку сознание власти, ощущение независимости и гармонии; кроме того, ничто так не угнетало Полковника — человека терпимого и широкого, — как ограниченность в пространстве. Он стал прямо на ходу сочинять план дома — не бревенчатой времянки, в которой он будет жить вместе со своими людьми до тех пор, пока лес не будет выкорчеван и дорога проложена; нет, того дома, который он выстроит, когда природа будет покорена, и он снова сможет жить так, как подобает джентльмену. Большой белый, широко раскинувшийся дом с пристройками и флигелями, окруженный деревьями и цветниками, для которых рассада будет выписываться с Востока страны и из Европы. И только постепенно он понял, что дом этот был скорее порождением тоски по родине, чем игры воображения, потому что был он как две капли воды похож на большой дом, стоявший на берегу Чесапикского залива в свободном штате Мэриленд.

Уже темнело и снова начало примораживать, когда он увидел за деревьями отблеск костра и вышел на двух своих работников. Один из них, Джед Уилкс, жарил грудинку, а другой, Генри Слоун, готовил ночлег под прикрытием одной из телег. Оба они были сравнительно молоды: один — невысокий, дюжий и румяный, другой — темноволосый, худой и бледный. К Джеду — дюжему молодцу — он был искренне привязан, поскольку Джед родился у него в доме и прожил там всю свою жизнь. Слоуна Полковник нанял в Хейгерстауне, где тот управлял поместьем его двоюродного брата. Слоуну хотелось уехать из Хейгерстауна, поскольку там возможности были ограничены, и поселиться в новых местах.

Эту ночь они проспали под телегами и наутро приступили к валке деревьев на вершине холма. При помощи своего серебряного компаса Полковник наметил в густом слое прелой листвы контур домика, с окнами на восток и на запад, с тем чтобы в него весь день попадало солнце.

День ото дня становилось теплее, и лес вокруг домика разразился пышным цветением — анемоны и маргаритки, лилии, лиловые и желтые фиалки, белые звездочки сангвинарий, и, наконец, среди деревьев стали расцветать кусты кизила, так что казалось, будто чудесные пушистые белые облака застряли и запутались в ветках вековых дубов и буков. Разве не был благословленным край, изобиловавший такой красотой?

Наконец домик был закончен; больше и выше других домиков поселения, он состоял из единственной комнаты с большим очагом, сложенным из камня и глины и поставленным у стены, противоположной двери. В одном конце на самодельных топчанах спали Джед и Генри, в другом — за ситцевой занавеской стояла большая кровать вишневого дерева, которую волы тащили от самого Мэриленда. Пол был земляной и удивительно не гармонировал со стульями, графинами с вином, со столом орехового дерева, заваленным книгами, и большим комодом, в котором хранилось белье, чулки и всевозможные мелкие предметы полковничьего туалета.

Днем они упорно работали, и Полковник действовал топором, не уступая Джеду и Генри. Рубили деревья, уничтожали подлесок, с помощью волов выкорчевывали пни и сваливали их в огромные груды, чтобы сжечь после того, как палящее августовское солнце досуха просушит их. Обязанности кашевара взял на себя Джед, и ели они бобы с грудинкой и дичь, которую стреляли сами; кроме того, они покупали у Уэйлера кукурузную муку, из которой Джед делал тесто и пек в горячей золе лепешки и оладьи.

По вечерам же, когда Джед и Генри укладывались спать, Полковник, усевшись в нарядном халате и ночных туфлях в ореховое кресло за ситцевой занавеской, читал, писал свой дневник и сочинял ласковые, несколько напыщенные письма своей жене Сюзан, которая в далеком Мэриленде дожидалась появления на свет ребенка.

«Моя возлюбленная супруга, — писал он. — Погода не была к нам благосклонна, и сегодня мы мало продвинулись на поприще создания пристойного жилища».

Или:

«Моя драгоценная Сюзан!

Буду весьма признателен, если ты вышлешь мне с нарочным две новые полотняные сорочки и несколько пар простых черных чулок».

И всегда подписывался «Твой любящий супруг». Честность и чувство собственного достоинства не позволяли ему разыгрывать пылкую страсть или романтическую влюбленность перед молодой женщиной, на которой он женился на склоне лет, когда страсти давно остыли. Она была его Сюзан, хорошенькая, добродетельная, наивная, пустая и подчас легкомысленная, обожавшая наряды и всякие побрякушки. В его отношении к ней было что-то рыцарское, пристойное, почти отцовское.

«Моя любезная супруга! — снова писал он. — Я испытываю некоторые сомнения относительно того, будешь ли ты счастлива в этом новом краю, по причине житейских трудностей и малочисленности женщин. Правда, есть тут несколько особ женского пола, которые вполне обжились на новом месте, но при всех своих достоинствах они не блистают ни происхождением, ни воспитанием, и добродетели, которыми они могли бы похвастаться, свойственны скорее скромным матерям семейства, чем дамам общества. Боюсь, что тебе волей-неволей придется проводить большую часть времени в обществе своего преданного супруга, и по этой причине надеюсь, что ты продолжаешь внимательно читать книги, которые я преподнес тебе перед отъездом. Это удивительно красивый край, изобилующий интереснейшими явлениями природы и материалом для тех, кто интересуется ботаникой. Ты получишь возможность прибавить много новых листов к твоему гербарию. Боюсь, что многие из новоселов в этом краю потерпели неудачу на Востоке страны и теперь ждут сказочных удач».

Закончив письмо жене, он открывал большую книгу и записывал на ее желтоватых страницах в строго определенном порядке то, что было израсходовано за день, температуру воздуха в шесть утра и в полдень, все, что ему удавалось заметить в течение дня на своем участке интересного в отношении флоры и фауны. Затем он отмечал, насколько продвинулась расчистка леса, и заканчивал краткими философскими размышлениями по поводу новых поселенцев, которых ему пришлось встретить, и поведения Джеда и Генри.

«Вчерашний и позавчерашний дни истратил на поездку во Фримонт, где купил двух отличных телок, за которых заплатил по семнадцати долларов каждая, и трех свиней и одного борова (свиньи — семь долларов каждая, боров — девять долларов). Пройдет год, и мы обрастем хозяйством».

Но больше всего его интересовали Джед и Генри, потому что в его философской лаборатории они служили объектами изучения. Работая бок о бок, он непрерывно наблюдал за ними, пытался определить, какие изменения претерпевал их внутренний мир под влиянием новых условий на новом месте. Наблюдения свои он записывал в дневнике с желтоватыми страницами, отмечая, что оба, Джед и Генри, становятся менее замкнутыми и более откровенными, что классовое чувство улетучивается постепенно из их сознания и что, меньше ощущая разницу между собой и своим хозяином в воспитании и образовании, они становятся все более полезными и более самостоятельными в своей работе. Вместе с тем он не мог не отметить, что отсутствие развлечений делает их хмурыми и раздражительными, что Генри, всегда славившийся искусством разводить интриги на людской половине, просто пропадал без подходящего материала, поскольку единственный материал в его распоряжении был Джед, человек невозмутимый и солидный. И еще он отметил, что Генри и Джед временами становятся вспыльчивы, потому что, как объяснил ему Генри, им нужна баба.

Много лет спустя, читая этот старый дневник, Джонни прочел следующую запись: «Сегодня строго поговорил с Генри, сказал, чтобы он прекратил заглядываться на миссис Уэйлер — она порядочная женщина, любит своего швейцарца-мужа, и я не допущу, чтобы кто-то из моих людей обольстил ее».

Покончив с писанием, Полковник какое-то время читал, а затем, выкурив трубку и выпив стаканчик портвейна, гасил свечу и ложился спать.

* * *

В конце мая они посадили кукурузу в красно-бурую землю вокруг домика, а к сентябрю у них были расчищены от деревьев и подлеска уже десять акров и проложена дорога от домика до проселочной дороги, которую в поселении именовали пышно «Онарский тракт». Свою дорогу Полковник обсадил акациями, разросшись, они образуют прекрасную благоухающую в пору цветения аллею, где пчелы будут собирать в мае нектар. Потом они пристроили к домику еще две комнаты — кухню с большими полатями, где должны были поместиться Генри и Джед, и спальню для самого Полковника, Сюзан и ребенка.

В ноябре нарочный привез письмо, в котором сообщалось, что Сюзан разрешилась мертворожденной девочкой, что сама Сюзан очень больна и доктор Брендон не советует ей на зиму глядя выезжать в Огайо.

Все лето и до самых холодов новые поселенцы продолжали прибывать в поселенье Пентленд: целые семьи, только что сочетавшиеся браком пары, молодые люди, даже две девушки, поступившие в услужение — одна из них к Уэйлеру на постоялый двор, и вскоре население Пентленда, согласно данным блокгауза, насчитывало уже двести восемьдесят семь душ. В марте Джед выехал на волах, Баке и Бэрри, в Мэриленд, чтобы привезти Сюзан и ее служанку, а также остававшуюся еще мебель и библиотеку Полковника и, кроме того, двух кровных кобыл и жеребца, которые должны были разделить с Бэль бревенчатую конюшню, выстроенную на дальнем конце четырехугольного двора, еще только намеченного Полковником.

В апреле Полковник записал в дневник: «Генри соблазнил служанку с постоялого двора Уэйлера, миловидную девку, и ходит к ней ночевать по субботам. Нрав его заметно смягчился. Женщины на новых местах нужны не меньше, чем кров и очаг. Хорошо будет снова иметь возле себя Сюзан. При удаче она должна добраться сюда до троицына дня».

Сюзан прибыла до троицына дня вместе с кобылами и жеребцом, книгами и винами.

Ей было двадцать четыре года, она была пухленькая и хорошенькая, с маленькими мягкими ручками и маленькими ножками, которыми очень гордилась, и, когда она увидела, что в ее салоне пол все еще земляной, так как во всем округе до сих пор не достать досок, на глазах у нее выступили слезы; однако, поскольку она была наделена не только легкомыслием, но и легким нравом, то уже в тот же вечер, после того как распаковали и поставили на место клавесин (поближе к очагу, чтобы не покоробился от сырости), она уселась за него и очень мило сыграла и спела «Ах, на Запад хочу, где гнездо у орла», и, глядя на нее, Полковник почувствовал себя по крайней мере вдвое моложе. Весь вечер она была оживлена и весела, рассказывала о том, как они ехали по трудным дорогам и плыли по реке. По своей молодости, легкомыслию и легкому характеру она просто не заметила трудностей и смотрела на свое путешествие как на забавное приключение. Джед, по ее мнению, кончит тем, что женится на Марии Саведж — служанке, которую она привезла с собой, — и тогда они останутся без прислуги, с одним только Генри, потому что, женившись, человек в этих новых краях обязательно захочет завести свое хозяйство. Она выложила все мэрилендские новости и в подробностях описала семью, с которой ехала от самого Кембриджа; семья эта направлялась в тот же округ — муж, жена и двенадцать детей, из которых младшему всего шесть месяцев. Они тоже ехали из Мэриленда и провели в пути шесть недель.

Уже давно пробило девять, когда Полковник прервал болтовню жены и повел ее в спальню.

В августе Полковник сделал в дневнике такую запись: «Встал прошлой ночью, чтобы напиться холодной воды из ведра на кухне и обнаружил Джеда в постели Марии Саведж. Посоветовал им узаконить свои отношения. Девка с постоялого двора понесла от Генри. Край плодородный, ничего не скажешь. У Сюзан, увы, никаких признаков».

День ото дня, неделя от недели и от месяца к месяцу записи в дневнике становились все длиннее и сложнее. Три свиньи размножились, от телок пошли телята, Бэль ожеребилась, у служанки с постоялого двора произошел выкидыш, так что Генри не пришлось покрывать грех. Джед и Мария Саведж поженились. На участках с северной и западной стороны появились соседи. Поселение получило статут городка. Каждые несколько месяцев приходило письмо от отца Дюшена. Его письма изобиловали описаниями индейцев и испанских семейств, скал и пустынь и причудливой, неправдоподобной растительности страны, в которую уехал иезуит. А Полковник писал ему о войне и мире, о том, как обживаются понемногу дикие места, о том, как он пристроил к своему домику два крыла из досок и окрасил их в белый цвет, о политике и философии, о ботанике и биологии, но никогда не писал о своей мечте. И настал день, когда он с отвращением записал в дневнике, что коробейник Сайлас Бентэм появился в городке и собирается открыть тут магазин.

Шли годы, десять лет, один за другим, а детей у Сюзан все не было, но вот на одиннадцатом году она подарила ему сына. Полковнику было шестьдесят три года, когда появился на свет его сын, но он отнюдь не поставил точку, и на протяжении следующих восьми лет Сюзан родила ему еще четверых детей — к его негодованию, все это были девочки, и назвали их Сюзан, Эстер, Мария и Джейн. Когда родилась последняя, Полковнику было семьдесят лет. Однако не он, а Сюзан, неимоверно толстая, страдающая одышкой, но все еще кокетливая, слишком состарилась, чтобы продолжать род.

2. ПАТРИАРХ И МАТРИАРХ

Маленький караван, повстречавшийся Сюзан по дороге в Пентленд, двигался из Андерстауна — города в свободном штате Мэриленд, и во главе его шагал человек по имени Йорг Ван Эссен. В следовавших за ним двух фургонах ехали жена Йорга и те из двенадцати детей, которые были слишком малы, чтобы идти пешком. Время от времени и маленьким разрешали сойти на землю и бежать за фургонами вдоль дороги. Они играли и резвились, собирали фиалки и анемоны, разгребали прелую листву, под которой находили улиток и жучков, а порой даже безобидных полосатых полевых змеек.

Восьмилетние двойняшки, Сапфира и Марианна, бегали взад-вперед по дороге, пока окончательно не запыхались и их не втолкнули обратно в фургон к матери. Сапфира была маленькая, худенькая, крепкая, с блестящими черными глазами и копной черных волос. Она носила с собой матерчатую сумочку, в которую, как сорока, собирала сокровища, попадавшиеся ей на пути. Там уже лежали перья ястреба и сойки, ворона и кардинала, несколько кварцевых камушков, хвостик бурундука, несколько прошлогодних желудей и панцирь крошечной земляной черепашки. У Марианны не было с ней ничего общего — пухлая и хорошенькая, с голубыми глазами и золотисто-рыжими волосами, она была похожа на отца, ласкова и привязчива и подвержена бурным вспышкам любви и гнева. Марианна была отцовской любимицей, он выделял ее из всех двенадцати детей, возможно потому, что видел в ее характере черты, унаследованные от него.

Сам он был среднего роста, сильный, мускулистый и широкоплечий, его можно было бы назвать красивым, если бы не безвольный, по-женски хорошенький рот и не взгляд синих глаз — бегающий, затравленный взгляд человека, не знающего душевного покоя, который приходит лишь с чувством собственного достоинства. А Йорг Ван Эссен не слишком-то уважал себя, и не оттого, что был повинен в чем-то преступном или злонамеренном, а потому, что он постоянно балансировал между бескомпромиссной добродетелью и необузданным распутством. Новообращенный методист, он жил в вечном страхе перед адскими мучениями, однако больше всего на свете любил женщин, лошадей и азартные игры. Ему недавно исполнилось сорок, и он на опыте знал, что встать на праведный путь на грани пожилого возраста куда труднее, чем в двадцать пять лет. Он был обречен на страдания и не знал умиротворения. Помимо двенадцати детей, ехавших при нем, он оставил в Мэриленде еще трех незаконнорожденных. Этих троих детей после многократных припадков раскаяния и угрызений совести он кое-как обеспечил, ущемив тем самым своих двенадцать законных и свою жену Эльвиру, женщину, как он мог убедиться, столь же стойкую, добродетельную и благонадежную, сколь сам он был распущен, неистов и неблагонадежен. Йорг Ван Эссен являл собой поле непрекращающейся битвы между живой природой и богооткровенной религией. Природа сотворила его энергичным, неглупым, похотливым, готовым плодить детей направо и налево, потому что таков был ее каприз, но, чтобы держать его в узде, человек изобрел методистскую церковь — вот так возник повод для его вечных терзаний. Это была битва, в которой природа, как того и следовало ожидать, неизменно побеждала.

Его прадед — немец голландского происхождения — приехал в Пенсильванию после того, как в результате Тридцатилетней войны был стерт с лица земли его палатинат. Первый Ван Эссен — тоже Йорг — хорошо процвел, процвели, в свою очередь, и его сыновья; в третьем поколении насчитывалось уже двенадцать потомков мужского пола — добропорядочных и преуспевающих граждан Мэриленда, Делавэра и Пенсильвании. Человек, шагавший во главе своего каравана, был сыном одного из них — Питера, который умер в Валле-Фордж, оставив жене и сыну приличное состояние, а также три акра прекрасной мэрилендской земли, большой дом, прекрасную библиотеку, постоялый двор, рабов и неплохую конюшню. Но теперь от всего этого ничего не сбереглось. Постоялый двор, лошади и библиотека стараниями Эльвиры держались до последнего. Однако теперь и они ушли, и Йоргу ничего больше не осталось, как начать жизнь сначала, в глуши, где человек ближе к богу, а искушения — такие, как скачки, карты, петушиные бои и даже женщины, — маловероятны.

В маленькой железной шкатулке среди бумаг, оставшихся от промотанного состояния, лежал листок бумаги, сообщавший о последних торгах. Он гласил:

«Аукцион

Поскольку нижеподписавшийся предполагает уехать в Западный край, он продает с молотка в четверг, в двенадцатый день марта сего года, нижеследующее:

Известный всем и каждому постоялый двор под вывеской „Скрещенные Ключи“ в городе Андерстауне, округ Балтимора, штат Мэриленд, и около пяти акров земли при нем. Поскольку заведение это хорошо всем известно, дальнейшие подробности излишни. Во владение можно будет вступить в первый день апреля сего года.

В то же время в том же месте будут также продаваться: породистая беговая лошадь, большое количество ценных книг, домашняя и кухонная мебель и сельскохозяйственные орудия, не заслуживающие того, чтобы их перечислять.

Аукцион начнется в десять часов в указанный день и будет продолжаться до тех пор, пока все не будет распродано.

Условия будут объявлены в день открытия аукциона, и вестись он будет в присутствии и при участии Йорга Ван Эссена.

Нотабене: Всех лиц, имеющих задолженность перед вышеупомянутым Йоргом Ван Эссеном, настоятельно просят незамедлительно расплатиться; лиц же, имеющих к нему какие-либо претензии, просят предъявить таковые в день аукциона.

Йорг Ван Эссен

Округ Балтимора.

(Отпечатано в типографии Старча и Ланге, Ганновер)».

Увы, ни должники Йорга, ни покупатели на аукционе «не спешили с выплатой своих прямых долгов», как написал Йорг своему богатому и прижимистому дяде Уильяму, и карманы Йорга, устало вышагивавшего вместе со старшим сыном, крупным восемнадцатилетним парнем, в голове своей маленькой колонны, были почти пусты. Но и то сказать, времена на Востоке страны стояли трудные, и мало кто мог расплачиваться с долгами.

Миссис Ван Эссен сама правила вторым фургоном, сидя на высоких неудобных козлах с шестимесячной Аннет на руках. К счастью, лошади были старые и смирные, поэтому, когда Аннет начинала реветь, мать могла править одной рукой и, придерживая девочку другой, давать ей грудь. Она была крупная красивая женщина, на долю которой выпало сомнительное счастье стать женой Йорга Ван Эссена, однако, как она писала в момент отчаяния своей кузине Мэри в Виргинию, «мне некого винить, кроме самой себя, ибо, видит бог, никто не неволил меня выходить за него. Вся семья была против». Джон Рэндольф из Роанока приходился ей двоюродным братом, и в ней самой было что-то от самообладания и здравого смысла этого великого человека, потому что во всем, что не касалось Йорга, она была реалистом; впрочем, бывали моменты, когда и Йорга она видела в том же ясном беспристрастном свете, в каком и сам великий антифедералист мог бы увидеть этого красивого распутника. Подобно Джону Рэндольфу, она любила и умела писать письма.

«Когда я взвешиваю все „за“ и „против“, — писала она своей кузине Мэри, — то вижу, что не могу жаловаться на обстоятельства, в которых по воле божьей и по собственной глупости очутилась. Ибо Йорг, при всех своих недостатках — а видит бог, их немало — великолепный, сильный мужчина, который, кажется, ни днем не состарился с той субботы, когда мы обвенчались с ним в Ричмонде, ко всеобщему неудовольствию. Знаю, многие считают, что я сделала мезальянс, но я считаю, что лучше уж иметь мужем настоящего мужчину, хотя бы даже из семьи, державшей постоялый двор и разбогатевшей на шерсти, чем ничтожного хлыща из хорошей семьи. Все мои двенадцать детей бодры и здоровы, иначе — бог мне свидетель — я никогда не отважилась бы на такое трудное путешествие. Йорг подчас подвергает меня тяжелым испытаниям, но я не знаю человека, которого мне захотелось бы пустить к себе в постель на его место. Мне кажется, его неуемность, его мотовство и его страсть таскаться по бабам досаждают мне меньше, чем последующее раскаяние. Ты должна благодарить бога, что твой Эбен — честный и любящий домосед, не потому, что так страшны грехи, а потому, что очень уж скучно раскаяние. Иногда мне кажется, что хуже всего в Йорге то, что он методист. Его девкам никогда не приходится выслушивать его покаяний, когда он вспоминает, что душа его будет гореть в огне, а мне-то, после того как он наблудит, нужно возиться с ним как с малым ребенком. И несмотря на все это, я по-прежнему люблю его, после семнадцати лет замужества и двенадцати детей.

Новый край очень красив и, как рассказывают, богат и плодороден. Я пока что не скучаю по дому, да, наверное, и впредь не буду, так как, судя по всему, у меня на это не хватит времени. Два дня тому назад мы повстречали супругу полковника Макдугала, о котором ты, несомненно, наслышана — говорят, он проявил чудеса храбрости при защите столицы. Жена его совсем еще молода, любезна и приятна; в сентябре прошлого года она потеряла своего первого ребенка — его удушило пуповиной прежде, чем он успел появиться на свет. Она кокетлива и не слишком умна и как-то мало подходит для жизни в этом варварском краю. Полковник, по всему, годится ей в отцы. Йоргу она кажется красавицей, а по-моему, так у нее очень изменчивая внешность — временами она хорошенькая, а временами лицо самое заурядное. Йорг в том возрасте, когда начинают заглядываться на молоденьких.

Пиши мне обо всем. Боюсь, что развлечений у меня здесь будет немного.

Твоя любящая кузина

Эльвира».

Достигнув поселения, два каравана разъехались. Один направился к поместью Полковника, другой — на юг, вдоль берега Тобиной речки к участку, расположенному милях в четырех от того места, где она, оставив позади топи, резво несет свои воды, большую часть года окрашенные в рыжевато-желтый цвет, между низкими полями сплошного чернозема. Земля была тучная, лучше, чем у Полковника, но участок не столь красиво расположен. Выбрал его дядя Йорга, Уильям, сообразивший, что новый край предоставляет ему возможность избавиться от своего беспутного племянника и всех его чад, и выбрал он хорошо, чтобы Йорг потом не отговаривался, что с землей ему не повезло.

Здесь с помощью двух сыновей-подростков Йорг выстроил небольшой домик и расчистил землю от тростника и кустарника. Новых детей у Эльвиры не было, и Йорг вступил на путь добродетели. Эльвира писала своей кузине Мэри, что «хоть и трудно поверить, но похоже, что в нашей глухомани характер Йорга изменился совсем». Уже свыше двух лет, писала она, у него не было ни одного припадка раскаяния. «То ли он окончательно остепенился, то ли перестал быть истовым методистом; как бы то ни было, жизнь стала много приятнее. Здесь до сих пор еще нет церкви и ни одного священника, правда, ходят слухи, что появился странствующий проповедник, очень надеюсь, что это только слухи, так как мне совсем не хотелось бы, чтобы Йорг снова распалялся. Похоже, что в его случае распутство и религия прекрасно сочетаются — разврат толкает его в церковь, и церковь в разврат. Поскольку как с тем, так и с другим здесь слабовато, жизнь течет мирно.

Поговаривают, что сюда собирается Генри — кузен Йорга, — чтобы в компании с Йоргом открыть лесопилку и сыромятню. Той и другой здесь очень не хватает, и не исключена возможность, что твоя кузина Эльвира закончит свой жизненный путь в богатстве и довольстве».

Только раз еще упомянула она в письме Полковника: «Мы не часто видимся с Полковником и его женой. Полковник и Йорг не сошлись характерами. Йорг считает того чудаком и говорит, что здесь вовсе ни к чему пыжиться, как Полковник, который держит конюшню и слуг. А миссис Макдугал все так же пуста и легкомысленна и не слишком-то умна».

Эльвира учила своих младших читать и писать, шить и готовить. Эльвира же наставляла их в правилах веры — не эмоциональной веры, которую избрал их отец, а более умеренной, исповедуемой епископальной церковью. Из всех детей одна только Марианна — двойняшка пышноволосой Сапфиры (той, что собирала в свою сорочью сумочку всякие сокровища) — сочла веру матери слишком холодной по своему темпераменту. Из Мэриленда приехал двоюродный брат Йорга, Генри; приехал он с деньгами, и вместе с Йоргом они построили лесопилку и сыромятню, которые сразу начали давать хороший доход. Когда наконец в городке была построена методистская церковь, распутство и религия вновь одолели Йорга, но Эльвира больше уже не прислушивалась к его самобичеванию. После смерти кузена Генри, который умер, упав с чердака лесопилки, она оказалась слишком занята ведением дел обоих предприятий и нянченьем внуков, которые прибывали на свет с головокружительной быстротой. Один за другим женились и выходили замуж ее дети, сыновья становились отцами и дочери — матерями, так что в семьдесят лет у нее было сто три внука; она знала, что Йорг имеет сверх того много других внуков, а сколько — этого он и сам не знает. Из ее собственного выводка методистка Марианна, похожая на отца, вышла замуж за выходца из Новой Англии по фамилии Уиллингдон, который приехал в Пентленд преподавать в школе, но бросил учительство и пошел работать к Ван Эссенам, что оказалось несравненно более выгодным. Он был трезвый, уравновешенный конгрегационалист и не верил ни в ад, ни в прочие глупости. «Как раз то, что нам надо, — писала Эльвира своей кузине Мэри, с которой не виделась уже двенадцать лет, — уж он-то сумеет прибрать к рукам людей вроде Марианны и ее папаши. С ним не покуролесишь».

3. КОНГРЕГАЦИОНАЛИСТ И МЕТОДИСТКА

С дагерротипа, увиденного Джонни впервые, когда ему было двенадцать лет, на него смотрели два лица — желтые, древние и злобные. Дагерротип был сделан в день их золотой свадьбы, когда Ему — Томасу Уиллингдону — было восемьдесят три года, а Ей — Марианне Уиллингдон — семьдесят два. Но Джонни показалось, что на самом деле они гораздо старше, потому что выглядели они как пара старых-престарых орлов, таких старых, что только одному богу известно, когда они появились на свет. Лица были безобразны, но, вглядевшись, вы понимали, что когда-то эти люди были благообразны, а может, даже красивы. Рты у обоих провалились и отвисли, крючковатые носы напоминали клювы хищных птиц, а острые подбородки сильно выдались вперед. Вне всякого сомнения, эти пожелтевшие лица могли принадлежать только ведьме и колдуну. К старости конгрегационалист и методистка стали очень похожи друг на друга, словно навязчивая идея, неотступно преследовавшая обоих, постепенно переделала строение их лиц, столь непохожих вначале, и придала им под конец жизни эти резкие, твердые и жесткие очертания.

Вначале, до замужества, Марианна была похожа на своего отца Йорга Ван Эссена. Те же энергичные красивые черты, излишне — но самую малость — красные и спелые губы и, пожалуй, слишком яркий румянец. Пылкие женщины при взгляде на ее отца, когда тот был молод, в расцвете сил и даже в пожилом возрасте, приходили в возбуждение. Щеки их вспыхивали, и пульс учащался. Сами того не замечая, они вскидывали голову, и глаза их загорались. Словно сам вид его — даже когда он не подозревал об их присутствии — сулил неиссякаемые, дух захватывающие наслаждения. Так же действовала на сильных мужчин и его дочь Марианна, тревожа и приводя их в приятное возбуждение. Когда Томас Уиллингдон впервые появился у них, чтобы помочь ее отцу в деле управления лесопилкой и сыромятней, ее лицо еще не было старым, морщинистым и злым. Она казалась не созданной для тесных корсажей и пышных, шуршащих юбок. Ей следовало бы ходить голой на радость окружающим. Точно таким был и ее отец в молодости. Но только мать, мудрая Эльвира, понимала это — видела ее насквозь. Все остальные: братья и сестры, отец — беспутный, не слишком умный Йорг, соседи — считали, что Марианна просто истеричная, взбалмошная девица, падающая в обмороки и посещаемая виденьями. Когда ей было восемнадцать, в поселок к ним явился пророк Илья Данкер проповедовать свое безнравственное и пагубное учение. Это был высокий, мускулистый, черноволосый и чернобородый человек с яркими губами, и, когда он двинулся со своей проповедью дальше, Марианна убежала из дому, чтобы последовать за ним. Одна только Эльвира догадалась, куда она пропала. Эльвира оседлала лошадь и поскакала вслед за пророком, чтобы забрать дочь домой, и целый месяц потом ни на минуту не спускала с нее глаз.

В конце месяца Томас Уиллингдон поселился в доме Ван Эссенов, и Марианна влюбилась в его камейный профиль. Пророк был забыт.

Трудно представить себе людей более несхожих, чем этот только что появившийся на их горизонте молодой человек и основатель секты данкеритов. Оба были высокого роста, но пророк обладал широченными, мускулистыми плечами, тогда как Томас Уиллингдон был долговяз, сухопар и жилист. У этого новоанглийца была точеная голова, тонкий с горбинкой нос и тонкий, но красиво очерченный рот; он носил бакенбарды, был белокур, аристократичен, нервен, подчеркнуто вежлив, однако в недостатке воли упрекнуть его было нельзя. Он обладал внутренней силой, только за этой силой чувствовались холодок и расчет, словно страстей для него не существовало, а все желания были взвешены и продуманны. Никто никогда не видел его веселым или рассерженным. Лицо его неизменно выражало зловещее спокойствие.

Подобно Полковнику, он вырос в строгих традициях. Полковник по складу ума был демократом, Томас же Уиллингдон никогда таковым не прикидывался, тем не менее в глубине души каждый считал себя несравненно более умным, развитым, проницательным и чутким, чем все прочие граждане округа. Дружбы, однако, между ними не было, и при встрече разговор их исчерпывался несколькими любезными фразами. Один был отпрыском известных в Новой Англии судовладельцев, другой происходил из самых крупных мэрилендских землевладельцев.

Глядя на Томаса Уиллингдона, можно было подумать, что он явился в городок прямо из Англии, — так бережно хранились старые традиции в его семье. Предки его не были ни пуританами, ни мелкими лавочниками, как большинство новоанглийцев. Его прадед был военным и попал в Бостон из Шропшира вместе с губернатором Андросом; но к военному делу душа у него не лежала, и его не прельщали ни мундир, ни ратные подвиги, ни слава, поэтому, когда губернатор Андрос отбыл в Англию, он остался в колонии, чтобы там жениться и стать основателем рода. Это был человек оригинальный: с одной стороны, трезвый и расчетливый делец, с другой — увлекающийся и неуравновешенный мечтатель. Он был музыкантом и соорудил орган по своему эскизу — первый в Америке. После себя он оставил вдову и двух сыновей, которые жили в своем поместье неподалеку от Бостона и ходили в англиканскую церковь, где занимали наиболее почетное место у самой кафедры. Сыновья заказали свои портреты Копли и продолжали вести образ жизни шропширских помещиков. Впервые семейные традиции пошатнулись в третьем поколении, когда двое Уиллингдонов — по всей вероятности, с кровью, подпорченной двумя поколениями «колониальных» браков, — перешли в конгрегационализм. Томас Уиллингдон был третьим сыном одного из них. Родители хотели, чтобы он стал проповедником, но он так никогда и не принял духовного сана и, когда ему было уже под тридцать, отправился в Западную Резервацию попробовать свои силы в качестве педагога.

Но Томас Уиллингдон был не из тех, кто довольствуется малым; он увидел, что педагогическая деятельность в этом новом краю — занятие довольно бесперспективное, и потому, когда ему стукнуло тридцать три года, женился на Марианне — дочери Йорга Ван Эссена, владельца единственных в Округе лесопилки и сыромятни. Любил он свою жену лишь в пределах, в каких вообще позволяла ему любить женщину его холодная натура. Она воспламеняла его воображение, и только, — он был из тех людей, которые все воспринимают исключительно умом. Душа его была так же холодна, как его скульптурная красота.

Они обошлись без медового месяца: переезды с места на место были все еще затруднительны, ехать ближе Филадельфии, собственно, было некуда, а в те дни на такое путешествие ушло бы по меньшей мере две недели. Что и говорить, путешествовать стало проще, чем в те времена, когда Полковник и Йорг Ван Эссен переваливали через горы, но еще далеко не просто; кроме того, Томасу Уиллингдону не хотелось на шесть недель оставлять дело на тестя, который опять ударился в грехи и покаяния. И греху и покаянию Йорг Ван Эссен предавался всей душой, до полного самозабвения, так что, пока длилась эта карусель, дела он забрасывал совершенно. Прежде мужественная Эльвира брала в таких случаях бразды правления в свои руки, но Эльвира старела и немного устала от жизни, кроме того, теперь, помимо двенадцати собственных детей, ей приходилось печься о полудюжине невесток и зятьев, не говоря уже о куче внуков. Один за другим дети ее рассеялись по всему штату, и у нее вошло в обычай наведываться к ним по очереди, на что уходило в общей сложности чуть ли не полгода. Ездила она всегда верхом, в сопровождении служанки, так как не желала быть никому «в тягость».

Эльвира догадывалась, что больше всех нуждаться в руководстве будут Марианна с мужем. С самого начала брак не ладился. Томас, сдержанный, холодный и расчетливый, с трудом переносил вспышки страсти своей жены и ее истерики. Как бы он ни любил ее — или делал вид, что любит, — ей все было мало. Ее хватило бы на десять мужчин, а Томасу женщины нужны были лишь постольку, поскольку они отвечали его удобству и аппетиту. Он «любил» совершенно так же, как ел бифштекс или пил виски, и, если Марианна пресыщала его любовью, у него появлялась отрыжка в виде насмешек, колкостей и пренебрежения. Но он никогда не сердился, и тем хуже это было для Марианны: у нее была подсознательная потребность в бурных сценах и побоях. В ее жилах текла горячая кровь.

А потом пошло все хуже и хуже. У них родилось трое детей, мальчик и две девочки. Сына назвали Томасом в честь отца, а девочек — Клементиной и Джорджиной по желанию матери, которую всегда тянуло на романтику. Времена менялись, и вместе с ними менялась мода на имена. Томас и Марианна ссорились и мирились, когда это устраивало Томаса, и тогда Марианна была готова уморить его своей любовью. Но вопрос о том, чтобы развестись или разойтись, никогда не подымался. Их сочетал господь, и не во власти человека разлучить супругов. Что же касается измены, то о ней Марианна не допускала и мысли. А если когда-нибудь искушение и закрадывалось ей в душу, она беспощадно подавляла его, потому что обладала большой внутренней силой — унаследованной, по всей вероятности, от Эльвиры и недоступной отцу, а прелюбодеяние, по ее понятиям, было самым страшным из смертных грехов. И в этом сумбуре ненависти и страсти они проспали бок о бок в одной постели пятьдесят семь лет.

Старая Эльвира, которая смотрела на жизнь с прямотой и честностью восемнадцатого столетия, понимала, что ее дочь Марианна была бы счастлива, выйди она за человека вроде собственного отца или пророка Ильи Данкера, и что Томасу Уиллингдону надо было жениться не на Марианне, а на ее сестре Сапфире — черноглазой девочке, собиравшей кварцевые камушки и перышки сойки во время долгого пути из Мэриленда. Сапфира тоже была замужем — за молодым фермером, жившим за два округа от них. У нее было уже трое детей, но это был далеко не конец, потому что ей предстояло родить еще одиннадцать. Однако Сапфира больше интересовалась делами, чем любовью. Детей она производила на свет деловито, без суматохи, сама заправляла своей большой фермой, так что ее муж мог спокойно заниматься покупкой и продажей недвижимого имущества и скота. Большую часть времени он проводил вне дома — обстоятельство, которое, по-видимому, нимало не тревожило Сапфиру. Возвращался он достаточно часто, чтобы наградить ее четырнадцатью детьми. Когда его не было, она воспитывала и учила детей, управляла фермой, прикупала землю, играла на клавесине, пела и курила сигары. Маленькая, бойкая, живая, она никогда в жизни не весила больше ста фунтов.

Когда маленький Томас начал подрастать, какая-то доля любви, переполнявшей Марианну, обратилась на него, и она начала забирать его в свои руки и калечить его душу. Девочки, Клементина и Джорджина, для нее не существовали, и, если бы не старая Эльвира, они не получили бы ни воспитания, ни образования. Марианна любила только сына, который был похож лицом на отца, но унаследовал также немало материнских черт. Он был нелюдимым, капризным, вечно чем-то недовольным мальчиком. Мать обращалась с ним как с воском. Это она научила его ненавидеть отца. Она решила, что в его жизни не будет места женщинам, в мечтах она его видела знаменитым проповедником, неотразимым, завораживающим слушателей, как пророк, только непорочным до святости. Он принадлежал ей, и она могла делать с ним что хотела.

По мере того как старились Томас Уиллингдон и его жена, их обоюдная ненависть углублялась все больше, они становились все холоднее и ожесточеннее, и каждый вечер, залезая в постель, которую делил с женой, Томас подтыкал вокруг себя простыню так, чтобы их тела не соприкасались. Их ненависть стала вседовлеющей, собственно говоря, они ею только и жили: он мог часами изобретать способы, как бы насолить ей, она же отыгрывалась через сына; под конец ненависть питала их, отодвигая смерть, потому что каждый хотел назло пережить другого.

«Тех, кого сочетал господь, человек да не разлучит!»

В день своей золотой свадьбы они снялись вместе. На дагерротипе Томас Уиллингдон сидит, а его жена Марианна стоит рядом, положив руку ему на плечо. К концу дней два лица, столь несхожих вначале, стали подобны лицам брата и сестры, рожденных и вскормленных ненавистью и презрением.

4. ДАНЬ ЗОЛОТОЙ ЛИХОРАДКЕ

Весной 1850 года по дорожке уютной и приветливой пенсильванской фермы шел высокий молодой человек лет двадцати. Он вел под уздцы мула и нес на плечах тюк, в котором было упаковано все его достояние. Это был рослый парень со светлой кожей, огненно-рыжими волосами и синими глазами; он плакал навзрыд, и слезы обильно текли у него по щекам. Он был человеком мужественным, не из тех, кто легко плачет, но случилось с ним нечто из ряда вон выходящее. Ему пришлось ударить собственного отца, ударить не раз и не два, а бить до тех пор, пока старик, избитый и обливающийся кровью, не признал поражения от руки сына, который, как выяснилось, вырос из пеленок.

Отец его, шотландец по рождению, Фергюссон по фамилии, приехал в страну еще мальчишкой в 1798 году прямо с шотландских гор, захватив с собой волынку и шотландскую юбку. Рыжеволосый великан исповедовал пресвитерианство, говорил на кельтском языке, а также на сильно картавом английском, и под красивой внешностью скрывался кельт, неприрученный и не тронутый цивилизацией. У него было два сына и дочь, старший из них Джеми — тот, который отправился на поиски счастья со своим мулом и накопленными всеми правдами и неправдами восемнадцатью долларами в кармане. Фергюссон верил в бога и в библию, а также в святость родительских прав. Ни жена его, ни дети не имели никаких развлечений, кроме тех, которые он находил возможным разрешать — разрешать скупо, с большими промежутками, потому что, по понятиям Фергюссона, от земных радостей следовало бежать, как от самого дьявола. Он любил труд, любил грозную проповедь, а еще он питал необъяснимую безотчетную любовь к псалмам и музыке, которую извлекал из своей волынки. Иногда длинными летними вечерами соседям допоздна приходилось слушать пронзительные дикарские звуки. Он любил своих детей, как ревнивый бог Иегова, считал, что суровость очищает от скверны и что смирение возвышает душу.

Вот так он и обращался с ними, знать не желая, что они вырастают и хотят иметь свою жизнь, и потому он решил поучить своего сына Джеми, когда тот сбежал тайком как-то в субботу вечером в Честер. Но когда он попробовал учить его, что-то взыграло в Джеми, возмутилось скрытое в глубине души чувство собственного достоинства, и он бешено крикнул отцу, чтобы тот не смел его трогать. Однако свирепый старик Фергюссон еще никогда не отступал ни перед кем, и непокорность собственного сына окончательно вывела его из себя. Сперва сын, жалея отца, только защищался, но Фергюссон не знал жалости, и наказание перешло в драку с кровопусканием, которая закончилась, лишь когда старший совсем обессилел. Пока отец лежал, забившись в угол сеновала, поверженный, избитый и весь в крови, сын, обливаясь слезами, вбежал в дом, собрал свои пожитки и деньги, поцеловал на прощанье мать и вышел на дорожку. Он больше никогда в жизни не видел ни матери, ни отца.

Шагая по проселочным дорогам, он размышлял, куда же ему пойти, и в конце концов решил, что не может больше жить в местах, где всегда можно встретиться с отцом, поэтому он уселся на мула и отправился в Филадельфию.

Город ему не понравился — не понравился, правда, ни больше, ни меньше, чем не понравился бы любой другой город, потому что по характеру своему он не доверял городам, чувствовал к ним отвращение даже; до конца жизни он испытывал неловкость и беспокойство, находясь в городах, и ему всегда почему-то казалось, что от них веет чем-то тлетворным. Это были дни, когда все порты страны кишели людьми, искавшими возможность уехать в Калифорнию, чтобы включиться там в поиски обнаруженного Саттером золота; Джеми встречал их в трактирах, на пристанях и на улицах, разговаривал с ними и в конце концов продал своего мула за двадцать долларов и с этим капиталом в кармане отплыл на корабле, называвшемся «Амаса Б. Уикс», в Панаму.

Путешествие длилось свыше трех недель, и он брался за любую работу, чтобы только отработать свой проезд. Джеми плохо переносил качку, а «Амасу Б. Уикс» непрестанно трепало. Когда они добрались до Панамы, оказалось, что он похудел на восемнадцать фунтов, а путешествие только начиналось. Худшее было еще впереди.

Но он был молод и самонадеян — вероятно, в упорного, крутого отца — и эту самонадеянность сохранял до самой смерти, которая настигла его глубоким восьмидесятисемилетним стариком. Примкнув к отряду из двадцати трех человек, он отправился через джунгли по тропе, ведущей из Колона в Панаму. По пути они заблудились, и им пришлось милю за милей прорубать дорогу мачете, купленными в Колоне, и, когда они в конце концов пришли в город Панаму, их оставалось только девятнадцать, потому что четверо умерли от желтой лихорадки. В городе желтая лихорадка косила людей направо и налево, и не было ни одного корабля, на котором они могли бы спастись. Город был наводнен обессилевшими, мертвенно-бледными людьми, которые умирали по двадцать человек на дню. Смерть крепко держала город в своих когтях, и никакого спасения не было, но каким-то образом, несмотря на предпочтение, которое оказывали комары светлокожим рыжеволосым людям, Джеми Фергюссон умудрился уцелеть. Он ходил за больными и хоронил мертвых, пока наконец из всего их отряда не остались — помимо него самого — один немец да еще уроженец Виргинии, по фамилии Кросби. Когда наконец в гавани появился корабль, борьбы за места не последовало, потому что в городе оставалась лишь горстка людей, желающих уехать в Сан-Франциско. Денег у Джеми не было, и потому он ночью подплыл к кораблю и спрятался в трюме.

Это было маленькое и грязное парусное суденышко, принадлежавшее мексиканцу, и команда его сплошь состояла из мексиканцев. Ванты были гнилые, и течь такая, что половину времени воду приходилось откачивать. Но когда они покинули гавань, желтая лихорадка отвязалась от них. Ни один человек на судне не заболел, и мало-помалу страх отпустил их. Ничего не знавшие о комарах пассажиры усматривали в такой перемене чудо.

Две недели они болтались в водах Тихого океана. Стоял июнь, палубы были раскалены солнцем, и каждый день по нескольку часов им приходилось откачивать воду из трюма. А затем вблизи Лос-Анджелеса они попали в шторм, и целых три дня огромные волны швыряли корабль как щепку. Вода заполнила трюм, капитан вместе со всей командой сложили руки и отдались на попеченье непорочной девы, и к непорочной деве они и угодили бы, если бы не Джеми Фергюссон и не уроженец Виргинии по фамилии Кросби, которые предоставили мексиканцам плакать и взывать к небу, а сами встали к насосам и взяли в свои руки управление кораблем. Всю ночь напролет и часть следующего дня они исступленно откачивали воду и наконец оказались в более спокойных водах между островом Санта-Крус и материком, где на фоне бронзовых гор стояло белое здание отживающей свое миссии святой Варвары. Тут корабль скромно пошел ко дну, а Джеми Фергюссон, Кросби и еще сорок восемь человек поплыли к белому пляжу. Когда Джеми постучал в ворота миссии, насквозь промокшая одежда была его единственным достоянием; в кармане не было ни пенни, но он наконец был в Калифорнии.

Из Санта-Барбары Джеми пешком дошел до Сан-Франциско; там он стал работать плотником. В этом новом городе постоянно не хватало плотников. Строились дома, и танцевальные заведения, и бары, и бордели, и игорные притоны, потому что новые люди прибывали каждый день по морю и посуху. Корабли, бросившие якорь в прелестной гавани, внезапно оказывались без команды. В тот момент, когда туда прибыл Джеми, чуть не пятьсот их стояло на якоре, пустых и брошенных командой в виду нового города, состоящего из дощатых или сложенных из дешевого кирпича домиков. Население Сан-Франциско составляли русские и негры, итальянцы и китайцы, американцы и шотландцы, скандинавы и индийцы, французы и немцы. Они спали в палатках и под открытым небом, на полу в барах и игорных притонах. Плотникам платили огромные деньги, иногда золотым песком, доставленным прямо со дна калифорнийских речек и с гор. Джеми заработал кое-какие деньги и хранил их с шотландской бережливостью в поясе, который никогда не снимал. А когда количество построенных домов начало опережать прирост населения и заработки стали падать, плотники подожгли город, и строительство началось сначала. Два раза город выгорал дотла и отстраивался заново. Нравы здесь были грубы, законы не писаны, и управляло этим краем одно лишь золото.

Джеми не разбогател в тех краях. Он, как и все, рыл золото в горах и промывал песок быстрых речек, но сердце у него к этому не лежало; если его сердце к чему и лежало, то лишь к обширным плодородным полям и огромным стадам, которые пасли мексиканские vaqueros[3]. И зрелище тамошней алчности и беззакония возмущало его шотландскую пресвитерианскую душу В двадцать лет он уже был благонамеренным гражданином. В двадцать лет он уже был одержим страстью к чистоте и порядку, справедливости и благополучию, добытому честным путем, и желанием заставить других смотреть на вещи так же, как смотрел он сам, хотя бы свои понятия приходилось вколачивать в них силой. Пока другие рыли золото, Джеми с двумя пистолетами за поясом проводил в жизнь законы комитетов бдительности, пресекал драки в публичных домах и игорных притонах и помогал сочинять законы, чтобы внести хоть какое-то подобие порядка во взаимоотношения людей, селящихся в не тронутых цивилизацией долинах среди высоких гор Сьерра-Невады. У него был в какой-то мере философский склад ума, только его взгляд на жизнь был куда более практичен и менее возвышен, чем старомодные аристократические воззрения Полковника. Ему было до глубины души противно смотреть на людей, готовых перегрызть друг другу горло из-за золота. Не в золоте счастье, а в созидании. Уже в двадцать лет он твердо знал, куда идет, и до самой смерти не отклонился от своей цели. На людей постарше он производил большое впечатление своей степенностью да еще огромной золотисто-рыжей бородой, помогавшей ему маскировать свою юность.

Через два года его одолела тоска по родным местам и отвращение к беспокойной, беспорядочной жизни. Захотелось обзавестись своей землей, женой и детьми. Поэтому в конце концов он распродал все свое имущество, купил лошадь и пустился в обратный путь на восток. Калифорния пришлась ему не по вкусу. Он в ней так и не освоился. Слишком она была грандиозна, и слишком грубы здесь были нравы. Возможно также, что слишком уж величественна была ее красота, а его не привлекали ни пастбища по тысяче акров, ни фруктовые сады и виноградники, которые простирались сколько хватал глаз. Ему хотелось кропотливо возделанных полей, через которые протекали бы чистые прохладные ручьи, не мутнеющие от весенних паводков. Ему хотелось фруктовый сад и образцовое молочное хозяйство, да еще с десяток хороших лошадок. Он мечтал о ферме, которая могла бы просуществовать, даже отрезанная от всего мира, и была бы маленьким мирком, самостоятельным и прежде всего независимым.

И вот как-то погожим июньским утром он выехал из Сакраменто и отправился на поиски края, о котором мечтал. Под ним была собственная лошадь, и имел он в кармане сто сорок долларов. Он был молод и здоров, его силы и энергия были неиссякаемы, и, кроме того, он был свободен — так, как мало кто бывал свободен когда-либо в прошлом, не говоря уж о будущем. Перед ним лежала огромная страна, богатая полезными ископаемыми и плодороднейшими прериями, пересеченная великими реками, обильная девственными лесами. Она сама шла ему в руки. Он мог выбирать. Где бы он ни пристал, он мог застолбить участок земли, по площади больше, чем иное королевство. День за днем ехал он, неделю за неделей, месяц за месяцем, через Неваду и Юту, где у огромного озера Солт-Лейк обосновались мормоны; затем через необозримую плодородную равнину Небраски, через богатые травами прерии Айовы и Индианы и дальше на восток. Это было спокойное чудесное путешествие. Индейцы его не тревожили. Он видел бизонов, многотысячными стадами проходивших по прериям, и стаи диких голубей, застилавшие небо. Иногда он встречал караваны фургонов, движущихся на Дальний Запад. Люди, ехавшие в них, только плечами пожимали, видя, что он возвращается из земли обетованной. Он покрыл три тысячи миль и ни разу не почувствовал соблазна остановиться, пока не достиг одного уголка в Айове, прельстившего его своими невысокими, поросшими лесом горами и реками. Здесь он задержался на три дня, поездил во все концы по индейским тропам и по руслам пересохших речек, но в конце концов решил, что это не совсем то, что он ищет, и поехал дальше через равнины южной части Индианы и Иллинойса и, наконец, как-то в конце октября под вечер добрался до Города, расположенного посреди улыбающихся плодородных земель, уже очищенных от леса, — там, где раньше дуб и клен стояли так густо, что летом солнечные лучи не могли пробиться сквозь их листву, расстилались поля, уставленные копнами сжатой кукурузы. У него оставалось еще несколько долларов, и один из них он потратил на ужин и постель в гостинице, называвшейся «Пансион Уэйлера». Гостиница находилась в кирпичном здании вблизи небольшой, обсаженной деревьями площади, где стояли весы для сена; владелец — дородный пожилой человек — говорил со швейцарским акцентом. Ужин был превосходный и постель мягкая и достаточно большая, чтобы вытянуться в ней во весь свой богатырский рост.

Проснувшись поутру, он уже знал, что приехал домой. Вот земля, которую он искал, здесь он и останется.

Выглянув из окна спальни, он увидел небольшую площадь, решительно ничем не отличающуюся от площадей во всех мелких городках Новой Англии. В центре ее был сохранен клочок девственного леса: буки, дубы и клены мирно уживались здесь вместе, подстриженные и подровненные, приведенные в порядок, столь любезный душе Джеми. Вдоль всей огибавшей площадь улицы выстроились магазины и жилые дома, сооруженные из самых разнообразных материалов, но носившие общий отпечаток достатка и опрятности. В одном конце находилось кирпичное с внушительным белым порталом здание суда; с другой — методистская церковь, тоже кирпичная, невысокая, строгих пропорций и безо всяких выкрутасов, больше похожая на молельный дом в каком-нибудь городке Новой Англии, чем на храм, где поклоняются богу члены чрезвычайно эмоциональной секты. Между судом и церковью разместились ряды дощатых домов с эркерами на втором этаже, откуда занятые штопкой и починкой хозяйки могли наблюдать за происходящим на площади; были там и кирпичные дома — низенькие, скромные, не лезущие на глаза, с низенькими, дочиста отмытыми ступеньками белого камня — точь-в-точь как в Пенсильвании, на родине Джеми, и даже два бревенчатых дома — один частично обшитый досками, — сохранившиеся еще с тех времен, когда Город был всего лишь поселком. От поселения, где гуляли морозной лунной ночью Полковник и иезуит, не осталось ничего, кроме деревьев. Но вот о человеке, тогда же прибывшем, Сайласе Бентэме — коробейнике, осталось немало свидетельств. На противоположной от «Пансиона Уэйлера» стороне площади нижние этажи трех стоящих рядом домов были соединены вместе, образуя большой магазин. Фасад его был окрашен в красный цвет, и золотые буквы наверху гласили: «ГОСТИНЫЙ ДВОР БЕНТЭМА. Предметы домашнего обихода. Скобяные товары и прочие изделия». Джеми, смотревшему из окна «Пансиона Уэйлера», эта вывеска показалась единственной вносящей диссонанс нотой. Что-то в ней было не то.

Только что пробило семь часов, а на небольшой площади уже шевелились люди, и, глядя на них, столь непохожих на необузданных людей, которых он привык видеть в Сакраменто и Сан-Франциско, Джеми испытывал чувство умиротворения. Румяные, дородные и благополучные. Какой-то фермер привез воз сена к весам у здания суда, и Джеми отметил, что сено свежее и зеленое, а лошади гладкие и сытые.

Съев обильный завтрак, который подала ему в буфете пансиона миссис Уэйлер, поминутно справлявшаяся, всем ли он доволен, Джеми отправился обозревать Город.

Город, раскинувшийся по холмам и пологим долинам, был компактен и опрятен. Ему было еще только сорок лет, но вид он имел вполне обжитой. Такой вид придавали ему дома, построенные выходцами из Новой Англии, дома добротные и скромные, стоящие в глубине садов, где росла сирень, жасмин и ореховые кусты. Вязы и клены, которыми были обсажены главные улицы, уже образовали над проезжей частью своды. Желтые, красные и багряные листья устилали канавы и дощатые тротуары. Встречные производили впечатление людей благоразумных, довольных, преуспевающих и аккуратных, как и пристало выглядеть гражданам благопристойного общества. На Элм-стрит он обнаружил церковь, совсем новую, красивую и несоразмерно большую по отношению к прочим городским строениям. Она стояла на лужайке в глубине тенистого сада; от паперти вниз, к тротуару, вела широкая, в два пролета, каменная лестница. Церковь была из красного кирпича с готическими окнами и со шпилем — такого высокого Джеми еще никогда не видел. Выстроили церковь новоанглийцы-конгрегационалисты. Она была явно построена с расчетом на будущее, потому что, как бы ни разросся со временем Город, бо́льшей церкви ему все равно не могло понадобиться. Словно построившие его люди говорили: «Это Западная Резервация, она как принадлежала нам, первым пришельцам в эту страну, так и впредь будет принадлежать».

Вернувшись на Мэйн-стрит, которая сбегала по склону пологой горки к болотам, он наткнулся еще на одно строение, столь же неожиданное, как и церковь. Оно стояло на одном из невысоких холмов, подымавшихся прямо из заболоченной земли вокруг Тобиной речки, в том месте, где, засомневавшись относительно своего дальнейшего пути, она начала тыкаться из стороны в сторону среди тростника и плакучих ив. Подобной архитектуры Джеми еще никогда не встречал за все свои скитания. Дом был громадный, из красного кирпича, с готическими окнами и островерхими дверьми, обведенными узкой витражной полоской. С одной стороны дома шла великолепная веранда с чугунной балюстрадой. В саду толклись рабочие — одни сажали деревья, другие были заняты тем, что белили чугунные копии античных статуй, расставленные там и сям в парке и вокруг дома. У входа уже поставили приступ и коновязь в виде крашенного известкой чугунного Эроса, который держал на вытянутой руке кольцо.

Пройдя дальше, Джеми натолкнулся на конюшню и помещение для прислуги, соединявшееся с домом деревянным трельяжем, выкрашенным в белый цвет. Зайдя внутрь, он увидел стойла для лошадей — не иначе как кровных скакунов, — а затем, покончив с осмотром, снова вернулся туда, откуда можно было глазеть на великолепный дом с его лубочными готическими окнами и фронтонами.

Рабочие, к которым он обратился, сказали, что дом принадлежит доктору Трефьюзису, но что о нем самом им ничего неизвестно. Доктор здесь недавно. И никто не знает, откуда он родом и кто такой. Дом, по словам рабочих, одни окрестили «Блажь Трефьюзиса», а другие «Замок Трефьюзиса», и никому непонятно, почему он выбрал такое странное место для такого великолепного дома.

Не понимал этого и Джеми, до тех пор пока спустя несколько лет доктор Трефьюзис не стал его деверем и близким другом, а тогда обнаружилось, что большой причудливый дом не страннее, чем его хозяин.

Вернувшись в гостиницу, Джеми осведомился, где бы ему подыскать работу. Он чувствовал себя взрослым и умудренным опытом и точно знал, чего хочет. Нужно было, не теряя ни минуты, пускать корни в краю, который он решил назвать своим.

Уэйлер, владелец гостиницы, сообщил ему, что старый полковник Макдугал нуждается в людях. По его словам, Полковник был первым человеком в Округе и ему постоянно не хватало людей, чтобы содержать свое поместье в надлежащем порядке, — не хватало отнюдь не потому, что он был крутым хозяином, а потому, что люди то и дело женились и сами обосновывались на земле или же уезжали дальше на Запад, где было больше места, чтобы развернуться. Лучшего места, чем у старого Полковника, ему не найти, сказал швейцарец Уэйлер. Он знает Полковника с самого того дня, когда тот приехал сюда. Как-никак свою первую ночь в этом новом краю Полковник провел на постоялом дворе Уйэлера. И, подмигнув, прибавил, что у Полковника есть еще две дочери на выданье. Правда, обе крайне разборчивы и отвергли уже не одного жениха.

Джеми поблагодарил его и, забрав свою лошадь и свои пожитки, отправился в поместье Макдугалов, находившееся в трех милях от города. Он миновал одну небольшую лощину, затем другую и, въехав на взгорок, увидел прятавшийся за деревьями белый привольно раскинувшийся дом со службами, стоявший на вершине невысокого холма, приблизительно в полумиле от тракта; поравнявшись с выездной аллеей, он свернул на нее, по дороге к дому восхищенно любуясь стройными рядами деревьев, копнами убранной кукурузы и породистыми коровами, провожавшими его взглядом. Именно такая ферма рисовалась ему всегда в мечтах, но, пока он ехал верхом через мост и потом по аллее, круто взбегавшей от ручья к белому дому, он и мечтать не смел, что настанет день, когда и эта земля, и дом, и ручей будут навечно принадлежать ему.

Полковник оказался подвижным сухощавым восьмидесятишестилетним стариком в старомодном сюртуке табачного цвета с серебряными пуговицами; реденькие седые длинные волосы были гладко причесаны и схвачены на затылке бантиком — вроде как у тех старичков, которых Джеми приходилось встречать иногда на улицах Честера еще мальчишкой. Глаза Полковника поблескивали во все время разговора, и не прошло и десяти минут, как они уже обо всем уговорились, и Джеми, все еще не веря счастью, отвел свою лошадь в конюшню и уселся обедать с Полковником и его семейством.

Семейство состояло из двух незамужних дочерей, Марии и Джейн, и замужней дочери Эстер — миссис Уидком, — гостившей у отца. Жены Полковника Сюзан — пухлой, глупенькой, добродушной Сюзан — за столом не было, потому что она уже десять лет как умерла от сердечного припадка, случившегося с ней после того, как она, непомерно ожиревшая, свалилась однажды с лестницы. Миссис Уидком была пышная молодая дама лет двадцати пяти — двадцати шести, остроумная и насмешливая. Джейн, самой младшей, только-только исполнилось восемнадцать. Она была похожа на Полковника — та же точеная небольшая головка и великолепный римский нос, который ее, однако, несколько портил, придавая лицу властное выражение. Джеми приглядывался к ним, возможно памятуя намек владельца гостиницы, и выбор его пал на третью сестру, Марию. Она была столь же мала, сколь он был огромен, хрупка, тогда как он обладал богатырским сложением, женственная, тогда как он был мужчиной в полном смысле слова. В разгар обеда он уже понял, что миссис Уидком совсем не в его вкусе — даже не будь она замужем, он не заинтересовался бы ею: она непрестанно шутила и поддразнивала всех и даже посмеивалась над почтенным старым джентльменом, сидевшим во главе стола, над его старомодными манерами и костюмом. Сама она была одета весьма изысканно, и было совершенно очевидно, что она пуста и расточительна. Вообще-то она походила на свою мать Сюзан, только дочь была неглупа и остроумна, чего никак нельзя было сказать про бедняжку Сюзан. Явно не по нем была и младшая сестра Джейн. Он не переваривал высокомерия в женщинах, а одного взгляда на Джейн было достаточно, чтобы убедиться в том, что она горда и независима. В Марии же было что-то очаровательное и кроткое, и стоило ей взглянуть на него своими застенчивыми и очень серьезными глазами, как он тут же почувствовал, что влюбился в нее. Вот она — женщина, которая смотрит на жизнь как на нечто огромное и чрезвычайно важное — так же, как смотрит он сам. В ней не было ни насмешливости, ни заносчивости. Он сознавал, что влюбился бы в нее, где бы ни встретил, и будь она не дочерью Полковника, а служанкой в гостинице Уэйлера, это не имело бы значения. Она похожа на фиалку, думал он, и, будучи по природе человеком религиозным, с благоговением помыслил о руке Провидения, которая провела его через все опасности: желтую лихорадку, и кораблекрушение, и голод, и жажду, и пожары, чтобы он наконец увидел ее, сидящую напротив.

За едой он не знал, куда деваться от неловкости — его смущал не только насмешливый взгляд миссис Уидком, но и дорогое столовое серебро, и скатерть тончайшего полотна, лежавшая на столе. В доме его отца не тратили денег на то, что старший Фергюссон называл баловством, а во время своих странствий сам он ел чем попало, бывало, и просто руками. Молодой великан, сидевший за прекрасно сервированным столом, чувствовал себя еще вдвое больше. Все валилось у него из рук. Пальцы не слушались. Когда к нему обращались с вопросом, он краснел и что-то невнятно лепетал, а миссис Уидком все хихикала и продолжала вязаться к нему.

Не было ничего примечательного в том, что Полковник посадил только что нанятого работника с собой и своими дочерьми за стол. Крупная некрасивая девушка Салли Блэйн, подав обед, тоже уселась за стол и стала есть со всеми. Таков был здешний обычай, да и молодые люди, нанимавшиеся к Полковнику, вовсе не были перелетными птицами, ветрогонами, бродягами. Большинство из них приехало сюда в поисках счастья. Большинство из них осядет здесь и поможет обживать край и создавать его историю. Вне всякого сомнения, были среди этих новоприезжих и бездельники, и мошенники, и бродяги, но старый Полковник прожил большую жизнь и не зря считал, что умеет разбираться в людях. Полковник любил этот обычай. Согласно своей философии он считал, что любой труд почетен, а хороший работник должен чувствовать себя наравне с хозяином. Согласно его мечте жизнь в этом новом краю и должна быть такой — простой и честной, где добрые граждане вне зависимости от того, какое положение они занимают в своих различных сферах жизни, должны уважать друг друга и жить по истинно демократическим принципам. Разочарований он пережил здесь немало. Достаточно было примеров и корысти, и мошенничества, и жестокости — зараза, каким-то образом занесенная иммигрантами в его райскую пустынь, — но, по крайней мере, в своих владениях он мог осуществлять идеалы воистину пасторальной демократии. Кое-кто в Округе посмеивался над ним, но насмешки мало трогали Полковника. В свое время он был дружен с такими людьми, как Томас Джефферсон и Джон Рэндольф из Роанока. За ним стояли непоколебимое очарование и гражданская доблесть восемнадцатого столетия, а впереди неизменно мерцала мечта о новом мире, построенном на отвоеванной у природы земле, который станет его Утопией. Он находился в промежутке, спокойный и уверенный, вооруженный, помимо всего, добродушным презрением к тем, кто опускается до корысти, мошенничества и интриг. Богатство немало содействовало тому, что его иллюзии сохранялись в целости, поскольку от состояния, привезенного из Мэриленда, все еще оставалось достаточно, чтобы он мог в те минуты, когда действительность начинала угрожать его мечте, укреплять и подпирать углы расползающейся структуры.

В глубине души он, должно быть, сознавал, что невозможно до бесконечности прикрываться ушедшим столетием. Он, должно быть, понимал, что непременно наступит день, когда уже не будет возможности жить на широкую ногу, как подобает джентльмену и землевладельцу, согласно традициям, которые так же бесповоротно уходили в прошлое, как пастушки старинных водевилей. Такие подозрения у него, несомненно, были, потому что снова и снова в его дневнике с желтоватыми страницами, который по обычаям восемнадцатого столетия он по-прежнему вел, встречались записи, говорившие о его сомнениях и непреодолимом желании найти кого-то, кто сохранил бы после его смерти идиллический мирок, построенный им на месте девственного леса.

Сперва он надеялся на своего единственного сына, но, по мере того как сын Джекоб подрастал, превращаясь из подростка в юношу, старику становилось все более очевидно, что надежда его тщетна. Никогда не станет Джекоб возиться с фермой. Он не любил землю, был к ней совершенно равнодушен. Он был ветрен, изменчив и абсолютно несерьезен. С грустью пришел Полковник к выводу, что, хотя по части бодрости, силы и жизнеспособности легкомысленная Сюзан дала хорошее потомство, вместе с бодростью духа и живостью передала она детям, увы, и свою ветреность и суетность. У Джекоба были все замашки денди. Жаль, потому что мозгами его бог не обидел, пусть даже он загорался как фейерверк от каких-то бредовых идей, пусть питал нелепую страсть к изобретению всяческих бесполезных механических приспособлений, вроде качалок, которые начинали сами качаться, стоило вам сесть в них, или маслобоек, которые приводились в действие мельничными крыльями, поставленными на крышу. И потом эта навязчивая идея открыть секрет перпетуум-мобиле. «Нет, — устало записывал Полковник, — Джекоб легкомыслен, безответствен и весел, и во многих отношениях это не сын, а скорее лишняя дочь, а бог свидетель, в дочерях у меня и без того недостатка нет». И когда Джекоб женился на богатой наследнице, дочери банкира Хэстингса, старик понял, что сын для него потерян — и притом худшим образом, потому что Джекоб беспечно пошел работать в банк и, следовательно, переметнулся на сторону «проклятого выскочки Гамильтона».

Но вот как-то он записал в дневнике то, что в его грустном положении стало единственным утешением. Строчку из письма, полученного из Нью-Мексико от его старого друга-иезуита, — пословицу, которую тот услышал в этой новой стране, столь непохожей на находящуюся на Среднем Западе Утопию Полковника. «У испанцев есть пословица, — писал отец Дюшен: — „У пылких любовников рождаются одни дочери“». Записав это изречение, Полковник, явно довольный и утешенный, решил проверить его справедливость на своих свиньях и кроликах. «Пылкий любовник, — записывал он с явным удовольствием в восемьдесят три года, — по самой природе вещей должен быть человеком чувственным, а чувственный человек любит хорошую пищу, хорошее вино и, конечно, хорошеньких женщин. По моим наблюдениям, потомство передающих родителей в большинстве случаев бывает женского пола, и, наоборот, у людей истощенных зачастую родятся дети мужского пола. Нотабене: Отсюда, по-видимому, справедливость поверья, что во время войны рождаются одни мальчики».

Любое свое наблюдение, любую переданную ему героическую историю, любую бабью сказку, рассказанную в его присутствии, он непременно подвергал анализу. В начале девятнадцатого века, когда Дарвин и Гексли были еще маленькими крутолобыми мальчиками, Полковник продолжал держаться умонастроений восемнадцатого века так же, как держался за свой табачный камзол с серебряными пуговицами. А теперь, когда он состарился, на горизонте блеснул новый свет. Он вырос на Вольтере и Руссо, но прожил достаточно долго, чтобы стать свидетелем первых робких шевелений еще не родившегося двадцатого столетия. В его дневнике записано: «Сегодня я получил из Лондона „Путешествие натуралиста вокруг света на корабле „Бигль““ Чарлза Роберта Дарвина и его же „Журнал натуралиста“».

Книги пополнили его библиотеку, находившуюся в темной комнате, где он держал свои гербарии, а также коллекцию кремневых наконечников для стрел, окаменелостей ледникового периода и отшлифованных камней, которые в большом количестве попадались на его Ферме.

* * *

Вполне возможно, что в тот прекрасный октябрьский день, поглядывая пронзительными голубыми глазами поверх заставленного яствами обеденного стола на сидевшего напротив молодого человека, Полковник тоже подвергал его анализу, и к рациональным умозаключениям примешивалась некоторая доля иррациональной веры в промысел божий. Именно о таком молодом человеке он мечтал — крупном, сильном, здоровом, с честным и наивным взглядом сияющих синих глаз. Этот молодой человек продолжит дело, начатое им. Он наплодит рослых, здоровых внуков по своему образцу, на которых можно будет оставить Ферму, когда он уйдет туда, куда в недалеком будущем предстояло уйти Полковнику. И уж совсем счастливое совпадение — он оказался шотландцем.

Джеми Фергюссон остался. С тех пор он покинул Ферму только раз — на три беспокойных года, а потом все-таки вернулся назад умирать.

В июне следующего года он женился на скромной, тихой молоденькой девушке, сидевшей напротив него за обеденным столом между своими сестрами — гордячкой и насмешницей.

Много-много лет спустя Джонни видел их дагерротипы, снятые накануне свадьбы. Отдельные портреты, трогательные, но и внушительные. Джеми Фергюссон во всем своем могучем великолепии сидит прямо, словно проглотив аршин, огромные руки неловко лежат на мосластых коленях, кажется, будто он не может ни вздохнуть, ни шевельнуться в парадном костюме, надетом ради торжественного случая. Он заполняет весь овал внутри узенькой золоченой рамки, кажется, будто ему не терпится вырваться из нее и вздохнуть полной грудью. Сюртук из плотной материи расходится на могучей груди, открывая жилет с цветочным, до смешного женским узором, рыжие волосы подстрижены ниже ушей и взбиты в великолепный кок на макушке. Рыжая борода, которой он явно гордится, роскошна. Нос слегка вздернут, глаза пламенеют, рот большой и чувственный, но сложенный чинно, на что, очевидно, потребовалось большое усилие воли. Он смотрит с выцветшей старой фотографии, вперив вдаль горящий взор с непоколебимой самонадеянностью молодости. Это портрет человека, который только и ждет, чтобы ему возразили, который родился спорщиком, который получает от битвы одно удовольствие и который без непрестанной борьбы неминуемо зачах бы от скуки.

Узенькая золоченая рамка гораздо больше подходит портрету дочери Полковника, Марии. Чопорно восседает она в своем овале, сложив неимоверно деятельные маленькие руки на атласной узорчатой юбке. Юбка широкая, платье совсем простое, если не считать кружевного воротничка и манжет. На голове маленькая, завязанная под подбородком шляпка со страусовыми перьями. Шляпка придает ей немного нелепый маскарадный вид, возможно, потому, что в этом серьезном, выразительном юном личике так мало кокетства. Шляпка гораздо больше пошла бы ее матери Сюзан. Марию нельзя назвать ни красавицей, ни дурнушкой; и все же в этом лице есть красота, так редко даруемая Провидением женщинам с безупречными чертами, — красота духа, сумевшего побороть суетность в самом зачатке и в девятнадцать лет понявшего, что жизнь есть чрезвычайно важное дело. Этот брак никак нельзя было назвать скоропалительным. Он был обдуман и серьезен — он клал начало династии.

К домику, который построил в первое лето Полковник с помощью Джеда и Генри, давно пристроили два флигеля, чтобы жена Полковника и его дети могли жить так, как подобает семье джентльмена. В самом домике был настлан деревянный пол из досок, напиленных на лесопилке Ван Эссена, стены оштукатурены, и комната — поскольку это позволяли ее размеры — использовалась как общая, где собирались по вечерам все члены семьи, работники и Салли Блэйн. Здесь пресвитерианский священник и обвенчал Джеми и Марию, стоявших под тем самым ярмом, в которое были впряжены волы Бак и Бэрри во время путешествия на Запад из Мэриленда. Ярмо было увито гвоздиками из собственного сада и свисало с потолка над головами жениха и невесты.

Свадьба их было большим событием; на нее съехались пить, есть и веселиться со всего Округа фермеры с семьями, среди которых было много шотландцев. Вечером гости по шотландскому обычаю уложили в постель молодых, а сами вернулись к веселой трапезе, которая затянулась до утра.

Пришлось обойтись без медового месяца: лето было в самом разгаре, травы уже созрели для покоса, и на обширных полях за домом начинала желтеть пшеница. Землю в разгар лета на произвол судьбы не бросит никто, а тем более молодой супруг, который сам хочет растить сыновей. К тому же на следующий день начинались работы по постройке еще одного флигеля для Джеми с Марией и их будущего потомства. Подобно всем остальным, он соединялся с основным домиком, и, по мере того как он рос, последнее окошко старого бревенчатого строения исчезло, и отныне оно стало известно под названием «темная комната», которой теперь пользовались исключительно как музеем, где хранились собранные Полковником кремневые наконечники и окаменелости, а также его книги; здесь же складывались плащи, шубы и шапки в дни больших семейных съездов.

Обзаведясь наконец надлежащим сыном, Полковник сложил с себя обязанности по управлению Фермой и с головой ушел в свои книги и коллекции. Худощавый и легкий, в старомодном сюртуке, он иногда делал пеший обход своей Фермы в сопровождении нескольких крупных овчарок. Он начинал отходить от внешнего мира и не пытался удерживать его в памяти — настало время, когда для него уже больше не имело значения, были ли люди приверженцами Джефферсона или Гамильтона, вигами, федералистами или демократами. Он больше не следил с легким страхом за переменами, происходившими в Округе и в Штате. Ему гораздо интереснее было наблюдать за тем, как орхидея «Мирабель», раздвинув сухую листву, высовывает из зарослей розовую головку. И только когда в его присутствии начинали спорить насчет рабства, он открывал голубые глаза и снова загорался, как в былые времена. У него был свой проект решения этого вопроса, причем в достаточной мере простой. Этот проект он сам давно осуществил. Не было бы проблемы, если бы рабовладельцы сами отпустили своих рабов на свободу, право на которую имеет каждый человек, но поскольку люди — животные злокозненные, все шло к тому, что правительству придется выкупать негров.

Но с ним никто не соглашался. Находились люди, которые были за рабство, другие считали, что нужно силой заставить отменить его. Запевалами этой последней партии был новоанглийцы, которых он всегда презирал, однако к ним примыкал и его собственный зять Джеми, безапелляционный, вспыльчивый и упрямый. Какое-то время старик спорил с ним, потому что вообще поспорить любил, но от спора с Джеми он не получал никакого удовольствия: зять совершенно игнорировал логику и разум и полностью полагался на праведный гнев и «нравственное» право. Джеми не понимал прелести хорошего запутанного спора. Он знал одно: противника надо «перекричать», и, поскольку имел самые здоровые легкие и самый мощный голос в Округе, кто мог ему противостоять?

Так что в конце концов Полковник забыл даже о рабстве и об эмансипации и стал смотреть сквозь пальцы, когда зять, наплевав на законы и порядки цивилизованного общества, начал давать приют беглым рабам, пробиравшимся в Канаду. Он возился во фруктовом саду и в огороде, где сажал лекарственные травы, и выписывал со всего света экзотические растения для своих цветников.

Он дождался рождения двух внуков, сыновей Джеми, крепких и здоровых в отца, вполне способных вести Ферму, когда сам Джеми состарится и начнет заниматься пустяками. Дождался он и дня, когда его высокомерная дочь Джейн вышла замуж за богатого и окруженного тайной доктора Трефьюзиса и переселилась в «Замок Трефьюзиса»; но вот как-то домашние услышали лай овчарок, и Мария, бросив детей, вне себя от страха, кинулась на этот лай и в дальнем конце сада нашла Полковника — он лежал под деревьями на спине, мертвый.

Сразу за огородом, на холмике у ручья, приютилось крошечное кладбище — оно возникло еще в те времена, когда в Округе не было муниципального кладбища, и Полковник почитался здесь первым землевладельцем. Там под сплошным ковром барвинка лежала его жена Сюзан и еще с десяток мужчин, женщин и детей, умерших в те дни, когда край еще не был тронут цивилизацией. Здесь же похоронили и Полковника, на его собственной земле, в ста шагах от привольно раскинувшегося белого дома, на краю сада, который он так любил. Вместе с ним похоронили и восемнадцатое столетие, которому давно вышел срок, но которое он каким-то образом умудрялся удерживать на свете. Джеми и девятнадцатое столетие вступили в свои права, ибо Джеми был продуктом девятнадцатого столетия, бестолкового, напористого, неотесанного и пылкого, в той же мере, что Полковник — восемнадцатого.

5. ПОЛЕЗНЫЙ ГРАЖДАНИН

К тому времени, как Джеми Фергюссону исполнилось тридцать лет, он стал большим человеком в Округе. К нему, а не к родному сыну Полковника, легкомысленному Джекобу, перешел авторитет старика. К тому же, Джеми сумел сильно упрочить этот унаследованный авторитет, обладая качествами, куда более отвечающими требованиям времени и настроениям общества, чем устарелая философия тестя. Барский скептицизм Полковника был совершенно чужд Джеми. Уж если Джеми верил во что-то, то верил безоговорочно, в нем не было и тени слабости — неизбежного спутника натуры, подверженной сомнениям, копанью в себе и умственным шатаниям. Как и Полковник, он лелеял мечту о прекрасном новом мире, только он постоянно добивался осуществления этой мечты, полагаясь при этом исключительно на силу своих рук и собственную энергию.

Полковник всегда оставался джентльменом. Он любил свою землю и не променял бы ее ни на какой город, но он не был, как Джеми, ее неотъемлемой частью. Джеми, для которого физическая деятельность была органической необходимостью, не мог, подобно тестю, стоять в стороне, окружив себя книгами и всякими диковинами, и лишь издали руководить другими. По своему характеру он должен был принимать участие во всем — в пахоте и молотьбе, в уборке хлеба и дойке коров. Ему необходимо было ощущение земли в своих больших веснушчатых руках. Полковник был помещиком, Джеми — фермером.

И это счастье, что судьба прислала на Ферму фермера, а не помещика, ибо, за исключением тех частей страны, где еще пользовались рабским трудом, помещичий уклад к тому времени, как умер Полковник, почти везде отжил свой век. После прочтения завещания стало ясно, что старый философ прекрасно понимал, что жизнь, которая текла когда-то на берегу Чесапикского залива и которую он так любил, безнадежно обречена. Даже здесь, в этом новом краю, невозможно было и дальше жить красиво, предоставляя Ферму попечению других. Когда было вскрыто завещание, выяснилось, что он уже давно начал распродавать понемногу свои земли в восточных штатах, чтобы иметь возможность вести привычный образ жизни. Верховые лошади и слуги — пусть даже это были наемные работники, сидевшие за одним столом с хозяином, — стоили денег, а Ферма уже задолго до его смерти перестала приносить хороший доход.

Согласно завещанию Ферма доставалась Джеми и Марии, но для того, чтобы выплатить суммы, завещанные Полковником остальным своим детям, им пришлось заложить ее. В тридцать лет Джеми безраздельно владел фермой, о какой мечтал, имел жену, которую боготворил, и четверых детей, из которых старшему скоро должно было исполниться семь и которого пора было начинать учить.

В отличие от просвещенного Полковника, который полагал в душе, что образование вредно для естественного человека, Джеми, получивший довольно-таки скудные знания, относился к образованию с повышенным благоговением. (Сам Полковник со своими книжками и изысканной речью, с письмами по-французски, которые он получал от какого-то священника из Мексики, внушал ему глубокое почтение.) Собственно говоря, Джеми был своего рода символом преувеличенно-почтительного отношения к школам, интернатам и университетам, приведшего к тому, что на Среднем Западе во второй половине девятнадцатого столетия они стали расти как грибы. Создание этого несоразмерно большого числа учебных заведений было делом одного-двух поколений людей, которые, подобно Джеми, не имели в свое время возможности учиться и потому стремились предоставить максимальные возможности своим детям и внукам.

В двадцать лет Джеми вступил в жизнь, оставив всякую надежду на учение. Он умел читать и писать, прошел начальный курс арифметики и знал основы кальвинизма, от которого впоследствии отказался, как от лишней обузы. В своей скромности он и не подозревал, что самые значительные и самые надежные средства приобрести знания лежат в нем самом. Не подозревал, что его страстная любознательность и жажда знания могут дать ему больше, чем все профессора и школы.

Он создал свой собственный курс обучения, внимательно штудировал книги, газеты, статьи по биологии, химии и ботанике — всему, что относилось к земле, столь любимой им. Те немногие часы, которые оставались у него от многотрудной работы по Ферме и от воспитания многочисленных детей, он посвящал чтению и читал все, до чего только мог добраться. Его страсть к знаниям была подобна болезни. В своих областях — земледелии, садоводстве, пчеловодстве и животноводстве — он обладал знаниями и опытом, весьма полезными и в Округе непревзойденными. Наивысших успехов он достиг и в те времена, когда еще не было ни государственных опытных станций, ни агрономических факультетов. Под его руководством Ферма Полковника превратилась фактически в опытную станцию.

И все же гражданская совесть, никогда не позволявшая ему забыть свой долг перед государством, которое он идеализировал ничуть не меньше, чем Полковник, только совсем по-иному, постоянно толкала его заниматься проблемами образования. Когда его первые дети достигали школьного возраста, вопрос разрешался посредством странствующих учителей — практика малоудовлетворительная с точки зрения общественной и приносящая весьма пестрые результаты. Несколько живущих по соседству фермеров объединялись и нанимали человека — когда молодого, когда старого, в большинстве случаев бездарного — и вверяли ему обучение своих детей. Почти всю зиму учитель жил по очереди то на одной ферме, то на другой, кормился там и вел занятия с детьми, которые должны были собираться на той ферме, где он квартировал. Система была плохая; занимаясь так, можно было научиться читать, писать и постичь четыре арифметических действия, но дальше дело не шло. И даже в этих скромных пределах нельзя было с уверенностью рассчитывать на успех, потому что странствующий учитель был величиной неопределенной, часто лентяй, иногда пьяница и распутник. Иной раз встречался и вполне приличный, но, попав в этот новый, изобилующий возможностями край, энергичный человек в скором времени бросал преподавание и брался за какую-нибудь более перспективную работу. Учителя приходили и уходили бесследно. Но Джеми больше всего беспокоило, что при такой системе дети более бедных фермеров росли неучами и порой вырастали просто неграмотными, превращаясь с годами в романтизированный и жалкий продукт американской цивилизации, известный под названием «белая голытьба».

Движение возглавили фермеры, а не горожане, у которых уже были свои школы. Все пошло с создания окружного комитета, председателем которого избрали Джеми. А затем и в других округах стали создаваться свои комитеты. Постепенно повсюду начали открываться школы, потом дело взяло в свои руки государство, и проблема грамотности в этом богатом и процветающем краю была разрешена. Джеми оставался председателем правления окружного школьного комитета в течение двух десятилетий; когда он наконец был сменен, его место занял уже не фермер.

Когда создавались эти первые в Округе школы, о средних школах еще и речи не было, и, чтобы иметь возможность учить детей чему-то сверх чтения, письма и арифметики, Джеми в компании с десятком других фермеров решил построить школу-интернат. Долгое время шли споры, где быть этому интернату — в Городе или в Онаре — поселке, отстоящем на шесть миль от него. Джеми и другие разумные граждане понимали, что определит относительную значительность того или иного поселения лишь соседство с железной дорогой, знали они и то, что вторая по важности железнодорожная магистраль, связывающая Восток страны с Дальним Западом, проляжет через Город. Одни видели в этом преимущество для школы-интерната, тогда как другие — и эту партию возглавлял Джеми, носивший в сердце давнюю неприязнь к городам, — считали, что с постройкой железной дороги Город начнет бурно развиваться, что по мере его роста будут умножаться и пороки, присущие городам, и дети, обучающиеся в интернате, «еще, пожалуй, насмотрятся всякого». Джеми произносил речи и писал письма по этому поводу, и в конце концов его партия победила, и интернат был построен в Онаре.

Здание интерната, большое, квадратное, незамысловатое, по стилю строгое и типично новоанглийское, далеко отстояло от дороги, и к нему вела длинная аллея. Это была первая неумелая попытка наладить классическое образование, поэтому в программу было включено изучение латинских и греческих поэтов и прочие роскошества, пользы от которых никому, за исключением нескольких юношей, собиравшихся идти в священники, не было. Преподавать там должны были учителя, выписанные из Новой Англии, им же было поручено составление программы. Однако никаких свежих — или хотя бы практических — идей эти учителя с собой не привезли, наоборот, вместе с ними проникли первые слабенькие микробы застоя в педагогике, которые впоследствии распространились по всему Северо-Востоку.

Школа-интернат не имела большого успеха, и попечительскому совету стоило немалых усилий удерживать ее от банкротства, все же она просуществовала около десяти лет. Были, правда, и у школы свои взлеты. Ральф Уолдо Эмерсон прикатил по раскисшей дороге из Города в Онару прочитать лекцию фермерам, которые едва ли нуждались и, очевидно, ничего не понимали в доктринах трансцендентальной философии. Оливер Уэндел Холмс очень мило рассуждал не насчет интересных и полезных опытов, проводимых им в области медицины, а просто о том и о сем. А Бронсон Олкот об утопиях распространялся в месте, которое было к Утопии ближе, чем какой-либо другой уголок страны когда-либо — в прошлом, настоящем или будущем. Этот основательный, преуспевающий, умилительно-идеалистический мирок был снедаем жаждой знания и трогательным желанием — когда-то столь типичным для Америки — учиться, расти и умножать не содержимое своего бумажника, а свои умственные и духовные возможности. Здесь мужчины «культуру» на жен не бросали. Они тоже слушали лекции — и не о прибылях и развитии предприятий, а об этике, о поэтах и философах. Этот мирок, однако, еще не дорос до Эпиктета и Тацита и высоких философских учений. Это была Утопия в процессе формирования и уже успевшая провалиться, только пока еще никто об этом не догадывался, кроме Полковника, мирно спавшего в своем гробу под яблоней, которую посадил Джонни Яблочное Семечко. Каковы бы ни были проблемы этого мирка, все они относились к области практической. Сколько еще нужно было сделать!

И вот как-то в июне, спустя лет восемь после того, как первый деревенский мальчик переступил порог интерната, последний из сухих и безразличных учителей, приехавших когда-то из Новой Англии, повернул ключ в замке и с брезгливой миной отправился восвояси, в Массачусетс. Срок его пребывания среди дикарей истек, и ему вряд ли приходило на ум, что пройдет совсем немного лет, и его родная Новая Англия потеряет большую часть своего значения и — к лучшему ли, к худшему — именно это царство мещанина будет определять политику и мышление и даже характер Америки как нации.

Так пришел конец мечте, слишком рано родившейся у Джеми и его друзей, — мечте, что их Округ станет колыбелью знаменитого университета. Здание в конце длинной тенистой аллеи простояло чуть ли не пятьдесят лет брошенное, с зияющими выбитыми окнами. Вторая железная дорога пришла в Город, и за ней еще одна, и поселок Онара, подобно интернату, кончил свои дни, поглощенный Городом с его фабриками и толпами хмурых чужеземцев.

По всему штату возникали сектантские колледжи с ярко выраженным религиозным уклоном и весьма скромным интеллектуальным багажом — они укоренялись, развивались, завоевывали признание. Это была эра, проходившая под знаком религии. Всего с десяток лет до того в нескольких милях от Города существовала колония мормонов. Там и сям неизвестно откуда объявлялись вдруг пророки — чистосердечные и шарлатаны, но в любом случае сумасбродные, а зачастую и просто сумасшедшие. Были среди них атлетически сложенные эротоманы неправдоподобной предприимчивости, были и аскеты, с пеной у рта проповедующие непрочность. На территории штата существовали колонии трясунов, данкеритов, которые назывались также окунанцами, меннонитов и еще с десяток других сект, неизвестно из какой страны и кем занесенных. Религия и религиозные страсти занимали место театров и кинематографов.

Из респектабельных сект наиболее влиятельными были конгрегационалисты и пресвитериане. С Юга в штат проникли баптисты, а методисты, которых было несколько разновидностей, умудрились создать весьма преуспевающий колледж. Римско-католическая церковь не имела успеха нигде в штате, за исключением двух-трех городков вроде Сандаски, где еще сохранялись храмы, оставшиеся от миссий, построенных сто лет назад предприимчивыми иезуитами. Ее день настал много позднее, когда в Америку хлынула волна иммигрантов-ирландцев, прокладывавших железные дороги, а также поляков и итальянцев, работавших на фабриках и заводах. Тогда же, на пороге гражданской войны, Округ да и весь штат являли собой какофонию евангельской проповеди. Человек мог попасть на небо сотней различных способов, начиная с безбрачия, которое, естественно, вело к прекращению рода человеческого, и кончая стойкой на голове или катанием по земле с пеной у рта — обрядами, приводившими обычно к умножению этого рода, законному или незаконному. Выбор был поистине неограничен. Почти каждый мог сыскать отвечающее его духовным запросам вероисповедание или устраивающий его образ земной жизни. Некоторые из этих скороспелых учений отличались необузданной эротичностью.

Среди этого разгула существовали небольшие группы людей, чья жизнь на земле была так приятна, так устойчива и хороша, что они были вполне согласны респектабельно жить настоящим, не пускаясь в религиозные оргии, не соблазняясь гадательными радостями загробной жизни, с таким подъемом рекламируемой кликушествующими проповедниками, которые не располагали, однако, на этот счет точными сведениями. Таковы были унитарии со своим холодным рассудочным кредо, всегда находившиеся в скромном меньшинстве, и родственные им по духу конгрегационалисты; были и такие, которые не желали связывать себя никакими догмами, чья вера, если они вообще задумывались о боге, ближе всего подходила к деизму лорда Герберта Шербургского. Они ждали награды за свои труды на земле. К их числу принадлежал Джеми, который постепенно отказывался от прежних своих пресвитерианских заумных убеждений. Жена не препятствовала ему — она была дочерью Полковника и наставление в вере получала только от него. Оба они, как и многие вокруг, находили, что жизнь хороша, и единственно, что беспокоило их, это проблема рабства, решить которую, очевидно, было невозможно, не прибегнув к насилию, а насилие могло привести к жестокой трагедии.

Последнее десятилетие над их процветающим Округом, над всем штатом, над всей страной витали дурные предчувствия, сознание обреченности, ужас перед чем-то непонятным, нависавшим над головами мужчин, женщин и детей. Это была угроза гражданской войны, самой жестокой и самой страшной из всех войн.

Полковник понимал, что война надвигается; после его смерти мысль о ней стала тревожить и Джеми — так, как никогда ни до, ни после не тревожила его ни одна мысль. Он почти всегда был уверен в своей правоте, ни на минуту не сомневался в целесообразности средних школ, избирательного права для женщин, запрета на продажу спиртных напитков, что же касается рабства, то тут он, да и не он один, а люди гораздо более образованные и лучше разбирающиеся в обстановке, хоть и не столь пылкие, становились в тупик. Собственно, относительно самого рабства сомнений у него не было. Он был искренним почитателем Эмерсона и постоянно цитировал его слова: «Мы должны отказаться от рабства, или мы должны отказаться от свободы». Подозреваю, что в основе его колебаний лежало неодобрительное отношение ко всему, что шло из Новой Англии с ее торгашескими устремлениями, и — хотя он и сам был немножко фанатик — неприятный осадок, который у него оставляли неистовые словоизвержения наиболее ярых аболиционистов. Кроме того, он был пацифистом, считал, что войны ничего не решают, а только ведут к новым войнам. Как бы то ни было, стоило возникнуть разговору о необходимости силой добиться отмены рабства, как он или распалялся, или же замыкался в себе. Когда же поползли первые слухи об отделении, проблема представилась ему еще более запутанной, и он пришел в еще большее беспокойство. Отделение немыслимо, считал он. Невозможно разделить надвое страну, в которую он так верил. Недопустимо! Но стоило кому-нибудь заметить, что, если южные штаты решат отделиться, удержать их от этого шага можно будет только силой, он терялся и не знал, что возразить.

При всей своей растерянности в одном он был непоколебим: веления совести и собственные убеждения важнее для честного человека, чем любой сомнительный закон. Когда возник вопрос, чтобы рабов рассматривать как движимое имущество, а тех, что помогает им скрываться бегством, приравнивать к укрывателям краденого, прежний кальвинист в нем поднял голову.

На ближайшей ферме проживал старик по имени Джоб Фини. Квакер, пацифист, как и Джеми, также, как он, презирающий истеричных аболиционистов из Новой Англии, либерал. Ему было очень много лет, за восемьдесят; подобно Полковнику, он был еще мальчиком, когда произошла революция, только его либерализм был либерализмом квакера, серьезным, добротным и оптимистичным — не в пример чуть насмешливому либерализму Полковника, шедшему от Вольтера и энциклопедистов.

Медленно, осмотрительно сходились старый Джоб и молодой Джеми, не сразу прояснилось и то, что они оба вынашивают одну и ту же мысль. Мысль эту разделяли, помимо них, и многие другие. Единомышленники встречались в штате повсюду, они были в каждом городе и городке, требовалось, однако, соблюдать осторожность — штат кишел и тайными сторонниками южан, и доносчиками. И все же, встретившись как-то майским вечером, они наметили план действий, и Джеми поехал по каким-то таинственным делам в южную часть штата. Когда он вернулся, Ферма стала «станцией» на подпольной железной дороге, а Джеми и Джоб стали «проводниками». С этого времени на Ферме начали появляться негры, они приходили в одиночку, парами, иногда втроем, проводили на Ферме ночь-другую, а затем их пересылали дальше на север, в Канаду, где их ждала свобода.

Каких только среди них не бывало — молодые и старые, толстые и тонкие, совсем темнокожие и светлые. Джоб Фини и Джеми не задумывались над тем, что они нарушают «Закон о беглых рабах». Они повиновались высшим законам — законам гуманности и либерализма, за которые вел нескончаемую борьбу их герой Джефферсон. И если компания профессиональных говорунов вздумала принимать нелепые, нежизненные законы, то им до этого дела нет, так же как тысячам других граждан, постоянно нарушающих те же законы.

На «станции» помогали женщины джобовского клана, Мария заботилась о том, чтобы беглые рабы были хорошо накормлены во время своего пребывания на Ферме, а сестра Джеми Марта иногда даже провожала их до следующей «станции» в Оберлине.

Пока действовала подпольная железная дорога, много странных людей перебывало на Ферме — неистовые аболиционисты, произносившие высокопарные речи и тем самым ставившие под удар налаженную работу, негры, получившие свободу и стремящиеся помочь своему народу, другие фермеры — «проводники». Посещали Ферму — и нередко — федеральные агенты и частные следопыты, которые догадывались, что на Ферме и в поместье Джоба Фини что-то нечисто. Как-то раз к Джеми приезжала величественная Генриэтта Табман, свободная негритянка, которую белые прозвали «Генерал Табман», а черные — «Моисей». Это была очень высокая и толстая негритянка, веселая и приветливая, в то же время она фанатически верила, что именно ее избрал бог, чтобы вывести соплеменников из пустыни в землю обетованную. Она обладала недюжинным умом, и ей не раз удавалось перехитрить людоловов. Время от времени она единолично отправлялась на Юг, помогала беглым рабам добраться до границы Огайо и Пенсильвании, доставляла их на «станции». До того, как гражданская война положила конец деятельности подпольной железной дороги, она умудрилась помочь бежать более чем тремстам неграм.

Накануне гражданской войны Округ уже не был краем нетронутой природы, в который приехал когда-то Полковник, полный несбыточных надежд. Леса исчезли, и Город со всех сторон окружали тучные возделанные поля. Демократические надежды Полковника частично увяли, а некоторые и вовсе засохли на корню, но Город еще не воспринял уродливость и порочность больших городов.

В Округе не было крестьян, только фермеры, люди вполне зажиточные; дети их вступали в жизнь отнюдь не обездоленными и готовы были бороться за дело, начатое отцами. Город еще не тяготел над Округом, для фермеров он был просто рынком — местом, где можно покупать нужные вещи и продавать плоды своих трудов. Если не считать загадочного доктора Трефьюзиса, в Округе не было ни одного землевладельца, не живущего в своем имении, не было в нем и полуголодных арендаторов, влачащих жалкое существование на постепенно скудеющей земле. У фермера был престиж, он держал в руках бразды правления, он распоряжался плодами своих трудов. Он был исполнен достоинства, на которое имеет право человек, кормящий страну. В этой части света полезный гражданин пока еще занимал подобающее ему место. И каждая ферма была сама по себе мирком цельным и полагающимся исключительно на себя — настолько, насколько это вообще возможно. Помимо всего, в то время еще не было тарифов, ограждающих за счет фермеров интересы «бизнесменов» и «зачаточной промышленности».

Даже работнику жилось совсем неплохо. Жалованье он получал небольшое, но жил «на всем готовом», заработанные деньги целиком принадлежали ему, а необходимости их тратить у него не было. Ему предоставлялось вполне приличное жилье, кроме того, ему предоставлялось важное, неисчислимое в деньгах преимущество — жить в патриархальном, пасторальном мирке, где понимался и уважался труд и где тебя принимали как своего. Еда работника, постель, развлечения ничем не отличались от еды, постели и развлечений его хозяина. В этом смысле мечта Полковника о «естественной» демократии осуществилась.

Но зерна перемен уже были посеяны и начали прорастать. Железные дороги получали от правительства всевозможные льготы и в ответ, устанавливая грабительские тарифы, начинали медленно, но верно обкрадывать народ, избравший это правительство. Уже три банка открылись в Городе, и главы их ездили на съезды банкиров всего штата договариваться о том, как оказывать «надлежащее» давление на законодательную власть. А Бентэм, сын того самого коробейника из Новой Англии, который помешал разговору Полковника с иезуитом в давно исчезнувшем с лица земли блокгаузе, скупил все свободные земли вокруг Города и теперь помогал организовать республиканскую партию, не сомневаясь, что и то и другое окупится сторицей. Магазины и банки были в руках новоанглийцев, которые исправно посещали конгрегациональную церковь по воскресеньям, а в будние дни разбавляли молоко водой и подмешивали речной песок в сахарный. Типичная фигура лавочника-янки не выросла «из ничего».

В самом государстве дела шли гладко, если, конечно, не считать одного неразрешенного вопроса, огромного по своей важности и трагического по грозящим последствиям, на который одинаково невозможно было ни закрыть глаза, ни найти ответа. Говоруны конгрессмены разливались в речах, но в общем в конгрессе еще сохранялись прежние полуаристократические традиции, какими они виделись основателям американской республики, выросшим на идеалах восемнадцатого века; много говорили о «естественном человеке и его правах, но до сих пор не научились до конца доверять простому народу». В то время американский конгресс еще не побил мировых рекордов в напыщенности, демагогии и фарисействе. Политик Среднего Запада с его казуистикой, оппортунизмом и лицемерием, порожденными скорее не личной подлостью, а временем и весьма смутным представлением о нравственности, свойственным народам, рвущимся к быстрому обогащению, только начинал показывать свое истинное лицо. Огайо еще не выставило когорты слабовольных президентов и корыстных, наглых и беспринципных боссов. Скромная честная страна Джефферсона и Джексона еще не сдала своих позиций. Идеалы Гамильтона еще не успели навлечь на нее хаос фантастических неурядиц и трагедий. Воротилы крупного капитала еще не стали идолами на глиняных ногах.

Край был в расцвете — не слишком нов, но и не слишком стар, выдержан в самый раз как хорошее вино. Трудности, осаждавшие пионеров, давно прошли, а трудности, порожденные системой банковских кредитов, развитием промышленности, привлекавшей в города рабочую силу, падением акций на бирже и стачками дельцов, устанавливавших цены на зерно, были делом далекого будущего. В Новой Англии Машина уже начинала править людьми, на Среднем Западе до прихода Машины было еще далеко. Но если прислушаться внимательно, можно было различить ее отголоски в пыхтении топившихся дровами локомотивов, следовавших мимо Города, и в лязге и скрежете примитивного штамповального станка на крошечной фабричке железных изделий, стоявшей на задворках «Замка Трефьюзиса», штамповавшего звенья цепей для колодцев, для лесоповалочных работ и для лебедок, необходимых в хозяйстве окружных фермеров. Если бы можно было заглянуть под черепную коробку сына Полковника, дядюшки Джекоба, глазу, наверное, представилась бы готовая появиться на свет машина; миллионы других мелких машин рождались в мозгу тысяч людей, рассеянных по всему миру, — людей с наклонностями экспериментатора, талантом изобретать хитрые приспособления, которые дьявольски умно исполняли работу десятков рабочих, — машин, которые отнимали у человека радость труда, ставили крест на будущем ремесленников и низводили мастерство, а вместе с ним и душу рабочего до уровня бесцветно одинакового механического производства. Но до всего этого было еще далеко. Еще не появились на свет ни великие «промышленные короли», ни «бронебойные» коммивояжеры, ни «всемогущие» банкиры. Еще не было перепроизводства. Не было нехватки рынков. Не было безработицы. И не было голода.

Но затем разразилась гражданская война, и она породила замечательную личность. Этот человек был порождением мира, к которому принадлежали и Джеми, и дети Полковника. Он был рожден в том же краю и в то же время. Он не мог бы появиться на свет ни на Востоке, ни в Новой Англии, ни на Юге, потому что все эти части страны были слишком стары, чтобы вынашивать ей детей, столь великих в своей прямоте и простодушии. Он был дитя земли и девственной природы; в наследство от них получил свою честность и свою цельность, и стало казаться, что рухнувшая было мечта Полковника в конце концов все-таки сбудется.

6. ФЕРМА

Когда Джонни было года три-четыре, жизнь Фермы стала мало-помалу запечатлеваться в его сознании. С той минуты озарения, когда его внесли со двора из-за завесы медленно падавшего снега и посадили в кресло Полковника, которое обступили великанши, он начал понемножку разбираться в этой жизни, и у него появилось желание войти в нее — такое необъяснимо настойчивое, словно настоящим своим домом он считал Ферму, а никак не родительский дом в Городе.

Яркие, не связанные между собой впечатления, однако удивительно отчетливые, в самой своей разрозненности; звуки старомодного граммофона, восхитительные съестные запахи, встречавшие его на пути к восточному флигелю, лай старой овчарки Бити, аромат красных гвоздик и спелые ягоды клубники обрызганным росой майским воскресным утром. Впечатления медленно накапливались, сливались и начинали в дружном единении вращаться вокруг центральной фигуры — крошечной, сухонькой старушки, давшей когда-то давным-давно жизнь всем этим великанам и великаншам — его матери, дядьям и теткам. Джонни был внуком Джеми и Марии, потому что его мать Элин была одной из их восьми детей.

До конца своих дней Мария, дочь Полковника, не утратила хрупкости и легкости, и вес ее ни разу не превысил ста фунтов. Произведя на свет восьмерых детей, она окончательно растеряла здоровье. Иногда силы совсем покидали ее, и она с трудом могла держаться на ногах. В таких случаях она не выходила из своей спальни, где на стене висела картина «Покахонта спасает Джона Смита». Она лежала в огромной кровати, похожая на осенний листок на берегу ручья, лежала иногда по нескольку дней, а то и недель; но если тело ее и ослабело, то дух был неизменно крепок, и, даже пребывая в постели, она продолжала оставаться единоличной хозяйкой большого дома, не соглашаясь уступить ни единой обязанности кому-либо из своих могучих дочерей. Лежа в постели, больная и слабая, она неусыпно следила за одеждой и едой мужской половины семьи; наблюдала за варкой варений, засолкой овощей и еще успевала баловать внуков. До самого конца, до тех пор, пока она окончательно не обессилела и болезнь не одолела ее, затуманив сознание, она оставалась главной движущей силой, руководила домом, смотрела за садом, управляла молочным хозяйством Фермы и распоряжалась на кухне так, как это оказалось впоследствии не под силу никому другому.

В последний раз Джонни видел ее восьмилетним мальчиком, когда она попросила привезти к ней всех внуков. Она и раньше бывала, казалось, на волосок от смерти, но, очевидно, на этот раз почувствовала, что дело плохо, — как бы то ни было, она попросила привезти к ней всех, кто дорог ее сердцу. Некоторые жили далеко на Западе, и им так и не пришлось больше увидеть ее, но и тех, кто был под рукой, оказалось предостаточно. Весь день они заходили к ней по одному, и со всеми она весело и приветливо разговаривала. Она ни с кем не прощалась и не говорила о смерти, и, когда настала очередь Джонни, он застал ее сидящей в подушках, немного усталой, но очень оживленной. Голубые глаза смотрели на него с ласковой насмешкой — так смотрела она всегда на своих внуков. Но они за это на нее никогда не обижались, так как знали, если она так смотрит, значит, собирается угостить чем-нибудь вкусненьким. Вскоре после того, как Джонни вышел от нее, она уснула, а когда проснулась, сознание ее помрачилось, и она словно вернулась в детство; ей представилось, что она опять маленькая и что Полковник пришел, чтобы забрать ее с собой в какую-то поездку. Она приподнялась на кровати и крикнула сильным молодым голосом: «Сейчас, батюшка! Иду!» И ее не стало.

Была в ней, как и в ее сестрах, какая-то странная суховатая утонченность, нежная и трудноуловимая, отличавшая ее от всех других пожилых дам в Городе и в Округе. Джонни еще совсем маленьким мальчиком ощущал это, не зная, что это слабый, никак не выветривающийся аромат восемнадцатого века. Она родилась, когда Полковнику было почти семьдесят лет, и ей, как и другим детям старого джентльмена, передались его обаяние, его юмор, легкий и суховатый, и блеск ума, столь не вяжущиеся с неотесанным, шумным столетием, в которое он шагнул и в котором пожил. Унаследовав его причуды, его лексикон, его взгляды и даже его манеру говорить, она сумела донести восемнадцатое столетие до его правнуков. Своего мужа, крепкого и сильного Джеми, она называла «папа», но, говоря о Полковнике, всегда употребляла слово «батюшка». Она знала старые песни, которых никогда не слыхали ее сверстницы, и в обиходе у нее были слова, выходящие из употребления или совсем исчезнувшие из английского языка, — вроде «кринка», «диванная» и «буфетная».

Она до конца жизни одевалась по моде восьмидесятых годов, не меняла фасона своих платьев, и, поскольку материю она всегда покупала хорошую, дорогую и прочную, одежда ее никогда не снашивалась. В будние дни она ходила в черном платье с очень широкой юбкой и тугим лифом, застегивавшимся спереди на бесчисленные крохотные пуговки. По воскресеньям или отправляясь на чью-то свадьбу, на похороны или на крестины, она надевала платье из дорогой плотной материи, осыпанной малюсенькими вышитыми цветочками, отделанное парчой и атласом. На голове она всегда носила шляпу с лентами, завязанными кокетливым бантом под подбородком. Воскресную шляпку украшал слегка потрепанный эгрет, торчащий из веночка анютиных глазок. Она никогда не была лошадницей, как ее сестра Джейн, и резвые лошади ее не прельщали, поэтому у нее был собственный конь, сильно отличавшийся от остальных лошадей Джемми Фергюссона, — сплошь белый, упитанный и послушный. Звали его Доктор.

У Джонни воспоминание о бабушке было прочно связано с кладовкой. Это был огромный стенной шкаф в самом сердце старого дома, примыкавший к темной комнате. Здесь хранились пироги и пирожные, глиняные горшки с печеньем и яблоками, сидром, кленовой патокой, маслом, выдолбленные из камня сосуды, наполненные пахтой, в которой плавали яркие золотистые пятнышки масла. Сюда она вела внуков сразу по приезде. Иногда их набиралась целая процессия — прожорливых маленьких зверьков, цепляющихся за ее пышные юбки; она отпирала дверь, и их обдавал чудесный букет из запахов сидра и пирогов, печенья и яблок. Такого аромата Джонни уже больше никогда не пришлось вдыхать за всю свою жизнь — тот исчез из мира, куда пища поступала в жестяных банках или завернутая в пергаментную бумагу, — но еще много лет после смерти бабушки он не мог вспомнить о ней без того, чтобы не ощутить почти физически этот восхитительный букет. Она стояла у двери, окруженная галдящими детьми, иногда, чтобы подразнить их, говорила, будто, к ее удивлению, сосуд с печеньем оказался пуст или что какой-то бродяга взломал дверь и унес всю кленовую патоку, но они быстро соображали, что она это просто так, и от задержки с еще большим восторгом набрасывались на угощение. А к концу жизни, смягчившись и откинув многие старомодные понятия относительно того, что можно есть детям и чего нельзя, она иногда с хитрым и шкодливым видом совала им даже куски тыквенного пирога или медовой коврижки. Подобные проделки требовали круговой поруки, и никто из внуков ни разу не предал ее, даже когда им приходилось расплачиваться потом больными животами. Пойдя на такой грех, она держала детей в темной комнате, пока последний кусочек вредоносного угощения не был проглочен, рты вытерты и все на своем месте, — только тогда из дверей темной комнаты выходила процессия детей с набитыми пирогом животами и ангельским выражением на лицах, замыкала которую Мария, дочь Полковника.

К тому времени, как Джонни достаточно подрос для того, чтобы обращать внимание на полевых птиц и прислушиваться к звону бубенцов зимой, Полковник лежал в могиле уже свыше полувека, и из прутиков акаций, которые он сажал вместе с Джедом и Генри, вышла аллея, соединяющая шоссе с домом, а сами они превратились в огромные, в два обхвата, деревья. Две шеренги их тянулись по обеим сторонам аллеи, и поздней весной их несоразмерно тоненькие и хилые, по сравнению с прочными шершавыми стволами веточки расцветали гирляндами белых и палевых цветов, и, когда вы, подпрыгивая на выпиравших из-под земли корнях, ехали по аллее, воздух над вами гудел от жужжания тысяч пчел, которые прилетали сюда с пасеки, находившейся неподалеку от дома, запасать мед на зиму.

Еще с шоссе, задолго до поворота в аллею, вам открывался вид на белый дом — окруженный вековыми деревьями, расползшийся, он, казалось, сам вырос на вершине холма, а вовсе не был построен. Перед ним тянулась длинная изгородь из подстриженных елей — темная-темная, казавшаяся почти черной на фоне яркой зелени осокорей, лип и кустов сирени, зимой служившая ветроломом, а весной, в дни запоздалых буранов, убежищем для стаек поползней и клестов и заслоном для островков нарциссов, крокусов и гиацинтов, которыми пестрела лужайка перед домом.

Рядом с домом, касаясь ветвями конька двускатной крыши, подымался огромный осокорь. У него был вид, словно он поставлен ограждать дом от стихии, и действительно, по меньшей мере дважды во время летних гроз молния ударяла в него. Осокорь был большой обузой для бабушки Марии, потому что уже с середины августа начинал засыпать листьями, веточками, сучьями и клочками пуха ее изящную лужайку и цветники, но всякий раз, когда Джеми предлагал — а делал он это регулярно каждую весну — срубить дерево, она наотрез отказывалась, потому что посадил его батюшка, после того как был расчищен лес.

Если осокорь был наказанием Марии, то аллея была наказанием Джеми. Проложенная в мягкой глинистой почве, она взбегала по крутому склону холма, и бурные ливни, сопровождавшие летние грозы, неизменно вымывали в ней глубокие борозды и ямы; корни старых акаций, искривленные, крепкие, окаменевшие, выползали на поверхность и посылали ввысь крепкие зеленые побеги, которые не под силу было бы вытоптать и табуну лошадей, а по весне, когда начинал таять снег, ручей, превратившись в бурный поток, грозивший подмыть опоры мостика, в иные годы затоплял ее.

И в то же время это была очаровательнейшая аллея, заросшая и запущенная. По обе стороны росли кусты бузины, а под кустами были рассыпаны крошечные кустики земляники с почти прозрачными и очень сладкими ягодами.

В то время в Округ еще не хлынули ни крестьяне из Чехии и Силезии, ни идеи «научного» земледелия, и фермы не представлялись в виде аккуратно расчерченных шахматных досок, насильно навязанных земле, — казалось, будто они выросли из земли и были частью ее. Нигде нельзя было увидеть прямых голых заборов из нержавеющей проволоки. Частоколы и прясла были куда ближе земле, а летом их и вовсе не было видно за кустами черной смородины, папоротника, орешника и боярышника. Для детей эти растущие вдоль изгороди кусты были полными неожиданностей джунглями, где прятались зайцы и вили себе гнезда дрозды; дедушку же и бабушку они снабжали вином из бузины, орехами на зиму, вареньем и повидлом из дикой черной смородины и земляники. Там прятались выводки куропаток, а иногда и нарядные фазаны, уничтожавшие насекомых на полях. Осенью, когда листья становились красными, золотыми, пурпуровыми и растрескивалась шелуха лесных орехов, изгороди обретали какую-то романтическую красоту, исчезнувшую после того, как чехи начали использовать поля до последнего квадратного дюйма — так, чтобы ни один клочок земли не пропал даром.

У моста, склонившись над ручьем, росла гигантская старая-престарая плакучая ива, в дупле которой когда-то разложили огонь бродяги. Дерево не сгорело, но внутри ствола образовалась огромная обугленная пещера, в которой могло укрыться одновременно до четырех детей. Там Джонни и его двоюродные братья играли в разбойников жаркими летними днями, когда коровы, стоя под свисающими ветвями по колено в воде и медленно обмахиваясь хвостом, пережевывали жвачку. Коровы были джерсейской породы — низкорослые, гладкие, золотисто-рыжие, с неимоверно тяжелым выменем и темно-коричневыми подпалинами вокруг больших карих глаз и на подгрудке. Весной старая ива снабжала детей ростками, из которых можно было мастерить свистульки. Сразу за мостом аллея круто устремлялась вверх и приводила к дому, к огромному сараю и надворным постройкам, лепившимся вокруг них. Весной, во время большой грязи, лошадям было не так-то легко одолевать крутой подъем, и кожа на их лоснящихся крупах слегка передергивалась, когда они брали с места.

Одолев крутизну, вы оказывались на четырехугольном дворе, обсаженном со всех сторон липами — их посадил Полковник, чтобы пчелам было откуда брать нектар после того, как отцветет акация, в июне они напаивали воздух на вершине холма своим благоуханием. Двор — там, где его не огораживали постройки, — был обнесен забором из ореховых кольев, переплетенных проволокой. С одной стороны двор граничил с Марииным огородом и цветниками — здесь колья были сосновые, тщательно выстроганные, покрывавшиеся каждую весну свежим слоем белил. Прорубленная в заборе калитка с увитым розами сводом захлопывалась автоматически посредством стертого зубца от пресса, которым давили когда-то яблоки на сидр. С противоположной стороны возвышалась громада сарая.

Сарай был широкий, основательный и высокий, с необъятным сеновалом наверху, с конюшней и коровником. Крыша была из дранки; неизвестно почему, хотя Джеми был хозяином передовым, сарай так навсегда и остался некрашеным и под воздействием неровного климата Среднего Запада давно приобрел серебристо-серый цвет. Пятна золотистого лишайника проступали на крыше и на стенах, а одна стена была сплошь заплетена неправдоподобно старой виноградной лозой, ягоды с которой задолго до того, как они созревали, склевывали птицы, вившие гнезда под стрехами и на стропилах. Из щелей сеновала торчали пучки сена, и от этого казалось, будто старый сарай лопается от изобилья. В нем была красота амбаров хлебного Иль де Франс.

Возле сарая, так близко, что можно было перешагнуть с одной крыши на другую, стоял плодовый сарай, под стрехами которого ютились тучи голубей. Это громадное глухое — без окон — сооружение было предтечей современного холодильника; оно было задумано Полковником и осуществлено после его смерти Джеми Фергюссоном. Верхнюю часть строения занимал огромный, неразгороженный чердак, до половины засыпанный опилками. Стены были двойные, и пространство между ними забивалось льдом, который зимой доставляли с лесного озера и который обычно держался до жарких августовских дней. В нижнем этаже находилось три или четыре большие комнаты, где по стенам стояли лари с яблоками, грушами и тыквами — окруженные со всех сторон ледяными стенами, они обычно сохранялись до нового урожая. У входа всегда висела керосиновая лампа, при свете которой можно было ориентироваться в этом лишенном окон помещении. В жаркий летний день можно было вступить в прохладный полумрак сарая и набрать там полную корзину яблок прошлогоднего сбора, еще хранивших свежесть.

В другом углу двора стояла серая некрашеная постройка, известная под названием каретника. Там держали все тележки, телеги и экипажи Фермы, а также все машины, на верхнем же этаже была мастерская. Там пахло краской и свежей древесиной, и в одном углу, в ожидании починки, которая производилась в течение долгих зимних месяцев, была свалена ломаная мебель. Тут же стояли прялка и кардовая чесалка, давно уже вышедшие из употребления, которые привез из-за гор, из Мэриленда, Полковник. Под окнами каретника стоял закром для хранения кукурузы — воронкообразное сооружение на высоких подпорках, чтобы уберечь кукурузу от набегов голодных крыс. Весь год напролет золотистые початки выглядывали в щели между планками; в течение весны и лета уровень их постепенно понижался, пока наконец в ноябре закром снова не заполнялся доверху початками нового урожая. Закром вносил яркость и живописность в этот миниатюрный сельский пейзаж и говорил о жизни, которая идет и идет по заданному кругу, как сама земля. В детстве Джонни часто ходил сюда вместе с бабушкой, чтобы помочь ей донести корзину кукурузы и повертеть ручку обдирной мельницы, слишком тяжелую для хрупкой Марии; при звуке мельницы, обдиравшей золотистые зерна с початков, отовсюду — с полей, из сарая, из птичника, из каретника — сбегались куры, утки, гуси, цесарки и индюшки и начинали кудахтать, кулдыкать, ссориться и крякать, пока Мария сыпала вокруг себя на землю зерно.

Обсаженный липами двор весь год напролет был ареной шумной деятельности, потому что здесь сходились все пути, по которым шла жизнь Фермы. Скот пересекал его по дороге на пастбище и обратно, задерживаясь в тени огромной норвежской ели, чтобы напиться из обросшей мохом колоды прохладной колодезной воды. По утрам и по вечерам двор наполнялся мычанием, ржанием, хрюканьем и блеяньем животных, спешивших то на выпас, то домой под возбужденный лай сопровождавших их собак. В дни уборки урожая огромные возы, поскрипывающие под тяжестью тимофеевки и клевера или снопов пшеницы и овса, въезжали во двор, направляясь к сеновалу. Во время молотьбы, нарушая привычный ритм жизни, двор заполняли машины и лошади, запряженные в повозки и телеги. Животные оставались без загона, потому что он был занят большой пыхтящей машиной, присоединенной визжащим ремнем к другой машине, стоящей на сеновале и выкидывающей оттуда охапки подстилочной соломы на зиму, и из этой соломы посередине скотного двора вырастал огромный стог. И когда коровы, возвращаясь с поля в день молотьбы, вступали на скотный двор, загнать их можно было только объединенными усилиями всех собак, потому что при виде горы свежей соломы они, казалось, теряли рассудок, начинали бегать вокруг нее и тереться о нее спиной.

За домом лежали поля, мало отличавшиеся от тех, которые прилегали к выездной аллее. Задняя тропинка вела, петляя среди полей и фруктовых садов, от двора к лесу, к сахароварне и к чаще Фини, и для ребенка это была дорожка, уводившая из спокойного, сохранного мира в мир тайн и приключений. И не раз в детстве Джонни удирал из дому по задней дорожке, потому что даже тогда его раздирало жгучее желание узнать, что же лежит за поворотом, за дальним полем.

Надо было пробежать сперва большой фруктовый сад — гордость Джеми, потом поле, где росло огромное ореховое дерево. Это было замечательное дерево, знаменитое на всю округу, — на нем росли орехи невероятного размера с совсем мягкой скорлупой, достаточно было чуть стукнуть камнем или молотком, чтобы обнажилось светло-коричневое ядро. Дерево стояло там с незапамятных времен и, подобно ивовому дереву, служило защитой скоту от яростно палящего августовского солнца. На всех полях были оставлены деревья, под которыми коровы могли укрываться от солнца и непогоды, и кустарник по краю, где они могли почесывать себе бока, отгоняя мух.

Дорожка упиралась в лес — при расчистке земли Полковник сохранил участок величиной в несколько десятков акров в его первозданном виде. Деревья были исполинские, по большей части буки, дубы и клены, а под сенью их рос кизил, который в пору цветения словно окутывался легчайшим белым облачком цветов. В самой гуще леса, на берегу озерка, с которого зимой брали лед, стояла сахароварня, где в марте, когда тающий снег еще покрывал землю, варили кленовый сок. Для внуков было большим праздником, когда им разрешалось, разбившись на пары, провести в сахароварне целую ночь; они лежали, укутанные одеялами на койке в углу, в то время как Джеми поддерживал огонь и следил за тем, как кипит сок в больших жестяных чанах. Вы засыпали, когда больше не было сил бороться со сном, и порой, разбуженные уханьем совы, просыпались среди ночи, дрожа от страха, и оказывалось, что вам тепло и уютно, что ваш дедушка сидит тут же у стола в большом кресле, читая сельскохозяйственную газету при свете керосиновой лампы. А в домике пахло пылающими ореховыми поленьями и бурлящим в чанах кленовым соком. Днем откормленные лошади привозили на санях в больших бочках сок, а иногда вы и сами отправлялись на объезд кленовых деревьев и помогали собирать ведра, подвешенные к стволам. Когда сок наконец загустевал и превращался в тягучий сироп, Джеми выплескивал половник на сугроб за дверью, и сироп тут же превращался в твердый вкусный леденец.

За лесом начиналась «чаща Фини» — большой, совершенно одичавший участок земли, принадлежавший их соседу, который когда-то давным-давно вырубил лес и оставил землю на произвол молодых деревьев и подлеска. Ивы, дикий виноград и березы местами разрослись в непроходимые джунгли; здесь, в двух милях от ближайшей проезжей дороги, беспрепятственно росли кусты диких ягод и лесные цветы и привольно жили птицы и звери, которых не трогал ни Джеми, отнюдь не охотник, ни дети старого Джоба Фини, который, будучи квакером, никогда бы не позволил бить дичь на своей земле. В самой чащобе внуки строили хижины и, разделившись на две партии, играли в индейцев. Игра заключалась в том, что одна сторона должна была обнаружить, окружить и захватить вражеский лагерь, но так густ был подлесок и так велика территория, что зачастую игра кончалась вничью.

В большом, привольно раскинувшемся белом доме единственно неприкосновенными, раз и навсегда определенными комнатами были столовая, кухня и спальня дедушки и бабушки. Они оставались неизменными с тех пор, как Джеми и Мария поженились, и до тех пор, пока они не умерли. Назначение же остальных комнат постоянно менялось в зависимости от числа гостящих в настоящий момент родственников; бывало, приехав, вы обнаруживали, что там, где прежде была гостиная, теперь стоят две или три кровати, на которых спят ваши двоюродные братья. Поскольку весь дом состоял почти исключительно из флигельков, ответвляющихся от стародавнего центрального домика, правильней было бы сказать, что это три или четыре небольших отдельных дома, где размещаются три или четыре семьи. Неугомонные сыновья Марии и Джеми любили сорваться вдруг с места и отправиться на Крайний Запад посмотреть новые места с намерением обосноваться там и перед отъездом обычно привозили на Ферму своих жен и детей. Случалось и так, что кто-нибудь из восьми сыновей или дочерей внезапно возвращался со всем семейством — погостить на неопределенный срок. Бывали времена, когда даже в гостиной можно было наткнуться на спящих детей, в случае необходимости незадачливого ночевальщика, а то и двух укладывали в темной душной комнате, где хранились коллекции Полковника.

Обставлен был дом странной смесью мебели, начиная от грубых ореховых стульев и дешевых, обитых ковровой материей качалок и кончая превосходными стоячими часами и креслами палисандрового дерева, которые Полковник и Сюзан умудрились привезти из-за гор, с Востока. В доме было две картины, пугавшие и завораживающие маленького Джонни. Одна из них, олеография, висела в спальне дедушки и бабушки, и изображалась на ней Покахонта, спасающая жизнь Джону Смиту. Индейская принцесса — толстомясая красавица в головном уборе из страусовых перьев и неком подобии кольчуги римского легионера — стояла на коленях возле Джона Смита, столь же дородного, только с окладистой бородой, обвивая его шею самыми могучими руками, какие были когда-либо отпущены женщине. Но смотрела она не на Джона, а чуть вверх, на занесенный томагавк в руке одного из слуг Поухатана, который, подобно краснокожим в пьесах Вольтера, был наряжен в страусовые перья. Томагавк скорее напоминал утыканную шипами дубину, вроде тех, которыми вооружались крестоносцы, уходя на войну с неверными.

Вторая была гравюра, на которой изображались все этапы странствий паломника. В ней было очарование вечной новизны, потому что тут всегда можно было обнаружить мелочи, незамеченные прежде: чертей и чертенят, диковинные растения и пухлых херувимов. Она была составлена из целого ряда небольших картинок, на каждой был представлен Христиан на каком-то этапе своего длинного путешествия. Эта картина висела на стене в столовой над потертым массивным старомодным диваном, на который детям позволялось залезать с ногами, пока Мария объясняла им все ужасы и восторги повествования. Обитый ковровой материей диван уже давно был передан в распоряжение детей, и они могли прыгать и валяться на нем сколько душе угодно.

«Странствия паломника» была получена вместе с книгой «Жития мучеников» Фокса, которая стояла на полке в темной комнате среди других книг, принадлежавших Полковнику. Эта страшная книга была запрещена детям и в конце концов сожжена Марией в плите, когда выяснилось, что Джонни вместе со своим двоюродным братом Сэмом стащили ее из библиотеки и унесли на сеновал, чтобы на свободе рассматривать жуткие гравюры. Одна из них — «Мария Хэндшоу разрешается живым ребенком во время сожжения на костре в Смитфилде вместе с двумя другими женщинами» — на всю жизнь врезалась в память обоих мальчиков.

Долгое время после смерти Полковника Мария умудрялась сохранять в целости его маленькую коллекцию древних окаменелостей, кремневых наконечников для стрел, камней, подвергшихся воздействию ледников, разложенную в шкафу в темной комнате. Набеги собственных детей она героически отражала, но к тому времени, как пошли широким фронтом внуки, ее сопротивление было сломлено, и она стала разрешать им брать наконечники для своих стрел и играть каменными шарами в кегли или в «уток на скале»; правда, она каждый раз брала с них обещание, что они потом положат все на место, но наконечники безвозвратно исчезали один за другим, каменные ядра забывались на дворе у сарая, так что в конце концов в шкафу не осталось ничего, кроме засушенных растений, наклеенных на листы коричневатой бумаги. Один за одним возвращались экспонаты в землю Фермы, куда ушел и сам Полковник.

Все дети Полковника ходили в конгрегационалистскую церковь. Никто из них, впитав вместе с воспитанием философские взгляды Полковника, не был по-настоящему религиозен. Ходили они в церковь потому, что так было принято, и потому, что в церкви они встречались с друзьями, но вопросы веры не тревожили никого из них. Подобно отцу, они были склонны видеть окружающий мир таким, каков он есть, а на их взгляд, он был хорош и полон радостей. Но Джеми вырос в пресвитерианской семье, и, когда он женился на Марии, в его юношеской душе еще блуждали остатки кальвинистских предрассудков относительно рая и ада, предопределения и первородного греха, и Мария, уступив его желанию, сменила терпимую и благодушную конгрегационалистскую церковь на суровую усладу громовых проповедей, которые произносил по воскресеньям с кафедры пресвитерианского храма преподобный Макферсон. Его истошные выкрики не убеждали и не пугали ее, и на протяжении четырех или пяти лет она терпела их, иногда клюя носом под крики потрясающего кулаком проповедника. Но этому наступил конец как-то воскресным утром, когда, очнувшись от дремы, она услышала грозный выкрик преподобного Макферсона, что «ад вымощен черепами некрещеных младенцев». Это, на ее взгляд, было уж слишком, поэтому она, будучи дочерью Полковника, спокойно встала с места и, не дожидаясь окончания проповеди, вышла из церкви, чтобы никогда уже больше не входить в нее.

Не входил больше ни в одну церковь и Джеми до самой своей смерти, когда его внесли туда в день похорон. Возможно, нечто от Полковника и от восемнадцатого столетия не успело еще выветриться из стен Фермы, как не выветрилось из душ всех его детей, и это неуловимое нечто вытравило из Джеми старые кальвинистские предрассудки, на смену которым пришел дух противоречия и твердое убеждение, что, хотя отдельные священнослужители и могут быть прекрасными людьми, духовенство как таковое — настоящая чума. Относился он к церкви не столь философски и не столь безразлично, как Полковник. К старости у него появилось простодушное, но твердое убеждение, что нет такого священника и нет такого пастыря, который знал бы о боге больше, чем он сам, а следовательно, нечего им учить его; поэтому он считал, что воскресное утро, проведенное в трудах на Ферме, куда полезней для души, чем сидение в какой бы то ни было церкви. И в то же время он отнюдь не был лишен подлинного религиозного чувства, в которое входили и его любовь к природе, и почитание бога, олицетворяющего для него все тайны природы. В этом чувстве было что-то языческое, оно распространялось на его поля и стада, оно же присутствовало в благодарственной молитве, которую он несколько туманно адресовал небесам, сидя за ломящимся от яств столом, окруженный детьми и внуками. Со своими стадами породистых коров и овец, фруктовыми садами и виноградниками, привитыми собственной рукой, с опытами по скрещиванию растений и созданию новых сортов пшеницы он был ближе к богу, чем большинство священников, и делал людям больше добра, чем многие пастыри.

* * *

Цветники и грядки с лекарственными травами, расположенные на пригретом солнцем южном склоне, сбегавшем от дома вниз к ручью, были вслед за внуками главной отрадой Марии Фергюссон. Они заменяли ей театр, наряды и поездки в гости. Даже когда она превратилась в сгорбленную старушку, работа в цветниках, казалось, не утомляла ее. В своем подходе к садоводству она несколько отличалась от Полковника — ее интересовали прежде всего красота и гармония красок, а не число видов и редкостность отдельных экземпляров.

Были в ее саду растения с длинной-предлинной историей. Полковник оставил ей в наследство огромную коллекцию (причем очень многие виды имелись только у него и нигде больше в этой части земного шара не встречались), и она постоянно раздавала семена и черенки женам фермеров, любившим цветы. Ее давно не было в живых, и Ферма перестала быть Фермой, а ее правнуки все еще имели в своих садах карликовые ирисы, происходящие от корней, которые привезли из Шотландии в год прибытия лорда Балтимора в Мэриленд.

Зимой в теплых комнатах на проволочных этажерках стояли тесными рядами горшки с геранью, бегонией, амариллисом, комнатным плющом, традесканцией, камнеломкой и многими другими нежными растениями. Старые-престарые, пышно разросшиеся герани карабкались вверх к потолку. Была в тоненьких, испещренных венами руках Марии нежность и горячая любовь, дававшие цветам сказочную силу. В одних руках самое живучее растение может зачахнуть, а в других — самый чахлый кустик окрепнет и разрастется. Соседи уверяли, что Мария Фергюссон может воткнуть в землю щепку, и та у нее моментально зацветет.

Полковник решил поставить свой дом на вершине холма, и поэтому возле не было источника, место которого занимал колодец невероятной глубины. Это не был обычный колодезный ствол, которые бурят, как нефтяные скважины, — нет, это была настоящая шахта пяти футов в диаметре, пронизавшая в детском воображении землю насквозь. Если подняться на цыпочки, можно было заглянуть в колодец и увидеть далеко-далеко на дне его зеркальце холодной воды, отражавшее небо, и облака, и очертания маленькой головенки. Стенки колодца были сложены из необделанного грубого камня, в расщелинах которого буйно росли папоротники и мох. Колодезный ствол добирался до одного из подземных ручьев, которыми изобиловал этот край, и вода была проточная, холодная и свежая. Он служил не только колодцем, но и холодильником: помимо ведра, которым брали воду, была еще объемистая бадья на веревке, висевшая как раз над уровнем воды. В жаркие дни в ней держали мясо, масло и сливки. Вот из этого колодца бабушка поливала все свои молодые посадки.

Сразу за цветниками начинался огород с грядками столовой кукурузы, моркови, свеклы, репы и кудрявого сельдерея, а также аккуратно насыпанные холмики с дынями — мускатными и канталупами, а подальше плоды кровосмешения их предков — огурцы. По бокам, пышно завив своей зеленью близкий частокол, расползались во все стороны огромные плети тыкв, и их большие твердые плоды долго зрели на солнце, чтобы лечь потом в плодовый сарай про запас на зиму. Ну и конечно, по меньшей мере половина акра отводилась под клубнику. Клубничные грядки были всегда безупречно выполоты, и ягоды зрели на толстой подстилке из золотистой пшеничной соломы. Летом Мария позволяла внукам самим собирать по утрам себе на завтрак ягоды, еще покрытые росой.

Работали в огороде обычно сыновья или наемные работники, но под ее неусыпным наблюдением; она же отбирала лучшие дыни и початки кукурузы на семена. Огород имел немаловажное значение. Овощами с него питались не только летом, но и зиму напролет — Мария никогда не унизилась бы до покупки каких-нибудь продуктов на стороне. Когда-то Полковник мечтал о том, что его Ферма будет отдельным мирком, независимым и законченным, и в этом дочь твердо следовала за ним. Ферма кормила большое, постоянно менявшееся число домочадцев; зимой овощи поступали из плодового сарая или брались из стеклянных банок с педантично написанными наклейками, выстраивавшихся рядами на полках обширного погреба. Столовая кукуруза не консервировалась в банках, отчего она становится вязкой и безвкусной, — ее сушили на солнце, и она сохраняла не только свой чудесный вкус, но еще, казалось, вбирала что-то от солнечных лучей. Клубничное варенье тоже не знало вульгарных тазов. Оно готовилось на железных листах на крыше дровяного сарая под палящими лучами июльского солнца.

В дальнем уголке сада у ручья на небольшой насыпи расположилось кладбище, заросшее плющом и барвинком. Всего там было с десяток могил. Под ковром барвинка лежали двое стариков, трехлетняя девочка и женщина тридцати семи лет, которая, как об этом сообщалось на надгробном камне, умерла родами. Больше ничего на надгробном камне не сообщалось. Имя ее было Анна Уэльс.

Здесь, под старой яблоней, может, одной из тех, которые во время своих сумасшедших скитаний посадил Джонни Яблочное Семечко, лежали похороненные бок о бок Сюзан и Полковник. Их надгробные камни были самыми внушительными, из белого мрамора, тогда как остальные из простого песчаника, крошившегося от времени. Когда Джонни был маленьким мальчиком, надписи на них с трудом, но еще можно было прочесть. К тому времени, как он вырос, десятки зим стерли их бесследно.

Полковник не мог бы желать лучшего места для своей могилы. Он лежал в самом сердце земли, которую отвоевал у лесной глуши, совсем недалеко от дома, который построил вместе с Джедом и Генри. Вокруг работали его внуки и резвились правнуки, и каждую весну щедрая земля всего в нескольких шагах от места его упокоения вспахивалась его потомками. И для того чтобы прибрать его могилу, дочери достаточно было пересечь свой сад.

Если это был летний воскресный день, коляска останавливалась во дворе, заросшем лебедой, у парадной калитки, и все семейство, вылезая, шло садом по дорожке, усыпанной битым кирпичом. Отец Джонни с помощью кого-нибудь из дядей, а то и самого старого Джеми ставил коляску в тени липовых деревьев, распрягал лошадей и пускал их на огромный выпас, где они сразу же начинали носиться кругами как безумные. Для них, городских лошадей, день на травке был столь же чудесным развлечением, как и поездка на Ферму для младшего поколения семьи. О прибытии гостей оповещал радостный лай дворовых собак, которые сломя голову неслись вниз по склону приветствовать приехавших у самого моста. Иногда, приехав достаточно рано, когда только что подоенных коров снова выгоняли на пастбище, вы попадали, выйдя из коляски, в настоящее столпотворение. Собачий лай предупреждал о приезде гостей бабушку, и, если приготовления к завтраку шли гладко, она выходила на дорожку встречать приехавших. Зимним воскресным утром, когда землю покрывал снег, она встречала внуков, стоя в дверях столовой, скрестив на груди тонкие руки.

Столовая была просторная комната с четырьмя большими окнами, в одном углу стояла старомодная чугунная печь, обогревавшая ее зимой и куда-то убиравшаяся на лето. В переднюю стенку печки был вделан большой кусок слюды — через нее можно было наблюдать, как бушует внутри пламя. Два окна были сплошь заставлены горшками бегонии, герани, амариллиса и комнатного плюща. Почти всю комнату занимал огромный обеденный стол. Количество стульев менялось в зависимости от количества отпрысков, живущих в данный момент в Округе. Иногда оно достигало двадцати-двадцати пяти, но никогда не бывало меньше десяти.

Кухня всегда казалась очень тесной, принимая во внимание количество и разнообразие блюд, там приготовлявшихся. Как и темная комната, она имела свои неудобства, потому что тоже была частью первоначального бревенчатого домика и по мере того, как пристраивался флигель за флигелем и дом рос, оказалась спрятанной в глубине его. В ней всегда было темно, так как единственное маленькое оконце и дверь выходили не во двор, а в большой дровяной сарай, где стояли аккуратно сложенные поленницы дров. По стенкам сарая шло возвышение, а в середине оставалось свободное пространство, где в дурную погоду кололи дрова и щепали лучину. Середина сарая всегда была завалена сухими щепками на растопку.

В маленькой темной кухне стояла огромная железная плита с колоссальным баком для горячей воды сбоку и духовкой, где умещались одновременно две откормленные индюшки. Здесь всегда витал легкий запах гвоздики и корицы; боковая дверь вела вниз, в погреб, где хранилось великое множество банок с маринованными огурцами, кислой капустой, консервированными персиками, айвовым мармеладом и сливовым вареньем — и все это было приготовлено в маленькой кухоньке наверху.

Для Марии и ее внуков воскресенье было упоительным днем — в воскресенье дом бывал битком набит народом, в восточном флигеле стоял густой запах жарящейся индейки и колбасы, вафель и кофе, а после воскресного обеда все кровати бывали заняты внуками, прилегшими вздремнуть. По воскресеньям на Ферму съезжались дети и внуки со всего Округа. Чтобы поспеть на Ферму к завтраку, Джонни и его брата и сестру подымали на рассвете, потому что их хрупкая бабушка была непоколебима — воскресный день должен быть длинным. Но внуки не жалели об этом: когда их будили в воскресенье, им не говорили, что они должны вести себя хорошо и не шуметь, пока не встанут взрослые, а в восемь часов вечера им не говорили, что уже давно пора спать. Конечно, в конце концов они засыпали один за другим, пресытившись удовольствиями, и, когда наставало время разъезда, их одевали полусонных и увозили домой. А на следующее утро они просыпались дома в собственных кроватках.

В воскресеньях на Ферме была немеркнущая радость, которую не могло затмить ничто, даже приезд цирка. Воскресенье сменяло воскресенье, год проходил за годом, но ощущение праздника не пропадало. И казалось, всегда их ждет там что-то новое. То теленок или только что появившиеся на свет щенки, то охота на крыс между снопами сжатого хлеба в сопровождении больших овчарок, то варка сахара из кленового сока, а то целая компания новых двоюродных братьев и сестер, нагрянувших неожиданно с Запада погостить. Была в этих воскресеньях пышность и яркость, нечто патриархальное, завезенное из Шотландии. После смерти бабушки они никогда не бывали прежними, а постепенно и вовсе сошли на нет.

Весной, летом и осенью Джонни со всем семейством приезжал на Ферму в коляске, запряженной одной или двумя лошадьми в зависимости от состояния постоянно колебавшихся семейных финансов или качества лошадей, которых отец его непрестанно покупал, продавал и менял со страстью, граничившей с настоящей манией. По желтым глинистым дорогам они ехали в час, когда жаворонки еще покачиваются на ветках бузины, а жирные дрозды шуршат сухими листьями живых изгородей. Летом они видели ранним утром черных дроздов, копошащихся в полях тимофеевки и наполняющих воздух приветственными возгласами. Зимой, когда промерзшая земля лежит под толстым покровом снега, коляска заменялась санями, где ты сидел укрытый и подоткнутый со всех сторон одеялами и старой меховой полстью, поставив ноги на горячие кирпичи, спрятанные в ворохе чистой соломы. Бубенцы заливаются, лошади бегут рысцой, и снег сыплется, тая на щеках, на носу и на губах, а вечером, когда лунный свет падает на сугробы, они начинают казаться не снежными, а бриллиантовыми.

Зимние поездки были лучше всего. Уже сами приготовления к отъезду вызывали радостное возбуждение — столько было гама и шума, смеха и веселой болтовни. Кашне, шубы, рукавицы, шапки, и если ты был мал, а ночь холодна, рот тебе завязывали теплым вязаным шарфом, чтобы морозный воздух не проникал в легкие. А еще нужно было положить горячие кирпичи и подоткнуть со всех сторон полсть из буйволовой шкуры, и все это время отец Джонни сдерживал нетерпеливых лошадей, и бубенцы позванивали и заливались. Старый Джеми непременно выходил проводить; невзирая на падающий снег, он стоял без пальто, сильный и энергичный, сам проверял, все ли хорошо укрыты; и, наконец, лошади трогали и устремлялись вниз по аллее с нависающими с обеих сторон акациями, и последнее, что ты видел, был дедушка, который стоял у калитки и махал на прощанье рукой.

В те времена во всем Округе не было еще ни одной бетонированной или асфальтовой дороги, и летом копыта лошадей не цокали по твердой скользкой поверхности, а мягко постукивали по хорошо утрамбованной желтой глине. По краю дороги и в канавах рос дикий клевер, доходивший до пояса, — от него шел одуряющий аромат и гудение пчел. К тому времени, как доезжали до аллеи, которая вела от тракта к дому, с паутинок исчезали искрящиеся капельки росы и разыгрывался зверский аппетит.

По приезде на тебя обрушивался град поцелуев и радостных возгласов. Когда шум немного стихал, из толпы своих громогласных, великорослых потомков выступала бабушка Мария и одаривала внуков легкими нежными поцелуями. Затем из конюшни появлялся отец Джонни, одетый по-городскому, с ворохом газет под мышкой — он был человек городской, и воскресные газеты были его обязательным приношением. Целые вороха газет, завернутые в яркие разноцветные комиксы, отсыревшие и заляпанные тающим снегом, тут же выхватываемые галдящими детьми, — «Кливленд Плэйн Дилер», и «Чикаго Трибюн», и «Цинциннати Инквайрер», и «Колумбус Диспетч». Все они пестрели политическими новостями, которых хватало на весь день для бурных споров и раздоров, потому что как мужчины, так и кое-кто из женщин были столь же неистовы в своих убеждениях, как в чувствах, и бывали дни — особенно во время кампании Брайана, — когда споры переходили в жестокие ссоры, сопровождавшиеся резкостями и взаимными оскорблениями.

Наконец стихали первые восторги, бабушка удалялась в кухню и с помощью дочерей заканчивала приготовления к завтраку, а мужчины и дети рассаживались за столом.

Завтрак начинался с молитвы, обращенной старым Джеми к богу изобилия, и всем руководила Мария, верховная жрица, с загадочной улыбкой удовольствия и удовлетворения наблюдавшая за своим потомством, с аппетитом поглощавшим блюда, приготовленные ею.

Зачастую в дровяном сарае сидел в это время какой-нибудь захожий бродяга — а то и двое, — с наслаждением уплетавший еду, доставшуюся ему с перегруженного яствами стола. Недалеко от Фермы по длинному пологому склону горы пролегала главная магистраль Эрийской железной дороги, и там все идущие на запад товарные поезда замедляли ход, так что бродяги могли с легкостью запрыгивать в них и спрыгивать. С годами Мария приобрела среди них широкую известность, и ее кухня в потайном продовольственном указателе хобо была отмечена тремя звездочками. Они заглядывали к ней по пути на Запад. Кое-кто оставался на Ферме на неделю, на месяц, а то и на сезон работать. Среди них встречались замечательные типы, но большинство составляло никуда не годный сброд — люди, являвшиеся только затем, чтобы поесть и исчезнуть. Она никогда никому не отказывала. Так она воздавала благодарность за достаток, в котором родилась и прожила всю жизнь.

Поместье так никогда и не получило названия. Среди потомков Полковника оно именовалось просто и гордо — Ферма. В этом богатом краю были сотни других ферм, но для детей Полковника, его внуков и правнуков, для множества соседей и друзей — даже для бродяг — существовала только одна Ферма.

7. ДОЧЕРИ ПОЛКОВНИКА

Своих внучатых теток Джонни узнал уже старухами, которые непрестанно гостили друг у друга.

Из всех дочерей Полковника самой импозантной и самой неприступной была бабушка Джейн, хотя к старости в ней стало чувствоваться трогательное желание выйти из своей скорлупы, дотянуться, дотронуться до людей близких ей и в то же время безнадежно далеких. Это она сделала самую блестящую партию из всех четырех сестер, выйдя замуж за окутанного тайной доктора Трефьюзиса — владельца замка, и из всех именно ее брак оказался трагически неудачным. Это у нее были кареты, и лошади, и псарня, и прекрасная мебель, и великолепный дом в псевдоготическом стиле. Но вышла она замуж за человека, ни на кого не похожего, обаятельного и недоброго, который, как она подозревала, начал изменять ей в первую же неделю после свадьбы.

До женитьбы на ней доктор Трефьюзис часто приезжал на Ферму повидать Полковника, которого считал единственным джентльменом во всем Округе, и, когда Джеми Фергюссон женился на Марии, он подружился и с ним. Все трое были страстными лошадниками, хотя у Джеми интерес к лошадям был куда более практическим, чем у Полковника и у доктора.

Именно лошади и способствовали сближению доктора и полковничьей дочери Джейн, так испугавшей Джеми своим гордым видом в первый день его появления на Ферме. Она была из тех женщин, которые созданы для верховой езды и словно теряют часть своей привлекательности, сойдя с лошади. Она ездила на прекрасных лошадях доктора и, по-видимому, поразила его в самое сердце, гарцуя на его любимой кобыле, после чего он и сделал ей предложение, не задумываясь над тем, что при железной воле и огненном темпераменте, позволявшем ей без страха подходить к любому животному, из нее вряд ли получится покорная жена.

Доктор Трефьюзис умер еще до рождения Джонни, но странным образом он продолжал жить. В детстве Джонни был уверен, что существует человек, именуемый доктор Трефьюзис или дядя Доктор, которого он никогда не видел, но который тем не менее был одним из бесчисленных родственников, только держался он где-то в отдалении, более неуловимый, чем все остальные. И все же он был тут, поблизости, — муж бабушки Джейн и отец шести двоюродных теток Джонни. Взрослые тоже часто невзначай говорили о нем как о живом.

