Евгений Сухов

Скитания Чудотворной

Книга II

Кража Казанской

Часть I

Крамольник

Глава 1

Май 1903 года

Доклад военной контрразведки

Май задался. Всего-то канун лета, а распекало так, что впору принимать водные процедуры на Большом озере в Екатерининском парке. Только вчера прошла сильная гроза, окатив ливнем округу на двести верст, и вновь распекало солнце. Прохладу можно было встретить только в шумливой листве, которую мягко трогал теплый ветер.

Поначалу местом для основной резиденции Николай Александрович хотел выбрать Аничков дворец, где родился его отец – Александр Третий – и где на свет появился он сам. Но, поразмыслив, царь выбрал Царское село – весьма живописное место с Александровским садом и большими прудами, в которых плавали серебристые карпы.

Александровский дворец, где проживала венценосная семья, был заложен еще в 1792 году по распоряжению Екатерины II и строился для ее любимого внука великого князя Александра Павловича (впоследствии императора Александра I) в качестве дара к предстоящему бракосочетанию. Однако по каким-то причинам Александр к подарку бабушки охладел и, бывая в Царском Селе, предпочитал останавливаться в Большом Царскосельском дворце.

У его преемников отношения с Александровским дворцом сложились лучше. Николай I большую часть времени проводил в его стенах и сделал немало ради его благоустройства. Для Александра Александровича (будущего императора Александра III) дворец тоже был знаковым местом, его великокняжеской резиденцией. Уже став императором, из многочисленных летних дворцов он отдавал предпочтение Гатчинскому.

Николай Второй в качестве основной резиденции выбрал Александровский дворец, который считал родным домом. В каждое последующее императорское правление дворец улучшался и к 1903 году представлял собой красивое двухэтажное удлиненное здание с двойными флигелями по сторонам, исполненное в стиле романтического палладианского классицизма. Все здание было окрашено в ярко-желтый цвет, но величественные колонны фасада всегда оставались белыми.

Именно в его стенах протекала большая часть жизни венценосной семьи. Здесь же располагалось средоточие политической власти в России: здесь проводились важнейшие заседания правительства; в кабинеты дворца Николай Второй приглашал министров для доклада, в парадных залах принимал иностранных послов.

Николай Александрович пересек приемную, где по обыкновению размещались флигель-адъютанты, дружно вставшие при его появлении, и твердой поступью вошел в свой кабинет.

На его столе, расположенном подле камина и обитом ореховым деревом, в рамках стояли семейные фотографии, немного в сторонке из-под бумаг торчали три курительные трубки; перед креслом лежали две объемные папки, крепко стянутые красными тесемками: в первой находился доклад министра финансов Сергея Витте[1], во второй – заключение разведчика полковника Самойлова[2] о японской армии.

Сергей Юльевич отчитывался по прошедшему году: он сумел добиться значительного притока зарубежного капитала в Россию, а также всячески поощрял инвестиции в железнодорожное строительство, приоритетным считая Великий Сибирский путь. На Дальнем Востоке с огромной скоростью милитаризировалась Япония, и Витте, являясь активным противником возможной войны, призывал усилить дипломатию, чтобы избежать вооруженного конфликта. В противном случае индустриализация России значительно замедлится и можно будет забыть о проведении железнодорожного пути в этот отдаленный уголок страны.

В докладе полковника Владимира Самойлова отмечалось, что война с Японией практически неизбежна, и он со строгой математической точностью, будучи инженером, подсчитывал количество орудий и батальонов у каждой из сторон, предрекая скорое поражение русской армии.

Государю хотелось лично выслушать доводы полковника Самойлова. Прежде он не был с ним знаком, а потому для начала велел доставить копию личного дела военного разведчика. Биография Самойлова оказалась весьма прелюбопытной.

Свою военную карьеру Владимир Самойлов начинал с Полтавского кадетского училища, продолжил образование в Николаевском инженерном училище. Во время службы в Закаспийской саперной роте заинтересовался японской и китайской культурами. Как один из блестящих офицеров был направлен в Николаевскую академию Генштаба, которую закончил по первому разряду. За короткий срок сумел выучить японский и китайский языки, именно это обстоятельство послужило основанием для перевода Владимира Константиновича на должность помощника адъютанта штаба Приамурского военного округа. В то же время Самойлов стал заниматься разведкой в японских военных соединениях. Далее он был назначен штаб-офицером для особых поручений при Главном Начальнике Квантунской области. Участвовал в военных действиях в Китае, занимая должность начальника штаба 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады. Последний год Владимир Самойлов в звании полковника пребывал военным агентом в Японии.

Ровно в назначенное время флигель-адъютант препроводил к государю русоволосого невысокого мужчину с тонко стриженными усами.

– Я вас представлял немного другим, – широко улыбнулся Николай Александрович.

– Похожим на японца, полагаю? – с серьезным видом поинтересовался полковник.

– Ну-у… Где-то так, – мягко улыбнулся Николай II.

– Не мудрено! Многие так думают, Ваше Императорское Величество, – озоровато заметил полковник.

– Вы присаживайтесь, Владимир Константинович.

– Благодарю вас, – Самойлов опустился на мягкий стул, обитый зеленым бархатом.

– С большим вниманием прочитал ваш доклад, – продолжал Николай II. – Вот он и сейчас лежит на столе… После него решил познакомиться с вами лично. Признаться, в нашем государстве таких людей, как вы, к сожалению, немного… Ваш вывод в отношении усиливающейся японской армии для меня был весьма неожиданным. Впрочем, как и для офицеров Генерального штаба. Значит, вы говорите, что война с японцами неминуема?

– Именно так, Ваше Императорское Величество, – уверенно произнес полковник, глядя прямо в глаза Николаю II.

– Расскажите вкратце, на чем основаны ваши выводы. Обоснуйте!

– Тогда у меня к вам такой вопрос: как вы относитесь к английскому боксу?

– Положительно, – серьезно отвечал государь.

– Значит, вы меня поймете… Русское командование зачастую уподобляется боксеру, что выходит на ринг с завязанными глазами и при этом рассчитывает победить сильного тренированного противника. Мы совершенно ничего не знаем о японской военной промышленности и не желаем этого знать. У нас должным образом не налажена даже военная разведка. А ведь не только Германия, но и Япония – наши стратегические противники, а между тем они – признанные лидеры, когда речь заходит об организации военной разведки. Еще в средние века в Японии, на всех ее островах, государство создало мощнейшую разветвленную систему полицейского шпионажа, притом в таких размерах, какие были немыслимы для стран Европы того же времени. Для японцев шпионаж – не просто добыча информации, это большое искусство! У нас же все выглядит по-другому, в России даже нет единого государственного органа, который бы координировал разведывательную деятельность всех ведомств. Так, например, разведкой занимаются офицеры Военного министерства и Адмиралтейства, и зачастую их выводы об одной и той же ситуации прямо противоположные. Разведчики стоят на страже интересов своих ведомств, а не государства в целом. Далее, в России никто не занимается систематизацией и анализом добытых разведданных, подготовкой обобщающих докладов для государя и Военного министерства. Такое положение я объясняю тем, что докладывать особенно нечего, потому что уровень разведывательной деятельности России крайне низок. Тем более разведке нечего сказать о Японии, которая до сих пор является закрытой страной.

– Японию я знаю не понаслышке, мне приходилось там бывать, – басовито произнес император. – Мне не показалось, что японцы ведут какую-то агрессивную политику по отношению к России, хотя там и совершили на меня покушение. Но это лишь частный случай… Возможно, что после вашего доклада я поменяю мнение… Но, в таком случае, как же налажена военная разведка у японцев?

– Последние годы Япония наращивает экономический и военный потенциал, что толкает ее собирать сведения о близлежащих территориях Китая, в особенности Маньчжурии, а также о Дальневосточном регионе России. Главным образом их интересуют вооружение и состав наших сухопутных соединений. Все эти многочисленные разведданные поступают в Генеральный штаб японской императорской армии.

– И что же они хотят? – хмуро спросил Николай Александрович.

– Того, что хотят все империи мира: природные ресурсы на смежных территориях для собственного пользования. А заполучить их можно только военным путем. Надо признать откровенно, мы до сих пор слишком мало внимания обращали на Японию, а наш Генеральный штаб по-прежнему считает, что ее армия и флот чрезвычайно слабые и не сумеют помешать нам утвердиться на Дальнем Востоке. Вот это и есть наша стратегическая ошибка… Нам бы не следовало забывать, что в действительности Япония – очень хитрый и опасный враг!

– Вижу, что вас отрекомендовали верно, вы действительно разбираетесь в разведке и знаете ее наиболее слабые стороны. Но позвольте с вами не согласиться кое в чем. Наше государство никогда не пренебрегало агентурой, на ее деятельность выделяются из казны сотни тысяч рублей. – Хмыкнув, Николай Второй добавил: – Поверьте, я знаю, о чем говорю. Лучшие офицеры русской армии, владеющие иностранными языками, направляются как агенты в европейские столицы, где ведут разведывательную деятельность. Результаты их работы приносят большую пользу России.

– Ваше Императорское Величество, не берусь умалять достоинства русских разведчиков. Хочу с вами согласиться, что в Германии, Франции, Румынии и других европейских государствах наши агенты действуют весьма грамотно и эффективно. Но эффективность нашей военной разведки значительно снижена на Дальнем Востоке. Это объясняется вполне разумной причиной: российская разведка просто не успевает за активным расширением наших территорий в Маньчжурии. А подготовка хороших агентов – дело трудное и кропотливое.

– Возможно, что вы правы, – задумавшись, ответил император. – И какие будут ваши предложения?

– Нужно изменить государственный подход к разведке. Мне довелось закончить Николаевскую военную академию, но военной разведке там нас не обучали, не преподавали даже азы! Разведка среди офицеров считается делом для дворянина недостойным, я бы даже сказал, непотребным… По их мнению, ею могут заниматься только низшие слои дворянства и мещане, сыщики да переодетые жандармы. Такое представление о разведке следовало бы сломить на государственном уровне. Добившись этого, мы сможем привлечь в разведку самые блестящие умы России! Только в таком случае можно улучшить качество добываемых сведений.

– Очень дельное замечание. Попробую изменить ситуацию, хотя сделать это будет крайне непросто. А вот каковы ваши личные наблюдения, Владимир Константинович, что вы думаете о японцах?

– Генеральный штаб явно недооценивает японцев. Они умнее, хитрее, изворотливее и сильнее, чем нам представляется. Армия в Японии непрерывно наращивается. Ее численность держится в строжайшем секрете. По самым скромным подсчетам, в ней не менее полумиллиона человек.

Пальцы государя нервно отбили по поверхности стола короткую дробь.

– Не мало… Но, по данным Куропаткина[3], их армия составляет немногим более трехсот тысяч.

– Японцы специально занижают численность своей живой силы, чтобы наша армия не успела к началу войны подтянуть дополнительные силы, – горячо заверил полковник Самойлов. – Японские контрразведчики весьма преуспели в разного рода дезинформации. Это как раз тот самый случай.

– Что думает японское командование о русской армии?

– Японцы считают, что наша армия и флот будут разбиты даже до того, как дождутся подхода подкреплений. По их мнению, русский флот значительно устарел и слабее японского.

Николай Александрович аккуратно положил руки перед собой на стол.

– Возможно, что немного и устарел, но не до такой же степени… И как же в таком случае, по мнению японцев, будут развиваться боевые действия?

– Через две недели после объявления мобилизации Япония высадит первые четыре дивизии в Корее, близ города Чемульпо. Им ничто не помешает, потому что к тому времени русский флот будет разбит. Еще через две недели будут высажены дополнительно четыре дивизии, а через неделю – еще две. Таким образом, на реке Ялу будет сосредоточено десять японских дивизий, которых с тыла будут прикрывать резервные войска. Для решающего сражения они могут отправить еще больше, но считают, что этого вполне достаточно, чтобы разгромить шесть дивизий русских.

– Вот эти ваши данные достоверные? – с некоторым сомнением спросил государь.

– Они очень надежные, Ваше Императорское Величество, и получены из разных источников, – убежденно заверил Самойлов.

– Ваши предположения очень разнятся с тем, что мне недавно написал генерал Куропаткин. Вот его доклад, – приподнял Николай Александрович тонкую синюю папку, лежавшую от него по правую руку. – На каждой странице он меня убеждает в легкой и быстрой победе над японцами. Генеральный штаб тоже уверен, что японцы не сумеют оказать даже малейшего сопротивления. По словам генерала Куропаткина, как только японская армия будет разгромлена на материке, следует высадить десант на японские острова, взять столицу Японии и водрузить над дворцом императора российский флаг. Как вам такое развитие событий?

Полковник Самойлов отрицательно покачал головой:

– Такой поворот событий просто невозможен, при всем моем уважении к Алексею Николаевичу. Военный министр совсем не знает японцев: ни их обычаев, ни их традиций. Он крайне слабо представляет, что такое воинственность самураев. Информацию об армейских соединениях он получает из недостоверных источников, от людей, которые не владеют японским языком, или от тех, кто завербован японской контрразведкой. А надежных переводчиков с японского не отыскать даже в Токио. Кроме того, на японских островах отсутствует сеть тайной агентуры русской военной разведки.

– Что ж, ваши знания меня впечатлили. Вас охарактеризовали как незаурядного разведчика, каковые встречаются очень редко, теперь я смог убедиться в этом лично. Я передам ваш доклад в Генеральный штаб для самого тщательного изучения. Уверен, что генералы сумеют сделать соответствующие выводы.

Глава 2

29 июня 1904 года

2 часа ночи

Кража Казанской иконы Божией матери

Часы на вратах Казанского Богородицкого монастыря пробили четверть третьего. Ночь задалась глухой и темной. Небо заволокло темно-серой пеленой облаков, через которую слабо пробивалось свечение звезд; едва приметными очертаниями просматривалась полная луна. Послушница Татьяна с бидоном в руках вышла из келий и скорым шагом направилась в жилые помещения игуменьи.

– Ты куда, шальная, несешься? – спросила старица Феодора у послушницы, выплывая из сумрака черной тенью. – Так и расшибиться ведь можно. Ночь на дворе стоит, или не спится?

– Занедужилось матушке-настоятельнице, велела клюквенного морса принести, – робея перед строгой старицей, пролепетала послушница и показала небольшой алюминиевый бидон, что держала в руке.

Хмуро посмотрев на Татьяну, монахиня милостиво разрешила:

– Ну иди, коли велела.

Распрямив и без того несгибаемую спину, Феодора величаво зашагала в ночь.

Старая и худая, с вытянутым лицом, изрезанным длинными глубокими морщинами, старица походила на крепкий корень дерева, что невозможно было ни согнуть, ни поломать. Такое корневище не сгодится даже на растопку, любой огонь заглушит. По ночам Феодора не спала – часто расхаживалась по монастырскому двору, нагоняя своим мрачным обликом страх на молодых послушниц. Нередко, заметив ее черную долговязую фигуру среди монастырских построек, послушницы тайком крестились, чтобы пересилить суеверный страх. Во всем ее облике присутствовало нечто демоническое, не поддававшееся объяснению, заставлявшее думать о потусторонней силе. Побаивались ее даже старцы, умудренные годами, а потому почти не общались с этой монахиней.

Борясь с бессонницей и усмиряя свою мятежную природу, Феодора бо́льшую часть ночи проводила в молитвах и подолгу выстаивала на коленях перед каждой из чудотворных икон. Сестры меж собой шептались, что старица замаливает какой-то стародавний грех, о котором так ни разу и не проговорилась, вот только удавалось ей плохо: по ее тоскующим и запавшим в орбиты глазам было понятно, что память крепко держит давно ушедшее событие.

Послушница Татьяна Кривошеева тоже старалась избегать с ней встреч, зная, что ничего хорошего они не сулят. Воспринимала их, как скверный знак, подтверждавшийся не единожды. Так, например, как-то раз Феодора вошла в швейную мастерскую – ну нее, знатной мастерицы, вдруг оборвалась шелковая нить, чего прежде не случалось. Тканое полотно пошло узелками, а рассерженная игуменья наложила на нее епитимью, и целую неделю Татьяна подметала двор, залезая метлой в самые неприглядные уголки, часто облюбованные мышами.

А однажды, когда помогала на кухне и относила сестрам в трапезную еду, она повстречала в коридоре Феодору, что-то бубнившую себе под нос. И уже через пятнадцать минут опрокинула кастрюлю с пшенной кашей, за что получила порицание от сестер и очередное наказание от настоятельницы. После того случая кроме церковного послушания она получила еще одно – прибирать в церкви после поздней литургии. Далее было послушание кладовщицей при келаре[4]. Только много позже, прознав про ее способности к рисованию, игуменья перевела ее в художественную мастерскую, где, малость подучившись, Татьяна стала писать иконы. Именно из-за любви к иконописи она приняла послушание в Казанском Богородицком девичьем монастыре, известном на всю Россию мастеровитыми богомазами, полагая, что ее божье предназначение – в тишине монастыря расписывать стены и писать божественные образы.

А ведь поначалу все складывалось иначе: большую часть времени Татьяна проводила в общении с сестрами – за столом, за его пределами; и в скотном дворе приходилось нести послушание, и траву косить на монастырских землях, и хлев убирать. Времени не было даже карандаш в руки взять…

Однажды, когда Татьяна уже писала иконы, в мастерскую неслышно вошла настоятельница и с интересом принялась наблюдать за тем, как на доску укладываются точные и верные мазки. Несмотря на юный возраст, Татьяна с ее уверенной манерой писать не производила впечатления ученицы, казалось, что работает опытный иконописец.

– А ты хороша в работе! – неожиданно раздалось за спиной. Повернувшись, Татьяна увидела игуменью, с восторгом наблюдавшую за ее умелыми руками. – Говорили мне, что у тебя божий дар, но я не полагала, что настолько.

– Что же вы, матушка, сразу меня тогда в мастерскую не поставили? – не удержавшись, спросила Татьяна. От обиды красивое лицо послушницы сморщилось моченым яблоком.

Татьяна Кривошеева любила рисовать с детства, и все, кто видел ее рисунки, в один голос утверждали, что у нее художественное дарование и что ее ожидает большое будущее, вот только никто не полагал, что свою жизнь она захочет связать с монастырем. В отроческом возрасте, когда Татьяна оканчивала старшие классы художественной школы, вместо цветов и птиц она вдруг неожиданно для всех принялась рисовать образы святых. Получалось довольно удачно, и сметливая мать стала относить ее работы на рынок, где они пользовались немалым спросом. Трудно было поверить, что небольшие иконки писала тринадцатилетняя девочка. Уже в то время Татьяна точно знала, что свяжет свою жизнь с Богородицким девичьим монастырем, где будет писать образы святых для церквей и соборов. Вот только никогда не полагала, что путь, проложенный заветным помыслом, окажется столь тернистым.

Сейчас, находясь в Богородицком монастыре, имевшем лучшую иконописную школу на тысячу верст вокруг, Татьяна думала, что многие послушания, которые она смиренно переносила, были возложены на нее провидением. И тем самым еще сильнее укрепили ее желание служить Богу, а самое главное – наделили внутренней силой, без которой невозможно создать столь запоминающееся творение, что захотелось бы преклонить колени перед ним.

– Думаю, что ты это и сама знаешь, – с теплотой произнесла игуменья, ласково посмотрев на молодую послушницу – Послушание – это рай в душе, когда ты и молишься, и работаешь, и отдыхаешь, как монастырским уставом заведено, как святители наши православные наказывали. Ты каждое послушание через силу исполняла, а должна была воспринимать его всем сердцем, как если бы оно исходило от самого Бога. Ты должна была пройти немало испытаний, чтобы научиться жить в ладах с собой. А справиться с таким бременем дано не каждому. У тебя это получилось, и теперь ты будешь писать иконы с очищенным сердцем.

Первое послушание Татьяны было церковное, получила она его сразу же после того, как стала носить подрясник: пела молитвы на клиросе и в хоре, а вскоре ее звонкий и сильный голос был отмечен архимандритом, который всерьез принялся настаивать на том, чтобы послушница осталась в хоре до самого пострига. Именно в этом предложении пряталось искушение дьявола, прекрасно знавшего, что это занятие у Татьяны получается лучше, чем у других певчих, и что паства нередко приходила в церковь именно из-за нее, чтобы послушать ее ангельский голос. Только Божий промысел, оказавшийся сильнее всякого соблазна, вывел ее на верную дорогу.

Интересно, какое такое наказание ждет ее в этот раз после встречи с Феодорой? Послушница невольно перекрестилась, глядя, как темный образ монахини, запрятанный в черные покрывала, поглощается беззвездной ночью.

Быстрым шагом Татьяна пошла в сторону жилого строения, где проживала игуменья. Проходя мимо соборного храма, увидела через узкие окна второго этажа робкий красно-желтый свет – то догорали последние свечи. Наверняка в его помещениях припозднилась храмовая уборщица.

Прислонясь к собору и протыкая черноту неба заостренным куполом, стояла белокаменная колокольня. Уже подходя к западному притвору храма, послушница услышала приглушенный крик:

– Караул!

Остановившись, Татьяна попыталась распознать, откуда именно прозвучала мольба. Тишина. Неужели померещилось? Бывает же такое… Послушница последовало дальше, как вдруг вновь прозвучал голос, куда громче прежнего:

– Караул!!!

Может, из колокольни кто зовет? Подбежав к ней, послушница дернула за ручку двери. Заперто!

– Кто здесь? – выкрикнула Татьяна в дверь.

– Это я, дед Федор, – прозвучало глухо из подвала притвора.

– Кто же вас в подвале-то запер, дедушка? – взволнованно произнесла девушка, признав монастырского караульщика Федора Захарова.

– Разбойники, доченька! Кому же еще? – отвечал караульщик. – Грабители! Буди мужиков, пусть сюда идут. Может, они еще и не ушли, святотатцы[5] проклятые! Беги быстрее! Мужики на сеновале спят!

– Я сейчас, дедушка! – выкрикнула послушница и побежала в сторону конюшенного двора.

Не добежав до сеновала, Татьяна повстречала звонаря Никифора, оставшегося при монастыре насельником[6].

– Ты куда бежишь, бедовая! – изумился Никифор.

– Дядя Никифор, сторожа в подвале заперли. Помощи просит! Грабители в монастыре, говорит, беги к мужикам, пусть помогут!

Звонарь переменился в лице:

– Пойдем. На сеновале они. Господи, что же будешь делать-то? Все не так!

Подошли к сеновалу, двухэтажному деревянному строению с высокой островерхой крышей.

– Мужики, поднимайтесь, дед Федор в подвале заперт! На помощь зовет! Чужие в монастыре! – прокричала послушница.

Семь мужиков, ночевавших на сеновале, выскочили оттуда дружной крикливой гурьбой, кто с чем: с лопатой, граблями, дворник вооружился топором.

– Мы им покажем, христопродавцам! – кричал старший конюх, сотрясая ломом.

– Всех порешим! – вторил ему звонарь.

Монастырь переполошился. Из своих келий повыскакивали монахини, робко, опасаясь худшего, выглянули послушницы.

– Показывай давай, откуда он кричал?

– Он у притвора, – подсказала Татьяна, – пойдемте скорее!

Пробежав двор, поднялись на высокое крыльцо паперти. И тут отчетливо из подвала прозвучал надломленный, но все еще крепкий старческий голос:

– Помогите!

– Это ты, Федор? – переспросил Никифор, узнавая голос монастырского караульщика.

– Я. А кто это с тобой? Свои?

– Не дрейфь, старик, свои. Кто тебя запер-то?

– Выпустите меня отсюда!

– Кто же тебя там запер? Рассказывай!

– Сейчас все расскажу.

Дверца подвала была закрыта на задвижку. В глубине помещения горела лучина, обернутая клочком белой тряпки. Через щель в двери просматривалось длинноволосое и бородатое лицо сторожа.

Отодвинули задвижку, тяжело шаркнувшую по сухому твердому дереву, настежь распахнули дверь. Из глубины подвала, подсвеченного коптящей лучиной, выбрался семидесятилетний сторож. На морщинистом унылом лице старика запечатлелось большое горе. Глаза безумные, вытаращенные. Время, проведенное взаперти, показалось ему вечностью.

– Так, что произошло, дед? Рассказывай!

– Меня сюда воры засадили. Четверо их было, – едва ли не всхлипывая, заговорил старик. – Ограбили нас нынче. Надо бы осмотреть церковь как следует. Сосуды священные, иконы чудотворные…

– А сам ты что делал, старик? – в сердцах молвил Никифор.

– А чего с ними сделаешь-то? – плаксиво ответил караульщик Федор. – Как дали мне старому по мордасам, так у меня в голове все помутнело, а после в подвал заперли. До сих пор в глазах одна темень.

Мужики гурьбой подошли к центральному входу храма. Дверь цела, замок в неприкосновенности висел на своем месте. Осмотрели западные двери собора. Тоже заперто.

– Может, ты попутал чего, старый, может, и не грабили храм, – в сомнении произнес старший кучер, и тотчас его взор натолкнулся на замок с вытянутой дужкой, лежавший на крыльце.

– Ограбили, христопродавцы!

Не иначе воры орудовали ломом, в полной уверенности, что их никто не поймает: жилые помещения монастыря располагались в другом здании. Если кто и мог им помешать, так только старый сторож. Убивать караульщика не стали, надавали тумаков, да и заперли в подвале.

Нижний замок на двери оказался целым, срывать его не стали. Между косяком и дверью воткнули широкую доску, сделав большой зазор, что позволяло протиснуться взрослому человеку. Внутренняя дверь храма, закрываемая на чугунную задвижку (замок с нее был сорван и валялся на пороге) после завершения церковной службы, оставалась приоткрытой.

– Что же будет теперь? Что же будет? – причитал старик, покачивая головой. – Как же я матушке игуменье в глаза посмотрю? Какой позор моим сединам, после стольких лет верной службы…

Мужики следом за Никифором протиснулись в храм. За ними несмело вошли монахини с послушницами. Какое-то время никто не решался проходить в глубину помещения, опасаясь горшего, а потом направились к месту, где размещались чудотворные иконы.

Худшие страхи оправдались сполна. Осмотревшись, они обнаружили, что исчезло два чудотворных образа: Казанская икона Божией Матери и икона Спасителя с ризами. Остались лишь осиротевшие ковчеги[7], один из которых, – из-под иконы Спасителя, – был изрядно погнут.

Красноватый свет от лампадок, что держали послушницы, вошедшие в храм следом за мужиками, красными зайчиками падал на близстоящие иконы, боязливо перебегал с одного места на другое. Пугаясь поруганных ковчегов, он лишь слегка скользил по ним и забивался ярким багрянцем в дальние углы храма, после чего вновь суетливо ложился на стены, заставленные многими образами.

Монахини, остерегаясь глянуть на пустые ковчеги и не находя себе места, кружили по храму с охающим и стонущим людом.

– Не уберегли! Как же так можно?! – вопрошал караульщик Федор Захаров, посматривая на вошедших, как если бы рассчитывал отыскать в их лицах поддержку. Не находил. Угрюмые взгляды присутствующих бесчувственно скользили по его тощей скорбящей фигуре. – И ризы, и короны царские на ней. Все пропало!

– Да что там короны! Заступница пропала! Матушку нужно разбудить, – произнес молчавший до того Никифор. – Вот горе-то какое на нас свалилось!

– Не нужно меня будить, – прозвучал за спиной властный голос настоятельницы, заставивший обратить на себя внимание всех присутствующих. – Проворонили? – хмуро оглядела она присутствующих.

Взор игуменьи остановился на стороже Федоре Захарове. Дряхлый старик с осунувшимся морщинистым лицом и сутулой спиной, встретившись глазами с игуменьей, совсем поник. И прежде не отличавшийся прытью, сейчас он едва мог пошевелиться, как если бы взвалил на свои сгорбленные плечи всю тяжесть произошедшего.

Высокая, дородная, начальственная, знающая себе цену настоятельница Маргарита, задрав острый подбородок и разгоняя одним своим взглядом работников и монахинь, которые успели немалым числом набиться в храм, подошла к пустому ковчегу, где прежде находилась Чудотворная Казанская икона Божией Матери, и долго смотрела на него. Послушницы, окружив игуменью, подсвечивали ей светильником поруганное место.

– На этом самом месте когда-то было Явление Чудотворной Казанской иконы. Это дом ее! Здесь она более трехсот лет пребывала. Стыд-то какой на наши головы обрушился! Кто бы мог подумать… Что же мы архиерею скажем? Перед всем православным миром отвечать придется! – Заметив в руках одной из послушниц пасхальный фонарь, зло процедила: – А фонарь-то этот зачем принесла? Уж не к Пасхе ли готовишься? У нас у всех горе большое, а ты тут с пасхальным фонарем шляешься!

Искорка, блеснувшая на полу, привлекла взор настоятельницы. Склонившись, старица подняла с пола крупную жемчужину. Долго ее рассматривала в затянувшейся тишине, а потом произнесла с укором:

– Вот и все, что осталось от Явленной[8] иконы. – Подошла к другому ковчегу – пораненному, побитому, покореженному, откуда прежде на молящихся взирал образ Спасителя, и произнесла: – Осиротели мы… Что же мы теперь без матушки и без батюшки делать-то будем?

– Матушка настоятельница, может, судебного следователя позвать? Хотели сразу к нему пойти, да не осмелились без вашего благословения, – произнесла старица Феодора.

Та, глянув сердито на монахиню, ответила:

– Не нужно… С полицмейстером нужно для начала поговорить, я сама ему сообщу, – и, не сказав более ни слова, покинула собор.

Глава 3

30 июня 1904 год

Отыскать за девять дней

Судебный следователь по важнейшим делам Александр Степанович Шапошников проснулся ни свет ни заря. Не спалось, хоть ты тресни! Наступил последний день перед отпуском, его следовало пережить, а далее он планировал отправиться на отдых в Ялту, куда наведывался каждый летний сезон. В этом году он тем паче не хотел нарушать установившуюся традицию. Благо, что для этого имелись весьма серьезные основания. Главнейшее из них: милая дама тридцати пяти лет, с которой он познакомился два года назад в поезде, когда ехал по служебной надобности по Московско-Казанской железной дороге из Казани в Первопрестольную. Его, как и многие полицейские чины, должен был принять министр внутренних дел Вячеслав Константинович Плеве[9] по случаю назначения на должность судебного следователя по важнейшим делам.

Министр внутренних дел прослыл человеком решительным, а потому предполагалось, что в своей речи он будет настаивать на более радикальных мерах по отношению к преступным элементам. На одной из станций Шапошников вышел из поезда, чтобы подышать свежим воздухом, а заодно продумать предстоящий разговор с министром (Плеве любил общаться с судебными следователями из провинции, чтобы знать, о чем думает народ), и уже на перроне разговорился с молодой женщиной с красивым именем Маруся, которая, как выяснилось, ехала в соседнем купе. Даже тогда Александр Степанович не думал ни о чем серьезном – это была обычная, ни к чему не обязывающая беседа, которая скрашивает утомительную дорогу. Так ему и казалось до тех самых пор, пока вдоль железнодорожного полотна не потянулись села Подмосковья с крепкими высокими церквушками. Уже здесь Шапошников понял, что не готов расстаться с понравившейся ему женщиной и хотел бы продолжить знакомство. А если отношения будут складываться благоприятно, и дама останется столь же легкой в общении и нескучной собеседницей, как во время краткого путешествия, то он не прочь даже завести с ней ни к чему не обязывающий роман.

Наконец прибыли в Москву. До следующего поезда в Санкт-Петербург у него оставалось часа четыре, так что времени было вполне достаточно, чтобы проводить даму до дома. Тем более что при ней было два аршинных тяжеленных чемодана. На его предложение помочь женщина с радостью согласилась, что являлось весьма благоприятным знаком. Проводив ее до тетушки, проживавшей в большом доходном доме на Мясницкой, и заполучив заверения милой попутчицы, что они непременно встретятся в Казани, Шапошников вскоре вернулся на вокзал, чтобы продолжить свой путь.

Связь между ними не оборвалась, как оно нередко случается, и Маруся вернулась в Казань уже на следующей неделе. Они прогуливались по Русской Швейцарии[10], захаживали в рестораны и просто наслаждались обществом друг друга. Ни в тот раз, ни еще долго потом Александр Степанович не мог представить, что из кратковременного романа выйдет нечто более серьезное. Вот так оно бывает…

Неделю назад Маруся отбыла в Ялту, где он до середины августа снял для них на берегу моря небольшой, но очень уютный домик, утопавший в окружении сирени, словно в плену. Предстоящая поездка волновала, заставляла думать о приятном. Ничего, последний рабочий день он как-то сумеет перетерпеть, а дальше последуют одни лишь приятности: общество красивой женщины и коктейль из солнца, моря и красного вина.

Поднявшись, Александр Шапошников сделал атлетическую гимнастику, – следует держать свое тело в хорошем тонусе, – и сел завтракать. Как обычно, безо всяких излишеств: чашка кофе и небольшой бутерброд с сыром. Неожиданно во входную дверь деликатно постучали.

– Настя, открой дверь. Опять тебя где-то носит! Ведь дверь же вынесут! – раздраженно крикнул судебный следователь.

– Сейчас, барин, – недовольно произнесла пятидесятилетняя служанка. – Я же не молоденькая. Потерпят, ежели нужно. Не козой же мне скакать по квартире, ничего с ними не случится.

Открыв дверь, служанка увидела на пороге околоточного надзирателя, выглядевшего крайне смущенно.

– Мне бы с судебным следователем Шапошниковым повидаться. Очень важно, дело не терпит ожидания.

– Барин, к вам полиция пришла. Спрашивают.

Отхлебнув кофе, Александр Степанович поднялся и подошел к порогу.

– Разрешите представиться, ваше высокоблагородие, околоточный надзиратель Михаил Нуждин.

– С чем пожаловали, любезнейший? – удивленно спросил Шапошников, предчувствуя, что случилось нечто особенное, способное перевернуть намеченные планы.

– Меня к вам полицмейстер отправил, сказал, что вы непременно должны подъехать к нему. – И, видно, усмотрев на лице судебного следователя некоторое неудовольствие, продолжил с толикой официоза в голосе: – Господин полицмейстер так и сказал: «Безо всякого промедления!»

Осознав, что завтрак придется прервать и что последний день службы предстоит провести не в своем кабинете с безотлагательными бумагами, а за очередным судебным расследованием, он лишь в сердцах крякнул.

– Сейчас буду, только надену мундир. – И уже в досаде, не скрывая прорывающегося раздражения, добавил: – Не в домашнем же мне являться к полицмейстеру! – Заметив топтавшуюся рядом служанку, припечатал: – Сколько раз тебе говорил, не клади мне в кофе сахар! А ты опять за свое!

– Барин, да как же пить без сахара такую горечь? – Анастасия удивленно вытаращила глаза на Александра Степановича. – Мне вас жалко, вот я и кладу.

– Как-нибудь без тебя разберусь! Вот возьму и рассчитаю тебя! Поедешь к себе в свой Верхний Услон коров пасти!

– Не рассчитаете, барин, – уверенно заявила служанка. – Кто же вам тогда фрак будет чистить? – Вы прямо как ребенок малый. Что ни трапеза, так весь мундир в гороховом супе. А то и каша какая-нибудь налипнет. Глядишь на вашу одежду и думаешь, что воробьи на воротник нагадили… Где вы еще такую простофилю, как я, найдете, чтобы ваш мундир от горохового супа отскребала? Оно ж ведь как клей!

– Ну что ты за баба такая, Настя? – беспомощно взмахнул руками Шапошников. – Я ей одно слово говорю, а она мне десять в ответ! И все норовит что-то неприятное сказать!

– И скажу, барин, – не на шутку распалилась служанка. – Жениться вам надобно, а то все холостякуете. Глядишь, может быть, и повзрослели бы. Вон девок сколько хороших без мужика маются! Работящих, красивых, все замуж хотят! А вы прицепились к этой мамзельке своей и видеть никого не желаете. А у нее только курорты да рестораны на уме.

Колыхнув полновесной грудью, служанка отправилась в соседнюю комнату. Уже у двери произнесла:

– А если вы, барин, как телок малый, так я могу вас со своей племянницей свести. Она у меня девка видная, и лицом, и статью удалась. Вы только скажите.

Скрывшись в соседней комнате, служанка плотно закрыла за собой дверь.

– Ну ты посмотри на нее! – с укором произнес судебный следователь, глянув на околоточного надзирателя, неловко переминавшегося с ноги на ногу. – Выгнал бы эту бабу к чертям, да уж больно хороший борщ готовит! Солянку еще… А какие у нее получаются расстегаи! Ни в одной ресторации Европы таких не сыщешь!

– Я вас понимаю, ваше высокоблагородие, – охотно поддержал Нуждин. – Иногда думаешь, а нахрена мне нужна вся эта морока с бабами? Лучше бобылем жить. А потом от души как-то отойдет, полегчает малость, и думаешь… А вроде бы оно и ничего.

Облачившись в мундир, Александр Шапошников вышел на улицу, где его уже ждал легкий фаэтон. Кучер был широкоплечим приземистым татарином в штанах с широким шагом и в рубахе, сшитой из цветного ситца, на бритой голове – тюбетейка из четырех клиньев.

Кивнув ему, как доброму знакомому, судебный следователь устроился на кожаном сиденье фаэтона рядом с околоточным надзирателем.

– Куда ехать, вашбродь? – повернулся извозчик.

– Вези к дому полицмейстера, – ответил околоточный надзиратель.

– Мигом, вашбродь!

Казанским полицмейстером был Павел Борисович Панфилов, сорока пяти лет отроду, занимавший эту должность с 1889 года. На полицейскую стезю он вышел не сразу. Поначалу была военная служба. Участвовал в русско-турецкой войне, в память о которой получил медаль и «Румынский Железный крест» за переход через Дунай. А после окончания военной кампании он перешел на действительную государственную службу в полицейское ведомство. Его карьера развивалась стремительно: уже через несколько лет он занял высокую и ответственную должность Уфимского полицмейстера, на которой прослужил шесть лет, добившись значительных успехов по искоренению конокрадства и поимке беглых каторжан. Проведя в Уфе три года, Павел Борисович перевелся в Казань, где взвалил на свои плечи весьма беспокойное хозяйство. В этой должности он дослужился до чина коллежского советника, получив целый ряд высоких наград, среди которых были орден Святого Владимира четвертой степени и орден Святой Анны второй степени. Женат, имел сына и дочь. Его супруга, миловидная женщина лет сорока, просто не чаяла в нем души. Проживал Павел Борисович на казенной квартире по улице Воскресенской, считавшейся лучшей в городе, и имел содержание в две тысячи семьсот рублей в год, что весьма недурно.

Квартира полицмейстера размещалась в доходном доме на втором этаже между городским пассажем и чередой отелей, в которых любили останавливаться состоятельные знаменитости.

Воскресенская улица, располагавшаяся в самом центре города, была излюбленным местом прогулки у казанцев. В многочисленных магазинах имелось все: модные аксессуары, дорогая одежда, английская обувь, – как для шикарного отдыха, так и для длительного путешествия. В ресторациях можно было отлично провести время и вкусно пообедать, продегустировать французские и итальянские вина, а в лучших парикмахерских, что находились по соседству, можно было модно постричься.

Фаэтон остановился у приметного двухэтажного здания с вывеской на фасаде «Художественная фотография», именно здесь на втором этаже проживал полицмейстер. Судебный следователь по важнейшим делам Шапошников почувствовал некоторое волнение. С Павлом Борисовичем он был знаком без малого десять лет, но встречались они исключительно по службе, большей частью в казенных кабинетах. И вот впервые он был приглашен в квартиру полицмейстера, а, следовательно, предстоящее дело выглядело настолько серьезно, что требовало безотлагательного решения.

Околоточный надзиратель, видно, почувствовав состояние Шапошникова, посоветовал по-отечески:

– Вы уж там пободрее. Павел Борисович понимание имеет.

– Хорошо, любезнейший, учту ваше пожелание, – вяло улыбнулся судебный следователь.

Поднявшись на второй этаж по мраморной лестнице с чугунными перилами, Шапошников дернул за шнурок колокольчика. На мелодичный звон дверь открыли незамедлительно, и в проеме появилось хорошенькое девичье личико.

– Вам кого, барин?

– Мне бы Павла Борисовича. Я судебный следователь по важнейшим делам Шапошников.

– Проходите… Павел Борисович уже вас ждет, – пригласила служанка в белом переднике и такого же цвета чепчике. Мила. Вежлива. Скромна. Наверняка обладает еще десятком добродетелей. Иначе в таком доме ей не удержаться.

– Благодарю вас, – шагнул в распахнутую дверь судебный следователь.

Пошел четвертый год, как Александр Степанович состоял в должности судебного следователя по важнейшим делам. И был назначен на столь высокую должность Высочайшей властью по представлению министра юстиции. Прежде он служил при охранном суде и проводил предварительные следствия в пределах своего участка. Сейчас у него было право действовать в пределах всего судебного округа, а это означало, что его могли направить (кроме собственно Казанской) в Симбирскую, Вятскую, Пермскую и Уфимскую губернии.

Навстречу Александру Шапошникову вышел сам полицмейстер в кафтане из темно-серого сукна. Именно таким судебный следователь видел его на службе. В летнюю пору допускалось носить двубортные кители с плечевыми знаками, однако в силу причин, известных лишь ему самому, полицмейстер пренебрегал этой формой одежды. Александр Степанович обратил внимание, что на вешалке висела фуражка полицмейстера из темно-зеленого сукна с оранжевыми выпушками по краям околышка.

– Вы знаете, зачем я вас вызвал?

– Не имею ни малейшего представления, господин полицмейстер.

– Да, конечно… Давайте пройдем в гостиную. Не топтаться же нам у порога.

Мужчины прошли в просторную гостиную, заставленную итальянской мебелью. В углу стоял секретер с откидным столом старинной работы, вероятно, хранивший немало секретов своих прежних хозяев. В такой мебели обычно множество тайных отсеков, щелей, где можно запрятать секретные послания, а то и дорогие украшения. Помнится, в деле, что он вел два года назад, фигурировал примерно такой же старинный секретер, в недрах которого обнаружилась предсмертная записка, составленная сто двадцать лет тому назад.

Уже никому не было дела до человека, решившего свести счеты с жизнью, как не было и людей, толкнувших его на такое безрассудство, а вот боль, запечатанная в клочке бумаги, благодаря секретеру сумела пережить столетие.

Шапошников подумал о том, что старинный секретер оказался в гостиной полицмейстера далеко не случайно. Как профессиональный следователь, полицмейстер любил всякие ребусы и не мог не знать о тайнах старинной мебели, представлявшей собой изящество из сложной комбинации полированных досок.

Они сели за овальный стол с толстой столешницей. Широкие спинки венских стульев удобно облегали спину.

– Начну сразу с дела… Ограблен Богородицкий монастырь… Из него вынесли две самые главные чудотворные святыни: образ Спасителя и Казанскую икону Божией Матери.

– Как?! Ту самую? – на лице Шапошникова отобразилась изумление, и полицмейстер поспешил заверить:

– Да, именно та самая икона, что была найдена Матроной в 1579 году. Вместе с иконой воры украли и корону Екатерины Великой. Там только одних бриллиантов и алмазов более пятисот камней, да жемчугов более тысячи штук! Про ризы я уж и не говорю… По этому поводу ко мне уже приходили игуменья монастыря и архимандрит Казанского Спасо-Преображенского монастыря. Они с меня взяли слово, что розыском похищенных икон займутся лучшие следователи. Мой выбор пал на вас. Вы не возражаете, Александр Степанович? – полицмейстер цепко посмотрел на судебного следователя.

– Сочту за честь, господин полицмейстер, – приподнявшись, произнес Александр Шапошников.

– Вот и прекрасно. Садитесь… Вам будут даны самые высокие полномочия. Можете уже сейчас создавать следственную группу. У вас есть кто-нибудь на примете?

Павел Борисович в общении прослыл человеком в высшей степени деликатным, даже мягким, что никак не влияло на его деловые качества. Спрашивал строго, невзирая на чины.

– Для начала возьму помощника пристава Плетнева. Ну и пусть Нуждин будет, а там посмотрим. Не сомневайтесь, сделаю все возможное дня раскрытия преступления.

– Сразу хочу предупредить, что работать будет непросто, а спрашивать с нас будут сурово. Безо всяких скидок… Кража Чудотворной иконы Божией Матери и образа Спасителя произошла в самое неблагоприятное для нас время – в ежегодные многодневные церковные тождества. Как вы знаете, в это время со всех окрестных церквей, монастырей и соборов в Казань несут крестным ходом высокочтимые святыни. А вскоре пройдет празднование Явления самой иконы Божией Матери.

– Да, через девять дней.

– Именно так… А что такое праздник иконы Богородицы? К нам прибудут многие тысячи паломников не только из Казанской губернии, а даже из самых отдаленных уголков Российской империи, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на нее… А иконы не будет. Да-с… Недовольство верующих может вылиться в самый настоящий бунт! И не только в Казани, по всей России может крепко громыхнуть! За эти девять дней мы с вами должны не только отыскать икону, но и вернуть ее на прежнее место, чтобы не вгонять в скорбь сотни тысяч верующих. Вам понятна поставленная задача?

– Так точно, господин полицмейстер! – с готовностью отозвался судебный следователь.

– Тогда незамедлительно приступайте! – Глянув в сторону громоздких напольных часов, стоявших в углу комнаты, добавил: – А мне через полчаса предстоит встреча с губернатором. Тоже по этому вопросу… Разговор обещает быть сложным. Петр Алексеевич – человек непростой, но думаю, что с плеча рубить не станет. – Неодобрительно покачав головой, добавил: – Его только что членом Государственного совета выбрали – и тут такое! Государь наш, Николай Александрович, хоть и незлобив, но такое происшествие вряд ли забудет.

Глава 4

Главный свидетель

Еще через сорок минут судебный следователь Шапошников в сопровождении помощника пристава Плетнева и околоточного надзирателя Нуждина прибыл на место преступления. В Богородицком женском монастыре царило полнейшее уныние, как если бы старицы переживали огромное личное горе. Возможно, что так оно и было в действительности.

Настоятельница Маргарита, хмуро встретившая следственную группу у входа, скупо произнесла, указав на худую и высокую девушку лет двадцати:

– Послушница вас по двору проведет и все покажет. Зовут ее Татьяна. Она первой и нашла сторожа, запертого в подвале. А у меня дела… Хозяйство большое, за всем присмотр должен быть. Вот, старший конюх с тоски опять запил! А ведь говорила ему окаянному, чтоб воздержался! Так нет же, не понимает доброго отношения. Другого искать нужно. И доски под иконы искать, договариваться с кем-то нужно, чтобы подходящий материал подобрал, ведь не каждое дерево подойдет. Если что надобно будет, дайте мне знать, – и, приподняв посох, плавной походкой направилась в сторону мастерских.

– Ну что ж, показывайте, что у вас тут произошло, – посмотрев на послушницу, попросил Шапошников. – Ну а вы, братцы, – обратился он к Плетневу и Нуждину, – осмотрите пока двор, может что-то важное отыщется.

– Сделаем, ваше высокоблагородие, – охотно отозвался помощник пристава.

В соборном храме судебный следователь осмотрел учиненное разорение, удрученно покачал головой, осознавая масштабы, а потом поинтересовался у послушницы:

– Надо полагать, что иконы были украдены из-за богато украшенных риз? Сомнительно, что воры будут красть иконы ради икон… Их весь православный мир знает, где же их продашь?

– Очень хочется вериться в это, – смиренно отвечала послушница. – Бриллиантов и изумрудов на ризах много, золотыми ожерельями украшены, жемчугом обсыпаны.

– Можете сказать, какова стоимость украденных риз?

– Матушка сказала, что их стоимость до ста тысяч рублей.

– Немалая сумма, – едва ли не ахнул Шапошников. – А кроме этих двух чудотворных икон с ризами и короной Екатерины Великой ничего более не пропало? Посмотрите повнимательней.

– Как-то других пропаж и не обнаружили. Видно, не до того нам было… Как же так можно, иконы украсть!

– Разделяю ваше возмущение. А что в тех двух шкафах находится? – указал судебный следователь на два огромных шкафа у стены.

– В них свечи лежат, а еще выручка от их продажи.

– Они у вас всегда приоткрыты?

– Господи, и деньги тоже украли?! – всплеснула руками послушница, открыв дверцы.

– Давайте осмотрим их. – Шапошников подошел к громоздким шкафам. – Замки сломаны. Грубовато сработано, наверняка ломом поддели. – Два верхних ящика оказались выдвинуты. – Что находилось в этих ящиках? – спросил Александр Степанович.

– Деньги лежали, – рассеяно отвечала Татьяна.

– Больше ничего?

– Нет.

– И сколько денег было?

– Триста шестьдесят пять рублей.

– Вы уверены? Откуда такая точность?

– У меня есть еще одно послушание – помогать свечнице в храме, я за эти шкафы отвечаю. В этот раз я не успела деньги в церковные книги записать, думала, что утром сделаю, а оно вон как обернулось.

После осмотра монастырского двора вернулись помощник пристава Прохор Плетнев и околоточный надзиратель Михаил Нуждин.

– Господин судебный следователь, мы выяснили, как святотатцы проникли в монастырь, – объявил Плетнев.

– И как же? – посмотрел на помощника Шапошников.

– Через кирпичный забор со стороны сада купца Попрядухина. Вам лучше посмотреть.

– Пойдемте, глянем. Вы нам очень помогли, – посмотрел Шапошников на послушницу. – Можете заниматься своими делам. Дальше мы уже без вас справимся.

– Как скажете, батюшка, – смиренно отозвалась Татьяна и направилась к собору.

Втроем вышли за монастырскую стену и направились в тенистый кленовый сад, разбитый на аккуратные участки песчаными дорожками, по краям которых стояли небольшие деревянные лавочки. Прошли вдоль монастырской каменной ограды, заросшей колючими кустами акации и шиповника. Остановились подле короткой лестницы, смонтированной из крышки стола, к которой приколотили две длинные перекладины.

– Вот здесь они перелезали, ваше высокоблагородие, – заговорил околоточный надзиратель. – Гляньте наверх… Они там даже кирпичи разобрали, чтобы перебираться сподручнее было. А вон и обломок кирпича валяется, – показал он рукой в корневище высоко разросшегося шиповника, откуда красным сколом выпирала половинка кирпича.

– А что в этом месте со стороны монастырского двора находится? – поинтересовался Шапошников.

– С той стороны в это место деревянный забор упирается, – подсказал помощник пристава Плетнев. – Забор невысокий, отделяет монастырский сад от заднего двора.

– Понятно. Значит, они оторвали от стола крышку, – он перевел взгляд на торчавшие из земли короткие деревянные столбики, к которым, очевидно, когда-то прилагалась столешница, – закрепили на ней вот эти жерди, получилось что-то вроде лестницы, а потом приставили ее к кирпичному забору. Когда они влезли на лестницу, то им стало понятно, что перелезть через забор не получится, и поэтому грабители на самом верху разобрали еще два ряда кирпичей и перелезли на ту сторону прямо в монастырский сад. Преступники должны были оставить какие-то следы… Давайте посмотрим тут повнимательнее. Надо понять, какой дорогой они возвращались.

Сыщики разбрелись в разные стороны, стараясь не пропускать ни пяди истоптанной земли. Осматривали поднявшуюся траву, выпиравшие из земли корневища, густые акации, даже поломанные ветки, что торчали всюду неприглядно, словно культи инвалида.

Первому удача улыбнулась помощнику пристава Плетневу.

– Кажись, отыскал, ваше высокоблагородие, – распрямился он в немалый рост. – Брелок это. Гляньте туда.

Подошедший Шапошников в изрядно примятой траве увидел металлический брелок очень тонкой работы.

– А ты глазастый, как я посмотрю, – похвалил помощника Александр Степанович, поднимая с земли сверкнувший брелок. – Нужно матушке игуменье показать, должна знать, где он висел.

– Ваше высокоблагородие, тут еще кое-что отыскалось, – проговорил околоточный надзиратель, указав на небольшой куст акации, атакованный темно-желтым мхом. – Тряпицы на кустах висят.

На длинных ветках акации, ощетинившейся колючками во все стороны, висели два желтых лоскута от шелковой ленты.

– Похоже, что с иконы, – проговорил судебный следователь. – Получается, что после ограбления храма они этой же дорогой и возвращались… А это что такое? – усмотрел Александр Степанович белую бусинку. Поднял ее, повертел в руках. – Жемчужина. Довольно крупная… Не иначе как на ризу была пришита. Да тут еще есть, – заприметил он в кустах несколько жемчужных горошин. – Перелезали через забор, вот и просыпали. – Вытащив из кармана небольшой конверт, Шапошников аккуратно уложил в него брелок; достав еще два, поместил в них обрывки тканей и с десяток жемчужных горошин. Крупные, округлые, с небольшими щербинками, что придавали им еще большую ценность, перлы некогда были извлечены из раковин близ греческого Константинополя. Таких более нигде не сыщешь. – Нужно показать монахиням. Пусть скажут, с какого оклада изъяты.

Вернулись в монастырь, где царила скорбь. Вопреки обычным дням, нынешний был особенно тих. В первом часу пополудни в оскверненную обитель пришел архиепископ Казанский и Свияжский Димитрий[11]. Едва поздоровавшись с настоятельницей Маргаритой, он попросил его более не беспокоить и прошел в осиротелый храм, где в одиночестве молился два часа кряду. Монахини, не смевшие нарушать одиночества владыки, нерешительно топтались в притворе, но, услышав глухие рыдания шестидесятипятилетнего старца, поспешили уйти прочь.

– Что-нибудь узнали? – подошла к судебному следователю игуменья Маргарита. – Кто же совершил неслыханное святотатство? Сейчас у православных праздные дни, со всей России верующие в Казань идут. Вот только у всех у нас тоска на душе. По всей губернии уже печальная новость разошлась, через день-другой вся православная Русь скорбеть станет. Не обиделась бы на нас Матерь Божия, – перекрестилась настоятельница обители.

– Кое-что мы отыскали. Жемчужины, обрывки лент. Думаем, что это с Казанской иконы Божией Матери слетело или с образа Спасителя. Можете взглянуть? – Шапошников вытряхнул из конверта на ладонь несколько перламутровых горошинок.

Не по-старчески свежее лицо слегка просветлело от надежды:

– Это с оклада Казанской иконы Божией Матери. Узнаю каждую жемчужинку. Но все-таки лучше обратиться к монахине Варваре, она у нас заведует золотошвейной монастыря. Знает ризу каждой иконы, многие жемчужинки сама прилаживала. Пойдемте, я вас сопровожу.

Они прошли мимо пруда, в котором, горделиво распрямив шеи, плавали три лебедя – два белых и один черный, мимо двух бревенчатых изб, где размещались трапезная с хлебной и квасной, и вошли в третью, где были ткацкая и рукодельные мастерские.

За ткацкими станками сидели послушницы и монахини, не поднимая голов от красочных полотнищ, и ткали покрывала. У одного из станков, что-то подсказывая послушнице, стояла гибкая высокая инокиня лет сорока пяти с приятным лицом и большими доверчивыми глазами.

– Варвара, подойди сюда! – позвала игуменья наставницу.

Монахиня немедленно подчинилась.

– Слушаю, матушка.

– Вот сейчас господин судебный следователь тебе покажет предметы, найденные у монастырской изгороди, а ты скажи, где ты их видела.

– Извольте глянуть, – разжал Александр Степанович пальцы. – Встречали ли вы такие вещи?

Глянув на раскрытую ладонь, монахиня немедленно ответила:

– Как же не встречать? Эти три большие жемчужинки были закреплены на ризе Чудотворной иконы Богоматери. Эти четыре – на окладе над ее головой, вот эти три маленькие – на одеянии младенца Христа.

Ссыпав жемчужины обратно в конверт, Шапошников открыл следующий:

– А вот эти вещи откуда будут?

– Вот этот кусочек от шелковой ленты, к которой крест золотой был привязан, а висел он на образе Спаса. Украшен он был ярко-красными рубинами.

– Вы не могли ошибиться?

– Да как же можно, барин? – едва не обиделась Варвара. – Сколько же раз я перед этой иконой на коленях простояла. Сколько раз ризы перешивала. Каждая из них у меня и сейчас перед глазами.

– Что ж, вы нам очень помогли. – Глянув, как инокиня тактично отступила в сторону, поинтересовался у настоятельницы. – А со сторожем можно поговорить?

– Можно. Сейчас он у себя, – величаво проговорила игуменья. – Следуйте за мной.

Они прошли к сторожке, притулившейся правым боком к каменному строению. Хлипкая дверь оставалась открытой. Через проем был виден худой старик с помутненным взглядом. Он казался таким же старым, как и иконы, которые он охранял до последнего времени.

Углядев игуменью с сопровождающими, что направлялись в сторожку, почтительно поднялся. Прошаркал два шага до порога и остановился. В старческих потемневших глазах – легкая тревога.

– Федор, тут к тебе господа из полиции пожаловали. Допросить тебя хотят. Отвечай им прямо, как есть, – строго напутствовала игуменья. – А то я тебя знаю, плут старый!

– Матушка, да как же можно? – обиделся старик. – Расскажу все, как на духу.

– Меня зовут Шапошников Александр Степанович, я судебный следователь по важнейшим делам. Расскажите поподробнее, что произошло ночью двадцать девятого июня и как вы оказались заперты в подвале?

– Разрешите присесть, ваше высокоблагородие, нынче все на ногах да на ногах… Глаз не сомкнул. Мне бы прилечь да поспать час-другой, а не могу! Сон не берет… Будто в наказание. Не уберег Чудотворную, видно, гореть мне в геенне огненной.

– Присаживайтесь, – разрешил судебный следователь, указав на один из двух табуретов, что были в сторожке. Старик, кряхтя, опустился. Сам Шапошников разместился на втором. Теперь ему было видно, насколько стар этот человек. Ветхая, пожелтевшая от времени кожа была в сплошных морщинах. Дряхлый старик, доживавший свои последние дни.

– Видно, с этим позором мне и в могилу ложиться. Где-то около часу ночи с монастырского двора я к себе в сторожку пошел…

– А у вас имеется какое-то оружие? – полюбопытствовал Шапошников.

– Какое там! – отмахнулся старик. – Палка и доска! Вот и все мое оружие. Обычно я палкой по доске постукиваю, чтобы воров переполошить. Только разве это поможет? Взял я палку и доску для верности и пошел монастырский двор осматривать… А тут, когда уже к колокольне подходил, какой-то подозрительный шум услышал. Даже и не шум, а какое-то неясное царапанье. Прислушался я малость и понял, что оно идет от двери на западной паперти собора. Странным мне все это показалось. Ну я и пошел туда. Смотрю и вижу: на паперти четыре человека стоят. Я поначалу решил, что может быть кто-то из наших рабочих. А потом думаю: а чего же им в час ночи-то у храма толкаться? Ну я и крикнул эдак построже: «Кто вы такие? Чего вам здесь нужно?» Тут один из них сбежал с паперти – и прямо ко мне, а другие так внимательно глянули на меня, потом один револьвер вытащил, а другой нож – и тоже на меня пошли. Подумалось тогда, хана мне пришла! Турки не сумели убить, только поранили, а вот эти точно убьют! Пора мне к моей покойной Агате. Три года, как жену похоронил… Жалко дочку оставлять, ну да что тут поделаешь. Как-то не складывается у нее больно. Первый муж, от которого она дите народила, помер. Царствие ему небесное… Хороший человек был. А второй пьет беспробудно… Тоже, думаю, помрет скоро от горькой.

– И что там дальше произошло? – поторопил Шапошников.

– Тот, что был с ножом, закрыл мне рот, а второй, с револьвером, направил его мне в грудь, и сказал: «Если пикнешь, застрелю!»

Старик тяжко вздохнул, потом умолк. Продолжать разговор ему не хотелось. Так и ушел бы с этого места, не будь рядом приставучего судебного следователя.

Александр Степанович представлял собой воплощение понимания и кротости. Смотрел ласково, понимающе кивал и ждал от старика интересного повествования. Расстраивать столь любезного человека Федору было неловко, вот только очень не хотелось вновь припоминать пережитое. Но судебный следователь был настойчив и дружески поинтересовался:

– Что же вы замолчали, любезнейший? Продолжайте, я вас очень внимательно слушаю. Уж очень интересно узнать, чем же вся эта катавасия закончилось.

Невесело вздохнув, Захаров продолжил:

– А чего тут продолжать? Принялись они мне руки выкручивать. Ну, тут палка с доской у меня из ладоней выпали. Потом подтащили меня к подвалу, столкнули вниз и дверцу закрыли. Еще прижали ее чем-то тяжелым. Я было попробовал дверцу приподнять, а она ни в какую не поддается! Я ведь ее сам мастерил, доски толстые, из дуба, только немного смог приподнять. И тогда тот худой, с ножом, в щель лезвие просунул и пригрозил: «Будешь орать, убью! И мощей твоих старых не пожалею».

– Так и сказал? – удивленно протянул следователь.

– Так и сказал, – убежденно отвечал Захаров. И насупившись добавил: – Мне перекреститься, ваше высокоблагородие?

– Не нужно, – смилостивился судебный следователь, – и так верю. Как выглядели святотатцы? Лица их запомнили? Может, приметы какие-то вспомните?

– Не вспомню я, кромешность вокруг была, – пожаловался старик. – А потом, страху они на меня нагнали, как-то не до того было.

– Продолжайте, голубчик.

– Подождал я малость. Нужно было что-то делать. Кто его знает, что они там замыслили… Тогда я пошел к другому отверстию, оно из подвала прямо на лестницу паперти выходит, и крикнул: «Караул!» Может, кто-то услышит. А мне опять нож показали. Сказали, что больше терпеть не станут, а если пикну еще раз, так шкуру мою старую продырявят. Ну я и умолк… Не знаю, сколько просидел там, но времени много прошло. Выглянул снова и увидел человека, шедшего к игуменскому жилью. Присмотрелся малость, думаю, неужто они? А когда человек поближе подошел, то я послушницу Татьяну признал. Ну тут я отважился, кричать принялся, вот она и подошла… А дальше вы уже знаете. И что мне теперь делать, ваше высокоблагородие?

Судебный следователь Александр Шапошников мгновенно посуровел, превратившись из располагающего добряка в стража закона.

– Молиться, любезнейший, чтобы все, что вы здесь сейчас мне рассказали, оказалось правдой. Я – не те милосердные грабители, что вас заперли, – губы Шапошникова скривились в ухмылке. – Если дадите повод усомниться, так не посмотрю на ваши старые мощи. Вмиг на сахалинскую каторгу отправлю! – Громко шаркнув табуретом, следователь поднялся. – Пойдемте, господа, опросим других свидетелей. Должен же был хоть кто-то видеть этих преступников.

Глава 5

21 октября 2000 года

Место для храма

До отъезда в Ватикан оставалось пять дней. Совсем немного, но вместе с тем достаточно, чтобы еще раз пройтись по всем намеченным ранее пунктам и осмыслить: все ли сделали так, как нужно? Может, что-то упустили? Тогда следует немедленно исправить оплошность.

Совещание группы из пяти человек (именно столько по протоколу Святого Престола допускается на аудиенцию к Папе Римскому Иоанну Павлу II), которые отправятся в Ватикан, решили провести вечером. По обыкновению собрались в кабинете мэра.

Окна были завешены тяжелыми темно-зелеными портьерами, через которые едва просматривался свет уличных фонарей. На противоположной стороне – крупномасштабная карта Казани, задрапированная синей тканью.

– В Ватикан мы подъедем немного пораньше, чтобы узнать, что же понтифик думает о передаче Казанской иконы Божией Матери в Казань. Нас обещают встретить, и еще у нас будет возможность переговорить с человеком, который имеет связи в Ватикане. Когда-то он издал книгу Иоанна Павла II. Но следует быть готовыми к любому раскладу. А теперь давайте все вместе подумаем, может быть, мы чего-то недоучли? – заговорил Камиль Шамильевич, глядя на присутствующих. – Начнем с подарков, это очень важный элемент при всякой официальной встрече. Наша задача – представить Казань самым благоприятным образом. О себе мы должны оставить хорошую память, поэтому в подарок нужно привезти нечто запоминающееся. Людмила Николаевна[12], вы учли мои рекомендации? С подарками все в порядке?

– Да, Камиль Шамильевич, – энергично отозвалась Андреева. – Это татарский халат, тюбетейка, еще Коран, переведенный на татарский язык, презентационная книга об истории Казани… На мой взгляд, это особенно ценный подарок. Книга очень дорогая, большого формата, с огромным количеством фотографий. Напечатано лишь сто экземпляров для самых важных персон. Наши национальные сладости… Уже договорилась с кулинарией, мастера обещали сделать чак-чак[13] по какому-то особому рецепту. Еще будут татарские конфеты талкыш калеве[14], пахвала…

– Мне, кажется, это перебор. Не можем же мы привести в Ватикан всю татарскую кухню! Достаточно будет чак-чака и талкыш калеве. Вот когда понтифик приедет к нам… Там мы уже покажем наше татарстанское гостеприимство. Но самый главный подарок не это… А католический собор! Построим его в ближайшее время. Я тут немного просмотрел литературу и хочу сказать, что первые католики в Казани появились еще в восемнадцатом веке. Прибывали они отовсюду, но чаще всего – из Германии и Прибалтики. В 1858 году построили католический храм, причем, по данным переписи населения немногим более ста лет назад, католиков в Казани было свыше двух тысяч. Некоторые из них работали преподавателями в Казанском Императорском университете. Католический храм закрыли в 1927 году, а приход распустили. Так что мы в какой-то степени восстанавливаем историческую справедливость. Можно было бы отдать католикам старый храм, но есть сложность… Здание церкви было передано КАИ под лабораторию. А в его центральной части установили аэродинамическую трубу. И если ее извлечь из здания, то стены растрескаются и сама труба будет уничтожена, поэтому такой вариант для нас не выход. Об этом твердят и руководство университета, и архитекторы. Верное решение – это подыскать для строительства католического храма новое место. Людмила Николаевна, в прошлую нашу встречу я вас озадачил поиском свободной территории для католического храма, вы присмотрели что-нибудь подходящее?

– Да. Выбрала два места. Одно их них в Дербышках[15], другое в поселке Борисково[16].

– Дербышки и Борисково нам не подходят, слишком далеко. Верующим сложно будет добираться и так же непросто выезжать оттуда. Католический храм раньше ведь был в центре города, давайте предоставим католикам такое же удобное место. У меня на примете есть одно свободное и очень благоприятное место на пересечении улиц Островского и Айдинова. Самый центр, а если храм спроектирует талантливый архитектор, то он украсит наш город. Нужно срочно заняться оформлением земельного участка. Землей, кажется, у нас Ринат Хасанов занимается?

– Да, он.

Исхаков поднял трубку телефона и быстро набрал номер.

– Ринат, давай, зайди ко мне на минутку.

Вскоре в кабинет вошел худощавый молодой человек в темном строгом костюме, с круглыми линзами в темно-серой роговой оправе на тонком аккуратном носу. Внешне он больше напоминал аспиранта-физика, нежели городского чиновника. Внимательные умные глаза смотрели прямо и изучающе.

– Ринат, ты ведь у нас землей занимаешься…

– Да, Камиль Шамильевич.

– Мы тут подобрали подходящий участок для строительства католического храма. Это рядом с Кабаном[17], на пересечении Островского и Айдинова. Нужно его оформить под католический храм. И сделать это следует быстро, до моего отъезда в Ватикан.

– Камиль Шамильевич, я бы хотел напомнить, что эта земля держится под строительство жилого дома.

– Жилой дом – это, конечно, хорошо. Но для него мы подыщем другое место. Не хуже и тоже в центре! Ты ведь исторический факультет заканчивал?

– Да, исторический.

– Значит, наверняка помнишь Указ Николая II «Об укреплении начал веротерпимости»?

– Может, не дословно, – проговорил молодой человек неуверенно. – Но о чем там идет речь, представляю.

– А вот я тебе напомню: там сказано, что всем российским гражданам предоставляется право исповедовать любое вероучение. За прошедших сто лет мало что изменилось, у нас страна по-прежнему многоконфессиональная. Сейчас у католиков нет своего храма, где они могли бы проводить богослужения и совершать религиозные обряды, а следовательно, им нужно помочь.

– Понимаю, сделаю в ближайшее время, – уверенно отвечал Ринат Хасанов.

– И еще у меня к тебе один вопрос. Ты, кажется, стихи пишешь?

– Скорее балуюсь? – смущенно отвечал Хасанов.

– Прекрасно! Значит, ты человек творческий, – заключил мэр. – Наверняка у тебя среди друзей или знакомых есть хорошие художники?

– Есть такие, – сдержанно проговорил молодой человек.

– Договорись с одним из них, чтобы он нарисовал нам картину предполагаемого католического храма на перекрестке Островского и Айдинова.

– Но как ему объяснить такой заказ?

– Постарайся не вдаваться в подробности, сейчас это ни к чему. Да и рановато еще… Чего бежать впереди паровоза? Объясни, что работа нужна для мэрии. Скажи ему… Если хорошо нарисует, мы повесим его работу в одном из кабинетов. Разумеется, работа будет оплачена.

– Сделаю, Камиль Шамильевич. Но времени на работу мало, краски могут не высохнуть до вашего отъезда.

– Ничего страшного, будем сушить картину прямо в салоне самолета, – заверил Камиль Исхаков.

Глава 6

Июль 1904 года

«Этого просто не может быть!»

Полиция обошла всех известных ей скупщиков: «Не приносил ли кто что-нибудь ценное? Например, алмазы с риз, а может быть, и сами иконы?» Те обиженно отвечали: «Неужто думаете, что не сказали бы? У нас приказчики крепкие, скрутили бы кощунов да к вам бы и привели!» Расспросили казанских воров, пытаясь хоть что-нибудь выведать о судьбе чудотворных икон Казанской Божией Матери и Спасителя. Однако все предпринятые усилия оказались тщетны. Воры крестились и божились, что не совершали святотатства, утверждая: «Мы хоть и падшие люди, но уж не настолько, чтобы красть из храма Явленную икону да икону Спасителя. Мы уж понимаем, что она значит для православного люда. Да нас за такое святотатство самих бы в кутузке задавили!»

– ЧТО ДЕЛАЕТСЯ-ТО, ЧТО ДЕЛАЕТСЯ! – бедово запричитала Ефросиния, вернувшись с базара. – Казанский Богородицкий монастырь ограбили! Две чудотворные иконы унесли: Спасителя и Казанской Божией Матери.

– Как так? – невольно ахнул Владимир Вольман, посмотрев на жену.

Ежедневно ранним утром он выпивал крынку свежего парного молока с белым хлебом, съедал миску рассыпчатого деревенского творога и шел в Александровское ремесленное училище, где работал штатным смотрителем. Но сейчас, позабыв про завтрак, с вытаращенными глазами взирал на супругу, ожидая продолжения.

– А вот так! На базаре об этом только и говорят. Народ волнуется. Идут в сторону Богородицкого монастыря, хотят монахинь наказать за то, что иконы не уберегли. А некоторые и вовсе говорят, что они в сговоре с ворами были.

– Ну и дела, – невольно покачал головой Вольман, пораженный чудовищной новостью.

– Когда домой-то возвращалась, решила мимо монастыря пройти, посмотреть, что там делается, в храме-то. В монастырский двор прошла, а там народу уже полно. Хотела в храм войти, а он переполнен, да так, что и шагу не ступить! Люди плачут, рыдают, говорят, что осиротели без матушки. Никто не знает, что и делать-то. Погоревала я вместе со всеми, поплакала, а потом и домой потопала. А когда из храма выходила, тут как раз городовые монастырь оцепили, никого более в него не пускают. А народ-то все идет и идет… А тут еще и полиция конная подъехала. Грозила, коли напирать станут, так ногайками всех разгонят. Я и пошла домой побыстрее от греха подальше.

– А как же святотатцы в храм-то попали, коли он на запоре? – воскликнул в возмущении смотритель.

– Взломали дверь-то, вот и вошли! – как на несмышленыша, посмотрела Ефросиния на мужа.

– Там же вот такие амбарные замки висят, это какой же инструмент должен быть, чтобы замки с двери сорвать? А еще засовами запирают!

Наскоро перекусив, Владимир Вольман направился вАлександровское ремесленное училище. Пошел уже пятый год, как он работал штатным смотрителем, иначе – руководил училищем. Просто так на столь ответственную должность не поставят, требовалось заслужить. Обычно ее занимают люди, прошедшие университетский курс. Но Владимир Вольман окончил лишь гимназию, зато имел десятилетний педагогический опыт работы и был выдвинут директором училища, как педагог, «отмеченный ревностью к службе, имеющий хорошее поведение и обладающий широкими знаниями».

