Земский докторъ. Том 6. Тени зимы

Глава 1

— К терапии внутренних болезней относится следующее… — аккуратно вывела Аглая. Снова опустила в чернильницу перо и вдруг почувствовала, как ребеночек в животе начал толкаться…

Женщина охнула, улыбнулась… и посадила в тетрадь жирную кляксу!

— Тьфу ты!

— Ты что там, Аглаюшка? — из-за тонкой стенки послышался приглушенный голос матушки.

— Толкается!

— Так это и славно, доча! Богатырь будет… Ты бы ложилась уже.

— Да времени-то еще девяти нету! К тому ж, и Глафира обещала зайти.

— Как придет — чаю с пирогами попейте!

— Только с брусникой оставьте чуток, — это уже подала голос младшая сестрица. Другая — еще чуток помладше — тихонько засмеялась… Братец же давно уже спал.

— А ну цыц, девки! — прикрикнула матушка. — Спите уже. Завтра вставать раненько — будем квашню затворять.

Аглая улыбнулась. Работа есть работа, а дом — есть дом. Все же, как хорошо в избе! Тепло, печка протоплена…

— Аглаюшка! Трубу не забудь закрыть, — напомнила матушка.

— Да уж не забуду.

Встав, Аглая прибавила в керосинке огня и подошла к висевшему на стене зеркалу. Погладила живот, сама на себя посмотрела. Если б не живот, так и не сказать, чтоб беременная. Румяное, круглое, с высокими скулами лицо, покрытое лёгким загаром и россыпью веснушек, карие лучистые глаза, домашняя телогреечка, накинутая поверх ночной рубашки…

Интересно, кто родится? По всем приметам — мальчик. Да, если и дочка — тоже ничего, времена теперь новые, теперь и девочки — не в обузу. Как назвать вот… Если мальчик, так, может, Колей? В честь отца супруга… Алексея Николаевича Гробовского. Эх, Алексей, Алексей… как ты, где ты? Жив ли?..

Аглая погнала эти страшные мысли прочь.

Последнее письмо от супруга пришло больше месяца назад — он тогда был где-то под Ригой, писал, что получил новый чин — штабс-капитана. Немцы, взяв Ригу еще в сентябре, продолжали наступление, и фронт едва держался. Но, это было тогда, при прежнем правительстве, нынче же Советская власть заключило с Германией перемирие и приступило к переговорам — кость в горло бывшим союзничкам, Антанте. Теперь те — враги. Да и немцы — друзья, что ли? Да и еще на фронте многие генералы против новой власти. Тот же Николай Николаевич Юденич, атаман Краснов, Бермондт-Авалов… Правда, в газетах пишут, что они и сами-то промеж собой враждуют, хуже некуда. Юденич — знающий и толковый генерал, взявший турецкий Эрзерум — за Антанту, Краснов — за немцев, Бермондт-Авалов вообще сам по себе. И это только на Северном фронте!

Именно этим фронтом Аглая и интересовалась — ведь где-то там воевал муж, Алексей Николаевич Гробовский, бывший сыскной агент… и бывший сотрудник народной милиции…

Как он лежал тогда в больничной палате, раненый, после операции, блестяще проведенной Иван Павловичем… Как попробовал картофельные калитки:

— Вкусные у вас пирожки!

А потом вдруг начал ухаживать… Интеллигентный городской человек — за простой сельской девчонкой…

— Аглаюшка, я ведь тоже не из графьев!

И вот — свадьба. И сразу со свадьбы — на фронт…

Эх, был бы жив! А то…

Доктор, Иван Палыч, сгинул, утонул во время схватки с матерым бандитом… Господи, как же жаль! Ну, что он туда полез, разве милиции нету? Ох, Иван Палыч… до всего ему было дело, до всего! И вот, теперь даже ни тела, ни могилки… Где-то на дне реки! Бедная, бедная Анна Львовна! Они уж и свадьбу решили в декабре… И вот… Анна Львовна нынче только работой и спасалась. Пыталась забыться, устраивая судьбу школы, здесь, в Зарном — и уже как-то обмолвилась, что нашла учителей…

Вздохнув, Аглая уселась за небольшой письменный стол с выдвижными ящичками. Стул, комод, узкая койка…

В деревенских избах почти никогда не устраивали отдельных комнат — не проходило бы тепло, не протопить было б. Максимум, отгораживали занавесками угол. Так, собственно и здесь был точно такой же «угол», но теплый, за печкою, потому можно было и фанерой отделить, и даже устроить дверь. Появилась комната. Вот ее-то и снимал Иван Павлович Петров, молодой земский врач, снимал аж с царских времен и до самого последнего времени. Именно он сделал для Аглаи так много, что ее даже назначили заведующей земской больницей! В двадцать один год! А все Иван Палыч… Грамоте обучиться заставил, учебники по медицине читать. Ну и, конечно, практика. Практика для врача — важнейшее дело!

Аглая снова уселась за стол…

Кто-то тихонько поскребся в окно. Женщина встала.

— Глафира, ты? Заходи. Только — тсс! Мои спят уже.

На крыльце послышались легкие шаги, и вот уже в дверях показалась Глафира, худенькая деревенская красотка с румяным курносым лицом. Валенки с галошами, приталенный собачий полушубок — модница! Из-под вышитого шерстяного платка — толстая светлая коса с синею лентой. Оформленная в больнице санитаркой, Глафира быстро обучилась всему и сейчас исполняла роль опытной медицинской сестры. И, кажется, была неравнодушна к новому молодому доктору — Леониду Сергеевичу Лебедеву, с месяц назад приехавшему в село из Петрограда вместе с Иваном Палычем. Приехал, да так в Зарном и остался. Правда, вот, надолго ли?

— Садись, Глафира, посейчас чай принесу! Тут ныне почаевничаем… Спят все! Ты толченку будешь?

— Ммм…

— С молоко-ом!

— Ну, давай, — сняв полушубок, легко согласилась гостья. — Не объем хоть вас?

— Да не объешь, хватает пока еды-то!

Ращупкины — семейство Аглаи — считались по деревенским меркам зажиточными, правда, не шибко — этакие середнячки. Держали корову, коз, куриц и даже овец. Сестры да братец уже, слава Богу, подросли — помогали матери управляться. Да и у самой Аглаи было неплохое жалованье… когда деньги еще чего-то стоили. А нынче платили пайком! Недавно выдали рис да макароны — продукты в деревне невиданные! Ну… и то — подспорье.

Эх, вернулся бы еще батюшка с войны! Или — супруг…

— Глафира, пошли… Чай принести поможешь…

Принесли и заваренный из кипрея «чай», и миску картофельной «толченки» с поджаристой корочкой, и ржаные калитки с просом, и даже «белый» овсяный кисель, посоленный и политый постным маслом. Масло тоже, кстати, дали в пайке.

Расставили все, расположились…

— Что читаешь? — гостья с любопытством схватила книжку. — Адольф Шру… Штру… Штрюмпель… Господи, ну и имечко! «Учебник частной патологии и терапии внутренних болезней». Ого!

— Хорошая книга. Полезная, — улыбнулась Аглая. — Анна Львовна специально для меня в городской библиотеке взяла! Вот, выписываю… Отдавать ведь скоро! Ты, кушай, кушай, Глаша.

— Да уж, благодарствую! Аглая… ты бы это, всем-то подряд дверь-то не открывала. И в окна бы не сильно выглядывала.

— Что, опять шайка завелась?

— Тю! Завелась? — гостья неожиданно рассмеялась. — Да шайки-то у нас и не переводились! Уезд-то большой, лесов да урочищ много. Налетят на конях, пограбят — и в лес, спрятались! Говорят, и в город набеги делают, и по деревням. По деревням, правда, не особисто.

— Это чего ж это — не особисто?

— Потому как в деревнях-то вместях все — обчеством! — веско пояснила Глафира. — А в город — каждый сам по себе! Никто друг друга не знает. Грабь — не хочу, никто и не затупиться.

— Ой, и в деревнях таких полно! Вон хоть тетка Феклистова, трактирщица, — Аглая махнула рукой. — Андрюшка про нее такого понарассказывал… Ла-адно, зря сплетни сводить не будем! Ох… хорошо хоть, Леонид Сергеевич у нас остался. Бедный Иван Палыч! Вот ведь, надо же так сгинуть, пропасть…

— Да уж, — согласно покивала Глаша. — Даже и могилки нет. Искали-искали мужики… Так и не нашли тело. Да уж наешь там! Река-то… течение! Да еще и дожди шли… Ладно, пойду я, Агаюшка. Поздновато уже, да тебе покой нужен.

Проводив подругу, Аглая вновь уселась за стол. Девушка она была принципиальная, строгая, и, коль уж поставила себе задачу — вечером законспектировать две главы — так уж, кровь из носу…

Перо в чернила… тетрадь…

— … признаками внутренних болезней являются…

Снова стук в окно. Верно, Глафира что-то забыла…

— Посейчас, отворю… — войдя в сени, Аглая взялась за засов… И, вспомнив про шайку, на всякий случай спросила:

— Глаш, ты?

— Это я. Аглая… Открой! — прозвучал из-за двери сиплый мужской голос.

— Кто это я? Погодь-ка…

Юная женщина зашла обратно в избу, сняла со стены отцовски охотничий «Зауэр» и загнала в ствол загодя снаряженный патрон с волчьей дробью! Многие так и сейчас делали — времена смутные, милиция пока еще разберется…

— Так — кто?

— Алексей…

— Что еще за Алексей…

Аглая все же отворила засов.

Перед ней стоял небритый мужчина лет тридцати в шинели со споротыми погонами и в офицерской фуражке без кокарды. Исхудавшее лицо, пронзительный взгляд… усики… И улыбка! Знакомая такая улыбка… прям — рот до ушей!

Женщина выронила из рук ружье и, схватившись за живот, тяжело опустилась на ступеньку:

— Господи… Алексей! Вернулся!

— Ну-ну, Аглаюшка… не плачь! Все с тобой в порядке?

Да, это был законный супруг Аглаи Федоровны, бывший поручик и бывший штабс-капитан, Алексей Николаевич Гробовский собственною персоною!

— Давай-ка в избу… Поднимайся… Ага-а…

— Сейчас матушку разбужу! Стол накроем…

— Не-не-не! Не надо никого будить! — шепотом предупредил Гробовский. — И свет в избе зажигать не надо. И ты, милая, смотри, не проговорись. Пока все — в тайности! Времена нынче, сама знаешь, какие.

Они сели пить чай, и долго — почти до утра — говорили. Алексей Николаевич скупо рассказывал про войну, про фронтовую разведку, об отравляющих газах и о том, как бежали от немцев под Ригой.

— А все потому, что в армии-то бардак, помяни мое слово! — допивая чай, Гробовский свернул глазам. — Повсюду солдатские комитеты, офицеров никто не слушает… Ну, как так можно воевать? Никак. Правда, у Краснова, слышал, ввели все же смертную казнь…

Встав из-за стола, Алексей Николаевич подошел к висевшей на гвозде шинели и обернулся:

— Милая… ножницы у тебя найдутся?

— Ну, вот…

— Давай…

Послышался звук распарываемой ткани… И гость, подмигнув жене, высыпал прямом на стол… золотые монеты! Дюжины две, уж никак не меньше…

— Господи… Что это? — ахнула супруга.

— Трофей, — скупо пояснил Гробовский. — Каждая монета — двадцать марок. Золотом! Видишь, профиль Вильгельма Второго? Тут и подписано: «Вильгельм, Дойчланд кайзер, кениг фон Пруссия». Это тебе — спрячь! Мало, ли — что как…

— Ох, Алексей… — убрав монеты, Аглая хмыкнула и улыбнулась. — Да что это золото? Все хорошо будет! Ты — жив, я… мы вместе… Говорят, в милицию, вон, пристава нашего с урядником взяли!

— Как взяли? Арестовали?

— Да нет! Пригласили на службу. Начальника-то у них, Петракова, недавно убили…

— Петракова убили? Черт! — с сожалением бросил Алексей Николаевич.

— А им Иван Палыч помог!

— Вот-вот, надо бы мне с ним…

Аглая покусала губу:

— Алексей… Нет у нас Ивана Палыча больше. Пропал. Утонул… Сгинул.

* * *

Искусный гравер (и по совместительству — тайный полицейский агент) господин Везенцев имел много имен. Александр Петрович, Андрей Прокофьевич, и даже Апполинарий Поликарпович — и это еще не все! Как бы то ни было, но все имена его вполне соответствовали висевшей на двери квартиры латунной табличке — «А. П. Везенцевъ, мастеръ-граверъ». Табличку эту благополучно украли еще в первые дни Февраля, да Бог с ней! Новую табличку гражданин Везенцев вешать не стал, а просто на неопределенное время затаился, лишь иногда занимаясь кое-каким делами. Когда очень уж просили старые знакомые, время от времени выныривавшие из той, прошлой, жизни, когда тайным агентам очень даже неплохо платили. Теми деньгами, за которые еще можно было много чего купить.

Внешне Везенцев ничуть не изменился — да со дня падения царизма еще и года не прошло! Все тот же старичок с венчиком седых волос и остроконечной бородкой. Небольшого росточка, юркий и подвижный, как ртуть.

Сейчас, к слову сказать, гравер был занят — некий аптекарь кое-что попросил. Ну, устал человек жить в смутное время — захотел в Америку. Понадобились документы…

— Так-так… А здесь мы немножечко штихелем… ага-с… — сидя за рабочим столом, Везенцев увлеченно ковырялся с матрицей.

Однако, это вовсе не значило, что он не слышал и не видел вокруг себя ничего! Скорее, даже наоборот…

Вот и сейчас, услыхав какой-то подозрительный шорох в парадном, старичок насторожился. Прислушался и, сняв со лба специальную лупу, осторожно, в тапочках, подошел к двери…

Кто-то пытался позвонить… крутил бесполезную вертушку… Ага, вот и постучал!

Раздумывая, Везенцев покусал губу… Слева от двери, под обоями, был устроен тайник с револьвером. Вытащить оружие можно было в любой момент… Однако, покуда спешить не стоило.

— Кто там?

— Господин Везенцев? Аркадий Платонович?

Везенцев вздрогнул — таким именем-отчеством его давно уже никто не называл. И назвать мог только один человек… Тот, кому старик был многим обязан.

Больше не раздумывая, гравер снял цепочку и отворил дверь.

— Доброго здравия! Позволите войти?

— Господи! Алексей Николаевич! Вас и не узнать…

— Зато вы бодрячком! Аркадий Платонович, у меня к вам дело…

Минут через десять Везенцев и его гость пили в гостиной настоящий китайский чай из фаянсовых почти плоских чашек, некогда приобретенных хозяином в Шанхае… или в Пекине… или в Харбине.

Наконец, гость допил чай:

— Дело мое, любезнейший Аркадий Платонович, нынче, так сказать, чисто гуманитарного свойства. Мне не нужны ни документы, ни оружие… Нужна информация!

Старик крякнул:

— Ну, так!

— Причем — самого общего плана, — уточнил Алексей Николаевич. — Видите ли, друг мой, я отсутствовал в городе больше пяти месяцев… И совершенно не в курсе, чем сейчас живет местный криминальный мир! А очень хотелось бы знать.

— Так откуда же мне…

— Арка-а-адий Платонович!

Гробовский развел руками и улыбнулся, однако, глаза его смотрели на собеседника холодно, цепко.

— Ну, кое-какие слухи могу рассказать…

— Смелее, Аркадий Платонович, смелее!

— Не так давно действовал тут один знатный аферист. Хитрый, умный, жесткий. Многих под себя подмял, но… Жадность погубила! Умер. Совсем-совсем недавно.

— Это вы, случайно, не господина Рябинина имеете ввиду? — прищурился гость.

Гравер пожал плечами:

— Может, и его. В городе знали его, под именем Николай Николаевич. Азартный был человек!

— Говорите, умер? Ага-а… — прикрыв глаза, Алексей Николаевичи вспомнил рассказ Аглаи о гибели доктора. — И что, наследников не осталось? Таки совсем никого? Он что, всегда один работал?

— Ну, почему же один? — усмехнулся Везенцев. — Просто умел подбирать людей… и вовремя от них избавляться. Впрочем, избавился далеко не от всех.

Гробовский хлопнул в ладоши:

— Внимательно тебя слушаю!

— Есть такой ювелир, Изя Ашкерман… Так он много чего поимел от господина Рябинина!

— «Ашкерман и сыновья»? — недоверчиво прищурился гость. — И такая солидная фирма связалась с аферистом и уголовником?

Старик картинно взмахнул руками:

— А что делать? Такие уж нынче времена! Особенно, если знать, сколько золота получил Изя! Люди к нему присматриваются. Серьезные, Алексей Николаевич, люди… Не буду называть, ты сам их прекрасно знаешь. Да что там говорить! Витя Красковский, мой сосед снизу, тоже ювелир — пошел в услуженье к Изе! А ведь когда-то имел свой салон! Его, кстати, как-то не так давно грабили… Не салон — квартиру. И, похоже, ограбят еще раз — уже сейчас.

— С чего бы такие мысли?

— Слишком уж много всякого народу ошивалось вчера в нашем парадном! — патетически воскликнул гравер. — Обнесут Витю — помяните мое слово.

— Так-так… — гость задумчиво покивал и прищурился. — А, кроме Ашкермана? Может, попроще кто?

— Попроще? — качнув головой, хмыкнул Везенцев. — Да ты лучше меня все знаешь! А ведь да, есть. Но, так, именно что простой — на подхвате. Хитер, жесток, но… звезд с неба не хватает. Банда, однако у него… Так, по всему сразу промышляют, ничем не брезгуют. Представляешь, даже избы деревенские грабят! Из тех, что побогаче, конечно… И лежбище у них где-то в лесах… Может, даже в соседнем уезде.

— Так, кто такой-то?

— Кличка Хорунжий. Из казаков. Говорят, в пятом году лично в Москве на Пресне пролетариев нагайкою разгонял.

— Ну, что… спасибо, Аркадий Платонович! — поднявшись на ноги, Гробовский сунул руку к карман и вытащил… пару золотых монет. — Вот, возьми на бедность, не побрезгуй.

Старичок потянулся к лупе:

— Это что ж? Кайзеровские марки? Однако, проба там хорошая!

Спускаясь по лестнице, тренированный взгляд профессионального сыщика примечал на пути все. И заклеенные смолою дверные глазки в квартирах на площадке второго этажа, и якобы просто так валявшийся под лестничным окном кусок кирпича — удобно и быстро разбить…

Неприметный паренек в кепочке чинил на первом этаже перила… Ага, больше занятий нету, чем перила чинить… Мастеровой… Ах, прав старик — ну, точно, Красковского сегодня еще раз ограбят!

Выйдя на улицу, Алексей Николаевич прищурился от дневного света — ветер таки развеял облака, и в небе на секунду проглянуло холодное, уже почти зимнее, солнце.

А вот и пролетка! Прямо под окном, под тем, что на лестничной клетке. Поставлена грамотно — вмиг можно через проходняк уйти! На козлах мужичага напрягся — не курит, не дремлет — ждет…

Оп-па!

А кто это там у нас на скамеечке притулился? Ай-ай-ай! Неужели — товарищи милиционеры? Проснулись! А место-то выбрали… типа, присели отдохнуть, покурить. Ага… на студеном-то ветрище! Э, милые — срисовали уж вас давно, этаких-то растяп…

Проходя мимо, Гробовский вдруг сбавил шаг…

Ба-а! Однако, знакомые все лица!

Ну, точно — знакомые.

Впрочем, Аглая же говорила…

Ага… вот сунули руки под тужурки — наганы проверили…

Встали…

— Петр Николаевич! — подойдя сзади, негромко произнес сыскарь. — Не надо вам в парадное идти — там человечек на стреме, шум будет. Лучше — черный ход.

Лаврентьев удивленно оглянулся:

— Господи… Алексей Николаевич! Ты?

Глава 2

— Алексей Николаич! Черт тебя дери… Жив! — глаза Лаврентьева широко распахнулись от изумления.

— Вроде бы еще не умер, Петр Николаевич, — улыбнулся Гробовский.

— Как же я рад! Ты не представляешь! Слухали, тебя под Ригой… Немцы же…

— Немцы немцами, а жизнь жизнью. Все ерунда! — уклончиво Гробовский. Его взгляд скользнул по фигуре Денькова, который стоял далеко позади, сжимая карабин и не понимая, что происходит, подслеповато приглядываясь к подошедшему и не узнавая его издали (говорят, сказалось осколочное ранение). — Бандитов ловите С Деньковым?

— Ловим.

— Помощники у вас конечно так себе.

— Да какие помощники? — хмыкнул Лаврентьев. — Молодежь зеленая, еще учить и учить. А других нету! А помнишь как в былые деньки? Вдвоем… За бандой! Да с погоней, с перестрелкой! Эх, были времена!

— Ладно, ностальгировать будем потом, — сказал Гробовский. Его взгляд снова стал острым и деловым. — Вы тут, если я не ошибаюсь, Красковского караулите? Ювелира? Точнее его гостей.

Лаврентьев насторожился.

— Откуда тебе знать?

— Элементарно, Ватсон, — усмехнулся Гробовский. — Во-первых, я только что говорил со старым знакомым, который в курсе дел. Во-вторых, у вас пост выбран идиотски. Вас уже «засекли», еще полчаса назад.

Он едва заметным движением головы указал на пролетку у подъезда.

— Видите возницу? Он не спит и не курит. На стреме. Как только вы пойдете в парадный, он даст сигнал, и ваши грабители уйдут через черный ход, который они наверняка уже подготовили. А вы останетесь с носом. Это в лучшем случае. А могут ведь и в перестрелку ввязаться. Народ нынче ушлый и бесстрашный.

Лаврентьев с досадой выругался сквозь зубы.

— Мы же незаметно!

— Незаметно! — усмехнулся Гробовский. — Я заметил!

— Ну ты профессионал, Алексей Николаевич… Зачем так сравниваешь.

— Они тоже не лыком шиты. Еще лучше нас все чуют. У таких людей нюх на опасность — это ты и сам знаешь. Черный ход — вот ваш ключ.

Гробовский быстро, четко, без лишних слов, описал планировку подъезда и возможные пути отхода. Лаврентьев слушал, кивая. Схватывал на лету.

— Понял. Тогда мы с Деньковым — через соседний двор, там есть проход в арку…

— А я отвлеку внимание у парадного, — тут же добавил Гробовский. — Сыграю роль взволнованного клиента.

— Алексей Николаевич, не положено! Ты же посторонний!

— Уж от кого-кого, а от тебя таких обидных слов, Петр Николаевич, я не ожидал!

— Алексей Николаевич, ну ты же понял что я имел ввиду.

— Да понял, понял. Но только что ты собрался с этим молодняком делать? — он кивнул в сторону милиционера, сидящего под прикрытием на лавочке. — Да его же первого кирпичом огреют по голове, едва он дернется. Пожалей парнишек, пусть пока в сторонке посидят, у профессионалов поучатся!

Лаврентьев смущенно улыбнулся.

— Ну скажешь тоже!

— Не прибедняйся, Петр Николаевич. Давай, по моему сигналу — заходишь.

— Сигнал? — переспросил Лаврентьев.

— Услышите. Не пропустите.

Не дав им опомниться, Гробовский развернулся и зашагал к парадному подъезду. Его походка была уверенной, почти развязной. Он прошел мимо пролетки, бросив на возницу короткий, ничего не значащий взгляд, и скрылся в подъезде.

Лаврентьев и Деньков, переглянувшись, словно снова почувствовав давно забытую команду, рванули в указанном направлении.

Гробовский поднялся на второй этаж, незаметно огляделся. Бандиты должны были уже зайти, но их не было. Только этот странный ремонтник перил… Постой, он же на шухере сидит! Значит… налетчики уже в квартире! Хорошо сработано, тихо и незаметно. Профессионалы.

Гробовский уверенно постучал в дверь квартиры Красковского. Стук был негромким, но настойчивым. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул настороженный глаз.

— Кто там? — просипел нервный голос.

— От Везенцева! — четко, чуть громче обычного, сказал Гробовский. — По поводу срочного заказа. Открывайте!

— Какого еще заказа? Я ничего не заказывал! — голос за дверью дрогнул. Послышалась возня.

— Вот именно что не заказывали! — голос Гробовского стал громче, нарочито раздраженным. — А надо бы! Теперь придется разбираться на месте! Открывайте, говорю!

Это и был сигнал. Шум, привлечение внимания.

Некоторое время соображали — что делать? Не открыть — значит привлечь еще больше внимания, ведь этот странный скандальный гость разорется еще шибче. Значит открыть, впустить, а уж там без шуму и пыли разобраться.

Цепочка звякнула, дверь отворилась. На пороге стоял угрюмый здоровяк с испариной на лбу.

— Чего надо…

Гробовский, не отвечая, резко толкнул дверь плечом и ввалился в прихожую.

— Господин Красковский! Срочно требуется обсудить условия!

И одним точным ударом в челюсть вырубил здоровяка. Тот грузно упал на пол.

Из гостиной на шум вышли двое. Крепкие, коренастые парни с угрюмыми лицами. У одного в руках был туго набитый мешок — из него торчала ножка серебряного подсвечника.

— Ага, прием гостей, — усмехнулся Гробовский, медленно отступая к стене, чтобы видеть обоих. — Опоздал, что ли?

— А ты кто такой вообще? — один из бандитов, тот что с мешком, шагнул вперед, угрожающе сжимая кулаки. Потом перевел взгляд на своего спутника, который без сознания лежал на полу. — Это чего такое…

— Плохо человеку стало! Не видишь что ли? — улыбнулся Гробовский. — Скорее вызывайте доктора!

И не успел налетчик опомниться, как Гробовский схватил табурет и швырнул его в громилу.

Бросок оказался точным — хрустнул расквашенный нос, бандит завыл.

В этот момент со стороны кухни раздался оглушительный грохот — это Деньков плечом высадил дверь черного хода — и громкий, властный крик Лаврентьева прокатился по квартире:

— Милиция! Руки вверх! Ни с места!

Расчет оказался точным — громила интуитивно побежал к запасному выходу, где его и поджидал Лаврентьев. Подножка — и бандит расстелился на полу.

— А ну не дури, если не захотел пулю в лоб! — рявкнул на него Петр Николаевич, приставив пистолет к голове.

Бандит понимающе замычал и потянул руки вверх.

Через минуту все было кончено. Грабители лежали ничком, руки скручены за спиной.

Гробовский холодно наблюдал за происходящим. Приятно было вот так, после стылых сырых окопов, вновь работать, как прежде. Даже азарт почувствовал — без оружия, с голыми руками повязал банду!

— Вот видите, Петр Николаевич, — сказал он, подбирая с пола выпавший из мешка серебряный портсигар. — Иногда старые методы еще работают. Главное — вовремя вспомнить, как это делается.

Лаврентьев, тяжело дыша, кивнул.

— Спасибо, Алексей Николаич. Выручили. Без тебя они бы ушли, а мы бы опозорились перед Красниковым.

— Пустяки, — отмахнулся Гробовский, его взгляд скользнул по лицам задержанных. — Главное — результат.

Лаврентьев выпрямился, повернулся к молодому милиционеру.

— Везите их в отдел, оформляйте. А я… я пройдусь немного.

Он глянул на Гробовского, кивнул тому и направился к выходу.

— Алексей! — сказал Лаврентьев, когда они вышли на улицу. — Давно вернулся?

Гробовский нехотя рассказал.

— Что думаешь дальше делать?

— Посмотрим, Петр Николаевич. Посмотрим, — и вдруг вновь вспомнив тот азарт при задержании, признался: — Вернуться бы хотел. На работу. Возьмете?

— Да я бы конечно взял, — кивнул Лаврентьев. — Только не я нынче начальник. Виктор Красников — вот кто теперь за главного.

— Молодой парнишка тот?

— Он самый. Слушай, Алексей Николаевич, а давай прямиком сейчас к нему? Он ведь нас взял, не смотря на наше прошло. И тебя возьмет! Поговорим, объясним ситуацию.