Быть может, он потому продолжал жить в представлении окружающих, что при жизни дымка загадочности постоянно окутывала его. В большом псевдоготическом доме сохранилось множество фотографий и дагерротипов, а в библиотеке висел большой портрет, на котором он стоял у стола красного дерева, а у ног его лежал растянувшись золотистый сеттер. Выглядел он довольно безобразно — худой и жилистый, с прямыми черными волосами, падавшими чуть ли не до плеч, но было в нем, по-видимому, какое-то особенное обаяние, потому что его несокрушимый успех у женщин был крестом, который бабушка Джейн несла всю жизнь. У него был свой подход к ним — смелый, циничный и вкрадчивый; по-видимому, вначале он вскружил голову бабушке Джейн, больше привыкшей к неуклюжим ухаживаниям рослых, здоровых парней с соседних ферм. На фотографиях у него черные глаза и вообще вид довольно цыганский. Тайна его национальности так и ушла с ним в могилу. Округ знал лишь, что у него очень много денег и что он сильно приумножил свой капитал, субсидируя одного своего знакомого доктора, изобретшего универсальное средство от всех женских болезней. Было известно также, что он по-английски изъясняется весьма изысканно, а также владеет французским — на этом языке он всегда беседовал с первым католическим священником, появившимся в Округе, чтобы наставлять в вере семьи ирландских рабочих. В те времена достаточно неприлично было для доктора водить дружбу со священником римско-католической церкви, говорящим по-французски, но поддерживать разговор на иностранном языке, прохаживаясь по главной улице города, — это было уж слишком. Еще долго после его смерти люди уверяли, что по происхождению он испанец, что, по-видимому, было близко к истине.

Доктор был человеком изящных вкусов и, женившись на младшей дочери Полковника, решил, что, хоть она и получила неплохое для женщины образование, есть определенные вещи, которых она не знает, но должна постичь, чтобы стать достойной спутницей его жизни. Поэтому он отправил ее на Восток, в Филадельфию — в пансион для благородных девиц, где она должна была изучать музыку, французский и светские манеры. Однако распорядился он судьбой Джейн Макдугал, не сообразовавшись с ее темпераментом. Джейн, которой Полковник, считавший, что женский интеллект нисколько не уступает мужскому, дал хорошее по тем временам образование, были противны книксены и светский щебет, преподававшиеся в пансионе юным особам, готовившимся стать женами и знавшим одно-единственное средство самозащиты — обморок. Она провела в обществе более послушных девиц не более двух недель, а затем убежала ночью через окно и вернулась в «Замок». Там она узнала, что ее супруг уехал в Цинциннати. Взяв билет на первый же поезд, она приехала туда на следующее утро, отправилась в гостиницу, где он остановился, и без предупреждения вошла в его номер. Своего мужа она нашла, но не одного — на кровати лежал зонтик и пара кружевных митенок. А на балконе она обнаружила и даму, прятавшуюся за жалюзи.

В школу она больше не поехала, а вернулась в «Замок Трефьюзиса» и на следующий год подарила мужу дочь, которую он назвал Азалией — в чью честь, никто так и не доискался. С самого того момента, когда бабушка Джейн обнаружила в гостиничном номере зонтик и кружевные митенки, в семье их пошел разлад. Бурные ссоры сменялись столь же бурными примирениями, и после каждого примирения на свет появлялся новый младенец. Но все это были дочери, и после рождения шестой разразилась поистине грандиозная сцена, за которой примирения уже не последовало; с тех пор они никогда не разговаривали друг с другом. Двадцать лет они прожили в молчании, которое она не нарушила, даже когда доктор лежал на смертном одре.

За исключением Джеми и потомков Полковника, доктор почти не имел друзей и при жизни сумел навлечь на свою голову неприязнь всего Округа, включая людей, с которыми в жизни не обмолвился словом, — и все благодаря своему высокомерию. Он был человеком эксцентричным, но в дни, когда людей эксцентричных было предостаточно и когда стремление быть «как все» еще не стало идеалом добропорядочных американцев, надо полагать, что не столько это качество отвратило от него остальных, сколько пренебрежение, которое он питал к своим соотечественникам и которое не считал нужным скрывать. В мире, который пытался — пусть только на словах — верить в демократию, это было непростительным грехом. Он не делал никому никаких скидок. Он не был, подобно Полковнику, реликтом восемнадцатого столетия: доктор был типичным феодалом.

Бабушка Джейн так никогда и не узнала, кто он родом, откуда появился, этот вопрос долго оставался предметом оживленных семейных пересудов. Обычно, когда у кого-нибудь очень уж разыгрывалась фантазия, конец дискуссии клала бабушка Эстер — та самая миссис Уидком, которая так смутила своей насмешливостью Джеми в первый день его появления на Ферме, — загадочно посмеиваясь, она заявляла, что совершенно убеждена в том, что доктор не кто иной, как исчезнувший Дофин.

* * *

Две другие дочери Полковника, бабушка Эстер и бабушка Сюзан, были замужем за подрядчиками-строителями, приехавшими в новый край в надежде сколотить состояние. Ни один из них состояния не сколотил. По правде говоря, талант — или хотя бы желание — делать деньги не проявился не только ни в ком из прямых родственников Джонни, но и в тех, кто пришел в семью со стороны. Никто не обладал ни достаточной хитростью и проницательностью, ни качеством близким, хоть и более мелким, — скопидомством. Если у кого-то заводились деньги, он тут же просаживал их, словно деньги жгли ему руки. Все они любили жить хорошо, но жить хорошо в богатой и малонаселенной стране можно было и при скромных достатках. В то же время комфорт, граничивший с роскошью, поглощал полностью весь доход и заработки. Внучатые тетушки прекрасно прожили свою жизнь — все, за исключением Джейн, самой из них богатой.

Бабушка Сюзан была маленькая, похожая на бабушку Марию. Она одна из всех могла называться скопидомкой, но, по-видимому, дело было вовсе не в подлинной хозяйственности, а в том, что под этим предлогом она могла вести всевозможные гроссбухи, реестры и составлять отчеты и сметы. Она обожала записывать мельчайшие расходы, вроде катушки ниток или кварты зеленого горошка. Однако, несмотря на все свои старания, ничего этой экономией она не достигла и умерла не богаче, чем все остальные, — разве что оставила после себя кипы бухгалтерских книг и смет.

Она и ее сестра Эстер вышли за своих подрядчиков в один и тот же день, отпраздновав двойную свадьбу, после чего обе пары уехали и поселились в северной части штата; но расстояние и замужество ничуть не отразились на их привязанности к Ферме и на радушии Полковника; дочери постоянно подолгу гостили у отца, проделав длинное путешествие частично на поезде, частично в почтовой карете, а иногда и верхом. Оба мужа умерли еще до рождения Джонни и не оставили по себе никаких легенд. По-видимому, они были достаточно серенькими людьми, это и было причиной того, что Сюзан и Эстер любили в свое удовольствие пожить то на Ферме, то в «Замке Трефьюзиса». Оба мужа были предпринимателями, но оба знали свое дело досконально и, если рабочие, случалось, подводили их, могли собственноручно соорудить колодец или построить дом. Их обычно упоминали парой, вроде мюзикхолльного дуэта. В семье они назывались «Бен и Гарри».

Все четыре дочери Полковника до конца своих дней были дружны, постоянно гостили друг у друга, хвалили каждая свои порядки, давали полезные советы относительно воспитания детей и приструнивания мужей. В те времена гостить приезжали не с чемоданчиком. За гостьей следовал сундук телячьей кожи, и визит длился несколько недель, а то и месяцев. Дочери Полковника были сильные женщины, и все они, за исключением Марии, пережили своих мужей.

Бабушка Эстер была, сколько помнил ее Джонни, совсем слепа, но, несмотря на слепоту, она была самая веселая из сестер. В ней, как и в ее брате Джекобе, было что-то задорное и шкодливое.

Приезды слепой бабушки Эстер были всегда желанны и приятны. Она понимала шутку, что особенно ценили дети, умела играть на рояле и имела неистощимый запас рассказов о своем детстве и об индейцах, которые в те времена еще не сидели в резервациях и скитались по всему штату, пьяные и опустившиеся, растерявшие вместе с охотничьими угодьями и свои нравственные устои и традиции. Случалось, они нападали на какую-нибудь одиночную ферму и перебивали томагавками всю семью. Это, никуда не денешься, история, но большинство рассказов бабушки Эстер были, боюсь, из области фантазии, хоть от того не менее захватывающими.

Рассказывала она и о странном персонаже из истории Западной Резервации, известном под именем Джонни Яблочное Семечко, которого хорошо помнила. Такой действительно существовал и не был плодом воображения бабушки Эстер. Джонни Яблочное Семечко живет в преданиях всей Западной Резервации — глас вопиющего в пустыне — нечесаный, нестриженый, немытый дурачок, которого две тысячи лет тому назад в Палестине сочли бы пророком. Подобно Иоанну Крестителю, он питался акридами и диким медом, одевался в шкуры диких зверей и чужие обноски. Он ходил от поселения к поселению, от хижины к хижине, что-то проповедуя, пел псалмы и нигде не оставался дольше чем на одну ночь. Прозвище свое он заслужил, сажая, где бы он ни бродил, — на склонах ли гор, в долинах ли, на берегах рек или на опушках девственных лесов, — семена яблок, которые переселенцы привозили с собой с Востока страны. Когда деревья, посаженные им, начинали плодоносить, он выпрашивал семечки первого урожая, и Полковник с семьей, посмеиваясь, складывали семечки яблок, съеденных длинными зимними вечерами, в бумажный кулек и отдавали их Джонни, когда он являлся ненароком на закате дня переночевать на сеновале обширнейшего сарая. Куда бы он ни шел, он сажал также сладкий укроп-фенхель, считавшийся лучшим средством против лихорадки и малярии, которые вспыхнули, поражая переселенцев целыми семьями, когда те впервые разворошили своими плугами девственную плодородную землю всего этого щедрого края.

Он жил какими-то своими фантазиями и, между прочим, считал себя другом и покровителем короля Франции Людовика Семнадцатого, сына Марии-Антуанетты. Потому что его жизнь переплеталась порой с жизнью не менее странной — белого юноши, выросшего среди индейцев и известного под именем Лазарь. Юноша этот был очень красив — слишком красив, если уж на то пошло, для Бурбона, — и никто ничего не знал о его происхождении, кроме того, что десяти-двенадцатилетним, тронутым умом мальчиком, его бросили у индейцев. По-видимому, простая жизнь среди индейцев пошла ему на пользу, и ум его немного прояснился, он стал вспоминать обрывки из своего раннего детства, упоминая такие подробности, как огромные сады, залы в зеркалах и толпы с факелами. В Канаде и в Западной Резервации он стал известен как Потерянный Дофин, и целая комиссия роялистов приезжала из Англии посмотреть на него, но герцогиня Ангулемская и Луи-Филипп (возможно, из личных соображений) не признали его, и в конце концов он снова затерялся в мире индейцев и звероловов, обнаружив редкостное равнодушие к собственной судьбе и умение заметать следы — качества, которые служили, пожалуй, более убедительным доказательством его бурбонского происхождения, чем бредовые воспоминания детства. Все же на какое-то время он приковал к себе интерес, и, без сомнения, существовало немало странных, совершенно необъяснимых свидетельств тому, что он и маленький мальчик, заточенный в Тампле, — одно лицо. Иногда Джонни Яблочное Семечко и Дофин бродили вместе по Западной Резервации — странная, нелепая пара, жившая в мире и с индейцами и с белыми, ночевавшая под открытым небом или на чьем-нибудь сеновале.

Бабушка Эстер уверяла, что своими глазами видела Потерянного Дофина, но скорее всего это говорилось для красного словца, потому что он канул в неизвестность вскоре после ее рождения. Так или иначе, рассказывала она о нем очень интересно. У нее он получался внушительной и обаятельной фигурой — романтичным потерянным принцем, и, хотя вначале она рассказывала все это в юмористических тонах, постепенно, как и многие другие ее современники, сама поверила в то, что он действительно был Потерянным Дофином, которого обманом лишил законных прав сын коварного «Эгалитэ». Сто лет прошло с тех пор, как Лазарь канул в неизвестность, но никто никогда так и не доказал, что бабушка Эстер была не права. Вполне возможно, что он был Дофин. Вне всякого сомнения, она верила в это — иначе стоило ли и рассказывать. Что же касается Джонни Ябочное Семечко, то он улегся как-то спать под деревьями в роще и больше не проснулся. Он был своего рода провозвестником нового края. Он неустанно твердил, что это и есть земля обетованная, и предсказывал, что здесь когда-нибудь будет самый плодородный кусочек божьей земли. Его предсказания сбылись, но произошло это на много столетий раньше, чем он думал. Легенда о нем сохранилась, и в одном из прелестных парков Города стоит небольшой обелиск, воздвигнутый в его память. Но он оставил по себе и другие памятники по всему Огайо и по всей Индиане — там и сям среди живых изгородей можно до сих пор наткнуться на старую-престарую яблоню, трухлявую, изъеденную червями, продолбленную дятлами, иногда почерневшую от фабричного дыма, которая выросла из семечка, брошенного в тучную землю больше ста лет тому назад рукой безумного Джонни. А жарким летним днем, когда высокие хлеба тянутся колосьями к небу, кругом стоит запах фенхеля.

* * *

Двумя центрами, куда на праздники съезжалась вся семья, были Ферма и «Замок Трефьюзиса», в котором, окруженная коврами, картинами, скульптурами, привезенными в середине девятнадцатого века ее мужем с Востока страны и из Европы, проживала бабушка Джейн. Обед в первый день рождества всегда давался на Ферме, новогодний же обед — в «Замке». Однако в большом доме бабушки Джейн отсутствовало веселье, хотя в нем были горы разнообразной еды, замечательная швейцарская музыкальная шкатулка, игравшая двадцать разных мелодий, и конюшня с конюхами-неграми. Вообще это был странный дом, в котором еще долго после смерти доктора чувствовалось его присутствие и на всем лежала зловещая тень неудачного брака.

Уже под вечер, после пышного ужина с множеством блюд и долгого томительного сидения в гостиной, после толкотни в передней, семья, наконец, рассевшись в санях, отъезжала по еловой аллее, утопающей в зимних сумерках, и через чугунные кованые ворота попадала на грязные улицы, стиснутые убогими домишками. Дело в том, что к тому времени, как Джонни достаточно подрос, чтобы разбираться в своих впечатлениях, на болотах повсюду выросли заводы и фабрики, и «Замок Трефьюзиса» со своим парком оказался отрезанным от респектабельной части Города. Железная дорога пролегала почти рядом с чугунной решеткой забора, так что дым и копоть, летевшие из десятков труб, висели над садом. Всюду вокруг селились фабричные рабочие; оставленные владельцами приличные особняки из другой эпохи превращались в трущобы или притоны, приходили в полное запустение или переделывались в дешевые многоквартирные дома, к которым прилегали крошечные глинистые дворики. Очутившись после парка в этом унылом районе, Джонни всегда испытывал странное, трудноопределимое чувство неловкости и страха. Две враждующие стихии — старое и новое — стояли тут, ощерившись, лицом к лицу. Сквозь вычурные чугунные ворота восемнадцатое столетие посматривало на двадцатое. Собственно, к тому времени, как Джонни исполнилось десять лет, новое уже плотно взяло в кольцо псевдоготический дом, и казалось, будто он находится в постоянной осаде. Но бабушка Джейн отказывалась сдаться. Это ее дом, и здесь она доживет свою жизнь.

Тем не менее присутствие заводов и все эти убогие домишки и хмурые взгляды, которые из окон бросали чужеземного вида люди на сани, несшиеся по разъезженному грязному снегу, не располагали к веселью и не делали более радостным день Нового года.

* * *

Дочь банкира, на которой женился дедушка Джекоб, родила ему девять детей, после чего умерла. По всей вероятности, она была не слишком значительной личностью, а может, произведя на свет за двенадцать лет девять детей, не нашла в себе достаточно сил, чтобы как-то самоутвердиться, во всяком случае, она не оставила по себе никаких преданий. Она принесла дедушке Джекобу не только многочисленных детей, но и богатство, что позволяло ему жить в центре города в большом кирпичном доме с веерообразным окном над дверью и крыльцом белого мрамора, держать лошадей и баловаться со своими фантастическими изобретениями. Он не перекинулся после свадьбы в стан банкиров и партии Гамильтона, как того опасался Полковник. По правде говоря, ни политика, ни банковское дело ничуть его не интересовали, и, проработав для приличия в банкирском доме своего тестя несколько лет, он бросил это занятие и зажил в свое удовольствие.

Подобно своей слепой сестре Эстер, он обладал — по определению Джеми, полезного гражданина, — «легким взглядом на жизнь». Как истинный сын пустенькой Сюзан, он отличался легкомыслием и своеволием, но было у него и ненасытное любопытство и интерес буквально ко всему на свете: к погоде, своим детям, делам соседей, повстречавшейся на улице бродячей собаке, цвету глаз новорожденного ребенка. В нем, единственном из всех детей Полковника, сохранился во всей своей чистоте дух восемнадцатого столетия — яркого, увлекающегося, горячего и насмешливого. Все остальные, включая бабушку Джейн, несли на себе печать уравновешенности и напыщенности века девятнадцатого.

И в то же время сам он являлся связующим звеном с веком двадцатым: в его скором на выдумку неглубоком уме зародилось с десяток изобретений, нашедших применение в век машин. Вот только деловым человеком он не был. Его постоянно обманывали, он не получал никакого дохода от изобретенного им велосипедного тормоза, примитивного элеватора, автоматического кресла-качалки. Но его, по-видимому, занимали даже тонкости мошеннического процесса, жертвой которого становился он сам. В этой умеренной, здравой стране, в этом серьезном обществе он прожил жизнь расточителем — беззаботным, добродушным и безответственным, и, собственно говоря, должен был бы вызывать всеобщее неодобрение и презрение, но получилось наоборот. Люди уважали его, не отдавая себе отчета, за что именно. Он представлял собой приятное исключение в их скучной жизни, где у большинства граждан единственным развлечением были пикники с ночевкой в лесу и шествия с факелами.

8. МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ

Когда Джонни родился, Город уже не был поселком, не стал он еще и настоящим большим городом. Он находился в промежуточном состоянии — взъерошенном и беспорядочном состоянии быстрого роста, когда лачуги стоят бок о бок с вычурными новыми зданиями, а засыпанные мусором и поросшие сорной травой пустыри между дворцами фабрикантов и купцов наводят тоску. Это была тоска, сопутствующая бурному экономическому расцвету, когда перемены и ломка шествуют рядом, новое рождается на развалинах старого и нет времени, чтобы убрать отходы прогресса.

Площадь, которую увидел Джеми из окна «Пансиона Уэйлера» в 1852 году, постигла та же участь, что и бревенчатые дома, стоявшие на вырубке. На месте старого кирпичного с красивыми белыми колоннами здания суда высилось новое — большое, безобразное и нелепое, с дешевым жестяным куполом, увенчанным статуей богини Правосудия, красная цена которой была, как цинично говорили в Городе, десять тысяч, но которая обошлась в пятьсот тысяч долларов. Старые деревья по-прежнему толпились в центре площади, но сейчас в их тени поднимался фонтан, служивший пьедесталом чугунному солдату в новой американской форме. В одном углу площади, напротив нового здания суда, находилась давно заброшенная методистская церковь — ее помещение занимала теперь фирма, бойко торгующая водопроводными трубами и кранами, а в подвале помещался буфет суда. С третьей стороны стояло сверкающее новое здание «Универсального магазина братьев Бентэм», построенное на месте «Гостиного двора Бентэма». Старые дома с эркерами на втором этаже и до белизны отмытыми ступеньками каменного крыльца давно исчезли, их сменили ряды магазинов и банков, а также похожее на мечеть сооружение, приютившее пентлендскую «Дэйли газет». Прежняя красота и очарование площади ушли, но их еще не заменила нарядная новизна современных городских площадей. Все это выглядело странной смесью архитектурных стилей и строительных материалов, начиная от строгой простоты выпотрошенной старой церкви и кончая кричащей безвкусицей каменного здания суда в стиле рококо. Фермеры по-прежнему взвешивали сено на весах у входа в храм правосудия, и по-прежнему коновязи окружали маленький парк. Иногда на открытом пространстве перед зданием суда ставил свои балаганы какой-нибудь странствующий цирк, тогда ныряльщик перед прыжком в резервуар с водой оказывался лицом к лицу с богиней Правосудия. Рычали львы, а как-то раз, во время представления в пользу какого-то благотворительного общества, леопарды хорошо помяли свою укротительницу.

Посередине улицы, примыкавшей к площади с одной стороны, все еще стояло здание, именовавшееся «Пансион Уэйлера», — третье поколение той бревенчатой хижины, где Полковник провел свою первую ночь в новом краю. Оно было построено из желтого закопченного кирпича с безобразной крышей и фасадом в византийском стиле, с непомерно большими окнами зеркального стекла. Владелец пансиона был внуком первого Уэйлера, но так же мало походил на первого трактирщика, как новая гостиница походила на «Постоялый двор Уэйлера». Номера в этой новой гостинице были окрашены в одинаковый цвет и обставлены одинаковой мебелью, все они отвечали современным требованиям комфорта, но почему-то от этого перестали быть такими удобными, как прежние комнаты с их огромными кроватями и перинами. Одеяла были плоские, как блин, и хозяин больше не появлялся вечером у вас в комнате с наполненной горячими углями сковородкой — погреть постель, и никогда не расхаживал в столовой от стола к столу, чтобы лично удостовериться, что вам вкусно. Наглые официантки швыряли на столы тарелки с едой и с равнодушным видом уносили, если они оставались нетронутыми. При гостинице была бильярдная и сигарный ларек, и для коммивояжеров этой части штата она была поистине землей обетованной. По вечерам они сидели на открытой веранде, курили дешевые сигары, рассказывали сальные анекдоты и задевали проходивших мимо женщин. Для них существовало специальное слово «пробойщики». «Пробойщики» отлично вписывались в меняющийся узор Города и как нельзя лучше соответствовали безвкусному и вульгарному лицу площади. Они были ничтожными, пошлыми предвестниками Нового Дня, еще только занимавшегося, — дня, когда они перестанут быть «пробойщиками» и превратятся в могущественных двигателей торговли. Не за горами было время, когда на них станут смотреть как на новых крестоносцев, имеющих высокую цель продавать людям вещи, которые тем не нужны и оплатить которые те не в состоянии.

Теперь уже не фермеры преобладали на площади. Правда, их возы с сеном по-прежнему стояли в очереди перед зданием суда и в субботу вечером их лошади и упряжки по-прежнему ждали, привязанные к коновязи, пока фермерши делали покупки, а фермеры пили пиво в судейском буфете, только теперь они терялись среди горожан и серого люда, являющегося субботними вечерами из района Слободки поглазеть на витрины магазинов. Этот серый люд были сплошь чужестранцы, и говорили они на непонятном языке. Мужчины носили свирепые черные усы, и лица их часто бывали испачканы сажей. Женщины носили бесчисленное количество юбок и по субботам накидывали на головы пестрые шали. В страну, никогда не знавшую ни многослойных юбок, ни пестрых шалей, они вносили какую-то зловещую пестроту. Это были первые крестьяне, перебравшиеся в этот край, только они теперь не обрабатывали землю, — они работали на кишащих людьми фабриках и заводах, выросших на бывших болотах.

Хмурые чужестранцы, и «пробойщики», и фабрики были приметами Нового Дня. Никто в Городе, за исключением бабушки Джейн, не вспоминал больше о болотах, даже о большой топи, потому что все болота уже давно были осушены, а Тобина речка загнана в прямое, ровное русло, из которого она вырывалась только весной, когда, внезапно взбеленившись, затопляла подвалы старых домов на нижних улицах и намывала всюду отбросы и нечистоты. Ручей, в котором утонул когда-то по пьяному делу делаварский вождь, стал обыкновенной сточной канавой. Болота ушли, и на их месте выросла Слободка. Бабушка Джейн, отгороженная от всех в своем «Замке Трефьюзиса», уже больше не потешалась над людьми, которые спекулировали земельными участками и способствовали наступлению Города на окрестные фермы. В конце концов победили спекулянты, и свидетельства их победы были видны буквально повсюду. Она могла белить чугунные статуи в своем саду хоть раз в неделю, все равно они были покрыты сажей. Деревья в ее парке, удушаемые дымом, начали чахнуть, и бывали дни, когда к обитателям «Замка Трефьюзиса» солнце пробивалось лишь ко второй половине дня.

В лучшей части Города, на Элм-стрит и Мэйпл-авеню, исчезли деревянные тротуары, и деревья, посаженные много лет тому назад тоскующими по родине переселенцами из Новой Англии, разрослись до невероятных размеров, превратив улицы в зеленые туннели, а плющ заплел стены конгрегационалистской церкви и дополз до самой верхушки высоченного шпиля. Вблизи от центра Города старые дома выходцев из Новой Англии еще сохранялись, они так и стояли, слегка отступя от улицы, но деревья в садах уже не были чахлыми саженцами, а кусты белой и лиловой сирени закрывали окна первого этажа. У домов этих был такой вид, будто они стоят тут с сотворения мира, и Джонни всегда казалось, что ничто не может быть старее их бесстрастных, мрачноватых фасадов, разве что «Замок Трефьюзиса». И жили в них, казалось, сплошь старухи вдовы, которые иногда заходили к матери Джонни, а иногда он видел, как они распахивают парадную калитку, степенные, почтенные, состоятельные, одетые в добротное черное или лиловое платье, живущие жизнью, в которой нет места для перемен. Это были вдовы или дочери людей, первыми переселившихся в новый край и разбогатевших здесь. Реликты первых банкиров, адвокатов и торговцев. Все мужчины их поколения, казалось, умирали, едва перешагнув за середину жизни, женщины же жили до бесконечности.

В миле от площади, в той части Города, где в семидесятые годы еще расстилались луга, находилась единственная усадьба, которая могла по своим размерам и роскоши соперничать с «Замком доктора Трефьюзиса». Дом стоял в глубине парка, при нем были конюшни, надворные постройки и идущая от ворот полукругом каштановая аллея. Но дом этот был начисто лишен всякого очарования — не было от него ни красоты, ни радости. Его построили при президенте Гранте, и, как все относящееся к этому периоду, он был чрезвычайно безобразен. Отец и дедушка Джонни уверяли, что построен он на деньги, награбленные при погроме Нового Орлеана. Иначе как бы мог отгрохать такой дом, говорили они, нищий адвокатишка, незадолго до того начавший свою карьеру? Чем он лучше всех остальных дружков Гранта — отъявленных ворюг? Неужели бы он отказался от участия в дележе добычи республиканской партии в период Реконструкции Юга? Неужели он один сумел не замарать рук, якшаясь с такими мерзавцами, как Джей Гульд, и Джим Фиск, и старик Дрю, и Оукс Эймс?

Но старый Джеми был «независимым» членом республиканской партии, а отец Джонни — демократом, и, возможно, в них говорило предубеждение.

Дом был большой, квадратный, с квадратным куполом и полукруглой верандой, с просторной лужайкой — лужайка пестрела куртинами бегоний, герани или сальвий, а на куртинах стояли чугунные собаки и олени. Дом был окрашен в некрасивый шоколадный цвет, и если смотреть с улицы, то это резкое сочетание грубых красок воспринималось как дешевая олеография. Поместье было порождением эпохи Реконструкции и отмечено ее печатью.

Этот дом принадлежал брату Уильяма Шермана, чьи солдаты огнем и разбоем прошлись по Югу до самого моря. Сам владелец всегда жил в Вашингтоне и всю жизнь занимался политикой. Он был ответствен за множество банковских законов, принятых в восьмидесятые и девяностые годы, и хорошо знал, как проводить в жизнь тарифы, содействующие давно окрепшей «зачаточной промышленности». Он нажил огромное состояние, но после смерти ничего не оставил городу, который называл родным. Еще долго после его смерти мрачный безобразный дом продолжал стоять, пустой и напыщенный, — бельмо на глазу, — и только когда он наконец был снесен и поместье разделено на участки, последние следы Джона Шермана и его усадьбы были стерты с лица Города, который он всю жизнь использовал в интересах своей политики. Скептики находили, что исчезновение шоколадно-коричневого дома достойно сожаления, поскольку он в своем безвкусии и претенциозном безобразии был великолепным памятником эпохе, породившей его. Над ним витал дух политических деятелей, живших по принципу: «народ не треснет», искренне презиравших простой народ, тот народ, чей разум так высоко ставили Джеми и Полковник, считавшие, что страной должны править люди, которые умеют своими руками зарабатывать хлеб.

За усадьбой Шермана старых домов уже не было, и улица принадлежала Новой Эре. Дома стояли, выстроившись в ряд, вокруг каждого зеленел газон, на котором росли кусты и молоденькие деревца, — редкий из этих домов насчитывал больше двенадцати лет. Тут были и дворцы с башенками, и готические крепости, и обнесенные рвами мызы из гранита и песчаника — только окружали их не леса, поля и горы, а узенькая полоска тщательно взращенного газона — странная помесь, результат скрещения всевозможных стилей, которым любили побаловаться архитекторы того времени.

В отличие от заслуженных, достойных старых домов центра и от белого дома Фермы, словно органически связанного с землей, это были дома кичливые, зародившиеся в незрелых умах и построенные из детских кубиков. Нелепейшая коллекция монстров, где по одной и той же двери мог быть пущен орнамент византийский и в стиле английского средневековья, а огромные окна зеркального стекла лишали обитателей возможности укрыться от посторонних взглядов, выставляя их на всеобщее обозрение, как золотых рыбок в аквариуме. Зеркальное стекло стало мерилом престижа. Стоило оно дорого — чем больше окна, тем крупнее состояние владельца. Было два-три дома наименее отталкивающих, которые вообще были лишены всякого стиля и просто отражали желание провинциальных архитекторов создать нечто, дотоле невиданное; обычно это была фантасмагория фронтонов, зубчатых стен, эркеров, башенок, диковинных переходов и причудливых дверей — окаменевший ералаш. Все эти дома были построены на доходы с угольных копий и железных дорог, политических афер и муниципального строительства. Подобно тому как дом Джона Шермана был памятником эпохе Реконструкции Юга, эти были памятниками эпохе президента Мак-Кинли и его сподвижников. За прочными стенами этих ублюдочных крепостей жили люди, твердо убежденные в том, что только дурак не делает деньги всеми доступными способами, и рвавшиеся стать новой аристократией страны, люди, подобные коробейнику Бентэму, таскавшему за собой в тюках свое происхождение и свои традиции, обязательства и идеалы. В большинстве своем это была публика неотесанная, ничего из себя не представлявшая, отличавшаяся от всех остальных граждан лишь оборотистостью, которая слишком часто отдавала беспринципностью, а то и просто уголовщиной, — странный продукт доктрины «привилегия при демократии», провозглашенной блестящим карьеристом Гамильтоном.

Напротив усадьбы Шермана, на углу, возвышалось палаццо из красного песчаника с башенками, принадлежавшее сенатору Бентэму — внуку коробейника. Огромные венецианские окна превосходили размерами все окна в Городе, и огромную веранду украшали фикусы и аспидистры. Сенатор по-прежнему владел универсальным магазином — потомком «Гостиного двора Бентэма», однако предоставил дело заботам других, а сам почти никогда не переступал порога магазина. У него было дело поважнее. Политика… Он мог поставлять голоса и вить веревки из законодателей, и жил он по большей части в Вашингтоне, где имел дом с венецианскими окнами еще большего размера. Он происходил от людей, которые за много лет до этого, собравшись в графстве Эссекс, столковались, как положить начало новоанглийским состояниям, облапошив ветеранов революции и лишив их законной награды.

Дом, где родился Джонни, стоял рядом с усадьбой Шермана. Построен он был в восьмидесятые годы, и назвать его красивым было бы никак нельзя. Он стоял посередине участка размером семьдесят пять футов на сто, приподнятого над уровнем улицы футов на семь. Дом был высокий и узкий, под черепичной крышей. Когда-то он был покрашен пронзительно желтой и белой красками, отчего казался залихватски-веселеньким, как чрезмерно размалеванная дурнушка, но ко времени рождения Джонни его уже перекрасили в голубовато-серый цвет: на нем не так видно было пагубное воздействие сажи, которую несло иногда со стороны Слободки на «приличную» часть Города. В качестве украшения ему досталось большое количество консолей и крошечных фронтонов, торчащих там и сям из остроконечной крыши. Как и дом Джона Шермана, сколько-нибудь облагородить его не под силу было и столетиям.

Единственно, что немного скрадывало его безобразие, — это обилие клематиса и жимолости, да еще старомодных роз, называвшихся «Балтиморская красавица». Розы были розовато-белые с мускусным запахом, и бутоны их не только склевывали птицы, но иногда объедали и дети. Дом делил участок надвое, на передний и задний двор; с одной стороны был проезд для экипажей — он вел к конюшне, которая была, на счастье, выкрашена в красный цвет. Передняя веранда была сплошь заплетена цветущими ползучими растениями, так что можно было сидеть там хоть целый день, исподтишка наблюдая прохожих. Наполовину крытая задняя веранда в жаркую погоду использовалась как кухня, а чуть подальше стояла беседка, завитая разными сортами винограда, который никогда не вызревал, потому что дети успевали съесть его зеленым. Сразу за беседкой начинался розарий с бордюром из всевозможных цветов, а за ним шел огород. Там и здесь росли фруктовые деревья, среди них черешня, ягодам которой, так же, как и винограду, никогда не удавалось дозреть. Росли в саду груши и персики, а возле окрашенной в красный цвет конюшни стояла слива, приносившая огромные темно-красные плоды. В октябре в заплетенной виноградом беседке всегда устанавливалась большая бочка сидра, присылаемая с Фермы, на радость семье и всем соседям; сидр пили, пока он не начинал бродить, после чего мать Джонни сливала в него остатки прошлогоднего уксуса и ставила в погреб. Но до этого многие литры сидра поглощались соседскими детьми, которые, вооружившись резиновыми трубками, совершали по ночам на бочку набеги.

Внутри, казалось, дому следовало бы быть столь же безобразным, сколь и снаружи, однако в нем была своя красота — своеобразная красота, которая присуща домам, много лет подряд занимаемым гостеприимным, шумным и счастливым семейством. В нем было очень мало ценных вещей, но и над ними никто никогда не дрожал, не позволял им мешать шумным радостям и повседневной жизни. Было в доме много вещей откровенно уродливых, но не потому, что люди, покупавшие их, обладали очень уж плохим вкусом, — просто в конце девятнадцатого столетия и в Европе и в Америке повсюду царил чудовищно скверный вкус, и скромная семья, живущая в маленьком городке на Среднем Западе страны, имела очень мало шансов не поддаться ему. Кое-что из мебели было куплено родителями Джонни, но подавляющее большинство ее составляли свадебные подарки, вещи, полученные в наследство, и всякие случайные предметы, оставленные на хранение постоянно кочующими дядьями и тетками Джонни.

Вы попадали в дом через переднюю, откуда лестница вела в верхний этаж. Там, где лестница делала поворот, внизу в передней стоял странный пузатый предмет, именовавшийся «ларь», в утробе которого хранились почему-то все семейные фотографии и дагерротипы.

Направо от передней находилась гостиная — комната, вопреки обычаям времени и страны бывшая в постоянном употреблении, вероятнее всего, потому, что в доме всегда было так много народу, что туда переплескивался избыток людей из других комнат. На полу гостиной лежал узорчатый зеленый аксминстерский ковер, и стены были оклеены нарядными темно-красными обоями с выпуклым золотым рисунком. Но обстановка ее побивала все рекорды «изысканности», когда-либо достигавшиеся в цивилизованном мире. В гостиной стоял гарнитур красного дерева, кресла от которого были похожи на очень полных пожилых дам, страдающих артритом, — обладательниц крошечных ножек и тонких щиколоток, которыми они весьма гордятся. Самое оголтелое рококо, попав в одну комнату с этими креслами, показалось бы произведением утонченной, классической простоты. Над камином, облицованным мореным дубом, висело зеркало, за каминной решеткой фосфоресцирующие языки пламени, вырывавшиеся из газовых горелок, лизали асбестовый водопад. В одном углу висела огромная гравюра в красной плюшевой раме (свадебный подарок), на переднем плане ее была изображена молодая женщина в неопределенном пейзанском наряде с кувшином в руке. В отдалении виднелись башни и шпили города, сильно напоминавшего Оксфорд. Картина называлась «Мечта будущего», хотя, что, собственно, означало это название, Джонни так никогда и не смог выяснить.

В конце передней находилась столовая, обставленная мебелью мореного дуба, почти столь же экстравагантной, как кресла в гостиной.

Кабинет находился рядом со столовой, там в громадном книжном шкафу стояли все книги, которые поглощал в детстве Джонни вместе с братом и сестрой. Книги стояли рядами — полные собрания сочинений Диккенса и Теккерея, Джордж Элиот и Вальтера Скотта, Фенимора Купера и Троллопа. Все солидные писатели викторианской эпохи были представлены здесь, и каждый занимал своими достижениями отдельную длинную полку.

Это была удивительно уютная комната, просторная, приветливая, с потертой мебелью и с секретером, усевшись за который отец Джонни, томясь от скуки, просматривал иногда свои счета, а мать писала бесконечные письма своим странствующим по свету сестрам и братьям. К кабинету примыкала комната с эркером и жестяной ванной — такой большой, что дети могли в ней плавать. Когда Джонни было десять лет, наверху оборудовали современную ванную комнату, а за счет старой увеличили кабинет; нишу, получившуюся таким образом, украсили бесчисленные копии картин Гибсона — их писал и преподносил старшей сестре Джонни один из ее поклонников.

Но самым важным помещением в доме была кухня. Там готовились пудинги, пироги, торты, вафли и блины. Блюда были традиционные, изготовленные по семейным рецептам. Джоннина мать, прожившая несколько лет в доме свекрови, знала все кулинарные секреты Эльвиры Ван Эссен, знала и много других, доставшихся ей от матери — дочери Полковника. С каждым новым браком к старым рецептам прибавлялись новые; многие были получены от негров, которые с дней «подпольной железной дороги» поддерживали дружеские отношения с семьей старого Джеми Фергюссона.

Мать Джонни отлично готовила и, как все хорошие повара, относилась к делу истово. В кулинарии она видела способ самовыражения. В семье, к которой она принадлежала, привыкли к самым хорошим продуктам, потому что все они поступали с собственных скотных дворов и птичников, собственных огородов и фруктовых садов. При том изобилии плодов земных на стол подавались только отборные части баранины, свинины и говядины. Все остальное продавалось, а потроха вообще считались годными только для собак. В этой семье издавна считалось, что в трудные времена можно походить и в потрепанной одежде, но плохо питаться немыслимо. Даже во время перебоев с деньгами, которые постигали семью нередко, на еде никогда не экономили.

В кухне всегда стояла глиняная корчага с печеньем, которая регулярно опустошалась детьми, приходившими поиграть на заднем дворе; кроме того, в кухне всегда можно было перехватить кусок пирога или торта. В кухне же при участии всей семьи готовились рождественские сласти — чудесная традиция, скорее всего немецкая, завезенная в Америку из Рейнской области Ван Эссенами. Сласти начинали готовить задолго до рождества — они предназначались не только для семьи, но и для знакомых. В очень многие входили мелкие грецкие орехи и пекан, которые дети собирали в октябре, бродя по окрестностям Города.

Наверное, по старой памяти дикорастущие орехи никогда не рассматривались как частная собственность. Фермеры редко протестовали, когда посторонние забирались в их владения собирать орехи. Если кто-нибудь возражал против этого, про него говорили, что он злыдень и с заскоком. На Ферме никто никогда и не подумал бы прогонять чужих детей, явившихся туда за орехами или по грибы, разве только если они подходили слишком близко к дому — этого старый Джеми не любил. И только когда Слободку заполонили хмурые чужестранцы, прежней щедрости пришел конец, потому что с их появлением стали меняться и нравы. Прорубались лазы в живых изгородях, кто-то стрелял певчих птичек, а то и овец и телят. А когда старые фермы начали одна за другой переходить в собственность чешских и польских крестьян, тут уж каждый орех и каждый гриб стал на счету — все это собиралось и отвозилось на рынок, и с прежними походами в лес было покончено раз и навсегда.

Наверху в доме, где родился Джонни, было комнат шесть. Одну занимали его родители, вторую — сестра, а в третьей жили они с братом. Была еще комната для гостей и «швейная» — большая комната в задней части дома, где так чудесно можно было играть в дождливые дни. Напротив нее была комната поменьше — в ней в дни процветания жила служанка, а когда времена служанок канули в вечность, ее занял дедушка Уиллингдон.

Но больше всего очарования таили для детей чердак и подвал. На чердаке было мрачно, а некоторые углы, откуда при приближении прыскали во все стороны мыши, казались жуткими и таинственными. Посередине его стоял громадный квадратный цинковый бак с дождевой водой, и когда кто-нибудь внизу открывал кран, бак начинал издавать зловещее бульканье, в котором было что-то загадочное и потустороннее.

Как ни странно, в подвале не было ничего загадочного или мистического. Зимой или в дурную погоду дети собирались там после школы. Подвал был перегорожен надвое каменной стенкой, по одну сторону которой находилась котельная, а по другую — «холодная», где хранились запасы мяса, овощей и консервированных фруктов. «Холодная» была темная и сырая комната, вдоль стен которой шел желоб, почти всегда заполненный водой, просачивавшейся из ручейка, загнанного в землю давным-давно, когда Город стал разрастаться. Посреди подвала стояло орудие пытки и источник отчаянной скуки, именуемый помпой. Посредством ее перегонялась дождевая вода из стоявшей в саду цистерны в бак на чердаке, и, когда Джонни и его брат подросли, на них возложили обязанность держать этот бак наполненным.

Котельная была совсем иной — теплая, сухая и приветливая комната. Там стоял сундук с инструментами, верстак и огромные ящики и мешки со всевозможными орехами, которые дети кололи молотками, добытыми из сундука, и поедали всю зиму. Тут же всегда лежал запас свежих и чистых сосновых чурок, из которых дети мастерили себе всевозможные игрушки.

В котельной же был отведен угол и собакам — они располагались за неуклюжим котлом парового отопления, где всегда было тепло. Бесконечная вереница собак прошла через котельную — по три, по четыре сразу, но никак уж не меньше двух. Вспоминаются два колли, бульдог, охотничья собака и неказистый песик неопределенной породы по имени Так. Никто из них не знал ни поводка, ни намордника. Они гоняли по всему Городу, но обычно предпочитали общество соседских ребятишек, принимая участие во всех их играх. Некоторые из этих собак закончили свою жизнь трагически. Двух кто-то отравил, а одного щенка переехал фургон. Большинство же умерло тихо от старости, но ни одна собака не была забыта. Тут были и Шварц, и Ладди, и Бадж, и Чамп, и Уилфред (названный так в честь дальнего родственника, на которого смахивал). Все они навеки оставляли в памяти след, и даже Така, самую неказистую и самую непородистую из всех, похожую на переросшую гончую, только с длинной, как у колли, шерстью, ни одна другая собака не смогла заменить.

За усадьбой Шермана открывался огромный пустырь; когда-то здесь были фермы, но ко времени рождения Джонни земля была давно скуплена спекулянтами и разделена на строительные участки. Однако спекулянты немного поторопились, и теперь все это место, пересеченное заросшими сорняками улицами, превратилось в одно большое дикое поле. Кое-где за кустами золотарника, бузины и репейника можно было наткнуться на остатки старого фруктового сада или на заброшенный кирпичный дом, а то и на новый скромный бревенчатый домик какого-нибудь лавочника. Сбоку от дороги, которая шла от пустыря к Ферме, богачи, живущие в диковинных домах Элм-стрит и Мэйпл-авеню, устроили площадку для игры в гольф — одну из первых в этой части страны. Площадка была скромная, но на удивление хорошо сочеталась с украшенными башенками домами. Владельцы их начали с того, что захотели красиво жить. Площадка для гольфа была следующим этапом. Как-никак это была игра джентльменов и богачей. Ну и потом ведь площадка была хорошим вложением капитала. Она говорила о богатстве, кредитоспособности и праве на привольную жизнь.

За пустырем и площадкой для игры в гольф начинались парки. Их было три: Южный парк, Средний парк и Парк при казино. Своим существованием они были обязаны старому генералу Вандервельде, который сражался за них в то время, когда быстро растущие города больше думали о всяческих доходах, чем о расходах на парки. Собственно говоря, все эти парки были отрезками первобытного леса, по которому там и сям бежали ручьи. Тут в изобилии росли дуб, бук и клен, и весной и летом у подножия деревьев расстилался ковер из маргариток, фиалок и лесных анемонов.

В ту пору еще не было автомобилей, и в тропически жаркую влажную погоду, когда колосились и зрели хлеба, было принято запрягать лошадей и выезжать душным летним вечером в один из парков. Там под развесистыми деревьями стояли столы и скамейки, которые иногда оказывались сплошь занятыми — горожане целыми семьями выезжали на природу подышать воздухом. Обычно там бывало много детей, с которыми можно было поиграть в прятки и в войну. Иногда игры затягивались допоздна, и тогда в темноте можно было наткнуться на лежащую в траве парочку, и зрелище это наполняло тебя страхом перед чем-то недоступным твоему пониманию.

Никто никогда не ездил развлекаться в Средний парк, где возвышался скромный обелиск — памятник Джонни Яблочное Семечко, выбор всегда лежал между Южным парком и Парком при казино. В Южном парке сохранилась какая-то особенная прелесть нетронутой природы, но по мере того, как вы подрастали, его главное очарование — лесная чаща — начинало для вас меркнуть рядом с более суетным великолепием Парка при казино. Там было казино — просторное деревянное здание со зрительным залом наверху и с кафе, где можно было поесть мороженого, внизу. Неподалеку находилось «чертово колесо», панорама и бассейн для плавания. В те дни Город был еще достаточно мал, так что почти все завсегдатаи парка знали друг друга. При театре работала постоянная труппа, которая ставила давно заигранные пьесы и кое-какие мелодрамы поновее. Там можно было увидеть «Даму с камелиями», и «Авантюристку», и странную пьесу с библейским сюжетом, называвшуюся «Саломея», которая ничего общего не имела со словесными изощрениями Оскара Уайльда и воспринималась как «зрелищная».

Актеры жили в дешевых пансионах в городе, и в том, что вы не только видели их на сцене, но и встречали на улице, была своя особенная прелесть. У большинства из них пора расцвета находилась позади, или же они достигли возраста, когда всем, кроме них самих, становилось очевидно, что Бродвея им не видать. Это была занятная, сильно потрепанная жизнью компания. Ребенком Джонни благоговел перед ними и любил их, впоследствии благоговения поуменьшилось, зато любви прибавилось. В труппе всегда имелся «первый любовник», которому было хорошо за сорок и который на улице казался стариком, но на сцене чудесным образом преображался при помощи толстого слоя «молодящих» румян; имелись там и «инженю», тоже достаточно потрепанные жизнью и тяжкими испытаниями (все «инженю», как одна, были обесцвеченные перекисью водорода блондинки какой-то неправдоподобной золотистой масти и носили высокие шевровые ботинки на пуговках). Были в труппе «резонер» и «резонерка», были и «актер и актриса на характерных ролях», за плечами которых лежали многолетние бурные карьеры на амплуа «первого любовника» и «инженю». К тому времени, как их переводили на характерные роли, они были стары как мир.

На первом представлении спектакля «Саломея» «инженю», очевидно начитавшись о Мэри Гарден, вызвала всеобщее возмущение, исполнив «Танец семи покрывал». Джонни попал на это представление с бабушкой Джейн, решившей, что это какая-то религиозная мистерия — собственно, так она и рекламировалась. О танце и речи не было, и зрители узнали о нем только из программок. В программке же стояло: «„Танец семи покрывал“ будет исполнен мисс Лилли де Лиль, исполнявшей роль Саломеи на первом в мире представлении пьесы, состоявшемся в оперном театре в городе Ньюарке (штат Нью-Джерси)». По-видимому, в своей скромности они видели в Ньюарке вершину, от которой до Бродвея рукой подать. Мисс Лилли де Лиль деловито сбрасывала с себя одно покрывало за другим, пока наконец, скинув седьмое, не предстала перед зрителями в трико телесного цвета, поверх которого было надето что-то вроде расшитого бисером и галунами корсета с длинной оборкой из бахромы. После того как в местных газетах появились письма протеста и о происшествии упомянул в своей воскресной проповеди баптистский священник, номер был снят с программы дирекцией, которая хотела сохранить за казино репутацию «семейного театра».

Но бабушка Джейн была возмущена этими протестами.

— О господи! — сказала она Джонниной матери. — Она ведь ничего и не показала, ни пупырышка. Да что она, собственно, могла показать в свои-то годы. С тем же успехом и я могла бы на ее месте выступить.

И Джонни еще долго преследовало видение — бабушка Джейн в телесном трико и корсете, расшитом бисером и галунами.

Синематографов в Городе еще не было, и театр при казино процветал. Лучшие места стоили тридцать пять центов, а худшие всего лишь десять. В боковых стенках помещения театра были сделаны огромные проемы, закрывавшиеся деревянными щитами, которые по желанию убирались; таким образом, в жаркие безветренные дни среднезападного лета вы сидели не в душном, закрытом помещении, а почти что на открытом воздухе. Но такого рода вентиляция имела и свою оборотную сторону. Дело в том, что линия Огайо-Балтиморской железной дороги пролегала меньше чем в ста ярдах от казино, и, когда товарные поезда, кряхтя и пыхтя, одолевали крутой многометровый подъем, действие и диалоги приходилось прекращать, так что перед зрителями оставался как бы застывший кадр. Как-то раз вечерний товарняк появился в самый разгар ударной сцены мелодрамы, когда «трагик», обманутый «злодейкой», бросился на нее и начал душить. Она лежала на диване, головой к зрителям, разметав темно-рыжие крашеные волосы, в то время как «трагик», упершись коленом ей в живот, сдавливал ей горло. «Трагик», не желая, очевидно, срывать эффект перерывом, все душил и душил, пока поезд не проследовал мимо.

Но маленькому мальчику ничто не кажется смешным, что же касается малолетнего романтика девятнадцатого столетия, вроде Джонни, который всю свою жизнь видел в актерах — даже самых бездарных — лишь блеск и очарование, то пусть бы все товарные поезда Америки проследовали с кряхтением по склону горы, пока «трагик» душит свою партнершу, — ему вряд ли показалось бы это смешно.

Но, увы, в семье старого Джеми и Джонниной матери жило смутное кальвинистское недоверие к подмосткам и всему к ним относящемуся. Правда, они ходили в театр, но чувствовали себя там не в своей тарелке и с легкой подозрительностью относились ко всем, начиная с примадонны и кончая билетером. Богемный дух в их семье отсутствовал совершенно. Актеры вели кочевой образ жизни и, следовательно, доверия не внушали. Да и то сказать, среди людей, из года в год выступавших на сцене под грохот проносившихся мимо товарняков, многие давали повод считать, что недоверие это вполне оправданно. Им не хватало осмотрительности — скрывать свои интрижки и грешки в таком маленьком городе они просто не умели. Начиная с середины лета насчет актеров, игравших в казино, начинали циркулировать сплетни. Актер на характерных ролях пил горькую. «Первый любовник» и «злодейка» жили в грехе. Обычно через восемь-девять месяцев после того, как закрывалось казино и листья облетали с деревьев парка, несколько ушибленных театром девиц — из тех, что жили «по ту сторону» железнодорожного полотна, — производили на свет младенцев от кого-нибудь из членов труппы, а раз как-то пострадала даже весьма почтенная семья, проживавшая на Элм-стрит, когда мать семейства — женщина не первой молодости — влюбилась в актера и сбежала с ним.

Вследствие отрицательного отношения семьи к актерам Джонни испытывал к ним повышенный интерес, поэтому, если ему попадались на улице члены труппы, он, сам того не желая, увязывался за ними, держась на почтительном расстоянии, и тащился иногда по нескольку кварталов, а иногда даже поджидал их под дверью магазина. Он не знал, чего, собственно, ждет от них — возможно, внезапного появления рогов, копыт и хвоста. Вполне возможно, что такой интерес был продуктом беспокойства, заложенного в его натуре, и страстного желания увидеть то, что лежит за пределами Города. Актеры путешествовали. Они не сидели на одном месте. Они побывали всюду. Они посмотрели мир.

С раннего детства актеры приводили Джонни в восторг, и это чувство к ним он пронес через всю жизнь. Гораздо позже он понял, чем они так пленяют его, понял, что ни в какой другой профессии нет людей, которым в той же мере свойственны были все человеческие пороки и добродетели, людей таких щедрых, таких нелепых и таких милых. Комедианты убогих безвестных трупп, выступавших в казино под грохот товарных поездов, мало чем отличались от прославленных звезд. Все они были гениальны и немного тщеславны, добродушны и беспечны, эгоистичны и чудаковаты, и, хотя большинство из них было начисто лишено всякого дарования, театр был их домом, ради которого они пожертвовали материальным благополучием, положением в обществе и удобной упорядоченной жизнью. Идеал достаточно высокий, но не слишком понятный в мире, где успех или поражение, а зачастую и сама жизнь, сводились к строгому соблюдению внешних приличий и измерялись долларами и центами. И тем не менее эти актеры были способны подарить флегматичным зрителям что-то, чего так им не хватало, — приподнятость, интерес к жизни, веселость и романтику — все то, что полностью отсутствовало в украшенных башенками домах на Мэйпл-авеню и Элм-стрит.

За столиками в Парке при казино всегда сидело много народа; рассаживались целыми семьями, иногда играли в карты, и игра на свежем воздухе затягивалась до глубокой ночи. На большинстве столов стояли пивные кружки, однако семейство Уиллингдонов ничего подобного себе не позволяло, поскольку мать Джонни была дочерью первого на весь Округ сторонника сухого закона. После наступления темноты в карты играли при свете дуговых ламп. Атмосфера была непринужденная, все знали друг друга. Было во всем этом что-то немецкое и «gemütlich»[4].

В том же Парке при казино происходили обычно и ставшие традиционными грандиозные фестивали, известные под названием «семейный сбор». Мне кажется, что обычаю этому положили начало люди, переселившиеся из-за Аппалачей, — как бы то ни было, потомки пионеров, прибывших из-за этих гор столетие тому назад, обязательно собирались вместе каждые несколько лет. Они собирались со всех уголков Округа и штата, а иногда даже ради таких вот родственных встреч с Дальнего Запада приезжали в полном составе процветшие там семьи. Торжества начинались с раннего утра и продолжались далеко за полночь; при этом поглощалось невероятное количество пирожков и тортов, жареных индеек и мороженого, а потом в газетах Города появлялся длинный отчет, в котором приводились произнесенные речи, пропетые песни, зачитанные мемуары, а также полный список всех присутствовавших. В песнях, которые распевались на празднике, прорывалось порой что-то бесшабашное и удивительно красивое. Иногда какая-нибудь древняя старушка поднималась со своего места и пела надтреснутым голосом одну за другой все старые английские песни, давным-давно завезенные из-за гор.

Ребенком Джонни любил потолкаться возле таких семейных сборищ, и как же ему хотелось, чтобы и в его семье существовал обычай собираться всем вместе каждые несколько лет и устраивать такие веселые пиршества. В семье его отца к родственным узам относились довольно безразлично. И его отец и дедушка Уиллингдон были каждый по-своему убежденными индивидуалистами — они прохладно относились к людям, родственным по крови, и тепло — к родственным по духу. Что же касается семьи матери, то у тех была Ферма. На Ферме шел непрерывный семейный сбор, но именно благодаря своей повседневности ему не хватало в глазах ребенка пышности и торжественности клановых сборищ в Парке при казино.

Парки больше не занимают такого места в жизни людей. В них не сохранилось ничего праздничного. Актерская труппа больше не приостанавливает действия, пока Огайо-Балтиморский товарный поезд не проследует мимо, и многолюдные семейные сборы постепенно становятся делом прошлого. Если кто и посещает сейчас парки, так это фабричные рабочие, у которых нет автомобилей и чьим детям, выросшим на худосочных кинокартинах, никогда не узнать восторга, в который повергала зрителей труппа театра при казино, актеров из которой можно было повстречать в дневные часы на Главной улице.

За парками Город кончался, и, выйдя за его пределы, вы чувствовали, что вырвались на простор. Не то чтобы природу можно было назвать дикой. Поля были обнесены аккуратными пряслами или живой изгородью, а придорожные фермы во времена Джонниного детства выглядели еще достаточно зажиточными и хорошо покрашенными. Лишь кое-где среди холмов встречались кусочки первобытного леса. Нет, природа не была дикой, но здесь можно было дышать полной грудью. Здесь не было заваленных мусором пустырей и густонаселенных домов. Здесь не было дыма, сажи и грохота прокатных станов. Миновав парки, вы оказывались на лоне природы. Вы были свободны!

Джонни знал все фермы вдоль шоссе, которое приводило в конце концов к дому его деда. И такими, как тогда, они остались жить в его памяти, что бы ни случалось с ними впоследствии.

Нужно было пересечь небольшую долинку, по которой протекал ручей под названием Тобина речка. Сразу за мостом начиналась изгородь из кустов маклюры. Брошенные на произвол судьбы, они вытянулись так, что ветви их поднимались над верхом коляски и роняли возле дороги огромные зеленые плоды, которые подбирали дети, чтобы потом ими играть. Затем шел переезд через полотно Огайо-Балтиморской железной дороги, место по ночам неблагополучное — когда-то тут убили целую семью, возвращавшуюся из Города после веселого гулянья в день 4 июля. И еще как-то старуха по фамилии Джейнс, шедшая к себе на ферму, была ограблена и избита здесь же бродягами, которые прятались в разросшихся кустах живой изгороди.

На вершине холма, начинавшегося сразу за речкой, стоял дом Эрнстов. Сам Эрнст был иммигрантом из Германии. Он приехал совсем еще мальчиком и в те времена был, по всей вероятности, единственным фермером-чужеземцем во всем Мидленде. Поэтому к нему никогда не относились как к своему. Он никогда ни у кого не бывал и не звал никого к себе, потому что никто не хотел знаться ни с ним, ни с его женой. Лицо у него было суровое и угрюмое; его еще иногда видели мельком, когда он подправлял изгородь или расчищал насыпь у нее. Жену же его никто никогда не видел, разве что очень издалека, когда она копошилась в веселеньком палисаднике возле их безобразного дома. Едва ли жизнь Эрнстов была весела или нарядна. Они были первые, кто привез с собой в Округ крестьянские обычаи Европы, кто вставал с рассветом и работал затемно, кто до последнего дюйма расчистил и использовал землю вдоль изгороди, кто засадил весь участок до последнего дюйма фруктовыми деревьями и ягодами. Пожалуй, Эрнста невзлюбили именно за то, что он так упорно работал и богател, тогда как коренные фермеры медленно разорялись под натиском разрастающихся заводов Города.

Чуть подальше Эрнстов, с противоположной стороны шоссе, находился дом вдовы Милс.

Еще дальше в прежние времена поднималось здание поселковой школы, давно уже прекратившей свое существование, а затем вы подходили к дому девиц Пэкхем.

За пэкхемовской усадьбой дорога, обсаженная могучими акациями, полого спускалась вниз, в ложбину, где стоял желто-белый коттедж Лунцев, к которому с одной стороны примыкал фруктовый сад, а с другой — сарай и небольшой пруд.

За лунцевской фермой находились фермы-близнецы, принадлежавшие братьям Кондон.

Затем нужно было пересечь пути Эрийской железной дороги, и уже с насыпи вам открывался вид на Ферму и большой приземистый белый дом, тесно прижавшийся к склону горы и осененный ветвями темной ели. Завидев Ферму, дети приходили в возбуждение, начинали вертеться и просить, чтобы их выпустили из коляски. Иногда они бежали рядом с ней, а иногда, если дело было летом, устремлялись к дому прямо через поля. Здесь был конец путешествия, и здесь начиналась жизнь, совсем непохожая на прозаическую городскую жизнь, — жизнь, полная удивительных приключений, центром которых была Мария, уже поджидавшая внуков у ворот беленого частокола.

Для ребенка это было чудесное путешествие, столь же чудесно завершавшееся, и в своем нетерпении занятый своими ребяческими мыслями, Джонни никогда не замечал перемен, которые происходили изо дня в день у него на глазах. Он не знал — как знал его дедушка, — что ни одна ферма, мимо которых они проезжали, за исключением усадьбы пэкхемовских девиц, не сохранилась в том виде, в каком она была в дни юности и зрелости старого Джеми. Джонни не замечал, что некоторые дома давно пора бы покрасить, что ограды у них покосились и во многих местах подперты кое-как. Не замечал он и того, что на фермах почти не оставалось молодых людей, что стоит только детям подрасти немного, как они исчезают куда-то, что не было больше на ферме хороших работников, а только никудышные, бездельники, которые, проработав несколько дней, отправлялись в Город и пропивали там все деньги, а случалось, и вообще исчезали. И поскольку он видел дома только снаружи, он ничего не знал ни о закладных, вновь и вновь перезакладывавшихся в надежде на то, что на будущий год их можно будет выплатить, ни о том, что цены на скот и на зерно непрерывно падают и столь же непрерывно растут цены на одежду, на сельскохозяйственные машины и на мебель — на все, что производят и продают бизнесмены. Каждую неделю из года в год ездил Джонни на Ферму и не знал, что с каждым годом жизнь для фермера становится чуть труднее, а фермы чуть меняются — всегда к худшему.

В Городе церковь пока что оставалась силой. Главным своим делом она по-прежнему считала воскресные проповеди и миссионерскую работу и не предпринимала никаких попыток как-то перестроиться, чтобы идти в ногу со временем. Проповедник не пытался свести свою работу к обыкновенному бизнесу, и простая вера еще не была скомпрометирована. Пути религии и философии не перекрещивались, и никто еще не делал попыток заставить льва и ягненка жить в мире. Церковь была средоточием общественной жизни и потому имела большое влияние и на семейную жизнь. Клубничный фестиваль под деревьями в ограде конгрегационалистской церкви, еженедельные чаи Миссионерского общества и пышные ужины Дамского благотворительного общества, устраивавшиеся раз в три месяца в пользу церкви, — во всем этом непременно принимали участие все солидные, уважаемые семьи. Светская жизнь Города строилась вокруг церкви. И когда умирал полезный гражданин, в некрологе всегда упоминалось, что «он был истинным христианином и всю свою жизнь состоял прихожанином такой-то церкви». Загородных клубов тогда еще просто не было.

Социальные пласты, на которые расслоилось общество Города, уступая в масштабах Лондону, Парижу или Нью-Йорку, отнюдь не отставали от них в сложности взаимоотношений. Это было светское общество в миниатюре, со всеми его типичными банальными предрассудками и добродетелями, взлетами и падениями. Пруст мог бы обнаружить в Городе героев всех своих произведений. Были в Городе и демократы и республиканцы, горстка социалистов, джефферсоновцы и гамильтоновцы, рузвельтисты и брайанисты, противники реформ и прогрессисты — точно так же, как были в Париже роялисты и бонапартисты, радикалы и сторонники Третьей республики; и оттенки политических мнений клали свой отпечаток — иногда откровенный, а иногда едва заметный — на круг знакомств и на светские притязания; дело в том, что если «выбившихся из низов» «бизнесменов» постоянно зудило от желания забраться чуть повыше по социальной лестнице, то в их женах этот зуд зачастую оборачивался жестокой почесухой.

Каждая церковь занимала свое место в этой схеме общества, и принадлежность к той или иной секте затрудняла успех или, напротив, содействовала ему. Бывали случаи, когда баптисты или методисты становились прихожанами конгрегационалистской церкви «ради детей», еще чаще случалось, что дети сами переходили в пресвитерианство, или конгрегационализм, или епископализм, если родители предпочитали хранить верность секте, находящейся в некотором загоне. Подобно тому как сам Город был перенесенным на новую почву новоанглийским городом с вторичными шотландскими признаками, так и конгрегационалистская церковь была первой церковью, а рядом с ней, почти голова в голову, шла пресвитерианская. Епископальная церковь набрала силу одновременно с появлением роскошных палат с башенками, когда толстосумы, путями неисповедимыми придя к заключению, что консервативная доктрина вполне отвечает их духовным запросам, повалили скопом под новенькую черепичную крышу этой церкви, чтобы там возносить хвалу богу привилегированного сословия. Но на епископальной церкви всегда оставался налет вульгарности, от нее так и веяло богатством, лишь недавно приобретенным, и притом в большинстве случаев методами не слишком чистоплотными. Для коренных жителей Города она навсегда осталась церковью «новых людей». Если бы Город спросили, каким бы он хотел быть, он, безусловно, выразил бы желание остаться тем, чем был когда-то, — объединением республиканцев и демократов, не знающих снобизма и не считающих, будто есть люди получше и люди поплоше, но никто никогда не спрашивал у Города его мнения, и, уж конечно, любой его житель постеснялся бы обсуждать такой щекотливый вопрос, как свое положение в обществе. Однако вопрос этот существовал. Всякий понимал, что, оставаясь баптистом, вы уменьшали свои шансы на успех, что лютеране — отличные граждане, однако они никогда не живут на Парк-авеню и их никогда не встретишь на пышных свадьбах или на похоронах по первому разряду; что лучше жить в убогом пригороде «по ту сторону» железнодорожного полотна, но дружить с конгрегационалистами, чем жить в доме с венецианскими окнами на Элм-стрит и ходить в методистскую церковь. Иногда богатство было хорошим подспорьем, но если вы говорили с акцентом, то и богатство мало что давало. И еще тысячи всяких сложностей лежали под покровом фарисейской простоты.

Почти все старинные семьи занимали большие дома в центре Города, где они жили, упоенные собственным величием, на доход с основного капитала, который год от году усыхал, так же как усыхали в семье из поколения в поколение энергия и способности. Обстановка непрестанно менялась, и семьи постоянно двигались то вверх, то вниз по лестнице материального успеха. Картина классическая до банальности. И только бабушка Джейн продолжала невозмутимо жить «по ту сторону» железнодорожного полотна в «Замке Трефьюзиса», окруженном заводами и фабриками, чешскими и итальянскими иммигрантами, заслонившись от всех своими фанабериями и высокомерием. Люди порой подсмеивались над ней, над ее старомодными взглядами, старомодно обставленным домом. Ей было дано почти все. Она была богата. Имела большой дом. Состояла прихожанкой конгрегационалистской церкви и принадлежала к старейшей семье в Городе. Не дотягивала она только по одному пункту — жила «не по ту сторону» железнодорожного полотна. Но у нее была собственная мерка, и старее и новее, чем грубый мир, раскинувшийся на холмах вокруг, — мерка, неизменная во все времена. Она никогда никого не спрашивала, богат он или беден, живет там, где надо, или нет, конгрегационалист он или католик. Ей нужно было лишь, чтобы человек был умен, оригинален или занятен. Она была богата. Точные размеры ее богатства волновали весь Город, но все, включая ее собственного адвоката, так и оставались в неведении, пока она не умерла, не оставив почти ни гроша. Заводы грохотали, копоть постепенно убивала ее деревья и душила цветники, чужестранцы пялили на нее глаза, когда она выезжала из затейливых чугунных ворот, но она не сдавала своих позиций и держалась неприступно и гордо, как всегда, — дочь Полковника, который так хорошо знал цивилизацию, что она навязла у него на зубах. Я думаю, что, живи она в гнезде водяной крысы посередине болота, она и тут умудрилась бы доминировать.

Когда старый Джеми приехал в Округ, конгрегационалистская церковь было только что выстроена, но к тому времени, как родился Джонни, выглядела она чуть ли не памятником старины. Кирпич выветрился, стены были наполовину скрыты плющом и другими ползучими растениями, а деревья, длинными ветвями касавшиеся высоких готических окон, достигли поистине гигантских размеров. Дети — даже те, которые во время проповеди изнывали от скуки, — очень любили ее; наверное, и Джонни посещение церкви доставляло большое удовольствие, потому что с возрастом он все чаще и чаще возвращался к ней мыслями и с тоской вспоминал простую, милую жизнь, центром которой была она. Вспоминая церковь, он почти всегда видел ее ярким июньским днем, на широких каменных ступенях кучки прихожан, задержавшихся посплетничать немного, перед тем как разойтись по домам, где их ждали воскресные газеты и ростбиф.

Одно из первых воспоминаний Джонни о церкви было связано с приготовительным классом, где в возрасте пяти лет он впервые оскорбил действием себе подобного. Приготовительный класс воскресной школы помещался в большой квадратной комнате, посередине которой стояли составленные в кружок детские стулики; разделяя их, один напротив другого, возвышались два трона — на одном восседала миссис Мак, которая вот уже сорок лет учила младших детишек. На другом — ее адъютантша, миловидная увядшая старая дева, мисс Холлоуэл. За хорошее поведение можно было удостоиться чести посидеть раз в месяц рядом с одной из них. Сидеть по правую руку миссис Мак было равносильно тому, чтобы сидеть одесную господа бога. Одна стена была прорезана огромными готическими окнами, вдоль трех других были развешаны огромные ослепительно яркие олеографии с изображением сцен из Ветхого завета. Среди них Джонни запомнил «Лестницу Иакова» и «Прибытие царицы Савской», где царица, приехавшая к царю Соломону, восседала в паланкине, который несли на плечах шестеро дюжих молодцов, в облике которых не было ничего ни африканского, ни иудейского, походили они больше всего на молодых немцев-туристов; еще висел там «Приход в землю обетованную», где на первом плане был изображен Иисус Навин, держащий в руке гроздь винограда — каждая виноградина величиной с яблоко.

Со своего трона миссис Мак рассказывала библейские предания; с трона напротив мисс Холлоуэл руководила писклявым хором, распевая звучным голосом «Иисус возлюбил меня» и другие детские псалмы, а с внешней стороны круга маячили еще две-три молодые женщины, сильно напоминающие дрессировщиц, в чьи обязанности входило усмирять ссорящихся, утешать ревущих и водить время от времени детей в уборную, которая была тут же рядом. Одна из этих помощниц играла на рояле, и под конец урока, когда она мощными руками брала аккорд, дети вставали и дважды обходили строем комнату под звуки «Вперед, Христово воинство!».

Нападение свое Джонни совершил во время пения «Иисус возлюбил меня». Жертвой оказался рыжий мальчик по имени Беннет — мальчик скверный, большой задира, с готовностью обижавший тех, кто послабее, и ненависть к нему копилась у Джонни из недели в неделю и подавлялась только ради счастья посидеть одесную миссис Мак. Волей судьбы в это воскресное утро Джонни и маленький Беннет оказались на соседних стуликах. Внимая библейским преданиям, Джонни то строил коварные планы, то тщетно пытался подавить в себе кровожадный инстинкт, и вот во время пения псалмов его осенило вдохновение: у него была с собой горстка пенни, предназначавшихся для спасения душ нехристей в Китае, и вязаные перчатки. Затолкнув монеты в палец одной из перчаток, он получил смертоносное оружие. Все произошло молниеносно. Пока Беннет с благочестивым видом распевал во все горло «Иисус возлюбил меня», Джонни успел нанести ему два или три быстрых удара, но тут пение перешло в рев, после чего Джонни был выхвачен из круга одной из дрессировщиц и заточен в уборной. В комнате начался настоящий бедлам: младшие дети, испуганные воплями Беннета, один за другим начали отчаянно реветь, и, чтобы заглушить поднявшийся гвалт, аккомпаниаторша все громче и громче колотила по клавишам. Это, однако, не помогло. Шум проник в другие комнаты, и в приготовительный класс начали стягиваться дети постарше, старики и старухи, отцы и матери, так что скоро он оказался забит до отказа, и теперь уже ничего нельзя было понять: родители утешали плачущих чад, дяди и тети спешно выволакивали своих племянников и племянниц, а старые дамы галдели, никого не слушая. Всеми забытый Джонни сидел надувшись в своей темнице — уборной. Такого грандиозного скандала воскресная школа еще не знала, и никогда уже больше Джонни не сподобился сидеть по правую руку миссис Мак, но зато в тот день он прославился на весь Город.

Большую часть развлечений Городу поставляла церковь. Помимо фестивалей, миссионерских чашек чая и ужинов Дамского благотворительного общества, большое празднество устраивалось всегда в сочельник; на нем присутствовали все прихожане и воскресная школа в полном составе, и всем детям раздавались чулки из марли, набитые ядовито-яркими леденцами. Показывались живые картины, а иногда и какой-нибудь рождественский спектакль, и дети в туго накрахмаленных платьицах и бархатных костюмчиках декламировали «Алжирского солдата» или пели «Добрый король Венцеслав» голосами, дрожащими от страха или наглыми от самоуверенности, переполнявшей «задавашек».

Иногда церковь бралась даже за театральные представления ради погашения долга, висевшего над ней, или в пользу страждущих нехристей в далеком Китае и Африке. Джонни шел, наверное, четвертый год, когда в большой моде были живые картины «по Гибсону», и, поскольку он был слишком мал, чтобы протестовать, его избрали на роль купидона, которую он и исполнил, облаченный для приличия в трико. Мода эта продержалась несколько лет, и каждый год подготавливалась новая серия картин. Среди молоденьких и хорошеньких барышень шла жестокая борьба за наиболее выигрышные роли. К счастью для Джонни, в пять лет он слег с корью и встал после болезни худым долговязым мальчиком с непомерно большой головой. В таком плачевном виде он на роль купидона явно не годился, и для нее подобрали более пухлого и розового ребенка.

Спустя долгое время он выступил как-то в роли призрака из «Рождественского рассказа» в костюме из черного миткаля, обмотанный цепями от старой помпы, к которым были подвешены книги. И еще как-то раз он играл главную роль в пьесе «Личный секретарь», причем играл так скверно, что его чуть было не попросили из труппы в самый день представления. А однажды даже выступал в пьесе на немецком языке; свои реплики он потом помнил много лет — так велики были тщеславие и ужас, обуявшие его при мысли, что он говорит перед публикой на иностранном языке. Преждевременные выступления в роли купидона были причиной укоренившегося комплекса, который заставлял его взирать даже на такое безобидное развлечение, как шарады, с затаенным страхом.

Детям церковь казалась огромной, особенно по вечерам, когда, ускользнув от родителей после церковного ужина, подававшегося в полуподвальном помещении, они убегали наверх в темное помещение храма. Это было не так-то просто — нельзя было попадаться на глаза церковному сторожу, человеку, на основании многолетнего опыта, весьма подозрительному. Его звали Генри Кребс, по происхождению он был немец, говорил с немецким акцентом, носил черную бороду и обладал громовым басом. Едва только внизу кончался ужин, как он начинал прохаживаться взад-вперед неслышными стопами, внимательно всматриваясь черными глазами в каждую кучку детей. Наверное, игра эта доставляла ему огромное удовольствие, только он никогда и вида не подавал, делал страшное лицо и свирепо озирался по сторонам. С него можно было бы писать людоеда из детской сказки. Игра состояла в том, чтобы, усыпив его бдительность, пробраться наверх в темноту храма, просторных коридоров, колокольни и хоров, где стоял орган. Все эти помещения никогда не освещались, и за исключением главной аудитории, куда попадал через высокие готические окна отсвет огней Города, в них обычно бывало темно как в преисподней. Только храбрейшие проникали в глубины хоров — обширную пещеру, заполненную органными трубами, откуда так и веяло жутью, и только отважнейшие из отважных осмеливались взбираться на колокольню — обитель голубей. В притворе брала начало огромная лестница в два марша, по которой по воскресеньям после службы чинно спускались родители со своими детьми. В темноте эта лестница представала совсем в ином аспекте — дело в том, что у нее были перила полированного красного дерева, скатываться по которым вниз было одно удовольствие, поэтому после воскресных ужинов дети устремлялись в притвор кататься с перил, пока этого занятия не пресекал грозным окриком Генри Кребс.

По мере того, как дети подрастали, темный зал храма становился местом, где юноша с девушкой могли посидеть спокойно, скрытые от посторонних взоров высокой спинкой церковной скамьи.

Там встречались влюбленные, и, как передавали, не одно предложение руки и сердца было сделано именно там.

Как ни странно, эта церковь — конгрегационалистская, англосаксонская, стоящая на восточной окраине Среднего Запада, — почти ничем не отличалась от церкви в какой-нибудь итальянской деревушке. Как и в любой итальянской церкви, в ней не было ничего мистического. Она была средоточием светской и семейной жизни. Туда собирались для развлечения, и дети, если они вообще думали о боге, представляли его себе в образе славного старичка, так же как представляют себе бога итальянские дети. В церкви совершались венчания и заупокойные службы, устраивались общественные празднества и даже назначались свидания.

В ней не было ни мистицизма, свойственного испанской церкви, ни ледяной корректности англиканской, ни истеричности евангелистских. Вполне возможно, что характер каждой конгрегационалистской церкви определяют ее прихожане, а не общие для всех традиции и обрядность, потому что секта конгрегационалистов прежде всего индивидуалистична и каждый приход сам устанавливает свои порядки и правила, и не несет печати организации, управляемой епископами, которые спускают сверху вниз законы, полученные из вторых рук от самого бога. В результате все церкви этой секты резко отличаются одна от другой. Видимо, в этой церкви паства была на высоте, обладая большей, чем обычно, долей положительных американских черт и меньшей, чем обычно, — отрицательных.

В детстве Джонни не раз случалось ненароком подслушать передававшиеся шепотом сплетни, смысл которых он понял только много позже. Например, рассказ о том, как служка вошел случайно в кабинет к настоятелю и увидел, как тот сжимает в объятиях сидящую у него на коленях старую деву — одну из самых почтенных прихожанок. Оглядываясь на это происшествие через длинную вереницу лет, Джонни мог только пожалеть священника — человека под шестьдесят, поставленного обществом не только служить образцом, но и исполнять роль духовного целителя, обнимающего невзрачную старую деву лет сорока пяти, только что потерявшую отца, которому она отдала всю свою жизнь.

Другому священнику пришлось покинуть Город потому, что он женился через восемнадцать месяцев после смерти своей жены — обстоятельство, которое членам церковного совета и кое-кому из прихожан показалось предосудительным, слишком уж по-плотски и недостойно это выглядело для человека, которому по штату полагалось иметь душу, но отнюдь не тело; особенно же непристойно это выглядело оттого, что новая жена была молоденькая и хорошенькая.

В одном скользком происшествии оказались замешаны член церковного совета и регентша, но оно — наверное, из-за внешних особенностей любовников — было воспринято как комический эпизод.

И еще один скандал приключился со старостой пресвитерианской церкви, которого застукали в задней комнатке шляпного магазина миссис Мэллоп. В те времена с образом провинциальной шляпницы обязательно связывалось что-то шикарное и греховное. В Городе их побывало немало. И все они до одной слыли «вдовами» и все внушали некоторое сомнение. Шляпный магазин миссис Мэллоп и ее сестры вызывал у Джонни в мальчишеские годы то же чувство благоговейного страха и нездорового любопытства, что и ряд домов с закрытыми ставнями в Слободке, которые работали то тайно, то явно — в зависимости от нравственной обстановки и настроения общества, — однако существования никогда не прекращали. До конца своих дней Джонни так и не отделался от мнения, что шляпницам положено быть несколько фривольными.

Еще до рождения Джонни домашнюю работницу постигла участь работника. Она уже не занимала положения равноправного члена семьи, как это было во времена продвижения пионеров в глубь страны. Она уже больше не садилась обедать с хозяевами, подав на стол еду. Хозяева больше не устраивали ей свадьбу, когда она выходила замуж — иногда за соседа-фермера. В тех домах, где домашних работниц еще держали, те оказывались на положении прислуги, считались с ними не больше, чем с обыкновенной прислугой, и они оставались чужими в семье, на которую работали. Прежние вольные демократичные отношения ушли в прошлое, сохраняясь лишь кое-где на фермах, стоящих на отшибе, и в небольших поселках — чудаковатые старые люди наперекор всему продолжали цепляться за них, видя в этом что-то существенное и ценное. Город хотел расти. Он хотел быть не хуже любого восточного города. Он стыдился таких порядков, видя в них нечто плебейское. В «хороших» домах само выражение «домашняя работница» постепенно выходило из употребления. Куда пристойнее было говорить о «слугах». Но изменилось не только отношение нанимателя, претерпели изменение в худшую сторону и качества работниц, как это случилось в свое время с работниками. Это уже не были молодые парни и девушки — смышленые, независимые и честолюбивые, — которые приезжали из-за гор в изобиловавший возможностями новый край, чтобы добиться чего-то в жизни; это были совсем другие люди, зачастую ленивые, невежественные, неграмотные и неприязненные. Внуки первых работниц и работников, приехавших с Восточного побережья, сами теперь нанимали молодых людей и девушек, но относились к ним совсем по-иному. И хотя иммигранты назывались по-прежнему работницами и работниками, это название давно утратило свой первоначальный смысл. Теперь среди американцев стало почитаться зазорным ходить в прислугах или в чернорабочих, к работнице же иммигрантке отношение было и вовсе не то, потому что общество смотрело на иммигрантов как на нечто чужеродное. И если даже предположить, что какой-то наниматель захотел бы установить прежние отношения, то для самих иммигрантов они были бы только в тягость.

Из всей вереницы работниц, прошедших через комнатку над кухней, прежде чем в ней поселился дед Уиллингдон, только одна была американкой. По всей вероятности, она была последней служанкой американского происхождения во всем округе, и в ее отношениях с семьей сохранилось что-то от былой дружеской демократичности. Она была дочерью оскудевшего фермера — высокая, худенькая, темноволосая и темноглазая девушка, лицо сердечком. У нее была длинная тонкая шея, и вся она напоминала женщин с полотен Модильяни. Дети очень любили ее, а мать Джонни она посвящала во все свои дела и чуть что бежала к ней советоваться.

Она прожила в их доме дольше, чем все другие работницы, и ушла потому, что вышла замуж за молодого человека, который, прежде чем сделать Мэри предложение, представился Джонниной матери.

Из всех девушек, успевших пожить в маленькой комнатке, одна Мэри Крейн вошла в семью, близкую ей по духу, по происхождению, традициям и понятиям. Все остальные были служанками, ничего общего не имеющими с мечтой Полковника о земледельческой демократии. Не были они созданы для жизни в Утопии — и не они были в том виноваты.

Все остальные девушки были из Города, вернее, из тех отдаленных его окраин, которые выросли под сенью «Замка Трефьюзиса», там, где лежали болота и прилегающая к ним «terra firma»[5]. Новые районы Города имели свои названия — Слободка, Синдикатские дома и Выселки, — и центром их был район, занятый фабриками, доменными печами и прокатными станами.

Самой старой была Слободка. Она расположилась на болоте и на прилегающих к нему низинах; между домнами и фабричными дворами здесь все еще сохранялось несколько старых домов, построенных полвека назад состоятельными почтенными гражданами, жившими там, пока их не выкурили фабричным дымом и грохотом. В большинстве своем это были безобразные деревянные коробки с просторными верандами, которым ход времени и небрежение отнюдь не придали красоты. Когда-то давно они были выкрашены в «практичные» оттенки шоколадно-коричневого и шиферно-серого цвета, которые со временем дождь и сажа разукрасили черными потеками. Покинутые владельцами, они использовались как общежития для иммигрантов и больше уже никогда не красились. Столовые и гостиные разгораживались на крошечные каморки, и дома, где когда-то с тяжеловесными претензиями на элегантность проживали семьи из девяти-десяти человек, теперь служили пристанищем по меньшей мере шестидесяти мужчинам, женщинам и детям, жившим в индустриальном убожестве начала двадцатого века. На Уитмор-стрит четыре стоявших рядом дома были отданы под бордели. У Джонни они вызывали смешанное со страхом любопытство, и иногда летом, когда ему случалось проезжать через Слободку по дороге к «Замку Трефьюзиса», он видел там на верандах расхристанных женщин в цветастых халатах, которые покачивались в качалках и переругивались между собой неприятными визгливыми голосами.

Со временем Джонни привелось повидать в жизни много неприглядного, но ничего более отталкивающего и страшного в своей отверженности, чем Слободка, он не встречал. Старые тенистые деревья уже давно поумирали, погубленные сажей и угарным газом, но, вместо того чтобы срубить их из сострадания и убрать с глаз, засохшие стволы так и оставили торчать, что немало омрачало и без того печальную картину. Трава в старых дворах за трухлявыми деревянными заборами высохла и пожелтела, и там, где прежде расстилался зеленый газон, теперь оставались вытоптанные площадки желтой глины, заваленные газетами, жестяными банками и даже кухонными отбросами. Уборные, когда-то существовавшие в домах, были засорены и брошены, и обитатели домов — иммигранты, довольные тем, что можно обходиться без барских затей, понастроили себе нужников в бывших огородах. Во время эпидемии брюшного тифа Джонни, ехавший в гости к бабушке Джейн, несколько раз видел, как ведра с помоями и ночные горшки опорожняются прямо в открытые сточные канавы. А иногда весной за чьим-нибудь полусгнившим забором упрямо цвел куст сирени, и на улицу свисали чахлые лиловые соцветья.

Случалось, что какая-нибудь из видных горожанок в припадке благородного негодования добивалась, что бы в районе была проведена чистка. Бордели на несколько недель закрывались, дворы очищались от мусора, но суть оставалась та же; и через месяц-другой бордели снова открывались и все становилось на прежние места. Отважные женщины не имели права голоса, а среди бизнесменов не находилось никого, кто поддержал бы их. Бизнесмены были слишком заняты. Процветание Америки приближалось к зениту, и кому какое было дело до того, что происходит с человеческой скотинкой, которую ввозили в Америку целыми пароходами, чтобы вертелись колеса промышленности и наполнялись золотом карманы людей, строивших дома с башенками на противоположном от Слободки конце Города. Не было до этого никакого дела и тем людям, которые переселялись на Восток, чтобы жить во дворцах, увешанных картинами известных мастеров, и могли купить в Вашингтоне все, что хотели. Привилегия была силой. Класс, способный блюсти интересы Округа, стоял у власти. Даже паника 1907 года лишь ненадолго потревожила в них сознание собственной непогрешимости. Для глиняных ног всегда находились оправдания. И до сих пор находятся.

Синдикатские дома были расположены за Слободкой и являлись северной окраиной Города. Имя свое они получили от синдиката граждан, которые, учитывая рост фабрик, скупили с дюжину ферм, проложили некие наметки улиц — вернее, просто земляные дорожки — и понастроили спичечных коробок, где должны были размещаться вновь прибывающие иммигранты. Все это было чистейшей воды спекуляцией, задуманной в целях получения максимальных прибылей при минимальных затратах, а объектами эксплуатации были люди, ежедневно приезжавшие из Старого Света. Обычно дом сдавался какому-нибудь надежному рабочему, который прожил в стране уже несколько лет и немного говорил по-английски. Пока арендная плата — причем немалая — вносилась аккуратно, владелец закрывал на все глаза и предоставлял арендатору право поступать как ему заблагорассудится. Арендатор, в свою очередь, пускал квартирантов — столько, сколько мог втиснуть в помещение; матрасы клались на пол впритык, а некоторые умудрялись использовать даже кладовки. Квартиранты обычно работали посменно, так что одни и те же постели бывали заняты ночью одними рабочими, а днем другими.

На какое-то недолгое время два таких дома оказались во владении отца Джонни, и иногда, отправляясь туда за квартирной платой, он брал Джонни с собой. Оба арендатора знали, что хозяин возражает против перенаселения дома, и, когда подходил срок платежа, посылали кого-нибудь дежурить у ворот. Подъезжая, Джонни с отцом видели иногда, как целая процессия мужчин выходит через заднюю калитку и исчезает в соседних домах. В самом же доме их встречали смятение и переполох; можно было увидеть, как матрасы торопливо заталкиваются в шкафы или скидываются вниз в подпол, и было ясно, что человек десять, а то и больше, только что отработавших десять или двенадцать часов, были растолканы и поспешно выпровожены из дома. Спали они одетыми — на раздевание у них не было ни сил, ни времени.

В этом районе на каждых пятнадцать мужчин приходилась в лучшем случае одна женщина. Время от времени городские публичные дома, подпав под какую-нибудь очередную кампанию за поднятие нравственности, закрывались вообще или же только для рабочих-иммигрантов под тем предлогом, что своим присутствием они нарушают спокойствие; таким образом, ко всем притеснениям и лишениям, которые этим людям приходилось терпеть, им отказывали еще и в отправлении одной из основных функций человеческого организма. Неважно, что им приходилось спать в грязи, что они работали свыше своих сил и получали гроши; неважно, что одна женщина являлась иногда любовницей одновременно пяти-шести мужчин, что растлевались дети и процветали половые извращения. Неважно, потому что все это хорошо припрятано от посторонних глаз. А публичных домов не припрячешь. На поверхности все должно быть нарядно и благопристойно, вне зависимости от естественных человеческих потребностей. Ничто не должно мешать основному занятию — деланию денег. Торгуй на здоровье, а воскресенье — пожалуйста в церковь. Таковы основные принципы. Как ни крути, а Город был детищем Новой Англии.

Самое яркое воспоминание о синдикатских домах дало Джонни одно посещение; приехав туда как-то зимой уже в сумерки, они с отцом застали невероятную суматоху. Стоявший на карауле жилец не заметил в потемках подъезжавшего хозяина, и, когда Джонни с отцом входили в дом, из всех окон и дверей сыпались, спасаясь бегством, жильцы. Не двинулись с места лишь те, которые только что вернулись с дневной смены и сейчас ужинали, сидя вокруг стола. Их было человек двенадцать — все разного возраста, темноволосые и смуглые, с огромными печальными глазами. Все были небриты, перепачканы сажей, и в комнате тошнотворно пахло потом. Они ели из огромной общей миски суп, в котором плавали куски хлеба; все, как по команде, враз опускали в миску внушительные ложки и, издавая какие-то утробные звуки, втягивали в себя суп. Джонни было тогда лет десять, и вид этих людей привел его в ужас. Все это были болгары из пограничной с Турцией деревушки, где за несколько лет до того турки вырезали их семьи.

Вернуться домой с поля и узнать, что твои жена и дети зарезаны, — что может быть страшнее? Но я не уверен, что люди, сидевшие в тот вечер вокруг стола, променяли старую жизнь на лучшую. И в новой стране они видели, как голодают их жены и дети во время забастовок. Видели, как их избивают и стреляют. Жизнь русского подневольного крестьянина вряд ли была так беспросветна, как жизнь рабочего-иммигранта в «свободной» Америке в период ее великого промышленного роста. Мне кажется, невозможно представить себе худшие условия экономического, политического и морального гнета, чем те, в которых жили иммигранты — обитатели Слободки и синдикатских домов. Они десятками умирали от эпидемий и непосильной работы, но это было неважно — пароходы сновали взад и вперед через Атлантический океан, привозя полные трюмы свежего фуража, чтобы скармливать фабрикам и заводам. Духовная смертность в трущобах наших городов была еще выше. По всей вероятности, она была стопроцентной. Городу, Округу, штату и всей нации еще предстояло ответить на эту духовную бойню, и конца расплаты не видать на своем веку ни самому Джонни, ни его детям. Но опять-таки это было неважно — бизнесмены богатели, и оттого, что они богатели, кассы магазинов оказывались каждый вечер полны. Вот это и было важно. Именно потому и сидели свои люди в Вашингтоне, наблюдая за тем, чтобы бизнесменам никто не ставил палок в колеса. Привилегированные правили и клали в карман прибыль. Бизнес подкупал, и воровал, и давал взятки. Никто не осмеливался мешать бизнесу и процветанию.

Ни Джонни, ни его отец, ни преисполненный негодования старый Джеми не понимали происходящего — они ничего не смыслили в бизнесе, в их семье никогда не было ни одного «бизнесмена». Явление это было вне их понимания. Потому что понять и поверить в возможность его не мог ни один честный, прямодушный человек. Только став взрослым и навсегда покинув Город, Джонни сумел разобраться в том, что такое бизнес, и понял, что это странное смешение нечестности и деловой проницательности, глупости, беспощадности и подкупности, озаренное случайными и редкими проблесками гения. Половину своей жизни он с почтительным благоговением взирал на крупный бизнес, считая, что крупные бизнесмены обладают гениальностью или какими-то особыми качествами, ставящими их над другими людьми. И только уже в зрелые годы смог он охватить всю картину и понял, что достаточно иметь известную долю хитрости, энергию и быть неразборчивым в средствах, чтобы преуспеть в новом мире, где, казалось, все стихии сговорились работать на бизнесмена. На его стороне были удача, и благоприятные условия, и правительство, повиновавшееся ему. И возможно, его величайшим союзником был американский народ, поставивший богатство выше порядочности. В сорок лет Джонни понял, что картины, которые он видел в Слободке, были лишь незначительными фрагментами грандиозного непостижимого зрелища нации, обуянной низкими инстинктами распоясавшегося мелкого лавочника.

Но Джонни до конца своих дней не забыл Слободку и ее горемычных обитателей, не забыл он и выражения глаз затравленных, замордованных болгар, жадно хлебавших суп из общей миски, стоявшей посередине стола. Менее ста лет прошло с того морозного вечера, когда Полковник и иезуит смотрели на возвышавшиеся за болотами индейские курганы. Рабовладение, не дававшее спать старому философу и его зятю Джеми, ушло безвозвратно, но на его месте возникло нечто новое, еще более отвратительное, потому что тут в основе лежала уж совсем ничем не прикрытая алчность. Старый Джеми и тот считал, что черным рабам жилось лучше и с ними лучше обращались, чем с фабричными рабочими.

Люди из Слободки были париями, и потому никто никогда не видел их. Они никогда не приближались к уютному зажиточному миру — разве что в образе смутного облака, которое весь день маячит на горизонте, грозя испортить веселый пикник. Но существовали отверженные и кастой повыше: евреи, немцы, ирландцы, чьи дети иногда учились с вами в школе, а пути в бизнесе и в политике пересекались иногда с путями браминов, обитавших в старых домах под вязами, или набобов, живущих в уродливейших строениях за усадьбой Шермана.

В том быстроменяющемся мире против евреев не было предубеждения. Они сидели в школе на одной парте с вами, иногда приходили к вам в гости поужинать, часто участвовали в играх на пустырях или в остовах строящихся домов. Если вы и считали, что евреи чем-то отличаются от вас, то лишь традициями — сочными, яркими, чувственными, казавшимися вдвойне экзотичными рядом со скудными, худосочными обычаями города, пересаженного с почвы Новой Англии. Еще ребенком Джонни знал, что евреи справляют субботу, а не воскресенье и что в пятницу вечером в некоторых домах ставятся на окна свечи; знал он также, что в некоторых еврейских семьях живут с размахом, какой редко встретишь. Размах и умение жить чувствовались во всем: в еде, в традициях, в музыке, в обилии книг, в том, как принимали гостей. Здесь никогда не чувствовалось странной атмосферы пустоты, прижимистости и скуки, которая преобладала в особняках даже таких богатых людей, как внук коробейника Бентэма. Приходя в еврейский дом поиграть, вы всегда встречали там приветливость и доброту. И никогда не уходили оттуда без какого-нибудь подарка — приглянувшейся старой игрушки, букета цветов для матери, куска apfelstrudel[6], только что вынутого из духовки и благоухающего разными специями. В претенциозном особняке Бентэма, выстроенном в псевдовизантийском стиле с венецианскими окнами, вас преследовало чувство покинутости, какого-то омертвления, разобраться в котором ребенку при всем желании было не под силу. В доме Бентэмов не было потертой или поцарапанной мебели и каждый предмет твердо знал свое место. Летом шторы держали задернутыми, чтобы не выгорели ковры. Бурные игры запрещались, чтобы не попортить кресел. Только много лет спустя понял Джонни, что отравляет атмосферу в этом особняке нечто занесенное еще коробейником Бентэмом из Новой Англии, нечто лежавшее в его тюке вместе с костяными пуговицами и «прекрасным шелком на жилеты для джентльменов». Много лет спустя Джонни пришлось не раз столкнуться в Новой Англии с такой же скаредностью и скопидомством, обеспеченностью и страхом. В еврейских домах ничего подобного не наблюдалось.

И еще была разница, заметная даже ребенку, — еврейские дети никогда не играли в буйные игры. Они всегда держались немного застенчиво и неуверенно, словно боялись высовываться вперед или постоянно носили в себе смутную печаль; словно девятьсот лет прошло с тех пор, когда и они могли играть, как все дети.

Предубеждения против евреев не было, зато против католиков его было больше, чем достаточно, а под эту статью подпадали без исключения все ирландцы — в том мирке считалось, что уж если ты ирландец, значит, католик. А католика-ирландца нельзя было не опасаться — кто не знал, что ирландцы пьяницы и хулиганы, с которыми лучше не связываться; католики же были прихвостнями папы и предателями в отношении любой страны, приютившей их. Таким настроением был охвачен буквально весь Город. В детстве Джонни приходилось слышать разговоры на этот счет на конюшенных дворах, в похоронных бюро, полицейских участках — везде, где собирался поболтать праздный люд. И еще время от времени на конюшенных дворах ему попадались на глаза номера газетки, называвшейся «Опасность», которую переполняли сообщения о том, как насилуют налево и направо католические священники, а монашки полками родят детей. Подозреваю, что эта газетка преследовала двойную цель — прикрываясь благонравной личиной обличителя засевших в Риме «папистов», поставлять в неограниченном количестве всевозможные скабрезности.

Пока в Городе не появились — вместе с железными дорогами — ирландцы, католического храма там не было. Первое сооружение было весьма скромным — обычная лачуга, замененная впоследствии кирпичным домиком. Но уже в детские годы Джонни католики возвели большую красивую церковь в романском стиле из добываемого в штате Индиана известняка — размерами она одна могла соперничать со старым конгрегационалистским храмом. Как мне кажется, наиболее темные и предубежденные граждане восприняли постройку церкви святого Винсента как вызов и оскорбление, и это послужило поводом для новой вспышки возмущения и потока еще неслыханных скандальных сплетен. Рассказывали, будто существует потайной ход между домом священника и женским монастырем, находящимся за квартал от него, чтобы священник мог навещать монахинь когда ему вздумается, и что погреб церкви забит оружием, которое пойдет в ход, как только папа римский даст сигнал к восстанию, чтобы захватить всю страну и подчинить ее папскому престолу.

Все эти истории были бы смешны, если бы не то, что сотни и даже тысячи людей в Округе искренне верили им. Когда Джонни был совсем маленьким, убийства и нападения — нередко оправданные, — которые совершались членами «Молли Магуайре»[7], были делом недавнего прошлого, и над Слободкой все еще висела тень зверских избиений и убийств, происшедших во время подленькой потайной войны, которая велась между членами общества и членами яростно антикатолической организации, известной под названием «Союз защиты Америки». Джонни эти рассказы казались зловещими и чуждыми; наслушавшись их, он начинал еще больше бояться темных переулков и домов, в которых были совершены преступления. Вообще же эти погромы и убийства, гнусные, зачастую совершавшиеся из-за угла, казались ненастоящими и экзотическими, как мрачные рассказы об Италии времен Возрождения, которые он иногда читал, замирая от страха, в «швейной» при свете свечи. Все это весьма озадачивало мальчика, который как-никак был внуком честного и прямолинейного Джеми, ибо старый шотландец при всей своей ненависти к священникам никогда не забывал, что и католики — люди.

Немало поломал себе голову Джонни, пытаясь примирить как-то услышанные на конюшенном дворе рассказы о заговорах, изнасилованиях и убийствах и существование таких семей, как О’Ши и Зигфриды. О’Ши был демократом и одним из самых надежных помощников его отца в нереспектабельной части Города, где проживали ирландцы. Что-то удивительно милое и обаятельное было в этой семье, и своей жизнью она, казалось бы, должна была заслужить себе и на земле и на небе разрешение от всех грехов, которые приписывались католикам самыми оголтелыми участниками дебатов под тенью каштанов конюшенного двора Робинсона.

Поездка к ним всегда была праздником. Для Джонни не было лучшего удовольствия, чем прокатиться летним вечером с отцом через весь город к Эсмонду О’Ши, когда отцу нужно было потолковать с ним о политических делах. Дети О’Ши ложились спать поздно и отправлялись в постель, только когда их смаривал сон и они уже не в состоянии были играть в «горелки» или «пятнашки» прямо на тротуаре под фонарями. В этом доме царили веселье и беспечность, равных которым Джонни не встречал нигде в Городе. О’Ши, как и его родители, были бедны, но это обстоятельство, казалось, совершенно их не трогало; наверное, поскольку они жили в нереспектабельной части Города, им не нужно было ни за кем тянуться и ни перед кем притворяться. Под пренебрежением к материальным благам — лейтмотив в родительском доме — таилось отчаянное, трагикомическое тяготение к изящной жизни. О’Ши же просто наслаждались жизнью и плевать хотели на все остальное. Изящного воспитания они не получали, но манеры у них у всех были очаровательные и великодушие поистине безрассудное. Ни один член семьи О’Ши, начиная с Эсмонда, лучшего друга его отца, и кончая шестилетним Майклом, который был на четыре года младше Джонни, не годился в персонажи рассказов о католиках, печатавшихся в «Опасности». Джонни пребывание в их обществе давало столько радости, столько восторгов, что, когда наставало время расставаться с ними и возвращаться в респектабельную часть Города, в свою собственную респектабельную постель, его одолевали грусть и уныние. Тогда, десятилетним, он не понимал, отчего это так, и только потом уже, взрослым человеком, оглядываясь назад, понял, что тогдашнее угнетенное состояние порождалось завистью и чувством, неизбежным для детей, над которыми тяготеет призрак Новой Англии и шотландского кальвинизма, — чувством, что есть что-то дурное и греховное в слишком беззаботном веселье.

Зигфриды тоже жили в «неважной» части Города, правда, получше, чем О’Ши. Их район был просто никакой — скучный и бесцветный, в нем не было ничего вычурного и бьющего на эффект, вроде домов нуворишей, или непонятного и зловещего, вроде жилищ Слободки. Никто из обитателей респектабельной части Города точно не знал, что это за люди живут за кладбищем и как они зарабатывают себе на жизнь. Они представлялись в виде серой безликой массы — все, кроме Зигфридов, занимавших огромный дом с большим газоном впереди, на котором красовались затейливые чугунные фонтаны и цементные гроты с искусственными сталактитами, поросшие мохом и карликовым папоротником. В прошлом Зигфриды были богаты и до сих пор жили на прибыль, получаемую с нефтяного промысла, который был задавлен беззаконными операциями спрута, руководимого благочестивым Рокфеллером. Их дело было создано Иоганном Зигфридом, перекочевавшим в Америку из Германии после беспорядков сорок восьмого года, и потеря этого дела стоила ему жизни — он очень гордился тем, что, приехав в Америку без гроша недоучившимся революционно настроенным студентом, сумел своими силами разбогатеть. Он умер, но после него остались сын и две дочери, которые и жили в этом большом доме со своими детьми.

Зигфриды, с точки зрения Города, имели два крупных недостатка: они были католиками и жили за кладбищем, и если бы не музыка, Джонни никогда не познакомился бы с ними, потому что к политике они никакого касательства не имели. Зато если дело касалось музыки, обойтись без Зигфридов оказывалось невозможно. Это они — Луис Зигфрид и его сестра Берта — вносили недостающую сумму, чтобы обеспечить полный сбор, когда в Город приезжал какой-нибудь хороший музыкант или оркестр. А в том мирке музыке приходилось туго, потому что лишь немногие из людей, живших в домах с башенками, интересовались ею. Лишь приподнявшись слегка над уровнем коробейников, начинали они понимать, что вкус к музыке — один из признаков цивилизованности, более того, ценное качество в глазах общества, и тогда карманы их немного приоткрывались; но когда Джонни впервые приобщился к Моцарту и Брамсу, музыка была предоставлена попечению Зигфридов да еще нескольких безденежных людей, вроде мисс Эйнсуорт, которая истратила все свои сбережения на покупку рояля.

Работниц, носивших неудобопроизносимые имена и до сих пор не расстававшихся с многочисленными юбками, всему Городу поставляли Слободка и синдикатские дома. По-английски они говорили еле-еле, шли работать за несколько долларов в месяц и вначале, как и следовало ожидать, имели весьма смутные понятия о гигиене и держались угрюмо. Кое-кто из них был нечист на руку, очевидно, успев усвоить, что каждый человек «сам себе закон» — философский принцип, сложившийся отчасти в результате безысходной нищеты, отчасти из убеждения, что в новой свободной стране никто не станет наказывать их за мелкое мошенничество; способствовали этому, без сомнения, и рассказы из жизни владельцев фабрик и заводов, которые им приходилось слышать. Раз в неделю они возвращались в Слободку провести час-другой со своими семьями и обыкновенно уносили в карманах пышных многослойных юбок яйца, сахар и деликатесы, незнакомые обитателям трущоб. Иногда они уносили и ценные вещи, которые впоследствии пытались продать. Некоторые делали это с наивным видом и бывали очень удивлены, когда их увольняли или грозили наказанием.

В Городе они привились. На улице, где жил Джонни, их можно было встретить в каждом доме — неловких, неуклюжих крестьянских девушек с огромными руками и ногами, туго соображающих и бестолковых, в общем неплохих, но зачастую не имевших никакого представления о правилах нравственности — и положиться на них нельзя было ни в чем. Обращались с ними часто очень плохо, заставляли спать в чуланах или в погребе — во многих домах полагали, что все эти мадьярки и полячки заслуживают немногим больше комфорта, чем домашняя собака. Как-то раз мать Джонни оказалась вовлеченной в ссору с соседками, отважившись заступиться за молоденькую чешку, которая уже несколько недель спала на обрывке старого ковра на заднем крылечке у одной дамы, заядлой церковницы. Многие женщины настаивали, что мать Джонни только портит вновь образовавшийся класс прислуг. Женщины, порицавшие ее, отнюдь не были жестокими или озлобленными нищетой. Все это были жены состоятельных граждан, владельцев магазинов, они ходили по воскресеньям в церковь и читали доклады об искусстве и литературе в женских клубах.

Возможности уйти с одной работы и поступить на другую для таких девушек не существовало — слишком много было рабочих рук (благодаря пропаганде владельцев фабрик и неутомимости океанских пароходов); кроме того, до нелепости низкое жалованье, которое они получали, — три-четыре доллара в неделю — было существенной помощью для их многочисленных малолетних братишек и сестренок в Слободке, постоянно сидевших голодными.

Настало время — это случилось много позже, — когда фабрики поглотили большинство этих девушек, и тогда их скромные мечты наконец сбылись. В известном смысле машина принесла им лучшую и более независимую жизнь. Теперь они уже не находились под постоянным надзором какой-нибудь суровой пожилой дамы, следившей за каждым их шагом и пытавшейся проникнуть даже в их мысли. На машину они работали определенное количество часов, и, хоть платили им мало, все равно зарабатывали они больше, чем в качестве домашней прислуги; кроме того, закончив работу, они были свободны. И с этой свободой понемногу становились американками. Они сбрасывали шали и многослойные юбки, в которых поступали в услужение, и наряжались в блузки и шляпки с перьями. Прежняя бережливость, желание отложить немного денег про черный день быстро забывались. Забывалось и прежнее чувство долга перед родителями, братьями и сестрами. Они быстро усваивали науку тратить все, что зарабатывают, проводить вечера в кинематографах и дансингах, а иногда и на панели или в публичных домах. Это был первый робкий шаг к ассимиляции, но их порыв был не слишком хорошо воспринят обществом, в котором они очутились. Ни убогая роскошь их нарядов, ни независимость не помогали — они оставались полячками, мадьярками, итальяшками. Они по-прежнему жили в изолированных районах Слободки и синдикатских домов, по-прежнему учились — если вообще учились — в городских районных школах, на которые школьные учителя смотрели как на принудительные работы; и тем не менее в них появлялась какая-то независимость, гордость даже, они становились отчаянно дерзкими — результат вдалбливаемого им чувства неполноценности и сознания, что число подобных им растет со сказочной быстротой. Обитатели Слободки часто бывали не в ладах с законом, но, пожалуй, не в большей степени, чем обитатели Мэйпл-авеню и Элм-стрит, да и те, кто переселился в Вашингтон «в интересах дела»; но если начать вдумываться, становилось ясно, что нежелание соблюдать законы у жителей Слободки коренилось в притеснениях, которым они подвергались, и в их темноте, корни же беззакония жильцов просторных домов с башенками прочно сидели в алчности.

Была в Городе прислуга и другого сорта — эта разновидность встречалась чаще, чем быстро исчезающие домашние работницы американского происхождения, но несравненно реже, чем девушки иммигрантки из Слободки. Я имею в виду негритянок, наделенных своими особыми талантами и чертами характера и занимавших особое положение. В огромном большинстве это были дочери и внучки беглых рабов, прорывавшихся через Округ к свободе в дни, когда старый Джеми и Джоб Фини были проводниками на «подпольной железной дороге». Накануне гражданской войны многие из них остались в Городе, чувствуя себя в безопасности ввиду преобладавших аболиционистских настроений и не желая утруждать себя дальним путешествием. Когда же война кончилась, многие негры, сохранившие о Городе приятные воспоминания, вернулись сюда из Канады. В Городе, никогда не знавшем рабства, образовалась целая негритянская колония, со своими собственными лавками, своей музыкой, своей собственной общественной жизнью и своей собственной африканской епископальной церковью. Отношения негров с белым населением Города резко отличались от отношений, сложившихся между людьми этих двух рас на Юге или в таких местах, как Гарлем, выросший в результате массового переселения негров на Север в девяностых годах прошлого столетия и в начале двадцатого. В Городе никто никогда не имел рабов. Напротив, его жители — в подавляющем большинстве своем выходцы из Новой Англии — были приучены видеть в неграх своих соотечественников, освобожденных от рабства. Вообще же отношение к неграм с легкой руки аболиционистов продолжало оставаться несколько сентиментальным, чуть истеричным и гуманистическим, да и сами по себе негры своими привлекательными качествами вызывали теплые чувства, которые никогда не распространялись на иммигрантов: В дни Реконструкции Юга, когда республиканцы по всему штату натравливали северян и южан друг на друга, заявления политиков, что «негры ни в чем не уступают белым, а некоторые даже и превосходят их», встречались бурными овациями. К тому времени, как родился Джонни, политики больше не делали таких заявлений, и в отношении белых к неграм утвердилась добродушная покровительственность. Маленькая колония на Отис-авеню существовала уже почти пятьдесят лет, и история ее была вполне мирной.

Джонни пошел в школу, когда ему еще не было шести лет. Школа помещалась в большом, квадратном здании красного кирпича, построенном всего лишь несколько лет тому назад, — она принадлежала к памятникам развития и роста города. Архитектура была проста — ни безобразна, ни красива, но была у здания привлекательность, какой обладают иные некрасивые женщины.

Это была школа Четвертого района, а согласно шкале растущего городского снобизма, Четвертый район что-нибудь да значил. В Четвертом районе проживали все хорошие семьи, и выражение «хорошая семья» мало-помалу начало означать «богатая семья» или, еще точнее, «преуспевающая семья», потому что слово «успех» уже утратило все оттенки своего значения, кроме одного — «богатство». Но Четвертый район был не только самым зажиточным. В Городе, разделенном железнодорожным полотном на респектабельную часть и нереспектабельную, он находился с той стороны, с какой нужно, и был максимально удален от дыма и копоти Слободки, от всех этих мадьяр и полячишек. В нем находилась усадьба Джека Шермана и ряды украшенных башенками строений, поспешно воздвигавшихся вновь преуспевшими. Постепенно он становился именно тем районом, где не стыдно жить.

Но когда Джонни был еще совсем маленьким мальчиком, старые демократические привычки еще не совсем выветрились, и все дети шли сперва в начальные школы, а затем в средние. На фешенебельные пансионы и дорогие колледжи восточных штатов тогда еще смотрели как на нечто заморское. Клика коммерсантов и промышленников еще только нащупывала путь, ведущий к самоутверждению. Она только входила в рост, и ей еще далеко было до зрелости. Покамест никто не говорил вслух о полезных деловых и светских знакомствах, которые мог завязать мальчик, учась в закрытом учебном заведении или в колледже на Востоке. На образование тогда еще не начали смотреть как на опорную площадку для дальнейшей успешной торговли акциями и заключения финансовых альянсов. В колледж обычно шли только за знаниями. Но в воздухе уже повеяло переменами. Некоторые мальчики поступали в колледж только потому, что хорошо играли в футбол, другие — потому что ожидали, что в дальнейшем это поможет им в делах; были и такие — например, правнук коробейника Бентэма, — которых в колледж посылали родители, смотревшие вперед и считавшие, что их детям полезно знакомиться с сыновьями других столь же «видных» людей. Но в целом молодые люди поступали обычно в колледж, чтобы обогатиться знаниями или укрепиться духом против любых превратностей судьбы.

Желание обучать детей в пансионах считалось жеманством и снобизмом, в Городе долго порицали бабушку Джейн за то, что она посылала всех своих шестерых дочерей сначала на Восток страны, а затем в Париж, где они учились говорить по-французски и писать акварелью натюрморты. В том мирке дети людей среднего достатка и богатых, прачки и садовника-иммигранта играли все вместе, а иногда к ним присоединялись и чернокожие внуки бывших рабов — кое-что от демократической мечты Полковника еще сохранялось, но и это немногое быстро увядало. Пройдет немного времени, и богачи осознают получше свое положение, и тогда сами они и их жены сделают все, чтобы изолировать своих детей. Они постараются внушить им, что, рожденные в богатстве, они автоматически зачисляются в высшую касту, и в своих стараниях снабдят их всеми внешними атрибутами аристократии: автомобилями, антикварной мебелью и картинами, купленными у пронырливых комиссионеров, делая таким образом первый шаг по пути знаменитого американского продвижения от неприхотливости к роскоши и назад к неприхотливости. Слишком часто эта псевдоаристократия будет довольствоваться лишь внешними атрибутами, жалким прикрытием внутренней несостоятельности. Когда Джонни был еще ребенком, мужчины — и особенно женщины, — жившие в безобразных домах по Мэйпл-авеню, проявляли признаки тревоги и неудовольствия по поводу того, что при таких деньгах они так мало отличаются от людей, живущих «по ту сторону» железнодорожных путей. Но до поры до времени Четвертый район оставался вполне демократичной американской общиной, там блюлись добрые старые традиции, и желание подражать восточным штатам и Европе еще не отравило его. Это по-прежнему был мирок, не желавший ни с кого брать пример и вполне готовый жить своим умом.

Будь Джонни сверхъестественно умным ребенком, он обнаружил бы повсюду вокруг себя зерна быстро надвигавшихся перемен. Они проклевывались уже в детях, игравших с ним изо дня в день на школьном дворе после конца уроков, вынашивались в мозгу старых дев, учивших их, и родителей, к которым они возвращались после школы.

К школе прилегал обширный школьный двор с тенистыми деревьями и вытоптанной травой. Обычно двор звенел от криков, визга и веселого смеха, и человеку, понаблюдавшему за играми школьников, могли бы прийти на ум всякие сентиментальные банальности относительно юности, детства и радости бытия. На поверхности все было прекрасно. И, только заглянув поглубже, можно было напороться на подлость, жестокость и душевный надрыв.

Много лет спустя, когда Джонни пришлось уже столкнуться с жестокостью самой разнообразной, он понял, что худшие проявления ее он повидал на спортивных площадках школы на Мейпл-авеню. Из-за того, что он был неловок и застенчив и не блистал в спортивных играх, ему пришлось и на себе испытать немалую толику ее, но его горести не шли ни в какое сравнение с тем, что претерпевали другие. Он происходил из старой, уважаемой и внешне обеспеченной семьи, он был «свой»; неприятности, выпадавшие на его долю, были сравнительно безобидными и проходили бесследно. Бывали времена, когда отец его имел меньше денег, чем садовник-немец, посылавший своих детей в школу в залатанной одежде, но об этом мало кто догадывался, потому что его семья, прочно принадлежавшая к буржуазному слою общества, давно постигла все правила излюбленной американской игры, согласно которым нужно делать вид, что вы богаче, чем на самом деле, хотя временами это требовало прямо-таки героических усилий. Только раз в жизни узнал Джонни, что значит, когда тебя преследуют за твою бедность. Это произошло как-то утром, когда он явился в школу в штанах, перешитых матерью из отцовских брюк. Никто не обратил бы на них внимания, только, вместо того чтобы застегиваться спереди, они застегивались на боку. Это заметил сперва один мальчик, потом второй, и в конце концов Джонни загнали в угол двора, где он стоял окруженный толпой мальчишек, гоготавших над его домодельными брюками. Такая дружная травля выходила за пределы обычной злой мальчишеской выходки. В глубине своих умишек они понимали, что бедность — не просто порок, что для человека их среды она непростительна. Больше Джонни ни разу не надел этих штанов, но он познал за эти несколько минут на своей шкуре те мучения, через которые десятки других детей проходили ежедневно на школьном дворе.

Случалось, он вступался за мальчиков, когда мучители переходили все границы, но в общем относился к происходящему спокойно и совершенно не понимал, что лежало в корне всего этого. Только тридцать лет спустя начал он понимать, что издевательства, свидетелем которых ему пришлось быть, отнюдь не были проявлением детской жестокости, свойственной детям любой национальности и любого времени; он понял, что в них было что-то типично американское. Что-то подхваченное детьми дома от своих отцов, а иногда и от матерей. Они отражали философию, нередко заменявшую религию. Многие семьи, посылавшие своих детей в школу на Мэйпл-авеню, твердо руководствовались принципами: нужно преуспеть во что бы то ни стало! Нужно сделать деньги — все равно как! Что может быть хуже бедности и житейских неудач? Что может быть лучше материального успеха?

У себя дома дети эти привыкли слышать, как родители с почтением отзываются о судье Вайанте, потому что тот богат, хотя они не могли не знать, что судья своими многочисленными злоупотреблениями давно уже заработал себе бессрочную каторгу. Ни для кого не было секретом, что внук коробейника Бентэма повинен в подкупе, мошенничестве и, возможно даже, убийстве, но про него цинично говорили лишь, что он не дурак и в жизни не пропадет. Мальчики, игравшие на переменках под кленами на школьном дворе, принадлежали к поколению, которое росло с мыслью, что Христос — это первый бизнесмен на земле, а бог, должно быть, или банкир, или маклер. Они верили только в прибыли и богатство, ради них они были готовы поступиться всем остальным. Большинство из них добились в жизни лишь счастья стать членом клуба бизнесменов и беспрепятственно толочься в Торговой палате, прислуживая у алтаря богатства и привилегий, и если кто-нибудь из верховных жрецов удостаивал их приветливого слова, они, польщенные, исходили елеем.

Страдали не только дети, ходившие в отрепьях и стоптанных башмаках, но и дети иммигрантов. Если в школу поступал ребенок, говоривший с акцентом, он моментально попадал под прицел и подвергался всякого рода истязаниям. К счастью, поскольку Четвертый район считался местом, где не стыдно жить, в школе училось очень немного иммигрантских детей. Но именно из-за того, что эти немногие дети были и бедны и не американцы, им иногда доставалась двойная доза жестокости. Был там один мальчик, по имени Герман, который ходил в чужих обносках и старых башмаках. Одежда всегда была ему не впору, иногда с продранными локтями. Одну зиму он почти насквозь проходил в женских ботинках с перламутровыми пуговками и стоптанными каблуками, и вот они-то особенно вдохновляли на изощренные пытки. Младшеклассники не удовлетворялись тем, что терзали его на переменках; после конца занятий они бежали за ним до самого дома, швыряя в него палками или снежками. Герман был повинен лишь в том, что беден и говорит по-английски с акцентом и, следовательно, «не соответствует». Я не знаю, что сталось с ним, и считаю, что у него были все основания и право сделаться анархистом, коммунистом, большевиком. Может, он и сделался, и его все так же забрасывают камнями мальчики, ставшие взрослыми, но сохранившие способность по-детски жестоко издеваться над людьми.

Во времена Полковника и даже когда старый Джеми был в расцвете сил, инакомыслие не считалось преступлением. Напротив, эксцентричность в людях восхищала и индивидуальность всячески поощрялась. Многие мужчины и женщины достигали старости, сохранив им одним присущие и придающие им особенную прелесть чудачества. Но ко времени рождения Джонни к инакомыслию уже стали относиться с опаской. Человек, который вел себя не так, как все, или мыслил не так, как принято, представлял собой опасность не только для государства, но — что гораздо хуже — для процветания страны. Даже человек, раскрывший злоупотребления в правительстве, часто рассматривался как душевно неуравновешенный и опасный. И конечно, в политику ему после этого лучше было не соваться. Религия бизнеса требовала ортодоксальности — иначе как же могла страна идти к процветанию?

И в очень многих домах Четвертого района появился к тому времени новый вид американизма, нимало не похожий на американизм Полковника, или старого Джеми, или Томаса Джефферсона, американизм неприятный и напористый — погромный. Только что закончилась победой испано-американская война. Корабли испанской флотилии покоились на дне морском у Сантьяго и в Манильской бухте. Командир прославленного кавалерийского полка требовал прижать всех к ногтю, и сенатор Лодж плел сеть из ложных посулов и вероломства, предназначавшуюся для того, чтобы затянуть народ Америки на путь оголтелого империализма. Это десятилетие было грубым и не слишком благовидным, и, вполне возможно, дети на школьном дворе вели себя нисколько не хуже, чем старшие. Уж, конечно, им было с кого брать пример. Возможно, в городе было слишком много угрюмых людей, привезенных из Польши и с берегов Средиземного моря, чтоб работать на фабриках и заводах. Возможно, Америка страдала несварением желудка, поглощая такое количество дешевой рабочей силы. Возможно, некоторые граждане испытывали временами страх. Любому школьнику было известно, что устраивают забастовки и вредят бизнесу именно иммигранты. Кому из детей не было известно, что мадьяр и поляк и вообще-то не лучше скотины.

Но, как ни объясняй, Герману от этого было не легче.

Много лет спустя, когда дети Джонни поступали в школу в других странах, их принимали там ласково и никогда не смеялись над их произношением или манерами. Много лет спустя Джонни приходилось в тех же самых странах без конца оправдывать американских детей, которых обвиняли в ужасающих манерах, и заступаться за американских бизнесменов, которых обвиняли в грубости, беспощадности и беспринципности; и, раздумывая о том, что лежит в основе всего этого, он пришел к выводу, что след через вереницу лет ведет назад, во двор школы Четвертого района. Дело вовсе не в том, думал он, что американские бизнесмены хуже деловых людей в других странах. Порой они честнее и при всей своей грубости прямее, чем другие. Скорее всего дело в том, что сама Америка, начиная со школьников и кончая крупнейшими финансистами, прежде всего страна, одержимая страстью к бизнесу и преуспеванию; а ведь и бизнес и преуспевание не способствуют хорошим манерам и тонкости мыслей и душевной организации.

В школе на Лоурел-авеню Джонни приходилось заучивать неимоверное количество разнообразной лжи о войне за независимость, о войне 1812 года, об американо-мексиканской войне, об испано-американской войне. Все без исключения краснокожие были кровожадными дикарями, охотившимися за невинными, великодушными, добрыми поселенцами. Все без исключения англичане были угнетателями и тиранами. Очень мало внимания уделялось достижениям, которыми американцы имели полное основание гордиться. Можно было подумать, что вся энергия людей, составлявших учебники истории, уходила на замазывание хищений и бесчестных действий американского правительства, так что уже не оставалось ни времени, ни энергии, чтобы выискивать и описывать явления более благовидные. Джонни учили, что испанцы — вырождающийся народ, склонный к изощренной жестокости, что на войну с ними Америку толкнул чистейшей воды альтруизм, что империалистические махинации людей вроде Лоджа и Рузвельта были продиктованы исключительно христианским милосердием. Он даже учил, что в южных штатах нет хороших людей, и в детстве был твердо убежден, что одна половина южан — прямые потомки Симона Легре, а другая — Бенедикта Арнольда. Раз в месяц по повелению какой-то шалой особы женского пола все школьники, класс за классом, должны были выстраиваться и, положив одну руку на сердце, а другую подняв кверху, как попугаи повторять писклявыми голосами: «Я отдаю свое сердце, свою голову и свою руку своей стране!» Было еще что-то идиотское насчет того, что своя страна хороша и правая и виноватая, но этого, к счастью, Джонни не запомнил. Не знаю, каких блестящих результатов рассчитывали добиться посредством этих дурацких приговорок, но предполагаю, что цель их состояла в том, чтобы вселить в подрастающих граждан слепой восторг перед правительством (и следовательно, перед собой), невзирая на его глупость, продажность и лицемерие. Делались даже попытки заставить школьников поверить, что президент — особа неприкосновенная и непогрешимая, однако дома Джонни приходилось кое-что слышать о Мак-Кинли и Ганне, и он знал, что его родной штат поставил стране целый ряд ничтожных президентов и нечестных и подлых политиков. Наверное, было бы много лучше, если бы вместо лживых изречений, которые ученики должны были затверживать наизусть, в каждом классе висел бы большой плакат со словами доктора Джонсона: «Игра на патриотических чувствах — это последняя ставка подлеца!» И правда, самые громогласные патриоты из детства Джонни были в то же время и величайшими подлецами. А политические боссы и крупные бизнесмены, чтившие свой флаг и громче всех оравшие на сборах ветеранов, преспокойно обкрадывали тот самый народ, перед которым распинались. Люди, подобные другу деда Уиллингдона, генералу Вандервельде, отдавшие всю жизнь на благо своих сограждан, никогда не говорили о патриотизме, а если им все же приходилось говорить, то делали это с легкой краской смущения на лице.

Когда произошел случай с брюками, Джонни было семь лет, именно тогда он впервые понял, что семья его бедна. Всякая бедность относительна, и, если вы не стоите наг пред лицом господа, всегда найдется другой, имеющий еще меньше, чем вы. Так и семья, к которой принадлежал Джонни, была богаче, чем сотни других семей в городе, но она страдала от худшей разновидности нищеты, именуемой «благородная бедность». Выпадали времена, когда семья не стеснялась в расходах, но чаще у родителей Джонни было гораздо меньше денег, чем у других людей, принадлежавших к их мирку. Жили они прилично, в конюшне всегда стояла по меньшей мере одна лошадь, а то и две, и три, но для того, чтобы поддерживать приличную видимость, им приходилось отказывать себе в вещах, вполне обыденных для их знакомых, экономить на мелочах и всячески изворачиваться. Все это делалось незаметно для окружающих, но бывали случаи, когда кто-нибудь из семьи попадался, как, например, в случае с домодельными брюками. Не было, разумеется, никакой надобности идти на подобные ухищрения, беда только, что в их Городе и при существовавшем тогда уровне цивилизации в Америке поступить иначе было бы просто немыслимо. Мне кажется, будь Александр Гамильтон достаточно дальновиден, он приказал бы отчеканить на американском долларе девиз: «Только преуспевающий преуспевает!» В этом гнездится неспособность рядового американца понимать и ценить жизнь, его привычка тратить свой заработок до последней копейки, а то и просто жить не по средствам. В этом гнездится страсть американца к игре на бирже и его полная беспомощность в периоды финансовых неурядиц — беда того американца, который не владеет домом, где живет, но обязательно имеет автомобиль, того американца, у которого нет сбережений, чтобы прокормить свою семью хотя бы в течение полугода. Видимость должна сохраняться, и немало американцев сложило головы в непосильной борьбе за поддержание фальшивого фасада.

Вот так и семья Уиллингдонов неустанно старалась предстать в глазах всего света богаче, чем была на самом деле, и с годами Джонни все больше ощущал, чего это стоит. По всей вероятности, основную тяжесть забот несла на своих сильных плечах его мать — она была из тех людей, которые созданы для того, чтобы заботиться, которые, завидев издали обузу, стремглав бегут, чтобы подставить плечи. Вся ее жизнь проходила в предчувствии беды или в ожидании удачи, которая даст возможность им раз и навсегда разбогатеть. Отец Джонни предпочитал относиться ко всему спокойно; по крайней мере, никто никогда не видел, чтобы превратности судьбы как-то тревожили его, — исключение составляли припадки страшного гнева, которым он был изредка подвержен. Страх перед благородной бедностью окрасил все детство Джонни и оставил на нем неизгладимый след. Став взрослым, он жил под постоянным страхом, как бы не обеднеть, но в то же время не мог удержаться от расточительства и без нужды швырял деньгами, будто его толкала на это потребность стереть детские впечатления.

9. СТАРИК

Джонни было семь лет, когда он впервые увидел своего деда Уиллингдона. Еще до его появления в доме пошли какие-то странные дела. Началось с того, что как-то утром отец Джонни получил письмо, которое внимательно прочитал раз, потом еще раз и молча передал жене. Она не стала перечитывать письмо, даже не дочитала его до конца, а, просмотрев, швырнула на середину стола и сказала: «Дожили!»

Тогда они не продолжили разговора и вообще до конца завтрака сидели молча, пока наконец отец Джонни не поднялся и не объявил, что ему пора в контору, но в последующие дни Джонни несколько раз слышал, что отец с матерью о чем-то препираются, и наконец мать сказала: «Ну что ж, пускай живет в комнате Мэри». Мэри Крэйн только что вышла замуж, и, поскольку финансы семьи в тот момент опять находились в упадке, новой работницы на ее место не взяли. Отец ответил: «Да, наверное, это его вполне устроит». А Джонни так и остался с неудовлетворенным любопытством. Он пытался представить себе деда Уиллингдона, но у него ничего не получалось, потому что он ничего о нем не знал. Никто никогда не говорил о нем. Джонни знал лишь, что он постоянно путешествует по самым отдаленным уголкам земного шара, что два-три раза в год от него приходят письма, надписанные мелким почерком и адресованные отцу, иногда с заграничными марками. Последнее было получено из Сан-Франциско, а предпоследнее из Китая. Представить себе дедушку Уиллингдона было трудно: мешал дедушка Фергюссон — обладатель очень уж яркой индивидуальности. В глазах Джонни старый Джеми был лучшим в мире дедушкой, и стоило ему задуматься, какой же все-таки дедушка Уиллингдон, как у него перед глазами появлялась богатырская фигура восьмидесятилетнего старика и полностью заслоняла все возможные варианты.

И вот однажды утром дедушка Уиллингдон прибыл, к тому же способом довольно необычным. Транспортный фургон с томсоновского конюшенного двора остановился у дома; он был нагружен тремя большими деревянными ящиками и обитым жестью сундуком, а на козлах рядом с Эдом Томсоном восседал высокий худой старик с седоватой бородой. Одет он был вроде священника, в поношенный черный костюм и широкополую шляпу черного фетра; и глаза со злым блеском были такого густо-синего цвета, что казались черными. Это был дед Уиллингдон, сын методистки и конгрегационалиста, дитя Томаса и Марианны Уиллингдон, которые двадцать лет проспали бок о бок в одной постели, ни разу не обмолвившись словом.

Он вернулся домой умирать. Сундук внесли в комнату домашней работницы, а ящики распаковали в беседке на заднем дворе. В них не было ничего, кроме книг, и никто так никогда и не узнал, сопровождали ли они Старика во время его скитаний или лежали где-то сданные на хранение. В его комнате построили полки, после чего Старик собственноручно расставил там книги. До самой смерти они оставались его единственными друзьями.

Принять его в свое лоно оказалось не так-то просто для этого шумного семейства. Первые приветствия прозвучали холодно и натянуто, и даже когда семья привыкла к его присутствию, натянутость осталась. Он был более чужд им, чем любой посторонний человек, но, проживи он в их некрасивом доме всю свою жизнь, вряд ли отношения сложились бы иначе. До этого мать Джонни видела свекра всего один раз, а отец Джонни не встречался с ним уже семнадцать лет, но причина отчужденности лежала не столько в долгом отсутствии и окружающей его тайне, сколько в характере Старика и еще в невероятной холодности, которая будто ледяной корочкой покрывала всего его. Этот лед не растопили даже пылкие характеры семьи, уже давно признавшей власть другого деда — старого Джеми.

Он спросил, нельзя ли, чтобы еду приносили ему в комнату, и мать Джонни сразу же согласилась, потому что, после того как он несколько раз поел за общим столом, она только обрадовалась при мысли, что больше он не будет приходить в столовую. А то получалось, будто вы едите за одним столом с привидением. Он сидел чужой и безмолвный и только раз-другой размыкал во время обеда тонкие губы, чтобы подать какую-нибудь злобную реплику, замораживавшую всех остальных, и тогда казалось, будто из внезапно распахнувшейся двери в комнату пахнуло нездешним холодом. Споры и даже ссоры за столом не были редкостью, особенно когда в доме гостил кто-нибудь из дядюшек или тетушек, но то бывали горячие, многословные перепалки, обычно на политические темы, которые обрывались вдруг взрывом смеха, после чего все опять начинали весело болтать. Ни злобных, ни язвительных выпадов никто себе не позволял, потому что семья эта была прямодушная и несклонная к сарказму. Присутствие деда Уиллингдона портило все, это чувствовал даже младший братишка Джонни, хотя и не понимал, в чем дело; дважды он начинал беспричинно реветь и выкрикивал между всхлипываниями: «Боюсь! Боюсь!», в то время как Старик сверлил его своим яростным взглядом.

«Старик» — так звали его не только в Городе, но и в семье. Мне кажется, в этом прозвище не было ничего непочтительного. Оно было вполне уместно и привилось, как привились в свое время названия «Тобина речка» и «Замок Трефьюзиса». Он держался очень прямо, был весьма худощав, легок и подвижен. И в то же время производил впечатление древнего старика; казалось, подобно пророкам Ветхого завета, он никогда другим и не был. Невозможно было представить его себе молодым или веселым. Также невозможно было представить себе его смеющимся. И если в прозвище Старик и таился какой-то налет пренебрежения, то это скорее объяснялось загадочностью, которой он всегда окружал себя, и тем, что он никогда не работал. По мнению Города, соседей и даже ближайших родственников, жизнь без труда была дрянной жизнью. Тот же грех никогда не простили и доктору Трефьюзису.

С первого дня, как он появился, восседая на козлах фургона, вместо того чтобы приехать в экипаже, Старик воспринимался родителями Джонни как крест, который — хочешь не хочешь — надо нести. Он написал о своем намерении вернуться и поселиться у них, но не дал адреса, по которому они могли бы послать отказ. Ничего поделать было нельзя. Отправить его в богадельню было немыслимо, поселить же где-нибудь на стороне и платить за его содержание стоило бы слишком дорого. Да едва ли нашелся бы и пансион, содержатель которого согласился бы терпеть ледяной холод, исходивший от Старика, его странные привычки и беспорядочный образ жизни. Но в конце концов семья свыклась с его присутствием, и он в своей ссылке в комнатке над кухней стал неотъемлемой частью ее. Только вокруг него образовалась защитная ткань — вроде той, которой организм окутывает постороннее тело, проникшее в него. В этом шумном, набитом людьми доме Старик навсегда остался обособленным.

Дети восприняли его как некое диво, вторгшееся внезапно в их жизнь. Инстинктивно они чувствовали, что дед Уиллингдон не такой, как все; понимали, что он стар, но понимали также, что он не похож ни на кого из известных им старых людей, ни на кого из внучатых теток, постоянно гостивших у них, и во всем прямая противоположность деду Фергюссону. А спустя некоторое время они просто перестали замечать его, как через неделю перестают замечать новую трубу на доме. Только когда они сталкивались с ним в сумерках и встречали взгляд его пронзительных глаз, на них нападал страх. Ни к кому из внуков, кроме Джонни, он не проявлял ни малейшего интереса, никого ни разу не приласкал. Джонни был исключением. Джонни носил ему наверх по узкой темной лесенке еду и зажигал у него с наступлением сумерек керосиновую лампу. И мало-помалу образ Старика запечатлевался в душе Джонни — образ, которому суждено было навеки сохраниться в его памяти. Он навсегда запомнил темную комнату, пропахшую керосином и яблоками, старыми книгами и старостью, посреди которой сидел в поскрипывающей качалке Старик в ожидании Джонни, который зажжет ему лампу.

Джонни пользовался его расположением, и это смущало и беспокоило мальчика — кому приятно, чтобы привидение гладило тебя по головке и спрашивало, что ты выучил сегодня в школе. Он отвечал как умел вежливо, потому что был хорошо воспитанным ребенком, да от внука старого Джеми и нельзя было ожидать иного, но случалось, что терял вопреки всему власть над собой и норовил вильнуть в сторону. С годами он начал смутно понимать, что эти робкие попытки одинокого старика с блестящими злыми глазами приласкать внука были достойны сострадания, и ему становилось стыдно за себя.

В детстве Джонни не очень-то интересовался дедом Уиллингдоном, не задумывался он и над причиной одиночества и озлобленности Старика и чувства неприязни и даже страха, которые сам испытывал к нему. И все же Старик навсегда вошел к нему в душу и запомнился с яркостью, которой никогда не достигали приятные воспоминания о старом Джеми. Только гораздо позже, когда он вырос и обзавелся собственными детьми и стал вдруг ощущать иногда присутствие Старика в своей крови, начал он задумываться и сквозь призму самого себя понимать его немного. Через двадцать лет после смерти Старик возродился вдруг с необычайной яркостью в памяти и даже в крови Джонни. Возможно, что Старик предпочитал Джонни всем другим своим внукам, потому что уже в те вечера, когда Джонни карабкался по темным ступенькам черного хода, чтобы зажечь ему лампу, тот сознавал, что только в Джонни он еще какое-то время поживет.

Горячая кровь Йорга и Эльвиры Ван Эссен смешалась в нем с холодной чувственностью Томаса Уиллингдона, иммигранта из Новой Англии; возможно, что от такого соединения кровь в его венах просто свернулась. Он был сыном пылкой Марианны, подавлявшей его своей любовью, восстанавливавшей его против отца, изливавшей на него всю без остатка нежность, потому что больше изливать ее было не на кого. Это она держала его душу в подчинении на протяжении всего детства и отрочества, не стесняясь средствами, потому что она была из породы тех беспринципных женщин девятнадцатого столетия, которые, будучи лишенными права голоса, права на развод, а иногда даже права частной собственности, сами изыскивали средства, при помощи которых добивались в жизни всего, чего хотели. Как и все они, Марианна могла в случае необходимости грохнуться в обморок или закатить великолепную истерику. Она не гнушалась мелкими интригами, вплоть до натравливания мужа и детей друг на друга. Она была способна создать грозовую атмосферу, изматывающую нервы окружающих до предела и надолго наполнявшую дом тоской, а сама спокойно стоять в центре вызванной ею бури — святая великомученица. И надо же было судьбе послать ей мужа, который мог хладнокровно и безмятежно пройти сквозь хаос рыданий, криков, обмороков и истерик и, спокойно отряхнувшись, заявить: «У миссис Уиллингдон опять был припадок», или «Зайди, взгляни, не надо ли что-нибудь твоей матери, а то у нее что-то опять нервы расшалились». Ураган разбивался о кремневую стену, и постепенно, обозленная и сбитая с толку, она отчаялась забрать власть над мужем и обратилась к сыну.

Когда она повела наступление, он был покладистым, скорее робким мальчиком, но она сумела добиться того, что он превратился в кремень такой же несокрушимый, как его отец. Ему было шестьдесят пять лет, когда она умерла, но он так никогда и не простил ее за ущерб, который она нанесла ему. Известие о том, что она находится при смерти, застало его в Сан-Франциско, и он мог бы успеть вернуться домой, однако холодно написал в ответ, что путешествие потребует слишком много времени, да и вообще он может не застать ее в живых.

А в детстве он любил ее горячей, всепоглощающей любовью; казалось, он только и дышал ею. В его глазах она была самая красивая женщина на свете и самая милая. Он знал не хуже ее, что она страдалица, и ненавидел отца, жившего под одной с ним крышей, холодного и невозмутимого, глухого к вихрям чувств, постоянно бушевавших вокруг него. Марианна была женщина первобытных страстей, по всей вероятности, инстинкт ей подсказывал, что надо во что бы то ни стало сохранить сына, привязать его к себе и не отпускать до самой смерти. «Мой мальчик», — называла она его с нежностью и со слезами на глазах, а сама исподтишка внушала ему, что все другие женщины достойны презрения, что девушки по натуре своей дрянны и что у всех у них одно на уме. Основываясь на методистском вероучении и своих обманутых страстях, она сумела внушить ему, что все, что относится к любви и к отношениям между мужчиной и женщиной, мерзко. Есть только один чистый и непорочный путь в жизни. Сын был всецело под ее влиянием и потому в семнадцать лет поступил в методистскую духовную семинарию, чтобы стать проповедником.

Он был хорош собой и очень похож на своего отца в молодости — красавца с головой греческого бога. С фотографии, снятой в день, когда он уезжал поступать в семинарию, смотрит мальчик, которого еще не коснулась житейская грязь, — хрупкий, впечатлительный семнадцатилетний мальчик, на чьем лице лежит отпечаток неземной чистоты и аскетизма. Мать и сын расставались впервые; они ежедневно писали друг другу длинные взволнованные письма: его письма были проникнуты наивными религиозными настроениями, ее изобиловали чувствительными, тонко продуманными фразами. Она заклинала его «никогда не забывать единственного в мире человека, который готов пожертвовать ради него жизнью», и помнить, что «все, что у нее, затравленной и гонимой, осталось в жизни, — это он». В течение первого страшного года разлуки она по меньшей мере раз пять уезжала из дому, никому ничего не сказав, и заявлялась к нему в совершенной истерике, не в силах совладать со своими чувствами.

На второй год он немного попривык, но по-прежнему находился в полном подчинении у Марианны. Это видно из писем, которые нашел Джонни долгое время спустя после смерти Старика. В них отражались его сомнения, его робость, тоска по дому и — о ужас! — проскальзывала тень сомнения относительно существования самого бога. Однако Марианна, властная, любящая, решительная, снова обрушивалась на него, и на какое-то время сомнения отступали — скорее под ее неистовым напором, чем в результате укрепления в вере.

А на третий год у него объявился друг. Этот мальчик, как и сам он, приехал с фермы, чтобы, выучившись, стать проповедником, и постепенно Томас начал познавать прелесть неведомой до той поры дружбы, радость иметь приятеля, с которым можно поделиться самым сокровенным, который понимает твои тревоги и сомнения, даже страх перед жизнью. Он никогда прежде не имел друга и в эту дружбу вложил чувства, в которых стал все больше и больше отказывать деспотичной Марианне, потому что, усомнившись в боге, он засомневался и в ней. По мере того как он привыкал к разлуке, в его душе начали зарождаться сомнения относительно ее непогрешимости, ее святости, даже насчет того, что она невинная страдалица. Он жил теперь вдали от дома. Возможно, он увидел, что у других матери не такие, как у него. Теперь, когда он вкусил свободы, мир начал распахиваться перед ним. Имя его приятеля было Чонси Нокс; в скором времени они поселились вдвоем, сняв комнату у профессора богословия Роскоу Бейтса.

Вот тут-то Марианна насторожилась. Быть может, по тону его писем она почувствовала, что он ускользает от нее. Быть может, интуиция, которой она руководствовалась в жизни, подсказала ей, что от слов его веет холодом, что, равнодушно составленные вместе, они непостижимым образом превращаются в казенные фразы. Она снова нагрянула в семинарию и приложила все усилия к тому, чтобы разрушить дружбу, вставшую между ней и ее сыном. И на какое-то время ей это удалось. Только Томасу, ее сыну, уже приоткрылись другие горизонты, к тому же от отца он унаследовал в какой-то мере способность действовать исподтишка, а от матери ее безграничное своеволие — во всяком случае, он преспокойно вернулся к своему другу. Вернулся тайком.

Прошел год. Близился день окончания Томасом семинарии. Марианна снова приехала к сыну, и тут его обман был обнаружен. Разразилась просто небывалая гроза. Слезы лились потоком, обвинения и упреки сыпались градом, и не только на голову сына, но и на голову друга. Никто так никогда и не узнал точно, что она им наговорила, но спустя три дня Чонси Нокса нашли утонувшим в речушке, протекавшей неподалеку от семинарии. Томас закончил семинарию, но так и не произнес ни одной проповеди, и Марианна потеряла его навеки.

Он скрылся, и больше двух лет от него не было ни слуху ни духу, а затем в один прекрасный день преспокойно вернулся и занялся изучением права в конторе приятеля своего отца. Уиллингдон знал о возвращении сына, до Марианны же это известие дошло только через неделю. Она написала ему и приехала к нему в контору, но он отказался вернуться в семью; когда же она пригрозила ему бурной сценой, он преспокойно вышел из комнаты, совсем как отец. Марианна уехала домой и слегла. В постели она пролежала до тех пор, пока ее сестра — миниатюрная, решительная, деловая Сапфира — не приехала, оставив свою ферму, все дела и четырнадцать детей, и силком не выдворила ее.

Через год после возвращения в Город молодой Томас женился на Элин Уинчел, дочери переселившегося в Штаты англичанина — владельца аптекарского магазина на центральной площади. Марианна присутствовала на свадьбе; при заключительных словах обряда она впала в глубокий обморок, так что ее отнесли в запасную комнату и там долго обмахивали веерами и поили сердечным снадобьем. Однако ни муж, ни сын так и не подошли к ней, и в конце концов она пришла в себя и с аппетитом поужинала.

Молодая была хороша собой — темноглазая и темноволосая, она обладала сильным характером и философским взглядом на жизнь — оба эти качества весьма пригодились ей в последующие годы. Ее отец, аптекарь, тихий, спокойный человек, любивший заниматься опытами и более склонный к науке, чем к торговле, воспитал ее в простоте и скромности. По-видимому, она была сильно влюблена в своего замкнутого, неуравновешенного молодого мужа, и ее любовь выдержала все испытания долгого супружества. Выдержала небрежение, долгие отлучки и холодность. У нее было любящее сердце.

Испытания ее начались уже через год после свадьбы, когда он внезапно бросил занятия юриспруденцией, оставил ее и укатил куда-то на Запад. Время от времени она получала от него письма, но ответить на них не могла, так как он никогда не давал обратного адреса. Письма приходили из Калифорнии, из Нью-Мексико, из Невады, но ни одного слова о том, когда он думает вернуться домой, в них не было. Она снова поселилась с отцом в его большом кирпичном доме, весь нижний этаж которого занимала аптека, и заботы о ней пришлось взять на себя ее отцу и Томасу Уиллингдону-старшему. Через восемь месяцев после исчезновения мужа родился сын. Ему исполнилось пять лет, когда его отец, нежданно вернувшись, узнал о его существовании.

У него была привычка возвращаться и исчезать таким вот образом. При жизни Элин это произошло по меньшей мере раз шесть. Обычно в таких случаях она находила записку, из которой узнавала, что ее муж уехал, и затем в один прекрасный день, года четыре спустя, услышав звонок позднего посетителя, спускалась в аптеку, думая, что это кто-то пришел за лекарством, и обнаруживала за дверью собственного мужа. Он входил, ужинал и ложился в ее постель, не делая никаких попыток объяснить свое отсутствие, будто и не уезжал никуда. Вопроса о разводе просто не возникало; думаю, она не рассталась бы с ним, даже если бы жила в дни, когда развод стал повседневным делом. Она никогда не расспрашивала о его странствиях, и он редко говорил о них, так что она, собственно, и не знала, где муж пропадал и что делал. По всей видимости, отца Элин это смущало так же мало. Его мысли постоянно витали где-то далеко, и он вряд ли вообще замечал отсутствие или присутствие зятя.

После первой отлучки он прожил дома почти год, а потом в самый канун гражданской войны снова исчез, оставив записку на обеденном столе. На этот раз он отправился в Монтану, где дрался с индейцами и искал медь, кочуя из поселения в поселение и проводя по нескольку недель кряду в неприступных горах в полном одиночестве. Был у него мул, кирка да лопата и тюк, набитый главным образом книгами. Ему так и не удалось напасть на богатые залежи, хотя он сделал несколько заявок, довольно-таки расплывчатых, документы на которые впоследствии утерял. Но мне кажется, что искал он вовсе не золото и не медь. На беду его семьи, кажется, не было еще человека, который стремился бы к богатству меньше, чем он. Поиски золота и меди были лишь предлогом побыть в одиночестве, без которого он просто не мог существовать.

Отец Джонни родился во время его второй отлучки. Гражданская война успела кончиться, и отцу Джонни исполнилось четыре года, когда снова вернулся странник, снял шляпу и сел ужинать, обнаружив, что у него уже два сына, а не один.

Сыновья почти не знали его, за время их детства и юности он провел дома в общей сложности не больше трех лет, но и тогда держался отчужденно и очень мало интересовался ими. По всей вероятности, в молодости и в зрелые годы было в нем что-то известное и понятное лишь его жене — может, какая-то отзывчивость, неожиданные вспышки нежности, о которых никто и не догадывался. Во всяком случае, она всегда была за него горой и после смерти своего отца сохранила аптекарский магазин как средство существования для себя и для своих двух сыновей. Однако дело прогорело, и аптеку пришлось ликвидировать. А когда и вырученные за нее деньги были прожиты, восемнадцатилетнему отцу Джонни пришлось поступить в банк. Старый Томас Уиллингдон поддерживал их, от старшего же сына поддержки не было — как только ему стукнуло девятнадцать лет, он тоже отправился странствовать по свету.