Назначение на столь высокую вакансию Вольман воспринимал как колоссальное доверие со сторон руководства, а потому следовало ему соответствовать. Его должность включала многочисленные административно-хозяйственные мероприятия, в число которых входило руководство учебным процессом, а при необходимости – он давал советы учителям, следил за ходом преподавания и обеспечивал учащихся учебной литературой и книжными изданиями. А кроме этого надлежало вести бухгалтерские и хозяйские дела. Все эти дела подразумевали, что он должен находиться в училище неотлучно.

В год он получал всего-то четыреста рублей, лишь немногим больше, чем обыкновенный учитель. Преимущество заключалось в том, что штатный смотритель являлся государственным служащим и производился в классные чины, значит – награждался медалями, а то и орденами. Нередко смотрители получали дополнительные денежные пособия, а то и пенсии, что немаловажно.

Но жалования смотрителя на многодетную семью не хватало, а потому Владимир Вольман затеял небольшое ремесло и в свободное от службы время принимал заказы на разного рода слесарную и кузнечную работы.

За неделю до ограбления к нему пришел ювелир Николай Максимов, которого он хорошо знал по прошлым заказам, и попросил сделать клещи с большим рычагом для растяжки колец и для поднятия тяжести не менее чем в тридцать пять пудов[18]. Столь серьезный инструмент вполне можно было использовать для взмывания самых крепких дверей. Такое явное совпадение Вольмана насторожило. Невольно закралась мысль: «А что, если Николай Максимов причастен к краже чудотворных икон из Богородицкого монастыря?»

В Александровское ремесленное училище в этот день он уходил с тяжелым сердцем. Не отпускала мысль, что в своих предположениях он прав. Стараясь не поддаваться унынию, Владимир Вольман кое-как доработал до конца дня, а потом направился в полицейский участок, где его, тщательно опросив, отвели к судебному следователю по важнейшим делам Александру Шапошникову.

На Владимира Вольмана судебный следователь произвел самое благоприятное впечатление: внешность весьма располагающая, интеллигентен, доброжелателен. Перед таким хочется непременно исповедоваться.

– У вас, как мне сообщили, имеются сведения, которые могут пролить свет на ограбление Богородицкого монастыря? – любезно поинтересовался Александр Шапошников, когда свидетель расположился за столом напротив.

– Имеются, – сглотнув, отвечал Вольман. – Я работаю смотрителем Александровского ремесленного училища…

– Мне это известно, – учтиво улыбнулся следователь, дав понять, что следует переходить к показаниям.

– Ага… Я иногда со своим помощником Евсеем беру заказы на слесарные и кузнечные работы. Опыт у меня в этом деле большой… Кое-что умею. Одному нужно замок починить, другому вырезать что-нибудь из жести, третий хочет, чтобы я ему ручку дверную смастерил. В общем, работы хватает. А тут двадцать второго июня приходит ко мне старый знакомый – ювелир Николай Максимов, – и заказывает клещи для растяжки колец с большим рычагом. Да такие, чтоб с их помощью можно было тяжесть до тридцати пяти пудов поднять. Я еще тогда подумал: «Что же это он ими поднимать будет?» А потом, когда ограбление Богородицкого монастыря случилось, я подумал, а вдруг он это сделал? Такими клещами тяжелую церковную дверь с запорами поломать несложно.

Судебный следователь по важнейшим делам Шапошников внимательно выслушал смотрителя Вольмана, не особенно веря в удачу. Схожих показаний за последние дней пять набралось с десяток: в ограблении подозревали соседей, неожиданно разбогатевших; близких приятелей, тративших деньги без меры; малознакомых людей, что-то прятавших у себя в кладовках да сараях. Но при тщательной проверке выяснялось, что каждое заявление оказывалось пустышкой. И вот сейчас Шапошников слушал очередные свидетельские показания, которые следовало проверить, как и все предыдущие.

Макнув перо в чернильницу, Александр Степанович произнес:

– А вы знаете, где живет ваш знакомец?

– Знаю.

– Назовите его адрес, – придвинул к себе Шапошников карандаш с листком бумаги.

– Улица Университетская, дом четыре. Там же у него и ювелирная лавка имеется, – пояснил Вольман.

– Все ясно. Вы нам очень помогли, можете идти. Мы вас не задерживаем.

– А что дальше-то?

– Что вы имеете в виду?

– Ну вы его того… заарестуете что ли?

– Сначала нужно удостовериться, действительно ли он причастен к ограблению храма, а уж потом будем решать, как следует поступить. И о нашем разговоре никому ни слова!

– Понимаю, – пробасил смотритель. – Как же может быть иначе?

Поднявшись, Владимир Вольман слабо кивнул на прощание и вышел за дверь.

Александр Шапошников отдал распоряжение секретарю:

– Вызовите ко мне помощника пристава Прохора Плетнева и околоточного надзирателя Михаила Нуждина. И пусть они прихватят двух городовых покрепче. Могут понадобиться.

ЧЕРЕЗ ЧАС С НЕБОЛЬШИМ СЛЕДСТВЕННАЯ ГРУППА В СОПРОВОЖДЕНИИ ДВУХ ГОРОДОВЫХ ПОСТУЧАЛАСЬ В ДВЕРЬ ЮВЕЛИРНОЙ ЛАВКИ, которая, несмотря на разгар рабочего дня, оказалась закрытой.

– Открывайте, полиция! – раздраженно потребовал судебный следователь Шапошников.

Через несколько минут раздался звук проворачиваемого в двери ключа, и их взору явилась невысокого роста женщина с густыми рыжими волосами и многочисленными конопушками на маленьком утином носу.

– Судебный следователь по важнейшим делам Александр Степанович Шапошников, а это мои помощники, – показал он на Плетнева и Нуждина, хмуро взиравших на женщину. – Хозяин дома?

– Так спит он, – обескуражено произнесла та, покосившись на городовых за спинами помощников. – А что стряслось-то? Может, побил кого?

– Придется его разбудить, – произнес Шапошников, решительно переступая высокий порог лавки. Осмотрелся по сторонам: – Так и где он находится?

Ювелирная лавка представляла собой небольшое помещение, разделенное на две части столами и длинным прилавком, за стеклом которого лежали немногочисленные ювелирные украшения, в основном серебряные и позолоченные, не блиставшие роскошью и рассчитанные на людей с небольшим достатком.

– Так где хозяин? – строго посмотрел Шапошников на хозяйку.

– Пройдите в покои, там он дрыхнет, – показала женщина на узкую дверь позади прилавка.

Распахнув дверь, Александр Степанович уверенным шагом прошел в помещение, наполненное застарелым запахом сивухи. На пружинной узкой кровати, укрытой темно-желтым покрывалом, в верхней одежде и в сапогах лежал хозяин ювелирной лавки Николай Максимов и, задрав нос к потолку, негромко похрапывал.

– Разбудите-ка его, милейший, – обратился судебный следователь к крепкому городовому с мрачным взглядом.

– Это мы зараз, мы привычные, – охотно откликнулся городовой, подступая к кровати, и потряс спавшего за плечи: – А ну вставай, шельма! Его высокоблагородие с тобой разговаривает!

Максимов едва открыл глаза, что-то недовольно буркнул под нос и, перевернувшись на другой бок, вновь впал в спячку. Ювелир был крепко пьян и пробуждаться не желал.

– А ну поднимайся, тебе говорят! Позвольте по мордасам ему двинуть, ваше высокоблагородие? – спросил разрешения городовой. – Я эту публику хорошо знаю. Пока крепко по башке не ударишь, ни за что не проснется.

– Постарайтесь как-нибудь без особого мордобоя, милейший. Он нам живой нужен, – едва усмехнулся Шапошников.

Встряхнув как следует Николая Максимова, городовой посадил его на край кровати и приказал:

– Его высокоблагородие спрашивать тебя сейчас будут! Отвечай, шельмец ты эдакий!

Николай Максимов понемногу пробуждался от грез. Посмотрел во все стороны, усиленно протер кулаком глаза, после чего недовольно произнес:

– Сказано же было, потерпите. Болею я нынче… Через недельку приходите. Лучше прежнего будет.

– Похоже, что он не проснулся… Ты мне вот что, приятель, скажи, – ласково заговорил Александр Шапошников, – куда ты подевал те клещи, которыми дверь в храме поломал?

Какую-то минуту ювелир осмысливал сказанное. Потом его глаза, враз протрезвевшие, заполнил страх.

– Никаких клещей у меня нет! – попытался он вскочить.

Городовые, вставшие по обе стороны от него, вжали мужчину в кровать, не давая подняться.

– Сидеть, бестия!

– Как же нет? – удивленно спросил судебный следователь. – Когда именно такие клещи вы заказали у Владимира Вольмана. И даже наказали ему, чтобы клещи были с большим рычагом дня растяжки колец и для поднятия тяжести не менее чем в тридцать пять пудов. А это не шутка!

– Не знаю я никакого Вольмана! И клещи я никакие не заказывал! – заупирался Николай Максимов. – Можете обыскать, ничего у меня не найдете!

– С этим еще успеется, – пообещал Александр Шапошников. – А теперь ответьте мне на вопрос: кто ваши сообщники, с которыми вы грабили Богородицкий монастырь? Где прячете награбленное? И самое главное… куда вы запрятали Чудотворную Казанскую икону Божией Матери?

– Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете! – выкрикнул в отчаянии ювелир Максимов. – И никакого награбленного я не держу!

– Любезный, можно вас на минуту, – отозвал в сторонку плечистого городового судебный следователь.

– Слушаю, ваше высокоблагородие.

– Тут где-то поблизости телефон есть?

– У купца первой гильдии Мусина есть, его контора отсюда метрах в ста будет, – подумав, отвечал городовой.

– Давайте, сходите к купцу Мусину, позвоните от него в Александровское ремесленное училище и скажите, чтобы смотритель Вольман пришел со своим помощником… Евсеем, кажется, по этому адресу. Да немедля! – строго добавил судебный следователь. – Вижу, дело может затянуться, а нам это без надобности. Время торопит.

– Сделаю как надобно, ваше высокоблагородие. Не беспокойтесь!

Через полчаса в ювелирную лавку подошел смотритель ремесленного училища Владимир Вольман со своим помощником, молодым мужчиной лет тридцати с длинными мускулистыми руками.

Запотелый, раскрасневшийся смотритель повинился, показав на свои широкие ладони, в поры которых въелся мазут:

– Вы уж не серчайте на меня, прямо с занятий явился. Учителей-то у нас не хватает, ведь просто так кого-то с улицы не поставишь, вот и приходится самому вести некоторые предметы.

– Не поставишь, это верно, – легко согласился Александр Шапошников. – У меня к вам вот какой вопрос: вам знаком этот человек? – показал он на ювелира Максимова, сидевшего в углу комнаты под присмотром двух городовых.

– Как же не знать? Это Николай Максимов. Ювелирный мастер, – произнес охотно Владимир Вольман.

– При каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

– А какие тут могут быть обстоятельства? – озадаченно пожал плечами смотритель ремесленного училища. – Уже года три как знакомы. Он меня просил разные инструменты для ювелирного дела изготовлять. То какие-то щипчики ему вдруг понадобятся, а то пинцеты, а то иглы, вот я и мастерил.

– А когда он сделал вам последний заказ?

– Это было двадцать второго июня, как раз за неделю до ограбления Богородицкого монастыря. Он попросил смастерить клещи, которые могли бы поднять тридцать пять пудов. Мне приходилось делать клещи, но чтобы такой мощности – никогда! Еще тогда подумал, что с таким инструментом только двери выворачивать… Я у него спросил в тот раз, мол, зачем тебе такие клещи, а он мне ответил, что для домашнего хозяйства. Дескать, ему сруб в деревне подправить нужно… Вот я и сделал ему клещи со своим помощником, Евсеем, – кивнул он в сторону длиннорукого молодого мужчины. – А еще он сказал, что работа очень срочная, и заплатит вдвойне. Но так просто эдакий инструмент не соорудишь. Тут и хорошая муфельная печь для плавки металла должна быть, и наковальня соответствующая, и помощник нужен толковый. Но мы сделали все как положено!

– Вы подтверждаете сказанное? – повернулся Александр Шапошников к Евсею.

– Подтверждаю, – согласился длиннорукий, – я еще в тот день руку себе обжег о металл. – Закатав рукав рубашки, он продемонстрировал большой ожог на предплечье. – Гляньте!

– Вижу… А что вы можете сказать по этому поводу, любезнейший? – посмотрел на притихшего Максимова судебный следователь.

– Не заказывал я им ничего, не было этого! – уверенно проговорил ювелир. – Сговорились они, вражины проклятые, чтобы честного человека опорочить и свои гнусные делишки прикрыть.

– Как не было? Ты чего врешь?! – неожиданно вспылил Евсей, подскочив к Максимову. – Что ты такое говоришь?!

– А вот и не было! Первый раз тебя вижу! – усмехнулся Максимов.

– Так ты еще издеваешься, гад! – Ударом кулака Евсей сбросил ювелира со стула и принялся его душить на глазах у оторопелых полицейских. – Говори правду, а то задушу, как гадину!

– Был я там… Я заказал клещи… – прохрипел Николай Максимов.

– Вот и ладненько… Уберите его! Ведь задушит! – прикрикнул Шапошников на городовых. – Этого мне еще не хватало. Отведите его в другую комнату!

Городовые насилу оттащили обезумевшего помощника от ювелира и выволокли за дверь.

– Вы можете идти, – обратился Шапошников к Владимиру Вольману, смиренно стоявшему у стены. – Вы нам очень помогли.

Попрощавшись, смотритель быстрым шагом направился к двери.

– Какой вы веры будете? – спросил Шапошников после некоторого молчания, установившегося, когда Вольман закрыл за собой дверь.

– Православный, – хмуро произнес Максимов, потирая сдавленную шею.

– Значит, верующий.

– Раз в неделю церковь обязательно посещаю. Как же без того?

Достав портсигар, Александр Шапошников вытащил из него сигару и протянул ее ювелиру.

– Вот покурите, успокойтесь. И расскажите, как все было на самом деле.

Дрожащими руками, Николай Максимов взял сигару и неожиданно расплакался.

– Я с вами вон как! А вы мне сигару… Все расскажу, как на духу! Клещи мне заказал один богатый покупатель. То цепочку у меня купит золотую, а то браслет позолоченный. Не мог я ему отказать, хотя мне самому подозрительно было, для чего ему такие клещи.

– А чего же он сам не заказал? Не спрашивали у него?

– Спрашивал… Говорит, что в Казани он недавно, а потому не знает хороших мастеров. Попросил меня, чтобы я этим занялся. Вот я и обратился к Вольману. Хорошо ему заплатил. А он всегда на совесть делает. Характер у него такой.

– Как имя этого богатого покупателя? – доброжелательно спросил судебный следователь.

– Федором его зовут, фамилия – Чайкин.

– После ограбления вы с ним виделись?

– Виделись, – сглотнув, произнес Максимов. – Я как раз «Казанский телеграф» читал, там большая статья была об ограблении Богородицкого монастыря. А тут Чайкин ко мне в лавку заходит и спрашивает, что это я читаю? А я ему и отвечаю: «Тут написано, будто бы Богородицкий монастырь ограбили. Две чудотворные иконы вынесли: Богородицу и Спасителя, вместе с ризами и короной императрицы. А еще добра всякого разного набрали. Уж не твоих ли рук это дело? Тебе для ограбления большие клещи нужны были?» Федор ухмыльнулся и вытаскивает из кармана наган, а потом говорит: «Знай, с кем имеешь дело! Если вякнешь кому-то, пристрелю».

– Что он за человек, этот Федор Чайкин?

– Шальной он очень. Ничего не боится! Ему пристрелить человека – раз плюнуть. А еще он запойный… Рассказал, что два года лечился от пьянства в сумасшедшем доме, насилу, говорит, вылечили. Как-то мне однажды признался, что и раньше иконы воровал.

– Где он проживает, знаете? – Максимов молчал. – Чего молчишь? – не выдержав затяжной паузы, прикрикнул Шапошников. – Или мне опять Евсея позвать? Он миндальничать не станет! Бывал у него?!

– Доводилось как-то… Снимает он небольшую квартиру за пятнадцать рублей, на пересечении улиц Муратовской и Кирпично-Заводской. Это сразу на выезде из города.

Записав адрес на листке бумаги, Шапошников спросил:

– Кто-нибудь еще живет вместе с Чайкиным?

– Он с Прасковьей живет, бабой одной молодой. Души в ней не чает, все для нее делает. А у этой Прасковьи дочка еще есть. Ну и мать этой полюбовницы с ними проживает. Еленой зовут. Фамилия – Шиллинг.

– Вы очень помогли следствию, голубчик, – положив карандаш и листок бумаги в карман, произнес судебный следователь по важнейшим делам.

– А что со мной-то будет?

– Разберемся. Вас пока ждет кутузка. Ничем не могу помочь. Отдохните, подумайте… Может, еще что-нибудь дельное вспомните.

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ ПО ВАЖНЕЙШИМ ДЕЛАМ ШАПОШНИКОВ вместе с помощником пристава Плетневым и околоточным надзирателем Нуждиным немедленно прибыли в дом на пересечении улиц Муратовской и Кирпично-Заводской. В многоквартирном деревянном двухэтажном строении (во дворе которого был устроен длинный палисадник, а еще небольшие постройки дня хранения утвари и дров), занимая угловые комнаты с отдельным входом, проживала Елена Шиллинг – мещанка сорока девяти лет, уроженка города Ногайска Таврической губернии. Женщина сохранила привлекательную внешность; приятные черты портило лишь высушенное лицо и недобрый взгляд; вдовая, православная (хотя муж лютеранин), имеет двух детей: взрослых сына и дочь.

В результате короткого допроса было установлено, что ее дочь, Прасковья Кучерова, сожительствует с разыскиваемым квартирантом, Федором Чайкиным. О том, куда они уехали, Шиллинг не проронила ни слова, хотя, конечно же, не могла не знать, где именно те сейчас находятся.

В квартире крымской мещанки Шиллинг уже четвертый час шел обыск. На сравнительно небольшой площади обнаружили немало ценностей, их хватило бы на несколько изысканных ювелирных магазинов. В шкафах найдены десятки обрезков от ризы, в коробках россыпью лежали сотни разноцветных драгоценных камней; в сундуках – обломки украшений и убрусы[19], расшитые золотом. В щелях и скрытых нишах секретера обнаружились серебряные гайки, восемь ниток жемчуга и снова куски украшений. Фрагменты золотых изделий и серебряная проволока отыскались и в чулане; а в сенях, в большом котле с мутной водой, нашлись украшения с драгоценными камнями. При более тщательном осмотре двора выявилась россыпь жемчуга, уже изрядно затоптанная, а в перекособоченном сарае между поленницами, завернутые в грязные тряпицы, нашлись части золотых украшений, речной и морской жемчуг, а также серебряная и золотая проволоки, скрученные в плотные мотки.

На лавке в углу большой комнаты под присмотром рослого полицейского, упершись взглядом в стену, сидела хозяйка дома Елена Шиллинг. Выглядела отрешенной, отсутствующей, но в действительности все было иначе: она цепко наблюдала за действиями полицейских и сыщиков и за всем тем, что происходило вокруг нее.

Хозяйка оказалась не столь проста, как могло выглядеть поначалу, – в подоле платья у нее нашли четыреста рублей. Когда у нее забирали припрятанные деньги, то она смотрела на полицейских с такой лютой ненавистью, как если бы у нее отбирали кровные сбережения. Все это время Александр Шапошников находился в доме, втайне надеясь, что иконы отыщутся. Однако все упования оказались тщетными.

Судебный следователь по важнейшим делам присел рядом с Еленой Шиллинг. Женщина даже не взглянула в его сторону, а лишь напряглась, слегка распрямив спину. Не тот возраст, чтобы говорить о старости: волосы собраны в толстую косу, на худых плечах белая косынка, длинную шею украшала короткая золотая цепочка с небольшим распятием. На тощем с правильным овалом лице, сохранился отпечаток былой красоты. Серые миндалевидные глаза взирали на окружающих с пытливой строгостью.

– А вы ведь не любите Чайкина, – произнес следователь, возвращаясь к прерванному допросу.

Глянув на Александра Шапошникова, как будто видела его впервые, отвечала:

– А за что мне его любить? Отнял у меня дочь, живет с ней во грехе. А она ему слово поперек сказать не может.

– Что так? – хмыкнул Александр Степанович.

– Глаз у него дурной! Не знаю, кто он такой, но когда он на меня смотрит, так от страха мурашки по коже бегают.

– Все эти драгоценности, – кивнул следователь Шапошников на жемчуг и поломанные золотые изделия, лежавшие на столе, – принесены из Казанского Богородицкого монастыря. Обрезки риз, тесьма… Мне приходилось посещать храм не единожды, и некоторые драгоценные камни, например, вон тот крупный изумруд… Он был на мафории, рядом со звездой. Значит, чудотворные иконы находятся у вас. Где они? Если признаетесь сейчас, обещаю, что вас не коснется никакое наказание.

– Не знаю я ничего, – вдруг плаксиво проговорила Елена Шиллинг. – Не видела я никаких икон.

– Где прячется Чайкин?

– Не знаю, уехал куда-то.

– После того, как Чайкин ограбил Богородицкий монастырь, он пришел именно сюда, к вам, с иконами! А все это золото, изумруды и алмазы выломано из окладов икон! – невольно повысил голос Шапошников. – Когда он изумруды и алмазы из оклада клещами за этим столом выдирал, – напирал судебный следователь по важнейшим делам, – то мелкие жемчужинки просто скатывались на пол! Для вас это была уже такая мелочь, что вы на них просто не обращали внимания! И вы мне будете тут утверждать, что он сюда не приходил? А корону Екатерины Великой чем ломали? Плоскогубцами или тоже клещами?.. Послушайте, меня не интересует даже эта гора драгоценных камней и золота, мне нужно знать, где сейчас находится Казанская икона Божией матери! Она у Чайкина? Это он ее забрал?

– Я ничего не знаю, барин, чего вы на меня так кричите? – плаксиво проговорила Елена Шиллинг. – Если он забрал, вот у него и спросите, когда он приедет.

– Ваше высокоблагородие, – произнес подошедший околоточный надзиратель Нуждин, – вам бы посмотреть нужно. – Увидев сердитый взгляд Александра Шапошникова, понял его по-своему: – Без вас никак нельзя! Не знаем, что и думать.

Предчувствуя недоброе, судебный следователь неохотно поднялся с лавки и зашагал вслед за Нуждиным к металлической печи, устроенной в левом углу от входа. Чугунная дверца печи была настежь распахнута, а из нее выглядывали обгорелые куски бордового бархата и оплавленная темно-желтая парча.

– Гляньте туда, там обгорелые куски дерева… На икону похоже.

Присев, Александр Шапошников взял стоявшую подле печи кочергу и пошуровал ею посеревшие уголья. В глубине топки он рассмотрел подпаленные жемчужины, кусочки слюды, две серебряные проволоки, несколько подпорченных огнем петель – и обгорелые куски доски, на которой отчетливо просматривался фрагмент рисунка.

Поставив на место кочергу, скорбно брякнувшую о печку, судебный следователь тяжело распрямился. В комнате воцарилось гнетущее молчание. Взгляды присутствующих были устремлены на него, он понимал, что все думают об одном и том же.

– Это ничего не значит, – наконец вымолвил Александр Шапошников. – Будем искать дальше. Собрать из печи все, до самой мелкой жемчужинки, до малейшей щепки! И дать подробное описание каждой вещи. Будем искать дальше. – Удручающее настроение, давя на плечи, силилось раздавить, уничтожить. Следовало не поддаваться тягостному чувству, противостоять ему, дать должный отпор. Кашлянув в кулак, добавил: – Этого просто не может быть! Спалили какую-то мазню, чтобы пустить следствие по ложному пути… Будем искать дальше!

Лица присутствующих заметно просветлели.

– Елена Ивановна, может, пришло время признаться? – вновь обратился Шапошников к Шиллинг. – Где сейчас находятся Чайкин и ваша дочь?

– Еще утром по железной дороге уехали в Саров. А оттуда едут в Москву, – всхлипнула Шиллинг.

– Вы уверены? – с сомнением спросил Шапошников.

– Так при мне же они уезжали. Сели в пролетку да на вокзал покатили. И билеты у них на руках были, – уверенно взглянула на судебного следователя Елена Шиллинг.

– А что за пролетка была? Какого цвета? – нетерпеливо спросил судебный следователь. – Может, номер ее запомнили?

– Кто ж их поймет. Они все одинаковые. Да и на номер я не смотрела.

– Кучер кто?

– А разве их разберешь? Натянут свои малахаи по самые глаза, и будто все на одно лицо! Только разбойными глазищами сверкают!

Откровенничать хозяйка квартиры не желала.

– Увести ее в острог! Пусть посидит там на стылых камнях, подумает, – распорядился судебный следователь. – Может, еще чего вспомнит.

Городовые вывели Елену Шиллинг из комнаты и посадили в полицейский экипаж.

– Что-то не верю я в ее признание… Сначала молчала, а тут вдруг соловьем запела, – засомневался судебный следователь. – Это внешне она такая плаксивая, а в действительности – кремень баба! Вон как на нас зло поглядывала! Во сколько сегодня поезд на Саров уезжает? – повернулся Шапошников к помощнику пристава Прохору Плетневу. – Может, успеем их где-то перехватить?

– У меня расписание есть железной дороги, – вытащил тот из внутреннего кармана вчетверо сложенный листок. – Сейчас глянем… Так нет сегодня поезда на Саров, – посмотрел Плетнев на Шапошникова. – Только завтра поезд поедет.

– Соврала, значит, – усмехнулся судебный следователь. – Я и не сомневался. Вряд ли они втроем пошли пешком, да еще с багажом. А багаж у них должен быть! Наверняка уезжали на каком-то экипаже. Давай, разыщи мне кучера, который мог их подвозить, да побыстрее, пока мы здесь обыск заканчиваем.

– За углом дома площадка есть, где обычно пролетки из этого квартала дожидаются пассажиров. Может, там поискать?

– Вот давай и ступай туда! – поторопил Александр Шапошников.

Помощник пристава вернулся через полчаса с тощим рыжебородым извозчиком.

– Александр Степанович, это тот самый кучер, что отвозил их. Чайкина с Кучеровой верно описал, да и девочку тоже вспомнил.

– Очень хорошо, – подступил Шапошников. – Расскажите мне, братец, куда вы отвезли эту троицу и когда это было?

– Вчера это было, я их в Адмиралтейскую слободу отвез, прямо к пристани «Надежда», – уверенно отвечал кучер.

– А много при них вещичек было?

– Две большие корзины. Места у меня в пролетке немного, так они их под ногами держали.

– Понятно. И куда же они направлялись?

– А тут вот какое дело вышло… Сначала сказали, что им на пароход «Миссисипи» нужно. До его оправки где-то полчаса оставалось. А уже потом, когда я обратно выезжал, смотрю, а они к «Ниагаре» вдруг побежали. Пароход вот-вот отойти должен был.

– И успели? – полюбопытствовал Александр Степанович

– Успели, я думаю, они как раз билеты покупали.

– И сколько вам за дорогу заплатили? – бодро поинтересовался Шапошников.

– Цельный рубль, – широко заулыбался кучер. – А там ехать-то на три гривенника!

– Не поскупились, значит, пассажиры?

– Не поскупились, – довольно протянул рыжебородый.

– Что ж, братец, можете идти, – разрешил судебный следователь. – Вы нам очень помогли.

– Всегда, пожалела, ваше высокоблагородие!

Полицейские, разбив квартиру на несколько участков, продолжали обыск. Тихо, с серьезными лицами, напрочь лишенными каких бы то ни было эмоций, они складывали на стол в большой комнате ювелирные украшения, куски риз с нашитыми на них бриллиантами, золотые обрезки парчовой ткани, обломки серебряных изделий с драгоценными камнями, сотни жемчужных зерен и разноцветных камней, серебряные и золотые гайки…

Когда стол уже не вмещал всего, что было выявлено, сыщики, расстелив в центре помещения скатерть, принялись укладывать на нее все то, что сыскалось по углам комнат, в печи, в котлах, в подвале, в прочих закоулках и даже в небольшом овражке близ дома. Казалось, что изъятым ценностей не будет конца…

По просьбе сыщиков пришла сестра Варвара, знавшая иконы лучше, чем кто-либо. Старица тотчас признала в обломках ювелирных изделий и в кусках обгорелой ткани украшения, снятые с похищенных чудотворных икон; поломанное золото оказалось тем, что еще совсем недавно называлось короной Екатерины Великой.

– Кажется, «Ниагара» идет в Нижний Новгород? – спросил Шапошников у помощника.

– Именно так, сейчас многие туда едут. Скоро в Нижнем ярмарка откроется.

– Видно, и Чайкин туда торопится. Покутить, стало быть, захотел… Хотя не исключаю, что он мог высадиться и пораньше… Я сейчас встречусь с полицмейстером. Нужно отправить телеграммы о задержании преступников с описанием их внешности во все города и поселки по пути следования парохода «Ниагара». Очень надеюсь, что святотатцы еще на корабле… А с ними и икона!

Глава 7

Июнь 1904 года

Срочная телеграмма

Поездку из Санкт-Петербурга на Южный Урал государь Николай II запланировал еще в прошлом году, наметив ее поначалу на 27 января. Но именно в этот день без официального объявления войны японский флот напал на российскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. Сразу нескольких российских кораблей было выведено из строя, а японские войска обеспечили себе беспрепятственную высадку в Корее.

Столь тщательно подготовленную поездку, во время которой император планировал провести военный смотр в ряде гарнизонов, пришлось отложить на неопределенное время. События на Дальнем Востоке развивались стремительно и совсем не в пользу русской армии. Вскоре японцы отважились высадиться на Квантунский полуостров, перерезали железнодорожное сообщение Порт-Артура с Россией и приступили к его осаде. На долю русского солдата выпало немало испытаний: японцами применялись новые виды вооружения, включая 280-миллиметровые мортиры, приспособленные разрушать стены, а также скорострельные гаубицы и пулеметы.

На море дела складывались успешнее: три русских крейсера— «Россия», «Громовой» и «Рюрик» (из группы Владивостокского отряда крейсеров[20]) – сумели уничтожить военный конвой с японскими войсками и вооружением, двигавшийся в Порт-Артур для его осады. Столь яркая победа волной негодования прокатилась по Японским островам и сказалась на настроении в армии и на флоте. Владивостокский отряд крейсеров, закрепляя успех, двинулся в Цусимский пролив, чтобы перерезать японцам морские коммуникации (что частично удалось), и на своем пути уничтожил еще несколько вражеских судов, а также захватил английский торговый корабль «Аллантон», доставлявший японцам вооружение и боеприпасы.

И вот сейчас Николай Александрович, невзирая на многие заботы, решил отправиться в поездку, во время которой намеревался осмотреть воинские подразделения, побеседовать с ветеранами военных кампаний, услышать из первых уст о происходящем на фронте и своей заботой как-то смягчить уныние, что воцарилось в России после череды поражений на Тихоокеанском побережье. Не все потеряно, из неудач следовало сделать правильный вывод и восстановить былую мощь императорской армии.

И все-таки отъезд из Царского села дался тяжело. Аликс, несмотря на долгие уговоры, наотрез отказалась с ним ехать, и государь отправился с младшим братом Михаилом и двоюродным дядей Александром Михайловичем, которых всегда увлекали подобные поездки. Перед отъездом, словно винясь в предстоящей разлуке, Николай Александрович долго катал императрицу в кресле по Царскому селу, потом принял в своем кабинете два предлинных доклада от князя Оболенского и графа Игнатьева и вернулся в покои жены, где и провел с ней все время до самого отъезда.

Уже прощаясь, Аликс неожиданно помрачнела и призналась, что накануне видела скверный сон, поэтому просила Ники[21] беречь себя.

На всем пути государя встречали очень тепло. Во многих населенных пунктах, где он не планировал останавливаться, люди выстраивались вдоль железной дороги, а перед домами зажигали большие костры.

В Коломну царский поезд прибыл в 8 часов утра, и Николай Александрович полагал побродить немного по городу. Но вышло иначе: на стоптанном поле почти у самой станции, где обычно проходили военные смотры, в честь прибывшего государя провели небольшой парад, представленный 5-м, 6-м Восточно-Сибирскими саперными батальонами и 5-м мортирным артиллерийским полком.

Встречающие горожане вели себя довольно бурно: всюду, несмотря на запреты и ограждения, пролезала неутомимая толпа и громко выкрикивала приветствия императору, изрядно мешая построениям и параду.

На железнодорожных станциях, где останавливался государь, его встречали многочисленные делегации из дворянства и виднейших представителей города или селений. Николай Александрович в сопровождении свиты ненадолго выходил на перрон, чтобы выслушать короткие доклады депутаций, и спешил далее. Там, где остановиться не довелось, Николай II видел толпы встречающих, что размахивали с перрона руками и шляпами.

В Уфе предполагалось сделать многочасовую остановку. Государю доложили, что в приуральском городе предстоит большая встреча, где царя будут встречать с почетным караулом.

КАБИНЕТ ГОСУДАРЯ БЫЛ НЕБОЛЬШИМ, НО ОЧЕНЬ УЮТНЫМ. Стол, за которым он обычно работал, придвинули к самому окну, освещающему полированную дубовую столешницу; с левой же стороны стояла настольная лампа. Чуть далее на полу – торшер с зеленым абажуром и двумя креслами. Напротив них поставлен кожаный диван с длинным валиком в изголовье, на который Николай Александрович любил прилечь. С правой стороны от письменного стола располагалась двустворчатая дверь – вход во второе купе, где размещались шкафы, заполненные деловыми бумагами, и архив. Широкая дверь в кабинет государя, застекленная в верхней половине матовым стеклом, находилась напротив стола.

Во время поездки Николай Александрович собирался систематизировать деловые бумаги, скопившиеся у него в изрядном количестве и теперь занимавшие два купе, благо, что в пути особо нечем заняться. Личного секретаря у него не было. В начале своего правления Николай Александрович пытался привлечь к делопроизводству свое ближайшее окружение.

Одним из таких людей десять лет назад стал великий князь Александр Михайлович (Сандро, как называли его на грузинский манер в семейном кругу), муж младшей сестры. Педантичный, относящийся даже к самым незначительным делам со всей скрупулезностью, он довольно успешно справлялся с новым назначением. Первое, что он предпринял, – это систематизировал большую часть деловых бумаг, и работать стало существенно легче. На какое-то время Сандро стал ближайшим сподвижником самодержца, буквально его правой рукой. Великий князь был в курсе всех государевых дел, как больших, так и малых. Александр Михайлович назначал аудиенции министрам и находил причины для отказа тем, кто добивался государевой благосклонности; вел делопроизводство и часто выступал главным связующим звеном между государем и внешним миром, который простирался за пределами дворца и о котором Николай II знал не так много, как представлялось ему самому.

У самодержца к Александру Михайловичу были и деликатные просьбы, какие можно доверить только другу, при этом зная, что твои личные тайны никогда не будут преданы огласке, а поручения исполнятся в точности.

Примерно в то время у великого князя родилась дочка, которая так же требовала внимания, поэтому на обязанности личного секретаря у него оставалось все меньше времени. И потом, Александр Михайлович, будучи блестящим морским офицером, всегда бредил морем. Страсть, зародившаяся в нем в пятнадцать лет, когда он совершил двухмесячное плавание по Балтийскому морю, никуда не пропала.

Еще в 1895 году он представил Николаю II на Адмиралтейском расширенном совете серьезную программу, которую под его руководством составила группа военно-морских экспертов и которая позволяла в кратчайшие сроки усилить российский флот на Тихом океане. Аргументированно, с привлечением последних данных российской разведки, он доказал, что война с Японией неизбежна и начнется сразу после того, как в Стране восходящего солнца судостроительные компании закончат на своих верфях строительство крупнотоннажных военных кораблей, которые усилят ее флот многократно, и произойдет это не позднее чем в 1903–1904 годах.

Программа, выдвинутая великим князем, подверглась обсуждению. На Адмиралтейском расширенном совете предлагали принять меры по укреплению флота. Но по какой-то причине, неведомой даже Александру Михайловичу, уже через месяц его проект отклонили. Сандро, оскорбленный недоверием, вынужденно ушел в отставку. Так Николай II лишился личного секретаря, а имперский флот – одного из блестящих своих офицеров.

Как человек деятельный, Александр Михайлович не мог сидеть без дела, поэтому по его инициативе с 1895 по 1903 год в Николаевской академии Генерального штаба провели три военно-морские стратегические игры на тему морской войны России с Японией, показавшие весьма печальные для России результаты. Однако командование не соизволило сделать правильных выводов.

Через три года великий князь вернулся на действительную службу во флот, – любовь к морю оказалась сильнее всяких обид, – и вскоре ему доверили командовать черноморским эскадренным броненосцем «Ростислав». А в 1903 году великий князь был произведен в контр-адмиралы и назначен младшим флагманом Черноморского флота с зачислением в Свиту Его Императорского Величества.

После Александра Михайловича государь еще несколько раз пытался обзавестись личным секретарем, но всегда неудачно. Никто не выдерживал сравнения с великим князем. Так что делопроизводство государю приходилось вести самостоятельно.

Николай Александрович взялся за наиболее важные документы, которые он перед поездкой запросил из Генерального штаба в полной уверенности, что они понадобятся в дороге. В бумагах сообщалось, что японцы провели высадку войск на Квантунский полуостров и перерезали железнодорожное сообщение крепости Порт-Артура с Российской империей. На нескольких листах были напечатаны результаты разведки, в которых отмечалось, что уже в начале августа японские войска начнут осаду Порт-Артура. По мнению военных экспертов, гарнизон крепости продержится не более четырех месяцев: лишенный боеприпасов и продовольствия, он будет вынужден сдаться.

Склеив листки, Николай Александрович уложил их в папки и отнес в соседнее купе, где размещался архив, запер на ключ в крепком двустворчатом шкафу, после чего вернулся в кабинет. Негромкий стук в купе заставил его оторваться от дел. Через матовое стекло он рассмотрел долговязую мужскую фигуру в мундире.

– Входите, – разрешил император.

Дверца плавно приоткрылась, и в кабинет государя вошел контр-адмирал Александр Михайлович.

Зачисление великого князя в Свиту Его Императорского Величества накладывало на него ряд обязанностей, которые немало его тяготили. Требовалось непременно участвовать во всех мероприятиях императорской семьи, и каждый такой выход был связан с многочасовым томительным ожиданием. Возникало ощущение потерянного времени. Как человек действия, великий князь предпочел бы провести его в море или отправиться на войну с японцами в составе Второй Тихоокеанской эскадры под командованием контр-адмирала Рождественского (ах, если бы ему доверили командование хотя бы миноносцем), в задачи которой входило разблокировать Порт-Артур и разбить японскую эскадру. Но Николай Александрович ни за что не отпустит своего двоюродного дядю на восток, а потому за военно-морскими баталиями, что разворачивались там, ему предстояло наблюдать издалека.

Поздоровались по-доброму, как старинные приятели. Собственно, таковыми они и являлись. Ники сыграл в его личной судьбе немалую роль, когда познакомил со своей сестрой Ксенией. Какое-то время он даже был ангелом-хранителем их отношений, когда они передавали друг другу свои записки через него. Вот только разрешение на брак он дал не сразу, а лишь после третьего обращения. Александру Михайловичу пришлось убеждать своего друга и двоюродного племянника, – а они были почти ровесники, – в искренности своих чувств и в том, что его отношения с Ксенией не носят случайного характера, они невероятно глубоки и серьезны.

Высокий, худой, со слегка опущенными плечами, Сандро был на целую голову выше императора. Кажется, великий князь слегка смущался своего исполинского роста и при разговоре с Николаем чуточку подавался вперед, как если бы хотел расслышать, о чем ему говорят.

– Вот, занимаюсь делопроизводством, – показал самодержец на рабочий стол, на котором, сложенные в стопку, лежали папки в синих и белых обложках.

– Ты так и не нашел личного секретаря?

– Не нашел, – признался Николай Александрович. – Предпринял не одну попытку отыскать, но все тщетно! С этим хлопотным делом никто лучше тебя не справлялся.

Великий князь расплылся в довольной улыбке: похвала двоюродного племянника была приятна.

– Сейчас у меня другие обязанности, и потом – я все-таки контр-адмирал.

– Понимаю. Поэтому не сержусь. Опять, наверное, будешь меня просить, чтобы я отправил тебя в составе эскадры в Порт-Артур?

– Николай…

– Не могу, даже не проси! Там сейчас много опытных боевых адмиралов, очень крепкий офицерский корпус, справятся и без тебя. Во всяком случае, каждый из них делает все возможное, чтобы улучшить наше положение. А ты мне необходим здесь. И даже не как мой ближайший родственник, а как мой друг. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаю, Ники, а потому не настаиваю. Возьми в секретари Трепова[22], он идеальная кандидатура.

– Подумаю, – буркнул император.

– Ноя пришел к тебе по другому делу, – помрачнев, произнес Александр Михайлович.

– Вот как? Неожиданно. И что это за дело такое? – заинтересованно спросил самодержец.

– Только что получили телеграмму из Министерства внутренних дел. Сообщают, что был ограблен Казанский Богородицкий девичий монастырь. Помимо прочих ценностей пропало две чудотворные иконы: Казанской Божией Матери и с образом Спасителя.

– Что?! – невольно выдохнул император. – Как это возможно? – Неодобрительно покачав головой, продолжил: – Не таким я представлял себе этот день… На каждой станции встречают целые делегации. Не хотелось бы выходить к ним с кислым лицом.

– Я тебя понимаю… В России могут начаться беспорядки из-за кражи Казанской иконы Богородицы.

Николай Александрович огорченно молчал. Теперь понятно, что опасения жены были небезосновательны. Аликс как будто предчувствовала худое.

– А знаешь, я ведь хотел тебя отправить в Порт-Артур, – наконец проговорил государь.

– Командиром эсминца? – выдавая свое волнение, воскликнул Александр Михайлович.

– Не обижайся, но нет, – отрицательно покачал головой Николай Александрович. – Хотел доверить тебе куда более серьезную миссию.

– Что за миссия?

– Хотел, чтобы ты привез в Порт-Артур Казанскую Чудотворную икону для поднятия боевого духа в армии и на флоте. Ведь когда-то, почти триста лет назад, Казанскую икону Богородицы привезли в Москву, чтобы она помогла прогнать поляков с земли русской. – Помолчав, добавил: – Кто знает, не будь ее, то и русского государства могло уже не быть. А оно вон как обернулось… Не довелось.

– Может, еще сыщется. Создали следственную группу, которую возглавляет опытный судебный следователь. А казанский губернатор Полторацкий[23] взял следствие под личный контроль.

От прежнего благостного расположения духа не осталось и следа. Николай Александрович выглядел мрачно.

– Остается надеяться, что все образуется, но на душе у меня очень тревожно. Давно не было так тягостно. Сосо, мне нужно побыть одному. Нужно закончить еще несколько безотлагательных дел.

– Понимаю, Ники, – с готовностью отозвался великий князь Александр Михайлович. – Оставляю тебя одного.

Развернувшись, великий князь потянул бронзовую ручку двери и шагнул на толстый ковер коридора; громко поздоровался с Михаилом, находившимся в конце вагона, и аккуратно закрыл за собой дверь. Через матовое затемненное стекло Николай II некоторое время видел смазанную и поломанную стеклянными гранями фигуру Сосо, а потом она вдруг разом исчезла. Оставшись в одиночестве, Николай Александрович сел в свое любимое кресло, обшитое белой кожей. Пропажа Явленной Казанской иконы, что более трехсот лет защищала русскую землю, а вместе с ней – и династию Романовых, выглядела весьма скверным знаком. А тут еще война с японцами… Икону могут и не найти, и что тогда? О худшем думать не хотелось. Но невеселые мысли накатывали на самодержца, словно тяжелые волны на каменный берег.

Поезд, пыхнув дымом и лязгнув тормозами, остановился. Николай Александрович вызвал в купе флигель-адъютанта – краснощекого молодца с лихо закрученными усами. В длинном, до колен, темно-зеленом приталенном кителе, с воротником красного цвета, богато украшенным серебром, в широких темно-синих брюках и с высокими хромовыми сапогами русского покроя, он был невероятно хорош.

– Какая сейчас станция? – хмуро поинтересовался государь.

– Правая Белая, Ваше Императорское Величество. Следующая – Уфа.

– На этой станции имеется телефон? – поинтересовался государь.

– Имеется, Ваше Императорское Величество, – прозвучал уверенный ответ. – Провели в прошлом году в виду особой важности. Мало ли чего…

Николай Александрович едва кивнул.

– Что ж, очень хорошо. Пригодилось… Меня кто-нибудь еще встречает на станции?

– Так оно и есть, Ваше Императорское Величество, почетный караул из местного гарнизона.

Император неодобрительно покачал головой:

– Распорядитесь, чтобы меня не тревожили, я буду занят государственными делами. Как вернетесь, проводите до места, где имеется телефон.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! – отчеканил флигель-адъютант и немедленно заторопился к тамбуру.

Еще через несколько минут Николай Александрович вышел из вагона в сопровождении трех флигель-адъютантов, что круглосуточно находились при его особе.

Оцепленный перрон пустовал. Вдоль него демонстративно расхаживали жандармы, давая понять всем своим видом самодержцу и всем, кто находится в поезде, что порядок соблюден, и прибывшие могут спокойно выходить из вагонов на перрон, чтобы подышать свежим воздухом и немного пройтись. Встречающие толпились поодаль, за одноэтажным зданием станции, откуда раздавались их взбудораженные, приглушенные расстоянием голоса.

– Сюда, Ваше Императорское Величество, – сказал старший флигель-адъютант, открывая дверь. – Это кабинет начальника станции.

Николай II вошел через распахнутую дверь в помещение, где на крошечном столе, укрытый затертой зеленой клеенкой, размещался большой черный телефон, а перед ним – два обтянутых дерматином стула. На одном из них сидел начальник станции в темной тужурке и служебной фуражке.

– Ваше Императорское Величество! – выпучив глаза, вскочил начальник станции, когда увидел вошедших.

– Полноте, голубчик, – отмахнулся государь, – лучше давайте-ка, соедините меня с Александровским дворцом. Вот по этому телефону, – положил он на стол лист, на котором было несколько разборчиво написанных цифр.

– Это в Царском селе? – успокоившись и разглядывая номер, спросил начальник станции.

– Именно там.

– Это мы щас, мигом, Ваше Императорское Величество! – Крутанув дважды ручку, он боевито произнес: – Соедините меня с Александровским дворцом! Царское село. Да я и без тебя знаю, что там царь живет! Только царь сейчас здесь находится, рядом со мной, и хочет домой позвонить… Да, на станции. Какие могут быть тут шутки, мать твою расстак! Я, по-твоему, баловством занимаюсь?! – вскипел начальник. – Делать мне больше нечего. Ты меня давно знаешь? И когда я так шутил? Это ты из ума выходишь…

– Позвольте, я сам переговорю, дайте мне трубку, – мягко предложил Николай II и протянул ладонь.

Начальник станции вытер ладонью пот, проступивший на лбу крупными каплями, и передал трубку Николаю Александровичу:

– Берите, Ваше Императорское Величество.

Взяв трубку, царь громко произнес:

– Это вас государь беспокоит. Да, он самый, Николай Александрович Романов… Понимаю, конечно… Свяжите меня, пожалуйста, с Александровским дворцом. Номер телефона? Четыре, три, два, шесть… Записали?.. Ничего, я подожду… Кто под этим номером? Барон Фредерикс. Да, все так…

Министр Императорского двора Владимир Борисович Фредерикс[24], почти старик, с благородной внешностью французского служаки, пользовался у венценосной семьи особым расположением и был доверенным лицом самого государя. Николай Александрович, одинокий с малолетства, недоверчивый к ближайшему окружению, всегда знал, что однажды может быть ими предан. И в тоже время он ни на секунду не сомневался в верности барона Фредерикса, а потому нередко поручал ему исполнение самых сложных поручений.

– Слушаю вас, Николай Александрович, – прозвучал голос барона.

Флигель-адъютанты вместе с начальником станции тихо вышли из помещения. Николай II лишь благодарно улыбнулся на это.

– Владимир Борисович, я бы хотел поручить вам одно деликатное дело.

– Я весь во внимании, государь.

– Сегодня ночью ограбили Казанский Богородицкий девичий монастырь. Из него украли Чудотворную Казанскую икону Божией Матери.

– Эта очень прискорбная весть, Николай Александрович… Для России Казанская икона много значит. Даже не верится в свершившееся…

– Признаюсь, мне тоже не верится… Но, тем не менее, это так. Сейчас для Российской империи наступил непростой период. Один из российских старцев в своем предсказании утверждал, что если пропадет эта икона, то не станет и государства Российского.

– Николай Александрович, эти… как бы это помягче выразиться… мудрецы… Они всегда говорят только скверное. Ничего из того, что они предрекали, не сбывается. Я бы на вашем месте, государь, не верил ни единому их слову.

– И я не хочу верить, но пренебрегать сказанным – тоже не имею права. В такие пророчества верит очень много народа, что может повлиять на политическую ситуацию в стране. Постарайтесь узнать неофициальным путем, действительно ли икона похищена или все было подстроено? А если все-таки первое, то кто именно стоит за этим святотатством? Японцы, турки? – государь старался говорить спокойно, но его речь становилась все более взволнованной. – У России немало недоброжелателей, и каждый из них способен на любое гнусное преступление, только чтобы досадить России.

– Сделаю все от меня зависящее, Николай Александрович, – глухо пообещал барон.

– Я далек от разного рода мистификаций, но многие полагают, что в России с исчезновением Чудотворной Казанской иконы Богородицы начнутся беспорядки, способные привести к непредсказуемым последствиям. Свяжитесь с казанским губернатором, пусть немедленно приезжает в Санкт-Петербург с докладом о произошедшем! Мне предстоит весьма обстоятельный и непростой разговор с ним.

– Свяжусь незамедлительно.

– И еще… Наверняка этим уголовным делом будут заниматься лучшие сыщики губернии, я бы хотел, чтобы к моему приезду Плеве подготовил результаты предварительного расследования. Я хочу знать все! Даже малейшие детали.

Государь положил трубку и взялся за перо и бумагу, лежавшие на столе. Макнув перо в чернильницу, быстро набросал на листке записку казанскому губернатору.

«Петр Алексеевич, немедленно отыскать преступников, ограбивших Казанский Богородицкий монастырь. В случае неисполнения моего требования все высшие полицейские чины будут отправлены в отставку. А также будет поставлено под сомнение Ваше пребывание на должности Казанского губернатора. Николай».

С листком бумаги царь вышел на перрон, где его дожидались негромко переговаривающиеся флигель-адъютанты; начальник станции стоял немного поодаль и участия в разговоре не принимал. Похоже, он до сих пор не мог осознать, что к нему на станцию заехал сам государь. Обычный человек, вроде бы ничего особенного, даже простоват где-то, в форме полковника[25], – и только аксельбанты на мундирах офицеров да погоны на их плечах с вышитыми вензелем инициалами Его Императорского Величества заставляли поверить, что случившееся – явь.

– Ну вот видите, как все просто, – улыбнулся Николай Александрович. – Очень вам благодарен.

– Рад стараться, Ваше Императорское Величество! – вытянувшись во фрунт[26], прогорланил начальник станции.

Государь неодобрительно покачал головой:

– Полноте вам, голубчик, вы сейчас всю окрестность переполошите. И вот вам еще телеграмма, – протянул Николай Александрович листок исписанной бумаги, – отправьте ее от моего имени Казанскому губернатору Полторацкому.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

До намеченного отправления в Уфу оставалось десять минут. Государь вернулся в поезд.

– Николай Александрович, мы Вас заждались, – произнес тревожно граф Алексей Олсуфьев[27], часто сопровождавший государя в поездках. – С Вами все в порядке?

– Не переживайте, Алексей Васильевич. Мне нужно было срочно позвонить в Петербург.

Поезд, громыхнув тоннами железа, дернулся, а потом мягко стал набирать разгон. Через час с небольшим поезд № 1 прибыл в Уфу. Предстоял долгий, полный событий день.

Вечером Николай Александрович отправился в свой вагонный кабинет. В нем все пребывало в точности, как он оставил. На кожаном диване лежала смятая подушка и аккуратно сложенное вчетверо одеяло. На столе – раскрытая тетрадь с записью, сделанной вчерашним вечером.

Сев за стол, государь прочитал последнюю строчку: «Перешли пешком через Волгу по мосту. Вечер был очень теплый.» и, макнув острое перо в чернильницу, продолжил:

«29 июня. Вторник.

Сегодня был отдых, т. к. ехали целый день и смотров не было. На некоторых станциях на остановках представлялись депутации. ВУфе была встреча побольше и спочет. караулом от 243-го пех. Златоустовского п. Тут же видел 7 солдат и матроса, раненых при Ялу, кот. возвращались назад. Днем начался подъем на Урал. Проезжали замечательно красивые места, кот. смотрели, сидя в заднем вагоне поезда. Погода стояла теплая, но дождливая»[28].

Глава 8

Октябрь 2000 года

Встреча с папой римским

С утра Камиль Исхаков был в кабинете президента Татарстана.

– Выкладывай, Камиль, с чем пришел? – добродушно спросил Минтимер Шаймиев[29].

– Минтимер Шарипович, через три дня в Ватикан лечу на личную встречу с Папой Римским. Буду просить его вернуть Казанскую икону Божией Матери в Казань. Хотелось бы, чтобы в республике поддержали. Если это возможно, я бы попросил вас написать письмо Папе, что вы поддерживаете передачу иконы Казани.

– Везучий ты, Камиль, за что не берешься – все у тебя получается. Может, поделишься своим секретом?

– У вас учусь, – широко улыбнулся Камиль Исхаков.

– Многие тоже учатся, но не у всех получается.

– Минтимер Шарипович, нет никакого секрета. Просто люблю свой родной город, люблю казанцев, работаю много для них. Поэтому получается.

– Я все это понимаю, – улыбнулся Шаймиев. – А ты знаешь, я ведь тоже писал письмо в Ватикан, чтобы они икону вернули.

– Да? – удивленно протянул Камиль Исхаков. – И что же они ответили?

– В том то и дело, что они даже не ответили. Видно, у них своих дел полно. Не до нас! Да я и не обижаюсь… Рафаэль Хакимов меня подбил. Сам написал, а я уж только подписал. Я тогда ему сразу сказал, что это авантюра. А ты вот взялся за это дело, и оно у тебя сразу получилось. В Ватикан даже пригласили – и не на общую беседу, а наличную! А ведь даже президент России с Папой еще не встречался. Опередил ты его.

– Возможно, что мне где-то немного и повезло. Настойчив был.

– Напишу я такое письмо. А еще и Папу Римского в Татарстан приглашу. – Дружески улыбнувшись, Минтимер Шарипович добавил: – А вдруг приедет! У нас в Татарстане много чего есть интересного. Природа, например, красивая… Нашу Волгу ему покажем, в Раифский заповедник отвезем, в Свияжск… Но что-то мне подсказывает, что ты справился бы и без моего благословения. Письмо я передам тебе завтра, и держи меня в курсе, хочу знать, как продвигается дело.

– Конечно, Минтимер Шарипович, – поднялся Камиль Исхаков и, попрощавшись, направился к двери.

– Вот скажи мне, Камиль, только начистоту, ты действительно веришь, что Папа Римский отдаст Казани икону? – остановил Шаймиев мэра у самого порога неожиданным вопросом.

– Уверен, что так оно и будет, – твердо произнес Камиль Шамильевич.

– И что, у тебя нет даже тени сомнения?

Пожав плечами, мэр произнес:

– Нет.

– Откуда такая убежденность?

– Мне трудно это объяснить… Но я просто чувствую, что Папа не сможет поступить по-другому.

«БОИНГ» ПОСЛЕ КОРОТКОГО РАЗБЕГА ВЗЛЕТЕЛ И, РАЗВЕРНУВШИСЬ НА ВЫСОТЕ ДВА КИЛОМЕТРА, ВЗЯЛ КУРС НА РИМ. Картина с католическим храмом стояла возле кресла. Краски на ней уже подсыхали, но следовало оставаться внимательным, – достаточно одного неосторожного движения, чтобы обляпаться всей этой масляной архитектурной красотой. В запасе оставались почти сутки, – по прилету надо попробовать как-то подсушить картину. А художник постарался: нарисовал очень красивый костел с острыми крышами и разместил его точно на пересечении улиц.

Когда находишься в ожидании, путь кажется длинным, и только когда шасси касаются взлетной полосы, осознаешь, что в действительности время стремительно течет.

Добрались до Рима. Время до встречи с понтификом провели в волнении, – впереди полнейшая неопределенность. Оставалось полагаться на судьбу.

Камиль Шамильевич, стоя перед зеркалом, уже в который раз пересказывал монолог, которым хотел убедить Папу вернуть Казанскую икону Божией Матери на родину. Многократно обдуманные слова теперь казались неубедительными, неточными, не отражающими суть дела. И он вновь переписывал вступление к беседе.

Половину ночи Исхаков провел в глубоких сомнениях: все ли сделано правильно, может, где-то допустил досадную оплошность? И вновь перелистывал в памяти прошедшие дни. Вроде все исполнено так, как положено. Впрочем, изменить что-либо уже невозможно, тем более нельзя отыграть назад – в предстоящем мероприятии как со стороны России, так и со стороны Святого Престола участвует много влиятельных людей, и теперь лично от него зависит очень малое, поэтому следовало положиться на судьбу. Но самое главное – нужно поспать. Пусть ненадолго, но оказаться в забытьи, которое непременно восстановит потраченные силы и придаст уверенности на предстоящей встрече.

Фания уже спала. Стараясь не разбудить жену, Камиль прилег рядом. Некоторое время он просто смотрел в потолок, представляя, как может пройти аудиенция, а потом неожиданно уснул.

ОСТАВАЛОСЬ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ, ЧТОБЫ ПОБРОДИТЬ ПО РИМУ.

Утром гулко зазвонили колокола. Исхаков подошел к окну и раздвинул плотные темно-синие занавески. Напротив гостиницы стоял величественный собор с колокольней, расширяющейся складками книзу, отчего храм напоминал монаха, которого одели в каменную рясу. На твердом подоле, словно опасаясь, что собор сумеет ракетой взмыть к небесам, стояла большая группа туристов и смотрела на огромные колокола, заливавшиеся перезвоном.

Город восхищал. Красиво. Празднично. Но в нем, несмотря на впечатляющие размеры и оживленность, оставалось немало уютных сквериков, где можно отдохнуть от городской суеты и побыть наедине с собственными мыслями.

Пара медленно шла вдоль Тибра[30], наслаждаясь обществом друг друга. Впереди показалось прекрасное трехэтажное деревянное строение, которое будто сошло со страниц альбомов о деревянном зодчестве и не затерялось среди тысячелетних каменных построек. Постояли подле него, обменялись мнениями и неспешно отправились дальше. Их окружала добродушная тишина, иной раз прерываемая звуками автомобильных клаксонов, которые долетали откуда-то издалека. Смотрели на неторопливо скользящий поток воды, каждый думал о своем. Молчание не тяготило. На душе было легко. Пройдя с километр, решили присесть на лавочку в тенистом сквере возле застывшей в граните нимфы. Это была даже не скульптура, а памятник счастливому настроению.

– Надо бы нам тоже побольше памятников в Казани установить, – сказал Камиль Шамильевич, посмотрев на жену. – Это будет двойная польза. Во-первых, останется память о выдающихся людях города, казанцы еще будут больше знать о своей истории, а во-вторых, памятник украсит улицу или сквер. Вот сколько лет всем этим скульптурам? Несколько сотен лет, а то и под тысячу!!! И никому они не мешают. Фания, знаешь, что в последний раз мне больше всего понравилось в Питере?

– И что же?

– Памятник! И знаешь кому? Птичке! Чижику-Пыжику, который на «Фонтанке водку пил». Помнишь такую песенку?

«Чижик-пыжик, где ты был?

На Фонтанке водку пил.

Выпил рюмку, выпил две –

Зашумело в голове».

– Как интересно! Но ведь у нас такую же песню поют про Казанку.

– Верно… Памятник Чижику-Пыжику небольшой такой, сантиметров десять, его установили на специальном постаменте, на набережной у Михайловского замка.

– А где именно?

– Рядом с Первым Инженерным мостом, мы с тобой там сто раз проходили! Причем Чижика-Пыжика никак не достать, постамент закреплен прямо на отвесной стене, над самой водой. А знаешь, почему его так назвали?

– Расскажи, – Фания внимательно посмотрела на мужа.

– До революции там размещалось Императорское училище правоведения, а студенты носили мундиры зеленого цвета, при этом у них были желтые отвороты на рукавах и воротнике. Эта расцветка очень напоминала чижа, а еще они носили пыжиковые шапки. А так как они были студентами и любили крепко выпить, про них и сочинили эту песенку. Вроде бы памятник не старый, но уже образовались свои традиции.

– И какие же?

– Например, нужно загадать желание и попасть монеткой в постамент – и тогда желание непременно сбудется, вот только монетка обязательно должна остаться на камне. И еще одна интересная традиция образовалась, – широко заулыбался Камиль Шамильевич. – Но это уже для молодоженов. Жених должен на веревке спустить к Чижику-Пыжику рюмку, заполненную водкой, и чокнуться с клювом птички. И тогда в семье всегда будет счастье. Вот только разбить он эту рюмку не должен. Я бы тоже хотел для казанцев придумать какой-нибудь необычный памятник, чтобы потом родилась какая-нибудь добрая традиция.

– И какой бы ты хотел памятник поставить?

– Вот это как раз самый трудный вопрос… Например, можно поставить памятник «казанскому сироте». Ведь это выражение всем известно. Мне, думается, что этот памятник не должен быть грустным, наоборот, он должен поднимать горожанам настроение, быть веселым, с эдаким хитроватым прищуром, чтобы у каждого прохожего вызывал улыбку.

– И какая тут может появиться традиция? – с любопытством спросила Фания.

– Скажем, кто его погладит по голове, тот будет богатым, удачливым, успешным. Желающих нашлось бы предостаточно. Через месяц у «сироты» голова засверкала бы, как у золотого! А вообще, такие путешествия как-то расширяют кругозор.

– Камиль, ты все время в работе. Даже сейчас думаешь о городе.

– Что поделать, меня уже не переделаешь… А знаешь, откуда у меня взялась идея поставить часы у нас на «Кольце»[31]?

– Откуда?

– От часов Гринвича! – весело объявил жене Камиль Исхаков. – Когда я первый раз приехал в Лондон, нам устроили экскурсию по городу и показали эти часы. Они находятся на воротах Королевской обсерватории в Гринвиче. Это ведь самые главные часы в мире! От них отсчитывается время для всего человечества! – восторженно продолжал Камиль Шамильевич. – И я подумал: а почему бы и нам не смастерить подобные часы? Вот так похожие часы и появились на «Кольце»… Теперь время дня казанцев начинается с них, – широко улыбнулся мэр. – В командировках я много зданий для города подсмотрел: у голландцев, немцев, французов… И потом все это построил в Казани. Да что там здания, меня впечатляли целые улицы! Несколько лет назад был в Германии, и проездом мы заехали в милый уютный городок под названием Гейдельберг. Так вот, мне там понравилась пешеходная улица, Хаупт-штрассе. Довольно длинная, и потребуется целый день, чтобы пройти ее из одного конца в другой, если по дороге заглядывать в многочисленные магазинчики и распивать в них кофе. Считается, что она еще и самая старая пешеходная улица в мире… И я тогда подумал, а почему бы нам в Казани не сделать такую же? По обе стороны дороги будут магазинчики и кафешки, будет играть живая музыка, артисты будут веселить прохожих. Но, видно, москвичи тоже посещали город Гейдельберг, так что здесь они меня опередили.

– Камиль, ты опять шутишь!

Посмотрев на часы, Камиль Шамильевич произнес:

– Не до шуток. Нам нужно уже поторапливаться. Скоро аудиенция.

На солнце накатила серая тучка, и неожиданно закрапал жалостливый дождь.

В ВАТИКАН ПРИБЫЛИ ТОЧНО К НАЗНАЧЕННОМУ ВРЕМЕНИ. Получили личные пригласительные билеты в специальном окошке и прошли в Апостольский дворец, где размещалась официальная резиденция Папы Римского. Казанскую делегацию с любезной улыбкой уже встречал худощавый учтивый кардинал, он что-то произнес, обращаясь к гостям негромким низким голосом, а молодой полноватый священник рядом с ним на хорошем русском языке представился и повторил сказанное кардиналом:

– Я ваш переводчик, Франческо Бигацци. Кардинал уточняет: вы делегация из Казани, приехали на личную аудиенцию к понтифику?

– Именно так, – подтвердил Камиль Исхаков. – У меня личная встреча с Иоанном Павлом II, а потом он обещал пригласить к себе всю нашу делегацию.

Священник перевел эти слова кардиналу. Тот утвердительно кивнул и что-то сказал:

– Кардинал сказал, что наличную встречу вы идете со мной. Остальные должны подождать здесь.

– Понимаю.

Франческо Бигацци вновь повернулся к кардиналу, который что-то произнес:

– Но кардинал спрашивает, что это громоздкое у вас в руке?

– Это картина, хотелось бы преподнести ее Папе в подарок.

Переводчик мгновенно перевел и выслушал ответ:

– Все в порядке… Теперь проследуем за кардиналом.

Они отправились по длинному коридору, стены и потолки которого великие художники Ренессанса расписали сценами из Библии. Прежде их можно было увидеть только на картинках, сейчас они находились едва ли не на расстоянии вытянутой руки. Поднялись на третий этаж дворца, где размещались залы для аудиенций. Кардиналы в алых мантиях, стоящие вдоль стен, с откровенным любопытством разглядывали визитеров. По коридору слабым ветерком пронесся шепот:

– Это из Казани…

– Казанская икона…

Остановились перед небольшой двустворчатой дверью – старинной, обильно украшенной резьбой и с большой латунной ручкой, но мало отличавшейся от тех, которые они миновали. Кардинал, видно, отметив в лице казанского мэра некоторые перемены, расценил их по-своему и, ободряюще улыбнувшись, через переводчика сказал ему:

– Вам сюда, господин Исхаков. Дальше вы уже сами, – и, приоткрыв дверь, добавил: – Прошу вас… Ваша встреча продлится десять минут, и ни мгновением больше.

– Попробую уложиться.

Франческо Бигацци, пропустив в дверях Камиля Исхакова, тотчас прошел следом. Напротив входа стоял небольшой письменный стол, за которым в белом облачении сидел понтифик Иоанн Павел II, слегка наклонив голову вправо. Его можно было бы назвать немощным стариком, если бы не молодые выразительные глаза, взиравшие на гостя с нескрываемым любопытством.

Переводчик подошел к Папе и что-то негромко сказал, на что Папа лишь едва кивнул. В черной сутане, краснощекий Франческо Бигацци выглядел настоящим вызовом дряхлеющей плоти, чудилось даже, что он сам и вся его голова были слеплены из отборных сортов мяса.

В какой-то момент Камилю Шамильевичу показалось, что сидящему в кресле человеку не было никакого дела ни до посетителя, ни до его просьбы, ради которой он преодолел расстояние в несколько тысяч километров. Впрочем, Папа вышел из-за стола, сделал пару шагов ему навстречу и протянул худую руку. Его ладонь была теплой и мягкой, какая бывает только у стариков.

– Здравствуйте, Ваше Святейшество, – произнес Камиль Исхаков.

– Здравствуйте, – равнодушно произнес по-русски Иоанн Павел II с заметным польским акцентом. А в следующую секунду добавил неожиданно громко: – А вы вообще понимаете, что у меня просите?

Разговор начинался совсем не так, как представлялось. Волновался он не зря. «Ведь чувствовал, что аудиенция может обернуться именно так, – огорченно подумал Камиль Исхаков. – Как ни готовься к серьезной встрече, а всего не учтешь, что угодно может пойти наперекосяк! Стоило ли тогда огород городить: писать письма в Ватикан, отвечать на них, добиваться личной аудиенции? И картина эта теперь совсем некстати! А Ватикану зачем это нужно было? Взяли бы и отказали в аудиенции!»

Все заготовленные слова улетучились.

– Я вас не совсем понимаю, Ваше Святейшество, – обескуражено отвечал Камиль Исхаков.

Повернувшись к переводчику, стоявшему справа от него, Иоанн Павел II сказал несколько фраз по-итальянски. Удовлетворенно кивнув и робко улыбнувшись, словно старался смягчить остроту этих слов, Франческо Бигацци заговорил:

– Его Святейшество сказал, что эта икона очень важна для него. Три раза в день он молится перед ней. Казанская икона Божией Матери находится не где-нибудь, а в его личной часовне, где размещены самые важные атрибуты христианства. А список[32] этой иконы помещен в его машине, в комнате и в кабинете.

– Я понимаю, что она для вас очень важна…

– Вот именно… А вы у меня ее просите! Хотите забрать у меня самое важное, что есть в моей жизни, – старался переводчик передать интонацию Папы Римского. – Вы подумали о том, как я буду жить без этой иконы? И буду ли жить вообще?

Внешний благообразный вид Иоанна Павла II никак не вязался со словами, что довелось от него услышать. Потребовалась долгая минута, чтобы осмыслить сказанное и подыскать ответ.

С ним разговаривал не глава государства с огромным политическим опытом, а обыкновенный больной старик, дороживший каждым прожитым днем.

– Ваше Святейшество, но ведь мы приехали сюда не просто так, вы нас пригласили… Мы приехали поговорить об иконе, которая принадлежит нашему городу и всему нашему народу. Это первое… А второе – это удел святого человека вернуть Чудотворную икону на место ее обретения. Ведь именно там, где была намолена, она способна принести наибольшую пользу людям!

– Вот вы куда завернули, – невесело буркнул Иоанн Павел II. – Вижу, что вы хорошо подготовились к предстоящему разговору, – неожиданно улыбнулся понтифик. – Мне надо обстоятельно подумать над вашими словами.

– Прибыв в Ватикан, мы полагали, что речь пойдет уже о возвращении иконы. И как это сделать с соблюдением всех правил протокола…

Франческо Бигацци посмотрел на понтифика, чтобы перевести сказанное, но Иоанн Павел II вновь заговорил по-русски, старательно подбирая каждое слово.

– Мне хотелось посмотреть на человека, который осмелился просить у меня вернуть в Россию мою любимую икону. Такого ни разу не было за всю историю папства, чтобы из личной часовни забирали святыню… Вы написали о том, что в Казани есть католическая паства. Много ли в вашем городе католиков?

– Немного, но каждый из них искренне желает, чтобы в Казани появился католический храм, где можно было бы проводить обряды. Ведь раньше в Казани он существовал, – отвечал Камиль Шамильевич.

– И куда же он тогда подевался? – удивленно спросил понтифик.

– Ваше Святейшество, в советское время все вероисповедания подвергались гонениям. Печальную судьбу всех конфессий разделила и Римско-Католическая Церковь. Некоторые соборы разрушили, другие перестроили в жилые дома и склады, третьи забросили. Но католический храм в Казани все же сохранился… Проблема в том, что в нем находится аэродинамическая труба Казанского авиационного института. Если мы попытаемся ее извлечь, то храм просто разрушится. Стены не выдержат такого насилия. Поэтому для строительства католического храма мы подобрали другое место, очень красивое, на берегу озера Кабан. Президент республики Минтимер Шаймиев и я как глава города, и все казанцы, приглашаем вас посетить Казань, и вы увидите, насколько удачно выбрано место. Вот это письмо от президента нашей республики, – передал мэр Казани письмо Иоанну Павлу II.

– Спасибо за приглашение, я подумаю, – лицо понтифика разгладилось в легкой доброжелательной улыбке. – Я побывал во многих странах, вот только в России как-то не доводилось. И очень мечтаю ее посетить. А откуда в Казани появились католики? Ведь Казань находится далеко от Москвы и Петербурга, где, как я знаю, католики имеются.

– Это длинная история, если вы располагаете временем…

– Рассказывайте, – попросил понтифик, – мне интересно послушать.

– Во времена Киевской Руси западные земли до Ужгорода были русскими, а с середины четырнадцатого века до середины семнадцатого Киев входил в состав Великого княжества Литовского и Речи Посполитой. А после Переяславской рады – если я не ошибаюсь, это было в 1654 году, – на площади перед церковью Успения Пресвятой Богородицы Пирогощи жители Киева принесли присягу русскому царю Алексею Михайловичу. Конечно, на той территории было много католиков, потому что и Польша, и Литва – католические страны, а дальше они уже разошлись по всей России. Где могли поставить храм – возводили, а где запрещалось – справляли обряды на частных квартирах. Потом была вторая волна переселения католиков в Россию, уже во время правления Петра I. Царь пригласил из Западной Европы немало известных мастеров, которые закрепились на русской земле, но от своей веры не отказались. Третья волна случилась уже при Екатерине Великой, которая издала два манифеста о дозволении всем иностранцам расселяться в губерниях, где они пожелают, и о дарованных им правах, что включали немало льгот и привилегий. Вскоре в Поволжье возникли первые немецкие поселения, среди жителей которых было немало католиков.