Гробовский пожал плечами, но не отказался.

* * *

В кабинете Красникова было холодно — он был слишком экономным и печь позволял затопить только когда иней проступал на стеклах.

Лаврентьев, стряхнув с шинели уличную грязь, вошел в кабинет начальника милиции. Виктор Красников сидел за столом, заваленным бумагами, и с видом глубокомысленного стратега изучал какую-то схему. Увидев Лаврентьева, отложил карандаш.

— Ну, Петр Николаевич? Как результаты облавы? Слышал, взяли с поличным?

— Так точно, товарищ начальник, — Лаврентьев вытянулся по струнке, стараясь придать своему могучему телу вид официальной отчетности. — Троих задержали. Ценности изъяли. Все по закону. Сейчас оформляем. Ребята молоды там бумаги пишут — все как положено.

Виктор одобрительно кивнул, его молодое лицо просияло от гордости за подчиненных.

— Молодцы! Вот это я понимаю — работа! Революционная бдительность! Значит, мой план с наблюдением сработал?

Лаврентьев смущенно кашлянул в кулак.

— Насчет плана, товарищ начальник… к-хм… Честно говоря, без посторонней помощи мы бы провалили операцию. Нас еще у парадного засекли.

Красников нахмурился.

— Как это? Что за посторонняя помощь?

— Алексей Николаевич Гробовский. Бывший поручик, сыскной. Он случайно оказался рядом, в курсе дел был — сам приметил бандитов. Опытный взгляд сыскаря! Это он подсказал, как правильно подойти, и сам помог задержать. Действовал грамотно, четко. Профессионал.

Имя Гробовского повисло в воздухе тяжелым грузом. Виктор Иванович откинулся на спинку стула, его пальцы забарабанили по столу.

— Гробовский… Тот самый, что до революции здесь служил? Муж Аглаи Федоровны? — Виктор Иванович конечно же его знал, но спрашивал, словно не веря словам Лаврентьева.

— Он самый. Вернулся с фронта.

— Гм-м… — задумчиво протянул Красников.

— Он профессионал, может, к себе возьмем? Ведь такой кадр! Да мы с ним тут всю нечисть живо переловим!

— На работу в милицию просится? — в голосе Виктора Ивановича прозвучала настороженность.

— Прямо не просится, — честно ответил Лаврентьев. — Но помощь предложил. И помощь, я вам скажу, бесценная. Такой человек нам нужен, товарищ начальник. Как сыщик — он от Бога. Мы с Деньковым — кое-что понимаем, это да. Но он… он на несколько голов выше. Он мог бы целое отделение сыска поставить на ноги!

Виктор тяжело вздохнул и поднялся с места. Прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Алексей Николаевич и в самом деле человек великий, это я и без вас, Петр Николаевич, знаю. Мне ведь с ним тоже удалось поработать. Но ты посмотри на ситуацию с моей стороны. У меня в отделе и так уже двое бывших царских служащих. Вы с Деньковым, — Красников многозначительно глянул на Лаврентьева. — Но вам повезло. За вас поручился лично товарищ Семашко, член правительства! Это сильная рекомендация. А за Гробовского кто поручится? Вот именно — никто.

— Он профессионал, Виктор Иванович! — произнес Лаврентьев. — И порядок навести хочет. Разве не в этом наша задача?

— Задача — да! — резко оборвал его Красников. — Но мы должны быть чисты перед Советской властью! Представляешь, что скажут в уисполкоме? «Ах, у Красникова уже два бывших сатрапа, так он теперь третьего набрал! Царскую охранку возрождает?» Нет, Петр Николаевич. Пока — никак.

Он остановился напротив Лаврентьева, его лицо было серьезным.

— Я ценю его помощь, — потом понизив голос совсем до шепота, произнес: — Да я за Грабовского под пули пойду! Но… не могу! Под удар даже не себя подставляю — черт со мной! Под удар и отдел попадает, и вы. Всех разгонят. Понимаешь?

Лаврентьев молчал.

— Передай Алексею Николаевичу благодарность от советской милиции и лично от меня, — он задумался. — Если захочет — пусть приходит, консультирует. Неофициально. Понимаешь? Но вот оформить его в штат, дать ему власть, оружие… — Виктор покачал головой. — Пока не могу. Не время. Пойми, у нас и так на нас все смотрят с подозрением. Один неверный шаг — и нас всех по этапу, а отдел разгонят. Тебе это надо?

Лаврентьев молча опустил голову. Он понимал резоны начальника. Логика в его словах была. Жесткая, конъюнктурная, но логика.

— Понял, товарищ начальник, — глухо сказал он. — Передам.

— И… Петр Николаевич, — голос Виктора смягчился. — Ты не думай, что я неблагодарный. Твое рвение мне нравится. И работа у вас с Деньковым — на отлично. Но сейчас нужно быть осторожнее, чем когда бы то ни было. Не давать повода. Действовать строго в рамках закона. А с Гробовским… посмотрим. Если себя проявит с хорошей стороны, если будут реальные результаты — тогда и поговорим. Я тоже подумаю, как можно его оформить. Если бы словом заручится, скажем, того же Гладилина, тогда может быть… В общем, буду думать. А пока — только за штатом. Как вольный помощник.

Лаврентьев кивнул и, отдав честь, вышел из кабинета.

«Не все сразу, — подумал он. — Вода камень точит».

* * *

Атмосфера в избе Ращупкиных была теплой и уютной, но Алексей Гробовский чувствовал себя скованно. Думал. Запах печеного хлеба, тихий шепот сестер Аглаи за занавеской, мерное посапывание брата — все это было таким далеким от того мира крови, пороха и предательства, в котором он существовал последние месяцы. Радоваться бы, что выжил и вернулся к жене. Но…

Гробовский глянул на Аглаю. Та, утомленная за весь день заботами больничными и домашними, сидела с мужем, прислонившись к его плечу, начиная дремать. До того пили чай и она, по его просьбе, рассказала ему все. Про вспышку сибирской язвы, про карантин, про то, как Иван Павлович сутками не спал, спасая людей. И про его гибель.

— Это был Рябинин, тот самый аферист, — голос ее дрожал. — Они схватились на самом краю обрыва, у старого кладбища. Боролись… и оба упали в реку. Рябинина нашли на камнях, разбитого. А Ивана Палыча… его унесло течением. Искали, искали… так и не нашли. Беда, Алексей… настоящая беда. Он был таким хорошим человеком…

Гробовский молча кивал, делая вид, что разделяет ее горе. Но внутри у него все закипало. Его острый, подозрительный ум отказывался принимать эту историю как данность.

Эх, Иван Павлович… Не такой ты! Смерти в лапы не попадешься! Только не ты!

— Милая, — сказал он вдруг, притворно зевнув. — Голова раскалывается с дороги. Выйду на воздух, пройдусь немного. Перед сном. Да покурю.

— Да ту кури, куда тебе на холоде морозиться?

— Аглаюшка, ты же доктор, ты первая должна знать!

— Что знать?

— Табачный дым вреден детям — в журнале писали!

— А морозить спину на холоде — не опасно?

— Ну что ты? — улыбнулся Гробовский.

— О тебе беспокоюсь, — совсем тихо тепло ответила Аглая.

— Все будет в порядке, — он поцеловал ее в макушку. — Я не долго.

— Только далеко не уходи. И осторожней, темно уже.

Он вышел на крыльцо, и холодный ночной воздух ударил ему в лицо пробежался по спине. И вправду морозно.

Гробовский закурил, глянул на звезды. Потом, бросив почти еще целую сигарету под ноги и остервенело растоптав ее, направился в сторону села. Его ноги сами понесли его по знакомой тропке — к реке, к тому самому проклятому кладбищу…

Луна, прячась за рваными облаками, бросала на землю неровные пятна света. Он шел быстро, почти бесшумно, как тень. Глаза, привыкшие к ночным вылазкам, примечали каждую деталь.

Вот и ограда кладбища.

Он перелез через ограду и оказался на запретной территории. Земля была утоптана, посыпана известью. Он зажег карманный электрический фонарик — редкая и ценная вещь, трофей с германского фронта.

Луч света пополз по земле, выхватывая следы. Вот — четкие отпечатки в красной глине подошв с мелким, узнаваемым узором. Такие носил Иван Павлович. Он здесь был.

Сердце Гробовского забилось чаще. Он направил луч к краю обрыва. Земля здесь была взрыта, как будто кто-то сильно скользил, цепляясь за землю. Место борьбы.

Он наклонился, внимательно изучая грунт. И тут его взгляд упал на едва заметную деталь. В стороне от основной груды взрытой земли, почти у самой кромки обрыва, лежал небольшой, темный предмет. Он наклонился и поднял его.

Это была записная книжка. Небольшая, кожаная, промокшая, но уцелевшая. На обложке — знакомые инициалы: «И. П.».

Гробовский судорожно раскрыл ее. Страницы расплылись от воды, но кое-что прочесть можно было. Короткие, отрывистые пометки. Списки медикаментов. Выпала из кармана, когда доктор дрался с этим Рябининым.

Луна, словно испуганный свидетель, спряталась за рваными облаками, бросая на склон обрыва мерцающие, обманчивые пятна света. Гробовский встал у самого края, там, где земля, подмытая дождями, осыпалась вниз мелкой грязью. Хоть и было все предельно понятно — по следам, по отпечатка ботинок, — но не мог он поверить в смерть Ивана Павловича. Хотя где-то в глубине души понимал — шансов у доктора практически не было.

Он спустился по крутому склону, цепляясь за корни и камни, игнорируя опасность. Внизу, у самой воды, чернели крупные валуны. На одном из них, самом большом и плоском, даже в скудном лунном свете были видны темные, почти черные разводы. Засохшая кровь. Здесь нашли Рябинина.

Гробовский присел на корточки, проводя пальцем по шершавой, неровной поверхности камня. Кровь впиталась в породу, слилась с ней. Следы были обильными, смертельными. Сомнений не было — кто-то здесь и вправду разбился насмерть.

Он поднял голову и посмотрел на бурлящую воду. Река, подпитанная осенними дождями, была полноводной и сильной. Темные, пенистые струи с ревом неслись между камней, исчезая в непроглядной темноте вниз по течению. Холодный, влажный туман поднимался от воды, оседая на лице мельчайшей, ледяной пылью.

Упасть сюда… Даже если выжить при падении на камни, ледяная вода, мощное течение, запутанные подводные коряги… Шансов практически нет.

Он отвернулся от воды и снова поднял глаза к краю обрыва. Его взгляд скользнул по линии горизонта, уходя вдаль, туда, где темнота сливалась с еще более черной массой леса. Что там? Куда могло унести течение? Насколько сильным оно было в ту ночь?

Он прошел несколько метров вдоль берега, всматриваясь в непроглядную тьму. Ничего. Лишь рев воды и вой ветра.

— Нет, — вслух произнес Гробовский. — Пока собственными глазами не увижу тела — не поверю.

И резко развернувшись, пошел обратно в деревню.

У него не было доказательств. Были лишь смутные догадки и промокший блокнот. Но этого было достаточно. Охота начиналась. И на этот раз он охотился не на бандита или афериста. Он охотился на призрака.

* * *

Уважаемые читатели! Следующая прода будет в понедельник. Не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить выход новой главы. А пока ждете, можете почитать не менее интересную историю от нас: https://author.today/reader/472992/4461642

Глава 3

Нет, не такой человек Иван Палыч, чтоб вот так запросто пропасть, раствориться бесследно! Но, если он жив, тогда куда делся? Почему не вернулся домой, в Зарное? Почему, хотя бы, не дал о себе знать. Не имеет такой возможности? Опять же — почему? И вообще, как он мог спастись — начать надо с этого. Или даже поставить вопрос немного по другому — а что, если доктору кто-то помог? Помог выбраться из реки, а дальше… дальше возможны варианты.

Ворочаясь, Алексей Николаевич, наконец, выбрался из кровати, стараясь не разбудить беременную жену. Впрочем, та все равно проснулась, откинула лоскутное одеяло, улыбнулась… Только улыбка получилась тревожной:

— Алексей, ты куда?

— Да собираюсь вот, побродить, с ружьишком, — обернулся Гробовский. — Вижу, у вас «Зауэр». Штука хорошая!

— Папенькин! — понимаясь, покивала Аглая.

Алексей Николаевич обнял жену за плечи:

— Да куда ты поднялась-то с ранищу? Спи еще. Эвон, за окном — темень!

— Темень — не темень, а в деревнях у нас привыкли рано вставать, — резон возразила супруга. — Печь затопить, со скотиной управиться… О! Слышишь?

И впрямь, за тонкой перегородкой послышались приглушенные голоса. Кто-то чиркнул спичкой — зажег свечу или лампу…

— Ну-у, тебе-то пока ни с чем управляться не надо, — тихонько засмеявшись, Гробовский погладил жену по спине.

— Не-е! — супружница упрямо тряхнула головой. — Надо учебник дочитывать, выписки делать. Скоро уже и отдавать — в субботу Анна Львовна из города приедет, вот и…

— В субботу… Ну да, скоро уже, — быстро одеваясь, покивал Алексей Николаевич. — Патроны я вчера приготовил… Пороха, правда, на будущее надо бы прикупить. Что ж, пройдусь… Может, и повезет с дичью. Эх, лодку бы!

— У нас есть, да прохудилась вся. Давно не конопатили… А можно у соседей спросить — хоть у тех же Прониных. Да, тебе все равно регистрироваться надо! Степан уже заходил…

— Степан? Ну, Пронин же, да ты знаешь.

— Ну, так, не особо… Но, зайду.

Егор, младший братишка Аглаи, уже растопил печь, сестры — Анфиса и Василина, вместе с матушкой, Серафимой Петровной, споро управлялись в хлеву. Все домочадцы, с раннего детства привычные к нелегкому крестьянскому труду, занималась своим привычным делом, а вот Алексею Николаевичу никакого дела не было — и он от этого тосковал. Вот, на охоту отправился… Хотя, не только от тоски. Нужно было кое-что проверить…

Пока возились, пока завтракали овсяной, на молоке, кашей, чаевничали — в окнах уже забрезжил рассвет. Утро выдалось пасмурным, теплым, однако же, без дождя, по крайней мере — пока.

Собравшись, Гробовский перекрестился на висевшую в красном углу икону и, надев шапку, вышел на улицу. Особой набожностью Алексей Николаевич не отличался, но… дело нынче предстояло важное. И речь шла не об охоте.

Ворота у дома Прониных уже были открыты. Дети, под присмотром старшей — Анютки — выгоняли пастись коз. Пока еще зеленела травка, пока еще не ударили настоящие морозы, пока еще не выпал снег. А до того уже оставалось недолго — скоро декабрь.

Как опытный сыскарь, Гробовский был прекрасно осведомлен, что бывший путевой обходчик Степан Пронин, ныне — председатель исполкома Зарнинского сельского совета — приходил на службу ровно к восьми часам. Сельсовет пока что располагался в выморочной избе, неподалеку от гостиницы, и, откровенно говоря, было там тесновато, однако, весь штат сотрудников пока что состоял из председателя и его помощника — большерукого расторопного парня по имени Ферапонт, между прочим — первого на селе комсомольца! Уже и сейчас дел, и — особенно! — бумаг хватало с избытком, так что Степан уже подумывал выпросить в уисполкоме ставку делопроизводителя, на которую старательно присматривал подходящую кандидатуру… и даже почти нашел.

Алексей Николаевич перехватил председателя сразу на выходе со двора:

— Степан Тимофеевич!

Оглянувшись, Пронин поправил картуз:

— А, товарищ Гробовский! Рад, что нашли время… Мне бы вас как-то надо записать, а то непонятно…

— Так — вот, — вытащив из кармана свернутый вчетверо тетрадный листочек, усмехнулся сыскарь. — Пожалуйста, за-ради Бога!

— Справка, — вслух прочитал председатель. — Сим подтверждается, что тов. Гробовский А. И. является внештатным сотрудником-консультантом отдела народной милиции Зареченского уисполкома. Начальник милиции: Виктор Красников. Подпись. Печать.

Пронин ненадолго замолк, и сыщик насторожился:

— Что-то не в порядке?

— Да нет… Все в порядке. Очень даже! — сдвинув на затылок картуз, Степан широко улыбнулся и протянул руку. — Рад! Очень рад, что вы с нами. А то ведь некоторые… А, что там говорить! Да, бывает, ошибаемся. Ведь новый мир строим, новую жизнь! Школу скоро откроем. Больница — вон! Эх, жаль, Иван Палыч…

— А вы все тогда обыскали? — тут же поинтересовался Гробовский. — И на том берегу?

— Да-да, я лично на лодке парней посылал… — Пронин шмыгнул носом и закивал. — По бережкам прошлись, буквально все перерыли. Никаких следов!

Ну да, ну да, все перерыли… А записную книжку и не заметили! Сыскари, хм…

— Да течение там бурное — унесло.

— Степан Тимофеевич… Лодочка, стало быть, у вас есть? Не одолжите? Хочу вот, уточек посмотреть…

— А! То-то я и смотрю — ружье. А лодку — да, берите. Только она малость течет… ну да не так и сильно, вычерпаете. Вы пока к речке идите, а я дочку с ключом пришлю. От ребят запираем, что не перевернулись. Так-то — кому эта лодка нужна?

— Спасибо, Степан Тимофеевич! — искренне поблагодарил Гробовский.

Ноябрь нынче выдался дождливым и теплым, река не намерзала, и сейчас, по утру, отдавая тепло, исходила белесым туманом. Туман быстро редел, и когда Алексей Николаевич спустился с кручи, то и совсем исчез.

Вот и мостки. Третья с краю ройка — долбленая из цельного ствола лодочка-однодревка.

— Эгей! — позади послышался звонкий голосок.

Юркая девчушка-подросток проворно спустилась к реке:

— Алексей Николаевич, здрасьте! Папенька вам ключ передал… Ну от замка, от лодки…

Поблагодарив, Гробовский отпер замок и аккуратно положил на мостки, рядом со ржавой цепью.

— Весло вон, на дне, под сеткой. Ну, удачи вам!

— Постой-ка… — усевшись на корме, вдруг спохватился сыскарь. — Ты же — Анюта?

— Угу!

— И ты последняя видела доктора…

— Да, так, — девчушка покусала губы. — Я сразу за помощью… Жаль, не успела…

— Ничего, Анюта… Не твоя вина… Думаешь, выплыть никак не мог?

— Не-е, — Анюта помотала головой. — Разве что на лодке кто по течению подобрал… Так тогда привезли бы! А вы думаете…

— Я ничего не думаю, — взяв весло, спокойно промолвил Алексей Николаевич. — Я просто собираю факты.

Девчонка вдруг дернулась и подошла ближе:

— А… можно, я вам помогу! Ну, это… собирать факты. Вы не думайте, я не просто так… я — командир отряда красных скаутов имени Гийома Каля, вождя французских крестьян! Мы вам такие факты насоберем!

— Так, Анюта — тихо, — оглядевшись по сторонам, Гробовский приложил палец к губам. — В первую очередь — не болтай и храни все в тайне!

— Клянусь!

— А факты меня интересуют такие… В тот день, когда исчез доктор, кто-то ловил рыбу ниже по реке? Или, может, на уток охотился?

— Наши — вряд ли, — не раздумывая, отозвалась девчонка. — Там же, за старым кладбищем, карантин! Ни рыбу, ни уток нельзя — смерть, зараза! Везде таблички запретные. И мы, красные скауты, тоже за этим следим.

— Значит, если лодка и была, то — чужая, — отплывая, пробормотал сыскарь. — Зачем тогда приплывала? За рыбой? К чему такой риск: не знали о карантине?

Вопросы, вопросы… Пока что — одни вопросы. Что ж, на то они и вопросы, чтобы ответы на них искать!

Достигнув старого кладбища, Гробовский причалил к противоположному берегу. Выбравшись из лодки, встал у самой воды, напряженно чему-то прислушиваясь. Листва с берез и осин уже давно облетела, кругом уныло торчали голые прутья ольхи, а за осинами виднелась угрюмая темнота непроходимого хвойного леса.

Действительно — непроходимый. Ни тропки, ни черта… Кругом одни буреломы, овраги да прочие урочища, так что — ни пройти, ни проехать. Если бы доктор сюда выбрался — так у реки бы и упал. Однако, никаких следов — ни человеческих, ни звериных. А зверье здесь есть, вон — и утки, и кукушка… и дятел стучит-долбит. Есть птицы — есть и зверье. Кстати, об утках… Хорошо бы вернуться повыше, да в камышах пострелять… Ниже — опасно. Карантин, да и течение бурное — обратно на ройке не выгребешь. Что ж, на этом берегу искать нечего. Так… Нужно карту достать! Спросить у того же Пронина… или взять в библиотеке, Аглая сказал — Анна Львовна, когда приезжает, открывает и выдает ребятне книжки. Так легче ей…

* * *

В школу Алексей Николаевич заглянул уже после обеда. С охотою повезло — с полдюжины уток подбил, и все Аглаино семейство бросилось их ощипывать да жарить… Точнее сказать, запекать, как гуся, с яблоками, чтобы отбить сильный запах тины.

Бывшая учительница (и, увы — бывшая невеста) сидела за столом, в окружении столпившихся кругом ребятишек, красивая худенькая блондинка в строгом темном платье.

— Так, Гриша, вот тебе «Граф Монте-Кристо»!

— О! Славно!

— Девочки, вы что в прошлый раз спрашивали?

— «Полианну», Анна Львовна!

— Ну-у, такого даже в городе нет! Вот вам «Маленькая принцесса»! Тоже про любовь. Василий! Ты, вижу, книжку принес… Понравилась?

— О-очень! Мы с отцом вместе читали… по очереди. Как Квентин Дорвард и король Людовик… Анна Львовна, а больше ничего такого нет? Ну, исторического.

— Да как же нет! Вот, тот же Вальтер Скотт — «Ивангое». Про рыцарей и благородного разбойника Робин Губа! Не читал?

— Да, вроде, нет. Давайте!

Гробовский так и стоял в коридоре. Ждал, когда дети разойдутся… Наконец, Анна Львовна, уже в пальто и шляпке, закрыла дверь на замок.

— Здравствуйте, Анна Львовна!

Женщина обернулась:

— Господи, Алексей Николаевич! Слышала, слышала про вас… что вернулись. Славно! Как же славно-то! И Аглае теперь легче… А у нас вот…

— Прямо не верится, что Иван Палыч вот так… — провожая Анну, прямо сказал сыскарь.

Серые глаза вспыхнули жемчугом:

— Вы знаете, я тоже не верю! Вот чувствую… Чувствую — жив, где-то… А где? Как? Почему? Ах, что же делать?

— Ничего, поищем, — сквозь зубы протянул сыскарь.

— Я вот, грешным делом, подумала — вдруг, да его кто-то подобрал, выхаживает? — взволнованно продолжала бывшая учительница. — Даже до дальнего хутора добралась — ну, на лесной кордон. Там лесник наш, дед Степан, да внучка его, Марьяна с мужем. Муж-то, Терентьев Елисей, инвалид войны раньше в Совете председательствовал… ну в том еще, с эсерам и меньшевиками. Гладилин и сейчас ему в исполкоме должность предлагал — отказался. Марьяна в городе жить не может! Ей и в Зарном-то суетно, привыкла на хуторе, в глуши… Ну, вот мы товарища Терентьева лесничим и оформили. Дед Степан-то староват уже! А Елисей, хоть и без ноги, а фору даст любому. Да еще с такой-то женой!

— Это правильно, лес пригляда требует! — Гробовский согласно кивнул. — Так Ивана Палыча на хуторе, я так полагаю, не видели… А чужих?

— А про чужих я и не спросила… А знаете, вам надо с отцом Николаем поговорить. Он же фотограф, по всем окрестностям бродит, природу фотографирует.

— Что, до сих пор?

— Ну да, — улыбнулась Анна. — Только жалуется, что с химикатами стало трудно. Знаете, его Петраков даже хотел в милицию пригласить, хотя бы внештатно. Создать экспертно-криминалистический отдел! Ой… я посоветую Красникову!

Алексей Николаевич поспешно согнал с лица улыбку. Бедный Красников! Два с половиной царских сатрапа у него уже есть, теперь еще священника не хватало до кучи.

— Анна Львовна, душенька! Вас ли вижу? — Анну вдруг окликнул какой-то седенький старичок в теплой смушкой шапке и черном пальто старинного кроя. — Господи… а мне в уезде сказали — школа-то пуста!

— Николай Венедиктович⁈ — ахнула товарищ Мирская. — Вы что же, голубчик, снова к нам? Насовсем?

— Да вот, решил вернуться… Хватит уже, поскитался.

Анна Львовна искоса взглянула на своего спутника:

— Этот вот, Алексей Николаевич, наш бывший учитель… Вернулся!

— Вот и славно, — покивал сыскарь. — Я так полагаю — уже и можно и школу открывать?

— Ну, вот! Один класс уже и откроем. Радость, радость-то какая! Мы так искали учителей… Николай Венедиктович, миленький. Идемте же скорее ко мне! Я вас чаем напою, поболтаем…

Улыбнувшись, Алексей Николаевич вежливо приподнял шапку:

— Я с вашего позволения, откланяюсь. Анна Львовна, забыл совсем — у вас нет ли подробной карты нашей местности?

— Есть! Даже целая книжка есть. Краеведческая! Там и карты приложены.

— Я тогда завтра зайду!

Анна Львовна и новый-старый учитель скрылись за дверями деревенского «Гранд-Отеля». Немного подумав, Гробовский направился к старой церкви — поискать отца Николая да кое-что у него порасспросить. Благо, погода прогулкам весьма даже способствовала: было тепло и пасмурно, но без дождя.

Алексей Николаевич дошел до рябиновой рощицы и уже собрался свернуть на ведущую к старой церкви тропинку, как вдруг услышал какой-то сильный хлопок! Да что там хлопок — выстрел! А за ним — и еще один.

Как сходу определил бывший сыскной и бывший военный, стреляли из револьверов… а вот жахнуло и кое-что посерьезней — похоже, обрез! Судя по звуку, стреляли где-то околице… и, вроде как, у больницы.

После того случая в подъезде старика-гравера револьвер Алексей Николаевич предпочитал всегда носить с собой. Тем более, что под пальто и совсем незаметно.

Больница… Интересно, что там такое может быть? На морфин кто-то польстился? Тогда уж, скорее — на спирт…

Переложив наган в карман, Гробовский быстро зашагал к больнице.

— Алексей Николаевич! Подождите…

Позади бежали двое. Председатель сельсовета Пронин с маузером и его помощник — задумчивого вида парень по имени Ферапонт с винтовкой.

— Я вижу вы вооружены… — запыхавшись, промолвил Пронин.

Сыскарь махнул наганом:

— Быстрее! Это у больницы, кажется… Стоп! А ну-ка, давайте кусточкам… Да, помаю — грязь…

Нырнув в придорожные заросли, представители власти подобрались почти к самому забору. У ворот стоял вполне городской фаэтон с понятым верхом, запряженный парой гнедых лошадей. Сидевший на козлах бородатый мужик лет сорока безмятежно щурясь, лузгал семечки.

— Извозчик! — шепнул Пронин.

Ну да, вроде бы — так. Картуз, темный извозчичий фартук… только вот почему-то — без номера. И, рядом, под козами, что-то тускло блеснуло… Ружейный ствол? Гробовский осторожно вытянул шею… Ну, точно — обрез! Вот тебе и возница…

Внутри больницы пока что было все тихо. Зачем же тогда стреляли? Решили для начала припугнуть?

Алексей Николаевич вдруг перекрестился — Аглая ходила на работу лишь с утра и до обеда. Дальше был уже тяжело, да медицинский состав нынче имелся.

— Кто в больнице? — на всякий случай шепотом уточнил сыскарь.

— Лебедев, доктор… и с ним Роман Романыч, тоже медик, студент… — Пронин прошептал в ответ. — Санитарка еще может быть… Ну и больные. Сами что скажете?