Элин, бабушка Джонни по отцу, умерла еще до его рождения. Как-то раз, почувствовав сильную боль в желудке, она отказалась вызвать доктора и приняла сильное слабительное. Оказалось, что это был приступ аппендицита, и принятое слабительное убило ее — бодрую, полную сил шестидесятилетнюю женщину. По фотографиям у нее доброе лицо с тонкими чертами — лицо человека, который не станет сваливать на других свои обязанности. После свадьбы родители Джонни поселились вместе с ней, потому что жить на два дома не хватало денег, и невестка со свекровью жили душа в душу до самой смерти Элин. А мать Джонни была женщиной с характером. И все же свою свекровь она обожала.

Всю жизнь Старик был несчастлив, кроме тех коротких промежутков, когда жил в полном уединении. Очевидно, он просто был не способен ни давать людям тепло, ни принимать его от других. В какой-то момент он был очень сильно обижен, и страх новой обиды преследовал его до самой смерти, вот почему он все больше и больше замыкался в себе. По природе очень эмоциональный, он был достаточно силен внутренне, чтобы контролировать свои эмоции, и чужая несдержанность вызывала у него отвращение. Бурные сцены, скандалы и обмороки Марианны оставили след на всех ее детях, и воспоминание о том, казалось, навеки заморозило ее сына, сделав для него невозможным проявление каких бы то ни было чувств. Обе ее дочери умерли старыми девами, слишком запуганные, чтобы выходить замуж. Но с сыном Томасом дело обстояло сложнее. Под ледяной поверхностью в его жилах текла ее же горячая кровь, к которой примешивалась струя холодной чувственности старого Томаса Уиллингдона.

Ему не выпало счастья быть человеком действия, он никогда не обладал удивительной звериной энергией, которая толкала старого Джеми что-то созидать, чего-то добиваться, производить на свет детей и общаться с себе подобными, после чего у него уже не оставалось ни минуты, чтобы заниматься мрачным самоанализом. Если Томас Уиллингдон и испытывал когда-нибудь радости и печали, это не выставлялось на всеобщее обозрение, а происходило в глубине его души, и оберегал он свои чувства так тщательно и надменно, что понять, когда он доволен и когда печален, было совершенно невозможно. Он сделал все, что было в его силах, чтобы полностью отстраниться — физически и духовно — от участия в драме жизни.

Мать Джонни, решительно во всех отношениях похожая на своего отца, старого Джеми, презирала свекра, и он платил ей тем же. Немало лет прожили они под одной крышей, питая друг к другу ненависть, в своей неотвратимости почти что классическую. По ее мнению, самым страшным его пороком была лень. Она, человек исключительно деятельный и трезвый, не могла представить себе оцепенение измученной, терзаемой противоречиями души; не могла она простить свекру и отчужденности и скрытности, которые мешали ему заняться созидательным трудом. Она не понимала, что его пороком была вовсе не лень, а парализующий всякую деятельность скептицизм, что он не сам избрал для себя долю стороннего наблюдателя, а что эта доля была навязана ему против его воли, при трагических обстоятельствах.

Насколько знал Джонни, у Старика за всю жизнь был в Городе один-единственный близкий друг — его ровесник, самый выдающийся человек в Округе, возможно даже, во всем штате. Это был тот самый генерал Вандервельде, голландец по происхождению, который сражался в американо-мексиканской и гражданской войнах, — высокий бравый старик с военной выправкой, слишком хорошо воспитанный, однако, чтобы стать грубым солдафоном, как это нередко случается с кадровыми военными. Голубые глаза его смотрели весело, и борода была ослепительно, невиданно белой. Цвет лица поражал своей свежестью. В памяти Джонни он сохранился, как самый чистенький и самый веселый из всех стариков, которых он когда-либо знал. Как и Полковник, он принадлежал скорее восемнадцатому столетию, чем девятнадцатому. Его восприятие мира, вкус к удовольствиям жизни, его осанка и умение держаться в любом обществе, его юмор и обаяние, его терпимость и на редкость аристократичная внешность — все это шло вразрез с хмурой респектабельностью и скверным вкусом его общества и его времени. В Город и в Округ он вносил аристократизм, по тому времени и в тех местах невиданный.

Все те годы, которые Старик прожил у родителей Джонни, старый генерал навещал его три раза в неделю, с трудом подымаясь по темным ступенькам черного хода в комнатку над кухней. Он шел с палкой, прямой и важный, белая борода лежала поверх безукоризненно чистой манишки. Его осанка не имела ничего общего с развинченностью Старика. Он передвигался с достоинством, с уверенным видом человека, выполнившего свой долг и завоевавшего уважение окружающих и всей нации, человека, который точно знает, во что верит, и который чувствует твердую почву под ногами. Никогда его не тревожили ни сомнения, ни скептические мысли, в общем, не был он обременен угрюмым и сентиментальным готским характером вроде своего друга Старика.

Это была странная дружба, в основе которой лежала, по-видимому, любовь к книгам и бесконечным философским рассуждениям. Запершись в комнатке над кухней, они часами просиживали там, разговаривая, куря и поедая яблоки. Генерал тоже дожил до глубокой старости и умер через несколько недель после Старика. Хотелось бы верить в рай хотя бы ради того, чтобы думать, что они сидят там сейчас, покуривая и философствуя. Надо думать, генерал понимал одинокого, жившего в окружении книг Старика, чуждого всему Городу, чужого даже в собственной семье.

С годами и Джонни стал немного понимать его, потому что бывали минуты — нежеланные и даже страшащие, — когда он испытывал усталость от окружающего мира, жажду одиночества, готовность скрыться в пустыне, стать анахоретом. И еще находило на него порой отвратительное настроение, когда он оказывался во власти подозрительности, сомнений, ненавистного цинизма и злости, огорчений и разочарованности. Такое настроение было как тяжелая болезнь, и, сознавая, что оно вот-вот завладеет им, Джонни напрягал все силы, лишь бы не поддаться, потому что слишком хорошо помнил и Старика, и своего деда Джеми и на их опыте знал, что человек действия всегда счастливее.

Старик был озлобленным, мрачным человеком, и в то же время чувствовалось, что ему понятны некоторые вещи, недоступные пониманию других людей. Может, из-за этого так неприятно ощущалось его присутствие любой компанией. Встретив взгляд его блестящих глаз, вы начинали понимать, что никакая маскировка, никакое притворство не помогут, потому что они пронизывают вас насквозь и видят таким, какой вы есть, со всеми пороками и грешками, жалкой ложью и гаденькими мыслями. Взгляд Старика трудно было вынести, и это заставляло людей ненавидеть его. Ему от природы было дано понимать больше, чем нужно, а перенесенные страдания отточили эту способность, и в конце концов он стал распознавать в людях то, на что сами они предпочитали закрывать глаза.

Вскоре после того, как Старик поселился в сером доме, соутробной сестре его матери Сапфире исполнилось сто лет, и на торжество были приглашены все потомки Йорга и Эльвиры: это был первый сбор клана после того, как Эльвира, тогда уже старуха, собрала в большом ван-эссеновском доме всех своих сыновей, дочерей и внуков. Она умерла уже лет пятьдесят тому назад, и сейчас старшей в роду была Сапфира. Столетняя старуха сама писала пригласительные письма главам бесчисленных ветвей семейства. Одно такое письмо, написанное дрожащим, корявым почерком, пришло Старику, которому самому было за восемьдесят, с приглашением приехать с сыновьями и внуками в июне на ферму «Спринг Хилл» в округе Освего на торжественный юбилей.

Но Томас Уиллингдон уже отпутешествовался. Его скитаниям пришел конец, он приехал домой умирать, и его было не выманить из надежных стен собственной комнатки над кухней. Семья находилась в тисках финансового кризиса, так что нечего было и думать всем пускаться в длинное путешествие в южную часть штата. Поэтому на семейном совете было решено, что поедут на торжество Джонни и его отец, представляя четвертое и пятое поколения рода, основателями которого были переселившиеся в новый край Йорг и Эльвира.

Для Джонни это было первое длинное путешествие на поезде, и от волнения, жары и духоты его тошнило всю дорогу. По прибытии в Уильямсбург они узнали, что все гостиницы и пансионы в городке уже заполнены потомками Йорга и Эльвиры, так что в конце концов им пришлось просить пристанища у Сапфиры. Ее собственный дом был забит до отказа, и им с трудом нашлась комнатка над конюшней, которую обычно занимал один из работников. Комнатка была маленькая, с некрашеными дощатыми стенами, она насквозь пропахла лошадьми, упряжью и мылом, и, выглянув поутру в окошко, можно было наблюдать жеребят и однолеток, резвившихся в загоне. Для маленького мальчика такая комната была лучше любых дворцовых палат. Для отца Джонни, страстного лошадника, она была раем. Отец с сыном кормили жеребят сахаром, осматривали племенных кобыл и трепали по холкам двух могучих жеребцов — Юпитера и Ахиллеса. Лошади были кругом. Вы видели их, ощущали их присутствие и слышали запах этих великолепных рослых моргановских жеребцов, кобыл и жеребят.

Сапфира по-прежнему жила на ферме, на которую приехала прямо из-под венца свыше восьмидесяти лет тому назад. Чтобы попасть на ферму, нужно было свернуть с шоссе, идущего от Уильямсбурга, и проехать под аркой, на которой было выведено золотыми буквами: «Скотоводческая ферма Спринг-Хилл». Сразу за аркой начиналась кленовая аллея, к которой с обеих сторон примыкали пастбища; пасшиеся там кобылы и жеребята всех возрастов и размеров, услышав, что кто-то едет мимо, поднимали головы, а затем начинали кругами носиться по полю.

Дом был похож на дом Полковника — большой, белый, со множеством флигелей и пристроек, стоял он на пологом холме. У подножия холма бил мощный холодный ключ, орошающий пастбища. Вначале вода подавалась наверх в дом при помощи старинного поршня, но Сапфира была сторонницей прогресса, интересовалась последними достижениями техники и уже давно установила вместо этого поршня машину, работавшую на керосине. Поместье не выглядело живописно, для этого оно было слишком зажиточным и современным. Все ограды были деревянные, а огромные коровники и конюшни покрашены в общепринятый вишневый цвет. По углам коровника поднимались силосные башни — первые во всем штате.

Сапфира была богата. С тех самых пор, как она бежала рядом с фургоном по дороге из Мэриленда, собирая в мешочек сизые перышки сойки и блестящие камушки, она неустанно накапливала богатство. Это она со своим проницательным умом и энергией, проявившимися еще в юности, создала при посредстве украшенного бакенбардами, несколько ограниченного супруга скотоводческую ферму, провела целый ряд удачных биржевых спекуляций и сумела правильно разместить капитал. А когда в шестьдесят семь лет ее супруг скончался от воспаления легких, она взяла все дела в свои руки. Очень скоро после его смерти выяснилось, что ценность он собой представлял разве как производитель. Всем стало очевидно, что это ее ум ворочал делами и изыскивал пути к дальнейшему обогащению, потому что она не только сберегла состояние, нажитое при живом муже, но и сильно приумножила его. Уже почти сорок лет она вдовствовала и становилась с каждым годом все богаче и богаче.

В день юбилея на лужайке под деревьями были поставлены четыре невероятно длинных стола, вокруг которых расселись потомки Йорга и Эльвиры Ван Эссен. Всех их было за полторы тысячи, но несколько сот приехать не смогло. Кое-кто жил в Калифорнии, кое-кто в Вашингтоне и Орегоне, некоторые находились в Европе, а один правнук, имевший пятерых детей, служил консулом в Сингапуре. Присутствовали Патерсоны и Биттеруорты, Уиллингдоны и Ван Эссены, Джонсы и Макдональды — в большинстве своем скромные, рассудительные люди самых разнообразных профессий, начиная с кузнеца и кончая старшим сыном Сапфиры Эбеном — в прошлом конгрессменом, и ее внуком — сенатором штата. Всего прямых потомков у нее было сто восемьдесят шесть человек, и только несколько человек из них не смогли приехать. Йорг и Эльвира — патриарх и матриарх — потрудились на славу. У них осталось в этом новом краю достаточно потомков, чтобы населить целый городок.

Для пиршества были зажарены на вертеле три быка и пять барашков, не говоря уже о бесчисленном множестве кур, изжаренных в кипящем масле, кукурузе и картофеле в мундире, испеченном в золе, для чего потребовался костер, поглотивший целиком несколько больших деревьев. Пили сидр, пиво и холодную родниковую воду, ели всевозможные пироги. Подавали на столы дочери Сапфиры, ее внучки и правнучки. Была среди них даже одна праправнучка, девочка лет одиннадцати, для которой было приготовлено место рядом со старой Сапфирой во главе центрального стола.

Под деревьями и вокруг костров собрались дядья и тетки, двоюродные братья и сестры, племянники и племянницы, дети, внуки и правнуки, до той поры в глаза друг друга не видевшие. Иные и не подозревали о существовании многих своих родственников. Они сидели и сплетничали, болтали, рассказывали о себе, сговаривались относительно будущих встреч, которые вряд ли когда-нибудь состоятся. Только один человек знал всех присутствующих или хотя бы знал об их существовании. Это был Эбен, старший сын Сапфиры, конгрессмен, которому самому уже стукнуло восемьдесят два года. История рода была его коньком. У него был огромный журнал, куда он в строгом порядке заносил имена всех представителей рода.

Наконец, когда все было готово, быки и барашки зажарены до идеальной готовности, из дому в сопровождении своего сына Эбена появилась старая Сапфира.

Это была крошечная старушка, немногим больше воробья. На ней было лиловое платье (она терпеть не могла черный цвет) и шляпка, расшитая бисером и украшенная страусовыми перьями. Лишь только она спустилась с крыльца и ступила на газон, молчание, подобно тени от облака, опустилось на широкую лужайку, и головы всех потомков Йорга и Эльвиры Ван Эссен повернулись к ней.

На Джонни напал страх, почти паника при виде такой глубокой старости, и он осторожно схватился за руку отца. «Она очень подвижна для столетней!» — сказал кто-то рядом, а кто-то другой прибавил: «Не будь ее, не было бы здесь и нас — ста восьмидесяти двух человек». Послышался нервный смешок, и вдруг в дальнем углу лужайки кто-то крикнул «ура», которое покатилось от группы к группе, подхваченное всеми. Сапфира обернулась с удивленным видом и встала, опершись на палку и поглядывая по сторонам. Постепенно до ее сознания дошло, в чем дело, и древнее лицо смягчилось. Она улыбнулась, подняла кверху свою палку с дружелюбным видом человека, знающего себе цену и привыкшего, чтобы его слушались, и потрясла ею в знак приветствия всем потомкам Эльвиры и Йорга. Кто-то затянул «Доброе старое время», и после того, как песня была спета, гости двинулись к столам.

Но потомков собралось больше, чем рассчитал достопочтенный Эбен, и кое-кому из дальних родственников пришлось пообедать прямо на траве под деревом, потому что мест всем не хватило.

Пир продолжался почти до сумерек, после чего Сапфира удалилась в гостиную, куда к ней стали приглашать по очереди избранных членов семьи. Она спросила, тут ли ее племянник Томас Уиллингдон, и, узнав, что Старик не приехал, послала за Джонни и его отцом. Войдя в гостиную, они застали ее сидящей в большом кресле, похожей на старенькую птицу в гнезде; она курила трубку — сын Эбен больше не разрешал ей курить сигары, за последнее время она стала рассеянной и оставляла дымящиеся окурки где попало.

Было в Старухе что-то суровое, испугавшее Джонни и заставившее его смущенно замедлить шаги. Когда они пересекли комнату, сын Эбен, сидевший рядом с ней, закричал ей в ухо: «Это сын и внук Томаса!» — и в старых темных глазах затеплилось понимание. С минуту она внимательно с ног до головы, как маленьких, осматривала стоявших перед ней отца и сына и затем спросила резким голосом: «А где твой отец?» — на что отец Джонни ответил, что Старик чувствует себя не очень хорошо и потому не смог приехать. Он сказал неправду, и старая Сапфира прекрасно это поняла.

— Впрочем, я никогда и не думала, что он приедет. Станет он себя для других беспокоить. Всегда был с заскоком, — заметила она.

Потом она взяла Джонни за руку и сказала:

— Ты таких старых никогда еще не видел, да, мальчик?

Но когда Джонни хотел ей ответить, он не смог произнести ни слова, и Старуха спросила нетерпеливо:

— Что с тобой? Язык, что ли, проглотил?

— Нет.

— Ну вот и хорошо! — и, повернувшись к отцу Джонни, спросила: — Ты помнишь моего отца Йорга?

Джеймс Уиллингдон ответил, что старый Йорг умер задолго до его рождения.

— И то правда! — сказала она. — Я и забыла, что ты из совсем зеленых. — И, отпуская их, прибавила: — Скажи Томасу, что ему все-таки следовало приехать. Ага, теперь я разобралась. Ты внук моей сестры Марианны. Вот уж дура была, прости господи.

Это был единственный раз, когда Джонни видел Сапфиру — ту самую девочку, которая бежала когда-то рядом с фургоном, следовавшим по горным перевалам от самого Мэриленда. Она родила четырнадцать детей, крепких, здоровых, доживших до глубокой старости. Она играла на рояле, и пела, и курила сигары. Она сколотила огромное состояние и до конца жизни отказывалась покинуть ферму, куда пришла совсем еще девочкой. За всю жизнь она ни разу не весила больше ста фунтов. Она прожила еще четыре года и до конца обращалась со своим сыном Эбеном, которому было восемьдесят шесть лет к моменту ее смерти, как с маленьким.

Помимо Старика, в городе жили еще две внучки Йорга и Эльвиры Ван Эссен, которые не присутствовали на клановом сборе у Сапфиры. Обе были старые девы. Собственно говоря, они были не просто старые, а древние — обе уже давным-давно достигли возраста, когда и девственность и пол перестали с ними ассоциироваться. Джонни казалось, что они живут вечно. Он знал, что с какого-то бока они приходятся им родней, но никто в семье не называл их кузина Зинобия или кузина Сюзан. Их всегда называли Зинобия Ван Эссен и Сюзан Уилкс — как будто родственники намеренно отгораживались от них.

Зинобия Ван Эссен — дочь Джекоба Ван Эссена и внучка вождя племени вайандотов — жила за Городом, по соседству с прочными серыми стенами центральной тюрьмы штата. Дом ее стоял в занимавшем акра два и совсем заросшем одичалыми цветами саду. Жимолость, глициния и вьющиеся розы заплели весь коттедж, похоронив замысловатые консоли. В одном углу сада находился крошечный овражек, затененный громадными ивами, на дне которого пробегал глубокий холодный родник. Поместье было обнесено нарядной деревянной оградой, которой тоже почти не было видно из-под жимолости и эпомеи, а недалеко от дома стояла застекленная беседка, где Зинобия сиживала иногда в жаркие дни. Куры, индюшки и утки толклись у крыльца; в миниатюрном пруду, пониже родника, плавали какие-то невиданные утки и гуси с ярким оперением и причудливыми хохолками, целые семейства кошек спали на солнышке у крыльца. В качестве охраны Зинобия Ван Эссен держала старую белую лошадь. Лошадь эта, по кличке Робин, никогда не знала седла или упряжи и прожила жизнь припеваючи, заменяя Зинобии сторожевого пса. При первом же скрипе калитки она неслась туда во весь опор, прижав уши и оскалив зубы, готовая разить врага. При оклике Зинобии настроение ее мгновенно менялось, она превращалась в миролюбивую старую клячу и трусила прочь щипать травку и цветы. Но Зинобия редко окликала свою клячу — чем старее она становилась, тем больше любила одиночество.

Сад Зинобии Ван Эссен был островком, затерявшимся среди тысячи с лишним акров приострожной фермы, на которой работали арестанты. Задолго до рождения Джонни власти штата постановили конфисковать клочок земли, принадлежавший Зинобии, и приказали ей переехать из своего коттеджа, но не на таковскую напали. Зинобия стояла на своих правах гражданки и владелицы частного имущества и в течение нескольких месяцев не выходила никуда из дома из страха, что, вернувшись, найдет его снесенным. Она затевала тяжбу за тяжбой, которые тянулись годами, и в конце концов власти штата, которым надоело это состязание, отступились и разрешили ей оставаться доживать свой век посреди тюремной фермы в окружении арестантов. У нее создалась репутация самой упорной женщины в Округе, и ничто не доставляло ей такого удовольствия, как нескончаемые судоговорения.

Сюзан Уилкс, еще одна внучка Йорга и Эльвиры, была приблизительно ее ровесницей. Она играла важную роль в конгрегационалистской общине и всю жизнь вынашивала проекты всякого рода жизненных усовершенствований. Особенно же ее прельщала, по-видимому, мысль как-то облагородить род человеческий. Она была одним из руководящих членов «Общества борьбы с пьянством», «Союза женщин за христианскую добродетель», «Общества борьбы с курением» и еще нескольких подобных организаций.

Сюзан Уилкс жила в постоянном страхе перед грязью и микробами, и то, что ближние грубы и неопрятны, служило для нее источником постоянных огорчений. Надо думать, что ее отвращение к пьянству основывалось не на нравственных критериях, а на страхе, что кого-нибудь из закутивших горожан может вывернуть возле ее дома, что иногда и случалось; и куренье она осуждала отнюдь не из-за его пагубного влияния на организм, а из-за сигарных окурков, которые разбрасывали повсюду всякие мужланы. На большом вязе у своей входной двери она приколотила таблицу с каллиграфически выведенной надписью: «Просьба не плевать и не бросать сигарных окурков у меня под дверью», в результате чего многие горожане, вовсе плевать не собиравшиеся, обязательно делали это, проходя мимо ее дома, а другие бережно хранили целый день окурки с тем, чтобы швырнуть их под вечер ей на тротуар. Страх микробов гнал ее дважды в год в обход всех классных комнат Города (ей это разрешалось, так как, во-первых, она была богата, а во-вторых, ее побаивались самые толстокожие политические деятели), поучать детей, чтобы они не трогали лицо руками, а то, не дай бог, еще занесут внутрь микробы.

Она любила выражаться замысловато; на табличке, которую она вывесила у своей калитки, вместо обычного «Посторонним вход воспрещен», значилось: «Это не проезжий двор». Был у нее брат много младше ее, которого она оберегала от заразы не хуже, чем своих канареек, все же в какой-то момент она, по-видимому, недоглядела, и он дотронулся рукой до лица — как бы то ни было, он занес внутрь какой-то микроб, после чего долго болел и в конце концов умер. Он был членом церковного совета, и в день его смерти прихожане звонили Сюзан, справляясь о его здоровье. Она всегда сама отвечала на все телефонные звонки. Уже не оставалось никакой надежды, но, вместо того чтобы просто сказать, что брат умирает, она отвечала: «Мистер Уилкс стоит у врат».

10. НЕМНОГО О ПОЛИТИКЕ

В одном из самых ранних воспоминаний у Джонни, так же как у Дофина, фигурировали толпы и факелы.

Стояла ясная, холодная ноябрьская ночь, он уже давно спал, когда вдруг его бессвязный сон был оборван громким лаем собак, криками и звуками духового оркестра. На улице горел костер и десятки факелов, и их пламя ярко освещало детскую. Ему было лет девять, он был слишком большой, чтобы плакать, и поэтому укрылся одеялом с головой и лежал спрятавшись, утешая младшего братишку, пока не отворилась дверь и в комнату не вошла мать. Она велела Джонни надеть теплый халатик, завернула братишку в одеяло и взяла их в соседнюю комнату посмотреть в окно.

Внизу вся улица и весь двор были заполнены людьми и собаками. Пылал огромный костер. Собранный на скорую руку оркестр фальшиво и не в такт играл: «Да здравствует наш вождь!» Люди кричали, собаки лаяли и грызлись между собой. Картина, хоть и мирная, выглядела довольно-таки страшно. Собравшиеся всего-навсего решили поздравить Джеймса Уиллингдона с избранием его окружным казначеем. Это был один из тех редких случаев, когда победу на выборах одержали демократы, и избирателям захотелось, чтобы он выставил им бочку пива — праздновать так праздновать!

Ничто в Городе, в Округе и в штате не вызывало такого живого интереса, как политические дела. Где-то убивали королей, разыгрывались войны, шли ко дну корабли и целые города, например Сан-Франциско, за одну ночь превращались в руины, но ни одно из подобных событий не могло по-настоящему затронуть этот богатый уголок Среднего Запада. Поговорят о них день-другой и тут же забудут. Европа, Китай и страны Южной Америки — все это было одинаково далеко. И только политика, своя политика, неизменно волновала и делала жизнь поистине интересной. В канун выборов семьи оказывались разбитыми на два лагеря, братья переставали разговаривать друг с другом. На школьном дворе всегдашние враги становились на несколько недель друзьями, если их родители принадлежали к одной партии, и друзья становились врагами, если их отцы оказывались членами враждующих партий. Каждый украшал свою курточку рядами целлулоидных бляшек с изображениями кандидатов партии, начиная с президента и кончая окружным шерифом. Бывали кулачные бои и подбитые глаза, и в ночь выборов детям разрешалось не ложиться до полуночи — времени, когда начинали поступать первые отчеты с мест. В этом штате Среднего Запада люди дышали политикой. С детских лет каждому было известно все о партийных боссах, о непогрешимости одной партии и о нечестивости другой — ведь партий-то было всего две. Кучка немецких социалистов, живших «не по ту сторону» железнодорожных путей, устраивала иногда митинги, а в Слободке и в синдикатских домах имелась, наверное, горстка анархистов и синдикалистов, но эти в счет не шли. Их кандидаты даже не баллотировались. Да и американскими-то гражданами они были далеко не все. Какое они могли иметь значение? Или ты был демократом, или республиканцем. Когда Джонни был маленьким, партии эти имели приблизительно равное число приверженцев, и нельзя было заранее предугадать, какая сторона одержит верх. Естественно, что при таком положении к власти приходили то слабые президенты вроде Мак-Кинли и Гардинга, то диктаторы типа Ганны и не слишком достойные боссы вроде Кокса и Гарри Догерти. Естественно также, что с политической линией Округа в любом случае приходилось весьма считаться и правительству в Вашингтоне, и национальным съездам. Политикой горел каждый школьник. К моменту получения права голоса он уже знал все правила игры.

Хотя отец Джонни два-три раза проходил на разные выборные должности и имел верных сторонников, толка из него не вышло. При импозантной внешности он был добродушен и непритязателен, к тому же обаятелен и честен, и, естественно, нашлись люди, готовые поддержать его кандидатуру. Однако он имел один большой порок. Он был не способен к крючкотворству и компромиссу, то есть не обладал качествами, абсолютно необходимыми в политической жизни, великолепно организованной и зачастую руководимой нечестными боссами или бизнесменами, желавшими за свои деньги иметь привилегии. Его ни разу не упрекнули в том, что он нечестен или хотя бы недобросовестен (эти обвинения в разгар политической борьбы бросаются всем кандидатам), напротив, политики не видели в нем проку именно потому, что он был излишне честен. Иногда они говорили, словно бы в укор, что он не умеет делать деньги, а в глазах известной части американцев это худший из недостатков.

Он не возражал бы, если бы на него свалился с неба миллион-другой, но нажить такие деньги был не способен. Его основной недостаток заключался в том, что он был неприхотлив и довольно равнодушен к деньгам. Имей он миллион-другой, он вряд ли изменил бы свою жизнь, разве что завел рысаков. Всю свою жизнь Джонни слышал от разных американцев, что они не могут представить себе жизнь, в которой отсутствовала бы постоянная необходимость делать деньги. Когда он задумывался впоследствии над таким заявлением, ему начинало казаться, что оно указывает на удивительную скудость духа и воображения в мире, изобиловавшем возможностями для интересного времяпрепровождения, удовольствий и даже для служения ближнему. Его отец принадлежал к числу людей, которые и без необходим мости работать умеют создать себе полную, богатую впечатлениями жизнь. И не в силу сложности своей натуры, а скорее наоборот, в силу ее простоты — потому что любил он то, что лежит в основе всей жизни: землю, животных, своих детей. И еще доставляло ему величайшее наслаждение дружеское общение с другими людьми. Он был философом и питал глубокую романтическую любовь к природе, оставшуюся, увы, неудовлетворенной. Потому-то он и тянулся к фермерам, и хотя его единственная попытка обосноваться на земле окончилась неудачей, друзья его и политические приверженцы всегда были из числа людей, возделывавших землю.

С детства и до сорокалетнего возраста нужда заставляла Джеймса Уиллингдона выполнять работу, которая была ему не по душе. Еще мальчиком ему пришлось работать в прогорающем аптекарском магазине своего деда, а когда аптеку наконец продали, он поступил в банк, и, хотя в аптеке занимал в свое время должность кассира, а в банке дослужился до поста директора, призвания и любви ни к торговле, ни к банковскому делу у него не было, и лишь только появилась возможность заняться политической деятельностью, он ухватился за нее и уже больше к коммерции не возвращался. Хотя в жилах его не было ни капли полковничьей крови, наклонностями и характером он очень напоминал старого философа. Жизнь, однако, обошлась с ними по-разному: Полковник родился в богатой семье и имел все возможности жить в соответствии со своими вкусами и желаниями, тогда как отец Джонни родился в бедной семьи и вынужден был работать на других — содержать отца с матерью, а временами даже брата, жену и детей, родственников, которые вечно обращались к нему за помощью. От этой обузы он не мог уйти до самой старости, до тех пор, пока его собственные дети не выросли и не покинули отчий дом. В силу своей исключительной доброжелательности, доверчивости и излишней щедрости он постоянно ссужал кого-то деньгами без возврата.

Он был добрый и тихий человек, светловолосый, с ярко-синими глазами. В нем безошибочно сказалась чистая английская кровь Уиллингдонов, хранимая поколениями, прожившими жизнь в Новой Англии. Не было в нем ни шотландской ширококостности, ни дородности, отличавших почему-то большинство потомков первых поселенцев. От уголков глаз лучиками расходились морщинки, говорившие о беспечном нраве, но с годами небольшие морщины залегли и в уголках рта, а в смехе появилась горечь. По-моему, эти морщины пришли вместе с разочарованием, которому он так долго и упорно сопротивлялся. В молодости он был приветлив и доверчив, но в конце концов стал доверять лишь тем, кто прост душой и равнодушен к жизненным благам.

Подобно многим другим отцам и сыновьям, Джеймс Уиллингдон и его сын Джонни испытывали некоторую неловкость в обществе друг друга; правда, чувство это ушло после того, как, повзрослев и поумнев, Джонни начал понимать, что возникает оно чаще всего у людей, обладающих тонкой духовной организацией, которым приходится слишком много времени проводить в обществе людей бесчувственных, а то и просто грубых. Застенчивость объясняется боязнью, как бы не нарваться на обиду, не стать мишенью для насмешек и оскорблений. В душе отец его был поэтом, в том же мире, где ему приходилось вращаться, поэзия была в загоне. Наблюдая его в повседневной жизни, вы начинали понимать, что обстоятельства и трудная жизнь подавили что-то весьма существенное в его натуре. И только увидев его на лоне природы, ведущего нескончаемые разговоры с фермерами, или в те минуты, когда он, вырвавшись из Города, уходил бродить по полям, вы чувствовали, что он становится самим собой, уверенным, независимым и довольным жизнью.

Он любил часами гонять со своими собаками по снежным полям за зайцем, которого они так никогда и не настигали, или сидеть в тени развесистой ивы и ловить миног, рыбу-луну и кижуча. Английская кровь была сильна в нем. Ему бы родиться в английской деревне — там бы ему нашлось место. В этом же краю Среднего Запада он был совершенно не на месте.

Но человек он был беззлобный. Холодная ожесточенность Старика, его отца, повернувшегося ко всему миру спиной, была неведома ему. По-моему, ему даже в голову не приходило, что в меркантильном мире, окружавшем его, что-то неладно. Он полагал так: раз не соответствую, значит, сам виноват; надо подгонять себя под общество, в котором не умещаешься.

Джонни разделял его любовь к природе, и именно во время их совместных скитаний по окрестностям неловкость между отцом и сыном окончательно рассеялась. Они и не разговаривали много. Иногда отправлялись куда-нибудь, усевшись рядышком в бричке, или часами удили вместе рыбу и за все время могли обменяться всего лишь двумя-тремя словами. А к чему слова? Если ласточка чертила крылом воздух, чуть не касаясь земли, или зимородок, сверкнув золотом и синевой, проносился над самой поверхностью воды, оба видели и оба знали, что почувствовал при этом второй. Если дикие ирисы поражали яркостью красок или особенно зелены были листочки ивы, к чему указывать на это друг другу. Восторг, который отец испытывал, поймав луну-рыбу весом не больше полуфунта, оставался в душе надолго. Он никогда не был настолько богат, чтобы заниматься ловлей тарпонов во Флориде или лососей в Новой Шотландии, но едва ли это доставило бы ему больше радости, чем сидение с удочкой у запруды ван-эссеновской мельницы.

Иногда Джонни с отцом отправлялись на такие рыбалки вдвоем, но больше всего они любили экскурсии всей семьей, предпринимавшиеся по большим праздникам, а иногда и просто в воскресенье. В таких случаях они подымались с рассветом и, прихватив обильный, приготовленный накануне завтрак, выезжали, усевшись в экипаж, запряженный парой. Иногда ехали на Черную развилку, где рыбной ловле медленно, но верно приходил конец из-за фабричных сбросов, а то в Онару или Бельвиль — деревни, стоявшие на богатых рыбой речушках.

Но излюбленным местом была ван-эссеновская мельница, когда-то давным-давно построенная Йоргом и Эльвирой. Мельница больше не принадлежала семье, она была продана еще при жизни Томаса Уиллингдона-старшего, и доля Старика размотана им во время метаний по свету. Большой дом и мельница все еще стояли, отражаясь в запруде. Построены они были из песчаника, добытого в карьере на ближней горе; сейчас, через сто лет, красный камень потерял свою первоначальную яркость и приобрел рыжевато-коричневый оттенок. Стены там, где они не были оплетены плющом, пестрели мхом и пятнами лишайника. По берегу речки росли в огромном количестве лиловые и желтые ирисы и лютики с твердыми, словно восковыми листьями. Местность вокруг была низкая, земля сырая, и в окрестных полях кукуруза вырастала в два человеческих роста. Такая кукуруза с листьями-лентами густого и сочного зеленого цвета вырастает только на тучной черноземной почве под горячим солнцем. Самый вид этой пышной, роскошной кукурузы радовал глаз. Чуть пониже запруды, там, где в изобилии росли кувшинки, ловить рыбу было одно удовольствие.

Часть большого дома была заколочена, фермер, живший в нем, выбрал комнаты, выходившие на реку. Сам фермер — плотный человек средних лет, несмотря на то, что владел плодородными пойменными землями, работал не покладая рук, лишь бы только не запутаться в долгах. Они с женой относились к родителям Джонни по-дружески. Мельница почти всегда бездействовала. Огромные закрома были пусты, и только кое-где под слоем пыли и паутины можно было обнаружить следы муки, смолотой много лет назад. К тому времени, когда родился Джонни, фермеры уже больше не приезжали молоть для себя муку из собственной пшеницы. Они продавали зерно и покупали муку в Городе, и в огромной разнице между той ценой, которую они получали за свою пшеницу, и той, которую платили за свою муку, крылась одна из причин их непрестанно растущих затруднений. Старомодный механизм мельницы был всегда хорошо смазан, во-первых, потому, что представлял собой известную ценность, и, во-вторых, потому, что владелец его, фермер, упрямо лелеял мечту, что настанет день, когда громадные жернова снова заработают и начнут молоть муку для всей округи.

Поездки в других направлениях были очаровательны каждая по-своему, особенно хороши были экскурсии в Онару. Проехав деревню, вы оказывались в царстве широких зеленых лугов и пастбищ, где можно было распрячь лошадей и оставить их пастись у дороги, а самим, выйдя на берег, брести целый день по течению юлящей речки и удить рыбу в омутах под плакучими ивами. Все вокруг было ласковым и зеленым, похожим на прелестнейшие уголки сельской Англии.

Частные рыбные угодья были тогда еще делом будущего. Во всем Округе только один ручей считался собственностью клуба. Мужчины ездили туда, чтобы хорошо поесть и выпить, а потом посидеть с удочкой на берегу прозрачного зеленого ручья с колышущимися на дне водорослями. Этот ручей вырывался из-под земли — полноводный, холодный и прозрачный, как кристалл, — пропутешествовав двести миль по известняковым пещерам. Ручьи, как и орешники, принадлежали всем, и каждый рыбак мог бродить где душе угодно, не опасаясь, что какой-нибудь фермер обзовет его браконьером. Стоило отъехать несколько миль от Города — и вы оказывались в захолустье, отгороженном от проезжих дорог зарослями орешника и бузины, где расстилались ковры диких ирисов и под склоненными ивами протекали, журча что-то свое, лесные речки.

В конце концов автомобиль, покорив пространство, покончил с первозданной прелестью этих берегов, сделав их доступными и будничными. Нужно было по крайней мере два часа, чтобы одолеть эти десять миль на лошадях. Сев в машину, вы за два часа пронесетесь мимо пяти-шести сел и городков, расположенных во времени (а что такое в настоящее время расстояние, если не время?) впритык один к другому. Между ними не осталось больше нетронутых мест. Ван-эссеновская мельница находится в получасе езды от Города, а прелестная деревушка Онара — всего лишь в двадцати минутах. За какие-то несколько лет весь Округ съежился до одной трети своего прежнего размера. Даже в глазах детей не осталось в нем больше ничего загадочного, никаких сюрпризов. А разъезжающие в автомобилях развеселые мародерствующие компании, обламывающие цветущие деревья и обворовывающие плодовые сады, добились того, что безвозвратно ушла возможность беспрепятственно бродить где вздумается. Там, где раньше повсюду был открыт путь, теперь торчат шесты, на которых прибиты таблички «Прохода нет!», и фермеры зорко следят, как бы не забрался в их владения вор или хулиган.

В те дни, такие близкие и в то же время такие далекие, каждая деревня имела свою особую прелесть как хранилище реликвий жизни, почти совсем уже ушедшей. Сто лет тому назад все эти деревеньки были поселениями, разбросанными вдоль индейской тропы, в местах, где земля была плодородной, или притулившимися на берегу какой-нибудь речушки; не прошло и полувека, как их судьбы в корне изменились в зависимости от их удаленности или приближенности к железной дороге. Иной деревне повезло, и она стала небольшим торговым центром, куда по воде и по суше свозили свои продукты окрестные фермеры, но большинство оставалось в стороне и постепенно хирело и разрушалось, тогда как молодое поколение покидало их, устремляясь в городки, оказавшиеся по воле случая расположенными вдоль линии железной дороги. Когда Джонни достаточно подрос, чтобы разъезжать с отцом повсюду, обойденные деревни успели наполовину опустеть и обветшалые дощатые дома, построенные переселенцами из Новой Англии, стояли с выбитыми окнами, распахнутыми настежь дверьми и болтающимися на одной петле ставнями. Во фруктовых садах распоряжался золотарник, и кусты сирени, разросшись, превращались в непроходимые джунгли; кое-где возле подгнившего частокола виднелись остатки цветников — несколько мальв, тянувшихся вверх, как стоящие во фронт часовые, два-три кустика лиловых колокольчиков, крошечная полянка сальвий, которые постепенно удушал наступающий со всех сторон фенхель. Оставались в этих деревнях лишь люди, которые были слишком стары, чтобы уехать куда-нибудь; они обычно сидели на пороге или где-нибудь на солнышке или копошились в запущенных садах. Казалось, этот мирок был населен одними стариками. На перекрестке под развесистыми ивами обязательно стояла колода, поросшая мхом. В ней всегда была холодная и прозрачная вода, бежавшая по трухлявым деревянным трубам, и здесь жарким летним днем всегда можно было напоить лошадей и самому напиться вместе с ними.

Когда старики умирали, дома, где они прожили всю жизнь, умирали вместе с ними, потому что никакой ценности не представляли. Покупать или снимать их не находилось желающих; в некоторых деревнях оставались всего двое-трое доживающих свой век стариков да старух; они жили среди одичавших садов в полуразрушенных домах, заселенных тенями минувшего; а потом и они умирали, и тогда наступало полное безмолвие.

В Онаре был даже дом, о котором упорно говорили, что в нем водятся привидения. Когда Джонни впервые увидел его, там уже лет пятьдесят никто не жил, и необитаемый, отгороженный от всех бурно разросшимися деревьями и кустами, он тихо разваливался. Прямо из крыши, как из проткнутого шпагой сердца, торчало дерево акации.

Неизвестно, стоит ли еще старый дом, но саму деревню сейчас не узнать. Теперь до нее можно добраться из Города за двадцать минут по прекрасному, залитому асфальтом шоссе, и деревня возродилась; только теперь в ней живут не люди, продвигавшие все дальше границу заселения Америки, а мужчины и женщины, работающие в магазинах, конторах и на заводах Города, до которого каких-нибудь сто лет тому назад надо было ехать верхом по трудным лесным дорогам по крайней мере полдня. Большинство старых домов снесено, и школа-интернат, основанная старым Джеми и его друзьями, исчезла с лица земли. Появились новые дома, некоторые из старых отделаны заново, и на площади, где прежде в тени ивовых деревьев стояла колода с водой, теперь красуются бензоколонка и кафе-мороженое.

Отец Джонни знал толк в лошадях, но, поскольку он постоянно сидел без денег, ему приходилось довольствоваться теми, что по карману. Он знал всех знаменитых рысаков и готов был проехать любое расстояние, лишь бы посмотреть бега. Лошади, которых ему удавалось купить или выменять, всегда имели какой-нибудь изъян. У всех у них были задатки хороших бегунов, но все они были или хворы, или тугоузды, или излишне норовисты. Он всегда надеялся, что каким-то чудом сумеет излечить их от того или иного порока, но Джонни просто не помнил случая, чтобы ему это удалось, несмотря на все его старания; не помнил он также, чтобы хоть одна из них когда-нибудь участвовала в бегах. Больных отец отсылал на Ферму, на подножный корм, тугоуздых же и горячих пытался исправить сам; иногда он позволял и сыновьям принять в этом участие. Он вечно продавал, покупал и менял лошадей, и это занятие доставляло ему истинное наслаждение.

Годных лошадей семья использовала как упряжных и верховых, и получалось, что в детстве Джонни имел дело лишь с тугоуздыми и строптивыми лошадьми. Запряженные в экипаж, они артачились, а могли и понести; случалось, что мать Джонни, доведенная до отчаяния, закатывала отцу сцену и требовала себе для выезда хоть одну приличную лошадь.

Будучи страстным лошадником и к тому же политическим деятелем, Джеймс Уиллингдон был знаком со всеми кучерами, владельцами лошадей и жокеями в штате. Через него узнал их всех еще в детстве Джонни, узнал и десятки барышников и содержателей конюшенных дворов. Конюшенные дворы ушли безвозвратно, и нет примет, более символичных для своего времени, чем конюшенный двор и гараж. Нигде так не бросается в глаза расхождение в темпе работы. Конюшенный двор всегда отличался сонливостью и некоторым разгильдяйством. Хозяин и конюхи, если не было работы, вечно клевали носом, сидя по своим углам. Если они не спали, то резались в карты и домино. Что могло быть для маленького мальчика интереснее конюшенного двора с его запахами конского пота и аммиака, сена, мыла и кожаной сбруи. Тут же вертелась неизменная сучка со своим выводком и сытая, гладкая кошка, а то и две, державшиеся для устрашения крыс, которыми кишел сеновал. Было что-то в конюшенных дворах, одинаково влиявшее и на хозяина, и на его конюхов, вырабатывавшее определенный характер и поэтическую плавность не слишком скромной речи. На конюшенном дворе маленький мальчик мог беспрепятственно набираться неприкрытых сведений о жизни, которые преподносились с грубоватой откровенностью, но не без юмора, — как в романе Рабле. Наверное, было что-то умиротворяющее в этой жизни вразвалочку. Джонни казалось, что никто никогда на конюшенном дворе не работает, а все только сидят развалившись — летом в тени векового вяза и платанов, а зимой вокруг большой чугунной печки, — попивают кофе и играют в карты засаленной колодой. Конюхи отнюдь не блистали чистотой, от них постоянно несло навозом. Многие из них жевали табак и мастерски плевались, но все они были добродушны, могли, когда надо, пошевелить мозгами и все обладали чувством несколько скабрезного юмора, прекрасно соответствовавшего общей обстановке. На фермах и на конюшенных дворах Джонни набирался сведений о вещах, знать о которых ребенку, пожалуй, рановато, но ничего особенно плохого в таком просвещении не было, потому что относились там к этим вещам снисходительно и без фарисейства, и если даже мысли этих людей были излишне часто заняты вопросами пола, так что ж тут поделаешь, если больше им занять свои мысли было решительно нечем. В большинстве семейств на конюшенные дворы смотрели как на рассадники праздности и порока, где ребенка могут научить любым пакостям, так что богобоязненные родители запрещали своим чадам болтаться среди конюхов. Быть может, из-за пристрастия отца Джонни к лошадям и всему имеющему к ним отношение, никто не мешал Джонни бегать на конюшенные дворы когда ему заблагорассудится, и, право же, то, что ему приходилось слышать там, было куда более безобидно и менее грязно, чем то, что передавалось шепотком в раздевалках Ассоциации молодых христиан.

Джонни с братом знали, кажется, все конюшенные дворы в Городе и в Округе, и нередко, разъезжая с отцом во время предвыборной кампании, Джонни проводил ночи на большом сеновале или на койке у чугунной печки, укутавшись в попону, пропитанную восхитительным конским запахом.

В Городе было три больших конюшенных двора, бывших для Джонни постоянным источником радостного удивления. Недалеко от их дома, в конце переулка, обсаженного огромными платанами, находились «Конюшни Пейнтера». Здесь был центр всех городских сплетен, здесь же нанимали экипажи для свадеб и похорон. Если в городе случалось убийство, о нем во всех, самых ужасных подробностях можно было узнать у Пейнтера. У Пейнтера же можно было почерпнуть массу разносторонних сведений относительно любовных похождений неких святош из числа уважаемых граждан. Если в Железнодорожной гостинице, случалось, арестовывали сына церковного старосты, развлекавшегося с горничной, и он назывался чужим именем, у Пейнтера узнавали об этом буквально в ту же секунду.

Никто не ездит больше на лошадях, и конюшни давно снесены. Вместе с ними ушло и удивительнейшее средство передвижения — темное, пахучее, известное под названием «карета», из карет составлялись свадебные и похоронные кортежи. Да и сама смерть с их уходом потеряла до некоторой степени в благолепии. Казалось, важные старые клячи, впрягавшиеся в катафалк, с каждым разом вбирали в себя что-то от тайны смерти. От них слегка попахивало смертью, так же как аммиаком. Их вид пробуждал много чувств.

«Десятицентовая конюшня Уилмеринга» находилась в квартале от здания суда, почти в центре города. Это огромное деревянное строение, воздвигнутое вскоре после окончания гражданской войны, устояло и после того, как все остальные его сверстники были давно снесены. Зимой и в непогоду, когда нельзя было оставлять упряжки под открытым небом на площади, фермеры ехали к Уилмерингу, где за десять центов можно было поставить лошадей в стойло на весь день. Конюшня была построена из огромных бревен и имела четыре этажа, соединявшихся между собой широкими крутыми взвозами — по этим взвозам можно было заехать, не распрягая лошадей, на самый верх. По субботам и в базарные дни, если погода была плохая, конюшня забивалась до отказа, а в большой комнате у входа всегда толклись фермеры, обсуждая урожай, политические дела и цены на зерно. Отец Джонни постоянно наведывался туда, когда представлял по должности интересы фермеров в управлении Округа.

И еще был огромный конюшенный двор, называвшийся «Гримсез», где два раза в месяц происходили конные торги, на которые съезжались барышники и фермеры из соседних округов. В большом помещении с засыпанным дубовыми опилками полом и с высокой крышей двигалась нескончаемая процессия жеребцов, кобыл и меринов, першеронов, клайдсдэйлей и морганов, вьючных лошадей и беговых — все они вставали на дыбы, ржали и нервно, как на пружинах, переступали с ноги на ногу, а Джо Бэрнс, аукционист, тощий человек с громовым голосом, вылитый дядя Сэм, стоял на специальном помосте и приглашал покупателей предлагать свои цены. Отец Джонни неизменно присутствовал на этих торгах, следил за ними и надеялся на удачную покупку, иногда тут же продавались и его собственные лошади, откормленные, гладкие и по всем признакам здоровые после нескольких месяцев на Ферме. В конце сарая находился прилавок, где можно было купить сосиски, бутерброд с ветчиной, печеных бобов и выпить пива или кофе, и, если отец боялся упустить выгодную сделку, они с Джонни ели тут же, но чаще шли за два квартала в «Крессент Хауз» и завтракали там, сидя на высоких табуретах у прилавка.

«Крессент Хауз» — один из памятников прошлого — был построен в дни, когда все окрестности заполонили ирландцы, приехавшие прокладывать железные дороги через богатый Средний Запад; строилась гостиница на скорую руку — громадный квадратный ящик без малейших потуг на красоту и изящество. Поскольку стояла она на пересечении двух железных дорог — Пенсильванской и Эрийской — и под ее окнами непрестанно маневрировали паровозы, на нее периодически накладывали новый слой красновато-коричневой краски. На стенах с подобной окраской не так видна оседающая сажа. Небольшой клочок земли перед входом порос чахлой травой, тут же торчало несколько кустиков, полузадохшихся от постоянного дыма, а из больших окон ресторана открывался вид на «Замок Трефьюзиса», стоявший на холме повыше Слободки. В комнатах наверху по-прежнему останавливались кочегары, машинисты и кондукторы, сменявшиеся здесь с поезда, однако теперь тут уже не было дикого пьянства, картежа, а то и стрельбы придававших колорит заведению в былые дни. Тут была лучшая в Городе кухня и находились любители поесть, которым не лень было тащиться в Слободку, лишь бы пообедать в «Крессент Хаузе». Гостиница принадлежала миссис Стен — толстой степенной женщине, которая когда-то, во времена ирландского нашествия, работала здесь официанткой, а когда ирландцы схлынули, оказалась благодаря своим кулинарным талантам ее владелицей. В Джоннином детстве миссис Стен уже была богатой, импозантной старухой, которая жила в прекрасном кирпичном доме с венецианскими окнами в самой фешенебельной части Мэйпл-авеню. Она никого не принимала в своем великолепном доме и никогда никуда не ездила, за исключением «Крессент Хауза», который посещала ежедневно, дабы убедиться, что кухня остается там на должной высоте. Посещения «Крессент Хауза» всегда бывали для Джонни праздником, потому что отец позволял ему есть вещи, которые обычно детям не дают: огромные куски торта — специальность миссис Стен — и ее знаменитого лимонного пирога. В этой закусочной можно было получить такие блюда, как рагу из устриц и цыплят, зажаренных так, как не снилось и парижским гурманам.

Не меньше, чем еда, привлекали Джонни и люди, с которыми приходилось сталкиваться там. Ни солдаты, ни полицейские никогда для него интереса не представляли, потому что в солдаты у них в Городе шли обычно «паршивые овцы» или же юноши глупые и никчемные; не мог разжечь ваше воображение и полицейский, поскольку всех их вы знали по имени. Настоящими героями детства Джонни были машинисты и кочегары, которые водили огромные паровозы Эрийской, Пенсильванской и Огайо-Балтиморской железных дорог, следовавшие через Город в Нью-Йорк. Джонни считал, что ничего красивее паровозов на свете нет, его пленяли не только их мощь и красота линий: эти машины могли увезти его из Города в мир, и этого было достаточно, чтобы часами не отрывать от них глаз. Он знал все модели паровозов, начиная с медлительных старых паровичков и кончая великолепными «моголами», которые тянули эрийские товарняки вверх по пологому склону высокой горы, и быстроходными локомотивами с высокими колесами, таскавшими восемьсот тридцать седьмой номер — единственный поезд, проскакивавший Город без остановки на пути из Чикаго в Нью-Йорк.

Когда он подрос настолько, что его стали пускать на улицу одного, он почти каждую субботу шел под вечер в парк Пенсильванской железной дороги, где паровозы заводили в депо на осмотр и ремонт. Он никогда не говорил ни отцу, ни матери, что идет в депо, так как знал, что ему это непременно запретят. Много раз сторожа прогоняли его из парка, но он неизменно возвращался, пока наконец не свел знакомство с железнодорожными полицейскими и рабочими железнодорожных мастерских и те перестали возражать против его присутствия. Мне кажется, их забавляла одержимость Джонни, а затем мало-помалу они привыкли к нему и стали считать своим. Они делились с ним принесенными из дома завтраками, и в первый раз честь, оказанная таким угощением, настолько потрясла Джонни, что его потом долго рвало; в общем скоро ему стали позволять лазить везде где заблагорассудится, и он расхаживал по всему парку, пролезая, когда надо, под составами. Ничего с ним никогда не случалось, и счастье его не имело пределов. Он мог часами сидеть на промасленной табуретке и наблюдать за работой, которая шла в мастерских, и его приводил в совершенный восторг вид гигантского паровоза, смазанного, отремонтированного, готового в рейс, когда он трогался плавно и легко, как игрушечный, к воротам депо.

Выросши, Джонни много путешествовал, но большие паровозы, так же как большие океанские пароходы, навсегда остались в его представлении самым волнующим и самым прекрасным, что только есть в мире. И странным образом, они помогли ему понять непоседливого Старика, все детство возбуждавшего в нем жгучее любопытство.

Джеймс Уиллингдон бросил банк ради политики, после того как два политических босса из северной части штата сумели убедить его, что в политике его ждет большое будущее. По всей вероятности, навели их на мысль, что он как раз то, что им нужно, следующие три фактора: его обаяние, умение ладить с людьми и широкие знакомства среди фермеров. Республиканцы уже обзавелись таким человеком — красивым, простодушным и склонным к сделкам с совестью. Он был родом из соседнего округа и уже принес своей партии немало пользы, а именно, голосовал всегда по указке людей, которые сами чрезвычайно редко занимали общественные должности, но, стоя за кулисами, суфлировали и искусно руководили актерами. Звали его Уоррен Гамалэйль Гардинг. Демократическая партия не придерживалась больше своих устаревших принципов. Среди ее членов тоже находились люди, приветствовавшие систему тарифов, считавшие, что бизнесу следует время от времени оказывать поддержку — в пределах разумного, конечно.

Но люди, раскопавшие Джеймса Уиллингдона, не приняли в расчет того, что они позднее называли его фокусами и твердолобостью. Они не понимали, что слово «честность» в их понимании означало одно, а в его — совсем другое; не понимали и того, что человек он весьма несуразный и его невозможно соблазнить ни деньгами, ни почестями, которые автоматически воздавались бы ему при посредстве политической машины, вполне способной на сделки даже с противной партией. Их пониманию был недоступен человек, не желавший поступаться всем ради удовлетворения своего честолюбия и видевший в деньгах и успехе не конечную цель, а лишь средство к ее достижению. На их взгляд, только безумец мог ставить свое доброе имя выше карьеры и денег.

Он сразу же прошел на выборах, и стоило ему занять свой кабинет в большом здании суда, как некие богатые люди начали наведываться к нему группами и поодиночке и требовать снижения оценок принадлежавших им фабрик, заводов и домов. Вряд ли можно назвать их образ действия бесстыдным — понятие стыда не имело ко всему этому никакого отношения. Они поддержали его кандидатуру, дали деньги на покрытие расходов, связанных с его избранием, и теперь, поскольку он победил на выборах, явились за вознаграждением. Все это входило в политическую игру, и очень немногие граждане утруждали себя раздумьями над этичностью подобного рода просьб. Помимо всего прочего, очень немногие из граждан, избравших отца Джонни, могли бы дать точное определение слову «этика». Республиканцы постояли какое-то время у власти и скостили налоги, взимаемые с их недвижимости, теперь пришел черед людей, сумевших выкинуть их из седла. Человек бедный не мог уйти от налогов, но человек богатый, который пополнил партийную кассу, мог все. Вопрос бизнеса — только и всего. При чем тут честность, когда речь идет об управлении штатом? Дотации — это те же капиталовложения, и человек, сделавший их, имеет право рассчитывать на дивиденды. Исподволь управление в штате переходило в руки бизнесменов Исподволь само дело управления было низведено до уровня мелкого торгашества. Система срабатывала в Вашингтоне не хуже, чем в среднем по размеру городе Среднего Запада. Там было достаточно сенаторов типа Олдриджа, и Хэйли, и Пейна, и Форэйкера, и Ганны, прекрасно видевших, что происходит, и не считавших нужным поднимать шум. Будучи бизнесменами, они и сами частенько грели руки.

Отказавшись занижать суммы налоговых обложений и пересматривать оценки, отец Джонни тем самым сломал свою карьеру. Его привлекала политика, но он не был политиком в том смысле, который получило это слово в дни Новой Эры. Его смятенные сторонники бушевали, кипятились и спорили, а один из них — судья апелляционного суда — просидел как-то ночь напролет, пытаясь убедить его, что времена переменились и для того, чтобы бизнес развивался и страна процветала, политики должны трезво смотреть на вещи.

Когда срок его полномочий истек, Джеймс Уиллингдон упрямо отказался уйти со сцены. Внутри партийной организации разыгралась борьба, его кандидатура вновь была выдвинута, и он вновь был избран. За него стояли фермеры, да и в самом Городе оставались еще старожилы, считавшие, что лучше, чтобы должность занимал он, чем какой-нибудь республиканец. Выбрав его, они, по крайней мере, лишат выгод республиканцев. Но это был последний раз, когда ему удалось добиться избрания. Затем его карьера оборвалась. Много времени спустя, когда управление делами Округа приняло совсем уж скандальный характер, прокатилась волна реформ, и с полдюжины людей отправилось в тюрьму. Только все это были добродушные покладистые люди, выдвинутые на разные должности, потому что они трезво смотрели на вещи. Ни одного бизнесмена среди них не оказалось, каким-то образом давать взятки стало в Америке явлением обычным и само собой разумеющимся. Другое дело — брать взятки. Впрочем, такое ли уж другое?

Покладистый человек из соседнего округа весьма преуспел в республиканской партии; он переходил с одного поста на другой, поднимаясь все выше и не причиняя никому никаких хлопот, пока наконец сенаторы Лодж и Пенроуз и республиканский политический босс Гарри Догерти не подстроили так, что он был выставлен кандидатом в президенты и избран. В конце концов он скоропостижно умер, так как ничего другого ему не оставалось. Но система продолжала держаться. Людей, дающих взятки, в тюрьму не сажали. Как же можно лишить свободы крупного бизнесмена, когда управление страной перестало быть управлением и превратилось в элементарный бизнес.

В самый разгар кампании и накала политических страстей Старик невозмутимо сидел у себя в комнатке над кухней, не принимая ни в чем участия. По всей вероятности, его приятель, генерал, иногда вовлекал его в политические споры, потому что генерал, подобно старому Джеми, не представлял себе жизни без борьбы и, не жалея сил, будировал общественное мнение против пародии на правительство, воцарившееся в стране, но в этом он был одинок, как датский король Канут, вздумавший остановить волны. Он умер прежде, чем худшая клика политических деятелей Огайо вознеслась в Вашингтоне, и, если они вообще обсуждали политические дела, Старик скорее всего подсмеивался над ним. Старик был старше всех не только годами, но и холодной изощренностью ума. Рядом с ним и генерал, и старый Джеми выглядели простодушными юнцами. Казалось, будто Старик принадлежит к значительно более зрелой цивилизации, а все окружающие примитивны, восторженны, оптимистичны и беспринципны — люди, у которых одно на уме: грядущие удачи и благосостояние Соединенных Штатов вообще и штата Огайо в частности. В разгар политической сумятицы он оставался бесстрастно скептичным, и было в его спокойствии что-то олимпийское.

Старый Джеми оставаться в стороне просто не мог. Его любимым делом была борьба — чем непримиримей, тем лучше. Он боролся до тех пор, пока окончательно не ослабел и не впал в детство. Когда-то он состоял в республиканской партии, поскольку был за отмену рабства, но по характеру своему и по мировоззрению всегда оставался демократом джефферсоновского толка. Порвав раз и навсегда с республиканской партией и вступив в партию, на словах следующую заветам Джефферсона, он почувствовал себя свободнее и счастливее. Ко времени рождения Джонни борьба шла уже не против отделения и не за отмену рабства; теперь боролись фермеры против промышленников, деревня против города. Вероятно, он сознавал, что сражается без надежды на успех, но, как и многие другие американцы девятнадцатого столетия, отважно продолжал борьбу. На стороне противника были власть, богатство, беспринципность, подкуп, тарифы и все другие орудия крупнейших промышленников и банкиров, многие из которых в другое время и в другой стране пошли бы под суд как уголовники. Но в конце девятнадцатого столетия и в начале двадцатого некому было судить их, кроме нескольких порядочных людей из числа членов республиканской партии и американцев, придерживавшихся старых, отмиравших принципов, которые видели, что политическая власть выскальзывает у них из рук. К тому же это была эпоха ура-патриотизма и завиральных идей относительно создания Американской империи.

Все это привело к рождению партии «популистов» и «Ассоциации фермеров», а также положило начало движению за свободную чеканку серебряной монеты отдельными штатами и прочие попытки как-то помочь фермерам. Старый Джеми был одним из первых «популистов», он же организовал у себя в Округе «Общество покровительства землепашцам», чтобы как-то сопротивляться грабежу со стороны железных дорог. Оппозиция прибегла к испытанному средству, объявив членов «Ассоциации фермеров» «врагами общества» и — что самое главное — врагами ПРОЦВЕТАНИЯ. В те времена у них в распоряжении «не было таких терминов, как „красный“, „большевик“», чтобы швырять в любого, кто осмелится посягнуть на твердыни капитала и привилегий.

Угрозу «Ассоциация фермеров» представляла собой до слез ничтожную. Что могли сделать полтора миллиона граждан против крупного капитала, окопавшегося в Вашингтоне и в столицах штатов, где законодательные органы всегда были за мзду готовы к его услугам? В некоторых западных — полностью сельскохозяйственных — штатах «Ассоциации фермеров» удалось провести законы о твердых железнодорожных тарифах, после чего сразу же раздались вопли воротил Новой Эры, что так можно дойти и до социализма — худшее, что они могли придумать в то время.

Общество покровительства землепашцам как политическая сила кануло в вечность, а в Округе, где оно какое-то время еще продолжало существовать как организация, превратилось в общество по распространению среди фермеров научных знаний и советов по части посевов, уборки и сбыта зерновых культур. Никто не возражал против того, чтобы фермеры собирались для обсуждения таких невинных вопросов, как прививки растений и борьба с сельскохозяйственными вредителями. И еще оно сохранилось как общественная организация, с помощью которой несколько раз устраивались многолюдные пикники для фермеров и их семейств. Когда Джонни навсегда покинул Округ, здание клуба «Ассоциации фермеров» еще стояло, правда, совершенно заброшенное, с провалившейся крышей. Старые фермеры поумирали, унося с собой в могилу старые традиции; на их место пришли крестьяне-иммигранты, никогда не слыхавшие ни о Западе, ни о Границе, ни о Джефферсоне, ни об Обществе покровительства землепашцам.

Самые грандиозные споры и ссоры во время больших семейных обедов разгорались вокруг имени Брайана. В отношении Брайана между отцом Джонни и старым Джеми существовал нерушимый союз: Джеймс Уиллингдон — неисправимый демократ — был готов голосовать за что угодно, лишь бы это не исходило от республиканцев, старый же Джеми был из «независимых» и в начале карьеры усмотрел в Брайане некоего мессию, сошедшего на землю, чтобы спасти фермеров. За Брайана они вдвоем стояли горой против почти всех остальных членов семейства. Старый Джеми возлагал надежды на «популистов», возлагал он надежды и на «Ассоциацию фермеров», и, хотя у него были кое-какие сомнения относительно свободной чеканки серебряной монеты, он считал, что дело стоит того, чтобы его испробовать; хуже, чем сейчас, вряд ли могло быть, и любая перемена могла оказаться переменой к лучшему. Он не верил в сверхъестественное могущество банкиров и считал, что в экономике они разбираются не лучше, чем проповедники в боге. Уважал он молодого Брайана за одно качество, которым обладал и сам, — за то, что тот ставит честь, совесть и высокие идеалы, как бы ошибочны ни были их веления, выше умения торговаться и отступать, когда надо, от своих принципов. Считал он также, что Брайан и как мыслитель стоит много выше большинства людей, так или иначе причастных к управлению страной. Уж одно то, что Брайан искренен, орал он, что-то да значит в этой проклятой стране, переполненной сволочными политиками-лицемерами, которые только и смотрят, как бы залезть тебе в карман. Даже впоследствии, когда у него закралась мысль, что Брайану никогда не хватит пороху осуществить что-то значительное, он ни разу не высказал своих сомнений в присутствии сыновей-республиканцев. Брайан единственный поднял знамя, вокруг которого могли сплотиться фермеры и последние из пионеров. Отец Джонни, в свое время поработавший в банке, в глубине души считал, что брайановская свободная чеканка серебряной монеты как политическая платформа чревата опасностями, но, находясь во вражеском окружении, никогда не признавался в своих опасениях. Напротив, ловко оперируя банковскими терминами, он бессовестно старался сбить с толку не слишком сильных в банковском деле шурьев, доказывая, что свободная чеканка серебра — это панацея от всех бед. При всей прямоте и принципиальности своих политических убеждений и общественной деятельности старый Джеми и Джеймс Уиллингдон во время семейных политических разногласий становились беспринципны и лукавы и не стеснялись в средствах. В семейных политических спорах пощады не знали и не просили.

Все дети старого Джеми — за исключением младшего, умершего в двадцатилетием возрасте — были крупные, широкогрудые, с зычными голосами, и спор за патриаршим, ломящимся от яств столом очень скоро превращался в невообразимый гвалт. Все говорили одновременно, и спорщики полагались больше на силу своих глоток, чем на неопровержимость доводов. В детстве Джонни совершенно изводился от того, что ему не давали говорить, а если и давали, то все равно не слушали. В пылу спора детские возражения, просьбы, желания безжалостно отметались в сторону; могли оттолкнуть и тебя самого, чтобы не мешался. Но Джонни что-то не припоминал, чтобы когда-нибудь кто-нибудь из спорщиков хотя бы чуточку поколебался в своих убеждениях. Они были типично американской семьей, в достаточной мере эмоциональной. Страсти кипели, а на логику и на факты всем было наплевать. Предрассудки оставались непоколебленными, и когда наконец одного за другим спорщиков начинала смаривать дремота — неизбежное следствие переедания и бурных словопрений — и перепалка постепенно затихала, каждый оставался так же твердо уверен в своей правоте, как и вначале. Но, по крайней мере, скучно никому не было.

Иногда спор заходил слишком далеко, и кто-нибудь из братьев или сестер переходил на личности и начинал говорить в оскорбительном тоне, и тогда обиженный вскакивал из-за стола и удалялся, ясно показывая всем своим видом, что считает такой разговор ниже своего достоинства. И тут же за ним кидалось несколько женщин, желавших восстановить в семье лад и примирить враждующие стороны; но последующие переговоры, подобно многим другим переговорам, имеющим несравненно большее значение для человечества, способствовали лишь расширению конфликта: тетя Руби уверяла, что ее мужа, дядю Герберта, оскорбили, так что он имел полное основание уйти из-за стола, на это мать Джонни немедленно возражала, что дядя Герберт просто дурак и нес за обедом чушь и к тому же был не прав, и тогда остальные женщины принимали ту или иную сторону, и все начиналось сначала. Мирные переговоры кончались ничем, потому что все хотели не мира, а безоговорочной капитуляции, и каждая жена была твердо убеждена, что ее-то муж обладает государственным умом, пока что не признанным, а все остальные просто дураки.

Во всех этих дядьях и тетках предрассудков было заложено ничуть не меньше, чем жизненных сил, и, вероятно, то, что Джонни успел так хорошо насмотреться на них в детстве, и помогло ему впоследствии разобраться в особенностях и характерных чертах американской жизни. Они обладали живым умом, железным здоровьем и колоссальной энергией — люди бурных страстей, почти необразованные в классическом смысле слова, но располагавшие самыми разнообразными практическими знаниями. Так и хочется сказать, что все они обладали и свойственным янки здравым смыслом, но, вдумавшись, вы тотчас же начинали понимать, что это не так. В заблуждение вводил их положительный вид. По их виду, как и по виду большинства американцев, от них можно было бы ждать здравого смысла, на деле же оказывалось, что здравого смысла у всех у них крайне мало, что в душе все они неисправимые романтики, и в первую очередь мать Джонни. Здравый смысл, бережливость, практичность не являются — вопреки сложившимся легендам — обязательными качествами людей, продвигавших границы Америки, а все сидевшие за столом были связаны с теми людьми кровным родством, традициями, жизненным опытом. Если бы пионеры, покорявшие необъятные просторы Америки, были скопидомами, осмотрительными лавочниками, они никогда не рискнули бы переселиться в эти необжитые просторы. Будь они наделены здравым смыслом, заботься они лишь о том, чтобы нажить побольше денег и спрятать их под перину, никто не заставил бы их, как это случилось со многими обманутыми ветеранами революции, искать спасения в трудностях жизни неуклонно продвигавшейся вперед границы. Энергия, выносливость, находчивость и романтичность — вот качества, которыми щедро были наделены они. В них не было ничего от лавочников или оседлых крестьян. Трудно представить себе что-нибудь более непохожее, чем европейский крестьянин и американский фермер времен старого Джеми.

Ни одному из этих дядей и теток не приходило в голову, что можно открыть магазинчик или обзавестись клочком земли, жить всю жизнь на одном месте и, разумно экономя, сколотить небольшой капиталец. Они находились в вечной погоне за синей птицей и все до конца своих дней верили, что рано или поздно им подвалит счастье. Поэтому они не знали угомону и всю жизнь метались с места на место по всей стране, от одного рискованного предприятия к другому. Не удавалось какое-то дело — они тут же бросали его и отправлялись в другое место начинать новое. Все они женились и выходили замуж, кое-кто обзавелся большой семьей, но даже семь или восемь детей оказывались бессильны заставить их обосноваться на одном месте. Микроб бродяжничества крепко сидел в них, и лишь на склоне лет они стали один за другим переходить к оседлому образу жизни, преимущественно на Дальнем Западе, где еще сохранялось ощущение простора, свободы и риска. Дядя Джон писал как-то Джонниной матери из-за орегонских гор: «Вам бы сюда переехать, пусть ваши дети растут там, где их будет окружать настоящий простор и где они, по крайней мере, не вырастут серыми и безликими людишками».

И надо сказать, в детстве Джонни бредил не Нью-Йорком, как почти все мальчишки, а Сан-Франциско. Дядя Гарри и дядя Роберт знали все крупные центры в стране, но для них существовал только один город — только один выделялся из всех блеском, особым очарованием и колоритностью. Выросший будто по мановению волшебной палочки, населенный людьми, приехавшими со всего света, Сан-Франциско был особенным городом — буйным, бесшабашным, совсем непохожим на суховато-пристойный Бостон или на Нью-Йорк, старательно обезьянничавший английский стиль жизни. Дядя Гарри уверял, что Нью-Йорк рядом с Сан-Франциско — скучный провинциальный город, и, пожалуй, был прав. Будь то Нью-Йорк Генри Джеймса или Нью-Йорк О. Генри, по сравнению с Сан-Франциско он должен был казаться скучным городом.

Ничто в Нью-Йорке, по утверждению дядьев, не могло сравниться по живописности с пляжем Барбэри, с блеском Клифф-Хауза и роскошью отеля «Палас»; ни один ресторан — даже сам «Дельмонико» в Нью-Йорке — не мог тягаться с любым из полудюжины ресторанов в Сан-Франциско. В детстве Джонни стремился в Сан-Франциско, как кальвинист в рай. Клифф-Хауз со своей кухней, где подавались исключительно дары моря, и с морскими львами на камнях у входа; кареты, запряженные танцующими лошадьми, в которых сидели прелестные женщины, — все это казалось ему вершиной утонченности, красоты и шика. Когда двадцать пять лет спустя он поехал туда, впервые осуществив свою детскую мечту, единственное, что сохранилось, — это морские львы. Вместо танцующих лошадей — несколько будничных такси. От пляжа Барбэри не осталось ничего, и «Китай-город» превратился в скопление лавчонок для туристов. Большинство знаменитых ресторанов кончили свое существование, медленно удушенные сухим законом. И все же кое-что осталось — некая мягкость и колорит города, в котором не было ничего американского. На юге Калифорнии родился и другой быстро возмужавший город — дитя Новой Эры, но трудно представить себе что-нибудь более несхожее с Сан-Франциско по обаянию, красоте и по укладу жизни.

Мать Джонни пустилась в странствия уже в зрелом возрасте, когда метания ее братьев и сестер окончились и они все обосновались на новых местах на Западе. Она начала странствовать, когда ее собственные неугомонные дети покинули ее. Скорее всего в путешествия ее гнало все то же страстное желание удержать их при себе, и были эти путешествия не чем иным, как подсознательной погоней за ними, погоней духовной и физической. Ей было больше пятидесяти лет, когда без страха и сомнений она сменила подряд три огромных, непохожих один на другой города, где ей приходилось заводить новых знакомых и заново привыкать к укладу жизни. Ей не приходило в голову, что она поступает отважно или что она одарена какими-то исключительными качествами, раз оказалась способна в корне изменить свою жизнь, создать себе новую обстановку в возрасте, когда большинство людей мечтают об одном — жить в покое и без перемен. Шотландская кровь дала ей способность приноравливаться к обстановке: она умела создать собственный мирок, где бы ни очутилась, вместо того чтобы тащить за собой, как это делают англичане, свой прежний мир и насаждать его словно на пустом месте. Ее не испугали даже суета и холодность Нью-Йорка, она и там сумела жить так, будто никогда не знала иной жизни.

Она преуспела бы в политике куда больше, чем ее муж, потому что, несмотря на свою эмоциональность, была гораздо более практична, чем он, ну и потом, будучи женщиной, она, не задумываясь, пустила бы в ход бывшее тогда в ходу политическое оружие, которым побрезговал Джеймс Уиллингдон. Она вышибала бы клин клином, боролась бы за каждый голос и била бы мошенников их собственным оружием. Ее муж часто становился игрушкой в чужих руках именно благодаря самым благородным, самым привлекательным качествам, какие есть в человеке. Однажды, когда какой-то продажный политический босс надул его, она не в силах дольше выносить безгласного положения женщины, сама явилась к этому типу в кабинет и в присутствии посторонних сообщила ему все, что о нем думает, на что до нее никто не решался.

Если бы отцу Джонни дать волю, он, наверное, вполне удовольствовался бы привычной колеей, ограничив свои интересы жизнью Округа и Города, но для его жены такие скучные вещи, как привычная колея, были просто немыслимы, и именно ее энергия да еще фамильная страсть к погоне за синей птицей толкали его то и дело на новые авантюры. Но ни одно из его предприятий не увенчалось успехом, возможно, потому, что в большинстве случаев он не вкладывал в них душу, и потому еще, что она не могла прямо руководить ими, а лишь через посредство мужа.

В надежде на быстрое обогащение и понукаемый женой, отец Джонни спекулировал недвижимостью и играл на бирже. Он связывался с самым рискованным из всех предприятий — с нефтяными промыслами. Он даже приложил руку к заселению огромного нового края, открывавшегося для переселенцев после постройки Великой Северной магистрали.

Когда началась горячка с заселением Северо-Запада, Город впервые увидел великолепные яблоки, которые начали там выращивать. Это было задолго до возникновения крупных фруктовых компаний, и роскошный плод, которому в мире не было равного по размеру и красоте, на Востоке страны был еще невидалью. В качестве приманки, чтобы завлечь, в штаты Вашингтон и Орегон новых поселенцев, Джеймс Уиллингдон получал время от времени ящики изумительных яблок «уайнсапс» и «болдуин», приводивших весь Округ в изумление. Он выставлял их в витрине магазина, расположенного под его конторой на Главной улице Города, и поглазеть на них собирались целые толпы. Джонни разрешалось брать яблоки с собой в школу, и там учительница выкладывала их на стол, чтобы дети видели, какие есть чудеса в «Божьей стране». И все в Городе, за исключением нескольких старых скептиков, были так ослеплены румянцем этих яблок и их красой, что начисто забывали про яблоки из фруктовых садов Огайо, которые, хоть и скромнее на вид и меньше, были куда вкуснее.

Во время ажиотажа вокруг Севера в доме все время толклись железнодорожные агенты — они забегали пообедать, поужинать, а то и оставались на ночлег и все, как один, были полны рассказов о сказочной земле обетованной, куда доставят вас поезда Великой Северной магистрали за какие-то пятьдесят девять долларов и шестьдесят пять центов. Джонни разрешали сидеть допоздна, чтобы послушать о чудесах: пейзаже, климате, розах, водопадах, реках, кишащих лососями, могучих деревьях. Его начинало клонить ко сну, и он зевал, как, наверное, зевали за четыреста лет до него испанские дети, слушая рассказы про Эльдорадо, привезенные первыми отважными мореплавателями. В подавляющем большинстве своем эти агенты были веселые, земные, закаленные люди, как и подобает азартным, стремящимся к быстрому обогащению американским делягам.

В конце концов Джеймс Уиллингдон сам поддался на пропаганду, которую вел. Его не так-то просто было сдвинуть с места, но мало-помалу и он загорелся желанием продать все свое имущество и уехать на Северо-Запад. Там, за Скалистыми горами, лежала новая земля обетованная, где он со своей семьей сможет заново начать жизнь и где, быть может, сумеет быстро разбогатеть. Не знаю, действительно ли он серьезно собирался туда. Он умел создать мечту и жить в ней, не претворяя ее в действительность; по-моему, намечаемый великий переезд был всего лишь мечтой, и если бы кто-нибудь стал припирать его с окончательным решением, он в жизни с места бы не двинулся. А помечтать было приятно. Он не любил обязанностей и избегал их столь же старательно, сколь жена выискивала. Подозреваю, что за его мечтой стояла все та же мысль, которая служила поводом для многих переселений с места на место в прошлом. Он воображал, что, покинув Округ и переехав в новый край, каким-то чудесным образом избавится от всех докучных мелочей жизни. Два его зятя с семьями уже уехали туда и писали домой восторженные письма.

Как ни странно, именно деятельная, неугомонная жена забраковала его проект, даже в качестве мечты. Она скорее полагалась на внутреннее чутье, чем на голос разума, и считала, что инстинкт ее не подведет. В этом случае к интуиции примешивалась, как мне кажется, и некая доля здравого смысла. Отказалась она из-за подраставших детей. Она многого хотела для них в жизни — не материальных благ, нет, просто от отца она унаследовала преклонение перед знаниями и искусствами и знала, что для того, чтобы приобщиться к ним, надо жить на Востоке. В свое время она жадно тянулась к культуре, ей хотелось заниматься музыкой, но ее желания так и остались желаниями, и теперь ей хотелось дать своим детям то, что не получила она сама. Она не собиралась делать из них пионеров. Если они куда-то и переедут, то лишь на Восточное побережье или в Европу, а никак не на Запад. Хватит с нее строить Америку, пусть ее потомки пользуются плодами трудов предков.

Итак, мысль о переселении мало-помалу заглохла. Если бы Джеймс Уиллингдон и его семейство уехали на Северо-Запад, жизнь всех их сложилась бы совсем по-иному: в некоторых отношениях она была бы богаче, в некоторых — несравненно беднее.

Нефтяная авантюра продолжалась недолго и была, по всей видимости, не столь катастрофична, как большинство других. Отец Джонни остался не в убытке, сам же Джонни вынес из нее призрачное воспоминание о плоской, однообразной равнине в южной части штата Индиана. По какой-то причине — отнюдь не ради удовольствия — Джеймс Уиллингдон повез все свое семейство в места, где ему частично принадлежало несколько нефтяных скважин. Быть может, воспоминания Джонни несколько искажены, потому что в то время он был еще очень мал, но, вспоминая об этих местах впоследствии, он всегда думал, что они великолепно подошли бы Данте для одного из кругов ада.

Сколько хватал глаз земля была абсолютно плоской, без единого дерева, без холмика; когда-то, во времена доисторические, здесь была топь, сейчас она превратилась в торфянистую землю и, воспламенившись, горела, как сухое дерево, посылая в небо густые клубы дыма, застилавшего порой всю округу. Возможно, болотистая почва не имела никакой ценности, или, может, жители были в достаточной мере равнодушны и ленивы, как бы то ни было, никаких попыток затушить торфяной пожар, когда он начинался, не предпринималось. Разнообразили окрестности лишь унылые поселки — сплошь общежития, в которых жили бурильщики со своими подручными — да еще безобразные буровые вышки, торчавшие, как сухостойные рощи, везде, где только обнаруживались месторождения нефти. Но, подобно Слободке, уродливое при свете дня место, да и весь этот край приобретали с наступлением ночи какую-то суровую красоту и величие. Тусклые торфяные пожары подсвечивали снизу розовым медленно движущиеся клубы дыма над головой, а там, где толпились буровые вышки, днем и ночью горели яркие факелы природного газа. Рабочие были главным образом поляки, некрасивые скуластые люди, черные от нефти и дыма. Как-то, когда Уиллингдоны возвращались вечером в поселок, раздался оглушительный взрыв, повозку сильно тряхнуло, а в отдалении, за несколько миль от них, небо над плоской местностью полыхнуло ярким огнем. На следующий день они узнали, что фургон, груженный нитроглицерином, который везли к скважинам, взорвался; они поехали посмотреть огромную яму, оставленную взрывом. Ни от лошадей, везших повозку, ни от людей, правивших лошадьми, не осталось ни волоска.

11. ДВА ДЕДА

В самый разгар рискованных коммерческих начинаний Джеймса Уиллингдона в Город перебрался его тесть старый Джеми, так что теперь в доме оказалось два деда, и более непохожих друг на друга людей трудно было себе представить. К тому времени тощий старый скептик с горящими глазами навсегда порвал с внешним миром и ретировался в цитадель, которой была для него комнатка над кухней. Неделями никто не видел его, кроме Джонни, который носил наверх еду, и днями он не давал о себе знать, разве что хлопнет дверью излишне громко или застучит палкой об пол — назло энергичной невестке, считавшей его никчемным эгоистом. Иногда слышно было, как он, тяжело ступая, ходит из угла в угол, по всей вероятности, занятый какими-то отвлеченными вопросами, безусловно, недоступными пониманию остальных членов семьи — людей действия, мало склонных к раздумьям. Случалось, в сумерки кто-нибудь наталкивался на него, когда он прогуливался по заднему двору, и, если это был Джонни, Старик заговаривал с ним и даже делал неловкие, робкие и пугающие попытки установить хоть какие-то отношения, но эти попытки никогда ни к чему не приводили и только пугали мальчика. Джонни от него шарахался, а то и просто пускался наутек в страхе и одновременно сгорая от стыда, потому что детское чутье говорило ему, что Старик бесконечно одинок. Случалось, однако, что дед вообще ничего не говорил и только пристально смотрел на Джонни пронизывающими горящими глазами. Как-то он в сердцах сказал, что терпеть не может собак, музыку и цветы, но, по всей вероятности, сказал он так только потому, что все это очень любили в семье, от которой он откололся.

Старый Джеми был человек действия, его почитали в доме, в обществе, можно даже сказать, в цивилизации, которая превыше всех качеств и добродетелей в человеке ставила деловитость и предприимчивость. Ему предоставили двуспальную кровать красного дерева в комнате Джонни и его брата, а их перевели в «швейную» — приятная перемена, так как они могли делать там все, что угодно, без страха попортить мебель или помешать кому-то своей возней. Они даже могли устроиться почитать допоздна при свете украдкой припасенной свечи без риска быть застуканными, так как матери, чтобы попасть в «швейную», нужно было сперва пройти небольшой коридорчик и ее шаги всегда можно было услышать заранее.

В старом Джеми не было обиды на судьбу, кроме разве неприкрытой откровенной горечи человека, который больше всего в жизни ценил молодость и силу и который сознает, что стареет и становится ненужным. Но даже эта горечь редко проглядывала. Он был добродушен и быстр в движениях, самоуверен, болтлив и чрезвычайно пристрастен, как всякий добрый шотландец. Всегдашняя уверенность в непогрешимости собственных суждений относительно этики, нравственности и даже умения держать себя за столом не убывала с возрастом. Скорее наоборот, она даже возросла в результате вынужденной бездеятельности. Перевалив за восемьдесят, он сохранил совершенно ясную голову.

После смерти Марии он остался на Ферме один, продолжая борьбу, хоть и без надежды на успех. Все его дети разъехались. Ни один из сыновей не пожелал остаться, чтобы унаследовать и возделывать землю, отвоеванную когда-то Полковником у девственной природы. Содержать Ферму в порядке было физически не под силу ему, не под силу в одиночку кому бы то ни было. Работников найти было нелегко, и они не удовлетворяли его; очень часто они загадочно испарялись в самый неподходящий момент, и наконец ему пришлось прибегнуть к крайней мере. Он унизил свое достоинство до того, что стал пускать в пустой и гулкий старый дом жильцов-арендаторов. Арендаторы приезжали и уезжали, редко задерживаясь надолго, гонимые уверенностью, что на следующем месте они непременно разбогатеют, не приложив к тому никаких усилий. Часто они надували его и неизменно вызывали раздражение и злость своей наглостью и разгильдяйством. Он на протяжении всей жизни стремился все совершенствовать, и Ферма была главным объектом его усовершенствований. Теперь, состарившись, он при всем старании не мог содержать ее в должном виде. Наверное, ему было неприятно видеть чужих людей в комнатах, которые никогда не занимал никто, кроме членов его собственной семьи, — людей не только чужих, но и неумелых, ленивых, которых уважать он никак не мог. Большинство арендаторов были людьми пожилыми, давно оставившими надежду добиться чего-то в жизни, и занимались они земледелием только потому, что это был простейший способ прокормить жену и детей. Все это были или непутевые сыновья старых фермеров, или потомки всякого сброда, хлынувшего вслед за пионерами в надежде как-то выйти в люди. Все их имущество состояло обычно из нескольких ломаных кроватей и стульев. Все они страдали от недоедания, были неразвиты и без тени каких бы то ни было идеалов или стремлений.

Хотя грандиозные воскресные сборища прекратились со смертью Марии, Уиллингдоны продолжали регулярно навещать Джеми, и среди всех своих дел мать Джонни выкраивала время, чтобы два раза в неделю съездить на Ферму — забрать белье старика в стирку и хорошенько прибрать у него в комнатах. Уверен, что и она очень страдала при виде того, как комнаты, в которых прошла половина ее жизни, зарастали пылью и грязью, оказавшись в распоряжении какой-нибудь распустехи из «белой голытьбы». И она видела, как земля, когда-то богатая и щедрая, скудела и переставала родить, потому что арендаторы не хотели принимать участия в расходах по удобрению ее и не возделывали поля так, как их следовало возделывать.

Но даже в восемьдесят лет старый Джеми все еще цеплялся за Ферму, хотя и понимал, что времена меняются, что жизнь американского фермера уже совсем не та, что прежде. Цены стояли низкие, а перевозки обходились дорого. Все стоило дорого, за исключением пшеницы и кукурузы, которые он выращивал. Владельцы мясных лавок богатели, а смысла разводить свиней и овец уже почти не было. Фабриканты шерстяных материй выходили в миллионеры, ему же от шерсти почти никакой прибыли не было. И все же Джеми цеплялся… — неустанно копошась в своих любимых фруктовых садах и в огромном сарае. Персиковый сад, свою гордость, он не включал в договоры, которые заключал с арендаторами, и всегда оставлял его за собой, сам собирал персики и заботливо и нежно ухаживал за деревьями. Кроме себя, он доверял сбор урожая только внукам, так что Джонни с братом вменено было в обязанность собирать фрукты, до которых дед сам не мог дотянуться.

Бывали критические моменты, когда он брался помогать своим арендаторам, не потому, что его об этом просили, но потому, что ему противна была их беспомощность и он не мог спокойно смотреть, как гибнет урожай оттого, что они не успели убрать его вовремя. Именно при таких обстоятельствах он и упал, что, в свою очередь, привело к тому, что ему пришлось поселиться с родителями Джонни. Надвигалась гроза, на лугу лежало свежескошенное душистое сено, которое только оставалось убрать на сеновал. Ему было за восемьдесят, но он отправился в поле спасать сено. Каждый раз, привозя новый воз, он забирался на высокий сеновал и тянул веревку лебедки, поднимая наверх огромные охапки сена. Каким-то образом он запутался ногами в этой веревке, и лошади, тронувшись, сдернули его вниз. Он упал с высоты двадцати пяти футов, ударившись о землю головой.

Мало кто выжил бы после такого падения. Его привезли в Город к дочери, и он пролежал много дней в беспамятстве, а когда ему сделалось немного лучше и он стал поговаривать о возвращении на Ферму, мать Джонни решила, что он должен остаться у них. Сперва старик даже слышать об этом не хотел. Он не мог представить себе Ферму без себя, но время шло, постепенно он начал передвигаться по дому на нетвердых ногах, и стало заметно, что говорит он о возвращении уже без прежней уверенности. Мне кажется, что впервые легкая, приятная жизнь показалась ему соблазнительной. Ему нравилось, что за ним ухаживают, обращаются с ним как с патриархом, готовят ему любимые блюда, что внуки жадно слушают его длинные рассказы. Долгое время он жил одиноко, ему даже по вечерам не с кем было перемолвиться словом, кроме как с жившими в его доме чужими людьми, которых в душе он глубоко презирал; а теперь он вновь очутился в доме, полном людей, где были дети и собаки, где его всегда могли навестить те немногие остававшиеся старики его поколения, которые еще раньше поддались соблазну пожить легкой «городской» жизнью. Но похоже, что в глубине своей пресвитерианской души он стыдился своей слабости и считал, что искушение это не иначе как от дьявола. Он никогда не признавался в том, что ему нравится этот новый образ жизни и что он решил поселиться в доме зятя навсегда. Всю жизнь ему хватало сил и энергии осуществить все, что бы он ни задумал, и теперь, всем нутром своим ощущая старость и усталость, он ни за что не хотел признать себя побежденным. Он постоянно поговаривал о возвращении на Ферму, но дня отъезда не назначал, и никто в доме не рискнул бы спросить его; все прекрасно понимали — заподозри он, что кто-то может считать его старым и уставшим, он немедленно уехал бы, просто из упрямства, чтобы всем доказать. Поэтому комедия продолжалась — продолжалась не один месяц и даже не один год. Но в конце концов его невероятная сила воли одержала верх, и он вернулся-таки, чтобы умереть, как всегда хотел, в темной комнате, в бывшем бревенчатом домишке, построенном самим Полковником.

Хотя он был стар и в глубине души разочарован, потому что столько желаний его не сбылось и столько битв было им проиграно, он до конца жизни сохранил способность искренне негодовать. Он был рожден для действия, а деятельные люди редко становятся озлобленными, потому что озлобление порождают лень, пассивность и хандра. И все же мало-помалу, по мере того как недели превращались в месяцы, а месяцы переходили в годы, становилось очевидно, что огонь, воодушевлявший его, понемногу меркнет. Все реже отправлялся он на прогулки по Городу, конечной целью которых всегда были оптовые магазины, товарные склады и конюшенные дворы — места, где обычно собираются фермеры, приехавшие в Город. Вначале он ходил туда изо дня в день в надежде встретить кого-нибудь из старых приятелей, с которым можно было бы поболтать часок-другой. Но старые приятели постепенно вымирали. С каждой неделей их становилось все меньше и меньше. Время от времени Джонни возил деда за несколько миль от Города на похороны какого-нибудь старика, который, как и сам старый Джеми, сражался сперва против рабства, неграмотности, невежества, раскола страны и продажности времен Реконструкции Юга, а потом вел бесконечную и безнадежную борьбу против железных дорог, и банков, и торговых посредников. Очень печальными бывали эти похороны. Иногда то был старик, умерший в полном одиночестве, иногда после него оставалась вдова — старенькая, сгорбленная и слабая, но никогда около него не было сына или дочери, готовых заменить его на земле, которой он отдал всю жизнь. Всегда оказывалось, что сыновья и дочери уехали на Запад или рассеялись по разным городам. Они приезжали на похороны и снова уезжали. Джонни был слишком мал, чтобы понять, что творится вокруг него. Он не понимал, что это кончается целая эпоха американской жизни. Он только знал, что похороны стариков, которых выносили из опустевших домов, несравненно печальнее других похорон, которые ему приходилось видеть, и еще он знал, что на обратном пути дед его будет или грустно молчать, или рассказывать о прошлом, о днях своей молодости.

Уход из жизни старых приятелей угнетал старого Джеми, но мне кажется, что больше всего он страдал от скуки, в которую повергало его безделье. Он не был ни философом, ни мыслителем. Всю свою жизнь, если у него не было никакой, работы, он укладывался спать — просто для того, чтобы набраться сил для дальнейших жизненных битв. И вдруг оказалось, что ему нечего делать. Он возился в саду, ухаживал за цветами, подрезал деревья, и было что-то бесконечно грустное в том, сколько стараний вкладывал он в это занятие. Он мог все утро ходить от одного фруктового дерева к другому, тщательно осматривая каждое в надежде обнаружить засохшую веточку, которую можно было бы с пользой для дерева состричь. Если он вскапывал клумбу, то так, что не оставалось ни единого комочка; земля была измельчена в порошок. Его крупная сильная фигура совершенно не соответствовала ограниченному пространству городского участка. Так, наверное, выглядел бы Геракл, вышивающий гладью. Джонни часто ездил вместе с ним на Ферму, которую он посещал три раза в неделю — посмотреть, что поделывают там арендаторы. И всегда это была одна и та же история. С каждым разом когда-то аккуратные изгороди оказывались в чуть худшем состоянии, когда-то опрятный двор чуть больше зарастал крапивой. В полях появлялись все новые ямы, которые разворачивали арендаторы, неправильно обращавшиеся с плугом. Ему была категорически запрещена настоящая работа, но он вместе с внуками неустанно возился в саду, собирая фрукты, выпалывал крапиву, подпирал покосившиеся изгороди и красил курятник. Наверное, каждая такая поездка была сплошным страданием для него — человека, так любившего Ферму и так гордившегося ею.

Мало-помалу он начал, как это случается с очень старыми людьми, подменять деятельность, которой был лишен, воспоминаниями, рассказывая о своей бурной молодости. Ему понравилось сидеть по нескольку часов каждый день в качалке на веранде, обмахиваясь веером, наблюдать прохожих и разговаривать, если попадался кто-нибудь, с кем можно поговорить. Негодование по поводу политики и продажности политических деятелей поугасло, словно в душе он сознавал, что его время миновало и что в мир, где он зажился, пришли вырождение и хилость.

Иногда он встречался в сумерках в саду с жилистым Стариком, жившим в комнатке над кухней, но отношения между ними никогда не были дружескими, и вряд ли при встрече они обменивались и фразой. Им бы проводить в болтовне долгие часы, как водится у стариков, но этого никогда не случалось. И не могло случиться. Тот из них, который признавал только действие, относился к другому как к никчемному нахлебнику, тогда как другой, озлобленный, язвительный и молчаливый, умел так хорошо скрывать свои мысли, что никто никогда не знал, что же, собственно, он думает. Однако насмешка, презрение и высокомерие проглядывали в каждой черте его резко очерченного умного лица. Подозреваю, что оба они немножко завидовали друг другу, понимая, что другой познал в жизни нечто такое, что неизвестно ему самому и что теперь уже не познаешь. Наверное, так, иначе бы они столь остро не ощущали разделявший их барьер.

А потом как-то утром Джонни постучал в дверь комнаты Старика, и никто не ответил ему, а когда немного погодя он толкнул дверь и распахнул ее, то увидел неподвижное тело своего деда, наполовину свесившееся с огромной кровати орехового дерева. Огонек керосиновой лампы все еще горел, едва заметный при дневном свете, — Старик читал, когда его настигла смерть.

Озлобленный философ покинул мир первым, обогнав тут человека действия.

Заупокойная служба состоялась в гостиной, обставленной мебелью в стиле рококо, гостиной, в которую Старик не заходил с самого того дня, когда вернулся домой умирать. Он покоился в простом черном гробу, на который был возложен один-единственный букет — охапка золотистых хризантем, присланных его старым другом-генералом. Больше никто в Городе и во всем мире не вспомнил о нем — его забыли давным-давно. Всю свою неспокойную жизнь он прожил внутри себя, поэтому никто не пришел «отдать ему долг» и никаких од «достойному гражданину» произнесено не было. Всю жизнь он прожил вдали от всех и в смерти остался один. В газетах появилось лишь объявление о его смерти.

Джонни было лет двенадцать, когда умер Старик, и он побаивался покойников, все же до начала службы он заставил себя войти в темную гостиную и посидеть какое-то время на жестком стуле, глядя на лежащего в гробу деда. Старик мертвый странным образом впервые показался Джонни настоящим. Мальчик боялся смерти, но ему больше можно было не бояться ярких, злых, испытующих старых глаз, которые, казалось, насквозь пронизывают тебя, обнаруживая самые тайные помыслы. Уже много времени спустя Джонни, думая о Старике, воображал, что тот принадлежал к людям, которые родятся на свет, обремененные всем прежним опытом мира и всей его накопленной мудростью, зная все о пороках и добродетели, грехе и трагедиях. Как он прожил свою жизнь, никто так никогда и не узнает, однако сам он, наверное, прекрасно понимал всех тех, кто в глубине души презирал его, как понимал каждого человека, с которым ему когда-либо случалось повстречаться в жизни, понимал все их слабости и скрытые пороки, их ненависть и зависть. Такие люди встречаются, и ноша, возложенная на них, достаточно тяжела для того, чтобы навсегда отделить их от остального человечества, замкнуть в одиночестве, из которого не вырвешься.

Кроме семьи, никто на похоронах не присутствовал, так как генерал сам лежал на смертном одре. Старик был забыт давным-давно. Это были похороны неудачника в том мире, где на протяжении ста лет от людей требовалось только дело и только по делам их судили.

Вскоре после похорон позвали поденщицу, чтобы вымыть комнатку над кухней и навести в ней порядок. В углах и на полках, заставленных рядами старых, истрепанных книг, накопилось невероятное количество пыли — Старик, пока был жив, сопротивлялся всем попыткам выдворить его на время из комнаты и произвести в ней генеральную уборку. Как-то он даже сказал злобно: «Подождите, вот умру, тогда можете вымести все это на улицу и больше не вспоминать обо мне». И вот он умер. Чернокожая уборщица сняла с полок все старые книги, тщательно перетерла их, отнесла в сарай и сложила там на сеновале. В большинстве своем это были богословские и философские книги, малопригодные для семьи, живущей сегодняшним днем и житейскими интересами, — книги Спенсера и Монтеня, неудобоваримые тяжеловесные трактаты Спинозы и Декарта, которыми самонадеянно заинтересовался Джонни, всякий раз бросая их ради бейсбола или романов Диккенса и Джордж Элиот. Было там несколько десятков книг, написанных богословами, никому, кроме духовенства, не известными. Несколько книг вроде исторических трудов Момзена и растрепанный тяжелый том старого издания «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона были спасены от гибели и поставлены на полку в гостиной, потому что для них не оказалось места ни в одном из книжных шкафов. Что сталось с философскими и богословскими трудами — неизвестно. Много лет они пролежали забытые всеми на сеновале, и мыши устраивали себе гнезда среди томов Декарта и Герберта Спенсера. В конце концов те достались в наследство владельцу аптеки, который поселился в сером доме после того, как Уиллингдоны навсегда покинули его, и он был, наверное, немало озадачен, обнаружив эти книги.

В пахнущих затхлостью ящичках и ячейках старинного бюро хранились сокровища другого рода. Старые письма и документы, а также пачки выгоревшей пожелтевшей бумаги, исписанной бисерным почерком Старика. Если бы не любопытство Джонни, все это исчезло бы навеки, брошенное уборщицей в костер, который она развела во дворе, чтобы сжечь все барахло из комнатки над кухней, — нечто вроде ритуального костра, пламя которого должно было навсегда очистить дом от присутствия ленивого, ехидного, горемычного старика, так и оставшегося чужим в этом доме. Джонни, чистивший лошадь у конюшни, увидел, что уборщица швыряет в огонь коробки с бумагами. Сколько их она уже успела сжечь, прежде чем он увидел ее, одному богу известно, потому что, на ее взгляд, все это было ненужным хламом. Все же Джонни удалось спасти то, что еще оставалось, и он обнаружил в этой груде бумаг несколько подлинных сокровищ. Попало ему в руки письмо или просто какой-то исписанный клочок бумаги, мгновенной вспышкой осветивший жизнь и душу деда Уиллингдона. Всего лишь несколько драгоценных пожелтевших листов, на которые, по-видимому, ушли годы труда, удалось спасти, всего несколько, но столько в них было непонятных слов и фраз, что Джонни так и не сумел разобраться в них. В конце концов он кинул их в огонь, и уже много лет спустя, когда, кажется, все отдал бы, чтобы вернуть эти бесценные листки, он не мог, как ни напрягал память, вспомнить, что было написано в них, за исключением одной любопытной волнующей фразы, от которой отдавало средневековьем. Где-то на тех листах он прочитал слова «субстанция бога». Он запомнил их потому, что через несколько дней после того, как летний ливень смыл пепел, оставшийся от костра, фраза вдруг всплыла в памяти и смутила его. Что бы это могло означать — «субстанция бога»? Каким образом бог, который был все и ничто, мог иметь субстанцию? Всю жизнь Джонни суждено было мучиться сожалениями и любопытством — что содержали в себе пожелтевшие листы, давно уже удобрившие землю одного из округов Среднего Запада? Что было написано в них? Неожиданные признания, книга по вопросам богословия или, может, даже какое-то новое философское учение? А что, если Старик был мудр, одарен, обладал острым и проницательным умом? Быть может, проглотив всю эту массу книг и прожив странную кочевую жизнь, он вдруг отчетливо понял в жизни что-то очень важное и записал свои мысли? Или эти листы были рукописью книги, на которую он положил всю свою жизнь только для того, чтобы отказаться от нее в конце концов из-за постоянно парализовавшего его душу проклятого чувства безысходности, сознания, что все это зря? Листы пожелтевшей бумаги, возможно, были ключом к его характеру, ко всей его странной, ни с чем не сопоставимой жизни. Но они сгорели. Восстановить их содержание было невозможно.

В одном из ящичков лежала пачка старых писем, перевязанная обрывком полуистлевшей бечевки, адресованных Томасу Уиллингдону-младшему в богословскую семинарию в Кордове. Надписаны были они неровным, витиеватым почерком с массой завитушек, начинавшихся изящным и аккуратным росчерком и кончавшихся несколькими чернильными брызгами. На верхнем письме рукой Старика было наискось написано: «Не забывать!»

То были письма Марианны, его матери, писанные в тот период, когда он начал отдаляться от нее. Они состояли по большей части из чувствительных излияний и пылких фраз вроде: «все, что у меня есть в жизни», «если бы не мой Томас, мне не для чего было бы жить». В одном она писала: «Твой отец никогда еще не был так жесток ко мне. Господь сотворил его без сердца». Один раз она упомянула Чонси Нокса, который покончил жизнь самоубийством, найдя смерть на дне маленькой речушки в Кордове за день до окончания семинарии. О нем она писала: «твой ничтожный дружок Чонси со своими нечестивыми фантазиями».

И всю жизнь, стоило Джонни начать думать о Старике, в памяти тут же всплывала надпись «Не забывать!» и, подобно словам «субстанция бога», не давала покоя. Написал ли это Старик под конец жизни, смягчившись к матери под влиянием воспоминаний о годах детства? Или он сделал эту надпись, пылая злобой к женщине, навсегда искалечившей его душу? Почему он хранил эти письма в течение шестидесяти лет, возил их повсюду с собой? Потому ли, что под маской бесстрастного мыслителя скрывались какие-то теплые чувства, или он хотел держать эти письма при себе всегда, чтобы не смягчиться, не раздобриться? В этих страничках проявлялась самая сущность Марианны, образ женщины, приближающейся к пожилому возрасту, темпераментной, смятенной, жаждущей любить и быть любимой, глупенькой и наивной, приносящей зло и твердо уверенной, что творит добро, опасной, потому что руководствовалась она в жизни чувствами, а не разумом обыкновенной женщины, по-своему даже милой, которую, однажды узнав, трудно было забыть, потому что была она, что там ни говори, явлением природы, таким, как Ниагарский водопад, например, или ураган в Карибском море.

В других ящичках хранились старые письма Эльвиры Ван Эссен, каким-то образом доставшиеся Старику от потомков той самой кузины, с которой Эльвира переписывалась когда-то. И еще там оказалось письмо, написанное самим Йоргом Ван Эссеном своему дяде в Делавэре несколько месяцев спустя после того, как он со своими двенадцатью детьми одолел путь через горы. Оно гласило:

Штат Огайо, Округ Мидленд

Неподалеку от Пентленда

3 июля 1816 года.

Глубокочтимый дядюшка!

Мы выехали из Андерстауна в понедельник, 6 апреля, и через двадцать четыре дня прибыли сюда весьма утомленные, ибо Эльвира, я и старшие сыновья проделали пешком почти весь путь, исключая то время, что мы находились на барже.

Когда мы выехали, у Эльвиры было девяносто девять долларов: один доллар ушел на то, чтобы запаять чайник в Ганновере, один доллар — на оловянные кружки и один доллар — на лекарства; двадцать пять долларов стоили лошади, поскольку мы не могли обойтись двумя лошадьми. Три доллара заплатили за две цепи и хомут, которые впоследствии продали и на вырученные деньги купили четыреста футов теса, чтобы настелить пол в нашем жилище. Приехали мы сюда с семнадцатью долларами в кармане — из них четырнадцать потратили на корову с теленком, один доллар на свинью с пятью поросятами; на остаток купили холст и подойник; остальные деньги мы истратили в дороге на фураж и свое пропитание.

Мы задержались в пути на двое суток и добрались сюда в четверг вечером 30 апреля. А в понедельник 4 мая приступили к работе в лесу и к 26 мая расчистили около шести акров и посадили кукурузу. К 11 июня мы поставили и покрыли крышей домик в полтора этажа высотой, размером 18 футов на 22.

Наша кукуруза достигла теперь трех с половиной футов. В четверг 17 июля мы въехали в нашу лачугу — в ней не было ни окна, ни трубы и даже щели еще не были замазаны; голый пол и двадцать пять центов в кармане. Сейчас я вожусь с трубой. Земля дяди Уильяма, на которой мы поселились, очень богата, растет на ней по большей части грецкий орех, дикая вишня, сахарный клен, встречаются белый дуб и болотный кипарис, а также вязы, ясень и много всяких кустов орешника; подлесок все больше деревья буковых пород, лавр, орех, белый шиповник и тому подобное. Воду нам приходится таскать издалека — полмили, а то и больше.

Гектор Блэйк не поленился расписать своему отцу наше положение, письмо пришло за день до нашего приезда, и проку, боюсь, нам от этого не будет. Гектор всегда был недругом — за исключением последних трех-четырех лет, после того как мы помирились. С той поры я считал его другом, но, выходит, ошибался. Человек с достатком имеет много друзей, но стоит ему обеднеть, и друзей остается немного. Мне пришлось много снести от старика — больше, чем от своих кредиторов. Сыновья всегда были ко мне добры.

Если мы доживем еще до одного урожая, еды у нас будет вдоволь — вот только, как дожить, это мы пока плохо представляем.

С тех пор как мы покинули Андерстаун, мне пришлось перестрадать больше, чем за двадцать лет жизни. Мы настолько бедны, что живем впроголодь — это в стране-то, где всего в изобилии; наша главная пища хлеб и молоко — и то кислое, если мы не успеваем выпить его парным. Знал бы я заранее, я б держался за свое заведение, пока меня взашей не выгнали бы. Хотя, по правде говоря, если мы выдюжим, года через два — через три будем жить не хуже, чем в Андерстауне, и, возможно, детям нашим будет здесь лучше, я почти уверен в этом.

Думаю пуститься в обратный путь, к своим, где-то между первым и десятым сентября и думаю, что придется идти пешком, ибо лошади за недостатком корма далеко не увезут. В лесах выпас какой! Разве прокормишь. А тут еще работать на них надо.

Предыдущее письмо отправил вам из Уиллинга в Виргинии.

Вещи, которые мы не смогли продать, остались у мистера Хэйзелтайна — он должен был продать их и вырученные деньги передать вам — нам за них давали гроши.

Все мы пока на здоровье не жалуемся.

Ваш и т. д.

Йорг Ван Эссен

Постскриптум. Полковник Макдугал, о котором так много говорилось, поселился в нескольких милях к северу от нас.

На своем веку ему довелось повидать еще десятки урожаев и пожить в богатстве. От скромной лачуги пошли ван-эссеновские мельница, и лесопилка, и кожемятня. От двадцати пяти центов пошло состояние, которое равнялось нескольким миллионам долларов и досталось четырем поколениям — потомкам, собравшимся на ферме «Спринг-Хилл» поздравить старую Сапфиру с ее столетием.

Край был поистине богатый.

И было еще одно письмо, написанное уже после того, как Йорг и Эльвира начали богатеть, письмо, в котором проглядывает причудливая смесь богобоязненности и любви к мирским утехам, всю жизнь терзавших патриарха. Это довольно бессвязное сентиментальное письмо, в котором сквозит тоска по прежней веселой жизни в Мэриленде. Письмо не столь грамотное, сколь библейское по своему слогу. Оно заканчивается так:

«Передайте моей любезной престарелой матушке, что паромщик ждет у переправы — это если она еще не переправилась через реку. Если она любит ту страну, ее народ и их царя, ей нечего бояться: паром велик и устойчив, и паромщики осмотрительны.

Передайте привет тете Робинсон, и всей семье, и всем друзьям, кто помнит обо мне. Не забудьте, пожалуйста, номер 21206 — это мой лотерейный билет».

Никаких свидетельств относительно того, выиграл ли Йорг в этой лотерее, не сохранилось, известно, однако, что его «любезная престарелая матушка» пересекла-таки воды иорданские несколько недель спустя.

Ритуальный костер, разложенный уборщицей, не очистил дом ни от воспоминаний о Старике, ни от его присутствия. Как ни мыли, как ни скребли комнатку над кухней, в ней навсегда сохранился смешанный запах керосина, яблок, табака и старости. После того как он умер, в этой комнатке никто не жил — в нее стаскивали ломаную мебель, — и все же до тех самых пор, пока ключ во входной двери не был в последний раз повернут кем-то из семьи, комнатка продолжала пахнуть дедом Уиллингдоном. После его смерти прошло уже довольно много времени, и все же, когда Джонни шел вечером в конюшню, ему иногда вдруг начинало мерещиться, что Старик здесь, в саду, что он бродит между фруктовыми деревьями, и страх перед его горящими пронизывающими глазами снова охватывал мальчика. И оба — он и его брат — никогда не проходили по коридорчику, отделявшему «швейную», где они спали, от комнатки над кухней, без легкого содрогания. А проснувшись жаркой и душной летней ночью, вы ясно ощущали специфический запах, доносившийся из бывшей комнаты Старика. Когда семья наконец рассталась с домом и прежним укладом жизни, ей удалось избавиться и от призрака деда Уиллингдона — удалось всем, кроме Джонни; Старик преследовал Джонни всю жизнь — видно, так уж тому на роду было написано.

12. ГРАНИЦА СТЕРТА

К тому времени как Старик поселился в сером доме, интерес отца Джонни с заезженных лошадей перекинулся на заброшенные фермы.

Это не было ни очередной авантюрой, в которые он время от времени пускался, чтобы прокормить растущую семью и толпы наезжающих родственников, ни тщетной попыткой сколотить небольшой капитал. Это было увлечение, не менее страстное, чем его увлечение лошадьми. Будь он оборотистым дельцом, он мог бы использовать те же деньги на покупку земель на окраинах Города, чтобы потом перепродавать их заводчикам, фабрикантам и строительным компаниям. Он же выдумал скупать фермы, запрятавшиеся в глубинке, на которые не было никакого спроса, разве что среди предприимчивых иммигрантов, которые начали просачиваться в Округ и прибирать к рукам залежные земли, оставленные вымирающими сверстниками старого Джеми. Не думаю, чтобы Джеймс Уиллингдон мог рассматривать эти фермы как объект спекуляции. Возможно, что этим он отговаривался, чтобы успокоить жену и во избежание упреков с ее стороны, но вряд ли сам он верил в это. Мотивы его были гораздо поэтичней и из области тех, которые непрестанно толкали его на путь, ведущий к экономическому краху. Тут он просто не мог совладать со своей творческой натурой, как не мог совладать с желанием выхаживать без надежды на успех порченых лошадей. Он хотел переделывать и воссоздавать. Ему, вероятно, никогда не приходилось слышать в своем мирке термин «творческий импульс», а услышав его, он только посмеялся бы. И уж конечно, никогда не заподозрил бы этого импульса в себе. За ним никогда не водилось типично американской страстишки ставить все на кон, полагаясь на свою счастливую звезду. Мечта о синей птице, манившая на протяжении шести поколений семью старого Джеми, его не воодушевляла. Предки Джеми переселились в Новый Свет из Шотландии, самого его из Новой Англии занесло в Западную Резервацию, а дети его двинулись на великолепные просторы Северо-Запада, твердо уверенные, что уж в новом-то краю их ждет несметное богатство. Нет, погоня за синей птицей никогда не увлекала отца Джонни. С него вполне хватило бы оказаться вдруг свободным от долгов. Он был, сам того не сознавая, артистом, артистом, так и не сумевшим найти свое métier[8].

Однажды, заработав пять тысяч долларов на продаже каких-то земель, скорее всего потому, что ему повезло, а не благодаря хитроумным расчетам, он тут же почти все их ухлопал, свозив семью в путешествие по Великим озерам. Старый Джеми, не пожелавший ехать, остался дома на попечении негритянки, которая охотно выручала семью в нужную минуту, а все остальные отправились в Кливленд, чтобы там погрузиться на пароход, провезший их по проливу мимо Детройта, тогда еще приземистому, широко раскинувшемуся городу без небоскребов и только с двумя-тремя заводами, выпускавшими удивительную новинку — автомобиль. Оттуда они поплыли на север, повидали Каламазу, Гранд-Рапидс и Макинак и, наконец, по каналу у Су-Сент-Мари через Верхнее озеро добрались до Дулута, проехав, таким образом, насквозь всю местность, пестревшую названиями, которые появились на карте еще до того, как иезуит, друг Полковника, приехал из Франции в Новый Свет.

В Округе было множество заброшенных ферм — то было время, когда фермы, созданные пионерами и их сыновьями, одна за другой попадали в руки арендаторов и быстро приходили в полный упадок. Когда ферма оскудевала настолько, что арендатору уже не имело смысла затрачивать на нее труд, он просто-напросто бросал ее и переходил на следующую, обрабатывая кое-как, до тех пор, пока бедная истощенная земля окончательно не переставала родить. Деревня терпела поражение от города на всех фронтах. Город вышел победителем не только в экономической борьбе; он успешно переманивал к себе ее сынов и дочерей, которым следовало бы лелеять землю, так недавно отвоеванную у непроходимых лесов. Иммигранты только еще начинали прибывать, чтобы принять в свои руки утомленную землю и трудом и лишениями вернуть ей былое плодородие.

Большинство ферм укрывалось в стороне от больших дорог, в полудиких романтических долинках ледникового происхождения, которыми был изрыт Округ. Разрушающиеся изгороди терялись под зарослями ежевики и кустами бузины, кровельная дранка прогнила, окна стараниями бродяг и мальчишек зияли разбитыми стеклами. Когда вы, с трудом открыв осевшую дверь, ступали внутрь, прогнивший пол прогибался под ногами, и слышно было, как прыскают во все стороны мелкие зверушки: сурки, полевые мыши и бурундуки, устроившие себе гнезда под половицами. Повсюду вас подстерегала настораживающая призрачность, свойственная домам, в которых не горит больше огонь в очаге и не слышно голосов. Иной раз в какой-нибудь комнате верхнего этажа могла оказаться незастланная, грязная постель, которой пользовались по ночам окрестные бродяги, а иногда на крючках, вбитых в заплесневевшую стену, висело старое платье, или побитое молью пальто, или выгоревшая забытая летняя шляпка, а в палисаднике, почти погребенные под крапивой и одичавшими садовыми цветами, валялись ржавеющие матрасные пружины, разбитые зеркала и поломанные предметы обстановки, не стоившие того, чтобы их брать с собой, когда последний арендатор, оставив за собой незапертую дверь, откатывал от крыльца. Скудные, истощенные поля заросли ромашками, золотарником и барбарисом, а по краям пастбищ деревья начинали неторопливое наступление, чтобы силой захватить землю, отнятую у них лет сто тому назад.

В большинстве случаев принадлежащий ферме лес тоже оказывался обобранным последним арендатором, так что оставались лишь покалеченные и гниющие пни старых деревьев, уже почти скрытые молодой порослью. На таких вырубках в мае месяце всегда можно было найти в изобилии аппетитнейшие сморчки, просовывающие желтовато-коричневые шапочки сквозь покров палых листьев и весенних цветов. И если майский день выпадал жаркий, то можно было не сомневаться, что не раз натолкнешься на тесную кучку зайчат, сбившихся в теплой, выложенной пухом ямке. И над всем этим — неземной красоты кизил, который последний обитатель не счел нужным срубить даже на дрова. Земля была богатая, но мало-помалу ее пускали на распыл.

Джонни разделял отцовскую слабость к заброшенным фермам, хотя те нравились им по разным причинам. У Джонни не было ни малейшего желания восстанавливать, возвращать им былую опрятность и плодородие. Эти фермы нравились ему своей романтичностью и одичалостью — так в его представлении выглядели первобытные лесные чащи и джунгли; они вызывали в нем восторг, граничащий с легким страхом, — чувства, которые всегда навевают места, когда-то полные жизни, а потом пришедшие в запустение. Будто земля завершила какой-то цикл и теперь возвращалась к девственному состоянию, в котором ее нашел его прадед. Джонни опоздал родиться на свет, и откуда было ему знать, как выглядит лес, сжимающий в своем кольце расчищенный участок земли, на котором стоит блокгауз, но, когда он оказывался в зарослях одичавшего кустарника и стоял там, прислушиваясь к пению птиц и шорохам разных зверьков, слегка напуганный, потому что не слышал голоса отца и не был уверен, сумеет ли он сам, без отцовской помощи, выбраться из чащи, то и правда приближался к первобытной природе.

Не думаю, чтобы Джеймс Уиллингдон когда-нибудь видел эти фермы в их истинном виде — обобранными, брошенными, заросшими сорняками, обезлюдевшими. Он видел в своем воображении, какими они будут после того, как он поработает над ними и поля вновь станут плодородными, а дома пригодными для жилья. И хоть бы раз мечта его осуществилась, хоть бы раз были приведены в порядок изгороди, а поля вспаханы и удобрены. Ни разу не удалось ему увидеть ни одной фермы такой, какой она была в старину — дом полная чаша, населенный крепкой семьей, — не удалось не по своей вине: понадобилось бы целое состояние или годы кропотливого труда, чтобы осуществить такую мечту. Состоянием он не располагал и крестьянином не был. Лучшее, что он мог делать, это сбывать с рук одну ферму за другой за любую цену в надежде, что удовольствие не обойдется ему слишком дорого.

Но он никогда не страдал от разбитых иллюзий, а может, никаких иллюзий и не строил. Просто ему доставляло огромное удовольствие работать над оскудевшими фермами, и, возможно, он считал, что уже это оправдывает затраты. Одна за другой проходили фермы через его руки; заложенные владельцами и не выкупленные в срок, проданные и снова заложенные, они доставались наконец какому-нибудь захудалому фермеру, очень близкому к тому, что стало потом принято называть «белой голытьбой». Пока ферма находилась во владении отца Джонни, он подыскивал для нее арендатора, а иногда и нанимал работника, чтобы поставить забор, убрать мусор и приглядывать за отпущенными на волю лошадьми, которые по ночам возвращались через пролом в заборе в рушащиеся конюшни. Но и арендаторы и работники были, как правило, никчемным народом, иначе они давным-давно перебрались бы, как это делали все более или менее предприимчивые люди, в города или на Дальний Запад. И руководила всеми этими арендаторами не любовь к земле, а простая привычка: они родились на земле, и им не хватало силы воли оторваться от нее, даже когда оказалось, что фермер не может получать достойного вознаграждения за свой труд.

Некоторые фермы отличались красотой и прелестью совершенно особенной. Вспоминается одна, с большой каменной чашей для хранения продуктов, стоявшей рядом с вырывающимся здесь из-под земли родником. Когда-то в чашу ставили глиняные кувшины с молоком и клали шары золотистого масла, так что их омывали ледяные струи. Родник бил прямо из склона поросшего бальзамином холма, где водились большие черные змеи, на которых любили поохотиться собаки; схватив, они ударяли змею с размаха о землю, пока не переламывали ей спину; вокруг чаши темная земля поросла зеленым курчавым крессом, всегда покрытым капельками студеной воды, а чуть пониже маленького водоема, среди давным-давно посаженных кем-то ирисов, буйно разрасталась мята. Дом был под низкой покатой кровлей со слуховыми окнами; перепутавшиеся лозами глициния и виноград оспаривали право собственности на него. Родник, убегая, образовывал ручей, где среди камней, под сенью плакучих ив, сновала форель, окуни и луна-рыба. Джонни навсегда запомнил эту ферму еще и потому, что нашел там однажды в лесу самый большой сморчок, какой только в жизни видел. Это был огромный гриб, по крайней мере десять дюймов в вышину и десять дюймов в окружности, свежий и влажный, и от него исходил настоявшийся запах прелого листа и щедрой земли. Он осторожно уложил гриб в бумажный кулек и повез с массой предосторожностей на велосипеде за пять миль, чтобы показать старому Джеми, любившему порассказать, какие в давние годы в округе росли сморчки. Но когда он показал его деду, тот сразу же вспомнил, как нашел в 1867 году сморчок раза в два больше, чем редкостный экземпляр, найденный Джонни.

Ни отец Джонни, ни сам он не были по характеру пионерами, оба могли найти очарование и в брошенном, полуразвалившемся домишке — главное для них было, что в этом доме когда-то жили люди и у него, следовательно, имелась собственная душа. Не надо забывать, что они были сыном и внуком Старика, никакие новенькие, свежевыкрашенные жилища на фермах не таили для них очарования. Старый Джеми мгновенно порушил бы старые постройки и возвел бы на их месте что-нибудь капитальное, новое и практичное, но ведь он в отличие от Старика твердо верил, что сепараторы и силосные башни благотворно влияют на человеческую душу. Он никак не мог понять, что кому-то может быть приятно вдохнуть жизнь в умирающий дом, разжечь давно остывший пустой очаг или тщательным уходом вернуть строгую красоту саду, которого долгие годы не касалась любящая рука. Он никак не мог понять, как это давно позабытые цветы, попадающиеся возле подгнивших изгородей или принесенные в подарок старухой с соседней фермы, могут казаться кому-то красивее ярких модных цветов в садоводческом каталоге. Джеми до последнего издыхания был за прогресс и только за прогресс.

* * *

После нескольких лет экспериментов с фермами Джеймсу Уиллингдону пришла в голову новая блестящая идея — он начал скупать коров и выпускать их пастись на некошеные луга. У него была теория, что, кормясь золотарником и молочаем, они каким-то чудом разжиреют, а ведь каждый нагулянный фунт мяса — это доход. Такая теория могла бы сработать, если бы выпускали скот на поля, где по колено стоят сочные травы. Как и следовало ожидать, ничего из этой затеи не вышло, зато Джонни с отцом получили массу удовольствия. Особенно приятны бывали поездки в отдаленные уголки Округа, где, по сведениям отца Джонни, продавали скот. Подобного рода экспедиции всегда были для Джонни хорошим поводом пропустить школу, потому что в случае состоявшейся сделки кто-то должен же был помогать Джеймсу Уиллингдону перегонять скот. Они всегда брали с собой собак, и, когда Джонни достаточно подрос, чтобы разделять с отцом труд, он по очереди то правил лошадьми, то брел сзади, подгоняя тощих коровенок. В любую погоду выбирались они на дальние фермы и скотопригонные дворы, постоянно открывая чудесные уголки и долины, где прежде не случалось бывать даже во время предвыборных кампаний. Так они повидали свой край по весне, когда ручьи становятся бурными потоками и скунсова капустка прелестнейшего и нежнейшего из всех оттенков зеленого начинает пробиваться из-под земли, и зимой, когда ветер завывает в занесенных снегом полях, и летом, когда гроздья дикого винограда, свисающие по сторонам узкой тропы, припудрены желтой пылью Среднего Запада и сам воздух пропитан пьянящим, чувственным ароматом пыльцы, плывущей над бескрайными полями нагретой солнцем зеленой кукурузы, а коровы, с трудом переводящие дух в жаркие, влажные дни, столь благотворные для кукурузы, издалека почуяв воду, с громким мычанием бегут к реке, чтобы плюхнуться в ее прохладные струи. Но в этом Округе, как и во всех обильных краях, лучшим временем года была осень. Деревья тогда наряжались в багряный, пурпурный и желтый убор, кукуруза стояла убранная в копны, тыквы на полях превращались в золотые шары, а во фруктовых садах начинали падать с деревьев крупные красные яблоки. И утра тогда бывали голубыми и хрусткими от заморозков, а к полудню становилось жарко, как летом. Но и у зимы была своя прелесть: зимой было значительно приятней идти за скотиной по снегу, чем сидеть в двуколке и чувствовать, как потихоньку ползет вверх по ногам холод из соломы, прикрытой вытертой буйволовой полстью. Иногда начинал валить снег и поднимался ветер, а один раз они угодили в такую метель, что им пришлось два дня пережидать на ферме у какого-то приятеля Джеймса Уиллингдона. Зимой деревенские постоялые дворы и фермерские дома казались вдвое уютней и желанней, потому что там можно было укрыться от пронизывающего холода, а тяжелая, жирная пища и горячий кофе приобретали особенный вкус. Пища не шла ни в какое сравнение с тем, что Джонни ел дома регулярно три раза в день, но зато она была приправлена солью приключений и пряностями непривычной жизни.

Грандиозная авантюра с коровами длилась всего года два-три, пока не стало очевидным, что поля на заброшенных фермах настолько истощены, что на них не нагулять жира даже наполовину одичавшим коровенкам. Предприятие свернулось вдруг, и, как всегда, отец Джонни денег на нем не нажил.

По воскресным и праздничным дням на какую-нибудь из этих затерянных ферм выезжала пикником вся семья. Все вставали с рассветом и рассаживались в семейном тарантасе, запряженном парой выхоженных лошадок, туда же ставили сытнейший обед, еще накануне приготовленный матерью Джонни. Иногда за ними увязывалось несколько соседских мальчишек; если можно было потесниться, те залезали в тарантас, а нет, так следовали сзади на велосипедах. Когда Джонни с братом подросли, им тоже стали разрешать добираться до места на велосипедах, а рядом бежали, заливаясь лаем, собаки, то и дело нырявшие в кусты за удирающими зайцами или бурундуками. Ездили во всех направлениях — северном, южном, восточном и западном, — по пыльным дорогам, обсаженным вязами, кленами и акацией, мимо насквозь отсыревших мельниц, где папоротники и желтые лилии сбегают к самой воде; там тарантас останавливали, чтобы под замшелыми ивами напиться горстями воды из заботливо поставленной кем-то колоды.

Когда они наконец приезжали на какую-нибудь брошенную хозяином ферму, отец Джонни старался как можно ближе подогнать лошадей по заросшей тропе к когда-то расчищенному участку. Затем все слезали, лошадей распрягали и пускали пастись на чахлую траву. День начинался с поверхностного осмотра вырубки, пастбищ и болотистых берегов речки, где приходилось прыгать с кочки на кочку с риском провалиться по пояс в вязкую черную тину. Мальчишки били змей и отыскивали заячьи выводки, а иногда собакам удавалось загнать в угол отбрехивающегося сурка. Если было тепло, дети бежали купаться на пруд, где ушастые окуни и кижучи рассыпались в разные стороны, стоило кому-нибудь нырнуть.

Утро у детей было отведено забавам, а день — труду, который, собственно говоря, тоже был забавой. В полдень они возвращались на расчищенный участок, где у Джеймса Уиллингдона уже пылали два огромных костра, в которые он подкидывал подросль, нарезанную за неделю работником.

Все, что полагалось приготовить к обеду, — кофе, иногда кусок мяса и молодая кукуруза, только что набранная в огороде, — уже готовилось на отдельном костерке, разложенном специально для матери Джонни. Предание огню подросли носил характер ритуала, без которого немыслим был ни один пикник. Было что-то радостно возбуждающее в созерцании языков пламени, взлетающих в воздух футов на двадцать. А иногда огонь выходил из повиновения и разбегался по сухой траве и листьям, и тогда начинался бой, в котором, вооружившись пучками веток, ведрами с водой и мокрыми одеялами, принимали участие все, чтобы в конце концов выйти из него победителями, торжествующими, счастливыми и возбужденными, мокрыми и перепачканными сажей с ног до головы. Поспевал обед, все рассаживались под дикой вишней или кустами боярышника, ели за обе щеки и пили громадными глотками холодную ключевую воду, принесенную из родника, бившего из подножия горы, и, когда наконец все было съедено и выпито, старшие члены экспедиции укладывались вздремнуть в густой тени, пока не спадет жара. И вот тут, в самый разгар жары, вы начинали носом чуять и деревья, и папоротники, и грибы. Чудесный аромат, к которому примешивались запахи дикой вишни и клена, болотной мяты и фенхеля, поганок и цветущей бузины. Над головой в горячем мареве плясала мошкара, серебрившаяся в зеленоватом, словно подводном освещении густого леса.

Отвлечь от сожжения подросли могла только рыбная ловля, если поблизости оказывалась речка, богатая рыбой; в таких случаях часть дня, а то и весь, можно было бродить по берегу, следуя от омута к омуту, закидывая крючок в прозрачную чистую воду. И на обед тогда подавалась луна-рыба и ушастые окуни, зажаренные на сковородке прямо на костре. Они были необычайно вкусны, поскольку всякий хороший повар знает, что пища, приготовленная на костре, имеет совершенно особенный вкус. Есть что-то чудесное и своеобразное и в попахивающих дымком бифштексах, и рыбе, и кофе, и кукурузе, а тут еще к запаху горящего дерева примешивался запах горячего солнца и свежего воздуха и ни с чем не сравнимый аромат брошенной вырубки.

Приехав спозаранку — чем раньше, тем лучше, — компания задерживалась допоздна, дожидаясь, пока не взойдет желтая неповоротливая луна и не повиснет на раскаленном горизонте. Наконец час отъезда наставал; правда, всегда оставалась надежда, что не сразу найдутся лошади или они вдруг заартачатся, и волей-неволей отъезд оттянется еще немного. Но вот сборы заканчивались, вслед за тарантасом вытягивалась цепочка велосипедистов; иногда по пути домой все пели хором, иногда делали привал при лунном свете и уминали остатки бутербродов и холодное мясо. Младшие дети быстро засыпали, их так спящими и вносили в дом, раздевали и клали в постель, и, проснувшись наутро, они ничего не могли понять — им казалось, что они проспали всю ночь в лесу под деревьями.

Но самое веселье начиналось, если в пути их неожиданно застигала хорошая гроза. Боковые шторки поспешно опускались, внутри тарантаса все сидели, сбившись в кучу, дождь лил как из ведра, и яркие молнии освещали мокрые крупы лошадей, трусивших по полям и лесным просекам. Если гроза была особенно сильная, мать Джонни пугалась и заставляла мужа свернуть на первую попавшуюся ферму, чтобы переждать в сарае. Разрешения не требовалось. Просто кто-нибудь выскакивал из тарантаса, распахивал огромные ворота сарая, и отец Джонни въезжал туда при вспышках молний, заливавших ярким, почти дневным светом все вокруг. В сарае они пережидали, пока гроза не начинала стихать, и затем продолжали свое путешествие. В такие ночи внутри тарантаса пахло мокрой шерстью, собаками, лошадьми, и все эти запахи растворялись в чудесной свежести воздуха, только что очищенного грозой.

Вряд ли кто-нибудь из участников подобных экскурсий отдавал себе ясный отчет, чего он ждет от пикника, не понимали они также, чем так прельщали их эти разбросанные среди гор вырубки. Но впоследствии Джонни понял, в чем было дело, — это бродило в них неясное воспоминание о бесконечных вереницах запряженных волами фургонов с женщинами, детьми и домашним скарбом, фургонов, которые переваливали через горы задолго до того, как появились на свет участники нынешних пикников. Радостное оживление, с каким все рвались пораньше выехать из дому, объяснялось стремлением к одиночеству, к уединению — не к отчужденности обнесенных высокими заборами европейских садов, а к одиночеству на лоне природы, — стремление, которое, как микроб, поражало всех людей, продвигавших на запад границы Америки.

Джеймс Уиллингдон никогда не имел денег, которые он мог бы оставить в наследство своим детям, не мог он позволять себе и больших трат на экстравагантные развлечения, но от своего простодушия и удивительной поэтический любви к природе сумел уделить и передать им нечто ценное, что не могло обесцениться в момент экономического кризиса или быть утеряно по недомыслию. То, что он дал им, осталось при них навсегда. И едва ли можно оставить детям лучшее наследство. Джеймс Уиллингдон знал, как надо жить, знал, что в жизни имеет ценность.

Арендаторы и работники появлялись и исчезали — вздорные, беспомощные и, как большинство лентяев, убежденные, что им не везет или что их кто-то надувает. У них сложилась особая — можно сказать классовая — психология, и преследовала их одна общая мечта, знакомая еще их предкам: успех и богатство сами дадутся в руки, нужно только иметь терпение. Но в отличие от предков они не пускались в дальний путь через горы, реки и леса; они довольствовались тем, что переезжали на другую ферму через дорогу или у подножия ближайшего холма, равнодушно погрузив в один фургон весь свой жалкий скарб и хилых детей. Через Ферму их прошла целая вереница — вырождающаяся порода американцев, дети и внуки неудачников, переселившихся из-за гор много лет тому назад. И вдруг из этой массы вынырнула яркая фигура, совсем непохожая на прочих, — человек, на многие годы прочно вошедший в семью.

Его звали Хад Вильямс, он был низкорослый, крепкий, с большим носом картошкой и неуживчивым характером. Помимо условий, ставивших в тяжелое положение всех фермеров вообще, он еще попал в полосу чрезвычайного невезения. Казалось, над ним тяготеет какое-то проклятие, потому что в основе его неудач — неудач, на которые так любили пожаловаться арендаторы и работники, — лежала отнюдь не нерадивость. Сгорел сарай с только что собранным урожаем, который он не успел застраховать. Он занялся свиноводством, но все его свиньи пали от холеры. Коровы заболели ящуром, и их пришлось уничтожить. Его единственный ребенок, сын, вырос бездельником, от которого родители видели одно горе. Однако этот современный Иов обладал героической стойкостью и силой воли, так что каждая последующая напасть оставляла его не ослабевшим, хнычущим, растерянным, а, напротив, еще более стойким и упорным, хотя, казалось, он от рождения был воплощением стойкости и упорства.

Его неустанно поддерживала надежда снова стать самостоятельным хозяином, каким он был в молодости, до того, как всякие беды, словно крупный град на спеющий хлеб, обрушились на его голову. Эта надежда продолжала поддерживать его и когда он вошел в жизнь уиллингдоновской семьи. Ему было уже пятьдесят пять лет — возраст, когда большинство людей готовы опустить руки и хотят только покоя. Он был честен, категоричен, в своей прямолинейности доходил до фанатизма, и если и был в какой-то мере повинен в своих неудачах, то только благодаря этим чертам. Он был вполне способен бросить работу безо всякого предупреждения, если что-то в поведении или мировоззрении хозяина вызывало вдруг его возмущение. Его чрезвычайно оскорбляло, что на него смотрят так же, как на других фермеров-арендаторов, к которым сам он относился свысока, и хроническое чувство обиды еще больше ожесточало его. В основе его задиристости и постоянного недовольства лежало чувство собственного достоинства и трогательный непреклонный идеализм, которого он немного стеснялся, нежно и гордо оберегая и скрывая его под суровым фасадом. В этом отношении он был похож на отца Джонни, и сходство это сыграло свою роль в том, что им удалось пронести дружбу через все трудности. Оба по натуре были великодушны, искренни и щедры, и оба постоянно нарывались на грубость и неприятности и не раз страдали от разочарования, сталкиваясь с людьми не столь порядочными. Не раз приходилось им познавать на горьком опыте, что, как ни закрывай на них глаза, жадность, подлость и нечестность, увы, существуют, но как один, так и другой из уроков жизни ничего полезного для себя никогда не вынес, потому что не такие они были люди. Хад Вильямс озлобился и стал сварлив, тогда как отец Джонни все больше и больше замыкался в каком-то своем призрачном мире, не имевшем ничего общего с его скромным уделом. Джонни с годами стало казаться, что Хад Вильямс похож на славного мальчишку, который только и смотрит, как бы не получить пинка.

Хад был типичным пережитком прежних дней. Внук одного из первых переселенцев — фермера, пользовавшегося огромным уважением, он рос в эпоху, когда легко было быть щедрым и великодушным и когда фермеры жили на широкую ногу. В те времена места хватало всем и никому не нужно было опускаться до подлости и мошенничества — разве уж таков человек был по природе. Старый Джеми все никак не мог разобраться в новом мире, выросшем вокруг него; у него в голове не укладывалось, как это фермеры не играют больше никакой роли в Округе, не имеют никакого значения; но он был уже слишком стар, непосредственно его это не затрагивало, да и дни, когда он возмущался и негодовал по всякому поводу, давно миновали. Хад Вильямс находился в расцвете сил к моменту, когда начала рушиться прежняя жизнь, и оказался погребенным под развалинами.

У него была жена по имени Мелисса, маленькая сгорбленная женщина, выглядевшая много старше своих лет. Она носила очки, и во рту у нее красовались два ряда безупречно ровных фальшивых зубов. В ней совсем не было озлобления, а лишь покорность судьбе. Она, судя по всему, смирилась с внезапными ссорами, в которые ввязывался ее муж, и со столь же внезапными переездами с одной фермы на другую; чуть что, она спокойно складывалась и к утру была готова к переезду на новое место. Она была очень чистенькая и опрятная, и стоило ей поселиться на чьей-то разоренной ферме, соседи уже через несколько дней могли убедиться, что среди них появился человек, умеющий работать. Дом и сад постепенно преображались: болтавшиеся на одной петле ставни были починены, частокол побелен, виноградные лозы подстрижены и подвязаны и посажены новые цветы. Ее бальзамины и георгины, ее петунии в горшках, подвешенные к ветвям фруктовых деревьев, должны были свидетельствовать о том, что, хотя жизнь ее и не балует, она отнюдь не из «белой голытьбы» и не крестьянка, у которой нет времени на такие милые пустячки, потому что она должна целый день в поле работать. Она и своих кур и индюшек содержала в порядке, и отличное масло сбивала. И одежда Хада всегда была безукоризненно чиста и залатана, хотя иногда казалось, что она сплошь состоит из заплат. Мелисса была преисполнена спокойного достоинства, основанного, по всей видимости, на сознании, что при всей ее бедности отказать ей в уважении нельзя, что, занимая свое скромное место под солнцем, она неукоснительно исполняет свой долг перед мужем, богом и соседями.

Дружба, возникшая между Джеймсом Уиллингдоном и Хадом, была для обоих не только приятна, но и полезна. Хад был человек необразованный, собственно говоря, почти неграмотный, однако, что касалось животных и земли, тут от него много что можно было почерпнуть, потому что то и другое он любил до страсти. Не менее страстно любил их и отец Джонни, только его любовь была скорее отвлеченной, поэтической даже. Нередко между ними возникали споры по поводу того, когда следует сажать кукурузу и что делать с пшеницей — продавать или скармливать свиньям, поскольку вырученные за нее деньги не оправдают затраченного труда, — и нередко такие споры кончались размолвкой, потому что с годами Хад становился все нетерпимей, но назвать их размолвки ссорами было никак нельзя; оба они, безусловно, доверяли друг другу и уж в чем-в чем, а в мелочности или подлости заподозрить друг друга не могли.

Хад и Мелисса селились на заброшенных фермах, которые скупал отец Джонни, переезжая с одной на другую, по мере того как их продавали, и всегда Хад соглашался работать только в качестве арендатора на паях, согласиться на другие условия ему не позволяло самолюбие. Когда очередную ферму продавали, Мелисса перевозила свои пожитки на следующую, располагалась там и принималась сажать цветы, Хад был счастлив оттого, что чувствовал себя с Джеймсом Уиллингдоном на равных и что между ними не существовало обычных отношений хозяина и арендатора. Оба они были по натуре и по политическим воззрениям демократами джефферсоновского толка.

Спекулируя и пускаясь во всякого рода аферы, к которым в общем-то сердце его не лежало, Джеймс Уиллингдон постепенно проникался все большей любовью к земле, и в этом отношении дружба с Хадом сыграла в его жизни немаловажную роль. С того времени, как они с Хадом начали работать вместе, неясная мечта, прятавшаяся в глубине его души в дни, когда он был казначеем банка, агентом по продаже недвижимого имущества, нефтепромышленником и политическим деятелем, стала наконец понемногу проясняться.

Почти все его друзья были из фермерской среды, и настал день, когда фермеры обратились к нему за помощью. Они попросили его занять пост президента общества покровительства землепашцам Мидлендского округа. Эта организация была основана еще задолго до «Ассоциации фермеров», и когда-то старый Джеми был одним из ее вдохновителей. Лет тридцать общество процветало, но за последнее десятилетие, с оскудением фермерства, стало постепенно хиреть и оно — казалось, былая жизнедеятельность ушла вместе с былым благополучием села. Создатели общества или поумирали, или состарились, вроде Джеми Фергюссона, а фермеры помоложе были из совсем другого теста. Кое в ком из них еще жило отличавшее старое поколение чувство ответственности перед своим штатом и своим классом, однако очень уж многие из молодых проявляли к обществу полное равнодушие, а среди фермеров-иммигрантов не было никого, кто желал бы тратить время и деньги ради общего блага. В Силезии, в Богемии, в Польше, на Балканах, откуда они приехали, сельскохозяйственные выставки, на которых демонстрировались скот, фрукты и зерно, нужны были крупным помещикам и вовсе не касались их. Здесь же, в новой стране, они все становились убежденными индивидуалистами — подозрительными, неприветливыми, замкнутыми. Кроме того, и это было особенно печально, многие фермы, где прежде обитали крепкие зажиточные семьи, теперь попадали в руки беспомощных арендаторов, а то и вовсе пустовали.

Новый пост был почетен, но денег не приносил. Мать Джонни с горечью говорила, что Джеймса Уиллингдона вообще не интересует работа, на которой можно что-то заработать, и что он любит заниматься исключительно делами, не приносящими никакого дохода. На что он возражал, что новое дело не помешает ему содержать семью и что заниматься им он может в свободное время. У него был дар обманывать себя, хотя Джонни казалось, что первоначально его старанья всякий раз были направлены на то, чтобы обмануть жену, и уж только потом он начинал верить в неопровержимость доводов в свое оправдание. Мягкий и выдержанный, он тем не менее отличался большим упрямством и, наверное, доводил до бешенства жену, которая при всей своей энергии и твердости перебороть его была не в силах.

Мидлендская ярмарка пришла в такой упадок, что нужно было или предпринимать немедленные меры для ее спасения, или же ставить на ней крест. Высокий дощатый забор вокруг ярмарочной площади был во многих местах проломлен. Загоны для овец разрушались, ипподром — в прошлом краса и гордость Округа — зарос. Отца Джонни просили преобразовать общество, вновь привлечь интерес к окружной ярмарке, когда-то гремевшей на весь север штата, и вернуть ей былую славу.

Никакая другая работа не могла бы доставить ему большей радости. Она укрепляла его старые связи с фермерами и приводила прямиком в мир, где весь интерес был сосредоточен на беговых лошадях, так как бега представляли важную статью в доходах общества. Задача была нелегкая, так как Мидлендская ярмарка сумела завоевать себе дурную славу, а ничто так не вредит успеху окружной ярмарки, как дурная слава. Размер денежных призов лошадям, выигравшим забег, сократился настолько, что для владельцев потеряло всякий смысл пускать их, а разбор статей скота производился, по общему мнению, так небрежно и предвзято, что лучшие фермеры и скотоводы больше не находили нужным выставлять своих животных. Труппы бродячих артистов не хотели платить денег за право выступать на ярмарке; раз ее посещало мало народу, трудно было рассчитывать на существенные сборы. Образовался порочный круг, по которому и вертелась ярмарка, с каждым годом впадая во все большее ничтожество.

Отцу Джонни удалось вернуть ярмарке какую-то толику ее былого значения; думаю, его успех объяснялся главным образом любовью к лошадям и всему, что связано с фермами, а вовсе не какими-то исключительными организаторскими способностями. Ему легче было справиться с этой задачей, чем кому бы то ни было из фермеров, потому что не было в Округе человека с такими обширными знакомствами, как он. Деньги были у горожан, да и самый породистый скот и лучшие лошади принадлежали зачастую не фермерам, а людям, живущим в Городе, — все больше богатея на своих фабриках и заводах, они скупали фермы в окрестностях просто так, забавы ради. Он сумел убедить владельцев магазинов: успех ярмарки будет выгоден и для них, поскольку привлечет в Город много народу, и выколачивал из них часы, кровати, ковры — и, конечно, деньги — на призы за вышивки и консервированные фрукты. Он не пожалел денег на рекламу ярмарки по всему штату. Забор был починен, конюшни и загоны для овец приведены в порядок, а вскоре появилась и бродячая труппа, согласившаяся дать хорошую цену за место под балаган. И все время он пользовался советами старого Джеми, бывшего в период расцвета общества его президентом.

Помимо отца Джонни и его деда, по меньшей мере два члена семьи получили огромное удовольствие от ярмарки, испытывая при этом чувство законной гордости. Один был Хад Вильямс, а другой — сам Джонни. Еще задолго до открытия он начал каждую субботу ходить на конюшенный двор, где оставляли своих лошадей приезжавшие в Город фермеры, и по Уолнат-стрит, вдоль которой тянулась коновязь, и раздавал листовки, в которых всячески восхвалялась грядущая ярмарка и в качестве приманки перечислялись денежные премии и призы. Когда наконец ярмарка открылась, ему выдали желтую шелковую розетку, на которой золотом было отпечатано: «Помощник комитета». Он помогал загонять свиней и овец в загоны и направлял фургоны и двуколки в ту часть ярмарочной площади, где была поставлена новая коновязь. Он не вылезал из конюшен, любуясь огромными клайдсдэйлами и першеронами, забирался в стойла, щедро устланные чистой соломой, и слушал разговоры жокеев, конюхов и грумов. А в свободную минуту поднимался на трибуны, чтобы посмотреть бега рысаков и иноходцев. Он заходил в балаган, где шли интермедии, и в тиры и помогал поить великолепных шортхорнов и херфордских быков. Заветная желтая розетка открывала перед ним все двери. Для тринадцатилетнего мальчика эта неделя прошла как в сказке.

И повсюду он встречал Хада Вильямса — иногда одного, иногда в сопровождении Мелиссы. У Хада на груди красовалась такая же нарядная розетка, как у Джонни, и расхаживал он с видом задорного петушка. Его тоже распирало от счастья. Наконец-то он вознагражден за прошлые неудачи. Желтая розетка указывала на его положение здесь. Теперь он важная персона. Разве он не «партнер» Джонниного отца — человека, руководящего всем этим праздничным весельем, всей этой сутолокой? Не его ли «партнеру» все обязаны успехом ярмарки, а заодно с ним и самому Хаду?

В душе, наверное, он был щеголем и по такому случаю купил себе новый скверно сидящий костюм в кричащую клетку, а также новую ярко-зеленую фетровую шляпу. Поверх жилета была выпущена тяжеленная цепочка от часов, явно медная. А усы были нафабрены так, что кончики торчали как штыки.

Ближе этого подойти к осуществлению своей мечты — мечты стать самым влиятельным фермером в Округе — ему не доводилось. И три года подряд, пока отец Джонни не покинул пост президента общества, всю ярмарочную неделю напролет Хад ходил преисполненный важности и гордости. Очень может быть, он чувствовал себя несравненно лучше в иллюзорном мире ярмарки, чем в повседневной жизни. Для него это был чудесный праздник; он мог играть роль зажиточного фермера, тратить деньги на дорогие сигары и манкировать своими прямыми обязанностями на ферме.