Переводчик, слегка склонившись к Иоанну Павлу II, переводил сказанное. Понтифик внимательно слушал, иногда едва кивал, давая понять, что сказанное ему по душе.

– Вы хорошо знаете историю, – сдержанно похвалил понтифик.

– История меня с детства увлекала, и потом, у меня работа такая, требует исторических знаний.

– История католичества в России насчитывает не одну сотню лет. Как поляк я тоже интересуюсь историей наших народов. Польская и русская истории очень крепко между собой переплетены, – сдержанно заметил понтифик.

– Мне это известно, Ваше Святейшество… Моя задача как мэра заключается в том, чтобы удовлетворить все конфессии, никого не обидеть. Надеюсь, у меня это получается… И сегодня наша задача – это построить в Казани католический храм. Мы даже привезли в Ватикан картину, как предположительно должен выглядеть новый храм, – развернул Камиль Шамильевич небольшое полотно, что держал в руках. – Картина была нарисована перед самым отлетом в Рим, даже краски еще не успели просохнуть. Так что эту картину мы сушили буквально на лету – в самолете.

Сняв чехол, Камиль Шамильевич показал Иоанну Павлу II картину, в которой на фоне большого вытянутого озера возвышался красавец-костел.

Поднявшись, понтифик по-стариковски прошаркал к полотну. Остановился, осматривая купол. Краски на картине получились сочными, яркими и притягивающими взгляд. Островерхая крыша с металлическим сверкающим шпилем протыкала белесые кучевые облака и скрывалась где-то в растекающейся синеве. За костелом, заполняя холст до краев, раскинулось длинное голубое озеро, на берегу которого теснились деревянные дома старинной постройки.

Картина околдовывала. На лице понтифика, рассеченном многочисленными глубокими морщинами, вдруг проявилась робкая ребячья улыбка, которая ненадолго вернула ему давно минувшую юность, когда он был молод и полон сил.

Видение длилось какой-то миг. Такой миг можно повстречать только в отблеске солнечного лучика на водной ряби – сверкнуло разок, да и пропало! И вновь перед Исхаковым стоял усталый старик, согнутый многими летами жизни.

– Костел на картине очень похож на тот, где я впервые принял причастие, – расчувствовался понтифик. – Это было давно… В Кракове, городе моего детства. – Не удержавшись, Иоанн Павел II слегка притронулся пальцами к колоколу, оставив на краске небольшой отпечаток. – Кажется, я испортил вам картину, – виновато посмотрел понтифик на мэра.

Выслушав внимательно перевод, Камиль Шамильевич успокоил:

– С отпечатками ваших пальцев картина будет еще ценнее.

– Вы очень великодушны.

– В моем портфеле находятся три архитектурных проекта католических храмов. Все они хороши, и нас впереди ожидает очень трудная задача – выбрать среди них лучший!

– Вы приглашаете меня в качестве эксперта? – сделался вдруг серьезным Папа.

– Нам нужно ваше благословение.

Подняв ладонь, Иоанна Павел II произнес:

– Благословляю на постройку именно этого храма, он мне напоминает молодость.

– Ваше Святейшество, мы бы хотели получить икону к тысячелетию нашего города. Я могу на это рассчитывать? Это был бы очень большой подарок всем горожанам.

– Когда у вас тысячелетие? – живо поинтересовался понтифик.

– Через пять лет.

– Постараюсь помочь вам, но не все зависит от меня, – уклончиво ответил Папа Римский. – У меня есть заместители, с которыми я должен посоветоваться, чтобы вынести наиболее верное решение. Что касается меня, то я бы не хотел вас разочаровывать. Надеюсь, что икону вы получите значительно раньше намеченного срока.

Камиль Шамильевич не сумел сдержать вздох облегчения: разговор шел даже лучше, чем в начале.

Неожиданно в дверях появился личный секретарь понтифика, епископ Станислав Ян Дзивиш, и что-то быстро произнес на итальянском языке.

Папа едва кивнул и продолжил разговор. Секретарь вышел так же стремительно, как и появился:

– Торопят, – виновато произнес понтифик, – сейчас у меня встреча с кардиналами, но мы, кажется, не обговорили все вопросы? Значит, вы из Татарстана? И Казань – столица Татарстана?

– Да, Ваше Святейшество. Наш город многонациональный и многоконфессиональный, и мы стараемся делать все возможное, чтобы горожане проживали в нем комфортно.

– Это хорошо. Все люди – братья, мы должны жить в мире. Я слышал немало хорошего о вашем городе. В последнее время о нем очень много говорят. Поправьте меня, если это не так, но ведь когда-то территории Татарстана входили в Золотую Орду. Верно?

– Именно так. Но термин Золотая Орда возник значительно позже, где-то в конце девятнадцатого века, а при чингизидах он назывался Улус Джучи. Иначе, территория Джучи, а он был старшим сыном Чингиз-хана. В пятнадцатом веке эта территория распалась на несколько княжеств, и Казанское ханство было одним из них.

– Примерно так я и представлял, – произнес понтифик. – К чему я это говорю… А ведь в Золотой Орде существовала нунциатура[33] Папы Римского. То есть еще в тринадцатом веке. Так что у нас очень давние взаимоотношения с Россией, и я бы, конечно, хотел восстановить наше прервавшееся сотрудничество.

– Не все знают, что у Ватикана был свой нунций в Золотой Орде. Этот вопрос было бы интересно изучить нашим ученым. Есть ли возможность им поработать в Ватиканской библиотеке?

Иоанн Павел II едва улыбнулся и чем-то отдаленно стал походить на шаловливого хулиганистого мальчишку, каковым он наверняка и был в далеком детстве.

– Я попробую что-нибудь сделать для вас, но ничего не могу обещать. Все зависит от секретариата библиотеки, на который я не в силах повлиять. Вход в нашу библиотеку весьма ограничен. Даже кардиналы получают не все запрашиваемые материалы. Единственный человек, который может получить любой документ и любую книгу, это Папа Римский. Так что я иногда пользуюсь своим служебным положением… Но это, скорее всего, дань традициям, уважение к папской сутане. Наше государство хоть и маленькое, но очень древнее, здесь чтут давние традиции. А не будь этого, так я даже не уверен, сумело бы оно сохраниться в нынешнем виде. Ватиканская библиотека тоже весьма консервативна, она не любит пускать на свою территорию посторонних, и этой традиции также много сотен лет. Я могу только посоветовать секретариату библиотеки, но это их право – прислушаться к моему совету или оставить его без внимания. И это тоже один из наших неписанных законов.

– Прекрасно понимаю, Ваше Святейшество. Возможно, что работа в архивах Ватикана – это дело для будущих поколений ученых. Очень бы хотелось, чтобы ученые Татарстана вошли в их число.

– Будем надеяться, что так оно и случится.

Дверь вновь открылась, и в дверном проеме возник личный секретарь понтифика. По заметно смущенному лицу иерарха легко читалось, что ему крайне неловко торопить Иоанна Павла II. Но служебные обязанности заставляли его совершить очередное насилие над собой, и он что-то быстро сказал понтифику. Его Святейшество развел руками и произнес:

– Государственные дела заставляют меня прервать нашу интересную беседу. Мне очень жаль, но ничего не могу поделать. Сейчас меня ожидают, по крайне мере, полсотни кардиналов. У нас ведь еще встреча с вашей делегацией?

– Да, именно так.

Иоанн Павел II удовлетворенно кивнул.

– После небольшого перерыва я встречусь с вами всеми. У меня к вам только один вопрос: вы могли бы отыскать для меня в Татарстане одного человека? Мне бы очень хотелось с ним встретиться, – попросил Иоанн Павел II.

– Назовите его имя, место возможного проживания, и мы отыщем его в течение нескольких часов, – стараясь скрыть удивление, произнес Исхаков.

– Так быстро мне не нужно. Его зовут Рустам Мусин. Он из деревни Каенсар Арского района. Надеюсь, что это не последняя наша встреча. Сообщите о результатах через моего секретаря. Очень надеюсь, что мы и дальше будет поддерживать с вами отношения. И знаете, Рустам чем-то похож на вас… Считайте, что предварительная договоренность о передаче иконы состоялась. Но я передам ее после того, как будет подготовлено место для ее размещения. Не хочу, чтобы святыня осталась без жилища. В Ватикане ей хорошо… Было бы здорово, если бы для Богородицы был построен храм взамен разрушенного.

– Мы постараемся решить этот вопрос к тысячелетию Казани.

– А теперь извините, мне нужно идти.

Поднявшись, Иоанн Павел II в сопровождении личного секретаря покинул кабинет.

Камиль Исхаков вышел в приемную. В этот раз она ему показалась значительно просторнее, чем в тот момент, когда он входил в нее. Задержал взгляд на фресках, украшавших стены, перевел взгляд на потолок. Тоже расписано. Когда он проходил в кабинет, то даже не обратил внимания на это великолепие – всецело сконцентрировался на предстоящем разговоре с понтификом. Краски на стенах выглядели яркими, сочными, как если бы их расписывали какую-то неделю назад. А ведь событиям, запечатленным на стенах, не меньше пятисот лет.

Взгляд среди множества образов выхватил прекрасное лицо с красным мафорием[34], один конец которого уходил на спину, а другой плавно ниспадал на грудь.

– Кто написал эти фрески? – сдерживая волнение, спросил Камиль Шамильевич у Франческо Бигацци, вышедшего следом.

– Большинство фигур писал Микеланджело, – охотно отвечал священник.

– А вот эту женщину с печальным взглядом тоже он написал или кто-то другой? Мне кажется, это Рафаэль.

– Верно, Рафаэль, – удивленно отвечал священник. – Не каждый может узнать его вот так сразу. Вижу, что вы разбираетесь в искусстве.

– Может, не так хорошо, как хотелось бы, просто подумал, что так красиво рисовать женщин способен только Рафаэль.

– В основном у него была одна модель. Очень красивая женщина. Но здесь другая история и не очень веселая.

– Я знаю об этом… Но это лицо напоминает мне одну женщину. Тоже очень красивую, – Исхаков отошел в сторону.

Со стены на него, словно догадываясь о предстоящем разговоре, взирали апостолы. Камиль Шамильевич набрал телефонный номер и, будто бы опасаясь, что святые могут услышать сокровенные слова, прикрыл трубку ладонью.

– Фания, я только что вышел из кабинета понтифика.

– Как прошла встреча? – встревожено спросила жена.

– Предварительно договорились о передаче иконы к тысячелетию Казани. Так что время у нас еще есть.

– Папа Римский согласился безо всяких условий?

– Условие одно: мы должны найти дня иконы достойное место.

– Я знала, что все получится, – с облегчением произнесла Фания.

– У меня в связи с этим возникла мысль… А почему бы не построить собор на месте разрушенного, где была обретена икона?

– Было бы очень здорово… Камиль, ты меня не будешь ругать?

– Что случилось? – невольно встревожился Камиль Шамильевич. Апостолы из угла комнаты печально взирали. Кажется, они были чем-то опечалены.

– Я ведь все это время молилась, чтобы встреча прошла благополучно. Очень переживала.

– Молилась? Вот это да! – невольно воскликнул Исхаков. Умеет же удивлять благоверная! – Но ты же не знаешь ни одной молитвы?..

– Я тебе не рассказывала, может, потому что повода как-то не было, но молитвам меня научила бабушка, она ведь и арабский знала.

– Бывшая комсомолка – и читает мусульманские молитвы? – рассмеялся Исхаков. И уже серьезно продолжил: – Хотя кто знает, может, твои молитвы и были услышаны. Может, поэтому все прошло куда лучше, чем я рассчитывал. Знаешь, Фания, я еще нахожусь в Ватикане и на фреске у одной из святых в точности твое лицо. Как я ее увидел, так у меня по телу ток пробежал. Просто поражаюсь такому сходству! Поэтому я нисколько не сомневаюсь в том, что все будет хорошо. Так что спасибо тебе за помощь, за твои молитвы и за то, что ты есть.

Камиль Шамильевич отключил телефон. Вернулся к казанской делегации, что дожидалась его с нетерпением.

– Встреча прошла хорошо, мы добились главного, получено предварительное одобрение на передачу иконы нашему городу. Работы нам предстоит еще немало, а дальше будем решать по обстоятельствам. Очень бы хотелось порадовать казанцев. Это ведь праздник не только дня христиан, но и для мусульман тоже, и для иудеев… Для всех! Казанская икона Божией Матери дня Казани такая же святыня, как башня Сююнбике[35] или Кремль… Начинается самое интересное… Дальше мы встречаемся с архиепископом Леонардо Сандри, заместителем Государственного Секретаря Ватикана по общим вопросам. Потом еще будет встреча с архиепископом Фитцжеральдом, ответственным за международные связи. Поймите, мы делаем историю! Возможно, это именно тот случай, который позволяет примирить католиков с православными, а христиан с мусульманами.

Дмитрий Хафизов разлепил губы в добродушной улыбке:

– Камиль Шамильевич, вы безнадежный романтик.

– Возможно, что и так. Не знаю, как вы, но я чувствую, что мы стоим на пороге чего-то важного, глобального. А передача иконы – всего-то крохотный шаг к событиям, которые могут перевернуть в лучшую сторону весь мир.

Настроение у всей группы было приподнятым. Даже сдержанный профессор Хампель размахивал руками и что-то втолковывал знакомому священнику, которого повстречал в стенах Ватикана. Встреча с Папой произвела на него неизгладимое впечатление. Он около десяти лет проработал в стенах Святого Престола, но ни разу не видел Папу на расстоянии вытянутой руки, между ним и его Преосвященством всегда стояла толпа из кардиналов и епископов, преодолеть которую не представлялось возможным, а тут он не только увидел его вблизи, но сумел коротко переговорить. Встречу с Папой профессор считал одной из величайших удач, что так нежданно подкинула ему судьба.

Переводчик Франческо Бигацци, напротив, выглядел усталым, опустошенным, не по-итальянски молчаливым, кажется, он тоже пребывал под впечатлением от встречи с понтификом. Нужно много времени, чтобы он вновь превратился в прежнего добродушного итальянца, каким его знали близкие и приятели и каким он, собственно, и являлся в действительности.

До назначенной встречи оставалось полтора часа. Вполне достаточно, чтобы перевести дыхание и сделать, наконец, очень важный звонок.

Достав блокнот с телефонными номерами, Камиль Исхаков нашел нужный и позвонил. После третьего гудка, раздался старушечий фальцет.

– Кто это? Слушаю.

– Это Серафима Ильинична?

– Да, это я, – прозвучало удивленно.

– Это вас Камиль Исхаков беспокоит.

– Это мэр что ли?

– Он самый.

– Значит, все-таки позвонили?

– Помните, я обещал, что вам первой сообщу, когда именно Казанская икона Божией Матери вернется в Казань?

– Помню, – прозвучал дребезжащий голос.

– Произошло событие, которое вас очень порадует. Казанская икона Божией Матери сейчас находится в Риме, и я скоро привезу ее в Казань.

– Вот радость-то какая! Дождались! Дожила! Кто бы мог подумать. Жалко, что не могу вас обнять. Спасибо, родненький! Обязательно расскажу всем своим, пусть порадуются вместе со мной!

– Конечно, Серафима Ильинична, всем расскажите!

– Значит, следующий крестный ход мы с Чудотворной пойдем? – предположила старушка.

– Надеюсь, что так оно и случится. Делаю для этого все возможное. Вместе и пойдем!

Камиль Исхаков спрятал телефон. Только сейчас он почувствовал, что смертельно устал. До встречи с Леонардо Сандри оставалось немногим менее часа. Самое время выпить чашку кофе, привести мысли в порядок, осознать происходящее, а там можно двигаться дальше.

– Не мог не позвонить.

– Кто это был? – спросил Хафизов.

– Один очень важный человек, отчитался перед ним, – произнес Камиль Шамильевич.

Глава 9

След японской разведки

Государь вернулся в Петергоф через неделю. День стоял жаркий. Влажный. Прохладу можно было отыскать только под широкими кленами, благо, их в окрестностях росло немало. Поля, уходившие за горизонт, утопали в утренней дымке, – верная примета того, что жара пришла надолго и уходить не спешит. На светло-голубом небе не было ни единой тучки. Почва под ногами выглядела ссохшейся, растрескивающейся. Луга, прежде радовавшие взор сочной зеленью и цветами, пожухли и пожелтели.

Духота хватала за горло, сдавливала грудь. Казалось, что все живое замерло в ожидании проливного дождя.

Переждать столь чувствительную жару было возможно только в густой тени, где любит прятаться легкий ветерок, слегка волнуя своими прикосновениями густую листву.

Хорошо бы в такой палящий день почувствовать вкус живительного ливня, столь сильного, чтобы он сумел застудить всю землю, встряхнуть от знойной спячки приунывшую увядшую траву и дал природе возможность для вдохновенного цветения.

Однако придется подождать. Не время. Через день-другой изнуряющая жара погаснет под обильным осадками, а пока придется вдыхать обожженный зноем воздух.

До обеда государь провел время в кругу семьи с отрадным чувством после увиденного. Россия, несмотря на войну, не унывала, помогала фронту, чем могла, а поданные, от ближних земель до самой окраины величественной империи, стремились показать государю все лучшее, что было заложено в характере русского человека природой.

После обеда Николая Александровича ожидали государственные дела, и особый интерес представлял доклад военного министра Виктора Сахарова[36]: он должен был отчитаться о военной обстановке на Ляодунском полуострове и рассказать о том, что предпринимают для снятия блокады с Порт-Артура.

Проехав в поезде почти полторы тысячи верст и посетив во время коротких остановок госпитали с ранеными солдатами и офицерами, прибывшими с места военных действий, самодержец составил собственный взгляд на происходящие события, и ему интересно было знать, совпадает ли его точка зрения с суждениями Генерального штаба, от имени которого выступал военный министр.

Спасаясь от жары, император закрыл окна плотными тяжелыми шторами, погрузившими кабинет в сумрак. В назначенное время появился военный министр и, разложив карты на большом столе, он испросил у государя сорок пять минут для доклада. На что Николай Александрович охотно согласился. Сахаров вкратце рассказал о том, что русская эскадра под командованием контр-адмирала Витгефта[37] в Порт-Артуре попыталась прорваться во Владивосток. Однако неудачно, так как, заметив на горизонте многочисленный японский флот, контр-адмирал посчитал условия для боя невыгодными и вернулся в Порт-Артур. Вторая японская армия в бою у Вафангоу[38] нанесла поражение русскому первому Восточно-Сибирскому корпусу барона генерал-лейтенанта Штакельберга[39].

Военный министр выглядел напряженным, что не ускользнуло от внимательного взгляда Николая Александровича. Повода для ликования не было: русская армия всюду терпела обидные поражения, что усугубляло и без того невеселое настроение в обществе.

– Кажется, это генерал Куропаткин решил направить корпус генерала Штакельберга для снятия блокады Порт-Артура? – спросил государь, когда доклад был закончен.

Имперский военный министр Виктор Сахаров плотно сжал губы, после чего признал:

– Именно так, Николай Александрович.

– А вы не могли бы охарактеризовать генерала Куропаткина как командующего? – внимательно посмотрел государь на Сахарова.

– Право, мне неловко говорить про своего предшественника. Опасаюсь, что могу быть неправильно истолкован.

Самодержец пасмурнел:

– Меня интересуют военная сторона дела. Говорите как есть, мы с вами не впечатлительные гимназистки. Я вас прекрасно пойму.

– Как военный министр Алексей Николаевич, бесспорно, находился на своем месте. Реформами он укрепил военную мощь Российской империи. Значительно улучшил командный состав армии по офицерскому корпусу. Принял ряд мер дня омоложения армий, что в немалой степени сказалось на ее качестве и боеготовности. Именно благодаря его инициативе поднялся общий уровень офицерского корпуса. А еще он…

– Послушайте, Виктор Викторович, про все эти военные реформы Куропаткина я прекрасно осведомлен, – стараясь не сорваться на раздражение, произнес государь. – И, быть может, даже лучше, чем вы… И потом, ведь не он один занимался переустройством армии. Говорите по существу!

– Хорошо, отвечу как есть… По общему мнению офицеров Генерального штаба, командующий Куропаткин не обладает талантом крупного военачальника. В сражениях при Ляояне он проявил недопустимую нерешительность в командовании войсками. И наши армии вынуждены были переместиться из горной местности в равнинную, где оказались под постоянным артобстрелом из четырехсот японских орудий, что дало возможность японским войскам провести крупные наступательные операции. А ведь российские войска имели численное превосходство… Наши источники в японской армии утверждают, что такая тактика отступления русских войск была неожиданностью и для самих японцев, зачастую они без боя занимали огромные оставленные территории.

Заложив руки за спину, государь прошелся по комнате, потом резко развернулся и произнес:

– Это печально. А каково ваше личное мнение?

– Если генерал-адъютант Куропаткин и дальше будет оставаться командующим Маньчжурской армией, то нам не стоит ждать победы над японцами… Его командование может обернуться большими потерями в нашей армии.

– Возможно, что вы правы. Это все, что вы хотели мне сказать?

– Нет, не все, государь.

– Выкладывайте, что у вас там еще накопилось. Я должен знать все! – потребовал Николай II. – Мы обсуждаем судьбу нашего Отечества, а потому отставьте все ваши стеснения в сторону.

– Слушаюсь, государь! У нас очень скверно обстоят дела в разведке. Нет ни одного агента, который мог бы передавать нам сведения прямиком из японских штабов. Всю информацию о противнике мы получаем от военных агентов из Кореи или Китая. Часто это малограмотные люди, которые не могут увидеть главного, – взволнованно заговорил Сахаров. – Информация поступает в Маньчжурскую армию не напрямую, а через разведотделение штаба царского наместника на Дальнем Востоке генерал-адъютанта Алексеева[40]. Часто такая информация поступает с большим опозданием. Случается и так, что одни сведения противоречат другим, это приводит к неразберихе в армейских подразделениях. Все это усугубляется взаимной неприязнью между генералом Куропаткиным и адмиралом Алексеевым. Что, в свою очередь, сказывается и на настроении офицерского корпуса, и на самой работе русской военной разведки.

Государь неодобрительно покачал головой.

– Вижу, что ситуация и в самом деле не из легких. Я приму должные меры.

Генерал-адъютант Евгений Иванович Алексеев являлся главнокомандующим сухопутными и морскими силами в Тихом океане, а еще он был назначен наместником Императорского Величества на Дальнем Востоке, что накладывало на него большие обязательства.

В семье Романовых не без основания считали его внебрачным сыном Александра Второго, и с возрастом сходство только усиливалось. Адмирал Алексеев вполне мог быть его дядей. Беседуя с ним, Николай Второй не мог отделаться от мысли, что Евгений Иванович невероятнейшим образом походит на деда: унаследовал его могучую фигуру, волевое лицо, а манера держаться и разговаривать только доводили сходство до невероятного. Даже поворот головы, – со значением и величаво, – напоминали Николаю Александровичу деда и указывали на ближайшее родство.

Между ними были и существенные различия: Александр II неравнодушен к женскому полу, а Евгений Иванович, напротив, пребывал в холостяках, не собираясь и в будущем связывать себя узами брака.

– Благодарю за ваш подробный доклад. Что ж, будем принимать необходимые меры. По-другому уже невозможно. Можете идти, Виктор Викторович.

После ухода военного министра в кабинет государя вошел флигель-адъютант и доложил:

– Ваше Императорское Величество, в приемной вас дожидается казанский губернатор Полторацкий. – Отметив на лице Николая Александровича едва заметное неудовольствие, поспешно добавил: – Он сказал, что ему назначено.

– Да, это так… Пусть заходит, – разрешил государь.

В действительности государь ожидал Полторацкого на следующей неделе. Суббота – не самое подходящее время для визитов: большую часть этого дня Николай Александрович по обыкновению посвящал семье. Видно, барон Фредерикс нашел подходящие слова, что заставили губернатора немедленно выехать в Петергоф. Похвальное рвение.

Казанский губернатор Петр Алексеевич Полторацкий входил в когорту наиболее зрелых и влиятельных чиновников высочайшего ранга. Родился он в семье тверского губернского предводителя дворянства. Воспитывался в Пажеском корпусе. Свое первое серьезное назначение – на должность новгородского вице-губернатора, – он получил еще при императоре Александре II. Отслужив восемь лет, Полторацкий был определен на должность архангельского губернатора Александром III, едва вступившим в должность после злодейского убийства его отца, Царя-Освободителя[41]. На этом посту Петр Полторацкий пребывал недолго, менее чем через год он получил более значимое направление – на должность уфимского губернатора. Еще через шесть лет, – после серьезного разговора государя с Полторацким, – он был поставлен казанским губернатором. Назначение было весьма взвешенным: Казань во все времена считалась трудным местом работы, и, находясь на границе европейской части России и азиатской, – всегда важным. Санкт-Петербург уделял этому городу особое внимание. Карьера Петра Полторацкого развивалась стремительно, с полным правом его можно было назвать баловнем судьбы.

Пошел уже пятнадцатый год, как Петр Алексеевич губернаторствовал в Казанском крае. В его работе присутствовало немало просчетов, но больше было успехов, что удавалось далеко не каждому. Полторацкий был первым в России, кто инициировал пригородные телефонные линии, построив в уездных городах станции (немногим позже они появились в Первопрестольной). Именно при нем пришел из Зеленого Дола в Казань первый пассажирский поезд, состоявший из четырех неказистых вагончиков.

Государь Николай Александрович к назначениям своего батюшки Александра Третьего относился очень аккуратно, а потому губернаторов с вверенных им постов не перемещал. С Петром Полторацким государь встречался дважды в год, и всякий раз тот производил на молодого царя благоприятное впечатление: порученный ему регион губернатор знал досконально, успешно находил взаимопонимание с местными татарскими элитами, привечал купцов-староверов, пользовавшихся в губернии немалым влиянием. И, надо отдать должное, сделал немало для процветания Казанской губернии, и по некоторым показателям она опережала даже Первопрестольную.

В этот раз разговор предстоял сложный и весьма обстоятельный.

Петр Алексеевич прошел в кабинет царя, слегка наклонив голову. По пасмурневшему лицу самодержца было заметно, что настроение у него неважное, – а о чем пойдет разговор, казанский губернатор догадывался. Государь потребует рассказать о похищении чудотворных икон. Следует подобрать подходящие слова, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию и заверить, что казанский уголовный сыск делает все возможное для поиска преступников и возвращения святынь в лоно Церкви.

О трудности предстоящего разговора свидетельствовали даже многочисленные казусы губернаторской поездки. Первый из них: он едва не опоздал на свой поезд. В дороге были две незапланированные остановки, последняя из которых затянулась. Уже подъезжая к Москве, поезд чуть не потерпел крушение: впереди лопнул рельс и движение поездов надолго застопорилось. Уже в самом Петергофе губернатора остановил казачий дозор и потребовал предъявить удостоверение личности. Петр Алексеевич хотел было возмутиться, но, поломав характер, дружелюбно представился и предоставил для изучения документы. Этого оказалось мало, и старший патруля, вернув документы, распорядился ему направиться к сотрудникам Регистрационного бюро для подтверждения личности.

Разговаривать пришлось с полковником Спиридовичем[42], шапочным знакомым Петра Полторацкого. Но даже после подтверждения собственной личности Петр Алексеевич не был полностью уверен, что встреча с самодержцем все-таки состоится. Все это время, в ожидании аудиенции, у него не проходило ощущение, что за ним пристально наблюдают.

Порог государева кабинета губернатор перешагнул, заметно робея, чего ранее с ним не случалось. Уже третьему царю служил, повидал немало, никогда не конфузился, а тут как мальчишка тушевался! И ведь было из-за чего.

– Присаживайтесь, Петр Алексеевич, – доброжелательно предложил царь, указав на один из стульев по правую руку от стола. – Как добрались?

– Спасибо, благополучно, – отвечал Полторацкий, понимая, что нет никакого смысла рассказывать о злополучиях, что с ним приключились в дороге.

– Вы получили мою телеграмму?

– Да, – сглотнув, отвечал Петр Полторацкий.

– Давайте перейдем сразу к делу… Что вы можете сказать об ограблении Казанского Богородицкого девичьего монастыря и о чудотворных иконах, пропавших из собора Явления Казанской иконы Божией Матери? Есть какие-нибудь результаты?

– Ваше Императорское Величество, поисками иконы занимается весь казанский сыск. Дело ведет лучший судебный следователь по важнейшим делам Александр Степанович Шапошников. Ему предоставлены самые широкие полномочия, и в ближайшее время он отыщет преступников. Уже имеются первые подозреваемые. Это некие Федор Чайкин и ювелир Николай Максимов.

– И как же они были обнаружены?

– Незадолго до ограбления монастыря ювелир Николай Максимов заказал смотрителю ремесленного училища Владимиру Вольману клещи с большим рычагом для растяжения колец. Тот в точности исполнил заказ и передал клещи Максимову, а вскоре произошло ограбление Богородицкого девичьего монастыря. Вольман, будучи человеком неглупым, предположил, что с таким инструментом вполне можно взломать монастырский замок. И он о своих подозрениях заявил в полицию. Следователь допросил ювелира, и тот признался, что заказчиком этих клещей является Федор Чайкин, проживающий у мещанки Елены Шиллинг вместе с ее дочерью и внучкой. Мещанка Шиллинг была допрошена и рассказала, что ее дочь с постояльцем отбыли в Москву. Однако Шапошников заподозрил, что женщина хочет направить следствие по ложному следу. Следственной группе удалось отыскать извозчика, который сообщил, что доставил пару с малолетней девочкой прямиком к пристани в Адмиралтейской слободе. По рассказу извозчика, ехать они должны были на пароходе «Миссисипи», но неожиданно изменили свое решение и отправились на «Ниагаре», следовавшей вверх по Волге, что он наблюдал лично. Казанский полицмейстер Павел Панфилов срочным порядком разослал телеграммы о задержании возможных преступников с подробнейшим описанием их внешности во все города вверх по течению от Казани. Полицейскими готовится спецоперация по их задержанию. Уверен, что в ближайшие часы подозреваемые будут изобличены и задержаны!

Государь слушал с большим вниманием, морщины под глазами слегка разгладились, но он по-прежнему выглядел сердитым и, кажется, меняться не собирался. За последние месяцы столько на него навалилось: без объявления войны японский флот атаковал порт-артурскую эскадру, уже на следующий день Высочайшим Манифестом было объявлено «о начале военных действий сЯпонией»; далее последовало пограничное сражение на реке Ялу, когда в результате ожесточенных боев японцам удалось сначала завладеть островами, а потом и вовсе вытеснить русскую армию с притоков реки. Немногим позже последовало сражение близ города Ляоян, в котором русская армия вновь потерпела поражение. На военные неудачи накладывалась личная драма государя – болезнь его наследника[43], не добавлявшая Николаю Александровичу оптимизма.

А тут еще и пропажа Казанской иконы Божией Матери, святыни и заступницы русской земли. Что вкупе со всеми бедами уже не кажется случайностью.

– В этой операции задействован глава нижегородской полиции барон Александр фон Таубе[44], не так ли? – неожиданно спросил Николай II. – Мне известно, что сейчас он находится на пароходе «Ниагара», которым, предположительно, плывет тот самый Федор Чайкин.

– Именно так, Ваше Императорское Величество, – с готовностью отозвался казанский губернатор, пытаясь не выказать сильного удивления.

Сам он узнал о предстоящем задержании преступника лишь в поезде (на одной из станций по пути из Москвы в Санкт-Петербург), а государю уже доложили о подробностях предстоящей операции. Это означало, что поискам Чудотворной Казанской иконы самодержец придает не меньшее значение, чем военным сражениям в Маньчжурии.

Николай Александрович неожиданно нахмурился, обозначив на переносице легкую морщинку:

– Хорошо. Вижу, что дело сдвинулось. Но для меня, как и дня всего русского православного народа, важно отыскать Казанскую икону Божией Матери как можно быстрее! Она важна не меньше наших побед в Маньчжурии, – сделав существенную паузу, добавил: – А, может быть, даже больше… Вы, кажется, служили в МВД?

– Именно так, государь, целых пять лет. После своей службы в Военном министерстве.

– Весьма похвально. Насколько мне известно, будучи уфимским губернатором, вы внесли в МВД предложение о преобразовании местного управления.

– Да, это так, – напоминание государя о столь значительном факте его биографии Петру Полторацкому было приятно. Действительно, он немало сделал для укрепления местной власти.

– Надеюсь, что в поисках иконы ваша деятельность будет столь же успешна. И в следующий раз мы повстречаемся при более благоприятных обстоятельствах. Как для вас лично… так и для всей России. Я ничего не могу более добавить к содержанию телеграммы, которую выслал вам ранее. Но повторюсь… Если чудотворные иконы не будут найдены, вас ожидает отставка, – проговорил государь, давая понять, что аудиенция закончена.

Тяжело поднявшись, казанский губернатор произнес:

– Разрешите откланяться, Ваше Императорское Величество.

– Вы свободны. Вас проводят.

Нетвердым шагом Петр Полторацкий направился к двери, взвалив на ссутулившиеся плечи укор государя, который, как выяснилось, был невероятно тяжелым.

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ОСТАЛСЯ ОДИН. На столе в небольшой березовой раме, окрашенной темно-желтым лаком, стоял портрет государыни. Захотелось немедленно позвонить Аликс, услышать ее убаюкивающий голос. Но телефона в кабинете не наблюдалось, таков был порядок, который он сам и установил, – полагалось выслушивать доклады и разъяснения не по телефону, а лично. Правило, заведенное государем, строго соблюдалось всеми высшими чиновниками министерств. Единственный телефон на царской половине находился в камердинерской, располагавшейся на антресолях, сразу над личными комнатами государя.

Но сейчас там размещались флигель-адъютанты, а мешать им государь не хотел.

В этот же день у Николая Второго был намечен третий докладчик, которого государь ждал с особым нетерпением. Он должен был прибыть в Санкт-Петербург еще две недели назад на пароходе из Маньчжурии вместе с ранеными солдатами, но боевые действия, развернувшиеся в районе Ляодунского полуострова, немного отсрочили назначенную встречу. И вот вчера государю сообщили о том, что докладчик находится в Санкт-Петербург и появится в Царском Селе в полдень.

После короткого стука дверь распахнулась, и в комнату, распрямив спину, вошел дежурный флигель-адъютант.

– Ваше Императорское Величество, только что в приемную явился полковник Самойлов.

– Пригласите его в кабинет, – распорядился Николай Александрович и отложил в сторону доклад министра финансов Витте, который следовало прочитать вдумчиво.

Дальновидный Сергей Витте, как и всякий экономист, выступал против всякой войны, полагая, что она может нанести государству значительный урон. Семь лет назад он резко отрицательно высказался против захвата Россией Ляодунского полуострова в Китае, где впоследствии был сооружен Порт-Артур. Изначально выступал и против столкновений с Японией, полагая, что военные действия приведут к замедлению темпов промышленного роста в Российской империи. Что, собственно, и произошло. Возможно, что где-то он и был прав. Во всяком случае, столь обидного поражения и национального унижения Россия еще не испытывала.

В кабинет уверенно вошел полковник Самойлов и остановился в нескольких шагах от государя:

– Разрешите доложить, Ваше Императорское Величество, полковник Самойлов прибыл по вашему распоряжению.

Поднявшись, из-за стола. Николай Александрович прошел по мягкому толстому ковру, заглушавшему его легкий шаг, и протянул руку:

– Как добрались, Владимир Константинович?

– Спасибо, благополучно, – ответил полковник и крепко стиснул государеву ладонь.

– Давайте, присаживайтесь, – указал Николай Александрович на свободный стул.

– Год назад я сидел именно на этом стуле, – улыбнувшись, заметил полковник.

– Я помню, – сдержанно ответил Николай Александрович. – Доклад ваш был нами подробно изучен. Но, к сожалению, ни Генеральный штаб, ни Военное министерство не сочло нужным что-либо поменять. И в результате недооценки противника мы сейчас несем серьезные потери… Я бы у вас хотел спросить: что-нибудь изменилось в разведке со дня нашей последней встречи?

– Кое-что поменялось, но это всего лишь толика того, что мы должны предпринять. Мы постоянно забываем, что японская разведка – одна из лучших в мире, наравне с германской. А в Азии ей просто нет равных. Мы по-прежнему продолжаем недооценивать японцев. До сих пор из наших агентов мало кто говорит по-японски, а японцы, выучив наш язык, свободно действуют по всей территории Российской империи. По антропологическим признакам они очень напоминают инородцев: бурятов, казахов, башкир… Им не нужно добывать даже какие-то данные в наших армейских штабах, все необходимое шпионы в состоянии получить из открытых источников.

– Это каким же образом? – брови государя поползли вверх.

– Я говорю о наших печатных изданиях. Сегодня утром я просмотрел несколько газет, и в каждой из них пишут о наших военных делах в Маньчжурии. Ладно бы просто писали, разъясняли, что там творится. Но почему-то каждая считает своим долгом обнародовать все, что происходит на фронте, – возмущенно проговорил полковник Самойлов. – И это неофициальные газеты… А официальные издания и вовсе размещают на своих страницах распоряжения военного министра. Взять хотя бы специальную военную газету «Русский инвалид», которую я приобрел вчера в Санкт-Петербурге. В ней пишут, какие воинские подразделения должны прибыть в Порт-Артур и когда им предстоит отбывать. В газетах дается развертывание всех наших резервных частей, перемещение запасных формирований вместо полевых, ушедших на Дальний Восток на переформирование. Японскому шпиону достаточно только посмотреть нашу периодику, чтобы сделать правильный вывод. Я уверен, что за всеми такими публикациями внимательно наблюдает японский Генеральный штаб и делает ценнейшие заключения о состоянии и боеспособности русской армии.

– Соглашусь с вами, должна быть цензура. Сегодня же отдам соответствующее распоряжение на этот счет. У вас нет сведений, кто сейчас руководит японскими агентами в Российской империи?

– Это Мотодзиро Акаси[45].

– Что он за человек?

– Образован, умен, окончил высшую военную академию Императорской армии. Продолжил учебу в Германии. Владеет несколькими европейскими языками, в том числе русским. Два года назад он был назначен военным атташе в России.

– Я его прекрасно помню – протянул Николай Александрович. – На меня он произвел очень благоприятное впечатление. С началом военных действий с Японией его назначили военным атташе в Стокгольме.

– Все так, государь. Однако если Мотодзиро Акаси отдалился от России географически, это совсем не значит, что он ею не интересуется. Я бы даже сказал, наоборот, интересуется больше, чем прежде! Нам известно, что месяц назад он встречался в Женеве с Плехановым и Лениным. Его цель – осуществлять подрывную деятельность в России. Здесь он оставил разветвленную сеть агентов, которая весьма эффективно действует в условиях войны. Наша контрразведка борется с ними, но не все так радужно, как может показаться.

– Значит, вы полагаете, что значительную роль в финансировании многочисленных сепаратистов играет именно Япония?

– Государь, у нас имеются неоспоримые доказательства того, что через Мотодзиро Акаси осуществляется финансирование различных революционных и оппозиционных партий, в первую очередь эсеров. По моим данным, только за последние месяцы на поддержку революционных настроений в России японская разведка потратила более одного миллиона иен.

– Это гигантская сумма. Почему их выбор остановился именно на эсерах? – поднял брови государь. – К сожалению, в России немало революционных партий.

– Японская разведка считает их наиболее сплоченной и организованной партией в сравнении с другими. И о ситуации в России японская разведка знает не хуже нас с вами. Генерал Мотодзиро Акаси также поддерживает сепаративные настроения в Финляндии, в Польше и на Кавказе. Способствует разжиганию национальной розни. Он сам и его люди делают все возможное для расшатывания и дестабилизации ситуации внутри России.

– У меня к вам такой вопрос… Пропала Казанская икона Божией Матери из Казанского Богородицкого монастыря. К этому ограблению могла быть причастна японская разведка?

Размышлял полковник Самойлов недолго, после чего уверенно заговорил:

– Допускаю, что японцы могли пойти на такое преступление, чтобы создать в России дестабилизирующую ситуацию. Разведка у них работает отменно, и они не могут не знать, что значит для России и для всего русского народа Чудотворная икона Казанской Божией Матери. Возможно, что они сочтут уничтожение иконы важнейшим делом в японских национальных интересах. И потом, все японцы немного мистики. Ведь когда-то Чудотворная икона помогла изгнать поляков с русской земли, так почему бы русским не победить сейчас с помощью иконы? Вот они и решили убрать препятствие, мешающее им достигнуть намеченных целей.

– Вы пролили свет на многие вопросы, которые не давали мне покоя ранее. Владимир Константинович, обещайте, если что-то узнаете об иконе, так непременно мне сообщите.

– Это мой долг, государь!

– А я в свою очередь постараюсь усилить восточное направление нашей разведки умными людьми. Такие имеются…

– Ваше Императорское Величество, у меня к вам будет одна просьба, боюсь, что кроме вас ее никто не сумеет решить.

– Пожалуйста, обращайтесь.

– По настоянию генерала Куропаткина меня высылают из района действий Манчжурской армии в распоряжение генерала Линевича.

– Так… И чего вы желаете?

– Я бы хотел снова стать военным агентом в Японии.

Николай Александрович мягко улыбнулся:

– Узнаю настоящего русского офицера. Опять рветесь в бой. Похвально… Хорошо, я отдам распоряжение удовлетворить вашу просьбу.

Глава 10

1904 год

Токио приказ императора

Императорский дворец в Токио был построен шестнадцать лет назад на месте сгоревшего Императорского дома, что размещался в Западном замковом дворе. Поначалу планировалось возвести из гранита такой дворец, который мог бы показать мощь японской державы. Но потом решили не следовать европейским стандартам и отдать предпочтение японским традициям – и построили его из дерева. Причина такого решения – многочисленные тайфуны и землетрясения. Жилье должно быть легким, устойчивым, и потом, в условиях войны с применением артиллерии возводить дворцы из камня не имело смысла.

При строительстве дворца архитекторы сделали выбор в пользу дорогих сортов дерева, среди них преобладали бокоте, бубинга, гренадил, сандал, из которых в большинстве своем изготавливали музыкальные инструменты. И когда император вышагивал по длинным коридорам дворца, то казалось, что помещения наполняются звучанием сямисэна.

Вскоре за Императорским дворцом закрепилось название – Дворец Мэйдзи. Состоял он из Тронного зала, Зала фениксов, где обычно проводились аудиенции, Западной и Восточной приемных, Урожайного зала и Зала тысячи блюд, в котором проводились шикарные банкеты, а также просторного Дальнего зала.

По обыкновению, император Мэйдзи проводил встречи в Зале фениксов, по углам которого стояли огромные птицы, вырезанные из розового дерева. Мифическая птица, обладающая способностью сжигать себя, а потом возрождаться вновь, чем-то напоминала его собственную империю: не единожды оказываясь на краю гибели, она всякий раз находила в себе силы для следующего возрождения.

Пошел тридцать седьмой год правления японского императора Мэйдзи. За короткий срок Япония из феодального раздробленного государства со слабой экономикой превратилась в индустриальное мощное государство и вошла в число сильнейших мировых держав. Как и подобает империи, Япония расширяла свое влияние, заполучая земли близлежащих стран, и теперь на очереди была Корея.

Интересы Русского государства и молодой честолюбивой Японской империи столкнулись на небольшом Корейском полуострове.

Понимая, что затянувшееся противостояние может перерасти в войну, Россия и Япония решили пойти на переговоры, в которых Япония признает за Россией Маньчжурию, предоставив ей право действовать на этой территории так, как ей заблагорассудится, а Россия откажется от своих претензий на Корею.

Однако японцы подозревали Россию в неискренности, и вскоре во время очередного доклада кадровый военный разведчик Мотодзиро Акаси донес императору слова вице-адмирала Дубасова[46], которые тот произнес на одном из официальных приемов вСанкт-Петербурге: «По естественному праву Корея должна быть наша. Когда человек протягивает ноги, то сковывает то, что у его ног. Мы растем и протягиваем ноги, Корея у наших ног, мы не можем не протянуться до моря и не сделать Корею нашею».

– Может, ты не расслышал его слов?

– Я все понял правильно, мой император. Я хорошо знаю русский язык, и адмирал стоял всего-то в шаге от меня.

– Распоряжусь, чтобы прервали переговоры с Россией, – произнес император. – На 4 февраля назначим совещание в парламенте. Уверен, что большинство поддержит меня, и мы начнем войну с Россией. Но одной военной победы над русскими нам недостаточно. Мы должны привести Российскую империю к полному упадку духа еще до разгрома русской армии. Такое настроение приблизит нашу победу. Неплохо было бы уничтожить их святыни, на которые молится вся страна. У них есть такие?

– В России немало святынь… Но самая почитаемая из них— Явленная Чудотворная Казанская икона Божией матери, считающаяся покровительницей русской земли. Заступницей. Когда-то она спасла Московское государство от завоевания поляками.

– Очень красивое название для иконы… Эти русские не лишены поэтического дара. Чем-то название иконы напоминает мне хайку[47]. Почему они называют ее Явленной?

– Когда-то икона приснилась девочке и сообщила ей, что находится в земле, указав, где именно следует ее искать. Русские поверили девочке и стали копать в указанном месте и обнаружили там икону. Икона явилась к ним. Отсюда и ее название.

– Если ее не будет, значит, икона не станет покровительствовать русским?

– Так считают сами русские.

– Поручаю вам уничтожить эту икону, и тогда ничто не будет стоять на пути к нашей победе. Значит, она пришла к ним из земли… Вот туда мы ее и загоним, Россию! Полагаю, что война с русскими начнется в ближайшую неделю.

– Император, какова будет моя дальнейшая судьба? С началом военных действий я не смогу оставаться в России. Во всяком случае, официально.

– Вас ждет новое назначение, на должность военного атташе в Стокгольме. Но Россия всегда должна находиться в фокусе вашего внимания до тех самых пор, пока мы не победим в этой войне.

Глава 11

5 июля 1904 года

«К сходням, господа!»

Глава нижегородской полиции барон Александр Александрович фон Таубе находился на службе в своем кабинете, когда адъютант вдруг принес телеграмму и взволнованно сообщил:

– Александр Александрович, ограблен Казанский Богородицкий девичий монастырь! От казанского полицмейстера телеграмма пришла… Помощи просит!

– Давай сюда! – нетерпеливо произнес барон фон Таубе.

Из телеграммы, оказавшейся предлинной, барон узнал, что шесть дней назад был ограблен Казанский Богородицкий монастырь: из собора в честь Явления Казанской Божией Матери вынесли две чудотворные иконы вместе с ризами и окладами, и одной из них была Казанская Божией Матери, почитаемая всеми верующими России, а другая – образ Спасителя.

Предполагаемые преступники – Федор Иванович Чайкин и его спутница Прасковья Константиновна Кучерова, вместе с которой должна быть ее десятилетняя дочь Евгения, отправились вверх по течению Волги на пароходе «Ниагара». Подробно, как это могут делать лишь полицейские чины, описывалась внешность разыскиваемых. Федор Чайкин – высокий мужчина двадцати восьми лет с окладистой русой бородой; Прасковья Кучерова – миловидная полнеющая женщина, двадцати пяти лет. В телеграмме казанский полицмейстер просил содействия в задержании преступников.

– Это что же такое происходит? – возмущенно подивился барон фон Таубе, складывая телеграмму. – Да за такое… – не договорив, он лишь неодобрительно покачал головой.

Всегда выдержанный, осознающий вес слова, он остался верен себе и сейчас. Но каждый, кто его знал, понимал, что в груди барона бушует настоящая буря, способная раскрошить в песок даже гранитный камень.

Глянув на часы в деревянном корпусе, стоявшие на его письменном столе, нижегородский полицмейстер понял, что счет идет на минуты. Пароход скоро прибудет к селу Кстово, где ненадолго остановится, дав возможность пассажирам слегка размять на берегу ноги, а через десять минут тронется в путь к Нижнему Новгороду, до которого будет километров двадцать пять. Скорее всего, преступники направляются именно в Нижний, где в это время проходят ежегодные знаменитые ярмарки и где им легко затеряться среди многолюдья. Но, возможно, святотатцы едут и далее, куда-нибудь к Костроме, а то и до Ярославля, но если не взять их на пароходе в Нижнем, тогда дальнейшие их поиски значительно усложнятся.

– Позови ко мне участкового пристава Михайлова. Да побыстрее! Время не терпит!

Через пятнадцать минут в кабинет полицмейстера вошел высоченный пристав с крепкими плечами борца цирка. Собственно, им он и являлся до поступления на службу. На манеже он боролся во французской борьбе с лучшими атлетами России, а однажды занял почетное третье место после Ивана Поддубного[48] и Георга Луриха[49].

– Вот что сделай, братец, подбери из городовых троих таких же силачей, как ты сам. Сейчас мы отправимся в село Кстово, сядем на пароход «Ниагара», в котором едут преступники, и постараемся их арестовать.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – паровозной трубой прогудел пристав.

– Не забудь прихватить этого рябого унтера… Как его, все забываю фамилию. Вот с такими толстыми руками!

– Бородкин, ваше высокоблагородие?

– Да, он самый. Подбородкина тоже привлеки! Приоденьтесь приказчиками. И глаза не мозольте!

– Слушаюсь, – с готовностью отозвался пристав, удержавшись от вопроса. Будет нужда, полицмейстер все объяснит. А так чего воздух понапрасну сотрясать?

Ровно через полчаса в кабинет главы нижегородской полиции вошло пять дюжих полицейских, обряженных в неброскую, но дорогую одежду, в каковой по обыкновению щеголяют нижегородские приказчики состоятельных купцов. Пристав Михайлов надел даже жилетку со специальным отдельным карманом для часов, откуда для пущего франтовства вытягивалась серебряная цепочка; брюки заправлены в сапоги с широкими голенищами. Поднявшись, полицмейстер критически осмотрел вошедших. Тут главное не переборщить. Признал, что оделись верно.

Удовлетворенно кивнув, барон Александр фон Таубе произнес:

– Подходит. Подождите меня снаружи, сейчас выйду. Мне бы тоже следовало переодеться.

Вскоре барон вышел, преобразившись необыкновенно. На полицмейстере был долгополый сюртук из черного крепа, застегивающийся на четыре пуговицы, лацканы покрыты шелком; под ним белая полотняная косоворотка, вышитая по вороту красной нитью; широкие черные брюки заправлены в сапоги, с напуском на голенище. К облику фон Таубе очень подходила широкая русая борода с широкой проседью. По своему внешнему виду полицмейстер смахивал на купца-старообрядца. Но чего-то не хватало. Какого-то последнего штриха. Подумав, полицмейстер взял из угла темно-коричневую трость с серебряным набалдашником. Довольно хмыкнув, он вышел в коридор.

Увидев перевоплотившегося начальника, полицейские не сумели сдержать накатившего веселья, дружно и широко заулыбались.

– Ну, чего скалитесь, ротозеи? – беззлобно спросил выходец из старинного шведско-немецкого рода фон Таубе. – Купца первой гильдии что ли никогда не видели?

– Доводилось, господин полицмейстер! – громко отрапортовал пристав Михайлов. – Только такого колоритного – никогда!

– А теперь запоминаем! Я купец, а вы мои приказчики. И обращаться ко мне следует не иначе, как по имени и отчеству. А мне, как знатному купцу, незазорно вас «Ивашкой» да «Николкой» кликать. А когда в люди выйдем, станем говорить не о громилах да медвежатниках, а о выгодной марже да отменном товаре. Ну а ты, Михайлов, можешь еще о девках поговорить. У тебя это хорошо получается… Все понятно, господа?

– Понятно, Александр Александрович, – слегка вытянувшись, произнес пристав Михайлов.

– Вот и славно, – одобрительно прогудел полицмейстер. – Экипаж готов?

– Ждет вас, Александр Александрович.

Барон Александр фон Таубе родился в родовом имении близ деревни Барановичи. Почти все мужчины в роду выбирали военную службу, со временем на это же поприще встал и Александр. Получив классическое образование в Кишеневской гимназии, он поступил в юнкерское пехотное училище, которое закончил с чином подпрапорщика. Службу начинал в армейской пехоте, после чего был переведен в Пограничную стражу. Прошел Русско-турецкую войну и, проявив себя отважным офицером, был отмечен золотыми царскими орденами. А еще через несколько месяцев его причислили к ведомству МВД. Через год фон Тубе стал полицмейстером Плоцка в Русской Польше, а затем через два года – полицмейстером Екатеринбурга. Неожиданно для многих с Урала его вскоре перевели в Нижний Новгород на должность полицейского исправника. О причине столь значительного понижения ходило по губернии немало домыслов и слухов, поговаривали, что в его деле была замешана замужняя женщина. Сам же Александр фон Таубе никогда об этом не распространялся. Но в 1901 году ему вновь доверили пост полицмейстера, на этот раз в Нижнем Новгороде, где он успел прослужить немало лет.

Где-то через час экипаж подъехал к селу Кстово и, дребезжа рессорами, съехал к плавучей пристани. На щебнистом берегу, неподалеку от дебаркадера, организовался небольшой базар. Под деревянными навесами несколько торговок продавали всякую зелень с огорода, – от петрушки до укропа, – что могла пригодиться к скорому обеду. Немного выше долговязый рыбак в брезентовой одежде с прилипшей к ней чешуей продавал больших и толстенных сазанов, словно одетых в искрящуюся серебристую кольчугу, разложив их рядком прямо на стоптанной траве. Чем-то рыбины напоминали средневековых рыцарей, павших на поле брани.

Чуток подалее от воды под корневищами разросшихся колючих акаций, сбросивших с себя темно-коричневую одежду из коры, сидела мрачного вида старуха с загоревшим лицом и морщинистыми руками – продавала в плетеной корзинке малину.

Если бы не станция – совершенно неприметный пункт, – село Кстово можно было и не заметить. Селом оно стало называться, когда за огородами построили белокаменный собор, куда каждое воскресенье из малых и больших деревень поблизости стекался народ на богослужение.

От села до Нижнего Новгорода совсем недалече. Город утопал в дымке, но высотные строения, в особенности собор Александра Невского, были видны отчетливо. Да и название селу дали именно потому, что Нижний был виден издалека. Население поселка в большинстве своем составляли бурлаки – тянули баржи из Астрахани до Нижнего Новгорода. И вот в поселении, откуда был виден Нижний, они дружно крестились (кстились) с неизбывными словами: «Ну, слава Господу, дошли до Нижнего. Дальше оно само пойдет!» Вот поселок и стал вскоре именоваться Кстово.

Поначалу пароход «Ниагара» предстал на Волге совершенно неприметной белесой точкой вдали, которая все более разрасталась и приобретала очертания плавучего красивого судна.

Трехпалубный пароход «Ниагара», курсировавший по Волге тридцать четыре года кряду, был первым пароходом американской системы. За ним последовали другие, с не менее звучными именами: «Колорадо», «Бернардаки», «Миссисипи» и «Миссури».

Громадный белоснежный корабль неизменно вызывал интерес у публики всякий раз, когда причаливал к берегу. Даже значительно постарев, судно не утратило своего изначального лоска. В металлических корпусах размещался крупногабаритный багаж или товары. На палубе установлены котлы и машины, в трюме – места для пассажиров четвертого класса. Нижняя и средняя палубы предназначались для третьего и второго классов, а вот на верхней палубе размещался первый. Каюты третьего класса и второго мало чем отличались между собой и чаще всего были переполнены, вмещая десятки, а то и сотни пассажиров. Но вот просторные каюты и помещения первого класса были роскошно отделаны дубовыми и ореховыми панелями; над потолком висела хрустальная люстра, а полы, отдраенные до белизны, устилали персидские ковры. В каюту можно было заказать обед или ужин и, конечно же, шампанского, без которого затянувшаяся поездка представлялась унылой.

И где-то среди множества пассажиров им предстоит отыскать Федора Чайкина – преступника, ограбившего Казанский Богородицкий девичий монастырь. Было бы славно, если бы при нем оказались пропавшие иконы.

Натужно прогудев, «Ниагара» величество причалила к двухэтажному дебаркадеру, где на пассажирской платформе, укрытой дощатым навесом и обитой жестью, пароход ожидала небольшая группа встречающих. Здесь же находились и отъезжающие, их было легко узнать среди прочих по небольшим кожаным чемоданчикам, с которыми они намеревались продолжить путешествие вверх по Волге.

– Сделаем вот что, – строго глянул полицмейстер Александр фон Таубе на переодетых подчиненных, завершая инструктаж, начатый еще в пути: – вы останетесь в третьем классе. Смешайтесь с пассажирами. Если вдруг увидите Чайкина, не толкайтесь рядом, но держите его постоянно на виду, а уж когда мы прибудем в Нижний, так непременно примем этого голубчика, как полагается! И потом, кто знает, что он за тип такой… Может, еще палить начнет! Если вдруг такое безобразие начнется, так пресекайте сразу без сантиментов, чтобы в пассажиров не попал.

Матрос (при длинных усах, концы которых были закручены кверху) кинул служащему дебаркадера швартовый конец, и тот привычно, как проделывал не однажды, обмотал его вокруг кнехта[50], и пароход уверенно уперся бортами в мягкие кранцы. Еще двое матросов выдвинули судовые сходни с поручнями, и пассажиры, явно истосковавшиеся по берегу в долгой поездке, бодро зашагали по трапу.

На корму парохода матросы уже загружали березовые чураки[51] для топки. Остановка займет какое-то время, ровно столько, сколько необходимо, чтобы загрузиться еще на двести километров, через которые «Ниагару» будет дожидаться следующий дровосклад.

Несколько пассажиров, двое из которых вели на привязи свиней, поспешно спустились с трапа и устремились по грунтовой дороге в сторону села. Немногие из тех, кто стоял на берегу, стали осторожно заходить на корабль, как если бы пробовали на ощупь алюминиевый каркас трапа. С верхней и средней палуб, где размещались первый и второй классы, с бокалами в руках пассажиры посматривали на входящих. Стараясь не привлекать к себе внимания, полицмейстер фон Таубе пытался отыскать среди ротозеев Чайкина и Кучерову, в полной уверенности, что они должны быть где-то там.

Прошли через третий класс, где пассажиры размещались прямо на березовых дровах, служивших для них и стульями, и обеденным столом, и даже ложем. Было много скотины, которая блеяла, мычала, хрюкала, кричала, хлопала крыльями и не находила себе покоя в тесном помещении. Петух, отбившийся от хозяйских рук, вдруг неожиданно взлетел на разложенную поленницу дров и громко заголосил (не иначе, как от невероятного восторга), стараясь перекричать грохот работающего дизеля.

Погрузка дров, уложенных в центре палубы в аккуратные полешки, была завершена и, отдав швартовы, пароход «Ниагара» двинулся строго на север.

Полицмейстер фон Таубе с помощниками тотчас затерялись среди пассажиров. До Нижнего Новгорода близко, следует отыскать преступников раньше, чем пристанет пароход. Барон Александр фон Таубе хорошо знал такой тип граждан как Чайкин. Люди недалекие, явно из бедного сословия, не знавшие богатства, что доставалось другим по наследству, они любят все самое яркое. Стараясь тем самым обратить на себя внимание, подивить окружающих, беспричинно сорят деньгами, полученными преступным путем. И уж если путешествуют, так непременно с размахом и в первом классе. Значит, их следует искать среди богачей, на которых они стремятся походить.

– Когда к Нижнему подойдем, смотрите за всеми, кто будет сходить. Не исключено, что преступники будут среди них.

– Сделаем, Александр Александрович! – с готовностью отвечал участковый пристав Михайлов.

– И ладненько… Пойду посмотрю Чайкина среди пассажиров первого и второго классов.

Поднявшись по внутреннему трапу на верхнюю палубу, полицмейстер оказался перед стеклянными дверьми, подле которых стоял молодой матрос в белых брюках, во фланелевой рубахе с тремя белыми полосками на воротнике и в бескозырке.

– Я полицмейстер фон Таубе. Тебя капитан предупредил обо мне? – строго спросил фон Таубе.

– Так точно, ваше высокоблагородь! – вытянувшись отвечал матрос.

– Да не кричи ты, дурень, – беззлобно угомонил барон юношу. – Ты мне так всех преступников переполошишь. Что он сказал?

– Пускать всюду, куда бы вы ни сказали. А если потребуется какая-то помощь, так непременно помочь.

– Правильно… А насчет каюты что говорил?

– Сказал, чтобы вы в девятую каюту проходили. Она пустая. Для гостей и для особых случаев держим. Сегодня как раз тот самый случай и есть.

– А теперь давай, открывай дверь. Да не пялься ты на меня дурнем! Я всего лишь купец. Для остальных… Уяснил?

– Так точно, ваше выскоблагородь, – негромко произнес матрос, отступая в сторону.

Барон Александр фон Таубе в сердцах покачал головой и вышел на верхнюю палубу, где помимо него находилось еще человек десять. Рассредоточившись по обеим сторонам палубы, пассажиры любовались водным простором. Острый нос судна разрезал сверкающую гладь, и пенящаяся волна широко накатывала на песчаный берег.

Едва пароход отошел от Кстово, как тотчас широким бескрайним полем развернулась пойма. Залитая весной талыми водами, сейчас она представляла собой колосящиеся луга, в которых вольготно пасся табун крутобоких лошадей. Немного левее по горизонту, спрятавшись за лесок, выглядывала островерхая верхушка собора.

Нижегородские рыболовы на утлых узких суденышках ставили сети, с опаской поглядывая на проходящий мимо корабль.

Зрелище завораживало. Казалось, что красотам не будет конца, а они и не заканчивались. За поймой потянулись песчаные узкие плёсы и заросшие густыми кустами отмели, и пароход, сбавив скорость, отыскивал подходящую глубину между островами.

Среди собравшихся на палубе Чайкина не оказалось. Полицмейстер уже хотел было отправиться к себе, как вдруг дверь одной из кают распахнулась, и на палубу, звонко смеясь, выскочила девочка лет десяти, одетая в цветастое платье, кожаные коричневые башмачки и широкополую шляпку.

Следом за ней, привлекая внимание немногих пассажиров, собравшихся на палубе, вышел высокий крепкий импозантный молодой мужчина в синем сюртуке и такого же цвета шляпе. Красивое узкое лицо окаймляла короткостриженая ухоженная бородка. За ним, слегка переваливаясь, вышла на палубу полнеющая молодая женщина в длинном голубом платье из тонкой ткани со спускающимися лавиной кружевными оборками, в коротком жакете из бархата и каракуля с рукавами, слегка присборенными в полных плечах.

Остановившись у перил, мужчина и женщина о чем-то энергично заговорили, поглядывая на небольшой остров, который лежал по левую сторону, весь заросший могучими развесистыми вязами. Девочка прижалась к женщине, ухватив ту за руку. Именно так выглядят счастливые семьи, когда отправляются в красивое приятное путешествие.

В мужчине полицмейстер тотчас опознал разыскиваемого Чайкина, а рядом с ним по словесному описанию находилась Прасковья Кучерова.

Вскоре они вернулись обратно в каюту.

– Вот что, Бородкин, – сказал полицмейстер приставу, который все это время держался рядом с ним. – Отыскался наш святотатец, вместе с семейством в пятой каюте живет. Давай, зови остальных. Брать его будем!

– Слушаюсь, Александр Александрович, – негромко отвечал пристав, – сейчас приведу.

Через несколько минут Бородкин вернулся вместе с остальными приставами.

– Отыскались наши святотатцы, – торжествующе объявил барон Александр фон Таубе. – Поселились в пятой каюте. Глаз с них не спускать! С верхней палубы два выхода. Злоумышленники могут незаметно спуститься и затеряться среди пассажиров, тогда мы их не найдем… Ты, Бородкин, будешь снаружи дежурить у трапа справа, а ты, – указал полицмейстер на неприметного полицейского с простодушным лицом, – у того, что слева. На глаза им не попадаться… Неровен час, что-нибудь дурное выкинут. А ты, – повернулся он к Михайлову, – будешь вместе со мной здесь за ними присматривать. Всем все понятно?

– Так точно, Александр Александрович, – заверил Михайлов.

– А раз понятно, тогда разбегайтесь по местам!

Неторопливо, как только люди на отдыхе, и стараясь не привлекать к себе внимания, приставы покинули верхнюю палубу.

– Александр Александрович, – наклонившись к полицмейстеру, негромко заговорил Михайлов. – На противоположной стороне у перил какой-то киргиз стоит и все в нашу сторону посматривает. Я его еще на пристани подметил. Что-то не нравится мне это.

Александр фон Таубе посмотрел в сторону, куда указал Михайлов. У перил, поглядывая на разлив реки, стоял узкоглазый мужчина средних лет, одетый по-татарски в синюю туникообразную рубаху с бешметом и шаровары в бордовую полоску. Улыбнувшись проходившей мимо дородной даме с раскрытым зонтиком, он что-то произнес, отчего женщина залилась веселым энергичным смехом.

– На киргиза не похож, – возразил барон. – Какой-нибудь бек из Бухары. Приехал, наверное, с коммерцией в Россию. Их сейчас много здесь. А что ему еще делать? Только на хорошеньких барышень поглядывать. Ты не слышал, что он сказал этой даме?

– Слышал… Сказал, что если ветер снесет ее с палубы, то он будет первым, кто бросится в воду, чтобы спасти ее.

– А он ловелас, – улыбнулся полицмейстер. – Я сейчас спущусь к капитану, пусть передадут на берег, чтобы к пристани подошли полицейские. Чайкин не должен улизнуть. Постараемся взять его по-тихому. А ты здесь карауль!

Пароход «Ниагара» прибывал на Сибирскую пристань, крупнейшую из двенадцати: она представляла собой огромный кусок песчаного берега, поделенный на многие отрезки, на которых располагались деревянные здания вперемешку с каменными – все это были склады, а также известнейшие пароходные товарищества Российской империи. На воде, устремившись на глубину прямыми широкими стрелами, стояли дебаркадеры, а вдоль берега растянулись многочисленные конторы пароходных предприятий и судовладельцев. В глубине китайских рядов проглядывал купол армянской церкви, минареты мечети шпилями раздирали клочковатое, выцветшее, словно крашенный холст, небо, а в самом сердце ярмарки возвышался Александро-Невский собор.

Большая часть тех пассажиров, кто намеревался остаться в Нижнем Новгороде, уже вышла из своих кают и со скарбом двинулась по длинным коридорам парохода к выходу, образовав значительное уплотнение, а Чайкин с Кучеровой и девочкой все не появлялись.

На верхнюю палубу, где продолжал дежурить Михайлов, вернулся барон Александр фон Таубе и беспокойно поинтересовался:

– Не выходили?

– В каюте еще, Александр Александрович, глаз с двери не спускаю, – заверил участковый пристав.

– Чего же они тянут-то? Уж не надумали ли дальше ехать? Этого нам еще не хватало! Зови остальных! Подежурю пока.

– Слушаюсь, – негромко пробасил полицейский и заторопился к трапу, с которого спускались остальные пассажиры.

Нижний Новгород жил с размахом и напоминал потревоженный муравейник. С Волги громогласно звучали гудки отправляющихся и прибывающих пароходов. Нижегородская ярмарка начнется через несколько дней, но гостиницы уже переполнены, а сам город – и без того немалый – за последние дни увеличился вдвое и пребывал в предвкушении празднования.

Гурьбой к пристани уже подошли полицейские, ряженные в одежды приказчиков и грузчиков. Наметанному глазу легко было углядеть в спешащих государевых людей – не было у них той услужливости и слащавости, свойственной людям торговли. Шли уверенно, широким шагом и молодцевато, сурово посматривая вокруг, как если бы выискивали среди встречных беглого каторжника.

– Может, что-то почувствовали, вот и сидят? Момента дожидаются? Ждать более уже не станем. Вот что сделаем, – хмуро осмотрев подчиненных, распорядился барон: – ты, Михайлов, зайдешь с той стороны и станешь у иллюминатора, если вдруг они надумают через него уйти, а остальные рядом со мной пока побудьте, мало ли чего может статься… А уж я их потороплю.

Подошли к каюте. Полицмейстер прислушался, пытаясь уловить через закрытую дверь какие-либо звуки. В каюте царила немота. Мимо, не обращая на собравшихся внимания, спешили пассажиры, опасаясь, что судно уйдет раньше, чем они сойдут с парохода.

Капитан «Ниагары», худой сорокалетний шатен в новенькой белоснежной униформе, предлагал барону фон Таубе в помощь своих матросов, но нижегородский полицмейстер, сдержанно отказался, сославшись на то, что для задержания преступников требуются соответствующие навыки, каковых у матросов не имеется. И вот сейчас, стоя перед закрытой дверью, полицмейстер подумал, что погорячился с отказом, и неплохо было бы иметь в качестве прикрытия парочку плечистых матросов.

Постучавшись в дверь, барон громко и вполне любезно произнес:

– Господа, открывайте! Прибыли в Нижний Новгород, пароход через минуту отчаливает. Вам нужно выходить.

Некоторое время из каюты не доносилось ни звука, а потом раздраженный мужской голос отреагировал:

– А в чем, собственно, дело? Мы заплатили за эту каюту и не собираемся выходить в Нижнем, у нас билеты до Ярославля!

– У нас в записях отмечено, что вы сходите в Нижнем Новгороде. Уже подошла супружеская пара, очень сердятся, желают занять свой номер. Мы бы хотели прояснить ситуацию. Покажите, пожалуйста, ваши билеты, – любезно объяснялся барон. – Нам нужно разобраться.

– Черт знает что такое! – прозвучало в ответ негодование. – Платишь большие деньги, и тут такое…

Через некоторое время дверь открылась, и в проеме предстал высокий мужчина с бородкой.

– Это полиция! Взять его! – распорядился полицмейстер.

Полицейские мгновенно вцепились в плечи подозреваемого.

– Что происходит? – попытался освободиться Федор Чайкин от крепких рук приставов. – По какому праву?! Я буду жаловаться!

– Я полицмейстер Нижнего Новгорода Александр Александрович фон Таубе. Надеюсь, слыхали? А это мои помощники.

Прасковья Кучерова, застывшая в центре каюты, с расширенными от ужаса глазами, взирала на арест сожителя. На кровати сидела девочка десяти лет и внимательно наблюдала за происходящим.

Барон Александр фон Таубе прошел вовнутрь помещения и, остановившись напротив женщины, поинтересовался:

– А вы почему не протестуете? Может, для убедительности следует покричать, позвать капитана судна, пригрозить полицией, жаловаться на произвол? А вы прямо как в рот воды набрали. Может, сразу мне скажете, где икона Богородицы? Тогда постараюсь чем-то вам посодействовать, а так на каторгу, милочка… На каторгу! Знаете, что там с женщинами происходит? Ведь их там крайне мало… Икона при вас?

– Я не знаю ни о какой иконе, – едва слышно произнесла Кучерова.

Глянув на могучего Михайлова, подошедшего ко входу в каюту, полицмейстер приказал:

– Переройте здесь все вверх дном! Икона должна быть найдена! Может, под матрасами прячут.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – в один голос гаркнули приставы и уверенно поскидывали с кроватей одеяла.

– За шкафом не забудьте глянуть. Вижу, что разговор наш может затянуться, господин Чайкин.

– Я не знаю, о чем вы тут говорите? – удивленно произнес мужчина. – Не знаю никакого Чайкина. Мы Сорокины. Супруги Сорокины! Произошло какое-то чудовищное недоразумение!

– Надеюсь, и документик у вас имеется… господин Сорокин? – усмехнувшись, спросил барон.

– Не без того. А как же может быть иначе?

– Позвольте глянуть.

Чайкин сунул руку в сюртук и, вытащив бессрочную «паспортную книжку» с двуглавым орлом, протянул ее полицмейстеру:

– Завсегда пожалуйста.

Пролистав «паспортную книжку», барон фон Таубе глянул на печати, неодобрительно покачал головой и вынес вердикт:

– Варфоломей Сорокин значит… Добротно сделано. Не придерешься. По всему видать, больших денег стоил такой документик. Даже печати правильные имеются. О как! Значит, разночинец… И по какому праву?

– Отец у меня священник был, – без запинки отвечал Федор. – Потому и разночинец.

– Вот только когда вы паспортную книжку успели справить и где? – сунув паспорт в карман, добавил: – Разберемся еще с этим делом. Пачпорт я у вас заберу. Уверен, что он вам еще долго не понадобится. И понадобится ли вообще…

Хмыкнув, Федор Чайкин произнес:

– Значит, в купчишку переоделись? А я было поверил. Ловко! А с вами, стало быть, ваши приказчики. Ну-ну… Я вас на палубе еще заприметил, думаю, чего этот купец на меня все пялится. А оно оказывается вона что! Полицейский! Выслеживает. Где это видано, чтобы сам полицмейстер такого бедолагу, как я, арестовывал? Что за честь для меня такая?

– А потому что вы у нас птица большого полета. Обыщите его!

– Сударь, поднимите руки, если не хотите, чтобы мы вас связали, – сказал подступивший участковый пристав Михайлов.