— Залетные. Эти и за морфием могли… Шуметь нельзя! Могут заложников взять…

— Может, этого? — Степан кивнул на извозчика. — Налетим да повяжем!

— Рискованно! — мотнул головою Гробовский. — В коляске может еще кто-то быть. Однако, похоже, делать нечего… Отвлеките его!

— Чего?

— Ну, шумните малость… Тсс! Не сейчас…

Пробравшись кусочками, Гробовский выбрался на дорогу у фаэтона и, обернувшись, махнул рукой.

Кто-то (верное, Ферапонт) зарычал медведем! Умнее ничего не могли придумать… Впрочем, и это сработало. Бородач потянулся за обрезом, наклонился… И, получил рукояткой нагана по голове, мешком повалился с козел — Алексей Николаевич едва успел подхватить.

В больничке, вдруг распахнулась дверь:

— Поликарп! А ну, подмогни-ка! Да где ты там, черт?

— Похоже, зовут кучера, — опытный сыщик, Алексей Николаевич вмиг оценил обстановку. — Сидите здесь и действуйте по обстановке. А я — внутрь… Погляжу. Давно зубы не проверял, знаете ли!

Перевязав щеку носовым платком, сыскарь быстро миновал двор и нарочито громко затопал по крыльцу:

— Э-эй! Доктор! Помоги-и-и… Помоги, доктор! Зуб разболелся — мочи нету!

— Эй, чего тебе? — из смотровой вынулась наглая круглая рожа.

— Говорю же — зуб!

— Завтра приходи!

— Так зуб же!

— На нож его, Федя! — послышалось из смотровой.

В руках бандита свернуло лезвие…

Удар в челюсть! Рукоятью нагана… словно кастетом! И сразу за обмякшим телом — в смотровую. А там…

— Стоять, ни с места!

Худой волосатый парень с жиденькой дрожащей бородкой неестественно блестящими глазами, схватил за горло привязанную к стулу Глафиру и упер ей в лоб холодный ствол «браунинга». Рядом, под стулом, валялся шприц…

— Назад! Пролетку во двор, живо! — брызжа слюной, завизжал бандит. — Иначе я ее…

Пистолет в его руке дернулся.

— Хорошо! Я сейчас все устрою.

Не опуская нагана, Гробовский… спокойно нажал на спуск. Голова бандита вспыхнула кровавым взрывом, тело отбросило пулей к стене…

— Их здесь двое всего! — надо отдать должное, Глафира вовсе не потеряла самообладания. — Наши в изоляторе. Заперты.

Вытащив перочинный нож, Алексей Николаевич быстро освободил девушку и рванул к изолятору. В ручку двери просто-напросто сунули лопату для чистки снега!

Миг — и узники были выпущены на свободу!

— Не бойтесь — милиция! — на всякий случай предупредил Гробовский. — Их точно двое?

— Да! — кивнул молодой доктор.

— Ой! Ожил! Ожил! — вдруг закричала Глафира.

В коридоре мелькнула стремительная тень: валявшийся на полу парень пришел в себя и бросился к выходу.

Алексей Николаевич выстрелил ему вслед — но уже было поздно, пуля ударила в притолочину.

— Вот их оружье, — Глафира принесла «браунинг» и обрез. — Я подобрала на всякий случай.

— Молодец! — выбегая во двор, на ходу крикнул Гробовский. — Не стрелять! Не стрелять! Живьем брать гада…

Нужен был хоть один. Кто бы смог рассказать…

Петляя, как заяц, бандит бросился к пролетке… Наперерез ему вскочи Пронин с помощником.

— Стоять! Руки в гору!

Завидев двоих, парняга послушно остановился и поднял руки.

Тут и прозвучал выстрел… Впущенная из обреза пуля разворотила парню грудь. Кучер! Пришел, гадюка, в себя! Выстрелив, схватился за вожжи…

— Н-но-о!

Гнедые резко рванули с места, коляска исчезла за поворотом.

Опустив револьвер, Гробовский зло сплюнул:

— Чего уж теперь палить. Ушел, гад… Эх, в старые бы времена выперли б меня за такие дела в городовые! Ладно, надо здесь все осмотреть… И сообщить в город.

— Ферапонт! — обернулся Пронин. — Давай, рысью на телеграф! Как в больнице?

— Да, вроде б, никто не пострадал…

Осмотрев убитого, сыскарь, а следом за ним — и председатель, пошли в лечебное заведение.

Больные все были на месте и напуганными вовсе не выглядели, доктор с помощником тоже уже пришли в себя. Лишь только Глафира плакала, рыдала навзрыд — только теперь понимая, что могло быть с ней и ее сотоварищами.

— Ну, ну, девочка! — подойдя, Алексей Николаевич потрепал санитарку по волосам. — Ты вела себя очень разумно и храбро.

— У-у-у, — не успокаивалась девушка. — У-у-у…

— Может, успокоительного? — врач вытащи шприц. — Укол…

— Не надо укол, Леонид Андреевич! — перестав плакать, возразила Глафира. — Я сама упокоюсь… уже… Ой, а если б они. у-у-у…

— Так! Глафира! — Пронин понял руку. — Вообще, как тут все было-то?

— Да как… — нервно дернулся доктор (Леонид Лебедев, как тут же представил председатель). — Вошли двое, сказали кого-то приехали навестить… Тут же мне под нос — наган! Сказали — дернешься — перестреляем всех больных! Затолкали в изолятор… туда же и Романа…

— А меня заставили все из шкафов вытаскивать, — Глафира все же пришла в себя. — Вон, целый мешок набили…

— Ага, ага, поглядим… — уселся на корточки Гробовский. — А вы, господа медики, коли не затруднит — осмотрите убитых. Причину смерти ведь вам писать.

Председатель махнул рукой:

— Давайте, ребята… Ну, что тут?

— Странный набор, — усмехнулся Алексей Николаевич. — Морфина не так уж и много. Эфир, бинты, йод…

— Ничего странного, — поясняя, Глафира чуть-чуть улыбнулась. — Это все для операций, для перевязок, для дезинфекции…

— Я и говорю — странный! — сыскарь покачал головой. — Что же они, госпиталь себе решили завести?

Госпиталь…

Что-то сверкнуло в мозгу. Какая-то мысль. До конца еще не оформилась, просто мелькнула и пропала…

Тут в смотровую заглянул Лебедев. Снял окровавленные перчатки, бросил в ведро:

— У худого в груди хорошая такая рана!

— Как это — в груди? — Гробовский изумленно хлопнул глазами. — Я же ему башку разворотил!

— В груди — тоже рана, — с усмешкой пояснил Леонид. — Только залеченная. Заштопана недавно, но так что — любо-дорого посмотреть! Видать, в городе операцию делали. Тайно!

Глава 4

— Рану в груди? Неделю назад? К-х-м… — хирург городской больницы № 3 господин Мельников был раздражен — его отвлекали от его обеденного часа какими-то странными непонятными расспросами не менее странный гражданин. В котомке ждала приготовленная женой картошка в мундирах, заботливо завернутая в полотенце, чтобы не остыла, сало с прожилками мяса, хлеб. А тут этот нарисовался…

— Константин Михайлович, пожалуйста, припомните. Очень важная информация.

— Я же говорю вам… — доктор вопросительно глянул на гостя, пытаясь припомнить его имя.

— Алексей Николаевич, — подсказал Гробовский.

— Я же говорю вам, Алексей Николаевич, что не было у меня таких пациентов за последнюю неделю. С ранением в ногу — был, в плечо был, даже двое. И даже с головой приходил — ему пуля ухо отсекла. А вот чтобы в грудь — такого не было.

— Уверены?

— Еще как. Товарищ, я попрошу, у меня времени осталось совсем ничего, а мне потом еще смену целую на ногах. Отдохнуть хочу хоть немного, да перекусить.

Гробовский не стал докучать ему дальше, попрощался с врачом и вышел. Быстро поймал фаэтон, домчал до северной части Зареченска. Там, в пятом доме по улице Маяковского нашел находящегося в отпуске некоего Воронцова — старого хирурга с умными, пронзительными глазами.

— Доктор Воронцов?

— Слушаю вас, молодой человек.

— Мне нужна консультация. Не по пациенту. По ране.

— А вы собственно… — вопросительно посмотрел доктор на гостя.

Гробовский протянул справку. Воронцов внимательно ее прочитал.

— Внештатный сотрудник милиции? — доктор скептически поднял бровь. — Я вообще-то клинический хирург, товарищ, а не судмедэксперт.

— Дело… государственной важности, — соврав, выдохнул Гробовский. Он достал из внутреннего кармана блокнот и развернул его на странице с зарисовкой, которую со всей тщательностью сделал сам. — Вот. Огнестрельное ранение в грудь. Пуля вошла здесь, ниже ключицы. Ее извлекли. Рана была зашита. Около недели назад. Я ищу того, кто сделал эту операцию.

Воронцов нахмурился, снял очки, протер стекла и снова надел, внимательно вглядываясь в схематичный, но точный рисунок. Принялся водить пальцем по бумаге, бормоча что-то себе под нос.

— Гм… Входное отверстие… Глубина… Интересно… И что же вам надо от меня?

— Подскажите, случаем не вы делали такую операцию на прошлой неделе?

— Однозначно нет, — Воронцов покачал головой. — Но… — Он снова уткнулся в рисунок, тыча в него пальцем. — Это вы с натуры срисовывали?

— Я. Сделал все в точном масштабе и точностью. Хотел фотографию сделать, да не успел.

— Рисунок вполне хорошо все показывает, — покачал головой Воронцов. — Вот смотрите. Видите, как изображены швы?

Гробовский наклонился.

— Вижу. А что?

— Ровная, дугообразная линия разреза. Четкая, без «зазубрин». Это значит, разрез делали уверенно, одним движением скальпеля, не «пилили» кожу. — Воронцов провел пальцем по линии. — А вот шов… Обратите внимание на расстояние между стежками. Оно идеально одинаковое. И глубина проколов… Видите, как они симметричны? Работал явно не дилетант, а кто-то из нашего брата. Тот, кто делал подобное сотни раз.

Гробовский присмотрелся.

— Игла шла под правильным углом, — продолжил Воронцов. — Шовный материал… судя по тому, как быстро и чисто все зажило, потому что на рисунке нет характерный пятен — кетгут или шелк, а не простая льняная нитка. И самое главное — видите этот изгиб? Шов повторяет анатомическую кривизну тела, чтобы избежать натяжения кожи. Это высший пилотаж. Так шьют не просто чтобы «закрыть дыру», а чтобы минимизировать рубцевание и обеспечить максимальное заживление.

Воронцов снял очки и снова протер их, тяжело вздыхая.

— Нет, товарищ. Я не делал эту операцию. Но по белому завидую. Хотел бы я такого доктора видеть в нашей больнице. Надеюсь смог хоть чем-то помочь?

— Благодарю вас, доктор, — поднялся Гробовский. — Вы не представляете, какую помощь оказали.

— Надеюсь, это поможет найти того, кого вы ищете, — устало произнес Воронцов.

— И я на это надеюсь.

Это был уже четвертый доктор, к которому пришел Алексей Николаевич. Цель вполне понятная — найти того, кто зашивал рану бандита. Но никто — ни в городской больнице, ни даже в частной практике, — ему не помог. Не было таких пациентов. Никто не оперировал молодого мужчину с огнестрельным ранением в грудь в последние недели. Никто. Значит бандит не лечился в городе. Тогда где? В селах таких врачей нет. Странно.

Гробовский вышел на крыльцо дома, закурил. День клонился к вечеру, над городом висела тяжелая, промозглая мгла. Странно все получается. Что дальше? Попытаться узнать кто же такой этот налетчик со странной раной на груди? Этим уже занимается Лаврентьев. Остается только ждать и… возвращаться в Зарное.

* * *

После городской суеты тихое, продутое ветрами село казалось островком спокойствия. По пути Гробовский все же зашел к Прониным, и в большей степени к Анюте. Не смотря на возраст, она могла очень сильно помочь в поисках Ивана Павловича. Тем более, что она единственная, кто видел доктора в последний раз.

Анютка Пронина встретила его с серьезным, не по-детски взрослым лицом.

— Алексей Николаевич! Вы вернулись. Что в городе?

— В городе — суета, Анюта, — честно признался он, опускаясь на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я вот к тебе по какому поводу…

— Иван Павлович? — тут же догадалась девочка.

— Верно, он самый.

Гробовский грустно улыбнулся. Неужели даже простой ребенок уже может прочитать его? Впрочем, Анюта далеко не простой ребёнок.

Он посмотрел девочке прямо в глаза.

— Ты говорила, что ваши скауты все вокруг облазили. Ты бы поспрашивала у своих, может, кто-то еще видел что-то в тот день на реке? Не обязательно доктора. Не обязательно в тот же час, может раньше, может позже. Главное — тот самый день. Спроси, видели ли хоть что-то — может, кусок ткани какой зацепился за корягу? Или лодка какая-нибудь чужая? Может, кто-то посторонний в тех местах был? Любая мелочь может быть важна.

Анюта нахмурила лоб, ее лицо стало сосредоточенным, как у настоящего командира, ведущего разведку.

— Так точно, Алексей Николаевич, узнаю!

— Спасибо большое!

Гробовский проводил взглядом девочку, потом сам побрел к дому Ращупкиных. В избе пахло жареной уткой и свежим хлебом — запах уюта и простого семейного счастья, который так контрастировал с темным водоворотом его мыслей. Аглая, уставшая, но с сияющими от радости хозяйственных хлопот глазами, возилась у печи. Увидев мужа, улыбнулась.

— Ну что? Опять ничего? — спросила Аглая, откладывая ухват и снимая с его плеч промокший насквозь плащ.

— Ничего, — сокрушенно, с горькой усмешкой выдохнул он, тяжело опускаясь на дубовую лавку у входа. Скрип дерева прозвучал громко в наступившей тишине. — Но… я не остановлюсь, Аглаюшка. Не могу поверить, что он просто умер. Не такой он человек.

Аглая молча подошла к нему, села рядом и взяла его большую, сильную руку в свои маленькие, работящие ладони.

— Все не отпустишь? — тихо спросила она.

Он глянул на нее так, словно обжегся, удивление и боль отразились в его глазах.

— Не могу. Не верю я в это! Не мог Иван Павлович так просто умереть! Не верю!

Он ждал от нее слов утешения, согласия, поддержки. Но Аглая ничего не сказала. Она лишь погладила его по голове, как ребенка, и совсем тихо, почти шепотом, прошептала:

— Время лечит, Алексей. Время все расставляет по местам.

— Но мне нужно еще немного времени, — прошептал он в ответ.

Она лишь кивнула.

— Пошли кушать. Голодный? Я приготовила… — Аглая замолкла, а ее лицо вдруг исказилось легкой гримасой. Она отвела руку от его головы и невольно приложила ладонь к своему огромному, туго натянутому животу.

— Ой-ой-ой, — тихо выдохнула она, закрывая глаза.

— Что? Что такое? — Алексей встрепенулся.

— Ничего, ничего, — она сделала глубокий вдох и открыла глаза, пытаясь улыбнуться. — Просто малыш… так активно шевелится. Будто торопится куда-то. Уже скоро, совсем скоро.

— Аглая? Тебе плохо?

— Нет, нет, — она покачала головой, но рука так и осталась на животе. — Просто… ложные, наверное. Иван Павлович говорил, что это бывает. Тело готовится. Тренируется.

Она произнесла имя доктора невольно, по старой памяти, и тут же спохватилась, посмотрев на Алексея испуганно, будто сделала что-то не так.

Но он уже не думал об этом. Он видел, как напряглось ее тело, как побелели костяшки ее пальцев, впившихся в ткань платья. И ему это не понравилось.

— Ложные? — переспросил Алексей Николаевич. — Они часто бывают? Сильные?

— Последние дни… да, — призналась она, снова делая глубокий, медленный вдох, как ее учили. — Но сегодня… как-то чаще и… чувствительнее.

Он встал, подошел к комоду, налил в кружку воды из глиняного кувшина и подал ей.

— Пей. Маленькими глотками.

— Спасибо. Все, уже легче. Ты садись, поешь. Алексей, я же… ужин…

— Ужин подождет. Ты приляг.

Он помог ей подняться с лавки и проводил в их закуток, за печку, где стояла их узкая кровать. Она опустилась на одеяло с облегчением, прислонившись спиной к прохладной бревенчатой стене.

Он сел на край кровати, положил руку ей на живот. Под его ладонью жизнь бушевала, перекатывалась, билась — странная, мощная, независимая сила.

— Вот, чувствуешь? — она улыбнулась слабой улыбкой. — Опять. Будто мячик перекатывается. Или… или пяточкой упирается. Вот сюда.

Он чувствовал. Сквозь ткань платья он ощущал твердый, напряженный шар ее живота и странные, волнообразные движения внутри. Это было одновременно пугающе и прекрасно.

— Он сильный, — произнес Алексей с невольным уважением в голосе.

— Или она, — поправила Аглая, и в ее глазах блеснул огонек. — Может, у нас дочка будет. Похожая на тебя. С твоими упрямыми глазами.

Он хмыкнул, но руку не убрал.

Они сидели так в тишине, прислушиваясь к таинству, происходящему внутри нее. Внешний мир перестал существовать. Осталась только эта комната, теплая печь, и это чудо — новая жизнь, которая совсем скоро должна была явиться на свет.

* * *

Следующим утром Алексей Николаевич направился к школе. Нужно было увидеть всю местность сверху, целиком, понять куда могло унести Ивана Павловича течение.

Не успел он дойти до площади, как из-за угла избы выскочила знакомая юркая фигурка. Анютка Пронина была вся взволнована, ее глаза горели.

— Алексей Николаевич! А я как раз вас ищу! — она запыхалась, подбегая к нему. — Расспросила я всех, как вы и просили! И Васька, Василий Кузнецов… рассказал. В общем он видел!

Гробовский остановился как вкопанный.

— Что видел, Анюта? Говори толком.

— Лодку! — выпалила девочка. — Только не именно в том месте, не на красной земле, а ниже по течению, за каменной грядой. Васька дрова на возу грузил с отцом на том берегу и видел — лодка, говорит, плыла, совсем крохотная. Сколько было людей он не разглядел — далеко было, да и туман еще не весь сошел. Лодка уплыла на тот берег, в камыши, и скрылась.

Сердце Гробовского учащенно забилось. Значит, все-таки была лодка.

— Молодец, Анюта! Огромное тебе спасибо. И Ваське передай благодарность, — он потрепал ее по плечу.

Теперь карта была нужна ему как воздух.

В школе было тихо и пусто. Анна Львовна, уже в пальто и шляпке, собиралась уходить, но увидев Гробовского, улыбнулась и сняла верхнюю одежду.

— Алексей Николаевич! Я уже думала, вы передумали, — как ни старалась она придать своему голосу будничности, от Гробовского не ускользнула нотка грусти, очень горькая, звенящая.

«Тоскует, — подумал Алексей Николаевич. — Как и все мы…»

— Я карту вот вам приготовила.

Она подошла к старому книжному шкафу, достала оттуда толстый, потрепанный том в кожаном переплете — «Землеописание Зареченского уезда с приложением карт и планов» — и развернула его на учительском столе. Пожелтевшие от времени листы испещряли причудливые линии, условные знаки и аккуратные подписи старинным почерком.

— Вот, смотрите. Это наша река Темнушка.

Гробовский наклонился над картой.

«А вот и место, где все произошло… — подумал он, ткнув пальцем в точку чуть выше старого кладбища. — Обрыв. Сильное течение, водоворот…»

Его палец пополз вниз по течению.

«Вот каменная гряда, о которой говорила Анюта. Течение здесь разбивается на несколько потоков. Потом поворачивает, огибает холм. Ниже… вот здесь, — он провел к широкому разливу, поросшему по берегам густыми зарослями камыша, которые на карте были обозначены частыми мелкими черточками. — Сюда и могло вынести, больше некуда. Здесь же видели и лодку».

Затем его взгляд перешел на другой берег. Там карта резко меняла характер. Вместо относительно пологих склонов и деревенских угодий начинался сплошной массив темно-зеленого цвета с надписью: «Лес казенный. Чащоба». Дорог почти не было, лишь одна тонкая, едва заметная ниточка, теряющаяся среди зарослей и ведущая к крошечному квадратику с подписью: «Кордон лесной».

«Лесничий, — подумал Гробовский, вспоминая слова Анны Львовны. — Дед Степан и его внучка с мужем… Терентьевы. Нет, слишком далеко от места».

Он изучил каждый изгиб реки, каждую протоку, каждую отмель. Его мозг, привыкший анализировать и строить версии, работал на пределе. Он прикидывал скорость течения, силу ветра в тот день, возможные точки, куда могло выбросить тело или где мог причалить тот, кто это тело подобрал. Опять же эта лодка… не давала она покоя Алексею Николаевичу. Может, это как раз лодка Терентьевых?

— Анна Львовна, — поднял он голову. — Этот кордон… Терентьевы. Они надежные люди?

Анна Львовна задумалась.

— Марьяна — да, простая, работящая девушка. Ее, кстати, Иван Павлович практически спас, с того света достал. А Елисей… Он у нас в Совете раньше был. В люди не стремится. Но честный, порядочный. А что?

— Так… просто, — Гробовский снова уткнулся в карту, но теперь его взгляд был прикован к тому самому лесному кордону и прилегающему к нему участку реки.

Он мысленно проигрывал возможные сценарии. Напрашивалось три варианта событий.

Первый: Иван Павлович погиб, и его тело унесло течением. Тогда его следовало искать далеко вниз по реке, возможно, уже в другом уезде.

Второй: его выбросило на берег без сознания, и он лежит где-то в камышах, мертвый, потому тут тоже шансов нет никаких. Эта мысль вызывала у Гробовского леденящую тоску.

Сценарий третий, самый маловероятный и самый желанный: доктора подобрали. Но кто? Бандиты? Тогда зачем? Чтобы требовать выкуп? Но требований не было. Чтобы заставить лечить своих? Это уже ближе к правде, особенно учитывая вчерашний налет на больницу. Да рана того бандита, аккуратно защита, очень гладко ложится в эту версию.

Его взгляд снова зацепился за крошечный квадратик кордона. Уединенное место. Глухомань. Идеальное укрытие. И лодка, по словам мальчика, ушла на тот берег.

— Анна Львовна, — его голос прозвучал тихо, но твердо. — Я, пожалуй, возьму эту книгу на день-другой. Тщательнее изучу. Если вы не против конечно?

— Конечно, Алексей Николаевич, — кивнула она. — Только, ради бога, не порвите. Это же библиотечный экземпляр.

Он вышел из школы, прижимая к себе драгоценный том. Морось перестала, но небо по-прежнему висело низко и угрюмо. В голове у него уже складывался план. Просто сидеть и изучать карту мало. Нужно действовать. Нужно идти туда. На тот берег. К кордону. И дальше. Дойти до хутора. Искать там.

Но сделать это в одиночку было бы безумием. Нужна помощь. И он знал, к кому обратиться.

Он повернулся и быстрым шагом направился не домой, а к зданию сельсовета, где, как он знал, в это время уже должен был быть Степан Пронин. Ему нужны были люди, лодка и официальное прикрытие. Охота на призрака вступала в новую фазу.

* * *

Степан Пронин откинулся на спинку кресла, посмотрел на Гробовского с нескрываемым раздражением и усталостью.

— Алексей Николаевич, да очнись же ты! — он достал папиросу, принялся ее нервно крутить между пальцами. — Сколько можно? Иван Палыч погиб. Понятно и ясно! Выжить в ледяной ноябрьской воде, да еще и с раненным, после драки — невозможно! Пора принять это факт и двигаться дальше. Понимаю — тяжело. Мне и самому не по нутру такое. Хороший он человек был. А тут такое… Но жизнь то продолжается.

Гробовский стоял напротив, сжав кулаки. Лицо его было бледным от сдержанной ярости.

— Факт? — совсем тихо произнес он. — Какой факт, Степан? Того, что вы не нашли тела? Это ваш факт? Человек пропал без вести. Пока мы не увидим его тело — нельзя ставить крест. Нельзя!

— Да ты послушай себя! — Пронин ударил кулаком по столу, заставляя подпрыгнуть стопку бумаг. — Течение! Холод! Шансов ноль! Ты попробуй сам ради эксперимента зайти в воду — сколько продержишься? Что ты смотришь? Не вздумай только так сделать, а то мало ли… Ты себя на утешение дурачишь, и всех нас за собой тянешь!

— Я себя не дурачу, — сквозь зубы проговорил Гробовский. — Я ищу. И я найду. Или его, или доказательства его гибели. Но не буду сидеть сложа руки, пока кто-то, возможно, нуждается в помощи!

— Так это уже не поиски, это авантюра! — грустно улыбнулся Пронин. — И я, как председатель совета, не дам тебе людей на это безумие! Не дам ресурсов! Хватит с нас уже этого цирка! У меня других дел полно.

Гробовский медленно встал. Вся его ярость вдруг ушла, сменилась ледяным, непоколебимым спокойствием.

— Хорошо, Степан Тимофеевич, — сказал он совсем тихо. — Ваша позиция мне ясна. Людей и ресурсов я у вас просить не буду. Сам справлюсь.

Он развернулся и вышел из сельсовета, хлопнув дверью.

Пронин еще несколько секунд сидел, тяжело дыша, потом смахнул со лба пот и с раздражением отшвырнул в сторону папку с бумагами.

— Упрямый дурень! Совсем разум растерял на фронте!

* * *

Алексей Николаевич не пошел домой. Он прямым шагом направился к реке, к тем самым мосткам, где стояла лодка Пронина.

Он действовал быстро и молча. Отпер замок (ключ в пылу беседы с Прониным так и не отдал), сбросил тяжелое пальто, оставшись в одной гимнастерке, несмотря на пронизывающий холод. Забрал весло. Ствол нагана он проверил и заткнул за пояс.

Один. Он сделает это один. Он не нуждался в разрешении Пронина. Он не нуждался в его людях. Если Иван Павлович был там, на том берегу, жив или мертв, он найдет его сам.

Он оттолкнулся от мостков. Хлипкая лодка качнулась, едва не черпнув бортом ледяной воды, но он ловко удержал равновесие. Течение сразу же подхватило утлую посудину и понесло ее вниз, к тому месту, где по словам мальчишки, видели ту самую, чуждую лодку.

Гребя против течения, чтобы сбавить скорость, Гробовский снова и снова вглядывался в незнакомый берег. Каждый силуэт дерева, каждый камень мог быть укрытием. Кто знает, может быть где-то между ними и прибило тело… Нет, об этом лучше не думать!

Внезапно его взгляд зацепился за что-то неестественное среди прибрежных бурых камышей. Что-то белое, промокшее, запутавшееся в корнях прибитой течением ольхи.

Кусок ткани. Не грубая домотканина, а белый хлопок. Такой, из которого шьют… докторские халаты.

Сердце Гробовского заколотилось. Он наклонился, цепляясь за борт, и судорожно поддел веслом тряпку. Она тяжело оторвалась от воды, с тихим хлюпаньем.

Рассмотрел. И в самом деле докторский халат.

Чутье, которое никогда не подводило Гробовского, подсказало — Иван Павлович был здесь.

Глава 5

Не обращая внимания на холод, Гробовский прошелся по берегу, но, кроме халата, так ничего больше и не нашел. Сев обратно в лодку, проплыл немного вниз по течению, внимательно вглядываясь в заросший камышами и вербою берег. Показалось вдруг — что-то блеснуло.

Алексей Николаевич повернул лодку… Да нет! Не показалось… Точно, блестело.

Снова на берег, по отмели, по колено в ледяной воде. Налетевший ветер, холодный и промозглый, подняв волну, зашумел камышами и рогозом. Там, в камышах, виделись брошенные кем-то стеклянные банки, пустые картонные коробки, ветошь…

«Вата», «Бинты», «Карболка», — сыскарь прочитал не успевшие отклеиться этикетки. — «Аптека товарищества мануфактурных рабочих»…

Кто-то выбросил все ненужное! Верно, чтоб потом меньше тащить. Вот и халат… может, его тоже выбросили за ненадобностью, и пропавший доктор тут вообще ни при чем?