Для старого Джеми ярмарка была неким ренессансом. Он даже распрямился, почувствовал прилив сил, и трудно было поверить, что ему давно перевалило за восемьдесят. Дикая августовская жара не оказывала на него никакого действия. Приезжал он на ярмарку спозаранку и до позднего вечера бродил по ней — оживленный и в то же время чуточку грустный оттого, что так мало его сверстников осталось на этом свете. Он держался без всякой торжественности, потому что торжественность вообще была не в его характере, ну и, кроме того, для него это было дело не новое. Не он ли сам занимал пост президента общества покровительства землепашцам, в те далекие годы, когда ярмарка Мидлендского округа считалась лучшей в штате? Да, говорил он зятю, теперешняя ярмарка несравненно лучше, чем все предыдущие за последние двадцать лет, но разве сравнить ее по размаху с теми, что бывали в восьмидесятые годы! Впрочем, того, что было, не воротишь. В его время Город не имел никакого значения. Значение имела деревня — вот оно что! На Город смотрели как на рынок, и банки вообще не могли бы существовать, если бы не фермеры. Иногда ему встречался другой патриарх — старый знакомый, и они начинали вдвоем честить кое-кого из нынешних скотовладельцев — людей, которые у коровы хвоста от головы не умеют отличить, в жизни к плугу не прикоснулись и всю неделю сидят по своим конторам в душном, прокопченном Городе.

Стойла и овечьи загоны были переполнены. Рядом с павильоном кустарных промыслов пришлось поставить балаган, чтобы разместить избыток консервированных фруктов, солений, маринадов и копчений. В павильоне изящных искусств стены были сплошь завешаны вышивками и акварелями. Поистине ренессанс! И только старый Джеми понимал, насколько все это недолговечно, — он знал, что самые основы подорваны. Только одно не изменилось с тех дней, когда во главе ярмарки стоял он сам. Старая миссис Бэлл, которой, как и ему, перевалило за восемьдесят, по-прежнему собрала почти все призы за консервированные фрукты и маринады. Никто из более изнеженных и слабых женщин нынешнего поколения не мог соперничать с ней. И ни для кого не было секретом, что некоторые призы пришлось раздать другим, исключительно ради приличия.

13. ЭЛИН

Близость, существовавшая между Джеймсом Уиллингдоном и его детьми, была основана на чувствах столь тонких, что о них даже говорить было немыслимо. Исподволь влиял он на своих детей, учил их, сам того не сознавая, радоваться малому и культивировать в себе любовь к природе — самый надежный заслон против житейских невзгод. От него научились они — хотя он вовсе их этому не учил — видеть прелесть в журчащем ручейке, в тропинке, вьющейся среди кустов боярышника, во влажном прикосновении телячьей морды, в копошащихся в сене крошечных теплых щенятах. То, что дал им он, могла отнять лишь смерть.

Что же касается практической стороны существования детей, то ее определяла Элин Уиллингдон — их мать. Это она намечала весь ход их жизни до тех пор, пока они не уйдут из-под родного крова и скорее всего пока не уйдут из жизни. Она не знала сомнений относительно того, каким должен быть человек, как ему следует вести себя, в чем его величие, и, как это бывало с ее властным отцом, понятие о нравственности и этичности оборачивалось у нее порой узостью и нетерпимостью. Много лет спустя Джонни пришлось с большим трудом отучаться от многого, что вбивалось в него с детства и вошло в плоть и кровь его. И все же в ее непреклонном отношении к жизни было что-то удивительно цельное. Она твердо знала, что существуют поступки, которые никогда не позволит себе порядочный человек. Существуют мысли, которые никогда не придут в голову порядочному человеку. Она не любила — можно сказать, ненавидела — в людях мелочность, склонность к сделкам с совестью и подлость. Она учила своих детей не допускать никаких компромиссов в том, что касается их идеалов или убеждений, и находить в своей стойкости радость, доступную обычно лишь фанатикам или мученикам. Она вложила в них силу и даже известную безжалостность, весьма пригодившиеся им в жизни. Дары, всученные ею (их вряд ли можно было назвать поднесенными), в корне отличались от даров, полученных от отца, но в практическом мире, населенном людьми, не чуждыми никаким человеческим слабостям, они представляли большую практическую ценность. То, что они получили от отца, мог подарить лишь человек, чьим первым импульсом было повернуться спиной к происходящему и искать прибежища в жизни, не грозящей ему обидами, тогда как мать Джонни никогда не отворачивалась от трудностей и готова была испить до последней капли любую горькую чашу. И все же отвлеченно Джеймс Уиллингдон гораздо больше любил людей, чем его жена, которая в своей первобытной прямолинейности смотрела на всех — за исключением своей семьи и нескольких друзей — как на врагов, против которых нужно всегда быть вооруженным до зубов.

С момента рождения детей она начинала вооружать их теми качествами и принципами, которые, по ее твердому убеждению, могли больше всего пригодиться им в жизни. Она всеми силами стремилась направлять жизнь своих близких, и смешно было рассчитывать, что она удержится и не начнет лепить характеры и формировать будущее собственных детей. Ну и потом ей была свойственна типичная для американок целеустремленность, заставляющая их доводить до конца любое дело, порой очевидно безнадежное. Итак, с момента рождения своих детей — и даже раньше — она определяла их будущую карьеру. Это было время загадочных открытий в области медицины, когда делались первые робкие шаги на пути познания того, что сейчас именуется психоанализом. Среди прочих весьма модна была и теория внутриутробного воздействия, которую мать Джонни принимала безоговорочно.

Если вспомнить, что большая часть ее жизни прошла в борьбе с благородной бедностью и что мир, окружавший ее, американку, мистически боготворил материальный успех, надо признать, что профессии для своих детей она выбрала более чем странные. Она хотела, чтобы они имели все то, о чем всю жизнь мечтала она сама и чего никогда не имела, причем было это отнюдь не богатство. Она хотела дать им прекрасное образование и решила, что дочь ее станет музыкантшей, а старший сын — писателем, и, чтобы осуществить свою мечту, работала не покладая рук, пока они не покинули отчий дом. Она хотела, чтобы дети ее знали несколько языков, повидали мир, посмотрели людей. К тому времени, как на свет появился ее последний ребенок, она, по-видимому, поняла, что самой ей мечтать об этом уже поздно, поэтому вся ее невероятная сила воли, вся ее неукротимая энергия устремились на то, чтобы предоставить детям возможности, заказанные ей самой. Поняла она также — как представляется, что у нее никогда не будет для этого денег, и поэтому решила пробудить в них желания, разжечь любознательность и выковать волю, что в конечном счете оказалось куда более мощным двигателем, чем любые деньги.

Еще до рождения Джонниной сестры в матери снова вспыхнула притушенная было страсть к музыке, и она стала проводить часы за роялем, купленным для ребенка, который еще только должен был появиться на свет, — разбирала ноты и вырабатывала беглость пальцев. Едва девочке исполнилось шесть лет, ее стали учить музыке. Не знаю, сыграло ли тут роль внутриутробное воздействие, в которое свято верила Элин Уиллингдон, но сестра Джонни действительно отличалась большой музыкальностью и темпераментом: в десять лет она уже играла пьесы Моцарта и Шопена. Иногда она восставала против ежедневных упражнений, но перед решимостью матери деваться ей было некуда. В таких случаях ее просто запирали в гостиной и, сколько она ни кричала и ни колотила в дверь, ее не выпускали, пока она не отыграет на рояле положенные два часа. Впоследствии она была благодарна за эти часы мучений, и, как ни странно, у нее не появилось ненависти к музыке, которую порождают, по общему мнению, подобные методы. Не менее благодарен был и Джонни — долгие часы, которые его сестра проводила за роялем, сделали то, что все детство его прошло под звуки музыки, и это, в свою очередь, дало ему любовь к музыке и понимание ее — радость, которую Джонни впоследствии научился ценить больше всех других доступных ему радостей.

Именно для Джонни еще до его рождения мать составила целую библиотеку с полными собраниями сочинений Диккенса и Джордж Элиот, Теккерея и Вальтера Скотта. Как только Джонни научился говорить и немножко думать, она начала упорно подталкивать его к цели, избранной ею для него. Достаточно часто делалось это отнюдь не дипломатично, потому что кем-кем, а дипломатом назвать ее было нельзя. Когда Джонни немного подрос, его стали заставлять прочитывать каждый день определенное количество страниц, точно так же заставляли его сестру по два часа в день упражняться на рояле. Но чтение все же не столь утомительно, как гаммы, и Джонни продирался без больших мучений даже через такие тяжеловесные труды, как книги Купера, Скотта и Стивенсона, хотя принудительное чтение породило у него и к этим авторам с их многословием, и к историческим романам вообще отвращение, от которого он потом всю жизнь не мог отделаться. Чтение Джордж Элиот доставляло ему удовольствие, Мередита он не понимал, хотя, будучи мальчиком смышленым, не мог не раздражаться излишней эксцентричностью его стиля. Но по-настоящему Джонни наслаждался Диккенсом, Теккереем и Бальзаком. Читая их, он, казалось, открывал для себя романтический мир, не имевший ничего общего ни с Городом, ни с Округом, — суровый, полнокровный мир, к которому его неодолимо влекло.

Ему никогда не приходило в голову, что истории, которые описывались Бальзаком, Диккенсом и Теккереем, случались и в их Городе и в их Округе, что герои романов этих писателей встречались повсюду, куда ни глянешь. Город был скучен, тускл и обыден. Только люди, живущие за его пределами в большом мире, могли быть романтичны и интересны, только они настоящие, как герои Теккерея и Бальзака. Люди же вроде полезного гражданина — старого Джеми, — Старика, бабушки Джейн, доктора Трефьюзиса, прабабки Джонни — неуравновешенной, несчастной Марианны, были слишком близкими и привычными, как собака, спящая на ковре в гостиной.

Большую часть своего раннего отрочества Джонни прожил в воображаемом мире, населенном исключительно героями произведений великих романистов, и постепенно это раннее чтение отразилось на характере мальчика, по натуре склонного к самоуглублению, и заставило его заинтересоваться жизнью, характерами и личными особенностями окружающих. Этой пользы мать Джонни никак не могла предусмотреть, но с другой стороны она всегда упорно шла к основной цели, игнорируя побочные явления. И Джонни сохранил на всю жизнь глубокую благодарность ей за то, что она — вольно или невольно — заставила его интересоваться другими людьми, вместо того чтобы постоянно копаться в себе.

Впервые мать Джонни дрогнула и слегка растерялась, намечая жизненный путь своего младшего сына — возможно, потому, что родился он в то время, когда Джеймс Уиллингдон только начал заниматься политикой и она сама с головой ушла в предвыборную кампанию. Детство и отрочество напролет он часами играл на рояле гаммы и читал книги, с трудом подавляя ярость, так как и то и другое было совсем ему не по характеру: впоследствии он пытался писать, пытался стать музыкантом, но ничего не добился, потому что душа его не лежала ни к тому, ни к другому. Уэльс и Гексли говорят, что теория внутриутробного воздействия не имеет под собой никакой почвы. Вне сомнения, они правы, но я знаю, что из всех детей Джеймса и Элин Уиллингдон только младший, родившийся в разгар политической кампании, был наделен качествами политического деятеля. Он всегда был приветлив, приятен в обращении, эмоционален и настойчив. Как и остальные члены семьи, он был нетерпелив, но терпим, и умел всегда находить компромиссное решение — непременное качество прирожденного политика. Откуда-то должен же он был получить эти черточки характера. Лицом он как две капли воды походил на старого Джеми, но старый Джеми к компромиссу был не способен и в любом случае шел напролом.

14. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Итак, пока отец Джонни задумчиво брел по своей жизненной тропе, мать энергично продвигалась по своей, подталкивая впереди себя детей. Иногда они сбивались с пути и забредали в места, не сулившие выгод или грозившие нравственными потерями, но в конце концов она, как надежная овчарка, неизменно вызволяла их из артистических и житейских дебрей и снова загоняла на правильный путь.

А тем временем финансовое положение семьи становилось все хуже и хуже. Разоренные фермы продолжали поглощать все деньги, и мать Джонни все чаще восставала. Дали бы ей волю, она быстро привела бы дела в порядок, но поддержки она не могла найти ни в ком. Муж был против нее, и переломить его спокойное упрямство очень часто оказывалось невозможно: против нее были и сыновья — брошенные фермы казались им прелестными райскими уголками, посещение которых приносило много чистой радости; но, самое главное, старый Джеми отказался встать на ее сторону. Возможно, это было выше его сил. Он родился на земле. Всю свою жизнь он жил ею, ненавидя города и тесноту. Даже в старости он не сдался и продолжал бороться, без надежды на успех, за дело фермеров. В глубине души он твердо знал, что нет ничего прекрасней и почетней для человека, чем труд земледельца. И пока он сидел сложа руки в Городе, ненавидя его как злейшего врага, он видел свою собственную Ферму — гордость и основу всей его жизни, — быстро скатывающуюся до уровня заброшенных, заросших сорняками усадеб, которые без конца покупал и продавал отец Джонни. Думаю, что зрелище это доставляло ему непрестанное страдание, и каждая печальная поездка на Ферму приносила все новые и новые огорчения. И кончилось тем, что он-то и предал свою дочь, предложив план, грозивший крахом делу всей ее жизни.

В течение долгого времени робкая мысль зрела в его уме под настороженным оком Джонниной матери. В этой войне на стороне Элин была бы дочь, но дочь вышла замуж за инженера и уехала с ним на Запад. Помощи ждать было не от кого. А мысль зрела, подобно облачку в чистом небе, которое растет и превращается в тучку, грозящую непогодой. Никаких разговоров на эту тему не было — так разве какой-нибудь намек, случайно оброненное слово, перехваченный взгляд, сопоставление. Единственный раз, когда отец Джонни проговорился, что у него что-то есть на уме, это когда он как-то сказал со вздохом, что надеется к старости обзавестись фермой, где он сможет поселиться среди фруктовых садов и домашних животных и где к нему никто не будет приставать.

Ускорило перелом в их жизни обстоятельство, и прежде неоднократно побуждавшее к действиям семью, склонную к оптимизму и laissez-faire[9]. Дело было в деньгах. Долги подпирали. Контора по продаже земельной собственности, принадлежавшая Джеймсу Уиллингдону, дышала на ладан. По всей вероятности, у него опустились руки при виде методов других дельцов, занимавшихся недвижимостью в этом быстро растущем фабричном Городе, — дельцов, способных кого угодно взять за глотку. Он предпочитал другие методы, но те были куда действеннее. И мать Джонни внезапно осенило: что-то надо делать, если они не хотят окончательно обанкротиться.

Выход предложил старый Джеми.

Куда же податься Уиллингдонам, как не на Ферму? Ведь это же их родной дом. Не роднее же им в конце концов этот серый дом с небольшим городским участком. Разве не Ферма дала им всем их неистощимую энергию, их жизненную силу? Разве не от Фермы пошло у всех у них стремление к свободе и простору? Яснее ясного, им нужно продать серый дом и те деньги, которые останутся после уплаты по закладным, вложить в Ферму.

Но тут восстала Элин Уиллингдон — план преграждал путь к успеху ее сыновьям и, следовательно, ей самой. Дочери удалось спастись, теперь надо спасать сыновей. Самая мысль, что ее дети должны вернуться на землю, до глубины души возмущала ее, возмущала особенно сильно потому, что дни, когда на земле можно было жить прилично, с достоинством и в достатке, как жила когда-то ее семья, ушли безвозвратно. Она видела — гораздо отчетливее, чем все остальные члены семьи, — что цены растут на все, кроме того, что производят фермеры, и что бывают годы, когда фермерам волей-неволей приходится влезать в долги. На глазах богатели оптовые торговцы бакалейными товарами и разные комиссионеры, тогда как фермерам оставалось только нищать и увязать в долгах. Знала она и то, что хоть жизнь на Ферме и хороша, но это очень трудная жизнь, в которой маленькая неудача может обернуться большой бедой. От холеры могут пасть все свиньи, племенная корова может подохнуть, подавившись яблоком, а ящур может одним махом превратить стадо прекрасных молочных коров в груду обугленной падали.

И все же в конце концов она вынуждена была сдать свои позиции — по крайней мере временно, — и не потому, что стала сговорчивее или у нее иссякли силы, просто больше ничего не оставалось делать. Ферма оказалась единственным прибежищем. Там, по крайней мере, дети будут сыты и у них будет крыша над головой. Там у них будет независимость, без которой жизнь немыслима. Она убеждала себя, что это шаг назад перед рывком вперед. И потом в глубине души она любила Ферму не меньше, чем любили ее остальные, однако инстинкт, которым она привыкла руководствоваться, подсказывал, что уж одному-то из ее сыновей Ферма прочно запала в душу, и потому она боялась переезда.

Когда наконец решение было принято, все вздохнули с облегчением: на какое-то время тревоги и заботы прежней жизни отпали, и семья стала с нетерпением ждать продажи городского дома и переезда в деревню. Жизнь начиналась сначала. Можно было подумать, что Джеймс Уиллингдон, следуя примеру бесчисленных дядей, теток и кузенов, распродает все, чтобы уехать в новые края. Старый Джеми видел в мечтах свою землю возрожденной, дом — снова заполненным его детьми и внуками и самого себя — умирающим, как он всегда мечтал умереть, в комнате, которую почти пятьдесят лет делил с женщиной, бывшей для него всем. Джеймс Уиллингдон и Джонни были твердо убеждены, что, вооружившись новыми методами, выведут Ферму на путь процветания. «Научные методы», — только и слышалось в доме, поскольку слово «передовые» было уже достаточно затаскано. Этими словами пользовалась также горсточка фермеров из прежних, которые упорно держались за землю, преисполненные решимости найти финансовую возможность продолжать жизнь, отказаться от которой были не в силах. У отца и сына появилась новая мечта — почти что цель жизни. Они затеяли доказать Округу, что прожить на земле можно, причем удобно и даже богато. Вовсе не нужно вставать до зари, как это делают фермеры-иммигранты, и выгонять на работу в поле женщин и детей. Оба так размечтались, что начисто забыли о действительности, оба, обманывая себя, отдались во власть оптимизма. Целые вечера они, как зачарованные, проводили за чтением сельскохозяйственных газет и правительственных сообщений, возводя по кирпичику здание будущего, еще не познав на горьком опыте, что, помимо кучки усердно трудящихся ученых, которым непрестанно ставились палки в колеса и которых всячески третировали политиканы, существовали еще и конгрессмены, мало интересовавшиеся участью фермеров: избиратели-фермеры, раздробленные, неорганизованные и ненадежные, не стоили того, чтобы из-за них беспокоиться.

На Ферме жили в то время Хад и Мелисса. Им предложили остаться, заняв один из флигелей старого дома, хотя никто не задумывался над тем, как может Ферма со своими истощенными полями и подгнившими изгородями прокормить еще и их двоих вдобавок ко всем Уиллингдонам. Если мать Джонни и питала какие-то сомнения на этот счет, она хмуро помалкивала, считая, по-видимому, что нужно предоставить остальным членам семьи дойти до всего своим умом. Старый Джеми, по-детски радовавшийся переезду, был настроен крайне оптимистично. Все образуется. Изгороди будут починены, и поля станут плодородными. Если уж на то пошло, смог же он вырастить восемь детей, не говоря уж о внуках и о родственниках, толпами приезжавших погостить, вот на этой самой земле, и все, слава богу, были сыты!

С приближением переезда с Джеми даже соскочила апатия, которая последнее время все чаще одолевала его в жаркие послеобеденные часы, когда он располагался на веранде. Он стал весьма проворен и во время своих поездок на Ферму брался за дела, бывшие, казалось бы, не под силу старику — пусть очень крепкому, — которому шел уже девятый десяток. Подозреваю, что временами он серьезно сомневался в необратимости процесса старения и твердо верил, что, вернувшись на Ферму, каким-то чудом снова станет молодым и сможет начать жизнь заново. Ему было нетрудно себя обманывать, поскольку временами он немножко впадал в детство. Он и счастлив-то был как ребенок.

Но вот однажды утром он пришел в конюшню в глубине городского участка и увидел, что его старый конь Доктор не может подняться на ноги. Вызвали ветеринара, но сказал он лишь то, что все в доме и без него знали, — Доктор просто очень стар, он никогда уж не встанет. Три дня пролежал в конюшне старый белый конь, и старый Джеми, присев рядом, кормил его из торбы, но зубы Доктора совсем сточились, у него не было больше ни сил, ни желания есть, и на четвертое утро его нашли околевшим. Хад пригнал с Фермы упряжку, и Доктора увезли и похоронили в овраге, где на протяжении ста лет с того самого времени, как там поселился Полковник, хоронили всех лошадей с Фермы. В центре этого кладбища покоились кости и двух волов, Бака и Бэрри, которые везли сюда фургон от самого Мэриленда.

Конец Доктора напомнил старому Джеми о смерти. Доктор дожил почти до тридцати лет. Когда-то давно он возил Марию, его запрягали в старый фаэтон, когда она ездила в Город погостить в «Замке Трефьюзиса» у своей сестры Джейн. По-моему, старый Джеми временами начинал верить, что Доктор, как и сам он, бессмертен и что недуги обычных лошадей на него не распространяются. Целую неделю старик был молчалив и угнетен, но потом ему пришел в голову новый план, и он заметно оживился.

Поскольку его старый конь пал, поездки на Ферму, в которых его обычно сопровождали Джонни с братом, становились в тягость. Ему была невыносима мысль, что он может зависеть от кого-то, и потому он решил перебраться на Ферму сразу же, не дожидаясь остальных, и занять там свою прежнюю комнату. Кормить его сможет Мелисса.

Дочь считала, что план этот рискован и к тому же глуп, она прекрасно знала, что, если отца оставить без присмотра, он опять начнет хвататься за работу, которая ему не под силу. Но ее сопротивление ни к чему не привело. Она была его дочерью и, следовательно, по строгим шотландским правилам, должна была повиноваться ему. То, что ей под пятьдесят и она сама бабушка, для него решительно никакого значения не имело. Никогда за всю свою жизнь он ничьих приказаний не исполнял и даже советов не слушал и в восемьдесят три года не имел намерения меняться. Итак, он собрал свои пожитки и отправился на Ферму. Взволнованный и радостный, как ребенок, смотрел он, как оживает его прежняя комната — приходит в тот вид, в каком она была при Марии. Дом почти не изменился; сменявшие один другого арендаторы занимали обычно только флигель, в котором теперь жили Хад и Мелисса, и почти вся старая мебель стояла на прежних местах. Покахонта, спасающая жизнь Джону Смиту, и «Странствия паломника» все так же украшали стены, и громадная плита — только теперь засаленная и заржавевшая — по-прежнему стояла в кухне. Когда Джонни с матерью уезжали вечером в Город, Джеми проводил их до ворот с подойником в руке. Он был оживлен и жизнерадостен; если бы не белая борода и белые волосы, ему никто не дал бы его лет. Выехав на ухабистую аллею, мать с сыном оглянулись — он шел в коровник помогать Хаду доить коров.

Городской дом продали владельцу нового аптекарского магазина на главной площади, и разорение гнезда началось почти сразу же. Теперь, когда дело было сделано, всем стало грустно. Даже перспектива переселения на Ферму не могла рассеять печали. По всей вероятности, труднее всех было матери Джонни, потому что она не верила в новую затею и еще потому, что покидаемый дом был творением ее рук. Здесь они с Джеймсом Уиллингдоном поселились молодоженами. Здесь родились все их дети. Отсюда проводили на кладбище двух ее братьев, трех теток и двух двоюродных сестер. В нем было отпраздновано пять свадеб. И никогда уже больше не приедет сюда передохнуть в болезни или в бедности никто из ее родни.

За несколько дней до отъезда семьи к дому подъехал Хад с телегой, на которую он погрузил весь навоз, скопившийся в конюшне и вокруг нее: истощенным полям Фермы сейчас больше всего нужен был навоз. И вот наконец настал день, когда Хад явился снова, на этот раз с платформой для перевозки сена, чтобы забрать все вещи, за исключением рояля и уродливого гарнитура из гостиной, перевозку которых поручили транспортной конторе. Затем дверь заперли и ключ вручили соседке для передачи новому владельцу. Никто из Уиллингдонов никогда больше не переступил порог этого дома, и хотя никто из них тогда не подозревал об этом, навсегда перестал играть роль в их жизни и Город.

В день переезда в своей огромной спальне, выходившей окнами на железнодорожное депо, умерла бабушка Джейн, так что ночь накануне мать Джонни, замученная, с ног сбившаяся от усталости провела в «Замке Трефьюзиса», потому что, сознавая, что конец близок, Джейн послала за племянницей, которую любила наравне с собственными дочерьми. Властная и суровая до конца дней старуха умерла в своей огромной кровати под балдахином, которую доктор Трефьюзис купил на Парижской выставке в год своей смерти. Она удалилась из жизни раздраженная и уставшая, под грохот паровых клепальных молотов — это сооружался новый фабричный цех совсем рядом с высокой чугунной оградой, обозначавшей границы ее владений.

Со смертью бабушки Джейн словно пришел конец чему-то. В известном смысле она пережила свое время, явившись из той эпохи, когда в людях ценилась индивидуальность, прямиком в наши дни, когда не только эксцентричность, но и просто независимость суждений стала вызывать недоверие и даже неудовольствие. Под конец жизни она прослыла «чудачкой», потому что ее ничуть не интересовали ни общий ажиотаж, ни быстрый расцвет, ни спекуляции, и потому еще, что она предпочла жить — с каждым годом все скромнее — и умереть в «Замке Трефьюзиса», вместо того чтобы продать его вместе с нелепо-претенциозным парком за огромную сумму и построить себе вдали от копоти и грязи Слободки новенький современный дом с электрическими холодильниками и перламутровыми унитазами. Она была последней из своего поколения — все ее сестры и брат умерли до нее.

Похороны были пышные, и, возвращаясь домой с кладбища в старом, пропахшем аммиаком наемном экипаже, Джонни искренне горевал — не по бабушке Джейн, она была уже очень стара и спокойно встретила смерть, — а потому, что ясно увидел, что это конец и «Замку Трефьюзиса». Никогда больше не будет роскошных новогодних обедов для всей семьи, после которых все долго сидели в длинной гостиной с готическими окнами. Традиция отжила свое. Да, со смертью бабушки Джейн пришел конец и «Замку Трефьюзиса». Джонни знал, что недалек день, когда чугунную ограду спилят, статуи продадут старьевщику, а парк поделят на участки или же просто вырубят, и старый дом в псевдоготическом стиле тоже снесут, чтобы дать место новым фабрикам. Пришел конец тому, чему не находилось места в стенах больших, выстроенных в противоположной части Города домов, разделанных под раннюю английскую готику, или на верандах снобистского загородного клуба, выросшего на месте нелепой площадки для игры в гольф, которую лет десять тому назад соорудили несколько бизнесменов, нуждавшихся в моционе. Последние отголоски восемнадцатого столетия стихли в день смерти бабушки Джейн, и элегантность ушла из жизни вместе с ней.

Возвращаясь на Ферму после похорон, Уиллингдоны и старый Джеми держали путь не в будущее, а в прошедшее, хотя никто из них тогда не отдавал себе в этом отчета. Город, ставший чужим и неинтересным, лежал позади, а ехали они к чему-то, чего больше не существовало, и, хотя вскоре они свернули на аллею, в конце которой стоял большой белый дом, фактически ехали они зря, потому что цели-то, к которой они стремились, не было. Как бабушка Джейн, их цель ушла из жизни.

Переселившись, они, однако, не порвали окончательно с Городом. Джеймс Уиллингдон не ликвидировал свою контору по продаже земельной собственности, хотя и бывал там все реже. Мать Джонни ездила на заседания и вечера церковного комитета, а иногда и в гости к приятельницам. Джонни с братом посещали школу, и, кроме того, Джонни работал полдня в одной из городских газет. Только старый Джеми никогда не покидал Фермы, и заботы о ней легли главным образом на Хада Вильямса и на него.

Джонни заканчивал среднюю школу, и, так как памятью он обладал завидной, у него оставалось много свободного времени, и это давало ему возможность полдня работать репортером. Субботнее же утро и все воскресенье он проводил на Ферме: пахал, доил коров, чинил изгороди, собирал яблоки, делал все, что придется. Это было приятное разнообразие. Как начинающий газетчик, он избегал Город вдоль и поперек, видя в нем то, чего никогда прежде не видел, узнавая вещи, которых никогда прежде не знал, знакомясь с нищетой и пороками, о существовании которых никогда прежде не подозревал, а потом возвращался в редакцию и слушал там разговоры о политике, неизменно циничные, разбивающие всякие иллюзии. Ему не было еще и шестнадцати лет, но после того, как он проработал в редакции всего лишь несколько месяцев, с него стали спрашивать как с матерого репортера. Он узнал до конца весь ужас, всю безвыходность жизни в Слободке и синдикатских домах и трагедии морга, ему случалось выкапывать подробности о том или ином преступлении, о том или ином лице, которые были слишком темны или непристойны для печати. И еще он познакомился с самыми разнообразными личностями: от Салли Питерс — владелицы наиболее охотно посещаемого публичного дома на Франклин-стрит, до своей дальней родственницы Сюзан Уилкс, которая была душой «Общества борьбы с пьянством» и «Общества борьбы с курением». Как это ни странно, Джонни казалось, что у Сюзан и Салли есть что-то общее. Обе были властны и нетерпимы, и обе — по своим меркам — весьма почтенны, обе любили животных и прикармливали бездомных собак и кошек, и Салли Питерс не брала в рот ничего спиртного и не курила. Впоследствии, когда Джонни обосновался в кабинете одной из нью-йоркских газет, куда к нему по телефону стекались каждую ночь все пороки и все беды огромного города, ему ни разу не пришлось услышать по этой части ничего такого, с чем бы он уже не сталкивался в похоронном бюро Джо Симса, на железнодорожной станции, в баре Хеннеси, в Крессент-Хаузе, в Слободке, а иногда и в городском полицейском суде.

Шесть месяцев прожили они под приятным впечатлением, что на Ферме все идет по-прежнему. Чтобы возродить ее, были проданы все до последнего участки земли и все дома, принадлежавшие отцу Джонни, поэтому в банке имелись деньги, а самый факт наличия денег действовал ослепляюще на всех членов семьи, не исключая матери Джонни, — им почему-то каждый раз начинало казаться, что раз деньги есть, значит, всегда будут. Старый Джеми прекрасно знал, что несколько тысяч могут кончиться, и довольно скоро. У него было больше здравого смысла, чем у всех остальных, но он был стар, и к тому же деньги-то вбивались в его любимую Ферму. Он еще доживет до того времени, когда она станет такой, какой была когда-то, — опрятной, доходной, ухоженной, — а разве это мало? Как только ее приведут в порядок, конечно же, она станет приносить доход. Вот он и не протестовал.

Была проведена канализация, установлены ванны. Отец Джонни съездил на Восток, в штат Нью-Йорк, и привез оттуда великолепного племенного быка и десять коров. Были настланы новые полы взамен прежних, прогнивших. Поставлены новые изгороди. Темная комната после шестидесяти лет снова увидела свет, когда одну из ее стен проломили, присоединив к ней бывший кабинетик Марии, так что из двух получилась одна длинная гостиная.

А потом неожиданно деньги подошли к концу. Никто и не заметил, что сумма вклада усыхает и усыхает, пока наконец на счету не осталось ничего, зато остались неоплаченные счета за уже выполненные работы. С чувством горького разочарования Джонни и его отец поняли, что надо что-то делать. Или от Фермы нужно навсегда отказаться, или им нужно стать настоящими фермерами. Решение в конце концов принял Джонни: он станет фермером; он постарается и поступит в сельскохозяйственный институт, где его научат, как надо вести хозяйство, чтобы кормиться от земли. Джеймс Уиллингдон остался доволен. Жена его сделала несколько язвительных замечаний по поводу того, что Джонни и его отцу пора бы отказаться от своей затеи, и на этом успокоилась. Как-никак она была дочерью старого Джеми. Она знала, что такое Ферма, знала она и то, что ни у ее мужа, ни у сына нет задатков настоящих фермеров. Старый же Джеми был в восторге: подобно Полковнику, покоившемуся в углу сада, он тоже имел зятя и внука, которые будут заботиться о Ферме после его смерти.

Но для Хада и Мелиссы места не оставалось. Действительность внезапно вторглась в мечту, и всем стало ясно, что прокормить две семьи Ферма не сможет.

А затем, дня через два после отъезда Хада и Мелиссы, старый Джеми встал ночью с постели налить себе стакан воды. Он запнулся за старый половик, лежавший на своем месте еще с того времени, когда они с Марией поженились. Упал и не смог встать. Оказалось, что у него сломана шейка бедра, и приехавший доктор предупредил мать Джонни, что старый Джеми никогда больше не сможет ходить. Однако никто не решался сказать ему, что никогда уже он не будет хлопотать возле конюшни и ходить по полям и фруктовым садам, к которым вернулся наконец. Все делали вид, что со временем он встанет и окрепнет, а в душе понимали, что для него было бы куда лучше умереть.

15. ДЖОННИ

Джонни родился, когда его сестре уже исполнилось десять лет. Для родителей его появление на свет было равносильно чуду, потому что, рожая его сестру, Элин Уиллингдон чуть не умерла и, когда поправилась, доктора в один голос стали твердить, что больше детей у нее никогда не будет. На протяжении десяти лет, пока девочка росла, испорченная и избалованная матерью, которой, по всем ее данным, надо было бы иметь с десяток детей, Элин Уиллингдон постоянно болела и к тому же страдала тяжелыми нервными припадками. Ей даже одно время угрожала слепота на нервной почве, и она вынуждена была не одну неделю просидеть в темной комнате, сходя с ума от бездействия и от сознания собственной беспомощности, мучаясь мыслью, что без ее присмотра дома все идет не так, что ее непутевые братья и сестры пропадут без ее совета и помощи.

Но вот наступил день, когда она почувствовала недомогание несколько иного характера, а вскоре появились и признаки беременности. Взволнованная и ликующая кинулась она к врачу и снова услышала в ответ, что больше иметь детей она не может. Он сказал ей, что все эти симптомы — плод ее воображения. Второй врач, бывший немного умнее, объяснил ей, что известны случаи ложной беременности у истеричных старых дев, которая сопровождается всеми симптомами подлинной, так что они даже бросаются покупать коляски и шить приданое. Нет, ласково сказал ей врач, вы не можете иметь больше детей.

Не думаю, чтобы этот врач — пусть даже он был умнее первого — догадывался о степени упорства Элин Уиллингдон. Вместо того чтобы разочароваться и пасть духом, она просто сказала себе, что второй врач такой же дурак, как и первый, после чего отправилась домой, велела принести из котельной детскую коляску и начать приводить ее в порядок. Сама же уселась подрубать пеленки и шить распашонки. Прошло два-три месяца, и при первых признаках «grossesse»[10] Элин с торжествующим лицом снова отправилась к врачу и снова услышала в ответ, что она ошибается. На этот раз он, однако, сказал ей, что то, что она принимает за беременность, на деле просто опухоль и что, если опухоль эта будет увеличиваться, ее придется удалить хирургическим путем.

Она была шотландкой и дочерью старого Джеми, не привыкшего сомневаться в своей правоте. Элин Уиллингдон продолжала заниматься приготовлениями, не ходила больше ни к каким докторам и через пять месяцев, не считаясь с протестами домашнего врача, подарила свет дня (как принято выражаться в популярных французских газетах) сыну. Назвали его Джонни, и родители смотрели на него как на некое чудо, тогда как кое-кто из членов семьи видел в нем новое доказательство — довольно-таки забавное на этот раз — неправдоподобного упорства Элин Уиллингдон. Ее брат Гарри отпускал даже скользкие шуточки насчет того, как она силой воли превратила опухоль в ребенка. И сам Джонни, когда он стал взрослым и ему пришлось на себе испытать всю силу материнской воли, иногда думал, что она действительно добилась его рождения потому, что очень того хотела. Она постоянно твердила детям: «Всего можно добиться, нужно только уметь хотеть».

Три года спустя у нее родился еще один сын, но на этот раз Элин Уиллингдон не выказывала никакого торжества и никто не был удивлен. Рождение второго сына она приняла очень спокойно, без бурного ликования.

Уиллингдоны переселились из Города на Ферму, когда Джонни еще не исполнилось шестнадцати лет. Он был высокий, худой, нескладный мальчик, и в его внешности странным образом сочетались старый Джеми и Старик. Он был выше шести футов, как и оба они, но вместо широкой кости и крепких мускулов старого шотландца унаследовал сухопарость Старика. Выражение лица было уиллингдоновское: сосредоточенное и мечта тельное, взгляд одновременно рассеянный и решительный — взгляд человека, раздираемого противоречиями. Только большие уши да квадратная челюсть выдавали, что в характере кроется также упорная воля старого Джеми и матери, давшей ему жизнь всем наперекор. Он был долговязый и неуклюжий юнец, некрасивый и застенчивый, но не такой безобразный, как в раннем детстве; в младенчестве и раннем детстве он был невероятно худой, лопоухий и отличался способностью в два счета подхватить любую детскую болезнь. Словно вся воля Элин Уиллингдон ушла на то, чтобы родить сына, а на то, чтобы сделать из него толстого здорового ребенка, ее уже просто не хватило. До году он орал почти неумолчно и еще несколько лет потом раза по два в зиму чуть не погибал от удушья во время приступов крупа. Поэтому его нежили и портили, как могли, и Элин, страстно любившая своего чудом появившегося на свет сына, ни на миг не спускала с него глаз до тех пор, пока он не пошел в школу. Но в конце концов здоровая кровь Йорга и Эльвиры, Полковника и старого Джеми взяла свое, и к шестнадцати годам, за исключением приступов колита, который он нажил в результате объедания в Крессент-Хаузе и на фермах в дни предвыборных кампаний, Джонни был здоров как бык.

Он был потомком непохожих друг на друга людей, высадившихся когда-то на пустынных берегах Новой Англии: англичан, которые, подобно офицеру Уиллингдону, из Шропшира переселились в Бостон; шотландцев — приверженцев короля Иакова II, вроде первого Макдугала, поселившегося в Мэриленде; немцев и голландцев вроде Ван Эссена, сменившего после Тридцатилетней войны Палатинат на Пенсильванию. Как и все они, Джонни был обречен вечно искать что-то, и от чего-то бежать. Но те далекие предки жили очень давно, образы их были слишком туманны, и, помимо страсти к скитаниям, приведшей их из Старого Света в Новый, ему трудно было проследить в себе какие-то их черты.

Кое-что, однако, можно было проследить в предках, не столь далеко отстоящих, — в учителе и священнике, в фермере и помещике, в аптекаре, в доморощенном философе и мистике, в музыканте-любителе. Они представляли собой пестрое смешение характерных черт — разнообразных, противоречивых и подчас ярких, и только одной черты нельзя было у них найти. Всем им был чужд грубый материализм. Никто из них не обладал талантом делать деньги, и никто из них, за исключением бабушки Джейн, которая вышла замуж за богатого человека и к концу жизни растрясла все его состояние, и старой Эльвиры, богат не был. Но была и одна черта, общая для всех, — любознательность, желание знать все о жизни, о рае и аде, о новых местах, о деревьях, и травах, и камнях, о том, что хорошо и что плохо, о книгах и, главное, о людях.

В шестнадцать лет Джонни, еще витавший в облаках отрочества, представлял собой странную помесь из всех них, живших до него. Он любил землю, подобно Полковнику и старому Джеми, и в то же время в нем жило неодолимое беспокойство, всю жизнь терзавшее Старика. Была в нем упрямая воля старого Джеми, но большой, чуть расхлябанный рот говорил о том, что и от Йорга Ван Эссена он кое-что унаследовал, и от чувственной неистовой Марианны. Уживалась с этим и неприятная холодность и отрешенность от жизни, парализовавшие в свое время сына Марианны, Старика. Вдобавок ко всему он имел громадный запас неукротимой энергии и, как бы ни уставал от внутренних бурь, никогда не знал умиротворения, которое нисходит на обессилевших; и всегда в нем бродила могущественная, как будто даже злобная сила, которая наперекор всему гонит человека вперед и толкает его на борьбу, даже когда он устал от борьбы. Эта же сила жила в старом Джеми — сила, которая не дает человеку остановиться, которая не дает перевести дух никому из своих вассалов — разве только во сне. Такой дар — одновременно проклятие и благословение. Подгоняемый такой силой человек никогда не может освободиться от страшной мысли, что короток отпущенный ему срок — по меньшей мере лет на триста.

И в то же время Джонни со всеми чертами своего характера и особенностями был порождением мира, в котором родился и вырос, мира, который менялся с такой быстротой, что на протяжении одной человеческой жизни прошел четыре стадии цивилизации, на что в других странах потребовались столетия, то есть успел созреть, загнить и перейти в иное качество. Старый Джеми, например, видел еще пасторальную жизнь в почти не тронутой цивилизацией глуши и пришедшую ей на смену мощную земледельческую демократию; на его же веку фермерство оскудело и отступило перед новой автократией бизнесменов и промышленников. Мир, в который угодил Джонни, мог кого угодно сбить с панталыку, тем более мальчика, унаследовавшего от предков большой запас энергии и неугомонность. В этом мире ничто не успевало стареть, потому что всему наступали на пятки перемены и прогресс. Для старых домов, старых традиций, старого образа мыслей не оставалось места. Можно было отчаянно цепляться за старое, но в этом случае вы оказывались безнадежно отставшим, покинутым, раздавленным колесами нового. И все же, несмотря на всю эту путаницу и перемены, Джонни сознавал, не отдавая себе в том ясного отчета, что принадлежит он к семье, сумевшей противопоставить вихрю перемен свои твердые традиции и уклад жизни — только эти традиции и уклад, как он впоследствии выяснит, устарели почище самой Фермы и «Замка Трефьюзиса», и все попытки перенести их в Новую Эру были напрасны и неуместны. Попытаться-то было можно, да только попытки кончались одними лишь огорчениями, как это случилось со старым Джеми.

В шестнадцать лет Джонни еще не понимал, почему на него иногда нападает застенчивость, обидчивость, а временами даже злость. Он не понимал, почему, не имея, казалось бы, ничего общего с хмурыми жителями Слободки — людьми иной крови, иных понятий, иных традиций, говорящих на чужом языке, — он испытывал к ним воинствующую симпатию, а его чувства к усадьбе Шермана и к людям, жившим по соседству с ней в домах с зубчатыми стенами и башенками, временами граничили с ненавистью. Это было просто необъяснимо и нехорошо, ведь внешне, по крайней мере, обитатели безобразных домов с венецианскими окнами были свои — люди, с которыми он встречался, в чьих домах бывал. И все же он никогда не мог полностью отделаться от чувства раздражения и презрения, порожденного, возможно, преследовавшим его семью неуспехом в денежных делах. Быть может, именно оттого, что его жизнь и жизнь этих людей соприкасалась слишком близко, он подчас думал, что они ему более чужие, чем насупленные обитатели скученной Слободки. Уже тогда, еще до того, как он начал задумываться над этим, общество состоятельных людей вызывало у него неприязнь, потому что люди эти, как он смутно сознавал, предали нечто прекрасное и погубили то, что теперь уже не скоро вернется. И совершили они это ради денег. А может, он вовсе и не думал о них. Не исключено, что он просто бессознательно впитал молчаливое отвращение, которое питал к ним Старик, и злобную неприязнь, которую, не стесняясь, выказывал им старый Джеми. И еще, наверное, сыграли тут свою роль поражение отца, не пожелавшего дуть с ними в одну дуду, и недоуменная ярость матери перед чем-то, чего понять она была не в состоянии. Обитатели Слободки, по общему мнению, были чуждым, враждебным элементом; пусть так, но ведь они же и были чужеземцами, державшимися в стороне и безразличными ко всему. Они не были изменниками в своем стане.

К тому времени, как Уиллингдоны расстались с серым домом, Джонни уже понял, что Город перестал быть ему родным, давно уже не родной ему, и, что бы ни случилось, он никогда не вернется в него и не станет жить его жизнью. Может, он поселится где-нибудь в Абиссинии или в Тимбукту, только в Город или в какое-нибудь другое подобное место не вернется никогда; но в его жилах текла как-никак кровь Полковника и Эльвиры, старого Джеми и Элин Уиллингдон, он не мог жить без мечты, и потому его мечтой стала Ферма. Ему представлялось, что сам он и старый Джеми, отец с матерью и брат, изгнанные, нашли прибежище на Ферме — последнем оплоте мира, фактически прекратившего свое существование.

Сломав стену, не пускавшую свет в темную комнату, они обнаружили в шкафах и на полках остатки коллекции Полковника. Нашлось три наконечника для стрел, которые были хорошо спрятаны и не попали внукам в руки, два гербария с почерневшими от времени цветами и листьями, собранными давным-давно, когда вокруг стояли леса; лежали на полке и два кожаных переплета, в которые было вложено несколько листков грубой коричневатой бумаги, исписанных рукой Полковника. Джонни не знал прежде о существовании этих дневников — в их семье в отношении передачи традиций полагались больше на чувства и на слова, чем на что-то вещественное. О существовании дневников забыла даже его мать. Но когда Джонни решил почитать о том, какой была жизнь в те далекие дни, когда Полковник делил темную комнату с Джедом и Генри, оказалось, что от дневников, которые столь педантично вел его прадед, почти ничего не осталось. Большинство страниц было небрежно вырвано рукой кого-то из арендаторских жен на растопку плиты. По-видимому, она нашла дорогу в темную комнату и изо дня в день выдирала из журнала драгоценные листки. Сохранилось лишь несколько страниц в начале первого тома и еще несколько, написанных за год до смерти Полковника. Да еще в середине каждого тома остались неровные обрывки. Жена арендатора даже в мелком воровстве была неряшлива.

А на полке позади этих двух загубленных дневников лежала пачка бумаг, перевязанных веревочкой. Это были письма, полученные Полковником от его друга-иезуита, который переселился в Нью-Мексико, предоставив новый край Полковнику и коробейнику Бентэму. Священник давным-давно покоился в Нью-Мексико или на каком-нибудь деревенском кладбище во Франции. Он не мог позлорадствовать по поводу своей правоты и написать Полковнику, что в конце концов его предсказание блестяще оправдалось и из борьбы за новый край победителем вышел-таки коробейник Бентэм.

Ничего, кроме пыли, в шкафу больше не было.

Ферма граничила с четырьмя другими хозяйствами. К северу, за рощей, располагалась ферма старого квакера Джоба Фини, который девятилетним мальчиком наблюдал издали битву за Брэндиуайн и прожил достаточно долго, чтобы стать проводником на «подпольной железной дороге». Но к тому времени, когда Джонни переселился на Ферму, Джоб уже пятьдесят лет как умер, и его усадьба перестала быть фермой, а превратилась в некую барскую игрушку. Принадлежала она владельцу фабрики резиновых изделий, который вкладывал в нее ежегодно многие тысячи долларов. Она даже внешне перестала быть похожей на ферму и превратилась в фабрику, где приравненные к машинам коровы никогда не паслись, как обыкновенные коровы, а получали искусственный корм, составленный по последнему слову науки, и покидали стойла лишь в тех случаях, когда их водили к быку (случай, когда машина была еще бессильна). Телята больше не резвились и не скакали на пастбищах, их запирали в загоны и туда им носили корм. Управляющий — молодой человек, только что окончивший сельскохозяйственный институт, ходил летом в чесучовом костюме и всем своим видом — вплоть до пенсне со сверкающими стеклами — напоминал управляющего фабрикой. И работники на ферме были, в сущности, фабричными рабочими, которые кое-как отрабатывали свои восемь часов, а в субботу вечером уезжали на омнибусе в город развлекаться, по виду ничем не отличаясь от городских клерков. На пастбищах не осталось ни одного дерева, поскольку коровам, проводящим все время в стойлах, не нужна была тень, а деревья занимали место и снижали продуктивность полей. Исчезли живые изгороди, а ручей, берегом которого уводили когда-то к свободе негров, больше не извивался по полю. Его спрямили и превратили в миниатюрный канал, чинно протекающий в берегах, очищенных от ив и тростника. В коровнике был бетонный пол, и от дома к калитке бежала залитая цементом дорожка.

Фермы, на которой так хорошо, с подлинно квакерским размахом, со вкусом, жил когда-то Джоб Фини, больше не существовало. От ее красоты, очарования, тепла — и от ее лица — ничего не осталось. Даже густая рощица, которую Джоб сохранил специально, как убежище для птиц и мелких грызунов, была выкорчевана и уничтожена. Если кто-то приезжал теперь сюда, то не ради приятного времяпрепровождения и гостеприимства хозяина, а для того, чтобы посмотреть последнее слово в сельскохозяйственных машинах и шеренги племенных коров, пережевывающих специально обработанный корм. Это была игрушка богача. Все, что только было современного в области сельского хозяйства, было представлено здесь, но и эта современность ничего не решала. Фермеру от нее было не легче. Она не указывала выхода из тупика. Каждый год ферма обходилась владельцу во много тысяч.

К западу, на ферме, постепенно дичавшей, жила старая миссис Вилкокс со своим слабоумным сыном. Дом много лет стоял некрашеный, и сад уже больше нельзя было назвать садом — он превратился в непроходимые джунгли. Миссис Вилкокс, иссохшей, измученной женщине, было за восемьдесят лет, ее слабоумному сыну Томми пятьдесят два. Они держали корову, несколько кур и старую чалую лошадь и уже давно отказались от всяких попыток возделывать свои поля. Томми по своему слабоумию не мог справиться с работой, старуха же не желала видеть чужих людей на полях, которые возделывали когда-то мужчины их рода. Поэтому луга заросли щавелем и золотарником, а растущие по опушке леса белая акация, лавр и орех с каждым годом все ближе и ближе подступали к дому.

Подальше, за Вилкоксами, жила вдова Макдональд с дочерью, старой девой. Иногда они пускали арендатора, иногда отдавали внаем свои поля, но в любом случае денег не наживали и только-только умудрялись отсрочивать сроки закладной. Впрочем, как правило, это было не так трудно, поскольку держатели закладных обычно предпочитали довольствоваться жиденьким притоком процентов, чем связываться с захудалой фермой, сбыть которую с рук не представлялось почти никакой возможности.

Сразу за шоссе, на земле, принадлежавшей когда-то племяннику Джоба Фини, жил арендатор Айк Ансон со своей семьей. Отец семейства был мрачный худой человек лет пятидесяти, который пил горькую и бил жену и детей. Может, жена того и заслуживала — она была неряха и грязнуля, которая даже не могла прилично накормить мужа и своих рахитичных детей. Во время молотьбы, когда фермеры работали миром, на их ферму все шли с неохотой — еду она подавала жирную, холодную и облепленную мухами.

К востоку, за лугом, жила семья Шинц. Из всех соседей, включая молодого человека в модном костюме и сверкающем пенсне, управлявшего игрушкой фабриканта резиновых изделий, больше всего старый Джеми уважал Шинцев. Многое он у них не одобрял. Например, он считал варварством, что вся семья, включая женщин и детей, должна была работать на полях в будни и в воскресенья с утра до ночи. Чувство его фермерского достоинства оскорбляло и то, что после забоя скота они оставляли себе мозги и печенку, а лучшие части туши продавали. Его до глубины души возмущало, что сыновья Шинца ежедневно ездили в Город за отбросами — на корм свиньям. Собственные его свиньи за все семьдесят лет ни разу не притронулись к помоям, и он был твердо убежден, что свиней нужно кормить кукурузой, тыквой и обратом — иначе какое же это мясо? Его обижало, что, когда его внук Джонни участвовал в «помочи» во время молотьбы, кормили его хорошо и сытно, но ломящегося от яств стола, гордости жен старозаветных фермеров, похожего больше на языческое жертвоприношение богу плодородия, у них в помине не бывало. Многое в Шинцах было ему неприятно, но многое в них он уважал.

Шинцы, говорил он, знают, чего хотят, а это в жизни большое дело. Цель, поставленная ими себе, была честна, и он при своей честности не мог не уважать их. Все их помыслы были сосредоточены на одном — они твердо решили вернуть истощенной, измученной арендаторами почве ее былое плодородие. Они хотели, чтобы их земля себя оправдывала, и ради этого готовы были идти на любые жертвы. Для них содержимое выгребной ямы не было чем-то отвратительным, отталкивающим — это был дар божий, прекрасный, чудодейственный дар, благодаря которому их кукуруза вырастет на будущий год выше и зеленее, чем у соседей. Все удовольствия были навечно устранены из их жизни, поскольку малейшее удовольствие могло замедлить их движение по пути к цели, ради которой они жили. Они не интересовались политикой, не интересовали их и эксперименты, проводившиеся на разных частных станциях, ставивших себе задачу найти панацею от всех фермерских бед. Они знали землю. В этом обобранном новом краю она была точно такой же, как в Силезии. У них был собственный способ засевать и удобрять свою землю — способ старый, как мир. Они знали, что новомодные выдумки бессильны оплодотворить землю, так же как бессилен молодой человек в пенсне оплодотворить машинным способом коров-машин. Шинцы жили замкнуто, они не могли тратить время на визиты и приемы. Они знали, если ты работаешь на земле, твой труд нескончаем, что стоит кончить одну работу, как тут же встает другая. Не успеешь ты выполоть один сорняк, как рядом вырастает другой. Поэтому они приносили себя в жертву своей земле, жили замкнуто, занято, отгораживаясь от всех и желая только, чтобы их оставили в покое. Они не признавали другой жизни, и старый Джеми, полезный гражданин, сам одержимый желанием совершенствовать род человеческий, понимал и уважал это в них, хотя сам он никогда не смог бы так жить. Шинцы были крестьянами. Больше всего уважал их старый Джеми за то, как они обращались со своей землей. С полей, брошенных десять лет назад за негодностью, они снимали теперь лучший урожай в Округе. У них были прекрасные коровы, прекрасные свиньи, и их рослые лошади выглядели гладкими и холеными. Лучше вести свою ферму было невозможно. Большего дохода не дала бы ни одна ферма. У них не оставалась невозделанной ни одна полоска земли, ни одна канава.

Но старый Джеми знал, что денег у них нет. Он знал, что при всей своей работе, при всем своем прилежании они могли разве что отложить иногда несколько сот долларов в год, которые вносились в счет долга по закладной. Ему представлялось издевательским положение вещей, при котором человек, работая как вол, мог получать за это жалкие гроши. По всей вероятности, он был слишком стар, а люди, подобные Шинцам, слишком новы в этих местах и слишком непохожи на всех остальных, чтобы он мог понять их. Он не понимал, что у них, как и у него самого и у Полковника, своя мечта и, как и в их случае, деньги не играют тут никакой роли. Шинцам дела не было до демократии и до Утопии. Им было наплевать на все остальное человечество, лишь бы их самих оставили в покое. Они мечтали о земле — доброй, теплой темной земле. В них таилось страстное, тысячи лет настаивавшееся желание иметь свою землю — все равно какую. Пусть бы это был склон скалистой горы или клочок пустыни, через короткое время они очистили бы ее от колючек, растолкли бы камни в порошок и получили бы хорошую плодородную землю. Они работали отнюдь не ради денег и не ради пустых развлечений, которые можно иметь за деньги. Деньги им были нужны постольку, поскольку они давали возможность прикупить еще новую землю. Вот в чем заключалась их мечта. Старый Джеми никогда не знал раньше настоящих крестьян, и Шинцы приводили его в недоумение.

Они были родом из Силезии, и глава семьи Герман, флегматичный, честный человек, к шестидесяти годам сохранил силу и выносливость сорокалетнего мужчины. У него была огромная золотистая борода без единого седого волоска и голубые глаза; иногда воскресным вечером он любил выкурить большую фарфоровую трубку, на чашечке которой была изображена немецкая девушка с льняными волосами в рамке из незабудок. Он так никогда и не научился свободно говорить по-английски и в редкие минуты возбуждения переходил на гортанное силезское наречие.

Как и подобает крестьянину, он имел сыновей — четырех, — и все они разделяли его страсть к земле. Они не были балаболками и охотниками до легкой жизни, которые удирают в города, чтобы стать коммивояжерами или клерками в конторах. Все четверо были дюжие молодцы, целеустремленные и упорные.

Старая миссис Шинц была хрупкая невысокая женщина. У нее была какая-то опухоль, и иногда она так плохо себя чувствовала, что еле держалась на ногах. Она так и не научилась говорить по-английски, но, поскольку она никогда не выходила с фермы, а соседки навещали ее крайне редко, особенной нужды в этом не было. И она тоже, как муж и сыновья, жила только ради земли, ради дома, коровника и курятника.

Старый Шинц не имел никаких сомнений насчет того, что станется с его имением. У него было четыре здоровенных сына, и ни один не вынашивал завиральных идей насчет того, чтобы променять привольную жизнь на ферме на прозябание в Городе. Все они были уже взрослые, всем было пора обзаводиться собственным хозяйством, и они постепенно скупали земли, граничившие с их усадьбой. Третий сын Франц уже примеривался, как бы ему купить пришедшее в полный упадок поместье миссис Вилкокс. И действительно, еще до отъезда Джонни старая миссис Вилкокс умерла, и ее земля перешла во владение Франца и его жены, и не прошло и года, как и эта ферма приобрела совсем другой вид. Двор был расчищен, дом покрашен, изгороди починены, и тонны навоза, годами лежавшего на скотном дворе, вывезены на поля. Людям вроде пьянчуги Айка Ансона казалось, будто Шинцы обладают какой-то магической силой, но всей магии тут было тяжелый труд да такая страстная любовь к земле, что для нее не существовало никаких преград.

Вот каких соседей приобрели Джонни и его отец, ставши фермерами. С этими людьми они чаще всего встречались. С ними Джонни работал плечом к плечу в дни уборочной страды. Они были мало похожи на соседей старого Джеми — Джоба Фини, фермеров, вместе с которыми он когда-то основал школу-интернат в Онаре, создал общество покровительства землепашцам и слушал лекции Ральфа Уолдо Эмерсона и Оливера Уэндела Холмса. Встречался с соседями по большей части Джонни, потому что его отец все еще занимался делами в Городе в надежде, что они принесут кое-какие деньги, которые можно будет затем вбить в Ферму. Джонни же пахал и косил, доил коров и разбрасывал навоз на истощенные поля. Старый Джеми видел своих соседей лишь изредка, когда сидел беспомощный и недовольный в кресле-качалке возле гумна, наблюдая, как обмолачивают хлеб или закладывают на зиму силос.

Никто так и не отважился сказать старому Джеми, что он никогда больше не сможет ходить. Все делали вид, что стоит кости срастись, и он быстро поправится; совсем как когда он поселился в сером доме в Городе, и все, успокаивая его, говорили, что он еще вернется на Ферму, хотя никто в душе не верил в это. А вот он взял да вернулся! Возможно, он и верил, что в один прекрасный день встанет на ноги и пойдет. Никто не знал, что у него на уме — верит он в возможность выздоровления или знает в душе, что его обманывают, но не хочет положить конец комедии, которую разыгрывают вокруг него. Раз в неделю к нему приезжал доктор и каждый раз сообщал, что дело идет на поправку. Как только стало возможно, его начали вывозить по утрам в сад, где он сидел в тени клена, посаженного когда-то Марией. Полковник знал, что делал, когда выбирал положение дома, — старый Джеми видел со своего места чуть ли не половину Фермы, до самого шоссе. Он видел коров на пастбище, Джонни, косящего сено или работающего в кукурузном поле. Видел ручей, и остатки Марииных цветников, и старое кладбище, где под яблоней покоились Полковник и Сюзан и несколько переселенцев. И постепенно он переносился из сегодняшнего дня в мир воспоминаний. Он видел поля такими, какими они были когда-то давно, и себя самого в трудах, и даже Марию, ухаживающую за своими цветами. Иногда он сидел вот так, погруженный в свои воспоминания, не замечая ничего вокруг, а иногда тихонько засыпал. Укрывшись в прошлом, он был спокоен, безучастен, безропотен и благодушен, но иногда прежний темперамент мог взыграть, и тогда, злясь на себя за свою беспомощность, он становился сварлив и распекал Джонни и его отца за нерадивость. В таких случаях он выражал желание осмотреть всю Ферму, и Джонни или его брат, а то и Элин Уиллингдон — если мальчики не могли бросить работу — возила его по дорожкам, стараясь не тряхнуть кресло, а он вертел головой из стороны в сторону, выискивая проломы в изгородях, засохшие ветки или кустики грозы полей — канадского чертополоха, выросшие незаметно для прочих на обочине дорожки. Дорожки были все в колеях и рытвинах, и тряска не могла не причинять ему боли, однако он никогда и словом не обмолвился об этом.

Но постепенно он слабел, и припадки сварливости делались все реже. Все чаще уходил он в прошлое и подолгу дремал, сидя в кресле во дворе или у горящей печки, и трудно было понять, спит он или бодрствует. По-моему, под конец он понял, что возвращение на Ферму было всего лишь несбыточной мечтой, но к тому времени он был уже так стар и слаб, что разочарование никак не отразилось на нем. Если что-то и тревожило его в минуты просветления, то только страх, что крушение мечты наступит до его смерти и ему придется умирать где-то на чужбине, вдали от Фермы.

Из всех Уиллингдонов одна только мать Джонни знала, что такое жизнь на земле. Она, с самого начала протестовавшая против возвращения, одна имела практические знания. Только она знала, как делаются масло и творог и как ухаживать за только что отелившейся коровой или ожеребившейся кобылой. Джонни, его отцу и брату приходилось учиться всему этому, и из них троих только у Джонни была склонность и способность учиться. Младший брат Джонни был похож на сыновей старого Джеми. Он терпеть не мог Ферму и только о том и мечтал, как бы поскорее вырасти и убраться с нее. Что же касается Джеймса Уиллингдона, то с каждым днем становилось все очевидней, что Ферма была для него всего лишь убежищем от жизненных невзгод. В его любви к Ферме было что-то сентиментальное и романтичное. Ему нравилось бродить по полям со своими собаками, вспугивая кроликов и фазанов. Нравилось прохаживаться среди своих коров на обширном пастбище, нравилось лежать под тенистым деревом, наблюдая за пляшущей мошкарой. В нем не было фермерской крови, к тому же в пятьдесят лет не так-то легко ломать жизнь и менять привычки. Делал он все с неохотой, и любая работа, за которую он брался, была ему в тягость. Он не испытывал никакой радости, оставляя после себя ровные, прополотые ряды кукурузы. И не приходил в восторг при виде того, как ложится густыми влажными рядами тимофеевка под ножом косилки. Ему не доставлял настоящего удовольствия запах свежевспаханной земли. Горы навоза не казались ему грудами богатства. Зрелище кукурузы, опаленной ранними заморозками, прежде чем она успела созреть, не причиняло ему боли, почти столь же острой, как созерцание безвременно погибшего друга. Всего этого он просто не понимал. Это было не в его натуре. С этим нужно родиться. А не родился — ничего не поделаешь. Если человек сам не испытывает таких чувств, они кажутся преувеличенно опоэтизированными, идиотскими, возможно, вызывают у других насмешку. И тем не менее они искренни. Именно они отличают истинного фермера от всех остальных людей. Джонни они были свойственны, и именно потому он работал со страстью, до полного изнеможения, почти как старый Джеми. Отец же Джонни начинал пахать или косить сено в прекрасном настроении, растроганный окружающей его красотой, утренней свежестью, восходящим солнцем, но постепенно все это начинало надоедать, и потом весь день ему казалось, что он исполняет нудную и скучную работу, от которой он уставал и к вечеру приходил в скверное настроение. Он был «фермером в белых перчатках», а вовсе не настоящим фермером. Как и Полковник, он любил свое поместье, но это чувство сильно отличалось от чувств, которые питали к Ферме старый Джеми и Джонни. Те-то любили землю.

Мать Джонни, несмотря на весь свой опыт и практические знания, землю не любила. Ферму она любила сентиментальной любовью, потому что здесь прошла почти половина ее жизни и потому что с ней были связаны многие воспоминания. Она с удовольствием сохранила бы Ферму в качестве сувенира, как что-то не имеющее отношения к жизни ее и ее детей, но посвящать себя Ферме она не хотела и потому каким-то уголком своей души возненавидела ее. Элин Уиллингдон, таившей тщеславные замыслы, казался до глубины души оскорбительным вид пашущего или возящего навоз Джонни, и она твердо решила положить этому конец. Потерпев поражение в открытых стычках, она решила прибегнуть к дипломатии, однако дипломатические способности отсутствовали у нее полностью. Ей, как и старому Джеми, было куда больше с руки действовать дубиной, чем рапирой, и все ее тщательно завуалированные намеки и тонкая, по ее мнению, пропаганда были на деле мучительно очевидны. Почти все ее старания сосредоточились на Джонни, поскольку она знала, что младший сын, ненавидевший все, что имеет отношение к сельскому хозяйству, находится вне опасности. Она говорила о богатстве (вот уж чего никогда не видать фермеру), о далеких путешествиях, о музыке и театрах (хорошо знала, на что бить). Пренебрежительно отзывалась о соседях — о вдове Макдоналд и о Шинцах, о пьянице Айке Ансоне и об этом ничтожестве — научном фермере, управлявшем бывшим поместьем Джоба Фини. Ну почему, спрашивала она, ее сын должен жить среди такой публики? Со своим безошибочным чутьем она великолепно угадывала уязвимые места. И если она колотила по ним дубиной, вместо того чтобы колоть рапирой, ему от этого было не легче. Только одну черту в характере Джонни она упустила — упрямство. Очевидно, она просто не отдавала себе отчета в том, что такое упрямство порой бывает непрошибаемо.

Но в своей борьбе она имела мощных союзников — возможно, даже не догадываясь, насколько мощных и многочисленных, — потому что Джонни пошел не только от нее и от старого Джеми, но и от всех прочих предков, неуравновешенных, бурных, непохожих друг на друга людей. Сам Джонни твердо решил добиваться успеха. Со всей добросовестностью он хотел стать хорошим, преуспевающим фермером, каким был когда-то старый Джеми. Он знал, что эта жизнь хороша, но бывали моменты, когда он знал с той же достоверностью, что жизнь эта может быть хороша только в том случае, если человек сумеет подавить в себе все другие чувства, кроме страстной любви к земле. Месяц шел за месяцем, и постепенно он стал понимать, что ему — человеку сегодняшнего дня — приходится отказываться от большего, большим жертвовать и большим поступаться, чем старому Джеми в его время, не говоря уж о Полковнике. В семнадцать лет его иногда одолевали сомнения вроде тех, которые испытал Полковник, обняв напоследок своего друга-иезуита и осознав вдруг, что в погоне за несбыточной мечтой отвернулся от всего, что было ему по-настоящему дорого. Но Полковнику не приходилось жаловаться на недостаток впечатлений, даже переселившись в нетронутое цивилизацией место, да и у старого Джеми было многое, помимо Фермы. Политика, например, и борьба за отмену рабства, и лекции, и создание школы-интерната, теперь уже полуразвалившейся. У него были соседи, наконец. Он жил полной жизнью.

В редкие минуты, когда сомнения нападали на Джонни, он осматривался по сторонам и не видел почти ничего. Фермер больше не имел политического значения, и даже если бы сам старый Джеми родился заново и начал свою жизнь в Округе — напористый, с кальвинистскими замашками, готовый палками загонять сограждан в благопристойную жизнь, — то и у него ничего не вышло бы, потому что материал был уже не тот. Что можно сделать с горсткой дышащих на ладан стариков, несколькими сотнями вялых арендаторов и твердолобыми, ко всему безразличными крестьянами? Жизни, которую знал старый Джеми, того мира просто больше не существовало. Можно, конечно, было читать — хотя времени для чтения у настоящего фермера почти не оставалось, — но ведь человеку нужно еще и общество, нужны люди, с которыми можно поговорить, а когда Джонни оглядывался вокруг, взгляда остановить было не на ком.

Союзниками Элин Уиллингдон были и соображения экономические — не в пример ее доводам они были внушительны и бесстрастны. Они подстерегали вас на каждом шагу, вы сталкивались с ними каждый день, каждую неделю, каждый месяц — они злили, приводили в отчаяние, и деваться от них было некуда. Какой смысл завертывать по одному в бумажки яблоки, паковать их в ящики и отправлять в восточные штаты на огромные рынки, если перевозка и посредники стоили так дорого, что фермеру ничего не оставалось, а посредники норовили к тому же скостить с оптовой цены еще несколько драгоценных долларов, потому-де, что яблоки пришли побитыми и подпорченными, а проверить, так ли это, у фермера не было никакой возможности. Какой смысл выращивать пшеницу, когда гораздо выгоднее скармливать ее свиньям, чем продавать по цене, которую вам за нее дают? Какой смысл иметь прекрасное молочное хозяйство, не дающее никакого дохода, тогда как владельцы фабрик сгущенного молока уверенно богатеют и строят себе роскошные дома? Зачем выращивать картофель, если весь доход — да и то неверный — выражается в нескольких долларах с поля? Зачем? Зачем? Зачем? На все существовал один неизбежный ответ. Нужно или бросить Ферму совсем, или жить, как Шинцы — ограничивая себя буквально во всем, но и тогда самое большое, на что вы могли рассчитывать, это отложить несколько сотен долларов в год.

Джонни продолжал упрямо бороться даже после того, как его отец понял, что их затея легкомысленна и безнадежна, и все же бывали минуты, когда в разгар полевых работ Джонни тоже вдруг начинал отчетливо видеть, что ничего из этого не выйдет. Бывали минуты, когда на него нападало неодолимое беспокойство, желание бросить все и бежать прочь. Но он знал, что если уедет, то никогда больше не вернется. Если уж он убежит, то куда-то далеко, не только за пределы Города, но и Округа, даже штата, потому что, помимо Фермы, в мире, в котором он вырос, места ему не было. Не его была в том вина, а его предков и истории.

16. КОНЕЦ

И вот ранней весной, едва только сошел снег с полей, старый Джеми умер. Был первый по-настоящему теплый весенний день, и он потребовал, чтобы его отвезли по непросохшей, а местами и не совсем оттаявшей дорожке в лес, где Джонни с отцом варили патоку. Брат Джонни, осторожно катя кресло по колдобинам и по лежащей толстым ковром прошлогодней листве, привез деда в сахароварню, пропахшую кленовым сиропом. Он просидел там часа три, помешивая длинной деревянной мешалкой сироп, чтобы тот не пригорел ко дну чана, а когда солнце скрылось и в воздухе похолодало, Джонни отвез его обратно в дом. Он устал и попросил, чтобы ему дали посидеть в уголке длинной гостиной, в той части, которая была когда-то темной комнатой. Скоро он уснул, а когда мать Джонки пришла за ним, чтобы везти его ужинать, он не проснулся.

Его похоронили не в святой земле возле ручья, а на городском кладбище, где покоились Мария и два их сына. Он должен был бы лежать рядом с Полковником и Сюзан в земле, которую так любил, но место его было рядом с Марией, и еще, по всей вероятности, к тому времени все Уиллингдоны — включая Джонни — поняли, что мечта о Ферме, родившаяся когда-то в душе Полковника, изжила себя. Ни к чему было оставлять старого Джеми в земле, принадлежащей чужим людям. Этого не произносили вслух, но и без того всем было ясно.

Хоронили его совсем не так, как Старика. Специальная заупокойная служба была отслужена в старом кирпичном конгрегационалистском храме, так поразившем воображение молодого Джеми в день его приезда в Город много лет тому назад. Он никогда не был конгрегационалистом ни по характеру, ни по убеждениям и вообще ни разу не заходил ни в одну церковь с самого того дня, когда Мария, возмущенная проповедью пресвитерианского священника на тему о первородном грехе, не говоря худого слова, поднялась со своего места и увела мужа из церкви. Однако все его дети ходили в конгрегационалистскую церковь, и всякая связь с шотландскими пресвитерианцами была давно утеряна, так что уместнее было выносить его из церкви, к которой принадлежали его дети. Похороны были многолюдные: присутствовали друзья его детей, кое-кто из старшего поколения — люди, знавшие Джеми в пору его расцвета, — и горстка старичков и старушек, которые, как и он, помнили дни «подпольной железной дороги», ярой вражды северян и южан, создания первой школы и «Ассоциации фермеров». Проповедник долго говорил о жизни Джеми, великодушно умолчав о том, что старик ни разу не переступил порога его церкви, и подчеркнув, что христианина судят по его делам, а не по тому, к какой церкви он принадлежит. В городских газетах были напечатаны его фотографии многолетней давности и длинные некрологи, в которых перечислялись все его достижения и добродетели. Это были похороны патриарха, полезного гражданина, человека действия.

Но все это — и самые похороны, и проповедь, и некрологи — было отмечено печатью непонятной меланхолии. Словно признание Города, на который он всегда смотрел как на врага, пришло слишком поздно и носило какой-то покровительственный оттенок. Словно победитель отдавал должное побежденному — старому, немощному, не врагу даже, а так, музейной редкости. У всех было чувство, что он зажился на этом свете, превратился в некую диковину, сохранившуюся от прежних, давно минувших дней, не совсем понятную, отгороженную от нас туманом прошлого. Город как будто говорил своим детям: «Вот посмотрите, такими были пионеры». Если и проскальзывала благодарность в похвалах, на которые не скупился исконный враг, то лишь за работу, проделанную давным-давно, совместно с людьми, ушедшими прежде, и с горсткой тех стариков и старух, которые пришли на эти похороны. Это они потрудились и заложили основу сегодняшнего благополучия и горячечного обогащения. Новый мир не видел никакой иронии в том, что, по сути, не имеет общего с идеалом, во имя которого трудились все эти старые американцы, ни в том, что под конец жизни покойный возненавидел все, что этот мир олицетворяет. Новый мир праздновал победу. Он мог позволить себе проявить великодушие к врагу, не представлявшему почти никакой опасности.

На обратном пути с кладбища Джонни испытывал ту же грусть, что и после похорон бабушки Джейн. Со смертью деда что-то ушло из жизни, так же как со смертью бабушки Джейн ушли из нее последние отголоски восемнадцатого столетия. Пришел конец чему-то, что было дорого Джонни, только он был слишком молод, чтобы определить, чему именно пришел конец. И почему? Знал он только, что едет в пропахшем аммиаком экипаже, взятом на Томсоновском конюшенном дворе, по улицам довольно-таки унылого промышленного Города и что на душе грустно. Много лет спустя, покинув навсегда и Город и Ферму, он начал понимать старого Джеми; он уже не думал о нем как о своем деде, и в мыслях ему представлялся стойкий замечательный человек.

Старый Джеми умер, и вместе с ним умерла и его мечта — не осуществленная, как и мечта Полковника. Мечта Полковника не осуществилась потому, что она была романтична и нежизненна, ибо люди до нее еще просто не доросли. Может, в душе Полковник догадывался, что она неосуществима, потому-то и в характере его и в образе мыслей присутствовал очаровательный налет легкого скептицизма, которым грешили все мыслители его века. Старый Джеми принадлежал другому веку — романтичному, не обремененному сомнениями в непогрешимости своих идей. В его время знали только белое и черное, скромную добродетель или беспардонное мошенничество. Старый Джеми был начисто лишен скептицизма. Он был верен своей мечте и до последнего вздоха боролся за ее осуществление. Он верил, что подлинная демократия осуществима и целесообразна, что правительству не обязательно быть безнравственным и недостойным и что в новой стране, начавшей с нуля, возможно прожить, не зная жадности и жульничества, и наслаждаться жизнью одновременно богатой и простой.

Но в конце концов верх одержал коробейник. После того как старый Джеми переселился в дом своей дочери в Городе и деятельная жизнь его кончилась, он засел за газеты и книги, пытаясь уяснить себе, что же это произошло — и притом так скоро — у него на глазах, и эти часы чтения породили у него никогда не знакомое прежде озлобление. И направлено это озлобление было против коробейника, потому что вывод напрашивался сам собой: в крахе демократии была повинна Новая Англия — та самая Новая Англия, которая в свое время поговаривала о короле и беспокоилась о титулах и табели о рангах, та самая Новая Англия, которая облапошила ветеранов революции и чье духовенство превозносило с высоты своих амвонов привилегии и навек замарало свои ризы непотребной хулой по адресу Джефферсона. Он, наверное, всегда видел специфическое чванство Новой Англии, которое у него ассоциировалось с чванством коробейника, сколотившего себе богатство способами не слишком чистоплотными. Он не испытывал враждебных чувств к пуританам, поскольку сам в душе до конца своих дней оставался кальвинистом. Лучшее, что дал пуританизм, — это сильных людей и удобную зажиточную жизнь; худшее — психологию торгаша. Новая Англия, думал Джеми, породила Оукса Эймса, Джима Фиска, Олдриджа, Лоджа, Хэйла[11]. В его глазах Олдридж навсегда остался приказчиком с оптового склада, нагревшим руки на разграблении Нового Орлеана, а Лодж «злокозненным, продажным Макиавелли», пересыпавшим свои речи и статьи затасканными цитатами, — на корню засохшие цветы мертворожденной культуры. Олдридж считал, что управление страной должно находиться в руках бизнесменов и служить интересам бизнеса. Старый Джеми не дожил до того дня, когда Лодж отдал свою страну на поругание гардинговой клике. А жаль — наверное, он порадовался бы собственной прозорливости. На его взгляд, у всех этих политиков была психология мелких торгашей, жестоко грызущихся между собой за кусок хлеба с маслом. Что такое бизнесмен, позвольте вас спросить, говаривал он, обыкновенный лавочник, только во много раз увеличенный.

Он не верил в то, что в разложении и коррупции повинны ирландцы. Просто эта нация обладала политической жилкой и умела сыграть на нечестности бизнесменов. При чем тут ирландцы, когда речь идет об их стране или о правительстве в Вашингтоне? В темных делишках, которые почему-то не предавались гласности, неизменно фигурировали новоанглийцы или потомки новоанглийцев, переселившиеся на Средний Запад. По твердому убеждению старого Джеми, вовсе не пуританизм был причиной краха республики, а бизнес. По его мнению, Александр Гамильтон был гением, только гением бесславным, выскочкой и оппортунистом, блестяще одаренным юношей, приехавшим в Америку с Антильских островов в поисках счастья и не сумевшим вовремя умереть, чтобы сохранить доброе имя. С Гамильтона все и пошло. Корень зла был в его доктрине, согласно которой управление страной должно находиться в руках не демократов или аристократов, а в руках плутократов. Он успел насмотреться, как шла порча от идей Гамильтона и его теорий, постепенно парализовавшая правительство. На его глазах республикой, демократией стали управлять, как коммерческим предприятием, и она быстро превратилась в вотчину лавочников и менял, которые вкладывали в нее капитал, рассчитывая получать дивиденды в виде законов, тарифов и земельных наделов. Довелось ему повидать и то, как американцы стали постепенно взирать на подобные сделки без возмущения, без протеста, без жалоб.

Для него самым горьким свидетельством поражения было то, что теперь рядового гражданина интересовало исключительно собственное благополучие, что же касается чувства долга, порядочности и чести, то на это ему было в высшей степени наплевать. И в совершенное недоумение приводили его люди, умевшие прикрывать свои некрасивые поступки красивой миной добродетели, люди, обладавшие характером, умом и способностями и ставившие себе в заслугу, в достоинство умение одурачить кого-то. И главное, они вовсе не были лицемерами, просто, постепенно сдавая позиции, они поверили, что купля-продажа, умение найти компромисс, предать кого-то узаконены новой системой и новой политической философией, и, следовательно, с этим приходится мириться на благо всем и главным образом на благо бизнеса. Он никак не мог понять нескрываемого восхищения, с которым американцы смотрели на известных своими злоупотреблениями чиновников, которые сумели и состояние нажить, и от уголовной ответственности уйти. Он не понимал, как это можно низводить святое дело управления страной до уровня бизнеса, не понимал он и людей, обожествлявших материальный успех. Ему — и, по-видимому, больше никому — подкуп казался преступлением, не менее тяжким, чем взяточничество. Каким образом стали бы подкупными должностные лица, если бы не было бизнесменов, подкупающих их? И не ирландцы были в его представлении совратителями или совращенными, потому что среди людей, которых он знал, не было ирландцев, а только американцы и в большинстве своем — новоанглийцы.

Под конец жизни он уверовал, как уверены в том большинство иностранцев, что единственное, что по-настоящему интересует американцев, — это процесс обогащения и материальные блага. Надо ли, спрашивал он, посылать американских солдат на убой ради защиты интересов миллионеров, чтобы те могли продолжать и дальше грести деньги? Надо ли посылать войска подавлять восстания и беспорядки, спровоцированные бизнесменами?

Много лет спустя бескомпромиссность старого Джеми стала для Джонни объектом величайшей гордости. К старости, когда Джеми устал от жизни и растерял все свои иллюзии, бескомпромиссность эта выродилась в фанатизм, который был так отвратителен ему самому когда-то в бостонских борцах за отмену рабства. К старости он сменил свои либеральные убеждения безо всякого перехода на радикальные, потому что ему казалось, что жизнь в Америке стала невыносимой. Лет в девяносто методы анархистов и радикальных профсоюзов казались ему вполне приемлемыми.

Он вступил в республиканскую партию, потому что республиканская партия была против рабства, но воровство и грубые, беззастенчивые махинации этой партии при Гранте оттолкнули его. Честный шотландец никогда не забывал, что и тут не обошлось без новоанглийцев. А когда республиканцы, чтобы прикрыть собственные жульничества, начали науськивать северян на южан и всячески разжигать страсти, он навсегда порвал с ней. Один раз, много лет спустя, у него возникло искушение вернуться в партию — когда Теодор Рузвельт, прикинув все «за» и «против», согласился возглавить прогрессивное крыло партии, — но он не поддался искушению, слишком уж скользким политиком казался ему герой Сан-Хуана.

Он жил так долго, что увидал на посту президента Вудро Вильсона, и в те короткие минуты, когда не клевал носом и сознание его не блуждало среди теней минувшего, в минуты, когда на него нападал прежний пыл, он мог часами говорить о Вильсоне. Вот это человек, сильный человек, честный до мозга костей, каким и должен быть вождь! Человек, не забывший идеалов, к которым стремились основатели страны, человек, который делал дело, а уж если говорил, то, по крайней мере, с толком, не ограничивался пустыми угрозами или завуалированными фразами, которые потом можно истолковывать и так и эдак. Джеми знал все речи и обращения к народу Вильсона и весь длинный список хороших законов, которые он провел в жизнь. То, что он был плохим политиком, еще больше возвышало его в глазах старого Джеми. Прямо будто под конец его жизни на землю сошел мессия.

Джеми не дожил до возвращения к власти партии, которую всегда называл «партией лавочников и менял», и ему не пришлось узнать — на этом свете, во всяком случае, — обо всем, что произошло во время президентства Гардинга, не узнал он также о «системе безопасности» и о нерешительности преемников человека, бывшего родом из соседнего округа. За несколько месяцев до смерти он как-то раз вспылил совершенно по-старому и кричал с возмущением старому приятелю, пересмотревшему свои убеждения: «Вот погоди! Еще увидишь, куда они нас заведут, эти твои банкиры и бизнесмены! На своей шкуре узнаешь, что никакие они не боги, а просто люди, которым хочется богатеть и богатеть. Увидишь, куда тебя заведет эта шайка всемогущих идолов на глиняных ногах!»

Под конец жизни он ожесточился и со своей честностью и прямотой стал совершенно несносен, но так и не признал своего поражения и твердо верил, что демократический образ правления в основе своей мудр и что бизнесмены, захватившие власть, будут неминуемо посрамлены. Если весь народ сбился с пути, значит, виноваты в этом люди, правящие им. Народ-то не виноват. Когда придет время, он поднимется и свергнет тех, кто обманул его. Если не верить в народ, в чем же тогда смысл существования?

Он прожил жизнь, не жалея себя, по-спартански, его бы воля, он весь Округ превратил бы в Спарту. В политике он неизбежно терпел неудачи, потому что не признавал компромиссов. Лично для себя он ничего не хотел, довольствуясь своим скромным местом под солнцем. Он умер в бедности, в той самой темной комнате, из которой и сам он, и Полковник видели крушение своих надежд. Под конец жизни у него не оставалось за душой ничего. Он сошел в могилу таким же бедняком, каким вышел, обливаясь слезами, на тропинку пенсильванской фермы, ведя под уздцы мула и имея восемнадцать долларов в кармане своих домотканых штанов; и все же он был богаче, чем большинство обитателей домов с башенками к западу от усадьбы Шермана, ибо владел тем, что мало кто из тех людей мог иметь и тем более понять и оценить. Цельностью натуры! Когда-то это качество было свойственно американцам, но это было в прошлом, когда жива была еще Мечта, потерпевшая затем крах. Коробейник взял верх. Внук Бентэма, живший на Мэйпл-стрит в доме, построенном в византийском стиле, теперь уже не предлагал «серебряные пуговицы для жилета… тончайший шелк на шейный платок… платки носовые…», не занимался он и делами «Универсального магазина братьев Бентэм». Он занимался делами покрупнее. Он торговал голосами избирателей и тарифами, законами о труде и своим влиянием.

На городском кладбище на могиле старого Джеми поставили простой гранитный памятник с датами рождения и смерти. И только. Но если бы кто-нибудь вздумал выбить на нем эпитафию, она должна была бы быть простой и лаконичной: «Здесь покоится полезный гражданин». Будь побольше таких граждан, как он, история Соединенных Штатов после гражданской войны сложилась бы иначе.

Со смертью старого Джеми Ферма осиротела. Он начал угасать давно, но даже совсем слабый, с затуманенным сознанием, был тут, рядом в своем кресле-качалке и казался неким символом, к которому стягивались все нити. В представлении Джонни дед, как бог, был всегда. С того первого запечатлевшегося в памяти дня, когда на дворе бушевала метель, а маленького Джонни внесли в комнату и усадили в кресло Полковника. Вернулся домой с кладбища Джонни с таким чувством, будто что-то во вселенной рухнуло. В последующие месяцы он не раз ловил себя на том, что, углубившись в дела, начинает думать о старом Джеми как о живом. Иногда, войдя в дом, он направлялся в темную комнату с полуосознанным намерением поздороваться с дедом, рассказать ему, как идет сбор яблок или обдирка кукурузы, и останавливался на полдороге, вспомнив, что кресло-то пусто.

Старый Джеми лежал в могиле на городском кладбище и все-таки присутствовал на Ферме; каким-то необъяснимым образом он продолжал жить в каждой изгороди и разгораживающей поле полоске кустарника, в яблонях и в конюшне, в покосившемся фруктовом сарае, на который дивился когда-то весь Округ. Где-то рядом были и все дяди и тетки, и Мария — бабушка Джонни. Она жила в чабреце, и в бледновато-желтых нарциссах, и в кудрявых гиацинтах, и в особенном пряном запахе, так и не выветрившемся из кухни и кладовки. Был тут и Полковник, только Джонни никак не мог найти его, потому что никогда не видел его в живых и он существовал только в образе мраморной плиты под старой яблоней, посаженной Джонни Яблочное Семечко. Может, в этом и было их бессмертие. И когда Джонни думал обо всех них, в нем просыпалось давнишнее желание продолжать их дело и самому стать звеном в цепи. Словно все они требовали этого от него, но настойчивее всех Полковник и старый Джеми. Вот так складываются традиции. Вот в чем заключается старина. И постепенно Джонни понял, что заставляло в других странах поколение за поколением жить на той же земле. И понял он также, что подобная преемственность невозможна в стране, где родился он сам.

Яблоня на кладбище была Джонни Яблочное Семечко. Она продолжала жить. Может, ей не было ста лет, но мечта полоумного старика, скитавшегося когда-то по Западной Резервации в компании с Дофином, претворилась в жизнь. Новая страна стала землей обетованной. Богаче ее места в мире не было.

После смерти старого Джеми у Уиллингдонов стали понемногу опускаться руки. Словно при жизни, даже когда слабый и дряхлый клевал носом, сидя на солнышке, он излучал волю, заставлявшую всех их выполнять свое обещание возродить Ферму. А теперь напор его воли становился слабее и слабее, и все стало разлаживаться. Началось с пустяков. Соседи стали казаться какими-то совсем уж ничтожными. Или это были пережитки, люди конченые вроде Айка Ансона и старой миссис Вилкокс, или же они были тупы и ограничены, вроде крестьян Шинцев, которые отпугивали своей почти животной примитивностью. Бывали дни, когда на Джонни нападало чувство полной безысходности и ему начинало казаться, что он просто крутится, как белка в колесе, напряженно работая и ничего не достигая. И в голову неотступно лез назойливый вопрос, а стоит ли игра свеч, и ответа на него не было. Ну зачем, вновь и вновь спрашивал он себя, терять столько времени, борясь в одиночку, пытаясь изменить то, что может быть изменено лишь революцией, стихийным бедствием или крахом экономики? «Настанет день, когда, хочешь не хочешь, придется подводить итоги, — пророчил старый Джеми, — и тогда страна увидит, что фермеры куда важнее, чем коммивояжеры, и что ни одна страна не только не может иметь прочную основу, но вообще существовать, если она недостаточно бережно относится к своей земле. Но за эту науку придется дорого заплатить. Много придется хлебнуть, прежде чем это поймут». А тут еще мать Джонни, преисполненная решимости выпихнуть его не только за пределы Фермы, но и из Города, из Округа в широкий мир, исподтишка гнула свое. Она не оставляла его в покое ни на минуту. И хотя он всячески сопротивлялся, факт оставался фактом — ни одного из ее доводов опровергнуть он не мог. Доводы ее отнюдь не были абстрактными, она опиралась на реальность, так же как всегда опирался на реальность старый Джеми. Нужно выбирать: или расстаться с Фермой навсегда, или, час от часу теряя веру, продолжать борьбу, выйти из которой победителем невозможно. Половинчатое решение исключалось. Сохранить Ферму для забавы было невозможно. Такого рода половинчатое решение требовало денег.

Решение наконец пришло однажды октябрьским утром, когда Джонни поехал в лес за дровами. Оно пришло вдруг, само собой, пришло в тот момент, когда он осадил свою упряжку, и поскрипывание телеги вдруг прекратилось, и стал слышен другой звук, от которого дрожал весь воздух. Казалось, будто где-то далеко-далеко, в одной из подземных пещер, прятавшихся под всей этой местностью, какой-то великан бьет изо всей мочи молотом по наковальне. Звук был ухающий, ритмичный, приглушенный, он был размеренный и монотонный, отнюдь не короткий и единичный, как пушечный выстрел, он властвовал над всем. Джонни замер на месте, прислушиваясь в недоумении, пока наконец его не осенило. Звук шел от нового прокатного стана. Там спешно готовили снаряды для отправки во Францию, на войну. На мгновение у него потемнело в глазах, и в ту же минуту он понял, что теперь уже все — Ферме пришел конец. Разве можно быть фермером, если у тебя над ухом день и ночь грохочут фабрики? С Фермы уже давно можно было видеть фабричные дымы, а по ночам облака над Городом подсвечивались отблеском пламени доменных печей. Но так было всегда, сколько он помнил себя, и у Джонни давно привык глаз к маячившим вдали клубам темного дыма. Не в пример старому Джеми для Джонни и дым, и подсвеченное небо стали привычными явлениями, как будто на месте Города стоял вулкан. Но совсем другое дело этот новый звук.

Фабрики и заводы уже давно начали подбираться к Ферме с севера и востока, захватывая поля, выстраиваясь вдоль спрямленного русла Тобиной речки, и на севере уже достигли вершины холма, на котором Полковник обнялся когда-то в последний раз со своим другом-иезуитом и повернул назад к поселению. А потом пришла война, которая, как с пеной у рта уверял старый Джеми, была делом рук бизнесменов, и заводы двинулись в новое наступление. И вот теперь они вторглись в пределы самой Фермы. Старый Джеми умер через год после начала войны, он не дожил, к счастью, до того дня, когда окна в старом доме начали тихонько подрагивать от слишком близкого соседства фабрик.

Джонни погрузил дрова на телегу и поехал домой; он еще издали увидел Элин Уиллингдон, стоявшую в дверях кухни. Когда он остановил лошадей, она с минуту молчала, а потом сказала только: «Ты послушай!» Ничего больше не было сказано, но она знала, что победа за ней.

Ферму продали человеку, который купил ее в спекулятивных целях, поскольку заводы были от нее в пределах слышимости. Теперь Город будет продвигаться все ближе и ближе, пока наконец не пойдут на снос все добротные надворные постройки, а возможно, и сам дом со всеми его флигелями. Улицы пролягут через поля, протянутся твердые цементные ленты тротуаров, длинная аллея, обсаженная вековыми акациями, будет вырублена, и настанет день, когда от Фермы не останется и следа.

Все было кончено, и Джонни уехал — только не на Дальний Запад, как его дядья и двоюродные братья, а в Европу, на войну. Но прежде чем уехать, ему пришлось выдержать трудный бой с Элин Уиллингдон, продолжавшийся не день и не два, — там, где дело касалось ее детей, она становилась тигрицей и никогда не сдавалась легко, тем более не могла она уступить его желанию отправиться на войну, которая его никак не касалась. Были минуты в этом поединке, когда в своей великолепной необузданности она могла бы посоперничать с неистовой Марианной, но в конце концов верх одержал Джонни, потому что он унаследовал не только буйное упрямство старого Джеми, но и тихое упрямство Старика. Как нередко случалось в ее бурной жизни, Элин Уиллингдон и на этот раз потерпела поражение, потому что строила свои планы без точного расчета и боролась вслепую. Она сама, своими руками, заложила в своих детей неугомонность, любознательность, желание чего-то добиться в жизни, и теперь удержать их — и тем более Джонни — оказалось не в ее силах. В конце концов он повторил ей слова старого Джеми, сказанные когда-то давным-давно по поводу гражданской войны: «Лучше погибнуть, чем остаться в стороне от величайшего испытания своего времени». Она сдалась. Может, с годами она слегка помягчела и начала понимать, что ничто никогда не бывает так, как задумаешь, и что даже при самой сильной воле все равно никогда не добьешься в точности того, чего хочешь.

Итак, в четвертом колене что-то от Полковника вернулось во Францию из некогда дремучих, опоэтизированных им мест. А еще двенадцать лет спустя Джонни в последний раз посетил Ферму проездом на Восток страны. Надворные постройки совсем обветшали, и поля не возделывались, но Ферма еще не была поделена на городские участки, потому что Шинцы, чья земля лежала между Городом и Фермой, стояли насмерть. Это была земля, политая их потом, и они держались за нее с тупым упрямством крестьян, недоступным пониманию спекулянтов недвижимостью.

Джонни постучал, дверь ему открыла плосколицая женщина, повязанная ситцевым платком. Говорила она только по-польски, но не так уж и важно было, понимает она его или нет. Джонни пытался объяснить ей, что приехал посмотреть на землю, которой раньше всегда владела его семья. Женщина недавно переселилась в Округ и явно испугалась при виде его — в душе она все еще оставалась крестьянкой, пришедшей из мира, совсем непохожего на мир Полковника и старого Джеми. Человек, стоявший перед ней, был хорошо одет, приехал в сверкающем автомобиле, он, конечно, был богат и, если что, не посчитался бы ни с какими ее правами. Она так никогда и не узнала, кто он такой, зачем приезжал, но не сделала никакой попытки протестовать.

Пробыл он на Ферме недолго. Слишком все было запущено. Он пересек сад, заросший крапивой и сорняками, и подошел к маленькому кладбищу на холме у ручья. Старая яблоня засохла и повалилась прямо на могилы, но от трухлявого пня пошло несколько крепких побегов, которые продолжали жить. Надгробные камни первых поселенцев потрескались и раскрошились — они были из красного местного песчаника, и их не могло хватить на сто лет. Но мраморные плиты, лежавшие на могилах Полковника и беспечной Сюзан, были по-прежнему белы и тверды под покрывшим их мохом. Даты, высеченные на плите Полковника, — «1763–1861» — лишь слегка стерлись. Джонни приехал с намерением перевезти останки Полковника и Сюзан на городское кладбище, где покоились все их дети и кое-кто из внуков, но, пораздумав, решил, что земля городского кладбища будет куда более чужой им, чем эта девственная земля, от сотворения мира не потревоженная плугом. А потом что, собственно, было перевозить? За это время и Полковник, и беспечная Сюзан обратились в прах и смешались с землей, в которую они возвратились так же, как наконечники для стрел и отполированные временем камни, разбросанные правнуками Полковника по земле, из которой их давным-давно извлекли.

Конец

Уильям Фолкнер

НЕПОБЕЖДЕННЫЕ

роман

Перевод М. Кореневой

ЗАСАДА

1

В то лето у нас с Ринго была за коптильней живая карта, хотя Виксберг был просто горстью щепок от поленницы, а Река[12] — канавкой, прорытой в затверделой земле острием мотыги, она (и сама река, и город с окрестностью) жила, наделенная даже в миниатюре той ощутимой, хотя и пассивной необоримостью топографии, которая пересиливает артиллерию и на фоне которой самые блистательные победы и самые трагические поражения — всего лишь громкий, но мимолетный шум. Для нас с Ринго карта была живая уже потому, что спекшаяся под солнцем земля поглощала воду быстрее, чем мы успевали притащить ее из колодца, и самая подготовка сцены, где развертывалось сражение, превращалась в долгое и почти безнадежное испытание, когда мы, прежде чем возродить и хранить в неприкосновенности, будто некое покрывало, будто щит, заслонявший нас от действительности, заслонявший от фактов, от судьбы, образ повторяемой из раза в раз, оживавшей в игре, неистовой победы, были вынуждены сперва объединить свои усилия и выложиться до конца против общего врага — времени — и, запыхавшись, бессчетно носились с дырявым ведром между колодцем и полем битвы. В тот день, казалось, нам ни за что не наполнить, не залить ее так, чтобы хватило, потому что три недели не выпадала даже роса. Но наконец наша карта достаточно отсырела, по крайней мере по цвету, — можно и начинать. Мы как раз собирались начать. И вдруг там очутился Луш, стоит и глядит на нас. Он сын Джоби, приходится дядей Ринго; стоит там (мы не знали, откуда он взялся; не видели, как возник, как появился) в палящих лучах тусклого полуденного солнца, с непокрытой головой, держа ее чуть-чуть набок, чуть наклонно, но не уронив, а твердо, словно пушечное ядро (на которое она и похожа), небрежно и наспех всаженное в бетон, внутренние уголки глаз слегка покраснели, как у всех негров, когда они выпьют, и сверху вниз глядит на то, что мы с Ринго называли Виксбергом. Потом я увидел нагнувшуюся над поленницей Филадельфию, его жену, которая, набрав охапку дров, держала ее согнутой в локте рукой и смотрела Лушу в спину.

— Это что? — сказал Луш.

— Виксберг, — ответил я.

Луш в смех. Он стоял и негромко смеялся, глядя на щепки.

— Поди сюда, Луш, — позвала от поленницы Филадельфия. В ее голосе слышалось что-то странное — настойчивость, а может, испуг. — Хочешь ужинать, так принеси-ка мне дров. — Но я не знал — настойчивость или испуг; у меня не было времени размышлять или рассуждать об этом, потому что прежде, чем я или Ринго успели шевельнуться, Луш вдруг наклонился и рукой раскидал наши щепки.

— Вот вам ваш Виксберг, — сказал он.

— Луш! — позвала Филадельфия. Но Луш сел на корточки и посмотрел на меня с тем выражением лица. Мне тогда только исполнилось двенадцать, и я не знал, что такое торжество, даже и слова такого не знал.

— И еще я вам про другое скажу, про какое вы не знаете, — сказал он. — Коринф.

— Коринф? — сказал я. Филадельфия бросила дрова на землю и быстрым шагом направилась к нам. — Это тоже в Миссисипи. Недалеко. Я там был.

— Далеко-недалеко — не важно, — сказал Луш. Теперь он говорил так, будто собирался затянуть песнопение, запеть; сидя на корточках, подставив нещадному тусклому солнцу свой железный череп и расплющенную переносицу, он не смотрел ни на меня, ни на Ринго, казалось, будто его красные в уголках глаза перевернулись у него в черепе, и нам видна стала плоская незрячая обратная сторона его глаз. — Далеко — не важно. Потому как враз по дороге!

— По дороге? По дороге куда?

— Папашу спроси. Спроси ’сподина Джона.

— Он в Теннесси, воюет. Я не могу его спросить.

— Думаешь, в Теннесси? Ему в этой Теннесси счас ну вовсе делать нечего.

Тут Филадельфия схватила его за руку.

— Заткни рот, ниггер, — закричала она напряженным и отчаянным голосом. — Поди сюда да принеси мне дров.

Потом они ушли. Мы с Ринго не смотрели, как они ушли. Мы стояли над нашим разрушенным Виксбергом, нашим утомительным, процарапанным мотыгой рвом, который был уже и не влажного цвета, и спокойно смотрели друг на друга.

— Чего? — сказал Ринго. — Чего он хотел сказать?

— Ничего, — сказал я. Наклонился и снова построил Виксберг. — Вот он.

Но Ринго не шелохнулся — просто смотрел на меня.

— Луш смеялся. Говорит — Коринф тоже. Про Коринф он тоже смеялся. Как думаешь, чего такое он знает, а мы нет?

— Ничего, — сказал я. — Неужели ты думаешь, что Луш знает такое, чего не знает Отец?

— ’сподин Джон в Теннесси. Мож быть, как раз и не знает.

— Неужели ты думаешь, он сидел бы в Теннесси, если б янки взяли Коринф? Думаешь, если б янки взяли Коринф, так Отец и генерал Вэн Дорн и генерал Пембертон уже б не были там все трое?

Но я просто так говорил, понятно, потому что ниггеры знают, ниггеры все знают; чтобы добиться толку, нужно кое-что погромче, много погромче слов. Оттого я нагнулся и набрал в обе руки по полной горсти земли и выпрямился, а Ринго все стоял неподвижно и просто смотрел на меня, и все, даже когда я стал швыряться землей.

— Я генерал Пембертон! — закричал я. — Эээй! Ээй! — и, нагнувшись, опять набрал земли. Ринго по-прежнему не шелохнулся. — Хорошо! — закричал я. — Тогда в этот раз я буду Грантом, а ты можешь — генералом Пембертоном.

Раз негры знали, медлить было нельзя. Между нами была договоренность, что два раза подряд я буду генералом Пембертоном, а Ринго — Грантом, а после мне приходилось один раз быть Грантом, чтобы Ринго мог побыть генералом Пембертоном, а то он совсем отказывался играть. Но теперь медлить было совсем нельзя, хоть Ринго тоже был ниггер: мы с Ринго родились в одном и том же месяце, и были вскормлены одной и той же грудью, и так долго вместе спали и ели вместе, что Ринго называл Бабушку Бабушкой, как я, так что, может, он уже больше и не был ниггером или, может, я — белым мальчиком, оба мы больше не были ни тем, ни другим, ни даже людьми вообще, а были двумя высшими, непобедимыми существами, словно два мотылька, два перышка, подхваченные и несомые ураганом. Так что мы оба принялись за дело; мы не видели Лувинии, жены Джоби и бабушки Ринго, совсем не видели. Мы стояли лицом друг к другу на расстоянии чуть ли не вытянутой руки, невидимые один другому в бешеных, медленных завихрениях подбрасываемой в воздухе пыли, и вопили: «Бей сволочей!. Бей их! Бей!» — когда на нас сверху, словно громадная рука, опустился ее голос, прибив даже ту пыль, которую мы подняли, так что мы, того же цвета, что пыль, по самые уши и настигнутые в самый разгар, вдруг сделались видимыми.

— Байярд! Ринго! — Она стояла футах в десяти, с открытым, продолжавшим кричать ртом. Я заметил теперь, что на ней нет старой Отцовой шляпы, которую она надевала поверх головной повязки, даже просто выходя из кухни за дровами. — Это что за слово? — сказала она. — Что такое я от вас слышу? — Только ответа дожидаться она не стала, и тут я заметил, что она к тому же бежит. — Поглядите, кто к нам едет по большей дороге! — сказала она.

Мы — мы с Ринго — пустились бегом, как один, из застылой неподвижности — в разгон, через задний двор и вокруг дома, где на парадной лестнице, вверху, стояла Бабушка, а с другой стороны только что вышел из-за угла Луш и остановился, глядя вдоль дорожки в сторону ворот. Когда Отец приезжал в тот раз, весной, мы с Ринго пустились бегом по дорожке ему навстречу и возвращались: я — стоя в одном из стремян, и рука Отца обнимала меня, а Ринго, держась за другое, бежал рядом с лошадью. Но в этот раз мы не побежали. Я поднялся по ступенькам наверх и стал рядом с Бабушкой, а внизу, на земле, под галереей — Луш и Ринго, и все мы смотрели, как в воротах, которые теперь никогда не запирались, появился каурый жеребец и пошел по дорожке. Мы смотрели на них — на большого, изможденного коня почти цвета дыма, светлее, чем та пыль, которая налипла и засохла на его мокром крупе, когда они перебирались вброд через речку в трех милях отсюда, конь приближался по дорожке ровной трусцой, не шагом, но и не рысью, словно так и шел от самого Теннесси, потому что ему нужно было объехать всю землю, которая отменила сон и покой и предала забвению такую пустяковину, как галоп, оставив его в удел замкнутому кругу вечного и бессмысленного праздника; и на Отца, тоже мокрого после переправы вброд; в темных и тоже заляпанных грязью сапогах, полы выцветшего серого мундира много темнее переда, спины, рукавов, на которых матово поблескивают потускневшие пуговицы и обтрепанный галун, полагавшийся ему по чину штаб-офицера, сабля свободно, но неподвижно висит на боку, словно чересчур тяжела, чтобы болтаться, или прицеплена прямо к ляжке, к живому телу, а от бега лошади приходит в движение ровно настолько, насколько сам всадник. Он остановился; посмотрел на нас с Бабушкой на крыльце и на Ринго с Лушем внизу.

— Ну, мисс Роза, — сказал он. — Ну, мальчики.

— Ну, Джон, — сказала Бабушка. Подошел Луш и взял коня под уздцы; Отец одеревенело слез с коня; сабля глухо и тяжело стукнула о его ногу и мокрый сапог.

— Почисти его, — сказал Отец. — Накорми хорошенько. Но на луг не пускай. Пусть останется в усадьбе… Иди с Лушем, — сказал он Юпитеру, словно тот был ребенком, хлопнул его по боку; Луш повел коня. Тогда мы смогли хорошенько его разглядеть. Отца, я хочу сказать. Он не был высок; просто благодаря делам, которые, как мы знали, он вершит и вершил в Теннесси и Виргинии, нам казалось, что он высокий. Были, кроме него, и другие, которые вершили такие дела, те же самые дела, но, может, вся причина в том, что он единственный, кого мы знали — слышали, как он храпит ночью в тихом доме, видели, как он ест, слушали его рассказы, знали, как он любит спать и что любит есть и как любит рассказывать. Он не был высок и все же на коне почему-то казался даже еще меньше, чем спешась, — Юпитер был высокий, и если вы думали об Отце, вам казалось, что и он высокий, а когда думали о том, как Отец сидит на Юпитере верхом, то вы словно бы говорили: «Вместе они будут чересчур высокими, просто не поверишь». Так что вы и не верили, стало быть, дело было не в этом. Он пошел к крыльцу и начал подниматься по лестнице; сабля тяжело пласталась у него на боку. И тут, как всякий раз, когда Отец возвращался домой, как в тот день, когда я в стремени проехал по ведущей к дому дорожке, я вновь уловил, уловил тот самый запах, исходивший от его одежды, его бороды, его тела, который, по моему убеждению, был запахом пороха и славы, запахом избранников-победителей, но теперь знаю, что это не так; теперь знаю — то была лишь воля выдержать сардоническое, насмешливое отречение от самообмана, отнюдь не родственное тому оптимизму, который покоится на убеждении, будто предстоящее в скором времени есть, надо полагать, худшее из того, что нам предстоит. Он поднялся на четыре ступеньки; сабля (вот какого он был в самом деле роста) ударялась о каждую ступеньку, пока он поднимался по лестнице; но там остановился и снял шляпу. Это-то я и хочу сказать: он делал то, что было больше его самого. Он мог бы стать на одну ступеньку с Бабушкой, и тогда, чтобы она его поцеловала, ему нужно было лишь слегка наклонить голову. Но он не стал. Он остановился двумя ступеньками ниже, обнажив голову и подставив ей лоб, к которому она должна прикоснуться губами, и то, что Бабушке пришлось теперь наклониться, не уменьшило той иллюзии роста и величины, которой он был окутан, по крайней мере для нас.

— Я ожидала тебя, — сказала Бабушка.

— А, — сказал Отец. Потом посмотрел на меня, все еще смотревшего на него, как все еще смотрел и стоявший внизу, у самой лестницы Ринго.

— А сильно ты гнал из Теннесси, — сказал я.

— А, — снова сказал Отец.

— Здорово вы похудали после этой Теннесси, — сказал Ринго. — Чего они там едят, ’сподин Джон? То же самое, какое люди?

Тогда, глядя ему в лицо, пока он смотрел на меня, я сказал:

— Луш говорит, ты не был в Теннесси.

— Луш? — сказал Отец. — Луш?

— Входи, — сказала Бабушка. — Лувиния накрывает на стол — пообедаешь. У тебя как раз осталось времени помыться.

2

После полудня мы построили загон для скота, построили в низине, в пойме ручья, так что если не знаешь, где искать, то и не найти, — нельзя увидеть, пока не наткнешься на свежезачищенные по концам топором, истекающие соком перекладины, проложенные через самую чащобу и перевитые живой порослью. Мы все были там: Отец, Джоби, Ринго, Луш и я, — Отец все еще в сапогах, но без мундира, так что мы впервые увидели, что брюки у него не конфедератские, а как у янки, из нового синего прочного сукна, которые они (он и его отряд) захватили, и теперь он был еще и без сабли. Работали быстро, валили молодые деревца: иву, болотный дуб, болотный клен, карликовый каштан — и, едва успевая обтесывать, оттаскивали, прицепив к мулам или же волоча руками, прямо по грязи и кустам шиповника туда, где поджидал Отец. Дело было и в этом тоже; Отец был повсюду, зажав под каждой рукой по стволу, он шагал через заросли и кусты шиповника чуть ли не быстрее мулов; и прилаживал перекладину, пока Луш и Джоби спорили и спорили, каким концом куда. В этом все дело: не то чтобы Отец работал быстрее или упорнее остальных, хотя человек и впрямь кажется больше ростом (по крайней мере тем, кому только двенадцать, по крайней мере нам с Ринго, когда нам было по двенадцать), когда он спокойно стоит и говорит тем, кто исполняет: «Сделай то, сделай это», все было в том, как он это делал. Когда, сидя за столом в столовой на своем обычном месте, он прикончил полоток солонины, овощи, и маисовые лепешки, и молоко, которые принесла ему Лувиния (а мы смотрели и ждали, по крайней мере мы с Ринго ждали ночи и разговоров, ждали рассказов), вытер бороду и сказал: «А сейчас будем строить новый загон. Нужно еще нарубить деревьев для перекладин», нам с Ринго, наверное, привиделось точь-в-точь одно и то же. Мы все соберемся там: и Джоби, и Луш, и Ринго, и я — на краю поймы в некоем подобии строя, не того строя, который свойствен страстному до пота предвкушению атаки или даже победы и изготовленности к ней, скорее тому пассивному, однако же действенному, утверждающему духу, который, вероятно, чувствовала в себе армия Наполеона, а лицом к нам, между нами и поймой, нами и поджидающими нас, истекающими соком стволами, которым предстоит вот-вот превратиться в мертвые перекладины, — Отец. Он верхом на Юпитере, в сером, отделанном галуном офицерском кителе, и пока мы смотрим, выхватывает из ножен саблю. Бросив нам последний, все вобравший в себя и всепонимающий взгляд, он выхватывает ее, в то же время туго натянутой уздой поворачивая Юпитера; волосы под лихо заломленной шляпой всклокочены; сабля блестит и сверкает; и негромким, но сильным голосом он кричит: «Рысью! В галоп! В атаку!» Потом мы могли одновременно и смотреть на него, и мчаться за ним — и для этого нам не надо было даже сходить с места — за этим маленьким человеком (который вместе с лошадью был ровно того роста, как нужно, именно такого роста ему и нужно было выглядеть, а двенадцатилетним ребятам он казался огромнее, чем большинство людей могло когда-нибудь надеяться выглядеть), стоявшим в стременах над своей дымчатой, все уменьшающейся молнией, под сверкающей мириадами искр аркой сабли, от которой молодые деревца-избранники, срубленные, обтесанные и очищенные от сучков, так и отскакивали, складываясь в аккуратные, готовые ряды, нуждавшиеся — чтобы стать оградой — лишь в том, чтобы их перенесли и приладили на место.

Когда мы кончили ограду, то есть оставили Луша и Джоби поставить три последних прогона, солнце ушло из низины, но еще освещало выгон на склоне в то время, как мы по нему проезжали, я — позади Отца на одном муле, Ринго — на другом. Но к тому времени, как я у дома расстался с Отцом и вернулся в хлев, где Ринго уже надел на корову веревку, оно ушло даже с выгона. Так вот, отправились мы назад, к новому загону, и стоило корове остановиться, чтобы отщипнуть травы, бежавший за ней теленок тут же тыкался в нее носом, принимаясь шарить, а свинья продолжала трусцой бежать вперед. Она вот (свинья эта) и замедляла движение. Казалось, она двигалась медленнее коровы, даже когда корова останавливалась, и Ринго, наклонившись, дергал туго натянутую веревку и кричал на корову, так что до нового загона мы добрались, конечно, уже затемно. И там оставался еще такой незаделанный проход, что могло пройти целое стадо. Но об этом, собственно, мы и не беспокоились.

Загнали мы их туда: двух мулов, корову с теленком, свинью, на ощупь заделали последний пролет и отправились домой. Теперь стояла полная тьма, даже на выгоне; мы увидели в кухне горящую лампу и чью-то тень, двигавшуюся в окне. Когда мы с Ринго вошли, Лувиния как раз запирала один из больших сундуков, который не спускали с чердака с того рождества, которое мы провели в Хокхерсте четыре года назад, когда не было никакой войны и дядя Деннисон был еще жив. Сундук был большой и тяжелый, даже когда пустой, и, пока мы уходили строить загон, его в кухне не было, значит, его стащили вниз во второй половине дня, когда Джоби и Луш работали в низине и его некому было нести, кроме Бабушки и Лувинии. А потом, когда мы вернулись на мулах домой, еще и Отца, стало быть, в этом тоже была какая-то неотлагательная необходимость; может, это Отец и сундук с чердака спустил. И когда я пошел ужинать, вместо серебряных приборов на столе лежали кухонные ножи и вилки, а буфет (где с тех пор, как я себя помню, стоял серебряный сервиз и где с тех самых пор он стоял всегда и неизменно, за исключением каждого вторника, когда Бабушка, Лувиния и Филадельфия имели обыкновение после обеда чистить его — зачем, никто, кроме Бабушки, может, и не знал, поскольку им никогда не пользовались) был пуст.

С едой разделались быстро. Отец еще днем поел, а мы с Ринго к тому же только и дожидались, когда наступит после-ужина, час расслабленных мышц и полных желудков, и пойдут разговоры. Когда он вернулся домой в тот раз, весной, мы, как и теперь, ждали, пока он усядется в свое старое кресло, а мы с Ринго пристроимся на корточках по обе стороны камина, где, потрескивая, стреляют ореховые поленья и над которым висит на двух крючках вычищенный и заряженный трофейный мушкет, который он привез из Виргинии два года назад. И потом стали слушать. И услышали такие имена, как Форрест и Морган, Барксдейл и Вэн Дорн, и такие слова, как Ущелье и Ран[13], которых у нас в Миссисипи не было, хотя у нас был и Барксдейл и Вэн Дорн, пока его не убил чей-то муж, и однажды по Южной улице Оксфорда проехал генерал Форрест, которого увидела в окно юная девушка, бриллиантовым кольцом нацарапавшая на стекле свое имя: Селия Кук.

Но нам было только двенадцать — этого мы не слушали. То, что слышали мы с Ринго, — это пушки, и флаги, и безликий многоголосый крик. Про это мы и собирались послушать нынче ночью. Ринго поджидал меня в зале; мы обождали, пока Отец не устроится в своем кресле в той комнате, которую он и негры называли Кабинетом: Отец — потому, что тут стоял его письменный стол, где он хранил семена хлопка и кукурузы, и в этой комнате он по обыкновению снимал заляпанные грязью сапоги и сидел в одних носках, пока сапоги сушились у камина, и куда безнаказанно могли входить собаки, ложиться на коврике у камина или даже спать тут в холодные ночи — и дала ли ему на то разрешение еще до того, как она умерла, моя Мать, а умерла она при моем рождении, Бабушка ли после соблюдала его, или же сама Бабушка дала на то разрешение потому, что Мать умерла, не знаю; негры же называли Кабинетом потому, что в эту комнату их приводили затем, чтобы перед лицом патрульного (сидевшего на одном из жестких стульев с прямой спинкой и тоже курившего одну из Отцовых сигар) они поклялись, что никак не могли быть тем или там, кем и где они, по его (патрульного) утверждению, были, — и которую Бабушка называла Библиотекой, потому что в ней стоял шкаф, в котором находились трактат Кока[14] о Литтлтоне[15], том Иосифа Флавия, Коран, том отчетов штата Миссисипи за 1848 год, том Джеремии Тэйлора[16], том «Максим» Наполеона, трактат по астрономии в тысячу девяносто восемь страниц, «История оборотней в Англии, Ирландии и Шотландии, а также Уэльсе», написанная преподобным Птолемеем Торндайком, магистром исск. (Эдинбург), Чл. К. Н. О.[17], полное собрание Вальтера Скотта, полное — Фенимора Купера, Дюма в бумажной обложке, тоже полное, кроме одного тома, который Отец выронил из кармана под Манассасом[18] (отступая, сказал он).

Поэтому мы с Ринго снова уселись на корточки и спокойно ждали, пока Бабушка шила у лампы, а Отец сидел в своем старом кресле, стоявшем на своем старом месте, положив один грязный сапог на другой и задрав их так, что они уперлись в старые отметины каблуков рядом с холодным и пустым камином, и жевал табак, что одолжил ему Джоби. Джоби был много старше Отца, слишком стар, чтобы из-за какой-то там войны остаться без табаку. В Миссисипи он прибыл из Каролины вместе с Отцом и все то время, что служил его камердинером, воспитывал и обучал Саймона, отца Ринго, который должен был сменить его (Джоби), когда тот слишком состарится, но если бы не война, этого пришлось бы ждать еще несколько лет. А так с Отцом отправился Саймон; и все еще находился с армией в Теннесси. Мы ждали, когда Отец начнет; ждали долго, и по слуху могли уж сказать, что Лувиния почти домыла посуду в кухне, и я решил, что Отец дожидается, пока Лувиния кончит и тоже придет послушать, и потому сказал:

— Отец, как это можно — сражаться в горах?

А он и в самом деле этого дожидался, только не в том смысле, как думали мы с Ринго, потому что он сказал:

— Нельзя. Просто приходится. А теперь, мальчики, бегом в постель.

Мы поднялись по лестнице. Но не до самого конца; остановились и сели на верхнюю ступеньку, чтоб не падал свет от лампы из зала, глядя на дверь Кабинета и прислушиваясь; немного погодя через зал, не взглянув наверх, прошла Лувиния и вошла в Кабинет; нам было слышно ее и Отца:

— Готов сундук?

— Да, сэр, готов.

— Тогда скажи, чтобы Луш взял фонарь и лопаты и ждал меня в кухне.

— Да, сэр, — сказала Лувиния. Она вышла; снова прошла через зал, даже не взглянув вверх, хотя имела обыкновение, поднявшись следом за нами, стать в дверях и честить нас, пока не уляжемся в постель: то есть я — в саму постель, а Ринго — рядом на соломенный тюфяк. Но на этот раз ее не только не интересовало, где мы, она не думала даже, где нас может и не быть.

— Я знаю, чего в этом сундуке, — прошептал Ринго. — Это — серебро. Ты думаешь, чего…

— Шшшш, — прошипел я. Мы слышали голос Отца, который разговаривал с Бабушкой. Через некоторое время Лувиния вернулась и снова прошла через зал. Мы сидели на верхней ступеньке, прислушиваясь к голосу Отца, говорившего с Бабушкой и с Лувинией.

— Виксберг? — прошептал Ринго. Мы сидели в тени; мне ничего не было видно, кроме его белков. — Виксберг пал? Он чего — в Реку, что ли, упал? Да еще с генералом Пембертоном вместе?

— Шшшшшшшшшшш! — прошипел я. Мы сидели в тени, тесно прижавшись друг к другу, слушая, что говорит Отец. Может, дело в темноте, а может, мы снова стали двумя мотыльками, двумя перышками, или, может, в какой-то момент неуклонно, спокойно и неотвратимо исчезает всякая уверенность, потому что вдруг над нами уже стоит Лувиния и трясет, стараясь разбудить. Она даже и не бранила нас. Поднялась следом за нами и стала в дверях спальни, даже лампы не зажгла; она не могла бы сказать, разделись мы или нет, даже если б обращала достаточно внимания, чтобы заподозрить, что нет. Может, она, как и мы с Ринго, тоже прислушивалась к тому, что, как нам чудилось, мы слышим, хоть я и знал, это не так, как знал, что некоторое время мы проспали на лестнице; и я говорил самому, себе: «Уже вынесли; сейчас они в саду — копают». Потому что в какой-то момент уверенность исчезает; где-то между сном и бодрствованием я думал, что вижу, — или же мне приснилось, что я и впрямь вижу — в саду, под яблонями мерцание фонаря. Только не знаю, видел я фонарь или нет, потом за окном было утро, шел дождь, а Отец уже уехал.

3

Должно быть, он уехал во время дождя, который все лил и во время завтрака и во время обеда, похоже было, нам вовсе не придется выглянуть из дому; наконец, отложив шитье, Бабушка сказала:

— Очень хорошо. Принеси-ка поваренную книгу, Маренго.

Ринго принес из кухни поваренную книгу, и, пока Бабушка открывала книгу, мы с ним растянулись на полу.

— О чем мы сегодня почитаем? — спросила она.

— Почитай про пирог, — сказал я.

— Очень хорошо. Какой пирог?

Только вопрос был ни к чему: прежде, чем она его задала, Ринго уже отвечал:

— Кокосовый пирог, Баушка.

Он каждый раз говорил «кокосовый пирог», потому что мы никогда так и не могли решить, пробовал когда-нибудь Ринго кокосовый пирог или нет. Такой пирог был у нас на рождество именно перед тем, как все это началось, и Ринго пытался припомнить, досталось им на кухне хоть что-нибудь от него или нет, но припомнить не мог. Время от времени я брался помочь ему решить, заставляя его рассказать мне, какого пирог был вкуса и как выглядел, и порой он чуть не совсем готов был дать ответ, а потом передумывал. Потому, говорил Ринго, уж лучше пусть он только, может быть, пробовал кокосовый пирог и того не запомнил, чем знать наверняка, что не пробовал; и если опишет не тот пирог, то уж никогда не попробует кокосового за всю свою жизнь.

— Думаю, если еще раз прочитать, вреда не будет, — сказала Бабушка.

В середине дня дождь прекратился: когда я вышел на заднюю галерею, и Ринго у меня за спиной спросил: «Куда идем?», и все спрашивал об этом и после того, как мы миновали коптильню, откуда мне было видно хлев и хижины: «Куда счас идем?», светило солнце. Еще до того, как мы добрались до хлева, за оградой, на выгоне показались Джоби и Луш, которые вели мулов из нового загона.

— Теперь чего будем делать? — спросил Ринго.

— Наблюдать за ним, — говорю.

— Наблюдать за ним? Наблюдать за которым? — Я посмотрел на Ринго. Он вытаращил на меня глаза, белые и неподвижные, как нынче ночью. — Ты про Луша говоришь. Кто нам велел, чтоб за ним наблюдать?

— Никто. Просто я знаю.

— Байярд, тебе это приснилось?

— Да, этой ночью. Там были Отец и Лувиния. Отец велел наблюдать за Лушем, потому что тот знает.

— Знает? — сказал Ринго. — Чего знает? — Но ему тоже не было необходимости об этом спрашивать — миг, и он сам ответил, глядя на меня своими круглыми, спокойными, редко мигающими глазами: — Вчера. Виксберг. Когда Луш его разрушил. Он тогда уже знал. Как когда он сказал, ’сподин Джон не в Теннесси и, как пить дать, ’сподина Джона там и не было. Выкладывай дальше; чего тебе еще велел сон?

— Вот и все. Наблюдать за Лушем. Что он узнает раньше нас. Отец сказал, Лувинии тоже придется наблюдать за ним, хоть он ей и сын, ей придется еще немного побыть белой. А если мы будем наблюдать за ним, так по тому, что он станет делать, можем узнать, когда это должно случиться.

— Когда чего должно случиться?

— Не знаю.

Ринго глубоко вздохнул, один раз вздохнул.

— Значит, так и есть, — сказал он. — Если ктой-то тебе чего скажет, это, мож быть, и враки. Но уж если во сне увидишь, так не мож быть враки, потому как там нет никого, кому их сказать. Значит, надо наблюдать за ним.

Когда те двое запрягли мулов в повозку и двинулись к тому месту, где прежде рубили деревья, мы пошли следом. Два дня мы наблюдали за ними из укрытия. Тут мы сообразили, как внимательно следила все это время за нами Лувиния. Иной раз, когда мы, спрятавшись, следили за тем, как Луш и Джоби нагружают повозку, мы слышали, как она громко кликала нас, и нам приходилось убираться украдкой, а потом мчаться бегом, чтобы Лувиния могла обнаружить, что мы несемся совсем с другой стороны. Иногда она натыкалась на нас прежде, чем мы успевали зайти в обход. И пока она нас ругала, Ринго прятался за моей спиной: «Какую такую чертовщину вы счас затеяли? Чего-то вы обои замышляете. Чего такое?» — но мы ей не говорили, а возвращались следом за ней в кухню, пока она через плечо все бранила и бранила нас, и когда она входила в дом, мы ступали тихо-тихо, пока снова не оказывались вне поля ее зрения, и тогда мчались назад, чтобы, спрятавшись, наблюдать за Лушем.

Стало быть, мы были около их с Филадельфией хижины, когда он оттуда вышел. Мы дошли за ним до нового загона и слышали, как он поймал мула и уехал верхом. Мы пустились бегом, но, когда тоже выбрались на дорогу, был слышен лишь затихавший вдали скок бегущего мула. Но прошли мы изрядно, потому что даже голос Лувинии, которая звала нас, доносился слабо, еле слышно. Мы посмотрели на тянувшуюся под звездами дорогу, в ту сторону, где скрылся мул.

— Вон там — Коринф, — сказал я.

Вернулся он лишь на следующий день, уже затемно. Мы держались неподалеку от дома, по очереди наблюдая за дорогой, чтобы не дразнить Лувинию, — на тот случай, если он допоздна не вернется. Стало поздно; она проводила нас наверх, в постель, а мы опять улизнули; мы как раз проходили мимо хижины Джоби, когда дверь отворилась и Луш как бы вроде вынырнул из темноты прямо рядом с нами. Он был почти совсем рядом, так что немножко — и я мог до него дотронуться, а он нас совсем не видел; просто внезапно как бы повис в воздухе на фоне освещенной двери, словно вырезанная из жести бегущая фигурка; потом он вошел, дверь снова захлопнулась, и стало черно, чуть ли не раньше, чем мы успели сообразить, что же увидели. И когда мы заглянули в окно, он стоял перед очагом, одежда в грязи и изодрана в клочья, оттого, что прятался от патрульных по болотам и поймам, и выражение у него на лице такое, которое похоже на опьянение, только это не опьянение было, а будто он долго не спал и теперь тоже не хотел спать, и Джоби и Филадельфия наклонились к очагу и глядят на Луша, а рот у Филадельфии тоже открыт и на лице — такое же самое выражение. Потом я увидел, что в дверях стоит Лувиния. Мы не слышали ее приближения у себя за спиной, однако вот она — стоит в дверях, опершись рукой о косяк, и глядит на Луша; она опять была без старой Отцовой шляпы.

— Говоришь, нас всех освободить хотят? — сказала Филадельфия.

— Да, — сказал Луш громко, запрокинув голову; он даже и не взглянул на Джоби, когда тот сказал:

— Тише, Луш!

— Да, — сказал Луш, — генерал Шерман очистит всю землю, и наш род будет свободным!

Тут Лувиния в два шага прошла через комнату и сильно стукнула Луша по голове ладонью.

— Эх ты, черный дурень! — сказала она. — Неужто думаешь, на целом свете наберется столько янки, чтоб отлупить белых?

Не дожидаясь Лувинии, мы бегом помчались домой; мы опять не знали, идет ли она за нами следом. Мы вбежали в комнату, где у лампы с открытой Библией на коленях сидела Бабушка и, вытянув шею, поверх очков смотрела на нас:

— Они идут сюда, — сказал я. — Они идут освобождать нас!

— Что? — проговорила она.

— Луш их видел. Они уже идут сюда. Генерал Шерман, он освободит нас всех!

Мы смотрели на нее, дожидаясь, кого она пошлет за мушкетом — Джоби, потому что он самый старый, или Луша, потому что он их видел и знает, в кого стрелять. Потом она тоже закричала, и голос у нее был сильный и громкий, как у Лувинии.

— Байярд Сарторис! Ты еще не в постели?.. Лувиния! — закричала она. Вошла Лувиния. — Отведи детей в постель, и если ты сегодня услышишь от них хоть единый звук, даю тебе разрешение, даже настаиваю, чтобы ты их выпорола, обоих.

Улеглись-то мы быстро. Но разговаривать не могли, потому что в зале на раскладной койке улеглась Лувиния. Ринго боялся забраться ко мне в постель, поэтому я спустился к нему на тюфяк:

— Придется нам наблюдать за дорогой, — сказал я.

Ринго всхлипнул.

— Похоже, придется, — сказал он.

— Боишься?

— Не так чтобы, — сказал он. — Я б только хотел вот, чтоб ’сподин Джон был здесь.

— Что ж, его нет, — сказал я. — Придется нам.

Два дня, лежа в кедровой рощице, наблюдали мы за дорогой. Время от времени Лувиния громко кликала нас, но мы сказали ей, где мы и что мы делаем новую карту, и потом из кухни ей было хорошо видно кедровую рощицу. Здесь было прохладно, тенисто и спокойно, и Ринго по большей части спал, и я тоже иногда спал. Мне снился сон — я словно бы гляжу на нашу усадьбу, и вдруг и дом, и конюшня, и хижина, и деревья — все исчезает, и я вижу перед собой что-то ровное и пустое, как полка в буфете, и все темнеет и темнеет, и потом я уже вдруг и не смотрю и не вижу — я уже сам там, в испуганной толпе крошечных фигурок, которая движется по этому ровному месту; и Отец, и Бабушка, и Джоби, и Лувиния, и Луш, и Филадельфия, и мы с Ринго; тут Ринго издал какой-то сдавленный звук, я смотрю на дорогу, и там, посредине, на резвой гнедой лошади, янки глядит в бинокль на наш дом.

Довольно долго мы просто лежали и глядели на янки. Не знаю, что мы ожидали увидеть, но сразу договорились, кто он; помнится, я подумал: «Он же совсем как человек», — и потом мы с Ринго переглянулись, а потом задом сползли с гребня холма, не помня, когда именно стали ползти, а потом пустились бегом через выгон к дому, не помня, когда вскочили на ноги. Мы бежали, казалось, целую вечность, запрокинув голову и сжав кулаки, пока не достигли ограды и, перевалив через нее, — дальше, а потом попали в дом. Бабушкино кресло, стоявшее у стола, на котором лежало ее шитье, было пусто.

— Быстро! — сказал я. — Пододвинь сюда!

Но Ринго не шелохнулся. Когда я подтащил кресло, забрался на него и стал снимать мушкет, глаза у Ринго были словно круглые дверные ручки. Весил мушкет около пятнадцати фунтов, но дело было не столько в весе, сколько в длине: когда он отцепился-таки, и он, и кресло, и все прочее со страшным грохотом полетело на пол. Мы услышали, как наверху, в своей постели привстала Бабушка, потом услышали ее голос:

— Кто там?

— Быстро! — сказал я. — Шевелись!

— Я боюсь, — сказал Ринго.

— Байярд! — крикнула Бабушка. — Лувиния!

Мы держали мушкет как бревно.

— Ты хочешь быть свободным? — спросил я. — Хочешь быть свободным?

Так мы его и несли как бревно, держась каждый за свой конец, бегом. Пробежали через рощу к дороге, и в тот самый миг, когда из-за поворота показалась лошадь, нырнули за куст жимолости. Мы ничего не слышали, может, из-за собственного дыхания, а может, оттого, что ничего и не ожидали услышать. И туда мы тоже больше не смотрели; были заняты тем, как взвести курок. Раньше мы уже пробовали стрелять из него, один или два раза, когда Бабушки не было дома, и Джоби приходил проверить и перезарядить его. Ринго поставил мушкет стоймя, я ухватился за дуло обеими руками, подтянулся и повис, зажав его между ног, потом съехал по нему вниз, до затвора, пока тот не щелкнул. Вот чем мы занимались; мы были слишком заняты, чтобы смотреть. Положенный поперек спины Ринго, который стоял, согнувшись и упершись руками в колени, и, задыхаясь, кричал: «Стреляй в эту сволочь! Стреляй в него!», мушкет пополз выше, потом прицел и мушка совместились и, уже зажмуривая глаза, я увидел, что и человек, и его резвый конек скрылись в дыму. Бухнуло так, словно ударил гром, и дыму было столько, будто горели кусты, и я услышал, как отчаянно заржала лошадь, но больше ничего не увидел; только Ринго завопил:

— Превеликий боже, Байярд! Да их тут цельная армия!

4

Дом, казалось, ни капельки не приближался; просто висел перед нами, плавая в воздухе и медленно разрастаясь, словно во сне, и все, и я слышал, как Ринго стонет за моей спиной, а дальше за ним — крики и топот копыт. Но наконец мы добежали до дома; прямо в дверях с разинутым ртом и в старой Отцовой шляпе поверх головного платка стояла Лувиния, но мы не остановились. Мы пробежали в комнату, где рядом с возвращенным на место креслом стояла, положив руку на грудь, Бабушка.

— Бабушка, мы его застрелили! — воскликнул я. — Мы застрелили эту сволочь!

— Что? — Она посмотрела на меня; лицо у нее было почти что такого цвета, что ее волосы; в волосах надо лбом поблескивали очки. — Что ты сказал, Байярд Сарторис?

— Бабушка, мы убили его! У ворот! Только их там целая армия, а мы их тогда не видели — теперь они едут сюда…

Она села; тяжело осела в кресло, не отнимая от груди руку. Но голос звучал твердо, как всегда:

— Что такое? Маренго! Что вы наделали?

— Застрелили эту сволочь, Баушка! — сказал Ринго. — Убили его!

Потом там очутилась и Лувиния тоже, все еще с разинутым ртом и таким лицом, словно кто-то осыпал ее золой. Только не стоило читать по ее лицу; мы слышали, как в грязи чавкали и скользили копыта и один голос кричал:

— Оцепляй, ну, кто там! — и мы посмотрели и увидели, как они проплыли мимо окна: синие мундиры с ружьями. Потом услышали на крыльце сапоги и шпоры.

— Бабушка! — сказал я. — Бабушка!

Но словно никто из нас вообще не мог пошевелиться; мы просто стояли и смотрели на Бабушку, которая сидела, положив руку на грудь, с таким лицом, точно умерла, и таким голосом, точно она умерла.

— Лувиния! Что такое? Что они мне тут твердят?

Вот так это и случилось: словно как только мушкет решил выстрелить, все, что должно было затем произойти, стремительно понеслось, пытаясь одновременно втиснуться в мгновение его грохота. Я все еще слышал его, у меня в ушах все еще стоял гром, казалось, будто все мы: и Бабушка, и Ринго, и я — разговариваем друг с другом издалека. Потом она сказала:

— Быстро! Сюда! — и вот уже мы с Ринго, скрючившись, сидим по обе стороны от нее, прижимаясь к ее ногам и поджав коленки под подбородок, твердые концы полозьев кресла-качалки впиваются нам в спину, юбки шатром раскрыты над нами; тяжелая поступь, вот ноги входят и — рассказывала нам после Лувиния — сержант-янки, тряся перед Бабушкой мушкетом, говорит:

— А ну, бабуля! Где они? Мы видели, как они сюда побежали!

Нам ничего не было видно; мы просто сидели, скрючившись в полумраке, окутанные Бабушкиным запахом, который всегда исходил от ее одежды, постели и комнаты, и глаза у Ринго — словно два блюдца шоколадного пудинга, и оба мы, наверно, думали про то, что, сколько мы себя помним, Бабушка никогда ни за что не порола нас, кроме как за вранье, ну, и если хоть не наврали, а только смолчали; про то думали, как, бывало, она сначала выпорет нас, а потом велит стать на колени и сама станет на колени, и молит господа, чтоб простил нас.

— Вы ошибаетесь, — сказала она. — В этом доме нет никаких детей, и во всей усадьбе нет. Здесь вообще никого нет, кроме меня, моей служанки и людей, которые работают при доме.

— Значит, отрицаете, что раньше видели это ружье?

— Да. — С таким вот спокойствием, она не шелохнулась, сидела вытянувшись в струнку на самом краешке кресла, чтобы не сползли закрывавшие нас юбки. — Если вы сомневаетесь, можете обыскать дом.

— На этот счет будьте покойны, я и так собирался… Пошлите несколько человек наверх, — сказал он. — Если попадутся запертые двери, вы знаете, что делать. Да скажите там, на задах, хорошенько поискать в амбаре и в хижинах.

— Вы не найдете запертых дверей, — сказала Бабушка. — Во всяком случае, позвольте мне спросить вас…

— Нечего тут расспрашивать, бабуля. Сиди себе тихо. Лучше б порасспрашивала, прежде чем высылать этих чертенят с ружьем.

— А там не… — Мы слышали, как голос ее оборвался, потом заговорил снова, словно она стояла позади него с хлыстом, заставляя говорить. — Он не… тот, что… который…

— Кончился ли? Черт возьми, да! Сломал хребет — пришлось пристрелить!

— Пришлось… вам пришлось… пристрелить…

Тогда я не знал еще, что такое исполненное ужаса изумление, но все мы втроем: Ринго, Бабушка и я — были его воплощением.

— Да, ей-богу! Пришлось пристрелить! Лучший конь во всей армии! На него в будущее воскресенье собрался ставить весь полк…

Он еще что-то говорил, но мы не слушали. И не дышали тоже, уставившись друг на друга в сером сумраке; и я чуть не закричал прежде, чем Бабушка сказала.

— Разве они… они не… О слава богу! Слава богу!

— Мы не… — шепнул Ринго.

— Тише! — прошипел я. Потому что нам незачем было это говорить; словно, сами того не зная, мы вынуждены были долго просидеть, затаив дыхание, а теперь могли расслабиться и снова дышать. Может, потому мы и не слыхали, когда вошел другой; совсем не слыхали, это Лувиния и его увидела тоже — полковник с короткой, веселой бородкой и жесткими, веселыми серыми глазами, — он взглянул на Бабушку, которая сидела, положив руку на грудь, и снял шляпу. Только разговаривал он с сержантом.

— Что такое? — спросил он. — Что здесь происходит, Гаррисон?

— Они сюда побежали, — сказал сержант. — Я велел обыскать дом.

— А, — сказал полковник. Казалось, он совсем не сердится. Казалось, его голос просто холоден, отрывист и вежлив, и все. — На каком основании?

— Кто-то отсюда стрелял по армии Соединенных Штатов. Думаю, это достаточное основание.

Нам было слышно только звук; потом Лувиния рассказала нам, как он тряс мушкетом, стуча по полу прикладом.

— И убил одного коня, — сказал полковник.

— Это конь Соединенных Штатов. Я сам слышал, как генерал говорил, что, будь у него достаточно лошадей, он не стал бы тогда беспокоиться, есть кого на них посадить или нет. А тут мы едем спокойно по дороге, никого покамест не трогаем, а эти два чертенка… Лучший конь во всей армии; весь полк ставил…

— А, — сказал полковник. — Понятно. И что? Нашли?

— Нет еще. Как доходит до того, чтобы прятаться, эти мятежники точно крысы. Она говорит, что здесь никаких детей и нету даже.

— А, — сказал полковник. Лувиния рассказывала, что тут он впервые посмотрел на Бабушку, говорила, что от лица Бабушки его взгляд спустился вниз, на расправленные юбки; на целую минуту застыл на ее юбках, а потом вновь поднялся вверх, к ее лицу. И что, когда Бабушка соврала, она смотрела ему прямо в глаза.

— Правильно ли я понял, мадам, что ни в доме, ни поблизости нет детей?

— Никаких, сэр, — сказала Бабушка.

Тут он снова посмотрел на сержанта, говорила Лувиния:

— Здесь нет детей, сержант. Очевидно, стреляли откуда-то еще. Можете созывать людей, и по коням.

— Но, полковник, мы видели, как эти двое ребят вбежали сюда! Мы все их видели!

— Разве вы только что не слышали, как эта леди сказала: здесь детей нет? Где ваши уши, сержант? Или вы и впрямь хотите, чтоб артиллерия нагнала нас, когда от переправы через ручей нет и пяти миль?

— Что ж, сэр, вы полковник. Но будь я полковником…

— Тогда, несомненно, я был бы сержантом Гаррисоном. В таком случае, полагаю, мне следует больше озаботиться тем, где раздобыть другую лошадь, чтоб не зря ставить в воскресенье, чем беспокоиться об одинокой старой леди… — Тут, рассказывала Лувиния, его взгляд как бы скользнул в направлении Бабушки и отлетел в сторону, — у которой нет детей в доме, которого я, к моему стыду и, должен сказать, к ее удовольствию и радости, надеюсь, больше никогда не увижу. По коням, и в путь!

Мы сидели там скорчившись, не дыша и слышали, как они уходили; слышали, как сержант позвал солдат из сарая, слышали, как они ускакали. Но мы не шевелились, потому что Бабушкино тело по-прежнему оставалось в напряжении, и потому, что даже еще до того, как он заговорил своим отрывистым, жестким голосом, в котором как бы слышался смех, мы знали, что полковник все еще здесь:

— Значит, у вас нет внуков. Как жаль, такое место — раздолье для двух мальчишек: игры, рыбалка, дичь, на которую можно охотиться, пожалуй, тут самая лучшая охота во всей округе и не менее замечательная оттого, что дичь довольно редко попадается в такой близости от дома. А с ружьем — очень надежное оружие, как я понимаю… — Лувиния рассказала, сержант поставил мушкет в угол и полковник посмотрел на него, а мы в это время совсем не дышали. — Хотя, как я понимаю, это оружие вам не принадлежит. Что тоже очень хорошо. Ибо если б это было ваше оружие — а это не так — и у вас было бы два внука или, скажем, один внук и негритенок, с которым он играет — а это не так, — и если б это случилось с ними — а это не так, — то в другой раз кто-нибудь мог серьезно пострадать. Но что это я? Испытываю ваше терпение, заставляя вас сидеть на таком неудобном стуле, и трачу время, читая вам проповедь, которую надлежало бы прочесть лишь той леди, что имеет внуков или одного внука, который приятельствует с негритенком.

Теперь и он собрался уходить; мы могли понять это даже под юбкой; на этот раз заговорила сама Бабушка:

— Я немногое могу предложить вам в качестве угощения, сэр. Но если стакан холодного молока с дороги…

Только он долго не отвечал ничего; просто, рассказывала Лувиния, в холодном, веселом, полном смеха молчании смотрел на Бабушку своими жесткими, веселыми глазами, и все.

— Нет, нет, — сказал он. — Благодарю вас. Вы излишне утруждаете себя. Это выходит за пределы простой вежливости, превращаясь в браваду.

— Лувиния, — сказала Бабушка, — проводи господина в столовую и подай все, что у нас есть.

Теперь он вышел из комнаты, потому что в это время на Бабушку напала дрожь; она дрожала и дрожала, но напряжение не проходило — нам было слышно ее тяжелое дыхание. Теперь мы тоже задышали, глядя друг на друга.

— Мы так и не убили его! — прошептал я. — Мы вообще никого не убили!

И опять нам сообщило о нем Бабушкино тело; только на этот раз я почти что чувствовал, как, благодаря ее за молоко и сообщая свое имя и номер полка, он смотрел на широко разостланную Бабушкину юбку, где, скорчившись, сидели мы.

— Может, оно и к лучшему, что у вас нет внуков, — сказал он. — Поскольку вы, несомненно, хотите жить спокойно. У меня, видите ли, у самого трое мальчишек. И я не успел стать дедом.

Теперь в его голосе не было смеха; он стоял в дверях, говорила Лувиния, — светлая бородка и волосы светлые, в руке шляпа, на темно-синем блестят медяшки — и без смеха глядел на Бабушку.

— Я не собираюсь извиняться; только дураки проклинают огонь или ветер. Позвольте мне сказать лишь: надеюсь, вам никогда не выпадет поминать нас ничем худшим.

После этого он ушел. Мы слышали его шпоры в зале и на крыльце, потом — его лошадь; звуки затихали, замолкали вдали, и тогда вот Бабушку отпустило. Она откинулась в кресле, держа на груди руку, глаза закрыты, на лице крупные капли пота; ни с того ни с сего я заорал:

— Лувиния! Лувиния!

Но тут она открыла глаза и посмотрела на меня; когда глаза открылись, то устремились на меня, потом на миг — на Ринго и опять на меня. Она тяжело дышала.

— Байярд, — говорит она, — это что за слово ты произнес?

— Слово? — говорю. — Когда, Бабушка?

Тут я вспомнил: и не мог поднять глаз, она сидела откинувшись на спинку кресла, и, тяжело дыша, смотрела на меня.

— Не повторяй. Ты ругался. Ты сказал непристойность, Байярд.

Я не мог поднять глаз. Мне были видны лишь ноги Ринго.

— Ринго тоже, — сказал я.

Она не ответила, но я чувствовал, что она на меня смотрит; внезапно я сказал:

— А ты соврала. Ты сказала, что нас тут нет.

— Знаю, — сказала она. Пошевелилась. — Помогите мне встать. — Опираясь на нас, она поднялась с кресла. Мы не знали, что она собирается сделать. Просто стояли, пока она опиралась на нас и на кресло, а потом опустилась на колени, и все. Тут на колени стал Ринго. Потом, когда она просила у господа прощения за то, что солгала, я тоже стал на колени. Потом она поднялась; мы не успели помочь ей.

— Ступайте на кухню, возьмите ковш воды и мыло, — сказала она. — Возьмите новое мыло.

5

Стало поздно, словно время подкралось к нам, пока мы пребывали во власти мушкетного выстрела, были слишком поглощены, слишком заняты, чтобы заметить его; солнце светило почти прямо в лицо, когда, стоя у края задней галереи, мы плевались, выполаскивая изо рта мыло, раз за разом поворачивались к сделанному из тыквы ковшу, потом выплевывали воду прямо в солнце. Какое-то время, когда мы просто дышали, у нас получались мыльные пузыри, но вскоре остался только вкус слюны. Потом и он начал пропадать, но плюнуть по-прежнему хотелось; на севере между тем мы увидели гряду облаков, едва различимую у основания, сизую и далекую, а вдоль гребня подсвеченную медным солнцем. Когда весной приезжал Отец, мы все пытались понять, что такое горы. Наконец, чтобы объяснить, как выглядят горы, он показал нам гряду облаков. Так что с тех пор Ринго считал, что гряда облаков и есть Теннесси.

— Вон там, — сказал он, сплевывая. — Вон где Теннесси эта, где ’сподин Джон воевал с этими. На вид так здорово далеко.

— Слишком даже, чтобы ехать в такую даль только затем, чтобы воевать с янки, — сказал я и тоже сплюнул. Но теперь уж все пропало: и мыльная пена, и прозрачные, невесомые, переливающиеся всеми цветами радуги пузыри, даже привкус.

ОТСТУПЛЕНИЕ

1

Во второй половине дня Луш подвел фургон к задней галерее и выпряг мулов; к ужину в повозку было погружено все, кроме постелей, на которых нам спать этой ночью. Потом Бабушка поднялась наверх, а когда спустилась, на ней было воскресное черное шелковое платье и шляпа, лицо раскраснелось, глаза блестели.