– Извольте, – охотно поднял руки арестованный.

Быстро и очень умело Михайлов постучал широкими ладонями по сюртуку Чайкина и, натолкнувшись на что-то тяжелое, спросил:

– А в правом кармане что у вас такое?

– Так… Безделица одна. Держу для самообороны. А то знаете, как оно бывает ныне…

– Сейчас глянем, что это.

Сунув руку в карман сюртука, Михайлов вытащил наган.

– Совсем новенький… Значит, для самообороны держите? И против кого вы решили обороняться? Против японцев, что ли? Только ведь японцы далековато от нас будут.

– Вам это только кажется, – усмехнулся Чайкин.

– Снимите сюртук, – приказал Михайлов.

– Может, и порты зараз снять? Разве не видно, что при мне ничего не имеется?

– Может, мне силу применить к вам, любезнейший? – ласково проговорил участковый пристав. – А то я могу и шею сломать!

Сняв сюртук, Федор Чайкин передал его Михайлову:

– Гляньте.

Взяв его, Михайлов чуткими и быстрыми пальцами аккуратно прощупал подкладку, а потом уверенно произнес:

– Здесь что-то есть. – Вытащив из кармана нож, он уверенно распорол шелковую подкладку.

– Да, что ты делаешь, ирод! Аглицкого покроя сюртучок! Я за него сто пятьдесят рублев отдал!!!

– Уж не золотом ли? – усмехнулся участковый пристав, вытаскивая из-за подкладки двести рублей ассигнациями.

– Откуда у вас такая сумма? – строго спросил полицмейстер.

– Заработал, – зло процедил Чайкин.

– Что же это за работа такая, что за один сюртучок можно сто пятьдесят рублей выложить?

– А тут еще есть, господин полицмейстер, – обрадовано протянул Михайлов, доставая и аккуратно кладя на стол сто рублей кредитными билетами. – Где ваш багаж? – Чайкин молчал. – Ладно, посмотрим, что у нас здесь имеется. – Пристав поднял со стула саквояж из новой светло-коричневой кожи. Щелкнув замками, распахнул. Из нутра вытащил небольшой черный мешочек и спросил: – Что у вас здесь? – крамольник угрюмо молчал. Развязав мешок, пристав аккуратно высыпал на стол содержимое. Весело побрякивая о металлическую поверхность, на стол выкатились золотые монеты. – Господин полицмейстер, – посмотрел Михайлов на барона фон Таубе, – да здесь целый клад!

– Посчитай, сколько здесь денег, – велел барон.

На столе, привлекая всеобщее внимание, лежали россыпью золотые десятирублевики, полуимпериалы[52], империалы[53].

– Эко оно!

Разложив золотые монеты в аккуратные кучки по номиналу, – пятнадцать штук десятирублевиков, шесть полуимпериалов и восемь империалов, – Михайлов доложил:

– Ваше высокоблагородие, триста пятнадцать рублей золотом получается.

– Не забудь записать, – строго напомнил барон. – Нам перед государем ответ держать.

– Как же можно иначе, – едва не обидевшись, отвечал участковый пристав.

– Откуда такая сумма? – строго спросил полицмейстер, повернувшись к приунывшему Чайкину. – Ты такую сумму и за десять лет не заработаешь.

– Наследство это мое, от батюшки покойного досталось.

– Наследство, стало быть… А может, это ты бриллиантовую корону продал, что на Чудотворной иконе Богородицы находилась? – сурово поинтересовался Александр фон Таубе. – А теперь скажи мне, где лежит икона?

– Не ведаю я, о чем речь, ваше высокоблагородие, хоть на куски меня режьте!

– Мы с тобой еще поговорим об этом, – пригрозил фон Таубе. – А что у тебя каблуки такие высокие? Михайлов, проверь, что у него там в сапогах.

– А ну снимай сапоги, морда! – зло прикрикнул участковый пристав.

– Ну ежели взглянуть желаете, ваше дело, – недовольно проговорил Федор Чайкин и, присев на кровать, сначала стянул один сапог, а потом другой. – Что же вы меня перед дочкой то срамите, господа хорошие? Что же она о своем папеньке-то подумает. Держите, коли требуется, – протянул он сапоги.

Осмотрев сапоги со всех сторон, помяв мягкую кожу, пристав изрек:

– Знатная обувка. А каблуки и в самом деле странные? – вытащив из кармана складной нож, Михайлов подковырнул левый каблук, и на пол, весело звеня, посыпались империалы. – Вот оно как! На золоте значит, ходишь. Легко в таких сапогах вышагивать. – Поддев лезвием другой каблук, аккуратно взял его в ладонь. В углублении лежало шесть полуимпериалов.

– Далековато упрятал, – хмыкнул полицмейстер. – А что там у госпожи Сорокиной? Так, что ли, величать? Или все-таки мещанкой Прасковьей Кучеровой? Вас обыскать, барышня, или вы сами все выложите, что припрятали?

– Да как вы смеете! – возмутилась женщина.

– А вот смею, барышня, у меня на то полномочия имеются! И очень даже пребольшие!

– В чем таком вы меня обвиняете?

– В краже чудотворных икон. А еще в святотатстве.

– Отвернитесь!

– Вы уж как-нибудь без всех этих сложностей. Зайдите в гальюн и достаньте все то, что у вас в платьях припрятано.

Вскинув голову, женщина прошла в небольшое помещение уборной и громко хлопнула дверью. Пропадала она не менее десяти минут, после чего вышла еще более раскрасневшаяся и, бросив на стол пачку ассигнаций, произнесла:

– Возьмите! Если вам не стыдно.

– Не стыдно, милочка, – с усмешкой заметил полицмейстер. – Нам государь за это жалование платит! Икон, стало быть, не обнаружено? – посуровев, спросил барон у Михайлова.

– Никак нет, ваше высокоблагородие. Все вверх дном перерыли. Да и каюту небольшая, особенно и спрятать некуда.

– Тогда на выход, мы и так уже задержали пароход.

– Куда их, господин полицмейстер? В Нижнем оставим? – спросил Михайлов.

– Мне они без надобности, отправляем их обратно в Казань двумя ближайшими судами, чтобы не сговорились меж собой. Какие там у нас идут по расписанию?

– Пароходы «Иван Любимов» и «Витязь», – мгновенно отвечал участковый пристав. – Часа через два подойдут.

– Женщину с ребенком посадим в «Ивана Любимова», а этого нечестивца на «Витязе» разместим, там двери потолще и замки понадежнее! Приставить к каждому арестанту стражу из десяти полицейских при оружии, да чтобы у каждого из них по две обоймы патронов было. Это для личного спокойствия арестантов, не хотелось бы, чтобы их прямо в пути на куски разодрали за святотатство! А теперь к сходням, господа!

Глава 12

Октябрь 2000 года

Раифа тяжелая ноша

В Раифский Богородицкий монастырь, расположенный под Казанью в лиственном массиве близ живописного озера, Камиль Исхаков подъехал ближе к вечеру, когда уже изрядно смеркалось. Мэр любил приезжать сюда. Присутствовала в этом месте некая притягательность, которую невозможно выразить словами, но зато хорошо можно прочувствовать.

Издревле район Раифы считался местом святым: поначалу оно почиталось черемисами[54] – местным населением, проводившим на берегу озера языческие обряды вплоть до начала семнадцатого века. Позже приозерье для своего обитания выбрал старец Филарет, пришедший в Казань из Чудова монастыря. Покоренный живописным озером, монах решил срубить на его берегу небольшую избу, в которой прожил отшельником многие десятилетия. Позже рядом с ним стали селиться другие затворники, и вскоре образовалось небольшое сообщество. К Филарету, который пользовался у православного населения немалым почетом, со всех окрестностей стал стекался народ, чтобы просить благословения или совета. А через два года после смерти старца на этой земле, ставшей священной, был построен деревянный монастырь, названный Раифским[55]. После пожара в конце семнадцатого века, когда Раифский монастырь сильно пострадал, его отстроили в каменном облике: возвели пятнадцать церквей, построили два собора, первый из которых был освящен в честь Грузинской иконы Божией Матери, а второй – Троицкий, сооруженный в русском стиле. Вокруг церковных построек поднялись зубчатые стены с башнями, а затем над воротами взмыла вверх колокольня, – самое высокое сооружение монастыря, – с надвратной церковью, и так облик монастыря был завершен.

Без преувеличения деяния Филарета можно было назвать чудом, – одинокая келья, поставленная почти четыреста лет назад, превратилась в паломнический центр православия.

Машина припарковалась недалеко от надвратной колокольни, упиравшейся острым шпилем в белесое небо. Выйдя из машины, Камиль Исхаков направился в сторону Софийской церкви, вблизи которой располагалась пристройка – братский корпус. Вечер тронул лицо прохладой. Над головой слабый ветерок ласкал листья деревьев, тихо шурша. Народу в обители в этот час было немного, день был будничным, приходили лишь те, кто хотел пополнить запасы освященной воды и просто прикоснуться к святым камням.

Особо оживленно было на прошлой неделе, когда с разницей в три дня по приглашению наместника Раифского Богородицкого монастыря в обитель приехали на чин пострижения два митрополита. Высокие гости давали добрые наставления новопостриженным братьям, что стали на благостный, но тернистый путь монашества, и желали им крепости духа. Праздник получился торжественным, долго звучали колокола. Сейчас в Раифском монастыре господствовала тишина.

Сумское озеро было тихим, как всегда. На водной глади ни ряби.

За последние годы после реставрационных работ монастырь сильно изменился. В храмах, где совсем недавно размещались ремонтные мастерские и складские помещения, теперь совершалось богослужение. В стенах обители царила обыкновенная монастырская жизнь, что существовала здесь несколько столетий кряду.

Камиль Шамильевич прошел в жилые помещения и постучался в темную дощатую дверь.

– Проходите, – услышал он знакомый голос.

Исхаков вошел в келью и увидел Макара, складывавшего в небольшую жестяную коробку огарки свечей.

– Вот это сюрприз! – невольно произнес чернец.

– Решил тебя навестить, – широко заулыбался Камиль Шамильевич. – Слышал, что ты теперь не инок, а монах.

– Все так. Теперь у меня другая жизнь.

– Она у тебя всегда была другая, – заметил мэр, – вот только ты этого не замечал.

– Так может показаться со стороны, но я давно уже выбрал путь, который считаю единственно верным. И никогда с него не сворачивал. А он мне не казался каким-то особенным.

– Может быть, оно и так…

– Как прошла твоя поездка в Ватикан? – по просветлевшему лицу Макара было заметно, что он рад приезду друга.

– Очень удачно, – присел Камиль Исхаков на скамеечку, стоявшую у стены, а Макар опустился на стул возле стола. – Даже сам не ожидал, что все так благополучно сложится. До сих пор нахожусь под сильным впечатлением. Наверное, еще долго будут вспоминать об этом…

– И каким тебе показался Иоанн Павел II?

– Знаешь, понравился… Как-то по-свойски поговорили.

– Хм, думаю, что в нашем монастыре, да и не только в нем, многие не согласились бы с твоей оценкой. Католики всегда умели говорить ласковые слова, в этом их сила. Мы так не умеем… Хотя следовало бы научиться. Но это уже другая тема. Ты мне вот что скажи: Казанскую икону Божией Матери Папа возвращает или нет?

– Папа Римский пообещал отдать икону.

– Вот это новость! – невольно воскликнул Макар.

– Нужно только место подходящее для нее подготовить. Хотя, признаюсь, начало разговора не располагало к положительному результату, – неодобрительно покачал головой Камиль Исхаков. – В какой-то момент я даже подумал, что все кончено и мы зря приехали.

– Вот оно как… Если обещал, то значит вернет.

– А может быть так, что он вдруг раздумает? – терзаясь сомнениями, переспросил Камиль Шамильевич. – А то знаешь, как бывает: сегодня согласился, а завтра вот раздумал.

– Не может. Не в правилах Святого Престола обманывать, тем более по таким серьезным вопросам, как религиозные святыни. Иерархи ведь не дети малые и прекрасно отдают себе отчет в сказанном. Если только не вмешается какая-то большая политика… Вопрос заключается в том, когда именно произойдет передача, но, думаю, затягивать они не станут. Отметили успех?

– Разве что символически. Главная работа впереди.

– Не думаю, что тебя встречали в Казани с цветами.

– К чему ты это? – насторожился Камиль Исхаков.

– Число твоих недоброжелателей заметно выросло, вот я к чему. Еще одна твоя победа, которая не всех порадует.

– Ах, вот ты о чем, я не обращаю на это внимания. Уже привык, – отмахнулся мэр. – Некогда мне размышлять о том, что обо мне говорят. Главное – добросовестно исполнять свое дело, а там время рассудит.

– А вот твои заклятые друзья о тебе размышляют… Причем постоянно. Зря ты к этому относишься так легкомысленно. Это я знаю, что ты дня людей стараешься, для казанцев, но ведь другие полагают иначе. Скоро в Татарстане будут выборы. Они думают, что ты хочешь заручиться поддержкой православного населения.

Камиль Шамильевич сосредоточился, о чем-то размышляя; на подбородке собрались мелкие складки, от чего он сделался немного старше. Все-таки улыбка ему идет куда больше, чем суровость.

– Даже не подозревал о таком. У меня другие задачи… Я дал слово тете Серафиме и всем казанцам, что верну икону из Ватикана к месту ее обретения. Если я не сдержу свое слово, как же я им в глаза буду смотреть?

Монах мягко улыбнулся:

– А кто такая эта тетя Серафима?

– Пожилая русская православная женщина, которая хотела бы помолиться перед святыней. Таких как она в Казани тысячи! Я просто не могу поступить иначе… Да и не хочу! Если я поступлю по-другому, то я перестану быть самим собой. Жена меня перестанет узнавать!

– Не кипятись… Я все понимаю, Камиль, просто предупреждаю, что может сложиться иначе, чем мы это представляем. А ты не думал о том, как может отнестись к твоей инициативе Русская Православная Церковь? – осторожно поинтересовался монах.

– Не задумывался, но уверен, что они отнесутся к такому решению положительно.

– А вот и нет, – жестко произнес Макар. – Я понимаю твои благородные намерения, их разделяет большинство, но понимают ли твои добрые помыслы иерархи Церкви? Со стороны получается вот какая история… В Ватикан едет мусульманин, которого никто не уполномочивал, и ведет переговоры с Папой Римским о возвращении Чудотворной иконы. Получается, что тем самым он представляет весь православный мир. Но в действительности это не так… У Римско-Католической Церкви и Русской Православной Церкви далеко не дружеские отношения. Между ними практически нет связей. А вот тебе удалось не только наладить контакт со Святым Престолом, но и получить приглашение на личную беседу с самим Папой. Ты всколыхнул такие глубинные пласты религиозных отношений, что даже представить сложно! Это с одной стороны, а с другой – ты принадлежишь к мусульманскому миру, и у твоих братьев по вере возникает вопрос: «А почему он помогает православным?» Получается, что ты находишься между двух огней. Я боюсь за тебя, Камиль.

– Возможно, что именно так выглядит со стороны… Но моя цель совершенно в ином. Все это я делаю не для себя, а для людей и ежеминутно, ежесекундно чувствую их поддержку. Если бы не это, я бы не посмел даже замыслить подобного. Я бы и сам подумал, что на такое отважиться может только человек, лишенный рассудка. Но внутри меня что-то сидит и подсказывает, как я должен поступать. И уверяет, что я делаю все правильно, и не дает свернуть с выбранного пути. Вот знаешь, когда я был пятилетним пацаном, отец дал мне заточенную алюминиевую ложку, спустил меня в узкую двухметровую яму и сказал: «Здесь будет наш колодец. Теперь ты у нас главный, если выкопаешь его, значит, у нас у всех будет вода, а если не сумеешь, значит, мы останемся без воды». Вот тогда я впервые понял, что значит взвалить на себя ответственность. Понял, что кроме меня этого никто сделать не сумеет. Ковыряю я эту каменистую землю ложкой, складываю комья в ведро и понимаю, что у меня нет иного пути. Вот так и выкопал колодец. И с иконой так же: я должен до конца пройти путь, который кроме меня никто не пройдет.

– Так уж и не пройдет? – с сомнением спросил Макар.

– Сам много раз об этом думал… Иоанн Павел II ведь не единожды предлагал Русской Православной Церкви забрать Чудотворную икону Богородицы, при патриархе Пимене это было, вот только почему-то никто из иерархов на его обращение не отреагировал. Даже не ответили на его послания. Почему? А я тебе скажу так… Не хватило сил взвалить на плечи эту ношу и донести ее до конца. Слишком она тяжела… А вот у татарина, да еще мусульманина, сил оказалось предостаточно. Когда мы получили приглашение от Святого Престола на личную аудиенцию с Папой Римским, а вместе с ним – и надежду вернуть Казанскую икону, так столько сразу ревнителей нашлось! Отовсюду только и слышно: «А почему именно Исхаков? Почему не мы? Кто же его уполномочивает?» Вот только никто не задается вопросом: «Сумеют ли они выдержать, если взвалят на свои плечи такую ношу?» Знаешь, я иногда думаю, что это судьба. – Немного помолчав, Камиль Искахов добавил: – Так что пусть складывается так, как есть!

– Камиль, я тебе понимаю больше, чем кто-либо. Тебя понимают и в самом Ватикане, иначе не было бы никакого приглашения… Знаешь, все это время я молился за тебя, – показав взглядом на огарки, добавил с улыбкой: – Вон сколько свечей сжег! Надеюсь, что не напрасно… Думаю, я тоже немного сопричастен к твоей победе, и очень надеюсь, что все будет так, как ты задумал. Ты, главное, не останавливайся, двигайся вперед.

– Так и делаю.

Посмотрев на часы над дверью, Макар сказал:

– Мне надо идти, у нас вечерняя служба. В монастыре дисциплина куда строже, чем у вас в мэрии.

– Не сомневаюсь, – рассмеялся Камиль Исхаков. – Давай я тебя провожу.

– А чего меня провожать, я уже на месте! Сегодня поставлю свечку, чтобы у тебя все получилось.

– Я чувствую твою помощь, – широко заулыбался Камиль Исхаков.

Глава 13

8 июля 1904 года

Прибытие святотатцев

Вечером 7 июля в Казани вдруг заговорили о том, что на следующий день в пять часов утра на Сибирскую пристань Казанского адмиралтейства, расположенного на правом берегу Казанки, должны прибыть два судна с кощунами[56], разорившими Богородицкий монастырь и выкравшими из него две чудотворные иконы. Никто не знал, откуда возник такой слух, но он был настолько устойчивым, что сомневаться в его правдивости не приходилось.

На следующий день около пяти часов утра на пристани собрался едва ли не весь город. Такое столпотворение можно было увидеть только в самые большие религиозные праздники. В этот раз повода для радости не наблюдалось. Несмотря на многолюдье, установилась тяжелая гнетущая тишина: не было ни громких разговоров, ни криков, ни ругани, даже всхлипов и плача было не слыхать. Пока еще не на похоронах, – теплилась надежда, что Явленная отыщется, – а потому не следовало прежде времени голосить.

Тысячи людских взоров устремились к устью Казанки в ожидании пароходов, а когда те, наконец, обогнули излучину, следуя друг за другом на расстоянии четверти мили, по напряженной многотысячной толпе шорохом прокатилось:

– Идут!

Некоторое время силуэты приближающихся кораблей окутывала утренняя дымка, что зыбко поднималась от воды, тревожимая легким бризом. Но уже через несколько минут палубы пароходов стали приобретать горизонтальные очертания. Трубы, торчавшие за капитанскими рубками, извергали из своих недр густую тяжелую копоть, а потом громко, следуя пароходной традиции, разразились длинными гудками, заглушая шум паровых турбин. Вскоре пароходы, держась друг от друга на почтительном расстоянии, причалили к дебаркадерам.

Глава казанской полиции Павел Панфилов, подозвав к себе пристава, велел освободить от скопившегося народа дорогу к электрическим трамваям, уже стоявшим на конечной станции в ожидании преступников.

– Будет сделано, господин полицмейстер! – отрапортовал пристав и заторопился к полицейским, стоявшим в оцеплении.

А еще через минуту городовые дружно, надрывая глотки, принялись оттеснять напирающих зевак.

– Отступай! Не напирай!

Вскоре по шаткому трапу с парохода «Витязь» в сопровождении агентов сыскной полиции спустился высокий видный мужчина с русой ухоженной бородкой, одетый в дорогой по последней моде английский костюм. Красивое, слегка вытянутое лицо покрывал южный загар, на голове его была серая круглая фуражка.

С парохода «Иван Любимов», под присмотром дюжих полицейских, по узким сходням спустились молодая полнеющая женщина, то и дело вытиравшая глаза носовым платком, с девочкой лет десяти.

– Ваше высокоблагородие, куда сейчас арестантов? – подскочил к полицмейстеру исправник[57].

– А ты позабыл? – нахмурился Павел Борисович. – Конвоируй в трамвай, и чтоб каждого в отдельный вагон. Не хватало еще, чтобы они в дороге между собой сговорились. А там – в тюремный замок!

– А девочку куда?

– Пристрой пока в сиротский приют. А там видно будет.

– Слушаюсь, господин полицмейстер, – ответил исправник и тотчас подбежал к ожидавшим распоряжений полицейским.

Собравшийся люд загудел, заволновался. Из толпы раздались грозные выкрики, призывы к расправе. Вооруженный конвой уверенно, не обращая внимания на громкие возгласы и угрозы, продолжал теснить взволнованных зевак. В какой-то момент, словно в угоду чьей-то недоброй воле, толпа вдруг слаженно уплотнилась и перекрыла арестантам и сопровождавшим их полицейским дорогу. Через минуту-другую полыхнет бунт, усмирить который будет непросто.

– Разомкнись! – кричал исправник. – Дай дорогу!

– Пусть скажут, куда икону подевали. Не пропустим! – прозвучал чей-то сильный голос. Толпа заволновалась.

Полицейские стояли с каменными лицами, держа ладони на кобуре и предчувствуя самое скверное. Они были готовы при надобности пустить в ход оружие. Ситуация накалялась с каждой секундой, важно не показать слабину, – иначе сомнут, растопчут, раздерут арестантов в клочья, а там и страже не поздоровится.

Попробуй отыщи опосля виновных!

Полицмейстер Павел Панфилов отыскал глазами командира дивизиона полицейско-конной стражи, поманил его пальцем и, когда тот подъехал на крупном гнедом рысаке, приказал:

– Помоги полиции довести арестованных, выводи конных стражников. Только поаккуратнее, благочинно, никого не топтать! Не хватало нам еще в Казани волнений. И пусть кандалы на преступников наденут, не до баловства нам! А то, не ровен час, еще и сбегут в суматохе!

– Да куда ж они сбегут-то? Коли народ их на куски раздерет? – удивленно проговорил командир дивизиона.

– А ну не перечь мне! – нахмурился полицмейстер.

– Слушаюсь, господин полицмейстер! – бодро ответив, командир дивизиона направился к конной страже, ожидавшей подле складских помещений.

Два десятка конных полицейских, одетые в двубортные белые мундиры, с фуражками, двинулись к заблокированным арестантам, обнажив шашки. Лошади, хрипя и яростно мотая гривами, раздвигали собравшихся:

– Расступись! В стороны!

Толпа под давлением силы схлынула с песчаного берега, освобождая для полицейско-конной стражи пространство. Конники, взяв в кольцо арестантов вместе с сопровождавшими их полицейскими, неторопливо двинулись к станции, где стояло два трамвая.

Арестованного бородача вся эта суматоха вокруг его персоны только забавляла: он во все стороны вертел головой, как если бы выискивал среди топившихся знакомых, подкручивал и без того топорщившиеся усы, махал рукой приглянувшимся дамам.

Раздался длинный свисток наружного постового, извещая о прибытии на станцию арестантов. Полицейские рассадили «супругов Сорокиных» по разным трамваям, и вокруг них тотчас рассредоточилась конная полиция. Еще через минуту, огласив округу длинным дребезжащим звонком, трамваи медленно тронулись. Лихо проехали через окраину Казани, мимо Мокрой слободы, повернули в сторону Сенного базара – обычно многолюдного по воскресным дням, – выехали к центру города и остановились на Большой Проломной близ номеров Щетинкина, где арестованных уже поджидали две закрытые кареты.

Дверцы в вагонах отворились почти одновременно, и полицмейстер, ехавший в первом трамвае, скомандовал:

– В кареты их – ив тюремный замок, без промедления!

Из вагонов арестованные спускались по ступенькам, позвякивая ручными кандалами. Женщина продолжала утирать слезы, размазывая по щекам черную тушь и без конца повторяя:

– Дочку-то зачем забрали? Женечку…

– Ничего с ней не станется, – успокоил пристав, находившийся рядом. – Побудет пока в Николаевском приюте для девочек[58]. Присмотрят там за ней.

Женщина не унималась и повторяла:

– Как же без нее?

Бородач более не улыбался, но и не унывал, воспринимая происходящее как некое приключение. Похоже, что он даже малость сожалел, что его здесь уже не встречают толпы горожан.

Улицы выглядели безлюдно. Шесть часов утра. Не самое подходящее время для прогулок, хотя утро выдалось ясным и обещало солнечный день. Можно было усмотреть лишь редких прохожих, спешивших по своим делам. До полицейских, что прибыли на трамвае на Большую Проломную к номерам Щетинкина[59], им не было никакого дела. Как не интересовала их и молодая, хорошо одетая пара, прибывшая в тех же вагонах. Лишь изредка поглядывали они удивленно на полицейско-конную стражу и торопились далее по своим надобностям.

У ступеней кареты женщина малость замешкалась, а сопровождающий полицейский, криво усмехнувшись, поинтересовался:

– Может, вам, сударыня, ручку подать?

– Ничего, я справлюсь, – ответила Кучерова и, уцепившись обеими руками за поручень, поднялась на ступень.

В другую карету усадили Федора Чайкина. Когда за арестантами накрепко закрыли двери, полицмейстер скомандовал:

– А теперь в кутузку голубчиков!

Под охраной полицейско-конной стражи кареты неспешно двинулись в сторону Казанского кремля, где в плавных изгибах кремлевской стены располагались двух- и трехэтажные корпуса пересыльного острога.

Глава 14

Допрос кощуна

Некогда в сумрачных стенах пересыльной тюрьмы размещалась суконная фабрика купца Ивана Микляева[60], которую по приезду в Казань пожелал посетить император Петр I. Здание фабрики, с толстыми стенами и маленькими окнами, выглядело настолько безотрадно, что не могло не стать тюрьмой, поэтому неудивительно, что вскоре царствующая династия выкупила фабрику у прижимистых наследников купца за немалую цену и, достроив дополнительные корпуса, превратила ее в крепкую Пересыльную тюрьму.

Тюрьма быстро приобрела мрачную славу. За все время существования из ее стен не удался ни один побег. Хотя попыток предпринималось немало. Сюда сажали только особо опасных преступников, в числе которых были бунтовщики, мятежники, политические. Непродолжительное время сиживал в этих стенах и Емельян Пугачев[61]. Именно здесь размещались декабристы, когда их по Сибирскому тракту пешими вели за Урал.

Александр Шапошников подъехал к Кремлю и, оставив экипаж на Иванниковой площади, откуда просматривалась крыша смотровой вышки, спустился по брусчатке к Пересыльной тюрьме. Он оказался перед металлическими воротами, за которыми был небольшой двор для прогулок заключенных, с трех сторон обступаемый тюремными корпусами.

У входа в острог стоял караульный с винтовкой, он недоверчиво посмотрел на подошедшего.

– Судебный следователь по важнейшим делам Александр Шапошников. Мне нужно допросить Варфоломея Сорокина. Вот мои документы и разрешение, – показал Александр Степанович документы.

– Проходите. Вас уже ждут.

Александр Шапошников вошел внутрь стесненного прохладного помещения, где его встретил гнетущего вида надзиратель.

– Я вас провожу, господин судебный следователь, – и, указав на короткий узкий коридор, добавил: – Нам сюда. Следуйте за мной.

Внутри здание было еще более сумрачным, нежели снаружи. Через густую светло-серую побелку выпирали швы старинной кирпичной кладки. А еще в здании было до чувствительного прохладно, несмотря на июльскую жару. Но это была та свежесть, что пронизывает до самых костей. Наверняка сидельцам, прозябавшим в стенах темницы, хотелось на солнце, но их ждал только небольшой затененный двор.

– Проходите вот в эту комнату. Сейчас вам его приведут, – произнес старший надзиратель.

Мебель в небольшом помещении с низким потолком была скудная: стол со стулом да короткая лавка, привинченные к дощатому полу. В комнате царил полумрак, и через небольшое оконце в центре стены, вдоль и поперек расчерченное металлическими прутьями, едва пробивался свет.

Александр Шапошников сел на привинченный к полу стул. Он всегда испытывал некоторое беспокойство, когда перешагивал стены Пересыльной тюрьмы, и в этот раз волнение сказалось значительно сильнее прежнего. Стоило только представить себя на месте заключенных, как по коже пробегал неприятный холодок.

Через несколько минут дюжий широкоплечий надзиратель привел в комнату высокого, чуть ссутулившегося мужчину в помятом модном костюме, руки которого были стянуты кандалами, звякавшими при каждом его ленивом шаге.

– Вот, ваше высокоблагородие, привел. Теперь он ваш, можете допрашивать, – сказал надзиратель, встав у дверей. – Ежели чего… Я за дверью буду.

– Спасибо, братец, – поблагодарил и, указав узнику на лавку, предложил: – Прошу вас, присаживайтесь.

– Благодарствую, – покосившись на выходящего надзирателя, произнес Федор Чайкин и опустился на лавку.

Сухощавое лицо окаймляла короткая рыжеватая бородка, на сухих впалых щеках густо проступала трехдневная щетина, взгляд прямой, пронзительный, какой бывает у человека много повидавшего.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Звать Варфоломеем, по батюшке Андреевич, а фамилия моя Сорокин.

Неделю назад в полицейское управление пришла розыскная ориентировка на некого Варфоломея Андреевича Стояна, двадцати восьми лет от роду. Кроме подробного словесного описания имелось еще и качественное фото. Следовало, что Федор Чайкин и Варфоломей Стоян – одно и то же лицо. Тот же самый профиль, слегка прищуренные хитроватые глаза, две складки над переносицей, прямой нос; густые темные волосы; небольшие уши, заметно суженные книзу…

– Тогда почему же все ваши знакомые, включая вашу сожительницу Прасковью Кучерову, знают вас под фамилией Чайкин?

– Никаких знакомых у меня нет. А ежели вы про Прасковью спрашиваете, так я ей своего пачпорта не показывал, – добродушно улыбнулся арестованный. – Вот вы, ваше высокоблагородие, когда с барышнями знакомитесь, пачпорт им показываете? – Расценив молчание Шапошникова как согласие, серьезно продолжил: – Вот и мне ни к чему. Кто знает, как там далее с ней сложится. Когда Прасковья фамилию спросила, так я ей Чайкиным назвался. Какая ей разница, кем я для нее буду. Венчаться с ней мы не собирались. Жили во грехе.

– А вот у меня есть основания полагать, что Сорокин – не единственная ваша фамилия.

– Это как же? – удивленно спросил заключенный.

– А вот так… В действительности зовут вас Варфоломей Андреевич Стоян. Еще ваша персона известна под фамилиями Петров, Чернышев, Воронов, Воробьев, – арестованный равнодушно посматривал на следователя. – Мне продолжать?

– Интересно послушать, ваше высокоблагородие.

– Так мне продолжить?

– Извольте.

– Еще Соловьев, Ткачев, Гаркуша… Может, я позабыл какую?

– Вижу, что вы умеете сказки рассказывать, – скривился Чайкин.

– Вот только это далеко не сказки. Вас, оказывается, полиция по всей Российской империи ищет, а вы здесь окопались… В Казани.

– Складно вы говорите, ваше высокоблагородие, только ко мне это не имеет никакого отношения.

– Вот как? Я ведь давно наблюдаю за вашими похождениями, вот только не думал, что придется с вами лично повстречаться… Да еще таким вот образом. Я знаю о вас очень много. Родились вы в селе Жеребец Александровского уезда Екатеринославской губернии. Имя при крещении – Варфоломей Андреевич Стоян, но больше вы все-таки известны как Федор Иванович Чайкин. Вам двадцать восемь лет. Ваша воровская специальность «клюквенник»[62]. Кража Чудотворной Казанской иконы для вас – далеко не первое преступление.

– И которое же? – хмыкнул Чайкин, слегка пошевелив руками; железо на запястьях протестующе дзинькнуло.

– По моим подсчетам, это тридцать четвертая кража… Первое хищение состоялось в Екатеринославле, за что вас посадили в арестный дом в Златоусте. Оттуда вам каким-то образом удалось сбежать, следствию еще предстоит разбираться в этом… Перебрались в Ростов-на-Дону, где по розыскной ориентировке вас опознал городовой и пытался задержать. Однако во время ареста вы его серьезно ранили из револьвера, и вам удалось скрыться. Далее вы крали иконы и церковную утварь в Ярославле, в Рязани. Год назад похитили из Спасского монастыря в Казани митру, потир, сосуд с богоявленской водой[63], плащаницу, хоругвь. В Коврове из кладбищенской церкви выкрали ризу с иконы. В этом году в Туле похитили ризу с иконы Казанской Богоматери стоимостью двадцать тысяч рублей. Узнал вас сторож, которому вы крепко стукнули по голове. Вот мне интересно, с чего вдруг все это началось? Вы не можете не понимать, что совершаете тяжелейший грех против Церкви. Какой же вы веры?

– А какой хоть! – с вызовом отозвался арестованный. Помолчав немного, продолжил: – Верно, зовут меня Варфоломей Андреевич Стоян. Врать не хочу… Правду уже не скроешь. Видно, так суждено. Давно я ворую, лет с пятнадцати. Как ушел от родителей в пятнадцать лет в Ростов-на-Дону, как прибился к «уркаган»[64], так и ворую. Поначалу-то я карманником был, вот только бросил я это дело, как-то не по себе было смотреть в глаза тому, у кого деньги тащишь. Совестно становилось, вот я другим ремеслом и занялся.

– А срывать ризы с икон, стало быть, не совестно? А ведь глаза с икон даже не просто в лицо смотрят, они в глубину души заглядывают! – невольно возмутился Александр Шапошников.

– Заглядывают, – помолчав, согласился Стоян. – Вот только нет у меня души, вместо нее пустота одна! А чтобы они так не смотрели, я тряпицу на икону набрасывал.

– Кому вы продавали церковную утварь?

– Желающих хватает, – довольно произнес Варфоломей Стоян. – Иной раз купчишке какому продам, торговые люди всегда за них хорошие деньги платят, в другой раз староверам предложу. Тоже не скупились. По малолетству не доедал я… Все время есть хотелось. Зато потом от пуза питался! Сейчас меня всеми этими деликатесами не удивишь.

– Вы специально пришли за иконами? Все-таки они стоят немалых денег. В особенности Казанская икона Божией Матери.

– Да на что они мне, ваше высокоблагородие? Меня ризы с камушками интересовали да золотишко! Оно там высшей пробы!

– Если вас не интересовали иконы, тогда забрали бы только ризы. Золотую, что крепилась петельками к бархату иконы, да ризу с драгоценными каменьями, что привязывалась поверх золотой ризы. Для этого достаточно обрезать завязки верхней драгоценной ризы и унести их из церкви. Свернули бы ее вчетверо, да и спрятали бы в карман! А вы ведь вынули иконы из киотов. Раньше вы не крали иконы, так почему в этот раз забрали?

– Раньше не крал, верно говорите, ваше высокоблагородие. А вот сейчас решил забрать. Что с того? Надумал, стало быть.

– Почему украли именно Казанскую икону Божией Матери?

– А какую же еще, коли она на Руси самая главная? – невольно подивился кощун.

– Вам кто-то заказал ее украсть? Кто именно? Говори! – Александр Шапошников подошел вплотную к Стояну и тряхнул святотатца за плечи. – Где икона? У кого?!

– А нет ее больше. Порубили мы иконы. Я тесаком рубил большую икону Спасителя, а Комов, дружок мой, икону Казанской Божией Матери. Потом сложили порубленное в железную печку, а матушка Елена подожгла обломки, – равнодушно объявил Варфоломей Стоян.

– Как порубили, как подожгли?! – невольно выдохнул судебный следователь по важнейшим делам. – Быть такого не может!

– Может, – столь же спокойно заверил святотатец. – Порубили иконы на куски, а кололись они, как обыкновенные доски, аж щепки во все стороны летели! И горели так же, как и прочие дрова. Почернели сначала, а потом с них все краски сошли.

– Зачем?! – невольно выкрикнул Александр Шапошников, вспомнив обожженные жемчужинки.

– Вот все говорят, что Явленная… Чудотворная… Богоматери или самого Спасителя! Что силу они имеют невиданную. От всех болезней излечат, ежели к ним прикоснуться. А ежели худое про них скажешь, так вмиг испепелят! А только когда рубил я икону Спасителя, ничего со мной не произошло. Замертво не упал, и падучая меня не сразила, даже насморк опосля не случился!

– Для чего же вам нужно было рубить иконы, если они больших денег стоят? – засомневался следователь Шапошников. – Вы же воровали их для продажи! Чтобы хорошие деньги за них получить!

– Для того конечно… – подтвердил кощун. – А только потом раздумал продавать… Ваше высокоблагородие, можете верить мне, а можете нет… Это дело ваше. Мне как-то оно без надобности. А только нет больше Явленной! Сгорела она! И Спасителя икона тоже в полыме сгинула! Нет иконы Спасителя!

– Не может православный человек совершить такое святотатство… Не верю! Где иконы? Кто тебя надоумил?! Признавайся, ирод!

– Я все расскажу в суде. Всю правду!

– Увести его, – произнес Шапошников, побледневший, пораженный услышанным. – Мы с ним еще не закончили.

Глава 15

Октябрь 2000 года

Сенсационный материал

Журналист Артем Звонарев, удобно расположившись за письменным столом в бюро офиса, перелистывал одну подшивку газет за другой, внимательно вчитывался в тексты и терпеливо выискивал среди груды малозначимой информации какие-то золотинки, способные украсить газетную полосу следующего номера.

День выдался невероятно скучный. Ни событий, ни громких заявлений. Все обыкновенно. Без всплесков и бурь. Важные международные события тоже взяли паузу, и оставалось только перелистывать западные журналы и газеты в надежде выловить нечто интересное, чтобы потом подать в скупой выжимке.

Рекорды спортсменов не в счет, они едва ли не каждый день пытаются удивлять человечество достижениями: легкоатлеты борются с секундами, тяжелоатлеты воюют с граммами, а прыгуны отыгрывают сантиметры. Взыскательного читателя такими «подвигами» не удивишь. Ему подавай сенсацию! Что-нибудь вкусненькое, да жаренное, да такое, чтоб слюнки потекли, – а такого как раз в последнее время и не наблюдается. Создается впечатление, что все новостные ленты взяли тайм-аут. Но в мире новостей нет системы. Уже завтра новостные линии могут обрушиться от нескончаемого потока сенсаций, среди которых придется выбирать самое зажигательное.

Перелистывая популярную итальянскую газету «Коррере делла Сера», Звонарев увидел необычную фотографию, на которой был запечатлен Папа Иоанн Павел II. Напротив него стоял крепкий улыбающийся мужчина, сжимая в руках черный халат, расшитый на рукавах белыми нитями, который он явно преподносил в дар понтифику.

Встреча проходила вПапской резиденции вВатикане, где Иоанн ПавелII обычно проводил аудиенции. Но что это за встреча? Заголовок под небольшой статьей гласил: «Мэр из России забирает у Папы Римского любимую икону».

Прочитав написанное, Артем Звонарев оторопел. В небольшой заметке сообщалось о том, что на встречу к Папе Римскому прибыл гость из России, мэр Казани Камиль Исхаков. Разговор шел о передаче Казанской иконы Божией Матери городу, где она была явлена.

Каждая встреча Папы Римского с прихожанами, главами государств и наиболее известными людьми планеты находилась под пристальным вниманием верующих. Его поездки, даже самые незначительные, освещались всеми ведущими и значимыми изданиями. Уже завтра эта новость разбежится по всему миру и станет горячо обсуждаемой. Странно, что о таком событии совершенно ничего не знают в России.

Взяв несколько листков бумаги, Артем Звонарев принялся писать.

«Вчера произошло буквально мировое событие, о котором пока мало известно широкой аудитории. Папа Римский Иоанн Павел II встречался с мэром города Казани Камилем Исхаковым. Вместо отведенных по протоколу 10 минут понтифик с мэром пробеседовали целых 35! Во время разговора в кабинет Папы дважды заглядывал личный секретарь, напоминая о том, что в соседнем зале его дожидаются три десятка кардиналов, с которыми он должен провести запланированное совещание. Однако понтифик не спешил прерывать разговор.

О чем же таком важном мог беседовать Папа Римский с мэром российского города, что совершенно позабыл о времени? Как выяснилось из достоверных источников, речь шла о Чудотворной Казанской иконе Божией Матери, которая в настоящее время находится в личных покоях понтифика и перед которой Иоанн Павел II молится дважды в день. Мэр Казани Камиль Исхаков хочет забрать у Папы Римского икону и привезти в Казань, где она была явлена в 1579 году.

Интерес к этой встрече связан еще и с тем, что Камиль Исхаков – мусульманин, который забирает икону для православных горожан у главы Католической Церкви. Как нам стало известно, понтифик готов вернуть икону Казани.

Переговоры между мэром Исхаковым и Иоанном Павлом II будут продолжены».

Осталось придумать название статьи. Поразмыслив, Артем Звонарев написал заголовок: «Как татарин у Папы Римского икону забрал».

Распечатав статью, журналист заторопился по гулкому коридору к главному редактору.

Главный редактор новостной газеты, крупный седеющий мужчина с усталым мрачным лицом, сидел за своим столом и что-то писал. Подняв голову на короткий стук в дверь, он устало произнес:

– Войдите. – В кабинет, держа листы бумаги в руках, вошел возбужденный Звонарев. – Что там у тебя?

– Очень интересный материал, Василий Петрович, можно сказать, сенсационный, – живо заговорил журналист. – Его нужно немедленно поместить в ближайший номер. Дело в том, что в Ватикане у Папы Римского состоялась очень интересная встреча…

За годы работы в газете главный редактор прочитал тонны сообщений и километры новостных лент, написанные сотрудниками, причем каждому из них казалось, что его информация необыкновенно важна и способна вывернуть общество наизнанку. Но чаще всего написанное казалось интересным лишь узкому кругу читателей. Только один процент из того, что он читал, оказывалось достойным рубрик «Интересное» или «Важное». Но даже самые громкие сенсации забывались уже на следующий день. Лишь о малой части из них могли вспомнить через неделю.

Но Артем Звонарев обладал отменным нюхом на сенсации, и это журналистское чутье в нем главный редактор ценил больше, чем в остальных.

Что же будет на этот раз?

– Давай материал, сам взгляну.

Глаза Василия Петровича вспыхнули азартом, едва он прочитал первые абзацы. Он держал в руках сенсационную бомбу, а такие давно не попадали на страницы его газеты. Тут следовало быть первым.

Набрав номер ответственного редактора, Василий Петрович распорядился:

– Вот что, Игорь, сейчас к тебе подойдет Звонарев, разместишь в сегодняшнем номере то, что он принесет.

– Василий Петрович, я все понимаю, конечно, но у нас совершенно нет места.

– Мне тебя учить что ли, как это делается? Отложишь в сторону какой-нибудь материал на тысяча двести знаков и вставишь тот, о котором я тебя предупредил.

– Ясно. Сделаю.

Положив трубку, главный редактор широко улыбнулся, что бывало с ним крайне редко, и по-приятельски проговорил:

– Ну что… Поздравляю тебя с хорошим материалом. Если нас не снесет от той волны, что поднимется завтра, будем считать, что нам сказочно повезло. Кстати, все хочу у тебя спросить, откуда ты так хорошо знаешь итальянский?

– Так я же двуязычный. Мама у меня итальянка. Отец со мной по-русски в детстве говорил, а мама только по-итальянски. Так что язык как-то сам собой и выучился… Еще немного по-сардински говорю, мама ведь у меня из Сардини[65].

– А как мама в России-то оказалась?

– Учительница по литературе у них была русская, из России. Много рассказывала о наших писателях – о Толстом, Достоевском, Чехове, вот она и заинтересовалась русской литературой. Решила поехать в Москву и поступать в университет на филологический. Именно там они и познакомились с отцом на каком-то студенческом вечере.

– А он тоже филолог, что ли?

– Нет, математик.

– А откуда так хорошо знаешь французский, немецкий, испанский?

– Отец пять лет преподавал в Германии. Ну а мы с ним поехали… Я ходил в обычную немецкую школу. Все предметы на немецком языке преподавались, пришлось выучить. А еще в гимназиях Германии обязательны для изучения два иностранных языка. Первый – английский, он дня всех, а вот второй по выбору, ну я и выбрал испанский.

– Ну да, ну да… Чего стоишь? Иди, относи заметку!

ДЕЙСТВУЮЩАЯ ЗАГОРОДНАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ ПАТРИАРХА МОСКОВСКОГО И ВСЕЯ РУСИ РАСПОЛАГАЛАСЬ В ПЕРЕДЕЛКИНО. Прежде на этом месте размещалась усадьба Боде-Колычевых, представлявшая собой некогда единый комплекс красивейших зданий. Центральное место в резиденции занимал храм Спаса Преображения Господня, а также красивейшее благолепное строение, что называлось «Боярскими воротами». Перед ним стоял гранитный обелиск, где на черном прямоугольном камне золотыми буквами были начертаны имена выдающихся представителей древнейшего боярского рода. Оставалось только удивляться, каким таким чудом монументу удалось сохраниться в миновавшее лихолетье, как если бы о его гранитную поверхность разбивалась не только непогода, но и смутное время, прокатившееся по всей России. Вокруг обелиска была разбита большая клумба овальной формы, в которой все лето радовали глаз ярко-красные цветы.

Патриарх Алексий II вышел из Спасо-Преображенского храма и направился в сторону «Боярских ворот», где размещались его личные покои. Пребывая в загородной резиденции, патриарх Алексий II надевал простую черную рясу и куколь[66], отличаясь от прочих монахов лишь епископским крестом и панагией[67], которые он получил, будучи епископом.

В загородной резиденции патриарх любил побродить в одиночестве, останавливался на небольшом горбатом мостике, переброшенном через пруд, и подолгу смотрел в воду, поверхность которой тревожили золотые караси.

Приближенные, зная о такой черте патриарха, не докучали ему без дела, ведь понимали, что это были редкие минуты, когда он предоставлен самому себе.

В последние пять лет Алексий II занимался рядом новых хозяйственных построек, размещавшихся прямо напротив здания «Боярских ворот». Строение предполагалось возвести в древнерусском стиле с коническими крышами и широким крыльцом, и то, что вырисовывалось, патриарху очень нравилось. Кое-что еще следовало внести в проект, чтобы здание походило и на молельный дом. Впрочем, отчасти таковым оно и будет, без патриаршей часовенки не обойтись. Очень удобно будет молиться в ней по утрам.

Строительные работы должны были завершиться уже в этом году, но, судя по тем недочетам, что еще наблюдались, скорого завершения ожидать не приходится.

Следовало подписать сметы на дополнительные работы, а денег уже потрачено немало. Архитекторы со строительными бригадами почему-то уверены, что Церковь невероятно состоятельна, что деньги на голову монашества сыплются манной небесной, а, стало быть, нет греха в том, чтобы поднимать плату за возведение объекта.

В загородной резиденции патриарх старался жить строго по распорядку, выделял время на чтение богословской литературы, любил заниматься физическими упражнениями. Сегодня он рассчитывал пробежаться по беговой дорожке. Конечно же, это совершенно другое, нежели бегать по сосновому бору или в поле, и все же стену напротив беговой дорожки Алексий II велел оклеить картинами из леса. Они не заменят запаха хвои, невозможно будет почувствовать ветер, бьющий в лицо, или услышать пение птиц, но, во всяком случае, это куда лучше, чем обыкновенная стена, выкрашенная в белый цвет.

Помнится, в юношестве он любил мотоциклы, скорость, риск. Если признаться пастве в этом давнем увлечении, так ни за что не поверят. Как же это не сочетается со степенным патриархом, обладающим негромким певучим голосом.

Патриарх Алексий II уже облачился в спортивный костюм, когда неожиданно в его кабинет постучали.

– Войдите, – разрешил патриарх.

В дверях стоял секретарь. Зная привычки и распорядок патриарха, он не заявился бы к нему без достаточно веской причины.

– Ваше Святейшество, – произнес вошедший. – Я нашел кое-что интересное в итальянских газетах. Думаю, что уже завтра новость перепечатают во всех наших газетах. О ней будут говорить все!

Патриарх Алексий II, не любивший, когда что-то мешает планам, слегка нахмурился. Последующие два часа он рассчитывал провести на беговой дорожке и в гимнастическом зале. Но, судя по серьезному лицу секретаря, ему надлежит провести это время в каких-то длительных разбирательствах. Не такое утро он для себя желал.

– Объясни мне толком, Симон, что там произошло?

Одно из послушаний секретаря заключалось в обзоре зарубежной прессы, откуда он предоставлял патриарху ежедневную сводку. Особый интерес представляла итальянская периодика и газеты Святого Престола.

Подобная работа доставляла секретарю большое удовольствие. Будучи выпускником факультета иностранных языков, он свободно разговаривал на четырех ведущих европейских языках, среди которых итальянский был ему наиболее интересен.

Проработав два года обыкновенным учителем, Симон открыл в себе призвание служить Богу и после окончания семинарии был определен в отдел внешних церковных связей Русской Православной Церкви, где занимался документацией и переводами.

– В прессе пишут, что казанский мэр хочет забрать у Папы Римского Явленную Казанскую икону Божией матери. И что Иоанн Павел II уже дал на это свое предварительное согласие.

– Что-то здесь не так, Казанская икона Божией Матери была сожжена в печи еще в 1904 году, – нахмурился патриарх. – Было длительное следствие, которое признало, что икона для православного мира утрачена навсегда. Существуют только списки Казанской иконы Божией Матери. Ты все правильно перевел?

– Ваше Святейшество, итальянский язык я учу с пяти лет. Знаю его лучше, чем английский, а английский я знаю на уровне носителя языка, – обиженно протянул секретарь. – И потом, это ведь мое послушание, как же я могу ошибиться?

– Это я так сказал, – буркнул Алексий II. – Мы все ошибаемся, мало ли чего… Что еще известно об этой иконе?

– Папа Римский считает, что у него в покоях находится именно Явленная Казанская икона.

– Кхм… То есть та, что была утрачена?

– Именно так, Ваше Святейшество.

– И как же она к нему попала?

– Об этом вряд ли кто знает. А если и знают, то раскрывать не станут.

– Очень неожиданно… Озадачил ты меня, Симон. Даже не знаю, что и ответить. Какие бы ни были у нас со Святым Престолом разногласия, но в Ватикане служат люди серьезные и просто так извещать об этом не станут. Наверняка провели экспертизу. Трудно даже поверить, неужто чудо свершилось? Неужто господь уберег Явленную? Так… И как же фамилия этого… инициативного мэра?

– Исхаков, Камиль Исхаков.

– Кто же ему дал такие полномочия выступать от имени Русской Православной Церкви? Говоришь, его фамилия, Исхаков?

– Именно так, Ваше Святейшество.

– Исаак… Библейское имя, второй из патриархов Израиля. Родился чудесным образом от столетнего Авраама и девяностолетней Сарры, – негромко промолвил патриарх в задумчивости. – Фамилия у этого мэра не православная. Он что, иудей?

– Нет, татарин.

– Хм… Знаешь, как переводится Исаак с иудейского?

– Знаю, Ваше святейшество. «Будет смеяться».

– Похоже, что этот Камиль Исхаков над нами всеми смеется… К главе Католической Церкви Папе Римскому едет татарин-мусульманин с еврейской фамилией специально для того, чтобы взять Чудотворную икону для православных. О как накручено! Мне бы тоже хотелось посмеяться, но вот сейчас как-то не до смеха. Вот что сделай… Соедини меня сейчас с этим Исхаковым, – сказал патриарх Алексий II.

– Слушаюсь, Ваше Святейшество, – зашагал секретарь к двери.

– Постой, – окликнул его патриарх. Секретарь остановился и в ожидании оглянулся на Алексия II. – Не нужно соединять… Я должен понять, как это он отважился, минуя Русскую Православную Церковь, отправиться в Ватикан. Это не его уровень. Тут большая политика… Наверняка заручился чей-то серьезной поддержкой, и мне нужно знать, кто стоит за его спиной. Попахивает какой-то провокацией. Мы ведь должны как-то отреагировать на такой шаг. Промолчать мы не вправе… Нужно как следует все взвесить и продумать, как нам следует поступить дальше. Выразить Святому Престолу свое неудовольствие по поводу контактов с частным лицом, посмевшим разговаривать от лица Русской Православной Церкви, или приструнить Исхакова собственными силами за его недальновидную инициативу. Если этот мэр попытается как-то со мной связаться, то меня для него нет! Не соединяй! А я постараюсь узнать о нем побольше. Все понятно?

– Да, Ваше Святейшество.

– И еще сделай вот что… Напиши Папе Римскому письмо, что Исхаков является самозванцем, он не имеет никакого отношения к Русской Православной Церкви, и если икона настоящая, а Римско-Католическая Церковь готова передать икону в дар Русской Православной Церкви, то мы можем сами вести переговоры со Святым Престолом. Благо, что в рамках нашей Церкви есть целый отдел по международным делам.

– Займусь немедленно.

– Потом принесешь мне черновик, я проверю. Может, что-то еще добавить придется.

Часть II

Судебное следствие

Глава 1

Май 1904 года

Неожиданный заказ

Сразу после начала войны с Российской империей Мотодзиро Акаси был назначен военным атташе в Швецию, благодаря чему мог свободно передвигаться по всей Европе. Новая должность давала возможность собирать информацию, полезную для Японии, едва ли не в каждой стране, финансировать российские оппозиционные партии, а также сепаратистские образования и различные националистические движения на окраине России, которые, как оказалось, могут полыхнуть в Российской империи большим пламенем.

Но для того, чтобы сокрушить Россию, даже этого было недостаточно. Требовалось ввергнуть нацию в глубочайшее уныние, отобрать у нее веру и надежду, вырвать духовный стержень. И как это сделать, Мотодзиро Акаси уже представлял.

В Казань Мотодзиро Акаси прибыл тайно и под чужой фамилией в сопровождении трех глубоко законспирированных разведчиков, которые уже давно жили в России и прекрасно знали русский язык, местные традиции и обычаи. Разоблачения он не боялся – выдавал себя за бурята. Вряд ли кто-либо в Казанской губернии знает бурятский язык и может усомниться в его прикрытии, а потому Мотодзиро Акаси разгуливал в национальном синем халате из хлопчатобумажной ткани, прекрасно осознавая, что никому до него нет никакого дела.

Первое, что он сделал по прибытии в Казань, так это посетил Богородицкий девичий монастырь и, отыскав Казанскую икону Божией Матери, долго не мог оторвать от нее взгляда, всматриваясь в выразительные женские глаза. Он даже потерял счет времени, разглядывая на иконе цвета, рассматривая мельчайшие детали написанной головы (как позже выяснилось, он простоял перед иконой не менее получаса). Более выразительного лица он не встречал за всю свою жизнь, даже католические живописцы эпохи Возрождения, восхищавшие его, не сумели достигнуть той вершины, на которую взошел безымянный богомаз.

В какой-то момент Мотодзиро Акаси даже усомнился в правильности своей миссии, – российское общество виделось богобоязненным и несокрушимым, – но потом поразился дальновидности императора, сумевшего отыскать единственно верный краеугольной камень, выбив который из основания русского общества, они всколыхнут империю до самых глубин.

Из Богородицкого монастыря Мотодзиро Акаси уходил потрясенный. Как же все-таки этот образ не походил на то, что доводилось ему видеть прежде, и как был далек от слащавых чайных домов и цветущих сакур, что рисовали художники на родине военного аташе.

Удивительно, но столь великое творение практически не охранялось, если не считать богобоязненных монахинь, продававших у входа свечи и убиравших в помещениях. Снять со стены образ дело не хитрое, Мотодзиро Акаси даже представлял, как это возможно сделать наилучшим образом. Остается только подобрать толкового человека, способного воплотить намеченный план.

Вернувшись в гостиницу, военный атташе Мотодзиро Акаси переговорил с резидентом Коичи Накамурой.

– Мне известно, что у вас обширные связи в русской политической и уголовной среде.

– Так оно и есть, – слегка поклонившись, отвечал резидент. – Я живу здесь уже двадцать лет, и это время не пропало даром. Но в России очень часто один и тот же человек может быть как политическим преступником, так и уголовным элементом.

– Мне нужно найти человека, который мог бы выкрасть из церкви икону.

– Что за икона? – призадумавшись, спросил Коичи Накамура.

– Казанская икона Божией Матери. Она находится в Казанском Богородицком монастыре и считается спасительницей русской земли.

– Я в курсе, господин. Эта икона – одна из самых почитаемых в России… Во времена всевозможных смут русские молятся ей. По их мнению, она помогает русским победить неприятеля. Найти такого человека будет непросто.

– Почему?

– Грабить церкви в России считается очень большим грехом. Таких людей презирает даже само преступное сообщество, и российское законодательство строго их наказывает. А уж если покушаться на такую святыню, как Казанская икона, – это грех во сто раз хуже всякого другого! Его невозможно сравнить даже с самым жестоким преступлением… За такое вора могут убить сами русские. Поэтому найти такого человека будет нелегко.

– Мы предложим ему очень большие деньги. Ризы с иконы он может взять себе… Там одних только бриллиантов на многие десятки тысяч рублей. Нас интересует только сама икона!

– Позвольте спросить, а зачем она нам?

– Она должна исчезнуть так, чтобы об этом знал каждый русский в Российской империи. Важно подорвать русский дух, ввести их в уныние. И тогда мы сумеем победить Российскую империю и на море, и на суше.

– Я вас понял, сделаю все, что от меня зависит.

– Даю вам срок неделю. У нас очень мало времени.

– Постараюсь.

Через неделю в гостиницу «Франция», которая располагалась на улице Воскресенской и в которой жил военный атташе, Коичи Накамура принес фотографию молодого мужчины (около тридцати лет) с короткой русой бородой. В дорогом английском костюме он выглядел импозантно и броско.

– Его зовут Варфоломей Стоян. Профессиональный грабитель церквей. Первую кражу он совершил в пятнадцатилетием возрасте, а год назад ограбил Казанский Спасский монастырь и вынес много церковной утвари. Сейчас его ищет едва ли не вся полиция Российской империи. Чтобы не попасться ей, часто меняет внешность: носит парики, приклеивает усы, бороду, баки. Скрывается под фамилией Чайкин. Сейчас отпустил усы и бороду.

– Я так понимаю, он очень непростой тип? – произнес опытный разведчик, внимательно рассматривая фотографию.

– Так оно и есть. Наглый, хитрый, беспринципный. Не верит ни в бога, ни в дьявола, его интересуют только деньги! Лучшей кандидатуры не отыскать во всей России.

– Вы с ним разговаривали лично?

– Да, мне устроили с ним встречу, – резидент не стал вдаваться в подробности.

Военный атташе понимающе кивнул.

– Похоже, что это именно тот человек, которого мы ищем, – наконец, согласился Мотодзиро Акаси. – Организуйте мне с ним встречу.

– Как вас представить? – спросил Коичи Накамура.

– Представьте меня китайским купцом, скверно разговаривающим на русском.

– Он может догадаться, что мы японцы, – засомневался Коичи Накамура.

– Не думаю, – уверенно отозвался Мотодзиро Акаси. – Для европейцев все китайцы и японцы на одно лицо. И потом, мы ведь будем в европейской одежде, это кого угодно собьет с толку. – Подумав, добавил: – Даже если он все-таки догадается, кто мы в действительности, не страшно! Вряд ли он захочет с нами ссориться, если его интересуют большие деньги. Мне нужно увидеть его завтра.

– Он капризен, может запросить очень большие деньги.

– Соглашайтесь. Пусть видит в нас сговорчивых недотеп!

РОВНО В ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ПО ПОЛУДНИ КОИЧИ НАКАМУРА ПРИВЕЛ В АПАРТАМЕНТЫ «ФРАНЦИЯ» ХУДОЩАВОГО МОЛОДОГО МУЖЧИНУ С АККУРАТНО СТРИЖЕННОЙ БОРОДКОЙ.

– Прошу, – произнес по-русски Мотодзиро Акаси и отступил в сторону, пропуская гостей.

Варфоломей Стоян уверенно прошелся начищенными ботинками по толстым персидским коврам, с интересом окинул взглядом богато меблированные комнаты.

– Ишь ты, – притронулся он к китайской посуде, стоявшей на тумбочке, – даже китайскую фарфоровую вазу поставили. А ежели кто сопрет? Тогда что? – со значением переспросил Стоян. – Ущерб хозяйству!

Лицо Мотодзиро Акаси оставалось непроницаемым.

– Кто проживает в таких номерах, обычно не ворует.

– Тоже верно, – легко согласился Стоян. – Так о чем пойдет разговор? – спросил он, усаживаясь в удобное широкое кожаное кресло. – Мне тут напели, – перевел Стоян взгляд на Коичи Накамуру, смиренно стоявшего у дверей, – что моя помощь требуется, и я при этом могу хорошо заработать.

– Вас не обманули – подтвердил Мотодзиро Акаси, стараясь правильно выговаривать каждое слово. – Может, сначала выпьем за наше знакомство?

– Отчего же не выпить с хорошими людьми? – обрадовался Варфоломей Стоян. – Оно как-то способствует непринужденной беседе.

Мотодзиро Акаси пошевелил пальцем, и Коичи Накамура мгновенно подошел к стеклянному шкафу, откуда взял керамическую бутылку с двумя небольшими полупрозрачными фарфоровыми чашами. Ловко вырвав пробку, разлил напиток в посуду.

– Это китайская водка. Называется байцзю, а сорт «Улянъе», производится в провинции Сычуань.

Варфоломей Стоян взял в ладонь чашку, расписанную иероглифами и какими-то знаками, – она оказалась настолько легкой и тонкой, что через нее можно было рассмотреть силуэты шкафов у дальних стен.

– Ишь ты, как сделано мудрено! На такие вещи китайцы большие мастера, – поднес чашку к лицу и слегка поморщился. – Твоя водка, китаец, дрянью какой-то воняет! Не то что наша. Та сама в глотку просится.

– Дело привычки. Это один из самых лучших сортов. Название водки с китайского переводится как «пять злаков», ее производят из пшеницы, риса, кукурузы, гаоляна и клейкого риса номи. Если не нравится, могу предложить коньяк или виски.

– Да мне все равно! – отмахнулся Варфоломей. – Пью все, что горит! И как же тебя звать?

– Меня зовут Чжан Фенг.

– Ну и имя у тебя китаец, ни хрена не запомнишь! А меня попроще зовут, Федор Чайкин. И чем ты промышляешь, китаец?

– У меня в России большой бизнес, я продаю шелка.

– Ну тогда выпьем за знакомство, – произнес Варфоломей Стоян и в один глоток опрокинул в себя содержимое. Поморщился слегка, занюхал рукавом и сказал: – Хоть и воняет пойло, но по башке бьет знатно. Вроде бы и налил немного… Наша «Зубровка» послабее будет.

Мотодзиро Акаси едва пригубил напиток и ответил:

– Этот напиток крепче «Зубровки» в два раза.

– Тогда понятно, почему у меня в башке зашумело.

– Может, желаете еще по одной?

– С превеликим удовольствием. Где же меня еще таким крепким пойлом попотчуют? – проговорил Варфоломей Стоян, наблюдая за тем, как Коичи Накамура разливает засеребрившийся байцзю по фарфоровым чашкам. – Разве что в Китае, вот только я пока туда не собираюсь.

Дрогнувшей рукой Стоян поднял наполненную фарфоровую чашу, и быстрая струйка робко сбежала по его пальцам, на полированную поверхность деревянного орехового столика упало несколько хрустальных капель.

– Ну, как говорится, будем здоровы, – высоко задрав голову, Варфоломей Стоян одним махом влил в себя напиток.

Мотодзиро Акаси только приподнял чашу с напитком и поставил ее на прежнее место.

– Крепка, проклятая! – довольно протянул Стоян, слегка качнув головой.

– При встрече вы назвались Федором Чайкиным, но в действительности вас зовут Варфоломеем Стояном. Зачем же вы меня обманываете? – лицо военного разведчика источало благодушие.

– Ты кто такой?! – Стоян невольно потянулся к карману сюртука.

Неожиданно на своих плечах он почувствовал чьи-то сильные руки, буквально вжавшие его в сиденье.

– Вы случайно не это ищите? – Мотодзиро Акаси приподнял газету, под которой лежал револьвер. – Не пытайтесь дотянуться, патронов в нем уже нет.

– Когда это ты успел? Вы из полиции? Ох, гады, как стали работать! В китайцев переоделись! А я даже и рогом не повел! – в сердцах произнес Стоян. – Кто бы мог подумать. Ну, хитрецы! Господа фараоны, ну, хитрецы! До чего додумались! Так под монастырь подвести. Снимаю перед вами шляпу. Кто бы мог подумать?! Стало быть, опять в кутузку? Эх, жаль! И не погулял толком! А водкой-то китайской для какой надобности поили? Чтобы в темнице горше было? Ну, иезуиты!

– Мы не из полиции, мы китайские купцы, – спокойным голосом сообщил военный разведчик, – и у нас к вам коммерческое предложение, на котором вы можете очень хорошо заработать. Мы даже вернем вам оружие вместе с патронами.

– Откуда вы про меня знаете? – угрюмо спросил Варфоломей Стоян, поглядывая на Мотодзиро Акаси. Теперь уже тот не казался добродушным купцом, каковым предстал поначалу, сейчас было видно – перед ним сидел матерый хищник с колючим взглядом.

– Мы много о вас знаем, и даже с кем вы иконы воровали. Кажется, среди них ваш приятель Ананий Комов. Где он сейчас проживает, в Обояни?

– Вот напасть эдакая! Сколько раз ему говорил, не мели языком! Твой язык нас до каторги доведет! И вот на тебе! – в отчаянии произнес Варфоломей. – Даже китайцы узнали!

– Ваш товарищ в подпитии действительно много говорит того, чего не должен. Но не думаю, что полиция знает, где вы находитесь. Иначе мы бы с вами не разговаривали.

– Ну чего вам надо, китайцы вы эдакие, говорите, не томите! Всю душу уже разодрали! Ну и привязчивый же вы народ, оказывается! – в сердцах вымолвил Стоян.

– Это предложение будет для вас выгодным, вы заработаете на нем пятнадцать тысяч рублей, если сделаете все так, как мы просим.

– А делать-то что нужно? – угрюмо спросил Варфоломей.

– То, чем вы занимались и раньше. Украсть икону!

– А вам-то, косоглазым, к чему она? Вы же буддисты, кажись. Или как там оно у вас называется.

– Мы тоже хотим заработать. Мы перепродадим эту икону. Мы уже получили на нее заказ от одного уважаемого человека.

– От какого-нибудь купца старовера? Понимаю, понимаю вашу коммерцию, – ворчливо произнес Стоян. – Вы мне, значит, пятнадцать тысяч даете, а сами миллион получаете! Так не пойдет. Делим поровну!

Мотодзиро Акаси поморщился:

– То, что мы попросим украсть вас, не стоит миллион. Поумерьте аппетит.

– Ну и хитер же ты, китаец! Умеешь уговорить русского простофилю. Хорошо, согласен. Добавь еще пять тысяч. Тогда по рукам!

– Пусть будет так, но только ни копейкой больше.

– Давай водки своей налей, а то у меня от ваших раскладов голова кругом пошла.

Мотодзиро Акаси сделал жест рукой, и верный Коичи Накамура налил в чашечку байцзю.

Выпив до дна, Варфоломей Стоян пожаловался:

– И кто же из чашек водку пьет? Только китайцы могут до такого додуматься. Хоть бы стаканы достали! И закуси ни хрена никакой нет. Селедочка с хлебом в самый раз пошла бы! У вас там, в Китае, лепешки, что ли, закончились? Так что там украсть нужно?

– Казанскую икону Божией Матери из Богородицкого монастыря.

– Что?! Эко вы куда хватили! – едва не задохнулся от такой новости Варфоломей Стоян. – Да меня при встрече первый же православный прибьет, если узнает, что Явленную похитил!

Усмехнувшись, кадровый разведчик произнес:

– О своем подвиге не нужно никому рассказывать, это будет ваш большой секрет, ведь вас и в самом деле могут не понять. – Заметив в глазах Варфоломея Стояна сомнение, поднажал: – Но вознаграждение стоит того. Могу сразу дать задаток. Все ризы с драгоценными камнями и жемчугом останутся вашими, а еще короны, золотые цепочки, ожерелья, что на ней навешано.

– Оно понятно… И сколько задаток? – призадумавшись, спросил Стоян.

– Пять тысяч рублей! Можем дать прямо сейчас, – Мотодзиро Акаси едва кивнул, и его помощник поставил на стол небольшой кожаный саквояж. – Здесь ровно пять, можете пересчитать.

Притянув к себе саквояж, кощун щелкнул замками и раскрыл: внутри лежали пачки сторублевых купюр, с которых на него величаво взирала императрица Екатерина Вторая.

– Хорошо. Я согласен. Когда вам нужна икона?

– Кажется, в конце июня в Казани будет крестный ход со Смоленской иконой Божией Матери?

Варфоломей Стоян с еще большей пытливостью посмотрел на китайского купца. Мало того, что этот узкоглазый неплохо разговаривает по-русски, так он еще прекрасно осведомлен о православных праздниках. Что за странный такой торговец?

Святотатец утвердительно кивнул:

– Верно.

А китайский купец тем временем продолжал:

– В июне из Седмиозерного мужского монастыря в Казань обычно крестным ходом приносят Смоленскую икону Божией Матери. По заведенной традиции, она должна побывать во всех храмах, а с 22 по 28 июня она обычно находится в Казанском Богородицком девичьем монастыре. День будет непростой, собор будет посещать очень много верующих, монахини устанут, бдительность их притупится, и они около девяти часов вечера уйдут спать, а собор до часу ночи останется пустым. Самое удачное время, чтобы вынести Казанскую икону Божией Матери, – это с половины двенадцатого до часу ночи.

– Ишь ты, даже время подсчитал… Икона большая, просто так ее под одеждой не спрячешь. А если вдруг меня поймают с ней? Тогда что? Убьют же до смерти!

– Значит, нужно взять такую одежду, под которой можно спрятать икону. Я хочу, чтобы вы принесли мне ее в тот же день.

– Куда? – удивленно протянул Варфоломей Стоян.

– Сюда. В гостиницу.

– Это что же? Через весь город с иконой подмышкой? Так не годится!

– Постарайтесь уж быть осторожнее. Возьмите экипаж и привезите.

– Предположим, принесу… Но после пропажи иконы полиция будет носом рыть, чтобы злоумышленников отыскать. Пачпорты мне нужны новые, для меня и для супружницы моей, чтобы съехать из Казани и затеряться в России.

Китаец раздумывал недолго:

– Хорошо. Я сделаю вам паспорта, никто не придерется. – Кивнув на стоявшего рядом Коичи Накамуру, сказал: – Мой человек придет к вам завтра вечером и заберет ваши паспорта. Новые получите, когда принесете икону.

– А вы знаете, где я живу?

Китаец едва улыбнулся, показав крепкие белые зубы:

– На пересечении Муратовской и Кирпично-Заводской.

– Ишь ты! Даже не удивляюсь… Много вы обо мне накопали. Просто так от вас не отвертеться. Хорошо, буду вас ждать, – взяв саквояж с деньгами, Варфоломей Стоян поднялся и, кивнув на прощание, вышел из комнаты.

– Господин военный атташе, может, убрать его сразу после получения иконы?

– Не нужно. Лучше это сделать тогда, когда все успокоится. И не здесь, а где-нибудь в другом месте, у меня есть на этот счет кое-какие соображения.

Глава 2

«Он умрет, даже не заметив этого»

Около десяти часов вечера Мотодзиро Акаси вошел через металлическую калитку в сад купца Попрядухина, который весь зарос древовидным можжевельником, желтой и белой акациями, одичавшей сиренью, высокой пожухлой травой. Ближе к забору, за которым находился женский Богородицкий монастырь, тянулись ввысь толстые стволы сосен. Сад утопал во мраке. Свет электрических уличных фонарей не проникал в глубину сада, лишь едва преодолевал невысокое чугунное ограждение и терялся в густых ветвях молодого березняка.