Забравшись в лодку, Алексей Николаевич внимательно осмотрел халат. Так и есть — новенький, и, видно, еще ни разу не надеванный. Даже пришитый ценник сохранился, видать еще с царских времен — 6 рублей. Что же они халат-то выкинули? Просто под горячую руку? Не так уж он много и весит, да ведь, верно, и пригодился бы. Впрочем, чужая душа — потемки.

Что ж, надо признать — след оказался ложным! Что вовсе не давало основания считать ложной всю версию.

Доктора.

Увезли.

На лодке.

Выловили из воды и увезли…

Раз уж им понадобился врач. Кому — им? Пока не очень ясно… Зато более-менее ясно, что неведомые доброхоты (или доброхот) Иван Палыча узнали! Значит, и он их знал, видел когда-то… даже, хотя бы, мельком.

Пусть так! Что остается делать? Так что и всегда! Методично проверять версию. Спокойно и без всякой нервозности. Ну, не дал Пронин людей, не верил… Бывает. Придется действовать самостоятельно, что, в общем-то, не впервой.

Приняв решение, Гробовский погнал лодку обратно, едва выгребая на стремнине. Потом сообразил — взял ближе к берегу, к омутку, — там течение было спокойней. Выгреб — употел весь! Причалил к старым мосткам, звякнув цепью, закрыл замок, подобрал брошенную в гневе шинель…

И сам над собой посмеялся: ну, Алексей Николаич, что ты как институтка-то? Ишь, разнервничался.

Одно хорошо — выпустил пар, охолонул голову, а вот уж теперь нужно было мыслить трезво!

Ключ отдать Аглае — пусть потом Пронину передаст. Ей же… соврать, что ли? Сказать, что собрался в город, на милицейские курсы для внештатников?

А, собственно, зачем своей же жене врать? Тем более, такой умной, как Аглая… Да правду ей и сказать: мол, собрался прогуляться по деревням, расспросить об Иване Палыче. Мало ли, кто чего видел? Могли ведь и тело найти, да уже и захоронили…

* * *

— Да, — выслушав, кивнула супруга. — Так могло быть. Там, по дальним-то деревням, такие бирюки живут — ужас! В Зарное раньше, а ярмарку приезжали раз в год — так на весь год разговоров и хватало! А нынче сами по себе живут, в другие места не выбираются, чужих не любят. Говорю ж — бирюки! Даже если тело и выловили или видели бы чего — мы и не узнаем! Так…

Аглая ненадолго задумалась.

— Рябины нынче немного было… зато много желудей на дубах. Да и октябрь теплый выдался. По всем приметам, морозы еще не скоро падут. Тебе б, Алексей, удобней на лодке… Туда — сюда, думаю, за неделю точно обернешься. Заодно уток по дороге побьешь. Ружьишко-то возьми, да…

Судя по всему, беременность вовсе не помешала способностям женщины к логическим рассуждениям, скорее — наоборот.

— Другой вопрос — лодка… Кто даст? Ноябрь, люди боятся — вдруг да скоро лед? Вот что! — Аглая вдруг усмехнулась. — Ты не говори, куда собираешься. Скажи — просто на охоту, на уток. А лодку можно у отца Николая спросить — он человек не жадный. Да и лодка у него не ахти — обычная ройка… Да ты за лодку-то не держись, Алексей! Коли что — бросай смело да добирайся обратно с оказией! А уж с отцом Николаем мы потом уладим. В конце концов, летом свою лодку просмолим, проконопатим — да отдадим, делов-то!

— Ох, ты моя разумница! — обнял супругу сыскарь. — Ну, где я еще такую нашел бы? Вот ведь, сподобил Господь…

Алексей Николаевич отплыл уже с утра, едва начало светать. С ройкой проблем не возникло — священник отдал ее без вопросов. Да не до лодки ему и было — новая власть открыто провозглашала атеизм!

С помощью своей разумницы-супруги, Гробовский снарядился в путь, как следует. Хоть и ненадолго, но все-таки! Теплая серовато-синяя офицерская шинель со споротыми погонами и красной пехотной опушкой по вороту, овчинная папаха со снятой кокардой, башлык, добротные сапоги, френч, и пехотные суконные шаровары образца 1912-го года. В чем с фронта пришел в том и отправился. Да все фронтовики так и ходили, цивильная-то одежка по нынешним временам стоила ого-го! В шестнадцать раз по сравнению с царским временем подорожала.

Еще имелось запасное весло, ружье — тот самый «Зауэр», ну и, как водится — наган, куда ж по нынешним временам без него-то? На дне лодки примостился почти непромокаемый вещевой мешок образца 1910-го года, в котором уместились запас продуктов на три дня, небольшой мешочек соли, да подробная карта местности из книжки «Землеописание Зареченского уезда с приложением карт и планов». Ну, как же без карты-то? Да простит сие уважаемая Анна Львовна!

Запас пороха и дроби, а так же рыболовные крючки и лески, лежали отдельно, в большой жестяной коробке из-под кяхтинского китайского чая. Да, имелся и бинокль! Хороший, цейсовский — трофейный. Надо сказать, никаким оптически приборами командование господ офицеров не снабжало — каждый добывал себе сам, как уж мог.

Вниз по течению лодка плыла споро, Гробовский лишь чуть-чуть подправлял веслом — подруливал. Налететь с разгона на мель он вовсе не опасался, воды в реке по осени было много.

Внимательно поглядывая по сторонам, Алексей Николаевич уже примерно представлял себе местность. Ниже по реке, верстах в двадцати от Зарного, на границе с соседним уездом, располагались две деревни — Курпаново на левом берегу реки и Сосново — на правом. В каждой проживало по полусотне человек — не так уж и много. В Курпаново из Зарного шла лесная дорога, по которой вполне мог проехать и тот самый бандитский фаэтон, что рванул тогда от больнички! В Соснове же никакой дороги не было, как не имелось и моста. Разве что в жаркое лето вброд, а так — только на лодке. Сразу за Сосново, начинались непроходимые болота и лесные чащобы, тянувшиеся почти до самого Урала! Некогда именно там, на лесных хуторах, проживали старообрядцы-раскольники, зовомые так же кержаками, лет двадцать назад всем скопом подавшиеся от притеснений царского режима в Литву, в Ветку. На карте, кстати, так и было пописано — «Кержацкий мох» — «Староверское болото».

Вот эти-то заброшенные хутора Гробовский и имел ввиду, когда рассуждал о пропавшем докторе. Добраться бы до них, да проверить — вот только как?

Все же, Алексей Николаевич — опытный сыщик и тертый калач — хорошо понимал, что совсем уж невидимкою даже на дальних хуторах никто остаться не сможет. Рано или поздно да себя выдадут! Это ведь только горожанам так кажется, что в лесной непроходимой чаще, кроме зверья, и нет никого. Однако, ведь в чаще-то и охотники, и рыбаки по лесным рекам-озерам, да еще и в сезон — грибники-ягодники. А сейчас как раз клюква пошла! Так что кто-нибудь что-нибудь да, наверняка, видел. Надо только вдумчиво народ расспросить, да проанализировать — основы оперативной работы, ага.

Болота, чащобы, урочища — все по правому берегу. Левый куда более обжитой — там и деревни, и лесоразработки, и железная дорога. Так что бандитский схрон, скорее всего, именно на правом берегу, на каком-нибудь заброшенном хуторе. И не очень далеко от реки — иначе трудно было бы на преступные дела выбираться.

Итак, Сосново. Не может того быть, чтобы лесные братья там ни разу не показывались! Наверняка, захаживают. Соль, спички, мука… Бабы, опять же… да та же самогоночка. Почему бы и не сходить? Росказни про железную дисциплину в бандах — это, в большинстве своем, сказочки. Ни один местный «Иван», слишком уж зажимая братву, добром не кончил — уж кто-кто, а бывший сыскной это знал четко.

Так что наметки на розыск имелись…

* * *

Проплыв часа четыре, Гробовский удвоил внимание и осторожность. Он держался сейчас ближе к правому берегу, почти у самой его кромки, и ройка частенько шуршала в зарослях камыша. Здесь, на отмели у самого берега, течение не было таким уж сильным, можно было тщательно все осмотреть.

С погодой пока что везло — небо, с утра затянутое плотными серыми облаками — к обеду посветлело, и даже иногда выглядывало солнце. Хот оно уже и не грело но, все же — приятно. Утренний промозглый холод исчез, испарился вместе с туманом, стало тепло, и Алексей снял шинель, оставшись в одном лишь френче, потерявшего свои строгие уставные очертания еще со времен князя Львова. Всяк нынче шил, как хотел! Даже обычно строгие морские офицеры — и те не соблюдали форму.

Убрав в вещмешок папаху, Гробовский пожалел, что не прихватил с собою фуражку или, хотя бы, картуз: ходить с голой головой было как-то не принято. Ну, так, а что же делать, раз уж выпала такая неожиданная теплынь.

Впрочем, вовсе не неожиданная, права Аглаюшка — все приметы обещали теплый ноябрь и столь же теплую зиму. Теплый октябрь — раз, задержка перелетных птиц — два, скудные гроздья рябины — три, желуди на дубах — четыре. Если б желуди попадали с веток, это было бы к холодной, морозной, зиме. Но, они не попадали…

На берегу, за облетевшими зарослями ивы и краснотала, виднелись чахлые осинки и елочки, а за ним, верстах, в двух, вставал темной стенною лес. Где-то здесь начинались непроходимые болота, урочища — знаменитый Кержацкий Мох, где-то здесь располагались и таинственные брошенные хутора. Идеальное убежище для банды — с одной стороны, полная глушь и, поди, доберись, а с другой — до железной дороги верст двадцать — считай, рядом. Да и наезженный грунтовый тракт проходил по левому берегу, ну, и сама река — дорога.

Были, были здесь люди — не такая уж и глушь! Алексей Николаевич уже неоднократно замечал по бережкам и остатки кострищ, и приспособленные для удилищ рогатки, и выставленные на рыбу крючки да сетки.

Причалив к отмели, Гробовский снова вытащил карту, в который раз уже мысленно поблагодарив Анну Львовну. Судя по всему, именно отсюда удобно было бы выйти к болотам, к гати, которая там, несомненно, имеется. Можно! И сейчас нужно было глядеть во все глаза.

Примерно представив, где бы он сам спрятал лодку, штабс-капитан (считалось ли сейчас это звание?) методично, не торопясь, обследовал все укромные местечки — протоки, склонившиеся почти к самой воде ивы, густые заросли рогоза и камыша. Неустанные поиски уже очень скоро дали свой результат: медленно проплывая вдоль берега, Алексей Николаевич обнаружил старые мостки! Серые, уж почти развалившиеся, однако, к ним так удобно было причалить… А потом спокойно отвести лодочку за веревку… хотя бы во-он в те камыши. Небольшую лодку там был вполне себе удобно спрятать… а ведь именно маленькую лодку и видели тогда на реке!

Причалив, Гробовский выбрался на мостки, привязал лодку и какое-то время прислушивался. В камышах крякали утки, кукушка куковал в лесу, где-то совсем неподалеку стучал дятел.

А вот послышался отдаленный выстрел! Затем еще один… Понятно — охотники!

Отыскав подходящую хворостину, сыскарь прошерстил камыши…

Ну, вот она — лодка!

Небольшая, но три человека вполне поместятся. Хорошая лодка, почти что новая, с уключинами — значит, где-то должны быть припрятаны весла.

Пройдя камышами, Алексей живенько забрался в лодку… Цепь, жестяной корец — вычерпывать воду, какая-то мокрая ветошь… Бурые пятна! Что это — кровь? По крайней мер, очень на то похоже. Так, а это что? Обрывок плотной темной ткани! Зацепился, видать, за уключину… Однако, шевиот! Из такой городские пиджачки шьют, у пропавшего доктора как раз и был подобный. Не новый, конечно… так и здесь ткань потертая. Ага… Не Бог весть что, однако — уже кое-что. Вполне может… Ну да! Вон, в камышах явно что-то (или — кого-то!) тащили… А вот тут поставили на ноги, повели…

Тропинка глинистая, должны быть следы… если дождями не смыло… Ага, вот они, следы!

Сделав буквально пару шагов, Гробовский резко нагнулся.

Сапог! Вот обычный, а вот — яловый, затейливым узором гвоздочками подбитый. Иван Палыча сапог! Хотя, да, сапоги такие — вовсе не невидаль, есть у многих.

Но! Пиджачок, сапоги… Пусть слабый — но, все-таки, след, проверить надобно! Глянуть, куда сия тропинка ведет?

Кинув за плечи вещмешок, Алексей Николаевич прихватил бинокль, наган и «Зауэр»… осмотрелся, прислушался, и быстро зашагал по узенькой тропке. Кругом росли багряные и буровато-желтые папоротники, ольха, низкорослые осины, рябина…

Сыскарь не прошел и полверсты, как впереди посветлело. Еще чуть-чуть — и показалась веселенькая буровато-зеленая поляна, кое-где поросшая камышами и рогозом, и тянувшаяся почти до самого леса.

Полянка, ага… На такую только ступи — враз в трясину утянет! Похоже, это и есть — болото Кержацкий Мох. А за болотом, в лесу — хутора… Однако, как говорится, близок локоть, да не укусишь!

Где-то должна была располагаться и гать, но соваться туда без опытного проводника Гробовский вовсе не собирался. Сгинешь, пропадешь — и косточек не сыщут!

Нужны были местные… Уж они-то должны были знать, как пройти… А кто-то ведь и ходил! Вон и следы, и слеги к кривой сосенке прислонены, как попало, не брошены. А вон и стекла! Кто-то разбил бутылочку, зеленоватенький такой полуштоф.

Пройдя краем трясины, Алексей Николаевич обнаружил-таки утопленные под ряску мосточки. Гать! Точнее, ее начало. Взяв лежавшую рядом слегу, ступил… пару шагов сделал…

И едва не ухнул в болото!

Нет уж. Без проводника здесь — никак.

Откуда-то вдруг потянуло дымком… махорочкой… а вот и — костерком… Определив направление, штабс-капитан немного прошелся, и, укрывшись за старой ветлою, поднял к глазам бинокль…

На опушке, у края трясины, весело горел костерок. В подвешенном над огнем котелке — явно армейском! — поспевало какое-то варево, судя по доносившему вкуснейшему запаху — уха. У костра сидели-суетились двое — бородатый мужик, вовсе еще не старый, и мальчишка лет двенадцати, шустрый, с белобрысыми лохмами. Верно, отец с сыном…

Перехватив бинокль, Гробовский присмотрелся повнимательнее — сейчас важна была любая мелочь — снаряжение, одежда… Мальчишка был в косоворотке, бородач — в гимнастерка защитного цвета, с темно-красной опушкой по вороту. Рядом, на травке, виднелась солдатская шинель из грубой темно-коричневой шерсти, фляга в матерчатом чехле и армейская сухарная сумка.

Ясно — свой брат, фронтовик! Из окопов, судя по амуниции — недавно. Дезертир? Да сейчас уже никого так и не называли — боевые действия на фронте практически не велись, наоборот — большевистское правительство вело с Германией переговоры о мире.

Вести-то вело… Вот к чему они приведут, пока было не ясно.

Что ж, фронтовик, так фронтовик…

Спрятав бинокль в вещмешок, штабс-капитан поправил висевший за спиной «Зауэр», одернул френч, и направился прямиком к костерку. Шел, не таясь, отрыто, фальшиво насвистывая какой-то прилипчивый мотив из «Пиковой дамы». Или это была «Царская невеста», не суть…

Алексей Николаевич прекрасно знал — к охотнику, как и к разведчику, незаметно не подберешься, еще издали услышит, углядит. А, значит, и не нужно было навлекать на себя излишние подозрения.

Его, конечно, заметили. Еще издали. Мужик настороженно обернулся, словно бы невзначай положив руку на лежавшее рядом ружье. Парнишка тоже насторожился, готовый ко всему…

— Здравия желаю, добрые люди! — подойдя к костру, улыбнулся Гробовский.

— И вам не хворать, мил человек, — бородач смотрел цепко, словно бы ощупывал взглядом.

Ну, ну, пусть. Пусть видит и френч с опушкою, и уставной вещмешок, и штаны суконные…

— Давно с фронта? — сделав выводы, чуть улыбнулся мужик.

— А что, заметно?

— Ну так ведь! Милости прошу к костерку… Ваш-бродь…

— Да какое там теперь «Ваш-бродь»! — присаживаясь, сыскарь рассмеялся. — Под Ригой получил штабса… На том военная карьера и закончилась. Теперь вот не знаю, и куда… Разрешите представиться — Гробов, Алексей.

Путник протянул руку…

— Кузмин, Тимофей… Подпрапорщик… бывший. А это — сынишка мой, Егорка.

— Георгий значит… Ох, много за «Георгия» полегло.

— Да уж, ордена просто так не даются.

Так и познакомились… Перешли на «ты» — фронтовики же. Тем более, всяких там «благородиев» уже давно отменили.

— Угощайся! — вытащив из вещмешка щегольскую пачку немецких сигарет «Юно Йосетти», Гробовский протянул их новому знакомцу.

— Ух ты! — воскликнул тот. — Давненько трофейных не куривал! Давай. Алексей с нами ушицы… как раз сейчас поспеет… Ты с какого фронта?

— С Северного!

— А я с Галиции… Это вас там прижали под Ригой?

— Да уж, было дело… — Алексей вновь полез в мешок. — К вашей ушице да мои пироги! Супруга пекла… не побрезгуйте! Я вообще из Зарного. Вот, решил, пока тепло, проведать фронтового дружка. В Соснове он или в Курпанове… Прохоров Иван. Не слыхал часом?

— Да Прохоровых-то у нас много…

Прохоровых по всей России много!

— Вот за Ивана не скажу… С нами-то пойдем — сам и навестишь, глянешь!

— А вот это бы неплохо!

Тут поспела и уха… Вкусная. Только вот соли как-то маловато!

Алексей Николаевич вытащил соль…

— Экий ты запасливый! — присвистнул Тимофей.

— Так ведь жена собирала! Ушица у вас рукастая… А с охотой как? — Гробовский кивнул на болото. — Поди, в дальнем-то лесу дичи полно?

— Дичи и тут полно, — Кузьмин неожиданно помрачнел. — А вот на Кержацкий Мох соваться не советую.

— Что, неужели и гати никакой нет?

— Да есть, — собеседник усмехнулся. — Только вот как по ней идти — никто не ведает. Раньше егерь знал да старик Пахомыч, лесник. Пахомыча с месяц назад на станции ножиком пырнули… а егерь еще допрежь того на этом вот болоте и сгинул. Так и не нашли!

— Так он же, говоришь, знал!

— Вот тебе и знал… Так ты, говоришь, на лодке?

— На лодке… А назад… хочу лодку продать, да с попутным подводами.

— О-о, Алексей! — вдруг рассеялся Кузьмин. — У нас, почитай, с лета никто на подводах в вашу сторонку не ездит! Грабят! Банда завелась… говорят, не у нас, далече… Но — грабят, шалят. Так ты лучше на лодке-то и плыви себе дальше. Вниз по реке, через верст двадцать — Черемихино. Поселок большой, станция… По железке-то до своего Зарного и доберешься… коли с поездом повезет. А лодку там же, в Черемихине, и продай — купят, народу много.

— Черемихино, — Алексей Николаевич покачал головой. — Так это ж другой уезд уже!

— А больше никак!

— Ну да бешеной собаке триста верст — не крюк. Поня-атно…

* * *

В Соснове проживало человек сто с лишним. Большинство изб стояло не улицами, а сами по себе, вольготно. Деревня казалась вполне зажиточной — засеянные озимыми поля, обширные огороды, окруженные жердяными заборами, выпасы для скота, заливные луга. Имелся даже трактир — он же и постоялый двор. А вот почта и сельский совет располагались за рекой, в Курпанове. Кажется, не стол уж и далеко — отсилы версты четыре — а просто так, без лодки, не доберешься, моста-то нет! Ну, зимой, понятно, по льду — повеселее! А вот в межсезонье и вообще никак.

Чужаки-незнакомцы в Соснове появлялись, и часто — охотились на борах, за деревней, да потом захаживали в трактир. Конечно же, все добирались на лодках из Курпанова. Как пояснил Тимофей, в Курпанове всегда чужих было много — там издавна занимались лесозаготовками, да еще шел тракт на Черемихино, в соседний уезд.

В общем, всякого народу хватало. Только вот Гробовскому нужны были не всякие, а вполне определенные лица — бандиты с болот.

Искать их Алексей Николаевич, как водится, начал с трактира, куда его еще загодя привел Кузьмин, так сказать — представил. У Кузьмина, кстати, Гробовский и ночевал… Про Северный фронт полночи проговорили! Конечно под самогонку… так, по чуть-чуть, супруга у Тимофея оказалась женщиной авторитетной и никаких жутких безголовых пьянок бы не потерпела.

— А вот Бонч-Бруевич — эт-то хорошй генерал был, знающий!

— Да я еще Клембовского застал!

— А сейчас кто?

— Кажется, Юзефович… Хотя, может, уже и не он.

* * *

Сразу после обеда, после посещения местной часовенки, Алексей Николаевич с удобством расположился в трактире с вывеской «Народная столовая и постоялый двор». Трактир, как трактир — большая, в два этажа, изба под тесовой крышей. Судя по висевшим на стенах плакатам с красными звездами, новая власть добралась уже и сюда.

Сейчас, в конец ноября, смеркалось рано, и кто-то из чужих обязательно должен был заглянуть в трактир уже в самое ближайшее время. Прежде, чем переправиться в Курпаново… или уйти через гать.

Ну, не может же такого быть, чтоб Сосново не привлекало своими соблазнами бандитствующих обитателей лесных урочищ! В силу специфики службы, Гробовский в психологии подобного народца разбирался очень даже неплохо.

— Яким! — ввалились компанией мужики, подозвали трактирщика… или — заведующего столовой, Бог весть, как сейчас.

Ружья, патронташи, весле… да и слишком уж их много. Нет, эти не с болот… А вот те двое парней, что тихонько вошли следом… Небритые, в кепках и армячках. Без ружей! Котомочки за плечами, сапоги в бурой болотной грязи… Той самой — уж цвет-то Алексей Николаич запомнил.

Вошли, зыркнули взглядом… Подошли к трактирщику, что-то тихо сказали… Исчезли в котомках бутылки… Ага, самогоночка!

Парни снова обвели взглядами залу… Переглянулись. Накатили по стаканчику за прилавком, не садясь. Зажевали квашеною капустой. Пошли к дверям…

Глава 6

Гробовский не стал сразу бросаться за ними. Опасно. Нужно выждать, сделать вид, что вообще все безразлично, кроме собственной кружки.

Кажется, удалось. Парни направились к дверям, не обратив на него никакого внимания.

Дав им выйти, Алексей Николаевич отсчитал про себя тридцать секунд, затем неспешно поднялся, кивнул трактирщику и вышел на крыльцо.

Вечерело. Воздух стал холодным. Гробовский закутался сильней, вжал голову в плечи. Двое парней уже были вдалеке, быстрыми, уверенными шагами уходя по тропинке, ведущей от деревни в сторону болот.

Алексей Николаевич двинулся за ними, держась на почтительной дистанции, используя для укрытия редкие деревья и кусты. Он шел бесшумно, как тень, все его существо было сосредоточено на двух темных фигурах впереди. Только бы не заметили!

Везло. Парни приняли на грудь хорошую порцию алкоголя и шли сейчас шатко, особо никого не замечая.

Через полверсты тропа начала уходить в чащобу, становясь все уже. Затем показалось болото — мрачное, неподвижное, затянутое ряской, кривые, чахлые сосенки, кочки, поросшие багульником.

Парни не сбавили шага. Они уверенно свернули на едва заметную тропку, идущую вдоль кромки трясины. Гробовский последовал за ними.

Вот они остановились у начала той самой гати. А потом ловко, не смотря на хмель в голове, принялись идти по кочкам и мхам, следуя вглубь. Алексей Николаевич принялся во все глаза глядеть и запоминать путь, чтобы потом, позже, самому пройти по нему.

Сумерки быстро превращались в темноту, и чем дальше, тем гуще становился мрак, стелившийся по трясине. Гать, куда ушли парни, терялась в черноте уже в двух шагах. Шагни сейчас — и уйдёшь вслепую, прямо в топь. Нет уж… Решил подождать.

Ночь прошла тревожно. Сначала из чащи доносились уханья филинов и плеск рыбы в омуте, потом — странные всплески, будто кто-то пробирался по болоту. Луна то выплывала, то снова пряталась за облаками, и всё вокруг казалось зыбким, ненадёжным. Алексей Николаевич едва прикорнул, прислонившись к стволу ольхи, как сразу вздрогнул от шороха. Зверей не боялся, гораздо опасней сейчас люди.

Начало светать. Округу окутал туман, он густо лег на болото, укрыв его белой ватой. Всё вокруг будто исчезло: ни деревьев, ни воды — только сквозь пелену угадывались серые, влажные силуэты камыша. Мир стал тихим до неестественности, даже птицы перестали кричать.

Гробовский подтянул вещмешок, поправил «Зауэр» за плечами и осторожно ступил на гать. Под сапогом глухо чавкнуло — трясина впитала его шаг, и от этой тишины звук показался слишком громким.

Туман же жил своей жизнью: завивался клубами, протягивался тонкими белыми языками по трясине. Иногда казалось, что он двигается навстречу, закрывая дорогу, и тогда гать будто уходила прямо в никуда. Впрочем, это было и опасно, и… идеально. Укрытие от посторонних глаз. Правда, жутковатое. Не заблудиться бы. И не утонуть — чавкнет болото, поглотит, и никто никогда и следа не найдет.

— Вот ведь… — Гробовский, не сильно верующий, даже перекрестился сейчас — так, на всякий случай.

Путь, по которому прошли парни и который он успел приметить, закончился. Куда пошли парни дальше он уже не разглядел — было темно. Так что теперь приходилось довериться своим навыкам.

Алексей Николаевич прошел вдоль кустов, остановился, прислушался. Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось гулом. Лишь где-то глубоко в болоте захлопала крыльями утка, и всё снова замерло.

Осмотрелся. Его глаза выискивали малейшие признаки пути — сломанную ветку, вмятину на мху, примятую осоку. Шаг. Еще шаг. Балансировка. Остановка. Прислушаться. Снова шаг.

Вдруг впереди, сквозь пелену, проступил темный, расплывчатый контур. Еще несколько осторожных шагов — и он понял, что это высокий, корявый шест, вбитый в трясину. На его вершине болтался потрепанный ветрами тряпичный лоскут — путевой знак. Кто-то пометил таким образом развилку или особо опасное место.

А может, тут рядом их лагерь?

Гробовский обошел стороной этот знак. И прямо перед ним, в каком-то десятке метров, начал угадываться более твердый участок суши — поросший чахлым сосняком островок. А на нем — темный профиль низкой, приземистой избы с низким окошком, затянутым бычьим пузырем. И главное — от гати к избе вела слабо заметная, но протоптанная тропинка.

Они здесь.

А может быть, и Иван Павлович тоже…

Сердце Гробовского учащенно забилось. Хотелось бы верить, что он там. Хотелось бы верить, что он вообще еще жив…

Туман снова сомкнулся, скрывая цель. Собрав волю в кулак, Алексей Николаевич двинулся дальше.

Островок был небольшим, всего несколько десятков метров в поперечнике. Изба, сложенная из темных, почерневших от времени бревен, выглядела заброшенной. Труба не дымилась. Окно было заколочено доской. Кругом царило мертвое, неподвижное запустение.

Но Гробовский, подойдя ближе, заметил детали, невидимые с гати. Следы у входа — не старые, свежие. Скол на притолоке, словно от удара чем-то тяжелым. И едва уловимый, но знакомый запах — дезинфекции, смешанный с запахом сушеных трав. Аптекарский запах.

«Так в больнице у Аглаи пахнет», — невольно отметил он.