— Чего это мы — сегодня уезжаем? — спросил Ринго. — Я так думал, мы до утра, до завтрашнего, не поедем.

— Нет, нет, — сказала Бабушка. — Но я уже три года как никуда не выезжала, полагаю, господь простит мне, если я соберусь накануне. — Она повернулась (мы были тогда в столовой, и ужин был подан) к Лувинии. — Скажи Джоби и Лушу, пусть, как только поедят, приготовят фонарь и лопаты.

Лувиния положила на стол маисовый хлеб и собиралась выйти из комнаты, но остановилась и поглядела на Бабушку.

— Неужто потащите с собой этот тяжеленный сундук до самого Мемфиса? Собираетесь отрыть его, когда он надежно спрятанный с прошлого лета, и тащить до самого Мемфиса?

— Да, — сказала Бабушка. — Я исполняю указания полковника Сарториса и именно так, как он, по моему разумению, имел в виду.

Она ела и даже не взглянула на Лувинию. Лувиния стояла в дверях буфетной и глядела Бабушке в затылок.

— Чего вам не оставить его, где он надежно спрятанный с прошлого лета и я могу присматривать за ним? Кто тут его сыщет, даже если они обратно сюда придут? Это на ’сподина Джона вознаграждение назначено, а не на сундук с…

— У меня есть свои причины, — сказала Бабушка. — Делай что я тебе говорю.

— Хорошо. Но с чего это вы надумали выкапывать его нынче ночью, когда сами до завтрашнего не поедете, до ут…

— Делай что велено, — сказала Бабушка.

— Да, мэм, — сказала Лувиния. И вышла. Я посмотрел на Бабушку — она ела, и шляпа сидела у нее на голове точь-в-точь на самой макушке, и Ринго смотрел на меня из-за Бабушкиного стула, и глаза у него тихонько вращались.

— Отчего не оставить его там, где он спрятан? — сказал я. — Только на повозку лишний груз. Джоби говорит, этот сундук весит тысячу фунтов.

— Ерунда! Тысячу раз ерунда! — сказала Бабушка. — Пусть весит хоть десять тысяч… мне все равно.

Вошла Лувиния.

— Будут готовы, — сказала она. — Мне бы только хотелось, чтоб вы мне сказали, зачем вот вам понадобилось выкапывать его середь ночи?

Бабушка посмотрела на нее.

— Вчера мне приснился про него сон.

— О, — сказала Лувиния. Они с Ринго были похожи как две капли воды, только глаза у Лувинии вращались не так сильно, как у Ринго.

— Мне приснилось, что я смотрю в окно, и в сад входит человек, идет туда, где сундук спрятан, и на него показывает, — сказала Бабушка. Она посмотрела на Лувинию. — Черный.

— Ниггер? — спросила Лувиния.

— Да.

Какое-то время Лувиния ничего не говорила. Потом сказала:

— И вы его знаете?

— Да, — сказала Бабушка.

— Вы нам скажете, кто он был?

— Нет.

Лувиния повернулась к Ринго.

— Поди скажи своему деду и Лушу, чтоб брали фонарь и лопаты и шли сюда.

Джоби и Луш были в кухне. Джоби сидел за печкой с тарелкой на коленях — ел. Луш сидел на дровяном ящике, сидел спокойно, зажав лопаты между колен, но сначала я его не видел из-за тени, которая падала от Ринго. На столе стояла лампа, и я видел тень от склоненной головы Ринго и его двигавшиеся взад и вперед руки, а между нами и лампой — Лувиния, руки в боки, локти в стороны — ее тень занимала всю комнату.

— Хорошенько выгреби печку, — сказала она.

Джоби нес фонарь, за ним шла Бабушка, потом — Луш. Мне было видно ее шляпу, и голову Луша, и острия двух лопат у него на плече. У меня за спиной дышал Ринго.

— Как думаешь, про кого она во сне видела? — спросил он.

— А отчего ты ее не спросишь? — сказал я. Теперь мы были в саду.

— Вот еще, — сказал Ринго. — Спрашивать ее. Спорим: если б она здесь осталась, никакой янки, никто другой не тронул бы этот сундук и ’сподина Джона тоже б не тронул, если б соображал.

Потом они остановились — Джоби и Бабушка, и Бабушка держала фонарь в вытянутой руке, а Джоби с Лушем выкопали сундук на том месте, где они его закопали в ту ночь летом прошлого года, когда Отец приезжал домой, а Лувиния стояла в дверях, даже не зажигая лампы, пока мы с Ринго укладывались спать, а потом я выглянул в окно или мне приснилось, что выглянул, и увидел (или мне приснилось, что увидел) фонарь. Потом мы двинулись назад, к дому, — Бабушка впереди, по-прежнему с фонарем, а мы оба с Ринго помогали тащить. Но до дома не дошли, а Джоби уже начал тянуть в ту сторону, где стоял груженый фургон.

— Несите в дом, — сказала Бабушка.

— А давайте его счас погрузим, вот и не нужно будет с ним возиться утром, — сказал Джоби. — Тащи сюда, ниггер, — сказал он Лушу.

— Несите в дом, — сказала Бабушка.

Так что немного погодя Джоби свернул к дому. Теперь было слышно, как он тяжело дышит, каждые несколько шагов кряхтит и приговаривает:

— Фу!

В кухне он тяжело опустил свой конец.

— Фу! — сказал он. — Кончено, слава богу.

— Несите наверх, — сказала Бабушка.

Джоби обернулся и посмотрел на нее. Он пока что не распрямился, обернулся полусогнутый и посмотрел на нее.

— Чего? — сказал он.

— Несите наверх, — сказала Бабушка. — Я хочу, чтобы он стоял в моей комнате.

— Вы, что ли, хотите сказать, что собираетесь счас впереть эту штуку на самый верх, а потом завтра обратно переть вниз?

— Кому-то придется, — сказала Бабушка. — Будешь помогать или нам с Байярдом этим заниматься?

Тут вошла Лувиния. Она уже разделась. И казалась такой огромной, как привидение, и плоской, словно чехол от валика, который кладется под изголовье, только в своей ночной рубашке казалась длиннее чехла; стояла безмолвная, как привидение, и ее босые ноги были того же цвета, что и тень, в которой она стояла, так что казалось, будто у нее совсем нет ног, и ее ногти, невесомые, едва различимые и неподвижные, словно два ряда чуть грязноватых перьев, двумя одинаковыми рядами белели на полу футом ниже подола рубашки, будто даже и не были никак соединены с верхом. Она вошла, оттолкнула в сторону Джоби и нагнулась, собираясь поднять сундук.

— Убирайся, ниггер, — сказала она.

Джоби застонал, потом оттолкнул Лувинию.

— Уберись, женщина, — сказал он. Он поднял свой конец сундука, потом оглянулся на Луша, который своего и не отпускал даже. — Собираетесь на нем ехать, так подберите ноги, — сказал он. Мы оттащили сундук наверх, в Бабушкину комнату, и Джоби опять попытался поставить его, но Бабушка заставила их с Лушем отодвинуть кровать от стены и задвинуть туда сундук; мы с Ринго снова помогали. Думаю, было в нем под тысячу фунтов.

— А теперь все немедленно спать, чтобы мы завтра могли пораньше выехать, — сказала Бабушка.

— У вас завсегда так, — сказал Джоби. — Взогнать всех ни свет ни заря, а там и к полудню не выберемся.

— Нечего толковать об этом, — сказала Лувиния. — Делай как велит тебе мисс Роза.

Мы вышли, оставив Бабушку у ее кровати, которая теперь стояла на изрядном расстоянии от стены и в таком неудобном положении — любой тотчас догадается: тут что-то спрятано, даже если вообще можно спрятать сундук, весивший, в чем мы с Ринго, а также и Джоби были теперь уверены, никак не меньше тысячи фунтов. А так кровать просто еще подчеркивала это. Потом Бабушка затворила за нами дверь, и тут мы с Ринго остановились как вкопанные и переглянулись. Сколько я себя помню, во всем доме ни в одной из дверей, ни наружных, ни внутри, никогда не было никаких запоров. И тем не менее мы слышали, как в замке повернулся ключ.

— Не знал, чтоб здесь был подходящий ключ, — сказал Ринго. — Да еще который запирает.

— А это опять ну прямо до вас с Джоби касается, — сказала Лувиния. Она не задержалась с нами: лежала уже на своей кровати и, когда мы посмотрели в ту сторону, уже натягивала на лицо и на голову одеяло. — Отправляйтесь обои спать.

Мы поднялись к себе в комнату и начали раздеваться. Горела лампа, и на двух стульях были разложены наши воскресные костюмы, которые мы тоже наденем завтра, чтобы ехать в Мемфис.

— Как думаешь, это про которого она во сне видела? — спросил Ринго.

Отвечать на это не стоило; я знал, что Ринго знает, что ответа и не требуется.

2

При свете лампы мы надели свои воскресные костюмы, при свете лампы позавтракали, слушая, как орудует наверху Лувиния, собирая постели с моей и с Бабушкиной кроватей, и свертывая тюфяк Ринго, и стаскивая все это вниз; едва забрезжил день, мы вышли на улицу, где Луш и Джоби уже впрягли в повозку мулов, и Джоби стоял тоже одетый в то, что у него называлось воскресным платьем — старый Отцов сюртук и облезлую бобровую шапку. Потом вышла Бабушка (все так же в черном шелке и капоре, словно она в этом наряде и спала, провела ночь, стоя навытяжку и сжав в руке ключ, который извлекла неведомо откуда, и заперев дверь впервые за все время, что помнили мы с Ринго) в накинутой на плечи шали, в руках — зонтик и мушкет, который висел до этого на крючках над камином. Протянув Джоби мушкет, сказала:

— На.

Джоби уставился на него.

— Да ни к чему он там будет.

— Положи в повозку, — сказала Бабушка.

— Не, мэм. Незачем нам ничего такого. Мы так быстро приедем в Мемфис, никто и прослышать не успеет, что мы пустились в дорогу. Я как думаю — ’сподин Джон и так уж повыгнал чуть не всех янки отсюда до самого Мемфиса.

На этот раз Бабушка совсем ничего не сказала. Просто стояла, протянув мушкет, пока немного погодя Джоби не взял его и не положил в фургон.

— Теперь подите и принесите сундук, — сказала Бабушка.

Джоби — он еще укладывал мушкет — остановился и слегка повернул голову.

— Который? — спросил он. Он повернулся побольше, все еще не глядя на стоявшую на лестнице и смотревшую на него Бабушку, ни на кого из нас не смотрел, да и говорил, собственно, ни к кому не обращаясь.

— Я ж говорил, — сказал он.

— Чтоб тебе когда-нибудь что-нибудь взбрело в голову и ты не выложил этого кому-то в первые же десять минут, я такого не помню, — сказала Бабушка. — Ну, о чем ты теперь толкуешь?

— А мне чего, — сказал Джоби. — Пойдем, Луш. Да захвати с собой мальчишку.

Они проследовали мимо Бабушки, потом пошли дальше. Бабушка на них и не посмотрела, словно они ушли не только с глаз долой, но и из сердца вон. Джоби, очевидно, именно так и думал; у них с Бабушкой всегда так: как у человека с кобылой-чистокровкой, которая сносит от него ровно столько, сколько хочет, и ни капли больше, и человек знает, что кобыла снесет ровно столько, и знает, когда перебрал через край и что из этого должно выйти. И потом так и выходит: кобыла лягнет его, несильно, но вполне достаточно, и человек знал, что это должно случиться, и поэтому рад — выходит, это уже позади, или он думает, что позади, и садится или ложится на землю, поругивая кобылу, потому как думает, что все позади, все кончилось, а тут кобыла повернется да и укусит. Так вот и у Джоби с Бабушкой, и Бабушка всегда его побивает — не сильно, а в самую меру, как сейчас, он с Лушем только собирался войти в дверь, и Бабушка по-прежнему даже и не глядела в их сторону, когда Джоби сказал:

— И говорил же им. По моему умению, даже вам с этим не поспорить.

Тогда Бабушка, которая по-прежнему смотрела куда-то за поджидавшую нас повозку, словно мы вовсе никуда и не собирались ехать и никакого Джоби даже не существовало, произнесла не пошевельнувшись и двигая лишь одними губами:

— А кровать поставьте снова к стене.

На этот раз Джоби не ответил. Просто стоял совершенно неподвижно, даже на Бабушку не глядел, и так и стоял, пока Луш не сказал ему спокойно:

— Пошли, дед. Давай.

Они ушли. Мы с Бабушкой стояли в конце галереи и слышали, как они выволокли сундук, потом подвинули кровать на место, где она стояла прежде; слышали, как они спускали сундук по лестнице, его медленные, неуклюжие, будто это гроб, глухие удары. Потом они вышли на галерею.

— Поди помоги им, — сказала Бабушка, даже не оглянувшись. — Помни, Джоби стареет.

Мы погрузили сундук на повозку вместе с мушкетом, корзинкой с провизией и нашим постельным бельем, взобрались сами: Бабушка уселась на козлах рядом с Джоби, капор точь-в-точь на самой макушке, и раскрыла зонтик, хотя роса еще и не начинала падать. Тронулись. К этому времени Луш исчез, но Лувиния все еще стояла в конце галереи в старой Отцовой шляпе поверх головной повязки. Потом я бросил оглядываться, хотя и чувствовал, что сидевший рядом со мной на сундуке Ринго оборачивается каждые несколько ярдов, даже когда миновали ворота и поехали по дороге к городу. Потом доехали до того поворота, где прошлым летом видели сержанта-янки на резвом коне.

— Теперь не видать, — сказал Ринго. — До свиданья, Сарторис, здорово, Мемфис!

Солнце только-только вставало, когда показался Джефферсон; мы проехали мимо расположившегося биваком на выгоне, близ дороги, эскадрона; кавалеристы завтракали. Теперь форма у них была не серая, почти что цвета мертвых листьев, у некоторых и вовсе не было формы; один помахал нам кастрюлькой с длинной ручкой — так на нем были синие штаны янки с желтыми кавалерийскими лампасами, какие носил дома прошлым летом Отец.

— Эй, Миссисипи, — крикнул он. — Урра-с, за Арканзас!

Мы оставили Бабушку у миссис Компсон — пусть попрощается и попросит наезжать иногда к нам присматривать за цветами. Потом мы с Ринго поехали в лавку и как раз выходили оттуда с мешком соли, когда на площади показался и, прихрамывая, заковылял через нее, вопя и размахивая палкой, Дядя Бак Маккаслин, а за ним — капитан того эскадрона, что завтракал на лугу, когда мы проезжали. Их было двое, Маккаслинов, хочу я сказать: Амодеус и Теофилус, близнецы, только кроме них самих, все называли их Бак и Бадди. Были они холостяками и имели большую плантацию в пойме, милях в пятнадцати от города. На ней стоял большой дом в колониальном стиле, который построил их отец и который, когда они получили его в наследство, все еще оставался, как говорили, одним из прекраснейших в стране. Но теперь уже того не скажешь, потому что Дяди Бак и Бадди не жили в нем. С тех пор как умер их отец, они в нем не жили. А жили, да еще с дюжиной собак, в бревенчатом доме из двух комнат, а в господском держали ниггеров. Теперь в нем не сохранилось ни одного окна, и ребенок мог шпилькой открыть любой замок, но каждую ночь, когда ниггеры возвращались с полей, Дядя Бак или Дядя Бадди загоняли их в дом и запирали дверь на ключ величиной с кавалерийский пистолет; наверно, они долго еще продолжали щелкать запором парадной двери после того, как задами сбегал последний ниггер. Поговаривали, Дяди Бак и Бад знают про то, и ниггеры знают, что они знают, только у них была вроде как игра с определенными правилами: ни один из них, ни Дядя Бак, ни Дядя Бад, не имел права подглядывать из-за угла по другую сторону дома, пока второй запирал дверь, ни один из ниггеров — убегать так, чтобы могли увидеть по какой-то непредвиденной случайности, или же убегать в какое-то иное время; говорили даже, что те, которые не смогли убежать, пока запиралась дверь, добровольно считали, что находятся взаперти до следующего вечера. Потом вешали ключ на гвоздь у двери и отправлялись к себе, в маленький домик, где было полно собак, ужинали и играли один на один в покер; и еще говорили, что ни один человек во всем штате или вверх и вниз по Реке не осмелился бы играть с ними, даже хотя они и не жульничали, зато уж как они играли между собой, ставя друг против друга за единый ход ниггеров и фургоны хлопка, так сам господь бог мог выдержать против одного из них, а против двоих даже он спустил бы последнюю рубашку.

Но это еще не все, что относится к Дяде Баку и Дяде Баду. Отец говорил, что они опередили свое время; не только исповедовали такие идеи насчет социальных отношений, название для которых подберут, может, лет через пятьдесят после того, как оба они умрут, говорил он, но и осуществляли их на практике. Идеи эти касались земли. Земля, считали они, не принадлежит людям, это люди принадлежат земле, и земля позволяет им жить на ней и ее плодами позволяет пользоваться лишь до той поры, пока они правильно ведут себя, а если поведут себя неправильно, она стряхнет их с себя, как собака стряхивает блох. У них была своя бухгалтерия, еще более запутанная, чем карточные расчеты друг с другом, в соответствии с которой все ниггеры должны были стать свободными, не получив, а заработав свободу, — заплатив за нее Дядям Баку и Бадди не деньгами, а работой на плантации. Но, кроме ниггеров, были еще и другие люди — вот почему Дядя Бак и ковылял, хромая, по площади, вопя и грозя мне палкой, или, по крайней мере, вот почему именно Дядя Бак ковылял, хромая, вопя и грозя палкой. Однажды Отец рассказал, как все вдруг поняли, что, если когда-нибудь округ посредством ли голосования, посредством ли оружия расколется на враждующие кланы, ни одно семейство не сможет тягаться с Маккаслинами, так как любое другое семейство сможет пополнять свои ряды лишь за счет кузенов да всякой родни, тогда как у Дядей Бака и Бадди будет целая армия. Это фермеры, сами обрабатывающие свои поля, люди, которых ниггеры называли «белая шваль», — люди, у которых не было рабов и многие из которых жили хуже рабов с больших плантаций. Это была подоплека идей Дядей Бака и Бадди насчет земли и человека, идей, для которых, как говорил Отец, еще нет названия, но с помощью которых, никому в точности неизвестно, что, посулив взамен, Дядя Бак и Дядя Бад убедили этих белых объединить свои крошечные наделы скудной земли в горах с ниггерами и плантацией Маккаслинов, так что теперь их женщины и их дети ходили в башмаках, которых раньше у многих не водилось, а многие ходили в школу. Во всяком случае, они (эти белые, эта «шваль») смотрели на Дядей Бака и Бадди как на божество, так что, когда Отец стал набирать свой первый полк, чтобы отправиться с ним в Виргинию, и Дяди Бак и Бад явились в город записываться, и услыхали, что слишком стары (им перевалило за семьдесят), в какой-то миг казалось, что Отцову полку придется дать свой первый бой прямо у нас на выгоне. Сначала Дядя Бак и Дядя Бад заявили, что наперекор Отцу наберут отряд из собственных людей. Потом поняли, что Отца это не остановит, и тогда Дяди Бак и Бад и впрямь зажали Отца в тиски. Они заявили, что ежели он не возьмет обоих в полк, то рядовые из «белой швали», многие из которых находятся под их контролем, запросто проголосуют так, что не только вынудят Отца провести полковое собрание до того, как полк сдвинется с нашего выгона, но и понизят его в чине, разжаловав из полковников в майоры, а то и вовсе в ротные. Отцу было все равно, как его называли, что полковником, что капралом — все одно, лишь бы было позволено давать указания, что делать; вероятно, он не пошел бы против, если бы сам господь бог разжаловал его в рядовые; дело было в самой идее, что в людях, которыми он руководит, дремлет сила, не говоря уже о желании, способная противостоять ему. Пошли поэтому на компромисс; в конце концов договорились, что одному из Маккаслинов разрешат отправиться с полком. На этом Отец и Дяди Бак и Бад ударили по рукам и условия соблюли; когда на будущее лето после второй битвы под Манассасом Отца и в самом деле понизили в чине, голоса от Маккаслинов остались ему верны; вместе с Отцом они оставили тот полк и возвратились в Миссисипи, где образовали его нерегулярный кавалерийский отряд. Идти, стало быть, с полком должен был один из них — кто, решали они сами, и решили тем единственным способом, каким победитель мог знать, что заслужил это право, а проигравший — что побежден сильнейшим; Дядя Бад посмотрел на Дядю Бака и сказал:

— Хорошо, Филус, старый ты сукин сын, ротозей и раззява. Доставай карты.

Отец говорил, что это было великолепие, нечто бесподобное по холодному и безжалостному артистизму. Игралось три партии в покер с прикупом, в первых двух сдавали по очереди, в третьей — победитель второй; они уселись насупротив (кто-то подостлал одеяло, а смотрел весь полк) — два старческих лица, которые не столько выглядели абсолютной копией друг друга, сколько абсолютной копией еще чего-то, и немного погодя тебе удавалось вспомнить, чего же именно, — портрета того, кто давно уже умер и на кого стоило только взглянуть, и ты уже знал, что он был проповедником где-то в Массачусетсе сто лет назад; они сидели и безошибочно называли ложившиеся вверх рубашкой карты, даже как будто вовсе и не глядя на них, приходилось иногда сдавать по восемь-десять раз кряду, прежде чем судьи могли быть уверены, что ни один из них в точности не знает, что на руках у второго. И Дядя Бак проиграл; так что теперь Дядя Бад был сержантом в бригаде Теннанта в Виргинии, а Дядя Бак, хромая, ковылял через площадь, грозясь на меня палкой и вопя:

— Клянусь богом, это он! Это ж сын Джона Сарториса!

Капитан подошел и посмотрел на меня.

— Я слыхал о твоем отце, — сказал он.

— Слыхал о нем? — воскликнул Дядя Бак. Теперь люди на улице начали уже останавливаться и, как всегда, слушать, что он говорит, улыбаясь так, чтобы он не мог этого заметить. — А кто тут в нашей округе не слыхал о нем? Позови янки — пусть они тебе порасскажут. Клянусь богом, он собрал первый, черт возьми, полк в Миссисипи, да притом на свой кошт, и повел в Виргинью, и лупил этих янки налево и направо, пока не обнаружил, что выложил денежки не за полк солдат, а за скопище политиканов и болванов. Болванов, говорю я! — кричал он, грозя в мою сторону палкой и сверкая водянистыми, бешеными, словно у старого ястреба, глазами, и люди на улице слушали его, улыбаясь так, чтоб ему не было видно, и незнакомый капитан смотрел на него, слегка дивясь, потому что никогда раньше не слышал Дядю Бака; а я все думал про то, как Лувиния стояла на крыльце в старой Отцовой шляпе, и мечтал, чтоб Дядя Бак кончил и замолчал, и мы могли двинуться дальше.

— Болванов, говорю я! — кричал он. — И мне чихать, если среди вас есть до сих пор именующие себя родственниками тех людей, которые выбрали его полковником и с ним и с Твердокаменным Джексоном, не потеряв почти ни одного человека, дошли до Вашингтона так, что до него доплюнуть можно было, а потом на следующий год повернули кругом и проголосовали, чтоб его перевести в майоры, а вместо него выбрали этого чертова малого, который не знал, из какого конца ружья стрелять, пока Джон Сарторис не показал ему. — Он перестал кричать с той же легкостью, с какой начал, но крик все равно остался на том самом месте, готовый начаться снова, как только ему подвернется еще о чем покричать. — Я не стану говорить, храни вас господь в дороге, тебя и твою бабушку, мальчик, потому, клянусь богом, вам не нужна ничья помощь, даже самого господа; стоит тебе только сказать: «Я сын Джона Сарториса, а ну-ка, кролики, прочешите эти заросли», — увидишь, как оттуда побегут со всех ног эти синебрюхие сукины дети.

— Они уезжают, уходят? — спросил капитан.

Тогда Дядя Бак снова закричал, с легкостью переходя на крик, даже воздуха не набрал:

— Уезжают? Чертова перечница, кому тут позаботиться о них? Джон Сарторис — дурень окаянный, его по доброте разжаловали в собственном полку, чтоб он мог ехать домой и позаботиться о своей семье, зная, что если он этого не сделает, так никто это делать не станет. Но Джону Сарторису такое не по нраву, потому как Сарторис — окаянный и отъявленный трус, который только о себе и думает и боится оставаться дома, потому там его могут схватить янки. Да, сэр. Он так струхнул, что ему пришлось собрать себе новую ораву, чтоб защищала его всякий раз, как его занесет на сто футов перед отрядом янки. Рыскает по всей округе, выискивая янки, от которых бы улизнуть; да будь я на его месте, я вернулся бы в Виргинью и показал бы тому новому полковнику, как надо драться. А Джону Сарторису — нипочем. Трус он и дурень. Лучшее, что он мог сделать, — это рыскать повсюду, да бегать от янки, пока они не назначили цену за его голову, и теперь ему приходится выслать отсюда семью в Мемфис, потому как непохоже, чтобы его собственное правительство и собственные сограждане собирались сделать это.

Тут у него не хватило дыхания или, во всяком случае, слов, и он стоял, тряся своей пожелтевшей от табака бородой, на которую сбегала изо рта жижа от нового табака, и грозился в мою сторону палкой. Поэтому я взялся за вожжи; но заговорил капитан; он все разглядывал меня.

— Сколько народу в полку твоего отца? — спросил он.

— Это не полк, сэр, — сказал я. — Около пятидесяти, по моему разумению.

— Пятидесяти? — сказал капитан. — Пятидесяти? На прошлой неделе мы поймали одного — говорил, что у Сарториса больше тысячи. И, мол, полковник Сарторис не воюет — только лошадей крадет.

У Дяди Бака хватило, однако, дыху, чтоб расхохотаться. Его смех походил на кудахтанье, и он хлопал себя по ноге, и держался за колесо повозки, словно вот-вот упадет.

— Вот оно! Вот он, Джон Сарторис! Крадет лошадей, когда каждый дурак может выйти на улицу и добыть янки. Вот эти двое мальчишек сумели прошлым летом: вышли к воротам и прогнали целый полк, а им всего… Сколько тебе лет, мальчик?

— Четырнадцать, — сказал я.

— Нам еще нет четырнадцати, — сказал Ринго. — В сентябре будет, если доживем и ничего не случится… По моему умению, Бабушка заждалась, Байярд.

Дядя Бак перестал смеяться. Отступил назад.

— Поезжайте, — сказал он. — У вас долгий путь. — Я повернул фургон. — Заботься о бабушке, мальчик, или Джон Сарторис спустит с тебя шкуру живьем. А если не он, так я. — Когда повозка стала как нужно, он заковылял рядом с ней. — И когда увидите его, передайте, что я сказал, пусть оставит пока лошадей и бьет синебрюхих сукиных детей. Бьет их!

— Да, сэр, — сказал я.

Мы поехали дальше.

— С его языком повезло ему, что Баушки тут нет, — сказал Ринго.

Она с Джоби дожидалась нас у ворот миссис Компсон. Джоби держал другую корзинку, покрытую салфеткой, из нее торчала бутылка и саженцы роз. Потом мы с Ринго снова уселись с краю фургона, и Ринго оборачивался каждые несколько футов и говорил:

— До свиданья, Джефферсон, здорово, Мемфис!

Потом мы въехали на вершину первого холма, и он обернулся, на этот раз спокойно, и сказал:

— Представь, что если б вообще никогда не воевали.

— Прекрасно, — сказал я. — Вот и представь.

Я не оглядывался.

В полдень мы сделали привал у источника, и Бабушка открыла корзину, достала оттуда саженцы роз и протянула их Ринго:

— Когда напьешься, опусти корни в воду.

Когда Ринго наклонился над водой, на корнях еще сохранялась земля. Я увидел, как он отщипнул капельку и стал засовывать себе в карман. Потом поднял глаза вверх, увидел, что я гляжу, и сделал вид, будто собирается ее выбросить. Но не выбросил.

— По моему умению, я могу хранить землю, если мне так хочется, — сказал он.

— Но эта земля не из Сарториса, — сказал я.

— Знаю. Все равно ближе, чем мемфисская. Ближе, чем которая у тебя.

— На что спорим?

Он посмотрел на меня.

— На что меняешься? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— А ты на что?

— Сам знаешь, — сказал я.

Он полез в карман, достал пряжку, которую мы сшибли с седла янки, когда прошлым летом застрелили лошадь.

— Давай, — сказал он. Так что я вытащил из кармана табакерку и высыпал половину (это была не просто земля из Сарториса, но и земля Виксберга тоже, хранившая в себе весь крик, всю изготовленность к бою, всю изрешеченность железом, всю высшую непобедимость) ему в руку.

— Эту я знаю, — сказал он. — Эта из-за коптильни. Много прихватил.

— Да, — сказал я. — Чтоб хватило.

Мы смачивали саженцы всякий раз, как останавливались и открывали корзину, и даже на четвертый день у нас оставалось немного провизии, потому что хоть раз в день мы останавливались в каком-нибудь из домов у дороги и ели у хозяев, а на вторые сутки пути поужинали и позавтракали в одном и том же доме. Но даже и тогда Бабушка отказалась войти в дом на ночлег. Постелила себе в фургоне подле сундука, а под фургоном, положив рядом мушкет, спал Джоби, так мы всегда укладывались по дороге. Только, конечно, не прямо на дороге, а в сторонке, в лесу; на третью ночь Бабушка спала в повозке, а Джоби и мы с Ринго — под повозкой; подъехали конные, и Бабушка сказала: «Джоби — мушкет!» — и кто-то спешился и отобрал мушкет у Джоби; они зажгли сосновый сук, и мы увидели, что это серые.

— Мемфис? — сказал офицер. — До Мемфиса не добраться. Вчера был бой под Кокрумом, и на дорогах полно разъездов янки. Каким, черт возьми, образом… извините, мэм (у меня за спиной Ринго сказал: «Неси мыло»)… вы вообще добрались досюда, не понимаю. Будь я на вашем месте, я б даже назад возвращаться и то не стал — остановился бы у первого попавшегося дома, да там и остался.

— По моему разумению, мы поедем дальше, — ответила Бабушка, — как велел нам Джон… полковник Сарторис. В Мемфисе у меня сестра — мы едем туда.

— Полковник Сарторис? — сказал офицер. — Полковник Сарторис, говорите?

— Я его теща, — сказала Бабушка. — Это его сын.

— Боже милостивый, мэм. Вам нельзя сделать и шагу дальше. Разве вы не знаете, что они наверняка могут принудить его сдаться, если вас с мальчиком схватят?

Бабушка посмотрела на него. Она сидела в повозке, в шляпе.

— Очевидно, мой опыт общения с янки отличается от вашего. У меня нет никаких оснований считать, что офицеры — полагаю, у них сохранились еще офицеры — станут беспокоить женщину с двумя детьми. Благодарю вас, но мой сын дал мне указание ехать в Мемфис. Если есть какие-то сведения о дорогах, которые были бы полезны кучеру, буду глубоко признательна, если вы его просветите на этот счет.

— Тогда позвольте мне послать с вами охрану. Или еще лучше — в миле отсюда есть дом; возвращайтесь туда и ждите. Полковник Сарторис был вчера под Кокрумом; уверен, к завтрашнему вечеру я смогу отыскать его и доставить к вам.

— Спасибо, — сказала Бабушка. — Где бы ни находился полковник Сарторис, он, без сомнения, занят делами. Я думаю, мы поедем в Мемфис, как он нам велел.

Так что те уехали, Джоби вернулся на место, под повозку, и положил между нами мушкет; только всякий раз, как я поворачивался, я утыкался в него, поэтому я заставил убрать мушкет, и Джоби попытался положить его в повозку, где спала Бабушка, а она не велела, так что он прислонил его к дереву, и мы поспали, и позавтракали, и отправились дальше, и Джоби с Ринго заглядывали за каждое дерево, какое мы проезжали.

— Их не найдешь за деревом, мимо которого ты уже проехал, — сказал я.

Мы и не нашли. Мы проехали сожженный дом, и, когда проезжали мимо другого дома — из дверей стоявшей позади конюшни на нас смотрела старая белая лошадь, — я увидел, что по соседнему полю бегут шестеро мужчин, и потом мы увидели облако пыли, быстро приближавшееся по пересекавшему дорогу проселку.

— Что за народ! Так и норовят, чтоб вынудить янки отобрать ихний скот. Это надо — носиться так средь бела дня по большой дороге, — сказал Джоби.

Они вынырнули прямо из облака пыли, вообще не заметив нас, и стали переезжать дорогу, и первые десять-двенадцать уже проскочили придорожную канаву, держа пистолеты так, как бегают школьники, уравновесив на ладони полено; из облака пыли показались последние, за которыми, ухватившись за стремена, бежали еще пятеро, а мы сидим тут в повозке, и Джоби с разинутым ртом и глазами величиной с яйцо придерживает мулов так, что они словно бы присели на передок; к тому времени я уже позабыл, как выглядят синие мундиры.

Все произошло мгновенно — раз, и конец — загнанные лошади с ошалелыми глазами и люди с ошалелыми лицами, исполненными вопля, а Бабушка стоит в повозке и бьет этих пятерых зонтиком по голове и плечам, пока они отвязывают постромки и карманными ножами режут на мулах упряжь. Они не промолвили ни слова, даже не взглянули на лупившую их Бабушку; просто забрали мулов, и все, и потом двое мулов и те пятеро скрылись вместе в другом облаке пыли, и мулы ястребами взмыли из этого облака, и на них — два человека, а два других полетели назад через хвост, и пятый, уже на ногах, догоняет их, а те двое, что растянулись на спине на дороге, поднимаются облепленные мелкими обрезками кожи, словно черной стружкой на лесопилке. Погнались через поле за мулами втроем, а потом вдалеке мы услышали пистолеты, словно одновременно чиркнула горсть спичек, и Джоби все сидел на козлах с разинутым ртом, сжимая в руках концы обрезанных вожжей, а Бабушка все стояла в повозке, подняв погнутый зонтик, и кричала на нас с Ринго, пока мы не соскочили с повозки и не перебежали через дорогу.

— В конюшню! — крикнул я. — В конюшню!

Пока мы бежали в гору, по направлению к дому, нам еще было видно, как скачут по полю наши мулы, и видно гнавшуюся за ними троицу. Обежав дом, мы увидели и нашу повозку на дороге — Джоби на козлах над торчащим передком повозки и Бабушку, которая, стоя, махала нам зонтиком, и, даже не слыша, я знал, она продолжает кричать. Мулы скрылись в лесу, но троица все еще бежала по полю, и из-за распахнутой двери конюшни за ними наблюдал старый белый конь: он так и не видел нас, пока, фыркнув, не подался назад, что-то свалив за собою. Оказалось — самодельную наковальню; конь был привязан веревкой к ведущей на сеновал лестнице, и на земле валялась еще горящая трубка.

Мы забрались на лестницу, а уже с нее — на коня, и, когда выезжали из конюшни, еще было видно ту троицу, но нам пришлось остановиться: Ринго слез с коня, отворил ворота и влез опять — и она успела исчезнуть. Когда мы добрались до леса, от них не осталось и следа, и слышать мы тоже ничего не слышали, кроме брюха старого коня. Тут мы поехали медленнее, старый конь все равно не желал больше скакать, поэтому мы попытались прислушаться, так что на дорогу выехали почти уж на закате.

— Вот они где проехали, — сказал Ринго. Это были следы мулов. — Вот они — Тинни и Старая Сотня — их обоих следы. Ихние я повсюду узнаю. Поскидали янки, и домой.

— Ты уверен? — спросил я.

— Уверен? Что я, по твоему умению, не ходил за этими мулами всю жизнь и, когда увижу следы, ихние не узнаю? Поддай, коняшка!

Поехали дальше, но старый конь не мог идти вскачь. Через некоторое время взошла луна, но Ринго по-прежнему твердил, что различает следы мулов. Так что мы двинулись дальше, только старый конь побрел еще медленнее, чем прежде, потом Ринго стал валиться набок, я подхватил и удержал его, а немного погодя Ринго подхватил и удержал меня, когда я стал валиться, не успев сообразить, что заснул. Мы не знали, сколько времени, — нам было все равно; и через какое-то время нам только и слышалось, что ленивый глухой гул леса под копытами коня. Свернули с дороги и привязали уздечку к молодому деревцу; наверно, мы скрылись под мост, когда уже засыпали, и, несомненно, во сне ползли еще. Потому что, если б не двинулись с места, они бы нас не нашли. Я проснулся уверенный, что мне приснился гром. Было светло; даже под низким, сплошь заросшим травой мостом мы с Ринго, хотя и не сразу, смогли почувствовать солнце; какое-то время мы просто сидели под оглушительным громом, и разбитые доски с грохотом плясали под копытами; прежде чем проснуться, мы с минуту сидели, уставившись друг на друга в бледно-желтом свете. Наверное, в этом все дело, наверное, мы еще спали, нас разбудили так внезапно, что мы не успели подумать ни о янки, ни о чем другом; выскочили из-под моста и пустились бегом еще до того, как сообразили, что бежим; один раз я оглянулся, и было похоже (дорога и мост футов на пять-шесть поднимались над землей), что весь край земли забит бегущими вдоль края неба лошадьми. Потом все снова понеслось стремглав, как вчера; и, хотя наши ноги продолжали бежать, мы с Ринго, как два зайца, не чувствуя колючек, нырнули в заросли шиповника и лежали, уткнувшись лицом, пока вокруг нас орали люди и с треском продирались лошади, потом чьи-то крепкие руки вытащили нас, цеплявшихся, отбивавшихся и абсолютно ничего не различавших, из чащобы и поставили на ноги. Потом вернулось зрение: какая-то пустота, передышка, мгновение поразительного, пахнувшего росой спокойствия и умиротворенности, пока мы с Ринго стояли в кольце всадников, лошадей и уже спешившихся людей. Потом я узнал стоявшего передо мной большого, неподвижного и бледного в свете зари, словно заколдованное пламя, Юпитера — потом меня с криком тряс Отец:

— Где твоя бабушка? Где мисс Роза? — и тогда Ринго тоном предельного изумления:

— Мы позабыли Баушку!

— Забыли ее? — закричал Отец. — Вы хотите сказать, что сбежали, оставив ее в повозке посреди дороги?

— Боже мой, ’сподин Джон, — сказал Ринго. — Вы же знаете, если б янки соображали, ни один бы ее тронуть не тронул.

Отец выругался.

— Далеко вы ее оставили?

— Вчера в три часа дня, — ответил я. — Мы немного проехали ночью.

Отец обернулся к остальным.

— Двое из вас, ребята, посадите их с собой, отведем коня.

Тут он остановился и обернулся к нам.

— Поесть у вас было?

— Поесть? — сказал Ринго. — Мой живот думает, что мне перерезали горло.

Отец достал из вьюка кукурузную лепешку, разломил и дал нам.

— Где вы взяли коня? — спросил он.

Немного погодя я сказал:

— Мы его одолжили.

— У кого? — сказал Отец.

Немного погодя Ринго сказал:

— Мы не знаем. Хозяина не было.

Один из них засмеялся. Отец быстро взглянул на него, тот осекся, но лишь на миг — вдруг они все загоготали и завопили, а Отец смотрел на них, и лицо его становилось все краснее и краснее.

— Помолчи, Сарторис, — сказал один из них. — Ура Сарторису!

Поскакали назад — оказалось недалеко; мы доехали до поля, по которому вчера бежали люди, и до того дома с конюшней, и на дороге еще виднелись обрезки упряжи. Но повозка исчезла Отец сам привел старого коня к дому и пистолетом постучал по крыльцу — дверь дома по-прежнему была открыта, но никто не вышел. Мы завели старого коня в конюшню; на земле рядом с перевернутой наковальней по-прежнему валялась трубка. Вернулись на дорогу, и Отец осадил Юпитера посреди раскиданных на дороге обрезков упряжи.

— Ах вы, окаянные мальчишки, — сказал он. — Окаянные мальчишки.

Когда поехали дальше, двигались теперь медленно; трое ускакали вперед, их уже не было видно. После полудня один из них галопом примчался назад, Отец оставил нас с Ринго с тремя другими, а сам с остальными поехал дальше; вернулись они перед закатом на чуть взмыленных лошадях, ведя в поводу двух новых коней, с синими чепраками под седлами и выжженным на крупе клеймом С. Ш.

— Говорил, что никакие янки Баушку не остановят, — сказал Ринго. — Спорим, она счас в Мемфисе.

— Надеюсь, что так, ради твоего же блага, — сказал Отец. Он ткнул рукой в сторону новых лошадей. — Садитесь с Байярдом на них. — Ринго пошел к одному из новых коней. — Погоди, — сказал Отец, — твой — другой.

— Вы хотите сказать, совсем мой? — спросил Ринго.

— Нет, — сказал Отец. — Тебе его одолжили.

Потом мы все остановились и глядели, как Ринго пытается залезть на своего коня. Сначала конь стоял совершенно спокойно, но, как почувствовал в стремени тяжесть Ринго, стал взвиваться и поворачиваться кругом, становясь к Ринго другим боком; в первый раз Ринго навзничь растянулся на дороге.

— Влезай с того бока, — со смехом сказал Отец. Ринго посмотрел на коня, потом — на Отца..

— Влезать не с того бока? — сказал Ринго. — Я завсегда знал, что янки не люди, но что ихние лошади — не лошади, этого я раньше не знал.

— Влезай, — сказал Отец. — Он слеп на левый глаз.

Пока мы ехали, стемнело, и какое-то время спустя я проснулся оттого, что кто-то поддерживает меня в седле; мы стоим среди каких-то деревьев, горит костер, но мы с Ринго не проснулись, даже чтобы поужинать, а потом настало утро, и все уехали, кроме Отца и еще одиннадцати, но мы и тогда все равно не тронулись с места; просидели там целый день.

— Что мы будем делать теперь? — спросил я.

— Отвезу вас, окаянных, домой, а потом придется поехать в Мемфис и отыскать твою бабушку, — сказал Отец.

Тронулись перед самой темнотой; понаблюдали, как Ринго пытался влезть на своего коня с левой стороны, а потом поехали дальше. Ехали до рассвета и снова сделали привал. На этот раз костра не разводили; даже не сразу расседлали коней; спрятались в лесу и залегли, а потом меня будила рука Отца. Это было уже после восхода солнца, и мы лежали и слушали, как по дороге шла колонна пехоты янки, а потом я снова уснул. Проспал до полудня. Теперь горел костер, на нем жарился кабанчик; мы поели.

— К полуночи будем дома, — сказал Отец.

Юпитер отдохнул. Какое-то время он не принимал уздечки, потом не давал Отцу сесть верхом, и даже после того, как мы двинулись, ему все равно хотелось на волю, Отцу, ехавшему между мной и Ринго, приходилось сдерживать его. Ринго ехал справа.

— Вам с Байярдом лучше поменяться сторонами, Ринго, — сказал Отец, — чтобы конь мог видеть, что происходит рядом.

— Он хорошо идет, — сказал Ринго. — Ему нравится так. Может, потому как он чует, что Юпитер тоже конь и не думает взгромоздиться и ехать на нем верхом.

— Хорошо, — сказал Отец, — но все же следи.

Поехали дальше. Наши с Ринго лошади тоже недурно шли; когда я оглянулся, остальные порядком поотстали, дальше нашего облака пыли. До заката оставалось недолго.

— Хоть бы знать, что с бабушкой все в порядке, — сказал Отец.

— Боже, ’сподин Джон, — сказал Ринго, — неужто вы все еще беспокоитесь об Баушке? Я знаю ее всю жизнь — и об ней не беспокоюсь.

На Юпитера любо было посмотреть: голова вскинута, косит на наших с Ринго коней, сам в струнку, еле сдерживается, чтоб не взять в карьер.

— Я немного его отпущу, — сказал Отец. — А вы с Ринго следите за своими.

Мне показалось — Юпитер вмиг исчез. Он резко рванул и понесся, стелясь над землей. Но я бы должен был знать, что Отец все еще придерживает его, потому что я должен был заметить, что Юпитер все еще тянет вперед шею; вдоль дороги шел извилистый забор, и вдруг начал расплываться, и тут до меня дошло, что Отец с Юпитером не ушли вперед, а что мы втроем распластались над землей, словно три ласточки, и летим к гребню холма, где дорога ныряет вниз, и я подумал: «А мы-то вровень с Юпитером, мы вровень с Юпитером», — когда обернулся Отец, я увидел его глаза, увидел в бороде его зубы и понял, что Юпитера он все еще придерживает.

— Теперь берегитесь, — сказал он, и тут Юпитер, который шел между нами, вылетел вперед; он выскочил точь-в-точь как, я видел, взмывает над полем шалфея и поднимается над забором ястреб.

Когда Юпитер поднялся на гребень холма, я увидел под ним небо и макушки деревьев, что росли за холмом, словно он летел по воздуху, парил, чтобы, будто ястреб, камнем упасть за холмом на землю; только они не стали этого делать. Словно Отец остановил Юпитера в воздухе над вершиной холма, мне было видно, как он привстал в стременах, вытянув вверх руку со своей шляпой, и потом мы с Ринго оказались там же, не успев даже подумать о том, чтобы натянуть поводья, и Юпитер осел под уздой на задние ноги, и тогда Отец ударил коня Ринго шляпой по слепому глазу, и я увидел, как конь Ринго шарахнулся в сторону и, не задевши, перескочил забор, и, проходя гребень холма, я слышал вопли Ринго, а Отец прямо позади меня стрелял из пистолета и кричал:

— Окружай их, ребята! Чтоб ни один не ушел!

Есть предел тому, что может воспринять, переварить ребенок, не тому, во что поверить, ибо ребенок, если ему дать время, может поверить всему, но тому, что он может воспринять; предел во времени, том самом времени, которое питает веру в невероятное. А я все еще был ребенком в тот момент, когда наши с Отцом кони перемахнули через гребень холма и, казалось, перестали скакать и поплыли, как бы вроде повиснув в лишенном времени измерении, и Отец одной рукой осаживал мою лошадь, натягивая поводья, и я, слыша, как справа от нас с треском продирается среди деревьев полуслепой конь Ринго и вопит сам Ринго, спокойно разглядывал простиравшуюся скорее под нами, нежели перед нами картину — сумерки, костер, ручей, мирно и спокойно пробегавший под мостом, аккуратно и заботливо составленные в козлы мушкеты, в пятидесяти футах от которых не видать ни души, люди (вон видны их лица, синие кители и брюки янки, их башмаки), которые сидят на корточках у костра с кружками в руках и смотрят на гребень холма с одинаково безмятежным выражением на всех лицах, словно куклы. Теперь Отец водрузил на голову шляпу, зубы его обнажились, глаза горели, как у кошки.

— Лейтенант, — сказал он громко, рывком заворачивая мою лошадь, — возвращайтесь назад и со своим отрядом отрежьте их справа. П’шел! — прошептал он, хлопая мою лошадь по заду. — Шуми! — Побольше суматохи! Посмотрим, можешь ли ты тягаться с Рингом.

— …Ребята, — произнес он, они все продолжали смотреть на него; даже не поставили кружек. — Ребята! Я Джон Сарторис, и, по моему разумению, я взял вас в плен.

Трудно схватить было бы одного Ринго. Остальные Отцовы солдаты скопом перевалили холм, натянули поводья, и, по моему разумению, с минуту вид у них был почти что такой, как у янки, и время от времени я прекращал бить по кустам, и мне было слышно, как вопит и стонет и снова кричит на своей стороне Ринго:

— ’сподин Джон! Эй вы, ’сподин Джон! Быстрей сюда! — и воплями звал меня, звал Байярда, и полковника, и ’сподина Джона, и Бабушку, так что казалось, что там по меньшей мере целая рота, и потом снова вопил на своего коня, а тот носился взад-вперед. Наверно, он снова забыл и опять пытался сесть с левой стороны, пока Отец не крикнул:

— Хорошо, ребята! Можете идти сюда.

К этому времени почти совсем стемнело. Горел костер, и янки все так же сидели вокруг него, а над ними с пистолетами стоял Отец и остальные, и двое из его людей стаскивали с янки брюки и башмаки. Среди деревьев все еще вопил Ринго.

— Полагаю, тебе лучше пойти и высвободить лейтенанта Маренго, — сказал Отец.

Однако в это время конь Ринго — слепой глаз величиной с тарелку — сам примчался и продолжал кружить, задирая колени под самую морду, а потом появился и Ринго. Вид у него был еще безумнее, чем у коня.

— Вот я скажу об вас Баушке, как вы мою лошадь огрели… — заговорил он и тут увидел янки. С разинутым, как был, ртом он присел на секунду, глядя на них. Потом завопил: — Глянь, глянь! Держи их! Держи их, ’сподин Джон! Они украли Старую Сотню и Тинни!

Ужинали все вместе: Отец, и мы все, и янки в одном исподнем. С Отцом заговорил офицер. Он сказал:

— Полковник, я убежден, вы околпачили нас. Я не верю, что у вас есть еще хоть один человек, кроме тех, кого я вижу.

— Можете попробовать уйти и доказать свою точку зрения, — ответил Отец.

— Уйти? В таком виде? Чтобы любой черномазый или любая старуха отсюда и до Мемфиса палили в нас, приняв за привидения?.. Думаю, мы можем получить наши одеяла, чтоб было во что завернуться на ночь, не так ли?

— Само собой разумеется, капитан, — сказал Отец. — С вашего разрешения я теперь удаляюсь и предоставляю вам заняться приготовлениями ко сну.

Мы удалились в темноту. Нам было видно, как они расстилают на земле у костра одеяла.

— Проклятье, Джон, что ты собираешься делать с шестьюдесятью пленными? — сказал кто-то из Отцовых людей.

— Я — ничего, — ответил Отец. Он поглядел на нас с Ринго. — Мальчишки, поймали их вы. Что вы хотите с ними сделать?

— Стрельнуть, — сказал Ринго. — Нам с Байярдом не впервой стрельнуть янки.

— Нет, — сказал Отец. — У меня план получше. Такой, за который нас будет благодарить сам Джо Джонсон. — Он обернулся к тем, что стояли за ним. — У всех есть мушкеты, патроны?

— Да, полковник, — ответил кто-то.

— Провиант, башмаки, обмундирование?

— Все, кроме одеял, полковник.

— Мы их получим утром, — сказал Отец. — А теперь погодите.

Мы сидели в темноте. Янки укладывались спать. Один из них подошел к костру и поднял одно из поленьев. Постоял, не поворачивая головы; ничего не было слышно, и не видно было, чтобы кто-нибудь шевельнулся. Потом он положил головню и вернулся на свое место.

— Ждите, — прошептал Отец. Немного погодя костер потух.

— Теперь слушайте, — прошептал Отец.

Мы сидели в темноте, слушая, как янки в одном исподнем убегали в кусты. Один раз мы услышали всплеск, и кто-то выругался, а потом такой звук, будто кто зажал ему рот рукой. Отец не смеялся вслух, просто сидел и весь трясся.

— Осторожно, а то тут мокасиновые змеи, — прошептал кто-то у нас за спиной.

Прошло, наверно, часа два, пока все они улизнули в кусты. Тогда Отец сказал:

— Берите каждый по одеялу, и пошли спать.

Когда он разбудил нас, солнце стояло высоко.

— К обеду домой, — сказал он.

И верно, в скором времени мы доехали до нашего ручья; проехали мимо заводи, где мы с Ринго учились плавать, потом мимо полей и того места, где прошлым летом прятались мы с Ринго, когда впервые увидели янки, и потом показался дом, и Ринго сказал:

— Сарторис, вот и мы, а кому нужен Мемфис, пускай берет его себе насовсем.

Мы смотрели на дом, и все было как в тот день, когда мы бежали через выгон, а дом, казалось, совсем не приближался. Мы даже и не заметили повозки; это Отец ее увидел; она ехала по дороге из Джефферсона, и Бабушка сидела на козлах, прямая и тонкая, в руке — обернутые в чистую бумагу саженцы роз от миссис Компсон, а Джоби кричал и хлестал каких-то неизвестных лошадей, и Отец, подняв шляпу, остановил нас у ворот, пропуская вперед фургон. Бабушка не произнесла ни слова. Просто посмотрела на нас с Ринго и поехала дальше, а мы — за ней; у дома она тоже не остановилась. Повозка въехала в сад и остановилась у ямы, из которой мы выкопали сундук, а Бабушка все не проронила ни слова; Отец же, когда спешился, и забрался в фургон, и с одного конца поднял сундук, бросил через плечо:

— Прыгайте сюда, мальчишки.

Мы снова зарыли сундук и за повозкой двинулись к дому. Вошли в дальнюю гостиную, и Отец повесил мушкет на крючки над камином, а Бабушка положила саженцы роз от миссис Компсон, сняла шляпу и посмотрела на нас с Ринго.

— Несите мыло, — сказала она.

— Мы совсем не ругались, — сказал я. — Спроси Отца.

— Они хорошо себя вели, мисс Роза, — сказал Отец.

Бабушка посмотрела на нас. Потом подошла и прикоснулась рукой сначала ко мне, потом — к Ринго.

— Ступайте наверх, — сказала она.

— Как вам с Джоби удалось раздобыть лошадей? — спросил Отец.

Бабушка смотрела на нас.

— Я их одолжила, — сказала она, — …наверх и снимите свои…

— У кого? — спросил Отец.

С секунду Бабушка смотрела на Отца, потом — снова на нас.

— Не знаю. Там никого не было… и снимите свои воскресные костюмы, — закончила она.

Назавтра день стоял жаркий, так что мы поработали над новым загоном только до обеда и бросили. Было слишком жарко, даже чтобы нам с Ринго съездить покататься на своих лошадях. И в шесть часов было жарко — из ступенек парадного крыльца еще выступала смола. Отец сидел в рубашке и в носках, положив ноги на перила крыльца, а мы с Ринго — на ступеньках, дожидаясь, пока станет прохладнее, чтобы можно было проехаться верхом, и тут увидели, как они въезжают в ворота — человек пятьдесят, быстро едут; помню, какие они распаренные в своих синих мундирах.

— Отец, — сказал я. — Отец!

— Не беги, — сказал Отец. — Ринго, обойди вокруг дома и поймай Юпитера. Байярд, пройди через дом и скажи Лувинии, чтоб вынесла на черный ход мои пистолеты и сапоги; потом иди и помоги Ринго. Только не беги — иди.

Лувиния лущила в кухне горох. Когда она встала, миска разбилась об пол.

— О господи, — сказала она. — О господи! Опять?

Тут я побежал. Ринго как раз вывернулся из-за угла; оба мы побежали. Юпитер был в стойле, жевал; он дернулся, его ноги дважды ударили в стенку рядышком с моей головой, словно пистолеты выстрелили, прежде чем Ринго спрыгнул ему на шею с сеновала. Мы надели на него уздечку, но под седло он не давался.

— Веди своего коня и всыпь ему по слепому боку, — вопил я, когда вбежал Отец с сапогами в руке, и мы взглянули вверх по склону, в сторону дома и увидели, что из-за угла показался один янки с коротким карабином, держа его в руке, наподобие фонаря.

— Отойдите, — сказал Отец. Он птицей взлетел на спину неоседланного Юпитера, на миг задержал его, глядя вниз, на нас. Говорил он совсем негромко, будто вовсе и не торопился.

— Берегите Бабушку, — сказал он. — Ладно, Юп, пошли!

В проходе Юпитер стоял головой к решетчатым низким воротам в задней стенке сарая; он снова, как вчера, вылетел между мной и Ринго, и Отец уже пришпоривал его, а я думал: «Он не проскочит в такую маленькую дырку».

Юпитер грудью вышиб створки, только, казалось, разлетелась она до того, как он к ней прикоснулся, и я снова увидел, что Юпитер с Отцом словно бы летят по воздуху, и, пока он не исчез из виду, во все стороны, кружа и вертясь, летели разнесенные в щепы доски. Потом в сарай въехал янки, увидел нас, соскочил, держа свой карабин в вытянутой руке, словно пистолет, выстрелил не целясь и сказал:

— Куда он поехал, этот мятежник, сукин он сын?

Пока мы бежали, оглядываясь назад, на дым, начинавший выползать из нижних окон, Лувиния все пыталась рассказать нам:

— ’сподин Джон сидит себе на крыльце, а эти вот скачут прямо по клумбам и кричат: «Братец, мы хотим знать, где живет мятежник Джон Сарторис?», а ’сподин Джон и говорит: «Эй», приставил руку к уху и рожу скорчил, вроде как от рождения помешанный, как дядя Фью Митчелл, а янки говорит: «Сарторис, Джон Сарторис?», а ’сподин Джон ему: «Чего? Чего надо?», пока не увидел, что у янки терпенье счас лопнет, и тогда ’сподин Джон говорит: «Ах, Джон Сарторис? Чего ж вы так сразу не сказали?», и янки обругал его, как дурачка, и ’сподин Джон говорит: «Эй? Чего-чего?», а янки ему: «Ничего! Ничего! Показывай мне, где Джон Сарторис, покудова я тебя не вздернул на веревке заодно с ним», а ’сподин Джон ему: «Дайте, натяну вот ботинки и покажу», и в дом идет, хромает, а потом по коридору бегом ко мне и кричит: «Сапоги и пистолеты, Лувиния. Береги мисс Розу и детей», иду я к двери, но я что — ниггер. Янки и говорит: «Эта женщина врет. Думаю, тот самый и есть Сарторис. Идите быстро в конюшню и поглядите, там ли этот его каурый жеребец…» — пока Бабушка не остановилась и не стала ее трясти.

— Тихо! — сказала Бабушка. — Тихо! Неужели не можешь понять, что Луш показал им, где зарыто серебро? Зови Джоби. Быстрей!

Она повернула Лувинию лицом к хижинам и шлепнула точь-в-точь как Отец повернул и шлепнул мою лошадь, когда мы спускались с холма и наскочили на янки; потом Бабушка повернулась, собираясь бежать к дому; теперь Лувиния держала ее, а Бабушка пыталась вырваться.

— Не ходите назад, мисс Роза! — говорила Лувиния. — Байярд, держи ее, помоги мне, Байярд! Они убьют ее!

— Пустите меня! — сказала Бабушка. — Позовите Джоби! Луш показал им, где зарыто серебро.

Но мы удержали ее; она была сильная, тонкая и верткая, как кошка, но мы ее удержали. Теперь дым уже клокотал, и нам было слышно его или их — что-то слышно — может, от них сразу исходил один звук — от огня и от янки. И тут я увидел Луша. Он шел к нам из своей хижины с узлом из цветного платка на плече, а за ним — Филадельфия, и лицо у него было такое, как ту ночь прошлым летом, когда мы с Ринго глянули в окно на него после того, как он виделся с янки. Бабушка перестала сопротивляться.

— Луш, — сказала она.

Он остановился и посмотрел на нее: вид у него был такой, словно он спит; словно даже не видит нас или видит то, чего нам не видно. Но Филадельфия нас видела; она съежилась за его спиной и попятилась, глядя на Бабушку.

— Я пыталась остановить его, мисс Роза, — сказала она. — Перед богом клянусь, пыталась.

— Луш, — сказала Бабушка, — ты еще и уходишь?

— Да, — сказал Луш. — Ухожу. Мне свобода вышла; ангел божий объявил мне свободу — он отведет меня на Иордан. Теперь я не принадлежу Джону Сарторису; принадлежу сам себе и господу богу.

— Но серебро принадлежит Джону Сарторису, — сказала Бабушка. — Кто ты такой, чтобы раздавать его другим?

— Это вы меня спрашиваете про это? — сказал Луш. — Где Джон Сарторис? Чего не идет спрашивать меня? Пускай господь спрашивает Джона Сарториса, какой такой человек дал ему меня, как его звать? Пускай человек, какой посадил меня в черную тьму, спрашивает про это у того человека, какой освобождал меня.

Он не смотрел на нас; думаю, даже вряд ли и видел. Он пошел дальше.

— Перед богом клянусь, мисс Роза, — сказала Филадельфия. — Я пыталась остановить его. Правда, пыталась.

— Не уходи, Филадельфия, — сказала Бабушка. — Разве ты не знаешь, что там, куда он ведет тебя, голод и нищета?

Филадельфия заплакала.

— Я знаю. Знаю — чего они ему сказали, не может быть правдой. Только он мне муж. По моему умению, я должна с ним идти.

Они пошли дальше. Возвратилась Лувиния; они с Ринго стали позади нас. Дым, клокоча, подымался вверх желтыми медленными клубами, отливая медью в лучах заходящего солнца, словно пыль, словно пыль на дороге, пыль за поднявшей ее ногой; а потом плыл дальше, медленно клубясь и зависая, готовый истаять совсем.

— Сволочи они, Бабушка! — сказал я. — Сволочи!

Потом мы заговорили все враз: Бабушка, я и Ринго, все враз заговорили.

— Сволочи! — кричали мы. — Сволочи! Сволочи!

РЕЙД

1

Соком лаконоса Бабушка написала записку.

— Отнесите ее сейчас миссис Компсон и сразу же возвращайтесь домой, — сказала она. — Нигде не останавливайтесь, вы оба.

— Вы хотите сказать, пешком, что ли? — сказал Ринго. — Хотите, чтоб нам пешком тащиться все четыре мили в Джефферсон и обратно, когда тут две лошади зазря стоят?

— Этих лошадей мне одолжили, — сказала Бабушка. — И я намерена беречь их, пока не смогу вернуть.

— По моему умению, пойди туда, не знаю куда, вот чего, а вы и знать не знаете, сколько будете их беречь… — начал Ринго.

— Хочешь, чтоб я тебя выпорола? — сказала Лувиния.

— Не, — ответил Ринго.

Пошли в Джефферсон пешком и отдали записку миссис Компсон, взяли шляпу, зонтик и ручное зеркальце и пошли домой. Во второй половине дня смазали повозку, и вечером, после ужина Бабушка опять достала сок лаконоса и на клочке бумаги написала: «Полковник Натаниэл Г. Дик, ***кав. полк, Огайо», сложила клочок и приколола изнутри к своему платью.

— Теперь не забуду, — сказала она.

— Да и позабудете, так, по моему умению, эти огольцы напомнят, — сказала Лувиния. — Мне сдается, они его не позабыли. В самый раз вошел, а то б те повытаскивали их у вас из-под юбки да прибили на двери сарая ровно две опоссумовые шкуры.

— Да, — сказала Бабушка. — А теперь пошли спать.

Мы жили тогда в хижине Джоби; прибили к балке доходившее до полу красное стеганое одеяло — получилось две комнаты. Когда показалась Бабушка в шляпе миссис Компсон, Джоби уже дожидался у повозки; она поднялась в фургон, велела Ринго раскрыть зонтик и взяла вожжи. Потом все мы глядели, как Джоби что-то сует в повозку под одеяло; это был ствол и железные части мушкета, которые мы с Ринго отыскали на пепелище сгоревшего дома.

— Это что? — спросила Бабушка. Джоби не смотрел на нее.

— Мож быть, если они углядят кончик, мож быть, подумают, что он цельный, — сказал он.

— И что тогда? — спросила Бабушка. Теперь Джоби ни на кого не смотрел.

— Я только чтоб помочь получить обратно серебро и мулов, — сказал он.

Лувиния ничего не сказала. Они с Бабушкой просто смотрели на Джоби. Немного погодя он вынул из повозки ствол мушкета. Бабушка взяла вожжи.

— Взяли б его с собой, — сказала Лувиния. — По крайности, мож быть, за лошадьми присмотрит.

— Нет, — сказала Бабушка. — Не видишь, я взяла с собой почти все, о чем теперь могу заботиться?

— Тогда вы оставайтесь, а я поеду, — сказала Лувиния. — Я их возверну.

— Нет, — сказала Бабушка. — Сама справлюсь. Буду спрашивать, пока не разыщу полковника Дика, а тогда погрузим сундук в фургон, Луш поведет мулов, и вернемся домой.

Тогда Лувиния сделала точь-в-точь, что Дядя Бак Маккаслин делал в то утро, когда мы отправились в Мемфис. Она встала, уцепившись за колесо повозки, посмотрела на Бабушку из-под старой Отцовой шляпы и принялась вопить.

— Нечего тратить время на полковников, да и на всякое там такое! — вопила она. — Велите ниггерам, чтоб прислали к вам Луша, а Лушу велите, чтоб достал тот вот сундук да тех вот мулов, а потом выпорите его!

Теперь фургон уже катился; она отпустила колесо и шагала рядом, продолжая кричать Бабушке:

— Взяли б этот вот зонтик да измочалили об него!

— Ладно, — сказала Бабушка.

Повозка катилась дальше; мы проехали груду пепла и торчащие из него трубы; еще мы с Ринго нашли внутренности больших часов. Солнце как раз вставало, оно подсветило трубы; меж них мне все еще было видно стоявшую перед хижиной, заслоняя рукой глаза, чтобы видеть нас, Лувинию. Позади нее по-прежнему стоял Джоби со стволом мушкета. Ворота они тогда разнесли начисто. Потом мы выехали на дорогу.

— Хочешь, я буду править? — сказал я.

— Я буду править, — сказала Бабушка. — Этих лошадей одолжили мне.

— Потому как даже янки могут поглядеть на них и сказать, что таким не угнаться даже за пешей армией, — сказал Ринго. — И хотел бы я знать, чем можно навредить этой парочке? Разве что ты такой уж силач, что не дашь им залечь на дороге, чтоб собственная повозка их переехала.

Ехали дотемна, а там сделали привал. К восходу опять выехали на дорогу.

— Дай лучше я буду править, немножко, — сказал я.

— Я сама, — ответила Бабушка. — Я их на свою ответственность взяла.

— Если тебе невтерпеж чего-то поделать, можешь немножко подержать этот зонтик, — сказал Ринго. — Моей руке роздых будет.

Я взял зонтик, а Ринго растянулся в фургоне и прикрыл глаза шляпой.

— Позовешь, как будем подъезжать к Хокхерсту, — сказал он. — Чтоб не пропустить железную дорогу, про какую ты мне говорил.

Так он и ехал следующие шесть дней — растянувшись в фургоне, спиной на его дне, и прикрыв шляпой глаза; спал или, когда наступала его очередь, держал над Бабушкой зонтик, не давая спать мне разговорами о железной дороге, которой он не видел, а я видел, когда на рождество меня возили в Хокхерст. Так уж повелось у нас с Ринго. Были мы почти одного возраста, и Отец всегда говорил, что Ринго чуть посмышленей меня, но между нами это было не в счет, не больше, чем разница в цвете кожи. В счет было то, что увидел или сделал один из нас, чего не довелось другому, и с того рождества я шел впереди Ринго, потому что видел железную дорогу, локомотив. Только сейчас я понимаю, что для Ринго это было нечто гораздо большее, хотя ни одному из нас долгое время не представлялось подтверждения нынешнему моему убеждению, и, даже когда таковое представилось, мы об этом не догадались. Ринго вроде тоже это чувствовал, и железная дорога, мчащийся локомотив, который он надеялся увидеть, словно бы служили олицетворением этого: движения, жажды движения, которая уже ударила в голову его соплеменникам, еще более темная, чем они сами, безотчетно влекомые миражем, мечтой, ярким призраком, к которому устремились и которого не могли знать, потому что ничего такого в их наследии не было, ничего даже в памяти стариков, которые могли бы сказать другим: «Вот оно — то, что мы обретем»; ни он, ни они не могли знать, что это такое, хотя оно уже существовало — один из тех необъяснимых, но непобедимых импульсов, которые время от времени возникают среди народов, заставляя людей подняться с места, и, отвергнув безопасность и изведанность своей земли и своего дома, пуститься в путь, неведомо куда, с пустыми руками, почти вслепую, не видя ничего, кроме надежды и рока.

А мы все ехали, небыстро. Или, может, казалось, что медленно, оттого, что мы заехали в край, где будто совсем никто не живет; за весь тот день мы даже не видели ни одного дома. Я не спрашивал — Бабушка не говорила, просто сидела под зонтиком в шляпе миссис Компсон, лошади шли шагом, и нас даже обгоняла нами же поднятая пыль; через некоторое время Ринго и тот привстал и огляделся.

— Не туда заехали, — объявил он. — Тут и не живет никто, а не ездят и подавно.

Но через некоторое время холмы кончились, дорога пошла прямая и ровная; вдруг Ринго как завопит:

— Берегись! Обратно эти идут — этих забирать!

Тут мы тоже увидели: в стороне, к западу от нас, медленно двигалось — слишком медленно для верховых — облако пыли, и потом дорога, по которой мы ехали, под прямым углом уперлась в большую широкую дорогу, которая вела прямо на восток, как железная дорога в Хокхерсте, когда мы с Бабушкой ездили туда до войны; совершенно неожиданно я ее вспомнил.

— Это дорога в Хокхерст, — сказал я.

Но Ринго не слушал: он смотрел на ту пыль; теперь повозка остановилась, лошади понурили головы, нас опять нагнала наша пыль, а с запада к нам медленно приближалось большое облако пыли.

— Не видите, что ли, — эти идут? — завопил Ринго. — Правьте отсюдова!

— Это не янки, — сказала Бабушка. — Янки уж побывали здесь.

Тогда мы тоже его увидели — сожженный дом, как наш, три трубы над холмиком пепла, потом мы увидели белую женщину и ребенка, которые смотрели на нас из стоявшей позади хижины. Бабушка посмотрела на большое облако пыли, потом — на пустую широкую дорогу, которая вела на восток.

— Вот куда, — сказала она.

Поехали дальше. Казалось, мы двигались теперь еще медленнее, чем прежде; позади нас — то облако пыли, по обеим сторонам — сожженные дома и хлопкоочистительные машины, поваленные заборы и белые женщины и дети — мы так ни разу и не увидели ни одного ниггера, — которые смотрели на нас из хижин ниггеров, где они теперь жили, как мы у себя; мы не останавливались.

— Несчастные, — сказала Бабушка. — Как жаль, что нам нечем поделиться с ними.

На закате мы свернули с дороги и устроили привал; Ринго все оглядывался.

— Что там оно такое ни было, мы его обогнали и от него ушли, — сказал Ринго. — Никакой пыли не видать.

На этот раз мы спали в фургоне, все трое. Не знаю, сколько тогда было времени, только я внезапно проснулся. Бабушка уже сидела в повозке. Мне была видна ее голова на фоне веток и звезд. И вот все мы трое сидим в фургоне — прислушиваемся. По дороге приближались они. На слух похоже — человек пятьдесят. До нас доносились звуки их торопливых ног и словно задыхающийся шепот. Это не было пение в полном смысле слова, для этого ему недоставало громкости. Просто какой-то звук, дыхание, что-то вроде приглушенного шелестящего песнопения, и ноги, быстро шуршащие в глубокой пыли. Я и женщин слышал тоже; а потом вдруг я почувствовал запах.

— Ниггеры, — прошептал я. — Ш-ш-ш-ш, — прошептал я.

Нам их не было видно, и они нас не видели, может, они даже и не смотрели, просто шагали во тьме с торопливым задыхающимся гулом, шли себе дальше. А потом встало солнце, и мы тоже поехали дальше по той большой, широкой, пустой дороге, мимо сожженных домов, хлопкоочистительных машин и заборов. Раньше мы словно ехали по земле, где никто никогда не жил, теперь — словно по земле, где все умерли в один и тот же миг. В ту ночь мы трижды просыпались, сидя в повозке во тьме, слушали, как по дороге шли ниггеры. В последний раз это случилось под утро, мы уже покормили лошадей. На этот раз двигалась огромная толпа, и по звуку было похоже, что они бегут, словно им приходилось бежать, чтоб успеть до света. Потом они удалились. Мы с Ринго снова взялись за упряжь, когда Бабушка сказала:

— Погодите. Тихо.

Она была совсем одна, и мы слышали ее тяжелое дыхание и плач, а потом мы услышали другой звук. Бабушка стала спускаться с повозки.

— Упала, — сказала она. — Вы оба запрягайте лошадь и выезжайте.

Когда мы повернули на дорогу, женщина, похоже, сидела на корточках у обочины, прижав что-то к груди, оказалось — младенца, нескольких месяцев от роду, и держала она его так, будто думала, что стоявшая рядом Бабушка хочет его отобрать.

— Хвораю я, вот и отстала, — сказала она. — Все ушли и бросили меня.

— Муж твой с ними? — спросила Бабушка.

— Да, мэм, — сказала женщина. — Все там.

— Ты чья? — спросила Бабушка. На это женщина не ответила. Сидела на корточках в пыли, скрючившись над младенцем, и все. — Если я дам тебе поесть, ты повернешь назад и пойдешь домой? — сказала Бабушка. Та по-прежнему не отвечала. — Ты же видишь, что не можешь поспеть за ними, а они не собираются тебя ждать, — сказала Бабушка. — Хочешь помереть здесь на дороге, чтоб тебя сарычи склевали?

Но та даже не посмотрела на Бабушку; просто сидела на корточках, и все.

— На Иордан мы идем, — сказала она. — Иисус доведет меня дотуда.

— Полезай в фургон, — сказала Бабушка. Та влезла; села на корточки, точь-в-точь как на дороге, держа младенца и ни на что не глядя — просто скрючилась, подобрав под себя ноги, и в лад с подпрыгивавшей и раскачивавшейся из стороны в сторону повозкой перекатывалась с одной ягодицы на другую. Взошло солнце; спустившись по пологому склону холма, мы поехали через иссохшую пойму.

— Здесь я сойду, — сказала она.

Бабушка остановила повозку, и та сошла. Тут не было ничего, кроме густых зарослей кипариса и камедного дерева с густой порослью кустарника, все еще хранившей тень.

— Ступай домой, девочка, — сказала Бабушка. Та стояла, и все. — Дай сюда корзинку.

Я подал корзинку, она открыла ее и протянула женщине кусок хлеба с мясом. Мы поехали дальше; начался подъем. Когда я оглянулся, она все стояла на том месте, сжимая ребенка и хлеб с мясом, который ей дала Бабушка. На нас она не смотрела.

— Что, другие тоже в пойме? — спросила Бабушка Ринго.

— Да, мэм, — сказал Ринго. — Нагнала-таки их. Только, по моему умению, ночью, должно, обратно потеряет.

Мы поехали дальше; поднялись на холм, перевалили через гребень. Когда я на этот раз оглянулся, дорога была пуста. Стояло утро шестого дня.

2

Под вечер того же дня мы опять поехали под гору; в окруженье длинных вечерних теней и нами же поднятой пыли повернули — и на бугре я увидел кладбище и мраморную колонну на могиле дяди Деннисона; в кедраче ворковал голубь. Ринго снова спал в повозке, натянув на лицо шляпу, но, стоило мне заговорить, тут же проснулся, хотя говорил я негромко и не с ним.

— Вот и Хокхерст, — сказал я.

— Хокхерст? — переспросил он и сел. — А где та твоя железная дорога? — Это уже на коленях и взглядом выискивая что-то, что ему нужно найти, чтобы сравняться со мной, а что это такое — нужно догадаться, когда он это увидит, по одним лишь рассказам. — Где она? Где?

— Тебе придется обождать, — сказал я.

— Да я вроде как всю жизнь ее дожидался, — сказал он. — По моему умению, дальше ты скажешь, что янки и ее куда-то угнали.

Солнце садилось. Потому что вдруг я увидел, как оно ударило прямо в глаза в том месте, где должен был стоять дом, только никакого дома там не было. И я не удивился; это я помню; мне только стало жаль Ринго, потому что (тогда мне только что стукнуло четырнадцать), раз уж дом исчез, значит, и железную дорогу они должны были забрать, ведь всякий скорее на железную дорогу позарится, чем на дом. Мы не остановились; просто посмотрели мирно на тот же холмик пепла, на те же четыре почерневших и голых трубы, торчавших на солнце, как у нас. Когда мы подъехали к воротам, по дорожке навстречу бежал кузен Денни. Ему было десять; он подбежал к повозке с совершенно круглыми глазами и уже открытым, готовым завопить ртом.

— Денни, — сказала Бабушка, — ты знаешь, кто мы?

— Да, мэм, — сказал кузен Денни. И, глядя на меня, завопил: — Пойдем поглядим!

— Где твоя мать? — спросила Бабушка.

— В хижине Джингуса, — ответил кузен Денни, даже не взглянув на Бабушку. — Они сожгли дом! — вопил он. — Пойдем, поглядишь, что они сделали с железной дорогой.

Мы пустились бегом, все трое. Бабушка что-то крикнула, я обернулся, положил в фургон зонтик и крикнул ей в ответ: «Да, мэм!» — и побежал дальше, нагнал на дороге кузена Денни и Ринго, и мы взбежали на холм, и тогда открылась она. Когда мы с Бабушкой были здесь прежде, кузен Денни показывал мне железную дорогу, только он был еще такой маленький, что Джингусу пришлось его нести. Это была самая прямая штука, какую мне только доводилось видеть, бежавшая прямо и спокойно по длинному, пустынному коридору, прорубленному средь деревьев, полная солнца, как вода в реке, только прямее любой реки, шпалы подогнаны ровно, гладенько и аккуратно, и свет, словно на двух паутинках, играет на рельсах, убегающих прямо вдаль, так далеко, что даже и не видно. И с этими двумя ее ниточками, — которые, кажется, не выдержали бы, если бы по ним хоть что-то проехало, бежавшими прямо, и быстро, и легко, словно набирая скорость, чтобы совсем оторваться от земли, — вид у нее был чистый и аккуратный, как во дворе за хижиной Лувинии, когда она подметет там утром в субботу.

Джингус знал, когда приходит поезд: он держал меня за руку, на другой его руке сидел кузен Денни, мы стояли между рельсами, и он показывал нам, откуда придет поезд, а потом показал в одном месте колышек, что он вбил в землю, — когда на него ляжет тень от засохшей сосны, будет слышно свисток. И мы вернулись на то место, и стали наблюдать за тенью, и потом услышали его; он засвистел, свист стал быстро становиться все громче и громче, и Джингус пошел к полотну, снял шляпу и держал в вытянутой руке, повернувшись к нам лицом, и его рот кричал: «Теперь глядите! Глядите!» — даже когда из-за поезда мы не могли расслышать его. С грохотом налетел он и — мимо; прорубленная средь деревьев река заполнилась дымом, шумом, искрами, ходуном ходящей медью, а потом опять опустела, и по пустынному полотну, подпрыгивая, точно живая, скакала вслед за ним только старая шляпа Джингуса.

То, что я увидел на этот раз, походило на груды черной соломы, сваленной через каждые несколько ярдов, мы вбежали в прорубленный коридор и увидели, где они повыворотили шпалы, собрали в кучи и подожгли. Но кузен Денни все кричал и кричал:

— Пойдем поглядим, что они с рельсами сделали!

Те валялись там, среди деревьев, будто взяли каждую рельсу четверо-пятеро мужчин и накрутили на дерево, словно зеленый стебель кукурузы на дышло, и теперь Ринго тоже вопил.

— А это чего? — кричал он. — Это чего?

— То, на чем он ездит! — кричал кузен Денни.

— Ты хочешь сказать, ему, что ли, нужно взойти сюда и вертеться по деревьям, как белка? — закричал Ринго. Потом мы все трое сразу услышали лошадь, мы едва успели оглянуться, как на дорогу из-за деревьев выскочил Боболинк, перемахнул через полотно и вновь птицей скрылся среди деревьев, на нем верхом в мужской посадке кузина Друсилла, сидевшая легко и прямо, как ивовый прутик на ветру. Говорили, что она лучшая наездница во всей округе.

— Это Дру! — завопил кузен Денни. — Пошли! Она ездила на реку поглядеть на ниггеров! Пошли!

Они с Ринго опять пустились бегом, и, когда я проходил мимо труб, как раз вбежали в конюшню. Когда вошел я, кузина Друсилла уже расседлала Боболинка и растирала его мешковиной. Кузен Денни все вопил:

— Что ты видела? Что они делают?

— Дома об этом расскажу, — сказала кузина Друсилла. Тут она увидела меня. Она была невысока; все дело в том, как она стояла и ходила. Лучшая наездница во всей округе. В брюках, как мужчина. Когда мы с Бабушкой были здесь в то рождество перед самой войной, Гэвин Брекбридж только что подарил ей Боболинка; с Гэвином она смотрелась прекрасно, так что и без всякого Джингуса можно было сказать, что это самая красивая пара на всю Алабаму, и на Миссисипи в придачу. Но Гэвин погиб под Шайло, и они не поженились. Она подошла и положила мне на плечо руку.

— Привет, — сказала она. — Привет, Джон Сарторис. — Она посмотрела на Ринго. — А это Ринго?

— Говорят, что так, — сказал Ринго. — А чего там с железной дорогой-то?

— Ну, как вы? — спросила Друсилла.

— Я? Да ничего, помаленьку, — сказал Ринго. — А чего там с железной дорогой-то?

— И об этом я вечером расскажу вам, — сказала Друсилла.

— Давай я закончу, что надо, с Боболинком, — предложил я.

— Ты? — Она пошла к голове Боболинка. — Постоишь спокойно у кузена Байярда, дружище? Тогда увидимся дома, — сказала она нам и вышла.

— Когда приходили янки, небось пришлось здорово упрятать такого вот коня, — сказал Ринго.

— Коня? — переспросил кузен Денни. — Теперь уж ни одному из этих окаянных янки больше не взбредет в голову связываться с конем Дру. — Сейчас он не вопил, но довольно скоро завопил опять. — Как приехали они, чтоб сжечь дом, Дру схватила револьвер и прибежала сюда — в воскресном платье была, — а они прямо за ней. Вбегает и прыгает прямо Боболинку на спину, не седлавши, даже не дожидаясь, пока уздечку наденут, а один стал прямо в дверях и кричит: «Стой!», а Дру ему: «Прочь с дороги, не то растопчу!», а он все кричит: «Стой! Стой!», и пистолет тоже вытащил, — теперь кузен Денни вопил вовсю, — а Дру наклонилась и говорит Боболинку на ухо: «Убей его, Боб», — янки только-только успел отскочить. В усадьбе их тоже полно было, Дру остановила Боболинка, спрыгнула на землю в своем воскресном платье, приставила револьвер Боболинку к уху и говорит: «Я не могу вас всех перестрелять — пуль не хватит, да и все равно не будет никакого толку, но на лошадь мне понадобится не больше одного выстрела — так, значит, что из двух?» Тогда они сожгли дом и уехали. — Теперь он вопил вовсю, а Ринго уставился на него так, что глаза с лица Ринго можно было бы стащить, подцепив палкой. — Ну же! — кричал кузен Денни. — Давайте пойдем послушаем про этих ниггеров, которые на реке!

— Я и так всю жизнь слушал про ниггеров, — сказал Ринго. — Мне б про железную дорогу послушать.

Когда мы пришли домой, кузина Друсилла уже рассказывала, главным образом Бабушке, хотя и не про железную дорогу. Волосы у нее были острижены коротко, похоже на Отцовы, который рассказывал Бабушке, как он и его люди подстригали друг друга штыком. Она была загорелая, и руки у нее были твердые и поцарапанные, как у работящего мужчины. Говорила она главным образом Бабушке.

— Они начали проходить вон по той дороге — дом еще горел. Мы не могли их сосчитать: мужчины и женщины, которые несли детей, не умевших ходить, и старики и старухи, которым бы сидеть дома и дожидаться смерти. Они пели, шли по дороге и пели, даже не глядя по сторонам! Два дня пыль не могла сесть, потому что всю ту ночь они шли и шли; мы сидели и слушали их, а на следующее утро по всей дороге каждые несколько ярдов попадались старики, которые больше не могли поспевать за всеми, они сидели, или лежали, или даже ползли, призывая тех на помощь; но те — молодые, сильные — не останавливались, даже не глядели на них. Наверно, просто даже не слышали, не видели их. «Идем на Иордан, — говорили они мне. — Перейдем Иордан».

— Вот и Луш то же сказал, — сказала Бабушка. — Что генерал Шерман отведет их всех на Иордан.

— Да, — рассказывала дальше кузина Друсилла. — Река. Там они остановились; сами словно тоже река, которую перегородили плотиной. Янки целый кавалерийский отряд бросили на то, чтоб удерживать их, пока строится мост для переправы пехоты и артиллерии; с ними все ничего, пока не доберутся туда и не увидят или не почуют воду. Тогда они совсем сходят с ума. Не дерутся, а вроде бы даже и не видят ни теснящих их лошадей, ни ножен, осыпающих их ударами; вроде ничего не видят, кроме воды и того берега. Не разъяряются, не дерутся; просто поют, мужчины, женщины, дети, выводят песнопения и пытаются пробраться к недостроенному мосту или даже просто к воде, а кавалерия бьет их ножнами сабель, отгоняя назад. Не знаю, сколько они уже не ели; кто знает хотя бы, сколько прошли некоторые из них. Они просто идут мимо, без еды, без всего, в том виде, в каком снялись с места, бросив все, чем там ни занимались, когда этот дух, или голос, или что там еще, велел им идти. На день остановятся и отдыхают в лесу; потом, ночью, снова пускаются в путь. Один там офицер, майор, удосужился наконец разглядеть, что я не из его отряда, так он говорит: «Не могли бы вы с ними что-нибудь поделать? Обещайте им что угодно, лишь бы вернулись по домам». Но они как бы и не видели меня и не слышали, что говорю; существует только вода и только берег на той стороне. Да вы сами завтра увидите, когда туда поедем.

— Друсилла, — сказала тетя Луиза, — ты не поедешь туда ни завтра, ни в какой другой день.

— Мост собираются заминировать и взорвать, когда пройдет армия, — сказала кузина Друсилла. — Никто не знает, что они тогда станут делать.

— Но мы не можем отвечать за это, — сказала тетя Луиза. — Янки сами тут виноваты — пусть сами и расплачиваются.

— Эти негры — не янки, мама, — сказала кузина Друсилла. — По крайней мере там будет еще один человек, который тоже не янки. — Она взглянула на Бабушку. — Четверо, считая Байярда и Ринго.

Тетя Луиза посмотрела на Бабушку.

— Роза, ты не поедешь. Я запрещаю. Джон поблагодарит меня за это.

— По моему разумению, я поеду, — сказала Бабушка. — Во всяком случае, мне нужно отыскать серебро.

— И мулов, — добавил Ринго, — об них не забывайте. Да вы об Баушке не беспокойтесь. Коли решит, чего ей там надо, так постоит секунд десять на коленках и расскажет господу, чего наметила, а потом встанет и сделает. А те, каким это не нравится, прочь с дороги — не то задавит. Но вот железная дорога-то…

— А теперь, по моему разумению, пошли-ка все мы лучше спать, — сказала Бабушка.

Но сразу мы не легли. Мне тоже нужно было послушать про железную дорогу; наверно, больше от необходимости держаться наравне с Ринго (или даже впереди него, так как я видел железную дорогу, когда она была железной дорогой, а он нет), чем от мальчишеского пристрастия к дыму, ярости, скорости, грому. Мы сидели там, в этой хижине рабов, разделенной, как и хижина Лувинии у нас дома, на две половины подвешенным к потолку стеганым одеялом, за которым уже улеглись тетя Луиза и Бабушка и должен бы лежать также, если б не получил на сегодня освобождения, и кузен Денни, который тоже слушал, хотя ему не было никакой необходимости слушать все это снова, раз он там был и видел, как оно случилось; …мы, мы с Ринго сидели там и слушали кузину Друсиллу, уставясь друг на друга с одним и тем же поражавшим и недоуменным вопросом: где мы находились в тот миг? Чем могли заниматься, даже за сотню миль отсюда, чтобы не почувствовать, не ощутить, не замереть и в ужасе и трепете не переглянуться, когда совершалось такое? Потому что в этом для нас и была суть. Мы с Ринго видели янки; в одного сами стреляли; затаясь, точно две крысы, мы слышали, как Бабушка, безоружная и даже не подымаясь с кресла, выпроводила из Библиотеки и обратила в бегство целый их полк. И мы слышали о сражениях и о том, как воюют, и видели тех, кто там участвовал, не только Отца, когда он, не предупредив, один-два раза в год появлялся на своем сильном исхудалом коне из-за гряды облаков, которая, как был уверен Ринго, и есть Теннесси, но также и других людей видели, которые вправду возвращались домой без руки или ноги. Но в том-то и суть: люди теряли руки и ноги на лесопилках; молодым и мальчишкам старики рассказывали о войнах задолго до того, как те научатся записывать их рассказы, и откуда взяться такому настырному, чтоб въедливо уяснял все где и когда в пространстве и во времени, кому интересоваться или настаивать: «Послушай, дед, скажи по правде: ты сам видел это? Ты впрямь там был?» Потому что войны — это войны: тот же самый взрывчатый порох, когда есть порох, те же самые удары железом, когда пороха нет, — одна сказка, один сказ, такой же, как в будущем, такой же, как о прошлом. Да, мы знали, идет война; нам пришлось в это поверить, точно так же, как в то, что та жизнь, которую мы вели последние три года, зовется страданием и лишениями. Однако у нас не было никаких подтверждений. По-настоящему говоря, даже хуже, чем никаких подтверждений: в лицо нам, видевшим, как возвращался домой Отец и другие тоже, пешком, словно бродяги, или же на лошадях, пригодных лишь на корм воронью, сами в выцветших и залатанных (а то и явно краденых) одеяниях, и перед нами — ни флагов, ни барабанов, а позади — не наберется и двух способных шагать в ногу, возвращались в мундирах, не осиянных блеском золотых позументов, и с ножнами, в которых никакой клинок не обрел покоя, по-настоящему чуть ли не украдкой пробирались домой, чтобы провести там два, три, а то и семь дней, занимаясь делами, которые не только не овеяны славой (пахали землю, чинили заборы, били скот для коптильни) и в которых они и навыка не имели, но самая необходимость которых была плодом занятий на стороне, от которых — по возвращении — не сохранялось никаких подтверждений, — занимаясь делами, в самом неуклюжем исполнении которых все существо Отца, казалось (нам, нам с Ринго казалось), излучало какое-то извиняющееся смирение, будто он говорил: «Верьте мне, мальчики; поверьте моему слову: не важно, как это выглядит, но есть за этим другое. Подтвердить мне нечем — придется вам просто поверить»; так нам в лицо был брошен сам жалкий и неотвратимый лик подтверждения. И надо же, потом все это произошло там, где мы бы могли быть и видеть, но не были: и была то не какая-нибудь атака-контратака провонявшей потом кавалерии, таких полно во всех военных рассказах, не громыхание пушек, которые, галопом подкатившись и развернувшись, садят и садят по созданному ими самими из земли и пламени зловещему, где прислугой демоны, аду, который распознают даже дети, и не расстроенные ряды изможденной, надсадно орущей пехоты под изодранным флагом — непременная часть игры в солдатики. А вот что: провал во времени, промежуток, когда под истаивающей яростью дыма и под жалкие выкрики замерли, расположившись амфитеатром вокруг поля битвы, раскорячившиеся по-лягушечьи пушки, и тяжело дышащие люди, и дрожащие кони, позволив тянувшейся к этому времени уже три года печальной истории отлиться в одно неотвратимое мгновение, завершиться неотвратимым гамбитом не посредством двух полков, или двух батарей, или даже двух генералов, а двух локомотивов.

Кузина Друсилла рассказывала, а мы сидели в хижине, пахнувшей свежей побелкой и даже (все еще капельку) неграми. Наверное, она назвала нам причину (сама она, несомненно, знала), какой стратегической цели, какой отчаянной ставке, не спасения ради — на него не осталось надежды, — ради хотя бы отсрочки, это должно было послужить. Но для нас причина значения не имела. Про нее мы не слышали, просто не слушали, мы сидели в хижине и ждали, и видели железную дорогу, которой больше не существовало, которая теперь — лишь груды обугленных шпал, меж которых уже пробивалась зеленая травка, да стальные ленты, перекрученные и намотанные вокруг стволов и уже враставшие в живую кору, сливаясь воедино с чащобой, которая теперь приняла их и средь которой они уже становились неразличимы, но для нас железная дорога, цела и невредима, по-прежнему бежала прямая и узкая, словно сама дорога славы, как она и бежала для всех, кто там был и видел, а мы с Ринго — нет. Об этом рассказывала Друсилла; поминались Атланта и Чаттануга — два названия, начало и конец, только для нас они значили не больше, чем для других зрителей: белых и черных, стариков, детей, женщин, которым на протяжении долгих месяцев не суждено будет узнать, что они овдовели или потеряли своих детей, для тех, что, извещенные по подземному телеграфу, собрались, чтоб увидеть вспыхнувшее на миг сияние неукротимого духа, который трехлетним голоданием освободился от бремени плоти. Депо, рассказывала она (и теперь мы с Ринго тоже увидели его, словно мы тоже были там), в Атланте, там ждал паровоз; мы там были, мы были среди тех, что прокрались (иначе и нельзя) в депо в темноте, чтобы погладить колеса, поршни, железные бока, чтобы прошептать во тьме, как шепчет любовник возлюбленной, всадник — коню, безжалостно добиваясь от нее — или от него — лестью одного высшего усилия, в награду за которое ее — или его — ждет уничтожение (и разве постоишь за такой ценой), улещивая, нашептывая и осыпая ее — или его — ласками, подводя к этому единому мгновению; мы были среди них — стариков, детей, женщин, что собрались, извещенные и стянутые поземным телеграфом угнетенных, которые теперь лишились всего, кроме воли и умения обманывать, обращая к жившим обок синим врагам своим непроницаемые и бесстрастные таинственные лики. Они ведь знали, что тут случится; Друсилла и про это тоже сказала: видно, каким-то образом им стало известно еще в тот самый миг, когда паровоз вышел из Атланты; словно сами серые генералы послали им весточку: «Вы страдали три года: теперь мы дадим вам и детям вашим увидеть на миг то, ради чего вы страдали и в чем вам было отказано». Потому что в этом миге все и заключалось. Сейчас я это знаю. Даже благополучный пробег и сотни паровозов с полными составами — не изменило бы это ни положения вещей, ни исхода, не то что два одиноких паровоза, что с пронзительным свистом пронеслись, разделенные сотней ярдов, сквозь дремотную пустынность железнодорожного полотна, которое больше года не видело дыма и не слышало звонка. Не думаю, чтоб оно вышло нарочно. Это напоминало поединок двух старинных рыцарей в латах, не ради материальной выгоды, но ради принципа: честь — против чести, отвага — против отваги, подвиг, совершаемый не ради итога, а ради самого деяния, — принципа, который подвергнут последнему испытанию, не подтверждающему ничего, кроме бесповоротности смерти и тщеты всех усилий. Мы видели это — мы были там; словно голос Друсиллы перенес нас в блуждающий по просторам луч света, луч, в котором все еще хранился тот яростный призрак: короткий отрезок полотна, которое охватывает одна пара глаз и которое нигде больше не существует, нет начала и нет — потому что не нужно — станции назначения, и паровоз не появляется в поле зрения, а застыл перед глазами в своей громовой, но призрачной ярости, одинокий, отринутый и неприкасаемый, в надрывном свисте исторгающий драгоценный пар, что в движении означал бы секунды, а с концом пути — мили (и даже будь цена десятикратна, все равно дешево), — из трубы валит дым и сыплются искры, раскачивается из стороны в сторону колокол, на крыше будки машиниста прибит звездный Андреевский крест, на блестящих поршнях колес, словно золотые шпоры, сверкают медные болты и гайки; а потом паровоз исчез, пропал. Только все же не исчез и не пропал, покуда живы те, кто потерпел поражение, и потомки тех, кто потерпел поражение, живы способные рассказать об этом или послушать.

— Тот, второй, паровоз янки, шел прямо за ним, — говорила Друсилла. — Но так и не догнал. Тогда они пришли на следующий день и разворотили полотно. Так разворотили, чтоб мы не смогли его сделать снова; они могли разворотить полотно, но не могли отнять у нас того, что мы сделали. Этого им у нас не отнять.

Мы, мы с Ринго, поняли, что она хочет сказать, потом мы стояли во дворе, у самой двери, Ринго нужно было идти в хижину мисс Лины там спать.

— Я знаю, чего ты думаешь, — сказал Ринго. Он был, Отец прав, сообразительней меня. — Но я не хуже твоего слышал. Я слышал каждое слово, какое слышал ты.

— Только я видел дорогу, пока ее не разворотили. Я видел, где это должно случиться.

— Но, когда ты видел дорогу, ты не знал об том, что это случится. Так что не в счет. Я слышал. И, по моему умению, этого от меня тоже не отнять.

Он пошел туда, а я вернулся в дом и прошел за одеяло, где на тюфяке спал Денни. Друсиллы там не было, только у меня не было времени подумать, где она, потому что я как раз размышлял, что, может, пускай теперь и поздно, совсем не смогу заснуть. А потом, еще позднее меня тряс Денни, и, помню, я тогда подумал, что ему тоже, видно, не нужен сон, что, на три-четыре секунды соприкоснувшись с войной, он в свои какие-то десять лет просто обрел то свойство, с которым возвращался оттуда Отец и другие мужчины — способность обходиться и без сна и без пищи, нуждаясь лишь в способности выстоять.

— Дру говорит, если хочешь их послушать, как они идут, вставай, — прошептал он.

Она стояла у хижины, она даже не раздевалась. Я разглядел ее при свете звезд — короткие, обкромсанные волосы, мужская рубаха и брюки.

— Слышишь их? — сказала она.

И мы услышали опять, как тогда из фургона, торопливые шаги и тот звук, словно пение задыхающимся шепотом, которые торопливо проплывали мимо ворот и замирали вдали.

— Третьи за эту ночь, — сказала Друсилла. — Уже два раза проходили, пока я стою у ворот. Ты устал, поэтому я тебя не будила тогда.

— Я думал, уже опоздал, — сказал я. — Ты даже не ложилась? Да?

— Да, — подтвердила она. — Я бросила спать.

— Бросила спать? Почему?

Она посмотрела на меня. Мы с ней были одного роста; лица не разглядеть, только ее голову с короткими, обкромсанными волосами, словно она сама их подстригла, не подумав даже заглянуть в зеркало, и шею, которая с тех пор, как мы приезжали сюда с Бабушкой, стала тонкой и твердой, как и руки.

— Утихомириваю собаку, — сказала она.

— Собаку? — спросил я. — Я не видел никакой собаки.

— Да, сейчас она спокойная. Сейчас она никого не беспокоит. Время от времени мне нужно показать ей палку. — Она смотрела на меня. — А для чего сейчас ложиться спать? Кому захочется сейчас спать, когда столько всего происходит, столько нужно увидеть? Знаешь, раньше жизнь была скучная, глупая. Ты жила в том же доме, в каком родился твой отец, и сыновьям и дочерям твоего отца приходилось нянчить и опекать сыновей и дочерей тех же негров-рабов, а потом ты вырастала и влюблялась в подходящего молодого человека и со временем выходила за него замуж, скорее всего в подвенечном платье своей матери, получив в приданое то же самое серебро, какое получила она; а потом ты еще больше остепенялась и обзаводилась детьми, которых надо кормить, купать и одевать до тех пор, пока не вырастут; а потом ты вместе со своим мужем умирала и вас, может, хоронили вместе, в летний день, как раз под ужин. Глупо, видишь. Но теперь ты сам можешь увидеть все как есть: теперь прекрасно; теперь тебе не надо беспокоиться ни о доме, ни о серебре, потому что все сожгли и растащили; и не надо беспокоиться о неграх, потому что они всю ночь шатаются по дорогам, дожидаясь случая утопиться в самодельном Иордане; и не надо беспокоиться о том, чтоб заводить детей, которых надо купать, кормить и одевать, потому что молодой человек может уехать и погибнуть в прекрасных сражениях; и одной тебе даже не нужно спать; тебе даже совсем не нужно спать; значит, все, что тебе осталось, — это время от времени показывать собаке палку и говорить: «Благодарю тебя, господи, за ничто». Понятно? Так-то. Теперь вот они прошли. И ложись-ка ты лучше спать, чтобы нам завтра пораньше выехать. Чтобы пробиться через них, потребуется немало времени.

— А ты сейчас не ляжешь? — сказал я.

— Еще нет, — сказала она. Но мы не двинулись с места. И тогда она положила руку мне на плечо. — Послушай, — сказала она, — когда вернешься домой и увидишь дядю Джона, попроси, чтобы он разрешил мне приехать и вступить в его отряд. Скажи ему, что я умею ездить верхом и, может, сумею научиться стрелять. Ладно?

— Да, — ответил я, — и я скажу ему, что ты смелая.

— Правда? Я об этом не задумывалась. Во всяком случае, это неважно. Просто скажи ему, что я умею ездить верхом и что не знаю усталости. — У меня на плече лежала ее рука и ощущалась тонкой и твердой. — Сделаешь это для меня? Попроси, Байярд, чтоб он разрешил мне приехать.

— Хорошо, — ответил я. А потом добавил: — Надеюсь, он тебе разрешит.

— Я тоже надеюсь, — сказала она. — А теперь назад, в постель. Спокойной ночи.

Я вернулся на свой тюфяк, а потом — в свой сон; и опять меня тряс и будил Денни; к восходу мы вновь были на дороге; рядом с повозкой ехала на Боболинке Друсилла. Но недолго.

Мы почти сразу увидели пыль, мне даже показалось, что я уже чувствую их запах, хотя расстояние заметно не сократилось, потому что они двигались почти с той же скоростью, что и мы. Мы их и после не догнали, как невозможно догнать прилив. Ты просто все идешь и идешь и потом вдруг видишь: вокруг тебя нечто, оно уже под тобой и поглощает тебя, словно какая-то неторопливая и безжалостная сила, осознавшая наконец твое присутствие, выпустила свои усики, свои щупальца, чтоб схватить и беспощадно потащить тебя за собой. Поодиночке, парами, группами, семьями начали появляться они из леса, впереди, поодаль и сзади нас; они заняли и скрыли из виду всю дорогу, точь-в-точь словно прорвавшиеся полые воды, скрыв от глаз сначала колею, а потом и колеса повозки, в которой ехали мы; и обе наши лошади, так же как и Боболинк, медленно прокладывали дорогу вперед, среди массы голов и плеч — мужчин и женщин, с младенцами на руках, и тащивших за руку детей постарше, и стариков и старух на самодельных костылях и с палочкой, и совсем дряхлых, которые сидели у обочины и даже взывали к нам, когда мы проезжали; одна старуха даже плелась рядом с фургоном, держась за его бок, и умоляла Бабушку дать ей хоть перед смертью взглянуть на реку.

Но по большей части они на нас не смотрели. Нас все равно что и не было. Мы даже и не просили их нас пропустить, потому что глянем на их лица и уже ясно, что нас и не слышат. Пока еще они не пели, просто торопились, и лошади медленно проталкивались между ними, среди незрячих, ничего не видевших глаз на лицах, покрытых запекшейся пылью и по́том, медленно и пугающе пробивались среди них, будто двигались вверх по течению по самой середине реки, забитой сплавным лесом, и повсюду пыль и этот их запах, и под зонтиком, который держит Ринго, сидит, вытянувшись в струнку, Бабушка в шляпе миссис Компсон, и вид такой, словно ей все больше и больше становится тошно, и уже полдень, хотя мы и имели об этом понятия не больше, чем о том, сколько проделали миль. Потом мы вдруг очутились у реки, где их отгоняла от моста кавалерия. Сначала был просто звук, словно от ветра, раньше хоронившийся, что ли, в самой пыли. Мы даже и не догадались, что это, пока не увидели: Друсилла удерживает, осаживает Боболинка, ее лицо, серое и маленькое, обращено к нам над облаком пыли, рот открыт и тоненько кричит:

— Берегитесь, тетя Роза! Ой, берегитесь!

Все мы словно бы одновременно услышали его — мы, кто в фургоне и верхом, и те, что вокруг, покрытые запекшейся пылью и потом. Они испустили какой-то протяжный, воющий звук, и я почувствовал, как повозка вся целиком оторвалась от земли и стремительно понеслась вперед. Увидел, как в какой-то миг наши лошади, старые и до того заморенные, что у них ребра можно пересчитать, встали на задние ноги, а в следующий — в постромках повернули вбок, и как Друсилла, чуть-чуть наклонясь, напряженная, словно взведенный курок пистолета, сдерживает Боболинка, увидел под конями мужчин, женщин и детей, и мы почувствовали, как повозка проезжает по ним, и слышали их крики. И не могли остановиться, будто земля поднялась под нами и все мы сползаем вниз по склону к реке.

Все понеслось стремглав, вдруг, как случалось всякий раз, когда от кого-нибудь по фамилии Сарторис или Миллард на таком расстоянии, с которого видишь, слышишь или обоняешь, оказывался янки, будто янки — не люди, не убеждения и не манеры даже, а какая-то глубокая лощина, пропасть, в которую, стоило Бабушке, Ринго или мне оказаться поблизости, нас всякий раз затягивало со всеми потрохами. За деревьями, высоко в небе стояло спокойное, ярко-розовое зарево, освещавшее реку, и теперь мы смогли отчетливо разглядеть и поток ниггеров, путь которому на мост преграждал кавалерийский отряд, и реку, похожую на розовое стекло, под изящной аркой моста, по которому как раз проходил хвост колонны янки. Силуэты их крошечных фигурок, бежавших поверху над безмятежной водой; помню между штыков вперемежку головы лошадей и мулов и задранные кверху дула пушек, медленно проносившиеся по воздуху, спокойному и розовому, словно передергиваемые вдоль бельевой веревки прищепки из тростника, и повсюду: на берегу, и вверх, и вниз по реке — пение, над которым высоко и тонко взмывали женские голоса: «Слава! Слава! Аллилуйя!»

Теперь уже началась свалка; лошади вставали на дыбы, напирали на них; солдаты били их ножнами, не подпуская к мосту, где начали переправляться последние отряды пехоты; внезапно рядом с повозкой очутился офицер, державший за рукоятку свою саблю в ножнах, словно палку, он уцепился за повозку и что-то нам кричал. Не знаю, откуда он взялся, как он вообще пробрался к нам, но оно было рядом, его белое, маленькое, с непокрытой головой и открытым ртом, небритое личико, по которому стекала струйка крови.

— Назад! — истошно орал он. — Назад! Мы сейчас взорвем мост! — орал он прямо Бабушке в лицо, в то время как она, в сбившейся набок шляпе миссис Компсон, не более чем в ярде от личика янки, в ответ кричала:

— Мне нужно мое серебро! Я теща Джона Сарториса! Пошлите ко мне полковника Дика!

Потом, в самый разгар всех этих воплей и сыпавшихся на головы ниггеров ударов сабельных ножен, офицер-янки со своим маленьким, окровавленным, пронзительным личиком исчез. Не знаю, куда он делся, равно как не знаю, откуда он взялся: просто пропал, по-прежнему продолжая держаться за повозку и молотить вокруг саблей, а потом там уже очутилась Друсилла на Боболинке; она держала за недоуздок нашу левую лошадь, стараясь повернуть повозку боком. Я попытался спрыгнуть, чтобы помочь ей.

— Оставайся в фургоне, — сказала она. Не крикнула, просто сказала: — Возьми вожжи и разверни лошадей.

Развернув повозку боком, мы остановились. Потом мне на миг почудилось, что мы едем задом, пока не увидел я, что это ниггеры движутся. Потом я увидел, что кавалерийский заслон прорван; увидел, как вся толпа целиком — и лошади, и солдаты, и сабли, и ниггеры — хлынула к мосту, будто прорвало плотину, и катилась чистых десять секунд после прохода последних пехотинцев. А потом мост исчез. Я смотрел прямо на него и видел свободное пространство между пехотой и волной ниггеров и кавалеристов, которые соединяла в воздухе над водой тонкая, пустая нить моста; потом — яркая вспышка, и я почувствовал, как у меня засосало внутри и порыв ветра ударил в затылок. Я совсем ничего не слышал. Просто сидел в повозке с чудным звоном в ушах и чудным вкусом во рту, наблюдая, как плывут в воздухе, над водой игрушечные человечки, лошадки и обломки досок. Только я совсем ничего не слышал, даже не слышал кузину Друсиллу. Теперь она прямо у самой повозки находилась, наклонилась к нам с резко и широко раскрытым ртом, а из него — абсолютно никакого звука.

— Что? — говорю я.

— Оставайтесь в фургоне.

— Мне тебя не слышно! — говорю я. Так я сказал, так я подумал; даже и тогда до меня еще не дошло, что повозка опять двинулась. Но потом дошло; казалось, будто от нас и до самой реки перевернулась и вздыбилась земля, стремительно помчавшая нас вниз, к воде; мы сидим в повозке и стремительно мчим туда, к воде, влекомые другой рекой — рекой лиц, не способных ни видеть, ни внимать. Кузина Друсилла опять держала под уздцы нашу левую лошадь, я тянул вожжи, а Бабушка, стоя в повозке, лупила по лицам зонтиком миссис Компсон, и тут эта дохлая уздечка лопнула и осталась в руке кузины Друсиллы.

— С дороги! — вскричал я. — Повозка выплывет.

— Да, — сказала она, — выплывет. Только сидите там, и все. Смотри за тетей Розой и за Ринго.

— Ладно, — сказал я.

Потом она исчезла. Нас пронесло мимо нее; она сидела, наклонясь к голове Боболинка, беседуя с ним и трепля его по щеке, крепко натянув поводья, и исчезла. Может, потом берег и в самом деле обвалился. Не знаю. Я не понял даже, что мы уже очутились в реке. Просто словно из-под повозки и из-под всех тех лиц ушла земля, и все медленно устремились вниз, лица с незрячими глазами и открытыми ртами обращены вверх, руки воздеты к небесам. Высоко в воздухе за рекой я заметил утес с огромным костром, быстро уходивший вбок; потом повозку развернуло, и потом из-под орущих лиц всплыла, блестя, мертвая лошадь и снова медленно погрузилась в воду точь-в-точь как нырнувшая за кормом рыба, поперек ее крупа, лишь на одном стремени висел человек в черном мундире, и тут я сообразил, что мундир синий, только мокрый. В это время они уже кричали, и я чувствовал, как дно повозки кренится и скользит, когда они хватаются за нее. Бабушка теперь стояла на коленях рядом со мной и била по орущим лицам зонтиком миссис Компсон. А сзади нас они все спускались и спускались по откосу в реку — и пели.

3

Патруль янки помог нам с Ринго обрезать упряжь, чтоб освободиться от утонувших лошадей и вытащить повозку на берег. Мы до тех пор брызгали водой Бабушке в лицо, пока она не пришла в себя; янки скрепили веревками упряжь и впрягли двух своих лошадей. Дорога поверху тянулась над самым обрывом, и виднелись костры вдоль всего берега. За рекой все еще пели, но теперь стало спокойнее. На этой стороне, вдоль крутого обрыва по-прежнему, однако, разъезжали конные патрули, а внизу, у воды, где горели костры, размещались подразделения пехоты. Потом мы поехали среди тянувшихся рядами палаток; Бабушка лежала насупротив, и тут я увидел ее лицо: белое и неподвижное, с закрытыми глазами. Она выглядела старой и усталой; до этого я и не представлял, до чего она старая и маленькая. Потом мы поехали мимо огромных костров, вокруг сидели на корточках ниггеры, между ними ходили солдаты и раздавали еду; потом мы выехали на широкий плац и остановились перед палаткой, у входа стоял часовой, внутри горел свет. Солдаты глядели на Бабушку.

— Ее надо бы в госпиталь, — сказал один из них. Бабушка открыла глаза; она попыталась привстать.

— Нет, — сказала она. — Проводите меня прямо к полковнику Дику. Тогда со мной все будет в порядке.

Они отнесли ее в палатку и усадили в кресло. Она не шевельнулась; вошел полковник Дик; она сидела, закрыв глаза, прядка мокрых волос прилипла к лицу. Я никогда не видел его прежде — только голос слышал, когда мы с Ринго сидели у Бабушки под юбкой, скорчившись и затаив дыхание, но сразу узнал его, с веселой бородкой и жесткими, веселыми его глазами, когда он наклонился над Бабушкой, приговаривая:

— Будь проклята эта война! Будь она проклята! Проклята!

— У нас забрали серебро, и черномазых, и мулов, — сказала Бабушка. — Я приехала за ними.

— И вы их получите, — сказал он, — если они хоть где-нибудь в нашем корпусе. Я сам пойду к генералу. — Теперь он смотрел на нас с Ринго. — Ха! — сказал он. — Полагаю, мы тоже прежде встречались.

Тут он снова удалился. В палатке, где вокруг фонаря кружили три мотылька и шум лагеря казался шумом далекого ветра, было тихо и жарко. Ринго уже спал, сидя на земле и положив голову на колени, я был немногим лучше, потому что вдруг полковник Дик вновь очутился здесь. У стола сидел ординарец и писал, а Бабушка опять сидела с закрытыми глазами на белом лице.

— Может, ты бы мог их описать, — сказал мне полковник Дик.

— Я сама вам их опишу, — проговорила Бабушка. Глаз она не открыла. — Сундук с серебром перевязан конопляной веревкой. Веревка новая. Двое черномазых: Луш, Филадельфия. Мулы — Тинни, Старая Сотня.

Полковник Дик обернулся и наблюдал за пишущим ординарцем.

— Готово? — спросил он.

Ординарец посмотрел на то, что написал.

— Генерал, думаю, с радостью отвалит им вдвое серебра и мулов за то, что они заберут столько ниггеров, — сказал он.

— Сейчас я схожу к генералу, — сказал полковник Дик.

Не знаю, сколько еще прошло времени, потому что нас с Ринго пришлось будить; мы снова сидели в фургоне и две армейские лошади тянули его по длинной широкой улице, и с нами был уже другой офицер, а полковника Дика не было. Мы подъехали к груде сундуков и ларей, которая казалась выше горы. За ней — отгороженный веревкой загон, забитый мулами, а там, подальше, теснясь, стояло и ждало, похоже, с тысячу ниггеров, мужчин, женщин и детей, в уже высохшей прямо на них одежде. И теперь все снова помчалось стремглав; в повозке сидит Бабушка с широко раскрытыми теперь глазами, лейтенант читает бумагу, а солдаты выхватывают из кучи коробы и сундуки.

— Десять сундуков, перевязанных конопляной веревкой, — читал лейтенант. — Достали?.. Сто десять мулов. Тут сказано: из Филадельфии, из той, что в Миссисипи. Давай сюда миссисипских мулов. Нужно, чтоб с веревками и с поводьями.

— Да у нас не наберется сто десять миссисипских мулов, — сказал сержант.

— Давай какие есть. Быстрей. — Он повернулся к Бабушке. — А это ваши ниггеры, мадам.

Бабушка смотрела на него, и глаза у нее были огромные, как у Ринго. Она чуть отпрянула назад, положив руку на грудь.

— Но это не… они не… — сказала Бабушка.

— Не все они ваши? — сказал лейтенант. — Знаю. Генерал велел выдать вам еще одну сотню с поклоном от него.

— Но это не… Мы не… — сказала Бабушка.

— Она еще дом назад требует, — сказал сержант. — Домов у нас, бабуля, нет. Придется обойтиться одними сундуками, мулами и ниггерами. Да все равно дом к вам в фургон не влезет.

Мы сидели в фургоне, пока они грузили в него десять сундуков. Те только-только и уместились. Притащили еще одно дышло с упряжью и запрягли четырех мулов.

— Эй, черномазые, кто-нибудь один, кто умеет управляться с двумя упряжками, подойди сюда, — сказал лейтенант.

Один из ниггеров вышел и сел рядом с Бабушкой на козлах; никто из нас знать его не знал. Позади, из загона, выводили мулов.

— Хотите, может, некоторые женщины верхом поедут? — сказал лейтенант.

— Да, — прошептала Бабушка.

— А ну, — сказал лейтенант, — по одной на мула. — Потом он протянул мне бумагу. — На, держи. В двадцати милях вверх по реке есть брод; там сможете переправиться. И уезжайте-ка отсюда, пока прочие ниггеры не надумали отправиться с вами.

Мы ехали, пока не стало светать, с десятью сундуками в повозке, а за нами — мулы и полчище ниггеров. Сидя в шляпе миссис Компсон и зонтиком в руке, рядом с незнакомым негром, Бабушка не шелохнулась. Но она и не спала, потому что, лишь завиднело, она сказала:

— Останови повозку.

Повозка стала. Бабушка обернулась и посмотрела на меня.

— Дай мне взглянуть на эту бумагу, — сказала она.

Мы развернули бумагу и посмотрели на нее, на аккуратный почерк.

Полевой штаб

Корпус — *** армии,

Военный округ Теннесси,

14 августа 1863 г.

ВСЕМ КОМАНДИРАМ БРИГАД, ПОЛКОВ И ДРУГИХ СОЕДИНЕНИЙ:

Вменяется вам в обязанность проследить, чтобы подателю сего было полностью возвращено следующее имущество, а именно: десять (10) сундуков с серебром, перевязанных конопляной веревкой. Сто десять (110) мулов, отбившихся, но пойманных под Филадельфией, штат Миссисипи. Сто десять (110) негров обоего пола, проживавших в той же местности, откуда они и удалились.

Вы обязаны к тому же проследить, чтобы податель сего был обеспечен необходимым продовольствием и фуражом, дабы облегчить его продвижение к месту назначения.

По приказу Командующего, генерала…

Мы переглянулись в сером свете утра.

— По моему умению, вы теперь поведете их обратно, — сказал Ринго.

Бабушка посмотрела на меня.

— И еще нам можно получать еду и фураж, — сказал я.

— Да, — сказала Бабушка. — Я пыталась отговорить их. Вы с Ринго слышали. Тут — рука господня.

Мы остановились и проспали до полудня. Во второй половине дня достигли брода. И уже начали спускаться с обрыва, как заметили расположившийся внизу на привале кавалерийский отряд. Останавливаться было слишком поздно.

— Прознали про это, вот и перерезали нам путь, — сказал Ринго. Было слишком поздно; к нам уже направлялся офицер с двумя верховыми.

— Я скажу им всю правду, — сказала Бабушка. — На нас вины нет.

Когда они подъехали, она опять сидела, чуть откинувшись назад, уже подняв руку к груди и протягивая другой рукой бумагу. Офицер, грузного сложения, с красным лицом, взял бумагу, прочел и принялся ругаться. Мы смотрели на него, а он сидел на своей лошади и ругался.

— Сколько вам не хватает? — сказал он.

— Чего мне не хватает? — переспросила Бабушка.

— Мулов! — заорал офицер. — Мулов! Мулов! Разве похоже, чтоб у меня были сундуки с серебром или ниггеры, перевязанные конопляной веревкой?

— Разве мы?.. — сказала Бабушка, положив руку на грудь и глядя на него; по моему разумению, Ринго первым сообразил, что тот хотел сказать.

— Нам бы пятьдесят, — сказал Ринго.

— Пятьдесят, а? — сказал офицер. Он снова ругнулся; обернувшись к одному из стоявших позади, обругал и его. — Сосчитай их! — сказал он. — Неужто думаешь, что я собираюсь верить на слово?

Тот принялся считать мулов; мы не шевелились; думаю, мы почти и не дышали.

— Шестьдесят три, — сказал тот.

Офицер посмотрел на нас.

— Шестьдесят три из ста десяти остается сорок семь, — сказал он. Выругался. — Привести сорок семь мулов! Живо! — Он опять посмотрел на нас. — Думали, можете обвести меня и выманить трех лишних мулов, а?

— И сорок семь сгодится, — сказал Ринго. — Только, по моему умению, нам, мож быть, лучше чего поесть, как в бумаге сказано.

Мы переправились вброд на ту сторону. Мы не стали задерживаться; двинулись дальше, как только привели мулов и другие еще женщины тоже смогли поехать верхом. Вот и солнце зашло, но мы не остановились.

— Ха! — сказал Ринго. — А тут его или чья рука?

Так без остановки мы и ехали до полуночи. Тут Бабушка посмотрела на Ринго.

— Ринго, — сказала она.

— Я ничего такого не говорил, про чего в бумаге не сказано, — сказал Ринго. — Это тот сказал, а не я. Я всего и сказал ему, сколько надо до ста десяти; я не сказал, что это нам надо. И потом, счас уж без толку об том молиться; почем знать, на что еще напоремся, пока доберемся домой. Главное счас — чего делать со всеми этими вот ниггерами.

— Да, — сказала Бабушка.

Мы приготовили выданную нам кавалерийским офицером пищу, поели; потом Бабушка велела выйти вперед всем ниггерам из Алабамы. Таких оказалось примерно половина.

— Как я полагаю, всем вам хочется бежать за армией янки и переправляться через новые реки, так? — сказала Бабушка. Они стояли в пыли, переминаясь с ноги на ногу. — Что? Неужели ни одному не хочется? — Они просто стояли, и все. — Тогда кого вы теперь собираетесь слушать?

Немного погодя один из них сказал:

— Вас, мисси.

— Хорошо, — сказала Бабушка. — Тогда слушайте меня. Ступайте по домам. И если я когда-нибудь услышу, что кто-то из вас опять шатается, как сейчас, я это так не оставлю. А теперь постройтесь и подходите по одному: мы будем раздавать пищу.

Прошло немало времени, пока не удалился последний; когда мы двинулись снова, мулов хватало почти на всех, хотя и не совсем, и теперь правил Ринго. Он не спрашивал, просто уселся рядом с Бабушкой на козлы и взял вожжи: лишь один раз она сказала ему не ехать так быстро. А я остался сзади, на одном из сундуков, и проспал весь день; а проснулся оттого, что повозка остановилась. Мы только спустились с холма на равнину, и потом через поле я увидел их, с дюжину кавалеристов в синих мундирах. Пока они, нас не замечая, ехали рысцой, а Бабушка с Ринго наблюдали за ними.

— С этими, пожалуй что, и возиться не стоит, — сказал Ринго. — А все ж таки у них-то лошади.

— Мы уже получили сто десять, — сказала Бабушка. — Все, что в бумаге обозначено.

— Хорошо, — сказал Ринго. — Хотите, чтоб ехать дальше?

Бабушка не отвечала, сидела чуть откинувшись назад, вновь положив руку на грудь.

— Ну, так чего хотите? — сказал Ринго. — Надо решать быстро, а то уедут. — Он посмотрел на нее, она не шевельнулась, Ринго высунулся из повозки. — Эй! — завопил он. Те быстро оглянулись, увидели нас и повернули. — Баушка говорит — езжайте сюда! — вопил Ринго.

— Ах ты, Ринго, — прошептала Бабушка.

— Хорошо, — сказал Ринго. — Хотите, чтоб сказать им не обращать внимание?

Она не отвечала. На двух приближавшихся к нам по полю офицеров она смотрела мимо Ринго, с тем своим как бы отсутствующим выражением лица, рукой придерживая на груди платье. Это были лейтенант и сержант. Лейтенант выглядел ненамного старше нас с Ринго. Он увидел Бабушку и снял шапку. А потом она вдруг отняла от груди руку; в руке была бумага; не говоря ни слова, протянула бумагу лейтенанту. Лейтенант бумагу развернул; через его плечо смотрел сержант. Потом сержант посмотрел на нас.

— Здесь сказано: мулов, а не лошадей, — произнес он.

— Это первая сотня — мулов, — сказал Ринго. — Другая дюжина — лошади.

— Черт побери! — сказал лейтенант. Ругался он на манер барышни. — Говорил же я капитану Бауэну: не давайте нам трофейных лошадей.

— Вы хотите сказать, что собираетесь отдать им лошадей? — спросил сержант.

— А что мне еще делать? — сказал лейтенант. Вид у него был такой, точно он вот-вот заплачет. — Собственноручно генералом подписано!

Так что теперь у нас было достаточно лошадей, чтобы, кроме пятнадцати-двадцати человек, могли ехать все. Поехали дальше. Солдаты так и стояли под деревом у дороги, их седла и уздечки рядом на земле, все стояли, кроме лейтенанта. Когда мы снова двинулись, он побежал рядом с повозкой; вид у него был такой, словно, труся рядом, держа шапку в руке и глядя на Бабушку, он вот-вот заплачет.

— Вам где-нибудь встретятся наши войска, — говорил он. — Я знаю, что встретятся. Уж вы скажите им, где мы и чтоб нам что-нибудь прислали — лошадей, повозки — что угодно, лишь бы нам выбраться. Не забудете?

— Милях в двадцати-тридцати стоят вот вашенские, так они твердили, у них есть три лишних мула, — сказал Ринго. — Но как еще каких увидим, так об вас скажем.

Поехали дальше. Увидели город, но объехали его стороной; Ринго даже и останавливаться не хотел, чтоб передать просьбу лейтенанта, но Бабушка велела ему остановиться, и мы отправили туда одного из ниггеров.

— Вот и еще один рот долой, какого надо кормить, — сказал Ринго.

Поехали дальше. Теперь мы ехали быстро, меняя мулов каждые несколько миль; какая-то женщина сказала нам, что мы уже опять в Миссисипи, и потом, после полудня, мы перевалили через холм, и там, на солнце, торчат наши трубы, а за ними — хижина, и Лувиния склонилась над лоханью, и на веревке весело и мирно развевается белье.

— Останови повозку, — сказала Бабушка.

Остановились — и повозка, и мулы, и лошади (общим числом сто двадцать две головы), и ниггеры, которых мы так и не успели сосчитать.

Бабушка медленно вылезла из повозки и обернулась к Ринго.

— Вылезай, — сказала она; потом посмотрела на меня. — И ты тоже, — сказала. — Потому что ты вовсе смолчал.

Мы вылезли из повозки. Она поглядела на нас.

— Мы солгали, — сказала она.

— Это бумага все солгала, а мы — нет, — сказал Ринго.

— В бумаге сказано — сто десять. А у нас — сто двадцать два, — сказала Бабушка. — Становитесь на колени.

— Да они украли их прежде нашего, — сказал Ринго.

— Но мы солгали, — сказала Бабушка. — Становитесь на колени.

Она первой опустилась на колени. Потом мы все втроем стояли на коленях у обочины, и она молилась. На веревке мягко, мирно и весело развевалось белье. А потом нас увидела Лувиния и, пока Бабушка молилась, побежала по лугу к нам.

RIPOSTE IN TERTIO[19]

1

Когда Эб Сноупс отправился с девятью мулами в Мемфис, мы с Ринго и Джоби ставили новый забор. Потом уехал и Ринго на своем муле — остались только мы с Джоби. Заглянула к нам Бабушка и осмотрела новый пролет ограды; загон станет теперь чуть не на два акра больше. Это было на второй день после отъезда Ринго. В этот вечер, когда мы с Бабушкой сидели у огня, вернулся Эб Сноупс. Он сказал, что выручил за девять мулов всего четыреста пятьдесят долларов. То есть он вынул из кармана деньги и отдал их Бабушке, а она сосчитала и сказала:

— Выходит всего по пятьдесят за каждого.

— Ладно, — сказал Эб Сноупс. — Раз вы сумеете лучше меня, так милости прошу — следующую партию ведите сами. Я уж и так признал, что насчет добывания мулов я вам в подметки не гожусь; может, мне и в продаже нечего с вами тягаться.

Он вечно жевал что-то: когда мог достать — табак, а не мог — так кору ивы, — все время жевал, и никогда на работу не нанимался, и никто не сказал бы, что видел его хоть раз в мундире, зато он, когда Отец бывал в отъезде, то и дело расписывал, как был у Отца в отряде и что они с Отцом проделывали. Но когда я Отца как-то спросил про то, Отец сказал: «Кто? Эб Сноупс?» — и расхохотался. Но это Отец велел Эбу вроде как приглядывать за Бабушкой, пока сам он в отъезде; только нам с Ринго он велел присматривать за Эбом тоже, у Эба вроде бы все на месте, только он что твой мул: лучше не спускать с него глаз, пока он в упряжке. Но Бабушка с Эбом неплохо ладили, хотя всякий раз, как он отправлялся с партией мулов в Мемфис и возвращался с деньгами, происходило вот что.

— Да, мэм, — говорил Эб. — Сидя тут безо всякого риска, легко рассуждать. А мне гоняй этих растреклятых тварей чуть не за сто миль в Мемфис, да тайком, да по обе стороны Форрест со Смитом воюют, и никогда не знаешь, на какой разъезд, от янки или конфедератских, наскочу и у меня их всех конфискуют до последнего, с растреклятыми поводьями вместе. Да еще я должен отвести их в самое что ни на есть расположение армии янки в Мемфисе, да постараться всучить их кап-армусу, который в любой момент а ну как возьмет да заявит, что мулы те самые, каких он у меня купил две недели тому. Да. Тем легко рассуждать, кто по домам сидит да богатеет и риска не знает.

— Ты, видно, считаешь, что добыть их, чтоб ты их заново продал, не требует риска, — говорила Бабушка.

— Еще бы, всего и риску, что бланки кончатся, — говорил Эб. — А когда вы недовольны, что одним махом заработали пять-шесть сотен долларов, так отчего вам не заказывать всякий раз побольше мулов? Вы б, что ли, написали такое письмо, чтоб генерал Смит выдал вам весь свой обоз, в котором чуть не четыре фургона новых башмаков? Или того лучше — выберите день, когда приезжает ихний кассир, да выправьте бумагу на весь фургон с деньгами, тогда нам даже и искать не придется, кому их сбыть.

Купюры были новенькие. Бабушка аккуратно свернула их и положила в жестяную коробочку, но не спрятала ее сразу за лиф (и пока Эб был поблизости, никогда не прятала ее под половицу под своей кроватью). Держа коробочку в руках, она сидела и смотрела на огонь; у нее на шее болтался шнурок, на котором висела эта коробочка. Бабушка не выглядела ни старше, ни тоньше. И больной тоже не выглядела. Просто, у нее был вид человека, который по ночам перестал спать.

— У нас еще есть мулы, — сказала она, — если ты только согласен их продать. Набралось уже больше сотни, от которых ты отказался…

— Правильно, отказался, — сказал Эб; теперь он начал вопить. — Вот именно! По моему разумению, я и так из ума выжил, не то б ни в жизнь не стал связываться. Но у меня уж достанет ума не гнать этих мулов к офицеру-янки да уверять его, что пятна на спине, где вы с вашим растреклятым ниггером сводили клеймо «С. Ш.», — это нагнет от сбруи. Богом клянусь, я…

— Довольно, — сказала Бабушка. — Ты поужинал?

— Я… — сказал Эб. Тут он перестал вопить. Снова принялся за свою жвачку. — Да, мэм, — сказал он. — Поел.

— Тогда лучше ступай домой и отдохни, — сказала Бабушка. — В Мотстаун прибыл целый полк подкрепления. Ринго поехал два дня назад разузнать, что и как. И возможно, нам вскоре понадобится тот новый загон.

Эб перестал жевать.

— Подкрепление, у? — сказал он. — Верно, из Мемфиса. Верно, там и те девять мулов, каких мы только что спихнули.

Бабушка посмотрела на него.

— Значит, ты продал их не три дня назад, а раньше, — сказала она. Эб начал было, но Бабушка не дала ему говорить. — Отправляйся домой, отдохни хорошенько. Вероятно, завтра вернется Ринго, и тогда тебе представится возможность установить, те же они самые или нет. А мне, надеюсь, представится возможность узнать, сколько они тебе, по их словам, заплатили.

Эб стоял в дверях и смотрел на Бабушку.

— А вы молодчина, — сказал он. — Да, мэм, мое почтение. Сам Джон Сарторис ничему не мог бы вас изучить. День и ночь он, как черт, носится по всей округе, и это все, на что он способен, чтобы обеспечить свою лихую сотню клячами, которые только на прокорм воронам и годны. А вы сидите себе тут в хижине, ничего не имеючи, кроме тех растреклятых бланков, и вам надобно строить загон побольше — для скотины, на которую вы пока что покупателя не нашли. Сколько мулов вы перепродали янки?

— Сто пять, — сказала Бабушка.

— Сто пять, — повторил Эб. — И сколько получили наличными, на бочку, грубо говоря? — Не стал дожидаться ответа; сам ей сказал: — Шесть ты-сяч семь-сот двад-цать два доллара и шесть-де-сят пять центов, на доллар и тридцать пять центов меньше, потому как я потратил их на виски, когда одного из мулов укусила змея. — Он говорил, и цифра звучала округло, подобно скрипящим по мокрому песку громадным колесам из цельного дуба. — Год тому вы начинали с двух. А сейчас у вас их сорок с лишним в загоне, да вдвое больше роздано под расписку. И, по моему разумению, еще раз продали обратно янки полста с лишним в общем счете на шесть тысяч семьсот двадцать два доллара шестьдесят пять центов, и, как я понимаю, через день-другой опять надумали сколько-то из них обратно реквизировать.

Он посмотрел на меня.

— Парень, — сказал он, — как вырастешь и станешь самостоятельным, не трать время, не ходи учиться ни на адвоката, ни на кого там еще. А просто накопи денег да купи себе пачку печатных бланков — что будет там на них, по моему разумению, не особо важно, — отдай их своей вот бабушке и попроси, чтоб наняла тебя считать деньги, когда они повалят.

Он снова посмотрел на Бабушку.

— Когда полковник Сарторис уезжал отсюда, так велел мне приглядывать за вами да защищать от генерала Гранта и всяких. А я вот думаю, пускай лучше кто-нибудь скажет мистеру Линкольну, чтоб позаботился об генерале Гранте и защитил его от мисс Розы Миллард. Желаю всем вам доброй ночи.

Он вышел. Бабушка смотрела в огонь, держа жестяную коробочку в руке. Только там не было шести тысяч долларов. Там и тысячи не было. Эб Сноупс это знал, только, полагаю, не в силах был в это поверить. Потом она встала; взглянула на меня, спокойно так. У нее не был больной вид; не в этом дело.

— По моему разумению, пора спать, — сказала она.

Она зашла за одеяло; оно откинулось на прежнее место и висело прямо, от балки до полу; я услышал стук половицы, когда она прятала коробку под пол, а потом я услышал тот звук, который издавала кровать, когда, держась за ее спинку, она становилась на колени. Когда она встает, получается другой звук, но, когда этот звук раздался, я, уже раздетый, лежал на своем тюфяке. Одеяла были холодные, но когда раздался тот звук, я уже пролежал довольно долго, и они начали согреваться.

На следующий день пришел Эб Сноупс и помог нам с Джоби с новым загоном, так что вскоре после полудня мы закончили, и я пошел к себе в хижину. Я был почти уже там, когда увидел заворачивавшего в ворота Ринго на муле. Бабушка тоже его увидела, потому что, когда я зашел за одеяло, она стояла в углу на коленях, доставая из-под половицы полотняную занавеску. Пока она на постели разворачивала занавеску, мы слышали, как Ринго слез с мула и с криками привязал его к бельевой веревке Лувинии.

Потом Бабушка встала и до тех пор смотрела на одеяло, пока, откинув его, не вошел Ринго. И тут они заговорили так, словно два человека, которые по определенному коду играют в шарады.

— ***ский пехотный, Иллинойс, — сказал Ринго. Он прошел к лежавшей на кровати карте. — Дж. У. Ньюбери. Восемь дней как из Мемфиса.

Пока он шел к кровати, Бабушка наблюдала за ним.

— Сколько? — спросила она.

— Двенадцать голов, — сказал Ринго. — У четырех — да, у пятнадцати — нет. — Бабушка просто поджидала; ей вовсе не было надобности говорить, чтоб он продолжал. — Двенадцать, — сказал Ринго. — Из той оксфордской партии.

Бабушка посмотрела на карту; они оба на нее посмотрели.

— Двадцать второе июля, — сказала Бабушка.

— Да, мэм, — сказал Ринго.

Бабушка села перед картой на чурбак. Это была единственная занавеска Лувинии; карту начертил Ринго (он, Отец прав, был смышленей меня; даже чертить выучился, он, который наотрез отказался даже попробовать, как писать свое имя печатными буквами, когда Луш учил меня, выучился чертить сразу же, едва только взял в руку перо, он, который и склонности к этому никакой не имел и вида не делал, что имеет, а просто взял и выучился рисовать, кому-то ж надо), а Бабушка показала ему, где рисовать города. Но подписывала все Бабушка своим аккуратным, тонким, как паутинка, почерком, каким она писала и в поваренной книге, и против каждого города на карте было выведено: Полковник, или Майор, или Капитан Имярек. Такой-то Полк или Отряд. А под этим: 12, 9 или 21 мул. И четыре города со всеми надписями против них фиолетовым соком лаконоса вместо чернил обведены кружком, поставлена дата и большими аккуратными буквами написано: Исчерпано.

Они разглядывали карту. Бабушкина голова, неподвижная и белая в том месте, где на нее падал из окна свет; над Бабушкой склонился Ринго. За лето он здорово вымахал; сейчас выше меня стал, может, благодаря закалке от разъездов по всей округе, когда он выискивает вновь прибывшие полки с мулами, и обращаться со мной стал как Бабушка, словно не мы с ним, а они с Бабушкой сверстники.

— Мы продали этих двенадцать в июле, — сказала Бабушка. — Остается семь. И говоришь, четыре из них клейменые.

— Да то еще в июле было, — сказал Ринго. — А счас — октябрь. Они уже наверняка не упомнят. И потом, гляньте сюда, — он ткнул в карту. — Этих вот четырнадцать мы захватили в Мэдисоне двенадцатого апреля, отправили в Мемфис и продали, и всех их четырнадцать получили обратно, да еще три в придачу. Вот тут в Каледонии на третьего мая.

— Но тогда это было за четыре округа отсюда, — сказала Бабушка. — А от Оксфорда до Мотстауна всего несколько миль.

— Да ну, — возразил Ринго, — этот народ слишком занят тем, как удержать нас в подчинении, чтоб распознать каких-то там десять, не то двенадцать голов. А потом, если их и узнают в Мемфисе, так это Эб Сноупс пускай беспокоится, а нам-то чего.

— Мистер Сноупс, — поправила Бабушка.

— Ладно, — сказал Ринго. Он поглядел на карту. — Девятнадцать голов, и двух дней пути не наберется. Каких-нибудь сорок восемь часов — и вот они, у нас в загоне.

Бабушка посмотрела на карту.

— По-моему, нам не следует рисковать. Пока что нам везло. Может быть, чересчур.

— Девятнадцать голов, — сказал Ринго. — Четыре — оставляем, пятнадцать — продаем им обратно. Получится, ровным счетом двести сорок восемь голов конфедератских мулов, каких мы себе вернули, и с прибылью, не говоря уж об денежках.

— Не знаю, что и делать, — сказала Бабушка. — Мне нужно об этом подумать.

— Ладно, — сказал Ринго. Бабушка неподвижно сидела подле карты. Ринго не выражал ни терпения, ни нетерпения; просто стоял там, высокий и тонкий, выше меня, спиной к падавшему от окна свету, и почесывался. Потом ногтем мизинца правой руки стал ковырять между передними зубами; поглядел на свой ноготь, что-то сплюнул и потом сказал:

— Должно, пять минут прошло. — Не двигаясь с места, он слегка повернул ко мне голову. — Тащи перо и чернила, — сказал он.

Они хранили бумаги под той же половицей, что и карту, и жестяную коробку. Не знаю, где и когда, но Ринго раздобыл и как-то ночью привез около сотни листов, на которых стоял подлинный штамп: «Вооруженные силы Соединенных Штатов. Военный округ Теннесси». Тогда же раздобыл он и ручку с чернилами; тут он взял их у меня, и теперь уже Ринго сидел на чурбаке, а Бабушка склонялась над ним. Бабушка до сих пор хранила то первое письмо — приказ, который дал нам в прошлом году в Алабаме полковник Дик, она его тоже хранила в той жестяной коробке, и ныне Ринго обучился так его копировать, что, думаю, сам полковник Дик не сумел бы заметить разницы. Всего-то нужно было поставить соответствующий номер полка, да сколько мулов насмотрел и одобрил Ринго, да факсимиле соответствующего генерала. Сначала Ринго хотел каждый раз подписываться Грантом, а потом, когда Бабушка сказала, что это больше не пойдет, — Линкольном. Наконец Бабушка установила: Ринго не желает, чтобы янки подумали, что люди, связанные с Отцом, станут иметь дело с кем бы то ни было ниже командующего. Но в конце концов он сообразил, что Бабушка права — надо соблюдать осторожность, ставя на письмо имя какого-нибудь генерала, а также и в отношении мулов, которых реквизируешь. Сейчас они поставили имя генерала Смита; он с Форрестом каждый день воевал где-нибудь на мемфисской дороге, и Ринго никогда не забывал, что к чему.

Он поставил дату и название города, где находился штаб; написал, на имя полковника Ньюбери, первую строчку. Тут остановился, но пера от бумаги не отнимал.

— Какое имя вы хотите в этот раз?

— Тревожно мне, — сказала Бабушка. — Нам не следует рисковать.

— В тот раз мы были на «Фэ». Счас, значит, — «Хэ». Придумывайте имя на «Хэ».

— Миссис Мэри Харрис, — сказала Бабушка.

— «Мэри» уж было, — возразил Ринго. — А как Плюрелла Харрис?

— Тревожно мне нынче, — сказала Бабушка.

— Мизз Плюрелла Харрис, — выговорил Ринго, перечеркивая. — Так ведь и «Пэ» уж было. А вот чего надо запомнить: когда у нас выйдут все буквы, так, по моему умению, мож быть, стоит взяться за числа. Тогда перебирай хоть до девять сот девяносто девяти, уж о чем тревожиться-то. — Он дописал приказ и подписался: «Генерал Смит»; приказ — в точности та бумага, что дал нам полковник Дик, и подпись генерала Смита — тоже в точности, только число мулов другое. Бабушка обернулась и посмотрела на меня.

— Скажи мистеру Сноупсу, чтоб к восходу был наготове, — сказала она.

Мы отправились в повозке, а за нами — Эб Сноупс и двое его людей верхом на мулах. Ехали с расчетом поспеть в бивуак к ужину, потому что, как установили Бабушка с Ринго, — это самое лучшее время — все животные под рукой, а люди слишком проголодались, или слишком хотят спать, или еще что-нибудь, чтобы быстро соображать, уж коли они вообще способны соображать, и мы как раз успеем забрать мулов и скрыться дотемна. Тогда, если они и решат погнаться за нами, к тому времени, пока отыщут нас впотьмах-то, смогут захватить только повозку да меня с Бабушкой, — вот и все.

Так мы и сделали; вот уж хорошо, что мы именно так сделали. Оставив Эба Сноупса и тех двоих с ним в лесу за бивуаком, мы с Бабушкой и с Ринго подъехали к палатке полковника Ньюбери точь-в-точь в нужное время, и Бабушка прошла мимо часового и вошла в палатку, прямая и тонкая, с шалью на плечах, со шляпой миссис Компсон на голове и зонтиком в одной руке и их с Ринго письмом от генерала Смита — в другой, а мы с Ринго остались в повозке, и смотрели на костры их кухни на опушке, и чуяли запах кофе и мяса. Бывало, Бабушка войдет в палатку или в дом, и тогда, через минуту, в палатке или в доме кто-то заорет, и тогда заорет часовой у входа, и тогда в палатку или в дом помчится сержант, а то даже и офицер, правда, по обыкновению лейтенант, и тогда мы с Ринго услышим, как кто-то выругается, и потом они все выйдут оттуда, Бабушка, прямая и твердая и ростом едва ли больше, чем кузен Денни из Хокхерста, а за ней трое или четверо разъяренных офицеров-янки, которые чем дальше, тем больше разъяряются. Потом они приведут привязанных один к другому мулов. Бабушка с Ринго научились рассчитывать все до секунды; света едва хватало, чтоб определить, что это мулы, и Бабушка забиралась в фургон, а Ринго, свесив ноги сквозь прорезь в заднем борту повозки, держал веревку, и мы отправлялись не спеша, так что к тому времени, как мы доберемся к тому месту, где в лесу дожидается со своими Эб Сноупс, уже и не определить, что это мулы. Тогда Ринго пересядет на головного мула, они свернут в лес, а мы с Бабушкой поедем домой.

Так мы и на этот раз сделали; только на этот раз оно и случилось. Мы даже и своей упряжки не могли разглядеть, когда услышали, что нас нагоняют, услышали галоп копыт. Налетели стремительно и яростно; Бабушка вскочила, прямая и быстрая, сжимая зонтик миссис Компсон.

— Черт бы побрал этого Ринго! — сказала она. — Я все время сомневалась нынче.

И потом нас окружили со всех сторон, словно сама тьма спустилась на нас вместе с лошадьми и разъяренными людьми, которые орали: «Стой! Стой! Если попытаются бежать, стреляй в упряжку!», мы с Бабушкой сидим в повозке, и люди дергают упряжку и тянут ее назад, а упряжка тянет вперед и натягивает постромки, и кто-то из них вопит: «Где мулы? Мулы исчезли!», и офицер ругается и орет: «Конечно, исчезли!», и клянет Бабушку, и тьму, и солдат, и мулов. Потом кто-то выбил огонь, и, поскольку один из солдат зажигал лучину за лучиной, мы увидели, как офицер осадил лошадь рядом с повозкой.

— Где мулы? — заорал он.

— Какие мулы? — сказала Бабушка.

— Нечего мне врать! — орал офицер. — Мулы, которых вы по этому фальшивому приказу увели из лагеря! На сей раз вы попались! Мы знали, что вы еще объявитесь. Еще месяц назад отдан приказ по округу: остерегаться вас. Копия приказа лежала в кармане у этого окаянного Ньюбери в то время, как он болтал с вами. — Он ругнул полковника Ньюбери. — Надо бы вас отпустить, а его под трибунал отдать! Ну-с, где этот ниггер с мулами, миссис Плюрелла Харрис?

— Не знаю, о чем вы толкуете? — сказала Бабушка. — У меня нет никаких мулов, кроме тех, на которых я еду. И зовут меня Роза Миллард. Я еду домой, это за Джефферсоном.

Офицер расхохотался; он сидел на лошади и хохотал.

— Вот как, значит, вас на самом деле зовут, а? Так, так, так. Значит, наконец вы начали говорить правду. Ну а теперь говорите, где эти мулы, и где спрятаны те, что вы у нас раньше увели.

Но тут завопил Ринго. Они с Эбом и с мулами свернули в лес по правую сторону, но теперь он завопил слева от дороги.

— Эй, на дороге! — вопил он. — Один отбился! Гони его там с дороги!

Этого оказалось достаточно. Солдат побросал лучины, офицер развернул лошадь, одновременно пришпорил ее и крикнул:

— Двоим остаться здесь!

Может, каждый из них думал, что в виду тот имеет других двоих, потому что по кустарнику прошел треск, словно сквозь лес пронесся циклон, и мы с Бабушкой остались сидеть в фургоне, как сидели до того, как услышали копыта.

— Пошли, — сказала Бабушка. Она уже спускалась из повозки.

— Мы что, бросаем повозку с упряжкой? — спросил я.

— Да, — сказала Бабушка. — Нынче я все время сомневалась.

В лесу я совсем ничего не мог разглядеть; мы продвигались ощупью, я помогал Бабушке, рука у нее была чуть ли не тоньше карандаша, но дрожи — никакой.

— Ну, уже достаточно далеко, — сказала она.

Я отыскал поваленное дерево, мы сели. Нам было слышно, как за дорогой метались в кустах, орали и ругались люди. Теперь это доносилось издалека.

— И упряжку тоже! — сказала Бабушка.

— Зато у нас девятнадцать новых, — сказал я. — Получается двести сорок восемь. — Наверно, мы долго-долго сидели там впотьмах. Спустя какое-то время они вернулись обратно. Нам было слышно, как ругался офицер и как лошади с треском и глухим топотом продирались на дорогу. А потом он обнаружил, что повозка пуста, и само собой принялся ругать нас с Бабушкой и тех двоих, которым велел остаться. Он все ругался, пока заворачивали повозку. Потом они уехали. Скоро нам их уже не было слышно. Бабушка встала, и мы ощупью выбрались на дорогу и тоже двинулись к себе домой. Немного погодя я уговорил ее остановиться и отдохнуть, и, сидя у обочины дороги, мы услышали, что едет бричка. Мы встали, Ринго заметил нас и остановил бричку.

— Ну, громко я вопил? — спросил он.

— Да, — ответила Бабушка. Потом она сказала: — Ну как?

— В порядке, — сказал Ринго. — Я сказал, чтобы Эб Сноупс спрятался с ними в Хикахаловой низине до завтрашнего вечера. Кроме как вот этих двух.

— Мистер Сноупс, — поправила Бабушка.

— Ладно, — сказал Ринго. — Залазьте, и поехали домой.

Но Бабушка не шелохнулась, я догадался почему еще до того, как она спросила:

— Где ты взял эту бричку?