Вокруг стояла оглушительная тишина. Ни ветерка, ни вскрика, ни вздоха. Успокоились даже ночные пичуги. Монахини, утомленные долгим религиозным празднеством, разошлись по кельям, чтобы пробудиться только к утренней молитве. Паломники, что какой-то день назад заполняли улицы города и прилегающие к монастырю улочки, по большей части разъехались по своим городам и весям, а те немногие, кто еще оставался, разбрелись по ночлежкам да гостиницам.

Перешагивая через сухие ветки, раскиданные на песчаной дорожке, и стараясь двигаться бесшумно, Мотодзиро Акаси направился к кирпичной ограде с башенками, за которой возвышался каменный купол церкви имени святой мученицы Софии. Затаившись в кустах, он стал ждать. Томление длилось недолго, и вскоре к забору подошли четверо мужчин, среди которых Мотодзиро Акаси сразу безошибочно распознал Варфоломея Стояна, одетого в просторный сюртук. Некоторое время грабители о чем-то тихо переговаривались, посматривая на высокий забор, а затем подтащили к нему доски, лежащие неподалеку, и попытались взобраться. Не достать! Тогда один из них подошел к столу, что прятался в глубине высокой арки, густо оплетенной вьюнами, и поддел топором столешницу. Раздался негромкий скрип выворачиваемых из дерева гвоздей. Затем мужчина обошел стол, просунул лезвие топора в образовавшуюся щель и, крепко ухватившись за рукоять, принялся вывёртывать столешницу из ножек. Толстые гвозди гнулись, скрипели, но вынуждены были поддаться грубой силе. Двое его подельников аккуратно взяли столешницу и прислонили к забору.

Стараясь не попадаться грабителям на глаза, Мотодзиро Акаси отступил на шаг в глубину кустарника, а потом развернулся и зашагал по тропинке в сторону выхода, вдыхая горьковатый запах высохших трав.

Если все пройдет так, как планировалось, то уже через несколько часов икона окажется у него.

РАННИМ УТРОМ СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ КОИЧИ НАКАМУРА ПРИГОТОВИЛ СЕНЧА – листовой зеленый чай, которому Мотодзиро Акаси отдавал предпочтение. Выпив полчашки, военный атташе отставил ее в сторону. Вчера вечером он получил депешу из Стокгольма, в которой говорилось о том, что в октябре состоится Парижская конференция[68], и участие в ней примут все оппозиционные движения и партии самодержавного строя, – начиная с радикальных революционеров и заканчивая убежденными конституционалистами. Ведь их главная цель – это свержение царского режима.

Еще два месяца назад Мотодзиро Акаси мало верил в уничтожение самодержавия в имперской России, – уж слишком глубокими были царские традиции и слишком боголюбивым выглядел русский человек, – но, встретившись в начале месяца в Женеве с Плехановым и Лениным, которые произвели на него сильнейшее впечатление, он поменял свое мнение на прямо противоположное и решил поддержать революционеров деньгами и оружием. А в своей депеше к императору кадровый военный разведчик, будучи в полной уверенности, написал, что именно эти двое способны проломить стену царского самодержавия.

После третьей встречи с Плехановым и Лениным Мотодзиро Акаси дал твердое обещание, что будет финансировать деятельность российских социал-демократов. По возвращению в Стокгольм он перевел крупную сумму в Женевский банк на счет партии большевиков.

В дверь негромко постучали. Подошедший Коичи Накамура повернул ключ, – в коридоре стоял исхудавший, с измученным лицом Варфоломей Стоян. Минувшие сутки ощутимо сказались на его внешности.

– Хозяин дома? – поднял он на Коичи Накамуру потемневшие глаза.

Распахнув дверь пошире, верный самурай впустил в комнату гостя.

– Проходите.

Мотодзиро Акаси даже не взглянул на вошедшего: вряд ли что-нибудь способно отвлечь настоящего художника от созерцания и осмысления мира, пусть даже он находится внутри тебя.

Допив чашку чая, японский разведчик отставил ее в сторону и посмотрел на Варфоломея Стояна, который продолжал нерешительно топтаться подле стола.

– Как все прошло?

Приподняв сюртук, кощун вытащил из-под него икону и положил ее на стол.

– Вот тебе икона. Только не знаю, что ты с ней делать-то будешь?

Взяв в руки Чудотворную, военный разведчик внимательно осмотрел ее со всех сторон. Вне всякого сомнения – это была именно икона из Казанского Богородицкого монастыря. На поверхности приметные дефекты: след от пламени свечи, коснувшийся подбородка Богоматери, и крохотная царапинка на лбу младенца.

– У меня на нее большие планы, – едва заметно улыбнулся Мотодзиро Акаси. Пошевелив пальцем, приказал самураю: – Принеси остальное.

Коичи Накамура вышел в другую комнату, вернулся с коричневым кожаным саквояжем, с каким обычно врачи посещают хворых, и поставил его к ногам Стояна.

– Здесь оставшиеся пятнадцать тысяч.

Щелкнув замками, Варфоломей заглянул внутрь. Деньги, сложенные в аккуратные стопки, ласкали взгляд. Взяв одну из пачек, он порвал упаковку и внимательно пролистал.

– «Петруша»[69], – удовлетворенно протянул Стоян.

– Что ты будешь делать с деньгами?

– Были бы деньги, а планы сыщутся! – защелкнул Варфоломей замки на саквояже.

Военный атташе Мотодзиро Акаси положил на стол большой конверт из плотной бумаги.

– Не сомневаюсь… В конверте паспорта на вас и вашу жену. Теперь вы семья Сорокиных. Надеюсь, подходящая фамилия?

Варфоломей Стоян взял пакет и вытряхнул его содержимое. На стол упали два паспорта и билеты на пароход. Подняв документы, внимательно пролистал. Удовлетворенно хмыкнул:

– Теперь я Сорокин, стало быть… Подходящая фамилия. Сороки тащат все самое блестящее. Вороватая птица! Разбойная! Гнезда вот еще разоряет… Хотя, с другой стороны… Главное, чтобы паспорта были настоящие.

– Они подлинные. Пройдут любую полицейскую и жандармскую проверку.

– А это что такое? – взял он билеты.

– Это билеты на пароход «Миссисипи». После такого непростого дела вам нужно как следует отдохнуть.

– Не помешает, – согласился Стоян, забирая билеты.

– Доедете на пароходе до Астрахани, затем поживете в гостинице «Берлин», там для вас заказан шикарный номер! Отдохнете в нем неделю, пока все не уляжется, а потом можете отправляться туда, куда вам заблагорассудится. Хоть за границу! Деньги у вас для этого теперь есть.

Спрятав в карман билеты, Стоян попрощался:

– Позвольте откланяться, коли так. Надеюсь, что больше не свидимся. Скверный был денек, мне нужно как следует выспаться.

Варфоломей ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Уберешь его, когда он сядет на пароход, только по-тихому, как ты это умеешь. Впрочем, кому я это говорю. Ты лучше меня знаешь, как это сделать, и смотри не упусти его, я должен знать о каждом его шаге.

– Он умрет, даже не заметив этого, – пообещал самурай.

Глава 3

Октябрь 2000 года

«Как я по тебе соскучился»

На работу Камиль Исхаков приехал в субботу утром. Несмотря на то, что день был выходной, замы и начальники отделов находились на своих местах. За время недолгого отсутствия накопились дела, требующие срочного решения, – шла подготовка к предстоящему тысячелетию города. Немало организационных вопросов было связано с ветхим жильем. Единственное, чем отличались нынешние дни от минувших, – это значительное количество телефонных звонков.

Звонили каждый со своим делом: кто-то спрашивал совета, кто-то ожидал его на стройплощадке, а в конце разговора, словно ненароком, непременно интересовался, как прошли переговоры со Святым Престолом. И мэр снова и снова рассказывал о состоявшейся встрече, охотно делясь впечатлениями. Его аудиенция у Папы Римского удивила даже самых невозмутимых. Незаурядному поступку отдавали должное самые сдержанные. Не каждый может взвалить на себя столь значимую ношу.

Во второй половине дня навалилась усталость, Камиль Шамильевич почувствовал, что изрядно устал. Сказывалось напряжение последних дней, которое разрядилось только тогда, когда он вернулся в Казань.

Около трех часов позвонила жена.

– Камиль, во сколько тебя ждать?

– Знаешь, Фания, сегодня решил пораньше закончить и съездить в Боровое Матюшино. Устал чертовски! Как-то столько всего накопилось, хочется немного в баньке попариться, свежим воздухом подышать. Взбодриться! В общем, сегодня задержусь.

– Конечно, отдохни, ты ведь даже толком не отдохнул, сразу на работу. Я напекла треугольников, каких ты любишь. Приезжай пораньше, как только сможешь.

Возможно октябрь и не самый подходящий месяц для выезда на природу, но оставаться в городе не хотелось. Благо, что в Боровом Матюшино имелась небольшая дача, где можно отдохнуть от городской суеты и погреться в аккуратненькой крепенькой баньке.

Октябрь – месяц особенный, насыщенный красками. Особенно резкий контраст ощущается, когда прилетаешь из вечно зеленой Италии в среднюю полосу России, где широколиственные деревья обряжаются в золотой наряд. Даже воздух в октябре какой-то особенный. Свежий. Заметно сырой.

Камиль Исхаков вышел из своего кабинета и, быстро спустившись по широкой лестнице, направился к парковке, где стояла служебная машина. Водитель, ожидая «хозяина», с задумчивым видом курил за рулем, выдувая дым через приоткрытое окно, и посматривал на прохожих, спешащих в сторону Кремля. Заприметив вышедшего из парадного входа мэра, водитель торопливо, совсем по-мальчишески затушил папиросу. Смолить ему не возбранялось, но он всякий раз ощущал неловкость, когда Камиль Шамильевич заставал его с папиросой в руках.

Открыв дверцу, мэр плюхнулся в кожаное кресло.

– Домой, Камиль Шамильевич?

– Пока нет. Давай скатаемся в Боровое. Отдохну малость на природе, а потом и домой.

Едва кивнув, водитель завел машину. «Волга» развернулась и заколесила в сторону Борового Матюшино. Пересекли центр города и оказались на широкой загородной трассе. Быстрая езда успокаивала, приводила мысли в порядок. Подумать было о чем. День оказался куда более напряженным, чем ожидалась. Разумеется, даже в Татарстане не всем понравился его визит в Ватикан, а уж на федеральном уровне тем более отыщутся влиятельные недоброжелатели. Приятель, работавший в Совмине, рассказал, что в Патриархии его встречу с Папой Римским восприняли весьма болезненно. Вряд ли такой поступок останется без внимания. Распять, конечно, его не сумеют, но вот доставить неприятности им вполне по силам. Вот только почему-то все забывают о том, что он поехал в Ватикан не из любви к Римско-Католической Церкви и не для беседы с понтификом, а ради того, чтобы вернуть икону на родину. Ведь не для себя же старался, для всех горожан!

По обе стороны дороги частоколом возвышался лиственный лес. Многие листья уже пооблетели, а то, что оставалось, продолжало держаться крепко. Они опадут в ближайшие недели, когда начнутся зябкие неприятные дожди и подуют северные сильные ветры.

Неожиданно из-за верхушки деревьев, пробившись между двумя серыми облаками, в березу с могучей кроной стрельнул луч солнца, оставив на дороге желтые пятна. Влажные листья блеснули золотом и тотчас померкли.

Машина свернула на грунтовую дорогу и, слегка покачиваясь рессорами на неровностях, неспешно покатила к даче.

– Останови здесь, пройдусь немного пешком, – попросил Исхаков.

Камиль Шамильевич вышел из машины и по тропинке, усыпанной опавшими листьями, словно по желтому мягкому ковру, направился к дачному домику. Ветер, дохнувший от реки, подхватил охапку пожухлых листьев, закружил их в недолгом танце, после чего расшвырял по сторонам. Голые кроны напоминали потрепанные кисти неумелого художника.

На краю тропы возвышался двухсотлетний дуб, покрытый темно-коричневыми пожухлыми листьями, под ним стоял небольшой стол с двумя узкими скамейками. Обычно здесь собирались любители домино. Желающих забить партию в «козла» набиралось немало. В очереди можно было увидеть заместителя главы администрации, а то и целого министра. Вполне демократично. А вон дальше волейбольная площадка с провисшей сеткой, рядом – турник. Через густой кустарник с осыпавшимися сухими ветками просматривался песчаный берег Волги с темно-серой водой. Теперь неуютный, помрачневший. Летом на берегу всегда полно зелени, луговых цветов. Округа пестрит разноцветьем, а сейчас – только жухлая полоска примятой травы.

Погода была под стать настроению. Такая же пасмурная. Подобное состояние нередко приходит после выполнения большого и успешного дела. Идешь к нему, прикладываешь массу усилий, чтобы осуществить намеченное; преодолеваешь мыслимые и немыслимые преграды, и вот, когда дело наконец-то завершено, вдруг неожиданно наваливается какая-то необъяснимая меланхолия. Внешне твое состояние совершенно незаметно для окружающих: ты по-прежнему остаешься воплощением оптимизма, деятельным, старательным, радушным, делаешь комплименты женщинам. Но в действительности требуется время, чтобы преодолеть хандру.

В кронах деревьев зашумел заблудившийся ветер, осыпав поляну ярко-желтыми листьями. В небе, сбившись в большую кричащую стаю, потянулись к югу грачи. Видно, почувствовали наступление ранних холодов. Обычно они улетают на неделю позже.

Между столетними соснами в отдалении друг от друга стояли крепкие срубы с небольшими террасами, рассчитанные на две семьи. Камиль Исхаков прошел в свой дом, где, быстро переодевшись, собрал белье, мыльные принадлежности и вышел в лес.

Срубленная из толстого бруса баня, которой пользовались все жители поселка, оказалась жарко натоплена. Вот только в этот час она обычно пустует, ведь время не самое подходящее, чтобы ехать на дачу: летний сезон закончился, на реке влажно и сумрачно, синоптики обещают затяжные дожди, что нередко случается в октябре, а потому горожане предпочитают пережидать непогоду в благоустроенных квартирах.

Навстречу Камилю Шамильевичу из бани вышел сосед, уже распаренный, бодрый, невероятно довольный. Перебросились несколькими словами. Исхаков увидел в его глазах интерес – наверняка тому хотелось расспросить про визит в Ватикан, про Чудотворную икону, но, заметив, что мэр не в настроении, проявил деликатность и потопал к себе.

Повесив одежду в предбаннике, Исхаков прошел в хорошо натопленную баню. В лицо шибануло настоянным жаром. Взяв веник, постучал себя по спине, по ногам, почувствовал, как вместе с потом сходит накопившееся напряжение прожитого дня. Лег на скамейку и, упершись взглядом в потемневший потолок, уже в который раз переживал события последних недель.

А с Ватиканом он поступил правильно. Другого пути просто нет. И уж если ступил на дорогу, то ее следует пройти до конца, как бы тяжко ни было. Во всяком случае, потом можно будет сказать себе, что сделал все возможное. На душе как-то разом просветлело. Решение принято. Самое время возвращаться домой.

Опрокинув на себя два тазика с колодезной водой, Камиль Исхаков вернулся в прохладу предбанника. Одевшись, шагнул в сгустившиеся сумерки. Пахло свежей хвоей. Настроение было приподнятое.

Водитель расхаживал подле машины и что-то ковырял острием длинной палки в багровых листьях. Увидев подошедшего Камиля Шамильевича, с нотками скрытой гордости сообщил:

– Грибов тут чуть-чуть насобирал. В основном опята. Закусь из них отменная. Скажу жене, чтобы замариновала.

– Значит, правильно сделали, что приехали, – отвечал приободрившийся мэр. – Теперь в обратную дорогу. Зря не пошел со мной, парок был что надо!

Обратная дорога всегда короче. Ехали быстро, разрезая ближним светом вечернюю мглу. Настроение духоподъемное.

– А знаешь, в этом году морозные дни придут раньше, – произнес Камиль Исхаков.

– Да? Почему так решили, Камиль Шамильевич? – удивленно спросил водитель, выворачивая с поворота.

Дорога опустела. Ехать по такой одно удовольствие.

– Слышал, грачи пролетали?

– Конечно, они так галдели, что на всю округу было слышно.

– На юг птицы летели… Чем раньше они улетают, тем быстрее начнутся морозы. Примета такая народная. Отец меня этому научил. Мы вот такие вещи уже и не знаем, а старикам о них было известно с малолетства. Как азбука!

Приехали в Казань. Стало совсем темно. Уличные фонари ярко освещали дорогу, и сумрачные тени от зданий кривыми многоугольниками падали на асфальт. Подкатили к дому. В квартире маяком полыхал свет. Отпустив машину, Камиль Исхаков поднялся на лестничную площадку. Дверь тотчас распахнулась.

– Я еще не позвонил, а ты уже открыла. Как догадалась?

– Потому что я тебя очень ждала. А когда услышала звуки подъезжающей машины, то поняла, что это ты.

Прошли в квартиру. Улыбнувшись, мэр приобнял жену:

– Ты, кажется, хотела побаловать меня треугольниками?

– Они тебя ждут, я их накрыла, чтобы не остыли. Так ведь вкуснее.

– Вкуснее… Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучился.

Глава 4

Июль 1904 года

«За нами наблюдают!»

Вечером Варфоломей Стоян понял, что за ним наблюдают. Одного и того же человека он заприметил в разных уголках города: в чайной на Черном озере, на Воскресенской улице, а когда выходил из бильярдной на Проломной, то едва с ним не столкнулся лоб в лоб. Одет этот человек был неприметно: в длинную белую рубаху со штанами в черно-красную полоску с широким шагом и в просторный халат с небольшим шалевым воротником; на голове – восьмиклинная тюбетейка из темного материала; на ногах ичиги[70] из черной кожи. Именно в такой неброской одежде ходило большинство мужчин из татарских слобод. Возможно, что Варфоломей Стоян не придал бы такому совпадению значения, если бы не острый взгляд, брошенный один раз неизвестным в его сторону. А еще на безымянном пальце у него красовался золотой перстень с изумрудом, никак не вязавшийся с его беспородной внешностью.

Добравшись до дома, Варфоломей переоделся в монаха-схимника, вышел через черный ход и, спрятав лицо под куколем, неспешно прошел совсем рядом с «топтуном»[71]. Незнакомец, сидевший на лавочке, не обратил на него внимания, продолжая пристально наблюдать за дверью и не пропуская ни одного выходящего. Присмотревшись к его внешности повнимательнее, Стоян отметил, что на полицейского незнакомец не походил, на жандарма тоже не вытягивал, – все-таки государевы слуги поступают куда более искусно, за их плечами серьезная школа. И потом, во всей его внешности было что-то неправильное, чужеродное, даже отталкивающее. Вор убедился в этом, когда обнаружил в одежде незнакомца нестыковки, которые никогда бы не допустил татарин: тюбетейка была украшена парчой и узорчатыми шелковыми тканями, а сапоги были с короткими голенищами. Да и лицом незнакомец больше походил на азиата, чем на казанского татарина.

Неужели за ним наблюдают китайцы? Но с какой целью?

Все дело в иконе. Они совершенно не те, за кого себя выдают. И вот теперь, когда они заполучили Явленную, он для них стал ненужным свидетелем. Где-то в районе солнечного сплетения похолодело от дурного предчувствия. Следует вернуться домой и хорошенько все обдумать.

Незнакомец продолжал дежурить на лавке. Его хищная скуластая физиономия выражала полнейшее равнодушие, но в действительности все обстояло иначе: он был напряжен, о чем свидетельствовала прямая спина, которая напоминала стрелу, выпущенную из лука. На мимохожего монаха даже не взглянул, а его жесткий колючий взгляд прицепился к двери, что без конца хлопала от входящих и выходящих жильцов.

Стоян, завернув за угол, еще какое-то время выжидал, крепко сжимая спрятанный в рукаве нож, – не пойдет ли кто-нибудь следом, – и, убедившись в безопасности, вернулся в дом через черный ход.

Всю ночь Варфоломей почти не спал, раздумывал, как следует поступить дальше, а утром, пробудившись с тяжелой головой и дурными навязчивыми мыслями, поделился своими соображениями с Прасковьей.

– Ты все поняла? – спросил взволнованно Стоян, рассказав о задуманном.

– Поняла, – всхлипнув, отвечала напуганная женщина. Всецело подчиненная воле Варфоломея, Прасковья невесело думала о том, какая же такая нелегкая надоумила ее связаться с вором! Не случись греха, так Прокопий, ее бывший муж, не выкрал бы у нее сына, без которого тоска смертная. Возможно, и дальше бы в счастии жили, дочь и сына воспитывали. А Прокопий не позволяет даже с мальчиком увидеться. Порой так по детинушке скучаешь, что хоть раненой волчицей вой! Куда не кинь – всюду клин!

– Ты думаешь, что получится?

– Получится. Давай собираться в дорогу. Денег у нас много. Кое-что еще и на черный день припрятано.

– А где?

Варфоломей внимательно посмотрел на полюбовницу и ответил:

– Не переживай, не найдут. На кладбище среди могил целую коробку с изумрудами и бриллиантами спрятал.

Вещей набралось две большие корзины. Посидев на дорожку, дружным семейством вышли из покоев. Первым шел Варфоломей, за ним Прасковья, держа за руку дочку. Пролетку с тощим рыжеволосым извозчиком поймали сразу, посчитав такое везение доброй приметой. Тот не заставил себя долго уговаривать и согласился за рубль доехать до Устья к пристани компании «Надежда», откуда ежечасно отправлялись пароходы, курсирующие по Волге.

Разместившись на креслах, Варфоломей Стоян поднял брезентовый верх пролетки и увидел в тени густого клена на дворовой скамейке незнакомца в белой рубахе, пытливо смотревшего в их сторону.

– Мне бы побыстрее нужно, – проговорил Стоян, прячась в глубине кресел.

– Мигом довезу, – подбодрил возница, взмахивая кнутом. – Даже оглянуться не успеете.

Проехали через центр города и вскоре выкатили к Адмиралтейской слободе, где на пристанях стояли прогулочные кораблики и рейсовые пароходы. В полста метрах от берега возвышалось двухэтажное деревянное здание, на вывеске которого, под самой крышей, крупными буквами было начертано: «Товарищество “Надежда”».

– А вы куда ехать-то собрались? – поинтересовался извозчик, остановившись на берегу. – Я тут все расписания знаю, могу подсказать.

– В Астрахань.

– Вам на второй причал нужно, на «Миссисипи». Еще минут тридцать ждать. Время есть, успеете.

– А это что за гудок?

– Это на пароход «Ниагару». Второй гудок уже, скоро отойти должна, – охотно пояснил кучер.

– Спасибо тебе, братец, – сунул Варфоломей рубль в потемневшую от времени, сухую ладонь извозчика. – Бывай здоров!

Пароход «Миссури», уже наполовину загруженный пассажирами, слегка покачивался на небольших волнах. На песчаном берегу, в окружении провожающих, находились остальные пассажиры и ждали второго гудка. Из «Ниагары», уже приготовившейся к отплытию, звучала бравурная оркестровая музыка. Настроение у отбывающих было приподнятое: предстояло волнительное путешествие, которое сулило много приятных минут.

– Ты подожди меня здесь, – повернулся он к Прасковье.

– Ты куда? – удивленно спросила та.

– Я сейчас подойду.

Варфоломей Стоян уверенным шагом направился ко второму причалу. Осмотрелся, стараясь отыскать наблюдателя, и понял, что не ошибся: у трапа стоял все тот же азиат, которого он увидел на лавочке под тенистым кленом. Стоян посмотрел в упор прямо на него, потом кивнул и ободряюще улыбнулся, как старому доброму знакомому, и сделал шаг в его сторону. Неожиданно азиат отвернулся и, показав билет матросу перед трапом, прошел на корабль «Миссури».

Некоторое время Варфоломей созерцал его широкую спину, которая удалялась в глубину парохода, а когда она, наконец, затерялась в толпе отъезжающих, он быстро вернулся назад.

– Быстрее, к «Ниагаре»! – воскликнул Варфоломей и потянул девочку к причалу, от которого уже собирался отчаливать пароход.

– Куда? – встревожено спросила Прасковья. – Нам же на «Миссури»!

– Потом объясню, так нужно!

Пробежав метров тридцать, Варфоломей Стоян подскочил к матросу, который уже собирался отодвигать трап.

– Мне сюда! Припозднился немного. Дочка капризничала.

– Опаздываете, ваше высокоблагородие, – укорил матрос. – А на билетик позвольте глянуть.

– Послушай, братец, мне срочно надо. Сколько стоят билеты на троих? – он показал на Прасковью и Евгению.

– Осталась только двухместная каюта в первом классе до Ярославля.

– В самый раз будет, – с облегчением согласился Варфоломей и, вытащив из кармана деньги, протянул их матросу.

– Вовремя вы, опоздай хотя бы на минуту, помочь бы уже не сумел, – протянул тот билеты Стояну.

– Ох, выручил, браток! Свечку поставлю в церкви за твое здравие, – проговорил Варфоломей, спешно поднимаясь по гремящему трапу.

КОИЧИ НАКАМУРА СМОГ ДОГНАТЬ «НИАГАРУ» ТОЛЬКО У СЕЛА КСТОВО, ГДЕ ПАРОХОДУ ПРЕДСТОЯЛО ЗАПРАВИТЬСЯ ДРОВАМИ. Казалось странным, как простому русскому вору удалось перехитрить японскую военную разведку. Непонятно было, в какой именно момент он понял, что находится под наблюдением. А ведь, на первый взгляд, этот воришка – недалекий и простоватый. Очень крепко ошиблись на его счет. Следил за вором его личный помощник Ямосито, весьма похожий на коренных жителей. Такое сходство во внешности грех не использовать. Но как красиво Стоян их обыграл! Сделал вид, что садится на пароход «Миссури», а за минуту до отправления «Ниагары» сумел заскочить на ее борт. Следовало немедленно исправить ошибку, не хотелось бы разочаровать военного атташе Мотодзиро Акаси. Желательно ликвидировать Стояна прямо на корабле, на суше воплотить задуманное будет труднее.

Пароход, гудя, приближался к берегу. На пристани толпилось два десятка встречающих, среди которых выделялся крупный купец с благородными чертами лица и широкой русой бородой. Вел он себя величаво, было понятно, что умел распоряжаться людьми и не терпел возражений. Подле него вертелось пять приказчиков, готовых исполнить любое его распоряжение. Наверняка купец спешил к открытию Нижегородской ярмарки, обещавшей в этом году быть особенно грандиозной. Другие пассажиры были попроще, большая часть из них хотела лишь проехаться на красивом пароходе, меньшая – тоже ехала до Нижнего, чтобы прицениться к товарам.

Матросы бросили швартовые концы, тотчас закрепленные рабочими на чугунных тумбах. Столь же сноровисто перекинули на пристань трап, по которому зашагали на корабль немногие пассажиры. Коичи Накамура шел одним из последних. Оказавшись на палубе, он осмотрелся, Стояна не увидел, а потому спустился в трюм – душный, многолюдный, галдящий; проходы заставлены корзинами, ведрами, тюками. Там он напористо продирался сквозь плотную толпу, выискивая Стояна, при этом слыша то и дело возгласы недовольных пассажиров:

– Ты чего лезешь, ирод косоглазый! Не видишь, что ли, народ тут стоит!

Не вступая в спор, Коичи Накамура старался не пропустить Стояна, вертел головой во все стороны, осматривал дальние уголки, но ни его самого, ни женщины, с которой он уехал на пароходе, в трюме не оказалось.

– По головам прешь! Побойся Бога! – возмущались другие. – Тут шагу ступить негде.

Любезно улыбаясь, японец двигался дальше.

– Ты мне всех кур передавишь! – выкрикнула толстая старуха в цветастом платке.

Коичи Накамура поднялся на нижнюю палубу. Столь же шумное сборище, столь же горластые перепуганные домашние птицы. Правда, не так душно, – волжский встречный ветер освежал. Варфоломея Стояна не оказалось и здесь. Японец поднялся на среднюю палубу, где размещались пассажиры второго класса. С нее открывался волжский простор: острова, поросшие лесом; широкие поймы, небольшие деревушки на высоких берегах; впереди – ровная речная гладь. Пассажиры второго класса в основном состояли из мелких купцов и небольшого ранга чиновников – и размещались в двух- и четырехместных каютах.

Простояв на палубе какое-то время и не обнаружив Стояна, японец направился в первый класс. У трапа, закрывая вход на верхнюю палубу, стоял хмурый матрос во флотском костюме и в бескозырке.

– Там пассажиру плохо, за сердце хватается, – махнул в сторону второго класса Коичи Накамура. – А фельдшера не сыскать. Помрет, если никто не поможет.

– Опять он куда-то подевался, – забеспокоился матрос. – Позову сейчас. А ты иди к больному, скажи, что сейчас фельдшер подойдет, – и, не дожидаясь ответа, устремился бегом по коридору.

Выждав несколько секунд, японец поднялся по трапу к каютам первого класса и увидел стоявшего на носу парохода Варфоломея с молодой полноватой женщиной. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что между ними чувство, общение доставляло радость обоим. Рядом с ними находилась девочка лет десяти в белом платье, необыкновенно энергичная и смышленая.

Отступив назад, Коичи Накамура стал ждать, когда они вернутся в каюту.

СТОЯН ТОЖЕ УВИДЕЛ ЯПОНЦА И МГНОВЕННО УЗНАЛ. Если в гостинице «Франция» на нем был строгий европейский костюм с жилеткой, невероятно подходивший к его ладно скроенной фигуре, то сейчас он оделся в синюю туникообразную рубаху, поверх которой были шерстяной темно-коричневый бешмет и шаровары в бордовую полоску, на макушке темная тюбетейка, на ногах сапоги из яловой кожи. Татарская одежда изменила его кардинально, но не настолько, чтобы не узнать.

– Подышали воздухом, а теперь возвращаемся в каюту. Только без спешки, – негромко предупредил Варфоломей.

– Что случилось? – взволнованно спросила Прасковья.

– За нами наблюдают. Я должен подготовиться. Не нравится мне один тип… Да не хмурься ты, улыбайся, как будто ничего не произошло. Засмейся.

– Я не могу, мне страшно.

– Не нужно бояться, все будет хорошо, – заверил ее Варфоломей Стоян.

Женщина деланно рассмеялась, крепко ухватившись за его руку. Вошли втроем в каюту и тотчас закрыли дверь.

– Только не волнуйтесь, – достал Стоян из шкафа револьвер, – я должен быть готов. Кто знает, что там у этих азиатов на уме.

– Кто они? – испуганно спросила Прасковья.

– А разве их поймешь? Может, китайцы, а может, даже японцы…

Стоян сел на койку и закрыл глаза. В душу закралась тревога.

КОЛОРИТНЫЙ МОГУЧИЙ КУПЕЦ С ПРИКАЗЧИКАМИ БЫСТРО ВЗОШЕЛ НА ПАРОХОД. Вели они себя довольно странно, совершенно не так, как обычно поступают пассажиры: вместо того чтобы любоваться заливными лугами, деревушками, что рассыпались по склонам, и церквями, оседлавшими вершины холмов, они о чем-то стали разговаривать. Потом быстро рассредоточились по кораблю, устремившись в трюм, на нижнюю и среднюю палубы и явно кого-то выискивая. Так по-хозяйски вести себя могут только полицейские. Коичи Накамура подосадовал, что не раскусил их раньше.

Породистый «купец» обосновался на верхней палубе, где размещались каюты первого класса, и, словно в ожидании чего-то, опершись о борта, стал всматриваться вдаль…

Глава 5

30 июня 1904 года

Пора прощаться

По своей давней привычке Мотодзиро Акаси начал день с просмотра утренних газет. Вся пресса в один голос рассказывала о пропаже из Богородицкого девичьего монастыря Казанской иконы Божией Матери. Печальная новость буквально повергла всю Россию в пучину уныния. Местные газеты писали о том, что в городе того и гляди могут начаться народные волнения. В Богородицкий монастырь приходили угрожающие письма о подрыве собора в честь Явления Казанской Божией Матери. И полиция целый день провела в поисках взрывного устройства. Город заполонили тысячи плачущих, воспринимавших утерю Чудотворной как личное большое горе. А со страниц газеты «Казанский телеграф» полицмейстер Павел Панфилов обращался ко всем истинно русским православным людям с «усерднейшею просьбою» о помощи в розысках святых икон.

Церковнослужители находились в полном смятении, не представляя, что им делать дальше, как успокоить мирян. На следующий день после хищения икон обитель посещал казанский архиепископ Димитрий и в прискорбии молился в осиротелом храме.

Император взял дел под личный контроль, и, как сообщали журналисты, ему ежедневно докладывали о ходе расследования.

Военный атташе отложил газеты в сторону. Цель достигнута: Российскую империю крепко тряхнуло. Но происходящее виделось только как начало. Тягостное чувство из-за пропавшей иконы будет усиливаться день ото дня. С куда большей печалью русские встретят день Явления Чудотворной Казанской иконы, который празднуется через восемь дней.

С Казанью пора прощаться. Дорога военного атташе Мотодзиро Акаси лежала в Санкт-Петербург, а оттуда в Стокгольм. Рядом с дверью стояли личные вещи, сложенные в саквояж, и Казанская икона Божией Матери, обернутая черной непрозрачной тканью в несколько слоев. Икону следует отправить дипломатической почтой, она станет хорошим подарком императору.

Мотодзиро Акаси сошел вниз, где его уже дожидался экипаж. Возница тотчас сошел с козел и направился к седоку.

– Давайте ваши вещи, ваше сиятельство, – проговорил он, протянув огрубелые ладони.

– Возьми вот это, – передал военный атташе икону. – Вы только поосторожнее, любезнейший.

– А что здесь такое? – удивленно спросил кучер.

– Пропавшая Казанская икона, – в упор посмотрел Мотодзиро Акаси на кучера.

– Авы шутник, как я посмотрю, – похоже, ему было совсем не весело, но возница аккуратно установил сверток на сиденье.

Военный атташе сел в экипаж и невольно скривился от солнца, ударившего по глазам.

– Куда едем, ваше сиятельство? – взялся за вожжи возница.

– На вокзал, любезнейший, плачу два рубля, – пообещал Мотодзиро Акаси, спрятавшись в тени складной крыши.

– Ну, мы тогда мигом! Но! Пошла, родимая!

Глава 6

Ноябрь 1903 года – июнь 1904 года

Божий знак

Пришел ноябрь, конец осени. Задумчивый и тихий месяц. Природа увядала. Лишь на некоторых кустах еще держалась желтая и багровая листва, но вскоре и ее бесцеремонно сорвут сильные порывы ветра. Деревья, не ведая срама, бесстыдно выставляли напоказ свою наготу.

Небольшие лужицы, что еще оставались на многих дорогах, сковал первый утренний лед. Вместо кучевых облаков на небе лишь серая непрозрачная пленка, в которой пряталась осенняя стылость.

Вспаханное поле, что лежало сразу за оградой монастыря, казалось неровным из-за смерзшихся комьев земли.

Неделю назад старица Казанского Богородицкого монастыря Маргарита приехала в Козьмодемьянский Свято-Троицкий женский монастырь[72] по случаю поминовения усопших сестер. Задерживаться не намеревалась, но так уж вышло, что вдруг занедужила и потому на длительное время загостилась у монахинь.

Монахиня Маргарита (в миру Мария Михайловна Максорова) была дочерью дьякона и прежде проживала в Царевококшайском уезде в селе Арина. С раннего детства она изъявляла желание посвятить свою жизнь монашеству, так что, когда дочь подросла, отец не стал препятствовать ее выбору и с легкой душой благословил.

Большую часть богоизбранного пути Маргарита провела в Казанском Богородицком монастыре, где впоследствии находилась на должности казначеи монастыря. А еще через несколько лет она стала настоятельницей Козьмодемьянского монастыря и была возведена в сан игуменьи казанским архиепископом Владимиром. А шесть лет назад согласно прошению была уволена на покой по болезни, получив право проживать в Казанском монастыре.

Взяв холщовый мешок, старица направилась в лес, что рос в полукилометре от монастыря, за сухим валежником. Уже завернув в лес, она не без удивления увидала стайку снегирей, прилетевших на зимовку. Немного подалее тесной группкой держались чечетки, частые гости зимнего леса. Звери не дремлют, и лес наполнялся неясными шорохами. Неожиданно аршинах в семидесяти от себя монахиня увидела группу кабанов. Совершенно не обращая внимания на человека, они шли по каким-то своих звериным делам. Кабан зверь чуткий, осторожный, опасный, поздней осенью объединяется в группы, чтобы противостоять многочисленным неприятелям.

Заходить дальше в лес не было нужды. Да и опасно. Валежник валялся прямо вдоль тропинок, оставалось только собрать его. Заполнив мешок, монахиня затянула на нем горловину и закинула ношу на спину.

В монастыре заметно похолодало, следовало растопить печь в келье, а там как-то и полегче будет.

Вернувшись в келью, старица уложила в топку валежник с поленьями, поместила между ними мох, от свечи подожгла бумагу и просунула ее внутрь печи. Ждать пришлось недолго, робкие пучки огня пробились через сложенные поленницы и запалили сухие ветки. Печь благодарно и гулко загудела и принялась торопливо пожирать сухие ветки, пощелкивая ими будто бы семечками.

Маргарита могла остановиться в просторной и удобной келье игуменьи, где прожила без малого четыре с половиной года, но решила жить в обычной келье дня старицы. В большой площади не было нужды – был бы крест, у которого можно преклонить колени, да место дня молитвы. Что еще нужно для старухи на склоне лет? Тем паче, и силы уже не те, что в прежние годы.

Коротко постучавшись, в келью вошла шестидесятитрехлетняя настоятельница Варвара с двумя крестами на груди: один – игуменский наперсный золотого цвета, второй – награда от Святейшего Патриарха.

– Не холодно ли тебе здесь?

– Сейчас уже ничего, печь затопила. Тепло будет.

– Обещают в ближайшие дни заморозки, – глуховатым голосом произнесла игуменья, присаживаясь на табуретку.

Шесть лет назад, отказавшись от игуменства, Маргарита вместо себя рекомендовала монахиню Марию, но неожиданно для всех сестер игуменьей в Козьмодемьянский Свято-Троицкий женский монастырь Священный Синод назначил настоятельницу Пюхтицкого женского монастыря Варвару.

– Ничего, переживем, – отмахнулась Маргарита.

– Тут вот какое дело… Игуменья Серафима померла, – перекрестилась Варвара.

– Как так? – не удержалась от глубоко вздоха Маргарита. – Я уезжала, так она здорова была.

– Что поделаешь, все мы под Богом ходим. Значит, так нужно было. Забрал ее Господь… Сестры перед Синодом хлопотали, хотят тебя видеть игуменьей Богородицкого монастыря. – И чуток мягче добавила: – Ехать тебе надобно. Ждут они тебя. Я уже распорядилась и пролетку запрячь, на ней поедешь.

– Спасибо за милость, – поклонилась Маргарита. – Собираться мне долго не нужно, возьму узелок, да и за ворота!

МИНОВАЛО ПОЛГОДА, КАК МАРГАРИТУ НАЗНАЧИЛИ НАСТОЯТЕЛЬНИЦЕЙ КАЗАНСКОГО БОГОРОДИЦКОГО МОНАСТЫРЯ. Вручая ей игуменской посох, архимандрит Экзакустодиан, строго посмотрев на Маргариту, заметил:

– Знаю, что не подведешь, сестры за тебя молили, и сам архиепископ перед Синодом хлопотал. Такая жемчужина на твою долю перепала, что по всей России не найдешь! Да чего я тебе рассказываю… Ты и сама не хуже моего об этом знаешь. С малолетства ведь в монастыре… А Казанскую икону Богородицы береги пуще глаза своего.

– Сберегу, батюшка, – притронулась Маргарита губами к прохладным пальцам архимандрита.

ЗА ПОСЛЕДНИЕ ПОЛГОДА КАЗАНСКИЙ БОГОРОДИЦКИЙ ДЕВИЧИЙ МОНАСТЫРЬ ПЫТАЛИСЬ ОГРАБИТЬ ДВАЖДЫ. Первый раз это произошло в начале февраля, когда на ночь в храме затаился мужчина лет тридцати (как позже выяснилось, сбежавший каторжанин). Его случайно обнаружила послушница-привратница, придя в храм затушить свечи. На ее крик прибежал сторож, а с ним четверо рабочих, ночевавших в тот день в постоялых комнатах при монастыре. У задержанного обнаружили при себе плоскогубцы, которыми он намеревался отдирать от окладов изумруды с рубинами. Мужики хотели отвести его в полицию, но потом, крепко наподдав под бока, вышвырнули за пределы монастыря и пообещали, что, если его увидят еще раз в монастыре, будет значительно хуже.

Был случай, когда двое неизвестных притащили к Никольским воротам лестницу и пытались взобраться в открытое окно. Но сторож, проходивший мимо с трещоткой, напугал злоумышленников, и они скрылись в темноте сада.

Второй раз случился в марте, когда троим мужчинам удалось спрятаться на шестиярусной колокольне, откуда всего-то пара десятков шагов до главного монастырского собора. Обнаружил святотатцев церковный плотник, когда поздним вечером переносил изготовленные рамы на склад. Неизвестных полиция задержала, вот только что-либо выпытать из них так и не удалось.

А неделю назад четверо богомольных и вовсе отказались выходить за ворота. Пришлось монахиням позвать городовых. Полиция внимательно осмотрела храм и на замках западной двери собора обнаружила многочисленные свежие царапины. Задержанные божились, что к злодейству отношения не имеют. Пришлось их отпустить. Оставалось только гадать, кто именно замыслил святотатство.

Игуменья Маргарита и сама внимательно присматривалась к прихожанам, пытаясь в богомольной толпе выявить возможного церковного вора. Ежедневно перед святыней выстраивалась длинная очередь, чтобы хоть на пару минут преклонить перед ней колени и попросить Божией милости. А Казанская икона Божией Матери скорбно и одновременно проникновенно, как умела лишь она одна, взирала на просящих. За все это время Маргарита не заприметила ни одного равнодушного взгляда.

Правда, в начале мая игуменья повстречала в соборе коренастого мужчину, походившего не то на казаха, не то на калмыка и буквально буравившего колючим взглядом чудотворный образ. Было в его темно-карих глазах что-то сатанинское, чуждое, не поддававшееся пониманию. Такого взора она не видела никогда прежде. Неужели он задумал осквернить Чудотворную?

Заметив, что за ним наблюдают, азиат как-то неумело перекрестился, а потом быстро покинул собор.

С появлением в монастыре недоброго человека беспокойство настоятельницы лишь усилилось. Маргарита чувствовала, что назревало нечто жестокое, неподвластное ее воле, чего она не в состоянии предотвратить.

Решение пришло неожиданно: Явленную икону следовало поменять на копию. В монастыре была только одна мастерица, которая могла бы в точности скопировать икону, – это послушница Татьяна. Вот только сумеет ли она справиться с поставленной задачей? Дело не в мастерстве Татьяны, – барышня столь искусна, что сомневаться в ее таланте не приходилось, – а в духовной тяжести, что ей придется взвалить на свои хрупкие плечи.

После долгих раздумий наставница отважилась пригласить Татьяну Кривошееву в настоятельский корпус и рассказала ей о своей затее. После чего, едва сдерживая волнение, поинтересовалась:

– Справишься, девонька?

– Постараюсь, матушка.

– Татьяна, мне нужно знать точно, – строго потребовала игуменья.

– Справлюсь.

– Сколько тебе потребуется времени, чтобы написать копию?

– Думаю, что справлюсь за неделю. А может, потребуется и десять дней, – подумав, отвечала послушница. – Потом ведь ее еще состарить нужно, это тоже время занимает.

– И как же ты ее будешь старить? – с сомнением спросила настоятельница.

– Нужно нанести патину[73] на доску, – уверенно принялась объяснять послушница. – Поверхность доски при этом затемнится и будет выглядеть так, как если бы она потемнела от времени, от частого контакта с ладонями. А можно еще…

– Вижу, что ты знаешь свое дело, – перебила послушницу настоятельница. – Приступай! В твоем распоряжении все ночи. Только не трогай лики, пусть они будут светящимися.

– Хорошо, матушка.

Настоятельница ушла.

ПОСЛУШНИЦА ТАТЬЯНА КРИВОШЕЕВА БЫЛА ДОЧЕРЬЮ СВЯЩЕННИКА, который, заприметив в малом чаде недюжинный дар к рисованию, отдал ее в художественную школу. Девочка оказалась прилежной ученицей и в последних классах обнаружила в себе тягу писать иконы. Именно это желание предопределило ее судьбу, – она решила связать свою жизнь с Церковью и приняла послушание в Казанском Богородицком женском монастыре, благо, что и сама игуменья была не лишена чувства прекрасного и часто захаживала в мастерскую, чтобы на полотнах писать живопись, связанную с библейскими сюжетами. Именно при матушке Маргарите число мастериц увеличилось едва ли не вдвое. Кроме иконной живописи на дереве, считавшей главным ремеслом в монастыре, они писали на бархате, на полотне, даже на стекле, и выжигали иконы по трафаретам на дереве.

Но лишь немногим было доверено писать на дереве. Татьяна Кривошеева считалась среди них лучшей, а ее иконы охотно раскупали монастыри и церкви. Но в этот раз ей предстояло сделать нечто особенное, чем она не занималась прежде.

Подобрав у мастера цельную доску из липы подходящих размеров, Татьяна нанесла на волокнистые распилы мел, смешанный с льняным маслом. Затем покрыла поверхность слоем голубоватой краски, препятствующий короблению, а когда доска достаточно подсохла, нанесла слой позолоты, после чего приступила к написанию доличного письма[74]. В собор приходила поздними вечерами и, оставаясь в нем совершенно одна, при ярком свете свечей писала икону. Уже под самое утро, когда не было сил противиться сну, а предстоящее бдение могло способствовать неуспеху, она откладывала в сторону кисти и прятала доску в одном из свечных шкафов.

Игуменья, проявляя нетерпение, ежедневно спрашивала:

– Как идет работа?

– Уже загрунтовала доску, пишу одежды.

– Ой, поторопись, – хмурилась Маргарита. – Чувствую я, что времени у нас совершенно нет.

– Стараюсь, матушка. Нужно ведь сделать так, чтобы они неотличимы были.

– Это верно, – вздыхая, соглашалась игуменья. – От остальных работ я тебя освобождаю, это и есть твое главное послушание.

– Как скажете, матушка, – не смея посмотреть в глаза строгой игуменье, проговорила Татьяна. – Вы не беспокойтесь, сделаю, как должно.

Одежды были расписаны, и пришла пора приступать к личному письму[75]. Получив благословение от настоятельницы и выдержав трехдневный пост, Татьяна начала писать лики. Работа шла на удивление споро, как это бывает, когда занятие в радость. Краски ложились на доску ровно и именно таким образом, как это было в оригинале, а когда лики были написаны, послушница по всей поверхности иконы нанесла сусальное золото. Далее наступил черед чеканке, исполненной практически по всему полю иконы.

Подолгу выстаивая перед Чудотворной иконой, иконописица всматривалась в детали и стремилась исполнить их правильно. Особенно трудно чеканка удавалась на нимбах святых, а когда был выполнен последний рисунок, послушница поставила копию рядом с оригиналом и долго сверяла их, пытаясь отыскать различия. Небольшое расхождение обнаружилось в пигментации на красных одеждах Богоматери, – в оригинале они выглядели чуток темнее. Добавив в краски побольше киновари, Татьяна добилась нужного оттенка. Оставалось дождаться, когда краски подсохнут, чтобы потом закрепить их лаком.

Еще через четыре дня Татьяна Кривошеева показала игуменье написанное, положив икону на небольшой стол, где уже лежала в кожаном переплете Библия.

– Взгляните, матушка.

Маргарита взяла с подоконника тяжелый подсвечник с большой свечей и поднесла поближе к нарисованной иконе. С хмурым видом всматривалась в лики святых, выискивая скрытые изъяны. Бережно притронулась к одеждам тонкими пальцами, как если бы на ощупь хотела попробовать, насколько мягкие складки. А потом неожиданно отстранилась и мрачно протянула.

– Да…

– Что-нибудь не так, матушка? – обеспокоенно вопрошала послушница.

– Да все так… Чудо ты совершила, Татьяна. Написала икону так, что от подлинной не отличишь. И вот я вдруг подумала… Неужто возможно повторить такую красоту? Знаешь, не очень-то я в это и верила. Если кто и мог тебе в таком деле помочь, так только Бог… или дьявол. Но это не Божий промысел, не станет он помогать в том деле, которое мы задумали. Так неужто дьявол? – строго посмотрела она на послушницу.

– Матушка, – испуганно воскликнула послушница. – Не было тут дьявола, каждый день с молитвой начинала и молитвой заканчивала.

– Теперь эта икона списком пойдет, только никому не говори, что ты ее для меня писала.

– Не скажу, матушка.

– А теперь ступай к себе… Можешь завтра отдохнуть. – Открыв шкатулку, Маргарита достала из нее пять рублей и протянула послушнице. – На вот, возьми… Заслужила. Отдохнешь завтра, сходи на Воскресенскую, карамели купи. В Русской Швейцарии прогуляйся. Сладости там разные продают. На карусели прокатись. А мне одной побыть нужно.

– Спасибо, матушка, – произнесла Татьяна и вышла из кельи настоятельницы.

Игуменья подошла к окну и посмотрела вслед послушнице, направлявшейся в сторону Никольских ворот, где стояла каменная келья для привратницы, с которой Татьяна была особенно дружна.

Настоятельница вернулась к столу и долго всматривалась в икону, пытаясь отыскать изъяны в писании. Но послушница оказалась настолько искусна, что сумела прорисовать даже едва заметный след от пламени свечи, оставленный кем-то в далекие времена, на лакированной поверхности подбородка Богородицы и едва заметную царапинку на лбу младенца.

На душе стало спокойно. Как никогда. Завернув икону в тряпицу, настоятельница взяла ее в правую руку и вышла из кельи. В дальнем конце коридора в серебряном канделябре, пуская тонкую коптящую струйку к потолку, три свечи освещали затемненный угол. Под распятием, прикрепленным у самого потолка, на стуле дремала престарелая инокиня Александра, доживавшая последние денечки. Увидев вышедшую из кельи настоятельницу, она улыбнулась ей беззубым ртом и вновь погрузилась в тревожную дрему.

Инокиня Маргарита спустилась по крутой металлической лестнице на первый этаж. Незамеченной пересекла монастырский двор, прошла мимо трапезной в два жилья, мимо монастырской гостиницы, примыкавшей к ограде, и направилась в сторону собора. Уже подходя к западным дверям храма, она увидела, как ей на встречу шаткой неровной походкой двинулся человек:

– Кто здесь? – услышала монахиня голос монастырского караульщика Федора Захарова.

– Это игуменья, – отвечала Маргарита. – Не спится, Федор?

– А чего мне спать-то, матушка? – бодро отвечал старик. – Тут не до сна. Завтра тут такое начнется! Ведь последний день в нашем храме Смоленская икона Божией Матери. А ты чего, матушка, блуждаешь? Может, помочь чем?

– Не нужно, Федор, сама справлюсь.

– Ну ладно, – разочарованно протянул старик, – тогда я дальше потопаю, – проговорил он и громко ударил в колотушки.

Подождав, когда сторож свернет за деревянный флигель, игуменья вытащила ключ и отперла тяжелую дверь, открывшуюся совершенно бесшумно. В церкви оставался полумрак, лишь у иконы Спасителя догорал крохотный огарок, пуская почерневшую восковую слезу на дно чаши.

Настоятельница Маргарита подошла к Казанской иконе Божией Матери. Задержала взгляд на императорской короне, оставленной Екатериной Великой в дар монастырю, блеснувшей сотнями огней. В какой-то момент игуменья засомневалась в правильности своего решения. Но неожиданно огарок свечи перед Спасом погас, погрузив собор в густой мрак.

Это был Божий знак.

Сняв с иконы ризы и осторожно вытащив из оклада Чудотворную Казанскую икону Божией Матери, она некоторое время всматривалась в лик Богородицы, пытаясь отыскать какие-то перемены в ее взгляде. Ничего такого, что могло бы огорчить, – на нее взирал светлый незамутненный взгляд Богородицы. Настоятельница Маргарита приободрилась, с души малость отлегло. Осторожно поставила икону у стены. После чего подняла копию и поместила ее в оклад.

Чиркнув спичкой, Маргарита запалила свечу и поднесла ее к написанному образу. Мягкий свет упал на святой лик, обожженный пламенем. В глазах Богородицы просматривалась лишь глубокая грусть, тревога за судьбу сына. В точности такой же взгляд был у Явленного образа.

Взяв подлинную икону, игуменья бережно обернула ее в тряпицу, вышла из собора и направилась к настоятельскому корпусу. Монастырский двор, как и прежде, оставался пустынным, – по дороге ей никто не повстречался. Где-то за монастырской оградой раздался громкий веселый смех, а потом разом все стихло.

Игуменья вошла в прохладу настоятельского корпуса и поднялась по лестнице к своей келье. В дальнем углу коридора, где на стуле посапывала старица, по-прежнему колыхались крохотные огоньки трех свечей. Опасаясь потревожить чуткий старушечий сон, Маргарита неслышно открыла свою дверь и шагнула в келью. Из «красного угла» светила старинная лампадка, отбрасывая угловатые тени на стены. Некоторое время она стояла в центре кельи, вслушиваясь в наступившую тишину, а затем облегченно перекрестилась. Все прошло даже лучше, чем она предполагала.

Вот закончится вся эта сумятица, а там можно будет и Заступницу вернуть на место.

Глава 7

Июль 1904 года

Допрос послушницы

Были опрошены десятки свидетелей, вольно или невольно оказавшихся в монастыре, но дело, между тем, продвигалось крайне медленно. Следствие очертило круг подозреваемых, среди которых значился сам Варфоломей Андреевич Стоян, он же – Федор Иванович Чайкин. Кроме того – его подельник, карманный вор Ананий Тарасович Комов, крестьянин села Долженкова, Долженковская волость, Обоянский уезд, Курская губерния (недалекий и весьма туповатый тип, едва способный связать между собой пару слов); и монастырский караульщик Федор Алексеевич Захаров, мещанин из Казани, утверждавший, что был заперт преступниками в подвале (хотя имелись весьма большие сомнения). Нашлись свидетели, которые заверяли, что старик хорошо знал преступников и даже пропустил их на колокольню, откуда они поздним вечером прошли на монастырский двор и взломали замки собора. Сам караульщик дребезжащим старческим голосом заверял о своей непричастности к краже Казанской иконы Божией Матери, при этом всякий раз беспрестанно крестился. А однажды даже показал медали, полученные за участие в Крымской войне 1853–1856 годов и усмирение Польского мятежа 1864 года. Понизив голос, признавался, что если бы не заступничество Явленной, так не жить бы ему на белом свете, а потому вечерами он молился ее образу во спасение.

Четвертым соучастником преступления следствие определило ювелира Николая Семеновича Максимова, этот из казанских цеховых, запасной младший унтер-офицер. Весьма хитрющий тип, горячо заверявший, что ко всей этой скверной истории он не имеет никакого отношения. Однако соучастники преступления в один голос заверили, что он был вместе с ними во время ограбления и даже помогал доставать иконы из ковчегов. Именно Максимов, который разбирался в драгоценных камнях, и определял цену украденного, взвешивая их на ювелирных весах. К тому же он реализовывал жемчуг и драгоценные камни с иконы и делился прибылью со Стояном-Чайкиным.

В этом деле всплывали еще две фигуры, на первый взгляд второстепенные, не имеющие отношения к ограблению, но в действительности – важнейшие свидетели, которые знали обо всех преступных помыслах злополучной четверки. Первая – это сожительница Стояна, Прасковья Константиновна Кучерова, мещанка города Мариуполя Екатеринославской губернии, и вторая – ее мать, Елена Ивановна Шиллинг, мещанка города Ногайска Таврической губернии. Как раз вторая разрезала ризы и, по ее собственному утверждению, видела, как Стоян рубил образ Спасителя, а Комов сжигал в печи обломки Казанской Божией Матери.

С уничтожением икон тоже было не все ясно: по одной из версий, все лишь должно было выглядеть так, чтобы следствие поверило, будто иконы погублены. Но кто же станет уничтожать добро, которое стоит десятки тысяч рублей золотом? Цена Казанской иконы Божией Матери, по самым приблизительным подсчетам, доходила до ста тысяч рублей!

Женя, десятилетняя дочь Прасковьи, утверждала, что Стоян знался со старообрядцами и собирался продать иконы им. Девочка даже показала дом, куда заявлялся Стоян, но кроме бородатого старика в ней никого не оказалось.

Такое масштабное ограбление не могло обойтись без сообщников в самом монастыре. Оставалось только их выявить, а через них отыскать и пропавшие иконы.

При опросе работников, подвязавшихся к монастырю, выяснилось, что они по-настоящему потрясены этой трагедией. А иные из них, приглушив голос, даже понимая, с кем разговаривают, откровенничали:

– Ежели бы мы за греховным делом застали этих святотатцев, так не стали бы шум поднимать. Удавили бы сразу, а потом втихую отвезли в лес, да там и прикопали. Мы здесь годами при монастыре служим, за честь почитаем при самой Явленной служить! И тут такое…

Судебный следователь по важнейшим делам Александр Шапошников ни на йоту не сомневался, что так оно и было бы. Прикипели мужики к церкви, покушение на святыню воспринимали как посягательство на честь матери.

С монахинями допрос обстоял посложнее. Девицы больше плакали, да корили себя за безбожие: если бы усерднее молились, то ничего подобного бы не произошло, а потому разобрать, где в их речах было чистосердечность, а где злая кривда, было трудно. Допросили всех послушниц, монахинь и стариц, включая настоятельницу. Однако результаты ни к чему не привели. Большинство сестер в минуты ограбления спали, а те немногие, что оказались в тот час во дворе монастыря, ни о чем не знали.

Некоторые сомнения вызывала беседа с послушницей Татьяной Кривошеевой, – слишком уж она нервничала во время допроса. Такое поведение, как подсказывал Шапошникову следственный опыт, не может быть случайным. Послушница определенно что-то утаивала, вот только вывести ее на откровенность не удавалось, несмотря на все хитрые уловки.

Александр Шапошников решил поговорить с Татьяной еще раз. Допрос проходил в корпусе настоятельницы, в одном из свободных помещений.

– И какое у вас послушание в монастыре? – с любопытством задал очередной вопрос Шапошников, внимательно наблюдая за Татьяной.

Всего-то небольшая, но уловимая заминка, после которой послушница уверенно отвечала:

– Прибирать в художественной мастерской.

– Ах вот как… Трудное, наверное, занятие? Краски капают на пол, нужно все это оттирать.

– Трудно без дела сидеть, а работать всегда хорошо, – не согласилась послушница.

– Возможно, – сдержанно отвечал следователь по важнейшим делам. С первого вопроса было понятно, что барышня она непростая и вывести ее на откровенный разговор будет нелегко. – Мне тут сестры сказали, что вы очень способны.

– Не мне судить. Стараюсь делать хорошо, что бы мне ни поручили.

– Давно вы рисуете?

– С малолетства. Батюшка однажды купил мне карандаши с красками, с тех самых пор я и рисую. Потом Казанскую художественную школу закончила. А когда повзрослела, то поняла, что больше всего мне хочется иконы писать, вот я и решила стать послушницей в Богородицком монастыре.

Речь у Татьяны была спокойная и ровная, но каждое слово она старательно подбирала, как если бы опасалась сказать что-то лишнее. Послушницу следовало разговорить, а там она может и сама проговориться.

– Получается, что вы нашли свое призвание?

– Скорее, оно меня нашло.

– Может быть и так… А что вы можете сказать о Казанской иконе Божией Матери? Я имею в виду ее художественную ценность.

– Ценность этой иконы безмерна, – просто сообщила послушница. – Я не видела более прекрасного творения, чем этот образ. А богомаз, что написал ее, обладал божественным даром. Вряд ли бы этой иконе молились многие столетия, если бы она не была столь прекрасна.

– Вот вы сказали «молились»… Вы полагаете, что она действительно уничтожена?

– Я уверена, что икона не уничтожена и еще вернется к людям, – твердо сообщила послушница, подняв на судебного следователя наполненный силой взгляд. – Такие иконы вечны!

– Та-ак, очень интересно. Вы ведь тоже пишите иконы?

– Пишу, – сдержанно и тихо произнесла Татьяна.

– По дереву тоже?

– Да. Матушка настоятельница мне доверила. В нашей мастерской лишь несколько сестер, которые пишут иконы по дереву.

– А что вы делаете потом с иконами?

– Продаем на базаре, у нас там даже своя лавка есть. Отдаем в другие монастыри и церкви.

– Насколько мне известно, писать иконы на доске способен не каждый иконописец.

– Это верно. Дерево – теплый материал, в особенности липа… Но оно выставляет к художнику очень высокие требования. Ведь оно живое и видит иконописца. Оно может допустить его к себе или отвергнуть. Если отвергнет, тогда лик получается злым и некрасивым, и как бы богомаз ни старался, сделать лучше у него не получится. Поэтому, перед тем, как писать икону, нужно совершенно очиститься от всего дурного и встать на страже своей души. Держать строгий пост и молиться. А когда наступит просветление, тогда и следует приступать к работе, спросив благословение у настоятельницы.

– Кхм, никогда не думал, что это так сложно. Значит, вы верите, что икона Богородицы никуда не пропала?

– Я это знаю, – уверенно произнесла Татьяна.

– Вот как? Не могли бы вы поделиться со мной, откуда у вас такие знания?

– Просто знаю – и все, и мне нечего добавить, – произнесла послушница, уверенно выдержав взгляд.

– А много ли иконописцев, что могли бы написать Казанскую икону Божией Матери?

– Повторить ее никто не сможет.

– Как же не смогут? – удивился следователь по важнейшим делам. – Ведь есть же списки икон. Их ведь пишут с подлинников.

– Не каждому дано вдохнуть в икону душу святого, которого он пишет. На такое способны только избранные, – спокойно, но твердо объяснила послушница.

– Меня всегда интересовал вопрос, как это возможно писать список известной иконы. Это же так трудно. Нужно проделать все в точности, даже отобразить пигментные пятна, образовавшиеся за много столетий. А вы могли бы написать копию Казанской иконы Божией Матери?

Губы послушницы дрогнули:

– Просто так не пишутся списки. Его доверяют только самым искусным и достойным, – объявила послушница.

– А вы, значит, не входите в это число?

Послушница нахмурилась, лоб у переносицы собрался в складки. Татьяна хотела даже что-то сказать. Но, поломав природу, уверенно выдержала паузу и произнесла:

– Пришло время полуденной молитвы, мне нужно идти в молельную комнату к сестрам. Иначе матушка будет сердиться.

– Что ж, не смею вас более задерживать, – развел руки в стороны Александр Шапошников. – Видится мне, что придется побеседовать с вами еще раз.

Поднявшись, послушница придвинула стул на место и вышла из комнаты. У Шапошникова осталось ощущение незавершенности. Он находился где-то рядом с тайной. Вот только никак не мог к ней пробиться. Татьяна Кривошеева определенно что-то знает. Возможно, следовало что-то предпринять: настоять, заставить, убедить. Но как это осуществить, следователь по важнейшим делам не представлял.

ПОКИНУВ КОМНАТУ, ТАТЬЯНА СРАЗУ НАПРАВИЛАСЬ В КЕЛЬЮ К ИГУМЕНЬЕ. Постучавшись, вошла. Настоятельница стояла на коленях в «красном углу», который был залит обильным потоком солнечного света. На небольшом столе стояла божница с иконами, сосуд с богоявленской водой, громничные свечи[76].

Стараясь не показывать охватившего ее нетерпения, игуменья поднялась и произнесла:

– Решила в храм не идти, здесь тебя дожидаться. Здесь нам никто не помешает… Чего стоишь? Давай, присаживайся и рассказывай, о чем тебя следователь расспрашивал. С ним следует держать ухо востро. Как бы не догадался.

– Не догадался пока, матушка. Все спрашивал, чем же я занимаюсь, не пишу ли я иконы? – взволнованно сказала послушница.

– А ты что ответила? – спросила игуменья, строго посмотрев на Татьяну.

– Ответила, как есть, матушка… Пишу. А еще сказала, что чтобы писать иконы, одного таланта в таком богоугодном деле недостаточно, у иконописца должна быть светлая душа и чистые помыслы.

– Все верно сказала. А не спрашивал ли он, что мы делаем с этими иконами? – упрятав глубоко в себя волнение, поинтересовалась настоятельница.

– Дознавался… Сказала, что продаем их на базаре, отдаем в другие монастыри.

Казанская школа иконописи считалась одной из лучших в губернии, а потому монастыри, лежащие окрест, охотно приобретали иконы. Особым спросом пользовались именно иконы Казанской Богородицы.

– Ты все правильно сказала, дочь моя, – заверила настоятельница. – Продавать иконы нам не возбраняется. Поэтому мастерскую и содержим. В твоих словах нет лукавства. Просто ты сказала не всю правду, а всей правды у тебя никто и не требовал.

– А если они спросят, знаю ли я что-нибудь о том, где сейчас находится Казанская икона Богородицы, что мне тогда ответить?

– Скажи, что не знаешь, дочь моя, – как можно мягче посоветовала игуменья, – а уж этот твой грех я возьму на себя. Ох, долго мне придется его замаливать.

– Хорошо, матушка, – отвечала Татьяна, не удивившись ответу настоятельницы. – Только этот следователь уж больно много вопросов задает, сказал, что еще со мной побеседует.

Игуменья Маргарита нахмурилась. Одно дело – слукавить разок, оно как бы и не в счет, стерпится, но вот продолжительного допроса Татьяна, святая душа, может не выдержать, сорвется, и тогда правда откроется для всех. Вряд ли иерархи одобрят подмену иконы.

– Я скажу, что тебе занедужилось, – пообещала Маргарита, – он и отстанет. А мы тебя в Козьмодемьянский монастырь отправим. Поживешь там, пока все не уляжется, а потом вернешься.

– Спасибо, матушка, – слегка поклонилась послушница. Вскинув большие карие очи на игуменью, вдруг произнесла: – А может, расскажем епископу всю правду? Не подмени мы икону, так ее, возможно, и не было бы уже.

Маргарита внимательно посмотрела на послушницу. Не так Татьяна простодушна, как может показаться на первый взгляд, никто не знает, какие бесы водят хороводы в ее хорошенькой головке.

– Это та самая правда, о которой следует молчать, – заметила сдержанно Маргарита. – И потом, как ко всей этой истории отнесется епископ? О себе я не боюсь, за сестер переживаю… Так что уйми свою гордыню.

– Слушаюсь, матушка, – порушив норов, смиренно отвечала послушница.

– Вот сейчас нам удалось сберечь икону, но как быть дальше? Время должно пройти, чтобы все это утряслось… А там мы ее вернем на место, а еще сторожа к ней приставим, а то и не одного! Чтобы ни на шаг от нее не отходили, тогда и мыслей ни у кого не возникнет над святыней надругаться. А теперь иди, дочь моя, да помолись, как следует. А потом на исповедь ко мне являйся. Кому же еще твои грехи отпускать, как не мне?

Послушница мягко притворила за собой невысокую массивную дверь. Оставшись одна, Маргарита села за стол, взяла ручку и макнула перо в чернильницу. Задумавшись на секунду, принялась быстро писать.

«Милостивая сударыня, Аграфена Христофоровна, все никак не могу дойти до тебя, как было обещано. Скучаю безмерно, хочется потолковать с тобой о житейском, как в прежние времена. Слышала, что Якову Филипповичу малость занедужилось. Ежедневно ставлю свечи за его здравие, чтобы хворь проклятущая, наконец, отступила. И о тебе молюсь, матушка, не забываю, чтобы все у тебя заладилось и чтобы дом твой, как и прежде, пребывал в покое и в радости.

Слышала, что Яков Филиппович не остался в стороне от войны в Манчжурии и помогает русским солдатам, чем только возможно: то денег пришлет, а то обмундирование вышлет.

Большие неприятности произошли в моем монастыре, милая моему сердцу Аграфена Христофоровна, хотелось бы мне с тобой поговорить об этом и попросить твоего совета, а то и помощи. Надеюсь, уважишь меня и примешь третьего дня сразу после обедни.

Храни тебя Господь. Игуменья Маргарита».

Перечитав написанное, настоятельница сложила листок вчетверо и, положив в конверт, накрепко заклеила. Позвав послушницу, распорядилась:

– Вот что сделай, Феодора, отнеси это письмо Аграфене Христофоровне Шамовой. Знаешь, где она живет?

– А кто ж не знает, матушка? – удивленно протянула послушница. – Яков Филиппович[77], как-никак, миллионщик, купец первой гильдии, при его усадьбе деловая контора стоит. Мой батюшка к нему не единожды по делу заявлялся. И нашему монастырю тоже помогает. В прошлом году зима была холодная, так он дров нам купил.

– Все так, – согласилась настоятельница. – Отдашь это письмо лично в руки Аграфене Христофоровне. А потом мне расскажешь, что она сказала.

– Слушаюсь, матушка.

Глава 8

Октябрь 2000 года

Письмо от патриарха

Девять лет кардинал Анджело Содано[78] находился на должности Государственного секретаря Ватикана, являясь в иерархии Святого Престола вторым должностным лицом после понтифика. А если разобраться пообстоятельнее, то и первым, потому что Папа – никто иной как наместник Бога на грешной земле, поэтому бренными делами мог и пренебрегать, но на плечах Государственного секретаря лежала ответственность за политические и дипломатические действия Святого Престола. А еще Анджело Содано возглавлял всю папскую администрацию. Ни один важный вопрос в государстве не решался без его личного участия или без его непосредственного одобрения.

Круглолицый, плечистый, наделенный недюжинной физической силой, он – с неизменной улыбкой и лукавинкой в по-итальянски выразительных глазах, – взваливал на себя самое нелегкое дело и находил решения даже там, где их, казалось бы, не существовало. Его бурлящая неуемная персона, полная неисчерпаемого оптимизма и природного добродушия, легко превращала в друга даже самого недоверчивого и предвзятого человека. А потому недоброжелателей у него не было, и Содано на должности Государственного секретаря Ватикана устраивал кардиналов даже с самыми противоположными взглядами. Вот поэтому он ставил рекорды в пребывании на этой должности.

Умный, цельный, прекрасно разбирающийся в людях, Анджело Содано плодил вокруг себя исключительно друзей. А еще он был прекрасным администратором, и государственная машина работала при нем, как хорошо отлаженные швейцарские часы.

Особое значение кардинал Анджело Содано отводил международным делам. Благодаря тонко налаженной разведывательной службе, о которой даже не все подозревали в самом Святом Престоле, он был в курсе всех важнейших международных дел и знал о тайных переговорах ведущих держав, кроивших, как им казалось, мир по своему усмотрению. Впрочем, кардинал был из тех людей, что сами устанавливают миропорядок.

Особый интерес у Государственного секретаря, как и у самого Папы Римского, вызывала православная Россия. С огромным интересом Анджело Содано ловил из России каждое сообщение, которое могло касаться Святого Престола. Мир стоял на пороге глобальных перемен, а новый российский лидер, несколько месяцев назад возглавивший огромную страну, по его твердому убеждению, не мог оставаться в стороне и должен был внести в ее преобразование существенный вклад.

Сегодняшний день начался дня него с неожиданной новости: пришло письмо из Патриархата Русской Православной Церкви. Еще удивительнее было то, что отправителем письма оказался патриарх Русской Православной Церкви Алексий II, а писал он на имя Папы Римского Иоанна Павла II. Кардинал Анджело Содано имел широкие полномочия, в том числе – просматривать личную почту понтифика, которая носила различный характер: от восхищения его просветительской деятельностью до откровенных угроз. На этот раз было нечто более значимое. Не столь часто доводится получать официальные письма из России, а еще реже они бывают адресованы понтифику.

В какой-то момент кардинал хотел распечатать письмо, но потом, поборов искушение, отложил его в сторону. Обычно в этот час понтифик ведет с кардиналами религиозные диспуты, после которых пребывает в приподнятом расположении духа, – самое время, чтобы передать ему корреспонденцию лично в руки.

Отношения Святого Престола и Русской Православной Церкви всегда оставались предельно сложными. А ведь история взаимоотношений насчитывает более тысячи лет. Первая двусторонняя дипломатическая встреча между Русью и Святым Престолом состоялась еще во времена княжения великого князя Киевского Владимира, когда он принимал послов Папы Иоанна XV.

С XV по XVII век отношения между двумя Церквями упрочились, и Ватиканская апостольская библиотека насчитывает десятки писем разного содержания, отправленные в Святой Престол московскими митрополитами и великими князьями. То время принято называть романтическим периодом в отношениях между двумя христианскими Церквями.