Гробовский подкрался к окну, стараясь заглянуть в щель между досками. Внутри было темно, но его глаза, привыкшие к полумраку, постепенно начали различать очертания. Стол, заваленный склянками и банками. Стул. Полка с книгами. И… узкая железная койка, на которой, под грубым одеялом, угадывалась человеческая фигура.

Алексей Николаевич обошел избу кругом, ища другой вход или хотя бы щель побольше. С задней стороны одно из бревен в стене оказалось подгнившим, и в нем зияла небольшая дыра.

Он прильнул к ней глазом.

В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в стенах, удалось чуть лучше рассмотреть лежащего. На груди, поверх серой рубахи, проступало темное пятно — свежая повязка. Ранение.

Рядом, на табуретках, сидели двое других. Те самые, что шли вчера по гати. Один откровенно спал, второй курил, но тоже клевал носом. Дым стелился сизой пеленой под потолком.

Больше никого. Только бандиты и их раненый товарищ.

Разочарование, горькое и тяжелое, сковало горло. Алексей Николаевич надеялся увидеть там Ивана Павловича. Но… доктора здесь не было. Нужно искать дальше.

Алексей Николаевич отступил на шаг и… в этот момент что-то холодное, твердое уперлось ему в спину, точно между лопаток.

— Ни с места, — прозвучал за его спиной тихий, спокойный и до жути знакомый голос. — Руки отвести в стороны. Пальцами по стене. Медленно.

Черт! Алексей Николаевич поднял руки вверх. Вот так попал! Засада? Видимо да. И как смог просмотреть ее? Стареет… Впрочем, до старости похоже уже не дожить.

— А ну обернись. Медленно, — скомандовал голос.

Алексей Николаевич повиновался. Медленно развернулся и… едва не закричал от радости.

Перед ним стоял Иван Павлович.

* * *

— Иван Павлович…

— Алексей Николаевич… вернулся! С фронта!

— Живой… — только и смог выдохнуть Гробовский, вдруг задохнувшись от переизбытка чувств и эмоций.

— Живой, — кивнул доктор, и широко улыбнулся. Потом опустил оружие и они обнялись, крепко, до хруста костей.

— А ты меня что ли ищешь тут, в дебрях таких? — шепнул Иван Павлович.

— Ищу! Только я и ищу! Мне как сказали, когда я вернулся… так я места не нахожу себе. Знаю, даже чувствую, что не пропал ты! Что… живой!

Иван Павлович жестом показал, чтобы Гробовский не шумел. Потом кивнул на дверь избы.

— Тихо, — губами, почти беззвучно, произнес Иван Павлович. — Спят пока. Но как проснутся…

— Как ты… — начал Гробовский, но Иван Павлович резко мотнул головой.

— Потом. Все потом. Слушай. Их тут двое, да. Но это только здесь. — Он кивком указал вглубь острова, в сторону, противоположную гати. — Там, чуть поодаль, еще одна избушка есть. Больше. Их там человек десять, не меньше. Все спят, с вечернего пьянства. Если эти двое поднимут шум — поднимется весь лагерь. Нас тут в болоте и утопят, как щенков.

Гробовский сжал кулаки, потянулся к нагану.

— Сейчас, пока спят. Я войду, и прикончу их. Собственными руками!

— Нет! — замотал головой доктор. — Один скрип половицы, один стон — и все. Они как стая. Поднимутся вмиг. Окружат со всех сторон. А тут даже толком укрыться негде. Нам не справиться. Нам нужно уходить. Сейчас. Потом с ними разберемся.

Он посмотрел на Гробовского. Тот медлил.

— У меня есть наган. И еще ружье… Мы их…

— Я еле вырвался. Они меня последние дни не стерегли — думали, я никуда не денусь из этой трясины. Я два дня ждал момента… — Он оборвал себя, снова прислушиваясь. Из избы донесся громкий храп, и оба замерли.

— Видишь? — прошептал Иван Павлович. — Они лучше ориентируются в этой местности. Начнут стрельбу — точно кого-то из нас ранят. Лучше уйдем бесшумно. Сейчас.

Гробовский нехотя кивнул. Каждая клетка его тела рвалась в бой, мстить за друга, но холодный расчет брал верх. Десять вооруженных и озлобленных бандитов против двух уставших, изможденных людей — это не бой, это самоубийство.

— По гати? — так же тихо спросил он.

Иван Павлович отрицательно покачал головой.

— Они ее сторожат. Я нашел другой путь — услышал из обрывков разговоров. Дальше, опаснее, но… — он горько усмехнулся, — не такой смертельный, как встреча с ними. Идем.

Он сделал знак рукой и, не оглядываясь, двинулся вдоль стены избы, затем резко свернул в чащу, к самой кромке болота. Здесь, среди кочек и чахлых кустов, почти не было видно тропы, но Иван Павлович шел уверенно, словно протоптал ее сам за эти дни.

Гробовский последовал за ним.

Они углубились в белесую пелену тумана, которая тут же поглотила их. Избушка исчезла из виду. Остался только влажный, холодный сумрак, хлюпанье воды под ногами и призрачная фигура доктора, ведущего его к спасению.

Они шли молча, напрягая слух. Каждый шорох, каждый всплеск заставлял оборачиваться. Но сзади было тихо. Лагерь еще спал. Не разговаривали, хотя Алексею Николаевичу и хотелось расспросить обо всем, что случилось. Иван Павлович шел впереди, его фигура то появлялась, то растворялась в клубящемся тумане.

Доктор замер, резко подняв руку. Гробовский тут же остановился, затаив дыхание.

Тишина.

И потом — отдаленный, искаженный влажным воздухом звук. Грубый, хриплый кашель. Потом другой. Голоса. Неразборчивый, сонный ропот.

Иван Павлович обернулся.

— Заметили!

Гробовский тут же выхватил наган, но… куда стрелять? Сплошное молоко, ничего не разглядеть. Бить на голоса? Так себе затея, только патроны потратишь зря.

Они рванули вперед, уже не стараясь идти тихо, шлепая по воде, спотыкаясь о кочки.

— Эй! Стой! Держи их! — раздался сзади, совсем близко пронзительный злой крик:

Щелчок затвора. Оглушительный выстрел, гулко раскатившийся по болоту. Пуля с противным визгом врезалась в воду в метре от Гробовского, подняв фонтан брызг.

— Бежим! — закричал Иван Павлович, уже не скрываясь.

Беспорядочно загрохотали выстрелы, то слева, то справа. Алексей Николаевич дал пару ответных залпов, но не попал.

Помчали прочь.

— Сюда!

Гробовский не успел ответить — вдруг почувствовал, как нога провалилась во что-то холодное, мягкое, податливое. Алексей Николаевич по инерции сделал еще шаг, пытаясь сохранить равновесие, и его вторая нога погрузилась во что-то вязкое по колено.

— Черт!

Он рванул ногу, но ее будто схватила железная рука. Вместо того чтобы выскользнуть, правая нога погрузилась еще глубже. Ледяная жижа заполнила сапог, сжав голень мертвой хваткой.

— Иван! — хрипло крикнул он, пытаясь вырваться.

Доктор обернулся и застыл в ужасе. Гробовский был по пояс в черной, пузырящейся жиже. Трясина. Она тихо, неумолимо засасывала его, издавая тихое, жуткое чавканье.

— Держись! — закричал доктор, отчаянно оглядываясь вокруг в поисках палки, ветки, чего угодно.

Выстрелы становились все ближе. В тумане уже угадывались неясные, бегущие тени. Злобные крики приближались.

— Брось меня! Уходи! — просипел Гробовский, чувствуя, как холод поднимается к груди. Каждое движение утягивало его глубже. — Спасайся!

— Молчи! — рявкнул Иван Павлович.

Он нашел длинную, корявую жердину и, растянувшись на кочке, попытался протянуть ее Гробовскому.

— Хватай!

Алексей Николаевич передал доктору наган, сам из последних сил ухватился за скользкое дерево. Иван Павлович уперся ногами и потянул. Мышцы на его руках вздулись от напряжения. Трясина с невероятной силой держала его и не желала отпускать свою добычу, чавкая и пуская зловонные пузыри.

В это мгновение из тумана, метрах в двадцати, вынырнула первая фигура бандита с поднятым ружьем.

— Ага! Вот они! — заорал он, целясь.

Выбора не было. Иван Павлович бросил жердь и вскинул наган. Грохот выстрела оглушил Гробовского. Бандит с криком рухнул в воду.

Но это был только первый. Следом из тумана появился еще бандит. Так и сидя в болоте, Алексей Николаевич, скосил и его.

Иван Павлович помог выбраться другу, и вдвоем они отошли к единственному укрытию — к реке.

Там их ждала лодка. Чертыхаясь и ругаясь, они оттолкнули ее от берега, запрыгнули внутрь. Лодка заскрипела, закачалась, поплыла.

Весь в болотной жиже, Гробовский схватил весла и принялся грести.

Они плыли молча несколько минут, приходя в себя. Только когда их лодка отошла на достаточное расстояние от берега, Гробовский позволил себе перевести дыхание.

— Алексей Николаевич! — счастливый, произнес доктор. — Как же рад тебя видеть!

— А как я рад тебя видеть! Не томи, рассказывай. Что случилось? Анюта Пронина видела, как вы с Рябининым дрались, а потом с обрыва упали… Того негодяя на берегу мертвым нашли, а вот тебя не обнаружили.

Иван Павлович закрыл глаза, словно отгоняя тяжелое воспоминание.

— Все верно. Прошел я до кладбища того злосчастного. Приметили там подозрительного человека. А это Рябинин. Представляешь — монеты мыл золотые, и это после всего, что он в селе натворил! В общем, драка завязалась. Мы упали… Рябинин ударился головой о камень на мелководье. Я видел, как он замер… — он сделал паузу. — А меня подхватило течение. Холод… ноябрьская вода… Она обжигала, как огонь. Я пытался грести, но сил не было. Удар о бревно… и все поплыло.

Он умолк, глядя на бегущую мимо воду.

— Очнулся я уже в лодке. Двое мужиков вытащили меня, как полено, полумертвого. Один из них… — Иван Павлович горько усмехнулся, — один из них оказался тем самым парнем, которого я когда-то лечил в Зарном. Федькой зовут. Узнал меня. Не знаю, то ли совесть заговорила, то ли расчет… но они не дали мне утонуть и не добили.

— Привезли в ту избушку? — уточнил Гробовский.

— Нет. Сначала в другое место, пониже по течению. Потом, когда я немного отошел, переправили на тот остров. Оказалось, я им… нужен. У них постоянно кто-то раненый. То при перестрелке с милицией, то свои между собой порешали, то просто в пьяной драке. Пулевые, ножевые… Гангрена, сепсис. Я был для них как дар с небес. Свой, бесплатный врач.

Он посмотрел на свои руки, словно впервые видя их.

— Они меня не стерегли как пленника. Стеречь было нечего. Куда я денусь с этого болота? Без лодки, без провианта? Да и здоровье у самого было никакое — после купания в ноябрьской реке едва воспаление легких не подхватил, три дня с температурой под сорок провалялся. Они дали мне понять: делаешь свое дело — живешь. Попытаешься сбежать — умрешь мучительной смертью где-нибудь в трясине. И я делал. Я оперировал, перевязывал, вытаскивал их с того света. Чтобы самому остаться в живых. Чтобы дождаться своего шанса. Попутно думал как сбежать, любую информацию ловил, сопоставлял, пытался понять где нахожусь. И вот решил сегодня ночью бежать.

Когда они все напились вчера вечером, я понял — это он, мой шанс. Прихватил ружье, правда без патронов и… пошел. Едва вышел, а тут ты…

— Пришел спасать тебя! — улыбнулся Гробовский.

Алексей Николаевич не сдержался, вновь обнял друга.

— Ну ладно, будет тебе!

Лодка, скрипя, ткнулась носом в илистый берег. Гробовский первым выпрыгнул на сушу и, повернувшись, протянул руку Ивану Павловичу. Тот выбрался медленнее, его ноги подкашивались от слабости. Он стоял, пошатываясь, и вдруг его взгляд, привыкший за недели плена к полутьме избы, зацепился за что-то на воде.

— Алексей Николаевич… — его голос прозвучал напряженно. — Смотри.

Гробовский обернулся. Вниз по течению, едва различимая в утренней дымке, двигалась вторая лодка. В ней сидело несколько человек. Даже на таком расстоянии было видно, что это не рыбаки.

— Погоня, — хрипло констатировал Иван Павлович.

Но вместо того чтобы паниковать, Гробовский лишь усмехнулся. Усмешка была широкой, почти радостной, и в ней не было ни капли страха.

— Нашли все-таки… — произнес доктор.

— Нашли, говоришь? — Алексей Николаевич скинул с плеч промокший вещмешок и с силой швырнул его на землю. — Отлично. А я уж думал, зря патроны берег. Ничего, сейчас мы устроим им теплый прием!

Он быстрым, уверенным движением вскинул «Зауэр», прицелился в приближающуюся лодку.

— Алексей, их же там четверо! Ты один! Они расстреляют нас!

— Четверо — это не десять, — Гробовский не отрывал взгляда от прицела. Его палец лежал на спусковом крючке. — К тому же у нас преимущество — они на реке как на ладони. Спокойной ночи, господа хорошие…

Раздался оглушительный выстрел. Тяжелая волчья дробь ударила в воду в метре от борта лодки, подняв высокий фонтан брызг.

— Ах, черт! Руки дрожат от холода! — выругался Гробовский.

И вновь дал залп, на этот раз прицельней.

В лодке началась паника. Фигуры засуетились, одна из них подняла ружье, но выстрел получился неуверенным и неточным.

Гробовский тем временем уже перезаряжал ружье.

— Иван Павлович, не стой столбом! — крикнул он, не отрываясь от прицела. — Ложись за это бревно! Вот, держи наган. У тебя точный глаз, бей гадов!

Иван Павлович, обессиленный, послушно повалился за огромный, вывороченный с корнем ствол дерева.

Лодка, тем временем, набирала скорость, пытаясь быстрее добраться до берега. Очередной выстрел с нее просвистел где-то над головой Гробовского.

Тот ответил мгновенно. Пуля со звоном ударила в весло ближайшего гребца, разнеся его в щепки. Тот с криком отпрянул, лодка резко качнулась.

Еще один выстрел. На этот раз пуля срикошетила от железной скобы на носу лодки с противным визгом. Эффект был оглушительным. Бандиты явно не ожидали такого яростного и меткого сопротивления. Они начали грести назад, к середине реки, пытаясь выйти из-под обстрела.

— Куда же вы, гости дорогие? — насмешливо крикнул им вдогонку Гробовский и дал еще один выстрел, уже просто для острастки.

Через минуту лодка с погоней уже была далеко и быстро удалялась вниз по течению.

Гробовский опустил ружье, удовлетворенно хмыкнул.

— Ну вот и весь теплый прием. Не очень-то им понравился, видать.

Он подошел к бревну, за которым лежал Иван Павлович, и протянул ему руку.

— Еще вернуться, — ответил Иван Палыч. — Эти точно вернуться. Да с подкреплением.

— Будем рады встретить! — холодно ответил Гробовский, перезаряжая ружье.

Глава 7

Уже на берегу, не теряя времени, Гробовский зарядил «Зауэр» очередным патроном с волчьей дробью. Таких еще оставалось всего три штуки, и еще десяток были снаряжены дробью утиной. Тоже, конечно, вещь неприятная, но… толстый стеганый ватник или армяк может и не пробить. Что ж касается нагана, то, кроме двух патронов, оставшихся в барабане, в вещмешке Алексея Николаевича еще имелись две стандартные пачки, по четырнадцать патронов каждая.

В общем, не худо. Правда, все зависело от количества нападавших…

— Говоришь, их там с дюжину? — выковыривая из барабана гильзы, уточнил Алексей Николаевич. — Ну, бандитов этих…

Иван Палыч кивнул:

— Да, где-то так. Но, один — тяжело раненый. И еще двоих ты убил.

— Будем надеяться, и в лодке хоть кого-нибудь зацепило, — хмуро кивнул сыскарь. — Надо идти, Иван! Доберемся до Сосновки, а там… Там все полегче будет.

— Сосновка — ниже по реке? — доктор задумчиво почел переносицу. — Так и лодка туда же уплыла. Наверняка, устоят засаду на тропе! Я б на их месте так и сделал.

— По реке не уйдем — догонят, достанут, — задумчиво протянул Гробовский. — Сам видел — лодка как на ладони! Надо пробиваться берегом, лесом…

— Согласен, — Иван Палыч кивнул и поднялся на ноги.

— Ложись! — вдруг крикнул напарник — Лодка! Еще одна… Да что ж вы, не наелись, что ли?

Алексей Николаевич вскинул «Зауэр»… Однако, вторая лодка благоразумно не подходила ближе, а, вроде как, застыла у противоположного берега, у омутка. Послышались выстрелы. Совсем рядом просвистели пули.

— Прицельно бьют, гады, — укрывшись за буреломом, Гробовский достал бинокль. — Ну да, так и есть. Пара винтовок имеется! Достанут… Надо скорее в лес.

Снова выстрелы. Пуля ударила радом с доктором! Гулкое эхо разнеслось позади, в лесу.

Впрочем, нет — не эхо! Из лесу тоже стреляли.

— Они там же! — обернулся Иван Палыч. — Да — вон!

Доктор пару раз выстрелил из нагана.

— Обложили, — сыщик припал к «Зауеру»… — Эх, далековато… Ну, да — для острастки! Авось кого-нибудь да зацепим? Все-таки — дробь.

Выстрел! В лодке послышался крик…

— Ага-а! — обрадовался Гробовский.

Из лесу снова раздались выстрелы. Пришлось, прятаться, склонить головы.

— Эти сейчас будут нас прижимать, — Алексей Николаевич покусал губы. — А те — высадятся. Возьмут в клещи. Ай, скверно! Впрочем, их не так и много. Четверо в лодке… и столько же примерно в лесу. Кто главарь — знаешь?

— Да особо нет, — качнул головой Иван Палыч. — Кличка — Хорунжий. Патологически жесток — в банде его боятся. Сейчас уже с неделю, как в Зареченске. И там есть свои люди. Думаю, что и здесь, в деревнях — тоже. Запуганные.

— Скорей — прикормленные, — хохотнул Гробовский. — Главарь, значит, в городе… То-то они расслабились.

В лесу снова послышались выстрелы. Засвистели пули — не понять головы.

— Из винтарей бьют, — штабс-капитан нервно дернул шеей. — А вот, похоже — «Манлихер», австрийская винтовка… Вот — как сухостой — маузер.

— Плывут! — прежде чем снова посыпались пули, доктор все же успел выстрелить пару раз из нагана.

— Не торопись Иван! Подпустим ближе.

Рассвело. Промозглый злой ветер гнал вниз по реке клочковатые остатки тумана. Из лесу снова начали стрелять.

— Чу! — удивленно протянул Алексей Николаич. — Охотничьи ружья, что ль? Ну да — они. Странно! И пули больше не свистят. А ну-ка…

Высунувшись из-за поваленного ствола, он жахнул волчьей дробью по приближающейся лодке. Послышались крики.

Позади, в лесу, вдруг раздался собачий лай!

Сыскарь быстро повернулся:

— Черт! У них, что, собаки были?

— Нет, ни одной. Как бы они по гати-то?

— Тоже верно. Откуда ж тогда…

Из лесу вдруг выскочи огромный, с оскаленной клыкастою пастью пес! Зарычал понесся прямо на беглецов.

Доктор вскинул наган, прицелился…

— Ага! Вот вам, — снова жахнул Гробовский. — Ха! Весло — в щепки!

— Цыть, Борей, цыть! — послышался строгий окрик.

Застыв, как вкопанная, собака обернулась и просительно заскулила…

Из зарослей можжевельника к берегу вышел крепкий с виду парень в высоких сапогах, в деревенском армяки и картузе, с охотничьим ружьишком наперевес. Следом за ним показался косматый бородач в рыжей солдатской шинели.

Выбрался, крикнул:

— Алексей, ты что ли, там?

— Я… — Гробовский вскочил на ноги, — Тимофей? Ты как здесь?

Старый знакомец! Вернее, не такой уж и старый — бывший подпрапорщик из Сосновки.

— Так… шел мимо, — с недобрым прищуром, Тимофей бросил взгляд на реку. — В лодке — варнаки?

— Они.

— Давай-ко, Колька…

Оба охотника разом вскинули ружья… К ним присоединились и беглецы. Четыре выстрела громыхнули разом.

Один бандит с криком упал в воду, еще один дернулся, схватившись за грудь… Лодка спешно повернула вниз по течению.

— Это — Николай, племяш мой, — опустив ружьишко, представил Тимофей. — И собака его — Борейко. Еще трое наших — в лесу. Варнаки, похоже, того, разбежались…

— А это друг мой — Иван Палыч. Доктор, — Гробовский кивнул на своего спутника. — Едва из бандитских лап вырвался. А вы вовремя! Как так?

— Давно хотели с гадами этим поквитаться, — поглаживая собаку, хмыкнул Николай. — Приходят с болот, к девкам нашим вяжутся. Теперь уж не сунутся!

Тимофей улыбнулся:

— Егорка мой тебя, Лексей, увидал. Как ты за варнаками…

— Надо же — глазастый! — хмыкнул Алексей Николаевич.

— Так с малых лет на охоту беру!

* * *

Да, деревенские подоспели вовремя. Гробовский, правда, сетовал, что Тимофей не рассказал ему о ненависти к чужакам-варнакам сразу… Впрочем, местные жители болтливостью не отличались. Хотя, да — к «болотным» имели претензии многие… но, далеко не все.

— Слушай, Тимофей, у меня тут лодка, — уходя, вспомнил Алексей Николаевич. — Там, в камышах. Забирай! Не себе, так сыну. Нам все равно верх по реке не выгрести.

— Лодка… — бородач улыбнулся. — А, пожалуй, возьму! То-то Егорий обрадуется.

— Ты только нам выбраться помоги.

* * *

А вот это задача была та еще! Как еще раньше говорил Тимофей, по грунтовому тракту на Зарное сейчас никто не ездил. Часть урожая продали в Зареченске на базаре еще в начале октября, а сейчас и ехать-то было незачем, только зря подводы гонять.

— Так, может, телегу нанять? — горячился Гробовский.

— Вообще-то, можно попробовать, — спрятав усмешку, Тимофей спокойно кивнул. — Но ехать одним — не советую. Да никто вас и не повезет — себе дороже. Сами знаете — шалят!

— Так что же нам тут, зимовать прикажете?

— Почему зимовать? — бородач повел плечом. — Я б на вашем месте — по железке. До Черемихина можно от Курпанова — по тракту. Было б лето — на баркасе могли бы доплыть. Ну, да сейчас не ходят баркасы-то. Не сезон. А в Курпанове повозку наметете, там есть. Можете прямо до станции, с шиком! От Черемихина — версты две.

Простились хорошо, по-доброму. И не только из-за потрепанных «варнаков» и подаренной лодки. Иван Палыч, почти сразу по приходу, вправил застарелый вывих супруге Тимофея Анисье — статной и красивой женщине. Та осталась крайне признательной, и даже напекла в дорогу пирогов из ржаной муки с просом.

В Курпаново беглецов доставил Егорка. Правда, не на подаренной лодке, а на большой, отцовской.

На пристани, на мостках, попрощались…

— Спасибо за ройку! — Егор улыбнулся и вдруг указал рукой. — Эвон, коляску видите? Знатный фиакр! Черемихинский извозчик. Верно, кого-то привез. Вы подойдите, спросите…

С извозчиком сговорились за рыболовные лески и крючки, давно обесценившимся деньгами сей славный возница не прельстился. Зато рыболовные снасти пошлина славу!

— Фабричная леска, хо!

— Императорских еще времен! — охотно подтвердил Гробовский. — Это тебе не из конского хвоста волосина.

Доехали с шиком до самой станции! Два десятка верст уделали меньше, чем за четыре часа, плюс еще две версты от Черемихина до железки.

* * *

Станция была как станция, вполне себе обычная, можно сказать — типовая и, судя по низкой платформе и деревянному зданию, относилась к третьему — предпоследнему — классу. И все же, это была именно станция, а не какой-нибудь там разъезд! Водокачка, будка путевого обходчика, разъездные и подъездные пути с поворотным кругом и «горкой» для спуска вагонов. Даже маневровый паровозик мелся, старенький, серии «Ер». Небольшой, с открытой будкой, тремя выкрашенными в ярко-красный цвет колесами и черной самоварной трубой, он, скорее, напоминал детскую игрушку, нежели скромного и незаменимого труженика железнодорожных путей.

Паровозик, пыхтя парами, стоял на запасном пути, а за ним, ближе к лесу, виднелись четыре товарных вагона. У самого локомотива двое мужчин — пожилой и чуть помоложе — деловито кололи дрова.

— Н-да, — глянув, усмехнулся Гробовский. — С угольком-то я смотрю — туго. Хотя, паровоз такая машина, что может и на дровах! Тем более, леса тут много, а далеко маневровые не ездят.

Иван Палыч хотел было спросить, чего это они не экономят, а держат машину под парами, да вовремя прикусил язык. Помнил ведь кое-что еще со времен санитарного поезда! Паровоз, хоть «основной», магистральный — «О», хоть, вот как здесь, маневровый — «Ъ (Ер)» — это не автомобиль времен двадцать первого века — сразу не заведешь, не поедешь.

Сначала его надо тщательно осмотреть, устранить все течи, потом накидать уголь, сверху наложить дров и пропитанную керосином ветошь. Поджечь… Дождаться, когда разгорится, когда выйдет весь дым, а дальше уже постепенно поднимать давление до трех атмосфер. С пяти атмосфер уже можно проверить работу инжектора (качает воду в котел) и открыть сифон — выпустить часть пара в трубу для создания тяги. Потом еще подождать около часа, и на девяти атмосферах запустить паровоздушный насос — тормоза обеспечить. На все про все — часов семь — восемь, уж никак не меньше!

Иван Палыч, будучи полевым хирургом санитарного поезда, как-то специально засекал и даже к работе локомотивной бригады приглядывался — потому и знал. Раскочегарить паровоз, это вам не папироску выкурить — дело муторное и весьма небыстрое. Потому в простое — сутки, а то и трое — паровозы никогда не «глушили», так они работали, пыхтели себе потихоньку, как вот этот вот маневровый «Ер». При станциях даже существовала должность ночного кочегара — присматривать за стоявшими паровозами, подкидывать уголек, подкачивать водичку…

— Э, Иван Палыч! — Гробовский потянул за рукав. — Что засмотрелся? Паровоза никогда вблизи не видал?

— Как раз видал, — улыбнулся доктор. — Наоборот — ностальгия! Ты ж знаешь, я в войну — на санитарном поезде… имени императрицы Александры Федоровны!

Ах, поезд, поезд… Интересно, где сейчас все? Начмед Глушаков, симпатичная сестричка Женечка, прапорщик Сидоренко — бравый комендант… Сколько всего с ними пережито!

Невольно вздохнув, Иван Палыч следом за Гробовским вошел в приземистое станционное здание под зеленой железной крышей.

Как и следовало ожидать, буфет не работал, да и в зале ожидания почти никого не было, лишь двое парней в смушковых армячках лениво перекидывались в карты. Впрочем, у телеграфного отделения уже толпился народ.

Телеграф! Вот ведь кстати. Срочно телеграфировать на станцию Зарное, известить…

— Товарищи, товарищи, кто последний? Да кто ж последний на телеграф?

— А не работает телеграф! Разбили, — оглянувшись, пояснил крепенький с виду дедок в железнодорожной фуражке и с красной повязкой на рукаве. Судя по всему — дежурный по станции.

— Ограбили, эва! Телеграфист обедать ушел, и тут вот… В зале-то никого, вот мазурики и забрались. Ладно, деньги взяли — не жаль по нынешним временам-то. Так ведь, ироды, еще и напакостили. Аппарат телеграфный разбили! — дежурный осуждающе покачал головой. — Небось, думали, там что-то из золота есть. Эх, сволочи чего уж! Виталий! Ну, что там, починить можно?