— Одолжил, — сказал Ринго. — Под руку никакой янки не подвернулся, так пришлось обойтиться без никакой бумаги.

Мы уселись. Бричка поехала. Мне казалось, будто прошла уже целая ночь, однако и полночь еще не наступила — это я мог сказать по звездам — чуть за полночь успеем домой вернуться. Поехали дальше.

— По моему умению, вы взяли да и сказали этим, кто мы такие, — сказал Ринго.

— Да, — сказала Бабушка.

— Что ж, по моему умению, на том и конец, — сказал Ринго. — По крайности, покуда дело вертелось, через нас прошло две сотни сорок восемь голов.

— Двести сорок шесть, — сказала Бабушка. — Мы лишились упряжки.

2

Домой мы вернулись за полночь; наступило воскресенье, и, когда мы добрались утром до церкви, там уже дожидалась невиданно большая толпа, хотя Эб Сноупс должен был вернуться с новыми мулами не раньше чем завтра. Поэтому я догадался: как-то стало известно про эту ночь, и все поняли, как и Ринго, что надо закрывать дело да подбивать итоги, настал конец. А пришли мы позже оттого, что Бабушка подняла Ринго на рассвете, чтоб вернул бричку туда, где взял. Ну, когда мы добрались, все уже вошли в церковь, там дожидались. У дверей нас встретил Брат Фортинбрайд, и все обернулись со своих скамей и смотрели на Бабушку — старики, женщины и дети и с дюжину ниггеров, у которых теперь совсем не осталось никого из белых, — глядели на нее, пока мы шли по проходу к своей скамье, точь-в-точь как глядели на Отца его гончие, когда он появлялся на псарне; Ринго нес книгу; он отправился наверх, на галерею; я оглянулся и увидел, как он сидит, уставив локти на книгу, которая лежит на балюстраде.

Мы уселись на свою скамью, как сидели здесь до войны, только без Отца — Бабушка, прямая и неподвижная в своем воскресном ситцевом платье, шали и в шляпе, которую миссис Компсон одолжила ей год назад; спокойная и прямая, в руках, которые, как всегда, покоятся на коленях, молитвенник, хотя уже года три в церкви не было епископальной службы; Брат Фортинбрайд принадлежал к методистам, а прихожане — не знаю к кому. Прошлым летом, когда мы вернулись из Алабамы с первой партией мулов, Бабушка послала за ними; отправила им весточку в горы, где они жили в хижинах с земляным полом, на своих убогих фермах, без рабов. Понадобилось проделать это трижды, не то четырежды, чтобы они пришли, но наконец все они пришли: мужчины, женщины и дети и с дюжину ниггеров, которые случаем получили свободу и не знали, что с ней делать. По моему разумению, церковь с галереей для рабов некоторые из них видели впервые; там, наверху, окутанные тенями, сидели Ринго и еще дюжина, а места хватило бы для двухсот; и мне вспомнилось, как раньше на скамье с нами сидел Отец, и рощица у церкви вся была заставлена экипажами с других плантаций, и у алтаря — доктор Уоршем в епитрахили, и на каждого белого в церкви — по десять ниггеров на галерее. И, по моему разумению, когда в то первое воскресенье Бабушка при всем народе опустилась на колени, они впервые увидели, чтобы кто-то в церкви вставал на колени.

Да и Брат Фортинбрайд был никакой не священник. Он был рядовым в Отцовом отряде и получил тяжелое ранение в первом же бою, который вел отряд; думали, что он умер, но он сказал, что ему явился Христос и велел встать и жить, и Отец отправил его домой умирать, только он взял и не умер. А ведь у него, слышно, совсем не осталось желудка, и все думали, что пища, которую нам пришлось есть в 1862 и 63 годах, его доконает, даже если б готовила для него женщина, а онто собирал по оврагам траву и сам готовил. Но не доконала, может, это на самом деле и был тогда Иисус, как он говорил. Так вот, когда мы вернулись с первой партией мулов, серебром и съестными припасами и Бабушка сообщила об этом всем, кто нуждался, Брат Фортинбрайд был тут как тут, и с языка у него так и сыпались имена и обстоятельства этих людей, что в горах жили, и, может, он был прав, когда утверждал, что, создавая Бабушку и его, господь имел в виду обоих вместе. Обыкновенно он стоял на месте доктора Уоршема, стоял в давно потерявшем цвет сюртуке, на который сам наложил заплаты, одну из зеленой конской кожи, другую из парусины от какой-то палатки (и все еще можно было разобрать надпись «С.Ш.А.»), и спокойно, недолго говорил про бога, и было видно, что он сам подстриг себе волосы, и на лице у него как бы выпирали кости. Он никогда долго не говорил; да и как было теперь распространяться о конфедератской армии. По моему разумению, бывает время, когда даже священники перестают верить в то, что бог изменит свой план и отдаст победу тому, кому нечем ее ухватить. Сказал только, что победа без господа — это обман и насмешка, а поражение, когда с тобой господь, — не поражение. Потом он замолчал и стоял, все глядя на Бабушку, как и все эти старики, женщины и дети, и одиннадцать, не то двенадцать заблудившихся на свободе ниггеров в одежде из дерюги или мешковины — только теперь не так, как глядели на Отца псы, а как они глядели на пищу в руках Луша, когда тот приходил их кормить, а потом сказал:

— Братья и сестры, сестра Миллард хочет принести публичное покаяние.

Бабушка встала. Она не пошла к алтарю; просто стояла у нашей скамьи, глядя вперед перед собой, в шали, и в шляпе миссис Компсон, и в платье, которое Лувиния стирала и гладила каждую субботу, и с молитвенником в руках. Когда-то на нем золотыми буквами было написано ее имя, но сейчас прочесть его можно было, разве лишь проведя пальцами; говорила она тоже спокойно, так же спокойно, как Брат Фортинбрайд:

— Я согрешила. Я хочу, чтобы вы все помолились за меня.

Она опустилась рядом со скамьей на колени; она казалась даже меньше кузена Денни; теперь всем осталась видна только торчавшая из-за спинки скамьи шляпа миссис Компсон. Не уверен, молилась сама она или нет. Брат Фортинбрайд тоже, во всяком случае вслух, не молился. Нам с Ринго тогда только исполнилось по пятнадцать, но я мог вообразить, что наговорил бы доктор Уоршем — про то, что не все солдаты носят оружие, но тоже несут службу, и что один ребенок, спасенный от голода и холода, с точки зрения неба, лучше тысячи убитых врагов. Брат Фортинбрайд не сказал ничего такого. По моему разумению, думать об этом он думал; когда он хотел, у него слов было хоть отбавляй. Наверно, он сказал себе: «Слова хороши в мирное время, когда всем живется легко и привольно. Но сейчас, по-моему, лучше без них». Он просто стоял там, где раньше стоял доктор Уоршем, а то и епископ с огромным перстнем, чуть не с мишень для стрельбы из пистолета. Потом Бабушка поднялась с колен; я не успел ей помочь; она встала, и по церкви пролетел долгий звук, что-то вроде вздоха, когда, как сказал Ринго, мешковина и дерюга перевели дух, и Бабушка обернулась и поглядела на галерею; но Ринго уже шел вниз.

— Принеси книгу, — сказала она.

Это была простая конторская книга; весила она почти пятнадцать фунтов. Они раскрыли ее на пюпитре, Бабушка и Ринго, стоя бок о бок, и Бабушка вытащила из-за лифа платья жестяную коробку и разложила на книге деньги. Но никто не двинулся с места, пока она не начала вызывать их по именам. Тогда они подходили по одному, а Ринго читал по книге имя, дату и сумму, которую каждый получил раньше. Прежде Бабушка всякий раз велела отвечать, что каждый намерен сделать с теми деньгами, а теперь велела рассказывать, на что он их потратил, и заглядывала в книгу, проверяя, солгали ей прежде или нет. И те, кому она раздавала тех мулов со сведенным клеймом, которых Эб Сноупс побоялся продавать, должны были рассказывать, как поживает мул и сколько работает, и случалось, забирала мула у того мужчины или женщины и, разорвав старую расписку, отдавала мула кому-то другому, заставляя написать новую расписку и назначая день, в какой прийти и получить мула.

Так что Ринго закрыл книгу и собрал новые расписки лишь к концу дня; Бабушка укладывала оставшиеся деньги в коробку, и между ней и Братом Фортинбрайдом произошел такой разговор, что и всякий раз.

— У меня с мулом все идет прекрасно, — сказал он. — Мне не нужны деньги.

— Вздор, — говорила Бабушка. — С этой земли, сколько ни бейся, и птичку не прокормишь. Возьмите деньги.

— Нет, — говорил Брат Фортинбрайд. — У меня все прекрасно.

Мы пошли домой; Ринго нес книгу.

— Вы уже взяли расписку на четырех мулов, каких едва ли в глаза видели, — сказал он. — Как тут быть?

— По моему разумению, мулы будут здесь завтра утром, — сказала Бабушка. И они прибыли; когда мы завтракали, вошел Эб Сноупс; он стал, прислонясь к косяку, и своими чуть покрасневшими от недосыпа глазами смотрел на Бабушку.

— Да, мэм, — сказал он. — Не надо мне никакого богатства. Только бы везенье. Знаете, что вы наделали? — Только никто не спрашивал; но он все равно сказал: — Вчера там целый день такое творилось; по моему разумению, во всем Миссисипи ни одного полка янки не осталось. Вся эта вот война, почитай, повернулась кругом и покатилась обратно на Север. Так-то вот. И полк, какой вы в субботу обчистили, не успел толком позиции занять. Отобрать у янки их последнюю партию мулов вам удалось в самую последнюю минуту, никому на свете такое не дано. Только в одном вот ошиблись: слишком поздно забрали этих последних мулов, — обратно их продать уже некому.

3

Стоял теплый, яркий день; вдали мы завидели сверкавшие на дороге ружья и уздечки. Но на этот раз Ринго даже не шелохнулся. Просто перестал рисовать, поднял глаза от бумаги и сказал:

— Выходит, Эб Сноупс соврал. Превеликий боже, неужто нам от них никогда не избавиться?

Это был лейтенант; к этому времени мы с Ринго умели различать их офицерские чины лучше, чем конфедератские, потому как мы однажды прикинули, и оказалось, что единственные конфедератские офицеры, кого мы вообще не видели, — это Отец да капитан, который говорил с нами в тот день, вместе с Дядей Баком Маккаслином, в Джефферсоне, прежде чем Грант сжег город. И это был последний раз, когда мы вообще видели какие бы то ни было мундиры, за исключением ходячих символов приниженной человеческой гордости и упрямого нежелания раскаяться, но тогда мы этого не могли знать.

Это был всего лишь лейтенант. С виду лет сорока — и словно бы разъяренный и веселый в одно и то же время. Ринго его не узнал — тогда, в повозке, Ринго не было с нами, а я узнал — по тому, как он сидит на лошади, а может, по тому, как он выглядел разъяренным и счастливым сразу, словно он несколько дней накачивал себя, размышляя о том, какое удовольствие получит от того, что придет в ярость в нужное время. Он тоже меня узнал: едва взглянул и сказал, обнажая зубы: «Ха!» Потом подъехал посмотреть, что там рисует Ринго. Следом ехало, может, с дюжину всадников; мы на них особого внимания не обращали.

— Ха! — снова сказал он. — А это что?

— Дом, — ответил Ринго. Ринго даже как следует и не посмотрел на лейтенанта; он так их даже больше моего видел, — разве не ясно?

Лейтенант посмотрел на меня и снова сквозь зубы: «Ха!»; пока он разговаривал с Ринго, все время так делал. Он посмотрел на картину Ринго. Потом посмотрел за рощу, туда, где из груды развалин и пепла торчали трубы. Сейчас среди пепла проглядывала травка и будылья, и если ты ничего не смыслил, то всего-навсего видел четыре трубы. Несколько кустов золотых розог до сих пор стояли в цвету.

— А-а, — сказал офицер. — Вижу. Ты рисуешь его, каким он был прежде?

— Имян-но, — ответил Ринго. — С чего это мне захочется рисовать его как он счас? Да я десять раз на дню могу туда пойти и увидеть, какой он вот счас. Могу даже въехать в ворота на лошади и увидеть.

На этот раз лейтенант не сказал «Ха!». Пока что он ничего не затевал. По моему разумению, он все еще оттягивал наслаждение, пережидая, пока хорошенько разъярится. И потом буркнул:

— Когда от них отвяжешься, ты можешь перебраться в город и найти себе занятие на всю зиму, а?

Опять он опустился в седло. И на этот раз тоже не сказал «Ха!»; только его устремленные на меня глаза сказали. Цвет у них был вроде как у снятого молока, как хрящ от окорока.

— Ладно, — сказал он. — Кто там теперь живет? Как ее теперь звать, у?

Теперь Ринго уставился на него, хотя едва ли заподозрил, кто это.

— Никто не живет, — ответил он. — Крыша протекает.

Один кто-то вроде как засмеялся. Лейтенант собрался круто обернуться, но не стал; так и сидел, бросая вниз на Ринго свирепые взгляды; его рот начал было открываться.

— Ага, — сказал Ринго, — вы хотите сказать — там, позади, где жилье. Я-то думал, вы про этих вот труб толкуете.

На этот раз солдат рассмеялся, и лейтенант, чертыхаясь, обернулся; если бы я даже раньше не узнал его, теперь бы наверняка узнал. А он с наливавшимся кровью лицом клял всех подряд.

— Трах-тарарах-тах! — разразился он. — Пошли отсюда ко всем чертям! Он сказал: загон — в низине, в пойме ручья, за выгоном. И если встретите мужчину, женщину или ребенка и они посмеют хотя бы улыбнуться, стреляйте!

Солдаты галопом понеслись по дорожке, мы видели, как они вразброс поскакали по лугу. Лейтенант смотрел на нас с Ринго; смотрел свирепо и сказал:

— Ха! А вы, ребята, со мной. Шевелись!

Он не стал нас дожидаться; тоже поскакал по дорожке. Мы побежали; Ринго посмотрел на меня.

— «Он сказал, загон — в пойме ручья», — сказал Ринго. — Кто, по твоему умению, этот самый «он»?

— Не знаю, — сказал я.

— Ну а я, похоже, знаю, — сказал Ринго.

Больше мы не разговаривали. Мы бежали по дорожке. Лейтенант уже подъехал к хижине, из двери вышла Бабушка. По моему разумению, она его раньше завидела, потому что уже надела шляпу от солнца. Оба они глянули на нас, потом Бабушка, прямая, как всегда, тоже пошла по дорожке, шла небыстро, а за ней — лейтенант на своем коне. Нам было видно его голову и плечи, а время от времени руки и пальцы, но не было слышно, что он говорил.

— По моему умению, это и впрямь конец, — сказал Ринго.

И мы услышали его, прежде чем добрались до нового забора. Мы увидели, что они стоят у забора, который мы с Джоби только-только доделали. Бабушка, прямая и спокойная, в шляпе и шали, туго натянутой на плечи, закутав в нее сложенные на груди руки, казалась меньше любого, кого я только могу припомнить, словно за эти четыре года она не постарела и не ослабла, а просто становилась все меньше и меньше, прямее и прямее, и все более и более несгибаемой; а рядом с ней лейтенант, упершись одной рукой в бедро, размахивает перед лицом Бабушки целой пачкой писем, зажатой в другой своей руке.

— Похоже, собрал все-все, какие мы тут писали, — сказал Ринго.

Солдаты, привязав лошадей вдоль забора, все теперь находились в загоне и с помощью Джоби и Эба Сноупса загнали в угол четыре десятка прежних мулов и девятнадцать штук новых. Мулы еще пытались прорваться, а было похоже на другое, на то было похоже, что все они до единого норовят повернуться громадным выжженным пятном, где Бабушка с Ринго сводили клеймо «С.Ш.», и показать его лейтенанту.

— Полагаю, эти вот шрамы вы называете нагнетом от сбруи? — спросил лейтенант. — Уж не шли ли на постромки сношенные ленты от ленточной пилы, а? Да я лучше полгода каждое утро буду сталкиваться с целой бригадой Форреста, чем те же полгода пытаться охранять имущество Соединенных Штатов от беззащитных южанок, их деток и ниггеров. Беззащитных! — заорал он. — Беззащитных! Помоги Северу бог, если когда-нибудь Дэвис и Ли догадаются создать бригаду из бабушек и сироток-негров и двинуть против нас! — орал он, размахивая Бабушкиными письмами.

Мулы в загоне беспорядочно толклись, и Эб Сноупс время от времени махал на них руками. Потом лейтенант перестал орать; даже трясти перед Бабушкой письмами перестал.

— Послушайте, — сказал он. — Мы получили приказ об эвакуации. Возможно, я последний из солдат федеральной армии, которого вы видите. И я не собираюсь делать вам ничего плохого — на это тоже есть приказ. Все, что я собираюсь, это забрать назад краденое. И теперь я хочу, чтобы вы мне сказали как враг врагу, или, если угодно, как мужчина мужчине. Из этих подложных приказов я знаю, сколько голов вы от нас получили, и из записей знаю, сколько раз вы нам перепродавали некоторых из них; я даже знаю, сколько вам заплачено. Но вот скольких вы нам перепродали больше одного раза?

— Я не знаю, — сказала Бабушка.

— Вы не знаете, — произнес лейтенант. Теперь он не стал орать; просто стоял, редко и тяжело дыша, и смотрел на Бабушку; после он заговорил как бы с исполненным бешенства терпением, словно с дурачком или индейцем. — Послушайте. Конечно, вы не обязаны отвечать и сами знаете: я не могу вас заставить. Спрашиваю я только из чистого уважения. Уважения? Зависти. Неужели вы мне не скажете?

— Я не знаю, — сказала Бабушка.

— Вы не знаете, — сказал лейтенант. — Вы хотите сказать, что… — Теперь он тихо говорил. — Понимаю. Вы действительно не знаете. Вам было не до того, чтобы подсчитывать…

Мы не шелохнулись. Бабушка даже и не смотрела на него: мы же с Ринго наблюдали, как он свернул письма, которые написали Бабушка с Ринго, и аккуратно положил в карман. Говорил он по-прежнему тихо, словно устало:

— Ну, ребята, вяжите их в ряд и ведите отсюда.

— Так до ворот с четверть мили будет, — заметил солдат.

— Снесите часть забора, — приказал лейтенант.

Они начали валить забор, над которым мы с Джоби трудились два месяца. Лейтенант достал из кармана блокнот, подошел к забору, положил блокнот на слегу и вынул карандаш. Потом обернулся к Бабушке.

— Вы как будто говорили, что сейчас зоветесь Розой Миллард? — сказал он по-прежнему тихо.

— Да, — ответила Бабушка.

Лейтенант написал что-то в блокноте, вырвал листок и подошел к Бабушке. По-прежнему он говорил тихо, будто в комнате, где лежит больной.

— Нам приказано возмещать все убытки, причиненные повреждением собственности во время эвакуации, — сказал он. — Вот вам квитанция на десять долларов на имя квартирмейстера в Мемфисе. За забор. — Он не сразу отдал ей бумагу; просто стоял и глядел на нее. — К черту! Я не хочу сказать — обещайте. Если б я только знал, во что вы верите, что почитаете за… — Опять он выругался, негромко, ни к кому и ни к чему не обращаясь. — Послушайте. Я не говорю — обещайте; считайте, я не упоминал этого слова. Но я человек семейный; я беден; и у меня нет бабушки. И ежели через четыре месяца ревизор обнаружит среди документов квитанцию на тысячу долларов для Розы Миллард, оплатить придется мне. Поняли?

— Да, — сказала Бабушка. — Можете не беспокоиться.

Потом они уехали. Мы с Бабушкой, Ринго и Джоби стояли и смотрели, как они уводили мулов по выгону, а затем скрылись из виду. Про Эба Сноупса мы позабыли, пока он не сказал:

— Что же, это вроде все, что они могли содрать. Зато у вас еще осталась та вон сотня с лишком, что под расписку дадены, если эти с гор не снимут вдруг пример с янки. По моему разумению, вы так и на том можете быть довольны. А я теперь с вами со всеми прощаюсь, пойду домой, чуточек отдохну. Если опять понадоблюсь, дайте знать.

Он тоже ушел.

Немного погодя Бабушка сказала:

— Джоби, поставишь забор.

По моему разумению, мы оба с Ринго ждали, что она велит нам помогать Джоби, но она сказала только:

— Идем, — и повернулась, и пошла, но не в сторону хижины, а через выгон, к дороге. Мы не знали, куда идем, покуда не вышли к церкви. Она прошла по проходу прямо к алтарю и ждала, пока подойдем мы.

— Становитесь на колени. — сказала она.

Мы опустились на колени в пустой церкви. Между нас Бабушка казалась маленькой, крохотной; заговорила она спокойно и ровно, но сильно и ясно:

— Я согрешила. Я крала и лжесвидетельствовала на ближнего моего, пусть этот ближний и враг моей земли. И того мало — сих детей я заставляла грешить. И теперь грехи их принимаю я на свою совесть.

Стоял один из мягких ясных дней. В церкви было прохладно: и пол холодил мне колени. Прямо за окном виднелась пожелтевшая ветка орешника; от прикосновения солнца листья были чистое золото.

— Но грешила я не ради наживы и не из алчности. Не из мести. И пусть ты, Господи, или кто другой докажет, что это не так. В первый раз я согрешила ради справедливости. А после того первого раза — ради того, что выше справедливости; я грешила, дабы накормить и одеть твоих же детей, которые сами не имели сил себе помочь, — я грешила ради детей, что отдали своих отцов, и ради жен, что отдали своих мужей, и стариков, что отдали сынов своих во имя святого дела, хотя ты и решил, что ему надлежит быть проигранным. И что досталось мне, я разделила с ними. Правда, кое-что я оставляла себе, но тут мне лучше судить, потому что на моих руках есть беспомощные, которые, чего доброго, тоже, может, успели стать сиротами. И если в твоих глазах это грешно, тогда я и это беру на свою совесть. Аминь.

Она встала. Поднялась она легко, словно в ней не было никакого веса. На улице стояла теплынь; это был лучший октябрь, какой я помнил. Может, потому, что до пятнадцати лет не можешь осознавать природу. Мы шли домой медленно, хотя Бабушка и сказала, что не устала.

— Мне бы только хотелось знать, откуда им стало известно про загон, — сказала она.

— Неужто вы не знаете? — спросил Ринго. Бабушка посмотрела на него. — Эб Сноупс им сказал.

В этот раз она даже не поправила: «мистер Сноупс». Просто стала как вкопанная, глядя на Ринго, и все.

— Эб Сноупс?

— Что ж, по вашему умению, он мог успокоиться, что ли, покуда не продаст кому этих вот последних девятнадцать мулов? — сказал он.

— Эб Сноупс, — сказала Бабушка. — Ладно. — Потом пошла дальше; пошли и мы. — Эб Сноупс, — еще раз сказала она. — По моему разумению, в конце концов он все-таки взял надо мной верх. Но теперь ничего не поделаешь. И во всяком случае, в общем и целом получилось у нас недурно.

— Да, чертовски недурно получилось, — сказал Ринго. Он осекся, но было уже слишком поздно. Бабушка даже не приостановилась.

— Ступай домой и возьми мыло, — сказала она.

Он пошел. Нам было видно, как он прошел через луг и вошел в хижину, а потом, выйдя, стал спускаться с горы к источнику. Теперь мы были вблизи; когда я оставил Бабушку и спустился к источнику, он с мыльницей в одной руке и сделанным из тыквы ковшом — в другой как раз полоскал рот. Он сплевывал и полоскал рот и опять сплевывал; по щеке у него тянулась длинная полоска мыльной пены; легкое кружево из разноцветных пузырьков, которые совершенно беззвучно лопались, пока я смотрел на них.

— А я все одно скажу, чертовски недурно у нас получилось, — сказал он.

4

Мы пытались удержать ее от этого, оба пытались. Когда Ринго сказал ей про Эба Сноупса, мы оба были уверены. Да все мы трое должны были наперед об этом догадаться. Теперь-то я не думаю, будто он хотел, чтобы случилось то, что случилось. Но, думаю, знай он, что случится, все равно подбил бы ее на это. Мы с Ринго старались — мы оба старались, — но Бабушка просто сидела у огня — в хижине было теперь холодно, — сложив руки под шалью, и с тем выражением лица, которое у нее бывало, когда она уже больше и не спорит с тобой и не слушает совсем, а только еще раз говорит тебе что-то, говорит, что за приличную плату даже жулик станет честным. Было рождество; мы только что получили письмо от тети Луизы из Хокхерста и узнали, где Друсилла; она чуть не год как исчезла из дому, и тете Луизе удалось узнать, что она, как мне и говорила, с Отцом в Каролине, разъезжает с его отрядом, словно мужчина.

Мы с Ринго только-только вернулись с письмом из Джефферсона, и в хижине был Эб Сноупс и толковал про это Бабушке, и Бабушка слушала и верила ему, она все еще считала, что на какой стороне сражается человек, таков он и будет. Она даже собственным ушам не верила, хоть не могла не знать про них. Все про них знали, и приходили в ярость, если мужчины, и в ужас, если женщины. Одного негра, известного всей округе, они убили и сожгли в его же хижине. Именовали они себя «Независимые бойцы Грамби» — их было пятьдесят-шестьдесят, и они не носили никакой формы и появились неизвестно откуда, как только нашу округу покинул последний полк янки; совершали набеги на коптильни и конюшни, на дома, когда были уверены, что там нет мужчин; вспарывали перины и полы, ломали стены, пугали белых женщин и пытали негров, чтобы узнать, где спрятаны деньги или серебро.

Однажды их поймали, и тот, который назвался Грамби, предъявил потрепанный патент офицера летучего отряда, в самом деле подписанный генералом Форрестом, хотя и невозможно было разобрать, значилось там действительно «Грамби» или нет. Но с помощью патента они освободились, потому что их схватили всего лишь несколько стариков; и вот женщины, которые три года жили одни, посреди вторгшихся сюда армий, теперь боялись оставаться ночью дома, а негры, у которых никого из белых не осталось, стали жить в горах, в пещерах, будто звери.

Вот о тех-то «бойцах» толковал Эб Сноупс, положив шляпу на пол и размахивая руками; волосы у него на затылке со сна свалялись и торчали. У этой банды был чистокровный жеребец и три кобылы — Эб Сноупс не сказал, как он об этом дознался, — которых они украли; и откуда он узнал, что они краденые, тоже не сказал. А Бабушке всего-то и нужно написать приказ, как прежние, и поставить под ним подпись Форреста; он, Эб, ручается, что получит за лошадей две тысячи долларов. Он клялся, что так будет, и Бабушка с тем же выражением лица сидела, закутав руки в шаль, а Эб Сноупс размахивал руками и твердил, что вот и все, что от нее требуется, и по стене металась и дергалась его тень; только вспомнить, как она управлялась с врагами, с янки, а здесь — южане, выходит, и риска никакого нет, потому что южанин никогда не обидит женщину, даже пусть письмо и не подействует.

И он прекрасно проделал свое дело. Теперь я вижу, что у нас с Ринго не было против него ни единого шанса — и, мол, с янки прекратилось неожиданно, без всякого предупреждения, прежде чем она успела осуществить то, на что рассчитывала; и, мол, почти все раздала в уверенности, что возместит розданное да еще и с лихвой, но вышло, мол, так, что она обеспечила и поставила на ноги чуть не всех в нашем округе, кроме себя самой и своих кровных; и, мол, скоро вернется домой Отец на свою разоренную плантацию, с которой разбежались чуть не все рабы; и то-то было б, когда он вернется домой и заглянет в свое безрадостное будущее, а она сможет достать из кармана пятнадцать сотенных наличными и сказать: «Послушай, возьми вот и начни сначала…» — на целых пятнадцать сотенных будет у нее больше, чем она надеялась иметь. За комиссию Эб Сноупс возьмет одну кобылу, а три остальные лошади дадут верных пятнадцать сотен.

Что ж, против него у нас не было шансов. Мы умоляли, чтоб она позволила нам посоветоваться с Дядей Баком Маккаслином, с любым человеком, с кем угодно. Но она просто сидела с тем выражением лица и говорила, что лошади не принадлежат Грамби, они краденые, и всего-то требуется от нее испугать их приказом, и даже мы с Ринго в свои пятнадцать лет знали, что Грамби, или кто он там был, трус и что можно испугать храброго человека, но никто не осмелится пугать труса; а Бабушка сидела в полной неподвижности и говорила:

— Но лошади им не принадлежат, они же краденые.

А мы ей:

— Тогда, значит, и нам они не будут принадлежать.

А Бабушка говорила:

— Но им они не принадлежат.

Мы, однако, не оставили попыток, убеждали, старались весь тот день и, когда ехали под дождем (Эб Сноупс узнал, где они, — в шестидесяти милях, на реке Таллахачи, в пустовавшей теперь постройке, где раньше прессовали хлопок), убеждали, старались в этой повозке (ее тоже Эб Сноупс раздобыл). Но Бабушка просто сидела между нами на козлах; у нее под платьем в жестяной коробочке — приказ, который Ринго подписал за генерала Форреста, ноги ее — на обернутых в мешковину кирпичах, и каждые десять миль мы останавливались и под дождем разводили костер и нагревали кирпичи снова, пока доехали до того места, где эта дорога пересекалась с другой дорогой и где Эб Сноупс велел нам слезть с повозки и идти пешком. И тут она не позволила нам с Ринго идти с ней.

— Вы с Ринго похожи на взрослых мужчин, — сказала она. — А женщину они не тронут.

Целый день шел дождь; весь день он поливал нас, серый, ровный, неторопливый и холодный, и опускавшиеся теперь сумерки будто делали его чаще, но ни темнее, ни холоднее сделать уже не могли. И дорога от перекрестка казалась уже не дорогой, а разве что еле заметной колеей, которая, делая крутые повороты, уводила в низину, напоминавшую собой пещеру. Мы разглядели следы копыт.

— Тогда и ты не пойдешь, — сказал я. — Я сильней тебя; я тебя не пущу.

Я держал ее; ее руки казались маленькими, легкими и сухими, точно палочки. Но не в том суть; ее внешность и размеры имели к этому не больше отношения, чем к ее делам с янки; она просто обернулась и посмотрела на меня, и тут я заплакал. Меньше чем через год мне должно было исполниться шестнадцать, но я сидел в повозке и плакал. Не помню даже, когда она высвободила руки. А потом ее уже в повозке не было, она стояла под серым дождем и в сгущавшемся сером свете смотрела на меня.

— Это для всех нас, — сказала она. — Для Джона, и для тебя, и для Ринго, и для Джоби, и для Лувинии. Чтобы у нас было хоть что-то, когда Джон вернется домой. Ты же не плакал, когда узнал, что он уходит на войну, правда? А здесь мне ничто не грозит, ведь я женщина. Даже янки не трогают старых женщин. Оставайтесь здесь с Ринго, пока я вас не позову.

Мы убеждали. Я все твержу и твержу это, потому что знаю теперь, что нет. Я мог ее удержать — повернуть повозку и уехать, не выпустив ее оттуда. Мне только исполнилось пятнадцать, и почти всю мою жизнь первое, что я видел утром, и последнее, что я видел ночью, — это ее лицо, но я мог ее остановить и не сделал этого. И сидел в этой повозке под холодным дождем, и позволил ей уйти в холодные сумерки, из которых она уже никогда не вышла. Сколько там их было в этом здании, где раньше прессовали хлопок, не знаю, и не знаю я, когда и отчего они струсили и сбежали.

Мы просто сидели в этой повозке, в холодных расплывавшихся сумерках, пока у меня уже не осталось сил выдерживать. Тут мы оба с Ринго побежали, попытались побежать по колено в грязи по этой глухой дороге в выбоинах от копыт, следы которых вели туда, и ни следа колес, и мы поняли, что чересчур долго прождали, чтобы ей помочь или разделить ее поражение. Потому что оттуда не было слышно ни единого звука, не было видно ни единого признака жизни — только огромное полуразрушенное строение, над которым умирал серый, мокрый день, а в конце коридора — еле заметная полоска света под дверью.

Не помню, чтобы я вообще брался за дверь, та комната была выше коридора фута на два, так что я споткнулся о порог, полетел, толкнув дверь, вперед, в комнату — и, так и стоя на четвереньках, увидел Бабушку. На деревянном ящике еще горела коптилка, но сильнее, чем запах сала, чувствовался запах пороха. Глядя на Бабушку, я из-за этого запаха пороха словно бы не мог дышать. Она и живая казалась маленькой, а теперь вроде еще умалилась, словно состояла из множества тоненьких сухих легких выстроганных палочек, которые соединялись бечевкой, а теперь бечевка лопнула, и все палочки рассыпались на полу неподвижной кучкой, и кто-то набросил на них чистое выцветшее ситцевое платье.

ВАНДЕЯ

1

Когда хоронили Бабушку, опять они все собрались — Брат Фортинбрайд и все эти: старики, женщины и дети, и ниггеры тоже — те двенадцать, что приходили, когда разносился слух, что из Мемфиса возвратился Эб Сноупс, и с сотню тех, что вернулись в наши края после — пошли было за янки, а потом вернулись и обнаружили, что и семей их, и владельцев нету, вот и разбрелись они по горам и поселились в пещерах или в дуплах, ну точно звери, так что не только им не на кого было положиться, да и на них некому и никому и дела-то нет никакого, вернулись они или нет, живы ли, умерли или еще что; в этом как раз, полагаю, и есть вся суть утрат и потерь, их острое змеиное жало; все-все с гор под дождем собрались здесь. Только теперь в Джефферсоне не было янки, и им не пришлось тащиться пешком; стоило мне поглядеть туда, за могилу, за надгробья и памятники, как я видел, что вся эта мокрая кедровая роща заставлена мулами, и на крупе каждого чернеет пятно в том месте, где Бабушка и Ринго выжигали, чтобы свести, клеймо «С.Ш.».

Из Джефферсона чуть не все тут были, даже второй пастор оказался — здоровенный такой, из беженцев, не то из Мемфиса, не то еще откуда, — и я узнал, что миссис Компсон и прочие там сговорились, чтоб на похоронах служил он. Только Брат Фортинбрайд не дал. Он не говорил тому, что нельзя; ему он вообще ничего не говорил, а просто держался как взрослый, когда, войдя в комнату, где дети затеяли игру, говорит детям, что игра — штука прекрасная, но комната эта со всей обстановкой сегодня нужна взрослым. Быстрым шагом подошел он от рощи, где рядом с другими привязал своего мула; лицо изможденное, сюртук в заплатах из конской шкуры и от палатки янки, и прямо через толпу, где вокруг Бабушки сгрудились под зонтами городские и тот здоровенный пастор из беженцев уже и книгу раскрыл — над ним один из компсоновских ниггеров зонт держит, — и неторопливый, холодный, серый дождь кропит, разлетаясь брызгами, зонт, кропит, разлетаясь брызгами, желтые доски, под которыми — Бабушка, и уже безо всяких брызг — темно-рыжую землю рядом с рыжей могилой. Брат Фортинбрайд просто вошел в самую толпу, глянул на зонты, потом — на тех, с гор, в одеяниях из дерюги и разодранных мешков из-под муки, и зонтов у них нет, подошел к Бабушке и сказал:

— Подойдите, братья.

Городские, верно, послушались бы. Некоторые и подошли. Только первым из всех, и городских, и тех, что в горах живут, вышел вперед Дядя Бак Маккаслин. К рождеству ревматизм у него так разыгрался, что рукой пошевелить невмочь, но теперь был он тут, со своей обструганной ореховой палкой продирался сквозь толпу тех, с гор, что стояли, повязав голову рогожей, и городские со своими зонтами расступались перед ним; а потом мы с Ринго стояли и смотрели, как дождь, разлетаясь брызгами, тихо кропит желтые доски, покуда не показалось нам, что это и не доски вовсе, а вода, в которой играет солнечный свет, а Бабушка уходила от нас в землю, опускаясь все глубже и глубже. Потом в могилу хлынула жидкая рыжая земля; медленно, мерно заходили, засновали заступы; и те, с гор, дожидались каждый на них очереди, потому что Дядя Бак никому не отдал свой.

Времени это отняло немного; но даже и тогда тот пастор из беженцев, кажется, вновь попытался повернуть по-своему, только Брат Фортинбрайд ему не позволил. Брат Фортинбрайд даже и заступа не бросил, стоял, опираясь на него, словно в огороде, и говорил совсем так, как обычно в церкви, когда из Мемфиса возвращался Эб Сноупс: сильно, спокойно и негромко:

— По моему разумению, ни Розе Миллард, ни кому-либо из тех, кому случилось ее знать, нет надобности говорить, куда она пошла. И никто из тех, кто знал ее, не захочет, по моему разумению, оскорбить ее, пожелав, чтобы она где бы то ни было покоилась в мире. По моему разумению, Господь уже позаботился: там ее ждут мужчины, женщины и дети, черные, белые, желтые, красные, — ждут, чтоб она позаботилась о них. Так что, народ, отправляйтесь-ка вы по домам. Есть средь вас такие, кто приехал не издалека, и этот путь вы проделали в крытых экипажах. Но далеко не все, и, если не пришлось кому плестись пешим ходом, произошло это по милости Розы Миллард. К таким я и обращаюсь. Вам еще нужно по меньшей мере напилить-наколоть дров. И что, по-вашему, сказала бы Роза Миллард о том, что вы стоите здесь и держите под дождем стариков и детей?

Миссис Компсон пригласила нас с Ринго переселиться к ней, пока не вернется Отец, — и другие, не помню кто, тоже предлагали; потом, когда я думал, что уже все ушли, я поднял глаза и увидел Дядю Бака. Он подошел, воткнув себе локоть в бок, борода его сбилась куда-то на сторону, точно еще одна рука, глаза красные, безумные, будто с недосыпу, и палку держит так, словно приноровился кого-то стукнуть — все равно кого.

— Что, мальчики, теперь делать будете? — говорит.

Земля была рыхлая, мягкая; потемневшая, порыжелая от дождя; так что над Бабушкой дождь теперь совсем не брызгал; неторопливый, серый, падал он, рассасываясь в темно-рыжем холмике, немного погодя и самый холмик, не меняя формы, начал рассасываться, как рассосалась нежная желтизна досок, которые просвечивали меж комьев земли, и все: и холмик, и доски, и дождь — смешалось в одну смутную, тихую сероватую рыжину.

— Хочу одолжить пистолет, — сказал я.

Тут он принялся кричать, но спокойно. Он был старше нас; а все шло совсем как в тот вечер с Бабушкой у старой постройки для прессовки хлопка.

— Нужен я вам или нет, — кричал он, — а видит бог, я еду! Вам не остановить меня! Или хотите сказать, что не желаете, чтоб я ехал с вами?

— Мне все равно, — сказал я. — Мне только пистолет нужен. Или ружье. Наше вместе с домом сгорело.

— Хорошо! — кричал он. — Или я с пистолетом, или ты с этим конокрадом-ниггером и железными прутьями от ограды. Дома у вас, верно, и кочерги не сыщешь, правда?

— У нас еще дуло от ружья осталось, — сказал Ринго. — По моему умению, так для Эба Сноупса сгодится.

— Эба Сноупса? — завопил Дядя Бак. — Думаешь, у мальчика Эб Сноупс сейчас на уме?… Эй, мальчик?

Все это время под неторопливым, серым дождем, неторопливым, холодным и серым дождем, который вонзался в рыжую землю, шли перемены, но настоящая перемена еще не настала. Должно пройти время; пройдут дни, недели, а еще и целые месяцы, прежде чем все сгладится, успокоится и сровняется с землей. Теперь Дядя Бак говорил с Ринго и не кричал совсем.

— Поймай моего мула, — сказал он. — Пистолет у меня в кармане.

Эб Сноупс тоже в горах жил. Дядя Бак знал где; к тому времени было далеко за полдень, и мы ехали среди сосен, вверх по пологому рыжему склону, когда Дядя Бак остановился. Головы у них с Ринго были повязаны мешками из рогожи. Из-под мешка торчала отполированная рукой Дяди Бака палка; под дождем она блестела точно длинная восковая свеча.

— Погодите, — сказал он. — У меня мысль.

Мы свернули с дороги, спустились в пойму ручья; там тянулась еле заметная тропка. Под деревьями было темно, и нас теперь не мочило дождем; голые деревья словно сами теперь медленно, постепенно и зябко растворялись в уходящем декабрьском дне. Ехали цепочкой, по одному, в промокшей одежде и влажных аммиачных испарениях, которые поднимались от мулов.

Загон был точь-в-точь как тот, что мы с Ринго, с Эбом и Джоби построили у нас, только поменьше и запрятан получше; по моему разумению, от нас и перенял. Остановились у мокрых слег, таких еще новеньких, что их обтесанные бока желтели от сока; в дальнем конце загона виднелось что-то похожее в сумерках на желтое облако и двигалось. А потом мы увидели, что это каурый жеребец и три кобылы.

— Так я и думал, — сказал Дядя Бак.

А у меня все перепуталось. Может, оттого, что мы с Ринго устали и почти не спали в последнее время. Оттого, что дни и ночи перепутались, я все думал, пока мы ехали, как нам с Ринго влетит от Бабушки, когда мы вернемся домой, за то, что уехали не сказавшись. Оттого с минуту я сидел, глядел на лошадей и думал, что Эб Сноупс и есть Грамби. Но Дядя Бак снова стал кричать.

— Он — Грамби? — кричал он. — Эб Сноупс? Эб Сноупс? Клянусь богом, если б он был Грамби, если б это Эб Сноупс застрелил твою бабушку, мне бы стало стыдно, узнай я такое. Мне бы стало стыдно, что придется его ловить. Нет, брат. Он не Грамби; он все-таки получше. — Он сидел на муле боком, голова покрыта мешком, и, когда говорил, из-под мешка клоками высовывалась борода. — Он-то и покажет нам, где прячется Грамби. Они спрятали лошадей здесь, потому как думали, где-где, а тут вам и в голову не придет посмотреть. А теперь Эб Сноупс отправился с Грамби за новыми — что ему, если бабушка из игры вышла. И слава богу. Покуда Эб Сноупс с ними, они ни одного дома не проедут, ни одной хижины, чтоб не оставить несмываемого знака, даже если там и взять-то будет нечего, кроме разве цыпленка или же часов с кухни. Видит бог, в чем нам нет надобности — это ловить Эба Сноупса.

В ту ночь мы его не поймали. Вернулись на дорогу и поехали дальше; потом показался дом. Я подъехал к Дяде Баку.

— Дайте мне пистолет, — сказал я.

— Пистолета нам не понадобится, — ответил Дядя Бак. — Говорю вам, его там и нет. Вы с этим ниггером оставайтесь тут. Предоставьте все мне — я знаю, откуда начинать погоню. А теперь отступите.

— Нет, — сказал я, — я хочу…

Он взглянул на меня из-под дерюжного мешка.

— Чего хочешь? Хочешь схватить человека, который убил Розу Миллард, разве не так? — Он посмотрел на меня. Я сидел на муле, под серым, холодным, неторопливым дождем, в умирающем свете дня. Может, и холодно было. Холода я не чувствовал, чувствовал только, как трясутся и ходят ходуном мои кости. — И что ты тогда собираешься с ним делать? — сказал Дядя Бак. Теперь он почти что шептал. — Эй? Эй?

— Да, — сказал я. — Да.

— Да. Так-то вот. А теперь вы с Ринго отступите. Это сделаю я.

Хижина как хижина. По моему разумению, у нас в горах тысяча точь-в-точь таких найдется, с точно таким же перевернутым плугом под деревом, такими же замызганными курами, которые расселись на плуге, точно на насесте, с такими же серыми сумерками, которые рассасываются по серой дранке крыши. Потом мы заметили в щелке слабый отблеск огня и лицо женщины, которая смотрела на нас через щелку в двери.

— Мистера Сноупса нет, если это его вам нужно, — сказала она. — В Алабаму уехал, в гости.

— Ну да, конечно, — сказал Дядя Бак. — В Алабаму. А он ничего не говорил, когда его назад ждать?

— Нет, — сказала женщина.

— Ну да, конечно, — сказал Дядя Бак. — Тогда, по моему разумению, мы лучше домой поедем, чем под дождем мокнуть.

— Уж лучше, по-моему, так, — сказала женщина. На том дверь закрылась.

Мы уехали. Назад, к дому. Все было как в тот день, когда мы ждали у старой постройки для прессовки хлопка; еще не совсем стемнело — сумерки только сгустились.

— Так, так, так, — проговорил Дядя Бак. — Раз она говорит — в Алабаме их, значит, нет. И к Мемфису тоже нет — там еще янки стоят. Так что, по моему разумению, лучше нам попытать сперва в сторону Гранады. Клянусь богом, ставлю мула против карманного ножа этого ниггера — не пройдет и двух дней, как нам попадется какая-нибудь женщина и будет вовсю вопить на дороге и размахивать пучком куриных перьев. Подойдите-ка сюда и послушайте меня. Видит бог, мы это сделаем, но, пусть видит, мы сделаем это как следует.

2

Так что Эба Сноупса мы в тот день не поймали. Не поймали еще после многих дней и многих ночей — дней, когда мы, трое, скакали, меняя мулов, что добыли Бабушка с Ринго, по известным дорогам и безвестным проселкам и охотничьим тропкам в слякоть и ледяную стужу, и ночей, когда в ту же слякоть и ту же стужу и (один раз) в снегопад мы спали где ни попади, под любым кровом, если удавалось его сыскать, когда нас настигала ночь. И не было дням ни названья, ни счета. С того декабрьского дня они тянулись до конца февраля, пока как-то ночью мы не сообразили, что вот уже не впервой слышим крики гусей и уток, летящих на север. Сначала у Ринго была сосновая палка, и каждый вечер он делал на ней зарубку, большие означали воскресенья, а две длинных — рождество и Новый год. Но однажды, когда на палке было под сорок зарубок, мы стали на ночь, шел дождь, и не было крыши, под которой мы могли бы укрыться, так что из-за Дяди Баковой руки нам пришлось взять эту палку для растопки на костер. А когда мы попали в такое место, где могли обзавестись другой сосновой палкой, уже не могли припомнить, пять дней прошло, или шесть, или десять, Ринго и не стал заводить себе новую. Потому, сказал он, что сделает такую палку в тот день, когда мы изловим Грамби, и тогда понадобятся только две зарубки: одна — для того дня, когда мы его поймали, другая — для того дня, когда умерла Бабушка.

У нас было на каждого по два мула, чтоб ежедневно менять их в полдень. Мулов этих нам вернули те, с гор: если б мы захотели, у нас бы целый кавалерийский полк набрался: из стариков, и женщин, и детей в придачу — в одеяниях из мешковины и дерюги вместо мундиров, вооруженных мотыгами и топорами. Но Дядя Бак им сказал, что нам не нужна помощь, нас и троих достаточно, чтоб поймать Грамби.

Преследовать их было нетрудно. Однажды — у нас на палке было зарубок двадцать — подъехали мы к дому; над пепелищем еще курился дым, а в конюшне лежал без сознания парнишка почти что с меня или с Ринго, и у него даже рубаха была изодрана в клочья, точно они прицепили к хлысту проволочную насадку для срывания початков, а женщина, у которой изо рта тонкой ниточкой сочилась кровь, слабым, долетавшим как бы издалека, точно от цикады на другом конце выгона, голосом рассказывала нам, сколько их и куда они, по всей вероятности, двинулись, и приговаривала:

— Убейте их. Убейте.

Путь был долгий, но недалекий. Если положить на большую географическую карту серебряный доллар так, чтоб его центр как раз на Джефферсон приходился, так мы ни разу из-под него не выехали. Мы даже ближе к ним находились, чем думали; как-то ночью мы ехали допоздна, но ни дома, ни навеса, где б можно было переночевать, все не попадалось, так что мы просто устроили привал, и Ринго сказал, что немного порыщет по округе, так как из еды у нас всего и осталась голая кость от окорока, только, вероятнее, он пытался увильнуть от сбора хвороста. Так вот, мы с Дядей Баком стелили на земле лапник вместо постелей и тут услышали выстрел, потом — такой звук, словно на прогнившую дощатую крышу обрушилась кирпичная труба, потом — лошадей вскачь, и звуки смолкли вдали, потом я услышал, как завопил Ринго. Он набрел на дом, подумал — пустует, да, говорит, ему показалось, чересчур он темный, чересчур тихий. Так что он взобрался на крышу навеса у задней стены и увидел, говорит, в щелку полоску света, попробовал осторожненько открыть ставню, но та отскочила с таким грохотом, точно бабахнул выстрел, и оказалось, что он глядит в комнату, которая освещена воткнутой в бутылку свечой, а оттуда на него в упор глядят не то трое, не то целых тринадцать, и кто-то там заорал: «Вот они!», кто-то выхватил пистолет и, когда пальнул другой, схватил того за руку, и тут под Ринго рухнул навес, и, говорит, он лежал, вопил, пытаясь выбраться из-под сломанных досок, и слышал, как они ускакали.

— Значит, он в тебя не стрелял, — сказал Дядя Бак.

— Не его вина, если у него не вышло, — сказал Ринго.

— Но все-таки не стрелял, — сказал Дядя Бак. Только ни за что не позволил нам в ту ночь продолжать погоню. — В расстоянии мы не потеряем, — сказал он. — Они тоже из плоти и крови, как мы. И мы-то не боимся.

Так что выехали мы с рассветом, шли теперь по следу, по отпечаткам копыт. На палке у нас прибавилось еще три зарубки; в ту ночь Ринго сделал на ней последнюю зарубку, какую ему предстояло сделать, только мы этого еще не знали. Мы сидели перед амбаром для хлопка, где собирались спать, ели поросенка, которого раздобыл Ринго, и тут услышали лошадь. Потом всадник крикнул: «Привет! Привет!» Мы наблюдали, как он на ладной, недавно слученной гнедой кобыле подъезжал к нам в аккуратных, маленьких, отлично сшитых сапожках и полотняной рубашке без ворота, в камзоле, который когда-то неплох был, и широкополой шляпе; она так низко сидела на лбу, что между шляпой и черной бородой виднелись одни только глаза да нос.

— Здорово, братцы, — сказал он.

— Здорово, — сказал Дядя Бак. Он возился с грудинкой и теперь сидел, держа ребра в левой руке, а правая лежала у него на коленях как раз под полой сюртука; пистолет он носил на плетеном кожаном шнурке и засовывал за пояс, точно дамские часики на цепочке. Но незнакомец на него не смотрел; по разу взглянул на каждого из нас и так и остался сидеть на своей кобыле, положив перед собой руки на луку седла.

— Не против, если я присяду погреться? — спросил он.

— Присаживайтесь, — сказал Дядя Бак.

Тот спешился. Но кобылу не привязал. Повел за собой и сел напротив нас, не выпуская поводьев.

— Угости гостя мясом, Ринго, — сказал Дядя Бак.

Но тот не взял. И не пошелохнулся. Сказал просто, что ел, да так и остался сидеть на бревне; его маленькие ножки были поставлены рядышком, локти чуть разведены в стороны, на коленях — руки, маленькие, точно женские, и до самых ногтей покрыты сплошной порослью тонких черных волос, — тогда он ни на кого из нас не глядел. Не знаю, на что он тогда глядел.

— Я только-только из Мемфиса, — сказал он. — Сколько, по-вашему, будет до Алабамы?

Дядя Бак ответил — и тоже не пошелохнулся; в левой руке все так же зажаты ребра, правая — под самым краем полы:

— Так вы в Алабаму, да?

— Да, — сказал незнакомец. — Я ищу одного человека. — И тут я увидел, что он из-под шляпы на меня смотрит. — Человека по имени Грамби. Может, вы в этих краях тоже о нем слышали?

— Да, — сказал Дядя Бак, — мы о нем слышали.

— А, — сказал незнакомец. Улыбнулся; на секунду в чернильно-черной бороде белизной риса сверкнули зубы. — Тогда мне нечего держать свои дела в секрете. — Теперь он посмотрел на Дядю Бака. — Живу я в Теннесси. Грамби со своей бандой убил одного из моих ниггеров и угнал моих лошадей. Я намерен вернуть лошадей. И если мне в придачу достанется Грамби, меня это тоже устраивает.

— Ну да, конечно, — сказал Дядя Бак. — Значит, вы его в Алабаме искать собираетесь?

— Да. Мне удалось узнать, что он сейчас туда направился. Вчера я чуть не поймал его; зато поймал одного из его банды, хотя остальные удрали. Если вы были вчера ночью где-то поблизости, они мимо вас проезжали. Вы бы их услышали, потому что, когда я их видел в последний раз, им только время и было дорого. Мне, однако, удалось убедить того человека, которого я поймал, сообщить, где у них рондиву назначено.

— В Алабаме? — переспросил Ринго. — Вы хотите сказать, они обратно в Алабаму подались?

— Совершенно верно, — сказал незнакомец. Теперь он посмотрел на Ринго. — А что, парень, Грамби и у тебя борова украл?

— Борова, — сказал Ринго. — Борова?

— Подбрось-ка, Ринго, в огонь, — сказал Дядя Бак. — И не сотрясай зря воздух, — чтоб ночью легко дышалось.

Ринго примолк, но не двинулся с места; уставился на смотревшего на него незнакомца: от пламени костра глаза чуть отсвечивали красным.

— Значит, вы тоже ловите одного человека, верно? — задал вопрос незнакомец.

— Верней, двоих, — ответил Ринго. — По моему умению, так и Эб Сноупс может за человека сойти.

Теперь было слишком поздно; мы просто сидели себе, а по ту сторону костра — незнакомец, который по-прежнему держал повод своей кобылы в своей маленькой неподвижной ручке и смотрел на нас глазами, которые прятались между шляпой и бородой.

— Эб Сноупс, — сказал он. — Не думаю, чтоб я был знаком с Эбом Сноупсом. Но Грамби знаю. Вам и Грамби тоже нужен. — Теперь он смотрел на всех нас. — Вы хотите поймать Грамби. А не думаете вы, что это опасно?

— Не так чтоб очень, — сказал Дядя Бак. — Видите ли, об этом алабамском Грамби мы и сами кое-что прослышали. Из-за кого-то или чего-то Грамби пришлось перемениться насчет обращения с женщинами и детьми. — Они с незнакомцем посмотрели друг на друга. — Может, сезон неподходящий на женщин и детей. А может, дело в общественном мнении, раз Грамби у общества на виду. Здешние привыкли к тому, чтоб их мужчин убивали; даже к тому, что стреляли в спину. Но к такому их даже янки не приучали. Видно, кто-то напомнил об этом Грамби? Верно?

Они смотрели друг на друга — и не шелохнулись.

— Но ты, старик, не женщина и не ребенок, — сказал незнакомец. Он непринужденно поднялся, повернулся, перекинул поводья через голову кобылы — в свете костра сверкнули его глаза. — Двинусь, пожалуй, — сказал он. Мы смотрели, как он вскочил в седло, уселся, положил на луку седла маленькие, покрытые черными волосами ручки и сверху вниз смотрел на нас, теперь — на нас с Ринго. — Вам, значит, Эб Сноупс нужен, — проговорил он. — Послушайтесь совета постороннего человека: удовольствуйтесь им одним.

Он повернул кобылу. Я глядел на него и еще, помню, подумал: «Интересно, знает он, что с правой задней ноги потерялась подкова?» — когда Ринго завопил: «Берегись!» — и тут мне показалось, что, как взвилась пришпоренная кобыла, я увидел раньше, чем вспышку пистолета; потом кобыла припустила галопом, а на земле лежал, вопя и чертыхаясь, Дядя Бак и пытался вытащить пистолет; потом мы все вместе попытались пистолет вытащить и стали бороться за него, а пистолет зацепился мушкой за подтяжки, и мы, трое, все боролись за него. Дядя Бак тяжело дышал и чертыхался, вдали постепенно затихал галоп кобылы.

Пуля прошла через мягкие ткани с внутренней стороны той самой руки, которая страдала от ревматизма, отчего Дядя Бак так отчаянно и чертыхался: и ревматизм — последнее дело, сказал он, и пуля тоже — последнее дело, но чтоб и то и другое вместе — это уж для всякого перебор. И потом, когда Ринго сказал ему, что надо еще спасибо сказать, а то каково, если б пуля попала в здоровую руку, — и поесть тогда не сможешь, Дядя Бак, все еще лежа на земле, протянул назад руку, выхватил из костра сук и попытался огреть им Ринго. Мы разрезали рукав и остановили кровотечение, потом он велел мне оторвать кусок от подола рубахи, Ринго подал ему его палку, и он сидел и проклинал нас, пока мы смачивали тряпку в горячей соленой воде; он сам держал себе руку здоровой рукой и чертыхался без передыха, заставляя нас раз за разом совать тряпку в пробитое пулей отверстие. Уж тут он поругался, будьте уверены, и вид у него был немножко такой, как у Бабушки, как у всех стариков, когда им сделают больно; борода дергалась, глаза сверкали, а каблуки и палка так вонзались в землю, точно палка эта прожила при нем так долго, что теперь ощущала и эту тряпицу, и эту соль.

Сперва я решил, что чернявый и есть Грамби, как прежде подумал, что, может, Эб Сноупс — Грамби. Но Дядя Бак сказал, что нет. Наступило новое утро; спали недолго, потому что он никак не мог уснуть; только мы не знали, что это из-за руки, потому что он даже и заикаться нам запретил о том, чтоб нам отвезти его домой. И когда мы позавтракали, мы опять было завели про это речь, но он и слышать не хотел, а с подвязанной у груди рукой и с пистолетом, который ткнул между рукой и грудью, откуда быстро можно его выхватить, уже сидел верхом на муле и твердил: «Погодите. Погодите», — и глаза у него были твердые и сверкали от пролетающих в голове мыслей.

— Я еще не до конца раскусил, — сказал он. — Вчера ночью он нам что-то такое сказал и старался, чтоб мы пока не поняли, что он нам сказал. Такое, что мы сегодня выясним.

— Похоже, про пулю, какую вам не посредине руки влепят, а аккурат промежду и той и другой, — сказал Ринго.

Ехал Дядя Бак быстро; нам было видно, как ходит по бокам мула, поднимаясь и опускаясь, его палка, несильно, но быстро, часто, как у калеки, который куда-то спешит и так давно ходит с палкой, что этого и не замечает больше. Мы ведь не знали пока, что из-за руки он совсем занемог, а на то, чтоб сообразить, он нам времени не дал. Так что мы вперед спешили; ехали вдоль болота, и тут Ринго увидел змею. До вчерашней ночи неделю стояла теплынь. Но вчера ночью подморозило, и теперь мы увидели мокасиновую змею, которая пыталась вернуться к себе в воду, а ее настиг мороз; так она и лежала — хвост на земле, а голова, точно в зеркало вставлена, прихвачена корочкой льда; Дядя Бак повернулся боком на своем муле и закричал нам:

— Вот оно, видит бог! Вот — знак! Ну, что я вам говорил, мы…

Услышали все мы одновременно — три, а может, четыре выстрела; вслед за ними — топот скачущих галопом лошадей, да к нему еще галоп Дяди Бакова мула прибавился, и теперь сам он выхватил пистолет до того, как, зажав раненой рукой палку, свернул с дороги в лес; борода откинулась через плечо и развевалась за спиной. Но мы ничего не нашли. Обнаружили по следам, где стояли пять лошадей, пока люди, что ехали на них, наблюдали за дорогой, обнаружили скользящие следы в том месте, где лошади взяли в галоп, и я спокойно подумал: «До сих пор не знает, что потерял подкову». Вот и все. А Дядя Бак сидит на муле, рука с пистолетом поднята вверх, на плече борода, на спине, точно девчоночья косица, болтается шнур от пистолета, рот раскрыт, глаза мигают и обращены на нас с Ринго.

— Ну, нечистая сила! — говорит он. — Ладно. Возвращаемся на дорогу. Так или иначе уехали они в эту сторону.

Мы повернули. Дядя Бак убрал пистолет, и его палка вновь принялась охаживать мула, когда мы увидели, что тут было и почему.

Это был Эб Сноупс. Он лежал на боку, на привязи у молодого деревца, скрученный по рукам и ногам; на земле ясно видно было, как он пытался закатиться под куст, но его не пустила веревка. После того как он увидел, что не может укатиться так, чтоб мы его не заметили, он лежал с помятым лицом и без единого звука все время наблюдал за нами. Он смотрел на ноги наших мулов — пока что ему не пришло в голову посмотреть повыше, — и не знал, что мы его видим; должно быть, решил, что мы только сейчас углядели его, поскольку внезапно принялся по земле дергаться, и корчиться, и вопить:

— Помогите! Помогите! Помогите!

Отвязали мы его и на ноги поставили, а он все вопил и вопил, и у него дергались и лицо и руки; громко вопил про то, как его поймали и ограбили, и наверняка убили бы, если б не услыхали, как едем мы, и не сбежали; только глаза его не вопили. Они наблюдали за нами, быстро перебегая с Ринго на меня, потом — на Дядю Бака, потом опять — на нас с Ринго; они не вопили, точно глаза принадлежали одному, а раззявленный, орущий рот — другому.

— Значит, они тебя поймали? — сказал Дядя Бак. — Ни в чем не повинного, доверчивого путника. Теперь, по моему разумению, они уже и не прозываются Грамби, верно?

Было похоже на то, как если б мы остановились и развели костер, растопили лед и освободили мокасиновую змею — ровно настолько, чтобы поняла, где очутилась, но не настолько, чтоб поняла, что ей делать. Только, по моему разумению, для Эба Сноупса это чересчур много чести — его с мокасиновой змеей рядом ставить, хоть бы и с маленькой. По моему разумению, плохо его дело обернулось. Похоже, до него дошло, что они безжалостно выбросили его нам и что, если он попытается спасти себя в обмен на них, они вернутся и убьют его. По моему разумению, он решил, что худшее, что с ним может произойти, — это если мы вообще его не тронем. Потому и перестал дергаться, даже врать перестал; с минуту его рот и глаза говорили одно и то же.

— Ошибся я, — сказал он. — Признаюсь. По моему разумению, так каждый ошибается. Вопрос в том, что вы, ребята, собираетесь предпринять.

— Да, — сказал Дядя Бак. — Все ошибаются. Твоя беда, что ошибался ты слишком. Потому ошибки до добра не доводят. Возьми Розу Миллард. Она всего одну и сделала, а глянь, что с ней стало. А ты — две сделал.

Эб Сноупс смотрел на Дядю Бака.

— Какие ж это?

— Поспешил родиться и опоздал умереть.

Он на всех нас посмотрел, быстро так, но не шелохнулся и все продолжал говорить с Дядей Баком.

— Вы не убьете меня. Не смеете вы.

— Мне даже и ни к чему, — сказал Дядя Бак. — Это не мою бабушку ты заманил в тот змеевник.

Теперь он посмотрел на меня, но глаза его опять забегали: с меня — к Ринго и Дяде Баку; теперь они опять были вместе: глаза и голос.

— Что ж, тогда все ничего. Байярд против меня зла не держит. Понимает: чистый случай, что так вышло, а мы ведь это ради его самого, ради его папаши, ради ниггеров ихних делали. Чего там, да я целый год помогал мисс Розе, охранял ее, когда при ней ни одной живой души не было, кроме этих вот детей…

Теперь его голос вновь заговорил правду; навстречу этим его глазам и голосу я и шел. Он повалился назад, скорчился, выкинул руки вверх.

За моей спиной Дядя Бак сказал:

— Эй, Ринго! Не суйся.

Теперь он пятился назад — руки вскинуты вверх — и вопил:

— Трое на одного! Трое на одного!

— Стой спокойно, — сказал Дядя Бак. — Нет тут никаких троих. Не вижу, чтобы против тебя кто вышел, кроме одного из тех детей, про которых ты только что распинался.

Потом оба мы повалились в грязь; дальше мне его уже и не видно было, казалось, я даже и отыскать его не могу, хотя он все вопил, а потом я долго дрался с тремя, не то с четырьмя, пока меня не ухватили Дядя Бак и Ринго, и тогда я снова увидел его: он лежал на земле, прикрывая руками лицо.

— Вставай, — сказал Дядя Бак.

— Нет, — сказал он. — Можете опять все втроем навалиться, можете опять валить на землю, но для этого вам придется сперва меня поднять. Для меня здесь никаких прав нет, никакой справедливости, но запретить мне протестовать вы не можете.

— Подними его, — сказал Дядя Бак. — Я подержу Байярда.

Ринго поднял его; это было все равно, что поднимать полупустой мешок с хлопком.

— Да стойте же вы, мистер Эб Сноупс, — сказал Ринго.

Но он не желал стоять, даже после того, как Дядя Бак с Ринго привязали его к молодому деревцу и Ринго снял свои и Дяди Баковы подтяжки и с него самого тоже снял и связал их со снятыми с мулов поводьями. Эб Сноупс просто висел на веревке, и все, даже и не увертывался, когда опускался хлыст, и приговаривал:

— Вот, вот, вот. Секите меня. Навались, да покрепче — вас ведь тут на меня на одного трое.

— Погоди, — сказал Дядя Бак. Ринго остановился. — Хочешь еще раз попытать, как один на один будет? Можешь любого из нас выбирать.

— Я тоже имею права, — сказал он. — Хоть я и беззащитный, а протестовать все равно могу. Секите меня.

По моему разумению, он был прав. Если б мы его не тронули и просто отпустили, они бы еще дотемна повернули назад и прикончили его. Потому-то ужинали мы все вместе — в ту ночь пошел дождь и нам пришлось сжечь палку Ринго: теперь Дядя Бак наконец признал, что с рукой худо, — и больше всех беспокоился о Дяде Баке Эб Сноупс, говорил, что ничего, он не в обиде, и сам теперь видит, что ошибся, когда доверился тем людям, и что единственное, чего ему теперь хочется, — это домой вернуться, потому как доверять можно лишь тем, кого всю жизнь знаешь, а доверишься чужому — так пеняй на себя, сам виноват, если вдруг обнаружишь, что ел и спал все равно что в гнезде гремучих змей. Но только Дядя Бак пробовал дознаться, вправду ли то был Грамби, как Эб Сноупс замолкал или отнекивался, что вообще в жизни такого не видел.

Они отбыли назавтра утром. К тому времени Дядя Бак совсем расхворался; мы предлагали отвезти его домой или чтоб Ринго отвез его домой, а я остался с Эбом Сноупсом, но Дядя Бак ни в какую не соглашался.

— Грамби может опять поймать его и привязать к другому дереву у дороги, и у вас уйма времени уйдет на похороны, — сказал Дядя Бак. — Отправляйтесь, мальчики, дальше. Теперь уже недолго осталось. И поймайте их! — Он начал кричать; лицо его пылало, глаза горели; он снял с шеи шнур с пистолетом и отдал мне: — Поймайте их! Непременно поймайте!

3

Так что мы с Ринго поехали дальше. Весь тот день шел дождь; теперь дождь шел все время. На каждого приходилось по два мула; двигались мы быстро. Шел дождь; иногда мы не могли и костер развести; тогда-то и потеряли счет времени, потому что однажды выехали к еще горевшему костру и там оказался кабанчик, которого они даже заколоть не успели, и иногда мы ехали так всю ночь напролет, и, когда нам казалось, что прошло два часа, меняли мулов; спали то ночью, то днем и понимали, что они каждый день откуда-то наблюдают за нами, и теперь, когда с нами нет Дяди Бака, даже не осмеливаются делать привалы или искать укрытие.

Потом как-то под вечер — дождь перестал, но облака не расходились, снова повернуло на холод, — начинало уже смеркаться, мы скакали по старой дороге в пойме ручья; под деревьями было темно и тесно, и мы неслись галопом, когда мул подо мною испугался, шарахнулся вбок и остановился, я едва вцепиться успел, чтоб не полететь через его голову на дорогу; потом мы увидели, что висело на суку над дорогой. Это был старый негр в окладе белых волос, пальцы босых ног вытянулись вниз, голова склонилась набок, словно он мирно размышлял о чем-то. К нему была прицеплена записка, но прочесть ее мы смогли, лишь когда на поляну выехали. Это был клочок грязной бумаги, исписанный крупными корявыми печатными буквами, словно это нацарапал ребенок.

ПОСЛЕДНИЕ ПРИДУПРЕЖДЕНИЕ НИ УГРОЗА. ПОВОРАЧИВАЙТЕ НАЗАД. ПОДАТИЛЮ СИВО НАПАМИННАНИЕ. Я ВЫНИС СКОКО НАМЕРЕН ВЫНИСТИ, ХОТ, ВЫ ДЕТИ ХОТЬ НЕТ. Г.

А ниже аккуратным, мелким, красивее, чем у Бабушки, почерком, только было ясно, что писал мужчина, была приписка, и, пока я разглядывал эту грязную бумажку, я вновь-таки увидел, как он сидит насупротив, по ту сторону костра, увидел его аккуратные, маленькие ножки и маленькие, покрытые черными волосами ручки, тонкую грязную рубаху и дорогой, заляпанный грязью камзол.

Настоящий документ подписан не только Г., но и др-ми, один из кот-х, в частности, не столь жалостлив по отн. к детям, как Г. Тем не мен., нижеподп-ся желает предоставить и вам, и Г. еще один шанс. Воспользуетесь им и станете мужчиной. Отвергнете — перестанете быть и ребенком.

Мы с Ринго переглянулись. Некогда на этом месте стоял дом, теперь его не стало. В серых сумерках дорога за поляной вновь уходила в чащу.

— Мож быть, завтра случится, — сказал Ринго.

Назавтра и случилось; в ту ночь мы спали в стогу сена, но с рассветом опять двинулись в путь по смутно различимой дороге в пойме ручья. На этот раз испугался мул под Ринго: так быстро выскочил из кустов тот самый, в заляпанных грязью прекрасных сапожках и камзоле, с пистолетом в маленькой, покрытой черными волосами ручке — между шляпой и бородой виднелись одни только глаза да нос.

— Ни с места, — сказал он. — Все равно вы у меня на мушке.

Мы не шелохнулись. Мы смотрели, как он вновь скрылся в кустах, потом они вышли оттуда уже втроем: этот бородатый и еще один рядом с ним, ведя двух оседланных лошадей, а чуть впереди, заложив руки за спину, — третий, крепкого сложения, с рыжеватой щетиной и белесыми глазами, в выцветшем конфедератском мундире и в башмаках янки, с непокрытой головой и длинным натеком запекшейся крови на щеке, пола мундира обляпана засохшей грязью, и у плеча с той же стороны надорван по шву рукав; мы не сразу сообразили, отчего он кажется таким могутным в плечах — ведь руки крепко связаны за спиной. А потом вдруг поняли, что наконец видим перед собой Грамби, сообразили задолго до того, как бородатый сказал:

— Вам нужен Грамби. Так вот он.

Мы просто сидели на мулах, и все. Потому что после этого те двое на нас даже больше и не взглянули.

— Я послежу за ним, — сказал бородатый. — Садись на коня. — Второй сел на одну из лошадей. В его руке было видно пистолет, направленный Грамби в спину.

— Дай мне нож, — сказал бородатый.

Не шелохнув пистолета, второй передал бородатому нож. Тут заговорил Грамби; до тех пор он не пошевелился, просто стоял, приподняв плечи, и, моргая маленькими белесыми глазками, смотрел на нас с Ринго, и все.

— Ребята, — сказал он, — ребята…

— Заткнись, — сказал бородатый холодным, спокойным, почти что приятным голосом. — Ты и так слишком много болтал. Если б в тот вечер, в декабре, ты сделал, как я тебе сказал, ты б тут не очутился в таком виде. — Мы смотрели на его руку и на нож в ней; по моему разумению, может, на минуту мы с Ринго, да и Грамби тоже, про одно и то же подумали. Но он ударом ножа просто высвободил ему руки и быстро отступил назад. А когда Грамби обернулся, то обернулся прямо на пистолет, который держал в руке бородатый.

— Спокойствие, — сказал бородатый. — Держишь его на мушке, Бриджер?

— Да, — ответил второй. Бородатый, пятясь, дошел до другой лошади и, не опуская пистолета и не сводя глаз с Грамби, вскочил в седло. Потом тоже сидел и сверху смотрел на Грамби — между шляпой и чернильно-черной бородой виднелся лишь маленький нос крючком и глаза. Голова Грамби завертелась туда-сюда.

— Ребята, — говорил он. — Ребята, вы надо мной такое не сделаете…

— А мы ничего тебе и не собираемся делать, — сказал бородатый. — За этих ребят не поручусь. Но раз уж ты у нас по части деток такой деликатный, и они, быть может, с тобой деликатно обойдутся. Однако один шанс мы тебе дадим. — Вторая его рука так быстро скользнула под камзол, что за этим и уследить невозможно было; а едва исчезла — тут же сверкнул второй пистолет, перевернулся и упал к ногам Грамби; опять Грамби двинулся было с места, но пистолеты остановили его. Бородатый сидел на лошади с непринужденным видом, смотрел сверху вниз на Грамби и холодным, спокойным, злым голосом, в котором даже и раздражения не было, говорил:

— В этих краях у нас все шло гладко. И если б не ты, так бы и по сей день продолжалось. А теперь мы вынуждены убраться отсюда, покинуть эти места из-за того, что ты однажды струхнул и застрелил старуху, а потом опять струхнул и отказался исправить свою ошибку. Угрызения, — продолжал он. — Угрызения. Так боялся всполошить округу, что не сыщешь мужчины, женщины или ребенка, хоть белых, хоть черных, которые б не подстерегали нас. А все оттого, что струсил и застрелил старуху, которую до того в глаза не видел. И не ради какой-то выгоды, не за единую хотя б конфедератскую ассигнацию, а потому только, что испугался бумажонки, на которой кто-то нацарапал имя Бедфорда Форреста. А теперь у тебя у самого в кармане точно такая лежит.

На второго, Бриджера, он даже не глянул; сказал лишь:

— Ладно. Двинулись. Но смотри за ним. Слишком у него сердце нежное, чтоб к нему спиной поворачиваться.

До самых кустов пятились они бок о бок на лошадях, наставив пистолеты в живот Грамби.

— Мы едем в Техас. Если тебе случится оставить эти места, советую податься туда же, если не дальше. Помни только, что Техас — край широкий. Ну, да пойдут тебе на пользу эти сведения. Поехали! — воскликнул он.

Он круто повернул кобылу. Бриджер — тоже. В тот же миг Грамби бросился и схватил с земли пистолет, побежал вперед, пригибаясь и посылая в сторону кустов вопли и ругань. Трижды выстрелил вслед затихавшему конскому топоту, потом круто обернулся к нам. Мы с Ринго тоже стояли на земле; не помню, когда мы спешились и почему, только стояли на земле; помню, лишь раз я взглянул в лицо Ринго и стоял с Дяди-Баковым пистолетом в руке, тот был весом с чугунную подставку для дров в камине. Потом увидел, что он не двигается уже, а просто стоит — пистолет свисает в его руке у правого бедра — и смотрит на меня, потом он вдруг улыбнулся.

— Что ж, ребятки, — сказал он, — похоже, вы меня словили. Проклятая я шкура, позволил Мэтту Баудену так меня провести и зря разрядил в него пистолет.

И я услышал свой собственный голос, слабый и доносившийся словно бы издалека, как у той женщины в Алабаме, и еще подумал, слышит ли он меня:

— Ты сделал три выстрела. Значит, осталось еще два.

Лицо его не изменилось; или, может, я не заметил, чтобы оно изменилось. Просто опустилось вниз и смотрело в землю, но улыбка сошла с лица.

— В пистолете в этом? — сказал он. Словно впервые ему попался пистолет, так медленно и осторожно переложил он его из правой руки в левую, и опять тот повис вниз дулом. — Так, так, так. Я, конечно, еще не разучился считать, да и стрелять тоже. — Где-то звенела птичка — овсянка — я все время ее слышал; даже три выстрела ее не спугнули. И еще я слышал, как, слегка скуля, дышит Ринго, и я словно не столько старался следить за Грамби, сколько не смотреть на Ринго. — Что ж, теперь вам ничто не грозит: похоже, своей правой рукой я даже стрелять не могу.

Тут все это и произошло. Я знаю, что произошло, но даже и теперь не знаю, как, в каком порядке. Потому что был он большой, кряжистый, как медведь. Но впервые мы его увидели пленником, так что он даже и теперь больше походил на колоду, чем на зверя, хоть мы и видели, как он бросился, схватил пистолет и побежал за теми двумя, стреляя вдогонку. Все, что я знаю, — это то, что в одну секунду он стоял в своем заляпанном грязью конфедератском мундире и с улыбкой смотрел на нас — в рыжеватой щетине чуть виднелись корявые зубы, и скупой солнечный свет играл в этой щетине, на обшлагах и плечах и вдоль полосок потемнее, где оторвался галун, — а в следующую — посредине серого мундира один за другим вспыхнули два ярко-оранжевых фестона, а самый мундир, разрастаясь и разрастаясь, стал медленно оседать на меня, точно воздушный шар, про который нам рассказывала Бабушка, видевшая его в Сент-Луисе, и мы долго бредили им.

По моему разумению, я слышал звук тех выстрелов, по моему разумению, я слышал свист пуль, по моему разумению, я чувствовал, когда он рухнул на меня, но помнить этого не помню. Помню лишь две яркие вспышки и стремительно наползающий серый мундир и как тут же меня ударило оземь. Но я слышал его запах — запах мужского пота и серого мундира, который пропах конским потом, жиром и дымом костров и, царапая вжимался мне в лицо, слышал и его самого, потом — хруст своей руки в суставе и думал: «Через минуту услышу треск, как сломались мои пальцы, но я должен удержать пистолет», и потом — не помню, над или под рукой или ногой у него — увидел в воздухе Ринго, он был точь-в-точь лягушка, даже глаза такие же и рот разинут, а в руке — раскрытый карманный нож.

Потом я высвободился. Я видел, как Ринго оседлал Грамби и как стоявший на четвереньках Грамби поднимался — только рука у меня не подымалась. Потом Грамби, точно бык, сбросил со спины Ринго, круто обернулся и, пригнувшись, раскрыв рот, смотрел на нас; и тут моя рука с пистолетом начала подниматься, и он повернулся спиной и побежал. Ему не следовало удирать от нас. А может, это и не имело значения, потому что теперь рука моя поднялась и теперь я сразу видел и спину Грамби (он не закричал, он вообще не проронил ни звука), и пистолет, а пистолет был наведен как надо и тверд как скала.

4

Чтобы доехать до старой постройки для прессовки хлопка, у нас ушел весь остаток дня, мы еще и часть вечера прихватили, зато домой добирались совсем недолго, поскольку на каждого приходилось по два мула и мы могли их менять, а то, что нам теперь пришлось везти, завернув в кусок подола от мундира Грамби, вовсе ничего не весило.

В Джефферсон въехали, когда почти стемнело; когда мы проезжали мимо груд кирпичей и почерневших от огня, но еще не рухнувших стен, а потом — через то, что когда-то было площадью, снова накрапывал дождь. Мы привязали мулов под кедрами, и Ринго собирался как раз отправиться на поиски дощечки, когда мы увидели, что там уже кто-то поставил дощечку — миссис Компсон, по моему разумению, а может, Дядя Бак, когда вернулся домой. Кусок проволоки у нас уже был.

За эти два месяца и холмик осел; почти что сровнялся с землей, словно сперва Бабушка не хотела быть покойником, но теперь начала с этим примиряться. Мы развернули откромсанный квадрат выцветшего, серого в пятнах сукна, достали то и прикрепили к дощечке.

— Теперь она всегда может спать спокойно, — сказал Ринго.

— Да, — сказал я. А потом мы оба расплакались. Мы стояли там под неторопливо кропящим дождем и плакали. Мы проделали большой путь и за последнюю неделю мало спали, а иногда нам было вовсе нечего есть.

— Это не он ее убил и не Эб Сноупс, — сказал Ринго. — Это мулы. Самые первые, каких мы получили ни за что ни про что.

— Да, — сказал я. — Поехали домой. По моему разумению, Лувиния о нас беспокоится.

Так что, когда мы подъехали к хижине, совсем стемнело. И тут мы увидели, что там — полный свет, точно на рождество; задолго до того, как мы подъехали, Лувиния открыла дверь и выбежала во двор, бросилась под дождем к нам и с криками и слезами принялась ощупывать меня, и мы увидели там яркое пламя и начищенную, вовсю горевшую лампу.

— Что? — говорил я. — Отец? Отец вернулся? Отец?

— И мисс Друсилла! — вопила Лувиния, она плакала, и молилась, и ощупывала меня, и вопила, и честила Ринго — все сразу. — Дома! Все кончилось! Все, кроме того, что мы сдались! А теперь и ’сподин Джон домой вернулся! — Она наконец рассказала нам, как с неделю назад вернулись Отец с Друсиллой, и Дядя Бак сказал Отцу, где мы с Ринго, и как Отец попробовал оставить Друсиллу ждать дома, но она отказалась, и как они уехали нас искать, а Дядя Бак — показывать дорогу.

Мы улеглись спать. Мы даже не могли высидеть хотя бы столько, чтоб съесть ужин, который приготовила нам Лувиния; мы с Ринго так и завалились на тюфяк, не раздеваясь, и заснули одним махом — над нами, продолжая бранить нас, склонялось лицо Лувинии, а в углу, у печки — Джоби, которому Лувиния велела встать с Бабушкиного кресла. Потом кто-то подхватил меня, и я думал, что снова дерусь с Эбом Сноупсом, только я уловил потом запах дождя в Отцовой бороде, и Отец держал меня, и мы с Ринго вцепились в Отца, а Друсилла на коленях стояла тут и обнимала нас с Ринго, и мы слышали запах дождя и в ее волосах, когда она кричала Дяде Баку, чтобы он замолчал. Рука у Отца была твердая; и я видел позади Друсиллы его лицо и все силился сказать: «Отец! Отец!», пока она обнимала нас с Ринго и нас обволакивал запах дождя, который исходил от ее волос, а Дядя Бак все кричал, и Джоби с разинутым ртом и круглыми глазами глядел на Дядю Бака.

— Да, видит бог! Не только что выследили и поймали его, но отвезли вещественное доказательство туда, где теперь-то может упокоиться Роза Миллард.

— Чего? — вопил Джоби. — Чего привезли?

— Тихо! Тихо! — говорила Друсилла. — Дело сделано, кончено. Ах, Дядя Бак.

— Доказательство и искупление! — вопил Дядя Бак. — Когда мы с Джоном и Друсиллой подъехали к старой постройке для прессовки хлопка, первое, что мы увидели, — это прибитого к стене, точно шкура енота, того подлеца и убийцу. Только правой руки недоставало. «А ежели кому охота и на нее взглянуть, — сказал я Джону Сарторису, — пусть едет прямиком в Джефферсон и поглядит на могилу Розы Миллард!» Ну, не говорил я вам, что он — это сын Джона Сарториса! А? Ну, разве не говорил?

СТЫЧКА В САРТОРИСЕ

1

Когда я вспоминаю этот день, вспоминаю о том, как бывший Отцов отряд, верхом, подтянулся и стал лицом к дому, а на земле — Отец с Друсиллой и перед ними — избирательная урна саквояжников[20], а напротив, на крыльце — женщины: тетя Луиза, миссис Хэбершем и прочие — и обе группы, и мужчины и женщины, стояли друг против друга, точно ждали сигнала горна к атаке, то, кажется, понимаю, в чем суть. Мне кажется, она в том, что члены Отцова отряда (как и все остальные солдаты южан), хотя и сдались, хотя и признали себя побежденными, все равно остались солдатами. Может, в силу старой привычки делать все как один; может, когда проживешь четыре года в том мире, в котором всем правят мужские дела и поступки, то, пусть это означает борьбу и опасность, мир этот тебе уже и не хочется оставлять; а может, суть — как раз в борьбе и опасности, ведь пацифистами становились, выдвигая любые причины на свете, кроме потребности избежать борьбы и опасности. И вот теперь Отцов отряд и все другие джефферсонские мужчины, — и тетя Луиза, и миссис Хэбершем, и все другие джефферсонские женщины — стали и впрямь врагами, так как мужчины сдались и признали, что подчиняются Соединенным Штатам, а женщины никому не сдавались.

Помню ту ночь, когда мы получили письмо и наконец узнали, где Друсилла. Это было в 1864 году, под рождество, после того, как янки сожгли и оставили Джефферсон, а мы даже толком и не знали, кончилась война или все еще идет. Знали только, что три года край наш был наводнен янки, а потом они внезапно ушли и кругом совсем не осталось мужчин. С июля, когда они были в Каролине, мы и от Отца-то ни строчки не получали; жили мы теперь в мире сожженных городов и домов, разоренных полей и плантаций, который населяли одни женщины. Нам с Ринго исполнилось тогда по пятнадцати, и чувствовали мы себя так, точно и есть, и спать, и переодеваться нам приходилось в гостинице, предназначенной лишь для детей и женщин.

Конверт был потрепанный и грязный, и однажды его уже вскрыли, а потом заклеили снова, но на нем до сих пор можно было разобрать: «Хокхерст, округ Гайкон, Алабама», хотя поначалу мы не признали тети Луизину руку. Адресовано оно было Бабушке и написано соком лаконоса на шести вырезанных ножницами из обоев листках, с обеих сторон, и мне вспомнилась та ночь четыре года назад, когда мы с Друсиллой стояли у хижины в Хокхерсте и слушали, как проходят по дороге ниггеры, та ночь, когда она сказала мне про собаку, про то, как утихомиривает собаку, а потом просила передать Отцу, чтобы разрешил ей вступить в отряд и быть с ними. Только я не сказал Отцу. Может, забыл. А потом янки ушли, и Отец со своим отрядом тоже исчез. Потом, через полгода, мы получили от него письмо о том, как они воюют в Каролине, а еще через месяц — от тети Луизы, где говорилось, что Друсилла тоже исчезла: коротенькое письмо на клочке обоев — было видно, где на сок лаконоса попали слезы — про то, что она не ведает, где теперь Друсилла, но готова ко всему наихудшему, поскольку Друсилла, отказавшись предаваться естественному в ее положении горю ввиду гибели на поле брани не только нареченного супруга своего, но даже и родителя, намеренно попирает свой пол, однако она тешит себя надеждой, что Друсилла у нас, и хотя не ждет, чтобы Друсилла своею волею предприняла хоть что-то, чтобы смягчить тревоги матери, но уповает на Бабушку. Но и мы не знали, где Друсилла. Она просто исчезла. Словно бы янки, совершая переход по территории Юга, увлекли за собой не только всех мужчин, какие остались в живых: синих и серых, белых и черных, но даже и ту девушку, которая после гибели своего возлюбленного задалась целью и видом своим, и поведением стать похожей на мужчину.

Потом пришло новое письмо. Только Бабушка уже не могла прочесть его — тогда она уже умерла (это случилось в ту пору, когда Грамби, петляя, повернул назад и по собственному следу проехал мимо Джефферсона, так что мы с Ринго одну ночь провели дома и обнаружили это письмо — его переслала нам миссис Компсон), и далеко не сразу мы смогли понять, о чем толкует тетя Луиза. Написано оно было все на тех же обоях, на этот раз — на шести страницах, только в этот раз тетя Луиза не накапала в сок лаконоса — видно, очень писать торопилась, сказал Ринго.

«Дорогая Сестра моя!

Думаю, эта новость подействует на тебя так же, как на меня, хотя я одновременно и надеюсь, и молю бога, чтобы она не надрывала тебе сердце, как мне, поскольку это и невозможно, ибо ты — всего лишь тетка, тогда как я — мать. Но не о себе думаю я, поскольку я — женщина, мать и южанка, а за последние четыре года нам выпало на долю научиться сносить все. Но когда думаю я о своем супруге, жизнь положившем ради защиты нашего наследия, наследия доблестных мужчин и беспорочных женщин, о том, как смотрит он с небес на дочь, которая умышленно отринула все, за что он принял смерть, когда думаю о своем наполовину осиротевшем сыне, который однажды спросит меня, почему жертвы мученика-отца оказалось недостаточно для сестры, чтобы сохранить свое доброе имя…»

И дальше в таком духе. Я читал при свете от соснового сука, который держал Ринго, но немного погодя пришлось зажечь другой, и пока что мы добрались только до того, что, когда в битве при Шайло был убит Гэвин Брекбридж и им с Друсиллой не пришлось пожениться, Друсилле была уготована высшая для южанки судьба: быть невестой-вдовой проигранного дела, и что Друсилла не только отринула все это, не только стала падшей женщиной и опозорила память отца, но теперь живет так, что тетя Луиза этого слова и произнести не смеет, но Бабушка сама знает, что это за слово, слава богу, по крайней мере Отец с Друсиллой не родня по крови, поскольку кровной кузиной Друсилла приходилась жене Джона, а не ему самому. Тут вот Ринго засветил второй сосновый сук, и мы разложили на полу куски обоев и наконец выяснили, в чем дело: полгода, как Друсилла уехала, и от нее не было никаких вестей, кроме того, что жива; а потом однажды ночью она вошла в хижину, где жили тетя Луиза и Денни, — дальше шла подчеркнутая строчка, что-то вроде следующего: в костюме не то что мужском, а просто солдатском — и рассказала им, что она уже полгода у Отца в отряде и на ночлег располагается в окружении спящих мужчин, в хорошую погоду не удосуживаясь даже поставить для себя и Отца палатку; и что Друсилла не только не выказала ни стыда, ни угрызений совести, но еще и притворялась, будто даже не понимает, о чем ведет речь тетя Луиза, а когда та сказала, что ей с Отцом следует немедленно обвенчаться, Друсилла ответила: «Неужели ты не понимаешь, что не желаю я больше хоронить на этой войне мужей? Не понимаешь, что я в отряде кузена Джона не затем, чтобы подцепить себе мужа, а затем, чтобы бить янки?» — на что тетя Луиза сказала ей: «Не называй его кузеном, хотя бы там, где тебя могут слышать посторонние».

2

Третье письмо вообще до нас не дошло. Оно осталось у миссис Компсон. Тогда Друсилла с Отцом вернулись уже домой. Стояла весна, война окончилась, и мы занимались в низине корчеванием дубов и кипарисов — собирались дом строить, и Друсилла работала с нами: с Джоби, с Ринго, с Отцом и со мной — ровно мужчина, волосы у нее были еще короче, чем тогда в Хокхерсте, лицо — от разъездов верхом в непогоду — загорелое, и тело от солдатской жизни худенькое, тоненькое. После того как умерла Бабушка, мы — мы с Ринго и Лувиния — все вместе спали в этой хижине, но, когда вернулся Отец, Ринго с Лувинией перешли назад, в ту, где Джоби, и теперь на нашем с Ринго тюфяке спали мы с Отцом, а Друсилла — на кровати за занавеской из стеганого одеяла, где раньше спала Бабушка. И вот как-то ночью я вспомнил про письмо тети Луизы и показал его Отцу и Друсилле, и Отец обнаружил, что Друсилла так и не написала тете Луизе и не сообщила, где находится, и Отец сказал, чтоб написала, и вот в один прекрасный день к нам явилась миссис Компсон с третьим письмам. Друсилла с Ринго были в низине, у лесопилки — и Лувиния с ними, — а я и его, письмо это, видел: на куске обоев соком лаконоса написано, только на этот раз на сок не накапано, и миссис Компсон впервые выбралась к нам с тех пор, как умерла Бабушка, и даже из коляски не вышла, а сидела в ней, вцепившись одной рукой в свой зонтик, а другой — в свою шаль, и оглядывалась по сторонам, точно если из дома или из-за угла покажется тут Друсилла, то не тоненькая, загорелая девушка в мужской рубахе и брюках, а что-то вроде ручной пантеры или медведицы. А в нем, в письме, все про то же: что она обращается к незнакомому человеку, которого, однако, знала Бабушка, и что было время, когда доброе имя одной семьи значило доброе имя всех семей, и что она, естественно, не ожидает, чтобы миссис Компсон переехала и поселилась вместе с Отцом и Друсиллой, потому что даже это и то было бы слишком поздно, чтобы спасти хотя бы внешнее подобие того, чего никогда не существовало. Но что, как полагает тетя Луиза, миссис Компсон тоже женщина и тоже южанка и тоже, несомненно, немало выстрадала, хотя тетя Луиза надеется и молит бога, чтобы миссис Компсон оказалась избавлена от участи лицезреть собственную дочь, ежели таковая у миссис Компсон имеется, нарушающей и попирающей все принципы южан — принципы чистоты и женского достоинства, за которые пали наши мужья, только тетя Луиза опять там надеялась, что муж миссис Компсон (миссис Компсон была намного старше Бабушки, и единственный муж, какого она когда-либо имела, давным-давно был посажен в сумасшедший дом, потому что любил в сонное послеполуденье собирать на улице восемь-десять негритят, выстраивать их на противоположном от себя берегу ручья с картофелиной у каждого на голове и сбивать картофелины из ружья, приговаривая, что может промазать по картофелине, зато уж по ниггеру — ни за что, так лучше пусть стоят не шелохнутся) не попал в их число. Так что и это письмо я все равно толком понять не мог, я все равно не знал, про что толкует тетя Луиза, и был уверен, миссис Компсон того тоже не знает.

Потому что это не от нее, это от миссис Хэбершем пошло, которая никогда прежде сюда и не приезжала и у которой, насколько мне известно, и Бабушка никогда не бывала. Потому что миссис Компсон не осталась, она даже из коляски не вышла, а сидела в ней, и жалась в шаль, и смотрела то на меня, то на хижину, точно думала, что оттуда или из-за угла что-нибудь такое выскочит. Потом она постучала зонтиком по голове возницы-негра, и они укатили, пара старых лошадей довольно бодро бежала назад по дорожке от дома и дальше — в город. А назавтра, во второй половине дня, когда я поднялся из низины, чтобы сходить за водой к источнику, перед хижиной стояло уже пять колясок и кабриолетов, а в хижину, проделав-таки от Джефферсона четыре мили, набилось целых четырнадцать дам в воскресных платьях, которые сохранились у них после войны и янки, а мужья их либо погибли на войне, либо остались живы и, возвратясь в Джефферсон, теперь помогали Отцу в его делах, потому что особое то было время. Только, как я и раньше замечал, для женщин никогда, наверно, не бывает особого времени — существует всего лишь нечто непрерывное и монотонное, заполняемое повторяющимися сумасбродствами мужской половины рода человеческого. Миссис Компсон восседала в Бабушкином кресле, по-прежнему сжимая зонтик, и жалась в шаль, с таким видом, точно наконец увидела то, что ждала увидеть, и это впрямь оказалась пантера. А вот миссис Хэбершем, отдернув стеганое одеяло, так и держала его, чтобы другие могли зайти посмотреть на кровать Друсиллы, а потом показывала им тюфяк, где спали мы с Отцом. Потом она увидела меня и сказала:

— А это еще кто?

— Это Байярд, — ответила ей миссис Компсон.

— Бедное дитя! — проговорила миссис Хэбершем. Так что я и не остановился. Но не слышать их не мог. Это походило на заседание женского клуба под председательством миссис Хэбершем, потому что миссис Хэбершем забывала, что следует говорить шепотом: «Нужно, чтобы мать приехала, надо немедленно послать за ней. Но в ее отсутствие… мы, местные жительницы, сами матери… дитя, она, вероятно, увлеклась отважным романтическим… прежде чем поняла, какой ценой должна…», — а миссис Компсон твердила: «Тише! Тише!» — и тогда кто-то сказал: «Вы в самом деле считаете…» — и тут миссис Хэбершем вовсе позабыла про шепот:

— А что же еще? Какую еще вы можете назвать причину: предпочесть весь день скрываться в лесу, ворочая бревна и тому подобные тяжести…

На этом я удалился. Набрал в ручье воды и вернулся себе на лесопилку, где Друсилла с Ринго и Джоби заправляли ленточной пилой, и мул в шорах все ходил и ходил в облаке опилок. И тут Джоби вроде как бы птичий звук издал, и все мы остановились и видим — перед нами миссис Хэбершем, а у нее из-за спины выглядывают еще трое и круглыми блестящими глазами смотрят на Друсиллу, которая среди опилок и стружек стояла в грязном, пропотевшем комбинезоне, рубахе и грубых башмаках, — лицо все потное и обсыпано опилками, волосы желты от опилок.

— Я Марта Хэбершем, — произнесла миссис Хэбершем. — Ваша соседка. Надеюсь стать вашим другом. — Потом добавила: — Бедное дитя.

Мы только глянули на нее, и все; когда заговорила Друсилла, голос у нее звучал так, как у нас с Ринго, когда Отец говорил нам в шутку что-нибудь по-латыни.

— Мэм? — сказала Друсилла.

Тогда мне всего пятнадцать было; я все еще не понимал, в чем тут дело; просто стоял и слушал, не особенно даже вникая, как прежде во время того разговора у нас в хижине.

— В моем положении? — сказала Друсилла. — В моем…

— Да, — сказала миссис Хэбершем. — Без матери, без единой женщины, к которой… принужденная надрываться, — тут она вроде как взмахнула рукой в сторону мулов, которые и не подумали остановиться, и в сторону Джоби и Ринго, которые на нее глаза вылупили, а те трое так и поглядывали у нее из-за спины на Друсиллу, — … предложить не только нашу помощь, но и наше сочувствие.

— В моем положении, — сказала Друсилла. — В моем поло… Помощь и сочу… — Потом, еще стоя на месте, она начала: — «Ой-ой-ой», — и тут побежала. Она бежала, как олень, который сначала бросается бежать, а потом уж решает куда; она повернула прямо в воздухе и, легко проносясь над бревнами и досками — рот открыт и негромко повторяет: «Джон, Джон», — помчалась ко мне; казалось, на миг она приняла меня за Отца, пока не обнаружила, что я не он, и не опомнилась, и, даже не прекращая бега, остановилась, как застывает в воздухе птица, неподвижная и вместе с тем охваченная яростным движением.

— Ты тоже так думаешь? — сказала она. И тут исчезла. Время от времени мне попадались в лесу ее следы, легкие, далеко отстоящие один от другого, но, когда я выбрался из низины, ее нигде не было видно. Зато перед хижиной все еще стояли кабриолеты и коляски, на крыльце я разглядел миссис Компсон и прочих дам, которые через луг смотрели в сторону низины, так что туда я не пошел. Но еще до того, как я подошел ко второй хижине, где жили Лувиния, Джоби и Ринго, я увидел поднимавшуюся с кедровой бадьей от ручья в гору Лувинию — она пела. Потом она вошла в хижину, и пение внезапно оборвалось, и я понял, где Друсилла. Но прятаться не стал. Подошел к окну, заглянул и увидел Друсиллу; склонив голову на свои лежавшие на камине руки, она как раз обернулась, когда с бадьей воды, веточкой камедного дерева во рту и в старой Отцовой шляпе поверх головной повязки вошла Лувиния. Друсилла плакала.

— Вот, значит, что, — говорила она. — Пришли туда, к лесопилке, и заявляют, что в моем положении… сочувствие и помощь… Совсем чужие; я ни одной из них в глаза не видела, и мне, черт возьми, плевать, что им там… Но чтобы вы с Байярдом… И ты так считаешь? Что Джон и я — что мы… — Тут Лувиния двинулась к ней. Ее рука так быстро скользнула вперед, что Друсилла не успела отпрянуть, и открытая ладонь распласталась спереди на комбинезоне Друсиллы, и вот Лувиния уже обнимает Друсиллу, как, бывало, обнимала меня; Друсилла горько плакала. — Что Джон и я — что мы… Когда Гэвин погиб под Шайло, а дом Джона сожгли, а плантации разорили, а мы с ним… Мы пошли на войну, чтоб воевать с янки, а не женщин ублажать.

— Знаю, что нет, — сказала Лувиния. — Ну, успокойся. Успокойся.

Вот почти и все. Они это быстро провернули. Не знаю, миссис Хэбершем заставила миссис Компсон послать за тетей Луизой или просто тетя Луиза положила им крайний срок, а потом сама объявилась. Потому что мы были заняты: Друсилла, Джоби и мы с Ринго — на лесопилке, а Отец — в городе; с тех пор как он стал уезжать по утрам и возвращаться только вечером, иной раз очень поздно, мы его даже и не видели. Потому что особое тогда было время. Четыре года мы, даже женщины и дети, которые не могли воевать, жили ради одного-единственного: очистить наш край от войск янки; когда это произойдет, полагали мы, все кончится. А теперь как раз так и вышло, вот только еще до наступления лета я услышал, как Отец сказал Друсилле: «Нам обещали федеральные войска: сам Линкольн обещал прислать нам войска. Тогда будет во всем порядок». И это человек, который на протяжении четырех лет командовал полком, открыто провозгласив своей целью выбросить из наших мест федеральные войска. Теперь же получалось, будто мы даже и не сдались, а просто с нашим бывшим противником стали в общий строй против нового врага, и, хотя мы не всегда предвидели те средства, какими тот пользовался, его цели неизменно повергали нас в ужас. Отец, стало быть, целыми днями пропадал в городе. Джефферсон отстраивался заново: здание городского управления, магазины — только Отец и другие мужчины занимались кое-чем поважнее, таким, на что не разрешал ни Друсилле, ни нам с Ринго поехать в город посмотреть. Потом как-то Ринго улизнул и съездил-таки в город, а вернулся — глядит на меня, и глаза у него немножко вращаются.

— Знаешь, я не чего? — сказал он.

— Чего?

— Я больше не ниггер. Меня отменили.

Тогда я спросил, а кто же, раз больше не ниггер, и он показал мне, что у него в руке. Это был новенький кредитный билет на один доллар на представителя Казначейства Соединенных Штатов, округ Йокнапатофа, Миссисипи, аккуратным почерком клерка внизу была выведена подпись: «Кассиус Кв. Бенбоу, исполняющий обязанности судебного исполнителя», а под нею раскорякой жирный крест.

— Кассиус Кв. Бенбоу? — сказал я.

— Имян-но, — сказал Ринго. — Дядя Кэш, который у Бенбоу за кучера был, пока не удрал с янки тому два года как. Теперь вернулся вот и хочет в судебные исполнители выбираться. Вот чем ’сподин Джон и другие белые ’спода и заняты.

— Ниггер? — сказал я. — Ниггер?

— Нет, — сказал Ринго. — Ниггеров больше нет, ни в Джефферсоне, ни еще где. — Потом рассказал мне про двух Берденов из Миссури с патентом из Вашингтона на то, чтобы организовать ниггеров в республиканскую партию, и как Отец и другие намерены этому помешать. — Нет, брат, — сказал он. — Эта война не кончилась. По-настоящему она только-только начинается. Раньше как было: увидишь янки, так ты его сразу узнаешь, потому у него никогда ничего при себе и нету, кроме как ружья, или поводьев для мула, или там горсти куриных перьев. А теперь его и не узнать, и в руке не ружье, а пук таких вот бумажек, а в другой — кипа избирательных бюллетней для ниггеров.

Так вот, мы были заняты: Отца только по ночам и видели, да и то иногда мы с Ринго, а иной раз и Друсилла поглядим на него и спрашивать ни о чем не станем. Оттого они это быстро и провернули, потому что Друсиллу они уже победили; с того дня, как эти четырнадцать леди уселись в кабриолеты и коляски и укатили в город, до того дня, когда два месяца спустя — еще и фургон не успел вкатиться в ворота — мы услышали крик Денни — на одном из сундуков восседала тетя Луиза (вот что добило Друсиллу — сундуки эти. В них лежали ее платья, которых она три года не надевала; Ринго никогда и не видел ее в платье, покуда не явилась тетя Луиза), в трауре, вплоть до крепового банта на ручке зонта, хотя когда мы были в Хокхерсте, она никакого траура не носила (а дядя Деннисон был тогда такой же мертвый, как теперь), для Друсиллы это только отсрочка была. Тетя Луиза подъехала к хижине и вышла из повозки уже в слезах, и, когда говорила, выходило точь-в-точь как в письмах, поэтому приходилось быстро перескакивать с одного на другое, чтобы извлечь хоть какой-то смысл:

— Я прибыла, чтобы в материнских слезах еще раз воззвать к ним, пусть даже я и не надеюсь, что это принесет какую-нибудь пользу, хотя до последнего мгновения я молила о пощаде и сохранении невинности этого мальчика, но чему быть, того не миновать, однако по крайней мере мы сможем втроем нести сообща это бремя. — Она сидела посредине комнаты в Бабушкином кресле, даже зонтик не положила и капор не сняла, уставившись на тюфяк, где спали мы с Отцом, а потом на стеганое одеяло, прибитое к балке, чтобы отгородить комнатку для Друсиллы, и прикладывала к губам платочек, от которого вся хижина пропахла сушеными розами. А потом пришла с лесопилки Друсилла, в грязных, грубых башмаках и в пропотевшей рубахе и комбинезоне, и волосы у нее выгорели от солнца и полны опилок, и тетя Луиза, чуть на нее взглянув, вновь расплакалась, приговаривая:

— Пропащая. Пропащая. Слава тебе, всемилостивый боже, что Деннисон Хок не дожил до этого дня и не увидел того, что вижу я.

Они уже победили Друсиллу. В тот вечер тетя Луиза заставила ее надеть платье; поджидая Отца, мы видели, как Друсилла выскочила в нем из хижины и побежала вниз, к ручью. И когда он приехал и вошел в хижину, тетя Луиза по-прежнему восседала в Бабушкином кресле, прикрыв платочком рот.

— Приятный сюрприз, мисс Луиза, — сказал Отец.

— Для меня в нем нет ничего приятного, полковник Сарторис, — сказала тетя Луиза. — И полагаю, спустя год я не могу назвать это сюрпризом. Хотя потрясение по-прежнему велико.

Так что Отец тоже вышел, и мы спустились к ручью и отыскали Друсиллу — она притаилась за большим буком, сжалась, скорчилась, точно пыталась спрятать от Отца юбку даже в тот миг, когда он поднимал ее с земли.

— Да что значит какое-то платье? — сказал он. — Ничего не значит. Ну, вставай, солдат.

Но они ее победили, как только она позволила надеть на себя платье, они добили ее. Больше она на лесопилку не приходила, и теперь, когда мы с Отцом спали в одной хижине с Ринго и Джоби, я только за столом и видел Друсиллу. А мы занимались тем, что таскали бревна, и разговоры теперь пошли про выборы, про то, как в городе Отец заявил этим двум Берденам, что с Кэшем Бенбоу или любым другим ниггером в кандидатах никаких выборов не состоится, а Бердены эти сказали, пусть попробует остановить их. И к тому же вторая хижина теперь целый день была набита дамами из Джефферсона, так что можно было подумать, будто Друсилла — дочь миссис Хэбершем, а не тети Луизы. Заявлялись дамы сразу после завтрака и торчали там целый день, и за ужином тетя Луиза восседала в своем черном траурном наряде, только без капора и зонтика, с каким-то начатым черным вязаньем, которое она повсюду таскала с собой, но которое отнюдь не приближалось к завершению, сидела, предусмотрительно заткнув за пояс сложенный платочек (зато аппетит у нее был отличный, ела она даже больше Отца, потому что до выборов тому оставалась всего неделя, и, по моему разумению, его мысли были заняты Берденами), и отказывалась с кем бы то ни было разговаривать, кроме Денни; Друсилла пыталась есть, лицо у нее было напряженное и вытянутое, а глаза как у человека, которого давно уже надломили, и он держится на одних нервах.

Потом Друсилла сломалась: добили ее. Потому что сильная была; ненамного старше меня, она предоставила тете Луизе и миссис Хэбершем выбрать игру и побивала обеих до того самого вечера, когда тетя Луиза обошла ее с тыла и выбрала такую игру, с которой не сладишь. Я как раз ужинать шел и, не успел я догадаться и остановиться, услышал, как они в хижине разговаривают:

— Неужели ты не понимаешь, что в отряде я была просто как всякий другой солдат — и не бог весть какой при этом, а с тех пор как мы сюда вернулись, я для Джона всего-навсего лишний рот, всего лишь кузина жены, которая немногим старше его сына.

Я почти что видел, как сидела там тетя Луиза со своим вязаньем, которое никак не подвигалось вперед:

— Ты хочешь сказать мне, что ты, молодая женщина, связала себя с ним, еще молодым мужчиной, и целый год днем и ночью мчала по стране из конца в конец безо всякого присмотра или какого-то сдерживающего влияния… Или ты меня совершенной дурой почитаешь?

Так что в тот вечер тетя Луиза ее добила; мы как раз ужинать садились, и тетя Луиза посмотрела на меня так, будто дожидалась, пока я кончу скрипеть скамейкой:

— Байярд, я не прошу у тебя за это прощения, поскольку это и твое бремя; ты невинная жертва, как я с Деннисоном… — Тут она взглянула на Отца, откинувшись на спинку Бабушкиного кресла (единственного кресла, какое у нас было) в своем черном платье, рядом с тарелкой — ее вязанье.

— Полковник Сарторис, — сказала она. — Я женщина; я должна задать вам вопрос, который мой муж, которого я потеряла, и будущий мужчина — мой сын, которого я не желаю лишаться, задали бы вам даже под дулом пистолета. Вы женитесь на моей дочери?

Я вышел из комнаты быстро-быстро; я слышал легкий, резкий звук, когда голова Друсиллы упала меж ее брошенных на стол рук, и скрип скамьи, когда поднялся Отец; я прошел мимо него — он стоял рядом с Друсиллой, положив ей на голову руку.

— Они добили тебя, Друсилла, — сказал он.

3

Наутро, не успели мы еще кончить завтрак, прибыла миссис Хэбершем. Не знаю, как это тетя Луиза так быстро ее известила. Но та явилась, и они с тетей Луизой назначили свадьбу на послезавтра. По моему разумению, они даже и понятия не имели, что это как раз тот день, когда, как сказал Берденам Отец, Кэш Бенбоу ни за что не будет избран судебным исполнителем Джефферсона. По моему разумению, они придавали этому не больше значения, чем если бы все мужчины решили в тот послезавтрашний день перевести все джефферсонские часы на час назад или вперед. Может, они даже и не знали про выборы, про то, что завтра все мужчины нашего округа с пистолетами в карманах двинутся к Джефферсону и что Бердены уже согнали на окраину города и держат теперь в хлопкопрядильне избирателей-негров. По моему разумению, дам это нисколько не занимало. Потому что, как говорил Отец, женщины не способны поверить, чтобы существовало нечто истинное, или ложное, или хотя бы просто важное, что можно решить путем бросания в какой-то ящик клочков бумаги, на которых что-то нацарапано.

Свадьба была задумана широкая: решили пригласить весь Джефферсон, и миссис Хэбершем вызвалась доставить три бутылки мадеры, которые сберегала вот уже пять лет, и тут тетя Луиза вновь расплакалась. Но теперь они вмиг подоспели; тут же принялись успокаивать тетю Луизу, гладить по рукам и подносить ей понюхать уксус, и миссис Хэбершем повторяла: «Ну, конечно. Бедняжка. Публичная свадьба теперь, спустя год, станет публичным…» Так что они порешили устроить прием, потому что прием в честь новобрачных можно устроить в любое время, хоть через десять лет. Так что Друсилла должна была отправиться в город, встретиться там с Отцом, как можно быстрее и как можно тише совершить обряд, на котором для соблюдения законности присутствовал бы лишь я да еще один свидетель, а ни одной из дам там даже и не будет. Потом поедем домой, и у нас состоится прием.

Так что назавтра спозаранку они начали прибывать с корзинами, полными всяческой снеди, скатертями и серебром, словно на трапезу церковной общины. Миссис Хэбершем привезла фату и веночек, и все они помогали наряжать Друсиллу, тетя Луиза только еще велела Друсилле надеть поверх фаты и веночка огромный Отцов дорожный плащ; Ринго подвел лошадей, вычищенных скребницей, с расчесанными гривами и хвостами. И я подсадил Друсиллу, а тетя Луиза и все остальные наблюдали за этим с крыльца. Мы тронулись; я не заметил, как Ринго исчез уже тогда, когда, проезжая по дорожке, я слышал, как вопит, призывая Денни, тетя Луиза. Потом нам все рассказала Лувиния; про то, как после нашего отъезда дамы принялись за дело, украсили и накрыли для свадебного завтрака стол и как все уставились на ворота — а тетя Луиза время от времени еще вскрикивала, призывая Денни, — и тут они видят, как по дорожке скачут галопом вдвоем на одном муле Ринго и Денни (глаза у Денни словно круглые дверные ручки) и вопят:

— Кокнули! Кокнули!

— Кого? — завопила тетя Луиза. — Где вы были?

— В городе! — завопил Денни. — Этих вот Берденов кокнули.

— Кто их убил? — вопила тетя Луиза.

— Друсилла и кузен Джон! — провопил Денни. И тут уж, говорит Лувиния, тетя Луиза взвопила что надо.

— Ты хочешь сказать, что Друсилла и этот человек еще не обвенчались?

А мы не успели. Может, Друсилла с Отцом и обвенчались бы, но когда мы выехали на площадь, то увидели толпу ниггеров, как бы гуртом согнанных за дверь гостиницы, где их сторожили пять или шесть белых сплошь чужие, а потом я увидел джефферсонских, то сплошь были люди, которых я знал, и Отец тоже знал — они бежали через площадь к гостинице и все как один держали руку у пояса — так бежит человек, у которого пистолет в кармане. Потом я видел людей из Отцова отряда, они выстроились, отрезав парадное. Потом, сползая с лошади, я смотрел, как борется с Джорджем Уайатом Друсилла. Но он не смог ее удержать — у него только плащ и остался, — а она пробилась сквозь строй и побежала к гостинице: веночек сбился набок, и за ней фата развевается. Но меня Джордж удержал. Бросил плащ наземь и удержал.

— Пустите, — сказал я. — Отец-то…

— Теперь успокойся, — сказал Джордж, удерживая меня. — Джон пошел туда, чтобы только проголосовать.

— Но их-то там двое! — сказал я. — Пустите!

— У Джона в пистолете два заряда, — сказал Джордж. — Уж будь спокоен.

Меня они удержали. Потом мы услышали три выстрела, все обернулись и стали смотреть на дверь. Не знаю, сколько это продолжалось.

— Два последние — из его пистолета, — сказал Джордж.

Не знаю, сколько это продолжалось. Только высунулась на миг голова старого ниггера, швейцара миссис Холстон, проговорила: «Госсподи Исусе», — и тут же скользнула обратно. Потом с ящиком для бюллетеней показалась Друсилла: веночек на боку, фата обмотана вокруг руки, а за ней — Отец, отряхивая о рукав новую бобровую шапку. А потом сделалось шумно; я слышал, как все сделали вдох, совсем как в то время, когда их слышали янки:

— Иээээээй… — но Отец поднял руку, и они прекратили.

Настала полная тишина.

— Мы слышали еще один пистолет, — сказал Джордж. — Вас не задело?

— Нет, — сказал Отец. — Я позволил им стрелять первыми. Вы все слышали. На мой пистолет, ребята, можете положиться.

— Да, — сказал Джордж. — Мы все слышали.

Теперь Отец обвел взглядом их всех, все лица, которые находились в поле зрения, медленно обвел.

— Не хочет ли кто объясниться со мной по этому поводу? — сказал он. Но ничего, была тишина, ни малейшего шороха. Толпа ниггеров все продолжала стоять, как она стояла, когда я их впервые увидел, и те белые, из северян, охраняли их, чтобы не разбредались. Отец надел шапку, взял у Друсиллы ящик, помог ей сесть верхом и вернул ей этот ящик. Потом снова обвел их взглядом всех.

— Эти выборы состоятся завтра у моего дома, — сказал он. — Назначаю уполномоченным по выборам Друсиллу Хок отныне до окончания голосования и подсчета бюллетеней. У кого-нибудь есть возражения? — Но он опять остановил их рукой, до того, как они расшумелись по-настоящему. — Не сейчас, ребята, — сказал он. Обернулся к Друсилле. — Поезжай домой, я съезжу к шерифу и буду следом.

— Черта с два, — сказал Джордж Уайат. — Часть поедет с Друсиллой. Остальные — с вами.

Но Отец им не позволил.

— Неужели вы не понимаете, что мы делаем все это ради того, чтобы законным путем, соблюдая существующие порядки, добиться мира и спокойствия? — сказал он. — Я оформлю закладную — и следом за вами. Делайте как вам сказано.

Так что мы отправились; когда мы въехали в ворота — впереди Друсилла с ящиком на передней луке седла, за ней — мы с Отцовым отрядом и еще чуть не сотней каких-то других людей, подъехали к хижине, а там уже стояли коляски и кабриолеты, Друсилла передала мне ящик, спешилась, вновь взяла у меня этот ящик, шагнула к хижине и — остановилась как вкопанная. По моему разумению, мы с ней одновременно вспомнили; по моему разумению, даже все остальные, все те мужчины, вдруг сообразили: вышло что-то не так. Ведь женщины, как говорил Отец, никогда не сдаются: не только в победе, но и в поражении. Потому вот мы и остановились, когда на крыльце показалась тетя Луиза и прочие дамы, мимо меня протиснулся Отец и спрыгнул на землю рядом с Друсиллой. Но на него тетя Луиза даже и не взглянула.

— Значит, ты не обвенчалась, — сказала она.

— Я забыла, — сказала Друсилла.

— Забыла? Ты — забыла?

— Я… — пробовала сказать Друсилла. — Мы…

Теперь тетя Луиза посмотрела на нас; вдоль всей шеренги сидевших в седлах мужчин; на меня она посмотрела точь-в-точь как на остальных, словно до этого меня никогда и не видела.

— А это кто, умоляю? Твой свадебный кортеж из одних беспамятных? Дружки по убийству и грабежу?

— Они приехали голосовать, — сказала Друсилла.

— Голосовать, — повторила тетя Луиза. — Ах, голосовать. Поскольку ты вынудила свою мать и своего брата находиться под одной крышей с растлением и прелюбодеянием, так теперь ты воображаешь, что можешь также принудить нас, дабы укрыться от насилия и кровопролития, жить в избирательной кабине? Принеси-ка мне этот ящик. — Но Друсилла не шелохнулась, она стояла в порванном платье и загубленной фате, скомканный веночек свис набок, удерживаясь на нескольких шпильках. Тетя Луиза сошла по ступенькам вниз; мы не знали, что она собирается сделать: просто сидели и смотрели, как она выхватила ящик из рук Друсиллы и швырнула через двор. — Иди в дом, — сказала она.

— Нет, — сказала Друсилла.

— Ступай в дом. Я сама пошлю за священником.

— Нет, — сказала Друсилла. — Это же выборы. Неужели ты не понимаешь? Я уполномоченный по выборам.

— Значит, ты не желаешь?

— Я не могу, я должна… — Голос у нее звучал как у маленькой девочки, которую застигли играющей в луже. — Джон сказал, я…

Тут тетя Луиза расплакалась. Она стояла в своем черном платье, без своего вечного вязанья и впервые, насколько я видел, даже без платочка, и плакала, пока не подошла миссис Хэбершем и не увела ее в дом. Потом начали голосовать. На это тоже ушло немного времени. Поставили урну на колоду, где Лувиния стирала белье, Ринго принес сок лаконоса и кусок старой оконной занавески, который разрезали на бюллетени.

— Пусть те, кто за то, чтобы достопочтенный Кассиус Кв. Бенбоу стал судебным исполнителем Джефферсона, напишут на своем бюллетене «да», а кто против — «нет», — сказал Отец.

— А чтоб сэкономить время, писать всем буду я, — сказал Джордж Уайат.

Так что он приготовил пачку бюллетеней и надписывал, положив на седло, и не успевал дописывать, как люди забирали их и бросали в урну, а Друсилла выкрикивала имена. Нам было слышно, как в хижине все еще плакала тетя Луиза, и видно, как остальные дамы наблюдают за нами в окно. Времени ушло немного.

— Нечего и трудиться пересчитывать их, — сказал Джордж Уайат. — Все проголосовали «нет».

Вот и все. Потом они уехали в город и увезли с собой ящик, а Отец с Друсиллой в разодранном подвенечном платье, измятом веночке и фате стоял у колоды и смотрел им вслед. Только на этот раз даже Отец не смог их остановить. Раздалось громкое, звонкое, переливчатое и яростное, какое слышали янки сквозь дым и галоп:

— Иээээй, Друсилла! — вопили они. — Иэээээй, Джон Сарторис! Иэээээй!

ЗАПАХ ВЕРБЕНЫ

1

Это было сразу же после ужина. Расположившись подле лампы, я только открыл свой том Кока, как услышал в зале шаги профессора Уилкинса, потом — мгновение тишины; его рука опустилась на дверную ручку. Я должен был понять. Люди много говорят о предчувствии, но у меня никакого предчувствия не было. Услышал его шаги по лестнице, затем — через зал, они приближались, и в них абсолютно ничего не было; хоть я и жил в его доме все эти три года, что учился в колледже, и она оба — профессор и миссис Уилкинс — именовали меня в доме Байярдом, он ни за что не вошел бы в мою комнату, как и я в его — или в ее, — не постучавшись. Потом одним из тех жестов, с помощью которых или посредством которых чуть ли не мучительное, неослабное наставление юношества дает в конце концов сбой, он с силой толкнул дверь внутрь, так что она стукнулась о предохранительный шпенек у стены и, стоя в дверях, проговорил:

— Байярд, Байярд, сын мой, дорогой мой сыночек.

Я должен был понять; я должен был быть к этому готов. А может, я и был готов, потому что, помню, осторожно закрыл книгу и даже перед тем, как встать, отметил место. Он (профессор Уилкинс) что-то там делал, с чем-то возился, оказалось — с моим плащом и шляпой; он подал их мне, и я взял, хотя в плаще никакой потребности не было, если только — это я тогда еще подумал — до того, как я вновь увижу эту комнату, не пойдут холода и дожди (хотя стоял октябрь, равноденствие еще не настало), и, чтобы вернуться, — если я вообще вернусь — мне все равно понадобится плащ, я подумал:

«Боже, если б только он сделал это вчера, толкнул, не постучавшись, эту дверь, если б это вчера она так врезалась и отскочила и я мог бы поспеть туда до того, как это случилось, и быть там, когда это случалось, быть рядом с ним, когда довелось ему пасть и лежать распростертым во прахе».

— Ваш слуга дожидается внизу, в кухне, — сказал он. Лишь через много лет он рассказал мне (кто-то рассказал; должно быть, судья Уилкинс), как Ринго, оттолкнув кухарку, вошел в дом и прошел в библиотеку, где сидели они с миссис Уилкинс, и безо всякой подготовки и, на ходу поворачиваясь, чтобы удалиться, сказал: «Нынче утром застрелили полковника Сарториса. Скажите ему — я подожду в кухне», — и удалился прежде, чем хоть один из них успел двинуться с места. Он проехал сорок миль, однако наотрез отказался от еды. Теперь мы направлялись к двери — к двери, по эту сторону которой я провел три года вместе со своими догадками, с тем, в чем я должен был — теперь я это знал — быть уверен, чего должен был ожидать, и тем не менее, услышав за ней эти приближающиеся шаги, ничего в этих шагах не услышал. — Не могу я хоть чем-нибудь быть вам полезен?

— Да, сэр, — сказал я. — Лошадь для моего слуги. Он наверняка захочет поехать со мной.

— Да берите мою — то есть лошадь миссис Уилкинс, — воскликнул он. Тон его ничуть не изменился, однако ж он именно воскликнул, и, мне кажется, оба мы в один и тот же миг сообразили, как это смешно: коротконогая, широкопузая кобыла, которую миссис Уилкинс впрягала в похожий на корзину возок, страшно напоминала своим видом какую-нибудь старую деву — учительницу музыки; и сколь оно кстати, как было бы кстати, если б меня окатили ведром холодной воды.

— Благодарю, сэр, — сказал я. — Она нам не понадобится. Я возьму лошадь в платной конюшне, когда пойду за своей.

Притом, не успев еще договорить, я знал, что в этом тоже нет никакой надобности, что до того, как явиться в колледж, Ринго заехал на платную конюшню и позаботился об этом и у коновязи нас будут ждать — оседланные — свежая лошадь для Ринго и моя кобыла и нам вообще не придется ехать через Оксфорд. Если б за мной приехал Луш, он бы до этого не додумался — поехал бы прямиком в колледж, к профессору Уилкинсу, сообщил свою новость и потом сел, предоставив мне с этого момента управляться самому. А Ринго не таков.

Он вышел из комнаты следом за мной. И с этого мгновения до того, как мы с Ринго умчались в пышущую жаром, тяжелую, пыльную тьму, которая носила в себе, точно роженица, переходившая свой срок, запоздавшее равноденствие, от бремени которого все не могла разрешиться, он не отставал от меня, то был рядом, то чуть-чуть сзади, я не знал, где именно, да и было мне все равно. Он старался подыскать слова, чтобы предложить мне свой пистолет. Я чуть ли не наяву слышал, как он произносит: «Ах, несчастная, несчастная земля; не прошло еще и десяти лет, как она оправилась от лихорадки, а люди по-прежнему должны убивать друг друга, мы по-прежнему должны нести каиново проклятие, расплачиваясь той же монетой». Только на самом деле он не сказал этого. Просто шел за мной по пятам, то где-то сбоку, то сзади, пока мы спускались по лестнице, направляясь туда, где внизу, в зале, под люстрой, меня ждала миссис Уилкинс, худенькая, седая женщина, которая напоминала мне Бабушку — не потому, что была на Бабушку похожа, а потому что знала Бабушку, — с поднятым вверх неподвижным, встревоженным лицом, по которому была разлита мысль: «Взявший меч от меча и погибнет» — совсем, как размышляла бы сейчас Бабушка — и навстречу которому я теперь шел, вынужден был теперь идти, не потому что приходился Бабушке внуком или провел у них в доме три университетских года и был примерно одного возраста с ее сыном, погибшим чуть ли не в последнем сражении девять лет назад, но потому, что сейчас я Сарторис. (Сарторис — это промелькнуло у меня в голове одновременно с: наконец это случилось — в тот миг, когда профессор Уилкинс распахнул ко мне дверь.) Она не предложила мне ни лошади, ни пистолета, и не оттого, что любила меня меньше, чем профессор Уилкинс, но оттого, что была женщиной и, стало быть, умнее всякого мужчины, иначе мужчины не продолжали бы войну еще два года после того, как поняли, что их разгромили. Она (маленькая женщина, с Бабушку) просто положила мне руки на плечи и сказала:

— Передайте от меня привет Друсилле и тете Дженни. И когда сможете — возвращайтесь.

— Не знаю только когда, — сказал я. — Не знаю, что мне предстоит.

Да, я врал даже ей; не прошло и минуты с тех пор, как он толкнул мою упруго отскочившую дверь, как я уже начал понимать, сознавать то, что мне еще нечем было измерить, кроме того, кем я, вопреки самому себе, воспитанию и происхождению (а может, и благодаря им), становился, во что, как мне уже было заметно, я превращался — и страшился поры испытаний; помню — ее руки все еще лежали у меня на плечах — я подумал:

«По крайней мере вот у меня возможность выяснить, тот ли я, что мне кажется, или это только надежда, и способен ли я совершить то, в чем учил себя видеть праведное, или то одни мечты».

Мы прошли в кухню; профессор Уилкинс по-прежнему где-то рядом или сзади и все еще на десяток ладов предлагал мне пистолет и лошадь. Ринго ждал: помнится, я подумал тогда, что независимо от того, что может случиться с любым из нас, для него я никогда не буду Сарторис. Ему тоже исполнилось двадцать четыре, но с того дня, когда мы прибили к двери старой постройки для прессовки хлопка тело Грамби, в каком-то смысле Ринго изменился даже меньше, чем я. Может, оттого, что он обогнал меня, что так сильно изменился за то лето, когда они с Бабушкой торговали мулами с янки, и с тех пор перемены по большей части приходились на мою долю, чтоб я просто мог сравняться с ним. Он спокойно сидел у холодной плиты, вид у него был усталый — отмахал уже сорок миль (в какой-то момент, быть может, в Джефферсоне, а может, и где-то на дороге, когда наконец остался один, он плакал; теперь на его лице, вдоль прорытых слезами дорожек засохла пыль), и ему предстояло еще сорок, однако от еды отказался и смотрел на меня слегка покрасневшими от усталости глазами (а может, это было больше, чем просто усталость, так что мне никогда и не удастся догнать его), потом без единого слова поднялся и пошел к двери, а за ним — я, и профессор Уилкинс, не облекая этого в слово, по-прежнему предлагал мне пистолет и лошадь и по-прежнему думал (это я тоже чувствовал): от меча и погибнет. От меча и погибнет.

Как я и наперед знал, у Ринго уже стояли у боковой калитки две оседланные лошади — одна для него, свежая, и кобыла, которую три года назад подарил мне Отец — она в любой день могла пройти милю меньше чем за две минуты и делать по миле каждые восемь минут в течение всего дня. Ринго уже сидел верхом, когда я сообразил, что профессор Уилкинс хочет пожать мне руку. Мы пожали друг другу руки; я знаю, он считал, что прикасается к плоти, которая, возможно, завтра к вечеру распростится с жизнью, и на секунду я подумал, не сказать ли ему, что́ я собираюсь сделать — так как мы говорили с ним об этом, о том, что если в Писании и есть что-то, дарующее надежду и мир Его слепым и неразумным тварям, которых Он избрал и поставил превыше всех, даровав им бессмертие, — это, безусловно, одно: Не убий — он (профессор Уилкинс) даже, может, был убежден, что учил меня этому, только нет, он не учил, никто не учил, даже я сам, потому что это было глубже, нежели просто заученное. Но я не сказал ему. Он был слишком стар, чтобы так вот вынуждать его, хотя бы в принципе, допустить подобное решение; слишком стар, чтобы перед лицом пролитой крови, воспитания и происхождения сохранить верность принципам; чтобы, наскочив на него без предупреждения, словно вынырнувший из тьмы разбойник, заставить его выложить свое достояние — только юность способна на это, только тот, кто еще достаточно молод, чтобы юность, дарованная безвозмездно, служила в качестве причины (но не предлога) для трусости.

Так что я ничего не сказал. Просто пожал ему руку и тоже вскочил на коня, и мы с Ринго двинулись в путь. Раз нам не было надобности проезжать через Оксфорд, вскоре (на небе стоял тоненький серпик месяца, словно отпечаток каблука на мокром песке) перед нами уже расстилалась дорога в Джефферсон, по которой я впервые проехал с Отцом годы назад, а потом, уже в одиночку, на своей кобыле проезжал дважды на рождество, а затем — в июне и сентябре, и снова дважды на рождество, а затем — в июне и сентябре, каждый семестр, даже не подозревая, что это и был мир; и теперь, в этот раз, быть может последний, по ней ехал тот, кто (я знал) не умрет, но, быть может, никогда уже, никогда не сможет поднять голову. Лошади взяли ход, который сохраняли на протяжении всех сорока миль. Моя кобыла хорошо знала этот долгий путь, да и Ринго досталась неплохая лошадь — уговорил Хильярда в конюшне дать ему тоже хорошую. Может, благодаря слезам, благодаря дорожкам в засохшей грязи, над которыми смотрели на меня его покрасневшие от напряжения глаза, но скорее, думаю, благодаря тому качеству, которое некогда позволяло им с Бабушкой восполнять запасы бланков армии Соединенных Штатов, — какой-то немыслимой уверенности, которую он приобрел благодаря слишком давнему и слишком тесному общению с белыми: одну из них он называл Баушкой, с другим — спал о бок с самого рождения, пока Отец не отстроил заново дом. Заговорили мы лишь раз, а потом не говорили совсем:

— Мы могли бы выследить его, — сказал он. — Как тогда Грамби. Только, по моему разумению, это не по белой шкуре, какую ты теперь носишь.

— Да, — сказал я.

Поехали дальше; стоял октябрь; вербена могла еще долго цвести, хотя мне нужно было вернуться домой, чтобы догадаться, что она необходима; очень долго еще могла цвести вербена в саду, где, рядом со старым Джоби, в старых Отцовых кавалерийских перчатках, среди выпестованных грядок и причудливых, благоухающих старинных названий хлопотала тетя Дженни; потому что, хотя стоял октябрь, дожди еще не начинались, не было и заморозков, которые принесли бы (или оставили по себе) первые, наполовину теплые, наполовину прохладные ночи бабьего лета — дремотный воздух прохладен и пуст: улетели гуси, однако ж все еще исполнен томления благодаря стойкому, жаркому, пыльному аромату дикого черного винограда и сассафраса, — ночи, какими до того, как я стал взрослым и уехал в колледж изучать юриспруденцию, мы с Ринго, прихватив фонарь, топор, дерюжный мешок и шесть собак (одна — чтобы идти по следу, пять остальных — только ради голоса, ради музыки), охотились на опоссумов на том самом выгоне, где в давний день мы впервые из укрытия увидели янки на резвой лошадке и где теперь вот уже год можно было слышать свистки паровозов, к настоящему времени уже довольно давно не принадлежавших мистеру Редмонду, и в какой-то миг, в какую-то секунду нынешним утром Отец тоже их утратил вместе с трубкой, которую, как сказал Ринго, он курил и которая, когда он падал, выскользнула у него из руки. Мы ехали дальше, к дому, где он лежал теперь в гостиной, в форме своего полка (и при сабле) и где меня под праздничным сияньем люстр, в желтом бальном платье с веточкой вербены в волосах ждет Друсилла с двумя заряженными пистолетами (я, который не ведал предчувствий, видел и это: в этой торжественной, сверкающей огнями комнате в торжественном погребальном убранстве я видел ее, невысокую, стройную, но не стройностью женщины, а стройностью подростка, мальчика, неподвижную, в желтом, лицо спокойное, почти отрешенное, простые, суровые очертания головы с симметрично приколотыми над ушами веточками вербены, руки согнуты в локтях, ладони подняты — и не сжаты в них, а просто лежат на каждой — два одинаковых дуэльных пистолета; видел жрицу с греческой амфоры, жрицу скорой и строгой расправы).

2

У него была мечта, говорила Друсилла. Мне было тогда двадцать лет, и мы в вечерних сумерках гуляли вдвоем по саду, дожидаясь возвращенья Отца с железной дороги. Тогда мне только исполнилось двадцать: это было летом, в тот год, когда я поступил в университет, чтобы изучать юриспруденцию, которой, как решил Отец, мне следует заняться, и через четыре года после того лета, дня, вечера, когда Отец и Друсилла помешали старому Кэшу Бенбоу стать судебным исполнителем Соединенных Штатов и возвратились домой, так и не обвенчавшись, и миссис Хэбершем загнала их в свою коляску и отвезла назад, в город, извлекла на свет, из крошечной полутемной норы в новом банке, своего мужа и заставила его подписать поручительство Отца о примирении в связи с убийством двух саквояжников, сама отвезла Отца и Друсиллу к священнику и проследила за тем, чтобы он их обвенчал. На старом, почернелом месте, над старыми погребами Отец выстроил новый дом на месте прежнего, только больше, гораздо больше: дом, говорила Друсилла, венчал мечту Отца, как венчают невесту фата и приданое. Тогда к нам переселилась тетя Дженни, так что у нас появился и цветник (Друсиллу, которая даже теперь, даже четыре года спустя после окончания войны, казалось, все еще продолжала существовать, дышать тем последним военным годом, когда она в мужском костюме, с коротко остриженными, как у любого другого в отцовском отряде, волосами носилась верхом по Джорджии и обеим Каролинам под носом у армии Шермана, возня с цветами интересовала не больше, чем Отца), цветник, где она могла рвать веточки вербены, которые прикалывала к волосам, потому что, говорила она, вот единственный запах, перебивающий запах лошади и мужества, и лишь вербену стоило оттого прикалывать. Тогда строительство железной дороги едва начиналось и Отец с мистером Редмондом были не только компаньонами, но и друзьями, в чем, по словам Джорджа Уайата, Отец сам себя превзошел; он выезжал на Юпитере с рассветом и носился вдоль незаконченного полотна с двумя переметными сумами золотых монет, занятых в пятницу, чтобы в субботу расплатиться с рабочими, опережая шерифа, как говорила тетя Дженни, всего на две шпалы. Мы медленно прохаживались среди клумб тети Дженни, и Друсилла (теперь в платье, хотя, если б Отец позволил, она по-прежнему носила бы брюки) слегка опиралась на мою руку, и я чувствовал запах вербены в ее волосах, как вдыхал исходивший от них и бороды Отца запах дождя четыре года назад, в ту ночь, когда Отец, Друсилла и Дядя Бак обнаружили Грамби, вернулись домой и обнаружили нас с Ринго, и мы не просто спали — мы погрузились в спасительное забвение, которым Господь или Природа или кто там оделили на время нас, понужденных совершить больше, чем можно требовать от детей, потому что должен быть нижний предел возраста, малолетства, когда человеку нельзя убивать. Это было вскоре после его возвращения в ту субботу, когда я наблюдал, как он чистит и перезаряжает свой пистолет, и мы узнали, что убитый приходился нам почти что соседом, он был из тех, с гор, и состоял еще в первом Отцовом полку, когда там проголосовали и сместили его с должности командующего; и нам было суждено так никогда и не узнать, действительно ли этот человек намеревался ограбить Отца — так быстро выстрелил Отец, — знали только, что у него в горах, в хижине с земляным полом осталась жена с детьми, которым Отец назавтра отправил денег, а два дня спустя она (жена) вошла в комнату, где мы сидели у обеденного стола, и швырнула те деньги Отцу в лицо.

— У кого была мечта, так у полковника Сатпена, — сказал я. По званию он был в том полку вторым после Отца, и, когда, после второго сражения под Манассасом, Отца сместили, того произвели в полковники, и этого Отец никогда не простил — не полку, а именно Сатпену. Тот был из дурного круга, человек холодный и жестокий, появился в наших краях лет за тридцать до войны, и никто не знал откуда, только достаточно взглянуть на него, говорил Отец, и понятно, что он не посмеет этого сказать. Тут он приобрел землю, и тоже никто не знал, каким образом; раздобыл где-то денег — Отец говорил, все были убеждены, что он грабит на пароходах, либо как шулер, либо как откровенный грабитель, — построил большой дом, женился и зажил джентльменом. Потом, во время войны, он, как и остальные, потерял все, даже надежду на потомство (его сын убил — накануне свадьбы — жениха его дочери и скрылся), однако возвратился домой и в одиночку принялся за восстановление плантации. У него не было друзей, которые одолжили бы ему, и никого, кому бы он мог ее завещать, а было ему за шестьдесят, однако он принялся восстанавливать плантацию в ее прежнем виде; говорили, он был слишком занят, чтобы связываться с политикой и с тому подобным, и, когда Отец и остальные мужчины организовали по ночам объезды, чтобы помешать саквояжникам подготовить бунт негров, отказался принимать какое-либо участие. Отец настолько давно утратил ненависть к нему, что сам отправился к Сатпену, и он (Сатпен) вышел с лампой к дверям и даже не пригласил войти потолковать об этом деле; «Вы с нами или против нас?» — спросил Отец, а он сказал: «Я за свою землю. Если каждый из вас возвратит к жизни свою землю, край сам собой оправится», — Отец потребовал, чтобы он вышел вместе со своей лампой, поставил ее на колоду, чтобы им обоим было видно, и они будут стреляться, но Сатпен отказался. Вот у кого была мечта.

— Да. Но мечта только о себе. А мечта Джона — нет. Он думает обо всем этом крае и старается вытащить его из трясины за штрипки башмаков, чтобы все его жители, не только такие, как он или его бывший полк, но все люди, черные и белые, женщины и дети, которые в горах живут и даже башмаков не имеют… Неужели ты не понимаешь?

— Но как может пойти им во благо то, что он хочет для них сделать, если они… после того, как он…

— Убил нескольких? Ты, наверное, причисляешь и тех двух саквояжников, которых ему пришлось убить, чтобы провести те, первые, выборы, так?

— Они — люди. Человеческие существа.

— Они — северяне, пришельцы, которым нечего тут было делать. Пираты. — Мы гуляли и гуляли, моя рука почти не ощущала ее веса, ее голова приходилась как раз вровень с моим плечом. Я всегда был немножко выше, даже в ту ночь, в Хокхерсте, когда мы слушали, как идут мимо ниггеры, с тех пор она мало изменилась: то же по-мальчишески упругое тело, та же коротко стриженная, непримиримая головка, с безжалостно откромсанными волосами, которую я видел из повозки над морем обезумевших, поющих ниггеров, когда мы сползали в реку, тело, стройное не женской, но мальчишеской стройностью. — Мечта — такая штука, рядом с которой опасно находиться, Байярд. Я знаю — у меня тоже была когда-то мечта. Она словно заряженный пистолет со шпеллером: если будет ждать долго, обязательно кто-нибудь пострадает. Но если это хорошая мечта, она стоит этого. На свете не так уж часто встречаются мечты, а человеческих жизней — тьма. И одна жизнь или два десятка…

— Ничего не стоят?

— Да. Ничего. Послушай — я слышу Юпитера. Бежим. До дома я тебя обгоню. — Она уже бежала, чуть не до колен подняв юбки, которых она так не любила, и под ними ее ноги неслись, как ноги мальчишек, ведь и верхом она ездила, садясь по-мужски.

Тогда мне было двадцать. В следующий раз — двадцать четыре; я провел три года в университете, и через две недели мне предстояло вновь отправиться в Оксфорд, чтобы провести там последний год и получить диплом. Это было нынешним летом, в августе, Отец только что победил Редмонда на выборах в законодательное собрание штата. К этому времени железная дорога была закончена и содружество Отца с Редмондом распалось так давно, что, если б не вражда, большинство позабыло бы об их былом сотрудничестве. Был у них еще и третий компаньон; вместе со своим именем он канул в безвестность в ярости конфликта, который вспыхнул между Отцом и Редмондом чуть ли еще не до того, как начали укладывать рельсы, между неистовым и безжалостным диктаторством Отца, его стремлением главенствовать (идея принадлежала ему; он сначала задумал эту железную дорогу, а потом уже пригласил Редмонда) и тем качеством Редмонда (как говорил Уайат, он был не трус, иначе Отец никогда не стал бы сотрудничать с ним), которое позволяло Редмонду сносить ровно столько, сколько он от Отца сносил; терпеть, терпеть и терпеть, покуда что-то в нем (но не воля, не храбрость) не сломалось. Во время войны Редмонд не воевал, имел какое-то отношение к поставкам хлопка для правительства, мог бы сам разжиться на этом, но не разжился, и все знали, что нет, и Отец знал и тем не менее даже высмеивал его за то, что пороху не нюхал. Отец был не прав, знал, что не прав, но тогда уже было слишком поздно — он не мог остановиться, точно так же, как пьяница достигает той точки, когда слишком поздно, и не может остановиться, дает себе слово, что остановится, и, возможно, верит, что остановится или сможет остановиться, но уже слишком поздно. Наконец они достигли такой точки (оба они вложили в дорогу все, что могли заложить или занять, чтобы, разъезжая вдоль линии, Отец мог в самый последний момент расплачиваться с рабочими и оплачивать накладные на рельсы), что даже Отец уразумел, что одному из них придется выйти из игры. Они встретились (тогда они уже не разговаривали, все устроил судья Бенбоу) и договорились о купле и продаже, назначив цену, которая по сравнению с тем, что они вложили, была смехотворно низка, но которую, каждый был уверен, второму не осилить, по крайней мере, Редмонд, как утверждал Отец, был уверен, что не осилить. Так что Редмонд согласился на эту цену и обнаружил, что у Отца есть такие деньги. И, по словам Отца, с этого все и началось, хотя Дядя Бак Маккаслин говорил, что Отец не то что железной дорогой — боровом не мог исполу владеть с кем бы то ни было, чтобы, ликвидируя дело, не расстаться с недавним своим компаньоном либо как с заклятым врагом, либо как с другом до гроба. Так что они расстались, и Отец завершил строительство дороги. В это время, видя, что дело близится к концу, какие-то северяне продали ему в кредит локомотив, который он назвал в честь тети Дженни, с серебряной масленкой в будке машиниста, на которой выгравировали ее имя; и этим летом в Джефферсон прибыл первый поезд, паровоз украшен цветами, в будке машиниста — Отец, и когда проезжали мимо дома Редмонда, он без конца свистел в паровозный свисток; на станции — речи, и снова цветы, и конфедератский флаг, и девушки в белых платьях с красными поясами, и оркестр; стоя спереди на решетке паровоза, Отец сделал явный и совершенно ненужный намек на мистера Редмонда. В том-то и дело. Он не желал оставить его в покое. Сразу после этого ко мне подошел Джордж Уайат и все рассказал мне.

— Так это или нет, — сказал он, — а мы с ребятами знаем, что Джон прав, да и большинство из тех, кто живет в нашем округе, — тоже. Но он должен оставить Редмонда в покое. Я знаю, в чем беда: ему пришлось слишком много убивать, это на человеке плохо сказывается. Полковник храбр, как лев, мы все это знаем, но и Редмонд — не трус, ни к чему заставлять отважного человека, который один раз ошибся, все время проглатывать обиду. Ты не можешь поговорить с отцом?

— Не знаю, — сказал я. — Попробую.

Но случая мне не представилось. То есть я мог бы поговорить с ним, и он бы меня выслушал, но он бы не смог меня услышать, потому что, сойдя с решетки паровоза, сразу же включился в кампанию по выборам в законодательное собрание. Может, он и знал, что ради спасения чести Редмонду придется выступить его соперником даже при том, что он (Редмонд) наверняка знал, что после того, как в Джефферсон прибыл поезд, у него нет шансов выиграть у Отца, а может, Редмонд уже выставил свою кандидатуру, и Отец как раз потому и ввязался в эту кампанию, не помню. Так или иначе они выставили свои кандидатуры; это было жестокое состязание, в котором Отец непрестанно травил и травил Редмонда безо всякой нужды и причины, поскольку оба знали, что Отец получит громадный перевес. Так и вышло, и мы думали, что на том он успокоится. Быть может, он и сам так думал, как пьяница уверен, что покончил с пьянством; и вот в тот-то день мы и гуляли с Друсиллой по саду, и я упомянул, что сказал мне Джордж Уайат, она опустила мою руку, повернула меня к себе лицом и сказала:

— И это — от тебя? От тебя? Неужели ты забыл Грамби?

— Нет, — сказал я. — Я никогда его не забуду.

— Ты никогда не забудешь. Я не позволю. Есть вещи хуже убийства, Байярд. Есть вещи хуже, чем быть убитым. Иногда мне кажется, самое прекрасное, что может произойти с человеком, — это полюбить, лучше всего — женщину, сильно, крепко-крепко, — и умереть молодым, потому что верил бы в то, во что не мог не верить, и был бы тем, чем не мог (не мог или не хотел?) не быть.

Теперь она смотрела на меня так, как никогда прежде. Тогда я не знал, что это значит, и мне не суждено было узнать это до нынешнего вечера, потому что ни один из нас не знал тогда, что через два месяца Отец погибнет. Знал только, что она смотрела на меня как никогда прежде и что запах вербены в ее волосах стал во сто крат сильнее, пронизав самые сумерки, в которых должно было произойти что-то такое, чего я никогда и во сне не видел. Потом она проговорила:

— Поцелуй меня, Байярд.

— Нет. Ты жена Отца.

— И на восемь лет старше тебя. И еще прихожусь тебе пятиюродной кузиной. И волосы у меня черные. Поцелуй меня, Байярд.

— Нет.

— Поцелуй меня, Байярд.

Я склонил к ней свое лицо. Но она не шевельнулась и так и стояла, слегка откинувшись в талии назад, и это она сказала теперь: «Нет». И я обвил ее руками. Тогда она приникла ко мне, обмякла, как это могут делать и делают женщины, мне на плечи легли ее руки, в чьих кистях и локтях достаточно силы, чтобы править лошадьми, и кистями этих рук притягивала к себе мое лицо, пока в этом не отпала всякая необходимость: я подумал тогда о том, что такое тридцатилетняя женщина, символ древнего, извечного Змия, и о тех мужчинах, которые описали ее, и я постиг тогда, какая непреодолимая бездна лежит между жизнью и словом: что тот, кто может, действует, а тот, кто не может и достаточно сильно страдает от того, что не может, пишет об этом. И тогда я освободился — снова мог видеть ее, увидел, что она все еще смотрит на меня тем самым темным, непроницаемым взглядом, смотрит на меня исподлобья; следил, как поднялись ее руки, чуть не в точности повторив то движение, каким она обвила мои плечи, будто она повторяла пустой, формальный жест всякого обещания, чтобы я никогда не забыл его, — эти углы локтей, выставленные вперед, когда она прикоснулась руками к веточкам вербены в волосах; я стоял, глядя на эту слегка склоненную головку, на короткие, обкромсанные волосы, на неподатливые, странно церемонные углы обнаженных локтей, которые слегка отсвечивали в угасавшем свете, когда она отцепила от волос веточку вербены и вдела ее мне в петлицу; я думал о том, как война попыталась превратить всех южанок ее поколения и класса в один-единственный тип — и как это не вышло; в их глазах — одно и то же страдание, одинаковость пережитого (она и тетя Дженни пережили почти что одно и то же, только тетя Дженни успела провести со своим мужем несколько ночей перед тем, как его привезли домой на фуре для снарядов, а Гэвин Брекбридж был всего лишь женихом Друсиллы), однако за ним стояла несокрушимая женская индивидуальность — не то что у бессчетного множества мужчин, которые вернутся с войны и живут на государственный кошт, точно скопище кастрированных быков, утратив все, кроме одинаковости пережитого, которого они не могут и не смеют забыть, иначе в тот миг прекратится само их существование, чуть ли не взаимозаменимые, за исключением старой привычки откликаться на определенное имя.