Кардинал Анджело Содано не без улыбки вспомнил письма русского самодержца Иоанна IV[79], в которых тот, обладая писательским даром и не особенно выбирая выражения, хулил на все лады Папу Юлия III, упрекая его в ереси и во многих смертных грехах. А ведь где-то русский самодержец был прав…

Принципиально качественный уровень отношений между Святым Престолом и Русской Православной Церковью выстроился в конце XVIII века, когда в Российской империи появилась Апостольская нунциатура. С установлением дипломатических отношений появились католические храмы и увеличилось количество католиков. А еще через полвека Папа Григорий XVI впервые дал согласие на аудиенцию императору России Николаю I. Но не прошло и двух десятилетий, как дипломатические отношения с Ватиканом были разорваны – это случилось после того, как Папа Римский Пий IX обрушился с критикой на Александра II за притеснения польских католиков.

Дипломатические отношения между Ватиканом и Российской империей возобновились лишь при императоре Николае II, который, впрочем, не склонен был устанавливать крепкие взаимоотношения, а потому за все время своего царствования даже не разу не отправил понтифику открытку с поздравлениями по случаю Нового года.

В последующие десятилетия отношения между Русской Православной Церковью и Святым Престолом были шаткими и напоминали любезности между едва знакомыми людьми: приподнимут цилиндры, слепят скупые улыбки и потопают себе дальше, не оборачиваясь.

Порой отношения между двумя христианскими Церквями принимали весьма критический характер, напоминая хождение по болотистой местности, – никогда не знаешь, где можно провалиться. Только десять лет назад СССР и Ватикан установили официальные дипломатические отношения на уровне постоянных представительств. А еще через два года – после распада Советского Союза, – Ватикан признал Россию в качестве правопреемницы СССР и установил с ней отношения на уровне постоянных представительств. И если с Россией отношения как-то налаживались, то Русская Православная Церковь умело уворачивалась от разного рода контактов. Хотя исключить их полностью невозможно: чаще всего иерархи Церквей встречались на христианских ассамблеях, где решались христианские вопросы. Но далее рукопожатий дело никогда не двигалось.

И вот сейчас письмо… Что бы это могло означать?

Взяв объемный конверт, кардинал Анджело Содано направился в кабинет к понтифику. Длинные коридоры оставались пустынными. Швейцарские гвардейцы, стоявшие у дверей, почтительно распахивали перед Государственным секретарем двери. Благосклонно улыбаясь, кардинал следовал дальше. На протяжении сотен лет распорядок службы швейцарцев – личной гвардии Папы Римского, – не менялся. Несмотря на то, что зачастую в самом Ватикане бушевали самые настоящие бури, – гвардейцы стояли в карауле у тех же ворот и дверей, что и триста, и даже четыреста лет назад; выполняли те же самые команды и приказы, даже форму носили сшитую по лекалам средневековой эпохи. Только менялись их лица, да и те всегда оставались такими же молодыми и задорными, какими были и пятьсот лет тому назад, в полной решимости защитить понтифика, а если потребуется, то и умереть за него. Сомневаться швейцарцы тоже не умели. В чем-то им стоило позавидовать.

Кардинал Анджело Содано прошел в приемную понтифика, – он был один из немногих, кто мог заходить к Его Святейшеству без предварительного доклада, – за небольшим столиком сидел сосредоточенный секретарь Иоанна Павла Второго епископ Станислав Ян Дзивиш и пролистывал старинную толстую книгу в кожаном переплете.

– Понтифик у себя?

– Я сейчас сообщу ему о вашем прибытии. – Поднявшись, епископ открыл дверь и вошел в кабинет понтифика. Пробыл недолго, вышел через несколько минут. – Проходите, Его Святейшество ждет вас.

Поправив пояс, кардинал вошел в приоткрытую дверь и направился к столу, за которым, сильно сгорбившись, сидел Иоанн Павел II.

– Ваше Святейшество, от патриарха Алексия II пришло письмо, – протянул Государственный секретарь большой толстый конверт из плотной бумаги.

Понтифик взял конверт, осмотрел его со всех сторон и, аккуратно отрезав ножницами самый край, вытащил исписанный листок. Некоторое время Иоанн Павел II рассматривал большую круглую черную печать, на которой были написаны имя и титул московского патриарха, а потом внимательно прочитал само письмо.

Кардинал Анджело Содано неподвижно стоял у стола, наблюдая за понтификом.

– Патриарх пишет о Казанской иконе Божией Матери… По его мнению, казанский мэр не имел права ехать на переговоры, столь важными делами должен заниматься только Синод и отдел внешних церковных связей при Русской Православной Церкви.

– И что вы думаете об этом? – внимательно посмотрел на понтифика кардинал.

– Напишите им, что нас устраивает только мэр Казани Камиль Исхаков. В противном случае передача иконы не состоится. Хм, и потом, у меня просто нет другого выбора. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Больше, чем кто-либо, Ваше Святейшество.

Протянув письмо, понтифик сказал:

– Ответьте пообстоятельнее. И как можно деликатнее… Так, как вы это умеете.

Глава 9

1904 год

«Кто еще знает?»

К городской усадьбе Шамовых, – расположенной в самом центре города и состоявшей из двух отдельных двухэтажных кирпичных домов, – игуменья подъехала в экипаже сразу после обедни. Кучер, натянув поводья, остановился между каменными проездными воротами, соединявшими два двухэтажных здания.

– Стоять, нелегкая! Куда тебя все тянет! Пожалте, матушка, приехали!

Внешне здания выглядели простоватыми по архитектуре, лишенными каких бы то ни было изысков, а из украшений – лишь кованные решетки на окнах. Но именно в этой, казалось бы, обыденности и пряталась подлинная красота, сочетающая традиционность и современность.

Одно здание было приспособлено для жилья, а в другом размещалась контора. По периметру усадьбы находились складские помещения, выстроенные из красного кирпича и с глубокими подвалами.

Жизнь в конторе бурлила едва ли не круглосуточно: то и дело к дверям подкатывали повозки и брички, из них проворно выскакивали мастеровые да служащие и спешили к конторе, из которой чинно выходили купцы, сжимая подмышкой бумаги, довольные состоявшейся сделкой.

Среди подошедших всегда было немало просителей, которых Яков Филиппович как председатель правления Казанского купеческого банка неизменно выслушивал, и если ему казалось, что предложение разумное или богоугодное, то непременно меценатствовал.

Игуменья Маргарита спустилась по ступенькам на мощеную дорогу и уверенным шагом, высоко подняв красивую голову, направилась к высокому крыльцу. За ней, держа в руках доску, обернутую в плотную бумагу и укрытую черным покрывалом, устремился конюх. Один из приказчиков, стоявших у входа, выскочил навстречу настоятельнице и, широко распахнув тяжелую дверь, проговорил:

– Извольте, матушка, хозяйка вас уже заждалась!

– Благодарствую.

Настоятельница Богородицкого монастыря величаво плывущим кораблем зашагала по широким коридорам жилого здания. Расстроенным инструментом заскрипели половицы. Приказчик, бодро шагавший впереди, то и дело предупреждал:

– Тут высокая ступенька, матушка, вы бы побереглись. А то мало ли… Пол шибко натерли, не поскользнулись бы вы.

В помещениях, несмотря на июльскую духоту, держалась прохлада. Толстая каменная кладка надежно спасала от зноя. Приказчик остановился перед резной дверью, подождал игуменью, мерно двигавшуюся по ковровому настилу, и потянул на себя медную ручку:

– Прошу вас, матушка.

В большой комнате, обильно залитой светом и оттого казавшейся еще просторнее, в удобном кожаном кресле восседала хозяйка дома Аграфена Христафоровна, поглаживая большого серого кота. Увидав вошедших, она опустила кота на пол и поднялась навстречу игуменье.

– Как же я тебя рада видеть, матушка Маргарита.

Обнялись нежно и трогательно, как происходит лишь со старинными подругами.

– Поставь это у стены, – сказала игуменья конюху. – Только поаккуратнее.

Бережно прислонив ношу к стене, конюх произнес:

– Благословите, матушка игуменья, – покорно склонил голову мужик перед величием настоятельницы.

– Бог благословит, – наложила игуменья крестное знамение. – И как там, Яков Филиппович? – спросила Маргарита, когда они остались вдвоем.

Горестно вздохнув, Аграфена Христафоровна произнесла:

– Беда у нас большая, матушка, даже не знаю, как тебе и сообщить… В последний раз Яков отправил в Манчжурию много муки, да вот, как выяснилось, в дороге она вся испортилась, что привело к массовым отравлениям в пехотных частях. Якова признали виновным. Дескать, отправил солдатам испорченную муку. Хотя в чем он виноват? Да как же это можно! Выбирал самое лучшее. Кто же знал, что в муке черви заведутся. Денно и нощно молилась о том, чтобы беда стороной прошла. А ведь ему беречь себя надобно, не молоденький уже. Возраст берет свое… Суд признал его виновным, хотели даже в кутузку посадить, – покачала головой Аграфена Христафоровна.

– Ой, что же это делается-то? – горестно вопросила настоятельница.

– Яков Филиппович опроверг все обвинения и предложил построить на собственные средства госпиталь, чтобы даже неимущие могли в нем свои болести залечить. А к нему еще отдельный инфекционный флигель пристроить. Отдал на строительство госпиталя сто тысяч рублей. Обещали построить быстро. За такие-то деньжищи!

– И как строительство?

– Продвигается успешно с Божией помощью, – перекрестилась купчиха. – Каждый день туда ходит, проверяет, все ли в порядке.

– Непоседливый он у тебя, все о людях печется, о себе совсем позабыл, – поддержала ее игуменья. – Яков Филиппович и нас ведь не забывает. То дров пришлет в монастырь, а то и крупы какой-нибудь. У меня ведь тоже не все ладно, Аграфена.

– Ох, тяжко, тяжело тебя, матушка, понимаю, – покачала головой хозяйка. – Сейчас весь город только об этой краже и говорит. Как же это у святотатцев рука поднялась на святыню?! Ироды проклятые! Неужто не найдут? Как же мы теперь без Чудотворной-то будем? Сама-то что думаешь об этом, матушка? Кто мог покуситься на икону?

– Вот с этим я к тебе и пришла, Аграфена. – Монахиня подошла к доске, стоявшей у стены, и развязала тесемки, после чего освободила ее от плотной черной материи, свернула бумагу – и взору Шамовой предстала Чудотворная Казанская икона Божией Матери.

– Господи, что же это такое? – невольно всплеснула руками Аграфена Христафоровна. – Чудотворная?

– Она самая, – подтвердила настоятельница.

– Что же тогда в городе-то говорят? Откуда весь этот переполох? Я чуть с ума не сошла от скорби, – призналась хозяйка. Подошла к иконе и долго смотрела в святые лики. – Вот радость-то людям будет! Где же ты ее нашла, матушка игуменья?

Настоятельница аккуратно завернула икону в черную плотную тряпицу и перевязала ее со всех сторон бичевой.

– Вот с этим я к тебе и пришла, Аграфена, надеюсь, что ты меня правильно поймешь и не осудишь. Может, добрый совет какой-нибудь подскажешь… Уже не единожды пытались из монастыря выкрасть Чудотворную… Вот я и сказала своей мастерице сделать с нее копию. А когда работа была готова, так я настоящую икону на список-то и поменяла. А на следующий день ее украли, и Явленная икона со мной осталась.

– Так, может, тебе признаться во всем, сказать, как есть? Еще и благодарить будут.

Настоятельница отрицательно покачала головой:

– Не могу я так поступить.

– Отчего же?

– Что же тогда получается? Что обманула я верующих. – Помрачнев, добавила: – А что скажет епископ? Я икону верну, а ее потом снова украдут – и тогда уже навсегда!

– Горе ты мое горе… Даже не знаю, что тебе и сказать, матушка, – развела руками Аграфена Христафоровна. – Сама-то что предлагаешь?

– Хочу оставить у тебя Чудотворную. О том, что она останется у тебя, никто не будет знать, а, стало быть, и своровать никто не захочет. А потом, когда все успокоится, ты ее вернешь в монастырь. Только на тебя одну и могу я положиться.

Аграфена Христафоровна пребывала в задумчивости.

– Даже не знаю, что и сказать тебе. Ох, огорошила ты меня… А со Спасителем что сталось?

– Святотатцы говорят, что в топке сожгли Спасителя, только уголья от доски остались.

– Надо же… А ведь могли и Чудотворную Богородицу в топку бросить!

– Могли, – не сразу согласилась настоятельница. – Господь уберег, не позволил. Так что скажешь ты мне, Аграфена? Не могу я ее в церкви оставить.

– Кто еще знает о том, что икона у тебя?

– Моя мастерица, что копию писала. Но она не проговорится, кремень девка! – заверила Маргарита.

– Стало быть, трое нас знает.

– Получается, что так.

– А если Чудотворную в общину к старообрядцам передать? Хранить секреты они умеют, она для них такая же святыня, как и для никониан[80]. Жизнь положат, но Чудотворную сберегут, – осторожно предложила Аграфена Христафоровна.

– Не подходит, Аграфена… Чудотворная должна быть на том месте, где явилась, – возразила игуменья.

– Понимаю. Другого ответа от тебя и не ожидала. Спросила просто… Хорошо. Возьму икону на сохранение, но Якову об этом скажу, у меня от него секретов нет. А молчать он умеет.

– Пусть так и будет, – с облегчением произнесла настоятельница. – А я, разлюбезная моя, Аграфена Христафоровна, за твое здравие и за здравие дорогого Якова Филипповича молиться каждый день буду.

Прошло полтора месяца, как на Измайловском проспекте близ Варшавского вокзала эсер Егор Созонов[81] убил министра внутренних дел Вячеслава Константиновича фон Плеве, бросив бомбу в его карету. От сильного взрыва карету буквально разнесло на части. Министр умер мгновенно, он даже не осознал произошедшего.

Все эти горестные события, тянувшиеся в последние недели нескончаемым потоком, царствующая фамилия связывала с пропажей Чудотворной Казанской иконы Божией Матери.

Прошло много времени, а икона так и не была найдена.

Чтобы улучшить гнетущее настроение, Николай Второй вчера вечером прослушал по телефону оперу Джузеппе Верди «Травиата» с великолепными итальянскими голосами. Благо, что не так давно такую возможность ему предоставило Императорское русское техническое общество, представитель которого поставил на рампы[82] в Императорском Большом театре ряд микрофонов для соединения их с телефонами. Слышимость получилась великолепная, отчетливо различалось каждое слово, как если бы он лично присутствовал на спектакле в первом ряду. Однако такое прослушивание отнюдь не улучшило государю настроения, а, может быть, даже наоборот, побудило в нем удручающее чувство. Следовало выполнять обещание.

Взяв листок бумаги, он быстро написал: «Отстранить от должности казанского губернатора Полторацкого и весь его кабинет в связи с утратой доверия. Подобрать подходящие кандидатуры на освободившиеся места. Представить кандидатуры на мое рассмотрение и дальнейшее утверждение. Отстранить от должности главу казанской полиции Павла Панфилова. Назначить на его место профессионала, способного отыскать Чудотворную Казанскую икону Божией матери». Расписавшись под написанным, Николай Второй вызвал адъютанта и распорядился:

– Отнесите в канцелярию.

– Слушаюсь, Ваше Величество.

Оставшись в одиночестве, государь закрыл глаза и откинулся на спинку стула. На какой-то момент его посетило облегчение, а потом вновь вернулось опустошение.

Глава 10

Август 1905 года

Впереди большие беды

Военный разведчик полковник Самойлов через свою агентурную сеть в Японии выяснил, что Токио, не смотря на значительные успехи в войне, испытывает значительные экономические трудности и ищет возможность заключить с Россией мировое соглашение, о чем немедленно было доложено государю. Вскоре дипломат Хаяси Гонсукэ[83], заместитель посла в Королевстве Корея, прибыв с миссией в Великобританию, через своих английских коллег попытался выяснить о возможности заключить мир с Россией. Однако высказанные им условия были столь кабальными, что в российской канцелярии их даже не рассматривали.

В декабре 1904 года, когда окончательно пал Порт-Артур, японская администрация через первого секретаря германского посольства в Лондоне Германа фон Эккардштайна[84] вышла к России с предложением о мире. Но с японской стороны было выдвинуто обязательное условие: Россия официально должно обратиться к японскому императору с просьбой о мире. Весьма неподходящее условие! Стоило только дать слабину, как японцы тотчас потребуют репарации, а также станут претендовать на исконно русские земли. Предложение было немедленно отвергнуто. И вот сейчас через Мотодзиро Акаси, японского военного атташе в Стокгольме, поступило третье предложение, которое следовало изучить самым тщательным образом. На то были причины: в Цусимском сражении японцы разбили эскадру вице-адмирала Рожественского. А еще через месяц, вторгшись на Сахалин, где многочисленному корпусу противостояли каторжане, не отличавшиеся большой боеспособностью, заняли большую часть острова.

Прибегнув к посредничеству американского президента Рузвельта, Россия вступила в переговоры о мире с позиции силы, поэтому могла предоставить японцам собственный проект. Граф Сергей Витте, назначенный самодержцем первым уполномоченным, был пессимистически настроен относительно предстоящих переговоров и лишь неодобрительно качал головой, но твердо пообещал Николая Александровичу, что ни при каких условиях не согласится на контрибуции и не отдаст даже пяди исконно русской земли.

Япония требовала от России вывести русские войска из Манчжурии, признать свободу действий Японской империи в Корее, предоставить права рыболовства вдоль российского побережья и еще много всего такого, что могло бы затронуть честь Российской державы. Но самыми обидными были три пункта: японское правительство настаивало на уплате Россией военных издержек, что понесла Япония в военном конфликте; на ограничении русских морских вооруженных сил, а также присоединении к Японии острова Сахалин и всего Приморского края. Ни того, ни другого и ни третьего государь допустить не мог, ведь это означало бы окончательно потерять репутацию в глазах мировых держав.

Граф Сергей Юльевич Витте сидел напротив императора и внимательно наблюдал за его ладонями, державшими проект мирного договора с Японией. Николай Александрович медлил: он внимательно пролистывал страницу за страницей, потом возвращался к началу текста и вновь перечитывал.

Под угрозой продолжения войны России следовало навязать свои условия. Наконец, государь, положив документы на письменный стол, объявил:

– На предстоящей конференции по мирному договору красной нитью должна пройти вот такая мысль… нет ни победителей, ни побежденных! Мы не можем потерпеть ни морального, ни политического, ни финансового ущерба. Это первое и самое главное. В противном случае Россия готова воевать с Японией дальше! Экономика нам позволит вести боевые действия, а вот у японцев – вряд ли! Японцы хотят проглотить Корею… Мы этого не допустим. В протокол конференции по мирному договору должно быть вписано, что Япония не станет осуществлять действий, которые хоть как-то могут затронуть суверенитет Кореи. Никаких контрибуций и ограничения военно-морского флота на Дальнем Востоке! Какое положение сейчас на Сахалине?

– Японские войска успели занять большую часть острова, – произнес Сергей Юльевич. – Токио прекрасно осведомлено, что Россия будет выступать против контрибуций и не согласится ни на какие территориальные уступки. Поэтому японцы делают все возможное, чтобы на мирных переговорах в Портсмуте выступать с сильных позиций. По данным нашей разведки, военный атташе полковник Мотодзиро Акаси развернул в Европе бурную деятельность по подрыву власти в России. Эсеры, большевики, грузинская партия социалистов, финская партия активного сопротивления и разного рода интернационалисты получили из его рук на оружие и подрывные акции около одного миллиарда иен. Стратегия Акаси основана на том, чтобы организовать вооруженное восстание в России, которое станет главной козырной картой на мирных переговорах и склонит Петербург на значительные уступки.

Неожиданно государь поднялся, пересек кабинет и подошел к книжному шкафу, где хранились атласы и наиболее дорогостоящие издания книг. Вытащив один из томов, на обложке которого был запечатлен самурай с занесенным мечом, царь вдруг неожиданно спросил:

– Знаете, откуда у меня эта книга?

– Нет, Ваше Величество, – признался граф Витте.

– Мне этот альбом подарил император Японии Муцухито на мое двадцатитрехлетие. Отмечал я его на крейсере «Память Азова», куда был вынужден вернуться после инцидента в Оцу[85].

Сергей Витте сочувственно кивнул:

– Очень неприятный случай, слава Богу, что все благополучно завершилось.

– Император Муцухито показался мне очень душевным человеком. Я предвидел войну с японцами, готовился к ней, но никак не мог подумать, что судьба так скоро вновь столкнет нас лицом к лицу. А то, что касается Приморского края, пусть японцы даже не думают о нем… Это исконно русская земля. С Сахалином посложнее… К сожалению, мы будем вынуждены уступить японцам южную часть Сахалина. – Государь поставил книгу на место и вернулся за письменный стол. – В последнее время я очень много думаю о войне. Знаете, почему боевые действия сложились для нас не самым благоприятным образом?

– Как бывший министр финансов и как председатель Комитета министров я могу дать развернутый ответ. Самая первая причина – это расстояние между Дальним Востоком и индустриальными центрами России. А это означает слабую пропускную способность Транссибирской железнодорожной магистрали. Ведь по ней проходило три-четыре эшелона в сутки, что крайне мало для нужд фронта. Такая же история и с российскими боевыми судами. Им пришлось огибать всю Европу, а также Африку и большую часть азиатского континента. Кроме того, японский флот более многочисленный и мощный. Не последнюю роль сыграла и нерешительность наших генералов во время боевых действий. Как оказалось, у японцев очень мощная артиллерия, в ряде случаев она значительно превосходит нашу… Это только основные причины, но в действительности их гораздо больше.

– Вынужден с вами согласиться, – произнес Николай Александрович. – Но я бы добавил еще один важный момент, который привел нас к этой ситуации с Японией… Это потеря Казанской иконы Божией Матери, защитницы земли русской! Уверен, что нас ожидают куда большие беды, если в ближайшее время не найти икону. После заключения мира с Японией возьмите под личный контроль поиски Чудотворной.

– Слушаюсь, Ваше Величество!

– Надеюсь, что она все-таки отыщется.

Глава 11

Май 1907 года

Лондон яркая звезда Сириус

Русские войска за полтора года боев были вытеснены с Корейского полуострова, пала мощная крепость Порт-Артур – одна из главных твердынь в Манчжурии, был занят почти весь Сахалин. На море у имперской Японии были не менее впечатляющие победы: весь российский флот был разгромлен и потоплен, погибли два командующих, а третьего взяли в плен. После столь внушительной победы предполагалось, что Япония увеличит свои территории едва ли не втрое, но в результате мирного договора стране достался лишь кусок железной дороги, ряд мелких островов, рассеянных в океане, и половина Сахалина. Японцы считали себя униженными. Требования, выдвинутые японским правительством к России, так и не были реализованы. Российская империя отказалась платить даже контрибуции как побежденная страна, а ведь Япония в войне понесла огромные экономические потери.

Сразу после подписания в Портсмуте[86] мирного договора с Россией на островах Восходящего Солнца начались беспорядки. Акции протеста возникали стихийно. Десятки тысяч протестующих заполонили улицы городов, собирались на площадях с требованием отставки премьер-министра Кацура Таро[87]. Нередко возникали столкновения с полицией, вскоре переросшие в общенациональные беспорядки и бунты, в результате которых в столице были разрушены полицейские участки; счет раненным и убитым шел на тысячи. Правительство вынуждено было применить войска. Арестовав несколько сотен зачинщиков, оно сумело сбить волну негодований.

Но очаг недовольства продолжал теплиться, и в разных концах страны то и дело вспыхивали народные возмущения.

Полковник Мотодзиро Акаси, как и подавляющее число японцев, очень болезненно переживал провальный мирный договор. У Токио имелись все шансы продавить благоприятные решения и расширить свои территории, но Америка, игравшая роль посредника, неожиданно поддержала Россию, что заставило японское правительство отказаться от первоначальных требований.

Протестующие ничего не добились, разве что через четыре месяца после общенациональных волнений премьер-министр Кацура Таро подал в отставку. Лидеры оппозиции воспринимали его уход как заслуженную победу. Но в действительности все обстояло по-другому: американцы избавились от сильного японского премьера и не пожелали усиливать Японию, хорошо видя, какими стремительными темпами развивается промышленность страны. Но Япония, по их мнению, в то же время и не должна быть слабой, потому что ее роль – стать противовесом России, успевшей за последние годы изрядно освоиться на востоке Азии.

Однако мирный договор принес Токио и некоторые выгоды: была остановлена экспансия России в глубину Азии, а сама Япония усилила свое влияние на Китай и Корею.

Во все этой истории более всего было жаль премьер-министра Кацура Таро, ушедшего со своего поста раньше положенного срока. При подписании мирного договора от него мало что зависело, но Япония потеряла закаленного самурая, не однажды доказавшего с мечом в руках силу духа против сильных врагов.

Но война с Российской империей не прекратится даже после подписания мирного договора. Заявления о дружбе предназначались для дипломатов, в действительности конфликт между странами перерастет в непубличный, однако не менее острый характер. В России есть немало партий и национальных движений, готовых свергнуть самодержавие. Их следует поддержать финансово, предоставить им оружие. Одной из таких сил являлись большевики, не брезгавшие откровенным грабежом.

Осталось только выбрать регион, который в случае волнений наиболее болезненно ударит по России. Самый подходящий – это Кавказ, где революционное брожение идет с 1902 года, а три года назад недовольство переросло в самые настоящие аграрные беспорядки. В Грузии создаются боевые дружины, которые в открытую противостоят властям. Понемногу закипает Нагорный Карабах, и разногласия между армянами и азербайджанцами в ближайшее время могут перерасти в самую настоящую резню. Нужно только завезти в регион побольше оружия и патронов, чтобы пламя возмущения полыхнуло по всему Кавказу.

Для намеченных целей больше всех подходила партия большевиков. Среди руководителей партии, хорошо знавших Кавказский регион, выделялся Иосиф Джугашвили под партийной кличкой Иванович[88], за которым Мотодзиро Акаси уже давно пристально наблюдал и который возглавлял боевое крыло рабочей партии. За плечами Джугашвили, несмотря на молодость, уже имелось немало экспроприаций, наделавших шума в России. Товарищ Иванович – тот самый человек, который сумеет разумно распорядиться предложенными деньгами. С десяток таких революционеров – и от Российской империи останутся только дымящиеся угли!

В отличие от многих российских революционеров Иосиф Джугашвили за рубежом бывал нечасто, и нынешняя его поездка в Лондон на V съезд Российской социал-демократической рабочей партии[89], куда он был выбран в качестве делегата, была всего-то третьей.

Полковник Мотодзиро Акаси, сумевший попасть на съезд РСДРП, после первого же заседания подошел к Ивановичу и, представившись крупным японским промышленником, на хорошем русском языке, чем вызвал немалое удивление у собеседника, предложил для его организации крупную сумму денег. А детали предстоящего перечисления предложил обсудить в гостинице «Савойя», где он по делам бизнеса остановился на семь дней в роскошном номере.

В действительности дело обстояло несколько иначе. После Портсмутского мирного договора Мотодзиро Акаси был отозван в Токио, где пробыл три месяца, после чего его вновь направили в Европу, но на этот раз – в качестве военного атташе в Германию. А в Англию полковник Акаси приехал только для того, чтобы встретиться с Иосифом Джугашвили.

Ровно в два часа дня, как было обговорено, в дверь его номера негромко постучали. Распахнув ее, Мотодзиро Акаси увидел стоящего на пороге молодого человека в дорогом темном костюме с длинными торчащими в обе стороны усами.

– Проходите, – произнес военный разведчик, – я ждал вас. Желаете вино, коньяк, виски?

– Лучше вина, – произнес гость, проходя в просторное, с большими окнами помещение.

– Я предвидел ваш выбор, – едва улыбнулся Мотодзиро Акаси, – а потому приготовил бутылку красного вина «Шато Грюо Лароз» восемьдесят пятого года. В тот летний сезон в Сен-Жюльене был великолепный урожай винограда… И белое вино Домен дю Вьешон семьдесят шестого, из долины Роны. У обоих сортов вина чарующее послевкусье, надеюсь, что вы оцените их по достоинству. Какое из них предпочитаете?

– Я бы предпочел и то, и другое, – улыбнулся Иванович.

– Тогда предлагаю начать с белого вина.

– Вы хорошо говорите по-русски.

– Спасибо, я – меценат, бизнесмен. Знание языков – часть моей профессии. А в России очень деятельные бизнесмены, с ними выгодно вести дела.

Умело откупорив бутылку, Мотодзиро Акаси разлил вино в пузатые фужеры.

Иванович приподнял фужер, вдохнул в себя сладковатый запах и согласился:

– Запах необыкновенный. – Немного отпив, добавил: – Очень ароматный букет. Мне всегда нравились сухие вина. В гористой местности, откуда я родом, тоже производят хорошие вина, но они совсем другие. Терпкие!

– Я догадывался, что вы большой ценитель вина.

– Может, нам не стоит ходить вокруг да около, а лучше сразу перейти к делу? – предложил Иосиф Джугашвили. – Вы знаете, кто я такой, а мне пришлось навести о вас справки. Ваша биография весьма впечатляет. Но могу сказать одно – вы не меценат.

– Вот как? И кто же я тогда, по-вашему, если не меценат?

– Вас зовут Мотодзиро Акаси. Вы военный разведчик. Полковник. Сначала вы служили военным атташе во Франции, потом в Стокгольме, теперь расположились в Берлине, но ваша основная работа вынудила вас приехать в Лондон. В Женеве в 1904 году вы встречались с Плехановым и Лениным. Через них оказали нашему делу финансовую поддержку. Как результат этой помощи – самодержавие крепко тряхнуло, а в Царстве Польском до сих пор продолжаются восстания. Государственную думу изрядно лихорадит… Допускаю, что в этот раз вы тоже захотите с ними встретиться.

– Теперь понимаю. Скорее всего, вы узнали обо мне именно от них… Мне нравится этот деловой подход, Иосиф. Можно я буду вас так называть?

– Не возражаю, – с сильным грузинским акцентом произнес Иванович. – Что вы можете нам предложить?

Допив бокал, Мотодзиро Акаси заговорил:

– Я бы хотел доставить к вам на Кавказ восемь с половиной тысяч винтовок «Веттерли» и к ним около двух миллионов патронов.

Джугашвили пил маленькими глотками, получая наслаждение от напитка.

– Щедрый подарок… И как вы этого сделаете? Повезете оружие по железной дороге? – в голосе Джугашвили слышалось недоверие.

– Мы доставим вам оружие и патроны через Черное море прямиком на Кавказ. А уж там вы встретите судно и займетесь его разгрузкой. Надеюсь, что кораблю не придется долго стоять на пристани. Оружие должно быстро разойтись по региону.

– А что это будет за судно?

– Сначала нужно ваше согласие, тогда мы купим судно.

– И когда вам нужно согласие? – в задумчивости протянул Иосиф Джугашвили.

За разговором белое вино незаметно закончилось, очередь дошла до красного, которое полковник Мотодзиро Акаси раскупорил столь же проворно. Понюхал пробку и одобрительно кивнул. То, что нужно! Аккуратно, стараясь сберечь каждую каплю, он разлил вино по фужерам. Иванович терпеливо дожидался ответа.

– Нам нужен ответ сейчас. И уже сегодня вечером будет куплено судно. Официально в нем будут загружены сельскохозяйственные инструменты. Контрабандным грузом будут доставлены оружие и патроны.

– Мы согласны. Как будет называться судно, которое вы рассчитываете приобрести? – спросил Джугашвили.

– «Сириус».

– Интересное совпадение… Как раз сегодня утром я читал о древнеегипетских богах, – заговорил Иванович. – В пантеоне есть такая богиня Сойдет. Это богиня неба и Нового года. Звезда Сириус считалась ее олицетворением. Самая яркая звезда на небе… Астрономы говорят, что эта звезда в двадцать пять раз ярче Солнца.

– Охотно соглашусь с вами, – любезно улыбнулся полковник Мотодзиро Акаси. – Где вы предполагаете выгрузить оружие?

– В Поти, Зугдиди, Озургетах, Сухуми, а дальше оно разойдется по всему Кавказу, – с готовностью отвечал Джугашвили.

– Очень надеюсь, что Кавказ полыхнет так же ярко, как звезда Сириус.

– Именно этого мы и добиваемся, но мы отличаемся от вас, у нас разные цели.

– Иосиф, разве вы не хотите свергнуть самодержавие?

– Хотим. И делаем дня этого все возможное… Но если вы хотите разрушения России, то мы, наоборот, хотим ее укрепления.

– Однако ближайшее десятилетие нам точно по пути, – усмехнувшись, произнес Мотодзиро Акаси.

– Как мы свяжемся? – спросил Иванович.

– Это не проблема. Мои люди свяжутся с вами через неделю, когда оружие и патроны погрузят на корабль, – отвечал военный атташе. – Мы знаем про вас куда больше, чем царская охранка, и нам известно, где вы проживаете.

– Ну, если так… Вы интересуетесь русскими иконами? – обратил Джугашвили внимание на икону, висевшую на противоположной стене. Поднявшись, он подошел к ней и, заложив руки за спину, принялся изучать с большим интересом.

– Да. И уже давно.

– Неожиданно… Никогда бы не подумал, что у человека, который так ненавидит Россию, может оказаться такое увлечение.

– Именно поэтому я и люблю русское искусство, – отвечал военный атташе. – Я так много знаю о русских и так хорошо понимаю их, что порой ловлю себя на мысли, не родился ли я русским в другой жизни?

– Забавно сказано… Очень хорошее письмо, – продолжал разглядывать икону Джугашвили. – В каждом мазке чувствуется мастер.

– Для меня эта икона особенная. Она связана с одним знаменательным событием, в память о котором я всюду вожу ее с собой. Икона приносит мне удачу.

– Если бы я не знал, о том, что Казанской иконы Божией Матери уже не существует, то я подумал бы, что это именно она.

– Эта икона из списка[90], – уверенно отвечал военный атташе.

– Кхм… А не помните тогда, какая именно? – с хитрым прищуром посмотрел на Мотодзиро Акаси Джугашвили.

– Боюсь ошибиться, но этой иконе не менее чем триста лет.

– На этот счет я бы поспорил с вами, господин полковник… Вижу, что с ней не все так просто. Этой иконе не более трех лет! Говорю вам, как бывший семинарист, который весьма неплохо разбирается в иконах. Доска и краска состарены. Этот прием у иконописца получился весьма хорошо, видно, что он немало постарался. Но доска, на которой писалась икона, она современная. Могу сказать, что она была недостаточно просохшей. Доска шириной до тридцати сантиметров просыхает обычно на целый сантиметр. Здесь же доска гораздо шире, следовательно, и усыхание значительнее. А знаете, что происходит с красками, нанесенными на поверхность? – Спросил Джугашвили у полковника Акаси, который заметно нахмурился. – Доска начинает коробиться, а красочный слой и грунт растрескиваются, – это именно то, что мы видим на этой иконе. Посмотрите на чешуйки этой краски… Снизу они совершенно свежие, темная только поверхность состаренных красок. Надеюсь, вы не очень расстроены? Но сейчас на рынке столько искусных мошенников! Трудно не попасться. Если надумаете в следующий раз прикупить икону, то обратитесь ко мне за консультацией.

Сообщение было неприятным. Этот прощелыга Варфоломей Стоян оказался куда умнее, чем представлялось поначалу. Мотодзиро Акаси отыскал в себе силы для снисходительной улыбки и произнес:

– Именно так я и сделаю.

Сделав два глотка. Джугашвили одобрительно кивнул. Вино ему понравилось.

– Я бы хотел еще сказать, чтобы вы были поосмотрительнее.

– Вот как? Что вы имеете в виду?

– В России вы довольно популярный человек.

– Вот как? Не ожидал… С чего бы это?

– Два месяца назад вМоскве вышла брошюра под названием «Изнанка революции. Вооруженные восстания вРоссии на японские средства». В ней освещается ваша тайная деятельность в Российской империи. Уверен, что брошюру скоро издадут и в Европе. И ее непременно прочитают все посольства. Очень надеюсь, что мы получим оружие раньше, чем вас отзовут снова в Японию[91].

– Я буду осторожен.

Попрощавшись, Иосиф Джугашвили вышел из номера, оставив Мотодзиро Акаси в крайней задумчивости. Военный атташе подошел к иконе и некоторое время всматривался в ее светлый лик. Как же он мог не заметить очевидного прежде? Теперь это всего-навсего кусок разукрашенного дерева, который ничего не стоит! А ведь был соблазн подарить икону императору Муцухито. Вот это был бы конфуз!

Сняв икону со стены, полковник Акаси некоторое время держал ее в руках, подавляя желание расколотить ее об угол. А потом аккуратно повесил на место. Разведчику не стоит поддаваться эмоциям. Следует соблюдать хладнокровие даже в самых неприятных ситуациях.

Часть III

Золотой запас

Глава 1

Сентябрь 1913 года

Узник Шлиссельбургской крепости

Конный экипаж подъехал к самому берегу Ладожского озера, откуда хорошо были видны каменные башни Шлиссельбургской крепости[92], соединявшиеся между собой высокой стеной. Было прохладно, с воды тянул легкий незлобивый ветерок, который шуршал в кронах берез, ласкал разросшиеся липы.

– Дальше не могу, вашблагородь, – виновато произнес кучер в малахае, слегка погладив бороду, – вы уж как-нибудь того… сами.

– Ничего, голубчик, – бодро отозвался подполковник Михаил Прогнаевский, – я привычный. Доберусь как-нибудь. Вот тебе за усердие, держи! – щедро расплатился он с кучером.

– Да за такие деньжищи, вашблагородь, я б на собственном горбу вас довез!

– Спасибо, – сошел подполковник на мелкую гальку. – Это без надобности.

Лошадки, понукаемые бородатым кучером, покинули негостеприимный галечниковый берег и заспешили по натоптанной дороге.

Поставив чемодан на берег, Прогнаевский достал из портсигара папиросу и закурил. Его взгляд был прикован к твердыне. Шлиссельбургская крепость – место примечательное. Прежде ее называли Орешек, и тому были свои причины: не каждому удавалось этот «орешек» разгрызть, многие недруги о его твердую скорлупу поломали зубы. Четыреста лет крепость стояла на страже Отечества, пока по приказу Петра Великого ее не переделали в политическую тюрьму.

Первыми узниками Шлиссельбургского острога стали сестра царя Мария Алексеевна Романова и его первая жена Евдокия Лопухина. Немногим позже узником сделался Иван VI, в двухмесячном возрасте провозглашенный императором, но свергнутый менее чем через год. В результате дворцового переворота его двоюродная сестра Елизавета Петровна захватила трон, а низложенного императора-младенца тайно привезли в Шлиссельбургскую тюрьму, где он был убит через двадцать лет по секретному предписанию.

Далее были узники меньшего калибра, но столь же вредные для политического устройства Российской империи.

У причала, слегка покачиваясь на волнах, стоял небольшой пошарпанный паром с невысокими бортами. На нем, ожидая отплытия, уже томилось несколько человек, среди которых было два священника и один офицер в жандармском обмундировании. Немного далее вдоль берега у второго причала расположился бронекатер с двумя пулеметами. Странно было видеть недалеко от российской столицы боевые речные катера, которых немало на Дальнем Востоке в составе Амурской военной флотилии. Но там это объяснимо – граница, рубежи отечества.

Хотя, с другой стороны, здесь тоже не помешают. Граница не так уж и далеко. Немец рядом, спит и видит, как бы кусок русской землицы оттяпать. Не одно столетие бились за крохотный островок с датским и норвежским королевствами, с великим княжеством литовским и королевством польским, а позже со шведской империей. Конечно, такой катерок войны не выиграет, но позволит хотя бы ненадолго прикрыть крепость с воды, а там и подмога подоспеет.

Подполковник Прогнаевский посмотрел на часы. Паром к крепости должен отойти через час – времени достаточно, чтобы передохнуть после долгой дороги, пройтись по берегу. Размять занемевшие ноги тоже нужно, а то совсем затекли. Из Петербурга до Шлиссельбурга дорога не близкая и все в экипаже – душу наизнанку вывернет, пока доедешь!

Неожиданно с катера спрыгнул матрос в бушлате и уверенной поступью направился в его сторону. Лихо козырнув, представился:

– Матрос второго ранга Бойков… Господин подполковник, велено сообщить, вас уже ждут, катер прислали за вами.

– Ах, вот как, не ожидал. Мог бы и на пароме. Ну да ладно, что с вами сделаешь, – улыбнулся он. – Не так часто меня встречают с боевыми кораблями.

– Разрешите ваш чемодан, – протянул матрос руку.

– Не изволь беспокоиться, братец, не велика ноша, сам как-нибудь донесу.

По короткому шаткому трапу подполковник поднялся на катер, где его уже встречал невероятно молодой офицер.

– Старший лейтенант Кубасов, – приложив ладонь к фуражке, представился командир катера. – Велено вас сопроводить к крепости. Так оно как-то понадежнее, и потом, чего вам понапрасну ждать еще целый час?

– Тоже верно, – пожал подполковник крепкую руку старшего лейтенанта.

А посудина хороша! Годится для серьезного боя, снабжена двумя 8-миллиметровыми пулеметами, а четыре мощных дизеля обеспечивают приличную скорость. Командовать таким катером – весьма неплохой старт в военно-морской карьере.

Подполковник Михаил Васильевич Прогнаевский родом был из потомственных дворян Ставропольской губернии. Учился в Кубанской войсковой гимназии. Начинал службу юнкером младшего класса Тифлисского пехотного юнкерского училища, а по окончании курса по первому классу «с наградой» был переведен во 2-й Кавказский стрелковый батальон и произведен в подпоручики. Его карьера развивалась весьма успешно, начальство ценило его, звание получал в положенный срок. Прогнаевский рассчитывал связать всю жизнь с военной службой, но неожиданно для всех его перевели в Корпус жандармов и назначили адъютантом Донского областного жандармского управления. Еще через два года ротмистра Михаила Прогнаевского перевели в Казань, где он стал помощником начальника Казанского губернского жандармского управления.

За девять лет службы в Корпусе жандармов он сделался человеком известным, можно даже сказать, знаменитым, отличился раскрытием многих сложных преступлений. Участвовал в расследовании громких и запутанных дел, в числе которых была кража Казанской иконы Божией Матери.

Министерство внутренних дел назначило его ответственным за розыск Чудотворной. И уже пять лет подполковник Прогнаевский активно вел розыски, твердо уверенный, что она не погибла. Его убежденность подкреплялась тем, что он самым тщательным образом изучил опубликованный стенографический отчет судебного процесса о похищении Казанского иконы и материалы дела, из которых однозначно вытекало, что икона Божией Матери не уничтожена.

На протяжении этих лет к нему стекались все заявления и материалы – как из Казани, так и из других городов империи, – по этому делу, которые он, наделенный особыми государственными полномочиями, обязан был официально расследовать.

И вот теперь на очереди был узник Шлиссельбургской крепости…

Домчались быстро. Даже заскучать не пришлось. Прогнаевский стоял на палубе и лицом ловил колючие холодные брызги. Катер, сбавив скорость, мягко прошуршал металлическим днищем по дну и остановился у самого берега. Дежурный матрос расторопно опустил трап, предоставляя возможность именитому пассажиру ступить на сушу.

– Благодарю, голубчик, – произнес подполковник, молодцевато распрямив спину, прошел мимо вытянувшегося матроса и бодро спустился на трескучий гравий.

Едва подполковник шагнул на сушу, как крепость тотчас подавила его своим величием. Каждый камень на острове пронизывала значительная часть российской истории. Такие седины следовало уважать.

Стены и башни Шлиссельбургского острога едва ли не вплотную подступали к воде, и на приличном расстоянии казалось, что крепость буквально вырастает из воды. Подполковнику не единожды приходилось бывать в Шлиссельбургской крепости по служебным делам, чаще всего летом, в ясную погоду. В осеннем сумраке острог выглядел несколько иначе, посуровее что ли, да и постарше, как будто с момента последней встречи прошло не менее ста лет. Стены и башни еще более потемнели и покрылись ржавой плесенью, а узкий берег, спускавшийся круто в Неву и в жаркие летние дни заросший сочной травой, пообтерся, пожелтел и неприветливо оголился большими тесаными валунами.

От ворот, покрашенных в бело-черную полоску, отделилась высокая статная фигура и двинулась прямо навстречу прибывшему катеру. Офицер поравнялся с сошедшим на берег Прогнаевским и представился, вскинув к виску ладонь:

– Начальник Шлиссельбургского острога полковник Розенберг.

– Подполковник Прогнаевский. Рад знакомству, барон. Наслышан о вас, и все в восторженных тонах!

– Польщен.

– Признаюсь, не ожидал вас здесь увидеть, слышал, что буквально на днях вас хотели перевести в Мариуполь начальником губернского жандармского управления, – крепко пожал протянутую руку Михаил Васильевич. – Думал, что не застану.

– Я тоже об этом слышал, – скупо улыбнулся полковник. – Видно, в министерстве посчитали, что в остроге я буду нужнее.

– В прошлый раз я был здесь, кажется, лет семь назад. Меня так не встречали, да и катера не было, – переменил тему Прогнаевский.

– Тогда вы были ротмистр, а сейчас – подполковник с особыми полномочиями от министра внутренних дел. По-другому нельзя, можете и обидеться, – добродушно улыбнулся Розенберг. – Прошу в наш острог… разумеется, в качестве почетного гостя. – Заметив, как дрогнули губы подполковника (не то в едкой ухмылке, не то в добродушной улыбке), поспешил исправиться. – Прошу покорнейше извинить, издержки профессии, знаете ли.

– Понимаю, поэтому не обижаюсь. Большое у вас хозяйство?

– Предостаточно для такого небольшого клочка суши, – офицеры медленно поднялись по склону, миновали небольшую, залитую водой рытвину по короткому деревянному мостку и вплотную подошли к воротам, подле которых стоял караул из четырех солдат, высоко задравших острые бритые подбородки. – Около пятидесяти человек из жандармского управления и более ста в штате пешей жандармской команды. Ну, про арестантов я уж не говорю, здесь их несколько сотен. И в старой тюрьме сидят, и в новой, недавно построенной.

– Не балуют?

– Здесь особенно не побалуешь, – скупо объяснил начальник острога.

– А как вы узнали о моем приезде?

– Хотели сделать нам сюрприз? – усмехнулся полковник Розенберг.

– Вижу, что не получилось.

– Хотя мы и живем на острове, но о том, что происходит в Министерстве внутренних дел, мы прекрасно осведомлены. Тем более нам хорошо известно о специальных представителях, да еще направляющихся в наше ведомство… Мы хотели встретить вас еще в Шлиссельбурге, но просто не сочли правильным ставить вас в неловкое положение. Вы голодны? Повар приготовил преотличный ростбиф, из хорошей бычьей вырезки.

– С удовольствие отобедаю, но сначала я бы хотел переговорить с арестованным Варфоломеем Стояном. В каком он корпусе?

– Мы его держим в старой тюрьме. Уверен, что ему там удобнее, да и нам как-то поспокойнее. Я вас провожу!

– Мне бы хотелось поговорить с ним наедине.

– Не возбраняется.

Прошли через воротную Государеву башню, за которой открывался вид на сравнительно небольшой внутренний двор крепости. В самом центре возвышался собор Рождества Иоанна Предтечи, за ним выглядывало здание Новой тюрьмы, в которой размещались ссыльнокаторжные государственные преступники. Справа располагалось одноэтажное здание Старого острога, прозванного Секретным домом, с крышей из металлических листов, которые были выкрашены в коричневый цвет. С трех сторон здание тюрьмы окружала девятиметровая каменная стена. Войти в Старую тюрьму можно было по высокому крыльцу из пяти ступенек через тяжелую обитую металлом дверь. Вдоль стен – десять небольших окон с решетками. Между крепостной стеной и Старой тюрьмой, виновато прижавшись к стене внутреннего двора, возвышалась виселица, усугублявшая и без того удрученное настроение.

– Отсюда были побеги? – спросил подполковник, окидывая долгим взглядом высокие каменные стены замка.

– Всего лишь однажды, – охотно отвечал барон. – Шестьдесят четыре года назад при помощи часового из верхнего этажа солдатской казармы бежал заключенный Ромашов. Через два часа его поймали на окраине Шлиссельбурга и препроводили уже не в солдатские казармы, а в Секретный дом. Где мы с вами сейчас и находимся… И потом, куда бежать-то? Особенно-то и некуда! Чужой человек сразу виден, его сами местные сдадут.

У входа стоял надзиратель и, заметив приближающихся офицеров, расторопно распахнул кованую дверь.

Внутри помещений было зябко. Тянуло сыростью. Прошли по длинному коридору и остановились перед камерой № 8.

– Здесь он, голубчик, сидит в одиночке, – показал на дверь полковник Розенберг. – Справа и слева от него камеры пустые. Соседей нет. Полная изоляция. Стоян – арестант известный, можно сказать, знаменитый. Непонятно, каким образом, но заключенные сразу узнают, где он сидит, пытаются с ним перестукиваться через стены или говорить через трубы клозетов, а это нарушение режима, вот мы и пошли на некоторое неудобство для себя – держим его совершенно изолированно. Вот даже не поймешь, кто он – не то уголовник, не то политический. Вам известно, что он участвовал в нескольких экспроприациях? – прищурился полковник Розенберг.

– Вот как? – невольно подивился Михаил Васильевич. – И для кого же он так старался?

– Награбленные деньги передавались большевикам.

– Ах, это… Слышал об этом, но ведь доказано не было.

– Доказано не было, верно… Вот только у нас свои источники. Нам доказательства без надобности…

– Позвольте полюбопытствовать, откуда вам известно?

– В Новом здании тюрьмы сидел человек, который не только знал Стояна, но и лично участвовал с ним в грабежах банков. А когда этот человек во всем признался и Стояна соучастником назвал, так на следующий день и помер. Пытались провести следствие, но разве кто признается? Я так думаю, задушили его сидельцы.

– И что вы с ними сделали?

– А чего с ними сделаешь? – пожал плечами барон. – Подержали с недельку в карцерах, а потом по отдельным камерам раскидали. Этот острог, он сам по себе как карцер. Их ведь не напугаешь, сюда попадают уже самые отъявленные, закаленные преступники, что уголовные, что политические. Авторитет у этого Стояна среди них немалый, да и сам он с каждым годом все больше на Ленина походит. Того и гляди, организует какой-нибудь бунт в остроге, а нам это без надобности.

– На Ленина, говорите, похож? – усмехнулся подполковник Прогнаевский.

– Можете в этом сами убедиться, – нахмурившись, произнес Розенберг и остановился напротив двери, на которой было навешано два замка. – Вот в этой камере находится Стоян.

– На всех остальных дверях висит по одному замку. Неужели так опасаетесь Стояна?

– Опасаться, конечно, не опасаемся, но вот бдительность никогда не помешает. Кто знает, чего он там может надумать. Открывай! – повернулся начальник тюрьмы к надзирателю, стоявшему у дверей камеры.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – громко отозвался солдат; отомкнул замки двумя длинными ключами, потянул на себя толстую кованую дверь. – Пожалте!

– Дверь мы закрывать не станем, а вы проходите, я буду у себя, – сказал начальник тюрьмы и, не дожидаясь ответа, зашагал в обратную сторону.

Подполковник Прогнаевский вошел в камеру. С асфальтового шероховатого некрашеного пола поднялся сутулый широкоплечий человек с угрюмыми колючими глазами и с тяжелыми цепями на запястьях и на ногах.

Камера небольшая, скорее напоминавшая склеп, – не более десяти шагов по диагонали; сумрачная, лучи света сюда не заглядывают. Оконце с матовыми стеклами начиналось на высоте человеческого роста и заканчивалось под тяжелым сводчатым потолком. С левой стороны камеры к стене крепилась железная кровать, которую откидывали в горизонтальное положение только перед самым сном. У входа возвышалась железная печь, отапливаемая из коридора. Стол отсутствовал, вместо него из стены торчала узкая неструганая доска. Клозет размещался в углу камеры, рядом с ним пристроились раковина с краном, из которого, действуя на нервы, капала ржавая вода. На стене, с правой стороны от входа, висел пожелтевший листок – некая инструкция для арестантов, как следует себя вести в Шлиссельбургской крепости, и красным карандашом были выделены нарушения, за которые последует наказание розгами или даже смертная казнь.

Строгие распоряжения должны были напомнить, что в каменном мешке находится не мертвец, а человек, способный двигаться, дышать, мыслить и даже пренебрегать тюремным распорядком, что само по себе казалось немыслимым.

Как бы в подтверждение этому навстречу подполковнику Прогнаевскому из полумрака шагнул человек в прохудившейся одежде.

Перед ним предстал обыкновенный человечишка: во внешности не отмечалось ничего выдающегося, и уж тем более он не походил на гранда уголовного мира. Подполковник Прогнаевский, досконально знакомый с личным делом заключенного, понимал, что впечатление это обманчивое: Варфоломей Стоян был наделен необыкновенными волевыми качествами, обладал неуемной энергией, умел подчинять себе людей и за свою сравнительно недолгую уголовную карьеру наворотил столько всего, что иным татям хватило бы на несколько воровских жизней.

После суда за кражу икон и драгоценностей из Казанского Богородицкого монастыря Варфоломея Стояна этапировали в Мариуполь, в хорошо охраняемую тюрьму, откуда он вскоре сбежал, сделав подкоп. Изменив внешность, Стоян вернулся в Казань, где на Арском кладбище откопал небольшую коробочку с бриллиантами, которую спрятал в одной из могил незадолго до своего ареста.

Отыскав бывшую любовницу, Прасковью Кучерову, к тому времени успевшую отсидеть короткий срок, Варфоломей Стоян вместе с ней раскатывал по городам России, наслаждаясь свободой. Играл в карты, занимался ограблениями, о которых лишь скупо упоминал. Некоторое время любовники жили на съемных квартирах в Москве, Санкт-Петербурге, где до них никому не было никакого дела. Они плавали на комфортабельных пароходах по Волге и по Дону в каютах первого класса; останавливались у знакомых в Ростове-на-Дону. Полиция неоднократно брала их след, но Варфоломей Стоян обладал невероятной интуицией и всякий раз умудрялся ускользнуть буквально за час до предполагаемого ареста. Через информаторов доходили сведения, что он намеревался ограбить собор Святого Петра в Ватикане и даже купил поддельные паспорта, чтобы пересечь границу.

И все-таки кощун попался…

Пропив и проиграв в карты все деньги, Стоян-Чайкин надумал ограбить в Ярославле ювелирную лавку, вот только не предполагал, что налет организовала сыскная полиция, поэтому угодил прямиком в расставленные сети. После суда Варфоломея Стояна препроводили в Шлиссельбургскую твердыню, где он ныне отбывал пожизненное заточение.

– Я подполковник Прогнаевский, – представился Михаил Васильевич, заключенный в ответ лишь слегка пошевелился, звякнув кандалами. Его было трудно чем-то удивить, ведь доводилось видеть и царских особ, что выпытывали, где он запрятал Явленную икону, и разного рода генералов, которые угрожали ему всеми возможными карами, так что до обычного жандармского подполковника ему не было особого дела. – Как к вам здесь относятся?

– Пожаловаться не могу, – глухо отвечал Варфоломей Стоян. – Не бьют, не калечат. Понимание имеют… Даже не ругают. Вчера вот на помывку ходил, кусок мыла хорошего дали… Свое тело так отскоблил, что прямо воспарить охота, – скривившись, добавил: – Вот только меня аж пять жандармов охраняли! Все думают, что я с острова куда-то подеваться могу. Но крыльев у меня нет. Не выросли! Даже на прогулку меня в последнюю очередь выводят.

– Может, вы чего-то желаете? Попробую вам посодействовать. Не обещаю, конечно, здесь свое начальство имеется… Но постараюсь исполнить. Думаю, что ко мне прислушаются.

Арестант шевельнул плечами, и цепи вновь отыграли скорбную мелодию.

– А чего тут можно пожелать? Жив, оно и ладно, а сколько мне еще отмерено, так это одному Богу известно. Вы, наверное, все об иконе хлопочете, правду хотите узнать?

– Хотелось бы. Если вы скажете правду, многое дня вас могу сделать, – пообещал подполковник

– Мне бы хотелось встретиться с Женечкой, дочкой моей приемной. Очень хочу ее увидеть, скучаю я по ней, столько лет прошло. Она уже взрослая совсем. Может, замуж уже вышла… Узнаю ли?

– И с какой надобностью? Вы ее укорить хотите, что на суде против вас свидетельствовала? Даже сказала, что вы икону Спасителя большим ножом порубили да в печь побросали.

– Простил я давно ее за это, – глухо отозвался Стоян. – Дите она была неразумное, чего с нее возьмешь. Сама не понимала, что говорит.

– А с матерью ее, кажется, вы до последнего дня были вместе… Может, и с ее бабушкой хотели бы увидеться, с Еленой Шиллинг? Она к вам хорошо относилась, – призадумавшись, Прогнаевский добавил: – Думаю, что в моих силах организовать такую встречу.

– Видеть их не хочу, – проскрежетал зубами узник. – Только одно существо меня любило на этом свете, доченька моя приемная, Женя. Бывало, дашь ей какую-нибудь конфетку, так она так радовалась! А мне оттого еще больше радости… Сможете поспособствовать, ваше высокоблагородие? А за содействие расскажу все, как было.

– Хорошо, попробую что-нибудь сделать для вас, – произнес подполковник Прогнаевский.

– Только уж вы не тяните с моей просьбой. Кто знает, сколько мне еще жить осталось. Тут у нас долго не живут, вода кругом. Вот и вчера один бедолага от туберкулеза помер… Климат гнилой. Я ведь из Екатеринославской губернии, к солнышку привык, а тут одни дожди.

– Хорошо, – пообещал жандарм. – Сделаю для вас все возможное. Ну а у меня к вам встречная просьба. Расскажите мне, где находится икона. Может, она где-то лежит… Нас дожидается. Вы уж меня не подведите.

– Обещаю, что расскажу вам то, чего другим не рассказывал. Но это будет после того, как я переговорю с Женечкой.

Михаил Прогнаевский вышел из стылой камеры и в сопровождении надзирателей направился по коридору к офицерскому корпусу.

– Переговорили? – спросил барон Розенберг, когда Михаил Васильевич перешагнул его кабинет. – Надеюсь, успешно?

– Пока не знаю… Стоян обещал рассказать, как все было на самом деле, – сдержанно сообщил подполковник. – Но сначала я должен привести его приемную дочь. Он очень хочет ее увидеть.

– Я бы посоветовал вам, Михаил Васильевич, не доверять ему особенно. Шельмец он большой! И очень опасный преступник. Это внешне Стоян выглядит таким простоватым и беспомощным, в действительности он не остановится ни перед чем! Да и сама эта просьба очень подозрительная.

– Ио чем таком может он говорить со своей дочерью, если не о личном? – удивился Прогнаевский.

– Допускаю, что речь может пойти о побеге. Стоян уже не однажды сбегал, поэтому и находится в Шлиссельбургской крепости, откуда сбежать невозможно… Мы должны знать о содержании его разговора с дочерью.

– Ну, это как вам угодно. Только как вы это сделаете незаметно?

– У нас есть специальная комната для переговоров. В ней такой встроенный шкаф со слуховым окном. Если вы не возражаете, в нем будет сидеть мой подготовленный человек и слушать содержание разговора.

– Так и поступим, – легко согласился Михаил Васильевич.

Глава 2

Октябрь 2000 года

Следят в оба глаза

Вошедший референт, молодой мужчина лет тридцати пяти в строгом темно-сером костюме, положил перед Президентом папку в оранжевой обложке, в которой обыкновенно лежали официальные письма от глав государств. Таков протокол.

– Пришло еще одно письмо, от патриарха Алексия II, посчитал его важным, оно верхнее в папке.

– Ознакомлюсь. Можете идти.

Открыв папку, Президент быстро прочитал короткое письмо от патриарха и, подняв трубку, произнес:

– Зайдите ко мне.

Через несколько минут в кабинет Президента вошел заместитель главы администрации, сухощавый подтянутый человек с сумрачным волевым взглядом.

– Садитесь, – показал Президент на один из стульев, стоявших у придвинутого стола. – Что вы можете сказать про мэра Казани Камиля Исхакова?

Вопрос неожиданный. Но он уже давно привык к тому, что Президент мог задать любой вопрос. Важно другое – быть готовым на него ответить, и ответ должен быть аргументированным и полным, недоговоренностей глава государства не терпит.

– Знаю его исключительно с положительной стороны, – стараясь скрыть некоторую растерянность, отвечал заместитель главы администрации. – В последнее время в связи с тысячелетием Казани встречаюсь с ним особенно часто. Человек он очень деятельный, энергичный, твердый, с сильным характером, на руководящую работу пришел из комсомола. А это уже школа! Сначала был первым секретарем райкома Казани, потом председателем исполкома Казанского городского Совета. Затем его назначили главой администрации Казани, позже председателем Казанского объединенного Совета народных депутатов, а сейчас он уже мэр Казани… Весь в работе! Со стороны может показаться, что другой жизни кроме как работы для него не существует.

– Инициатива подготовки и празднования тысячелетнего юбилея Казани не от него случайно исходит?

– Он один из главных инициаторов проведения.

– Напомните мне, что туда входит?

– Сохранение исторического центра Казани, строительство начального участка первой линии метрополитена, снос ветхого жилья, возведение спортивных объектов федерального уровня, включая стадионы и дворцы, и еще много чего другого. Про Исхакова ходит байка, что он любит устраивать свои планерки в четыре часа утра где-нибудь на стройплощадке, – улыбнулся заместитель главы администрации Президента.

– Это не байка, так оно и есть, – серьезно отвечал Президент. – А что-нибудь знаете об его взаимоотношениях с Шаймиевым?

– Шаймиев его ценит как отличного хозяйственника, как человека… Если бы это было не так, то на таком важном месте сейчас сидел бы кто-нибудь другой. Все-таки Казань – не просто какой-то город, это столица Татарстана, главный город всех татар, где бы они ни проживали. Более того, Шаймиев и Исхаков – соседи по квартирам. Живут в одном доме.

– Это как? – невольно удивился Президент.

– В центре города в тихом микрорайоне построили дом дня руководства. Списки жильцов утверждал сам Шаймиев. Так вот, он захотел, чтобы его соседом был Исхаков. Вот он и живет этажом ниже.

– Я этого не знал, – улыбнулся Президент. – Как вам потенциал Исхакова?

– Камиль Искаков продолжает расти, думаю, что он будет полезен на федеральном уровне…

– Я вот к чему спрашиваю… Мне тут патриарх письмо написал… Жалуется, что Исхаков вмешивается не в свое дело, мол, встречался в Ватикане с Папой Римский, не известив об этом отдел внешних церковных связей. И вообще встречаться с представителями других конфессий – это прерогатива Русской Православной Церкви.

– Насколько мне известно, он советовался с митрополитом Кириллом, а тот как раз возглавляет отдел внешних церковных связей. Могу сказать, что Исхаков – довольно деликатный человек. Умеет держать дистанцию. Не позволяет себе перешагивать каких-то границ, да и другим не позволяет… Возможно, что тут первостепенную роль играют какие-то чисто человеческие отношения. Ведь Папа Римский знает патриарха лично. Они были знакомы до того, как каждый возглавил свою Церковь. Будучи кардиналом, Иоанн Павел II участвовал в международным церковных конференциях, где встречался с патриархом Алексием, тогда еще митрополитом, по делам христианских Церквей. Возможно, между ними возникла какая-то неприязнь. Когда Камиль Исхаков попросил аудиенцию, Папа Римский пробил его по своим каналам и дал разрешение на аудиенцию. Просто так ведь тоже не приглашают на личную встречу… Вероятно, Исхаков вызвал у понтифика симпатию.

– Возможно, так оно и было, – согласился Президент. – На завтра у меня запланирована встреча с патриархом, я ему как-то поделикатнее все объясню. Он человек умный, поймет меня. Ну а Исхаков… Будем присматриваться к нему дальше. Возможно, пустим его по дипломатический линии, вижу, из него получится неплохой переговорщик.

УТРО ВЫГЛЯДЕЛО СУМРАЧНЫМ. Всю ночь до самого рассвета шел обильный дождь с сильными грозовыми раскатами. Белые зигзагообразные молнии, напоминавшие поломанные мечи центурионов, то и дело рассекали темень, вырывая из мрака ослепительным светом средневековые строения. Струи дождя, разбиваясь об асфальт, собирались в лужицы, чем напоминали крохотные озерца. На ветках деревьев слезами застыли крупные капли. К вечеру обещали сильное похолодание, и если прогноз подтвердится, то они превратятся в крохотные сосульки. Конечно, морозец ненадолго. Земля еще не остыла и способна растопить любой холод. Настоящее похолодание начнется лишь в ноябре. Земля облачится в снежную броню до самой весны, пока ее не пробьют первые весенние ручейки…

В вечерних новостях показали сюжет про встречу мэра Казани Исхакова с Папой Иоанном Павлом II. Ведущий торжествующе рассказывал о том, что Казанская икона Божией Матери, которая находится в покоях понтифика, вскоре будет передана в Россию.

Информация, продублированная по всем российским каналам, взбудоражила буквально всех граждан. Никогда прежде подобного не случалось.

Камиль Исхаков вошел в кабинет. На краю стола лежали свежие газеты и журналы, наиболее важные статьи помощники отмечали карандашом. Большинство заметок касалось именно Казанской иконы Божией Матери.

Все как-то сразу завертелось.

Республиканские газеты, не пожелавшие оставаться в стороне от ошеломляющих новостей, запестрили разнообразными заголовками: «Казанский мэр на аудиенции у понтифика», «Отдаст ли Папа Римский икону?», «Нелегкий вояж российского мэра». Вокруг события циркулировало множество домыслов, слухов, предположений, но все они были весьма далеки от истины.

В дискуссию включились даже политологи, утверждавшие, что мэр города Казани Камиль Исхаков решил привезти из Ватикана Явленную икону для того, чтобы перед предстоящими выборами заручиться поддержкой православного электората. В других изданиях, претендующих на политический анализ, высказывались о том, что мэр города давно перерос свое место и метит в кресло главы республики.

Смяв газету, Камиль Шамильевич брезгливо швырнул ее в урну. «И это пишут люди, претендующие на статус политических обозревателей. У них нет даже представления, как происходит принятие столь важных решений. Как им объяснить, что я не мог поступить иначе? Что желание привести икону казанцам оказалось сильнее меня? Ведь прекрасно осознавал, что будут писать об этом. Внутренне подготовился к такому отношению. Готов был встретить всю эту хулу с открытым забралом, а оказалось, что необоснованные обвинения ранят куда сильнее, чем я мог представить. А ведь еще не все высказались… Ладно, пусть себе пишут. Надо же им чем-то заниматься».

Во всей этой истории присутствовали и положительные моменты: теперь в Казани трудно было найти человека, который не интересовался бы судьбой Явленной иконы. В газетах и журналах всплыли перепечатки статей, которые публиковались в Казани почти 100 лет назад, во времена исчезновения Казанской иконы Божией Матери. Отыскалось даже «Судебное дело № 29» о грабеже Казанского Богородицкого монастыря, считавшееся ранее утраченным.

Предприимчивые издатели перепечатали судебные материалы и готовились выпустить их отдельной книгой – повсюду пестрели рекламные анонсы. На книжных прилавках подобные книги не задерживаются, пользуясь неизменным спросом.

Мэр вызвал референта и сказал:

– Вот что, Рустам, найди мне телефон Патриархата.

– Сделаю.

Через несколько минут на столе у Камиля Шамильевича лежал телефон приемной патриарха Алексея II. Обдумав предстоящий разговор, мэр поднял трубку и набрал номер. Ответили сразу, как если бы дожидались его звонка – весьма благоприятное начало.

– Здравствуйте, это говорит мэр Казани Камиль Шамильевич Исхаков, соедините меня, пожалуйста, с Его Святейшеством патриархом Алексием Вторым.

В трубке образовалось молчание. Потом послышались приглушенные переговоры, после чего уверенный молодой голос сообщил:

– Патриарха сейчас нет на месте. Что ему передать?

– Скажите, что звонил Исхаков и очень хотел бы поговорить с ним по очень важному делу.

– Хорошо, обязательно передам.

Камиль Шамильевич в задумчивости положил трубку. Утро начиналось скверно. Интересно, какие сюрпризы оно преподнесет ему под вечер?

– Рустам, вот что… Позвони по этому телефону еще пару раз. Где-нибудь через час, через два… Если дозвонишься, тут же переключи на меня.

– Сделаю… А если не дозвонюсь?

– Тогда будем думать, как нам поступать дальше.

СУТКИ ПРОШЛИ В ТОМИТЕЛЬНОМ ОЖИДАНИИ И ТРЕВОГЕ, – дозвониться до патриарха Алексия II так и не удалось, что невозможно было объяснить простой случайностью. Нельзя сказать, что назревал шторм, но ситуация могла обернуться так, что заниматься иконой даже не придется. Было бы обидно оставлять незавершенным начатое дело.

Подняв трубку, Камиль Исхаков позвонил в приемную Шаймиева.

– Минтимер Шарипович у себя?

– Да.

– Не могли бы вы ему сказать, что я подойду через полчаса? У меня важное дело.

– Хорошо, сообщу, – пообещал секретарь.

Надев пальто, Камиль Исхаков вышел из здания и по стылой осенней улице направился в приемную Шаймиева. Прошел через Спасскую башню и задержался на строительной площадке, где более ста лет назад размещались казармы юнкеров. Работы в Кремле шли полным ходом. Грузовые машины непрерывным потоком следовали через ворота со строительными материалами. Через год это место будет не узнать, ветхие здания снесут, а те, что имеют историческую ценность, – отреставрируют. Ненадолго остановился у мечети Кул-Шарифа, где основные работы были завершены; порадовался куполам, возведенным на минаретах, и повернул к Президентскому дворцу.

Поднялся по парадной лестнице и оказался в большом вестибюле, где у стен стояли мягкие диваны, кресла и стульями с высокими спинками.

– Проходите. Минтимер Шарипович ждет вас, – пропустил мэра в кабинет президента республики секретарь.

– Что у тебя там, Камиль? – встретил мэра широкой улыбкой Минтимер Шаймиев. – Мне тут доложили, что у тебя какое-то важное дело, которое только глава республики может решить.

– Так оно и есть, Минтимер Шарипович, – пожал Исхаков руку хозяину кабинета, вышедшему навстречу. – Никак не могу дозвониться до патриарха Алексия. Не берет он трубку.

– Наверное, он в обиде на тебя, вот оттого и не берет, – слегка прищурившись, отвечал Шаймиев.

– Возможно, что и так… Хотелось бы как-то урегулировать наши отношения. Ведь я же не дня себя стараюсь, а для всего города.

– Бери выше, Камиль! Не только для города, но и дня всех православных, дня всей Русской Православной Церкви. Мое мнение такое: если бы кто-то другой попытался просить Папу Римского вернуть икону, так у него ничего бы не вышло… Очевидно, Павел Второй в тебе увидел что-то такое, чего нет в других. Так что Патриархату еще поблагодарить тебя нужно, что ты взялся за такое нелегкое дело, а они на тебя обижаются… Поговорю я с Алексием, у меня с ним хорошие отношения… А знаешь, давай вместе к нему поедем? Сам ему все и объяснишь. Ну а я уж рядом стоять буду, чтобы тебя не шибко критиковали.

– Конечно же поеду, Минтимер Шарипович, – с готовностью отозвался мэр Казани. – А когда?

Глава республики глянул на настенные часы, недавно пробившие девять часов утра, и, хитро улыбнувшись, спросил:

– Через два с половиной часа мы должны быть в аэропорту, успеешь?

– Конечно. Ведь не на концерт же еду. Мне собирать особенно нечего. А походный портфель у меня всегда собран.

– Я патриарху позвоню. Сейчас он у себя должен быть. Заедем в Патриаршую резиденцию в Чистом переулке. Долго засиживаться не станем… Извинишься перед патриархом, скажешь, что осознал, что хотел сделать как лучше.

– Так и поступлю, Минтимер Шарипович.

– Патриарх наверняка захочет расспросить тебя, как там встреча с Папой Римским прошла. Ты не думай, что Ватикан иерархам не интересен, они следят за ним в оба глаза!

Глава 3

Сентябрь 1913 года

«А что с ней станется?»

Евгению Кучерову подполковник Прогнаевский отыскал в Ростове-на-Дону, где молодая женщина обреталась вместе с матерью в частном доме. Поживали в достатке: Прасковья Кучерова содержала чайную, как полагают, на деньги, оставшиеся от продажи драгоценных камней с Казанской иконы Божией Матери, и место это пользовалось в округе немалым спросом. В криминальных кругах Прасковья стала человеком известным, вызывала доверие у татей. Ростовская полиция подозревала ее в скупке краденного и только дожидалась подходящего случая, чтобы прихлопнуть ее коммерцию, когда к ней принесут нечто значимое.

Деликатно, как того требовал случай, облачившись в цивильный костюм, подполковник жандармерии Прогнаевский нанес визит Евгении Кучеровой, оказавшейся рослой и весьма привлекательной барышней. Представившись, Михаил Васильевич попросил разрешения войти в дом.