— Да можно, — оторвался от аппарата молодой человек в очках и тужурке. — Запчасти заказать — и починим.

— Запчасти, — дедок озабоченно нахмурился. — Где их только взять-то?

— Так в городе…

— В городе, х-ха! Знать бы еще, когда поезд будет. То ли через день, то ли через неделю.

— Что, вот все так скверно? — покачал головой Иван Палыч. — Через неделю…

— Литерный сегодня должен быть, — обернувшись, успокоил телеграфист, тот самый парень в тужурке. — Может, ночью, может — утром, но — должен. Это — пассажирский, а товарняки в любое время могут. Работал бы телеграф, нам бы в течение пары часов сообщили, коли товарняк.

— Ладно, будем ждать, — покивал доктор. — Если что — можем и на товарняке. Упросим! А, Алексей Николаич?

— Если остановится, — пессимистично заметил Гробовский.

Вообще, он вел себя как-то настороженно — ко всему присматривался, бросал по сторонам быстрые косые взгляды… Что-то было не так?

Иван Палыч склонил голову набок и негромко спросил:

— Алексей… ты что так… зыркаешь? Подозреваешь чего?

— Думаю, не так просто телеграфный аппарат сломали, — хмуро буркнул напарник. — Эти парни в зале… В карты они играют! А один короля вальтом побил. И другой ничего на это не сказал. Не-е, не в картах тут дело.

— Полагаешь, по нашу душу?

— Молодец, доктор сообразил!

Гробовский отошел к расписанию поездов, оставшемуся еще с царских времен, и понизил голос:

— Сам подумай — мы знаем путь к их схрону! А, значит — опасные свидетели! Особенно — ты. Нас надо обязательно убить! Но, не на людях — незаметно. Привлекать к себе внимание эти субчики явно не станут. Уголовного расследования им тут только и не хватало! Да за такие дела главарь их же и прибьет, и без всякой жалости! Потому — пока просто сидят, присматривают. Выбирают удобный момент.

Иван Палыч передернул плечами:

— И когда же он наступит? Вечером?

— Ну да, как стемнеет, — хмыкнул сыскарь. — Ночью все кошки серы! А еще лучше — когда поезд подойдет. Во время посадки, в суете… Нож под ребро — и привет. Телеграф они уже сломали. И прекрасно понимают — упускать нас им никак нельзя!

— Так… надо тогда… Обратно в Сосново? Или… в Черемихино? — доктор задумался. Там все же людно… Даже постоялый двор имеется — я видел, когда проезжали. Но… оттуда потом — как?

— Да и туда, похоже, никак, — усевшись в зале ожидания, Гробовский кивнул в окно. — Извозчика видишь? Да осторожнее, не высовывайся так! Видишь, стоит… Вроде бы, ждет кого-то.

— Ага, ждет.

— А кого ему тут ждать, когда поезд еще неизвестно когда прибудет? У самого выхода расположился… Следит! И вон, за березами — парни на телеге. Тоже чего-то ждут. Да уж… на болоте у них — схрон, но людишки по селам имеются. Ишь, как быстро сработали. Сообразили…

— Так и нам надо соображать, — задумчиво покивал Иван Палыч. — В Черемихино нам, я так понимаю, никак… А поезд, в лучшем случае, ночью. Так, может, поезда-то не дожидаться? Использовать подручные средства.

— Ты, Иван Палыч, про паровоз? — Гробовский соображал быстро. — С машинистами договоримся… или принудим… Пошли! Там, через пути, тропинка к лесу и на тракт… так мы туда. К вагонам. Только не спешим! Просто как бы прогуляться вышли. Ну, надоело в зале сидеть, вот и вышли. Воздухом подышать.

Как решили, так и сделали. Встали, не торопясь, пошли к выходу на платформу. Задержались у расписания…

Ага! Сидевшие в зале ожидания парни явно насторожились, убрали карты.

Погода стояла хмурая, пасмурная, но без дождя. Ни машиниста, ни его помощника у паровоза видно не было.

— Может, в будке сидят, приборы протирают? — хмыкнул сыскарь. — Ладно, дойдем — глянем. Так! Идем по тропинке до вагонов… там ныряем…

Дошли. Нырнули. Быстренько пробежали вдоль запасного пути, вновь поднырнули под вагоны — и выбрались как раз к паровозу!

— Э-эй, есть кто? — оглянувшись, негромко позвал доктор. — Нет тут никого! Наверное, обедать ушли.

— Лезь в будку, Иван Палыч!

Оба быстро забрались на паровоз, затаились, глядя, как пробежали к вагонам те самые парни!

— Эх, машинисты… Господи, а тендер-то где? Что, отцепили?

— Николаич! Это маневровый паровоз, он без тендера. Воды и уголь в емкостях — танках. Так иногда и говорят — не маневровый, а «танковый»… — доктор неожиданно улыбнулся. — Вода есть, а уголь… Дрова! Глянь — много!

Алексей Николаич хмыкнул:

— Что это ты, Иван Палыч задумал?

— А то и задумал! — хитровато прищурился доктор. — Что мы с тобой, с паровозом не справимся? Тем более — под парами. Вот эту ручку потянул — и вперед! Знай только дровишки в топку подбрасывай. Верст на двадцать хватит… а там и до Зарного недалеко! Ну? Едем!

— Стой, стой… — почему-то заволновался Гробовский. — Нам же это… как-то развернуться нужно.

— Это маневровый паровоз, Николаич! Ему что задом, что передом — все равно, — доктор постучал ногтем по манометру. — Давления чуть поддадим. Пару полешек… Ага… Поехали! Ах да, реверс… Похоже, этот рычаг!

Паровоз громко запыхтел, окутался дымом и, плавно тронувшись с места, вполне бодро покатил себе задом наперед, быстро набирая скорость. Позади бежали изумленные машинисты…

— Черт возьми! Едем! — восхищенно воскликнул Алексей Николаевич. — Едем, черт побери! Эхх… Скакал казак через доли-и-ину!

Ветер в лицо! Позади — клубы дыма и пара. И колеса все быстрее — стук-стук!

— Николаич! Ты не песни пой, а дрова в топку подкидывай… Еще вперед посматривать надо. Вдруг да встречный?

— И что тогда?

— Тогда тормозимся… Внимание, входим в слепую зону! Тут лучше погудеть…

Доктор потянул проволочинку: паровоз загудел раненным динозавром! Судя по мельканию столбов — уже делали километров тридцать в час!

Что-то треснулось о дверцу топки… Пуля!

— Алексей, осторожнее! Нас обстреливают, кажется…

Бандиты выскочили из перелеска верхом на быстрых конях! Прижались к гривам, стреляли на полном скаку. Дюжина всадников — многовато…

— Давай-ка, Иван Палыч — на дрова, — распорядился Гробовский. — Я все же пометче тебя буду!

Глава 8

Паровоз вырвался на открытый участок пути, оставив за поворотом беспомощных всадников. Еще бы, такую скорость развили! Густой чёрный дым из трубы смешивался с клубами белого пара, вырывавшимися из перегруженной системы. Свист ветра в будке сменился оглушительным гулом и шипением.

— Кажется, оторвались! — прокричал Гробовский, всё ещё не выпуская из рук «Зауэра» и глядя на пустующую теперь дорогу позади.

Иван Павлович, весь в саже, с обожжёнными руками, тяжело опёрся о борт топки. Грудь доктора вздымалась от натуги. Он инстинктивно потянулся за очередной охапкой дров, но его взгляд скользнул по стрелкам приборов на панели перед машинистом — и он замер.

— Алексей… — его голос прозвучал тихо, но так, что Гробовский услышал его сквозь грохот. — Посмотри…

Гробовский отвернулся от окна и посмотрел на приборы. Его глаза расширились.

Стрелка главного манометра, показывающего давление пара в котле, зашла далеко за красную черту, в критическую зону. Она мелко подрагивала, упираясь в ограничитель. Из предохранительных клапанов на котле с оглушительным, свирепым шипом били в небо могучие струи перегретого пара.

— Перестарались — превысили… — прошептал Гробовский. — Котёл на грани! Прекращай топить! Дуйку закрой! А то нас как консервную банку вскроет от взрыва!

Иван Павлович резко захлопнул дверцу топки и повернул рычаг, регулирующий тягу. Свист пара стал чуть тише, но давление не спало. Перегретый котёл продолжал работать как гигантская бомба с часовым механизмом.

— Тормозим! — скомандовал Гробовский, хватаясь за тормозной рычаг. — Плавно, плавно, чтобы не сорвало! А потом… потом прыгаем!

— Куда⁈

— В траву, Иван Павлович!

— А поезд? Аварию же сделаем!

— И сами же в ней погибнем!

— Давай попробуем все же остановить? А уж потом, если не получится…

— Эх, доктор, не изменить тебя уже — все о других думаешь, а о себе…

Гробовский начал медленно, с огромным усилием, отводить рычаг на себя. Колёса с противным визгом заскользили по рельсам, высекая снопы искр. Паровоз, ещё секунду назад мчавшийся с безумной скоростью, начал сбрасывать ход, тяжело пыхтя и клубясь паром.

— Давление не падает! — крикнул Иван Павлович, не отрывая глаз от манометра. — Оно продолжает расти! Надо стравливать!

Он увидел массивный рычаг аварийного сброса пара и изо всех сил дёрнул его на себя. Раздался оглушительный рёв — будто взревел сам ад. Огромное облако белого, обжигающего пара вырвалось из специального клапана под будкой, полностью скрыв от них вид пути. Они двигались вслепую, в густом, горячем тумане, медленно теряя скорость.

— Господи… — прошептал Гробовский, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — На войне не выжил, так на поезде разобьюсь!

— Прорвемся!

Наконец, с шипением и отчаянным пыхтением, паровоз начал замедляться. Стрелка манометра дрогнула и наконец-то поползла вниз, с трудом отрываясь от красной зоны. Рёв стих, сменившись тихим, угрожающим шипением остывающего металла.

Вскоре паровоз и вовсе остановился.

— Всё… Приехали, — слабо Гробовский усмехнулся и, откинув голову, закрыл глаза. — Живы… Чёрт побери, живы!

— Живы, да только где мы? Надо вновь ехать, хотя бы до станции доехать.

Гробовский был прав и немного переведя дыхание, горе-машинисты вновь отправились путь, на этот раз на очень медленной скорости.

* * *

Добрались до станции «Бобровская» уже ближе к вечеру. Их ждали с милицией, как настоящих преступников. Еще бы, целый паровоз угнали! Пришлось подключать все имеющиеся ресурсы чтобы не сесть за решетку. Гробовский тут же отбил несколько лент на телеграфе, получил ответ от Красникова, что сей господин не хулиган и не преступник, а действующий внештатный сотрудник милиции на задании. Также Гробовский написал четыре объяснительные, и только тогда их нехотя отпустил, посадив на другой поезд, уже в качестве пассажиров.

Дорога до Зарного прошла в напряженном молчании. Путники сидели на жестких деревянных скамьях, глядя в запотевшее окно на проплывающие мимо леса и поля, и не могли поверить, что кошмар позади. Особенно был взволнован Иван Павлович.

На станции Зарное их уже ждала толпа. Работник почты конечно же успел рассказать о том, что Гробовский едет домой с ним «неким человеком», и эта весть облетела село быстрее, чем поезд успел подойти к платформе. Когда они вышли из вагона, их окружили взволнованные лица.

И первым, прокладывая себе путь через толпу, к ним бросился Степан Пронин. Его лицо, обычно серьезное и сосредоточенное, было искажено таким смятением, что он казался мальчишкой.

— Иван Палыч! — вырвалось у него, когда он увидел худую, заросшую щетиной, но неоспоримо живую фигуру доктора. — Господи… Да не может быть…

Он подбежал и замер в двух шагах, не решаясь поверить. Потом его руки дрогнули, и он схватил Ивана Павловича в такие объятия, что тот аж крякнул.

— Жив… Ты жив… — Пронин повторял это слово, и его голос срывался. — А мы уж… а я уж думал… Прости меня, Иван Палыч, ради Бога, прости! Мы искать перестали… похоронили тебя в мыслях своих… Прости!

Он отстранился, и все увидели, что по его грубым, обветренным щекам катятся слезы. Он не стеснялся их, вытирая лицо рукавом телогрейки.

Иван Павлович, тронутый до глубины души, положил руку ему на плечо.

— Да что ты, Степан… Что ты… Бог простит. Я же жив. И ты не виноват. Никто не виноват.

— Виноват! — горячо воскликнул Пронин. — Виноват, что малодушествовал! Надо было искать до последнего! А мы… — он обернулся к Гробовскому, который стоял чуть поодаль, с тихой улыбкой наблюдая за сценой. — А вот этот… этот упрямец один не сдался! Один за всех нас думал! Алексей Николаевич! — Пронин шагнул к нему и с той же силой обнял и его. — Брат ты мой! Спасибо тебе! От всего села спасибо! Языками не расскажешь, что ты сделал!

Гробовский, смущенно хмыкнув, похлопал председателя по спине.

— Да ладно тебе, Степан… Своего искал. Товарища.

— Товарища! — подхватил Пронин. — Вот именно! Самого настоящего! Ну, всё, хватит тут на морозе стоять! — он отер лицо и снова стал собранным и деловым. — Едем в село! У меня подвода готова. Аглая-то уж извелась вся… А Анна Львовна… да что уж говорить!

Он поволок их к ожидавшей у станции телеге, запряженной парой лошадей. Усевшись на сено, они тронулись в путь. Пронин без умолку рассказывал о новостях в Зарном, о школе, о больнице, словно Ивана Павловича не было тут пару лет.

Дорога от станции до села пролетела незаметно. Когда телега въехала на главную улицу, из дверей больницы выскочила уже Аглая. Увидев сидящего рядом с Гробовским Ивана Павловича, она вскрикнула, зажала рот рукой и, не в силах сдержать эмоций, разрыдалась, но это были слезы счастья. Вслед за ней появилась Анна Львовна, бледная, с сияющими глазами.

Телега остановилась. Иван Павлович медленно спустился на землю. Он стоял, глядя на этих людей, на родные лица, на знакомые крыши, и чувствовал, как ледяная скорлупа, образовавшаяся за недели плена, медленно тает внутри него.

Он был дома.

* * *

Вечерний чай устроили прямо в больнице — так захотел Иван Павлович. За столом сидели он сам, Алексей Николаевич, Аглая и Анна Львовна. Первый шок и бурные восторги от возвращения остались позади, сменившись спокойной радостью. Герой уже рассказал свою тяжёлую историю, и теперь в комнате царила тёплая, немного усталая тишина, прерываемая лишь потрескиванием дров в печке.

— Ну, слава Богу, слава Богу, — тихо проговорила Анна Львовна, глядя на Ивана Павловича своими добрыми, усталыми глазами. — Теперь всё будет хорошо.

— Главное, что живой, — добавил Гробовский, с любовью глядя на Аглаю, сидевшую рядом.

Иван Павлович улыбался, но его профессиональный взгляд, отточенный годами практики, непроизвольно скользил по лицам друзей, фиксируя малейшие детали. И внимание его то и дело зацеплялось за Аглаю.

— Аглая Фёдоровна, а вы как? — спросил он мягко, отодвигая свою кружку и кивая на живот. — Самочувствие? Всё в порядке? До декабрьских-то рукой подать.

Аглая вздрогнула, словно её вывели из задумчивости, и поспешно улыбнулась.

— Да я ничего, Иван Палыч, спасибо. Всё хорошо. Устаю немного, конечно, но это же нормально.

Её улыбка была немного натянутой, а голос — чуть слабее обычного. Гробовский, почувствовав её напряжение, обнял её за плечи.

— Конечно, устаёт. Я ей говорю — меньше бегай, дай себе поблажку.

Но Иван Павлович не отводил взгляда. Он приметил то, что мог увидеть только врач. Необычная, чуть восковая бледность, не связанная с холодом. Лёгкая, едва заметная одышка, проскальзывавшая в её речи. И главное — в её глазах, обычно таких живых и лучистых, читалась не просто усталость, а какая-то глубокая, запрятанная внутрь слабость. Это не понравилось доктору.

— Аглая, — сказал он уже совсем тихо, но очень серьёзно, привлекая всеобщее внимание. — Уверена? Простой твой вид… Не совсем мне нравится.

В комнате повисла пауза. Анна Львовна с тревогой посмотрела на подругу. Гробовский насторожился, почувствовав перемену в тоне доктора.

Аглая опустила глаза, её пальцы нервно теребили край скатерти.

— Ну… голова иногда кружится, — негромко призналась она. — И… и сил совсем нет. Думаю, это так и должно быть… Иван Павлович, да вы не переживайте. Это у всех беременных так, я в книжке читала.

— Голова кружится? — Иван Павлович медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало сосредоточенным и строгим. — Аглая, это не «так должно быть». Особенно на твоём сроке. Это может быть анемия. Или что-то посерьёзнее. Может быть и запоздалое действие вакцины от сибирской язвы. Прости, что омрачаю вечер, но я не могу это пропустить. Надо бы осмотреть.

Он подошёл к ней, мягко взял её за руку, нащупывая пульс.

— Иван Павлович, ну что вы! — смутилась Аглая. — Со мной точно все в порядке. А вот вас е мешало бы осмотреть!

— Что⁈

— Вы же исхудали!

— Правильно, Аглая! — поддержала ее Анна. — Прямо завтра с утра и возьмись за Ивана Павловича. А то чуть свет — опять пойдут преступников ловить, уж я то его знаю. А так хоть на день задержим в родном селе!

* * *

Следующий день выдался на удивление ясным и солнечным. Золотистый свет заливал процедурный кабинет в больнице, куда Аглая Федоровна почти насильно привела Ивана Павловича сразу после утреннего чая.

— Нет уж, Иван Палыч, извините, но осмотр — не обсуждается, — заявила она тоном, не терпящим возражений, усаживая его на жесткую кушетку, застеленную чистой, но потертой простыней. — Неделю в болотах, на холоде, с бандитами… Я даже думать боюсь, чем вы там могли переболеть. Снимайте рубашку.

Иван Павлович покорно тяжело вздохнул — понимал, что спорить с Аглаей бесполезно, тем более когда оказывается поддержка в лице Анны Львовны.

Однако за себя он не переживал — чувствовал, что все в порядке. Гораздо больше его тревожила бледность Аглаи, легкая отечность ее рук и та скрытая усталость в глазах, которую он, как врач, заметил сразу. Соглашаясь на осмотр, он преследовал и свою тайную цель — под благовидным предлогом изучить и ее состояние.

— Аглая Федоровна, да живой я, и вполне здоровый, — попытался он отшутиться.

— Молчите и слушайтесь меня, — отрезала она, уже готовя стетоскоп. — Здоровый? А эти синяки под глазами? А этот легкий кашель, который вы пытаетесь подавить? Это последствия переохлаждения, которые могут аукнуться воспалением легких в любой момент.

Она приложила холодный раструб к его груди.

— Дышите глубоко… Так… еще…

Иван Павлович дышал, покорный, но его взгляд скользил по ее лицу, отмечая малейшие детали. Он ловил момент, когда она наклонялась, чтобы лучше его послушать, и видел, как она на секунду зажмуривается, будто от легкого головокружения. Он заметил, как ее пальцы, проверяющие лимфоузлы на его шее, были прохладными и чуть влажными — признак возможных проблем с давлением или сосудами.

— Ну вот, — отложила стетоскоп Аглая, стараясь казаться строгой, но в глазах ее читалось облегчение. — Сердце бьется ровно, хрипов в легких нет, слава Богу. Но организм истощен, Иван Палыч. Сильнейшее физическое и нервное перенапряжение. Вам нужен покой, хорошее питание и никаких стрессов хотя бы пару недель.

— Это вам Анна Львовна посоветовала так сказать? Ну признайтесь!

— И я с ней полностью согласна! — не стала отрицать та. — Вам и в самом деле нужен покой!

— Ну какой покой в наше-то время? — горько усмехнулся он. — Сказки!

В этот момент дверь кабинета скрипнула, и на пороге появился Алексей Николаевич. Он был бодр и подтянут, но в его глазах читалась привычная уже настороженность.

— Ну что, Аглаюшка, как пациент? — спросил он, окидывая взглядом Ивана Павловича. — Дай угадаю — н ехочет лечится?

— Не хочет! — кивнула та.

— Ну а что ты хотела от Ивана Павловича? Он у нас такой.

— Алексей Николаевич, а вы по какому делу сюда? — прищурилась Аглая. — К Ивану Павловичу ведь пришли, так? Покоя ему не даете!

— Вот ведь! — рассмеялся Гробовский. — Женщину не проведешь! Верно говоришь, Аглая. К Ивану Павловичу я… Да не ругайся ты! Я ведь просто спросить. Пусть лечиться, я же не против. А то что он парой слов со мной перекинется это же здоровью его не помешает? Ну вот и хорошо! Иван Палыч, — он повернулся к другу, — я по поводу Хорунжего. Расскажи что знаешь о них. Каждый пустяк может быть важен.

Аглая хотела было возразить, что осмотр еще не закончен, но увидела решимость в глазах мужа и промолчала, занявшись стерилизацией инструментов в углу.

Иван Павлович тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кушетки. Приятное ощущение заботы мгновенно испарилось, сменившись холодной памятью о болотах.

— Как я понял лагерь их — непостоянный, — начал он тихо, глядя в окно. — На том острове, где ты меня нашел, была лишь временная база, перевалочный пункт. Основное лежбище — глубже в болотах, километрах в пяти-семи. Там несколько изб, хорошо замаскированных. Вроде бы там раньше селение маленькое староверов было, та брошенное теперь. Никто о нем ничего и не знает, кроме этого Хорунжего. Где меня держали — это только самый первый домик. На окраине, если можно так сказать.

Гробовский достал блокнот, принялся все тщательно записывать.

— Человек десять-пятнадцать я видел лично. Но судя по разговорам, их больше. Часть всегда «в работе» — набеги на окрестные деревни, на тракт. Вооружены кто во что горазд: винтовки «берданы», маузеры, охотничьи ружья. Патронов, судя по всему, не жалеют. Есть у них и пулемет.

— Пулемет? — свистнул Гробовский. — Откуда?

— «Льюис», английский. Говорили, сняли с разбитого броневика где-то под Псковом. Привезли в разобранном виде. Стрелял ли он у них — не знаю, не довелось услышать.

— Хорунжий. Каков он? Ты его видел?

Иван Павлович помрачнел.

— Видел мельком, всего пару раз. Он приезжал в лагерь перед тем, как я попал в плен, и один раз после. Мужчина лет сорока, крепкий, с казачьей выправкой. Лицо жесткое, глаза холодные, пустые. Говорит мало, тихо, но его слушаются беспрекословно. Боятся его панически. Жестокий… При мне одно чуть до смерти нагайкой не забил. А потом заставил меня того же бандита лечить.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Аглая замерла с пробиркой в руках.

— Думаю, у него связи имеются по деревням, — продолжал Иван Павлович. — Потому что точно знает он, когда куда идти грабить — где кассы полные, где склады забили. Никогда пустой не уходит.

— М-да… — недобро протянул Гробовский, закрывая блокнот. — Чувствую, придется нам повозиться с этим Хорунжим.

— Нам? — красноречиво переспросила Аглая.

— Ну я имею ввиду…

— Алексей Николаевич! — с нажимом произнесла девушка. — Иван Павлович как минимум неделю еще будет на выздоровлении!

— Но…

— И никаких «но»!

— Вот ведь черт! Угораздило жениться на главной врачихе! — совсем тихо пробубнил Гробовский.

— Я тогда санитаркой была! — гордо заметила Аглая.

Гробовский хмыкнул, хотел что-то добавить, но дверь кабинета внезапно с силой распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Виктор Красников. Его обычно молодое и энергичное лицо теперь было хмурым, даже мрачным.

— Виктор Иванович? — первым нарушил тишину Гробовский, насторожившись.

Красников медленно вошел, прикрыл за собой дверь. Его пальцы сжали какую-то смятую бумажную телеграфную ленту.

Увидев Петрова, Красников улыбнулся, но улыбка выдалась не такой радостной.

— Рад, что ты жив и здоров, Иван Павлович, — произнес он глухо, кивком головы поприветствовав доктора. — Очень рад. Мы уж тут думали… да ладно, что было — то прошло. Я по другому делу.

— По какому? — осторожно спросил Гробовский.

— Алексей Николаевич, — Красников повернулся к нему, и его голос прозвучал официально и отчужденно. — Твое заявление о приеме на службу… в штат милиции… рассмотрено.

Гробовский замер.

— И…? — только и смог выдохнуть он весь в нетерпении.

— Отказано, — слово прозвучало как приговор. — Категорически. Решение уездного комитета.

— Но почему⁈ — вырвалось у Гробовского. — После вчерашнего… После того, как мы…

— После вчерашнего как раз и началось! — резко оборвал его Красников, и его сдержанность наконец лопнула. В глазах вспыхнули гнев и отчаяние. — Ты думаешь, угон паровоза и стрельба на перегоне остались незамеченными? На тебя, Алексей Николаевич, поступил донос. Очень подробный. В уезде уже вовсю интересуются личностью «бывшего штабс-капитана Гробовского», самовольно проводящего опасные операции и втягивающего в них гражданских лиц!

Он швырнул смятую телеграмму на стол. Она упала рядом с медицинскими инструментами.

— Мне едва удалось убедить их, что твои действия были вынужденными! Но о приеме на службу речи быть не может. Более того… — Красников отвел взгляд, смотря в стену где-то позади Гробовского. Его голос снова стал тихим. — Мне приказано взять с тебя подписку о невыезде. И начать служебную проверку по факту твоих… контактов с криминальными элементами.

Гробовский отшатнулся, будто от удара.

— Какие еще контакты? Я эти элементы вылавливал!

— А по документам выходит, что ты, будучи внештатным консультантом, самовольно покинул район, вступил в перестрелку с неизвестными, а затем угнал железнодорожный состав! И все это — без всякой санкции! Кто эти «бандиты»? Где доказательства? Там, на верху, — он показал на потолок, — сильно не довольны твоими лихими делами.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Аглая в ужасе смотрела на мужа, ее рука инстинктивно потянулась к животу. Иван Павлович медленно поднялся.

Гробовский стоял, не двигаясь. Все его прошлое — служба в царской сыскной полиции, офицерские погоны, ранения на германском фронте — все это в одно мгновение превратилось из опыта в обузу, в доказательство его неблагонадежности. Он видел в глазах Красникова не злобу, а вынужденную жестокость. Начальника милиции поставили перед выбором, и он этот выбор сделал.

— Так что, выходит, я теперь… под следствием? — тихо, но четко спросил Гробовский.

— Ты уж, Алексей Николаевич, не говори ерунды, — с раздражением отмахнулся Красников. — Не под следствием, но проверку нужно сделать. И пока я ее делаю, Алексей Николаевич, тебе нужно найти и повязать этих бандитов — чтобы доказать, что ты и в самом деле их ловил. И как можно скорее. Иначе…

Он не договорил, но и без этого все стало понятно.

Глава 9

С началом декабря грянули морозы. Выпавший первый снег, однако, через день и растаял. Наступившая оттепель принесла с собой хмурое небо и слякоть, дороги раскисли, словно в октябре, а на лугах вдруг вылезла, зазеленела травка. Неожиданному теплу люди радовались, выгоняли на выпас коз да коров.

А вот у Ивана Палыча на душе было как-то нерадостно — переживал за друга. Ну куда теперь было податься бывшему штабс-капитану? Красные его отвергли, оставалась одна дорога, к белым, на Дон и Кубань, к тому же Корнилову или Деникину. И можно было не сомневаться: что Лавр Георгиевич, что Антон Иванович, и тот и другой приняли бы Гробовского, как родного, и занятие бы ему нашли! Здесь же… Что и говорить, боязливая «красная» бюрократия отталкивала от себя людей, как и любая другая. Сама же плодила врагов, Алексей Николаевич здесь был не единственный.