— Теперь я должен сказать Отцу, — сказал я.

— Да, — согласилась она. — Ты должен ему сказать. Поцелуй меня.

И вновь повторилось то, что прежде. Нет. Два раза, тысячу раз — и ничего похожего — извечное и символическое тридцать для молодого человека, юноши, и каждый раз вбирало в себя все и в то же время все отрицало, каждый — неодолимо неповторим, в каждом — воспоминание отвергало сиюминутный опыт, и в каждом — сиюминутный опыт обгонял воспоминания; искусство, не знающее усталости, знание, неподвластное пресыщению, когда тебя ведут, тобой управляют какие-то тайные сноровистые мышцы, точно так же, как в локтях и запястьях дремлет умение управлять лошадьми; она отступила назад, одновременно поворачиваясь, и, не глядя на меня, ни разу не взглянув на меня и быстро удаляясь в сумерках, проговорила:

— Скажи Джону. Скажи ему сегодня же.

Так я и собирался. Пошел сразу в дом, в кабинет; не знаю почему, я вышел на середину ковра перед холодным камином и стал там навытяжку, как стоят солдаты, и, глядя прямо перед собой поверх его головы, сказал: «Отец» — и запнулся. Потому что он даже не слышал меня. «Да, Байярд?» — сказал он, но он не слышал, хотя, ничего не делая, сидел за своим письменным столом, неподвижный, застыв в той же мере, в какой я был скован, на столе — рука с потухшей сигарой, рядом с рукою — бутылка бренди и так и оставшаяся нетронутой рюмка, безмолвно окутанный и опьяненный триумфом, какой уж он там испытывал с того времени, как под вечер поступили последние ошеломляющие результаты голосования. Так что я дождался, пока кончится ужин. Мы отправились в столовую и бок о бок стояли там, пока не вошла тетя Дженни, а потом, в желтом бальном платье, — Друсилла, которая прошла прямо ко мне и бросила мне неистовый, непроницаемый взгляд, затем направилась к своему месту и ждала, пока я пододвину ей стул в то время, как Отец подавал стул тете Дженни. К тому времени он очнулся, не настолько, чтобы говорить самому, скорее — чтобы сидеть во главе стола и отвечать на вопросы Друсиллы, которая была как-то лихорадочно и блистательно говорлива, — время от времени отвечать ей с той учтивой и гордой нетерпимостью, которая в последнее время приобрела немного судейский оттенок, словно простое участие в политической тяжбе, исполненной неистового, пустого красноречия, задним числом обратила его в юриста, хотя он был кем и чем угодно, но только не юристом. Друсилла и тетя Дженни поднялись и оставили нас, и он сказал: «Постой», — хоть я вовсе даже и не двинулся за ними, — и велел Джоби принести одну из тех бутылок вина, что он привез из Нового Орлеана, когда ездил туда в последний раз — занять денег, чтобы погасить свои первые закладные, выданные под железную дорогу. Потом я вновь стал, как стоят солдаты, глядя прямо перед собой поверх его головы, он сидел вполоборота к столу, уже с брюшком, хотя и небольшим, слегка поседевшими волосами, хотя борода нисколько не поседела, со свойственным юристам фарисейским видом судии и исполненными нетерпимости глазами — в последние два года на них образовалась прозрачная пленка, как у хищных, через которую они взирают на мир, какого никогда не видит, быть может, не смеет видеть ни одно травоядное, я замечал такую раньше на глазах людей, которые слишком много убивали, которые убили столько, что, сколько ни живи, никогда больше не остаться одному. И я опять произнес: «Отец», — и потом рассказал ему.

— А? — сказал он. — Сядь. — Я сел; я смотрел на него, наблюдая, как он наполнил оба бокала, и на этот раз я знал, что теперь было даже еще хуже, чем когда он не слышал: он не придал никакого значения. — Судья Уилкинс говорил мне, что с юриспруденцией у тебя хорошо. Я рад был это слышать. Пока что в делах я в тебе не нуждался, но теперь ты мне понадобишься. Я завершил сейчас деловую часть моих планов, в которых ты не мог оказать мне помощи; я действовал, как требовали того земля и время, ты для этого был слишком молод, мне хотелось защитить тебя. Но сейчас и земля, и времена меняются, и что придет на смену, зависит от объединения усилий, от крючкотворства и, уж конечно, от разного надувательства; тут я сущий младенец, зато ты, поднаторев в законах, сможешь постоять за свое — за наше. Да. Я достиг своей цели и теперь произведу в себе небольшую нравственную чистку. Я устал убивать людей, безразлично ради какой необходимости, чего ради. Завтра я отправлюсь в город — если встречусь с Беном Редмондом, я буду безоружен.

3

Домой мы добрались к полуночи; и через Джефферсон нам не пришлось ехать. Еще не завернув в ворота, я увидел огни, сияние люстр — в зале, в парадной гостиной и в той комнате, которую тетя Дженни (безо всяких усилий, а может, даже и намерений) приучила даже Ринго именовать общей; через портик, меж колонн на улицу падал свет. Потом я увидел лошадей, слабое поблескивание кожаных ремней и сверкание пряжек на черных силуэтах, а потом и людей — Уайата и прочих из старого Отцова отряда, — я и забыл, что они будут здесь. Забыл, что они будут здесь; я устал и совсем обессилел от напряжения и, помню, подумал: «Теперь. Начать надо сегодня же. Я не имею времени даже до завтра, когда смог бы им сопротивляться». Полагаю, они выслали дозорного, целый патруль, потому что, по-видимому, сразу же узнали, что мы свернули к дому. Навстречу мне вышел Уайат, я придержал кобылу и сверху вниз смотрел на него, на людей, сгрудившихся в нескольких ярдах за ним с выражением той странной, хищной приверженности этикету, которую напускают на себя в подобных ситуациях южане.

— Ну вот, мальчик, — сказал Джордж Уайат.

— Это… — сказал я, — он…

— Все было чин чином. В открытую. Редмонд — не трус. У Джона под обшлагом — пистолет, как всегда; только он к нему не прикоснулся, ни разу к нему не притронулся. — Я видел, как он это делал, однажды он мне показал — пистолет (в нем не было и четырех дюймов длины) с помощью зажима, который Отец сам смастерил, крепился с внутренней стороны к запястью левой руки; он вскидывал одновременно обе руки, ставил их крест-накрест и стрелял из-под левой руки, словно от собственного взора старался скрыть то, что делал; однажды, когда он так убил одного человека, то прострелил обшлаг собственного мундира. — Но тебе надо в дом, — сказал Уайат. Он отошел было в сторону, потом снова заговорил: — Мы, любой из нас сделает все за тебя. Хоть я. — Я не стронул еще кобылу, не подал вида, что хочу говорить, а он уже быстро продолжал, словно заранее все это прорепетировал, и свою речь, и мою, и знал, что я скажу, и только говорил сам, как войдя в дом, он снял бы шляпу, а беседуя с незнакомцем, говорил бы «сэр». — Ты молод, совсем мальчик, у тебя в таких делах опыта никакого. К тому же ты должен подумать о двух леди, что остались в доме. Он-то поймет.

— По моему разумению, я сам смогу справиться, — сказал я.

— Верно, — сказал он; в его голосе не было удивления, вообще ничего не было, потому что все он уже прорепетировал. — По моему разумению, все-то знали, что именно так ты и скажешь.

Тут он отступил назад; было похоже, будто не я, а он велел кобыле двинуться дальше. Следом, все с той же раболепной и ненасытной приверженностью этикету, двинулись все они. Потом я увидел Друсиллу, она стояла на верхней площадке парадной лестницы в падавшем из отворенной двери и окон свете — как на сцене — в желтом бальном платье, и мне почудилось, что я даже издали услышал запах вербены в ее волосах; она стояла недвижимо, однако излучая нечто такое, что звучало громче, чем прогремели, должно быть, те два выстрела, — нечто тоже неуловимое и страстное. Потом, несмотря на то, что я спешился и кто-то увел мою кобылу, мне все казалось, что я по-прежнему в седле и наблюдаю за тем, как сам я выхожу играть в сцене, которую ведет другой исполнитель — она, а в качестве хора на заднем плане с раболепной приверженностью этикету, которую южане проявляют перед лицом смерти — этого римского празднества, воскрешенного рожденным среди туманов протестантством и занесенного в этот край нещадного солнца и нещадных перепадов от снега к тепловым ударам, которые создали человеческую природу, неподвластную ни тому, ни другому, — расположились Уайат и прочие. Я поднялся по ступенькам к этой прямой, желтой, неподвижной, точно свечка, фигуре, которая нарушила свою неподвижность лишь затем, чтобы протянуть руку; мы стояли вместе и смотрели вниз, где сгрудились они, а позади них, у самой кромки света, который падал из ослепительно сверкавших окон и двери, тоже кучно, сбившись тесной группой, стояли кони. Один из коней ударил копытом, громко выдохнул воздух, брякнула сбруя.

— Благодарю вас, господа, — сказал я. — Моя тетушка и моя… и Друсилла благодарят вас. Вам незачем оставаться здесь. Доброй вам ночи. — Они зашептались, поворачиваясь. Джордж Уайат остановился, оглянулся, посмотрел на меня.

— Завтра? — спросил он.

— Завтра.

После этого, держа шляпы в руках и ступая на цыпочках даже по земле, по бесшумной упругой земле, словно кто-то в этом доме пытается сейчас заснуть или кто-то в нем уже уснул, кого бы они могли разбудить, они отодвинулись. Потом удалились. Мы с Друсиллой повернулись и прошли через портик, ее невесомая рука покоилась на моем запястье, но, подобно электричеству, сообщала мне сильными токами ту же темную и страстную ненасытность; вровень с моим плечом — ее лицо, обкромсанные волосы с веточками вербены над ушами, глаза в неистовстве ликования неотрывно устремлены на меня. Мы вошли в зал, прошли через него — ее рука без нажима направляла меня, вошли в парадную гостиную. Тут я впервые осознал ее — ту перемену, которая и есть смерть, — она была не в том, что он сейчас был всего лишь прахом, а в том, что он лежал. Но я пока не смотрел на него, знал, что, когда посмотрю, начну задыхаться; я пошел к тете Дженни, она как раз поднялась со стула, за которым стояла Лувиния. Она сестра Отца и была выше, но не старше Друсиллы, ее муж был убит в самом начале войны снарядом с федерального фрегата, в форту Маултри. Она приехала к нам шесть лет назад. Мы с Ринго отправились в повозке встречать ее на станцию Теннесси. Стоял январь, холодный, ясный, колеи затянулись льдом; мы вернулись, когда почти совсем стемнело. Тетя Дженни сидела рядом со мной на козлах, сжимая кружевной зонтик, а на дне повозки Ринго заботливо обхватил корзину, под крышкой которой находились две бутылки старого хереса, два черенка жасмина, которые у нас в саду разрослись и стали теперь кустами, и цветные оконные стекла от их дома в Каролине, где родились и она, и Отец, и дядя Байярд, которые она сберегла и Отец вставил для нее веером во фрамугу окна в общей комнате — подъехали по дорожке к дому, и Отец (он уже вернулся с железной дороги) спустился по ступенькам вниз, снял с повозки тетю Дженни и сказал: «Ну вот, Дженни», и она сказала: «Ну вот, Джонни» — и заплакала. Она стояла и смотрела на меня, пока я приближался: те же волосы, тот же, с горбинкой, нос, те же глаза, что у Отца, только не полные нетерпимости, а сосредоточенные, и очень мудрые. Она совсем ничего не сказала, лишь поцеловала меня, опустив невесомые руки мне на плечи.

Потом (словно с каким-то ужасным терпением дожидалась, пока кончится пустая церемония) похожим на колокольчик — ясным, безучастным, ровным, серебристым и торжествующим — голосом заговорила Друсилла:

— Пойдем, Байярд.

— Не лучше ли тебе пойти теперь спать? — спросила тетя Дженни.

— Да, — сказала тем же серебряным, восторженным голосом. — О да. Теперь можно будет долго-долго спать.

Я шел за ней — ее рука вновь безо всякого нажима направляла меня; теперь я посмотрел на него. Все было в точности так, как я себе представлял: сабля, плюмаж и тому подобное, но с тем отличием, с той непоправимой разницей, которой, я знал, следует ожидать, однако еще не осознал, как, случается, набьешь желудок какой-нибудь пищей и какое-то время желудок отказывается ее усваивать, — безграничное горе и сожаление, пока я смотрел на это знакомое лицо: нос, борода, сомкнувшиеся над нетерпимостью веки, — лицо, которое, я понял, я впервые в жизни видел сейчас в состоянии покоя; эти пустые руки, сейчас неподвижные, незримо запятнанные тем, что было (один раз наверняка) зря пролитой кровью, руки, которые в самой своей неподвижности кажутся сейчас неуклюжими, чересчур неуклюжими для тех роковых действий, которые совершили и которые с тех пор никогда не покидали его ни во сне, ни наяву, так что, быть может, он рад был успокоиться наконец, — эти странные приспособления, с самого начала и задуманные неуклюжими, но которыми, однако, человек научился так много творить, намного больше того, для чего они были предназначены или что им может проститься; теперь они отринули жизнь, за которую так истово держалось его нетерпимое сердце; и тут я понял, что еще минута и я начну задыхаться. Должно быть, Друсилла дважды окликнула меня, прежде чем я услышал ее и обернулся и в этот миг увидел тетю Дженни и Лувинию, которые смотрели на нас, и теперь я слышал Друсиллу, ее голос, из которого ушла сейчас безучастная звонкость колокольчика, страстным, замирающим шепотом произносивший в этой комнате, где поселилась смерть:

— Байярд.

Она стояла ко мне лицом, совсем рядом; казалось, запах вербены в ее волосах снова стал во сто крат сильнее — стояла, протягивая мне обеими руками, два дуэльных пистолета.

— Возьми, Байярд, — сказала она тем же тоном, каким минувшим летом говорила: «Поцелуй меня», и уже прижимала их к моим ладоням, глядя на меня со страстным, ненасытным ликованием, и ее страстный, полный обещания голос срывался. — Возьми. Я хранила их для тебя. Тебе и вручаю. О, ты будешь мне благодарен, ты будешь помнить меня, что вложила в твои руки то, что, говорят, принадлежит одному лишь Богу, помнить ту, которая взяла то, что принадлежит небесам, и вручила тебе. Ты чувствуешь их — эти длинные, верные дула, верные, как сама справедливость, эти курки (ты ведь взводил и спускал их), быстрые, как возмездие, — оба они изящные, непобедимые и фатальные, как физическое воплощение любви?

И опять я увидел, как ее руки согнулись в локте и поднялись вверх, когда она двумя быстрыми движениями, быстрее, чем может уследить глаз, выхватила из волос веточки вербены, одну вставила мне в петлицу, другую — смяла и в то же время быстрым, страстным голосом, почти шепотом, говорила:

— Вот. Одну я даю тебе, чтоб была у тебя завтра (она не завянет), другую — бросаю, вот так… — и бросила измятый цветок себе под ноги. — Я отрекаюсь от нее, навсегда отрекаюсь от вербены; ее запах, я слышала, заглушает запах отваги, а это прежде мне было нужно. Теперь дай я посмотрю на тебя. — Она отступила назад, неотрывно глядя на меня, — никаких слез на ликующем ее лице, ненасытные глаза сверкают. — Как ты прекрасен, ты это знаешь? Так прекрасен; так молод — и тебе даровано право убить, даровано право мщения — тебе позволено голыми руками взять тот огонь небесный, каким был низвергнут Люцифер. Нет, это я вручила его тебе. Я вложила его в твои руки. О, ты будешь мне благодарен, ты будешь помнить меня, когда я умру, и ты, уже старец, скажешь себе: «Я изведал все». Ты ведь правой рукой стрелять будешь, правда?

Она двинулась с места; и прежде, чем я успел сообразить, что она собирается сделать, взяла мою правую руку, которая все еще сжимала один из пистолетов, наклонилась и поцеловала ее прежде, чем я понял, почему она ее берет. Потом застыла как вкопанная, все еще склонившись в позе ликующей покорности, я все еще чувствовал прикосновение к моему телу ее горячих губ, ее горячих рук, легких, словно мертвые листья, которые, однако, сообщали мне тот мощный, темный и страстный заряд, который навечно проклят не ведать покоя. Потому что они, женщины, мудры: одно прикосновение губ или пальцев — и, даже не потревожив сонного ума, знание, даже ясновидение, пронзает сердце. Теперь она выпрямилась и смотрела на меня с видом невыносимого, исполненного изумленности неверия, которое в течение целой минуты одно только и было в ее лице, и глаза ее были абсолютно пусты; мне казалось, я простоял так целую минуту под взглядами тети Дженни и Лувинии, дожидаясь, пока ее глаза обретут выражение. В ее лице — ни кровинки, рот открыт и бледен, как одна из тех круглых резиновых прокладок, какими женщины запечатывают банки с вареньем. Потом глаза ее наполнились горьким и страстным ощущением предательства.

— Боже, да он не… — сказала она. — Он не… а я поцеловала ему руку, — прошептала она с ужасом. — Я поцеловала ему руку! — и залилась смехом, смех становился все громче, переходил в крик, хотя все еще оставался смехом, она вскрикивала, смеясь, и пыталась заглушить звук, прижав руку к губам, и смех сочился сквозь пальцы, точно рвота; из-за руки на меня по-прежнему смотрели полные неверия и ощущения предательства глаза.

— Лувиния! — сказала тетя Дженни. Они обе подошли к ней. Лувиния прикоснулась к ней, обняла, и Друсилла повернулась лицом к Лувинии.

— Я поцеловала ему руку, Лувиния! — воскликнула она. — Ты видела? Я поцеловала ему руку! — Смех опять стал громче, опять переходил в крик, хотя все еще оставался смехом, а она все пыталась удержать его рукой, точно маленький ребенок с чересчур набитым ртом.

— Отведи ее наверх, — сказала тетя Дженни, но те уже и так направлялись к двери, и Лувиния наполовину несла Друсиллу, и по мере того, как приближались к двери, смех затихал, словно для того, чтобы снова усилиться, дожидался простора пустого, сверкающего огнями зала. Потом он смолк; мы стояли там с тетей Дженни, и вскоре я понял, что вот-вот начну задыхаться. Я чувствовал, как подступило, так чувствуешь, когда тело начинает извергать назад пищу, словно в комнате, во всем доме не хватало воздуха, словно под тяжелым, горячим, насупленным небом, под которым, казалось, никак не могло наступить равноденствие, нигде не хватало воздуха, того в воздухе, что необходимо для дыхания, для твоих легких. Теперь дважды, прежде чем я услышал ее, произнесла «Байярд» уже тетя Дженни.

— Ты не собираешься предпринимать попыток убить его. Это хорошо.

— Хорошо? — сказал я.

— Да. Хорошо. Пусть не свершится это ни ради Друсиллы, бедной молодой истеричной женщины, ни ради него, Байярд, ведь сейчас он уже мертв. Ни ради Джорджа Уайата и всех прочих, которые завтра с утра будут поджидать тебя. Я знаю, что ты не боишься.

— Но какой с того прок? — сказал я. — Какой прок? — В этот миг почти что началось; я как раз вовремя подавил это. — Понимаете, я должен жить в ладу с самим собой.

— Значит, дело не только в Друсилле? Не только в нем? Не только в Джордже Уайате со всем Джефферсоном?

— Не только, — сказал я.

— Обещаешь, что мы увидимся завтра перед тем, как ты поедешь в город? — Я посмотрел на нее; какой-то миг мы смотрели друг на друга. Потом она положила на плечи мне руки, поцеловала меня и отпустила — все единым движением. — Доброй ночи, сынок, — сказала она.

Потом она ушла; теперь могло начаться это. Я знал, что минуту спустя взгляну на него и это начнется, и взглянул, и перед тем, как это началось, почувствовал долгую задержку дыхания, обрыв, и подумал, что, может, я должен был бы сказать: «Прощай, Отец», но не сказал. Прошел вместо этого к роялю и осторожно положил на него пистолеты, по-прежнему стараясь подавить это, чтобы мое тяжелое дыхание не стало чересчур громким и чтобы сдержаться. Потом я уже стоял на террасе (не знаю, сколько я там пробыл); я посмотрел в окно и увидел Саймона, который скрючился рядом с ним на табуретке. Во время войны Саймон был его денщиком, и, когда они вернулись домой, у Саймона тоже был мундир — конфедератский мундир со звездой бригадного командира янки, и теперь он его надел — так и Отца обрядили — и, скрючившись, сидел на табуретке рядом и не плакал, не проливал легких слез, которые есть не что иное, как пустая затея белых, и о которых негры понятия не имеют, просто сидел, неподвижный, со слегка обвисшей губой; поднял руку, прикоснулся ко гробу, корявая, негнущаяся, черная, она казалась хрупкой, точно пук мертвых сучьев, потом уронил руку; один раз он обернулся, и я увидел, как в глазницах перекатились, словно у загнанной лисицы, его красные, немигающие глаза. К этому времени уже началось — я стоял там и задыхался, и в этом было все: и сожаление, и горе, и отчаяние, из которого восстают трагические, немые, бесчувственные кости, и ты способен вынести все; да, все.

4

Немного погодя козодой затих, и я услышал первую дневную птицу — пересмешника. Он тоже пел всю ночь, но теперь пошла дневная песня, не дремотное мечтательное свиристенье. Потом вступили все: воробьи на конюшне, дрозд, что жил в цветнике тети Дженни, и я услышал перепела с выгона, и в комнате было светло. Но двинулся я не сразу. По-прежнему лежал на кровати (я лег не раздеваясь), положив руки под голову — с той стороны, где на стуле лежал мой сюртук, доносился слабый запах той вербены, что дала мне Друсилла, — и наблюдал, как светает, наблюдал, как от солнца все становится розовым. Немного погодя услышал, как через задний двор Лувиния прошла в кухню; услышал, как отворилась дверь, потом — долгий грохот охапки поленьев, падавших в ящик. Вскоре начнут прибывать — кареты, коляски, — но пока еще нет, не начали, потому что им тоже хочется сперва посмотреть, что стану делать я. Так что, когда я спустился в столовую, в доме было тихо — ни звука, — только в парадной гостиной храпел Саймон, который, вероятно, по-прежнему сидел на табуретке, хотя я туда не заглядывал и не видел. Вместо этого я стал у окна в столовой и выпил кофе, который принесла мне Лувиния; проходя через двор, увидел, как, стоя в дверях кухни, за мной наблюдает Джоби и в конюшне на меня через голову Бетси вскинул взгляд Луш со скребницей в руках, а Ринго даже и не взглянул. Потом мы вычистили Юпитера. Я не знал, сможем мы сделать это мирно или нет — раньше первым всегда приходил к нему Отец, похлопывал его и говорил, чтобы смирно стоял, — и пока Луш его чистил, он стоял точно мраморный (или скорее — из светлой бронзы). Но у меня он тоже хорошо простоял, чуточку нервно, но простоял, потом с этим было кончено, и теперь уже было почти что девять, и вскоре они начнут прибывать — я велел Ринго привести Бетси к дому.

Я направился к дому, вошел в зал. Теперь уже прошло какое-то время с тех пор, как я перестал задыхаться, но оно осталось, оно ожидало, став частью всей этой перемены, словно когда он умер и более не нуждался в воздухе, то забрал его весь с собой, весь этот воздух, который он объял, застолбил и отмерил четырьмя стенами, которые воздвиг. Должно быть, тетя Дженни поджидала меня, сразу же, бесшумно, одетая, вышла из столовой, ее — похожие на Отцовы — волосы гладко зачесаны над глазами, которые совсем не такие, как у Отца, потому что в них нет нетерпимости — они просто сосредоточенные и серьезные, и в них (она ведь мудрая) — никакой жалости.

— Сейчас поедешь? — сказала она.

— Да. — Я посмотрел на нее. Да, слава богу, безжалостные. — Понимаете, я хочу, чтоб обо мне хорошо думали.

— Я и думаю, — сказала она. — Даже если ты весь день просидишь, спрятавшись в хлеву, на сеновале, все равно буду думать.

— Быть может, если б она узнала, что я еду… Что я все равно еду в город.

— Нет, — сказала она. — Нет, Байярд. — Мы посмотрели друг на друга. Потом она спокойно сказала: — Ладно. Она не спит.

Так что я поднялся по лестнице. Поднимался размеренным шагом, не спеша, потому что если б я поспешил, я вновь начал бы задыхаться или, может, мне пришлось бы на секунду замедлить ход на повороте или же наверху, и тогда бы я не пошел дальше. Но я медленно, размеренным шагом прошел через зал к ее двери, постучался, отворил. Она сидела у окна в чем-то легком и просторном, что надевала по утрам у себя в спальне, только вид у нее в спальне никогда не был утренним — не хватало волос, которые она могла бы распустить по плечам. Она подняла глаза; она сидела и смотрела на меня лихорадочно сверкавшими глазами, и я вспомнил, что у меня в петлице до сих пор — та веточка вербены; вдруг она опять расхохоталась. Казалось, смех выходил не изо рта, а сочился из всего ее лица, как пот, он сопровождался ужасными, мучительными конвульсиями, как бывает, когда тебя всего вывернет наизнанку, до боли, но все продолжает и продолжает выворачивать — сочился из всего лица, кроме глаз, сверкающих, полных неверия глаз, которые смотрели на меня из самого средоточия смеха так, словно принадлежали кому-то другому, словно то были два неподвижных осколка каменного угля или смолы, которые лежали на дне сосуда, доверху налитого шумом: «Я поцеловала ему руку! Я поцеловала ему руку!» Вошла Лувиния, должно быть, ее направила следом за мною тетя Дженни; я пошел, снова медленно, размеренным шагом, чтобы, пока не началось, спуститься по лестнице в зал, где под люстрой, как вчера миссис Уилкинс в университете, стояла тетя Дженни. В руке у нее была моя шляпа.

— Даже если б ты целый день прятался в хлеву, Байярд, — сказала она. Я взял шляпу; спокойно, приветливо, будто говорила с незнакомцем, с гостем, она добавила: — В Чарлстоне я видела множество беженцев, людей, которые бежали от блокады. Понимаешь, это были герои — в своем роде герои — не потому, что они помогали продлить существование Конфедерации, а в том смысле, в каком были героями для маленьких детей и глупых молодых женщин Дэвид Крокет или Джон Севьер. Среди них был один, англичанин. Он не имел к этому никакого отношения; конечно, как у всех, тут были замешаны деньги. Но для нас он был Дэвидом Крокетом, потому что к тому времени мы все позабыли, что такое деньги, что с ними делают. Когда-то он, вероятно, был джентльменом или вращался среди джентльменов, до того, как сменил фамилию, и весь его словарь состоял из девяти слов, хотя, должна признать, с их помощью он обходился недурно. Первые четыре: «Я выпью рому — благодарствую»; потом, потом, когда, бывало, выпьет рому, так, обращаясь через бокал с шампанским к обшитой оборками груди или глубокому вырезу, какому там случится быть, пустит в ход пять остальных: «Вот так луна, черт дери!» Вот так луна, черт дери, Байярд!

У парадного крыльца меня ждал Ринго с Бетси. Он опять не взглянул на меня, даже когда протянул мне поводья, его угрюмое лицо было опущено вниз. Но сказать ничего не сказал; я не оглянулся. И, конечно, едва успел: в воротах я повстречался с каретой Компсонов — когда мы поравнялись, генерал Компсон приподнял шляпу, — я тоже. До города — четыре мили, не проехал я и двух, как услышал, что меня нагоняет лошадь, я не оглядывался — знал, это Ринго. Я не оглядывался; он ехал на одной из упряжных лошадей, поравнялся со мной и на миг взглянул мне прямо в лицо — устремленные на меня с вызовом красные глаза бешено вращаются, мрачное лицо исполнено решимости; поехали дальше. Теперь мы ехали по городу — по длинной, тенистой улице, которая ведет на центральную площадь, а в конце ее стоит новое здание городского управления; теперь было одиннадцать: завтрак давно прошел, до полудня еще далеко, так что на улице — одни женщины и меня не узнают, по крайней мере шаг прохожих не обрывается вдруг мертвой паузой на полном ходу, словно в ногах они притаились — стремительные взгляды и затаенное дыхание, — это не начнется, пока мы не выедем на площадь, и я думал: «Если б только я мог стать невидимкой, пока не доберусь до лестницы, что ведет в его контору, и пока не начну подниматься». Но нет, невозможно; мы подъехали к гостинице Холстона, и я увидел — не смотрел на них, а увидел, — как вдруг с перил галереи соскользнул спокойно длинный ряд ног, я остановил Бетси, подождал, пока Ринго слезет с лошади, потом спешился сам и отдал ему поводья.

— Подожди меня здесь, — сказал я.

— Я с тобой, — сказал он негромко; мы стояли под пока еще настороженными взглядами и мирно беседовали, будто два заговорщика. Потом я увидел пистолет, очертания пистолета под рубахой, вероятно, тот что мы отобрали у Грамби, когда мы убили его.

— Нет, — сказал я.

— Да.

— Нет.

Я пошел по улице дальше, под палящим солнцем. Теперь почти что наступил полдень, и я не слышал никаких запахов, кроме вербены у меня в петлице, словно она притягивала все солнце, весь разлитый в воздухе нещадный зной, в котором, казалось, никак не могло наступить равноденствие, и пропускала все это через себя, так что я двигался в облаке запаха вербены так же, как мог бы двигаться в облаке сигарного дыма. Потом рядом со мной очутился Джордж Уайат (не знаю, откуда он взялся), а в нескольких ярдах за ним — пятеро или шестеро из бывшего Отцова отряда, и рука Джорджа обхватила мою руку и тянет меня в подъезд из-под жадных, подобных затаенному дыханию взглядов.

— У тебя тот пистолет? — говорит Джордж.

— Нет, — говорю.

— Хорошо, — говорит Джордж. — Ненадежная штука — не стоит с ним связываться. Кроме полковника, никто и никогда не умел обращаться с такими как следует; я вот не умею. Возьми этот. Надежный — только утром пробовал. На. — Он уже совал мне его в карман, потом с ним, казалось, случилось то же, что вчера вечером с Друсиллой, когда она поцеловала мне руку, — через это прикосновение что-то передалось, миновав вообще его мозг, прямо в тот простой кодекс, которым он жил: Джордж тоже вдруг отпрянул назад, с пистолетом в руке, уставился на меня тусклыми, оскорбленными глазами и, взвизгивая от ярости, прошептал: — Кто ты такой? Неужели ты зовешься Сарторисом? Клянусь богом, если ты его не убьешь, это сделаю я.

Теперь мне не грозило, что я начну задыхаться: мной овладело страшное желание расхохотаться, так, как смеялась вчера Друсилла, и сказать: «Вот и Друсилла так сказала». Но я не стал. Сказал только:

— Я справлюсь сам. Вам незачем ввязываться. Мне не нужны помощники.

Постепенно его жаркие глаза угасли, точь-в-точь как когда подкручиваешь лампу.

— Что ж, — сказал он, вновь засовывая пистолет в карман. — Уж ты извини меня, сынок. Надо бы мне сообразить, что ты не сделаешь ничего такого, от чего Джон не смог бы спать спокойно. Мы пойдем за тобой — подождем у лестницы. И помни: это храбрый человек, но со вчерашнего утра он в полном одиночестве сидит в конторе, дожидаясь тебя, и нервы у него — на пределе.

— Я запомню. И мне не нужны помощники. — Я уже двинулся вперед, когда вдруг, совершенно и не предполагая даже, что скажу, я сказал: — Вот так луна, черт дери!

— Что? — спросил он.

Я не ответил. Пошел дальше, теперь уже через самую площадь, под палящим солнцем; следом — они, хотя и не очень близко, так что я их только потом увидел, в отдаленье, в окружении спокойных глаз, которые тоже пока не следовали еще за мной, просто остановились на том месте, где были — у магазинов и у дверей городского управления, — и ждали. Ровным шагом шел я дальше, окутанный теперь яростным уже запахом вербены. Потом на меня упала тень; я не остановился — взглянул раз на небольшую выцветшую табличку, укрепленную на кирпичной стене: «Б. Дж. Редмонд, адвокат», и начал подниматься по лестнице, по деревянным ступенькам, истоптанным тяжелыми, озабоченными сапогами деревенских жителей, которые приближались по ней к своим тяжбам, по заплеванным ступенькам в табачных пятнах, потом подошел темным коридором к двери, где опять стояло его имя: «Б. Дж. Редмонд», постучал один раз и открыл. Он сидел за столом, человек немногим выше Отца, но полнее, как полнеют люди, которые большую часть времени проводят, сидя и слушая посетителей; свежевыбритый, в свежем белье; адвокат, однако лицо не адвокатское и гораздо более худое, чем можно было предположить по фигуре, напряженное (и трагическое, да, теперь я это знаю) и измученное под недавними, аккуратными, уверенными взмахами бритвы, — вяло сжимая рукой (и ни во что не целясь) пистолет, который лежал перед ним на столе. В этой аккуратной, чистой, убогой комнате совсем не пахло спиртным, даже табаком не пахло, хотя я знал, что он курил. Я не останавливался. Размеренным шагом направился к нему. От двери до стола было около двадцати футов, однако я шел словно во сне, где нет ни времени, ни меры, словно простое хождение не более предназначено для преодоления расстояния, чем вот его неподвижное сидение. Мы не говорили. Словно оба мы знали, чем станет этот обмен словами, знали его бесполезность; он мог бы сказать: «Выйди, Байярд. Уйди отсюда, мальчик», — а затем: «Ну, тогда взводи. Я позволю тебе взвести пистолет», и было бы то же самое, как если б он ничего не сказал. Так что мы не говорили, я просто шел к нему размеренным шагом в то время, как пистолет поднимался со стола. Я наблюдал, видел укоротившимся под углом дуло и знал, что он промажет, хотя рука не дрожала. Я шел навстречу, навстречу пистолету в этой твердой, как скала, руке — пули я не слышал. Быть может, я не слышал даже звука выстрела, хотя помню неожиданно раскрывшийся оранжевый цветок и дым, когда они появились на фоне его белой рубашки, как они появились на фоне замызганного конфедератского мундира Грамби; я все еще наблюдал за укоротившимся под углом дулом, которое, я знал, не было наведено на меня, увидел вторую оранжевую вспышку и дым и опять не услышал пули. Тогда я остановился; тогда все и кончилось. Я наблюдал, как короткими рывками пистолет опустился на стол; увидел, как он его выпустил и сел, откинувшись назад, и обе руки положил на стол; я посмотрел на его лицо и понял, что значит, когда не хватает воздуха и легкие ничего не могут извлечь из атмосферы. Он встал, конвульсивным движением оттолкнул назад стул и встал, странно мотнув головой; все так же склонив голову набок и выставив вперед одну руку, точно ничего не видел, и опираясь другой о стол, точно сам по себе стоять не мог, он повернулся, прошел к стене, снял с крючка шляпу и, все так же склонив голову набок и вытянув руку вперед, пробрался ощупью вдоль стены, прошел мимо меня к двери и вышел. Это был храбрый человек; никто этого не отрицал бы. Он спустился по лестнице и очутился на улице, где ждали Джордж Уайат и еще шестеро из бывшего Отцова отряда и куда помчались теперь все остальные; в шляпе, с поднятой головой прошел он через самую их гущу (мне рассказывали, как кто-то крикнул ему: «Ты мальчика тоже застрелил?»), не проронив ни слова и уставившись прямо перед собой, потом — спиной к ним, до самой станции, куда только что прибыл направлявшийся на юг поезд, сел в этот поезд и, без багажа, без всего, уехал из Джефферсона, из Миссисипи — и никогда не возвращался.

Я слышал их шаги по лестнице, по коридору, потом — в комнате, но в течение какого-то времени (конечно, не так уж долго) по-прежнему сидел за столом, как сидел он; под ладонью — еще теплый бок пистолета, и ладонь постепенно немела между пистолетом и лбом. Потом я поднял голову — небольшая комнатка набита битком.

— Бог мой! — воскликнул Джордж Уайат. — Ты отобрал у него пистолет и потом промазал, дважды промазал? — И сам себе ответил — с тем же, что и у Друсиллы, пониманием жестокости, которое у Джорджа обернулось действительным постижением человеческого характера. — Нет. Погоди. Ты явился сюда даже без карманного ножа и позволил ему дважды промазать. Святый боже на небеси. — Он обернулся, крикнул: — Убирайтесь отсюда к чертям! А ты, Вайт, скачи в Сарторис, сообщи родственникам, что все кончено и с ним все в порядке. Поезжай! — Так что они отбыли, удалились, в конце концов остался один Джордж, который смотрел на меня тусклым, унылым, пристальным взглядом, задумчивым, но нерассуждающим.

— Вот как, ей-богу, — сказал он. — Хочешь выпить?

— Нет, — сказал я. — Я проголодался. Я вовсе не завтракал.

— Да уж где там, если, когда ты утром встал, ты задумал то, что ты сделал. Ну, пошли. Пойдем к Холстону.

— Нет, — сказал я. — Нет. Туда — нет.

— Отчего «нет»? Ты ничего такого не сделал, чего нужно стыдиться. Я бы так не сделал. Во всяком случае, разок я б в него выстрелил. Но ты решил по-своему — иначе б ты так не сделал.

— Да, — сказал я. — Я бы опять сделал то же самое.

— Черта с два б я это сделал. Хочешь, поедем к вам домой вместе? Мы успеем поесть и выедем так, чтоб как раз попасть на…

Но этого я тоже не мог.

— Нет, — сказал я. — Я все-таки не голоден. Пожалуй, поеду домой.

— Не хочешь подождать — вместе поедем?

— Нет. Поеду.

— Здесь ты никак не хочешь оставаться. — Он вновь окинул взглядом комнату, где все еще держался, в жарком, спертом воздухе все еще висел, хоть и незримо, слабый запах дыма; он помаргивал своими жгучими, тусклыми глазами, которым неведомо погружение в себя. — Вот как, ей-богу, — сказал он. — Может, ты и прав, может, в твоей семье было вдоволь убийств и без… Пошли.

Мы вышли из кабинета. У лестницы, внизу, я подождал, и вскоре Ринго подвел лошадей. Мы вновь проехали через площадь. Теперь на перилах у Холстона (было двенадцать часов) не торчало никаких ног, зато у дверей стояла группа мужчин, и они приподняли шляпы, я свою — тоже, и мы с Ринго поехали дальше.

Ехали не спеша. Вскоре был уже час дня, а может, и больше; вскоре кабриолеты и коляски начнут разъезжаться, так что я свернул с дороги в конце выгона и придержал кобылу, пытаясь открыть, не сходя с лошади, ворота, а потом Ринго слез и открыл их. Под жгучими, нещадными лучами солнца мы проехали через выгон; теперь я мог бы увидеть дом, но я не смотрел туда. Потом мы очутились в тени, душной, густой тени, лишенной всякого воздуха тени в пойме ручья; в кустарнике, в том месте, где мы строили загон, чтоб прятать мулов янки, все еще валялись старые перекладины. Наконец я услышал журчание воды, потом заметил солнечные блики. Мы спешились. Я лег на спину и подумал: «Ну, теперь, если угодно, пускай начинается». Но оно не начиналось. Я заснул. Заснул чуть ли не до того еще, как перестал думать. Проспал я часов пять и во сне ничего не видел, однако проснулся от того, что плакал, плакал так сильно, что не мог остановиться. Рядом со мной сидел на корточках Ринго, солнце зашло, но где-то все еще пела какая-то птица; послышался свисток вечернего поезда, идущего на север, и короткое прерывистое шипение разводимых паров — видимо, останавливался на нашем разъезде. Немного погодя я начал успокаиваться, Ринго принес полную шляпу воды из ручья, но я сам спустился к воде и умылся.

На выгоне было довольно светло, хотя козодои уже завели свои песни, и когда мы подъехали к дому, на магнолии распевал пересмешник; сейчас это была ночная песня, дремотная и мечтательная, и вновь светил месяц, похожий на отпечаток каблука на мокром песке. В зале горела всего лишь одна свеча, значит, все кончилось, хотя, несмотря даже на вербену у меня в петлице, я все же мог уловить запах цветов. После того я больше не смотрел на него. Я начал было, перед тем как уехал, но не посмотрел; больше я его не видел, и все его портреты, какие были у нас, были плохие портреты, потому что его, мертвого, портрет мог сохранить в той же мере, в какой мог дом сохранить его тело. Но мне и не нужно было снова видеть его, потому что он был и всегда будет тут; быть может, то, что Друсилла называла его мечтой, было не что-то такое, чем он владел, а то, что он завещал нам, чего мы никогда не сможем забыть и что даже, стоило любому из нас, белому или черному, закрыть глаза, приобретало его облик. Я вошел в дом. Кроме последнего отблеска заката, падавшего через западное окно, в которое были вставлены цветные стекла тети Дженни, в общей комнате не было никакого другого освещения; я собирался уже, не задерживаясь, подняться наверх, когда заметил ее — она сидела у окна. Она не окликала меня; я не называл имени Друсиллы, просто подошел к двери и стал.

— Она уехала, — сказала тетя Дженни. — Вечерним поездом в Монтгомери, к Деннисону.

Денни с год как женился; он жил в Монтгомери, изучал право.

— Понятно, — сказал я. — Значит, она не…

Но в этом тоже не было необходимости; Джек Вайт должен был приехать сюда еще до часу и сообщить им. И потом тетя Дженни ничего не ответила. Она могла бы солгать мне, но не стала, сказала:

— Подойди сюда. — Я подошел к ее креслу. — Стань на колени. Мне не видно тебя.

— Хотите лампу?

— Нет. Стань на колени. — Так что я стал на колени рядом с ее креслом. — Значит, ты совершенно прекрасно провел субботний день, правда? Расскажи мне. — Тут она опустила руки мне на плечи. Я видел, как ее руки поднялись, кажется, она пыталась их остановить; я чувствовал их на своих плечах, словно у них была своя, независимая жизнь, и они пытались сделать что-то, чему она — ради меня — старалась помешать, воспрепятствовать. Потом она сдалась или, может, ей не хватило силы, потому что руки поднялись и с двух сторон крепко сжали мое лицо, и внезапно, как смех Друсиллы, по ее лицу хлынули и покатились слезы.

— О будьте прокляты, Сарторисы! — произнесла она. — Будьте прокляты! Прокляты!

Когда я проходил через зал, в столовой зажегся свет, и я услышал, как Лувиния накрывает к ужину. Так что лестница была освещена неплохо. Но в верхнем зале было темно. Я увидел, что дверь в ее комнату отворена (тем безошибочно угадываемым образом, каким бывает отворена дверь в комнату, где больше никто не живет), и я понял, что не поверил в то, что она уехала. Я туда и заглядывать не стал — к себе направился; вошел. Довольно долгое время мне казалось: тот запах, который я слышу, это запах вербены у меня в петлице. До тех пор казалось, пока, пройдя через комнату, я не взглянул на подушку, на которой лежала одинокая веточка вербены (не глядя, Друсилла срывала по полдюжины таких веточек, все одна к одной и почти что одинаковой формы, словно отштамповали машиной) и наполняла всю комнату, сумерки, вечер тем единственным ароматом, который только и можно, по ее словам, уловить сквозь запах лошадей.

Бетти Макдоналд

МЫ С ЯЙЦОМ

(главы из романа)

Перевод Э. Переслегиной

«И ЛУЧШЕГО МНЕ НЕ НАДО»

Моих сестер и меня мать учила всему сразу, и тому, что баранина готовится с чесноком, настоящая леди никогда не скребет в затылке и не сплевывает, и тому, что жена обязана заботиться, дабы муж любил свою работу. «Сначала убедись, что ему нравится его дело и оно как раз по нем, а потом заставь себя радоваться всему, что с этим связано. Выйдя за доктора, не скули, если он работает больше, чем продавец, обувного отдела, а выйдя за продавца, не жалуйся, раз его заработок меньше докторского. Будь довольна, что его рабочий день короче» — так учила мать.

По ее словам, уж если муж бросает банковское дело и начинает шлифовать агаты, пусть его. Помогай ему! Научись распознавать и обожать камни (и тем будь сыта). А на его совести пусть будет то, что остаток жизни он проживет без ощущения ненависти к своей профессии. Слишком многие задушили в себе гениальные задатки из-за скучной работы, и все в угоду эгоистичным женам. Тут же мать приводила примеры. Здесь упоминался и посыльный скобяного магазина Фуллера, бывавший у нас раз в месяц и рассказавший матери, как он был упоительно счастлив, когда охотился на полярных волков или играл на скрипке в оркестре, пока не свалял, дурака и не женился на Мёртль. Упоминался и человек из овощного отдела магазина «А и П», бывший хирург-ветеринар, легко шагавший по жизни, пока не женился на женщине, ненавидевшей животных, но обожавшей овощи. И ряд горных инженеров, знакомых отца и матери, вынужденных прозябать на скучной работе, и все из-за того, что их бескрылые жены не давали им рискнуть начать собственное дело.

«Ну, — говорили мы, — когда мы выйдем замуж, наши мужья будут делать то, что им захочется». Так оно и случилось.

Эта философия «куда ты, туда и я, где ты, там и я, что ты, то и я, и лучшего мне не надо» превосходно подошла для матери, следовавшей за отцом, горным инженером, по всем Соединенным Штатам и проведшей увлекательную жизнь; но не для меня, хотя я делала все, как она меня учила, и позволила Бобу выбрать дело по душе и по сердцу и занялась этим делом с ним вместе, а в результате очутилась на побережье Тихого океана, в одном из диких уголков Соединенных Штатов, с бочонком спиртного, очень грязными индейцами и сотнями и сотнями совсем не увлекательных цыплят.

Что-то тут вышло не так. Или мать нечто упустила, или чего-то недостало во мне, но так или иначе Боб был счастлив, а я нет. Я не могла научиться любить и понимать ни цыплят, ни индейцев, и вместо того, чтобы наслаждаться жизнью в этой безбрежной глуши, я постоянно думала о своем ничтожестве в сравнении с двумя с половиной миллионами акров гор и лесов. Может быть, маме с ее инстинктом первопроходца понравилось бы здесь. Может быть.

Откуда у матери этот пионерский дух и как она его приобрела, не знаю, ибо тщательное исследование фамильных летописей не обнаружило ни Дэниеля Бууна, ни фургонов, влекущих на Запад храбрых женщин, сражающихся с индейцами своими чепчиками. По правде говоря, наше семейное древо казалось уж очень вялым, чему, безусловно, способствовала довольно долгая жизнь его членов — лет до 87, а то и до 93.

Предки со стороны матери были голландцы по фамилии Тен Эйк, они поселились в Нью-Йорке в 1613 году. Отец был из рода Кэмпбеллов, прибывших в Виргинию из Шотландии. Кэмпбеллы все были славными, хорошо воспитанными людьми, отнюдь не храбрецами, и, уж конечно, никто из них не искал приключений, никто, кроме «Бамы», матери моего отца, носившей корсет кувырком и туфли не на ту ногу и вышедшей замуж за желтоглазого игрока. Этот игрок, Джеймс Бард из Бардстоуна, штат Кентукки, забрал жену на Запад, спустил в игре свои деньги, деньги жены и даже частично деньги фирмы, после чего тактично исчез и с тех пор почитался всеми за умершего.

Мы никогда не видели этого дедушку, однако он, догадываясь о том или нет, повлиял на наши жизни, потому что Бама твердо верила в наследственность, особенно в плохую, и пока мы были детьми, следила за нами, как ястреб, чтобы узнать, не проглянет ли в ком-то из нас «фамильный порок».

Она так преуспела, напоминая об этом отцу, что он не разрешал нам, детям, хотя бы самые невинные карточные игры, и, хотя мать в конце концов заставила его научиться играть в кабалу, он умер, ни разу не сев за бридж; этому подвигу я немало завидую.

Монотонность в семье матери ничем не была оживлена до тех пор, пока она сама не вышла замуж за Дарзи Барда, репетитора ее брата и человека с Запада, хотя и учившегося в Гарварде. Это был настоящий шок, ибо в семье моей матери считалось, что цивилизация кончается пределами штата Нью-Йорк и что люди с Запада в массе своей вульгарны, громко произносят звук «р», а считают себя не хуже других. Мать моей матери, которую нас позже выучили называть «Бабусенька», падала в обморок, устраивала сцены, разражалась слезами, но все безуспешно. Мать, уповая на бога и не оглядываясь, устремилась к новой жизни в Бьютт, штат Монтана.

Бьютт начала девятисотых годов. Время медных королей, когда все, кому не лень, гребли миллионы, когда тридцать пять тысяч шахтеров работали под землей, а каждая вторая дверь в городе вела в салун. Поденщицы-ирландки становились женами миллионеров и выписывали из Франции декораторов для отделки интерьера собственных особняков.

Трава импортировалась по былинке, и о ней заботились, словно об орхидеях, заставляя ее расти в насыщенном серой воздухе. Восточные вазы, служившие признаком благоденствия и величия, расставляли на полу или складывали грудой на чердаке. Южные палаццо, французские шато, валлийские каменные и английские деревянные дома, швейцарские шале и американские бунгало строились, чтобы дать приют богатому ирландцу.

Все были добры, грубовато-простодушны, веселы, щедро и неустанно развлекались. В честь приезда матери в Бьютт был дан бал в клубе «Серебряная радуга», и мать поразилась, увидев городских дам в парижских платьях, но с подмалеванными на манер проституток лицами. Мать воспитывалась в убеждении, что коль уж тебе не повезло и ты уродилась с зеленоватым цветом лица, то, будучи леди, ни секунду не подумаешь о румянах, а спокойно примешь все как должное и будешь делать добро бедным. Мать так воспитали, но сама она не одобряла эту чепуху. К счастью, она обладала естественным румянцем, поэтому ей самой не надо было подвергаться искушению, но она была безусловно довольна, увидев взбунтовавшихся леди из Бьютта, а там оказалось много леди в самом строгом смысле этого слова, леди с Востока — от Бостона до Атланты, исправлявших природу всеми доступными средствами. Мать полюбила Запад и людей Запада.

Моя сестра Мэри родилась в Бьютте, у нее были рыжие волосы, и, чтоб ублажить семью матери, ей дали второе имя Тен Эйк.

Когда Мэри не исполнилось и года, моего отца послали в Неваду обследовать золотые россыпи. Мать радостно последовала за ним, и жила в хижине, и ездила на лошади, посадив ребенка впереди себя. Оба, и мать и отец, были счастливы.

Я родилась в Боулдере, штат Колорадо. Бама жила тогда с нами; и той самой ночью, когда начались схватки, мать позвала Баму (отец был в отъезде по делам) и попросила вызвать доктора и акушерку. Но Бама, движимая тем же внутренним азартом, что заставлял ее носить корсет кувырком, кинулась на улицу и заколотила в дверь к ветеринару, а лишь он появился на пороге, притащила его, разгневанного, в одном нижнем белье, к постели матери. Мать очень спокойно отослала беднягу домой, но благодаря этому затянувшемуся недоразумению я родилась раньше, чем сумел прийти доктор, и Баме пришлось собственноручно перерезать и перевязывать пуповину. Идея сама по себе отчаянная — Бама, типичная южанка, была «тонкого воспитания», и ее знание основ анатомии прошло бы в игольное ушко. Она считала, что пуповину следует завязать узлом, и поэтому принялась пропускать меня через петлю пуповины, пытаясь сделать узел. Увидев это, мать приподнялась, сама перерезала и перевязала пуповину, а меня нарекли в честь Бамы, пополнив длинный семейный ряд Энн Элизабет Кэмпбелл. Я родилась с белыми волосами, тоже впоследствии порыжевшими.

Когда мне было несколько месяцев, мать получила от отца телеграмму: «Уезжаю в четверг в Мехико на два года — будь готова, если хочешь следовать за мной». Случилось это в понедельник. Мать телеграфировала: «Буду готова». И утром в четверг мы все, включая Баму, отправились в Мексику.

В то время последний срок президентом Мексики был Диас, и Мехико оказался изумительным городом, наполненным цветами, мексиканцами и прекрасными лошадьми. Жители громко восхищались моей сестрой Мэри, и все из-за ее ярко-рыжих волос, и Мэри быстро научилась болтать по-испански, и я, выдающаяся тупица, до трех лет даже вовсе не начала говорить. Во время нашей жизни в Мексике было несколько довольно сильных землетрясений, но мать никогда не впадала в панику. Она разузнала все о них, и как только лампы начинали описывать в воздухе круги, зеркала — плавать, а стены выгибаться, то заталкивала Мэри, Баму и меня в дверной проем, который, по слухам, есть самое безопасное место в здании, и хотя дом сотрясался от пола до потолка, мы оставались невредимы. А однажды в соседнем доме страшно разволновавшаяся женщина выскочила на улицу прямо в ночной сорочке, а там, к нашему удовольствию, водопроводная труба лопнула как раз под ней.

Из Мексики мы переехали в Пласервилль, штат Айдахо, в горнорудный поселок недалеко от Бойзе, где зимой снегу выпадало до шестнадцати футов и где мать покупала запас продуктов сразу на год. Наша ближайшая соседка была когда-то довольно известной проституткой на Аляске, она носила цепь из огромных золотых самородков, доходившую до колен. Как рассказывала мать, она очень любила меня и говорила всем, к вящему неудовольствию Бамы, что я точная копия ее в трехлетнем возрасте. В Пласервилле миссис Вустер (помню, так ее звали), стала уважаемой замужней дамой, но, вероятно, это ей не льстило, и она, судя по рассказам нашей матери, постоянно вспоминала «добрые старые времена». Я вполне ей сочувствую, и хотя я никогда не была проституткой и никогда не танцевала в украшенном блестками платье в барах Аляски, я ужасно устаю, потому как ежедневно мою посуду, глажу, убираю и готовлю. Конечно, к тому же миссис Вустер было непривычно иметь рядом с собой постоянно одного и того же, каждую ночь укладывающегося рядом с нею в постель.

В Пласервилле отец впервые управлял большим прииском, и, поскольку его работа была и опасной и трудной, мать сама перестроила наш легкий домик, сама сделала камин и сама родила моего брата Сиднея Кливленда. Кливленд был рыжий. Эти рыжие волосы вызвали немало разговоров в Пласервилле, и все потому, что мать была блондинкой с карими глазами, а у отца были черные волосы и серые глаза. Но никто не догадывался, что, начни отец отпускать бороду, она выросла бы ярко-рыжей. Когда Клив родился, мамин отец телеграфировал ей: «Хочу надеяться, что ты не испытываешь призвания рожать по ребенку в каждом штате нашей страны».

Наша следующая «увеселительная» поездка была на Восток к маминой матери, или, как мы ее называли, к Бабусеньке. Как только мы приехали, нас запихнули в детскую вместе с аденоидной няней по имени Филлис, и на мой день рождения, когда мне исполнилось пять лет, Бабусенька просила друзей не приносить подарки. Как мы скучали по нашей дорогой Баме, по ее туфлям не на ту ногу, по ее простому дружескому тону. Бабусенька отличалась прекрасной фигурой и гордой осанкой, но ставила носки врозь, у нее что-то было не в порядке с подъемом. Она обучила Мэри и меня выворачивать носки наружу и в ответ на вопрос, как мы себя чувствуем, говорить «Очень хорошо, благодарю вас» вместо «нормально», делать реверанс, когда здороваешься. Она старалась изо всех сил вытравить из маленьких дикарок дух Запада, но, как только мы вернулись домой, отец заставил нас снова ходить на манер индейцев — ступая с носка. Здесь бы мне хотелось заметить, что и тогда и теперь эта походка индейцев — единственное, что мне хотелось у них перенять.

После возвращения из Оберна мы переехали в Бьютт и жили там следующие четыре года.

Среди воспоминаний о жизни в Бьютте — длинные панталоны, которые по какой-то странной причине Бама называла «кололоны». Мы тщательно их подворачивали, чтобы они не скрывали белых чулок. Я помню новые салазки и спуск вниз на четырнадцать кварталов по улице Монтаны и обратный подъем на прицепе. Я помню длинные, как наши ноги, сосульки, висящие за окном, и катание по вечерам с отцом, нарочно переворачивавшим санки и тащившим нас, орущих, домой. Треску под соусом и отварной картофель на завтрак, а к ленчу — горячий суп с жирными блестками, которые у Бамы назывались «глазками». Прогулки с отцом до почты по воскресным вечерам, с пакетами воздушной кукурузы в неуклюжих варежках и горячий маслянистый запах из пакета.

Помню рождество, мы больны скарлатиной, температура у нас подскочила до предела, а на улице до предела упала; мы получаем прекрасные подарки, которые приходится сжечь. Я помню, как мы спешили по сухому снегу в танцкласс с черными туфельками в мешочках, а впереди клубилось белое дыхание. Помню отмороженную щеку, которую мать растирала снегом. Удивительную ночную санную дорогу в горы, когда колокольчики звенели, как стеклянные, полозья негромко повизгивали, а мы выглядывали из груды шуб.

Когда Клив и я сражались за самое большое яблоко или самые крупные леденцы или за еще что из совершенно бесполезных вещей, из-за которых обычно ссорятся дети, Бама говорила: «Возьми молоток, Клив, и убей ее. Ты все равно когда-нибудь это сделаешь, так почему бы не сейчас?» Это приводило нас в такое бешенство, что мы тотчас же переставали колотить друг друга и, чтобы досадить Баме, становились лучшими друзьями. Возможно, тайно она именно этого и добивалась, но тогда мне казалось, что она мечтает избавиться от своей маленькой тезки.

Моя сестра Дарзи родилась, когда я была во втором классе. Она была крошечной, с темными волосами. Во втором классе маленький мальчик Уолдо намочил штанишки, пока мы стояли и читали вслух в классе, и я так покраснела, что учительница, жуткое создание, говорившее «бэлый» вместо «белый» и «нытка» вместо «нитка», подумала на меня и пощупала перед всем классом мои штанишки.

Мэри и я каждый день ходили в школу в белых чулках и в белых туфлях на кожаной подошве. Мэри выворачивала чулки наизнанку и носила их по два дня, и все бы ладно, если бы она не рассказывала об этом всем и каждому, и мне становилось стыдно. Бама заставляла нас носить поверх платьев передники, пока мы играли после школы, и упорно называла их «наперниками». Она поджидала нас с «наперниками» в дверях и, если мы ухитрялись прошмыгнуть мимо нее, кричала с порога тонким пронзительным голосом: «Де-е-е-е-е-вочки, идите наденьте наперники!» (Последнее на высоких нотах.)

Когда мы употребляли плохие слова, а это мы делали тут же, как узнавали их, и мама и Бама слышали это, нам давали «успокоительное». Это была темная, отвратительного вкуса жидкость, которая щипала язык, но способна была, по замыслу мамы, очистить наши души.

Позже я узнала, что это была каскара, видимо, преследовавшая двойную цель. Мы не могли понять, почему нашим работницам, постоянно поминавшим всуе господа, никогда не давали успокоительного, а нам, невинным маленьким детям, обычно вводили по пузырьку в неделю.

Наши работницы были темпераментные ирландки, ненавидящие детей, особенно рыжих, они шлепали нас и грозились прибить, если мы заглядывали на кухню.

В Бьютте не было ни раскидистых деревьев, ни ярких цветов, ни зеленой травы, но мы узнавали о приходе весны по бурным потокам в сточных канавах. В одной из них я нашла пятидолларовую бумажку. Я подумала было, что это обувная этикетка — я в то время собирала их, — и аккуратно подцепила ее носком галоши и принесла домой. Бама, высушив бумажку утюгом, сказала, что это пять долларов. То оказались первые бумажные деньги, увиденные мною, потому что в Бьютте в обращении были исключительно золотые и серебряные монеты, и я не ощущала ценности своей находки до тех пор, пока отец не обменял ее на золотую монету, положенную мной в копилку с картинкой. Позже Клив и я вскрыли копилку и потратили эти деньги на леденцы.

Весной Бама брала нас на прогулку в горы, и мы старались не падать в пустые выработки, внезапно открывавшиеся у наших ног, черные, жуткие и бездонные. Бама рассказывала истории о невнимательных детях, удиравших в горы поиграть, но не возвращавшихся домой, чьи маленькие белые скелеты спустя многие годы находили в таких пустых ямах.

Мы собирали колокольчики, маргаритки и дикий чеснок. Колокольчики были глубокого чистого синего цвета, как небо на фоне обнаженных черных скал.

Маргаритки, цветок штата Монтана, почти не имели ни листвы, ни стеблей и лежали плоские, розовые, такие изысканные на коричневой твердой земле. Мы, старательно оберегая корни, выкапывали их, приносили домой и высаживали, а они немедленно погибали, поскольку вся земля в Бьютте была давно перемыта в поисках золота и наш двор был тоже из разрушенного гранита. Перед домом был газончик величиной с носовой платок. Я играла там с куклами, но старалась не сесть на траву и ничем не повредить ее.

Что мог бы подумать постоянный житель Бьютта, увидев местность, окружающую теперь мою ферму, где даже забор дает побеги, виноградные лозы свешиваются прямо в дом и все вокруг такое зеленое-зеленое, что порой испытываешь раздражение.

Однажды зимой в Бьютте нас взяли в Бродвей-театр на пьесу под названием «Райская птица». Мы, крича, прижимались к Баме, когда красавица героиня бросалась в кипящий кратер вулкана. Следующей весной мы забрались на Большой Бьютт, голую, черную вершину, высотой в тысячу футов, возвышавшуюся над нашим задним двором, и пришли в ужас, увидев на ней большую воронку кратера и услышав от Бамы объяснение, что гора, на которой мы лежали, тяжело дыша, и была вулканом. Обратно к дому мы бежали, оглядываясь назад, ожидая увидеть горячую лаву, спускавшуюся по склонам старого Большого Бьютта. Мы больше ни разу не поднимались туда, но, когда серый туман нависал над городом, скрывая верхушку горы, мы были убеждены, что это извержение.

Дым от серы был ужасен, но Бама заставляла нас глубоко дышать и заглатывать его. Она говорила, что он дезинфицирует нам внутренности. Она также заставляла нас выпивать галлоны отвратительной воды из местных минеральных источников. В промежутках между успокоительным, серной водой и дымом нам бы следовало быть чистыми и невинными, как ангелы, но, к сожалению, этого не получалось, ибо мы упорно искали ответа на вопрос, откуда берутся дети. В один роковой день моя сестра Мэри, собрав вокруг себя соседских ребятишек, заявила с невысоких подмостков, сооруженных нами на заднем дворе: «Леди и джентльмены, дети родятся из дырок в человечьих животах». Как тут можно забыть вкус успокоительного!

Бама обычно водила нас гулять в город, но заставляла закрывать глаза, когда мы проходили мимо салуна, и поэтому эти прогулки скорее были полезны для нас свежим воздухом, чем зрительными впечатлениями. Однажды она приказала открыть глаза перед витриной большого магазина «Хеннесси», где была выставлена шляпка, стоившая 105 долларов. Мы не могли понять такого: целая сотня и еще пять долларов за шляпку. Мы разглядывали ее во время трех прогулок, но я абсолютно не помню, как она выглядела, вероятно, потому, что глаза мои были устремлены только на ярлык с ценой. Мы слышали от мамы, что магазин «Хеннесси» продавал парижские платья, но в витринах их не выставляли, и мы ни одного не видели.

Нередко на главной улице можно было увидеть ковбоев в кожаных штанах и в необъятных шляпах, верхом на индейских лошадках, а иногда и индейских воинов, тоже верхом, в сопровождении пеших скво с младенцами за спиной. Они медленно шествовали мимо витрины со стопятидолларовой шляпкой. Это были индейцы из племени «черноногих», ходившие в красных, расшитых бисером одеждах, кожаных штанах и сногсшибательных головных уборах из перьев. У них были длинные носы и холодные глаза. А поскольку Бама читала нам о Гайавате и Покахонте и рассказывала множество страшных историй о кровавых расправах, скальпировании и подобных подвигах, нам эти индейцы казались такими сильными и храбрыми, что мы готовы были пробежать несколько кварталов, чтоб посмотреть на них. Я сохраняла романтическое отношение к индейцам вплоть до самого переезда на ферму. Каково же было мое разочарование, когда я увидела, что сегодняшний краснокожий младший брат, или, по крайней мере, увиденная мною его тихоокеанская разновидность, отнюдь не рослый воин в бусах и перьях, который носится по непроходимым лесам с луком и стрелами. Нашего индейца, приземистого и грязного, можно было скорее увидеть в старом автомобиле, с зубочисткой, зажатой в желтых зубах, и пьяной ухмылкой на плоской физиономии. В резервации он вел себя примерно и, нам говорили, занимался такими опасными промыслами, как китобойный, или охотой на котиков, но, внешне по крайней мере, он напоминал индейца из племени «черноногих» времен моего детства не больше, чем песчаная акула напоминает радужную форель.

Летние каникулы обычно проходили в горах. Мы жили в палатках и сопровождали отца в его инспекционных поездках по рудникам, но иногда мы обитали в домике над озером и оставались там с Бамой на время отсутствия родителей. Мою до сих пор существующую неприязнь и недоверие к диким животным можно объяснить этими путешествиями. Однажды мы чуть не свалились на огромного медведя, мирно поедающего чернику по другую сторону упавшего дерева. В другой раз отец указал нам на пуму, лежащую на солнцепеке на краю обрыва над нашими головами. Медведи вечно ломали наши палатки и поедали наши запасы, а по ночам в отдалении выли койоты и волки.

Мать с отцом непрестанно ловили рыбу, и к столу три раза в день была радужная форель, столь не любимая нами.

Бама соглашалась жить только в домиках, и чтоб мы не проводили дни, таскаясь по горам. Она оставалась с нами, пока мать и отец ходили в походы и ловили рыбу, и хотя они каждый раз спрашивали, хотим ли мы поехать с ними, мы отказывались, зная, что оба они любят опасные переходы по бревну через глубокие ущелья, любят углубиться в черный страшный туннель шахты, пересекать вброд быстрые бурные потоки и совершать прочие рискованные поступки.

Бама же, наоборот, тщательно избегала опасности и постоянно была начеку.

Летние дни с Бамой проходили в домике при плотно закрытых окнах (из-за опасностей горного воздуха). Все мы толпились вокруг кресла-качалки, пока она читала вслух из «Пути паломника» и угощала нас лакричными лепешками, извлекаемыми из черной сумочки. Эта рутина иногда прерывалась грозой, при первых же ударах грома мы, закрываясь подушками и молясь, забивались под кровать; или короткими прогулками, во время которых Бама через каждые несколько шагов подзывала нас послушать шипение змей. Она довела нас до такого состояния, что мы бледнели и дрожали при шорохе листьев и торопились скрыться от опасности в домик. Бама внушила нам страх перед всем, что лежит вне дома. Она предостерегала от орлов, ястребов, пчел, мух, кусачих оводов, москитов и комаров, способных напасть с воздуха; пауков, змей, ящериц, способных подкрасться с земли; и мы поверили, что деревья на краю обрыва, где стоял наш домик, похожи на прутья клеток зоопарка, за которыми прячутся сотни волков, гризли и пум, дерущихся за право съесть нас.

После летних каникул, проведенных с отцом и матерью в туристской палатке, мы возвращались в город загоревшими и здоровыми, а после лета, проведенного с Бамой, — нервными, как блохи, бледными и тощими от долгих часов, проведенных в молитвах под кроватью во время гроз, или у порога — вне досягаемости ядовитых змей. Мы, разумеется, никогда не рассказывали храбрым и бесстрашным родителям о Баме и об опасностях, подстерегавших нас за порогом дома, а они наверняка недоумевали, каким образом оба, сами такие сильные и отважные, произвели на свет кучку робких кроликов.

Когда мать и отец уезжали надолго из дому, а это случалось довольно часто, мы оставались с Бамой. Она укладывала нас в своей комнате на походных кроватях и раскладушках, поставленных ею так небрежно и наскоро, что они всегда падали, прищемляли нам носы и оставляли синяки.

У Бамы рядом с кроватью стояла пара отцовских ботинок, и она, заслышав какой-нибудь шум в доме, била туфлями об пол, чтобы грабитель или убийца, забредший в дом, подумал, что в доме есть мужчина, а не только одинокая беспомощная женщина да малые дети, сгрудившиеся наверху в ожидании смерти.

Наши работницы часто возвращались домой поздно, и я до сих пор подозреваю, не думали ли они, заслышав в ночной тишине мужские шаги, что Бама ведет тайную любовную жизнь. Обычному девичьему уму эта мысль показалась бы возможной, ведь Бама была красивая женщина с большими голубыми глазами, тонкими чертами лица и вьющимися волосами.

Но мы, хорошо ее знавшие, сознавали веские причины, отчего этого не было и быть не могло. Во-первых, Бама ненавидела мужчин — всех, за исключением отца. «Какой отвратительный мужлан», — фыркала она, упиваясь газетным отчетом об изнасиловании или убийстве. Или: «Мир совратили мужчины, не забывайте об этом», — поучала она нас, проверяя, не открыты ли наши глаза перед салуном «Серебряный доллар». Или, когда у нас в гостях к обеду были сослуживцы отца, а это случалось шесть раз в неделю, Бама предупреждала запыхавшуюся девушку: «Ты слишком не старайся. Мужчины съедят все. Свиньи!»

Во-вторых, любовнику Бамы пришлось бы вооружиться упорным желанием и охотничьим ножом, ибо Бама была надежно сокрыта. Она считала наготу грехом и предупреждала нас: «Не попадайтесь мне в голом виде», — а что до нее самой, то попросту добавляла или уменьшала число слоев одежды, смотря по погоде. На ней всегда был чистый, в оборочках, белый наперник, закрытый днем большим клетчатым наперником. Под передниками — черное шелковое платье, черная шерстяная юбка, белая батистовая блузка с высоким воротником, несчетное количество фланелевых нижних юбок, корсет, перевернутый так, что бюстгальтер нависал над задом, и, наконец, кололоны.

В-третьих, у любовника Бамы было бы неудобное ложе, забитое ночными сорочками, спальными кофтами, дополнительным комплектом кололон, сложенных под подушкой, библией справа под простыней, книгой, которую она в тот момент читала, — слева, маленькими коробочками со сластями, двумя-тремя яблоками, свежими журналами, бесчисленными саше и бутылочкой с камфарой, засунутой в простыни или запрятанной в подушки, чтобы все было под рукой. Нам, детям, такой порядок казался идеальным, потому что, когда нам было тоскливо или мы были чем-то напуганы, кровать Бамы, подобно полной товаров деревенской лавке, успокаивала нас.

Бама обожала читать вслух, и, прежде чем мы покинули Бьютт, провела нас через библию, «Путь паломника», Диккенса, Теккерея, Льюиса Кэррола, Киплинга, «Маленького полковника», «Мудреца из страны Оз», «Пять маленьких перчинок» и через всего обожаемого нами Зэна Грея.

Она изменяла длинные слова так, чтобы мы могли без напряжения понимать их, но спустя часок-другой чтения «Маленького полковника» или «Пяти маленьких перчинок» она начинала дремать, а мы бежали на кухню просить у Мэри, кухарки, черного кофе. Обычно он полностью восстанавливал Баме силы, и она продолжала чтение до ленча или ужина, или сна, но иногда, особенно во время мерзких проделок маленького полковника или неугомонных криков перчинок, плачущих, когда они счастливы, выпивала чашку за чашкой черного кофе, снова крепко засыпала, а проснувшись, снова и снова перечитывала один и тот же абзац. Мы предпринимали несколько отчаянных попыток разбудить ее и, осознав их безнадежность, отправлялись восвояси.

Бама была терпеливая и нетерпимая, добрая и вредная, остроумная и унылая, мудрая и глупая, суеверная и религиозная, пристрастная и милая. Короче говоря, была бабушкой, то есть женщиной, душевные противоречия которой обострялись с возрастом. У меня недостает терпения выслушивать жалобы женщин, вынужденных жить вместе с собственной матерью или со свекровью. На мой предубежденный взгляд, жизнь детей без постоянно находящейся с ними бабушки бедна и скучна.

«ТОЛОЧЬ ВОДУ В СТУПЕ»

Когда мне было девять лет, мы переехали в Сиэтл, штат Вашингтон, где кончилась кочевая жизнь и началась подготовка к будущему. По крайней мере, я совершенно убеждена, что мать и отец имели в виду именно это, когда заставляли Мэри и меня брать уроки пения, музыки, танцев, балета, французского языка и сценического искусства. Если бы они только знали, какое будущее ожидает нас (меня, во всяком случае), то сэкономили массу денег и усилий, ибо для меня, проводящей по нескольку часов в день в леднике птицефермы, созерцание лотка с яйцами было бы куда полезнее, чем, скажем, французский или балет. Что до французского, то он, конечно, кстати при чтении английских писателей и писательниц, изъясняющихся сразу на двух языках, но для разговорной практики ни к чему — ведь большей частью я разговаривала сама с собой, а по-французски сами с собой говорят одни французы.

Не довольствуясь только художественным воспитанием, нас, детей, вовлекли в обширную оздоровительную программу. Мы не ели соли, не пили воду во время еды, сто крат пережевывали пищу, принимали холодный душ, делали гимнастику и играли в теннис. К тому же — видимо, чтобы и мозг оставался здоровым, — нам не разрешалось ходить в кино и читать юмористические журналы. В нижнем этаже одного из домов, который мы занимали какое-то время и который прежде принадлежал датскому консулу, был большой бальный зал, немедленно превращенный отцом в гимнастический, с поперечными стойками, баскетбольными щитами и матами. Каждый вечер отец сгонял нас, как на работу, в эту камеру пыток. Мы прыгали через стойки без помощи рук, висели вниз головой, играли в баскетбол, делали кульбит и ненавидели отца. Мы не хотели быть здоровыми. Хотели ходить в кино, читать юмористические журналы и бить баклуши, подобно всем знакомым нездоровым детям. К счастью, отец довольно часто уезжал из дома по своим горнорудным делам, и в тот момент, когда парадная дверь закрывалась за его твидовым пальто, мы доставали многомесячный запас юмористических журналов и начинали жизнь с теплыми ваннами и блаженной ленью, вплоть до его возвращения. Он проводил в отлучках примерно шесть месяцев в году, и просто чудо, что наши мышцы выдерживали непрестанные колебания, то становясь твердыми, как камни, то превращаясь снова в желе.

В отсутствие отца продолжались только уроки, поскольку мама и Бама не больше нашего хотели вставать в пять утра, принимать холодный душ и делать гимнастику.

Мне говорили, что именно я — непосредственная виновница жуткого комплекса здоровья у отца, поскольку росла я худым, золотушным ребенком, легко подхватывавшим любую болезнь. Вплоть до того времени именно из-за меня все в доме переболели корью, свинкой, ветрянкой, конъюнктивитом, скарлатиной, коклюшем, вшивостью и чесоткой.

Каждое утро перед школой мать и бабушка при сильном свете осматривали меня, пытаясь увидеть, что у меня выступило за ночь, ибо я выглядела все время такой нездоровой, что они не могли определить болезнь до появления сыпи.

Мы всегда жили в больших домах из-за склонности отца постоянно приглашать людей в гости. Он мог небрежно телеграфировать матери с Аляски: «Встречай пароход „Аламеда“ в четверг. Билл Свифт с семьей приезжают в Сиэтл на несколько месяцев. Пригласил их пожить у тебя». Мать меняла белье в комнатах для гостей, подавляла вздох и отправлялась встречать пароход. Иногда Билл Свифт и его семья оказывались очаровательными, и мы горевали, расставаясь с ними, но в другой раз Билл Свифт был самым скучным человеком на земле, его жена все время ныла, а мы смертно воевали с их детьми.

Уже в самый первый день мы узнавали от Бамы, что за люди наши гости: если они были интересны и очаровательны, Бама платила тем же и сама становилась предельно душевной и остроумной, но, если они были скучны и раздражительны, Бама подавала нам сигнал, коверкая их имена. Свифта, бывало, Бама называла Смитом, Шарпом или Вулфом. Если девочку звали Гледис, бабушка называла ее Гертрудой или Глессой, а мальчика по имени Том — Тоум. У Бамы был свой собственный коварный способ дать им понять, кто они такие на самом деле. Из окна своей спальни на втором этаже она кричала нам, играющим в подвале: «Дети, пожалуйста, поднимитесь и посмотрите, в ванной ли еще эти зануды. Я жду около часа, чтобы попасть туда». Эти слова Бамы казались нам очень остроумными; зная, что в доме несколько ванных и что гостям это известно, мы понимающе поглядывали друг на друга, хихикали и не отвечали, пока она не покличет нас пять раз подряд.

Маме, должно быть, приходилось в подобных ситуациях пускать в ход все свое обаяние, потому что, несмотря на фокусы Бамы, все гостили полный срок и при отъезде выглядели огорченными.

Когда мне исполнилось одиннадцать и я уже почти встала в балете на пуанты, мы купили дом в Лаурелхерсте над рекой. Это была прекрасная просторная усадьба с садом, огородом, теннисным кортом и большой лужайкой для крокета. Мы тут же купили корову (которая услужливо обзавелась теленком), двух верховых лошадей, двух собак, трех кошек, двенадцать кур, белых мышей, двух уток, несколько золотых рыбок и канарейку. Наши животные были не столь полезны, как чересчур дружелюбны, и днем и ночью вертелись возле заднего крыльца. У нас работал подросток, доивший корову, кормивший теленка, чистивший лошадей и выводивший их на пастбище, но то ли мальчик был слаб, то ли животные, были сильные, но стоило ему уйти в школу, как животные прибегали галопом домой к заднему крыльцу, где Бама подкармливала их остатками пирогов, гренков и какао. Мы любили животных, и, вероятно, наши гости тоже, или же если они недолюбливали, то не возражали против них, так как наш дом постоянно был полон гостей и животных. Гости отца, гости матери, гости Бамы, наши друзья и — животные. Всего нас в семье было семеро, считая и отца, редко оказывавшегося дома, но стол всегда накрывался на двенадцать, а порой и на сорок персон.

Обед был волнующим событием, перед которым мы отмывали коленки, переодевались, и усердно причесывались. Мама сидела на одном краю стола, отец — когда был дома — на другом, Бама — справа от отца, а детей рассаживали так, чтобы не возникало ссор.

Отец поставил за правило, и оно строго соблюдалось вне зависимости, дома он или нет, что за столом можно вести разговор только на общие темы. Это исключало все наши реплики, такие, как «А в моем классе есть мальчик, который ест мух», или: «Мирна Хуплвейт показала мне язык, а я сказала: „бэ-э-э“, и она ударила меня, а я пожаловалась ее маме…»

В действительности это прекрасное правило предотвращало, кроме редких случаев, наше вмешательство в разговор. Обедая в чьем-то доме, я терпеть не могу, когда все мои коронные рассказы перебиваются: «Не набивай рот, Губерт», или: «Мама, разве ты не сказала, что пасхальный зайчик спустился через камин?»

Как только мы обосновались в Лаурелхерсте, отец решил, что вдобавок к нашим (Мэри, Дарзи и я) урокам пения, фортепьяно, танцев, балета, французского языка, сценического искусства, да уроков игры на кларнете (Клив), нам всем полезно потренироваться в практических делах для приобретения уверенности в своих силах. Для начала Мэри, Клив и я получили задание выкрасить крышу нашего трехэтажного дома. Крыша должна была быть красной, и нам выдали по ведру краски и по широкой кисти, лестницы и весьма смутные инструкции по самой покраске. Лестниц, видимо, на каждого не хватало, потому Клив и я стояли на одной, — он на ступеньку или две выше, — закусив губу, окуная кисти и изо всех сил размазывая красную краску. Мы старались отнюдь не потому, что нам нравилась работа, просто мы думали, что это одна из пустых папиных затей, и хотели поскорее с ней покончить.

Когда мы закончили небольшой навес над задним крыльцом и начали перебираться выше, что-то случилось, и Клив уронил ведро с краской мне на голову. Бама, ворча, оттерла меня скипидаром: «Уму непостижимо, как вы еще живы, несмотря на дурацкие фантазии некоторых мужчин». Тем не менее мы покончили с крышей, хотя отцу пришлось держать меня за пятки вниз головой, чтобы я смогла красить слуховые окна мансарды. Это рискованное занятие отнюдь не способствовало приобретению уверенности в наших силах.

Следующий шаг отец сделал, купив малокалиберное ружье и огромную мишень. С Бамой была истерика. «Ружья! — выходила из себя она. — Ружья нужны варварам и язычникам. Дети перебьют друг друга, пожалуйста, не давай им ружье». Итак, мы учились стрелять. Мэри и я, обе довольно близорукие, стреляли плохо, но Клив оказался способным учеником и постоянно тренировался. Он стал таким метким стрелком, что уже в десять лет ходил на охоту, и отец радовался своей идее до тех пор, пока Клив однажды, прицелившись, не выстрелил в перепела, усевшегося на подоконнике большого окна в эркере соседского дома. Соседи остались живы, но окно оказалось дорогим, поэтому временно ружье было убрано, а отец купил нам огромный лук, стрелы и большую плетеную мишень. Пока они с Кливом практиковались в стрельбе из лука, мы с Мэри овладевали кулинарией. Мама сама надзирала за этим, поскольку она была прекрасной хозяйкой, а Бама — худшей, какую можно представить. Мама учила нас класть в кастрюлю с тушеным мясом щепотку гвоздики и много лука, делать французскую заправку на оливковом масле и натирать соусник чесноком, готовить майонез и соус «Тысяча островов», тушить фасоль с колечками лука, никогда не мять картошку задолго до подачи на стол; отмеривать компоненты для варки кофе и всегда ошпаривать чайник перед заваркой.

Бама же учила: когда печешь пирог, то клади все, что под рукой, — луковичку, полбанки позапрошлогоднего варенья, остатки пресного теста, сиропа, пару грейпфрутов, горсть вишен или изюма, слив или фиников и используй жир, оставшийся после жаренья мяса, вместо масла или топленого сала. Ее пироги были просто кошмарны — тяжелые и подгорелые, переполненные семечками и фруктовыми косточками. Она всегда театрально обижалась, если мы их не ели, но я думаю, что в действительности она предлагала их нам для испытания наших характеров, и если мы твердо отказывались, она без сожаления все выбрасывала собакам и цыплятам.

Бама заявляла, что-де не верит в порчу, и доводила нашу прислугу до белого каления, заполняя ледник мисочками с одной горошиной, тремя стручками фасоли, четвертью чайной ложки варенья или с выжатым ломтиком лимона. Если мама в конце концов, добиваясь порядка, принималась извлекать миски из холодильника и выбрасывать их содержимое, Бама уходила из дома, покупала двадцатипятифунтовый мешок муки и протягивала его маме: «Продолжай, выбрось и это тоже. Похоже, транжирство становится правилом».

Бама пекла особое печенье. В него она закладывала те же ингредиенты, что и в пироги, но добавляла больше муки. Печенье было крупное и круглое, толщиной почти в полдюйма. Оно прилипало к нёбу и совсем не имело вкуса.

Что с ним делать — эта проблема казалась неразрешимой с тех пор, как у нас прекратились частые переезды. Печенье складывалось штабелями на кухне, лежало нетронутым на заднем крыльце до тех пор, пока в дом напротив не въехали Уоррены. У них был великолепный дом в колониальном стиле и две машины, но их дети — два мальчика и две девочки — ели печенье, предназначенное для собак, не знаю почему, но ели. Миссис Уоррен хранила печенье в стофунтовом мешке на заднем крыльце, и маленькие Уоррены набивали после школы карманы и грызли собачье печенье день напролет. Мы тоже однажды попробовали, и после изделий Бамы оно не показалось столь ужасным; нам было наплевать на довольно горький привкус — это, конечно, была сухая кровь с костяной мукой. Однажды дети Уорренов зашли к нам перед тем, как идти к себе за собачьим печеньем, а Бама в это время как раз испекла свое печенье (а пекла она шесть дней в неделю, приговаривая, что это дешево, питательно и сокращает расходы на бакалейщика) и заставила нас взять его.

Уорренам печенье понравилось. Мы удивились и немножко откусили сами, чтобы проверить, не отличается ли именно это от всегдашнего. Ничуть не бывало. Оно было таким же жестким и безвкусным, как и всегда, но, пожалуй, по сравнению с собачьими бисквитами казалось восхитительным, потому что Уоррены ничтоже сумняшеся попросили еще, и им дали. Все, что могли съесть они, и все, чего не могли мы. Начиная с того дня они съедали всю продукцию Бамы, а нам уже не надо было вздрагивать при виде бабушки, выливающей остатки салатной заправки и кувшин прокисших слив в тесто для печенья.

Когда мне было двенадцать, в Бьютте от крупозного воспаления легких умер отец. Моя сестра Алисон, у которой тоже были рыжие волосы, родилась через пять месяцев после его смерти. Год был очень печальным, но казался не столь трагическим, сколь сумбурным из-за Бабусеньки, прибывшей, чтобы утешить маму и превратить нашу жизнь в прямой ад. Она одевала Мэри и меня в канифас и соломенные шляпки; выясняла, кто такие наши друзья и чем занимаются их отцы; не разрешала Баме работать в огороде, считая это неподходящей для леди работой, и Баме приходилось ускользать и мотыжить картошку и тыкву в одиннадцать вечера; она не позволяла нашей старой няне-шотландке есть за одним столом с нами и оскорбляла ее, называя прислугой; и была, видите ли, изумлена при виде выставленного в наших магазинах, потому что тут ведь не Нью-Йорк.

Единственным нашим прибежищем оставалась прачечная — большая комната, пристроенная к заднему фасаду дома и соединенная с кухней сетью коридоров и крытых галерей, где мы могли на сушилке пить чай вместе с няней и Бамой и обсуждать Бабусеньку.

Когда она в конце концов уехала в Нью-Йорк, мы снова взяли жизнь в свои руки, и все продолжалось во многом так же, как и при отце, разве только мы стали беднее и все меньше появлялось маминых, папиных и Баминых гостей, а все больше и больше друзей Мэри. В целях экономии мы бросили все занятия, кроме фортепьяно и балета, и осенью вынуждены были пойти в бесплатную государственную школу.

В средней школе и в колледже моя сестра Мэри пользовалась большим успехом у мальчиков, а у меня были шины на зубах и отличные отметки. Пока Мэри сбивала каблуки на вечеринках, я оставалась дома с Бамой и зубрила древнюю историю или играла с Кливом в карамболь или в маджан. Мэри приводила в дом толпы и юношей и девушек, поэтому я постоянно пекла вафли и мыла посуду в большом напернике, повязанном поверх значка «За отличие» и обливающегося кровью сердца. Бама любила говорить, что я принадлежу к типу девушек, нравящихся «взрослым мужчинам», но, поскольку мое представление о «взрослых мужчинах» ассоциировалось с братьями Смит на коробке с пилюлями от кашля, это меня мало утешало. Как будто для того, чтобы еще сильнее все испортить, я вдруг перестала быть зеленой и тощей и стала розовой и толстой. У меня появилась большая твердая грудь и большой твердый живот, что в то время было не в моде. Модной была моя лучшая подруга вышиной в пять футов десять дюймов и весом в девяносто два фунта. У нее была маленькая головка и узкие плечи, и скорее всего она походила на термометр, но я считала ее сверхизысканной. Я покупала себе настолько тесные платья, что приходилось влезать в них, как рак-отшельник в раковину, и я начала курить и пить черный кофе, но ничего не исчезало, ни большой бюст сразу под подбородком, ни большой твердый живот немного пониже. Уверена, и у Мэри был бюст и был живот, но они, казалось, не стесняли ее в той мере, как меня. Может быть, потому, что у нее была «жизнь». Ее называли «огоньком», и в ежегоднике колледжа под ее портретом было написано: «Огонек-девушка, всегда добавляющая остроты в перечницу». Под моим портретом, очевидно в полном отчаянии, напечатали: «Отличная студентка — настоящий друг».

Я была ловка в домашней работе, и мама учила меня закладывать простыни колпачком на углах и делать постель гладкой, как стекло. Бама стелила постель поверх остывших бутылок с водой, книг, игрушек, ночной пижамы и всего прочего, сваленного туда в утренней спешке. Мама настаивала, чтобы все чем приходится заниматься, делалось хорошо, но Бама говорила: «Не будь так мелочна. Все равно завтра снова надо будет делать то же самое».

Мама каждый вечер, ждали мы гостей или нет, накрывала стол со свечками и серебром, с хрусталем и цветами, Бама предпочитала есть прямо на кухне, большой кухонной вилкой и кухонным ножом.

Мама учила сначала мыть стекло, потом серебро, потом фарфор и в конце горшки и сковородки. Бама же мыла сначала стекло, потом жирную сковородку, а затем две-три серебряные вещицы.

Мама подавала еду с петрушкой и красным перцем, красиво сочетая овощи по цвету. Бама швыряла съестное на стол в той же посуде, в которой оно готовилось, и оно подавалось испуганно сбившейся кучкой, а половина тарелки оставалась пустой. «В конце концов, все это только для тела», — приговаривала она, шлепая поверх отбивной ложку картофельного пюре и посыпая все горошком. Это была постоянная школа противоречий, в результате чего я сегодня, еле-еле прибрав в доме, назавтра готова вылизать все балки и вычистить иголкой ржавчину из-под гвоздей.

Когда мне было семнадцать и я училась на втором курсе колледжа, мой брат Клив привез домой на денек очень высокого, очень красивого «взрослого мужчину». Его загорелая кожа, темные волосы, синие глаза, белые зубы, хрипловатый голос и добрые, мягкие манеры были хороши сами по себе и вызвали спазмы восхищения у Мэри и ее подруг, но самым удивительным в нем, самым выдающимся было то, что ему понравилась я. До сих пор не понимаю почему. Он приглашал меня обедать, водил на танцы и в кино, и, к его очевидному удовольствию, я по уши в него влюбилась, и когда мне исполнилось восемнадцать, мы поженились. Боб был старше меня на тринадцать лет, но очень далек от братьев Смит с этикетки.

Почему более или менее интеллигентные люди уезжают в свадебное путешествие? Я хотела бы найти пару, наслаждавшуюся медовым месяцем, а если вам надо обязательно уехать, то почему выбирать странные, старомодные города, вроде Виктории в Британской Колумбии, которую следовало бы посетить только с близким по духу супругом, по крайней мере, через год после свадьбы или с родственниками, гоняющимися за стариной. Мы провели в Виктории неделю медового месяца, и, хотя я прежде была там много раз, мне показалось несколько странным, как я до тех пор не замечала, насколько это скучное место. Сплошное безделье. В Виктории пределом бесшабашного веселья были тихие вечеринки с чаем и танцами, где канадки в туфлях из белых ремешков, в костюмах горчичного цвета и беретах приседали и кружились с консервативно одетыми канадцами. Мы провели в «Дансане» один вечер, но за нашим столом явно не хватало веселья. Боб, во время жениховства милый, веселый, все понимающий спутник, теперь сидел, опустив подбородок на грудь, задумчиво глядя на танцоров, пока я ела. Я была излишне толста и отчаянно хотела не есть и стать тонкой и романтичной, но другого занятия не могла найти. Боб почти ничего не ел и поглядывал по сторонам украдкой, как пойманный зверек. Я догадываюсь, что холостяку больно отказаться от свободы, а особенно если при каждом взгляде на жену думаешь о будущем, наполненном внушительными счетами от мясника и бакалейщика.

На пароходе, идущем в Викторию, Боб казался хорошо осведомленным в страховом деле, подробно рассказывал о полисах, премиях и пролонгациях, и я решила спросить мать, сколько мне надлежит знать о страховании, чтобы неназойливо помогать ему.

На обратном пути из Виктории Боб вспоминал о своем детстве на зерновой ферме в Монтане, об учебе в сельскохозяйственном колледже и первой работе — контролером на большой птицеферме. Он говорил о зерновой ферме столь же воодушевленно, как обычно вспоминают о первых пятнадцати годах у потогонного конвейера, и я подумала, что он считает земледелие трудной, неблагодарной работой. Но затем он перешел к работе на куриной ферме, перебирая мелкие детали с огромной любовью, обычно ассоциирующейся с первыми детскими башмачками. Когда он дошел до цифр — стоимость кур, цена дюжины яиц, сравнительные преимущества открытых загонов, площадь, требуемая на одну курицу, — то говорил с такой тоской, что слушать его равнодушно было не легче, чем пытаться плыть по краю водоворота. Наконец он сказал, что нашел на побережье, где часто бывал по делам, небольшую усадьбу, идеально подходящую для птичьей фермы и почти ничего не стоящую. «Что ты думаешь об этом?» Что я думаю об этом? Мать учила меня, что муж должен быть счастлив в работе, и если Бобу хотелось быть счастливым на птицеферме, я не возражала. Я умела готовить майонез, заправлять простыни, зажигать свечи к обеду, и смогу, будь то цыплята или страховое дело, сводить концы с концами. Так я думала. Так думают многие женщины, когда глаза их мужей увлажняются при виде яиц к завтраку и они начинают строить планы, как бы пустить все сбережения на разведение цыплят.

Господи, почему каждый хочет заняться выведением цыплят? Почему это стало чашей Грааля для обыкновенного мужчины? Не потому ли, что жизнь большинства из них заражена страхом перед увольнением — не будет денег на пищу и кров для любимых, — а цыплята кажутся окруженными ореолом постоянства? Или потому, что мысль о человеке, разводящем цыплят, который сам себе хозяин, способна освободить от проблемы «начальник — подчиненный», отравляющей жизнь многих людей? Одно ясно в разведении цыплят: если курица ленива или непослушна, вы можете свернуть ей шею и раз и навсегда избавиться от этой проблемы. «Если ты так, то и получай», — говорите вы, отрубая ей голову точным ударом. Каким-то образом, я думаю, этот фактор может изобъяснить тоску большинства мужчин по цыплятам, но, повторяю, почему по цыплятам? Почему не по луковицам нарциссов, семенам капусты, оранжереям, кроликам, поросятам, козам? Все может быть выращено на земле человеком с вполовину меньшим риском, нежели при разведении цыплят.

На следующее утро после нашего возвращения в Сиэтл, будильник прозвенел в шесть тридцать, в шесть тридцать одну Боб, в рубашке из шерстяного пледа, топтался на кухне нашей крошечной квартирки, готовя кофе, и требовал, чтобы я поторапливалась. В восемь сорок пять мы проехали двенадцать миль и оказались на пароме, первом этапе на пути к нашей цели.

Стоял один из лучших мартовских дней, легко вводящих в заблуждение, когда думаешь: «С такой весной лето будет обязательно долгое и жаркое», — и запасаешься купальными костюмами, шортами и солнечными очками. А лето оказывается тусклым и неустойчивым, подобно февралю. Тот мартовский день так или иначе был ясным и теплым, и Боб и я провели время, гуляя по палубе и восхищаясь глубокой синей водой, лазурным небом, темно-зелеными островами, густо заросшими лесом и безмятежно проплывающими то тут, то там, и большой цепью Олимпийских гор, услужливо раскинувшихся во всем своем снежном великолепии. Эти горы не имели мягких очертаний и девичьих округлостей восточных гор. Они были подобны богиням, полногрудым, широкобедрым и казались удовлетворенными сознанием, что выглядят так, как и подобает горам.

На огромном нагруженном пароме мы были единственными пассажирами, дышавшими свежим воздухом или хотя бы поглядывавшими на захватывающее зрелище. Остальные — бизнесмены, торговцы, жены фермеров, фабричные рабочие и индейцы — либо оставались внизу, в своих машинах, заполнявших паром, или в автобусе, либо теснились в душных салонах и при тусклом свете читали газеты. Толпа выглядела неприветливо, и нам пришлось пройти сквозь строй недружелюбных взглядов, когда мы полчаса спустя зашли внутрь, топая замерзшими ногами, хлопая дверями, в надежде получить кофе. И мы его получили, оно было темно-зеленым и тепловатым, и выпили его в галерее под угрюмый аккомпанемент двух фермерских жен, обсуждавших «дренажную трубку, вставленную Алисе».

Когда мы вошли, Боб курил, и скорее всего никто этого не заметил, но, когда, наполовину выпив кофе, я зажгла сигарету, одна из фермерш сняла шляпу цвета навоза и, слегка покашливая, принялась свирепо разгонять воздух. Я продолжала курить, тогда другая женщина подняла газету и так яростно замахала ею, что я испугалась, как бы она не опрокинула кофе нам на колени. Боб зашипел: «Лучше брось сигарету», а я зашипела в ответ: «Жаль, у меня нет большой дешевой сигары», и он посмотрел на меня с упреком, вывел на воздух и протянул книжечку, принятую мной сначала за религиозный трактат, но оказавшуюся маленьким путеводителем, описывающим местность, в глубине которой пряталась наша будущая ферма. Брошюра была составлена из превосходных степеней: «Олимпийские горы — самые мощные горы Северо-Американского континента… Самые большие массивы пихты в мире… три миллиона акров, два с половиной из которых — нетронутые… Мыс Флаттери — самая западная точка Соединенных Штатов… самые крупные рыболовные флотилии у мыса Флаттери». Маленькая книжка заявляла, что здешняя природа — самая величественная, что возможности стучатся в дверь, природные ресурсы умоляют об использовании, а живописные дороги жаждут путников. Я подумала, что все слегка напоминает истерику, но тогда я еще не видела местности. Теперь я знаю, что этот край можно описать только в превосходной степени. Самый массивный, самый западный, самый великий, самый глубокий, самый обширный, самый дикий, самый богатый дичью, самый плодородный, самый изобильный, самый одинокий, самый заброшенный — все такие эпитеты в полной мере относятся к этому побережью.

Паром пристал, мы съехали на берег и сделали круг по двум улицам, образующим Доктаун. Там оказался лесопильный завод, очаровательный старый викторианский отель с прекрасно сохраненными лужайками и кустарником, заводская лавка, кольцо безобразных заводских зданий и длинный пирс, где беспокойный нерешительный кран загружал бревнами грузовые суда. Он останавливался то здесь, то там, а в конце концов чуть не опрокинул гигантский груз досок почти прямо на голову портовым грузчикам.

Проклятия, как искры, посыпались от бросившихся в укрытие, но через минуту воздух очистился, и они снова взялись за работу. Краны и пилы могут часами держать меня в состоянии нервного напряжения, и когда я все-таки ухожу, то всегда с убеждением, что без меня тут с работой не справятся. Я была бы рада прислониться к нагретым солнцем перилам на паромной пристани, вдыхая восхитительный запах — смесь креозота, кедра, морских водорослей, столь характерный для лесопромышленных городов побережья, и весь остаток дня наблюдать за кранами, но Боб предупредил, что впереди еще долгий путь и, если мы намерены вернуться к ночи, нужно двигаться дальше.

Дорога из Доктауна отличалась опасными поворотами, была узка и забита легковыми машинами, грузовиками, лесовозами, полными до отказа и с ужасным прицепом, болтающимся позади. Каждый ехал по неположенной стороне дороги и так, будто спешил на пожар, и надрывные звуки шин и тормозов предупреждали нас о приближающихся поворотах. Боб — прекрасный водитель, но и ему было трудно сдержаться, когда грузовик с прицепом, везущий три самых больших ствола из самого большого в мире массива дугласской пихты, приблизился, описывая поворот, и мы должны были пересечь кювет и податься к лесу, чтобы не быть раздавленными шаловливым прицепом. Водитель высунулся, усмехнулся и помахал нам, а затем зигзагами поехал по дороге. Мы осторожно выбрались снова на дорогу и успокоенно покатили дальше, нервно приближаясь к кювету при встрече с каждым новым лесовозом. Вскоре леса остались позади, и мы поехали по большой долине, где изумрудная озимая пшеница, бархатная чернота вспаханных полей и нежная зелень молодых лугов разнообразили землю. Это был молочный край, и самые маленькие фермы занимали до трехсот пятидесяти акров. Дома, в большинстве своем некрасивые, похожие на коробочки, не украшенные ни цветами, ни кустарником, лепились на противоположной от выгонов стороне дороги, их задние крыльца прижимались к сине-черным холмам, покрытым деревьями. Сараи, силосные башни, скотные дворы и другие величественные сооружения стояли со стороны долины. Я подумала было, что такой порядок объясняется желанием содержать скот подальше от дома, но Боб объяснил, что дорогу проложили уже после постройки ферм.

Пейзаж определяли черно-белые голштинские коровы и заброшенные фермы, и, по словам Боба, одно зависело от другого. Когда-то эта долина славилась лучшими в стране стадами и фермеры щедро вкладывали средства в разведение скота, но, когда несколько лет назад закупочная компания в Голштинии потерпела крах, многие хозяйства обанкротились. Фермеров, не сломленных этим крахом, добили эпидемии среди животных и жуткие налоги на мелиорацию, введенные правительством. Добавьте к этому вечную проблему сбыта, зависевшего либо от местных маслобоен и сыроваренных заводов, либо от случайных фирм, ни одна из которых, по словам фермеров, не предлагала честной сделки. Боб тем не менее не слишком этим фермерам симпатизировал и утверждал, что они беспомощны, непрогрессивны, пользуются библейскими методами производства и жалуются потому, что не могут соревноваться с современным рынком.

Я заметила струйки дыма, поднимавшиеся с дальних полей. «Торф горит», — объяснил Боб. Одна из величайших трагедий этой земли. Много лет назад некоторые фермеры, пытаясь очистить практически неочистимые торфяники, подожгли огромные штабеля бревен, пней и целых деревьев, извлеченных из земли плугом. Когда же стволы и пни были сожжены, удивленные фермеры обнаружили, что горит сама земля, и ни корчевание, ни распахивание, ни вода не смогли положить этому конец. После всяческих экспериментов они поняли, что, только обнося один за другим небольшие участки водосборными канавами в четыре фута глубиной, можно остановить огонь, но это требовало таких затрат труда, что в конце концов землю просто оставили гореть.

— А разве земля будет пригодна к пашне после того, как кончатся пожары? — поинтересовалась я.

— Увы, нет, и надолго, ведь торф догорает до легчайшего пепла, который не выдержит веса лошади, или трактора. Да и при ручной обработке тут сможет родиться картофель размером с арбуз и такой же водянистый, — печально заключил Боб.

— Посмотри на те поля, — указала я на вспаханную землю, черную, как лакрица. — Почва должна быть страшно плодородной.

— Да, — сказал Боб, — но это тоже торфяники, а их очистка и осушение дорого стоят… Ты расчистишь и засадишь поле, а на следующий год, плуг через каждые три шага будет натыкаться на очередной пень, и снова придется все раскорчевывать. А ведь каждый акр должен быть еще и осушен.

После этого некоторое время мы ехали молча, пока вокруг нас в долине лежал черный и насмешливый непобедимый торфяник, а столь же непобедимые леса хмуро смотрели на нас с гор. «Эта земля не признает цивилизации, и это не пустое поддразнивание, а могучее сокрушительное отрицание, поддержанное всеми силами природы» — так думала я, кутаясь в пальто и надеясь, что скоро мы доберемся до какого-нибудь городка.

Мы добрались, и он оказался сумасшедшей смесью четырех предприятий — гостиницы, парикмахерской, заправочной станции да магазина с почтой. Вдобавок там было уютное небольшое кладбище и импозантная кирпичная школа. Пять дорог вели из этого городка, но Боб без колебаний выбрал юго-западную, ведущую к Олимпийским горам. Следующие несколько часов нам не попадались города, а только придорожные магазины, богатые долины, пересеченные холмами, густо усаженные лесом, стада коров, широко раскинувшиеся фермы… Мы чутьем уловили путь к подножию Олимпийских гор, пока еще были в фермерской стране, и, только выглянув из окна машины и увидев намного ниже дороги горный поток, бьющийся об огромные каменные стены каньона, я поняла, что мы в настоящих горах. Стали появляться желтые дорожные знаки с надписями «Извилистый путь». Боб из-за бесконечных поворотов все снижал и снижал скорость. Мы забирались вверх, но казалось, что ехали в никуда, поскольку со всех сторон были окружены зелеными склонами, и только, высунув голову из машины и взглянув вверх, можно было увидеть небо. Две или три сотни миллионов погонных футов пихты. Позже мы свернули с основной трассы на грязную мощенку и тряслись и буксовали весь последний участок пути.

Вот и место, куда мы стремились.

На первый взгляд оно выглядело очень одиноким, заброшенным в лоно великих Олимпийских тор, с посеревшими от времени зданиями, с затесненным пихтами садом, со сломанными заборами, с пустыми окнами. Это была старая, заброшенная ферма, на какие обычно указывают из окна автомобиля проезжие со словами: «Посмотрите на эту живописную старину», а затем устремляются вперед к чему-нибудь менее живописному, но более близкому цивилизации.

Боб остановил машину у ворот, чтобы открыть их, а я угрюмо озирала горы (так низко нависшие, что у меня возникло ощущение, будто кто-то стоит у меня за плечом) и устрашающее могущество лесов и думала: «Господи, эти горы могут смахнуть нас как муху с подола юбки, перетасовать слегка деревья, и никто даже не узнает». Мысль не утешала, а проезд, казавшийся туннелем под слипшимися ветвями двух рядов гигантских деревьев, не рассеял ее. Тяжелые зеленые ветки хлестали по крыше машины, а ветки поменьше стучали в окна, а колеса машины жаловались на гладкие сухие иголки. Мы проехали что-то около четверти мили, а затем внезапно деревья расступились, и мы оказались на дворе фермы, где, охраняя беспорядочные строения, стояло в цвету большое старое вишневое дерево.

Не знаю — из-за этой вишни или из-за алого ковра сладких фиалок, стелющихся под смешным серебристым дровяным сараем, или из-за того, что само место было очень чистым, кругом ни мусоринки, ни железки, но оно внезапно потеряло заброшенный вид и предстало пусть одиноким, но готовым подружиться. Отзывчивая маленькая ферма, которая при помощи добрых дел: окон или краски, или расчистки — вскоре могла бы стать совсем ручной.

Пока я стояла на дворе, «обживаясь», Боб бегал вокруг с молотком, постукивая по стенам, и восклицал счастливый: «Посмотри, Бетти, кедровые бревна, тесаны топором, а звук-то!» Кедровые доски, покрывавшие стены и крышу, кое-где отошли, и Боб отодрал их, чтобы показать мне кедровые бревна и отметины топора. Дом, очевидно, начатый как бревенчатая хижина футов двадцать на двадцать, к одному концу которого потом добавилась пристройка, был прекрасно расположен на небольшом возвышении, с которого виден старый сад, выглядывавший из-за пихты и плавно спускавшийся к маленькому озеру или большому пруду. Первоначальный сруб с окнами на север и юг и с небольшим шатким крыльцом спереди служил гостиной. С крыльца открывался сад, пруд и, конечно, горы. Горы были всюду — я поворачивалась, натыкалась на что-то огромное и солидное, и, конечно, это оказывалась гора, холодно игнорировавшая меня.

Справа от гостиной мы обнаружили спальню с окнами на север, запад и юг, снаружи увитую розами, жимолостью, которые были и на полу, словно вскарабкались, чтобы заглянуть внутрь и свалились через подоконник. Слева от гостиной находились огромная квадратная кухня с окнами на восток и север, и кладовая размером с нашу городскую квартиру, о трех окнах, выходивших на восток. К кухне примыкала еще одна спальня, окнами на восток и юг. А наверху, когда поднимешься из гостиной по скрипучим ступенькам, найдешь две крошечные спальни со скошенным потолком. Под парадным крыльцом мы обнаружили освоенную летучими мышами кладовку, а сбоку от кухни, рядом с гостиной — проход во флигель.

Очень большая, очень угрюмая и немного ржавая кухонная плита вызывающе стояла у северной стены кухни — остальная часть дома была абсолютно пуста. Полы покороблены и расщеплены, стены тщательно оклеены газетами, датированными 1885 годом.

С первого взгляда строения казались хрупкими и бесполезными, но при близком осмотре обнаруживались крепкие балки и срубы, и мы могли включить в актив большой амбар, два небольших курятника, вместительный сарай и флигель. В актив мы также включили десять акров земли, по всем признакам однажды расчищенной, и тридцать акров девственного строевого леса, кедра и пихты — некоторые из деревьев семи футов в диаметре и больше. На десяти расчищенных акрах, как фигуры на шахматной доске, были разбросаны невиданно красивые и раскидистые, в совершенстве очерченные рождественские елки. Каждая из них была округла, пышна книзу и изысканно отделана коричневыми шишками. Я восторгалась и умилялась ими, когда Боб сказал, что подобные чудесные деревца сотнями тысяч срубаются поставщиками новогодних елок, платящими фермерам по два цента за штуку. Невероятно, как можно говорить о любви к земле и одновременно разрешать подобный вандализм, да еще за такую ничтожную плату.

На краю леса, в тени одной из больших темных пихт мы нашли старый колодец. Он был наполовину заполнен водой, но она едва прибывала, вместо того чтобы струиться веселым потоком, как полагается в это время года, поэтому Боб решил поискать воду в другом месте. В дальнем конце сада мы обнаружили более богатый водой источник, питающий озеро, но так как он не был обнесен и, похоже, не использовался, то либо был недавнего происхождения, либо пересыхал в летние месяцы — время должно было то сказать.

И оно сказало, и вода превратилась в одну из моих главных навязчивых идей.

Мы шли по саду и открывали храбро цветущие тоненькие фруктовые деревья, отталкивающиеся хрупкими ветками от темно-зеленой волосатой груди захватчиков-пихт. Пихты были всюду, огромные и могучие, своими крепкими корнями высасывавшие всю жизнь из земли и оставляющие бедным фруктовым деревьям лишь столько соков и света, чтобы сохранить в живых случайную ветвь. Они не имели ничего общего с аккуратными рождественскими деревьями. Эти были свирепыми оккупантами. Мародерами и насильниками.

Чем больше мы ходили вокруг, тем сильнее становилось во мне чувство, что нам следовало поторопиться с переездом, чтобы суметь помочь этой небольшой ферме в ее сражении с дикой природой. Боб страшно обрадовался, услышав об этом моем ощущении, и мы решили купить ферму немедленно.

За 40 акров земли, шестикомнатный бревенчатый дом, амбар, два небольших птичника, сарай, флигель и угрюмую плиту кредитное общество запрашивало четыреста пятьдесят долларов. У нас на двоих, если сложить все наши сбережения, свадебные подарки, подарки ко дням рождения и позаимствовать из небольшого наследства, которое я должна была получить в 21 год, у нас получалось 1500 долларов. Мы сели на освещенный солнцем порог под вишней, взяли голубой плотницкий карандаш и кусочек дранки и подсчитали, что мы, заплатив за ферму, положим 700 долларов в банк — на покупку, корм и разведение трехсот пятидесяти кур, а остальные употребим на то, чтобы привести в порядок строения.

Топливо и вода были бесплатные, и мы могли бы иметь большой огород, свинью, чтобы поедала отбросы, несколько несушек для своих нужд, а Боб временами работал бы на какой-нибудь лесопилке, чтобы мы могли сводить концы с концами, пока все куры не начнут нестись полным ходом. Написанное голубым карандашом на лежалой щепке, все выглядело самым простым, самым восхитительным образцом жизненного уклада двух людей.

Мы уехали, торопясь домой, чтобы начать действовать. На следующее утро. Боб заплатил. 450 долларов и привез домой документы. А на следующей неделе мы одолжили грузовик, погрузили на него все свои пожитки и устремились в горы, чтобы нырнуть с головой в разведение цыплят.

«Из чего следует, — скажу я, — что готовить девушку к браку, прежде чем она выйдет замуж, все равно что толочь воду в ступе!» Или как добавит Боб: «Готовить девушку к браку после того, как она вышла замуж, все равно что ломиться в открытую дверь».

«ТЫ ЭТО МНЕ?», ИЛИ «ПОСТАРАЙСЯ, ПОЖАЛУЙСТА, СТАТЬ КРЕСТЬЯНКОЙ»

— Ты это мне? — переспросила я при вселении, когда Боб, небрежно показав на большой комод, сказал: «Втащи его в спальню».

— А кому же еще? — огрызнулся он, и я чуть не заплакала, осознавая, что я не более чем жена.

— Ты мне? — все еще не веря, переспросила я, когда он протянул поводья от огромной лошади, взятой у соседей, чтобы я отвезла тяжелый воз к дровяному сараю, пока он готовил следующую груду.

— Тебе, — прорычал он, — и давай побыстрей.

— Нет, — запротестовала я, когда Боб приказал мне во время расчистки сада закрепить конец веревки на пихте и кричать, куда ему тянуть упряжку.

— Я знаю, что ты этого не умеешь. Но у меня сейчас нет другого помощника, — бессердечно смеялся Боб.

«Дай мне молоток. Сбегай принеси гвозди. Помоги отодрать балку. Давай скорее планки. Поработай ломом. Закрась ту половину, пока я настелю эту. Тупица, рамы так не замеряют. Помоги выгрузить корм для цыплят. Сбегай принеси пару ведер воды. Если я могу управляться с плугом, то ты, безусловно, справишься с лошадью. Сходи за семенами. Наполни поилки. Принеси мне несколько коротких гвоздей. Нарежь еще двадцать пять планок. Ты не ребенок, сама тащи их наверх. Я не собираюсь спускаться с крыши за каждым гвоздем».

Так прошла первая весна и первое лето. Я то упивалась восхитительным счастьем, то впадала в черное отчаяние. Конечно, я была переполнена благими намерениями, но оказалась жутко неприспособленной. Ах, если бы я изучала вместо балета плотничье или кожевенное ремесло, думалось мне в то время, когда я, с трудом удерживаясь на стропилах курятника, попадала по уже и так побитым пальцам и ожидала, что с минуту на минуту проглочу пяток гвоздей, царапавших десны и вонзавшихся в щеки.

— Ты неплохо справляешься, — добродушно признал Боб. Он, конечно, мог позволить себе добродушие, ведь его собственная работа выглядела идеально. Он был точен, аккуратен, быстр и тщателен. Все мои старания оказывались никчемны. Боб забивал гвозди немногими безошибочными ударами. Мои же гвозди всегда гнулись, лучшие достижения выглядели смешно. Боб пилил споро, легко и скоро. Вжик, вжик, треск — доска перепилена, а опилки лежат ровными кучками по обе стороны. Моя пила визжала и жаловалась, заедала, а Боб удивлялся: «Господи, как это у тебя получаются такие зазубрины?» У Боба были опыт и целеустремленность, а у меня только неиссякаемая энергия.

В первый день мы внесли в дом мебель, и я считала, что на следующее утро начнем вставлять стекла, настилать новые полы, обшивать и красить стены. Так я считала. Но на следующий день мы начали строить брудер, потому что очень важно вовремя начать разведение цыплят.

Боб обстрогал лесины длиной в двадцать пять футов, остальной материал притащил с лесопилки, и я, энергично чертыхаясь и хмурясь, колола дранки. Мы построили брудер в самом красивом месте сада, лицом к пруду и к горам, и его новизна так бросалась в глаза по сравнению с другими серыми зданиями, что я предложила Бобу посадить несколько быстрорастущих лоз и один-два куста, чтобы ее приглушить. Он был так напуган, будто я предложила поставить горшок с цветами в операционную: «Брудер строится на рельсах, чтобы его легко можно было передвигать с места на место, ведь цыплята должны иметь нетронутую почву», — сказал он. Это заявление до сих пор кажется мне ненужной предосторожностью, потому что земля в тех местах была вся настолько нетронутой и девственной, что я ждала от нее испуганного крика, когда мы поддевали ее лопатой, и любой микроб, выживший в этих суровых условиях, оказался бы столь большим и сильным, что мы смогли бы увидеть его за версту. Так или иначе, брудер был построен на роликах и казался белой вороной, за исключением его быстро выгоревшей дощатой крыши.

Когда брудер был закончен и семьсот пятьдесят пищащих цыплят были туда водворены, я полагала, что теперь-то мы возьмемся за свой дом. Ночи стояли очень холодные, дождь шел, по крайней мере, трижды за неделю, и мне представлялось, мы могли бы побаловать себя несколькими окнами и дверьми. Так мне представлялось. Но оказалось более важным построить два сарайчика для несушек, выбелить стены и настелить новый пол еще в одном цыплячьем сарайчике, где петушки могли жиреть в комфорте. Мы еще соорудили для них хороший дворик, а затем переоборудовали другой сарайчик под хлев для поросенка, так как ему тоже нужен уют и защита от холодного ночного и сырого дневного воздуха.

К тому времени как мы завершили эти постройки, наступил май, холодный сырой май с таким количеством осадков, что на одежде в шкафу выступала плесень, а постельное белье становилось влажным и похожим на ощупь на морские водоросли.

«Ну теперь, — думала я, — когда всей живности тепло и уютно, наконец-то можно устраивать наш дом». Так я думала. Но настала пора копать землю и возделывать сад. Я читала когда-то о том, что суровое сочетание жизни на ферме и жизни в горах должно закалить человека. Но и по прошествии первых двух месяцев у меня все тело ныло, как больной зуб, а единственное, что закалилось, — сердце Боба.

Как-то майским утром, сразу после завтрака, он въехал во двор верхом на лошади, такой огромной, будто у нее в роду случился слон. Небрежно бросив повод на столб калитки, он потребовал, чтобы я вела это чудовище, а он пойдет сзади, за плугом. Все шло ничего до тех пор, пока Берди, эта лошадка, не наступила мне на ногу. «Она стоит на моей ноге», — смиренно пожаловалась я Бобу, недовольному задержкой. «Сгони ее, и пойдем дальше!», — закричал человек, торжественно обещавший лелеять меня. Тем временем нога оказалась вдавленной, как кол, в мягкую землю, а Верди уныло осматривала ландшафт. Я ударила ее сзади по коленке, я закричала на нее, на Боба, и наконец Верди рассеянно шагнула и высвободила мою ногу. Я заковыляла в дом, осмотрела свою ступню, наложила на нее компресс, с грустью размышляя о мужчинах и животных.

Тем же вечером Боб и я сидели друг против друга, в течение двух часов сортируя и надрезая картофель для посадки.

Ласковое воркование недавно женатых, любящих птичек состояло из следующего: «Это глазок. Глазок — это росток. Росток дает растение. Каждый кусочек должен иметь три глазка». — «Это глазок?» — «Нет!» — «Почему нет?» — «О боже!»

Ночью я думала, прислушиваясь к храпу Боба и завыванию койотов: «Судьба Элизабет Броунинг и Бесс в „Маленьких женщинах“ не так уж плоха». Я сомневалась, смогла бы Элизабет остаться нежной и ласковой, если б в ответ на одну из ее причуд лошадь Боба наступила бы ей копытом на ножку.

Когда огород размером пятьдесят на триста пятьдесят футов был вспахан, обработан, проборонован, очищен и бурая глина стала на фут в глубину мягкой, как бархат, мы посеяли горох, свеклу, фасоль, кукурузу, салат, капусту, лук, репу, сельдерей, огурцы, помидоры и кабачки.

Те же действия повторились на другой делянке, площадью в акр или около этого, где мы посадили картошку, капусту, кормовую свеклу и брюкву.

Затем я оказалась втянутой в работу по корчеванию пней. Ареной был фруктовый сад, и в мои обязанности входило пытаться удержать цепь, пока лошадь делала круг, закрепить цепь за ствол, прежде чем лошадь переменит свое место, крикнуть Бобу: «Вперед», и не забыть убежать от тяжелых веток и от влажной глины.

Расчистка земли — очень приятная работа из-за наглядности любого твоего усилия, даже если все кончается огромной дырой. Было интересно наблюдать за сутолокой маленьких фруктовых деревьев, в то время как мы старались вытянуть огромную задиристую елку, и когда затем протестующее дерево последним усилием было оттащено в сторону и земля с готовностью расстилалась под корнями фруктовых деревьев — наблюдать, как маленькое деревце застенчиво выпрямляло плечи и устремлялось к солнцу и небу.

Когда последняя елка была свалена в кучу по другую сторону забора (чтобы сжечь зимой), Боб и я подрезали сухие ветки фруктовых деревьев, пытаясь угадать, каких плодов от них ждать. Мы знали по цветкам ранние и поздние сорта яблок, вишен, груш, слив, но мы совсем не знали, какие деревья будут плодоносить и что именно они принесут.

К сожалению, самые сильные деревья оказались самыми бедными, и многие из них не принесли ничего, кроме двух-трех незрелых шариков. Когда мы еще только расчищали сад, Боб увидел в журнале для фермеров объявление о руководстве по подрезке, которое, как ему показалось, необходимо иметь, и он выписал его. Оно пришло быстро, а вместе с ним огромная цветная реклама садовых инструментов и принадлежностей. Боб заказал и их. Круговые пилы, короткие и длинные ножницы, ножи и мачете. Все для разрушения. В тот первый год Боб практиковался на лозах и кустарниках, коротко обрезая их несколькими точными движениями. Следующей весной он приводил в порядок сад.

— Это нужно удалить, — говорил он, заглядывая сначала в руководство, а потом на единственную на дереве живую ветвь. Все удалялось, а дерево гибло.

— Паразиты, — презрительно цедил он, ухватив сохранившиеся пять живых побегов на дрожащей сливе и срезая их своими губительными ножницами. Дерево погибло. Боб был задет. «Они говорят, что именно так надо делать», — и протягивал инструкцию. «Но, может быть, она относится к молодым деревцам, — предполагала я. — Нашим деревьям, возможно, сорок или пятьдесят лет, и они слабы и истощены». — «И лучше пусть умрут», — заключал Боб, но ему явно стало легче, когда я показала вьющуюся розу на кухонном окне, оставшуюся в живых после экспериментов. Когда сад был вычищен и вспахан, мы приступили к большому курятнику. До этого времени мы покупали весь строительный материал на лесопилке в Доктауне или в местных лавочках, но на этот раз нам понадобились такие редкие вещи, как особое стекло и проволочная сетка, поэтому мы отправились в город.

Мне понравился длинный, изрезанный холм над городом; фиолетово-зеленые топи, которые лежали у подножия холма; белые барашки прибоя и обрызганные им улицы; здания, расселившиеся вдоль берега по главной магистрали, — их лица грязны, но серьезны, а их спины в синяках от ледяных волн, и мне понравился неторопливый ритм города, его ровное спокойствие, его смирение перед прозябанием.

Мы проехали вдоль тихих улиц, красивых холмов, полюбовались удивительными видами, затем зашли в магазины, где покупателями были фермеры и индейцы. В бакалейной лавке пахло потом, сыром, домашним печеньем и навозом. В аптеке пахло лакрицей, дезинфицирующими средствами, потом и навозом. В скобяной лавке — суперфосфатом и навозом. Единственным, кто держал голову выше интересов покупателей, был маленький кондитерский магазинчик, обслуживающий в основном городских жителей. Большими глотками я пила его богатые запахи, когда покупала кулек ванильной карамели (хозяйка называла ее «кармелью»), которая скорее всего никогда не затвердевала, потому что так крепко слипалась, что надо было либо вывернуть кулек наизнанку и вылизать коричневую липкую массу, либо с трудом отдирать кусочки конфет вместе с прилипшей рыжей бумагой и так отправлять в рот.

В конце концов я выбросила весь кулек и принялась смотреть, как чайки с криком устремились за ним, и была разочарована, что они не поднялись в воздух, приклеившись друг к другу клювами.

В ту нашу поездку в город нам трижды повезло. Во-первых, при проверке остатка на нашем банковском счете сумма оказалась на удивление высокой. Во-вторых, мы узнали, где можно достать за десять долларов дюжину несушек. И наконец, в-третьих, мы получили подарок на новоселье — галлон самогона от самых лучших местных самогонщиков, которых здесь водилось без конца. Жидкость в бутыли была темно-янтарного цвета и обладала горячим взрывчатым запахом. Мы попробовали ее в тот же вечер перед обедом, и огни заметались перед глазами.

На следующее туманное утро мы позавтракали до восхода солнца и занялись строительством большого курятника. Работа была трудная, и ее было много: Бобу и мне, точнее — Бобу, которому я мешала, предстояло очистить всю внутренность большого сарая, затем внести гнезда, столы, насесты, вставить рамы в три с половиной стены (оставшаяся половинка была дверью), а в рамы вставить стекла фирмы «Хелсо». Стекло «Хелсо», если верить рекламе, обладало способностью пропускать полезные для здоровья ультрафиолетовые лучи. В первый же день, когда мы их вставили, я ожидала увидеть помещение для цыплят, пронизанное мягким лавандовым светом, и кур, сгрудившихся вокруг лилового пятна. Но в действительности «Хелсо» пропускало то же и такое же количество света, как и матовые стекла уборной.

Посередине старого сарая стояли подпорки из бревен. Мы, конечно, не выдернули их, хотя я полагала, что надо это сделать, пока Боб не объяснил сухо, что они-то и держат крышу. Мы вставили фрамуги, побелили стены, даже между балками, очистили и выскребли грязный земляной пол, и сарай превратился в полезный, хотя и необычный, курятник, в котором содержалось около ста пятидесяти кур.

В первый же день, когда курятник был готов, Боб съездил в город и привез двенадцать исландских рыжих несушек (за десять долларов), и мы сразу же пустили их в большой новый дом, где они трещали, как бусины в пустом ящике стола, и вместо того, чтобы класть яйца в удобных новых гнездах, откладывали яйца на столах, у входа в крысиные норы или во дворе.

Был уже конец лета, когда мы начали заниматься своим домом. Мы побелили стены, настелили новые полы, вставили окна, починили сломанные подоконники и перекосившиеся двери; вделали раковину (без водопровода, но со стоком) и сделали еще кое-какой ремонт, и хотя все выглядело неблестяще, у нас появилось ощущение дома.

В кухне было два стула и качалка, большой квадратный стол, лоскутные коврики и печка. Тут находился центр нашей жизни. Тут мы хранили журнал носки яиц, писали счета, заказы, читали почту, ели, мыли, мылись, развлекались, обсуждали будущее, вспоминали прошлое. Мы начинали день в четыре утра и кончали его около половины девятого, закрывая заслонку в печке, перед тем как задуть лампу. Остальная часть дома была чистой, удобной и неинтересной.

Мы обменяли нашу машину на пикап, тостер и вафельницу (свадебные подарки) — на пилу, люстру (свадебный подарок) — на керосиновые лампы и чугунные утюги. Приобрели жестяные корыта для стирки и герметические кастрюли.

Позади фермы, в девственном лесу, мы прорубили дорогу и доставили по ней топоры, молотки, клинья, нефть, мазут и керосин; потом мы напилили дранки из упавших кедров, четырех футов в диаметре; наготовили теса.

Мы распилили на дрова упавшие елки толщиной в шесть или семь футов, прогнившие в середине. Пила кашляла и опасно дымила, но ее твердая маленькая рукоятка быстро и искусно тянула лезвие туда и обратно, а Боб разрубал большие деревянные кругляши кувалдой и клином, а я относила их в пикап и подбирала кору.

Лес был густой, холодный и ароматный, усеянный грибами и корнями. Нагруженная кипой толстенной коры и охапкой дров, я направлялась к пикапу, наступала на то, что выглядело бугорком, оказывалась по колено в воде и, оцарапавшись о дикий виноград и колючий кустарник, содрав кожу с локтей, падала вместе с дровами.

Следующие два или три шага были сравнительно удачными, а затем, когда я добиралась до пикапа, перегруженная и самонадеянная, то спотыкалась носком туфли о корень и падала плашмя. Я поняла, что восклицания типа «о боже!» и «господи!» крайне недостаточны, и получала полное удовлетворение от «черт подери!» и «дьявол!». В ту первую весну и лето я выучила также значение многих простых фраз, таких, как «Раз, два, взяли», означавших, что я фактически должна подпереть плечом колесо пикапа, пока Боб заводит мотор и пытается вытащить машину из ямы. «Две пары честных рук» — мои и Боба, разрыхлявшие землю, половшие, рубившие, заботившиеся, чистившие. «Бригадная работа» — это Боб, Берди и я, корчующие пни. «Женскую работу не переделаешь» — это о посуде, которую я мыла и вытирала, пока Боб курил трубку и отдыхал после обеда.

Думаю, многострадальный Боб исчерпывающе осмыслил присказку, определившую жену как препятствие на пути к большим делам.

Я так уставала, что часто по ночам не могла спать и беспокойно металась в постели. У меня все болело, и я думала: «И это называется жизнь?» На следующее утро я поднималась, сердитая, неотдохнувшая, и вдруг окна в кухне начинали понемногу светиться, и я понимала — восходит солнце. Я выбегала на улицу как раз в тот момент, когда первые слабые бледно-розовые ручейки застенчиво появлялись над горами. Они становились смелее и ярче, пока не заливали горы и не вливались в пруд в конце сада. Они бежали все быстрее и быстрее, потом взрывался ослепительный свет — солнце, улыбаясь, вставало над вершиной. Горы, сначала обиженные, что их застали врасплох, розовыми со сна, в ночных одеяниях, постепенно успокаивались и приобретали обычный вид, холодный и белый на фоне голубого горизонта. А потом с кухни доносился запах кофе, этот удивительный, согревающий душу запах, и я думала: «Жизнь прекрасна», а Боб, насвистывая, приходил к завтраку.

К осени вся картошка была вырыта, куры исправно неслись, разжиревшие петушки проданы, и мы на самом деле стали птицеводами, ведущими строгий учет кладки яиц, получающими от трехсот пятидесяти кур чистый недельный доход в 25 долларов.

Несколько тысяч новообретенных мышечных волокон перестали болеть, волдыри на руках зажили, и однажды ночью, лежа в постели рядом с Бобом, я наблюдала за появлением из-за черных гор полной луны, — а это значит, под утро будет заморозок, — и, прислушиваясь к дыханию мужа, такому глубокому и мирному, к потрескиванию печки и к тихо скребущемуся мышонку, думала: «В конце концов, это и есть жизнь».

А потом наступила зима, и я поняла, что поражение, так же как и одоление, складывается из множества мелочей.

Эрскин Колдуэл

БОГОВА ДЕЛЯНКА

(отрывок из повести)

Перевод С. Георгиева

Широкая полоса отрытой супеси стронулась с края, и грунт съехал на дно воронки. Тук-тук Уолден до того рассердился на этот обвал, что, стоя с киркой в руках, по колено в рыжей земле, принялся поминать всех святых. А обоим парням и так уже хотелось кончать работу. Было за полдень, а они спустились сюда и рылись в этой большой яме с самого раннего утра.

— Какого черта в стуле надо было этой грязище обрушиться, как раз когда мы столько прорыли? — говорил Тук-тук, уставясь на Шо и Бака. — Тут что-то не так!

Ни тот, ни другой не успели ответить отцу, а Тук-тук уже впился обеими ладонями в рукоять кирки, замахнулся что есть силы и всадил острие в стенку воронки. И там оставил кирку. А ведь порой он входил в такой раж, что любой палкой был готов ковырять землю до полного изнеможения.

Бак, упираясь руками в колени, вытащил ноги из осыпи и присел вытряхнуть песок и камешки из своих ботинок. При этом мысли его занимала та масса грунта, которую придется взрыть и выволочь из ямы, прежде чем копать глубже.

— Хоть бы уж начинать новую яму, — Шо сказал отцу. — В этой мы роемся целых два месяца, а ничего не сыскали, кроме уймы трудов. Надоела мне эта яма. Ничего отсюда не добудешь, сколько ни зарывайся.

Тук-тук присел, обвевая шляпой свое разгоряченное лицо. Свежий воздух не попадал на дно воронки, и в яме было жарче, чем на сковородке.

— В чем беда, ребята, нет в вас того терпения, как у меня, — сказал он, обвевая и вытирая лицо. — Я эту землю рою без малого пятнадцать лет и способен рыть еще столько же, коли приспичит. Но такое у меня чувство, что не приспичит. Я так понимаю, мы добьемся своего не сегодня-завтра. В эти горячие денечки я чую это всеми косточками. Нельзя ж стопориться и браться заново всякий раз, едва сорвется пустяшная кучка грязи и долу съедет. Что за толк зачинать новую яму, едва случится такое. А ну-ка попробуем себе углубляться как ни в чем не бывало. И не иначе! Не теряй, ребята, терпения по пустякам.

— Терпения, еще чего! — сплюнув на красноватую глину, сказал Бак. — Терпения нам не надо, а надо кудесника. С ним, глядишь, дело веселей пойдет.

— Опять ты, сынок, болтаешь по-черномазовски, — недовольно заметил Тук-тук. — Да не слушай ты эту черномазовскую болтовню. Одно суеверие. То ли дело я. У меня по-научному. А черномазых наслушаешься, еще привидится, будто у них ума больше моего. У них-то и другого разговору нету, как про кудесников да колдунов.

Шо, прихватив лопату, стал выбираться на поверхность.

— Ладно. Все одно, на сегодня я шабашу, — сказал он. — Мне охота в город вечером податься.

— Вечно ты кидаешь работу середь дня, когда в город соберешься, — произнес Тук-тук. — Эдак не разбогатеешь. И всех делов у тебя в городе — потолкаться в игорной да за какой-нибудь бабой увязаться. Останься ты дома, так мы б чего-то и добились бы.

Чтоб не соскользнуть обратно, вторую половину пути на поверхность Шо проделал на четвереньках. Со дна было видно, как он добрался до края воронки и ступил на твердую землю.

— К кому это он так часто ходит в город? — спросил Тук-тук другого своего сына. — Ведь вляпается, коли не побережется. Шо к женщинам-то непривычный. Они его наградят чем, а он и не сообразит, пока время не упустит.

Бак сидел в яме напротив отца и мял пальцами комок сухой глины.

— Не знаю к кому, — ответил он. — Ни к кому в особенности. Всякий раз он про новую девицу рассказывает. Ему лишь бы юбка…

— Какого черта в стуле ему возиться с бабами? Это ж только дурак станет год напролет всякий день дрочиться. Эдак бабы его в лохмотья истреплют. Я в молодые годы никогда на них так не бросался. И что это на него нашло? Сидел бы себе спокойно дома да на девушек наших поглядывал.

— Я откуда знаю. Не мое это дело, чем он в городе занимается.

Пропав из виду несколько минут назад, Шо вдруг снова появился наверху и позвал Тук-тука, который, как и Бак, с удивлением глянул на Шо.

— Что такое, сынок?

— Кто-то сюда, пап, через поле шагает. От дому сюда идет.

Тук-тук встал и огляделся вокруг, словно мог что-либо увидеть через край ямы, бывший двадцатью футами выше.

— Кто такой? Чего ему, сынок, надо?

— Никак не разберу, кто это. Похоже, городской. Весь разодет.

Бак с отцом собрали кирки и лопаты, полезли из воронки.

А выбравшись на поверхность, увидели здоровенного толстяка, натужно шагавшего к ним по колдобинам. Он с трудом двигался в эту жару, светло-голубая рубашка пропотела и липла к груди и к животу. Он беспомощно спотыкался на неровностях почвы, не в состоянии увидеть, посмотревши вниз, свои ноги.

Тук-тук поднял руку и помахал.

— Эй, так это ж Плюто Свинт, — сказал он. — И чего ему тут?

— Я и не узнал Плюто в этаком параде, — сказал Шо. — Прямо не он.

— Чего б за так перехватить приперся, — высказался Бак. — У него другого занятия и нет, так сказывают.

Плюто приблизился, все пошли и уселись в тени дуба.

— Жарища, Тук-тук, — сказал Плюто, спотыкаясь напоследок. — Привет, ребята. Как, народ, идет работа, а, Тук-тук? Вам бы дорогу проделать к своим ямам, чтоб я мог на машине подъезжать. На сегодня вы закончили, верно?

— Сидел бы ты в городе, Плюто, пока жара к вечеру не спадет, тогда б и трогался, — произнес Тук-тук.

— Хотелось проехаться да вас, народ, навестить.

— А жара-то?

— Коль другие выносят, так и я могу. Как, народ, работа идет?

— Не жалуемся, — ответил Тук-тук.

Плюто сел, привалившись спиной к дубу, запыхавшийся, словно пес, в разгар лета гонявшийся за кроликами. Пот скатывался по его полному лицу и толстой шее, впитывался в светло-голубую рубашку, и она от этого стала заметно темнее. Так и сидел он какое-то время, слишком уставший, чтобы шевельнуться или заговорить.

Бак и Шо закурили по самокрутке.

— Значит, не жалуетесь, — сказал Плюто. — Считайте, вам везет. Я подмечаю, в нынешние времена есть на что жаловаться. Хлопок растить никакой выгоды, а любой арбуз черномазые поедают, не успеет он на плети созреть. Мало смысла жить от поля нынче, как ни старайся. Из меня-то, правда, вообще фермер не ахти.

Плюто потянулся и подложил руки под голову. В тени ему полегчало.

— Напали на что этими днями? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответил Тук-тук. — Ребята мне проходу не дают — новую яму начинать, но я пока не решил. В этой вот мы прошли двадцать футов, и бока того гляди рухнут. Так что оно неплохо взять да порыть чуток в другом месте. Разве ж новая яма будет хуже прежней?

— Чего вам, народ, в помощь надо, так это альбиноса, — сказал Плюто. — Слыхал я, все одно что против ветра плевать, ежели альбинос тебе не пособляет.

Тут-тук встрепенулся и уставился на Плюто.

— Кто, кто?

— Альбинос.

— Какого черта в стуле нужен альбинос, а, Плюто? Не слыхивал про таких. Тебе-то откуда известно?

— Да знаете вы, про что речь. Не иначе, слыхали про таких.

— Значит, совсем из головы вон, коли и слыхал.

— Альбинос — из породы сплошь белых людей, они будто из мела сделаны или из чего другого белого-белого. Вот он каков, альбинос. Все у него, Тук-тук, белое, волосы, и глаза, и прочее, вроде бы так.

— Ах эти, — усаживаясь поудобней, промолвил Тук-тук. — Не сразу допер я, о чем ты. Знаю таковских. Точно, черномазые про них балакали, но на их-то треп я ноль внимания. А я б применил бы такого к делу, кабы знал, где его добыть. Я отродясь эдаких в глаза не видал.

— А вам, народ, такой бы пригодился…

— Я только и твержу, что с суевериями и колдовством мне не по пути, Плюто, но всегда на ум мне приходило, что вот альбиноса нам не хватает. Притом, пойми, у меня все по-научному. Колдовства я близко не подпущу, последнее это дело, и не поддамся я на эдакую дурость. По мне, лучше пустить к себе в постель гремучую змею, чем с колдунами водиться.

— Приятель мне сказал, что видел на днях альбиноса, — сообщил Плюто. — Ну как пить дать.

— Где? — вскочив, задал вопрос Тук-тук. — Где видел? В наших краях, а, Плюто?

— Приблизительно в южном конце округа. Не так чтоб далеко. Добраться туда, взять его и с ним вернуться — отнимет часов десять, от силы двенадцать. Скорей всего взять его труда не составит, но невредно его связать маленько, прежде чем сюда поворачивать. Живет-то он на болоте, а ну как твердая земля ему по вкусу не придется.

Шо и Бак подошли поближе к дереву, под которым сидел Плюто.

— Побожись, что то альбинос, — сказал Шо.

— Настоящий, как божий день.

— Живой и ходячий?

— Приятель так мне говорил, — отвечал Плюто. — Ну как пить дать.

— Где этот теперь? — спросил Бак. — Мы его, по-твоему, спроста добудем?

— Не скажу, просто ль вам, народ, будет добыть его, ведь может статься, в уговоры придется вам пуститься, чтоб пошел он на здешнюю твердую землю. Ну да вы, народ, небось сообразите, как его сюда затащить.

— Мы его веревками свяжем, — сказал Бак.

— Я вслух таких советов не давал, но, гляжу, сами вы, народ, угадали, про что я думал. Как правило, я не даю советов нарушать закон, а если на то намекаю, так надеюсь, вы, народ, меня к делу не примажете.

— Какого он роста? — спросил Шо.

— Приятель не говорил.

— Хватит росту, чтоб был прок, так я полагаю, — сказал Тук-тук.

— Ну ясно. Тут же ведь не рост решает, а то, Тук-тук, что он сплошь белый.

— Как его звать?

— Приятель не говорил, — ответил Плюто. — Ну как пить дать.

Тук-тук отломил двойную порцию жевательного табаку и вздернул подтяжки. Стал вышагивать туда-сюда в тени, не замечая ничего, кроме земли у себя под ногами. Он так разволновался, что не в состоянии был усидеть на месте.

— Ребята, — сказал он, вышагивая туда-сюда перед ними, — у меня снова жар от золотой лихорадки. Идите к дому, отладьте автомобиль перед дорогой. Чтоб шины были накачаны туго-натуго и чтоб воды в радиаторе полно было. Мы немедля в дорогу трогаемся.

— За альбиносом, пап? — спросил Бак.

— Дурацкий, сынок, вопрос, — прибавив шагу, сказал он. — Лопни мои кишки, мы до него доберемся и этого сплошь белого сюда доставим. Но никаких колдовских штучек и близко не позволим. У нас все пойдет по-научному.

Бак сразу зашагал к дому, а Шо задержался.

— Как быть, пап, с кормежкой для черномазых? — спросил он. — Черный Сэм говорил в обед, у них в доме ни мяса, ни крупы не осталось, а Дядя Феликс говорил, у него в доме ничего сегодня и на завтрак не было. Уж так они просили тебе передать — как бы им что на ужин получить. Вид-то у них совсем голодный.

— Слушай, сынок, объяснять тебе не надо, что мне недосуг заниматься черномазой едой, — отвечал Тук-тук. — Какого черта в стуле приставать ко мне, когда я поверх головы занят и собрался за альбиносом? Уж пока он с болота не смылся, мы его обязаны взять. А Черному Сэму и Дяде Феликсу скажи: я их чем-нибудь съестным снабжу, как только мы альбиноса разыщем и сюда притянем.

Шо все равно не двинулся с места, выжидательно поглядывая на отца.

— Черный Сэм говорит, он забьет мула, на котором пашет, и его съест, если сразу кормежки не получит. Утром пузо мне свое показал, пустое, совсем под ребра втянуло.

— Скажи-ка Черному Сэму, что, если мула убьет и съест, ему от меня достанется по первое число, пока жопу его не располосую, не отпущу. Очень мне надо ломать голову над жратвой для черномазых в эдакое-то время. Пусть Черный Сэм заткнется, старика мула не трогает, а пашет себе под хлопок.

— Я передам, — сказал Шо, — но все равно он твердо настроен мула съесть. Говорит, такой голодный — сам не знает, что еще в голову взбредет.

— Ты ему мои слова передай, а я с ним займусь, когда мы альбиноса повяжем.

Шо, пожав плечами, последовал за Баком к дому.

В другом конце поля два негра пахали целину. Возделываемой земли осталось на ферме совсем уже мало. Акров пятнадцать-двадцать было усеяно ямами глубиной от десяти до тридцати футов и двойной против того ширины. Целину расчистили этой весной, чтоб посеять хлопок, набралось ее двадцать пять акров. А то бы в этом году не хватило пригодной земли, чтоб дать работу двоим издольщикам. От года к году, с прибавлением ям, посевной клин уменьшался. Возможно, ближайшей осенью придется начать рытье целины или же копать вплотную к дому.

Плюто отделил новую порцию жевательного табаку от длинного желтого брикета, который держал в кармане брюк.

— Отчего, Тук-тук, вы, народ, решили, что в этой земле золото есть? — спросил он при этом. — Роетесь вдоль и поперек лет пятнадцать подряд, а ведь, народ, на жилу так и не напали?

— Теперь недолго ждать, Плюто. С этим сплошь белым кудесником жила наверняка откроется.

— Но отчего вы решили, что на этой вашей ферме золото есть… Все окрест перерыли, а на жилу так и не напали. От наших мест и до Саванны только и разговоров, что про находки золота, но его самого я ни разу не видал.

— Тебя, Плюто, попробуй убеди…

— Не видал, — произнес Плюто. — Ну как пить дать.

— Правда, я не совсем еще нашел жилу, — продолжал Тук-тук, — но мы впритык к ней подобрались. Я всеми косточками чую, мы на подходе. Папаша мне мой говорил, что в этой земле золото есть, и чуть не вся Джорджия про то же мне говорила, и на прошлое рождество откопали ж ребята самородок не меньше яичка. Вот мне и подтверждение, что золото тут под землей есть, и, пока жив, я его найду. И не собираюсь поиски бросать. А найдем альбиноса и повяжем, так наверняка на жилу нападем. Черномазые без конца копают, золото рыщут по всему краю, даже, я слыхал, под Огастой, а уж это верный знак, что золото где-то есть.

Плюто напряг рот и выстрелил золотисто-желтой табачной жижей в ящерицу, сидевшую в десяти футах от него под корягой. Плевок был точен. Пунцовая ящерица куда-то юркнула; глаза ей язвила табачная жижа.

— Не знаю, не знаю, — проговорил Плюто, через мыски своих ботинок приглядываясь, куда бы направить следующий плевок табачной жижи. — Порой мне кажется, пустая трата времени — рыть такие ямищи да искать там золото. Может, это я по лени, впрочем. Будь у меня, народ, золотая лихорадка, как у вас, я б не хуже прочих свой клочок перерыл. Да вот, народ, не пристает ко мне золотая эта лихорадка, как к вам. Присядешь да поразмыслишь, вот и одолел ее.

— Раз подцепишь настоящую добротную золотую лихорадку, так не избавишься, всю душу проймет. Допустим, тебе и повезло, что не подцепил такую лихорадку. Я вот ни капли не жалею, раз она мне в кровь вошла, но я-то ж не ты. Чтоб сразу и лень и лихорадка, так не получится. Коли подцепил, так рыть тебе и рыть.

— Некогда мне в земле рыться, — возражал Плюто. — Время мне дорого.

— Будь у тебя лихорадка, ни на что другое времени не останется, — объяснял Тук-тук. — Она тебя захватит, как питье или как бабы. Войдешь во вкус, так покою не будет. Она неотвязная, все время отымет.

— Понять-то я кое-что понял, — сказал Плюто, — но меня она не берет.

— И, поручусь, не возьмет, пока не сбросишь ты вес, а покамест не по тебе эта работенка.

— Мне моя фигура не мешает. Иногда бывают затруднения, но я их одолеваю.

Плюто рассеянно сплюнул влево. Ящерица не возвращалась, и прицелиться было не во что.

— Одно меня печалит: не все дети мои тут, чтоб помочь мне, — процедил Тук-тук. — Бак и Шо покамест здесь и помогают, и Бакова жена, и Манюня Джил, но другая-то дочка подалась к Огасту, и на фабрику текстильную устроилась в Хорс Крик Вэли, и замуж вышла; а каков Джим Лесли — это тебе и без меня известно. Большой человек стал в городе, не хуже прочих каких богачей.

— Да, да.

— На Джима Лесли что-то смолоду нашло. С нами знаться не хотел и до сих пор не желает. Ведет себя так, прямо будто со мной вовсе и незнаком. Мать его умирать собралась, я как-то повез ее в город свидеться с ним. Ей, видишь, хотелось глянуть на него еще разок перед смертью. Значит, довез я ее туда, к его белому большому дому на горке, а он заметил, кто у дверей, так заперся и нас не впустил. Оттого, считаю, он материну смерть ускорил эдаким своим поведением, она ведь сразу плоха стала совсем, недели не прошло — померла. Ему, понимай, с нами и встречаться стыдно. До сих пор так себя ведет. Дочка моя старшая совсем другая. Она — как все мы. Всегда нам рада, случись заглянуть в Хорс Крик Вэли, приглашает к себе. Я не устану повторять: Розамунда — загляденье. Ну а про Джима Лесли — про него такого не скажешь. Он скорей глаза прячет, коли встретишь его в городе где-нибудь на улице. Ведет себя, будто меня стыдится. Разве это порядок, я все-таки ему отец.

— Да, да.