Его посадили за длинный стол, видно, рассчитанный на большую семью, угостили душистым чаем, который оказался до невероятия вкусным, и предложили попробовать свежего меда, налив его в небольшую чашечку; в хрустальную вазу положили баранки.

Держа шляпу на коленях, подполковник Прогнаевский аккуратно подбирал слова, чтобы уговорить Евгению отправиться с ним в Шлиссельбург.

– Вашу поездку полностью оплатит управление жандармерии, вы получите весьма приличное дополнительное содержание. Евгения, поймите меня правильно, это очень важно для нас всех. Не побоюсь признать, ваша поездка – это дело государственной важности.

– Вы меня тоже поймите правильно, Михаил Васильевич. Я уже не та малышка, что была раньше, прошло девять лет, я уже выросла! А вы заставляете меня снова окунуться в пережитый ужас. Я устала от всего этого… И даже не помню, что говорила тогда следователям и что отвечала на суде. В то время я вообще очень мало соображала. Сейчас я стараюсь все это забыть.

– Просто так забыть не получится. Поверьте моему опыту, будут спрашивать еще очень долго, – нахмурился Прогнаевский, понимая, что не может убедить барышню. Принуждать не хотелось, нужно было, чтобы она сама осознала, насколько важна встреча. И, в первую очередь, – для нее самой.

– Мы даже с мамой в Ростов-на-Дону переехали, чтобы забыть обо всем том, что с нами произошло в Казани. Но каким-то образом люди все равно узнают о произошедшем и продолжают допекать нас и расспрашивать… Я никуда не поеду, у меня нет сил, чтобы переживать все это сызнова. Сейчас у меня совершенно другая жизнь, и я хочу забыть все это, как дурной сон.

В Евгении мало что осталось от девочки с фотографии. На него смотрела высокая барышня с крупными зелеными глазами, очень похожая на свою мать, но черты лица у нее были тоньше и очаровательней. Наверняка у Евгении немало воздыхателей, такая гарная дивчина кому угодно может затуманить рассудок. По данным полиции, ни в чем противоправном она не замечена, встречается с молодым офицером, и дело идет к скорой свадьбе. Из протокола почти десятилетней давности вытекало, что Евгения – неуравновешенный ребенок, капризная, крикливая, часто меняла свои показания. Но подполковник Прогнаевский видел перед собой сильную волевую натуру, прекрасно владевшую своим внутренним состоянием. Такая женщина способна добиться многого.

– Если вы не поедете, то, возможно, будет жалеть о своем отказе всю жизнь. Варфоломей Андреевич ведь только о вас и говорит, вспоминает, как в детстве угощал вас конфетами, как вы все вместе путешествовали, называет вас своей доченькой… И потом, он очень плох. Вряд ли протянет долго.

Барышня слегка закусила губу, отвернулась, думая о чем-то своем.

– Хорошо, – наконец произнесла Евгения. – Видно, мне не удастся отговориться. Я поеду… Вот только мне не нужно никаких ваших вознаграждений. Когда нужно ехать?

– Завтра, я уже взял билеты.

– Но мне нужно предупредить маман.

– Не нужно, она предупреждена и знала, что вы не откажете.

ПРЕКРАСНО ОДЕТАЯ, ВЫСОКАЯ, В МОДНОЙ ШЛЯПКЕ С БАНТОМ ИЗ ЯРКО-ЖЕЛТОЙ ИТАЛЬЯНСКОЙ СОЛОМКИ, ЕВГЕНИЯ КУЧЕРОВА, оказавшись в стенах Шлиссельбургской тюрьмы, не стушевалась. Сопровождаемая начальником тюрьмы и подполковником Прогнаевский, барышня держалась уверенно, с достоинством, даже грациозно, высоко подняв красиво слепленную голову. Яркое цветастое платье, совершенно неуместное в остроге, с большей очевидностью оттеняло пропасть, что лежала между заключенными и остальным миром.

– В крепости очень дурной воздух, – заметила Кучерова.

– Справедливо, сударыня, – охотно подхватил барон Розенберг, покоренный красотой девушки. – Здесь уже все давно обветшало и нуждается в капитальном ремонте, что, в свою очередь, требует немалого финансирования. Вот только вопрос, где взять столько денег? Вот не так давно мы обнаружили, что заключенные переговариваются через трубы клозетов. Изыскали некую сумму, отремонтировали канализационные трубы и устранили всякую возможность арестантам общаться между собой.

– А может, все-таки дать им возможность пообщаться? – предложила Евгения, посмотрев на барона.

– Такое невозможно, сударыня, таковы инструкции. К примеру, они могут договориться о побеге или призывать заключенных к бунту. Здесь, в Шлиссельбургской крепости, есть и общие камеры, где находится по несколько человек, но есть и одиночные, в которых сидят наиболее опасные преступники. Кстати, ваш батюшка сидит именно в такой… Тюрьма – это не санаторий, и заключенные должны это понимать… Прошу вас сюда, – подсказал барон, указав на коридор, и одобрительно, едва улыбнувшись, добавил: – А вы молодчина, не ожидал я от вас такой твердости духа… Знаете, мне разных дам приходилось сопровождать по нашему не очень симпатичному заведению, некоторые их них падали в обморок от одного только запаха. Ведь воздух в здании тюрьмы и во дворе застаивается, слабо вентилируется. В результате – неизбежная сырость, а тут еще и клозеты… Надо признать, что это громадный недостаток в гигиеническом отношении. Ладно бы солнце просушивало всю эту сырость, но его хватает лишь на то, чтобы едва осветить крышу казематов, а по утрам – коридор да несколько боковых камер. С вами точно все в порядке? – заботливо переспросил начальник тюрьмы.

– Не переживайте за меня, со мной ничего не случится, – сухо ответила Евгения.

– Заключенный уже на месте? – посмотрел барон Розенберг на подошедшего надзирателя.

– Так точно, господин полковник.

– Чего стоишь? – посмотрел барон на надзирателя, отиравшегося рядом. – Отрывай дверь, не заставляй ждать барышню.

Надзиратель торопливо зашагал вперед и отомкнул дверь ДИНИНЫМ ключом.

– Это я мигом!

Евгения Кучерова приостановилась, посмотрела на подполковника Прогнаевского, шедшего рядом, и произнесла:

– Не думала, что это будет так тяжело.

– Возможно, что ваше свидание со Стояном продлит ему жизнь… Не самый хороший человек, надо признать, но он тоже нуждается в сострадании. Дверь будет приоткрыта.

– А нельзя ли ее закрыть, все-таки это встреча с отцом? – Закусив губу, с некоторым вызовом посмотрела Евгения на барона. – Боюсь расплакаться, не хочу, чтобы кто-то видел мои слезы.

– Пусть так и будет… Мы будет рядом, – согласился начальник тюрьмы.

Евгения Кучерова нерешительно зашла в довольно уютную комнату с двумя небольшими оконцами, завешенными легкими пестрыми занавесками, через которые просматривались толстые прутья решетки. При каждом порыве ветра занавески неряшливо бултыхались, пучились, а потом вновь смиренно обвисали. В одном углу стоял громоздкий шкаф, в другом узкая тахта, укрытая байковым одеялом. Увидев ступившего ей навстречу исхудалого острожника, барышня невольно отшатнулась. Стоявший перед ней человек совсем не походил на элегантного ухоженного мужчину с прямой осанкой, которого она знала в детстве. Перед ней предстал скрюченный старик, побитый болезнями, с глубокими морщинами на высушенном лице, и видно было, что его жизнь стремительно катилась к закату. Только присмотревшись, Евгения осознала, что это ее приемный отец, – прежними оставались только его темные, глубоко запавшие в череп глаза.

– Дочка моя, это ты? – хриплым голосом произнес Варфоломей Стоян, сглотнув горький ком, перехвативший горло. Утерев выступившую слезу, продолжил: – Поначалу-то не узнал я тебя. Думал, что это за дивная барышня пришла ко мне?.. Уж не ошиблась ли она дверью? А потом пригляделся и вижу, что это дочка моя повзрослевшая. Как же ты похорошела, Женечка.

– Здравствуй, папа, – отвернувшись, девушка горько заплакала.

– Первый раз ты меня папой назвала… Даже прослезился.

– Папа, на тебе же кандалы! Тебе больно?

– Не печалься, дочка, заслужил я то, богохульником слыву, иконы порубил, вот потому и страдаю от тяжких болезней. А еще грабил, бывало, и жизни лишал, – Варфоломей поднес пальцы ко лбу и перекрестился. Железо на его руках зловеще позванивало. – Не делал бы я зла людям, не сидел бы тогда в остроге.

– Дай, я тебя обниму. Я ведь помню, как ты меня любил. Баловал меня все время. То игрушку какую-нибудь купишь, то шубку подаришь, – Евгения шагнула к Варфоломею.

– Не нужно, – отстранился Стоян. – Перепачкаешь, Женечка. Арестант я теперь. Белье у меня несвежее, да и сам весь пропах.

– Папочка, ну что ты такое говоришь? Я так рада тебя видеть, прости меня, что не смогла раньше к тебе прийти, – крепко прижала к себе Евгения Кучерова исхудалое тело Варфоломея. – Часто вспоминаю, как мы все вместе по городскому парку прогуливались. Там еще мороженое продавали, и ты мне его всегда покупал.

– Верно, так оно и было, – растрогался Стоян, – ты малая совсем была, а все-таки помнишь. Этот парк в Казани Русской Швейцарией называется. Там карусели с лошадками были, ты на этих каруселях особенно любила кататься. Карусель крутится, музыка играет, а ты улыбаешься и нам с мамой ручкой машешь.

– А еще на пароходе мы по Волге катались. Помню, как мы все вместе на палубе стояли. Ветер был, и у тебя шляпу с головы на палубу сдуло.

– Верно, так и было, я ее едва успел поднять. – Варфоломей Стоян слегка нахмурился, вспомнив прерванное путешествие. – А чем мамка занимается?

– Живем мы в Ростове-на-Дону, матушка «Чайную» держит. Купили мы ее, деньги кое-какие оставались… А я ей помогаю. Не бедствуем, слава Богу. Может, тебе лекарства какие-то нужны, так ты скажи.

– Не нужно мне ничего, дочка, – отмахнулся Стоян. – Сколько отведено Богом, столько и проживу. И потом, чего мне жить, если никогда мне отсюда более не выбраться? И поделом!

– Что для тебя сделать, папенька, ты только скажи! Я все достану, – взмолилась Евгения.

– Женечка, золотое сердечко у тебя, только не нужно мне больше ничего, ты ступай. Тебе уже пора.

– Как пора?! – невольно выкрикнула Евгения. – Я так долго к тебе добиралась, мне так хотелось тебя увидеть, хотя бы одним глазком, а ты говоришь уходить…

– Берегу я себя… Недолго мне осталось. Боюсь, что за это время отогреешь ты меня своим добрым сердечком, и мне тяжелее с тобой будет расставаться. А тут увидел тебя, обнял… И мне уже хорошо. И я по новой живу. А большего мне не нужно.

– Папа, не гони меня…

– Все, Женечка, иди. Прощай… Может, и не увидимся более. Надзиратель, проводите барышню! – выкрикнул Варфоломей.

– Прощай, папа, – развернувшись, Евгения решительно вышла из помещения.

В комнату вошел подполковник Прогнаевский. Варфоломей Стоян стоял в центре помещения с закрытыми глазами, не смея пошевелиться. Сочувствуя арестанту, Михаил Васильевич произнес:

– Что же вы так, батенька, так скоро? Никто вас не торопил. В вашем распоряжении были целые сутки. Могли бы побыть с дочерью еще.

– Не нужно мне больше того, что я имею, ваше высокоблагородие. Повидал дочку, убедился, что с ней все в порядке, а там и дальше можно свой век доживать. Да и ни к чему ей столько в темнице томиться, не курорт ведь! Не заслужила она такого.

– Ну, дело ваше, – развел руками полковник Прогнаевский. – Вы не забыли о своем обещании?

– Вы здесь будете расспрашивать или в камере?

– Лучше здесь. Тут как-то посимпатичнее, что ли, а то у меня от вашей камеры мороз по коже.

– Ну коли так, пожалте… Да и мне уютнее. Давно деревянного пола не видел, а тут, я смотрю, такой ладный настил из толстых досок. Отструганы на совесть. Только вы скажите тому «попке», что в шкафу прячется, чтобы вышел, иначе ничего рассказывать не стану.

– Заметили, значит? – усмехнулся Прогнаевский.

– А чего тут не заметить, когда он в этом шкафу скребется, как мышь церковная. Хотел за шкирку его оттуда вытащить, да как-то при дочке неудобно было.

– Ну, если так… – Михаил Васильевич подошел к шкафу и несильно постучал костяшками пальцев. – Любезнейший, вы бы вышли из своего добровольного заточения, у нас тут важный разговор намечается.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – громко гаркнул надзиратель. Открыв неприметную дверь, вышел из переговорной комнаты.

– Ведь грабителей всегда интересовал оклад с драгоценностями. Икону обычно оставляли. Подкидывали куда-нибудь к полицейскому участку. А вы взяли иконы специально. Выполняли чей-то заказ?

– Меня подговорил ее украсть какой-то калмык. – Подумав, добавил: – А может китаец, уж больно рожа у него была хитрющая. Обещал большие деньги за Явленную икону дать.

– А может, это японец был?

– Может, и японец… Кто их там разберет, косоглазых! Все они на одно лицо, хрен их отличишь друг от друга.

– Не сказал он, зачем ему икона понадобилась?

– Он не сказал, а я и не спрашивал, мне оно как-то без надобности. Я с Максимовым несколько раз в собор приходил, все присматривался к Явленной да к Спасителю. Такого добра за всю свою жизнь не видывал. На иконе Божией Матери две ризы было: нижняя золотая, а вот верхняя жемчужная. Золотая риза украшена бриллиантами, изумрудами, александритами. Все камни крупные, иные с полпальца в длину. Глядишь на нее, а она вся огнями цветными переливается. Подарок самого царя Иоанна Грозного. Вся икона была обшита бархатом, только лико оставалось свободным. И ковчег богатый… Чудотворная икона Спасителя тоже с богатой ризой, украшенная жемчугом и драгоценными каменьями. Вот только когда иконы мы забрали…

– Любезнейший, что вы сделали с Явленной иконой? Я подробно изучил ваши дела и стенограмму, и нигде нет свидетельств, кроме вашей приемной дочери, что Казанская икона Богородицы была уничтожена.

– А она и не уничтожена, – спокойно обронил Варфоломей Стоян. – Когда мы ризы с Явленной сняли, то увидели, что это совсем не та икона. Она другая! Сразу видно, что дерево недавно срублено, от доски свежестью потягивало. Другой, может, и не почуял бы, а я сразу понял. Батяня-то мой плотницким делом занимался. Вся икона состарена была, а вот лико светлое…

– И что вы с ней сделали?

– Японцу передал, как и договаривались. Он мне за нее заплатил хорошо.

– Он так и не понял, что икона фальшивая?

– Похоже, что не понял. С какой стати ему иначе деньгами сорить?

– А как же тогда все эти уголья, что нашли в железной печи? Петли от Чудотворной иконы, куски бархата, тесьма. А еще слюда была и куски грунтовки с позолотой. Что это тогда?

– Тесьма, бархат – это от ризы, а вот икона не та… Комов так опечалился, что порубил сгоряча икону Спасителя, а потом ее в печь и бросил. Ведь нам японец за Явленную икону большие деньги обещал. Но потом покумекали мы малость, и я решил принести ему эту фальшивку, а японец даже и не заметил того, что она не настоящая.

– Так значит, Явленная Чудотворная икона Казанской Божией Матери не уничтожена? – вновь осторожно поинтересовался Михаил Васильевич.

Неожиданно Варфоломей Стоян громко расхохотался, сплевывая сгустки крови на тюремную робу:

– А что с ней станется?

Не ответив ни слова, Михаил Васильевич вышел из помещения.

Глава 4

Конец июля – начало августа 1918 года

Нужно спасти золотой запас

Ситуация летом 1918 года выглядела куда хуже, чем в октябре прошлого года. В марте в Мурманске высадились английские и французские отряды, а через месяц во Владивостоке сошли на берег японские и американские формирования, к которым примыкал 25-й батальон Собственного герцога Кембриджского Миддлсекского полка. Особая роль в борьбе против Советской власти отводилась чехословацкому корпусу, который сформировал еще царский режим из военнопленных чехов и словаков для участия в войне против Австро-Венгрии и кайзеровской Германии.

С приходом к власти большевиков Советское правительство, вняв пожеланиям чехословаков, решило отправить их на родину. Но так как запад был отрезан войной, корпус решили эвакуировать через Владивосток. И к лету поезда с эвакуированными чехами растянулись от Сызрани до Владивостока. Вооруженные и разложившиеся части, многие из которых не имели командиров, представляли немалую угрозу Советской власти. Худшие опасения вскоре оправдались. Внезапным ударом белочехи захватили основные станции вдоль Сибирской железной дороги, овладели Средним и Южным Уралом и широким фронтом двинулись в Поволжье. На их пути стояла Казань, после падения которой открывалась дорога на Нижний Новгород и далее на Москву.

Владимир Ульянов-Ленин подошел к карте, висевшей напротив письменного стола, и воткнул белый флажок в город Симбирск, – десять дней назад отряды Каппеля[93] взяли его родной город. Территория Учредительного собрания за последние два месяца значительно обросла новыми районами и теперь простиралась на семьсот пятьдесят километров с запада на восток, от Сызрани до Златоуста, а с севера на юг, от Симбирска до Вольска, – еще на двести пятьдесят километров. На территории Дона было объявлено самостоятельное государство под название Всевеликое войско Донское, главой которого был избран атаман Краснов.

Наступление белочехов было не случайным. Неделю назад Ленину сообщили о том, что в Вашингтоне состоялась совещание чехословацких националистов под председательством Томаша Масарика[94], согласившегося поднять чехословацкий корпус против России в обмен на признание державами Антанты Чехословацкой буржуазной республики в границах чешских и словацких земель.

Разоружить чехов большевикам не удалось, несмотря жесткие попытки принуждения. Через несколько дней по всей железной дороге от Урала до Волги вспыхнул чехословацкий мятеж, в результате которого они захватили важнейшие железнодорожные узлы. Далее полки белочехов должны двинуться на Верхнюю Волгу, а эсеры поднимают восстание в двадцати трех наиболее крупных городах России, сметают большевистское правительство и соединяются с англо-французскими полками, высадившимися в Архангельске. После чего белая армада двигается в Вологду и уже оттуда вглубь страны. Главным призом для чехословацкого корпуса должен стать золотой запас Российской империи, сосредоточенный в Казани.

Золото следовало спасти.

Подняв трубку, Владимир Ильич произнес:

– Позовите ко мне главного комиссара Народного банка республики Попова[95].

Еще через полчаса в кабинет Ленина вошел худощавый человек сорока пяти лет в старомодном сюртуке с густыми темно-русыми волосами и курчавой бородкой с небольшой проседью посередке.

Родившись в семье протоиерея, он рано увлекся политикой, за что был исключен из Московского университета. Впоследствии Тихон Попов окончил историко-филологический факультет Императорского Харьковского университета и даже какое-то время проработал в земских учреждениях Курска и Ярославля, где неизменно организовывал социал-демократические кружки. По заданию партии РСДРП(б) работал в Торгово-промышленном банке. После октябрьских революционных событий 1917 года, в которых Тихон Иванович принимал живейшее участие, его карьера развивалась стремительно. Уже в ноябре он становится главным комиссаром-управляющим Московской конторой Госбанка и членом финансово-контрольной комиссии Моссовета. В апреле следующего года Попова назначают уполномоченным Совнаркома по сохранению золота и других ценностей Российской республики. А еще через два месяца его ставят на должность Главного комиссара Народного банка РСФСР.

– Тихон Иванович, хочу перейти сразу к главному, время не ждет, – заговорил Председатель народных комиссаров Владимир Ленин, как только Попов вошел в кабинет. – Вы уже немало сделали дня сохранения золота Российской республики, даже вывезли из Особой кладовой Московской конторы часть золотого запаса в государственный банк Казани. Тогда это было целесообразно, но сейчас российское золото вновь находится в большой опасности, и нужно его срочно из Казани вывезти сначала в Нижний Новгород, а потом в Москву.

– Я сегодня же выезжаю в Казань, Владимир Ильич, – с готовностью произнес Попов.

– Полагаю, что ваше присутствие в Казани не обязательно. В стране немало дел, которые требует вашего вмешательства. Создайте крепкую группу, которая могла бы справиться с поставленной задачей, и держите ее на контроле. Кстати, кого вы бы хотели назначить руководителем этой группы?

– На мой взгляд, лучше всего подошел бы товарищ Андрушкевич. При необходимости он может действовать очень решительно, а нынешняя ситуация как раз к этому располагает.

– Я знаком с товарищем Андрушкевичем, – едва кивнул Владимир Ильич, – полагаю, он вполне подходит для такого серьезного дела. Партия не раз доверяла ему сложные поручения, и он всегда с ними справлялся. Надеюсь, что в этот раз он тоже проявит себя с наилучшей стороны. Сейчас в Казани размещается штаб Красной Армии чехословацкого фронта, они посодействуют вывозу золотого запаса из города.

В КОНЦЕ ИЮЛЯ ЗАРЯДИЛИ СИЛЬНЫЕ ДОЖДИ, ИЗДЫРЯВИВШИЕ ВСЕ НЕБО. Грозовые тучи низко нависали над Казанью и не желали уходить. Город хандрил, выглядел простуженным и по утрам кутался в теплое одеяло из густого тумана. Под стать погоде была и обстановка. По улицам браво маршировали отряды добровольцев с винтовками за плечами, а у штаба фронта стояли тяжелые угловатые броневики с алыми звездами на стальных листах.

Город походил на растревоженный улей. Передовые части Каппеля и белочехов уже подошли к Казани и выжидали подходящий момент, чтобы обрушиться на нее всей мощью. Руководители обороны города понимали, что военное преимущество – на стороне противника. Большинство рабочих, только что мобилизованных с мыловаренного завода и железнодорожных мастерских, никогда ранее не держали в руках оружие. А потому центр обороны города составлял латышский полк, имевший боевой опыт в Империалистической войне.

Особую значимость для противоборствующих сторон составлял золотой запас России, вывозимый в Казань из Петрограда еще с 1915 года. После Февральской революции в Казань привезли золото из государственного банка Воронежа. В мае прибыло золото из Тамбова, хранившееся в Тамбовском отделении Госбанка, а месяц назад в город многими вагонами пришли драгоценные металлы, включая золото, из Самары, Могилева, Курска, Пензы и других городов. Таким вот образом в Казани сосредоточилось более половины золотого запаса Российской империи.

Золото высшей пробы, оцениваемое в миллиард рублей и отлитое в десятикилограммовые слитки, хранилось в глубоких подвалах Казанского государственного банка, который расположился в самом центре города. Заколоченное в крепкие ящики, а подчас сложенное в обычные холщовые мешки, оно терпеливо дожидалось очередной эвакуации.

Управляющий Казанским отделением Народного банка Петр Марьин[96], три года назад потерявший правую ногу по болезни, шел по даинному коридору, опираясь на изящную черную трость и постукивая протезом по деревянному полу.

– Петр Александрович, – подскочил к нему секретарь и взволнованно заговорил, – только что пришла срочная телеграмма от Попова, главного комиссара Народного банка республики, – и протянул Марьину листок бумаги с напечатанным на ней текстом.

Взяв сообщение, управляющий оперся о шершавую стену коридора и принялся читать:

«Секретно. Предписываю. Срочно подготовить золотой запас России, а также ювелирных украшений, банкнот, ценных бумаг, различных денежных знаков к экстренной эвакуации из Казани. Золотой запас и различные ценности должны быть надежно упакованы. Желательно использовать тару из металла, а также из крепких пород дерева. Каждый ящик должен быть пронумерован и сопровождаться подробнейшей описью и оценкой содержимого за подписью кассира.

Охрану банка усилить.

Главный комиссар Народного банка РСФСР Попов Т. И.».

Петр Александрович Марьин был десятым управляющим Казанского отделения Народного банка. Имел чин статского советника, что соответствует должности вице-губернатора. Революцию Петр Александрович встретил на рабочем месте, где проводил большую часть своего времени. В его кабинет вошел совсем молодой человек интеллигентного вида и, представившись секретарем Казанского комитета РСДРП(б), предложил ему послужить новой власти. Видя сомнение Марьина, добавил с обезоруживающей улыбкой:

– Вы не думайте, что наша просьба случайная. Мы знает, что вы человек честный и справедливый. Именно в таких людях, как вы, очень нуждается молодая Советская власть. И потом, кому как не вам оставаться ангелом-хранителем золотого запаса России?

После сказанных слов Петр Александрович согласился. И вот сейчас золото взывало о помощи к своему ангелу-хранителю.

Еще через полчаса Марьин собрал в своем кабинете заместителей и начальников отделов, где рассказал, как наилучшим образом подготовиться к эвакуации.

ОСОБАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ПО ЭВАКУАЦИИ ЗОЛОТОГО ЗАПАСА РОССИИ ПРИБЫЛА В КАЗАНЬ 28 ИЮЛЯ, имея в распоряжении для его перевозки несколько пароходов и барж, снаряженных в Нижнем Новгороде.

Сразу с пристани товарищ Андрушкевич направился в банк. Показав мандат двум красноармейцам, дежурившим у входа, он прошел по коридору и поднялся на второй этаж, где находился кабинет управляющего.

– Андрушкевич, – коротко преставился уполномоченный. – В Казань для эвакуации золота меня отправил Главный комиссар Народного банка товарищ Попов. Вот мой мандат, – протянул он лист плотной бумаги с двумя большими печатями.

Управляющий банка взял протянутую бумагу и, нацепив пенсне, внимательно изучил.

– Хорошо. Насколько я понимаю, вы хотели бы забрать из Народного банка Казани золото и перевезти его в Нижний Новгород в более безопасное место?

– Именно так.

– Но для этого я должен получить еще Акт о передаче вам золотого запаса. В противном случае я ничем не могу вам помочь.

– Будет вам Акт. Подпись командующего фронта вас устроит? Сейчас именно он главный человек на этой территории.

– Устроит.

– Чтобы не тянуть время, я бы хотел посмотреть хранилище, – произнес товарищ Андрушкевич. Забрав мандату Марьина, он аккуратно сложил его вчетверо и положил в наружный карман френча.

– Позвольте, я вас сам провожу, – произнес Марьин, выходя из-за стола. – Я только приглашу контролера и кассира.

Спустились в глубокий подвал. Ненадолго остановились перед каждой из трех бронированных дверей, а после того, как они были открыты, вошли в просторное хранилище, разбитое на огромные помещения, в каждом из которых лежали слитки золота.

Ящики с золотом были составлены друг на друга на высоту в полтора метра и тянулись в длинные ряды, образовав коридоры. Немалая часть золотого запаса, в основном драгоценности, была свалена в самую середину помещения. Вдоль стен крепились стеллажи, на которых тоже лежали мешки с золотыми слитками. Часть золота размещалась в обыкновенных коробках, прикрытых материей.

Товарищ Андрушкевич, заложив руки за спину, деловито прошел вдоль стеллажей. Сукно на многих мешках прохудилось, и через дыры проглядывали золотые слитки, ловя на себя лучи ярких ламп.

– У вас крысы, что ли, в подвале живут? – недовольно поинтересовался уполномоченный.

– С чего вы взяли? – нахмурившись, удивился управляющий.

– Вижу, что мешки погрызли.

– Не думаю… Скорее всего, от ветхости. Два года назад, когда оно сюда прибыло, разгружали его в спешке, вот ткань и прохудилась. Золотые слитки, что в мешках, прибыли из Воронежа и Тамбова. А вот те, что в дубовых ящиках, хранятся уже лет семьдесят. А вот в металлических – из Петрограда.

– Всегда думал, что золото как-то по-особому хранится, – задумчиво протянул Андрушкевич.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился управляющий.

– Думал, что порядка больше.

– Здесь и есть порядок, – строго произнес Марьин. – Сюда могут заходить только три человека, включая меня. Еженедельно подсчитываются имеющиеся в хранилище запасы. За время существования банка из хранилища не пропало ни одного грамма золота. На всех ящиках, тарах имеются пломбы, печати, подписи.

– Как-то уж больно неаккуратно лежат все эти сокровища.

– Это потому, что казанское хранилище не рассчитано на такой громадный объем золота. Как вы сами понимаете, ситуация в стране крайне неблагоприятная, но мы делаем все от нас зависящее, чтобы сохранить российский золотой запас. Для того чтобы золото аккуратно разложить, нужен больший штат, а у нас его попросту нет… Можно было бы нагнать в хранилище слесарей с плотниками, чтобы они изготовили для банка подходящие крепкие ящики, но инструкции не позволяют находиться в государственном хранилище посторонним людям.

– Понятно, – вяло протянул уполномоченный.

Андрушкевич ходил из одного помещения в другое. И всюду его встречали стеллажи, на которых стояли ящики, картонные коробки, лежали мешки, заполненные золотыми монетами и золотыми брусками. Казалось, что им не будет конца.

– Сколько здесь всего золота?

– Около восьмидесяти тысяч пудов, – ответил управляющий. – Но кроме него есть еще серебро, драгоценные камни, немало ювелирных украшений, кредитные билеты.

– И на какую примерно сумму все эти сокровища?

– Предположительно на один миллиард в золотых рублях.

– Немало, – сдержанно проговорил уполномоченный. – Вам нужно будет ускорить транспортировку золота.

– Сделаем все, что в наших силах, – охотно откликнулся управляющий Марьин.

– Соберите всех служащих банка и упакуйте золото должным образом, – приказал Андрушкевич.

– Но у нас нет молотков, гвоздей, ящиков, – принялся перечислять управляющий.

– Молотки, гвозди, ящики, холщовые мешки, упаковки, доски, листы жести – все это привезут в течение ближайших двух часов, – перебил Андрушкевич управляющего. – К вам в помощь я направлю еще группу коммунистов. Работать нужно быстро, по нашим данным, основные силы Каппеля уже подошли к Буинску и собираются брать его штурмом. Если Каппель возьмет город, то ему уже ничто не помешает подойти к Казани.

Управляющий выглядел несколько озадаченным:

– И на чем вы собираетесь перевозить золото? На лошадях? У нас столько лошадей не наберется по всей губернии, – в некотором удивлении протянул Марьин.

– На пароходах и баржах, они уже стоят на пристани. Проложим трамвайные пути от банка до пристани. Сколько это будет верст?

– Думаю, наверное, версты три.

Посмотрев на пожилого сторожа, стоявшего у двери, Андрушкевич неодобрительно покачал головой:

– Такие сторожа не годятся. Я пришлю вам дня охраны золота двадцать красноармейцев. Перед каждой дверью поставьте двоих вооруженных бойцов, а остальные пусть стерегут снаружи. Я приду и все проверю!

Уже через час к длинному трехэтажному серому зданию банка с высокими белыми колоннами в сопровождении полусотни красноармейцев и работников депо подкатило с полсотни телег, груженных досками, шпалами, рельсами, инструментами и прочим строительным инвентарем. Телеги заполнили весь двор и заняли значительную часть улицы.

Путеец, низкорослый щуплый и невероятно юркий мужичок, уже размечал трамвайные пути: на каждом двадцатиметровом отрезке ставил вешки, что-то энергично и громко растолковывал рабочим, без конца его расспрашивающим, и двигался дальше.

Позади него, вытянувшись в длинную неровную ленту, рабочие носатыми кирками уже вгрызались в слежавшуюся землю.

– Разве возможно протянуть трамвайную линию в три версты за неделю? Это просто невозможно! – негодовал путеец, обратившись к Андрушкевичу. – Они даже не понимают, что требуют. Сначала нужно подготовить земляное полотно: вырыть продольный котлован, создать насыпь, уложить подрельсовые опоры и балласт. А где взять сейчас для балласта щебень, песок, гравий? Кто мне подскажет? Его ведь нужно сначала добыть, а потом привезти сюда. Дальше нужно строить верхние пути, а это рельсы, крестовины, стрелочные переводы, пересечения, крепления, для соединения рельсов и подрельсовых опор. Где все это взять, да еще за такой короткий срок? Ладно, предположим, можно обойтись без водоотводных сооружений. Но все остальное просто необходимо, чтобы трамвай не сошел с рельс.

– Ваши нормативы рассчитаны на устойчивые конструкции, нам не нужно соблюдать все этапы технологии, – раздраженно возразил Андрушкевич. – Для нас важно, чтобы трамваи, груженные золотом, успели сделать несколько рейсов. А если вам не хватит рельсов, то можете разобрать где-нибудь трамвайные пути. Постарайтесь построить дорогу быстро. Вы лучше меня знаете, где можно сэкономить на материале.

Инженер неодобрительно покачал головой:

– Не нравится мне эта идея, но я попробую.

– Все, что нужно от меня, я сделаю, – заверил товарищ Андрушкевич. – Возникнут какие-то проблемы – немедленно обращайтесь. Сейчас я отправлю людей на карьер, пусть занимаются погрузкой песка. Будем работать в три смены, мы должны успеть!

– А если белочехи прорвутся в город, тогда что? – вдруг неожиданно спросил инженер, посмотрев Андрушкевичу прямо в лицо.

– По всем сводкам, наши перешли в наступление. В Казань они не сунутся, – уверенно заявил уполномоченный.

ТРЕТЬЕГО АВГУСТА ПРИШЛО НЕОЖИДАННОЕ СООБЩЕНИЕ: белогвардейские отряды атаковали Буинск и, легко захватив его, двинулись дальше. Командующий Трофимовский, оголив фронт, предоставил возможность Каппелю пройти к Казани. А часом позже пришло сообщение от Валериана Куйбышева, что его военный симбирский отряд, разместившийся на волжских судах «Братство», «Лев» и «Ольга», был атакован с юга превосходящими отрядами белочехов и вынужден отступить в Казань[97].

Глава 5

4 августа 1918 года

«Обещаю сберечь»

Начало августа выдалось знойным, солнце палило нещадно. Листва на деревьях, дожидаясь живительного дождя, скукожилась, а трава, растущая клочковато, неровно, словно нестриженые усы, вся взъерошенная порывами ветра, – пожухла и выглядела примято. Облегчение от духоты наступало только по вечерам, когда с Волги тянуло свежестью.

Подполковник Владимир Оскарович Каппель подошел к окну и широко распахнул его, впуская в избу вечернюю прохладу.

– Душно тут у вас, – посмотрел он на хозяйку, дородную женщину в длинном сарафане.

– Это ненадолго. Лету конец. Скоро дожди зарядят. Может, квасу желаете? Так я сейчас принесу.

– Не нужно…

В коридоре простучали тяжелые сапоги, и в избу вошел высокий человек в гимнастерке. Это был молодой высокий белокурый серб, перешедший на сторону подполковника Каппеля минувшей ночью. По-русски он говорил хорошо, с едва заметным акцентом.

– Присаживайтесь, – и когда тот присел на крепкий, выкрашенный в зеленую краску табурет, спросил: – Как обстоят дела у красных в Казани? Много штыков?

– Около шести тысяч красноармейцев, но есть еще и рабочие отряды. В сербском батальоне под командование майора Матни Благотича[98] около трехсот человек.

– Немало, – сдержанно заметил подполковник.

– Мне удалось переговорить с майором Благотичем, он сказал, что они сразу перейдут на вашу сторону, как только вы начнете наступление.

– Где размещается сербский батальон?

– В самом Казанском кремле.

– Так… Какие там есть еще соединения?

– Хорошо подготовленный латышский полк, именно он окажет самое упорное сопротивление.

– Кому подчиняются казанские формирования?

– Они находятся под руководством командующего Восточным фронтом Вацетиса[99].

– Сколько орудий в Казани?

– Около тридцати.

– Немало…

– Еще у красных два бронепоезда, шесть пароходов с орудиями и два аэроплана.

Ситуация складывалась сложная. После падения Симбирска мнения офицеров о дальнейшем продвижении Народной армии разделились. Значительная часть предлагала двигаться в Саратов, навстречу Донской армии Петра Краснова, чтобы, соединившись с ними, общими силами освобождать юг России. Другая часть предлагала идти на Казань, где к приходу белых уже подготовили восстание. Взяв город, можно было пополнить боевые части мобилизованными из числа горожан, запастись боеприпасами и продовольствием, а дальше двигаться на Москву через Нижний Новгород.

Зная строптивый характер Владимира Оскаровича, командующий Народный армией полковник Чечек[100], запретил подполковнику Каппелю идти на Казань, самое большее, что он может предпринять, так это выйти к устью Камы, продемонстрировать свои силы и вернуться в Самару, откуда следовало идти на Саратов.

Права на ошибку у Владимира Оскаровича не было, а потому он вновь и вновь расспрашивал перебежчиков и разведчиков о позициях красных, об их оборонительных рубежах, наносил полученные данные на карту и пытался выявить наиболее слабое место в их порядках.

Была еще одна причина, почему подполковник Каппель решил идти именно на Казань, – в Казани находился золотой запас Российской империи. Его следовало взять и переправить в безопасное место, где он послужит дальнейшему финансированию Белого движения и значительно обескровит красных, а это может поспособствовать их поражению.

Большевики тоже не дремлют. Подполковник Каппель уже знал, что по распоряжению Владимира Ленина главный комиссар Народного банка республики Тихон Попов предписал Казанскому отделению Госбанка готовиться к эвакуации. А неделю назад в Казань из Нижнего Новгорода подъехала группа во главе с Андрушкевичем, у которой в распоряжении было несколько снаряженных барж и пароходов. Предстояло вывезти восемьдесят тысяч пудов золота, а также всевозможные ювелирные ценности, кредитные знаки, золото, платину, серебро, бриллианты и изумруды. Владимиру Оскаровичу уже доложили, что большевики в срочном порядке прокладывают трамвайные пути от банка до пристани для перевозки золотого запаса. Готовился гужевой и автомобильный транспорт. Для охраны золота в пути сформировали специально подготовленный отряд. А в самом Государственном банке уже укладывали слитки золота в укрепленные ящики и упаковки. Работа шла день и ночь, большевикам нужно было каких-то полтора дня, чтобы загрузить золото и вывезти его из Казани. Допустить этого нельзя, а, следовательно, наступать на Казань нужно уже завтра и взять ее предстояло как можно скорее. Хорошо, что его собственные интересы всецело соответствовали взглядам чехов, стремившихся через волжское направление как можно быстрее выбраться на запад. По общему плану, наступать на Казань они должны были с Любимовской пристани, куда уже подошли Самарские отряды Народной армии.

– Как только мы подойдем к городу, батальон майора Благотича должен ударить в тыл латышам и смешать их боевые порядки.

– Передам, – с готовностью отозвался серб. – Разрешите исполнять.

– Ступай. Очень на тебя рассчитываю.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОД ПРИКРЫТИЕМ ТЯЖЕЛЫХ ОРУДИЙ, расстреливавших с высокого берега Волги военный гарнизон Казанского кремля, подполковник Каппель форсировал на кораблях Волгу и стал спешно продвигаться к Казани.

Одновременно с первыми артиллерийскими залпами город принялись штурмовать белочехи. Самарская пароходная флотилия, выгрузившись у стен Кремля при поддержке корабельных орудий, устремилась на приступ крепости.

ДЕСАНТ ПОДПОЛКОВНИКА ВЛАДИМИРА КАППЕЛЯ, НАТОЛКНУВШИСЬ НА ПЛОТНЫЙ ВСТРЕЧНЫЙ ОГОНЬ, ВЫНУЖДЕН БЫЛ ОТСТУПИТЬ. На какое-то время в Казани установилась гнетущая тишина, какая нередко бывает перед грядущим сражением. Обоим противоборствующим сторонам было ясно: безмолвие не затянется.

У здания Губернского комитета, где расположился штаб Красной Армии чехословацкого фронта, собирались вооруженные рабочие отряды. Получив инструкции, они расходились по своим позициям.

Латышский полк, составляющий сердцевину обороны, занял позиции на пристани, где ожидалась высадка десанта основных сил подполковника Каппеля, а также в районе штаба фронта.

Командующий фронта Иоаким Вацетис, наконец, дозвонился до комиссара Андрушкевича и сообщил, смягчая речь латышским акцентом:

– Я только что подписал Акт, по которому вы получите золото в банке. Курьер вам доставит документ с минуты на минуту. Как обстоят дела с трамвайными путями?

– Трамвайную дорогу мы построили, но все золото вывезти не сумеем, – отвечал комиссар Андрушкевич, – пристань уже под белыми. Попробуем вывезти хотя бы часть.

– Наша агентура у белых сообщает, что штурмовать Казань будут сегодня! Берите все, что у вас есть под рукой: повозки, автомобили… Но постарайтесь вывезти все золото! Сколько у вас грузовиков?

– Четыре грузовика. Загрузим часть золота на них, надеюсь, что нам удастся оттеснить белочехов от города.

– Пусть грузовики уезжают в сторону Нижнего, в этом направлении белочехов, по нашим сведениям, не наблюдается.

В ОКНАХ БАНКА ГОРЕЛ СВЕТ, ОСВЕЩАЯ БЕЛЫЕ КОЛОННЫ ПЕРЕД ГЛАВНЫМ ВХОДОМ. Служащие банка не спали, большая часть из них находилась в хранилище – упаковывали золотые слитки в заготовленную тару.

Четыре грузовика подъехали прямо к центральному входу. Комиссар Андрушкевич выпрыгнул из кабины и зашагал к двери, заставив столпившихся красноармейцев потесниться. Прошел по длинному коридору, спустился в подвал, где сотрудники банка вытряхивали из прохудившихся мешков ювелирные украшения и запаковывали их в пакеты; золотые слитки складывали в крепко сколоченные ящики.

Управляющий банка Марьин находился здесь же, переходил от одной группы служащих к другой, крепко припадая на протез, и беспрестанно повторял:

– Поаккуратнее, пожалуйста, это вам не какие-то там придорожные камни, а золотой запас России! – Заметив вошедшего комиссара, слегка смутился и заковылял на встречу: – Сколько им говоришь, а они все за свое! Поэтому приходиться повышать голос. А так это не в моем характере.

– Сейчас все голос повышают, – успокоил Андрушкевич управляющего, – как говорится, не до сантиментов. У нас есть сведения, что белочехи будут штурмовать город уже сегодня. Мы должны взять столько золота, сколько уместится в наших машинах.

– А что в таком случае делать с остальным? – обескуражено спросил управляющий.

– Даже не знаю… В карманы его не рассуешь. Мы будем делать все возможное, чтобы белочехи не заняли город.

– Товарищ комиссар, – сказал красноармеец, стоявший на страже, – к вам пришел вестовой, просит разрешения войти.

– Пусть заходит.

В помещение хранилища вошел совсем молодой красноармеец и взволнованно проговорил:

– Товарищ комиссар, меня отправили к вам. Белогвардейцы высадились на болотистом берегу Волги. Расстреляли наши отряды, сейчас идут бои за деревни Малые и Большие Отары. Нашим отрядам не устоять, и сейчас они отходят к Казани. Просили вас как можно быстрее загружаться и выезжать из города.

– Вестовой, передайте дружинникам мой приказ: пусть приходят в хранилище и загружают ящики с золотом, – велел комиссар. – У нас людей не хватает!

Красноармеец мгновенно выскочил.

– Сколько килограммов в ящиках?

Управляющий банка неопределенно пожал плечами.

– Видите ли, привезенная тара совершенно разная, есть большие ящики, а есть и маленькие. Вот в этом ящике пятьдесят килограммов золота, – показал он на тару, сколоченную из крепких широких досок. – А вот здесь будет тридцать пять. Количество килограммов золота в ящике мы написали сверху мелом… А также в каждом ящике имеются сопроводительные документы, но мы запаковали еще не все золото.

– И когда вы управитесь?

– Работы еще на неделю. Ведь нужно составить опись, а еще произвести точную оценку.

– Боюсь, что у нас с вами нет столько времени.

Подошли дружинники. Большая их часть – рабочие предприятий, привлеченные к защите города какую-то неделю назад. Многие из них ни разу не держали в руках оружие, и сейчас винтовки за их плечами болтались на длинных ремнях, отчего они сами выглядели откровенно нелепо. Пытаясь подавить смесь удивления и восторга, дружинники с серьезным видом взирали на золото, сложенное вдоль стен, по углам и в центре помещения в большие неаккуратные кучи.

– Ну, чего глазеем? – бодро поинтересовался комиссар. – Ошалели от такой красоты? Это всего лишь золото, товарищи! Было буржуйское, а теперь оно наше с вами! Рабочих и крестьян. Взяли каждый ящик по двое и потащили к машине. Да смотрите, не растеряйте по дороге, оно еще вашим детям и внукам пригодится, когда мы коммунизм строить начнем.

Дружно, без дальнейшего понукания, дружинники подошли к ящикам и, бережно приподняв их, понесли к выходу. Таких тяжелых ящиков на своем веку рабочие перетаскали немало, вот только их содержимое значительно отличалось от того, что переносили прежде.

– Держи с той стороны, – сказал комиссар молодому пареньку, у которого за спиной болталась трехлинейка, мешавшая ему при каждом движении. Подогнать ремень винтовки к плечам он не догадался, а подсказать было некому.

Взявшись поудобнее, они понесли ящик к выходу, а дальше наверх по гранитным ступеням.

Неожиданно со стороны Кремля громко бабахнула пушка, за ней еще одна, столь же грозно и басовито, и вдруг длинно застрочила пулеметная очередь. Со стороны пристани послышалась интенсивная стрельба, – там уже завязался самый настоящий бой.

Затолкали ящик вместе с другими в грузовик, выбрав для него место у самого борта.

Подошло еще около двадцати дружинников, и низкорослый, но крепкий сорокалетний мужик, отбросив всякие формальности о представлении, сообщил Андрушкевичу:

– Что нам-то делать, товарищ комиссар? Нас сюда прислал… как его там… Фамилия у него не русская, но начальник большой.

– Товарищ Вацетис?

– Он самый! – обрадованно воскликнул дружинник.

– Спускайтесь в хранилище! – распорядился Андрушкевич. – Тащите оттуда золото и складывайте на машины.

На гнедом высоком жеребце прискакал вестовой, лихо спешился и подскочил к комиссару, вскинув руку к фуражке:

– Разрешите доложить, товарищ комиссар!

– Докладывай.

– Чехи, приблизительно численностью около четырех рот, наступают с юга, сейчас они двигаются к деревне Поповке. С Волги к Казани идет речная флотилия и уже обстреляла пристани артиллерийским огнем. Просили передать, чтобы вы не задерживались!

Жеребец стоял беспокойно, перебирая длинными сильными ногами, и без конца косил глазом на хозяина, как если бы прислушивался к разговору.

– Сколько у нас времени?

– Сказали, что не более трех часов. Разрешите остаться с вами?

– Как тебя звать-то?

– Федор.

– Можешь не возвращаться, Федор. Оставайся и присматривай за ящиками.

Загрузка ящиков с золотом продолжалась под грохот артиллерийской пальбы. Громыхание, принесенное с Волги сильными порывами ветра, то накатывало нарастающим гулом, то вдруг неожиданно отступало. И тогда казалось, что сражение идет где-то далеко за рекой. Но вскоре вновь возвращалось недалекими разрывами.

Водитель, худощавый долговязый дядька лет пятидесяти, стоял в стороне и хищно затягивался ядреным табачком. Когда в кузов загрузили двадцать пятидесятикилограммовых ящиков, он швырнул окурок под ноги и подошел к Андрушкевичу.

– Товарищ комиссар, больше не нужно. Не доедем. Резина на машине вся в заплатках, едва держит. Если в дороге прохудится, что тогда делать будем? Каюк!

На трех остальных машинах продолжалась погрузка. Груженые ящики уже поднялись на три ряда. Водители и красноармейцы, взобравшись на самый верх, умело растаскивали ящики по сторонам, чтобы равномерно распределить нагрузку на колеса.

– Хорошо, езжай, – согласился комиссар. – Главное, выбраться из города, а там и до своих недалеко. Сумеешь?

– Постараюсь.

Подозвав к себе четырех красноармейцев, сказал:

– Даю тебе в охрану этих хлопцев. А вы, – повернулся он к красноармейцам, прибавив в голос строгости, – постарайтесь остаться в живых и довезти золото до Советской власти. Загружайтесь!

Встав на колесо, молодые бойцы быстро перелезли через борт и устроились прямо на ящиках с золотом.

– Давай, трогай! – разрешил комиссар.

Грузовик затарахтел, пыхнул клубами черного дыма и, дребезжа железом, тронулся по рытвинам, поднимая за собой непрозрачную завесу из смеси черного дыма и пыли.

– Постойте! Куда! – бросился навстречу машине служащий банка.

– Ты чего под машину бросаешься?! – оторопел комиссар Андрушкевич. – Жить надоело? А если бы водитель не притормозил, что тогда?

– Я финансовый контролер Доброхотов, я уже двадцать лет в банке служу, у меня всегда порядок был. Прошу подписать документик, господин… товарищ комиссар. Деньги счет любят. Все подсчитано. А то придет другая власть и спросит, куда деньги подевал, а я им расписку покажу.

– Нет, здесь другой власти, кроме как Советской, – возразил Андрушкевич. – Не будет более!

– Товарищ комиссар, отчетность должна быть, – взмолился финансовый контролер.

– Давай свою бумагу. В какую сумму вы оцениваете загруженное золото?

– На четырнадцать миллионов золотом, – уверенно отвечал финансовый контролер.

– Немало, – вытащив из кармана огрызок химического карандаша, комиссар обильно послюнявил серый грифель и крупными буквами расписался в Акте. – Держи, и смотри не потеряй!

Машина тронулась под громыхание артиллерийских разрывов и заколесила по улице в сторону Нижневолжского тракта.

Пока возле банка спешно продолжали грузить золото, ситуация на окраинах города ухудшилась. Пришло сообщение, что полыхнуло контрреволюционное восстание, которое возглавили офицеры Генерального штаба фронта. Зная о планах большевиков, заговорщики расстреливали командиров подразделений, объединялись в отряды и устраивали засады.

Воспользовавшись замешательством защитников города, отряды Каппеля овладели хорошо укрепленными Каргопольскими казармами и, не задерживаясь, двинулся на Суконную слободу, откуда шла прямая дорога на Кремль. Подполковнику Владимиру Каппелю противостояли рабочие отряды. Растянувшись в цепь, они открыли плотный огонь по наступающим. Длинно и отовсюду трещали пулеметы и громко, сотрясая и переворачивая земные пласты, разрывались тяжелые корабельные снаряды с речной флотилии. Рабочим долго не продержаться, их сомнут. Весь вопрос во времени, когда это случится: может, через час, а то и два часа повезет продержаться. До утра им точно не выстоять.

– Все, загрузка закончена! – объявил Андрушкевич. – Через час белогвардейцы могут быть уже здесь!

Захлопали закрываемые борта. В кузовах расселись красноармейцы, вместившись между ящиками, и взяли на изготовку винтовки. Путь к тракту уже мог быть отрезан белочехами, следовало готовиться к худшему.

– Распишитесь в Актах, – требовал финансовый контролер, стараясь перекричать грохотание разрывов. – Я понимаю, что идет война, но есть же отчетность, бюрократия, как же без этого?

Из кладовых тяжелой поступью вышел управляющий банка, опираясь на черную трость. Целый день простоял на ногах, оставалось только удивляться, откуда у него силы, а ведь уже давно не молодой. На его сухощавом лице застыла печальная дума. Банк, которому он отдал большую часть жизни, сделался лакомым куском для противоборствующих сторон. Совершенно неведомо, как сложится судьба золотого резерва России: или оно станет крепким основанием государства для его дальнейшего развития, или будет разграблено и растаскано многочисленными бандами, выдавшими себя за «истинную» власть.

Расписавшись на клочках бумаги, комиссар Андрушкевич протянул их Доброхотову

– Заберу расписку обратно, когда верну вам золото.

– Это вам как будет угодно, – с заметным облегчением произнес контролер.

У входа в банк стояли немногие сотрудники. Управляющего банком среди них уже не было. Наблюдать за тем, как отъезжают грузовики с золотом, которое он обязан был уберечь, ему оказалось нелегко.

Сумбурная винтовочная стрельба звучала все ближе, все отчетливее. Десант Каппеля сумел пробить брешь в обороне рабочих и теперь просачивался к кремлевской возвышенности.

Сев в кабину грузовика, Андрушкевич громко хлопнул дверцей и проговорил:

– Я, конечно, не верующий, но очень бы хотелось верить, что в этот раз Бог будет на нашей стороне. Трогай![101]

БИТВА ЗА КАЗАНЬ ПРОДОЛЖАЛАСЬ ЕЩЕ ДВА ДНЯ. Это была самая настоящая преисподняя из грохота пушек, винтовочных выстрелов и огня, который свирепствовал повсюду. Куда ни глянь, везде валялись обломки зданий, куски крепостной стены и прочие останки почти тысячелетней истории города.

Красные войска ушли из Камы по реке Вятке. Пятый Латышский полк, прикрывавший отступление красноармейцев, после выполнения задачи в полном составе сдался в плен. По решению трибунала, сдавшиеся как интервенты были приговорены к расстрелу. Приговор исполнили в тот же день у кремлевской стены.

Последующие несколько дней военная контрразведка Белой гвардии выявляла сторонников Советской власти, и в первые сутки было арестовано и после короткого допроса расстреляно около тысячи человек, немногим меньше было приговорено во второй день. Особенно досталось рабочим кварталам, оказавшим белогвардейцам наиболее ожесточенное сопротивление. Расстрелять могли за мозолистые руки или недобрый взгляд. Белогвардейцы ходили по квартирам и, обнаружив оружие или следы пороха на руках, одежде, тут же расстреливали во дворе.

Карательные меры продолжались еще неделю. На Волге стояли «баржи смерти»[102], в которых содержали арестованных. Город присмирел. Выжидал. Но вместе с пришедшей властью вернулись прежние порядки, казалось бы, уже изжившие себя. Женщины оделись в нарядные платья, припрятанные именно до этого дня; поменяли прически, а их ухоженные головы теперь украшали широкополые шляпки. Мужчины прогуливались в цилиндрах и с тростями, неуместными каких-то две недели назад. А в парках, прежде запустелых, вдруг заиграл вальс.

Открылись ресторации, где можно было отведать греческий ростбиф с гарниром или стерлядь на пару, а на десерт откушать крем-брюле. Как выяснилось, деньги у горожан водились, а потому, видно, чувствуя, что пришедшая власть здесь ненадолго, безмерно тратили все, что удалось скопить в минувшие годы.

Заработали магазины, в которых можно было купить дорогую ткань или костюм аглицкого покроя. В Русской Швейцарии закрутилось вдруг «чертовое колесо»[103], неделю назад, казалось, намертво застывшее. На какое-то время Казань вернулась в прошлое, где не было ни «белых», ни «красных», как не было и войны. И сейчас, памятуя о старом, город жил хлебосольно и беспечно.

На следующий день после взятия Казани подполковник Владимир Каппель в сопровождении группы офицеров и рядовых зашел в Казанский банк. Его встретили пустые коридоры, усыпанные бумагами и различного рода документами, до которых никому не было дела.

Лишь в некоторых комнатах, как если бы ничего не произошло, оставались служащие, занимаясь какими-то, как им казалось, важными банковскими делами.

Навстречу подполковнику Владимиру Каппелю вышел в дорогом черном костюме в белую полоску высокий, сухощавого сложения, одноногий мужчина, опиравшийся на изящную трость из черного коралла с золотым набалдашником. В его внешности не было ни удивления, ни страха, впрочем, не было и почтения.

– Чем обязан, господа? – сухо поинтересовался он.

– Мне нужен управляющий банка.

– Ян есть управляющий банка, статский советник Петр Александрович Марьин. А вы, позвольте узнать, кто?

– Я подполковник Владимир Оскарович Каппель.

– Весьма наслышан, – сдержанно произнес Петр Александрович. – Чем обязан?

– Мы бы хотели взглянуть на золотой запас России. Надеюсь, он в полной сохранности? Я хочу его забрать! – Увидев некоторое замешательство управляющего, усмехнулся: – Или мне предъявить… как его там большевики называют… мандат?

– Это золото принадлежит России, и я бы хотел его передать государству. И мне совершенно неважно как оно будет называться, «белое» или «красное». Главное, чтобы оно служило процветанию отечества.

– Именно этого я и желаю. Считайте, что я и есть представитель государства, наделенный особыми полномочиями. Я постараюсь обеспечить золотому запасу наибольшую безопасность. А то знаете, как оно бывает.

– Мне остается только вам поверить. Но я все равно не могу открыть вам хранилище.

– Вот как? – с любопытством посмотрел на управляющего Марьина подполковник Каппель. – Почему же?

– Потому что у меня только один ключ.

– А что, одного недостаточно? – хмыкнул Владимир Каппель.

– Как вы правильно отметили, недостаточно. По заведенному правилу все кладовые Казанского госбанка можно открыть только тремя ключами. Один ключ находится у меня, второй у контролера, ну а третий у кассира. У всех разные ключи, поэтому одного недостаточно.

– Значит, пригласим контролера и кассира, – мягко улыбнулся Каппель. – Ох, непросто с этой финансовой бюрократией. Надеюсь, у вас есть адреса, где они живут?

– Разумеется. Семен Борисович, – обратился управляющий к сопровождавшему его сотруднику. Знаете, где живут Доброхотов и Куколевский?

– Конечно, Петр Александрович, – охотно откликнулся служащий.

– Тогда, будьте любезны, позовите их в банк.

– А чтобы названным господам придать подобающую прыть, я предлагаю отправить в качестве сопровождения и двух моих солдат. – Строго глянув на двух рядовых, стоявших рядом, дружелюбно спросил: – Готовы послужить России, братцы?

– Рады стараться, ваше высокоблагородие! – дружно прокричали солдаты.

– Тогда составьте компанию Семену Борисовичу. Вы не будете возражать? – ласково поинтересовался Каппель у сотрудника банка.

– Да разве я бы посмел? – хмуро буркнул банковский служащий.

– Вот и отлично! И побыстрее!

Ожидание не затянулось: через полчаса в сопровождении двух солдат подошли крепко перепуганные контролер и кассир.

– Господа, вы готовы помочь России? – прибавив в голос строгости, поинтересовался подполковник Каппель.

– Кому же служить, если не России? – ответил полнеющий господин лет сорока.

– Это хорошо, что вы правильно ответили, а то, знаете ли, ведь и расстрелять могут! Ну что вы так загрустили? Да пошутил я. Показывайте, где у вас тут хранилище размещается.

Зашагали по пустому гулкому коридору. Петр Александрович не торопился, а, собственно, и незачем. Набегался в предыдущие дни, да и какая в том радость распахивать хранилище!

– Знаю, что большевики тоже хотели вывезти золотой запас. Вот только у них не получилось. Уж слишком быстро мы продвигались к центру города.

– Вывезли только часть, – отвечал Марьин.

– Вот как… Вы не помните, сколько именно? – повернулся Каппель к управляющему.

– Вывозили на четырех грузовиках. Это будет приблизительно четырнадцать миллионов рублей золотом.

– Немало.

Подошли к бронированной двери хранилища, подле который стоял все тот же сухонький старичок, служивший еще при императорах. На двери сургучовые печати.

– Позвольте, я начну, – произнес управляющий. Вытащив из кармана длинный ключ, он вставил его в верхнюю замочную скважину и дважды провернул. – Ну а теперь ваше слово Порфирий Игнатьевич, – обратился Марьин к контролеру, заметно взволнованному.

Доброхотов дрогнувший рукой вставил ключ в замочную скважину и попытался провернуть.

– Что-то у меня не открывается… – Попытался вновь. Опять незадача! – Да что же это такое, – разнервничался он окончательно.

– Не торопитесь, Порфирий Игнатьевич, спокойнее, – постарался успокоить контролера управляющий. – Все как обычно.

– Даже не знаю, что со мной сделалось… – В толщине двери раздался щелчок. – Кажется, получилась, – с облегчением проговорил он, провернув ключ.

Третьим был кассир, полный дядька лет сорока, чье лицо, несмотря на прохладу в помещении, покрылось крупной испариной. Не удержавшись, струйка сорвалась с его крутого лба и залила глаза.

Некоторое время он не мог отыскать ключом замочную скважину, виновато посматривая на невозмутимого управляющего. Наконец, ключ дважды щелкнул, сообщив о том, что замок открылся.

– Теперь ваша очередь, Матвей Григорьевич, – сказал управляющий охраннику.

– Как скажете, Петр Александрович, – покосившись на подполковника Каппеля, произнес охранник. Прокрутив дважды большое колесо, вмонтированное в дверное металлическое полотно, он приоткрыл хранилище. – Пожалте, господа.

– Скажу вам, не самая надежная охрана, – заметил Каппель, глянув на старика.

– То же самое сказали и большевики…

– Не сомневаюсь.

– Матвей Григорьевич работает в банке уже сорок лет. Со своими обязанностями справлялся хорошо. Чего ж его увольнять?

– Видно, не так уж и хорошо, если большевики все-таки вывезли часть золота. – Посмотрев на своих солдат, распорядился: – Выводите деда из банка, закончилась его государева служба. А вы двое встаньте у входа и никого не впускайте.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

– Да как же это так… верой и правдой… на старости лет, – попытался воспротивиться старик, но, подталкиваемый белогвардейцем, обреченно потопал по коридору.

Прошли в верхнее хранилище. Заложив руки за спину, Владимир Каппель без эмоций прошел вдоль стеллажей, на которых было разложено золото. Останавливался порой, разглядывая ящики, сложенные друг на друга, после чего двигался дальше. Вдруг он остановился и поднял с пола небольшой золотой браслет, усеянный бриллиантами; осмотрел его со всех сторон и, неодобрительно покачав головой, произнес:

– Клеймо Вигстрема… Одного из мастеров фирмы Фаберже. Не думал, что столь изысканные вещи могут валяться на дороге, – аккуратно положил изделие на громоздкий металлический ящик.

– Хотелось бы мне, чтобы это украшение оказалось единственной потерей государственных золотых запасов.

Подполковник Каппель прошел до конца помещения и, развернувшись к управляющему, коротко резюмировал:

– Впечатляет. Пройдемте в нижнее хранилище. Надеюсь, что оно столь же богато?

Спустились на два пролета и, открыв бронированную дверь, вошли в огромный зал, заставленный в центре ящиками, которые были сколочены из крепких дубовых досок и в которых находились похожие на кирпичи десятикилограммовые слитки золота. Вдоль стен лежали друг на друге пузатые мешки из крепкой холщовой ткани, забитые золотыми монетами и слитками поменьше.

– Много. Я бы даже сказал, что очень много, – негромко произнес Каппель. Увиденное потрясло и его. – На какую сумму все это золото?

– Около миллиарда рублей золотом.

– На такую сумму можно отстроить половину России… Сейчас к вам подойдут особо уполномоченные Комитета Учредительного собрания Лебедев и Фортунатов, чтобы провести ревизию банка, – распорядился подполковник. – И поэтому нам потребуется ваша помощь.

Едва кивнув, управляющий Петр Марьин, отвечал:

– Можете быть спокойны. Я привлеку лучших специалистов.

– Через три дня я заберу золото и переправлю его в более безопасное место. А пока подготавливайте его к эвакуации.

– Одного вашего распоряжения недостаточно. Должно быть письменное распоряжение, – возразил управляющий.

– А вы молодец, Петр Александрович. Не каждый посмеет возражать. Тем более в нынешних условиях. Я это ценю. Будет вам письменное распоряжение.

ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ ИЗ САМАРЫ В КАЗАНЬ ПРИШЛО ДВА ПАРОХОДА. Они причалили к берегу и издали два продолжительных гудка, объявляя о прибытии. Часом позже из банка в сопровождении вооруженных офицеров Генерального штаба выехало десять грузовиков с золотом. Немного позади для усиления сопровождения следовала тачанка, запряженная двумя лошадьми, и волокла за собой полковую пушку.

Когда стало понятно, что из-за большого объема погрузка золотого запаса может затянуться, решили привлечь водителей трамваев. Под страхом расстрела их отконвоировали к банку, где уже стояли груженные золотом трамваи, и велели им свезти золото на пристань. Водители, осмотрев вагоны и шаткие трамвайные пути, неодобрительно покачали головами, а потом перекрестились и сели в кабины. Напоследок громким трескучим сигнальным звоном заставили сойти с рельсов солдат, вздумавших выкурить на них табачку. И потом аккуратно, неторопливо, чувствуя шаткость вагонов, водители устремились к устью Казанки.

– Владимир Оскарович, разрешите мне последовать в Самару вместе с золотым запасом.

– Голубчик мой, Петр Александрович, в этом нет никакой нужды, – устало произнес подполковник Каппель. – Груз охраняют офицеры Генерального штаба. Эти черти лучше умрут, чем отдадут золото большевикам… Или кому бы то ни было другому.

– Я не могу поступить иначе, это моя обязанность как управляющего Государственным банком. Судьба российского золота – это моя собственная судьба. Я находился при золотом запасе России еще при императоре Николае Втором, оберегал золото при большевиках, хотел бы сопровождать его и сейчас. Извините меня за цинизм, правители империи приходят и уходят, а интересы России всегда остаются неизменными – быть великой державой. И золотой запас поможет ей стать такой же великой, каковой она была и в прежние столетия.

– Это не цинизм, дорогой мой Петр Александрович, скорее всего, это высшая степень патриотизма. Во всяком случае, я так не умею. Езжайте, что с вами поделаешь! И да сохранит вас Бог!

Поблагодарив, управляющий Петр Марьин поднял с земли кожаный саквояж и неловко захромал с тростью в сторону парохода, слегка покачивающегося на волнах.

К ночи погрузка золотого запаса была завершена. Два парохода, вместившие в себя драгоценностей[104] на сумму более шестисот пятидесяти миллионов рублей, заметно просели. И после трех продолжительных гудков плавно под марш «Прощание славянки» отчалили от пристани.

ПОДПОЛКОВНИК КАППЕЛЬ РАЗМЕСТИЛСЯ В ГУБЕРНАТОРСКОМ ДВОРЦЕ, где какой-то год назад проживал последней губернатор Казанской губернии Петр Михайлович Боярский[105], прослуживший на этом посту трудных четыре года. После прихода к власти Временного правительства и упразднения губернской власти полномочия руководителя края передали председателю Казанской губернской земской управы полковнику Молоствову. После его скоропостижной смерти недолгое время место главы занимал Плотников, позже Чернышев.

После Октябрьского переворота в здании располагался председатель Совнаркома Казанской республики Яков Шейнкман, расстрелянный вчера вечером. Когда его выводили из губернской гауптвахты, со связанными за спиной руками, он не проронил ни слова. Только перед самым расстрелом, когда ему стали завязывать глаза, попросил этого не делать. Следовало отдать должное мужеству большевика.

В комнатах и коридорах дворца царил полнейший хаос. Пахло пылью и еще чем-то горьким. Повсюду валялась поломанная мебель, разбросанные бумаги. Контрразведка, что пришла во дворец первой, тщательно отобрала нужные документы и на их основании совершала аресты по всему городу. Губернская гауптвахта была забита до отказа, и арестованных стали отвозить на баржи, стоявшие вдоль берега, закрывали в трюмы.

Подполковник Каппель выбрал кабинет, где прежде располагался губернатор. О его недавнем присутствии напоминали лишь громоздкие темно-коричневые шкафы с гербом российской империи на лакированных дверцах. Да вот еще стол, залитый черными чернилами. Вряд ли господин Боярский был столь неаккуратен, скорее всего, виной тому неряшливость последующих хозяев. Полагали, что они здесь временщики, – и не ошиблись.

Сев за письменный стол, Владимир Каппель достал из полевой сумки карандаш и на листке бумаге написал полковнику Станиславу Чечеку сообщение:

«В результате двухдневных боев нами были захвачены огромнейшие трофеи, не поддающиеся подсчету: большие склады с вооружением, боеприпасами, различной амуницией, а также золотым запасом России приблизительная стоимость которых оценивается в 650 миллионов…»

Написав записку, он передал ее двадцатидвухлетнему адъютанту, который окончил в прошлом году пехотное петербургское юнкерское училище.

– Вот что, Саша, возьми эту цидулку и немедленно отправь ее телеграммой Чечеку.

В адъютантах Александр Сивцов служил всего лишь три недели и был одним из многих, кто пошел в Добровольческую армию[106] с оговоренным трехмесячным сроком службы, который закончится уже в этом месяце. Но вряд ли ему удастся демобилизоваться, – уж слишком серьезные испытания выпали на его долю.

Подполковник Каппель забрал его к себе из боевой части, отметив личное мужество Александра. В июне под Сызранью с небольшой группой солдат он сумел вывести из окружения раненого командира роты, а у станции Мелекесс во время тяжелого и ожесточенного боя потеснил красных, что в дальнейшем предопределило их поражение. В любую другую войну Сивцов получил бы за свои подвиги императорские награды, но сейчас заслужил только устную благодарность от начальства. В братоубийственной войне решено было наград не вводить.

– Есть! – четко по-военному ответил адъютант и зашагал к двери. Неожиданно он остановился и, повернувшись к Каппелю, спросил:

– Господин подполковник, а вы знаете о том, что красные за вас объявили награду в пятьдесят тысяч рублей?

Усмехнувшись, Владимир Оскарович произнес:

– Хм, всего-то пятьдесят тысяч… Я очень недоволен столь низкой оценкой моего служения, уверен, что вскоре большевики значительно увеличат награду за мою голову. Ступай!

Пренебрегая нарукавными знаками различия, которые ввел КОМУЧ[107], подполковник Каппель носил лишь только белую повязку на левой руке, чем мало отличался от рядового состава. Сейчас она была с грязными пятнами, изрядно помята, но менять ее Владимир Оскарович не считал нужным. Отряхнув тряпицу ладонью, он подошел к окну и посмотрел на город, раскинувшийся внизу. Вечерело. Впереди только простор, обремененный тяжелым багровым шаром. Заходящее солнце опалило кумачом крыши домов, кремлевские стены, мощеные дороги. Через час-другой тьма накроет город непроницаемым колпаком. Вороны облюбовали кроны лип и теперь утомленно шевелились на ветках, предвосхищая сладостный сон. Звезды, пробиваясь через сумрак, понемногу дырявили небо.

На пристани стояло три парохода и четыре баржи, а чуть дальше врассыпную слегка покачивалось на легком ветру множество рыбацких лодчонок. С Кремлевского бугра город казался небольшим и компактным. За рекой Казанкой лишь небольшие деревушки. Вытянувшись в узкие улочки, они терялись за густыми зарослями.

В Казани подполковник Каппель задерживаться не собирался. Следовало двигаться дальше, на Нижний, а там и до Москвы недалече. А если тут засидеться, то большевики могут собраться с силами и выбить их из города.

В комнату вошел адъютант и доложил:

– Господин подполковник, к вам на прием пришла женщина. Говорит, что супруга купца Шамова.

Отлепившись от окна, Каппель вернулся к письменному столу. – По какой надобности?

– Говорит, что по очень важному делу, и расскажет его только вам.

– Что ж, пусть проходит. Выслушаю.

Адъютант поспешно вышел, и через минуту в комнату вошла еще не старая миловидная женщина, одетая в длинное темное платье. В руках она держала обтянутый в черную кожу плоский футляр, в котором было что-то определенно тяжелое. Поставив его перед собой на пол, гостья представилась:

– Меня зовут Аграфена Христофоровна Шамова, я жена покойного Якова Филипповича Шамова. Он был казанским купцом первой гильдии, почетным гражданином. Председателем правления Казанского купеческого банка и главой старообрядческой общины Казани.

– Да, я слышал о нем немало хорошего… Вы присаживайтесь… Тут у нас, сами понимаете, разруха! Но без этого тоже никак нельзя, война! Рады бы по-другому, но, увы, не получается. Вы мне что-то хотели сообщить? Давайте перейдем сразу к делу.

– Да, конечно. – Открыв футляр, женщина вытащила из него икону. – Вот взгляните.

– И что это означает? – недоуменно спросил подполковник Каппель.

– Это Казанская икона Божией Матери.

– Вы, наверное, хотели сказать, что это список Казанской иконы Божией Матери? – уточнил подполковник Каппель.

– Нет, это не так… Это и есть подлинная икона.

– Что-то я не совсем понимаю вас. Позвольте возразить, насколько мне известно, после кражи она была разрублена и сожжена…

– Эту икону передала мне незадолго до своей кончины игуменья Казанского Богородицкого монастыря матушка Маргарита. За день до кражи, 28 июня 1904 года, в монастыре еще находилась принесенная в город Смоленская икона Божией Матери. Был большой праздник. Ежедневно совершались длительные богослужения, народу было очень много, молились до самого утра. Люд приходил тоже очень разный, немало было и сумасбродных. Подолгу все на образа смотрели да камушками в окладе любовались. Вот матушка Маргарита и почувствовала неладное. Даже видела тех, кто как-то иначе на Чудотворную смотрит, не как молящиеся. Поэтому она решила поберечься, вытащила Чудотворную из оклада, а вместо нее копию поставила. И в ту же ночь кража состоялась. А когда объявили о хищении, так она уж не стала признаваться, что украли копию, наоборот, настоящую икону у себя в келье спрятала. А потом матушка Чудотворную ко мне принесла и попросила сберечь. Вот я ее долгие годы у себя и храню. Об этом никто не знал… Теперь вот вам призналась.