К тому же, ходили слухи о скором прибытии важного начальства — уполномоченного представителя управделами Совнаркома — первого советского правительства. Уполномоченный должен был провести ревизию состояния законности и советской власти в Зареченске и уезде, а так же сделать общие выводы… или, лучше сказать — огрвыводы, обычно заканчивающиеся смещение почти всех властных лиц… а то и расстрелами.

Из всех представителей новой власти, приезда уполномоченного ничуть не опасались лишь двое — председатель уисполкома Гладилин (лично знакомый в Лениным) и заведующая отделом народного образования Анна Львовна Мирская, с недавних пор состоявшая в переписке с самим наркомом Луначарским. Анна Львовна просила наркома разрешить набрать учителями прежних сотрудников, оставшихся еще с царских времен, а так же не только сотрудников, но и лиц, имевших высшее образование. Луначарский разрешили брать всех, кроме преподавателей Закона Божьего, и попросил докладывать о положении дел в письменном виде. Так вот и завязалась переписка.

Весть о приезде строгого ревизора принес Петр Николаевич Лавреньтев, явившийся в Зарное специально для этого — предупредить Гробовского. Бывший штабс-капитан как раз заглянул в больницу — беременная его супруга в последнее время что-то не очень хорошо себя чувствовала, вот и сейчас выглядела бледнее собственного халата.

Когда вошел Лаврентьев, Аглая бросилась было готовить чай… Но, еще больше побледнев, охнула — и муж едва успел подхватить ее на руки.

— Похоже, токсикоз, — покачал головой Иван Палыч. — Ну да, осмотрим… анализы бы взять надо. Алексей, уводи-ка ты супругу домой. Пусть отдохнет, приляжет… А я уж тут сам.

Совсем недавно больница понесла большую утрату: доктор Лебедев получил с оказией письмо от бывшей возлюбленной из Петрограда. Та просила прошения «за все» и звала… Уж, конечно же, Леонид тут же засобирался на родину. Проводили всем коллективом буквально три дня назад. Так что вновь Зарное осталось без доктора — Лебедев уехал, Аглае скоро рожать… Пришлось уж Ивану Палычу вспомнить свое врачебное ремесло — не все же администрированием заниматься!

— Ничего, ничего… — через силу улыбнулась Аглая. — Я в палату пойду, прилягу… Там нынче нет никого — выписали недавно. А в мужской — три человека. Иван Палыч, осмотрите?

— Ну, уж куда ж я денусь?

Гробовский отвел жену в палату и тот час же вернулся, вопросительно посмотрев на Лаврентьева:

— Ты, вроде, сказать чего хотел? Ну, про уполномоченного я уже слышал…

— Про него и хотел… — гость покосился на доктора и вдруг улыбнулся. — Иван Палыч, а мы сейчас авантюру планировать будем! Так что, не хочешь — не слушай.

— Авантюру, говорите? — сняв с керосинки чайник, доктор хитровато прищурился. — Да я сам на любую авантюру готов. Чем смогу — помогу! Ну, давай, давай, Петр Николаич, рассказывай, чего ты там удумал?

— Да толком пока ничего, — новоявленный милиционер скромно потупился. — Вот, хотел посоветоваться.

Иван Палыч важно упер рук в бока:

— Что ж, Петр Николаевич, ты обратился по адресу! Мы с моим другом — истинные авантюристы и есть! Куда там графу Каллиостро.

Шутка удалась — Гробовский заржал в голос.

— И правда, Петр — рассказывай. Все свои!

Предложенная Лаврентьевым «авантюра» непосредственно касалась Гробовского и приезжего столичного начальства.

Как человек военный, Петр Николаевич ходить вокруг да около не стал, а сразу сказал прямо:

— На этого чертового уполномоченного нападет банда! А Алексей его спасет! Ну, помните, как мы с товарищем Семашко на поезде? И тогда…

Гробовский тут же ахнул:

— Х-хо! Вот уж точно — авантюра.

— М-да… — кисло протянул Иван Павлович.

— Да это же невзаправду! — тут же уточнил Петр Николаевич. — Так, понарошку. Ради Алексея Николаевича!

— А банду-то мы откуда возьмем? — негромко поинтересовался доктор.

Алексей Николаевич обернулся:

— Иван Палыч! Ты сказал — «мы»… или мне послышалось?

— Именно так и сказал! Так что насчет банды?

Гробовский лишь хмыкнул и покачал головой:

— Что ж… Давайте тогда думать.

— Много-то человек не надо, — сразу предупредил гость. — Переворот восемнадцатого брюмера мы устраивать не собираемся.

— Ну, Петр Николаич… — сыскарь развел руками. — Ты еще термидорианцев вспомни! И вообще, всех заговорщиков, про которых в учебниках истории сказано. Ладно, давайте к делу! Сдается мне, мы что-то не с того начали. Не с банды надо, а с товарища уполномоченного. Вообще, что мы о нем знаем? Я лично — вообще ничего. Думаю, и Иван Палыч — тоже.

— Уполномоченный… — скупо покивал Лаврентьев. — Есть о нем кое-что. Гладилин как-то рассказывал…

Уполномоченный представитель управделами Совнаркома товарищ Бурдаков относился к тому классу новой советской бюрократии, что очень многое взяла от бюрократии старой, царской, прибавив к этому «насущную революционную жестокость» и нечто такое, что товарищ Ленин обозвал «комчванство». Обычный делопроизводитель, Бурлаков начал карьеру еще в старые времена, мелким клерком одного из второстепенных имперских ведомств в чине коллежского регистратора. Примыкал к меньшевикам, потом, в октябре, быстро перешел к большевикам. Всегда был под рукою, и когда срочно понадобились опытные управленцы — вот вам, пожалуйста, товарищ Бурдаков! Обычный чиновник, и вовсе не герой. С шашкой, верхом на коне такого не представить! Однако, людей уже погубил немало. Ловко составленная бумага, она ведь не только собственную незаменимость подчеркнуть может, но и устранить конкурентов.

— Еще до женского полу охоч, — попивая кипрей, продолжал Лаврентьев. — Попросту говоря — бабник. Из достоинств — любит лично водить машину. Научился в тыловых частях. Это Гладилину товарищ Семашко рассказал. А еще сказал, что в правительство набрали в спешке, абы кого. Кто рядом оказался. Как сказал Ленин — «негодных переменить всегда сумеем». Ну вот пока так…

— Значит, не герой, говоришь… Бабник, и водит машину сам… Отлично! На ловца — и зверь… Так, теперь следующее, — улыбнувшись, Гробовский подергал ус. — Куда наши его возить собираются?

— На суконную мануфактуру, понятно… в депо, наверняка, повезут… ну и в уезд куда-нибудь…

— А самое крупное село в уезде — Зарное! — негромко протянул Иван Палыч. — И что показать — есть! Больница, считай — образцовая. Комсомольская ячейка есть, даже красные скауты! И, самое главное — школу не сегодня-завтра откроют полностью! Среднюю! Анна Львовна говорила — учителей нашли, пайком хорошим прельстили. Это кроме Николая Венедиктовича — тот на начальных классах будет.

Алексей Николаевич задумчиво покивал:

— Открытие школы — это событие! Да еще и комсомольцы, и скауты… Поди, на «Лорен-Дитрихе» повезут… Или на «Изотте-Фраскини».

— На «Лорен-Дитрихе», — со знанием дела уточнил доктор. — «Изотта-Фраскини» вторую неделю на ремонте — Анна Львовна сказала.

— «Лорен-Дитрих»… — повторив, Гробовский с шумом допил чай и гляну на доктора. — А что вообще за автО?

— Очень хорошая! — рассмеялся Иван Палыч. — «Торпедо», модель двенадцатого года. Цепной привод, четыре цилиндра, шестьдесят лошадиных сил. По хорошей дороге восемьдесят верст в час — запросто. И проходимость приличная, высокий клиренс… Ну, колеса большие!

Гости переглянулись:

— А ты, Иван Палыч, все это откуда знаешь?

— Так у меня ж «Дукс», забыли? В этих кругах крутился…

Примерный маршрут выстроили по карте… Той самой, из краеведческой книжки, кою Гробовский все же вернул в школьную библиотеку. А вот карту выпросил для себя!

— Здесь вот овражек, подъем, скорость замедлится… — с азартом прикидывал бывший сыскной. — Так… а как я появиться должен?

— Из лесу. С ружьем! Ну, типа — охотник, — Иван Палыч расхохотался. — «Зауэр», я надеюсь, не потерял?

«Банду» решился изобразить сам Лаврентьев:

— Прохора еще возьму… И тебя, Иван Палыч! Втроем как-то солиднее. Маски наденем и… Как в Париже — банда Бонно!

Доктор лишь плечами пожал. Назвался груздем — полезай в кузовок! Тем более, Гробовскому он был обязан своим спасением… Да и вообще — друг.

— Да, а как быть с охраной? — вдруг озаботился Лаврентьев. — Наверняка, своя с ним будет, да еще наши…

— С охраной решим, — Алексей Николаевич усмехнулся в усы и понизил голос. — Есть у меня одна знакомая… дама полусвета. Еще с прежних времен. Думаю, и сейчас она свое занятие не бросила. Раз уж вы говорите — бабник!

— В школе где-то грим должен быть и парики, — припомнил доктор. — Еще с Рябининского театра остались. А уж экипировку — в городе доставать. И — холостые патроны.

* * *

На торжественном открытии школы был даже духовой оркестр! Самый настоящий, с валторной и сияющими медью трубами! Наняли у пожарной команды. В ожидании открытия музыканты то и дело тренировались, попеременно играя туш и популярный вальс «На сопках Маньчжурии». Собравшийся народ аплодировал и лузгал семечки. Нарядно одетые дети повторяли стихи и поздравительные речи. С погодой повезло — подморозило, в бледно-голубом небе сияло холодное декабрьское солнце.

Все уже собрались, уже приготовили красную ленточку. Ждали появления «высокого столичного гостя». Тот что-то задерживался… Пронин заметно нервничал. Иван Палыч вытащил из кармана часы — уж пора было бы ревизору и появиться — и пошел к нарядно одетым дамам — Анне Львовне и… сестрам Ростовцевым! Именно с подачи Анны Львовны Вера Николаевна и Ксения все же поступили в учителя — приличный паек и небольшое денежное довольствие сделали свое дело. Жить-то было надо! А после приснопамятной встречи с виртуозным мошенником Рябининым, извините — на что? Вера Николаевна взяла на себя преподавание русского, французского и литературы, Ксения же — биологию, историю, географию. Математический цикл любезно согласился вести Николай Венедиктович — учитель начальных классов.

— Едут! Едут! — громко закричал взобравшийся на березу мальчишка. — Эва, за рощей уже!

Все взволнованно загалдели.

Минут через десять выкрашенный в зеленый цвет «Лорен-Дитрих» с поднятым верхом, фырча мотором, остановился прямо напротив школы. За ним, на гнедых конях, гарцевали четверо конных милиционеров с винтовками Мосина за плечами и красными повязками на рукавах. Охрана.

Первым из машины показался Гладилин, а сразу за ним — плотненький, небольшого роста, товарищ с круглым простецким лицом и пошлыми рыжеватыми усиками. Товарищ был одет в длинное английское пальто и осеннюю вельветовую кепку. Из-под распахнутого пальто виднелись заправленные в сапоги брюки-галифе и френч.

Оркестр заиграл туш. Гладилин поднялся на трибуну и, повернувшись к музыкантам, скрестил руки над головой. Музыка резко оборвалась.

— Позвольте вам представить товарища Михаила Петровича Бурдакова, нашего дорогого гостя из революционного Петрограда! Полномочного представителя Совнаркома!

Народ разразился аплодисментами. Вальяжно прошествовав к трибуне, товарищ Бурдаков вытащил из-за пазухи кипу листов…

— Товарищи! Разрешите мне от лица представителей нашей родной советской власти приветствовать в вашем лице…

Иван Палыч не слушал. Уже пора было пробираться в лесок, влиться, так сказать, в банду!

Из машины, между тем, выбралась вполне приятная дамочка лет двадцати пяти, в модном зеленом пальто, горжетке и шляпке а-ля Глэдис Купер — известной английской актрисы. Да и сама дамочка чем-то на нее походила… Красотка! Только вот зачем ей фотоаппарат? Небольшой, без треноги, но все ж таки с гофрой — он весил килограмм пять точно! Верно, корреспондентка… А, черт! Это ж Гробовского фея! Та самая «дама полусвета»… К ней же тайное слово есть… Ммм… «Привет, Егоза». Да, так… не забыть бы.

А вот и знакомый шофер — тоже выбрался из авто, отогнал любопытных мальчишек и принялся деловито пинать скаты.

Однако, пора, пора…

— Иван Палыч, — кто-то потянул доктора за фалды пальто.

Молодой человек обернулся:

— Анюта? Чего тебе? Только быстро!

— Ага! Я папке тоже скажу, только он сейчас занят… — сверкая глазам, зашептала Анютка Пронина. — Иван Палыч, а у нас школу-то обокрали!

— Да ты что!

— Похитили парики, грим, и накладные бороды! То, что от театрального кружка осталось. И, может быть что-то еще… Надо разбираться!

— Надо, Анюта… Отцу обязательно доложи! А сейчас… Скажи Анне Львовне, что меня срочно на выезд вызвали… Ногу кто-то сломал.

* * *

Дойдя до больницы, доктор уселся на верный «Дукс» и покатил, набирая скорость. Немного не доезжая до станции (чтобы замести следы), Иван Палыч резко развернулся и, быстро проскочив проплешину, выехал на Зареченский тракт.

Минут через двадцать он уже подъезжал к условленному месту, туда, где дорога ныряла в неглубокий овраг. Доктор едва успел спрятать мотоциклет в кустах, как услыхал свист… и тоже свистнул в ответ.

Из-за деревьев выехали двое, верхом. Один конь был гнедой, другой — мышистой масти. Ни тот, ни другой не выглядели таким уж скакунами.

— Уж какие есть, — спешившись, усмехнулся Прохор Деньков, бывший урядник, а ныне — советский милиционер. — Здоров будь, Иван Палыч! Вон, в мешке, одежка…

— А я парики с гримом привез!

Два парика оказались седым, и один — ярко-рыжим, он достался Прохору. Доктор с Лаврентьевым, кроме париков еще и приклеили-прицепили бороды. Опять же, какие были — пегие, из пакли. Облачились и в костюмы — длинные темные плащи полувоенного кроя.

— Нам бы еще «Веселый Роджер» — и чисто пираты! — не выдержав, хохотнул Иван Палыч. — Да! А Алексей Николаич где?

— Во-он, у дороги, за камнем, — Лаврентьев показал рукой. — Ждет. Эх! Срослось бы все. Получилось бы…

— Да, вроде бы, неплохо задумано, — хохотнул Прохор. — Тсс! Кажется, мотор!

— Точно! — прислушавшись, Петр Николаевич махнул рукой. — По местам, братцы! И того, осторожнее — у ревизора-то может с собой и наган быть! Ну, там дамочка должна сообразить… Ага! Вон они! Ну… с Богом!

На дороге, за деревьями, показался автомобиль — зеленый «Лорен-Дитрих». За рулем сидел Бурдаков, рядом ним — та самая дамочка в горжетке. Урча двигателем, машина плавно спустилась по склону…

— Стой, стой! — замахала руками девушка. — Все, приехали, да. Вон, за тем дубом — заимка. Авто можно здесь оставить — никто и не увидит.

Заглушив двигатель, уполномоченный тут же принялся тискать свою спутницу. Та и не думало сопротивляться, лишь кокетничала:

— Ах, ах… как романтично! Какой вы… страстный мужчина! Ох…

Улетели на заднее сиденье горжетка и шляпка. Сползло расстегнутое пальто… Обнажилось белое мраморное плечико…

— Ах, милый… здесь холодно…

— Я ж тебя согрею душа моя! Вот прямо сейчас…

— Как романтично… Ой!

«Бандиты» перемигнулись — пора!

Всадники обошли стоящий автомобиль по кругу, доктор же «атаковал» сзади!

Прямо перед капотом авто упала заранее подпиленная осина. Раздались выстрелы! Послышался женский визг…

— Ой, что это? Ай-ай!

— Не ори, — оборвал Бардуков. — Если это мазурики, попробуем договориться… Эй! Вы, там! Что вам нужно? Берите все!

— Нам гибель твоя нужна, красная сволочь! — выкрикнув, Прохор ловко прострелил колесо. — Вот вам, за все!

— Бежим! Там, за камнем, укроемся… — распахнув дверцу, дамочка рванула в условленное место.

Видя, что дело плохо, за ней же бросился и Бурдаков… На бегу огрызнулся, вытащил наган, пальнул…

— Может, все же, договоримся?

— С чертями в аду договаривайся, черт краснопузый!

Снова выстрелы. Холостые… Но уполномоченный-то об этом не знал, и, похоже, был по-настоящему напуган. Да еще дама полусвета подлива масла в огонь!

— Ай! Ой! Нас сейчас убьют… не хочу-у-у-у!

В этот момент и появился Гробовский. О, ему бы синематографические драмы снимать!

Выскочил из-за старой осины…

Выстрел! «Зауэр» — картинно — на груди…

Побежал, завалился за камень, неподалеку от двух дрожащих от страха беглецов… прицелился в «бандитов»… Снова выстрел!

— Эх… промазал! Верткий, гад… О! Вижу, на вас охотятся?

— А-а… ну, да-а… — промямлил в ответ Бурдаков. Наган свой он потерял, выронил…

— Сеньки Кривого банда, — не опуская «Зауэр», Алексей Николаевич покусал губу. — Вчера пять человек убили. Просто так!

— Просто так…

Дамочка зарыдала.

— Мне угрожали… Ничего, посчитаемся! Не так их и много. Оружие есть?

— Э-э… было…

— Вот, возьмите! — Гробовский протянул револьвер. Заряженный холостыми. — Девушку надо послать за подмогой… Как думает, добежит?

— Добежит! — недобро прищурился уполномоченный. — Никуда не денется. Э! — он грубо ткнул девчонку локтем. — Хватит реветь! Вперед, за подмогой.

— Тогда уж, скорее — назад, — выстрелив, хохотнул сыскарь. — Черт! Хотел себе спокойно поохотиться… Слышу — стреляют. Ироды эти… Так! Сейчас мы разом выстрелим, а вы, мадемуазель, со всех ног бегите! До Зарного здесь не так далеко.

— Ой, боюсь, боюсь! — затрепетала дама.

— Я вот тебе побоюсь! — Бурдаков зло взвел курок. — А ну пошла, живо!

Хлюпнув носом, дамочка выскочила из-за камня и вмиг скрылась в лесу… Только ее и видели!

— Стреляйте, стреляйте!

Боязливо высунувшись из-за камня, Бурдаков принялся хаотично палить в кусты и по бегающим там фигурам, вмиг расстреляв весь барабан. За кустами послышались крики и стоны. Кто-то упал.

— Ловко вы их! — обернувшись, одобрительно кивнул Гробовский. — Хорошо, вас встретил… Без вас бы меня одного точно бы пристрелили! Вас, кстати, как зовут?

— Михаил… Миша…

— А я — Алексей!

— Весьма… приятно… весьма-с…

— Давайте наган, перезаряжу… Тсс! Слышите что-нибудь?

— Нет…

— И я нет! Похоже, отбились… Сейчас гляну осторожненько…

— Стойте, куда же вы?

Выскочив из-за камня, Гробовский нырнул в кусты… Послышался выстрел… Сидевший наготове Иван Палыч быстренько измазал лоб и левую щеку приятеля красным театральным гримом…

— Хорош! Ну, с Богом…

Хмыкнув, сыскарь бросился обратно:

— Стреляй, Миша! Стреляй!

Один за другим бухнули выстрелы…

Гробовский со стоном свалился за камень…

— Кажется, зацепили… ничего… Зато бандиты ушли!

— Думаете — ушли?

— Улепетывали — будьте нате! Здорово вы их.

— Вас надо перевязать, — почувствовав, что опасность миновала, приосанился уполномоченный. — В машине, кажется, были бинты…

Оба осторожно покинули убежище. Послышался отдаленный стрекот мотоцикла…

Бурдаков вновь напрягся:

— Что это? Кажется, мотоциклет?

— Да нет. Мотодрезина! Железка недалеко… Ох, спасибо, что перевязал, Михаил! Без тебя бы — кровью истек.

— Это тебе спасибо… А местным я устрою, ага! Это что же за милиция тут такая? Начальника — поганой метлой к чертовой матушке!

* * *

Прибавив скорость, Иван Палыч нагнал дому полусвета почти у самой деревни. Остановился:

— Привет, Егоза! Садись сзади. Да, как там Бурдаков обставился? Ну, перед своими…

— Сказал, что хочет лично прокатиться. Сам. Ну и я тут же напросилась. Якобы местность красивую фотографировать.

— Понятно. Прыгай, поехали.

Через пять минут «Дукс» остановился у школы. Митинг уже закончился, и все зашли в здание — осматривать наглядные пособия, классы… ну и перекусить слегка.

Доктор и Егоза (такое оказалось «погоняло» у любвеобильной дамочки) поднялись по крыльцу…

Пронина Иван Палыч углядел в коридоре:

— Степан! Скорее! На вашего ревизора напали! Хорошо, Гробовский мимо проходил — охотился. Помог. Вот девушка все видела!

— Девушка…

— Надо послать людей! Да и я поеду… Алексей Николаевич, кажется, ранен…

Вот это доктор сказал зря! Сначала надо бы было повнимательней осмотреться. Тогда бы еще раньше заметил скромно притулившуюся в углу Аглаю, ради любопытства заглянувшую на праздник.

— Алексей… ранен?

Привстав, Аглая тревожно схватилась за живот, и, побледнев, тут же сомлела — потеряла сознание…

Глава 10

Дверь в палату с грохотом распахнулась, впуская запыхавшегося доктора.

— Иван Павлович… — тут же подскочил к нему Гробовский.

— Успели переодеться, — шепнул тот. — Сказали с Аглаей что-то приключилось…

— Вот…

Гробовский растеряно указал на лежащую на кровати девушку, неестественно бледную, почти синюшную.

— Она вдруг, ни с тог они с сего…

Иван Павлович сбросил пальто, подошел ближе. Прощупал пульс. Частый, нитевидный.

— Аглая, слышишь меня?

Она слабо замотала головой, глаза были закрыты.

Иван Павлович резко повернулся к тумбочке, взял тонометр, с силой накачал манжету на ее руке, прильнул к фонендоскопу. Ртутный столбик пополз вверх, зашкаливая за отметку 200. Лицо доктора стало каменным.

— Систолическое за двести… Диастолическое… Господи, сто двадцать, — он прорычал это сквозь зубы, срывая манжету. Его пальцы провели по лодыжкам Аглаи, нажали — ямки от отека не сходили долгие секунды. — Моча была сегодня?

— Я… я не знаю… — потерянно прошептал Гробовский. — Мы же вместе с тобой были…

— Судороги замечал, вчера, или раньше? Хотя бы подергивания? — Иван Павлович оттянул веко Аглаи, глянул зрачок. Реакция на свет была вялой.

— Нет, вроде… нет… Не замечал я никаких подергиваний. Иван Павлович, что с ней⁈

Вместо ответа доктор схватил со стола стакан — видимо, Аглая пила воду. Резко плеснул ей в лицо. Алексей Николаевич вскрикнул от неожиданности, но Иван Павлович был неумолим. Он снова потряс ее за плечо.

— Аглая! Открой глаза!

Она слабо застонала, веки дрогнули. Взгляд был мутным, неосознанным.

— Аглая, как зрение? Мелькание? Мушек перед глазами не было? — сыпал вопросами Иван Павлович, уже растирая ей виски каким-то резко пахнущим составом.

— Постой… Жа-жаловалась… да, вчера… сказала, в глазах темнеет… — вспомнил Гробовский.

— И голова болела? Сильно?

— Да! Просила занавесить окно…

Иван Павлович отшатнулся от койки. Его собственное лицо покрылось капельками пота.

— Ну? — осторожно спросил Гробовский.

— Преэклампсия, — произнес доктор хрипло, и слово прозвучало как приговор. — Тяжелейшая. Почечная недостаточность, гипертензивный криз, генерализованные отеки. Сейчас все это перейдет в эклампсию. Судороги, инсульт… послеродовая эклампсия еще страшнее. Она умрет. Оба умрут.

— Иван Павлович… — только и смог выдохнуть Гробовский и доктор выругал себя — нельзя было этого говорить вслух. Но больничные навыки не так-то просто истребить, даже пребывая в чужом теле.

Но диагноз был точным. Если не поспешить и не принять срочных мер, то…

— Мне нужно мочегонное! И сердечные препараты! Сульфат магния, чтобы судороги снять!

— Так ведь нет судорог…

— Будут! И совсем скоро!

Иван Павлович подскочил к шкафу, где лежали препараты, принялся их искать.

— У нас их нет, — совсем тихо, одними губами прошептала Аглая.

— Черт! — в сердцах выругался Иван Павлович, вспомнив, что недавно и сам делал ревизию запасов.

Доктор схватился за голову, делая усилие над собой. Потом резко выпрямился и посмотрел прямо в глаза Гробовскому. Взгляд его был ледяным, профессиональным.

— Единственный способ остановить этот процесс — прекратить беременность. Сейчас. Немедленно. Пока не начало кровоизлияние, а почки не отказали полностью.

Алексей Николаевич замер, не понимая.

— Прекратить? Да ты что…

— Алексей Николаевич…

— Что ты такое говоришь⁈ Как? Роды вызвать? Но она же не может…

— Не роды, — Иван Павлович произнес слова четко и ясно, чтобы не осталось никаких сомнений. — Кесарево сечение. Sectio caesarea. Прямо сейчас. Это не вариант, Алексей. Это единственный шанс. Единственный. Решай.

— Да как же… ведь ребенок…

— Если все сделать аккуратно, то ребенок не пострадает.

— Тогда… — Гробовский тяжело задумался, не решаясь сказать последние слова.

— Алексей Николаевич, — вдруг подала голос Аглая. — Выбора нет. Иван Павлович, делайте. Только прошу, если вдруг что… и встанет выбор… в общем…

— Аглая…

— Иван Павлович, это моя воля, слышите? Ребенка сохраните. Обещайте!

— Обещаю, — совсем тихо прошептал доктор.

Иван Павлович принялся поспешно доставать с полок убогие запасы: пачку стерильных бинтов, пузырек с карболовой кислотой для дезинфекции, несколько скальпелей. Его руки двигались быстро и уверенно, но Гробовский видел, как они дрожат.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Аглаи. Алексей Николаевич смотрел то на жену, то на друга, готовящегося к немыслимой операции. Весь ужас мира лег на его плечи в этот миг.

— Иван Павлович…

— Алексей, ты мне поможешь.

— Что⁈

— Мне ассистент нужен.

— Да я же не врач!

— Аглая вон тоже так говорила, а теперь земский доктор! — попытался пошутить Иван Павлович, но Гробовский не улыбнулся, продолжая растеряно смотреть на бледную жену.

— Не переживай, основное буду делать я. Ты нужен чтобы подавать все необходимое. Думаю, с этим справишься.

— Хорошо, — закричал головой Гробовский. — Как скажешь. Все сделаю, лишь бы…

— Ставь кипятиться воду. Да побольше.

Забегали, засуетились. Подготовили операционную. Помогла Глафира, которая тоже пришла на помощь. Пора было приступать к самому сложному.

Иван Павлович с ледяным спокойствием проверял стол — скальпели, принадлежности, бинты. Но когда он повернулся к Алексею Николаевичу, маска дала трещину. В глазах Гробовского стояла бездонная усталость и тяжесть предстоящего.

— Алексей, — его голос был тихим, но резал слух, как сталь. — Я должен тебе кое-что все же сказать.

Он шагнул ближе, глядя прямо в глаза другу.

— Предстоит сложная операция. Это не лечение раны. Это полостная операция высочайшей степени риска. Сейчас я буду резать кожу, подкожную клетчатку, апоневроз, мышцы, брюшину… и стенку матки. Каждый слой — это сосуды. Кровотечение. Сам понимаешь, что мы не в столичной больнице, а в сельской. И много у нас нет.