— Не пойму, с чего мой старший сын таким оказался. Я всегда был человек верующий, всю жизнь делал все, что мог, как бы меня ни лихорадило, и старался, чтоб и мальчишки, и девчонки мои в меня пошли. Ты, Плюто, видишь ту вот делянку? Ну, так она богова. Я выделил акр на бога двадцать семь лет назад, как только эту ферму купил, и каждый год отдаю в церковь все, что эта делянка даст. Если хлопок посажу, отдаю в церковь деньги, сколько этому хлопку цена бывает. Так же и с салом было, когда свиней держал, и с зерном, когда пшеницу сеял. Уж это, Плюто, богова делянка. Я рад поделиться с богом тем, пускай немногим, что имею.

— А что там в этом году растет?

— Растет? Ничего. Разве что лопухи да репейник. В этом году не было времени посеять там хлопок. Я с ребятами и с черномазыми так был занят другими делами — пришлось богову делянку до времени не трогать.

Плюто приподнялся, оглядел поле и сосны за ним. Груды выкопанной супеси поднимались столь высоко, что уже в сотне ярдов трудно было увидеть что-либо, если только не влезть на дерево.

— Где, вы говорите, этот самый акр?

— Поближе к лесу. Отсюда толком не разглядеть.

— Но зачем же так далеко? Получается совсем на отшибе, а, Тук-тук?

— Ладно, Плюто, я тебе объясню. Делянка раньше была не там, где теперь она. За последние двадцать семь лет я был вынужден не единожды менять ей место. Стоит ребятам затеять разговор, где новую яму начинать, непременно все указывают на богову делянку. С чего бы это? Я твердо решил на Его земле не рыть, вот и приходится ее из конца в конец фермы переносить, лишь бы ям на ней не делать.

— Страшно рыть на ней да вдруг на жилу напасть, верно, Тук-тук?

— Страшно не страшно, а противно будет спервоначалу застать жилу на боговой делянке, придется ж ее всю в церковь выложить. А проповедник наш и без того все, что пожелает, имеет. То-то противно будет взять да отдать ему золото. Это, Плюто, не по мне.

Тук-тук вскинул голову и оглядел поле, усеянное ямами. В одном месте было видно на полмили вдаль промеж земляных отвалов. В той стороне Черный Сэм и Дядя Феликс пахали целину под хлопок. Тук-тук всегда приглядывал за ними, понимая, что если они не станут выращивать хлопок и хлеб, не будет ни денег, ни в достатке еды на осень и зиму. За неграми нужен глаз да глаз, иначе при первой возможности бросят работу и примутся рыть ямы подле своих хибар.

— Я кое о чем, Тук-тук, хотел бы спросить вас.

— Оттого и явился сюда по самой жаре?

— Точно. Спросить хотелось.

— Что же у тебя, Плюто, на уме? Давай спрашивай.

— Девчушка ваша, — выдавил из себя Плюто, глотнув невзначай табачной жижи.

— Манюня Джил?

— Во-во, потому и пришел.

— А она при чем?

Плюто вынул разжеванный табак изо рта и отбросил в сторону. Прокашлялся, пытаясь изгнать из горла табачный привкус.

— Я б на ней женился.

— Ты, Плюто? И это твердо?

— Могу, Тук-тук, побожиться. Хоть руку отдам на отсечение, чтоб на ней жениться.

— Приглянулась она тебе?

— Могу побожиться, — ответил Плюто. — Ну как пить дать.

Тук-тук стал думать, было приятно думать, что в такие юные годы его младшая дочь обратила на себя внимание мужчины с серьезными намерениями.

— Руку отсекать, Плюто, оно ни к чему. А давай-ка женись на ней, раз она по тебе. Только, слушай, позволь ей пожить маленько тут после свадьбы и помочь нам с рытьем, а ты б наведывался и тоже помогал бы. Чем больше народу нам пособлять будет, тем скорее, Плюто, мы к жиле подберемся. Ясно ж, ты не прочь будешь покопать, раз тоже становишься членом семьи.

— Я копать не мастер, — сказал Плюто. — Ну как пить дать.

— Ладно, оставим пока этот разговор. Успеем все обсудить, когда поженитесь.

Плюто, почувствовав, как кровь прилила к щекам, вытащил носовой платок и долго отирал лицо.

— Одна есть загвоздка…

— Это какая?

— Манюня Джил сказала, что я ей не подхожу с таким толстым животом. А я с ним ничего поделать не могу.

— Какого черта в стуле совать в дело твой живот? — заметил Тук-тук. — На Манюню Джил дурь нашла, Плюто. Ты ее не слушай. Давай-ка женись на ней и не беспокойся. Она придет в порядок, если ты ее куда прокатишь. А дурь на Манюню Джил находит ни с того ни с сего.

— И еще одно…

— Это что же?

— Про это я б и не хотел поминать.

— А ну-ка выкладывай, Плюто, как скажешь, так и сделаем, чтоб раз навсегда тебе успокоиться.

— Поговаривают, иной раз она невесть что вытворяет.

— К примеру?

— Ну, поговаривают, она мужикам проходу не дает, со всяким заигрывает.

— Значит, Плюто, идут разговоры о моей дочери?

— Да, о Манюне Джил.

— Что же это за разговоры?

— Ничего особенного, вот только что мужикам проходу не дает, со всяким заигрывает.

— Ублажил ты меня такими вестями. Манюня Джил для семьи-то всей нашей — малышка, а вот и гулять взялась. Как тут не порадоваться.

— Пусть-ка бросает это, раз я собрался на ней жениться.

— Пустяки, Плюто, — сказал Тук-тук. — Нечего пугаться. И нечего внимание обращать. Она, само собой, беззаботная, но зла на уме — ни-ни. Просто ну так устроена. Ей с того беды нету, да и тебе ж без ущербу. По-моему, бабы сплошь такие, а кто больше, кто меньше — уж это по наклонности. Даже если Манюня Джил пристает к мужикам, так не от дурных мыслей. Как и положено миленькой девочке, Манюня Джил всем по сердцу и сама это чувствует. Если ты ее, Плюто, удовлетворишь да ублажишь, она всех прочих отставит. А ведет она себя так, потому что взялась гулять и не нашлось парня, чтоб ее приструнить. Вот ты мужик подходящий, чтоб ее удовлетворить. По глазам, Плюто, вижу. Так что успокойся.

— Жаль, не может бог, когда создает женщину вроде Манюни Джил, вовремя остановиться и далеко не заходить. Ведь с ней-то что получилось: не понял Он, когда она у него отлично уж вышла. Все старался да старался — а теперь гляньте на нее! Вешается направо и налево, и все такое прочее, едва ли мне когда удастся спокойно уснуть после свадьбы.

— Что ж, может, богова тут вина, Плюто, что вовремя не остановился, но опять же с не с одной Манюней Джил эдак у него вышло. Я на своем веку подобных видал кучу. И далеко ходить не надо, чтоб примеры сыскать. Да возьми ты Бакову жену. Поверь, Плюто, я понять не могу, для чего такие красотки, как Гризельда.

— Вы так считаете, а мне вот, Тук-тук, это не с руки. Видывал я баб чем-то вроде нее, но чтоб с такой дурью, так нет. Когда я стану шерифом, не соглашусь, чтоб она разгуливала, как по-нынешнему. Это ж моему политическому положению повредит. Нельзя ж о нем забывать.

— Тебя, Плюто, покамест не избрали.

— Еще нет, но все складывается в мою пользу. У меня полно друзей по всему округу, и все они для меня день и ночь стараются. Коли никто не всунется и подтасовки снова не устроит, я спроста пройду на должность.

— Ты им только скажи, чтоб сюда не заявлялись. Я тебе свой голос вручаю и все тутошние голоса, так и знай, а твои друзья пускай сюда на ферму и не показываются со всеми руку пожимать. Пойми, кабы один кандидат, а то ж их сотня объявилась в это лето. Я ни единому руки не подал и ребятам, и Манюне Джил, и Гризельде запретил. Чай, догадываешься, Плюто, отчего мне тут этих кандидатов не надо. Кое-кто из них вовсю почесон разносит, а он как привяжется, так лет на десять. Я не говорю, будто у тебя почесон, но чуть не у всякого кандидата он есть. Так что в эту осень и зиму многие в округе заболеют, даже опасно станет в городе появляться.

— Если бы не трудные времена, не развелось бы столько кандидатов на так мало мест. А в трудные времена кандидатов наружу вылазит, словно с собаки блох от щелока.

Тем временем Бак и Шо, выкатив машину из гаража во двор, в двух шагах от дома принялись накачивать шины. Гризельда, жена Бака, поддерживала беседу, стоя в тени крыльца. Манюни Джил не было видно.

— Мне надо трогаться, — сказал Плюто. — Делов сегодня! Я ж должен навестить всех избирателей отсюда и до шоссе, и все это до вечера. Мне пора.

Плюто сидел, откинувшись к стволу дуба и поджидая, когда хватит духу подняться. В тени было так приятно, в поле же, где тени не было, солнце пекло по-прежнему. Даже сорная трава слегка стала поникать от нещадной жары.

— А где нам, Плюто, искать того альбиноса, про которого ты тут поминал?

— Значит, вы, народ, доезжаете до Кларковой мельницы и берете вправо, по проселку вдоль сухого ручья. В миле от заворота приятель и видел его — у опушки, на краю болота, сухостой валил, так приятель говорит. Тормозите и приглядывайтесь. Где-то он там, потому за это время деться ему было некуда. Кабы не дела, я б, народ, с вами поехал да хоть сколько подсобил бы. Однако ж за шерифское место гонка ярится день ото дня, только поспевай голоса добывать. А вдруг не выберут, так и не знаю, как быть-то тогда…

— Авось мы его в два счета сыщем, — сказал Тук-тук. — Я ребят пошлю, пускай порыщут, а я буду от них знака поджидать. В самый раз будет прихватить гужей и повязать его, как только попадется. Чего доброго, закобенится, когда станешь его с собой звать. Но уж мы его добудем, коли он в наших краях. Это ж с каких пор нам его не хватает! Черномазые-то говорят: если человек сплошь белый, так он жилу укажет, а они-то знают, что говорят, — копают ведь больше нашего, а мы с ребятами тоже роем от зари до зари, большей частью. Не взбреди тут Шо пошабашить и в город податься, мы б продолжали себе рыть эту самую яму.

Плюто набрался было решимости подняться, но опыт не удался. Пришлось снова сесть и, тяжело дыша, отдохнуть еще немножко.

— Вы уж, Тук-тук, помягче с альбиносом, — стал советовать Плюто. — Не знаю, как вы его заполучить хотите, и не знаю потому, что присоветовать, но только не вздумайте из ружья в него стрельнуть. Пораните его — закон нарушите, и я б, народ, на вашем месте поостерегся и не подранивал его больше, чем я смогу прикрыть. Уж до того он вам тут потребен — последнее дело под суд угодить, когда вот-вот своего добьетесь. Уж вы с ним полегонечку, чтоб ни ран, ни рубцов не осталось, а то еще заявит…

— Целехонек будет, — пообещал Тук-тук. — Я нежный буду с ним, как с новорожденным малышкой. Слишком мне альбинос требуется, чтоб стал я с ним грубить.

— Мне надо трогаться, — сказал Плюто, по-прежнему недвижим.

— А не жарко? — кивнул Тук-тук на иссушенную зноем землю.

При этом напоминании Плюто кинуло в жар. Он зажмурился, но прохладней оттого не стало.

— Слишком жарко, чтоб сегодня по избирателям ходить, — сказал он. — Ну как пить дать.

Посидели еще, наблюдая за Баком и Шо, возившимися с тяжелым автомобилем во дворе около дома, и Гризельдой, сидевшей на ступеньках крыльца. Манюни Джил все еще не было видно.

— Нам помощников только подавай, как альбиноса повяжем и сюда доставим, — сказал Тук-тук. — Думаю Манюню Джил и Гризельду тоже к рытью приставить. Была б тут Розамунда, вот бы кто помог. А ты как, не вырвешься ли к нам на денек-другой тоже покопать, а, Плюто? Слов нет, как буду тебе благодарен, сколько ты там ни нароешь.

— Мне, Тук-тук, с выборами вертеться надо, — покачал головой Плюто. — Другие-то кандидаты на шерифа, те день и ночь из кожи вон лезут. С избирателей глаз спускать нельзя ни на миг, публика-то ненадежная. Наобещает тебе свой голос, а не успеешь отвернуться — уже и другому обещает, только тот заявится. Эти выборы мне никак нельзя прохлопать. Обскачут меня, так жить не на что будет. Разве ж можно такую работу упустить, когда жить вовсе не на что.

— А сколько их, Плюто, с тобой тягается?

— На шерифа?

— Вот именно.

— На сегодняшнее утро набралось их одиннадцать, а к вечеру пара-тройка, глядишь, добавится. Настоящих-то кандидатов немного, потому как все мастера собирать голоса на них работают, надеются в помощники шерифа попасть. Похоже, к кому ни приди голос его просить, так избиратель тот скорей всего сам на какое-никакое место метит. Ежели к осени эти трудные времена не отпустят, кандидатов на должности в округе столько станет, что обыкновенных избирателей и не сыщешь.

Плюто отчасти усомнился, стоило ли ему покидать тенистые городские улицы, чтоб мотаться по фермам и жариться на солнце. Хотелось бы свидеться с Манюней Джил, но раз застать ее не удается, то не вернуться ли в город, а к избирателям по пути и не заглядывать.

— Урвать бы тебе, Плюто, часок, приехать через денек-другой да с нами вместе лопатой помахать. Вот бы и помощь. А копаючи, ты не забывай — у нас тут голоса три или даже четыре. Голоса ж тебе нынче позарез.

— Постараюсь выбраться к вам днями, тогда постараюсь и порыть маленько, ежели яма не очень глубокая будет. Не хочется лезть туда, откуда мне потом не выбраться. Альбиноса добудете, уж вам и не придется так надрываться. Притащите его, Тук-тук, и все заботы долой, останется прямо к жиле прорыться.

— Вот бы здорово, — сказал Тук-тук. — Пятнадцать лет рою, пора бы и порадоваться хоть малость.

— Альбинос жилу укажет, — сказал Плюто. — Ну как пить дать.

— Ребята в дорогу готовы, — подымаясь, проговорил Тук-тук. — Уж вечером мы непременно там будем. Я этого сплошь белого еще до зорьки повяжу.

Тук-тук зашагал по тропинке к дому, где уже поджидали сыновья. Он не оглядывался, чтоб проверить, поднялся ли на ноги Плюто, потому что сам очень торопился. А Плюто поднялся медленно и пошел тою же тропинкой, что и Тук-тук, промеж глубоких ям и высоких куч земли, к дороге, к своей машине, которую оставил там, напротив здешнего дома, двумя часами ранее. Он еще надеялся до своего отъезда повстречать Манюню Джил, но ее не было видно.

Когда Тук-тук с Плюто подходили к дому, ребята уже отдыхали. Шины были надуты на славу, и радиатор залит по самую пробку. Вроде бы все готово для поездки. Дожидаясь, пока отец соберется тронуться в путь, Шо, свертывая самокрутку, присел на подножку автомобиля, а Бак на крыльцо подле жены. Он обнял ее, а Гризельда стала ерошить ему шевелюру.

— Идет-таки, — сказала Гризельда, — но чтоб готов был в дорогу, непохоже.

— Ребята, — произнес Тук-тук, усаживаясь на колоду передохнуть, — пора подыматься — и за дело. Надо этого сплошь белого еще до завтрашней зорьки повязать. Ежели только он в наших краях, то как раз поспеем, а может, и того раньше захватим.

— А потом, пап, как доставите его, так стеречь придется? — спросила Гризельда. — Не ровен час черномазые захотят его умыкнуть, коль прослышат, что у нас колдун завелся.

— Придержи язык, Гризельда, — сердито ответил Тук-тук. — Тебе ли не знать, что я против суеверий, колдовства и всего такого прочего. Мы к делу подходим по-научному, колдовства я близко не подпущу. Чтоб на жилу напасть, научный нужен человек. Сколько черномазые ни треплются про колдунов, а сами не слыхать чтоб самородков нарыли. И не нароют. А у меня с самого начала дело поставлено по-научному. И придержи язык, Гризельда.

— А откуда-то черномазые берут самородки, — сказал Бак. — Я не раз видал; из здешней ведь земли выкапывают. Они б, узнавши, что альбинос в округе объявился где поблизости, его бы заполучили, отловили б, да страх их разбирает за ним гоняться.

Тук-тук отвернулся, уставши спорить. Все уже решив наперед, он, переутомившись за целый день работы в глубокой яме, не имел сил внушать свою точку зрения. Потому и глядел в сторону.

День шел к концу, но солнце будто и не покидало зенит, жара по-прежнему пронизывала все окрест.

— Не взыщите, народ, что я этак с места в карьер срываюсь, — сказал Плюто, посиживая в тени на крыльце. — Целая ж урна голосов отсюда и до шоссе, и мне их до вечера все перебрать надо. Что проку откладывать? Оттого и ношусь по самой жаре.

Шо и Бак посмотрели на Плюто, переглянулись с Гризельдой и расхохотались. Плюто и внимания не обратил бы, если б они не смеялись так долго.

— С чего это вы смеетесь, Бак? — спросил он, оглядывая двор и напоследок свой расплывшийся живот.

Гризельду снова разобрал смех при виде того, как он уставился на самого себя.

Бак подтолкнул ее локтем, чтоб ответила Плюто.

— Мистер Свинт, — сказала она, — похоже, придется вам погодить до завтра перебирать голоса. Манюня Джил с час как укатила и до сих пор не возвращается. Она вашей машиной поехала.

Плюто встряхнулся, как пес с дождя. Он чуть было не встал, но подняться со ступенек ему не удалось. Он посмотрел туда, где в начале дня ставил свою машину, и не обнаружил ее там. Ее вообще не было видно.

Тук-тук стал прислушиваться, о чем идет разговор.

Плюто дали предостаточно времени высказаться, но он не издал ни единого членораздельного звука. Он просто не знал, что в таких случаях говорить и делать. Поэтому не шевельнулся и промолчал.

— Мистер Свинт, — повторила Гризельда, — Манюня Джил уехала на вашем автомобиле.

— Все прахом, — едва выговорил он. — Ну как пить дать.

— Нечего обращать внимание на Манюню Джил, — утешал его Тук-тук. — На Манюню Джил несусветная порой дурь находит, причем ни с того ни с сего.

Плюто поник на ступеньки, расплывшись телом по доскам. Отправил в рот еще ломоть от желтого брикета, поскольку ничего другого ему не оставалось.

— Нам бы, пап, выезжать, — сказал Шо. — День-то проходит.

— Ты ж часа два назад работу бросил, чтоб в город трогаться. Собирался удачи в игорной попытать, а?

— Ни в какую игорную я не собираюсь. Сегодня я больше хочу на болото.

— Ну если не в игорную за удачей, так небось за девкой увязаться?

Шо молча удалился. Когда Тук-тук его вышучивал, оставалось только удалиться. Не умея объяснить отцу некоторые вещи, он давно избрал этот ход — не мешать, пусть высказывается.

— Пора ехать, — сказал Бак.

— В самый раз, — сказал Тук-тук и пошел в сарай.

Вскорости он вернулся с перекинутыми через руку гужами, швырнул их на заднее сиденье машины и снова сел на колоду.

— Ребята, — сказал он, — мне вот что в голову пришло. Надо послать за Розамундой и Уиллом, чтоб сюда ехали. Нам в рытье помощь нужна, раз будет у нас альбинос и где жила укажет, а им там делать нечего. Фабрика в Скотсвилле снова закрылась, так что Уилл сидит без дела. Пущай приезжает и нам поможет. Розамунда и Гризельда помощницы что надо, да и Манюня Джил, пожалуй, тоже. Учтите, я притом не заставлю девочек работать наравне с нами. Они только в помощь. Пусть еду нам готовят и воду носят, и так далее. Гризельда, да и Розамунда не откажутся пособить, но вот за Манюню Джил не поручусь. Попробую ее уговорить, чтоб занялась чем в ямах, при нас. Не по мне ставить женский пол на мужскую работу, но уж я и так и сяк к ней подойду, лишь бы захотела на помощь нам прийти.

— Еще поглядим, как ты Уилла Томсона заставишь копать, — вскинув голову, сказал отцу Шо. — До самой Атланты нету белого ленивей Уилла Томсона. Ни разу не видел его за работой, здесь по крайней мере. Не знаю, чем он там на хлопковой фабрике занимается, когда она не стоит, но, видать, ерундой какой-нибудь. Уилл Томсон много не нароет, даже если в яму полезет и лопату возьмет.

— Гляжу я, ребята, не так вам Уилл по душе, как мне. Он трудяга ничуть не хуже других. А рыть на нас ямы не желает по той причине, что тут не чувствует себя дома. Уилл фабричный, на ферме возиться не приучен. Но в нынешнем разе, пожалуй, покопает. Не хуже других, коли захочет. А схватит он нынче золотую лихорадку, так без оглядки рыть примется. Наперед никогда не скажешь, что эта лихорадка с человеком сделает; скажем, проснешься ты утречком, во двор выйдешь, глядь — а он копает как оглашенный. Не встречал я, чтоб мужик или баба да в землю не врылись, коли напала золотая лихорадка. Засядет в голове, что еще раз махнешь киркой и вывернешь жменю желтеньких самородочков, так — будь здоров! — роешь, роешь, роешь. Потому и хочу я, не откладывая, послать за Розамундой и Уиллом. Нам любая помощь кстати. Ну как жила тянется на глубине футов в тридцать, да в таком месте, к которому мы и не приступались.

— А ну как она окажется на боговой делянке, — сказал Бак. — Что тогда поделаешь? Станем разве самородки отрывать, коль все они уплывут к проповеднику и к церкви? Я-то не стану. Сколько золота ни найду, все себе в карман, мою долю по крайней мере. Не дам ее в церковь проповеднику.

— Надо б эту делянку отменить, пока не пророем и в точности не узнаем, — предложил Шо. — На кой она богу, тем более что мы собрались на ней жилу открывать. Я не сбесился, чтоб самородки добывать и проповеднику преподносить. Перелопатим-ка пока эту землю да узнаем, что в ней есть.

— Ладно, ребята, — согласился Тук-тук, — я ее опять на другое место переведу, но не собираюсь насовсем отменять богову делянку. Раз она Его, так не отберешь ведь через двадцать семь лет. Несправедливо получится. Но ничего дурного — передвинуть ее чуток, коль нужда случится. То будет безбожный позор — наткнуться тут на жилу, хуже некуда, вот я делянку и передвину, чтоб нам спокойно было.

— Отчего бы не сюда, пап, где дом и сарай? — предложила Гризельда. — Под домом ничего нет, да и рыть под ним не станете.

— Как-то, Гризельда, мне это в голову не приходило, — ответил Тук-тук, — но целиком согласен. Ага, передвину сюда. Ох и хорошо-то из головы это выкинуть.

Плюто повернул голову, посмотрел на Тук-тука и спросил:

— Так ведь вы еще не перенесли ее?

— Еще не перенес? Почему же, сидим мы теперь именно на боговой делянке. Я оттудова ее перенес прямо сюда.

— Я таких скорых на дело людей не встречал, — покачав головой, сказал Плюто. — Ну как пить дать.

Бак и Гризельда ушли за угол дома. Шо собрался было последовать за ними, но передумал и взялся сворачивать самокрутку. Он был готов в дорогу и не желал откладывать отъезд. Но знал при этом, что Тук-тук не стронется с места, пока торчать на месте ему не надоест.

Плюто сидел на ступеньках, думая о Манюне Джил и гадая, где же она есть. Все связанное с нею было столь же неопределенно, как и его шансы пройти в шерифы этой осенью. Мысль о приближающихся выборах расшевелила Плюто. Он подумал было встать, но так и остался на ступеньках, не в силах тащиться пешком по этой жаре и уговаривать избирателей.

Бак и Гризельда вернулись с двумя большими арбузами, солонкой и большим ножом. Завидя арбузы, Плюто забыл свои треволнения и сел прямо. Тук-тук тоже распрямился, а когда Бак с Гризельдой положили арбузы на крыльцо, подошел и разрезал каждый на четыре части..

Гризельда отнесла Плюто его порцию, он уж и не знал, как благодарить ее за предупредительность. Ведь ему не пришлось подыматься за своим ломтем арбуза, раз что Гризельда на ногах. А не поднеси она, то еще неизвестно, сумел бы он встать. Гризельда, присев на корточки, стала глядеть, как он погрузил лицо в прохладную мякоть. Арбузы два дня студились на дне колодца и были просто ледяные.

— Мистер Свинт, — сказала ему Гризельда, — у вас глазки как арбузные семечки.

Все засмеялись. Плюто было нечего возразить.

— Ох, Гризельда, — выговорил он, — опять вы надо мной насмехаетесь.

— А как тут смолчать, мистер Свинт? Глазки у вас такие маленькие, а лицо такое красное, точь-в-точь будто кусок арбуза, а из него семечки выглядывают.

Тук-тук рассмеялся пуще прежнего.

— Делу время, потехе час, — сказал он, сплевывая семечки, — а сейчас время делу. Встаем, ребята, и за труды. На сегодня насиделись в тенечке, пора в дорогу. Этого самого альбиноса я еще до зорьки завтрашней повяжу.

Шо в это время заметил, как кто-то вышел из-за сарая и приближается к ним, и тут же узнал Черного Сэма. Когда этот цветной издольщик стал входить во двор, Шо двинулся навстречу.

— Мистер Шо, — сняв шляпу, сказал Черный Сэм, — уж так уж я хочу на одно словечко вашего папу, уж очень нужно.

— Зачем он тебе нужен? Я ведь передал, что он про кормежку говорит.

— Слыхать-то я слыхал, мистер Шо, но кушать все одно хочется. Мне бы папу вашего нужно, сэр, ну пожалуйста, босс.

Выглянув за угол дома, Шо позвал Тук-тука.

— Мистер Тук-тук, ни крошки у меня не осталось, цельный день нынче нечего в рот положить. Женка извелась моя, уж до того ей кушать охота.

— Какого черта в стуле заявился ты, Черный Сэм, и покою мне не даешь? — вскричал Тук-тук. — Будто тебе не передали — получишь что, когда у меня руки до этого дойдут. И нечего в дом сюда являться и беспокоить меня. Иди-ка к себе и тут не надоедай. Мне этим вечером одного сплошь белого вязать, про то вся моя забота. Этот сплошь белый станет помогать мне на жилу выйти.

— Ужли вы за колдуна, мистер Тук-тук? — испуганно проговорил Черный Сэм. — Мистер Тук-тук, сэр, белый вы человек, уж не привозите колдуна. Мистер, сэр, босс, умоляю, — коли колдуна увижу, из меня ж дух вон.

— Живо заткнись, — отвечал Тук-тук. — Не мешайся. Шагай-ка домой и брось тут околачиваться, когда я занят.

Цветной попятился. Забыл на время, что голоден. Не мог продохнуть при мысли, что встретится с альбиносом.

— Да постой-ка, — добавил Тук-тук, — ежели ты забьешь мула и съешь его, пока я буду в отъезде, то, как ворочусь, заставлю тебя расплатиться, причем не деньгами, все одно у тебя ни гроша.

— Нет, нет, сэр, я ничего такого, мистер Тук-тук, не сделаю. Не съем я вашего мула, босс. И в мыслях не было. Но прошу, сэр, белый командир, уж не привозите вы сюда колдуна.

Черный Сэм еще попятился от Тук-тука, до невероятия выпучив глаза, побелевшие до крайности.

Когда Тук-тук отвернулся и ушел к крыльцу, Шо заговорил с цветным.

— Как уедем, — сказал он, — подойдешь к черному ходу, мисс Гризельда вынесет тебе чего из кухни. Дяде Феликсу скажи, пускай тоже приходит, и ему перепадет.

Черный Сэм принялся благодарить, но из того, что сказал Шо, ни слова не усвоил, а повернулся и побежал в сторону сарая, тихо стеная.

Бак в нетерпении вышагивал взад-вперед меж крыльцом и машиной.

— Давай, па, поедем, — сказал он наконец. — Всю ж ночь прошастаем по болоту, коли с выездом задержимся. А как стемнеет, на болотах несладко.

— Вы, кажется, хотели послать за Розамундой и Уиллом, — обращаясь к свекру, вмешалась в разговор Гризельда. — Лучше б написали им письмо и в городе бросили, как проезжать будете.

— Стану я с почтой связываться, — возразил Тук-тук. — Эдак письмо невесть сколько проходит. Слово мое твердо, пошлю за ними. Чай, Манюня Джил сумеет добраться в Скотсвилл и сюда их доставить. Пускай-ка сядет в автобус, который до Огасты, к вечеру и будет на месте. А завтра поутру все трое опять же могут сесть в автобус и поспеют сюда в самый раз, чтоб приняться за рытье с часов двух, прямо после обеда.

— Но Манюни-то Джил нету, — заметил Бак. — И откуда знать, когда она воротится. Ее дожидаться, так на болото не попадем.

— Она воротится с минуты на минуту, — убежденно произнес Тук-тук. — Дождемся ее и подвезем до Мариона. А приедем туда, ее на автобусной станции высадим, да и двинем на болото за альбиносом. Так и поступим. Манюня Джил сей момент дома будет. Кой смысл уезжать, коли она на подходе.

Бак недовольно пожал плечами и стал вышагивать по-прежнему. Ведь уже два часа кошке под хвост, и от задержки проку никакого.

— Я бы… — заговорил Плюто и смешался.

— Что ты бы? — спросил Тук-тук.

— Ну, я хотел сказать…

— Что сказать? Не тяни, Плюто, выкладывай. Тут все свои.

— Если она согласится, я тогда…

— Какого черта в стуле ты, Плюто, тянешь? — рассердился Тук-тук. — Собрался что-то сказать, а сам только краснеешь да краснеешь, можно подумать — сказать боишься и не сказать боишься. Не тяни, говори мне, что задумал.

— Я хотел сказать, что с удовольствием отвезу вечерком Манюню Джил в Хорс Крик Вэли, коль прежде она пригонит назад мою машину. То есть я с удовольствием, ежели только она согласится.

— Во, это по-добрососедски, Плюто, — восторженно отозвался Тук-тук. — Теперь-то можешь спокойно на наши голоса рассчитывать. Кроме всего прочего, и деньги сберегутся, если ты свозишь ее. Я распоряжусь, чтоб ехала с тобой. Что значит — ежели она согласится? Я ей, Плюто, прикажу, и все. Большое спасибо, что предложил.

— По-вашему, она согласится ехать со мной, ну, позволит мне везти ее своей машиной, коли прежде она ее назад пригонит?

— Само собой, раз я распоряжусь; да она обрадуется, что ты взялся ее прокатить, — убежденно произнес Тук-тук и сплюнул себе под ноги. — И не смей подумать, Плюто, будто у меня над собственными детьми власти нету. Раз прикажу, она как миленькая поедет, ни полслова поперек не скажет.

— Раз Плюто повезет ее, давай, пап, отправимся на болото, — сказал Бак. — Время-то уходит. Надо б к полуночи обернуться, так я скажу.

— Ребята, — произнес Тук-тук, — меня гордость разбирает, когда слышу от вас, как вы рветесь приняться за дело. Едем немедленно. А ты, Плюто, значит, везешь Манюню Джил в Скотсвилл и оставляешь ее у Розамунды и Уилла. Вот уж молодец. Нет слов, как я тебе обязан.

Тук-тук взбежал на крыльцо и, не сбавляя скорости, вернулся во двор. Он чуть не забыл, как только что волновался, предвкушая поимку альбиноса.

— Как явится Манюня Джил, ты, Гризельда, накажи ей ехать в Хорс Крик Вэли и завтра с утра везти сюда Розамунду с Уиллом. Пускай растолкует, зачем они нам, ты ей подскажи, как им все изложить. Мол, нужны подсоблять с рытьем. Манюне Джил скажешь, что мы с ребятами подались на болото за сплошь белым человеком и не сегодня-завтра жилу отыщем. Точно за день не поручусь, но вот-вот. Я тебе и ей самые роскошные платья куплю, какие только у мануфактурщиков в городе найдутся. И Розамунде куплю, как до жилы дойдем. Пусть знают Розамунда и Уилл, что их помощь нужна нам позарез, и чтоб завтра здесь были. Мы завтра сразу после обеда начинаем — рыть, рыть и рыть.

Тут-тук, пошарив в кармане, медленно вытащил двадцатипятицентовик и протянул Гризельде.

— Бери и купи себе какую-никакую безделку, когда в город попадешь, — стал он совать ей монету. — Такая ты у нас раскрасавица — заслужила деньгу побольше этой, но на жилу-то мы еще не напали.

— Пап, поехали, — сказал Шо.

Бак забрался в большой семиместный легковой автомобиль и завел мотор, в то время как Тук-тук давал Гризельде последние наставления для Манюни Джил. Стоило Баку решить, что вот сейчас отец поместит себя в автомобиль, как тот обошел машину и устремился в сарай. Вскорости, правда, прибежал назад, принес еще гужей и добавил их к уже лежавшим на заднем сиденье.

Минут пять Тук-тук глядел на сидевшего на ступеньках Плюто, моргал, словно пытался вспомнить нечто, о чем хотел сказать тому перед своим отъездом. Не в силах припомнить, пошел к машине и уселся вместе с Баком и Шо. Бак дал газ, облако черного дыма рванулось из выхлопной трубы. Тут-тук обернулся и помахал на прощанье Гризельде и Плюто.

— Чтоб не забыла втолковать Манюне Джил, что я велел, — прокричал он. — И чтоб завтра утром без всяких была она непременно тут.

Шо перегнулся над отцом, чтоб захлопнуть дверцу, которую Тук-тук от волнения и не подумал закрыть. С воем и вонью машина рванулась со двора и устремилась к шоссе. Вмиг ее не стало видно.

— Эх, нашли бы они альбиноса. А не найдут, Тук-тук начнет ругаться, что я наврал. Богом клянусь, приятель говорил — видел он там альбиноса. Я не вру. Приятель говорил, что видел того у опушки на краю болота — сухостой валил, а сам как есть настоящий. А вот коль Тук-тук не разыщет его и сюда не доставит, так свой голос у меня отберет. А уж это будет хуже некуда, — сказал Плюто. — Ну как пить дать.

Джойс Кэрол Оутс

СМЕРТЬ МИССИС ШИР

рассказ

Перевод М. Мироновой

Не так давно в послеполуденный час по красноватой грунтовой дороге, пересекающей долину Иден, в разбитой старой машине катили два человека на такой скорости, что каждому встречному было понятно — едут они по делу. Определить марку машины не представлялось возможным — ни фирменного знака, ни какой бы то ни было иной приметы, выдававшей ее происхождение, не наблюдалось, зато было много таких, благодаря которым она запечатлевалась в памяти: облезлая табличка с номером, прошлогодним и уже на пять месяцев просроченным, болталась сзади прикрученная обрывком проволоки; такой же проволокой (и не какой-нибудь старой алюминиевой, а блестящей медной проволокой) была ловко примотана крышка багажника и намертво заделаны обе дверцы. При помощи замызганной бечевки и бельевой веревки скреплялись вместе и некоторые другие насущно важные части автомобиля — например, капот и левое переднее крыло — единственное сохранившееся. Хотя отдельные части там и сям поскрипывали и одинокое крыло отчаянно дребезжало, все они в дружном взаимодействии двигались вперед, включая пассажиров, утвердительно кивавших несущемуся навстречу кустарнику. Кивки их были серьезны, сдержанны — одновременно простодушны и себе на уме. Что-то было в этих людях общее, словно первоначально их лица были совершенно одинаковы и лишь позднее мазок кистью тут, удар деревянным молотком там превратили их в Иеронима и Тягучку.

Иерониму, который сидел за рулем, было года тридцать четыре. Это был высокий, широкогрудый человек с неровно подстриженной темной бородой и сытыми губами, плотно сжатыми, словно он обладал секретом, которым не поделится ни с кем, даже с Тягучкой. Лоб его был не тронут ни морщинами, ни мыслью. Свалявшиеся волосы придавали ему сходство с каким-то крупным млекопитающим — большинству людей приходил на ум буйвол, даже тем, кто в жизни буйвола не встречал, только видел на картинке. Но взгляд у него был ясный, цепкий и в достаточной мере осмысленный, особенно когда кто-нибудь разговаривал с ним. В прошлом Иероним переходил из класса в класс, не закончив лишь седьмого, последнего, просто поглядывая учителю в глаза таким вот взглядом и впопад покачивая головой, вроде как сейчас. Впереди показался старый деревянный мост, и Иероним кивнул, будто так и знал, что сейчас они этот мост увидят.

У Тягучки при виде моста дернулся кадык; Тягучке было всего двадцать, и он никогда еще не бывал так далеко от дома, если не считать дорогу в армию и обратно (по его словам, он решил, что армия не для него, хоть по приезде его и накормили ужином, — очень уж там много околачивается черномазых). У него было миловидное, пухлое личико херувима, изгнанного из родной стихии и потому сбитого с толку и затаившего на всю жизнь обиду. Выгоревшие на солнце волосы свисали на шею длинными жиденькими прядями, и лишь вихры на макушке, отросшие дюйма на два с тех пор, как мать последний раз остригла его под горшок, топорщились в разные стороны, придавая ему взъерошенный и довольно-таки карикатурный вид. У него были светлые — вернее всего, голубоватые — глаза и шелковистые брови, собственно, единая бровь, плавно тянущаяся через переносицу. Щеки кругленькие, усеянные веснушками, губы влажные и всегда приоткрытые (во сне он вечно пускал слюни на подушку). Несмотря на сорокаградусную жару, он, как и его двоюродный брат Иероним, был одет в костюм и пеструю рубашку с открытым воротом. Костюм Тягучке был велик — чей-то обносок, который он дотрепывал, не успев дорасти до него. Иеронимов костюм, гладко-черный, лоснился и попахивал затхлостью. С самой той минуты, как Иероним появился в этом костюме, Тягучка поглядывал на него искоса, будто не был уверен, точно ли это его брат Иероним или, может, Иероним, да не тот.

Они с грохотом въехали на мост. «Гы!» — хохотнул Иероним без большого, впрочем, подъема, после того, как доски прогромыхали, прыгая у них за спиной, и старые, проржавевшие перила подскочили вверх, будто в удивлении. Под мостом не было ничего — лишь пересохшая, растрескавшаяся земля да чахлая трава, — и оба посмотрели вниз с искаженными страхом лицами. Потом Иероним сказал: «Пронесло! Пронесло», — и они снова оказались в безопасности.

«Господь уберег», — заметил Тягучка, до того напуганный мостом, что забыл, как издевается обычно Иероним над замечаниями подобного рода. Но Иероним будто и не заметил. «Господь нас ради нашего обета бережет», — пробормотал Тягучка с таким расчетом, чтобы Иероним мог расслышать, а мог бы и нет — это уж как ему заблагорассудится. В голове у него непрестанно стучала фраза, норовя навернуться на язык, стоит только раскрыть рот: «Сперва выполнить обет. Сперва обет!» И если бы явился сам дьявол и повел Тягучку в пустыню, или на гору, или на пирамиду, или куда там еще, и стал бы соблазнять его нарушить обет, данный дяде Саймону, Тянучка крикнул бы ему: «Нет!» «Нет!» — крикнул бы он самому дьяволу.

Словно в насмешку над Тягучкиными мыслями, Иероним наморщил нос и потер его рукой. «Господи Исусе, — сказал он, — нос что-то чешется у меня, парень, к выпивке, что ли?»

Тягучка покраснел. «Помолчал бы про свои выпивки», — огрызнулся он, будто вовсе и не боялся Иеронима. Неужели решение выполнить во что бы то ни стало обет начало на нем сказываться? Он с гордостью отметил удивление Иеронима. «Я лично ни с кем выпивать не собираюсь», — прибавил Тягучка назидательно.

Вероятно, никто на Главной улице в Плэйн Дилинге не заметил приезда Иеронима и Тягучки, хотя, когда выедут они оттуда в последний раз несколько дней спустя, заметят это многие. Тягучка сидел, обливаясь от нетерпения потом, даже костюм его насквозь промок, и прищуренные глаза напряженно вглядывались в даль сквозь завесу пота, будто сквозь прорези в маске. Как только сбоку у канавы возникла как громом поразившая табличка «Плэйн Дилинг», Иероним сказал, не повышая голоса: «Давай только без самодеятельности. Я не хочу, чтобы из-за твоей дурацкой самодеятельности провалилось все дело. Ты заруби это у себя на носу». Тягучка обиделся, и в то же время он понимал, что Иероним прав. За Иеронимом стояло родни — не счесть, целый клан Коуков: деды и отцы, сыновья, двоюродные братья, братья, ну и, естественно, женщины; рядом с ними Тягучка с матерью и братишкой выглядели как-то несерьезно. Собственно, их семья и возникла-то в результате чьего-то несерьезного поступка — Тягучкина мать была безмужняя. За многие годы мучительного стыда ему удалось лишь выяснить, что его отец — знать бы, кто он, — не был отцом его брата. Это обстоятельство терзало Тягучку не меньше, чем то, что он не знает, кто его отец.

Они проехали город из конца в конец. Он оказался больше, чем они предполагали. Главная улица была широкая и асфальтированная; от нее в обе стороны бежали узенькие полоски красноватой земли, устремляясь к строениям и полям, далеко отстоящим от дороги. Были тут открытые базарчики, где торговали овощами, фруктами и птицей; школа (с флагштоком, но без флага); заправочная станция, универсальный магазин и почта, сгрудившиеся под одной крышей, — подростки и молодые парни кучками толклись перед этим зданием, и Тягучка пялил на них глаза, будто кого-то высматривая; жилые дома (все на высоких фундаментах, словно взгромоздившиеся на насесты, и даже бросившийся обоим в глаза кинотеатр — сборная постройка, вся металлическая, с крышей, выкрашенной блестящей оранжевой краской и фасадом, сплошь залепленным пестрыми афишами; Тягучка не отрывал от него глаз, пока они ехали мимо).

Вскоре Иероним свернул в боковой проезд. От удивления Тягучка чуть за руку его не схватил. «Это здесь он живет? Ты так быстро все разузнал?» — упавшим голосом спросил он. «Да нет же, — ответил Иероним. — Ты что, читать не умеешь? Это ж гостиница. Переночевать нам где-нибудь нужно, как по-твоему?» — «Переночевать? — переспросил Тягучка, озираясь. — То есть в чьей-то комнате? В чужой комнате?» — «Да их тут сдают. Получил ключ от двери и ходи себе взад-вперед сколько влезет», — объяснил Иероним. Он остановил машину на неровной покатой площадке перед старым, обнесенным широкой верандой домом — облезло-белым, с колоннами, виноградными лозами и двумя стариками, которые, как близнецы, сидели в креслах, будто кто-то их там специально посадил. «Зачем еще нам тут ночевать? Что-то не нравится мне это», — сказал Тягучка. «А тебя спрашивают, что тебе нравится?» — ухмыльнулся Иероним. Он вылез, бодрый и гибкий, из машины и принялся расправлять костюм, приглаживать волосы, утирать лицо. Из кармана вытащил галстук — полосатый городской галстук строгого серого цвета. «Ты меня не бросишь, а?» — спросил Тягучка, неуклюже выкарабкиваясь из машины.

Они вошли внутрь и встали у конторки, положив на нее руки, словно в ожидании кормежки. Пожилая женщина с кислой миной посмотрела на них. «Если без багажа, деньги вперед», — сказала она. «Деньги?» — повторил Тягучка. Иероним пихнул его в бок. «Почем с нас?» — старательно выговорил Иероним, сопровождая слова легким кивком. «По полтора с человека», — сказала женщина. Тягучка подумал, что Иероним расхохочется ей в лицо; но тот вытащил из кармана бумажник и отсчитал деньги — одну долларовую бумажку и на два доллара мелочи. «Могли б и в машине переночевать, чем столько платить», — пробурчал Тягучка. Никто на него даже не посмотрел. Иероним уставился на женщину странным взглядом с высоты своего богатырского роста — шесть футов три дюйма или вроде того — так что женщина, протягивая ему ключ, застыла на месте и ответила таким же долгим взглядом. Иероним улыбнулся и наклонил голову, будто довольный чем-то. Женщина отошла от конторки; мелкие, резкие морщинки вырисовывались у нее на лице. «Хозяйка, — сказал Иероним официальным тоном, — может, вы разрешите задать вам один вопросик? Как-никак мы у вас тут гости, ну и всякое такое прочее?» — «Может, разрешу», — сказала женщина. Иероним помолчал, покручивая бороду, будто вдруг засмущался. Тягучка ждал, уставившись в пол, ему было мучительно неловко. В конце концов Иероним выпалил скороговоркой: «Где он живет? Дом его где?»

Его слова, дрожа, повисли в горячем душном воздухе. Лицо у Иеронима покрылось свежей испариной, он прислушивался, словно не веря, что действительно произнес их. Женщина продолжала таращить глаза; рот у нее приоткрылся. Тягучка, чувствуя, что получается что-то не так, с радостью убежал бы вон и подождал Иеронима в машине, но ноги сделались как ватные. Наконец женщина прошептала: «Он? Это кто ж это он? Мой муж? Мой муж как раз…» — «Да нет, — сказал Иероним, — я о Мотли». С неуклюжей доверительностью он навалился на конторку, вытянул шею и зашептал: «Мотли. Натан Мотли, вот я о ком». — «Ах, Натан Мотли, — сказала женщина, заикаясь. — Он живет где-то здесь поблизости. Он… Вы что, родня его, с периферии? Почему вы его ищете?»

Тягучку прорвало. «Что значит почему? — рявкнул он. — Почему? Почему? Что почему? Почему что? Не мы, а вы спросили почему. А мы и в город-то приехали всего пять минут назад! Какое тут может быть „почему?“…»

Иероним замахнулся и пихнул Тягучку в грудь. Не кулаком, не локтем, а предплечьем; отчего-то это показалось унизительным, будто Тягучка не стоит того, чтобы врезать ему как следует. «Поговорил, и будет», — сказал Иероним. Женщина смотрела на них во все глаза. «Мотай-ка за вещами, — прошипел он, глядя на Тягучку уничтожающе, — а я тут займусь с дамочкой. Паршивый деревенский выблядок, смотри у меня».

На улице несколько парней Тягучкиного возраста столпились вокруг их драндулета. Они стояли, засунув руки глубоко в карманы, небрежно оттопырив локти, носком ботинка пробуя комья засохшей грязи. Тягучка, сердито озираясь и бормоча себе под нос, пошел прямо к машине. Они расступились перед ним. «Издалека ли приехали?» — хихикнул один. Тягучка нагнулся и вытащил из машины вещевой мешок. Он сделал вид, что проверяет замок, будто на машине был замок. «Вон номер того и гляди потеряешь», — сказал кто-то. «Отвалится, тогда полиция тебя погребет». Тягучка обернулся как подстегнутый. «Полиция? А мне-то что до полиции?» — он оттопырил губы. Все парни были в соломенных шляпах, одинаковых, будто из одного магазина. Глядя на них, Тягучка подумал, что вот помри они все тут, у него на глазах, его б это нисколько не тронуло. Ведь мрут же то и дело в лесу всякие там хорьки, зайцы, белки или, скажем, глухари: всей разницы, что их не видишь. Почему-то эта мысль ему понравилась. «Я свою молодую голову полицией не тревожу», — сказал Тягучка. Он чувствовал спиной взгляды, которыми они провожали его до дверей гостиницы. Кто-то крикнул с явным намерением затеять ссору: «Медвежатники!», но Тягучка даже не обернулся.

В тот вечер Тягучке пришлось то и дело выбегать за дверь пивной на посыпанную ракушечником площадку и стоять там, чувствуя, как к горлу подступает рвота; если его в конце концов выворачивало как следует наизнанку, противное ощущение на время пропадало; если нет — он возвращался обратно в зал. Каждый раз, просвежившись, он начинал с новыми силами возмущаться поведением Иеронима, который сидел у стойки, ссутулившись, расставив длинные ноги так, что колени торчали в разные стороны, и болтал с какой-то бабой. Тягучке хотелось схватить Иеронима за шиворот и сказать ему, что пора им приступать к делу. Но стоило раскрыть рот, и вместо того, чтобы говорить строго, он начинал канючить: «Мы что, так сегодня и не выясним, где он живет? Ведь мы ж комнату сняли? Та женщина…» Иероним прервал беседу с какой-то непрестанно улыбавшейся дородной брюнеткой и, отвернувшись от нее, сказал, сощурив глаза так, что от них остались только щелки: «Не суйся не в свои дела. Я выясняю насчет него». — «Да, но…» — «А ты сам пойди что-нибудь разузнай, иди, иди», — сказал Иероним, не размыкая глаз, и махнул неопределенно рукой, указывая куда-то за спину Тягучки. И снова отвернулся. Тягучка хлестал пиво со все нарастающей скоростью. Время от времени он печально шмыгал носом, утирался платком и вытаскивал черный матерчатый кошелек, где хранил деньги, выданные дядей Саймоном на «пропитание». Ужас накатывал на него: а не предал ли он своего дядю уже тем, что пьет, вместо того, чтобы питаться, без толку надувается пивом до рвоты, так что люди начинают смеяться, стоит ему вскочить и кинуться к двери. Вот где отец родной постыдился б за него. И как быть? Тягучка иногда рисовал себе такую картину: какой-то незнакомец вдруг объявлял себя его отцом, а потом сплеча рубил, что не о таком сыне мечтал. Отставной моряк или владелец ранчо где-нибудь на Западе. Тягучке казалось, что главное — начать, отправиться к Мотли домой, отыскать, где он там прячется — на чердаке, или, может, под дом заполз, разделаться с ним и вернуться домой, так, чтоб дядя сказал, что он им доволен, и вручил бы ему обещанную награду, и за два дня он стал бы мужчиной. Мысль согревала душу: он станет мужчиной! Но радужные грезы оттесняла маячившая перед глазами Иеронимова спина — широкая, пропотевшая, равнодушная, и тошнотворное ощущение в животе, распираемом газами. «Я пошел, назад не жди», — пробормотал он, нарочно тихо, чтобы Иероним его не расслышал и потом ломал бы голову, куда это он запропастился. Он с трудом слез с табурета и прошел зигзагами через толпу; кто-то пихнул его под бок, Тягучка оглянулся по сторонам, рассчитывая увидеть товарища, не нашел никого, — одни только лица, — и услышал, как кто-то захохотал. Откуда-то доносился громкий женский смех. Тягучкин желудок угрожающе дернулся, и ему пришлось бегом бежать за дверь.

Проснулся Тягучка, лежа плашмя на ракушечнике; по запахам ночи он смог определить, что уже совсем поздно. Вокруг было тихо; пивная закрылась и стояла темная и безобидная на вид, как брошенный дом. Тягучка сплюнул и поднялся на ноги. В мозгу шевельнулась мысль, не мысль даже, а светлое воспоминание, связанное с брошенными домами, — он сгреб горсть ракушек и гальки и швырнул в ближайшее окно. Оно не разбилось, и он снова швырнул, поэнергичнее. На этот раз окно разлетелось вдребезги. Тягучка кивнул и вышел на дорогу.

Он вернулся в гостиницу, но их дверь оказалась запертой. Изнутри доносился храп Иеронима. Но вместо того чтобы разозлиться, он почувствовал необъяснимое удовольствие, умиротворение даже и улегся на полу под дверью. Засыпая, он думал об Иерониме, одном из своих многочисленных двоюродных братьев, с полным правом носившем фамилию Коук, который, когда ему не было еще двадцати пяти, умудрился убить человека и который, не в пример Тягучке, умел такого девкам наплести, что те только прыскали от смеха и переглядывались.

На следующее утро после завтрака Иероним с Тягучкой и вчерашней брюнеткой поехали кататься по городу в Иеронимовой машине. Женщина уселась с краю, там, где хотел сидеть Тягучка; они разъезжали взад-вперед по Главной улице, и она визжала и махала руками и хохотала в лицо прохожим. «Не знаю я их вовсе, — крикнула она кому-то, какому-то мужчине, — в первый раз в жизни вижу». Даже Иеронима это рассмешило. Но спустя некоторое время после того, как они проехали туда и обратно несколько раз, Иероним объявил, что пора кончать, что они здесь по делу и своим временем не располагают. «Какого черта! Ну еще, хоть один разок», — сказала женщина громко. У нее было широкое, приметное лицо, до того щедро разрисованное помадой, румянами и всякими карандашиками, что Тягучкин глаз беспомощно шарил по нему, не в силах на чем-нибудь остановиться. «Времени на это нет», — сказал Иероним. «Нам за дело браться пора. Так в какую, значит, сторону?» — «Поезжай прямо», — сказала женщина, надувшись. У нее была пышная шевелюра, пышное тело и жадный, красный, будто лакированный, рот, зачаровавший Тягучку, только каждый раз, как он на нее смотрел, она смотрела в другую сторону. Она не обращала на него ни малейшего внимания. Все, что она сделала, — это отпихнула его плечом и бедром, поудобнее устраиваясь на сиденье, но и тогда даже не взглянула на него, будто и не заметила, что он тут сидит. «Держи прямо. Тут еще мили две», — сказала она.

Выехав за город, они через несколько минут остановились у какого-то домика. Одноэтажного домика с облупившейся наружной облицовкой коричневого цвета, поставленного на кое-как сложенный каменный фундамент. «Насколько я знаю, он нигде не работает, — сказала женщина, — от самогонщиков доход имеет, знаешь, которые в дальнем лесу виски гонят и сюда возят». Она подмигнула Иерониму. Сердце у Тягучки тяжело стучало; Иероним все теребил свою бороду. На посыпанной шлаком выездной дорожке растянулась, словно в изнеможении, старая рыжая собака и смотрела на них, собираясь с силами, чтобы залаять. Справа к дому примыкал пустырь, а слева — старый, запущенный фруктовый сад, грушевый. По ту сторону дороги, приблизительно в четверти мили, расположилась небольшая ферма. Тягучке видны были коровы, пасущиеся на берегу ручья. «Ну, ладно, — сказал Иероним, — теперь топай назад». — «Пешком?» — удивилась женщина. «Именно. У нас тут дела. Ведь сказано было тебе?» — «Это какие такие дела?» — поинтересовалась женщина. «Мужские дела», — сказал Иероним снисходительно и, протянув через Тягучку большую косматую руку, погладил женщину по плечу. «Ты пока топай, а мы скорее всего через несколько минут тебя нагоним и подвезем. А пока что, девочка, к Иерониму не приставай». Женщина помедлила, хотя Тягучка видел, что в душе она уже смирилась. «Ладно, — сказала она, — мужские так мужские. Только не надо… Может, лучше не говори Натану, что это я тебя на него навела». — «На этот счет можешь не беспокоиться», — сказал Иероним.

Иероним не спешил: он махал женщине и посылал ей вдогонку воздушные поцелуи, но в конце концов все-таки угомонился, вылез из машины, оправил костюм и пригладил волосы; он снова вытащил из кармана галстук и повязал его. Тягучка, с сумкой в руках, перелез через дверцу с той стороны, где сидел Иероним, и спрыгнул на землю. Собака навострила уши, но с места не двинулась. На открытой веранде сидел маленький мальчик, за спиной у него были навалены груды всякого хлама — щепки, пустые коробки, бочки, мотки ржавой проволоки. Сетчатая дверь отворилась, и из нее вышел еще один мальчик, лет восьми, в джинсах и босой. Он и тот мальчик, что поменьше, и собака, не отрывая глаз, смотрели, как Иероним с Тягучкой прихорашиваются и исступленно приглаживают волосы, поплевывая на ладони, и смотрят прямо перед собой, будто каждый из них — сам по себе. И вот уже было пора: они перепрыгнули через канаву и двинулись к дому.

Собака тявкнула. «Сынок, — крикнул Иероним старшему мальчику, — есть твой папаша где-нибудь поблизости?» Пальцы ног у мальчика судорожно зашевелились на краю ступеньки. Он с опаской сделал шаг назад, суетливо поднялся на ноги, и маленький тоже стал пятиться, отступая за груды хлама. «Скажи отцу, что нам повидать его надо», — сказал Иероним. Он шел первым; Тягучка, прижимая к груди сумку, следовал за ним по пятам. В одном из окон мелькнуло лицо — еще один ребенок или, может, женщина. Затем сетчатая дверь осторожно приоткрылась, и из-за нее вышел мужчина.

Он был лет сорока, уже ожиревший, с красным, виноватым лицом. По тому, как он заскреб у себя под подбородком, Тягучка понял, что в чем-то виноватым он себя чувствует. «Это ты Нат Мотли?» — крикнул Иероним. «А тебе какое дело?» — отозвался мужчина и прокашлялся. Присев за груды хлама, мальчики наблюдали за происходящим. «Ну-ка, парень, — сказал Иероним Тягучке, — открывай». Тягучка открыл сумку, и Иероним вытащил оттуда свой пистолет, старый, заржавевший пистолет, принадлежавший когда-то его отцу. Он прицелился в человека и выстрелил. Кто-то взвизгнул. Но когда Тягучка открыл глаза, веранда оказалась пуста, на ней даже детей не было. Сетчатая дверь захлопнулась. «Черт возьми, — сказал Иероним, все еще держа пистолет на вытянутой руке, — неужели промазал?»

У Тягучки в руке тоже появился пистолет — пока что не его собственный, но который обязательно будет принадлежать ему к тому времени, как он вернется домой. «Я с этой стороны обойду», — сказал Тягучка. Он побежал вокруг дома. Собака на дорожке, подобрав грязные лапы, не вставая, следила за ними влажными настороженными глазами. Огибая задний угол дома, Тягучка увидел, как кто-то шмыгнул в скучившиеся на пустыре за домом кусты. Тягучка издал воинственный клич: все это было ему знакомо, ничего нового; в такие игры он еще в детстве играл. «Давай сюда! Здесь он!» — заорал он и стал палить наугад в кусты. Из дома за спиной у него доносились визг и крики — Иероним бежал, топоча, через дом и орал во всю глотку; когда он появился на заднем крыльце, галстук болтался у него за плечом, будто кто-то шутя взял и передвинул его, и вид у него все еще был удивленный. «Жарковато для охоты!» — заметил он, поравнявшись с Тягучкой. Они бежали по густой жесткой траве, освещенной ярким солнцем, и вокруг них в панике метались птицы. На пустыре пахло опаленной солнцем травой. «Я сюда, а ты давай прямо!» — крикнул Иероним. Тягучка побежал дальше, продираясь сквозь кусты, отпихивая пистолетом ветки. «Эй, Мотли! — орал он в отчаянии. — Ты где это прячешься?» Будто кто-то споткнулся на противоположном конце кустарника; Тягучка пальнул туда. Через секунду появился Иероним, разинутым ртом хватая воздух, словно плыл сквозь листву. «Где это падло? На моей стороне его нет, голову даю на отсечение», — выговорил он.

«Не моя вина, если он уйдет», — закричал Тягучка. Он был зол до того, что не мог спокойно стоять на одном месте. «Он же у тебя перед носом стоял, а ты промазал. Спросит меня дядя Саймон, я врать не стану».

Иероним почесал в затылке. «Чую я, что он где-то тут. Давай-ка еще поищем». — «Я его со своей стороны не видел», — недовольно сказал Тягучка. «А я не видел со своей», — отозвался Иероним. Они пошли дальше, сшибая пистолетами макушки сорняков. Вокруг них беззаботно пели птицы. Через минуту-другую они остановились. Иероним поскреб бороду рукоятью пистолета. «А что, если он в дом вернулся?» — сказал он вдруг, «Должен же он к обеду вернуться или чтоб переночевать?» Тягучка пожалел, что сам до этого не додумался, но вида не подал. «Долго думал, — проворчал он. — Сперва ты с двух шагов мажешь, а потом тебе, видите ли, искать неохота». — «Иди и ищи, если тебе больше всех надо. А я назад пошел», — сказал Иероним. «Как бы не так, — сказал Тягучка, пряча беспокойство. — Я здесь один не останусь». Они повернули и пошли каждый по своей стороне пустыря.

Потом им повезло: Тягучка вдруг увидел, как в воздух испуганно взлетела самка фазана. Из зарослей бурьяна, протянувшихся слева от них. Тягучка выстрелил в бурьян. «Он вон там, там он прячется!» Иероним с криком кинулся вперед. «Где ты его видишь? Ты видишь его?» Он рванулся вперед, отпихивая Тягучку, еще раз пальнувшего в бурьян. «Он там на брюхе лежит и переползает с места на место». В наступившей тишине слышались лишь привычные полевые звуки: гуденье насекомых и гомон птиц. «Мотли, ты тут? — спросил Иероним. В голосе его сквозило нетерпение. — Где ты?» Они подождали. Вдруг совершенно неожиданно для них раздался голос: «Ну чего вам, ребята?» Тягучка сразу же выстрелил. Они с Иеронимом бросились вперед. «В какой стороне? В этой?» — кричал Тягучка. Они с Иеронимом столкнулись. Иероним даже размахнулся пистолетом и больно ударил Тягучку в грудь. Тягучка всхлипнул от обиды и злобы. «Это я его нашел. Я заметил, как фазаниха взлетела!» — возмущенно заговорил он. «Заткни свою пасть и больше не разевай», — сказал Иероним.

«Да чего вам надо-то?» — снова крикнул голос. Это был жалобный, призрачный голос; казалось, он идет ниоткуда. Тягучка так обалдел, что даже не стал стрелять. «Давайте поговорим. Неужели поговорить нельзя?» Иероним стоял, яростно уставив глаза в бурьян. Лицо у него было красное. «Не о чем тут говорить, — сказал он сердито, будто подозревал, что над ним хотят посмеяться. — У нас задание». — «Вас что, подрядил кто?» — спросил голос. Тягучка навел пистолет, но Иероним сделал ему знак подождать. «Подрядил, это точно. А ты как думал?» — сказал он. «Значит, кому-то прикончить меня нужно? — спросил голос. — Кто-то вам за это платит?» — «Я ж, кажется, только что объяснил! — сказал Иероним. — Ты что, шутки со мной шутить собираешься?» — И он поднял пистолет и сделал шаг в сторону бурьяна. «Нет! Нет! — закричал голос. — Какие уж тут шутки. Я… Я сам хотел бы вас подрядить. У меня тут дельце для вас одно есть… для вас обоих… Я заплачу…» — «Интересно, как это мертвяк будет платить? — яростно крикнул Тягучка. — Еще издеваться смеет!» — «Да вовсе нет, идиот ты, деревенщина проклятая, — сказал Иероним. — Заткнись! Ну-ка, мистер, какое такое у вас дельце?»

По зарослям бурьяна прошла рябь. «Дельце для двух мужчин, умеющих стрелять без промаха, — медленно произнес голос. И сделал паузу. — Вы как, соответствуете?» — «Я лично соответствую», — сказал Иероним. «И я», — услышал Тягучка собственный голос — не без удивления. «Сколько платите?» — спросил Иероним. «По полсотни каждому», — сказал голос с запинкой. «Ну нет, это мало», — сказал Тягучка, поднимая пистолет. «Да нет, по сотне каждому», — заторопился голос. Тягучкина рука повисла в воздухе. Они с Иеронимом переглянулись. «По сотне каждому, — произнес Иероним торжественно. — Дядя Саймон сказал, что отвалит нам на двоих полсотни плюс пистолет Тягучке — это вон ему — да мне лошадку, которую я давно облюбовал; у вас, пожалуй, лошадки-то не найдется, чтобы подкинуть, а?» — «И пистолета тоже», — сказал с отвращением Тягучка. «Пистолетика небось не подкинете, а у меня, может, к этому уже рука привыкла». — «Ну и бери себе пистолет на здоровье, когда он помрет, — сказал голос, — да и лошадь тоже — отчего б вам всего этого себе не оставить после его смерти? Ведь обещал же он вам?» Иероним почесал нос. «Пожалуй», — сказал он.

Бурьян заколыхался. Высунулась голова мужчины — реденькие рыжие волосы, глаза навыкате, рот, который то открывался, то захлопывался, — а потом уж плечи, и руки, и все остальное. Он переводил взгляд с Иеронима на Тягучку. «Выходит, вы ребята подходящие?» Руки его болтались по бокам. Что же это делалось? Тягучка стоял как во сне, как в оцепенении; он просто поверить не мог, что предал дядю. «Эх, давай пристрелим его, и дело с концом, — сказал он вдруг с остервенением. — А то зачем было в такую даль тащиться?»

— А ну, заткнись.

— Да ведь дядя Саймон…

Последовало молчание. Человек отряхивался как ни в чем не бывало. У него хватило ума обратиться к Иерониму.

— Выходит, ребята вы подходящие, — повторил он. — Довериться вам можно?

— А вы вроде бы уже доверились? — спросил Иероним, подмигнув.

Человек вежливо улыбнулся:

— А опыт у вас есть?

Тут Тягучка потупился; щеки у него запылали.

— У меня есть, — ответил Иероним, но без поспешности, словно ему было жаль Тягучку. — Попадал под суд за убийство двух человек и был признан невиновным.

— Когда это было?

— Несколько лет назад, — сказал Иероним. — Убил — не убил — этого я не скажу, — меня научили, как говорить. Не уверен насчет срока давности. Явились два полисмена и погребли меня, хотя непонятно, с чего это их в Рэпидс занесло — это где мы живем, — сел я в тюрягу, и судили меня за убийство двоих лавочников — уж не знаю даже где — и присвоение семисот долларов. Судили, значит, меня, — продолжал Иероним со вздохом, — выходили разные люди и чего-то там рассказывали по очереди, а потом присяжные вышли и говорят: невиновен в ограблении; ну, значит, и в убийстве тоже невиновен. Вот только семисот долларов мне оставить не разрешили: себе оставили и произвели ремонт школы. Новые окна вставили, уборные почистили, ну и еще не знаю там что. Прямо гордость берет, когда мимо прохожу — у меня в той школе много двоюродных братишек и сестренок учится.

— Тебя признали невиновным? Как же так?

Иероним пожал плечами:

— Так уж они рассудили.

Теперь человек повернулся к Тягучке, но Тягучка, посрамленный, продолжал смотреть в землю. Он так и видел дядю, широкоскулого и толстощекого, со вставной челюстью, внимательно слушающего, как они с Иеронимом стоят тут на пустыре и продают его.

— Ну а ты чем похвастаешься, сынок? — спросил человек. — Это у тебя не первое дело, а?

Тягучка кивнул, не поднимая глаз.

— Что ж, я за то, чтоб молодым давали дорогу, — сказал человек, и Тягучка при этом, несмотря на стыд, почувствовал прилив гордости. — Люблю, когда молодость и опыт идут, так сказать, об руку, — сказал человек.

Он снова повернулся к Иерониму и протянул руку. Иероним обменялся с ним торжественным рукопожатием; у обоих на лице было одно и то же выражение. Тягучка, спотыкаясь, тоже кинулся к ним через бурьян с рукой. Ему щипало глаза, и он переводил взгляд с одного на другого, будто ждал, что, может, хоть они-то объяснят ему, что это с ним происходит. Но Мотли, у которого лицо начинало постепенно приобретать естественный оттенок, только улыбнулся и сказал: «А теперь пошли в дом».

Час спустя Иероним с Тягучкой выезжали из города. Иероним вел машину быстрее, чем прежде, и все подергивался и ерзал на сиденье, наваливаясь толстым животом на руль. «И до чего ж у меня душа к этому не лежит, просто слов нет, — выговорил он наконец. — Только, сам понимаешь, дядя Саймон все равно долго не протянет. Три-четыре года от силы». Тягучка, разинув рог, смотрел на дорогу. Где-то в голове, у виска, у него было маленькое, пустое углубление, куда падали Иеронимовы слова, и Тягучке ничего не оставалось, как соглашаться с ними. Запав в голову, слова начинали путаться с бранью и криками, которыми дядя Саймон напутствовал их. Старик сидел в своей качалке на открытой веранде, с потеками от жевательного табака, накрепко въевшимися в кожу по обе стороны подбородка, и бешеными глазами смотрел на Иеронима с Тягучкой, которые — один тридцатью, другой сорока годами моложе его — мчались по раскаленным проселкам, чтобы помочь ему поскорее убраться на тот свет. А зубы у него были новые: лет пять им было, не больше. Тягучка помнил, как дядя Саймон привез зубы из города и демонстрировал семье, как они действуют: кусал яблоки и разжевывал, поглядывая на всех злорадно и торжествующе. Дядя Саймон! Тягучке вдруг показалось, будто старик опустил костлявую руку ему на плечо.

— Эй, парень! Ты чего? — спросил Иероним с беспокойством.

— Поручили нам дело, а мы не выполнили, — сказал Тягучка. Он утер нос тыльной стороной ладони.

Иероним призадумался. Потом сказал:

— Что родство! Родство дело случайное; ты сам подумай, что тебе до прочих твоих родственников, дядьев, или братьев, или бабушек, или кто там еще бывает?

Тягучка поморгал:

— Даже сыну до отца? Если у него отец есть?

Вот всегда так с Тягучкой: обязательно он рано или поздно на эту тему свернет. Обычно всякий, с кем он заговаривал, только смущенно пожимал плечами, но Иероним только взглянул на него обалдело. «Отец — это, пожалуй, другая статья», — произнес он и плотно сжал челюсти, давая Тягучке понять, что разговор окончен.

Они сделали столько поворотов, столько пропетляли по дорогам, что солнце, казалось, то и дело прыгало по небу с одной стороны на другую. Дома Тягучка всегда мог определить время, но здесь, на дороге, он с одинаковым успехом мог бы назвать и девять часов и три; ничто не стояло на месте, ни на что нельзя было опереться. Старый автомобиль покрылся пылью, пыль набивалась в рот и в глаза, затрудняя дыхание. Тягучка гадал, настигла ли его уже кара за то, что он предал дядю, или это не в счет, поскольку убийство еще не состоялось. «Помнишь этот поворот?» — Иероним пытался бодриться. По Тягучкиному отсутствующему взгляду можно было заключить, что этот отрезок раскаленной, поросшей кустарником земли едва ли вызывал у него какие-нибудь воспоминания — он ничего не узнавал на обратном пути, будто это был не он, а кто-то другой.

Не успели они переехать мост, ведущий к Рэпидс, как Тягучка выговорил, давясь словами: «Не могу я этого».

Какие-то мальчишки бежали по дороге за машиной, орали и швыряли камнями. «Эй, Иероним Коук, покатай нас!» — кричали они. Но Иероним был так потрясен заявлением Тягучки, что даже не обернулся. «Здравствуйте! Да у нас же все договорено».

У Тягучки дрожали губы:

— Послали нас, а мы не справились, — сказал он.

— Чтоб тебя! Сам же ты с Мотли по рукам ударил. Сигал через крапиву, чтоб руку свою сунуть, или, может, забыл? Подрядился за сотню. Тебе что, каждый день такие дела подворачиваются?

— Не-е, — сказал Тягучка, утирая нос.

— Всякий человек при себе свой бизнес носит. И Христос свой бизнес имел: у него товар был, он его и продавал. Разве нет? Денег не брал, это верно, — зато другое спрашивал — почище, чем деньги, — жизнь человеческую. А это что, по-твоему, дешево? Каждый человек — это бизнес, которому нужен оборот, а раз так, значит, надо делать ставку на того, кто больше дает. Черт тебя возьми, парень, — сказал Иероним, — да неужели ж ты не оправдаешь доверия Мотли, когда сам только что ему слово дал?

— Дядиного доверия не оправдали, — сказал Тягучка.

— Не о нем сейчас речь. Я тебя о другом спрашиваю. Уж если ты нарушил одно слово, то, по крайней мере, выполняй второе. Человеку дано один только раз передумывать.

Тягучке, уже побежденному, хотелось задержать на себе Иеронимово внимание подольше. Когда Иероним смотрел на него, ему было тепло, жарко даже, но это было приятное чувство. «Ну что ж», — сказал Тягучка со вздохом. Они как раз сворачивали к дядиным владениям.

Вот он, старый дом, притулившийся за старыми, похожими на гигантские сорняки ивами, с обветшалыми надворными постройками и новым сараем под алюминиевой крышей на заднем плане. Тягучку удивило, что ему совсем не страшно; он испытывал то же чувство, как когда гонялся за Мотли, будто все это уже когда-то было: привычно и вместе с тем, как это ни странно, правильно, праведно даже.

Машина встала. Иероним вынул из сумки пистолет и сунул за пояс, так что он пришелся сбоку выпяченного живота. Ему было явно неудобно, но, не желая в этом признаваться, Иероним не стал пистолет перекладывать. Тягучка перелез через дверцу и встал сбоку на дорожке. Земля колыхалась у него под ногами, казалось, будто все это происходит не с ним. Подхихикивая, он пошел за Иеронимом в сторону от дома. Они вышли на одичавшее поле, заросшее бурьяном, на которое уже двинулись в наступление деревья. Когда Иероним опустился на четвереньки, Тягучка последовал его примеру. Они поползли; Тягучка полз, понурив голову, уставившись в подошвы Иеронимовых ботинок. Иероним мог ползать хоть целый день взад-вперед по полям. Тягучка от него не отстанет.

Иероним остановился. «Вон он! Видишь, сидит». Он раздвинул траву так, чтобы Тягучка мог посмотреть, но Тягучка тут же поспешно кивнул; ему можно было и не показывать. В мозгу стучало. «Ну, давай целься в него», — зашептал Иероним. Он потянул кверху Тягучкину руку. «Я дам команду, и вдарим оба враз. А потом ложись и замри; мы можем переползти к машине, и подъехать к дому, и спросить, что у них тут стряслось». Тягучка заметил, что лицо у Иеронима пошло пятнами, красными и серыми, как раньше у Мотли. Иероним прицелился сквозь бурьян, выждал и затем с подозрением повернулся к Тягучке. «Куда целишь! Стрелять небось не хочется? По-твоему, я все делать должен? Эх ты, выблядок несчастный».

— Не выблядок я! — вскрикнул Тягучка.

Выкрик прозвучал резко и неожиданно. Где-то, наверное за милю отсюда, какая-то птичка услышала и в наступившей тишине отозвалась на него тремя чистыми нотами и трелью. Тягучка до того оцепенел, что никак не мог вспомнить, что это за птица. Иероним, не отрываясь, гипнотизировал Тягучку взглядом. Они придвинули друг к другу лица так близко, что дыхание их смешивалось. У Тягучки мелькнула мысль, что у него так шумит в голове оттого, что он дышит нечистым воздухом, выдыхаемым Иеронимом. Обезволенные бездействием, ошалевшие от солнца и тишины, два человека лежали, уставившись друг на друга. «Не выблядок я, — прошептал Тягучка. — Ну, пожалуйста, скажи, что нет». И тут до них донесся голос, который Тягучка узнал сразу же.

— Кто это там? Это кто там на пустыре? Мать вашу, я ж слышу, что там кто-то есть.

Послышался неистовый дробный звук: это дядя Саймон затопотал по веранде старомодными башмаками на толстых каблуках, от ярости готовый удариться в чечетку. Иероним с Тягучкой, обливаясь потом, притаились в траве. Им слышно было, как старик разговаривает с женой, потом он снова безо всякого перехода разразился очередью выкриков: «Кто там? А ну вставай! Вставай и выходи из травы. Ну ладно, достаю пистолет. А ну проваливай отсюда, мать, пошла в дом, тебе говорят. Я сказал…»

Иероним с тяжелым вздохом поднялся на ноги. «Привет, дядя Саймон, — сказал он, помахивая пистолетом. — Это мы тут с Тягучкой». Он подпихнул Тягучку, чтоб тот встал. Старик стоял через дорожку от них на верхней ступеньке крыльца, с поднятым кулаком. Неужели это был тот самый дядя Саймон, который весь день преследовал их своими проклятиями, витал над машиной как дух? Старик выглядел моложе, чем представлял себе Тягучка. «Только мы, и больше никого», — сказал Иероним, глупо ухмыляясь.

— Вы что это затеяли, сволочь вы этакая? — завопил дядя Саймон. Тут снова появилась старуха, как всегда, она вертела руками, будто намыливая их. — Это, оказывается, Иероним собственной персоной с Тягучкой там хоронятся. В родного дядю из пистолетов целят — ничего себе игрушки, — сказал старик в сердцах. — В человека, которому всего-то три-четыре года по земле ходить осталось, ни месяцем больше. Вон полюбуйся на них.

Старуха, почти слепая, на всякий случай покорно кивнула. Тягучке захотелось броситься к ней в объятья, ощутить влажный, чистый запах ее старых шершавых рук, услышать от нее, что все обойдется — как она говорила ему, когда двоих двоюродных братьев, парней немногим старше его, задержали по обвинению в убийстве правительственного чиновника в канун дня всех святых, и тогда все и правда обошлось, потому что судья не мог собрать присяжных — все любили тех парней, или жили с ними по соседству, или состояли с ними в родстве — в общем дело так и закрыли.

— Будто негры, на пустыре залегли! — бушевал дядя Саймон.

Иероним раскололся первым. Крупные горячие слезы брызнули у него из глаз, покатились, обгоняя одна другую, по щекам и затерялись в бороде.

— Это он нас подбил, — сказал он. — Можно сказать, вокруг пальца нас с Тягучкой обвел. Словами так и сыпал, так и сыпал, и фразами заковыристыми, как в церкви; и объяснил нам, что в полицию заявит. А я уж один раз с ними хлебанул, с меня хватит, дядя Саймон, хватит с меня. И еще он нам сказал, что выложит по сотне каждому и что мы можем себе оставить и лошадь и пистолет. Он так нам головы задурил, а тут еще полиция… — Голос у Иеронима внезапно сорвался Тягучка уставился на свои ботинки в надежде, что от него не ждут продолжения.

— Это Мотли-то? По сотне каждому?

Что удивительно, пока дядя Саймон так вот таращился на них, ярость на его лице притормозила и сквозь нее постепенно начало проклевываться нечто иное.

— По сотне на рыло?

— Да еще лошадь, да пистолет себе оставить разрешил, — добавил Иероним надтреснутым голосом.

Старик поднес мизинец к глазу и колупнул — всего раз. И тут же заорал:

— Ладно. Залазьте в свою машину, черт вас побери, залазьте и разверните ее и езжайте назад в Плэйн Дилинг. Я вам порассуждаю! Я вам покажу, как в засаде сидеть! А ну, пошевелите-ка мозгами — скажите этому сукину сыну Мотли, что вы со мной разделались — кокнули бедного старого дядечку — и приехали за своими денежками. Скажите, мол, вознаграждение хотим получить; это-то вы можете запомнить? Иероним, стой где стоишь! На мою дорожку и ногой ступать не моги. Дальше пустыря ни шагу! Я ваших рож пакостных видеть не желаю, пока вы задания по всей форме не выполните. Самому мне ехать, что ли? Старику, которому шестьдесят пять, если не все семьдесят, стукнуло? Да мне б давно на пенсии сидеть, как они там в городах устраиваются, если б я на постоянной работе служил. Да, сидел бы на пенсии и денежки б каждый месяц по почте получал. Мать! Ты сюда не суйся, тебя это не касается! Значит, скажете Мотли, что вы за вознаграждением приехали, и подождете, чтоб он вам его выдал — по сотне на рыло, а потом шлепните его, и всех делов. Ну-ка, сколько вы с этого будете иметь?

Тягучка ответил с такой поспешностью, что даже сам себе удивился:

— По сотне каждый!

— Сколько?

Тягучкина мысль завертелась и сработала:

— По сто пятьдесят каждый, и еще мне пистолет. А Иерониму лошадь.

— Приплюсуй лошадь себе и еще одну Иерониму. Все! — старик плюнул с остервенением в их сторону. — А теперь марш в машину. У вас еще работа впереди — с Мотли!

— Да, дядя Саймон. Правильно, дядя Саймон. Спасибо вам, — залепетал Иероним, глотая воздух. — Мы мигом. Значит, две лошадки? Это которая же? Рыжая кобылка или какая?

— Сам выберешь, — сказал старик. Он угрюмо отвернулся, будто и вовсе забыл о них. Тягучке хотелось громко хохотать, до того хорошо все получилось. Он и впрямь захохотал, с тревогой услышал свой смех и тут же почувствовал, как лицо у него вдруг задергалось. И опять забился живчик под глазом. Ничего подобного с ним прежде не случалось, тем не менее он понимал, что живчик, а возможно, и нервное подхихикиванье, привязались теперь к нему на всю жизнь.

Иеронимов драндулет сломался на обратном пути; кончился он безболезненно и мирно: просто катился и встал, будто умер. Иероним вышел, в ярости пнул его и отодрал крыло и часть бампера; а Тягучка молча стоял в сторонке и наблюдал, пока Иероним не остыл немного, затем некоторое время они тащились по дороге. Тягучка заметил, что пальцы у Иеронима все время вздрагивают.

Хотя находились они на шоссейной дороге в Америке, большого движения здесь не наблюдалось, — каждый раз, когда в поле зрения появлялся автомобиль, Тягучка робко останавливался у обочины и поднимал без большой надежды на успех руку, готовый, по-видимому, опустить ее в любую минуту. Часа через два какой-то автомобиль чудом остановился; водитель сказал, что едет как раз через Плэйн Дилинг.

Перед домиком Мотли они очутились под вечер. Тягучка с Иеронимом пошли по дорожке к дому. Иероним вытащил пистолет и зачем-то осмотрел его, Тягучка сделал то же — он заметил, что у него осталась одна пуля. С трудом подавляя зевоту, Иероним подошел к веранде и заглянул в окно: семья была в сборе — во всяком случае, женщина и ребятишки, которые явно переругивались насчет чего-то, потому что лица у всех были перекошенные и злые. Иероним стоял, глядя в окошко до тех пор, пока кто-то — старший мальчик — случайно его не заметил. Лицо у мальчика дернулось и сморщилось, худенькая рука вскинулась, словно он хотел указать на Иеронима, обвиняя его в чем-то. Тогда на него взглянула и женщина и, оправив кое-как платье и обдернув юбку, подошла к двери:

— Чего вам? Он сейчас в городе. Вы что, те самые комики, которые сегодня здесь уже побывали, а? — Женщина, по-видимому, была не прочь посмеяться. — Нат мне про вас рассказывал; говорит, вы его на игрушечный пистолет чуть не взяли. Как же это я с вами до сих пор незнакома? Нат говорит…

— Где он? — спросил Иероним.

— Да в городе, — сказала женщина. — В пивную пошел, верно. Это «Клуб Пяти Тузов», знаете, наискосок от банка. Он мне сказал, его сегодня не ждать, вот я и не ждала. А что у нас к ужину гости будут, этого он мне не говорил. Правда, он мне вообще мало что говорит, — она рассмеялась. — Вы небось своей жене докладываете, где вы и чем занимаетесь и кого к ужину ожидаете. Вы небось…

— Как это? По буквам скажите, — перебил ее Иероним, не проявляя, однако, нетерпения.

— По буквам сказать? Вы про что это? Как по буквам?

— Ну место, куда он поехал, как называется?

— Наискосок от банка. «Пять Тузов»… Не знаю, как пять по буквам сказать… Это же цифра, она на вывеске у них стоит; знаете, как «пять» пишется? Ну вот оно самое. — Оба, и Иероним, и Тягучка, кивнули. — А потом «Тузы» написано — сначала «Туз» или «Тус», уж не знаю, а потом «ы» — это значит, что не один, а много. В общем, наискосок от банка. А то, может, заходите, подождали б, он будет…

— Благодарствуем, — сказал Иероним с легкой улыбкой, — только у нас дела. Может, попозже.

Чтоб добраться пешком до города, тоже потребовалось время. У Иеронима пальцы были в непрерывном движении. Они скребли голову, залезали в уши, в нос, потом снова вылезали наружу. Тягучка держался сзади, чтобы своим хихиканьем не раздражать Иеронима. Они проходили мимо домов, открытых базарчиков, заправочной станции… Прошли мимо столовки с забитыми досками окнами и кинематографа, у входа в который толпились парни в соломенных шляпах, с сигаретами в зубах. Парни проводили Тягучку с Иеронимом пристальным взглядом; казалось, будто даже дым от их сигарет повис настороженно в воздухе.

Город надвинулся вдруг: аптека, покосившаяся бакалейная лавчонка на углу. Помещавшийся в обшитой досками хибарке зубоврачебный кабинет оповещал о себе вывеской, писанной ярко-зеленой масляной краской. Тротуаров не было, и Иероним с Тягучкой шли по обочине дороги. «Вон там что-то на банк похожее», — сказал Иероним, ткнув пистолетом куда-то вперед. Тягучка не рассмотрел, что это. Они двинулись дальше. «Вон куда нас занесло», — сказал Иероним каким-то не своим, сдавленным голосом, как человек, собирающийся произнести речь. «А делов мы каких натворили за неделю или там сколько! Мне до сих пор и невдомек было, что я для такой жизни рожден, а тебе? Думал, хорош только, чтоб на ферме копаться, и коровенок пасти, и семью растить, ну там кур заводить — это уж для жены занятье; я и жену себе совсем было присмотрел, не скажу кого. Только теперь-то я поумней стал, теперь-то у меня глаза открылись, понял я, что всегда это в себе носил, даже еще до того, как ту парочку пришил. Я тогда думал, это у меня случайно получилось, ну, просто выпил лишнего — во сне будто… ан нет, теперь я вижу, теперь мне все ясно». Несколько машин обогнало их: люди ехали покататься после ужина. Белокурая маленькая девочка лет двух, не больше, высунулась в окошко и с милой улыбкой помахала Тягучке. «Теперь-то я вижу», — сказал Иероним таким странным голосом, что Тягучке стало не по себе, несмотря на то, что в голове по-прежнему был сумбур. «Вижу, что нет человека, который не захотел бы сделать того, что я сделал. Или не захотел бы дом запалить — любой дом, хоть свой собственный. Чтоб все горело огнем — и дом, и трава, и деревья, все, без разбору. Будто бы есть разница между домом, в котором люди живут, и деревьями, которые у них все под названиями? Они, деревья-то, так на глаза и лезут — мол, давай нам названия, имена нам придумывай, и некуда человеку деваться! Деваться-то некуда! А ты от всего освободись, спали это все — все, что на пути у тебя стоит и в душу себе заглянуть мешает. И людей тоже… и людей… Слушай, Тягучка, раз мы вон как далеко с тобой зашли, должен я наконец тебе открыться, что ты мой сын — я, Иероним, отец твой родной, и уродился ты весь в меня».

Они всё шли. Тягучка моргнул раз-другой, Иеронимовы слова втиснулись в маленькое углубление у него в виске, улеглись поудобней и приобрели смысл; но Тягучка только прикрылся рукой, пряча внезапный смешок, уставился на пропотевшую спину Иеронимова траурного пиджака и подумал вслух: «Так уж прямо». — «Так, сынок, так, весь в меня», — сказал Иероним, подавляя зевок. «Вон он, твой отец родной, прямо перед тобой топает».

Тут Тягучке надо было бы сказать что-нибудь, но он ничего не мог придумать и потому промолчал. Они приближались к «Клубу Пяти Тузов», устремившись к нему, как к магниту. Тягучка слышал у себя за спиной голоса и обернулся: все та же компания ребят, держась на расстоянии, следовала за ними, к ребятам присоединился какой-то человек в комбинезоне, с видом обиженным и осуждающим. Но стоило Тягучке отвернуться, и он тут же забыл об их существовании. Они прошли мимо прачечной-автомата с оранжевой вывеской: «Открыто круглосуточно 7 дней в неделю. Стирка — 20 центов, сушка 10 центов». Внутри, несмотря на жару, был народ. У входа ребятишки так увлеченно пинали друг друга, что даже не посмотрели на Иеронима с Тягучкой. Затем следовал магазин-автомат с ценами от 5 центов до доллара, вывеска — золотые буквы по красному полю, в витринах до отказа натолкано товаров, только он был закрыт. Наконец и сама пивная, надвигавшаяся на них с такой скоростью, что у Тягучки глаз задергался пуще прежнего, так что пришлось придавить его ладонью, чтобы он не выскочил из орбиты. «А что, если он там? — заканючил Тягучка. — Что, если он опять разговор заведет? Не давай ему говорить. Пожалуйста! Не давай. Стреляй в него, и дело с концом. Если я услышу разговоры про лошадей и про пистолет, или про то, как мы двое денег получим…»

У клуба когда-то было окно, большое, квадратное окно, вроде витрины в обувном магазине, но сейчас оно было полностью упрятано под слоем фольги. Рекламы пива и сигарет были повсюду: красивые, розовощекие девицы, представительные брюнеты с широкой грудью и крупными чистыми зубами. Стройные мускулистые ляжки, гладкие икры, тонкие щиколотки, покрытые серебряным лаком ногти, покрытые татуировкой руки — от плеча до пальцев, курчавые груди и груди в ямочках, груди голые, бронзовые от солнца, груди, со скромным достоинством прячущиеся под красными в горошек бюстгальтерами — все вперемешку! Лица возникали неизвестно откуда и обрушивались на Тягучку со своими застывшими безоблачными улыбками. «Вот он, рай», — подумал Тягучка с уверенностью, которой никогда прежде не испытывал, думая о жизни, — словно готовый покинуть ее, он получил право судить о жизни с барского плеча. Живот у него болел от беззвучных рыданий при мысли об этом потерянном рае и еще при мысли об обязанностях, возложенных на него этим светом, знакомым и настырным.

А Иероним уже отворил дверь в пивную. «Эй, Мотли, выдь-ка на минуту». Кто-то внутри отозвался, но Иероним повторил настойчиво: «Мотли, выходи, дело есть».

Иероним отпустил дверь, и она захлопнулась. Тягучка вцепился в него.

— Он идет? Идет он? Это он там сидел? — спрашивал он. — Ты ему только говорить не давай. Стреляй, и никаких, или, может, давай я… застрелю его…

— Мы его стрелять погодим.

— А если он начнет говорить, как он нам еще лошадь подкинет или еще один пистолет, тогда что? Что, если…

— Не начнет. Отсунься пока…

— Я его сейчас застрелю…

— Черт бы тебя взял, отсунься, тебе говорят, — заорал Иероним. — И чего ты всюду лезешь. Чуть что не заладится, ты уж тут как тут, под ногами путаешься.

— Только не давай ему говорить. Если он….

— Нам нужно поговорить с ним. Нужно сказать, что мы пришли вознаграждение получить.

— Вознаграждение? — Тягучкины рыдания прорвались наружу. — Вознаграждение? Что-то не вспомню никак. Какое такое вознаграждение? Какое? Вот начнет он говорить, начнет нас…

Иероним отпихнул его и снова отворил дверь. «Мотли!» — заорал он. У Тягучки так зашумело в голове, что он не мог бы с уверенностью сказать, слышал ли он, как кто-то отозвался или нет.

— Идет! Кажется, он, — сказал Иероним неопределенно. — Отойди теперь и не вздумай, сынок, зря пальбу поднимать, чтоб твоему папочке за тобой потом подчищать не пришлось, иначе…

— Я его пристрелю, — заорал Тягучка, — а то он начнет, начнет говорить, как в тот раз. Если он заговорит, а мы его послушаем, нам же придется опять на поле идти. Прятаться там. А как же тогда тетя Клери? Я ж ее так любил; каково ей будет видеть, как мы там прячемся? Даже если она мало что увидит. Если он выйдет и заговорит, нам придется…

— Сынок, тебе говорят.

— Я тебе не сынок!

Дверь отворилась неожиданно, со злостью. Тягучка поднял пистолет, сделал гигантский шаг назад и уже чуть было не выстрелил, но тут в дверях появился незнакомец, массивный, лысый человек, толстопузый, с полотенцем, заткнутым за пояс вместо фартука. «Какого дьявола…» — загремел человек.

Тягучка ошалело попятился назад. Шум в голове усилился и превратился в оглушительный скрежет. Он обернулся к Иерониму. Теперь все сфокусировалось на Иерониме, казалось, само солнце отсвечивает от его выкаченных глаз. Тягучка завопил: «Ты! Это тебя-то я искал все двадцать лет!» Но почему-то в своем смятении он сделал поворот на 180 градусов, или, может, на 90 градусов и, выстрелив, попал вовсе не в Иеронима, и вовсе не в незнакомого мужчину, а в женщину — неизвестную ему коренастую женщину, с загорелым милым лицом врожденной командирши, одетую в джинсы и грязную белую мужскую рубашку. Она рухнула прямо на корзинку с влажным, свежевыстиранным бельем, которую тащила в руках. Кровь хлынула внезапно на белье, и так же внезапно откуда-то появились двое ребятишек, которые кричали и громко плакали.

Тягучка попятился. Толпа неряшливым кольцом обступила упавшую женщину. Тягучка, потрясенный, приложив дуло пистолета к губам, неотрывно смотрел и все пятился спотыкаясь. Его обманули: он не понимал, что же такое произошло, вся его жизнь прихлынула к этой минуте, и тут плотина преградила ей путь, и ходу больше не было, все пришло к концу. Ему хотелось плакать, плакать оттого, что кончилась его молодая жизнь (и зря, как выяснилось, потому что меньше чем через три года он будет работать в низовьях реки на консервной фабрике и хорошо зарабатывать), расплесканная на этом пыльном проселке, пролитая и поглощенная землей, пока все стояли вокруг и глазели разинув рты.

Джойс Кэрол Оутс

УХОДЯ НА СЕВЕР

рассказ

Перевод О. Кириченко

Впервые он почувствовал, что с ним что-то не так, когда его, старого Ривира, вдруг заволокло чем-то вроде плотного белого облака, словно бы оно было продолжением сна и не давало проснуться. И снова в эту ночь ему снилось его прошлое, и сон был разорванным, путаным, будто в мозгу разбросали кусочки головоломки.

Сначала ему приснилась та зима, когда умерла жена, — не сама по себе смерть жены, а просто как все было в доме, когда она умирала, сестры ее у изголовья, их чужое непрекращающееся перешептывание за едой, и еще ему снилось давным-давно прошедшее детство и учитель в старой школе у дороги. Эти воспоминания приходили плоскими, как фотографии, которые он рассматривал как бы издалека, в то время как вблизи перед собой он видел свою землю, и дорогу, и огромные, как джунгли, сельские просторы. То был не дневной, а какой-то иной мир, и сначала ему подумалось, что такой, может, была эта земля до вступления на нее человека. Он не раз задумывался над этим — дед его был одним из первых здешних поселенцев, — и Ривир, хотя и плохо помнил старика, испытывал к нему чувство какого-то особого родства. А потом в своем сне он увидел, что кругом оказывается полно людей; мужчины, работающие в поле, дети, плетущиеся в школу, и со всех сторон на них беспощадно напирали лес и сорная трава, полчища бурьяна давили на них. Он вспомнил, как ясно всплыла мысль: шестьдесят восемь лет боролся я с этой травой. Затем эта неприятная картина сменилась нежной белой дымкой, и ему почудилось, что он выходит из нее, как из воды: выходит, выгребает к воздуху, к жизни, еще раз перехитрив смерть хоть на один день. Перед самым пробуждением он почувствовал: что-то произошло, толи в доме, то ли за дверью. И потом, на ощупь пробираясь в темноте — до рассвета еще было полчаса, — он услышал, как скулит собака, и его пальцы обожгло холодом от пуговиц рубашки. Это была Нелл, он слышал, как она скулит под навесом и скребется за сетчатой дверью. Когда он открыл дверь, собака, дрожа, переползла навстречу ему через порог. «Что это с собакой? Ты что, замерзла?» — засмеялся он, но тут же умолк. Он наклонился и понял, почему она скулит: уши собаки были изрезаны с педантичной жестокостью, и на них коростой запеклась кровь. Ривир, сам дрожа, прижал к себе дрожащую собаку, заглянул за сетчатую дверь и посмотрел дальше, туда, где вставала трава, затуманенная росой, где смутными очертаниями построек в наступающем рассвете начинала вырисовываться его земля.

Все это было вчера. А сейчас Ривир стоял возле дома под навесом и в растерянности глядел на свой сарай. Почему-то вид медленно вздымавшегося из-за сарая белого дыма и воспоминание об изуродованных ушах собаки переплелись у него в мозгу: он видел и то и другое вместе, одновременно и осознав что-то, и вместе с тем не доверяя себе.

Сначала ему казалось, что горит сарай, но, добежав до колонки, он увидел, что дымится лишь трава за сараем. Издалека с холодных гор пришедший северо-западный ветер легонько раздувал язычки пламени. Узкие змейки огня порой замирали, и вместо них взвивался белый дым; но через мгновение коварные язычки поднимались снова на гребне трав, распластанных ветром. Ривир подхватил деревянные ведра и накачал в них воды; потом, поставив их, он побежал к навесу, бормоча что-то себе под нос, и схватил стоявшую там в углу и порядком занесенную паутиной метлу. Он бежал обратно и говорил себе: давно бы самому спалить это поле, но нельзя же при таком-то ветре.

За сараем огонь медленно отступал. Казалось, поле растворяется в белом дыму; и только огоньки, похожие на клычки, то исчезали, то яркой вспышкой вонзались в глаза. А справа вдалеке накренился амбар, как будто отпрянул в страхе. Продвигаясь по полю, Ривир глядел на него, бормоча: «Не дойдет он до тебя!» Он начал яростно сокрушать пламя своей метлой, то и дело оглядываясь на амбар. Тот пока был вне опасности. Он все махал и махал метлой. «Теперь уж хоть расчищу это поле», — подумал он, но долго тешить себя этой мыслью ему не пришлось; остановившись, втаптывая в землю огонь, задыхаясь, он понял, что себя ему не обмануть. Никакими мыслями, никакими словами нельзя было выразить то, что он переживал в этот момент. Воздух был наполнен дрожащим зноем, метла потихоньку тлела, и на штанах его чернело прожженное пятно, может, оно и расширялось — не беда. Он был цел и невредим, и огонь почти заглох — остался лишь малый островок, язычки лизали сухие стебли у самой земли. Он плеснул воды. Взметнулись молочно-белые клубы. Он уже поворачивался к дому с ведром в руке, как вдруг что-то произошло: жаркая волна с силой накатила на него, слившись с ощущением усталости; что-то ударило в спину, и он потерял сознание.

Очнулся он около полудня, лежа на спине там, где упал. Он с трудом поднялся на ноги, моргая от растерянности и стыда, и когда оглянулся на поле, то был удивлен тем, как ничтожен был огонь: и близко не подступил ни к сараю, ни даже к изгороди с противоположной стороны. Старик стоял и смотрел на следы огня словно бы с разочарованием. И в это мгновение мир вокруг замерцал, подмигивая с мягкой издевкой жаркими, тусклыми бликами. Он не помнил, как упал; не мог понять, как это произошло. Но, ощутив знакомое чувство усталости в спине и в ногах, понял: он понял, почему упал на этом месте, почему упал и в тот раз — на дороге, возвращаясь из магазина, когда какие-то дети бежали за ним и, бросая комьями высохшей грязи, кричали: «Старый Ривир! Старикашка Ривир!»

Он оглядел свою землю. Летнее небо словно зачерствело от жары, и под ним спокойно раскинулось поле, только изредка возбуждаемое ветром, — трепет листьев и неповторимая игра тени и света. Когда он повернулся к дому, его собака Нелл поднялась и подбежала к нему. «Все в порядке», — сказал он, поглаживая ее по голове. Он оглянулся, словно ощущая на себе чей-то взгляд. «Ну, не бойся, не бойся. Мне уже лучше». И он поплелся к дому.

Он присел на скамью у двери, чтобы отдохнуть на солнышке перед сараем, и мысли о дыме и об израненных ушах собаки не выходили у него из головы. За углом дома на вишне орудовали черные дрозды, но у него не было сил подняться и шугануть их. Да в этом и не было нужды — вишни он не собирал уже давно, к тому же они были мелкие и почти все червивые. Мысль о вишнях должна была напомнить ему о еде, и он непроизвольно ощутил смутную потребность пойти в дом перекусить, однако не двинулся с места. Высоко над ним солнце уже перевалило за крышу, и тень, в которой он сидел, протянулась до самых ног. Собака лежала рядом, подрагивая во сне лапами, будто отгоняя от себя что-то.

Ривир смотрел на собаку и раздумывал над тем, что же произошло. Он понимал: что-то произошло. А значит, должна быть причина, и вот причину-то ему и надо отыскать. Он всегда верил в разум и знания, которые дают людям книги, но, честно говоря, на счет чтения он был не мастак. До тридцати лет Ривир не прочел ни строчки, да и начал-то читать только после того, как учитель столько извел на него времени, неизменно сохраняя серьезность, ни разу не сорвавшись, не обронив насмешки в адрес взрослого мужчины, корпящего над детскими упражнениями. Внезапно теплое чувство к этому человеку охватило Ривира: с ним были связаны приятные воспоминания. И все же, потратив столько времени, положив столько труда, он все позабыл; однажды, попытавшись читать, он обнаружил, что все ушло. Теперь, тридцать восемь лет спустя, он ощущал такой же приступ стыда, как и в тот черный день. Столько времени ушло зря. Он обычно приходил в школу каждый день после занятий, когда там не было детей, и учитель — молодой человек, побаивавшийся рослых мальчишек, — разговаривал с ним, показывал книги, те, которые советовал Ривиру со временем прочесть, книги в ярких переплетах с золочеными буквами, стоявшие в классе в застекленном шкафу на самом видном месте. Было тихо, и пахло мелом. Здесь Ривир говорил неторопливо, вежливо, совсем не так, как с домашними, на которых он больше покрикивал. И никак он не мог взять в толк, почему молодой человек не смеется над ним. Он хотел овладеть грамотой; он не мог не видеть необъяснимого желания молодого учителя научить его грамоте; однако стоило ему начать отвечать или читать — тут глаза Ривира застывали на тексте и на своих больших пальцах, припечатавшись с двух сторон страницы, а в голове у него все путалось. Сгорая со стыда, Ривир не смел глаз поднять на учителя.

Как-то зимой случилось несчастье: кто-то из ребят ударил учителя, тот упал. Ривир так никогда и не узнал, насколько серьезен был удар и что сталось с учителем потом. Некоторое время школа стояла заколоченной, затем через несколько лет ее открыли на зиму. Но теперь она снова закрыта вот уже почти три года. Если детей хотели учить, им приходилось ездить за много миль отсюда. Во время своих прогулок Ривир часто ходил к школе, там садился на ступеньки крыльца, лениво расставив перед собой неуклюжие ноги, и думал. Старое здание было в запустении, доски на окнах прибиты вкривь и вкось, и при взгляде на все это у Ривира щемило сердце. Он сидел и вспоминал, как все было тогда, школу в те сумрачные зимние дни и голос молодого учителя, внимательный, дружелюбный… Здание школы было ключом к одной из его тайн. Именно там постигла Ривира самая горькая его неудача; но как раз об этой-то неудаче и не хотелось ему забывать. Как будто ощущая необходимость помнить о ней, он возвращался вновь и вновь к развалившейся школе, сидел там на ступеньках, и его сонный взгляд застывал на зарослях бурьяна, на пыльном проселке и на поле, простиравшемся за ним. Порой на поле прикатывал какой-то фермер. Завидев Ривира, подходил к изгороди, облокачивался на нее и заводил с ним разговор. Всякий раз Ривиру казалось, что он знает этого фермера, но на таком расстоянии было не разобрать — глаза уже были не те, — и тогда он улыбался и кивал, будто все понимает.

— Эй, Ривир, — говорил фермер; у него было широкое, загорелое лицо, и пучки светлых волос выбивались из-под соломенной шляпы. — Тебе что, дома делать нечего? Чего ты здесь потерял?

Ривир, считая, что с ним шутят, отвечал со старческим смешком:

— Все идет путем!

— Ну да? — говорил человек, сплевывая в канаву. — Ты точно знаешь?

— Да как всегда, — отвечал Ривир. Он одновременно ощущал и бодрость, и неловкость, но все равно посмеивался, как будто слова этого человека веселили его.

— Ой, смотри, дождешься, что вся жизнь утечет мимо, — говорил фермер.

— Да уж шестьдесят-то восемь лет мы с ней выстояли, — отвечал Ривир.

Потом взгляд мужчины соскользал с Ривира, будто старика и не было вовсе.

Теперь его руки яростно, как заведенные, дергали стебли травы, росшей у столбов изгороди, вырывая с корнем, сминая сильными пальцами и бросая на ветер, чтобы он унес траву прочь.

Каждый раз, возвращаясь домой, Ривир с болью оглядывал свою ферму; ему просто не верилось, что она могла впасть в такое запустение. Сараи казались перекошенными — да так оно и было на самом деле, — а двор зарос сорной травой, и по нему на свободе расхаживали независимые куры, и повсюду валялись куски проволоки, камни, старые колеса; сетка от курятника, доски, листы асбеста и совершенно безымянный хлам — все это валялось тут молчаливым доказательством разладившейся жизни, и все это надо было обходить на пути к дому. Сам дом выглядел поприличней, хотя ясно, что ему уже никогда не быть таким, как тогда, когда жена была жива и в доме были дети — двое мальчиков и дочь, Нэнси. Все изменилось, как по мановению волшебной палочки, — и сарай, и дом, да и вся земля, лишь только он остался совсем один.

Он шевельнулся на скамейке. Собака тотчас проснулась. Одно ухо у нее завернулось назад, обнажив розовую, израненную кожу. Глядя на собаку, Ривир начал постепенно, почти как откровение, осознавать, что он очень устал, смертельно устал. Всего лишь несколько лет тому назад он с сыновьями жег траву на полях — на том, что позади сарая, да еще на том большом у ручья; тогда он мог проработать весь день и не ощутить ничего, кроме голода; может, правда, еще и небольшую усталость, но в основном голод. А как вкалывали ребята рядом с ним, вопя и носясь с метлами! Обнаженные до пояса. Все-таки это было, пожалуй, не несколько лет назад, а больше, думал он. Его сыновья, Фрэнк и Уилл, с почерневшими метлами через плечо, высокие, сильные парни, уже успевшие перерасти его, с чумазыми лицами, вспоротыми оскалом улыбок, норовящие врезать друг другу, пока он не видит, оба в азарте спора, даже когда, умытые, они садились ужинать, а их башмачищи то и дело громыхали под столом. Неужели он был им отцом, неужели он дал им жизнь, породил их неуемную силу, их дикую, грубоватую любовь к себе? А потом Фрэнк влип в историю с тем самым ножом, покупкой которого так гордился. Парень, с которым он подрался, умер; рассказывали, что лежал на земле, и из раны все текла и текла кровь, как будто ей не было конца, и Фрэнк удрал, просто удрал, и Ривир никогда больше о нем не слышал. Временами жена забывалась и говорила так, будто Фрэнк жил дома, и когда она уже была при смерти, то часто заговаривала о нем, хныча, что вот, он не пришел поцеловать ее перед сном, а она отправляется в такой дальний путь (хотя никогда он не целовал ее, когда был дома; не было у них так заведено). Ривир подождал еще несколько лет и только после этого стал думать о Фрэнке как об умершем.

Когда из дома ушел Уилл, то писал домой письма, написал их пять или шесть; у Ривира они до сих пор хранились. В последнем письме сын сообщал, что путешествует где-то на Западе, что ищет работу и что таких, как он, там пруд пруди; с тех пор от него ничего не было. Ривир припоминал, что Уилл был худощавым, темноволосым парнем, которого он сначала никак не мог понять, а потом было уже поздно. Даже когда тот жил дома, о нем никто ничего не знал, будто под одной крышей жил кто-то чужой, а Ривиру не хватило ума его поближе узнать. Когда сбежал Фрэнк, именно Уилл сказал ему об этом. Они стояли во дворе, как раз здесь, у навеса, и лицо у Уилла было влажное, а темные волосы были смешно взъерошены. «Фрэнк велел передать тебе, что он тут в историю влип, — сказал Уилл. — Он — ну, в общем, он влип…» Глаза мальчика расширились и наполнились слезами, и Ривир удивился и уже хотел было сказать ему, что мальчики не плачут — и тут услышал, в чем дело. За спиной Уилла большой сиреневый куст трепетал на ветру, цветки в гроздьях побурели и пожухли, и под кустом копошились куры, чуткие и проворные, время от времени вскидывая головки, будто на чей-то зов.

Потом в дневном забытьи Ривира время сменилось на более позднее: стояла зима, и они были дома. Ривир силился припомнить, когда это было, почему его дочь Нэнси стоит у тяжелой двери в спальню и почему так на него смотрит. А потом вспомнил, что жена больна и в комнате — ее сестры, и, должно быть, они что-то сказали Нэнси: она выскочила оттуда с лицом, перекошенным от злости. «Да не обращай ты на них внимания, — сказал он ей, — старые они». Нэнси (из этого эпизода) только что прошлым летом вышла замуж и жила вместе с мужем и его родней; и вдруг Нэнси показалась ему чужой, и она смотрела на него так, как будто он был ей чужим. «И ты туда же! Надоели вы мне до смерти!» — выкрикнула она. Но тут же смолкла, и злобная гримаса исчезла с лица, она подбежала к нему и схватила за руки: «Папа!» — сказала она. У Ривира начало ломить лицо, будто оно силилось улыбнуться, но когда он открыл рот, чтобы заговорить, оказалось, что сказать нечего. Он вспомнил, как подбрасывал Нэнси высоко вверх, когда она была малышкой, и кружил ее, а мальчишки визжали и топали ногами от возбуждения, а жена умоляла его перестать; но об этом помнил он один, не Нэнси, это не было их общим воспоминанием: ей до этого не было дела. Когда она смотрела на него, сжимая его руки в своих, он совсем было улыбнулся, но улыбки все же так и не получилось…

И вот опять сменилось время на более позднее — и опять новое воспоминание. На этот раз Нэнси разговаривала с ним, как старшая с младшим. Нэнси хотела, чтобы он переехал жить к ним в Пулз Брук — так, кажется, — но он никак не мог сосредоточиться, чтобы обдумать ее предложение, до него оно просто не доходило. «Не хочу я, чтобы меня постепенно пожирали вещи», — сказал он им. Муж Нэнси был одновременно и озадачен и раздражен; должно быть, ему было противно разговаривать с таким стариком, спорить с ним по пустякам. «Я не сумею начать все заново на новом месте», — говорил Ривир. Ему это казалось вполне очевидным, но Нэнси бубнила что-то свое, будто и не слышала его слов. Потом она, разгневанная, ушла вместе с мужем: Ривир вспоминал, как глядел им вслед, стоя у окна, провожая их обоих глазами. У молодого человека были светлые волосы и маленькие бегающие глазки; он тоже был чужим, и оба они, он и Нэнси, быстрым шагом удаляющиеся, идущие рядом, но не соприкасаясь, тоже казались чужими друг другу, Ривир вдруг ощутил внезапный укол совести, словно бы он предал Нэнси так же, как предавал своих сыновей, отпуская их в мир чужих. Тут было над чем подумать, но ему так тяжело было думать об этом, так муторно становилось от этих дум, что вот уже другие мысли отвлекли его. С жужжанием, как голодные мухи, мысли вились в мозгу. Вдруг вспомнился старый неоконченный разговор с учителем; а потом — жена; вот встала в памяти ножовка, как-то раз кому-то одолженная, да так и не вернувшаяся назад; а дальше — сестры жены, ревниво стерегущие ее смерть; и запах нафталина, и колышущиеся занавески в позднем, тусклом свете тех ранних весенних сумерек…

Внезапно он очнулся. Сердце отчаянно билось. Увидя, что неуклюже обмяк на скамейке, он выпрямился и обвел взглядом захламленный двор, как будто был готов вскочить и отвадить всякого, кто попался бы под руку. Двор был пуст. За сараем смутным пятном темнело поле. Он протер глаза, но лучше видеть не стал; зеленая трава сливалась с выжженной. Тогда он стал смотреть на то, что поближе, что можно было разглядеть не напрягаясь. Нэлл исчезла, но трава в том месте, где она лежала, еще была примята. «Так, — сказал он, позевывая, — ну вот, значит, я старею, раз после пустякового пожара меня сморил сон… Такой пустяковый пожар — и вот…» — машинально бормотал он про себя. Он хотел подняться, напряг ноги, но почему-то все-таки не встал. Так и остался сидеть на скамье, опустив голову, уставившись на пыль под ногами. Надо было что-то обдумать, что-то понять; но он никак не мог определить что. Наконец он поднялся и вошел в дом. Там он прислушался, ища присутствия собаки, в ожидании стука ее когтей по грубому настилу. Немного погодя, занявшись поисками еды, устало передвигаясь с места на место и громко бормоча, он уже успел забыть, к чему прислушивался.

Покончив с едой, Ривир застыл за старым столом, положив перед собой руки, не отрывая глаз от неясного тускло-оранжевого света за окном. Потом он непроизвольно обернулся и вдруг увидел, что кто-то стоит в дверях. Обернулся он случайно: никакого звука не было слышно. В приоткрытую дверь заглядывал какой-то мальчишка. С минуту они смотрели друг на друга. Потом мальчик сказал:

— Мистер, нельзя ли вас на пару слов?

Сердце Ривира сильно колотилось, и это его разозлило. Он встал и пошел к двери.

— Чего тебе? — спросил он. И он, и мальчик смотрели в сторону навеса, словно оба знали, что там кто-то есть. Мальчик улыбался странной, широкой улыбкой. — Меня спрашивает кто-то? Отец твой, что ли? — спросил Ривир. Но он не знал, чей это мальчик. Так много кругом развелось молодежи, мальчишки растут прямо на глазах, разве за всем уследишь? — Там что, твой отец? — спросил он.

— Не-е, не отец, — ответил мальчик. Ростом он был Ривиру под подбородок — плотный, сильный мальчишка лет двенадцати, загорелый, с грязными светлыми волосами. Он вышел первым.

Во дворе стояло еще двое ребят. Ривир прикрыл глаза рукой от солнца.

— Чего вам? — спросил он. Наверное, он знал их отцов или дедов, но припомнить не мог. Самый высокий из ребят поставил грязную босую ногу на скамейку. У него были почти что белые волосы, белесые брови и ресницы; он улыбался, глядя на Ривира.

— Вам что, порыбачить у меня захотелось? — спросил Ривир, однако, еще не договорив, увидел, что у них нет удочек. — Идите вон той тропинкой…

— Мы не за этим, — сказал высокий мальчик. — Нам бы… — он спокойно взглянул на Ривира, остальные двое улыбались той же улыбкой и смотрели мимо его головы на крышу дома, — нам бы воды набрать.

— Ну и взяли бы, чего спрашивать, — ответил Ривир. Он махнул рукой в сторону колонки. Но мальчишки не двинулись с места, высокий перегнулся через скамейку и сплюнул в пыль, словно ему надоело дожидаться. Плотный — тот, что заходил к Ривиру, со смазливым, бесцветным лицом и круглым животом, выпиравшим из-под одежды, просто наблюдал. А третий, самый младший, стоял с нагловато-насмешливой улыбочкой, покусывая нижнюю губу. — Вон там. Идите, — сказал Ривир. Сорвавшись бегом к колонке, двое старших подтолкнули третьего, не оглядываясь на Ривира. Он смотрел, как толстый попробовал ручку насоса, будто проверяя, работает или нет, и начал качать. Вода брызнула на деревянный настил. Ривир не уходил, и тут странное, расслабляющее чувство тревоги охватило его — чувство, словно внутри что-то размягчается, рушится, — когда он увидел, что у них нет ни бутылок, ни ведер и что они просто обступили блестящую от воды площадку, толстый мальчишка качает, старая ручка скрипит, а вода хлещет на деревянный настил. Толстый вздергивал ручку вверх до предела, при этом чуть-чуть смешно подскакивал, так что остальные хохотали, особенно маленький; он смеялся, сожмурив глаза, а руками бил себя по ляжкам, как взрослый. Так продолжалось несколько минут, потом это им наскучило.

Они пошептались между собой и оглянулись на Ривира. И тут Ривир отчетливо представил себя: вот он, старик, стоит перед своим полуразвалившимся домом, жидкие седые волосы всклокочены, руки подняты в нелепой растерянности. Мальчишки соскочили с помоста и пошли обратно. Первым подошел толстый. Он улыбался, и когда он был совсем близко, Ривир увидел на его лице капли воды, как будто он только что побывал под дождем.

— Покорнейше вас благодарим от имени братьев и от себя лично, — сказал он. Остальные рассмеялись. Толстый не взглянул на них и с важностью утер себе лоб. Тыльная сторона его внезапно поднявшейся руки была вымазана в грязи и в чем-то красном, должно быть, в краске. Ривир не знал, что ответить. — Мы тут запарились, — развязно сказал толстый.

— Все на ногах, — вставил маленький.

— Да, — сказал толстый, — теперь полегче стало. Ривир молчал. По-видимому, они что-то от него хотели.

— Никак не пойму, — сказал он.

— Эх ты, борода, — сказал толстый. Остальные захохотали, а вместе с ними и сам толстый, внезапно, словно бы и не хотел, а рассмеялся. — Ладно, нам, пожалуй, пора.

— Поужинать надо, — сказал маленький.

— Загостились мы у тебя, — сказал толстый. — Но мы, может, еще заглянем. Может, завтра.

Они повернулись и пошли по дорожке. Ривир смотрел им вслед. Он смотрел на них, и тупая боль поднималась где-то в груди. У колодца мальчишки оглянулись.

— Ты там мух развел, — пискляво крикнул толстый.

— Что? — переспросил Ривир. — Что?

— Мух, говорю, развел, — мальчишки рассмеялись, вдалеке смутно маячили их лица. — Мух полно там, за углом. За тем углом.

Они повернулись и побежали. Ривир стоял, и сердце его продолжало неистово колотиться. Потом он пошел, куда указали мальчишки. Почва там была бесплодная, каменистая, сильно осевшая под стеной. В нескольких шагах отсюда рос сиреневый куст, чахнущий без света… Внезапно Ривир остановился. Он хотел уже было позвать собаку, как вдруг заметил глубокую дыру у нее в животе, и кровь, и поблескивающий хоровод мух, жужжащих прямо над ней. Он подбежал к ней, поскальзываясь на каменистой земле. Когда он наклонился, мухи впились ему в лицо. Он положил руку на голову собаки; глаза ее были открыты и влажны и, казалось, смотрели прямо на него.

Он поднялся с трудом и, разбрасывая ногами гальку, побрел к углу дома. Он почувствовал, что глаза совсем ему изменяют, не верилось, что они могут подвести как раз в тот момент, когда он так в них нуждался. Он поплелся по дорожке, обдумывая, что скажет этим мальчишкам, когда поймает их, как он будет кричать, как будет тверд, с какой неистовой силой он обрушится на них, как они станут пресмыкаться перед ним — ведь они всего лишь мальчишки! Но как только он выкрикнул: «Эй вы! Мальчишки! Подите-ка сюда…», — сразу почувствовал, что не знает, что еще сказать. Но он все ковылял и ковылял вперед. Он уже с трудом различал землю под ногами, казалось, она выскальзывает из-под ног. Он остановился у заржавленной, опрокинутой бочки перевести дух.

До чего же ослабли глаза! Ривир помнил всю свою землю и постройки на ней, так что мог мысленно воспроизвести то, что сейчас расплывалось и исчезало перед глазами, но разглядеть уже не мог. Ничего, даже траву. Трава, составленная миллионами маленьких стебельков, движущихся под ветром, казалась Ривиру монолитной зеленой рекой. Мальчишки исчезли.

— Зачем вы это сделали? — крикнул он и потряс кулаком. — Зачем? Зачем вы пришли ко мне, чтобы это сделать? — Тщедушный белый цыпленок рванулся из-под ног, вскудахтнув от ужаса. — Скажите, зачем? — кричал Ривир. — Я еще никому не причинил зла, ни одному человеку. Я в жизни никого не ударил. — Его гневный взгляд остановился на дрожащих руках. Кругом спокойно лился солнечный свет, но, как он ни напрягался, нигде не мог увидеть мальчишек — ни в траве, ни за сараем. Он вспомнил о тех детях, что бежали за ним по дороге в тот день, и как он сначала смеялся вместе с ними, а потом понял, что они не шутят, а только пялят на него глаза, и маленькие руки подняты в готовности запустить в него чем-нибудь. «Старый Ривир! Старикашка Ривир!» — кричали они, и не потому, что он там какой-нибудь Ривир, не потому, что он был тем, кем он был, а просто так, без всякого смысла. И теперь он смотрел, как тонкая золотистая дымка уже опускается на окрестные поля, на колышущиеся под ветром стебельки трав, придавая всей его, до каждой травинки знакомой, земле мягкий оттенок таинственности, будто ждал, что ответ на его вопрос явится сам собой. И он крикнул смутно колеблющимся в его памяти образам мальчишек:

— А ну-ка вернитесь! Вернитесь-ка сюда! Всю жизнь я боролся против этого самого: против того, что жизнь ничего не стоит! Что она ничего не значит! Шестьдесят восемь лет боролся, так что вы вернитесь! Вернитесь и слушайте! Вам меня не изменить, я ведь уже такой старый и столько…

Вновь подувший с северо-запада ветер внезапно успокоил его, коснувшись сощуренных от слез старческих глаз и воздетого кверху кулака. «Все шестьдесят восемь лет, — сказал он, на этот раз про себя, как будто поверяя тайну, — шестьдесят восемь лет я боролся… и ни разу не отступил, ни разу. Даже когда Фрэнк… Я не…» Он подумал, что надо что-то делать, если ты человек, пусть даже старый: но все равно до причины ему не докопаться. Все это бесполезно. Где-то на грани сознания плыли лица мальчишек, но их уже нельзя было различить, все были как одно. Усилием воли, утомившим его, истерзавшим мысли и душу, он представил себе, как их обволакивает еще большая тьма, тьма всей этой дикой земли; он видел их загнанными в какие-то случайные закоулки судьбы, в которые когда-нибудь попадет и он сам. «Что они могут знать о жизни? — презрительно говорил он. — Они ведь только мальчишки. Только и всего. Да кто они такие, чтобы изменить мое отношение к жизни?»

Его мысли то выстраивались, то рушились. Он стоял на тропке и глядел на свои измазанные ботинки, а рука медленно скользила по ржавому боку бочки, сползая с него и унося на себе крупинки ржавчины. Он тяжело опустился на бочку. Она подалась вперед и остановилась, потом откатилась назад и встала на свое место; Ривир уселся, вытянув перед собой ноги, плохо гнущиеся в коленях, одновременно напряженные и ослабевшие. «Это же просто случайность», — бормотал он и тут, медленно, с недоверием осознавая, почувствовал, что все становится на свои места. Ему представилось, что он спорит с молодым человеком, преподававшим в школе, там у дороги, столько лет назад. Вот так они и спорили — о жизни, о всяких непонятных явлениях — никто никогда так не говорил с Ривиром, ни жена, ни отец, и Ривир, высказывая свое мнение, зная наперед, что прав, нарочито опускал кое-какие подробности, чтобы учитель мог сам заполнить пропуски. О чем же они тогда говорили в теплой, пыльной классной комнате, где уже не было детей, а за окнами в половине шестого уже темнело, и учитель смотрел на него тревожным и вместе с тем отсутствующим взглядом и так долго обдумывал каждую фразу — о чем же они разговаривали?

Однажды как-то зимним вечером разговор зашел о рассказах, в частности, о том рассказе, что Ривир только что осилил (почти неделю он корпел над ним, с мучительным трудом читая вслух, стараясь разобраться в словах, прежде чем учитель успеет подсказать ему). В рассказе говорилось о магии, это была история о молодой девушке и о ее душевной болезни, выразившейся в том, что к ней стал являться человек в черном. «Мура какая-то, — сказал Ривир с нарочитым пренебрежением и хитро поглядывая на учителя, — потому что ведь в жизни так не бывает». Учитель ответил что-то, но сейчас Ривир не помнил ответа. Но он помнил, как все это было, помнил запах мела и пыли, и как пылали угли в камине за спиной, и ему так приятно, так сладко было вспоминать об этом. И все жизненные неурядицы, все горести и обиды, даже вот эта последняя рана перед порогом смерти — все померкло перед воспоминаниями о том времени, так же как и его детские кошмары рассеивались, отступали перед ясным и чистым светом утра.

Олдо Лиополд

ДОБРЫЙ ДУБ

Эссе

Перевод М. Мироновой

Человек, не имеющий фермы, рискует впасть в двоякое заблуждение: во-первых, вообразить, что завтрак поступает из лавки, и во-вторых, что тепло поступает по трубам центрального отопления.

Во избежание первого следует посадить огород, предпочтительно там, где по соседству нет лавок, чтобы не сбивали вас с толку.

Во избежание второго следует положить хорошее дубовое полено в камин — предпочтительно в доме, где нет центрального отопления, и пусть-ка оно погреет вам ноги, когда за окном бушует февральская метель. Если человек срубил, наколол, перетаскал и уложил в поленницу свой собственный добрый дуб и при этом мысль его не дремала, уж он-то запомнит, откуда поступает тепло, притом в подробностях, недоступных людям, которые проводят выходные дни в городе, верхом на радиаторе.

* * *

Дуб, который пылает сейчас в моем камине, рос на обочине старой переселенческой дороги, там, где она взбегает на песчаный холм. Пень, который я обмерил после того, как мы повалили дерево, имеет тридцать дюймов в диаметре и насчитывает восемьдесят годичных колец. Следовательно, сеянец, от которого он взял начало, отложил свое первое кольцо в 1865 году, в конце гражданской войны. Однако я знаю на примере нынешних сеянцев, что нет такого дуба, которому удалось бы вырасти и стать недосягаемым для зайцев без того, чтобы в течение десятилетия, а то и больше, зайцы не объедали бы его каждую зиму только затем, чтобы он пускал новые ростки на следующее лето. Собственно говоря, не подлежит сомнению, что каждый уцелевший дуб — это результат или заячьей халатности, или же заячьей малочисленности. Когда-нибудь какой-нибудь кропотливый ботаник вычертит кривую плотности нарождения дубов по годам, и мы тогда увидим, что кривая подскакивает вверх каждые десять лет, причем каждый подскок совпадает с самыми низкими цифрами рождаемости в десятигодичном заячьем цикле. (Именно в этом процессе непрестанной борьбы между видами и внутри них фауна и флора достигают коллективного бессмертия.)

Таким образом, весьма вероятно, что недород зайцев пришелся на середину шестидесятых годов, когда мой дуб начал откладывать кольца, но что желудь, из которого он произрос, упал на землю в предшествующее десятилетие, когда крытые фургоны еще двигались по моей дороге на великолепный Северо-Запад. Вполне возможно, что как раз в результате нескончаемого потока переселенцев и обнажилась земля на обочине дороги, что, в свою очередь, и дало возможность нашему желудю открыть солнцу свои первые листочки. Только одному проросшему желудю из тысячи удается вырасти настолько, чтобы выстоять против зайцев. Остальные же при рождении тонут в океане прерий.

На душе становится теплее при мысли, что вот этот не потонул и, таким образом, скопил про запас тепло июньского солнца за восемьдесят лет. И вот теперь, вторгаясь в него пилой и топором, я высвобождаю эти солнечные лучи, чтобы обогреть свою хибару и свою душу сквозь восемьдесят порывов метели. И с каждым порывом струйка дыма, поднимающаяся из моей трубы, будет рассказывать каждому, кого это интересует, что солнце светило не зря.

Моего пса не интересует, откуда поступает тепло, но ему хочется, чтобы оно поступало, и поскорее. Собственно говоря, он рассматривает мою способность вызвать его, как некое чародейство, потому что, когда я встаю в холодной предрассветной темени и, дрожа от холода, опускаюсь на колени перед очагом, чтобы развести огонь, он протискивается искательно и становится между мной и лучиной, которая положена поверх золы, и, чтобы поджечь ее, мне приходится просовывать руку со спичкой между его лапами. Вот такая вера, наверное, двигает горами.

Это удар молнии положил конец работе данного дуба по древоделанью. Однажды ночью в июле всех нас разбудил оглушительный раскат грома; мы сообразили, что, должно быть, молния ударила во что-то поблизости. Но, поскольку она попала не в нас, мы снова уснули. Человек склонен судить о событиях по тому, как они отражаются непосредственно на нем, и это особенно справедливо в отношении попадания молнии.

На следующее утро, когда мы поднимались на песчаный холм, радуясь за рудбекии и клевера прерий, что им опять перепало дождя, нам попался огромный лоскут коры, по-видимому совсем недавно содранный со ствола придорожного дуба. На стволе зияла длинная винтовая, не меньше фута шириной, рана, открывшая еще не успевшую пожелтеть на солнце заболонь. К следующему дню листья на дереве пожухли, и стало ясно, что молния отказала нам три корда прекрасных дров.

Мы погрустили над старым дубом, однако нас утешала мысль, что с десяток его потомков, крепко и прочно стоящих в песчаной почве, уже взяли на себя его обязанности по древоделанью.

Мы оставили погибшего ветерана на год сохнуть на солнышке, которое больше уже не было нужно ему, а потом хрустким зимним днем приложили только что наточенную пилу к его могучему комлю. Ароматные мелкие осколки истории брызнули из раны и легли кучкой на снегу перед каждым коленопреклоненным пильщиком. Мы сознавали, что эти две кучки опилок не просто древесина, что в них полностью представлен поперечный разрез века; что наша пила, рывок за рывком, десятилетие за десятилетием, вгрызается в хронологию целой жизни, написанную концентрическими годичными кольцами доброго дуба.

Достаточно было раз десять провести пилой, чтобы пропилить те несколько лет, что ферма находилась в нашем владении, в течение которых мы научились любить ее и лелеять. И вот уже мы добрались до годов владычества нашего предшественника — самогонщика, одного из тех, кого породил сухой закон, — который эту ферму ненавидел, вконец истощил ее землю, спалил старый дом, толкнул ее в объятья девственной природы (дав в приданое неоплаченные налоги), а затем канул куда-то вместе с другими безземельными, безликими жертвами Великой депрессии. А все-таки дуб постарался и для него: опилки, пришедшиеся на его долю, были так же ароматны, так же свежи, как наши. Нелицеприятен дуб.

Царствование самогонщика окончилось где-то в период засух и пыльных бурь 1936, 1934, 1933 и 1930 годов. Дым от дубовых дров из его перегонного куба и гарь от тлеющих торфяников, вероятно, застилали в те годы солнце, а в стране уже делались первые робкие шаги по охране природы, но в опилках не наблюдалось изменений.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

* * *

Теперь наша пила врезается в двадцатые годы, десятилетие, когда страна, беспечная и самодовольная, купалась в мещанском благополучии — вплоть до биржевого краха 1929 года. Если дуб и слышал отдаленный гул, то на его древесине это не отразилось. Не обратил он внимания и на неоднократные торжественные заявления законодательной власти по поводу любви к деревьям, на национальный закон о лесах и лесопользовании от 1927 года, на создание огромного заповедника в верховьях Миссисипи в 1924 году и на провозглашение новой лесной политики в 1921 году. Не заметил он ни кончины последней в штате куницы в 1925 году, ни появления в нем первого скворца в 1923-м.

В марте 1922 года «Великая обморозь» в щепки изломала стоящие по соседству вязы, но на нашем дереве не видно никаких признаков повреждения. Тонной льда больше, тонной меньше — какая доброму дубу разница!

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

* * *

Теперь пила врезается в годы 1910–1920 — десятилетие повального увлечения дренажем, когда паровые экскаваторы досуха выскребали болота Центрального Висконсина, чтобы приготовить место под фермы, а вместо этого получили лишь груды золы. Наше болото избежало подобной участи не в силу какой-либо прозорливости инженеров или их осмотрительности, а потому, что каждый апрель его заливает река, и уж в 1913–1916 годах она постаралась на славу, возможно из чувства самосохранения. А дуб все откладывал кольца, даже в 1915 году, когда Верховный суд упразднил государственные леса, а губернатор штата Филипп объявил с амвона, что «государственный лес — начинание не ценное и не деловое» (губернатору, очевидно, не пришло в голову, что у слова «ценность» может быть не одно определение и, между прочим, у слова «деловое» тоже. Ему не пришло в голову, что в то время, как правоведы в книгах по правовым вопросам давали одно определение слову «ценность», пожары на лице земли давали определение совсем иное. Возможно, чтобы быть губернатором, надо оставаться в таких вопросах свободным от сомнений.)

В то время как лесоводство за это десятилетие неуклонно шло на убыль, дело с охраной дичи продвигалось вперед. В 1916 году в округе Уокеша прочно обосновались фазаны; в 1915 году федеральным законом была запрещена весенняя охота; в 1913 году была основана первая государственная звероферма; в 1912 году «стельный» закон оградил самок оленя; в 1911 году штат охватила эпидемия создания заповедников. Слово «заповедник» стало священным девизом, а дубу хоть бы что!

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

* * *

Теперь мы пилим 1910-й — год, когда ректор одного большого университета опубликовал книгу по охране природы, когда в результате массовой вспышки пилильщика погибли миллионы лиственниц, от большой засухи выгорели сосновые леса, и большой землечерпалкой осушили болото Хорикон.

Мы пилим 1909 год, когда впервые в Великие озера была пущена корюшка и когда дождливое лето навело законодательную власть на мысль, что следует урезать ассигнования на борьбу с лесными пожарами.

Мы пилим 1908-й, засушливый год, когда леса горели безбожно и Висконсин расстался со своим последним кугуаром.

Мы пилим 1907 год, когда блуждающая рысь в поисках земли обетованной свернула не в ту сторону и кончила свой жизненный путь среди ферм округа Дэйн.

Мы пилим 1906 год, когда вступил в должность первый государственный лесничий, и от пожаров выгорело семнадцать тысяч акров леса, покрывавшего эти песчаные земли. Мы пилим 1905 год, когда с севера налетела огромная стая ястребов-тетеревятников и пожрала местных тетеревов (наверняка моими они закусывали, сидя на этом дереве). Мы пилим 1902–1903 годы, на которые пришлась зима жестоких холодов; 1901 год, принесший самую страшную, поныне зарегистрированную засуху (всего семнадцать дюймов осадков); 1900 год, открывающий новое столетие, — год надежд, молитв и очередного годичного кольца на нашем дубе.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

* * *

Теперь наша пила врезается в девяностые годы прошлого столетия, которые те, чьи взоры обращены к городу, а не к деревне, именуют беззаботными.

Мы пилим 1899 год, когда последний странствующий голубь напоролся на заряд дроби неподалеку от Бэбкока, за два округа к северу; мы пилим 1898 год, когда бесснежная зима, наступившая вслед за сухой осенью, проморозила землю на семь футов и погубила все яблони; 1897-й — опять год засухи, когда на свет опять появилась новая комиссия по охране леса; 1896 год, когда двадцать пять тысяч луговых тетеревов было отправлено на рынок только из одной деревни Спуннер; 1895-й — опять год пожаров; 1894-й — опять засуха, и 1893-й — год «Голубой пурги», когда мартовская вьюга свела почти до нуля поголовье славок, перелетных певчих пичужек с голубой окраской. (Первые их вестницы всегда опускались на этот дуб, но в середине девяностых годов ему, вероятно, пришлось обойтись без них.) Мы пилим 1892-й — опять год пожаров; 1891-й — год самых низких показателей в куропаточьем цикле и 1890-й — год изобретения Бэбкоком лактометра, давшего возможность губернатору Хэйлу похвастаться полвека спустя, что Висконсин — это край молочных рек. В то время еще никто, даже сам профессор Бэбкок, не предвидел автомашин с номерными знаками, на которых красуется эта хвастливая фраза.

В том же 1890 году на глазах у моего дуба по реке Висконсин проплыли вниз самые большие в истории сосновые плоты на постройку великого множества красных сараев, в которых должны были разместиться коровы штатов района прерий. Таким образом, добрая сосна стоит теперь между коровой и вьюгой так же, как добрый дуб стоит между вьюгой и мной.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

* * *

Теперь наша пила врезается в восьмидесятые годы: в 1889-й, засушливый год, когда впервые был отпразднован День древонасаждения; 1887-й — когда в сельскохозяйственном колледже впервые открылся ускоренный курс для фермеров; 1885-й — которому предшествовала зима «небывалой длины и лютости»; 1883-й — когда У. X. Генри сообщил, что весенние цветы в штате Мэриленд зацвели на тринадцать дней позднее, чем обычно; 1882-й — когда озеро Мендота вскрылось с опозданием на месяц в результате «большого снега» и небывалых холодов зимы 1881/82 года.

В том же 1881 году Висконсинское сельскохозяйственное общество обсуждало вопрос: «Как вы объясняете подрост черного дуба, наблюдающийся за последние тридцать лет?» Мой дуб был как раз из тех. Один из участников дебатов отстаивал идею самосева, другой высказал предположение, что летящие на юг голуби отрыгивают желуди.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

* * *

Теперь наша пила дошла до семидесятых годов, когда Висконсин, закусив удила, пустил всю землю под пшеницу. И вот в 1879 году как-то утром в понедельник у висконсинских фермеров окончательно открылись глаза: клоп-черепашка, гусеницы, ржавчина и истощение почвы наконец-то убедили их, что в состязании по обескровливанию земли пшеницей им не угнаться за девственными прериями, лежащими дальше на запад. Подозреваю, что и моя ферма не оставалась в стороне, пока шел этот турнир, и что песчаный нанос чуть к северу от моего дуба — результат чрезмерного увлечения выращиванием пшеницы.

Тот же самый 1879 год увидел первый спуск карпа в реку Висконсин, а также первое появление пырея ползучего, зайцем пробравшегося из Европы. 27 октября 1879 года шесть прилетевших издалека луговых тетеревов уселись на конек крыши немецкой методистской церкви в Мэдисоне и подивились на растущий город. 8 ноября, по газетным сообщениям, рынки Мэдисона были завалены дикими утками по десять центов штука.

В 1878 году в Саут Рэпидс какой-то охотник на красную дичь заметил пророчески: «Кажется, у нас скоро охотников будет больше, чем оленей».

10 октября 1877 года два брата, охотившиеся на озере Мускего, взяли за один день двести десять синекрылых чирков.

1876 год побил все рекорды в отношении влажности — уровень осадков достиг пятидесяти дюймов. Луговых тетеревов значительно поубавилось, возможно, благодаря сильным дождям.

В 1875 году четыре охотника убили сто пятьдесят три луговых тетерева в прериях округа Йорк, неподалеку от нас. В том же году Национальный совет по рыбоводству постановил спустить атлантическую форель в Чертово озеро, находящееся в десяти милях от моего дуба.

В 1874 году впервые колючая проволока, изготовленная фабричным способом, впилась в кору дубовых деревьев для определения их прочности. Очень надеюсь, что внутри дуба, который мы сейчас пилим, нет подобных реликтов.

В 1873 году одна чикагская фирма получила и сбыла двадцать пять тысяч луговых тетеревов. Всего же на чикагском рынке их было продано шестьсот тысяч, по три доллара двадцать пять центов за дюжину.

В 1872 году была убита последняя в Висконсине дикая индейка, за два округа к юго-западу от нас.

Только естественно, что десятилетие, положившее конец безудержному пшеничному разгулу, положило, в свою очередь, конец и безудержному потоку голубиной крови. Согласно подсчетам, в 1871 году в пятидесятимильном треугольнике, расположенном на северо-запад от моего дуба, вили себе гнезда сто тридцать шесть миллионов голубей. На самом дубе, наверное, тоже были гнезда, потому что в то время он был уже пышным трехсаженным деревцем. Полчища охотников на голубей орудовали усердно — сетью и ружьем, дубинкой и лизунцом, и целые составы будущих пирогов с голубятиной катились на юг и на восток, к большим городам. Это было последнее крупное гнездовье в Висконсине, почти последнее в каком бы то ни было штате вообще.

Тот же 1871 год принес и другие свидетельства победного марша цивилизации. Это Пештичский пожар, очистивший пару округов от деревьев и верхнего слоя почвы, и чикагский пожар, который, как говорят, начался от того, что чья-то корова, заартачившись, брыкнула неудачно ногой.

В 1870 году полевые мыши тоже попробовали было пройтись победным маршем: они пожрали все молодые фруктовые сады этого молодого штата, а затем подохли. Мой дуб они не сожрали — его кора к тому времени уже стала достаточно толстой и крепкой и оказалась не по мышиным зубам.

Опять же в 1870 году какой-то промысловый охотник хвастался в журнале «Американский спортсмен», будто он убил под Чикаго за один сезон шесть тысяч уток.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

* * *

Теперь наша пила пилит шестидесятые годы, когда тысячи людей погибли, выясняя вопрос, можно ли бездумно разрывать узы, связывающие человека с человеком. Это-то они выяснили, но так и не поняли — да и мы до сих пор не понимаем, — что тот же вопрос встает в отношении уз, связывающих человека с природой. Нельзя сказать, что в том десятилетии не нащупывались пути к разрешению и этого вопроса. В 1867 году Инкриз А. Лэпем уговорил Общество садоводов штата учредить премии за лучшие лесонасаждения. В 1866 году был убит последний из водившихся в Висконсине лосей. Пила теперь врезается в 1865 год — год нулевого годичного кольца нашего дуба. В том году Джон Мьюр хотел откупить у своего брата родовую ферму, доставшуюся тому в наследство, которая находилась в тридцати милях от моего дуба, с тем чтобы превратить ее в заповедник для диких цветов, радовавших его взор в дни юности. Брат не пожелал расстаться с землей, однако идея на этом не заглохла: в истории Висконсина 1865-й до сих пор считается годом рождения нового — милосердного — отношения ко всему первобытному, дикому и свободному.

Мы перепилили сердцевину. Теперь наша пила меняет свою ориентацию в истории; мы идем вспять, перепиливая годы от центра к наружному краю. Наконец по громадному стволу пробегает дрожь; прорезь резко расширяется; пилу быстро выдергивают, и сами пильщики, соблюдая осторожность, отскакивают назад. Вся команда орет: «Пошло!» Мой дуб накреняется, охает и грохается оземь, чтобы лечь, распростершись поперек переселенческой дороги, давшей когда-то ему жизнь.

* * *

Теперь предстоит работа по заготовке дров. Стальной клин звенит под ударами кувалды, по мере того как чурки ставятся поочередно на попа только для того, чтобы распасться на душистые поленья, которые мы сложим в поленницу у дороги.

Есть для историков аллегория в различных назначениях пилы, клина и топора.

Пила идет сквозь годы и должна рассматривать их последовательно, один за другим. Из каждого года острые зубья выгрызают осколочки фактов, которые затем скопляются — у лесорубов в кучки, именуемые опилками, а у историков в стопки, именуемые архивами; и лесорубы и историки судят о том, что сокрыто внутри, по этим добытым образцам. Дерево падает только после того, как завершен поперечный разрез, и пень тогда открывает взору общую картину века. Упав, дерево представляет доказательство тесного переплетения всякой всячины, называемой историей.

Клин, со своей стороны, производит лишь лучевые расщепы — такое сечение может дать общую картину всех годов сразу, а может и вообще не дать никакой картины, все зависит от искусства, с каким выбрано место, чтобы вогнать клин. Если не уверен, оставь бревно на год посохнуть, чтобы образовалась щель. Немало вбитых наспех клиньев ржавеет по лесам, засев в нерасщепляемую свиль.

Топор рассекает дерево по диагонали к годам, причем он способен действовать лишь в отношении внешних колец недавнего прошлого. Основное его назначение — это обрубать ветки, для чего не пригодны ни пила, ни клин. Без этих трех орудий не будет у вас ни хороших дров, ни достоверной истории.

* * *

Обо всем этом я думаю, пока поет свою песню чайник над огнем, а добрый дуб, сгорая, превращается в красные угли на белой золе. Эту золу я верну по весне фруктовому саду, что у подножия песчаного холма. И он опять придет ко мне — может, в виде красных яблок, а может, в виде неутомимой энергии, взыгравшей в какой-нибудь сытой осенней белке, которая — по причинам ей самой неведомым — имеет склонность сажать желуди.

Коротко об авторах

Луи Бромфилд (1896–1956), сын фермера из Огайо, начал писать в середине 20-х годов. Выпустил несколько романов, один из которых был удостоен Пулитцеровской премии, и сборников рассказов. Роман «Ферма» навеян автобиографическими воспоминаниями писателя о тех людях, что окружали его, — живые или в памяти других, и о родном крае, где прошло его детство и где он долго жил впоследствии. Принимал участие в первой мировой войне (в составе французской армии), сражался на стороне республики во время гражданской войны в Испании.

Уильям Фолкнер (1897–1962) — великий писатель Америки XX века. Его творческое наследие включает около двух десятков романов и несколько сборников рассказов. Многие из его произведений хорошо известны в русских переводах. Хронологически роман «Непобежденные» стоит первым в ряду произведений (хотя был написан и опубликован позднее), рассказывающих о судьбе таких родов, как Сарторисы, Компсоны и другие, историю которых писатель прослеживает на протяжении нескольких поколений.

Бетти Макдоналд обратилась к литературе сравнительно поздно, проведя значительную часть своей жизни, после замужества в 1927 году, на уединенной ферме вблизи тихоокеанского побережья. Об этом она и поведала в своей первой книге «Мы с яйцом», которая вышла в 1945 году и сразу же стала бестселлером, выдержав несколько десятков изданий. Тепло были встречены и ее следующие книги, в том числе для детей, ряд которых был переведен во многих странах Европы и Америки. Выступала Макдоналд и как публицист, примкнув в 60-е годы к женскому общественному движению.

Эрскин Колдуэл (р. 1903) — хорошо известный советскому читателю по многочисленным переводам, крупный американский писатель. Переменив в юности множество профессий — сборщика хлопка, официанта, репортера, шофера, рабочего сцены, — которые позволили ему глубоко проникнуть в жизнь трудового народа Америки, выступил с первыми произведениями в 30-е годы, завоевал сразу же огромную популярность и продолжает писать и по сей день. Особую привлекательность придает творчеству Колдуэла сочный юмор, которым окрашены лучшие произведения писателя.

Джойс Кэрол Оутс (р. 1938) обратила на себя внимание читателей и критики уже первыми своими произведениями, которые появились в начале 60-х годов. Ныне принадлежит к числу наиболее видных современных писателей. Выступает главным образом в жанре романа и новеллы, но в свет выходили также ее стихотворения, пьеса и литературоведческие работы.

Олдо Лиополд (1887–1948) начал свою деятельность в качестве помощника главного лесничего штата Висконсин, в университете которого вел в дальнейшем научную работу по проблемам охраны природы. Ему предстояло занять пост советника в комиссии ООН по охране природы, когда он погиб, принимая участие в тушении пожара на ферме своего соседа. Художественные произведения Лиополда были опубликованы посмертно в двух сборниках, объединенных впоследствии в расширенном издании.

Примечания

1

Вот! (франц.).

2

— Счастливого пути! Пишите мне иногда.

— Желаю удачи! (франц.).

3

Пастухи (испан.).

4

Уютное (нем.).

5

Твердая земля (латин.).

6

Струдель с яблоками (идиш).

7

Тайное ирландское общество, боровшееся против английского владычества.

8

Призвание (франц.).

9

Невмешательство (франц.).

10

Округление талии (франц.).

11

Политические деятели XIX столетия.

12

Река — Миссисипи.

13

Имеются в виду Камберлендское ущелье, перевал в Камберлендских горах на границе Виргинии, Кентукки и Теннесси, через которое в начале войны прошли войска северян, на 200 миль вклинившись на территорию Конфедерации, и Булл-Ран, небольшая речка в Виргинии, где во время Гражданской войны состоялось два сражения, в которых войска Конфедерации одержали победу над федеральными войсками.

14

Эдвард Кок (1552–1634) — английский юрист, автор сочинений по юриспруденции.

15

Томас Литтлтон (ок. 1407–1481) — английский юрист и писатель.

16

Джеремия Тэйлор (1613–1667) — английский теолог.

17

Член Королевского Научного Общества.

18

Манассас — город в Виргинии, вблизи которого в 1861 и 1862 годах произошли битвы при Булл-Ране.

19

Riposte in tertio (итал.) — тройной ответный удар.

20

«Саквояжниками» называли в Южных штатах политических деятелей-северян, прибывавших сюда в период Реконструкции и использовавших политическую деятельность в сугубо корыстных целях.

Content

БОГОВА ДЕЛЯНКА

Открытие Америки

Луи Бромфилд ФЕРМА роман

Уильям Фолкнер НЕПОБЕЖДЕННЫЕ роман

Бетти Макдоналд МЫ С ЯЙЦОМ (главы из романа)

Эрскин Колдуэл БОГОВА ДЕЛЯНКА (отрывок из повести)

Джойс Кэрол Оутс СМЕРТЬ МИССИС ШИР рассказ

Джойс Кэрол Оутс УХОДЯ НА СЕВЕР рассказ

Олдо Лиополд ДОБРЫЙ ДУБ Эссе

Коротко об авторах

Примечания