– Так надо теперь об этом всем рассказать, – произнес озадаченный Каппель. – Это же такое чудо, что Чудотворную Казанскую удалось уберечь!

– Не нужно никому рассказывать, – запротестовала вдова. – Сейчас не до иконы. Война идет… Если всем об этом рассказать, так икона погибнет. Сон мне такой приснился.

– И что же вы предлагаете? Зачем вы мне ее принесли? – обескураженно спросил подполковник.

– Возьмите ее с собой. Знаю, вы сумеете ее сберечь.

Владимир Оскарович плотно сжал губы, отчего они превратились в узкую упрямую линию, его крепкие плечи слегка ссутулились, как если бы он в полной мере ощутил тяжесть ответственности.

– Я не могу, – отрицательно покачал головой подполковник Каппель. – Ян сам не знаю, что со мной будет через неделю, через месяц, а тут… Чудотворная! Слишком тяжела ноша.

– Владимир Оскарович, помогите, Христом Богом прошу, только на вас вся надежда.

– И вы вот просто так, отдаете мне икону?

– Вы настоящий русский офицер и не поглумитесь над святыней. Знаю, что вы сделаете все возможное, чтобы сберечь ее… Да у меня и выхода другого нет.

Взяв икону в руки, подполковник внимательно посмотрел в лико Богородицы, потом произнес:

– Это самая большая ценность, которую я когда-либо держал в руках, – голос Каппеля вдруг захрипел, сделался неузнаваемым, как если бы где-то внутри него оборвалась струна. – Обещаю вам, сделаю все возможное, чтобы сберечь ее.

– Теперь я спокойна, – глубоко выдохнула Аграфена Христофоровна и, перекрестившись, вышла из комнаты.

Глава 6

31 октября 2000 года

Небольшое дельце

Свежесть осени в Чистом переулке ощущалась по-особенному. Небольшой сад перед Патриаршей резиденцией выглядел пустынным. Деревья, лишившись листвы, стояли почерневшие. День был ясен и чист, небо – прохладно-голубое, и солнце, казавшее по-летнему ясным, освещало желто-красные опавшие листья на стылой земле. Хиленькие тени обстриженных деревьев падали на фигуры вошедших.

Через небольшую калитку Минтимер Шаймиев с Камилем Исхаковым прошли во двор и по широкой лестнице поднялись в просторную приемную патриарха. Алексий II что-то негромко рассказывал окружившим его иерархам. Увидев шедшего по коридору Шаймиева, он распрощался с архиереями и зашагал навстречу.

Тепло обнялись, как это бывает между старинными друзьями.

– Как поживаешь, Минтимер Шарипович?

Шаймиев широко улыбнулся и проговорил:

– Как говорится, вашими молитвами.

– Я уж за всех сразу молюсь. У тебя какое-то дело или просто чайку заехал попить?

– Есть у нас небольшое дельце, – посмотрел Шаймиев на мэра Исхакова, стоявшего рядом.

– Что за дело?

– Это Камиль Шамильевич Исхаков, мэр Казани… Переживает, что неудобства тебе доставил.

– Это тот самый, что с Папой Римским встречался? – строго спросил патриарх.

– Да, Ваше Святейшество – произнес Камиль Исхаков. – Четыре дня назад встреча с Иоанном Павлом II состоялась. Вот, недавно из Рима прибыл…

– Наслышан я о твоих подвигах, – неодобрительно покачал головой Алексий II. – Если бы умел крыть матом, так послал бы тебя по матушке, а то и по батюшке, – окинул он долгим взором священников, которые невольно стали свидетелями разговора и пытались теперь скрыть улыбки. – Вот ответь мне, кто тебя уполномочивал в Ватикан ехать? Тебе известно, что такие важнейшие дела решает только Русская Православная Церковь?

– Ваше Святейшество, я никому не хотел причинить неприятностей, просто так сложились обстоятельства. Я написал письмо Папе Римскому, не рассчитывал даже ответа получить… А он мне вдруг ответил и даже пригласил на аудиенцию. Ведь он приглашал лично меня, а не Православную Церковь. Я поехал в Ватикан как частное лицо. И высказал свои пожелания, чтобы он вернул Казанскую икону Божией Матери в Россию. В частности, в Казань.

– А ты не думаешь о том, что твои необдуманные действия нас окончательно рассорят с Католической Церковью?

– Я как раз рассчитывал на обратное, увидел возможность замириться с Католической Церковью. В определенной степени я ведь выступал как посредник.

– Посредник, – хмыкнул Алексий II. – Если каждый будет поступать так, как ты, знаешь какая анархия возникнет?

– Если я как-то обидел вас, примите мои самые искренние извинения.

Патриарх неодобрительно покачал головой, помолчал, после чего произнес:

– Сегодня у нас день апостола и евангелиста Луки. Небольшой религиозный праздник, нужно его как-то нам отметить. – Увидев проходившую мимо монашку (высокую, худую, с прямым уверенным взглядом), произнес приветливым тоном: – Надежда, организуй для меня и моих гостей, пожалуйста, чайку. И покрепче! Ну и еще распорядись, пусть нам принесут какой-нибудь пирог, уж больно они у вас знатно получаются.

– Хорошо, Ваше Святейшество, я Веру пришлю, у нас как раз пироги подоспели, – произнесла монашка и заторопилась по длинному коридору.

– Негоже гостей в дверях держать, – заметил Алексий II. – Проходите в кабинет.

Прошли в просторный кабинет патриарха. В нем было тепло, пахло плавленым воском. В углу возвышался большой зеленый камин, сделанный под мрамор; от него под самый потолок уходил кусок стены коричневого цвета, который был очерчен декором и также претендовал на мраморное оформление; стены кабинета обтянуты светло-коричневой парчой; большой стол исполнен под старину. В правом углу кабинета – небольшой иконостас, перед которым стояли две старинные лампадки.

– Присаживайтесь, – гостеприимно показал патриарх на стулья перед столом. Сам сел напротив и, посмотрев на Камиля Исхакова, спросил: – Рассказывай давай, как тебя встретил понтифик?

– По-доброму встретил, вместо отведенных десяти минут проговорили целых тридцать пять.

– Вот даже как? Это таким образом он мне привет через тебя передает. У меня с ним свои отношения. Этот поляк просто так ничего не делает. Это он с виду такой добренький старичок. Если в какую-то страну едет, так непременно на колени опустится, землю поцелует, а сам хитрый, как дюжина лис! Значит, икону Казанской Богородицы хочет передать?

– Правильнее сказать, что у понтифика есть такие намерения, но если продолжить работать в этом направлении, думаю, что он таки передаст нам икону.

– А ты уверен, что это именно та икона… пропавшая? – прищурился Алексий II. – Сколько мы ее ищем, никак найти не можем. Я даже в Америку ездил, думал, там ее увижу. Однако не получилось, – нахмурился патриарх.

– Если это не настоящая икона, тогда зачем Папе держать ее в своих покоях, да еще молиться перед ней?

– Так он что, в своих покоях, что ли, ее держит? – удивился патриарх.

– Так и сказал. Говорит, что дважды в день перед ней молится.

– Ишь ты!.. Минтимер Шарипович, что будем делать? Каково ваше мнение? – обратился Алексий Второй к Шаймиеву.

– Думаю, что нужно поддержать Камиля Шамильевича. Как мы убедились, переговорщик он опытный. Самого Папу сумел склонить к мысли передать в Россию икону. Дело, конечно, в высшей степени деликатное, но уверен, что Камиль Шамильевич его не испортит, сделает так, как подобает. Ну и вас, конечно, будет держать в курсе всех переговоров и дальнейших действий.

– Что ж, тогда так и поступим… Предположим, если нам удастся убедить понтифика передать в Россию икону, как в таком случае мы ее делить станем между Москвой и Казанью?

– Твое мнение, Камиль Шамильевич, – посмотрел Шаймиев на мэра Казани. – Ты все это дело замутил, тебе и отвечать патриарху. Где должна быть икона: в Москве или в Казани?

– Ваше Святейшество, у нас сейчас разворачивается огромная программа по подготовке к тысячелетию Казани, – заговорил Камиль Исхаков негромким размеренным голосом, стараясь подобрать нужные слова. – Создана Государственная комиссия по подготовке к празднованию во главе с президентом. В бюджет города поступает значительное финансирование. Мы строим метро, стадионы, различные учебные и гражданские объекты, возводим мосты, занимаемся реконструкцией важных исторических объектов. Церкви вот восстанавливаем. Много всего другого делаем… Но мы бы хотели преподнести в подарок казанцам особенный подарок, и не только православным, а всем – Казанскую икону Божией Матери, которая сейчас находится в Ватикане у Папы Римского. Ведь эта икона – один из главных символов нашего города.

– Ну что ж, вполне понимаю вашу точку зрения. И не возражаю, пусть так и будет. Но только у меня есть одно условие.

– Какое? – спросил Минтимер Шаймиев.

– Если все-таки понтифик передаст икону, то пусть сначала она поступит в распоряжение Русской Православной Церкви, а потом, когда у вас будет готово помещение для ее хранения, – хотелось бы, чтобы это был большой храм, – тогда мы передадим ее вам. Не возражаете?

– Как можно? Возражений нет. Место для иконы мы найдем… Хорошее место. Икона на нас не обидится. Но мы и храм специально под икону будем строить. А когда его возведем, тогда и перенесем в него Казанскую икону Божией Матери.

Постучавшись негромко в дверь, в кабинет вошла невысокого роста старица. Ее круглое без единый морщины лицо, несмотря на преклонный возраст, выглядело почти детским. В руках она держала поднос, на котором были большой круглый пирог и чайник с чашками.

– Вот пирог с грибами вам… Угощайтесь, – произнесла старица кротким голосом.

– Минтимер Шарипович, как вы относитесь к пирогу с грибами? – благодушно поинтересовался патриарх.

Глава республики с улыбкой отвечал:

– Положительно, если это, конечно, не мухоморы.

В ответ добродушный смех. Обстановка окончательно стала дружеской, располагающей.

– Да какие же они ядовитые, сама их в лесу собирала, – обиженно запротестовала старица, уже собиравшаяся уходить. – Каждый грибок разрезала да промывала, чтобы ни одного червивого не попалось.

– Ну чего ты, Вера, разбушевалась. Уж, кому, как не мне знать, какие ты пироги печешь. Нигде больше таких не пробовал. Уверен, что нашим гостям тоже понравятся. И с зеленым луком пироги не забудь принести.

– Уже несу, батюшка, – заулыбалась старица.

Источники

Высочайший рескрипт, данный на имя высокопреосвященного митрополита Новгородского и С. – Петербургского Исидора // Русский инвалид. – 9 (21) мая 1868. – № 125. – С. 1. [Рескрипт от 6 мая 1868 года, Царское Село.]

Воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова / Предисловие Н. Старикова – М.: Питер, 2014. – С. 162. – 320 с. – ISBN5–496–01400-X.

РадцигЕ. С. Николай II в воспоминаниях приближённых // Новая и новейшая история. – 1999. – № 2.

Правительственный вестник, 8 (20) мая 1884, № 102, с. 1.

Дневники Николая II, 1904. Начат в Царском Селе.

Правительственный вестник, 8 (21) января 1905, № 5, с. 1.

Витте Сергей Юльевич // Список гражданским чинам четвертого класса. Исправлен по 1-е июня 1889 года. – СПб.: Типография Правительствующего сената, 1889. – С. 1413.

Семёнов В. Трагедия Цусимы. Расплата. Бой при Цусиме. Цена крови. – М.: Эксмо, 2008. – 640 с. – (Войны XX века, книга написана офицером Первой и Второй Тихоокеанских эскадр по записям собственного дневника.).

ЧеркасовВ. Н. Записки артиллерийского офицера броненосца «Пересвет». – СПб.: Бахкра, 2000. – 150 с.

Куропаткин Алексей Николаевич // Список генералам по старшинству. Составлен по 15-е апреля 1914 года. – Пг.: Воен. тип. Имп. Екатерины Великой, 1914. – С. 16.

ВиттеС. Ю. Воспоминания: Царствование Николая II. – Берлин: Слово, 1922. —Том I.

ЯнжулИ. И. Воспоминания о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. – СПб., 1911.

Святотатство въ монастырѣ. // Казанскiя Губернскiя Вѣдомости. – 3 июля 1904. —№ 70. – С. 2.

Дневники императора Николая II. 1894–1918. Том1. 1894–1904 / Отв. ред. С. В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2011.1101 с.

Николай II. Дневник. М.: «Захаров», 2007. – 512 с.

Дневники императора Николая II. 1894–1918. Том 2. 1905–1918. Часть 1. 1905–1913 / Отв. ред. С. В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2013. 824 с.

МосоловА. A. При дворе последнего императора. – М.: Директ-Медиа, 2014. – С. 45

Ген. АМосолов. При дворе императора. Рига, [1938], стр. 122.

ГрафС. Ю. Витте. Воспоминания. Царствование Николая I. М.-Пг., 1923, Т. I, стр. 282, 285–286.

«Список генералам по старшинству» на 01.05.1903 года, стр. 125.

ГрафС. Ю. Витте. Воспоминания. Царствование Николая II. М-Пг., 1923, Т. I, стр. 286.

Ген. АМосолов. При дворе императора. Рига, [1938], стр. 23.

ЛацинскийА. С. Хронология русской военной истории: хронологический указатель войн, сражений и дел, в которых участвовали русския войска от Петра I до новейшаго времени. – СПб.: Тип. Департ. уделов, 1891. – 289 с.

Воспоминания польского повстанца 1863 года // Исторический вестник, 1892. – Т.

– № 9, – С. 561–585.

ИмеретинскийН. К. Воспоминания о графе М. Н. Муравьёве // Исторический вестник, 1892. – Т. 50. – № 12. – С. 603–643.

Последняя польская смута. Рассказы очевидца. 1861–1864.

// Русская старина, 1874. – Т. 11. – № 9. – С. 115–130; № 10. – С. 339–356; № 12. – С. 699–721; 1875. – Т. 12. – № 1. – С. 124–145; № 3. – С. 600–626.

О. Ю.Васильева. Русская Православная Церковь и Второй Ватиканский Собор: Факты. События. Документы. – М.: Лепта, 2004. – 382 с.

Путеводитель по фондам белой армии / Российский государственный военный архив. Составитель Н. Д. Егоров, Н. В. Пульченко, Л. М. Чижова. – М.: Русское библиографическое общество; Восточная литература РАН, 1998. – 526 с.

Борьба за Казань: сборник материалов о чехо-учредиловской интервенции в 1918 г. Казань, 1924.

Страницы секретных архивов. Казань: Татар, кн. изд-во, 1994, —253 с.

Ноябрь. Декабрь // Дневник осады Порт-Артура. – Москва: ЗАО Центрполиграф, 2002. – (Забытая Россия. Мемуары и дневники.)

Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-историческая комиссия, 1910, с. 46.

Исии Кикудзиро. Дипломатические комментарии. – Пер. с англ. под ред. и с предисл. А. А. Трояновского. – М.: 1942. – С. 55.

ВиттеС. Ю. Воспоминания. Т. I. – Берлин: Слово, 1922. – С. 337.

Литература

Николай II / Шацилло К. Ф. // Никко – Отолиты. – М.: Советская энциклопедия, 1974. – (Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров; 1969–1978, т. 18).

Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье. – Том XXXII –1912. Отделение I. От № 36391–38603, Петроград, 1915. – С. 226

КурловП. Г. Государь император Николай Александрович // Гибель императорской России. – Берлин, 1923. – Гл. II.

ДаниловаЛ. Н. История непрерывного педагогического образования в России (конец XIX – начало хх века) // Ученые записки ЗабГУ. Сер. педагогические науки: журнал. – 2017. – Т. 12, № 5. – С. 139. – ISSN2542–0089.

АйрапетовО. Р. История внешней политики Российской империи. 1801–1914: в 4 тт. Т. 4. Внешняя политика императора Николая II. 1894–1914. – М.: Кучково поле, 2018. – 768 с.

Витте, Сергей Юльевич // Энциклопедический словарь – СПб.: Брокгауз – Ефрон, 1892. – Т. VIa. – С. 579.

АвиловР. С., АюшинН. Б., КалининВ. И. Владивостокская крепость: войска, фортификация, события, люди. Часть I. «Назло надменному соседу». 1860–1905 гг. Владивосток: Дальнаука, 2013, —383 с.

ГлушковВ. В., ШаравинА. А. На карте Генерального штаба – Маньчжурия. Накануне русско-японской войны 1904–1905 гг. – М.: Институт политического и военного анализа, 2000. – 400 с.

ДаниловО. Ю. Пролог «великой войны» 1904–1914 гг. Кто и как втягивал Россию в мировой конфликт. – М.: Поколение, 2010. —416 с.

Золотарев В. А,Козлов И. А Три столетия Российского флота, XIX – начало XX века, глава Русско-японская война 1904–05 г. – М.: ACT, 2004

КокцинскийИ. М. Морские бои и сражения русско-японской войны, или причина поражения: кризис управления. – 2-е изд. – Фонд Андрея Первозванного, 2002. —436 с.

Колчигин Б., Разин Е. Оборона Порт-Артура в русско-японскую войну 1904–1905 гг. – М.: Воениздат НКО СССР, 1939. – 92 с.

Левицкий Н.А Русско-японская война 1904–1905 гг. – М.: Эксмо, Изографус, 2003. – 672 с.

РостуновИ. И. История русско-японской войны. 1904–1905, —1977.

ШишовА. В. Россия и Япония. История военных конфликтов. – М.: Вече, 2000. – 574 с.

Японско-русская война 1904–05 г. // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

АвиловР. С. Военный министр А. Н. Куропаткин во Владивостокской крепости в 1903 г. (по новым источникам) // Ойкумена. Регионоведческие исследования. – 2021. – № 2. – С. 16–28.

Белозерова О.А Военный министр генерал Алексей Николаевич Куропаткин о наместничестве на Дальнем Востоке накануне русско-японской войны (1903 год) // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. – 2013. —№ 14. – С. 73–93. Белозерова О. А. Государственная и военная деятельность генерала А. Н. Куропаткина накануне и в период русско-японской войны (1904–1905). Историографический обзор публикаций за последние двадцать лет // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. – 2014. —№ 17. – С. 250–280.

ВодовозовВ. В. Куропаткин, Алексей Николаевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

Н. А.Кудрявцев. Государево око: тайная дипломатия и разведка на службе России. – Олма-Пресс, 2002. – С. 507. – 593 с.

СергеевЕ. Ю. Военная разведка России в борьбе с Японией (1904–1905 гг.). – Отечественная история, 2004. – № 3. – С. 78–92.

И. В.Деревянко. Русская разведка и контрразведка в войне 1904–1905 гг. Документы, (в сборнике «Тайны русско-японской войны»), – М.: «Прогресс» «Прогресс-Академия», 1993. —175 с.

Колпакиди А., Север А. Спецслужбы Российской империи. – М.: Яуза; Эксмо, 2010. – С. 197–204. – 768 с.

ОвченкоЮ. Ф. Полицейская реформа В. К. Плеве. // Вопросы истории. – 1993. —№ 8.

ЧукаревА. Г. Тонкий и беспринципный деятель (Подробности из личной и политической жизни В. К. Плеве) // Российский исторический журнал. – 2003. —№ 2.

ЗиминаН. П., КлимковаМ. А., КочетовД. Б., мон. Мелетия (Панкова), ПлыгунЕ. К., игум. Серафим (Питерский), ЧугрееваН. Н., Э.В.Ш. Казанская икона Божией Матери // Православная энциклопедия. – М., 2012. – Т. XXIX: «К – Каменац». – С. 197–247. – 752 с.

ПреображенскийА. С. Новые сведения о ранней истории почитания Казанской иконы Богоматери и её древнейших списках // Чудотворный Казанский образ Богородицы в судьбах России и мировой цивилизации. Сборник докладов участников научно-просветительских чтений. – Казань, 2019. – С. 298.

ПокровскийИ. М. Явленная Чудотворная икона Казанской Божьей матери. Казань, 1904.

ЧугрееваН. Н. О явленном в 1579 году в Казани образе Богородицы, ранних списков с него и позднейших воспроизведениях. Архивная копия от 10 июня 2021 на Wayback Machine // Чудотворный Казанский образ Богоматери в судьбах России и мировой цивилизации. Сборник материалов международной научно-практической конференции, Казань, 19–21 июля 2016 года.

АлексеевИ. Е., Климин АВ. Развитие Православия в Татарстане на современном этапе. – Казань: Тип. ТАТМЕДИА, Идел-Пресс, 2014. – С. 16.

Казанская икона Божией матери // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

Чугреева, Н. Н. Чудотворная икона Богородицы Казанской с реликварием из Вознесенского монастыря Московского Кремля // Известия ХМ. – Вып. 4. – 2000. – С. 181–189.

Титов Ф. И., прот. Высокопреосвященный Димитрий (Ковальницкий), архиепископ Херсонский и Одесский, бывший ученик, профессор, инспектор и ректор Киевской духовной академии // Труды Киевской Духовной Академии. 1913. – № 3. – С. 443–506; 1914. – № 2. – С. 261–308; № 3. – С. 420–476; № 5. – С. 71–103;№ 6. – С. 248–268. Петров Н. И. Воспоминания о Высокопреосвященнейший Димитрии (Ковальницком), архиепископе Херсонском и Одесском, бывшем ректоре КДА. – Од., 1916; Беловинский Л. В. Ремесленные училища // Иллюстрированный энциклопедический историко-бытовой словарь русского народа. XVIII – начало XIX в. / под ред. Н. Ерёминой. – М.: Эксмо, 2007. – С. 569–570. – 784 с.

АлексееваС. И. Военные заказы Ремесленного училища цесаревича Николая //Первая мировая война и проблемы российского общества: Материалы Международной научной конференции, Санкт-Петербург, 20–21 ноября 2014 г. СПб.: Изд-во Государственной полярной академии, 2014. С. 219–223.

Свечин Н., ВведенскийВ. В., Погонин И. Повседневная жизнь Петербургской сыскной полиции: [сборник] / Николай Свечин, Валерий Введенский, Иван Погонин. – Москва: Эксмо, 2021. – 636 с.

ОчкурР. В. На секретной службе Его Величества: история сыскной полиции /Робер Очкур. – Москва: Группа Компаний РИПОЛ классик; Санкт-Петербург: Пальмира, 2019 [т. е. 2018]. – 350, [1] с.: ил., портр., табл.; 22 см.. – Библиогр. в подстроч. примеч.

ФирсовС. Л. Николай II: Пленник самодержавия. В 2-х томах. – СПб.: Вита Нова, 2009. – Т. I. – С. 86. – 896 с. – (Жизнеописания).

МещеряковА. Н. Книга японских символов. Книга японских обыкновений. – М.: Наталис, 2003. – С. 485. – 556 с.

Трепов, Дмитрий Федорович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

Энциклопедия секретных служб России / Автор-составитель А. И. Колпакиди. – М.: ACT, Астрель, Транзиткнига, 2004. – С. 173. – 800 с.

ПрасниковВ. Б., ДобряковаМ. А., КуликовС. В. Стратегические военно-морские игры в Николаевской военно-морской академии накануне русско-японской войны 1904–1905 гг. // Военноисторический журнал. – 2020. – № 9. – С. 14–19.

Александр Михайлович, великий князь // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

ФедорченкоВ. И. Свита российских императоров. Книга 1. А – Л. М., Красноярск, 2005.

ЗалесскийК. А. Александр Михайлович. // Отечественная история: энциклопедия: В 5 т. / Редкол.: В. Л. Янин (гл. ред.) и др. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1994. – Т. 1: А – С. 520.

Александр Михайлович, вел. кн. / Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1802–1917. Биобиблиографический справочник. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. – С. 42–46.

Редакция журнала. Барон В. Б. Фредерикс // Всемирная иллюстрация: журнал. – 1894. —Т. 51, № 1310. – С. 153–154.

Д. Н.Шилов. Государственные деятели Российской империи. СПб., 2002, стр. 778.

«Политические деятели России 1917. Биографический словарь». – М., 1993.,

АвиловР. С. От Крымской до Гражданской войны: к вопросу о периодизации истории военно-сухопутных сил Российской Империи на Дальнем Востоке (1850–1918 гг.) // European Social Science Journal. – 2013. – № 2. – С. 310–318.

БескровныйЛ. Г. Русская армия и флот в XVIII веке (Очерки) / Ред. И. А. Осипов. – Институт истории АН СССР. – М.: Воениздат, 1958. – 646 с.

ЗайончковскийП. А. Военные реформы 1860–1870 гг. в России. – М., 1952.

ЗайончковскийП. А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX и XX столетий, 1881–1903. – М., 1973.

КерсновскийА. А. История русской армии. – М.: Эксмо, 2006.

НиколаевН. Г. Исторический очерк о регалиях и знаках отличия русской армии: В 2 т. – СПб.: Тип. П. П. Сойкина, 1898–1899.

Рим, город // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

ПоспеловЕ. М. Географические названия мира. Топонимический словарь / отв. ред. Р. А. Агеева. – 2-е изд., стереотип. – М.: Русские словари, Астрель, ACT, 2002. – 512 с.

С. М. Бонди: «Нужно ли доказывать каким-либо „объективным“ методом, что мотивчик песни „Чижик-пыжик, где ты был?“ не мог быть написан Бетховеном или Чайковским?» (Бонди С. М. Черновики Пушкина. Статьи 1930–1970 гг. 2-е изд. М., 1978. С. 3–4. Цит. по А. В. Коровашко. Заметки об авторстве спорных бахтинских текстов. // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. Серия: Филология, 2000. № 1. С. 65.)

ШлифштейнС. И. С. С. Прокофьев: материалы, документы, воспоминания. Гос. музыкальное изд-во, 1956. С. 193, 351.

Вейгел Дж. ruen. Свидетель надежды: Иоанн Павел II. Книга 1. – М.: ACT, 2001а. – 608 с.

Вейгел Дж. Свидетель надежды: Иоанн Павел II. Книга 2. – М.: ACT, 2001b. – 672 с.

Волобуев В. Иоанн Павел II. Поляк на Святом престоле. – М.: Новое литературное обозрение, 2020. – 696 с. – (Серия: Критика и эссеистика).

Иоанн Павел II, он же Кароль Войтыла // Григулевич И. Р. «Папство. Век двадцатый». – М.: Политиздат, 1981. – 532 с. Тюшагин В. В., Петрушко В. И. Иоанн Павел II // Православная энциклопедия. – М., 2010. – Т. XXIV: «Иоанн Воин – Иоанна Богослова Откровение». – С. 467–499. – 752 с.

Ф. Г.Овсиенко. Войтыла // Новая философская энциклопедия: в 4 т. / пред, науч. – ред. совета В. С. Стёпин. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Мысль, 2010. – 2816 с.

Вся Казань: справочная книга по городу Казани. – Казань: Государственное издательство газет «Красная Татария» – «Кызыл Татарстан», 1940. – С. 226–227. – 286 с.

Казанский городской Совет рабочих и красноармейских депутатов. Казанский городской Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Полугодовой отчет о работе городского совета XII созыва. – Казань: Гажур, 1926. – 319 с.

БессоноваТ. В. Приложение 10. План Суконной слободы г. Казани // Казанская суконная слобода в XVIII – первой половине XIX вв.. – Набережные Челны: Издательство института управления, 2000. – С. 246. – 255 с.

Постановление Президиума Казанского городского Совета о разукрупнении Бауманского района г. Казани // История Казани в документах и материалах. XX век / Амирханов, Равиль Усманович. – Казань: Магариф, 2004. – С. 426. – 711 с.

БессоноваТ. В. Борьба казанских суконщиков // Казанская суконная слобода в XVIII – первой половине XIX вв.. – Набережные Челны: Издательство института управления, 2000. – 255 с.

Промышленность Казани // Вся Казань: Справочная книга по городу Казани /Сост.: М. Бубеннов, Н. Козлова, А. Никольский, Р. Левин, И. Ефремова, В. Никольский, В. Берлянд, Н. Соколов, В. Мартынов. – Казань: Редакция газеты «Красная Татария» – «Кызыл Татарстан», 1940.

Мельниченко В. Михайло Грушевський: «Я оснувався в Москвi Арбат 55». – Москва: Видавництво «ОЛМА-ПРЕСС», 2005. – С. 164–165.

ЛюбартовичВ. А. Московские патриаршие и митрополичьи резиденции в 1917–1945 годах Архивная копия от 11 июня 2017 на Wayback Machine // Журнал Московской Патриархии. 2003, —№ 7, – С. 62–96.

Фон Дирксен Г. Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики / пер. с англ. Н. Ю. Лихачевой. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. – 445 с.

НикитинВ. А. Патриарх Пимен. Путь, устремлённый ко Христу. – Эксмо, 2011.

РоманюкС. К. Из истории московских переулков. – М.: Сварог и К, 1998. —647 с.

ЛюбартовичВ. А. Московские патриаршие и митрополичьи резиденции в 1917–1945 годах // Журнал Московской Патриархии. – 2003. – № 7. – С. 62–96.

Любартович В. Патриаршая резиденция в Чистом переулке // Церковный вестник. – № 11 (288). – Июнь 2004.

Православие в Эстонии – [М.]: Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 1999. – 703 с.

ИлляшевичВ. Н. Русские судьбы Эстонии – Таллин: Фонд поддержки интеграции, 2007. – 455 с.

КоноваловВ. И. Патриарх Алексий II: жизнь и служение на переломе тысячелетий. – М.: Эксмо, 2012. – 320 с.

ЛогачёвК. И. Юбилей митрополита Алексия [60-летие со дня рождения] //Журнал Московской Патриархии. – 1989. – № 8, – С. 11–13.

НепочатоваМ. И. Архипастырь Эстонской земли. Жизнь и служение Патриарха Алексия II // Журнал Московской Патриархии. – 2019. – № 12. – С. 46–55.

НикитинВ. А. Святейший Патриарх Алексий II: жизнь и деяния во славу Божию. – М.: Астрель: Русь-Олимп, 2009. – 640 с.

РожнёваО. Л. Патриарх Алексий II (Ридигер). – М.: Сретенский монастырь, 2016. —176 с.

СегеньА. Ю. Предстоятель: Жизнеописание Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. – М.: Вече, 2017. – 976 с.

Владислав Цыпин, прот., Кравец С. Л. Алексий II // Православная энциклопедия. – М., 2000. – Т. I: «А – Алексий Студит». – С. 698–720. —752 с

МещеряковА. Н. Император Мэйдзи и его Япония. – 2-е изд. – М.: Наталис, 2009. – С. 616. – 736 с.

Польское восстание 1863 года. Русский Сборник: исследования по истории России. Том XV М.: Модест Колеров, 2013. 536 с.

Омелянский Л. Нападение повстанцев на Яблочинский православный монастырь в 1862 году // Исторический вестник, 1893, – Т. 52, —№ 4, – С. 157–161.

ДолбнинВ. Г. Дипломатические отношения между Петром I и Ватиканом //Управленческое консультирование. – 2010. – № 4 (40). – С. 206.

ДолбнинВ. Г. Дипломатические отношения между Петром I и Ватиканом //Управленческое консультирование. – 2010. – № 4 (40). – С. 207.

ДолбнинВ. Г. Дипломатические отношения между Петром I и Ватиканом //Управленческое консультирование. – 2010. – № 4 (40). – С. 207–208.

Станислав Козлов-Струтинский, Павел Парфентьев. Глава XIII. Российское латинское католичество: от Павла I до Александра IIII История Католической Церкви в России. – СПб.: Белый камень, 2014. – С. 262. – 740 с.

«Россия» //Католическая энциклопедия. М.: Изд. францисканцев. Т. 4. ст. 346.

Созонов Егор Сергеевич // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

Б. В.Савинков. Убийство великого князя Сергея // Воспоминание террориста /И. М. Пушкарева. – 2-е изд. – М.: Московский рабочий, 1990.

А. А.Мурашев, Н. Н.Врангель. Барон и Муза / Аркадий Мурашов, А. Скаков. – Коло, 2001. – С. 135. – 224 с.

Николай Равильевич Славнитский. О развитии инженерного искусства в царствование Петра I: ремонтные работы в крепостях после осадных операций в ходе Северной войны // Петербургский исторический журнал. – 2019. – Вып. 3 (23).

ВодовозовВ. В. Шлиссельбургская крепость // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1907. – Т. доп. Па. – С. 887–888.

Орешек // Никко – Отолиты. – М.: Советская энциклопедия, 1974. – С. 507. – (Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров; 1969–1978, т. 18).

Большая Советская Энциклопедия / Гл. ред. А. М. Прохоров. – 3-е изд. – М.: Советская Энциклопедия, 1975. – Т. 19: Отоми – Пластырь. – С. 494. – 648 с.

ИгнатьеваГ. П. К истории библиотеки Шлиссельбургской каторжной тюрьмы (1907–1917) // Книги и книжные собрания. История и судьбы. – СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2003. – С. 52–57.

КирпичниковА. Н., СавковВ. М. Крепость «Орешек». – 2-е издание. – Л.: Лениздат, 1979.

ДьяковаЮ. Р. Крепость на Ореховом острове. Страж. Тюрьма. Музей. – Санкт-Петербург: Печатный Цех, 2018. – 517 с.

ДьяковаЮ. Р. Башни крепости Орешек. // Военно-исторический журнал. – 2019. – № 12. – С. 60–66.

БринюкН. Ю. Владимир Каппель. Биография эпохи. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2018. – 720 с.

ВырыпаевВ. О., ГагкуевР. Г., КалиткинаН. Л. Каппель и каппелевцы. – М.: Посев, 2007. – 778 с.

Каппель, Владимир Оскарович / Ганин А. В. // Канцелярия конфискации – Киргизы. – М.: Большая российская энциклопедия, 2009.

ШамбаровВ. Е. Белогвардейщина. – М.: ЭКСМО, Алгоритм, 2007.

КлавингВ. В. Гражданская война в России: белые армии. – М.; СПб.: ACT; Terra Fantastica, 2003. – 637 с.

М.Бубеннов, А.Валеев. Освобождение Казани от белоинтервентов в 1918 г. Казань, Таттосиздат, 1939.

Октябрь в Поволжье / отв. ред. д. ист. и. В. К. Медведев. Саратов, Приволжское кн. изд-во, 1967. – 611 стр.

М. К.Мухарямов, А. Л.Литвин. Борьба за Казань в 1918 году. Казань, 1968.

Е. И.Медведев. Гражданская война в Среднем Поволжье (1918–1919). Саратов, изд-во Саратовского ун-та, 1974. – 352 стр.

Я. Ш.Шарапов. Из искры – пламя. Казань, Татар, кн. изд-во, 1985. – 255 стр.

Каппель и каппелевцы. 2-е изд., испр. и доп. М.: НП «Посев», 2007.

Агеев А. Контрнаступление Красной Армии на Восточном фронте осенью 1918 года. // Военно-исторический журнал. – 1982, – № 3, – С. 66–73.

Н. А.Кудрявцев. Государево око: тайная дипломатия и разведка на службе России. – Олма-Пресс, 2002. – С. 507. – 593 с.

СергеевЕ. Ю. Военная разведка России в борьбе с Японией (1904–1905 гг.). – Отечественная история, 2004. – № 3. – С. 78–92.

ВиттеС. Ю. Воспоминания. Т. I. – Берлин: Слово, 1922. – С. 424 (гл. 38).

Заветные идеалы русского офицерского корпуса // Офицерский корпус Русской Армии. Опыт самопознания / Сост.: А. И. Каменев, И. В. Домнин, Ю. Т. Белов, А. Е. Савинкин; ред. А. Е. Савинкин. – М.: Военный университет: Русский путь, 2000, —639 с.

РомановБ. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны (1895–1907), стр. 154. М. – Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1947.

РомановБ. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны (1895–1907), стр. 161. М. – Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1947.

РомановБ. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны (1895–1907), стр. 161. М. – Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1947.

ОльденбургС. С. Царствование императора Николая II / Предисловие Ю. К. Мейера – СПб.: Петрополь, 1991. – 672 с.

ГрибовскийВ. Ю. Российский флот Тихого океана, 1898–1905: История создания и гибели. – М.: Военная книга, 2004.

НикифороваН. В. Забайкальская железная дорога во время русско-японской войны. // Военно-исторический журнал. – 2017. – № 1. – С. 67–74.

Балакин С. А «Микаса» и другие: японские броненосцы 1897–1905. —Моделист-Конструктор, 2004. – (Морская коллекция).

ЛобановА. В. Ещё раз о причинах Цусимской трагедии // Военно-исторический журнал. – 2005. – № 4. – С. 55–60.

ОльденбургС. С. Царствование императора Николая II / Предисловие Ю. К. Мейера – СПб.: Петрополь, 1991. – 672 с. ISBN5–88560–088–0. Репринтное воспроизведение издания: Вашингтон, 1981, стр. 231.

ОльденбургС. С. Царствование императора Николая II / Предисловие Ю. К. Мейера – СПб.: Петрополь, 1991. – 672 с. ISBN5–88560–088–0. Репринтное воспроизведение издания: Вашингтон, 1981, стр. 233.

Царьков А. Русско-японская война 1904–1905. Боевые действия на море. – М.: Экспринт, 2005. – 56 с.

СорокинА. И. «Оборона Порт-Артура. Русско-японская война 1904–1905». – М.: «Воениздат», 1952. – 272 с.

ЗолотаревВ. А., КозловВ. А. Три столетия Российского флота, СПб.: Полигон, 2004,

ОльденбургС. С. Царствование императора Николая II / Предисловие Ю. К. Мейера – СПб.: Петрополь, 1991. – 672 с.

Русско-японская война//Быков П. Д. – Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия на море (1942). – М.: Изд-во Эксмо, Изографус; СПб.: Terra Fantastica 2003. – 672 с.

ЛевицкийН. А. Русско-японская война 1904–1905 гг. – М.: Эксмо, Изографус, 2003. – 672 с.

Фридман М. Стоимость войны с Японией // Без заглавия (политический еженедельник), сборник статей за 1906 год. Т. 1. Ред. С. Н. Прокопович. СПб.: Русская скоропечатня, 1906. – С. 46–51.

Боханов АИ. Николай II / А. Н. Боханов. – М.: Вече, 2008. – 528 с.: ил. – (Императорская Россия в лицах). ISBN978–5–9533–2541–7, стр. 150.

УрланисБ. Ц. Войны и народонаселение Европы, М., 1960.

РостуновИ. И. История русско-японской войны. 1904–1905. —1977.

Внутренние известия // Япония и Россия. – № 9, Кобе. 23 сентября 1905. – С. 2.

КовалевскийН. Ф. Военнопленные. Военно-исторический и статистический обзор (по опыту России). // Военно-исторический журнал. – 2010. – № 8.

Хасэгава Син. Пленники войны / Перевод с японского Каринэ Маранджян. – М.: ИДЭЛ, 2006. – 512 с. – (Terra Nipponica. X.) – ISBN5–7200–0531 (ошибоч.). – С. 171.

Козловский Н. Статистические данные о потерях русской армии от болезней и ранений в войну с Японией 1904–1905 гг. – СПб., 1911.

АвиловР. С., АюшинН. Б., КалининВ. И. Владивостокская крепость: войска, фортификация, события, люди. Часть I. «Назло надменному соседу». 1860–1905 гг. Владивосток: Дальнаука, 2013, —383 с.

АвиловР. С., АюшинН. Б., КалининВ. И. Владивостокская крепость: войска, фортификация, события, люди. Часть I. «Назло надменному соседу». 1860–1905 гг. Владивосток: Дальнаука, 2013, —383 с.

АйрапетовО. Р. На пути к краху. Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-политическая история. – М.: Алгоритм, 2014. – 496 с. – (Исторические открытия). – ISBN978–5–4438–0994–6.

БыковП. Д. Русско-японская война 1904–1905 гг. Действия на море. – 2-е изд. – М.: Эксмо, 2003. – 672 с. – ISBN5–699–02964–8.

Вотинов А. Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904–1905 гг. – М.: Воениздат НКО СССР, 1939. – 72 с.

ГлушковВ. В., ШаравинА. А. На карте Генерального штаба – Маньчжурия. Накануне русско-японской войны 1904–1905 гг. – М.: Институт политического и военного анализа, 2000. – 400 с.

ДаниловО. Ю. Пролог «великой войны» 1904–1914 гг. Кто и как втягивал Россию в мировой конфликт. – М.: Поколение, 2010. – 416 с. – ISBN978–5–9763–0095–8.

ДаниловО. Ю. Пролог «великой войны» 1904–1914 гг. Кто и как втягивал Россию в мировой конфликт. – М.: Поколение, 2010. – 416 с. – ISBN978–5–9763–0095–8.

И. В.Деревянко. Русская разведка и контрразведка в войне 1904–1905 гг. Документы, (в сборнике «Тайны русско-японской войны»). – М.: «Прогресс» «Прогресс-Академия», 1993. —175 с. – ISBN5–01–003684–3.

ЗаринаЛ. Л., ЛившицС. Г. Британский империализм в Китае (1896–1901). – М„1970.

ИльинС. В. Витте. – М.: Молодая гвардия, 2012. – 511 с. – (Жизнь замечательных людей: сер. биогр.; вып. 1350). – ISBN978–5–235–03502–7.

ЗолотаревВ. А., КозловИ. А. Три столетия Российского флота, XIX – начало ХХвека, глава Русско-японская война 1904–05 г. – М.: ACT, 2004. – ISBN5–17–023120–2.

КладаН. В. The Russian navy in the Russo-Japanese war. – London: G. Bell, 1905.

КокцинскийИ. M. Морские бои и сражения русско-японской войны, или причина поражения: кризис управления. – 2-е изд. – Фонд Андрея Первозванного, 2002. – 436 с. – ISBN5–85608–237–0.

Колчигин Б., Разин Е. Оборона Порт-Артура в русско-японскую войну 1904–1905 гг. – М.: Воениздат НКО СССР, 1939. – 92 с.

КомароваТ. С. На сопках Маньчжурии. (Енисейская губерния в годы Русско-Японской войны 1904–1905 гг. – Красноярск: ИП Азарова И. Н„2013. —220 с. – ISBN978–5–904–896–82–9.

КуропаткинА. Н. Русско-японская война, 1904–1905: Итоги войны. – 2-е изд. – СПб.: Полигон, 2002. – 525 с. – ISBN5–89173–155-Х.

Лактионов А. Русско-японская война. Осада и падение Порт-Артура. – 2-е изд. – М.: ACT, 2004. – 736 с. – (Хрестоматийная официальная японская версия Русско-японской войны, исправленная и дополненная комментариями и воспоминаниями участников войны, посвящена действиям 1-й Тихоокеанской эскадры, осаде и падению Порт-Артура). – ISBN5–17–024932–2.

ЛевицкийН. А. Русско-японская война 1904–1905 гг. – М.: Эксмо, Изографус, 2003. – 672 с. – ISBN5–7921–0612–6.

Мартин Кристофер. Русско-японская война 1904–1905. / Пер. с англ. Е. К. Солнцевой. – М.: Центрполиграф, 2003. – 220 с.

МультатулиП. В., ЗалесскийК. А. Русско-японская война 1904–1905 гг. – М.: Российский институт стратегических исследований, 2015. – 816 с. – 800 экз. – ISBN978–5–7893–0215–6.

РостуновИ. И. История русско-японской войны. 1904–1905, —1977.

Шахэ – Сандепу. Приложение // Русско-японская война 1904–1905 гг. – Работа Военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. – СПб.: Тип. Н. В. Гаевского, 1910. – T. IV.

РыбачёнокИ. С. Закат великой державы. Внешняя политика России на рубеже XIX–XX веков: цели, задачи и методы. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. – 582 с. – ISBN978–5–8243–1686–5.

СвечинА. А. Русско-японская война 1904–05 г // Эволюция военного искусства. – М. – Л.: Военгиз, 1928. – Т. II.

Семёнов В. Трагедия Цусимы. Расплата. Бой при Цусиме. Цена крови. – М.: Эксмо, 2008. – 640 с. – (Войны XX века, книга написана офицером Первой и Второй Тихоокеанских эскадр по записям собственного дневника.).

МультатулиП. В., ЗалесскийК. А. Русско-японская война 1904–1905 гг. – М.: Российский институт стратегических исследований, 2015. – 816 с. – 800 экз. – ISBN978–5–7893–0215–6.

РостуновИ. И. История русско-японской войны. 1904–1905, —1977.

Шахэ – Сандепу. Приложение // Русско-японская война 1904–1905 гг. – Работа Военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. – СПб.: Тип. Н. В. Гаевского, 1910. – T.IV.

РыбачёнокИ. С. Закат великой державы. Внешняя политика России на рубеже XIX–XX веков: цели, задачи и методы. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. – 582 с. – ISBN978–5–8243–1686–5.

СвечинА. А. Русско-японская война 1904–05 г // Эволюция военного искусства. – М. – Л.: Военгиз, 1928. – Т. II.

Семёнов В. Трагедия Цусимы. Расплата. Бой при Цусиме. Цена крови. – М.: Эксмо, 2008. – 640 с. – (Войны XX века, книга написана офицером Первой и Второй Тихоокеанских эскадр по записям собственного дневника.). – ISBN978–5–699–30238–3.

СорокинА. И. Оборона Порт-Артура. Русско-японская война 1904–1905. – М.: Воениздат, 1952. – 272 с.

ТивановВ. В. Финансы русской армии (XVIII век – начало XX века). Гл. 4. Финансирование армии в русско-японскую войну. – М.: ВФЭФ, 1993, —254 с.

ФёдоровВ. А. История России. 1861–1917. – М.: Издательство Юрайт, 2012. – 482 с.

ЧеркасовВ. Н. Записки артиллерийского офицера броненосца «Пересвет». – СПб.: Бахкра, 2000. —150 с.

ШишовА. В. Россия и Япония. История военных конфликтов. – М.: Вече, 2000. – 574 с. – ISBN978–5–7838–0863–0.

ШикуцФ. И. Дневник солдата в Русско-японскую войну: В 2-х ч / Под ред. В. И. Пржевалинского. – СПб.: Сенат. типогр., 1909, – 222 с.

Японско-русская война 1904–05 г. // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

МещеряковА. И. Император Мэйдзи и его Япония. – 2-е изд. – М.: Наталис, 2009. – С. 616. – 736 с.

СерафимовВ. В. Сатурн, планета // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

О. Л.Кусков, В. АДорофеева, В. А.Кронрод, А. Б.Макалкин. Системы Юпитера и Сатурна: Формирование, состав и внутреннее строение. – М.: ЛКИ, 2009. – С. 476.

БелопольскийА. А. О вращении кольца Сатурна по измерениям спектрограмм, полученных в Пулкове // Известия Императорской Академии Наук. Серия 5. —1895. – Т. 3, вып. 1. – С. 12–14.

КуликовскийП. Г. О некоторых вопросах изучения истории астрономии // Историко-астрономические исследования. – М.: Физматгиз, 1960. – Вып. VL – С. 18.

Б. АТураев. История древнего востока, Том 1, с. 120,

И. В. Сталин сам о себе. Редакционная правка собственной биографии // Известия ЦК КПСС. 1990. № 9.

Белади Л., Краус Т. Сталин. М.: Издательство политической литературы, 1989.

КардашовВ. И., СемановС. Н. Иосиф Сталин: жизнь и наследие. – М.: Новатор, 1997. —528

Сталин, Иосиф Виссарионович // Собаки – Струна. – М.: Советская энциклопедия, 1976. – (Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров; 1969–1978, т. 24, кн. I).

Сталин, Иосиф Виссарионович / Невежин В. А. // Социальное партнёрство – Телевидение [Электронный ресурс]. – 2016. – С. 149–154. – (Большая российская энциклопедия: [в 35 т.] / гл. ред. Ю. С. Осипов; 2004–2017, т. 31).

ИвановР. Ф. Сталин и союзники: 1941–1945 годы. – М.: Вече, 2005. – 480 с. – (Эпоха Сталина). – ISBN5–9533–0517–6.

Рыбас. С. Ю. Сталин. – (Серия «Жизнь замечательных людей») М.: «Молодая гвардия», 2009. – 901 с. ISBN978–5–235–03281–1

СпиринЛ. М. Когда родился Сталин: поправки к официальной биографии // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11

Секретно. Народное хозяйство СССР за 1913–1955 года. – ЦСУ СССР, 1955. – 251 с.

МедведевР. А. О Сталине и сталинизме. – М., Прогресс, 1990, —488 с.

Роберт Такер. Сталин. Путь к власти. 1879–1929 = Tucker, R. С. Stalin as Revolutionaiy: 1879–1929 /В. С. Лелельчук. – М.: Прогресс, 1991. – 479 с. – 100 тыс. экз.

Сноски

1

Сергей Юльевич Витте (1849–1915) – русский государственный и политический деятель. Министр финансов (1892–1903 гг.), председатель Комитета министров (1903–1906 гг.), член Государственного совета (с 1903 г.).

2

Владимир Константинович Самойлов (1866–1916) – русский военный деятель, генерал-майор. Участник похода в Китай 1900–1901 гг. и русско-японской войны 1904–1905 гг. С 28 августа 1902 г., пребывая в звании полковника, был назначен военным агентом в Японию.

3

Алексей Николаевич Куропаткин (1848–1925) – русский военный и государственный деятель, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, военный министр, член Государственного совета. В Русско-японскую войну последовательно занимал должности командующего Маньчжурской армией, главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, действующими против Японии, командующего 1-й Маньчжурской армией.

4

Монах, который заведует монастырским столом, кладовой со съестными припасами, а также отпускает их на монастырскую кухню.

5

Человек, совершивший святотатство, например, оскорбление христианских святынь.

6

В церковной традиции монах и (или) послушник (шире – любой житель), постоянно живущий или числящийся как проживающий при монастыре (ските) и подчиняющийся его уставу.

7

Короб, сундук, вместилище для чего-либо, обычно ящик, в котором содержалась икона.

8

Явленными называют иконы, которые были обретены чудесным образом. Например, Казанская икона была найдена после того, как девочке Матроне несколько раз приснилась Богородица, повелевающая откопать ее икону под пепелищем дома. Икона была найдена именно там, куда указала во сне Богородица.

9

Вячеслав Константинович фон Плеве (1846–1904) – российский государственный деятель, сенатор, статс-секретарь, действительный тайный советник, был убит бомбой, брошенной в его карету эсером Егором Созоновым.

10

Центральный парк в Казани с XIX до начала XX в.

11

Архиепископ Димитрий (в миру Михаил Георгиевич Ковальницкий) (1839–1913) – духовный писатель и церковно-общественный деятель, архиепископ Херсонский и Одесский, ректор и профессор Киевской духовной академии. С 1903 по 1905 г. – архиепископ Казанский и Свияжский.

12

Заместитель председателя Казанского Городского совета.

13

Мучное восточное печенье из обжаренных во фритюре кусочков теста, перемешанных с медовым сиропом. Национальное кулинарное изделие башкир и татар, также блюдо киргизов.

14

Тающие во рту конусы из сахарных нитей, которые ведут свою историю с конца XIX в.

15

Казанский авиационный институт (КАИ), образован в 1932 г., статус университета получил в 1992 г. С 2009 г. университет получил новый официальный статус национального исследовательского университета.

16

Удаленный район Казани.

17

Озеро в центре Казани.

18

Около 575 кг.

19

Платок или полотенце, расшитое золотом, серебром или жемчугом.

20

Владивостокский отряд крейсеров создан весной 1903 г. С началом Русско-японской войны обеспечивал морскую оборону Владивостока и мешал морским перевозкам противника в Японском море. В этот период в состав отряда входило пять крейсеров: броненосные «Россия», «Громобой» и «Рюрик», бронепалубный крейсер «Богатырь» и вспомогательный крейсер «Лена». В боевых походах отрядом командовали контр-адмирал К. П. Иессен, вице-адмирал П. А. Безобразов.

21

Таким коротким именем царица Александра Федоровна называла Николая II. Ее саму в семейном кругу коротко называли Аликс.

22

Дмитрий Федорович Трепов (1855–1906) – государственный деятель, генерал-майор (с 1900 г.). Окончил Пажеский корпус, служил в лейб-гвардии. С 1896 г. занимал пост московского обер-полицмейстера. С 1905 г. являлся петербургским генерал-губернатором, с апреля 1905 г. – товарищем министра внутренних дел, заведующим полицией и командующим.

23

Петр Алексеевич Полторацкий (1844–1909) – казанский губернатор в 1889–1904 гг.; член Государственного совета, действительный тайный советник из рода Полторацких.

24

Барон Владимир Борисович (Адольф Андреас Волдемар) Фредерикс (1838–1927) – государственный деятель Российской империи, последний в истории Министр Императорского Двора (1897–1917 гг.). Канцлер российских Императорских и Царских орденов; генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Член Государственного совета.

25

Николай II в армии не служил. Многолетние военные курсы провел в лейб-гвардии, по итогу которых Александр III посвятил сына в полковники. Официально жаловать звание самому себе среди русских царей было не принято, поэтому Николай II так и остался полковником. Всю жизнь он оставался адъютантом своего отца, именно поэтому носил на погонах вышитые вензелем инициалы Александра III.

26

Встать по стойке смирно, подтянуться, вытянуться в струнку, высказывая внимание и уважение вышестоящему по званию.

27

Граф Алексей Васильевич Олсуфьев (1831–1915) – русский генерал от кавалерии и филолог из рода Олсуфьевых.

28

Из дневника Николая II.

29

Минтимер Шарипович Шаймиев (1937 г. рожд.) – советский и российский государственный и политический деятель. Государственный советник Татарстана с 2010 г. Первый президент Татарстана с 1991 по 2010 г.

30

Река на Апеннинском полуострове, третья по протяженности среди рек Италии; протекает через города Рим. Перуджа.

31

Площадь Тукая – одна из главных площадей Казани, которую горожане именуют просто «Кольцом».

32

В иконописи это икона, представляющая собой воспроизведение почитаемой иконы. В христианстве икона считается явлением Божественной истины, а иконописец при создании образа выполняет лишь роль посредника, проводника этой истины, поэтому прототип, копия и список по своему духовному значению равноценны. Список имеет то же именование, что и оригинальная икона. Вопроса подлинности для иконы не существует, каждая каноническая икона подлинна, так как указывает на Божественный первообраз.

33

Дипломатическое посольство Папского престола с нунцием в качестве представителя.

34

В Византии с IX в. почитался как священное одеяние Пресвятой Богородицы. В православной иконографии покрывает голову «византийскими складками». Из-под него обычно виден узкий край повоя (головной повязки). По краю мафория идет кайма из трех золотых полос, символизирующих Святую Троицу, а три золотые звезды – на лбу и плечах – означают «три девства» Марии: «до рождества, в рождестве и по рождестве».

35

Проездная дозорная (сторожевая) башня в Казанском кремле, архитектурный символ Казани. До XIX в. именовалась «проездной башней оберкомендантского дома со шпицем». Относится к «падающим» башням, так как имеет заметный наклон в северо-восточную сторону. Отклонение ее шпиля от вертикали составляет 2 м. Общая высота равна 58 м. Башня расположена внутри Казанского кремля, в отдалении от крепостных стен.

36

Виктор Викторович Сахаров (1848–1905) – русский военачальник, генерал-лейтенант (с 1897 г.), генерал-адъютант (в 1903 г.). Начальник Главного штаба Русской императорской армии (1898–1904 гг.). Военный министр Российской империи (1904–1905 гг.). Убит в результате террористического акта.

37

Вильгельм Карлович Витгефт (1847–1904) – русский контр-адмирал. С 1899 г. служил в штабе адмирала Е. И. Алексеева на Дальнем Востоке, участвовал в разработке плана войны с Японией на море.

38

Бой между 1-м Сибирским корпусом и японской 2-й армией, состоявшийся 1–2 июня 1904 г.

39

Барон Георгий Карлович Штакельберг (1851–1913) – русский военачальник, генерал от кавалерии, участник Хивинского похода 1873 г., Кокандского похода 1875–1876 гг., русско-турецкой войны 1877–1878 гг., китайской кампании 1900–1901 гг., русско-японской войны. Брат генерал-лейтенанта К. К. Штакельберга.

40

Евгений Иванович Алексеев (1843–1917) – русский военный и государственный деятель, генерал-адъютант (с 1901 г.), адмирал (с 1903 г.). Участвовал в ряде дальних плаваний, совершил три кругосветных похода. В качестве главного начальника Квантунской области, как никто другой, способствовал развязыванию русско-японской войны. Наместник на Дальнем Востоке и главнокомандующий русских войск в Порт-Артуре и Маньчжурии.

41

Александр II Николаевич удостоен особого эпитета в русской и болгарской историографии – Освободитель (в связи с отменой крепостного права и победой в Русско-турецкой войне (1877–1878 гг.) соответственно).

42

Александр Иванович Спиридович (1873–1952) – российский государственный деятель, генерал-майор Отдельного корпуса жандармов, служащий Московского и начальник Киевского охранного отделения, начальник императорской дворцовой охраны.

43

Алексей Николаевич (Романов) (1904–1918) – последний официальный наследник российского престола, при жизни официально правящего монарха Российской империи, с официальными титулами Цесаревич и Великий Князь, пятый ребенок и единственный сын Николая II и Александры Федоровны. По линии матери Алексей унаследовал гемофилию, носительницами которой были некоторые дочери и внучки английской королевы Виктории.

44

Барон Александр Александрович фон Таубе (1848–1906) – нижегородский полицмейстер в 1901–1906 гг.

45

Мотодзиро Акаси (1864–1919) – японский генерал, дипломат. Во время русско-японской войны организовал поставку оружия финским и кавказским сепаратистам. Занимался разведкой в Российской империи.

46

Федор Васильевич Дубасов (1845–1912) – русский военно-морской и государственный деятель, генерал-адъютант (с 1905 г.), адмирал (с 1906 г.) из дворянского рода Дубасовых.

47

Хайку (хокку) – это жанр японской поэзии, маленький философский стих из трех строк без рифмы. Хайку читают медленно, пытаясь увидеть образ, ощутить мысль, найти то, что прячется за словами.

48

Иван Максимович Поддубный (1871–1949) – русский и советский профессиональный борец. Заслуженный артист РСФСР, заслуженный мастер спорта СССР (1945 г).

49

Георг Лурих (1876–1920) – двукратный чемпион мира по французской борьбе, артист цирка. Популяризатор спорта. Один из пионеров российской спортивной публицистики.

50

Тумба на причале для крепления швартового троса.

51

Березовые дрова длиной примерно 1,5 м, разрубленные пополам и используемые в качестве топлива.

52

Золотая монета 7,5 рублей.

53

Золотая монета 15 рублей.

54

Марийцы – русское дореволюционное название финно-угорского народа, проживающего, в основном, в Республике Марий Эл и на севере Республики Башкортостан. Марийцы также рассеяны по многим областям и республикам Поволжья и Урала. Основной территорией проживания является междуречье Вятки и Ветлуги.

55

Получил свое название от Раифского монастыря, располагавшегося в давние времена на берегу Красного моря неподалеку от священной горы Синай (на территории современного Египета). По церковному преданию, от рук язычников в нем погибли христианские монахи.

56

Преступник, занимающийся оскорблением религиозных святынь.

57

В царской России начальник полиции в уезде.

58

Открыт 11 января 1844 г. в Казани по инициативе купца А. Л. Крупеникова. Приюту было присвоено наименование «Николаевский» в честь императора Николая I. Был закрыт в 1917 г.

59

Павел Васильевич Щетинкин (1846–1918) – купец первой гильдии; родился в Казани в купеческой старообрядческой семье. Его имя прочно связано в истории города с гостиницей «Казань», которую он основал в 1889 г.

60

Иван Афанасьевич Михляев (1667–1728) – казанский купец, основал по желанию Петра I суконную фабрику за Волгой (1722 г.). Воздвигнул в Казани великолепный собор в камне во имя святых Петра и Павла.

61

Емельян Иванович Пугачев (1742–1775) – донской казак, предводитель Крестьянской войны 1773–1775 гг. в России. Пользуясь слухами, что император Всероссийский Петр III жив, Пугачев назвался им и стал самым известным из нескольких десятков самозванцев, выдававших себя за Петра.

62

Вор, специализирующейся на краже церковной утвари.

63

Вода, освященная чином Великого водосвятия в Крещенский сочельник или в сам день Крещения.

64

На криминальном жаргоне вор, бандит, грабитель.

65

Остров в Средиземном море, расположенный к западу от Апеннинского полуострова между Сицилией и Корсикой, является вторым по величине островом Средиземного моря. Входит в состав Италии в качестве области, которая благодаря распространению (помимо итальянского) также сардинского языка, имеет специальный статус и официально именуется автономной областью.

66

Монашеский головной покров в виде шапочки со спускающимся на плечи куском материи.

67

Небольшой богато украшенный образ Богоматери (реже Спасителя, Троицы, святых, распятия, библейских сцен), чаще всего округлой формы, носимый архиереями на цепочке у своей груди.

68

Парижская конференция 1904 года – совместная конференция революционных и оппозиционных партий России в сентябре-октябре 1904 г. в Париже. Созвана по инициативе финского революционера Конни Циллиакуса с целью выработки совместного плана борьбы против русского самодержавия. Организаторами конференции были лидер финской Партии активного сопротивления Конни Циллиакус и японский полковник Мотодзиро Акаси.

69

«Петруша» – банкнота номиналом в пятьсот рублей, на которой изображен российский император Петр Первый.

70

Ичиги – татарские сапоги из мягкой однотонной, чаще черной кожи.

71

Топтун – в сленге царской полиции так называли полицейских, выслеживавших преступников.

72

Козьмодемьянский Свято-Троицкий женский монастырь образован 25 февраля 1887 г. указом Святейшего Синода на основе женской монашеской общины, действовавшей в Малом Сундыре и Козьмодемьянске в 1869–1887 гг. 20 июля 1879 г. в общине была освящена домовая церковь во имя иконы Божией Матери «Скоропослушница», в 1884–1891 гг. выстроен Троицкий храм с приделами в честь Преображения Господня и Казанской иконы Божией Матери. Особо почиталась верующими чудотворная икона Божией Матери «Скоропослушница», переданная в общину в сентябре 1878 г. из Сурского Михаило-Архангельского мужского монастыря, куда была прислана с Афона. 24 мая 1934 г. в Козьмодемьянске произошел пожар, в ходе которого здание Троицкой монастырской церкви сильно пострадало. Используя это, власти постановлением Президиума Облисполкома МАО от 16 августа 1934 г. закрыли храм. В дальнейшем здание использовалась под склад Заготзерно, мастерскую музыкальных инструментов, а затем было полностью разрушено. До настоящего времени от обители сохранились два жилых корпуса и здание монастырской гостиницы.

73

Зеленовато-коричневый налет, который образуется на предметах из меди и бронзы в результате окисления под воздействием окружающей среды. В более широком смысле под патиной понимают следы старения на любых предметах, созданных из любых материалов.

74

Доличное письмо – написание на иконе одежд, пейзажа, палат и прочих элементов.

75

Личное письмо – написание ликов и обнаженных частей фигур.

76

Традиционно изготавливались женщинами, сплетаясь в косу с расходящимся кверху маленьким трезубцем. Символизирует триединство Отца, Сына и Святого Духа.

77

Яков Филиппович Шамов (1833–1908) – казанский купец первой гильдии, почетный гражданин. Крупный хлеботорговец Поволжья. Председатель правления Казанского купеческого банка. Глава старообрядческой общины Казани.

78

Анджело Содано (1927–2022) – итальянский куриальный кардинал. Про-государственный секретарь Святого Престола. Вице-декан Коллегии кардиналов с 30 ноября 2002 по 30 апреля 2005 г. Кардинал-государственный секретарь Святого Престола с 29 июня 1991 по 15 сентября 2006 г. Кардинал-священник с титулом церкви Санта-Мария-Нуово с 28 июня 1991 г. Кардинал-епископ Альбано с 10 января 1994 г.

79

Иван IV Васильевич, прозванный Грозным, в постриге – Иона (1530–1584), – государь, великий князь московский и всея Руси с 1533 г., первый венчанный царь всея Руси (с 1547 г.; кроме 1575–1576 гг., когда «великим князем всея Руси» номинально был Симеон Бекбулатович).

80

Никониане являются последователями основного течения Русской православной церкви, которые приняли реформы, проведенные во время правления патриарха Никона. В отличие от старообрядцев, реформы отвергших.

81

Егор Сергеевич Созонов (Сазонов) (1879–1910 или 1910) – русский революционер, эсер, террорист, убийца В. К. Плеве.

82

Осветительное устройство в театре и на эстраде, размещаемое на авансцене по ее переднему краю. Огни рампы освещают сцену, артистов и декорации спереди и снизу.

83

Барон Хаяси Гонсукэ (1860–1939) – дипломат Японской империи.

84

Барон Герман фон Эккардштайн (1864–1936) – немецкий политический деятель и дипломат.

85

В японском городе Оцу 29 апреля 1891 г. произошло покушение на жизнь цесаревича Николая Александровича, в результате которого он был ранен.

86

Портсмутский мирный договор – договор между Россией и Японией, завершивший русско-японскую войну 1904–1905 гг. Подписан 23 августа 1905 г. в городе Портсмут, США. С российской стороны договор подписали С. Ю. Витте и Р. Р. Розен, с японской стороны – Комура Дзютаро и Такахира Когоро. Мирный договор провозглашал мир и дружбу между императорами России и Японии, между государствами и подданными. Согласно договору, Россия признавала Корею сферой японского влияния, уступала Японии арендные права на Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним, часть железной дороги от Порт-Артура до Куаньчэнцзы и соглашалась на заключение конвенции по рыбной ловле вдоль русских берегов Японского, Охотского и Берингова морей. Россия уступала Японии юг Сахалина (от 50 параллели) и «все прилегающие к последней острова». Договор закреплял только коммерческое использование маньчжурских дорог обеими сторонами.

87

Князь Кацура Таро (1848–1913) – генерал Императорской армии Японии, политический деятель, премьер-министр Японии.

88

Партийный псевдоним, под которым И. В. Сталин был на V съезде РСДРП.

89

Более известен как Лондонский съезд РСДРП, состоялся 30 апреля–19 мая 1907 г. в Лондоне. На съезде были представлены пять фракций: меньшевики, большевики, Бунд, Социал-демократия Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ), Социал-демократия Латышского края (СДЛК). Присутствовало 343 делегата от 145 организаций.

90

В Русской Православной Церкви существует официальный список чудотворных икон Божией Матери, который называется «Чудотворные иконы Пресвятой Богородицы, упоминаемые в месяцеслове».

91

Мотодзиро Акаси был отозван из Германии в Японию в 1907 г., предположительно из-за публикаций, касавшихся его шпионской деятельности.

92

Крепость Орешек (в русских летописях Город Орехов) – древняя русская крепость на Ореховом острове в истоке реки Невы, напротив города Шлиссельбурга в Ленинградской области. Основана в 1323 г. новгородцами, с 1612 по 1702 г. принадлежала Швеции.

93

Владимир Оскарович Каппель (1883–1920) – российский военачальник, участник Первой мировой и Гражданской войн. Один из руководителей Белого движения на Востоке России. В июне 1918 г. возглавил небольшой отряд добровольцев, который впоследствии был развернут в Отдельную стрелковую бригаду – одну из наиболее надежных и боеспособных воинских частей Народной армии Комуча. Позднее командовал Симбирской группой Поволжского фронта Народной армии.

94

Масарик Томаш Гарриг (1850–1937) – чехословацкий государственный и политический деятель; социолог и философ, один из лидеров движения за независимость Чехословакии, а после создания государства – первый президент Чехословацкой Республики (1918–1935 гг.).

95

Попов Тихон Иванович (1872–1919) – советский партийный и государственный деятель; главный комиссар Народного банка РСФСР.

96

Основную массу золотого запаса вернули в Казанский банк в 1920 г. чекист А. А. Косухин, а также управляющий банком П. А. Марьин, который все это время оставался рядом с золотым запасом России.

97

В июле 1918 г. бывший командующий Восточным фронтом М. А. Муравьев поднял анти-большевистский мятеж. На сторону Муравьева перешли левые эсеры: командующий Симбирской группой войск и Симбирским укрепрайоном К. Иванов и начальник Казанского укрепрайона Трофимовский.

98

Матия Благотич (1884–1918) – участник Первой мировой войны, командир Сербского революционного батальона, сражавшегося во время Гражданской войны в России, серб по национальности. Сыграл важную роль при взятии Казани.

99

Иоаким Иоакимович Вацетис (1873–1938) – российский офицер и советский военачальник. Первый главнокомандующий всеми Вооруженными Силами РСФСР (1 сентября 1918–9 июля 1919 г.). Командарм 2-го ранга (с 1935 г.). Профессор. Арестован по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной террористической организации. В 1938 г. был расстрелян, а после смерти Сталина реабилитирован.

100

Станислав Чечек (1886–1930) – чехословацкий генерал, участник гражданской войны в России. Приказом от 17 июля 1918 г. Чечек был назначен Главнокомандующим всеми войсками Народной армии КОМУЧа и мобилизованными частями Оренбургского и Уральского казачьих войск. С середины июля 1918 г. командующий Поволжским фронтом Народной армии КОМУЧа.

101

Ни один из грузовиков с золотом до Нижнего Новгорода не доехал, их судьба неизвестна.

102

Публицистическое наименование плавучих тюрем, использовавшихся в ходе Гражданской войны в России обеими основными противоборствующими сторонами для массового содержания. Так же на «баржах смерти» нередко приводили в исполнение смертельные приговоры.

103

Колесо обозрения.

104

8399 ящиков, 2468 мешков и 18 сумок золота 900 ящиков серебра и платины.

105

Петр Михайлович Боярский (1870–1944) – саратовский вице-губернатор в 1906–1912 гг., гродненский в 1912–1913 гг., казанский губернатор в 1913–1917 гг.

106

Добровольческая армия – официальное наименование оперативно-стратегического объединения Белой армии на Юге России с ноября 1917 по март 1920 г. во время Гражданской войны.

107

Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания (сокр. КОМУЧ, или Комуч), позднее Съезд членов Всероссийского Учредительного собрания – первое претендовавшее на статус всероссийского антибольшевистское правительство в период Гражданской войны. Реально власть Комуча распространялась на территорию Среднего Поволжья, Прикамья иЮжного Урала.

Content

Евгений Сухов
Скитания Чудотворной
Книга II
Кража Казанской

Часть I Крамольник

Глава 1 Май 1903 года Доклад военной контрразведки

Глава 2 29 июня 1904 года 2 часа ночи Кража Казанской иконы Божией матери

Глава 3 30 июня 1904 год Отыскать за девять дней

Глава 4 Главный свидетель

Глава 5 21 октября 2000 года Место для храма

Глава 6 Июль 1904 года «Этого просто не может быть!»

Глава 7 Июнь 1904 года Срочная телеграмма

Глава 8 Октябрь 2000 года Встреча с папой римским

Глава 9 След японской разведки

Глава 10 1904 год Токио приказ императора

Глава 11 5 июля 1904 года «К сходням, господа!»

Глава 12 Октябрь 2000 года Раифа тяжелая ноша

Глава 13 8 июля 1904 года Прибытие святотатцев

Глава 14 Допрос кощуна

Глава 15 Октябрь 2000 года Сенсационный материал

Часть II Судебное следствие

Глава 1 Май 1904 года Неожиданный заказ

Глава 2 «Он умрет, даже не заметив этого»

Глава 3 Октябрь 2000 года «Как я по тебе соскучился»

Глава 4 Июль 1904 года «За нами наблюдают!»

Глава 5 30 июня 1904 года Пора прощаться

Глава 6 Ноябрь 1903 года – июнь 1904 года Божий знак

Глава 7 Июль 1904 года Допрос послушницы

Глава 8 Октябрь 2000 года Письмо от патриарха

Глава 9 1904 год «Кто еще знает?»

Глава 10 Август 1905 года Впереди большие беды

Глава 11 Май 1907 года Лондон яркая звезда Сириус

Часть III Золотой запас

Глава 1 Сентябрь 1913 года Узник Шлиссельбургской крепости

Глава 2 Октябрь 2000 года Следят в оба глаза

Глава 3 Сентябрь 1913 года «А что с ней станется?»

Глава 4 Конец июля – начало августа 1918 года Нужно спасти золотой запас

Глава 5 4 августа 1918 года «Обещаю сберечь»

Глава 6 31 октября 2000 года Небольшое дельце

Источники

Литература

Сноски