— Иван Павлович, я все понимаю. Риск.

— Верно, — кивнул доктор. — Риск. И очень большой. Но если…

— Делай, что должен, Иван Павлович, — перебил его Гробовский. — И да поможет тебе Бог.

* * *

— Вымой руки. По локоть. Этим. — он кивнул на таз. — Потом надень перчатки. Будешь подавать то, что я буду просить. И смотреть. Все время смотреть на нее. Если она пошевелится, скажешь мне сразу. Понял?

Гробовский кивнул, его движения стали резкими, почти автоматическими. Он подошел к тазу и сунул руки в едкий раствор.

Иван Павлович взял скальпель. Лезвие снова блеснуло.

— Начинаем.

Керосиновая лампа отбрасывала на стены нервные, пляшущие тени, сливающиеся в единый причудливый хоровод с силуэтами людей, склонившихся над телом. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным едким запахом карболовой кислоты и сладковато-медным духом крови. Тишину нарушало лишь хриплое, прерывистое дыхание Аглаи, да редкие, отрывистые команды, звучавшие как выстрелы.

Дали обезболивающее. Выждали нужное время.

— Пора, — тихо произнесла Глафира, убедившись, что препарат начал действовать.

Доктор кивнул. Нужно было отстраниться от всего, но как это сделать, когда на столе Аглая? Сложно.

— Тампон. Держи. Крепче.

Точная работа скальпеля и руки. Алексей Николаевич охнул, но Иван Павлович даже не посмотрел на Гробовского. Его взгляд был прикован к зияющему разрезу на обнаженном, неестественно бледном животе Аглаи. Его руки в грубых хирургических перчатках, выкрашенных в бурый цвет карболкой, двигались с пугающей, отточенной быстротой. Он работал молча, сосредоточенно, каждая мышца его лица была напряжена до предела.

— Алексей, в порядке? — сухо спросил доктор, видя, как тот начинает паниковать.

— Да… все нормально…

— Держись, ты можешь.

— Да… могу…

— Промокай. Здесь. Сильнее.

Глафира подала бинт, вату. Бледная как полотно, с огромными, полными слез глазами, она выглядела не лучше Гробовского. Но, надо отдать ей должное, исправно выполняла поручения — металась между столом и тумбочкой с инструментами, живо подавала стерильные бинты, меняла воду в тазу, подливала карболку. Руки ее тряслись, и она кусала губу до крови, чтобы не разрыдаться, не упасть в обморок. Вид крови, страданий Аглаи, этого ужасающего вторжения в живое тело — все это било по ней с чудовищной силой. Но она держалась.

«Тоже далеко пойдет», — подумал доктор, делая очередное рассечение тканей.

Операция конечно была кошмаром, танцем на лезвии бритвы без страховочной сетки. Ни надежной анестезии — лишь смоченная в эфире тряпка у носа Аглаи, ни электрокоагулятора, чтобы мгновенно прижигать сосуды. Каждую кровоточащую артериолу Иван Павлович брал в зажим, перевязывал кетгутом, который казался здесь доисторической роскошью. Кровь сочилась, подтекала, заливала рану, и Гробовский, стиснув зубы, промокал ее тампонами, которые мгновенно становились алыми и тяжелыми.

— Ретрактор. Шире. Не дай ей сомкнуться.

Иван Павлович углубился в разрез. Вот блеснула гладкая, перламутровая поверхность брюшины. Еще один точный разрез — и взору открылась темно-багровая, мощная стенка матки, пронизанная толстыми сосудами.

— Вижу, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме холодной концентрации. — Плацента… не там. Частичная отслойка. Еще бы час… и внутреннее кровоизлияние. Прямое следствие преэклампсии.

Он посмотрел на Гробовского. Взгляд их встретился на мгновение.

В этот момент Глафира, подавая новый стерильный тампон, робко, почти шепотом, спросила:

— Иван Палыч… а что это… преэк-лампсия? Это от нервов?

Иван Павлович не отрывался от работы, его руки продолжали свое страшное дело, но он ответил, говоря тихо и быстро, как на лекции, чтобы заглушить собственный ужас и дать им всем точку опоры в этом хаосе.

— Нет, Глаша, не от нервов. Нервы лишь усугубляют. Это тайна, которую медицина еще не разгадала до конца. — Он ловко поймал зажимом кровоточащий сосуд. — Представь, что организм беременной… сходит с ума. Он начинает бороться с самой беременностью, с ребенком, как с чем-то чужеродным.

Глафира замерла с тазом в руках, широко раскрыв глаза.

— Сосуды по всему телу… спазмируются. Сжимаются. Отсюда — дичайшее давление, которое рвет их изнутри. — Он кивком показал на лицо Аглаи. — Отсюда отеки, потому что жидкость уходит в ткани. Почки перестают фильтровать — в моче белок, отравление организма начинается. А голова болит потому, что и сосуды в мозгу сжаты. Это как медленный яд.

Алексей Николаевич, слушая, сглотнул, глядя на жену с новым, леденящим пониманием.

— И… и что же делать? — прошептала Глафира.

— Единственное известное нам лекарство — это прекратить беременность. Убрать причину. — Иван Павлович сделал глубокий вдох, готовясь к следующему, самому ответственному этапу. — Иначе… иначе наступает эклампсия. Судороги, как при падучей. Мозг не выдерживает. Инсульт. Или сердце. Или почки отказывают полностью. Смерть. Или матери, или обоих.

В палате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь бульканьем крови в тазу. Теперь они понимали весь ужас азарта, в который они играли.

— Нам повезло, что уже почти срок.

— Повезло… — кивнула Глафира, но уверенности в ее голосе совсем не было.

— Маточный разрез, — голос Ивана Павловича снова стал жестким и безжалостным, отсекая лишние мысли. — Будет сильное кровотечение. Готовь тампоны, Глафира. Все, что есть. Алексей, держи ретрактор. Крепче.

Следующие движения были молниеносными и ювелирными. Скальпель рассек мышечный слой матки. И тут же из разреза хлынула темная, густая кровь, смешанная с околоплодными водами.

— Тампон! Держи! — крикнул Иван Павлович, и Гробовский, поборов рвотный спазм, вдавил в рану целый сверток марли. Кровь тут же пропитала ее, но напор ослаб. — Глафира! Помогай!

Руки Ивана Павловича исчезли в глубине раны. Он работал на ощупь, его лицо было искажено напряжением.

— Вот… — прошептал он. — Ловлю…

И он извлек его.

Маленькое, синевато-багровое, скользкое существо, обвитое белесой пуповиной. Оно было совершенно неподвижным и безмолвным. Тишина.

— А чего… — одними губами прошептал Гробовский. — Почему… молчит?

Иван Павлович быстро, почти грубо, отсосал слизь изо рта и носа ребенка резиновой грушей. Потом пережал и перерезал пуповину, перевязав ее тем же кетгутом. Затем положил младенца на стерильную простыню на соседнем столике и начал интенсивно растирать его спинку похолодевшими пальцами.

— Дыши, — бормотал он сквозь зубы. — Ну же, дыши, черт тебя дери, дыши!

Глафира замерла, прижав окровавленные руки к груди. Алексей Николаевич не дышал.

Тишина. Давящая, звенящая, бесконечная.

— Ну же! — рявкнул доктор.

И тогда раздался звук. Слабый, хриплый, похожий на писк брошенного котенка. Потом еще один. И вот он, яростный, требовательный, полный жизни крик новорожденного разорвал мертвую тишину палаты.

Иван Павлович замер на мгновение, его плечи бессильно дрогнули. Он закрыл глаза, и по его запачканному кровью и потом лбу скатилась капля.

— Мальчик, — он обернулся к Гробовскому, и его голос сорвался. — Алексей… У тебя сын!

Он взял ребенка, быстро завернул в теплую пеленку, которую подала Глафира, и протянул отцу.

Гробовский взял сына на руки. Его собственное тело вдруг затряслось в немом, судорожном рыдании. Он прижал к своей окровавленной груди этот маленький, теплый, неистово кричащий комок жизни. Крик ребенка, этот первозданный вопль ярости и торжества, был самым прекрасным звуком, который он когда-либо слышал. Глафира, не выдержав, разрыдалась, уткнувшись лицом в свой фартук.

Но триумф длился недолго.

— Алексей, — голос Ивана Павловича снова стал жестким и безжалостным. Он уже стоял над Аглаей, его руки снова были в ране. — Положи его. Теперь твоя жена. Глафира, успокойся и подай шовный материал. Самый толстый кетгут. Иглу-реверсо.

Ликующий ужас в глазах Гробовского сменился новым, леденящим страхом. Он бережно положил запеленутого, хныкающего сына в приготовленную корзину, накрыл ее чистой тканью и вернулся на свой пост. Самое сложное было впереди.

Теперь предстояло зашить матку. Слой за слоем. Каждый шов должен быть идеальным, иначе — кровотечение, некроз, сепсис. Иван Павлович работал медленнее теперь, с хирургической педантичностью. Его пальцы, уставшие и затекшие, продолжали творить чудо, сшивая разорванную плоть.

— Подай… еще один тампон… Промокай… — его голос стал сиплым — сказывалось волнение, которое так трудно было унять.

Гробовский и Глафира, забыв про усталость и отвращение, снова стали его руками и глазами. Они промокали кровь, подавали нити, держали края раны.

Наконец, последний шов на коже был наложен. Иван Павлович отступил от стола, снял перчатки, выбросил их в таз с окровавленной водой. Он был бледен, как смерть, его руки тряслись уже не скрываясь. Он подошел к умывальнику и, прислонившись лбом к прохладной стене, простоял так несколько секунд, тяжело дыша.

— Все, — он обернулся. — Сделал все, что мог. Теперь… все в руках Божьих и в ее организме. Сепсис… Перитонит… Будем бороться, чтобы не допустить этого.

Он посмотрел на зашитую рану Аглаи, на ее бледное, безжизненное лицо, на корзину, из которой доносилось тихое, недовольное квохтанье.

— Теперь будем ждать.

* * *

Потянулось время. Несколько часов превратились в настоящую пытку. Алексей Николаевич, не смыкая глаз, сидел у кровати, держа руку жены и посматривая на корзинку с ребенком. Иван Павлович, изможденный, дремал в углу на стуле, вздрагивая при каждом шорохе.

Аглая застонала, слабо повернув голову, выходя из отключки.

— Аглаюшка? — голос Гробовского прозвучал тут же, над самым ее ухом. Он был хриплым от усталости и напряжения. — Милая, ты слышишь меня?

Она медленно открыла глаза. Увидела лицо мужа — изможденное, с огромными темными кругами под глазами. Но в этих глазах горела такая тревога и такая надежда, что ей захотелось плакать.

— Алексей…

Ее вдруг глаза расширились от ужаса. Она попыталась приподняться, но острая, режущая боль внизу живота пригвоздила ее к кровати. Поняла.

— Ребенок? Что с ребенком?

Гробовский не смог сдержать широкой, сияющей улыбки, которая разгладила все морщины на его лице. Он сжал ее руку крепче.

— Живой! — выдохнул он. — Живой, Аглаюшка! Сын у нас! Сын!

— Слава Богу!

Слезы хлынули из ее глаз.

— Сын… — прошептала она, пробуя это слово на вкус. — Покажи… Дай на него посмотреть.

В этот момент проснулся Иван Павлович. Услышав ее голос, он мгновенно вскочил и подошел к кровати, уже снова врач, а не измученный человек.

— Не двигайся, Аглая, — сказал он мягко, но твердо, кладя руку ей на лоб, проверяя температуру. — Лежи. У тебя очень серьезная операция была. Любое напряжение — опасно.

— Иван Палыч… — она посмотрела на него, и в ее взгляде была бездонная благодарность. — Спасибо.

— Потом спасибо, — он отмахнулся, уже проверяя повязку на ее животе. — Сейчас главное — покой. Алексеюшка, принеси ей ребенка. Только осторожно.

Гробовский кивнул и подошел к корзине, стоявшей в самом теплом углу палаты, возле печки. Он бережно, с какой-то почтительной робостью, взял на руки туго запелёнатый сверток.

— Как себя чувствуешь? — тут же начал опрос доктор. — Боли? Тянет? Температура?

— Иван Павлович, все нормально.

— Вот… смотри, — Гробовский опустился на колени у кровати, чтобы она могла видеть, не поворачивая головы.

Аглая затаила дыхание. Он был таким маленьким. Красненьким, сморщенным, как старичок. На его личике застыла недовольная гримаса. Он был самым прекрасным, что она видела в своей жизни.

— Здравствуй, сынок, — прошептала она, и слезы снова потекли по ее вискам. Она протянула палец, коснулась его крошечной, сжатой в кулачок ручки.

Мальчик во сне пошевелился и чмокнул губками.

В этот миг все — и боль, и страх, и усталость — отступило. Осталась только всепоглощающая, тихая, безграничная любовь.

Иван Павлович, наблюдая за этой сценой, отвернулся и смахнул непрошеную влагу с глаз. Он посмотрел на зашитую рану, на бледное, но уже живое лицо Аглаи, на счастливого отца. И впервые за долгие часы в его душе затеплилась слабая, но упрямая надежда. Возможно, самое страшное действительно позади.

Глава 11

Все та же «Изотта-Фраскини», высланная Гладилиным, доставила в город троих. Анну Львовну, Иван Палыча… и Гробовского. Анна Львовна должна была срочно отчитаться об открытии школ, и не в уисполкоме, а перед наркомом просвещения Анатолием Луначарским. Срочно обо всем доложить, используя современнейшие средства связи — то есть, по телефону. Так и было записано в телефонограмме от Совнаркома, принятой вчера секретарем Ольгой Яковлевной. Там же указывалось и точнее время доклада, а председателю исполкома Зареченского Совета предписывались обеспечить и связь, явку. Вот Сергей Сергеевич и выслал машину…

Оказией воспользовался и доктор — ситуация с Аглаей была очень сложной, Иван Палыч надеялся раздобыть в городе целый ряд лекарств, а заодно и проконсультироваться по телефону с товарищем Семашко. Николай Александрович возглавлял в Москве комитет по здравоохранению, и, наверняка, лично знал многих медицинских светил. Номер для связи у доктора имелся.

Что же кается Гробовского, то его вызвали в милицию, давать показания по поводу налета на товарища Бурдакова. Кроме того, Алексея Николаевича просили зайти в исполком, так передал водитель.

Вот, все втроем и пошли…

Стоявший на крыльце часовой хорошо знал и Анну Львовну, и доктора, пропустил без вопросов, даже не спросив мандата. А на Гробовского лишь покосился.

— Это к товарищу Гладилину. С нами, — на всякий случай сообщила Мирская.

Поднимаясь по знакомой лестнице, Иван Палыч ощутил нечто вроде ностальгии. Вспомнился шестнадцатый год, уездная земская управа, Чарушин… Где-то сейчас рыщет Виктор Иваныч? Эх… Хороший человек и знающий управленец, такого бы подобрать на будущее.

— О, явились, не запылились! — завидев вошедших, Ольга Яковлевна вынула папиросу изо рта.

Ох, и дым же был! Точно — комаров травить можно.

— Проходите! Сергей Сергеевич ждет.

Все трое зашли в кабинет председателя… Говоривший с кем-то по телефону Гладилин махнул рукой, указывая на ряд стоявших у стены стульев.

С царских времен в кабинете почти ничего не поменялось. Все те же стулья, тяжеловесные конторские столы, шкафы с папками, на конах — коричневые казенные портьеры, наверное, заставшие еще правление Александра Освободителя. Только вместо парадного портрета государя императора — бородатый Карл Маркс.

— Так… так… Гробовский здесь уже, я его к тебе направлю. Чуть позже! Ну, все, Виктор, пока…

Председатель едва успел положить трубку, как аппарат зазвонил вновь.

— Ага! — подмигнул Серей Сергеевич, снимая трубку. — Вот, Анна Львовна, уже по вашу душу… Да, Зареченск, Гладилин… Я! Плоховато слышно… А, вот сейчас — хорошо! Товарищ Луначарский? А… кто-кто? Феликс Эдмундович? Ну, да! Краков, Мариацкий костел, Сукенницы… от жандармов прятались… Да, помню, помню… Ну, здравствуй, Яцек, Якуб, Переплетчик… Как тебя только не звали. Здравствуй, дорогой! Что хотел? ЧеКа? А что это? Чрезвычайная комиссия… И? Что от меня-то надо? Людей… Хм… Ну, посмотрю, конечно, но, сам понимаешь, знающие люди сейчас на все золота! Ладно, Феликс, придумаю что-нибудь, обещаю… Слушай, мы тут звонок из секретариата Луначарского ждем… Ну, до видзенья! Всего.

Повесив трубку, Гладилин пожал плечами:

— ЧеКа какая-то! Людей хотят. Хотя бы парочку… с оперативным опытом. Да где ж я таких найду! Все уж давно разобраны.

В приемной вдруг послышался шум, хохот, и в кабине вошел плотненький, небольшого роста, товарищ, с круглым простецким лицом и рыжеватыми усиками. Распахнутое английское пальто, брюки-галифе, френч.

— Здравствуйте, товарищи!

— Товарищ Бурдаков! — подскочил Гладилин. — Позвольте вам представить…

— Да знаю я всех, — хохотнул петроградец. — В Зарном ведь школу открывал… А потом — сами знаете… Алексея я у вас заберу для разговора!

— Да пожалуйста. Потом пусть в милицию идет… Слышал, Алексей Николаевич?

Поднявшись, Гробовский молча кивнул.

— А с этим вашим, Красниковым — что? — нахмурился Бурдаков. — Наказали?

— Объявили строгий выговор! — Сергей Сергеевич вздохнул и глянул на телефон.

— Я б его вообще уволил, — недовольно процедил визитер.

— Ну-у… Уволим, а кто работать будет? Еще в какую-то ЧеКа людей просят, — председатель обиженно развел руками. — Кстати, Михаил Петрович, случайно, не знаете, что за комиссия такая?

— Дзержинский там заправляет. Ну, поляк наш из ВРК, — Бурлаков лениво повел плечом. — Уже человек сорок набрал, особняк на Гороховой заняли. А чем занимаются — черт его знает. Борются с контрреволюцией и саботажем. Как сам Дзержинский сказал — ведут предварительные расследования. Как там дольше у них будет — не знаю, но Владимир Ильич их поддерживает.

— Понятно, — снова вздохнул Гладилин. — Значит, людей придется искать…

Громко зазвонил телефон.

— Да? Да-да! Анна Львовна Мирская… Здесь! Передаю трубку…

Товарищ Бурдаков вывел Гробовского в коридор и вытащил золотой портсигар с императорским вензелем:

— Кури, Алексей! Отойдем, вон, к окошку.

Оба встали у форточки, закурили.

— Еще раз благодарю!

— Да пОлно…

Бурдаков поднял глаза:

— Гладилин сказал — у тебя с женой что-то неладно?

— Тяжелые роды, кесарево, — хмуро отозвался Гробовский.

Уполномоченный выпустил дым:

— Понимаю. Если какие лекарства нужны — говори! Все будет.

— А вот это бы… У доктора список! — спохватился Алексей Николаевич. — Я сейчас…

— Стой, не дергайся. Вечером с тобой все равно встретимся… — собеседник хитро прищурился и глянул в окно. — Столовую «Эгалите» знаешь?

— Бывший ресторан «Тройка», кажется.

— Ну да, он и есть. Мы там с тобой вечерком и посидим. Так сказать обговорим все! Нет, нет, никаких отговорок не принимаю. Тебе ведь жизнь строить надо. Я помогу. Так что, встречаемся… — улыбнувшись, Бурдаков чуть помялся и понизил голос. — Кстати та фемина… Лиза… Журналисточка… Ты ее знаешь?

— Так, как-то видал…

Дама полусвета Лизанька Игозина по кличке Егоза была давним агентом Гробовкого и старое ремесло свое не забыла.

— А нельзя ее как-то… ну, пригласить? — пригладив пошлые усики, исподволь поинтересовался уполномоченный.

Алексей Николаевич пожал плечами:

— Да найдем. Зареченск, чай, не Петроград…

— Вот! — обрадовано дернув шеей, Бурдаков, словно таракан, распушил усы. — Хорошо бы найти, хорошо бы… И еще одно, Алексей. Тебе сегодня в милицию, по этому делу. Я им там нагоняй устроил! Ты там об этой Лизаньке особо-то не упоминай. Хорошо?

— Договорились! Я ведь ее и не знаю.

Пока Гробовский разговаривал с уполномоченным из Совнаркома, Анна Львовна успел доложить Луначарскому о состоянии школьных дел в Зареченске и уезде, после чего, окрыленная, умчалась по делам.

Иван Палыч же попросил у Гладилина разрешения позвонить в Москву, товарищу Семашко.

— Да звони, чего уж, — махнул рукой председатель. — В милицию зайти не забудь. Красников уже на место происшествия ездил… Теперь вас всех допросить осталось. Ну, и накрыть всю банду!

Усмехнувшись, доктор снял трубку и принялся крутить ручку:

— Девушка! Девушка! Это из исполкома, Петров. Мне Москву бы…

Иван Палыч продиктовал номер.

— Да, да, бывший бельведер графа Строганова! Ныне — здравкомитет… Ага, ага… Жду…

Минуты через две в трубке послышалось какое-то шипение:

— Да? Слушаю! Кто это? А мне бы товарища Семашко… Это из Зареченска беспокоят. За-ре-ченск! Доктор Петров, Иван Павлович… да, да… жду… Ох, ты ж… Здравствуйте, Николай Александрович! Тут у нас такие дела…

Что и сказать — повезло! Поговорив с Семашко, доктор еще получил консультацию от профессора по женским болезням, весьма кстати казавшегося в комитете, поле чего попрощавшись с Гладилиным, махнул на извозчике по аптекам.

* * *

В милицию доктор явился в одно время с Гробовским. Красников их разом и вызвал:

— Коли что, один другого дополните.

О том, что такое настоящий допрос, начальник уездной милиции, увы, пока что имел малое представление, ибо с судебными следователями в старые времена не общался в силу слишком юного возраста. Поэтому допрос больше напоминал беседу.

— Итак, товарищ Гробовский, как эти налетчики выглядели?

— Я видел троих. Роста среднего, по виду — крестьяне. Вида — обычного. Косматые, с бродами. В плащах! — сыскарь спрятал улыбку. — Такие плащи любят в банде Сеньки Кривого. Форсят!

— Что еще за Сенька Кривой? — насторожился Виктор. — Помнится, и товарищ Бурдаков про него упоминал.

Сеньку Кривого Гробовский выдумал там же, на месте импровизированного налета, а потому сейчас мог говорить все, что душе угодно:

— Сенька Кривой… Говорят, он из банды Хорунжего. Но, это пока только слухи…

— Хорунжий, — искоса глянув на доктора, протянул милицейский начальник. — Да о его банде мы уже много что знаем! И, главное — место дислокации! Скоро брать будем. Думаю, солдат у товарища Субботина попросить, красногвардейцев.

— Вот! — обрадовался Гробовский. — Давно пора брать! Тогда точно про налетчиков узнаем.

— Н-да… — Красников задумчиво покусал губы. — Ладно. Еще раз пройдемся по приметам. Итак… Налетчики были верхом. Один конь — гнедой, второй — буланый… или серый — тут товарищ Бурлаков не уверен.

— Буланая была лошадь, — уверенно заявил Гробовский.

Виктор кивнул:

— Хорошо, пусть так. Теперь о бандитах. Волосы у всех косматые. У двоих — седловатые, у другого — рыжие. Один — усатый, двое — с пегими бородами. Как выразился потерпевший — словно из пакли. Так, Алексей Николаевич?

— Ну-у-у… так.

— А вот теперь — показания некоей Анны Степановны Прониной из Зарного! — торжествуя, начальник подвинул к себе протокол. — О том, что в местной школе пропали предметы бывшего театрального кружка. Грим, театральный клей, три парика: два — седых и один — рыжий. Еще какая-то красная жидкость… И две накладные бороды из пакли! Ну, что скажете?

— Скажу, что бандиты тщательно планировали налет, — пожал плечами Гробовский. — И для начала забрались в школу — взяли парики и бороды для маскировки.

— Вот! И там их мог кто-то видеть. Сторож, правда, спал… Он всегда по ночам спит… Так! Теперь… — Красников потер руки. — Женщина–фотограф! Ну, которая уехала с потерпевшим в машине… И которую вы, Иван Павлович, на своей мотоциклетке подвезли. Вы ее знаете?

— Я — так первый раз вижу, — хмыкнул сыскарь.

— А вы, Иван Павлович?

Доктор поежился — в кабинет было весьма прохладно, Красников экономил на дровах.

— Да тоже незнаком. Она же из города!

— А приметы? Я так думаю — она вполне могла быть наводчицей!

— Наводчицей?

Тут оба свидетеля стали отвечать наперебой, запутывая Красникова и другу друга.

— Ну-у… Пальто такое… светло-зеленое…

— Да нет, Иван Палыч! Темно-зеленое!

— Ну да — зеленое. Туфли такие…

— Сапожки… Шляпка, как шляпка.

— Горжетка еще! Кажется, беличья.

— Да нет — из кошки!

— Волосы светлые…

— Блондинка… но не яркая… Фотоаппарат такой, с гофрой, не очень большой…

— Да мы на нее и внимания-то особо же обращали.

— И все ж нашлись такие, что обратили! — вдруг засмеялся Виктор. — Вот, что показала та же Анна Степановна Пронина…

Начальник зачитал протокол:

— Пепельная блондинка лет тридцати, рост средний, телосложение худощавое, лицо узкое, овальное, на левой щеке небольшая родинка, возможно просто «мушка». Глаза серо-голубые, ресницы длинные, брови выщипаны «в ниточку». Похожа на американскую киноактрису Глэдис Купер, снимавшуюся в фильмах… Впрочем, это неважно… А, вот — одежда. Полупальто английского кроя, из зеленой тафты, с накладными карманами, такие шили примерно год назад в ателье Шлихевича на бывшей Второй Дворянскоц (нынешней Второй Пролетарской) улице. Ателье летом закрылось… Ну, установим, найдем… Горжетка из куницы, не новая, с потертым ворсом, плющевая осенняя шляпка с синим искусственным цветком — розой. Про фотоаппарат лучше спросить у нашего священника, отца Николая…

Начальник взял другой протокол:

— Спросили отца Николая… Пресс-камера фирмы «Гоэрц-Аншютц», черного цвета, деревянная, с латунным затвором, оборудована видоискателем, приспособлена для быстрых снимков и для переноски… А теперь — внимание!

Красников продолжал, подняв верх указательный палец:

— Камера дорогая, редкая, специально для корреспондентов. В Зареченске таких было всего три. Одна — в редакции газеты «Вечерний Зареченск», вторая — в «Зареченском вестнике» и третья — у купца первой гильдии Епифана Нифонтова, фотографа-любителя, ныне сбежавшего в Парагвай.

— Куда только люди не бегут! — подивился Гробовский.

Милицейский начальник, между тем, продолжал:

— Мои сотрудники выяснили: газеты эти выходят и сейчас. Ни в одной из них корреспондентки с таким именем нету! Фотокамеры же — да, на месте. А бывший слуга Нифонтова сказал, что камеру у них украли еще в начале марта.

Иван Палыч поспешно опустил глаза: «сотрудники выяснили»… эх-х, знал бы ты, Витя, как все на самом деле было!

На столе у Красникова зазвенел телефон — убойного вида аппарат с черной эбонитовой трубкой и бронзовыми раструбами, одновременно чем-то похожий на маневровый паровоз и английский пулемет «Льюис».

— Да, слушаю! Я, товарищ Гладилин… Какой Феликс Эдмундович? То есть, как это — выделить лучшие кадры? Сергей Сергеевич, у меня же и так почти никого! Может, лучше в Красной гвардии взять? Ах, с опытом оперативной работы…

Виктор вдруг усмехнулся, бросив быстрый взгляд на Гробовского:

— Ну, что же, Сергей Сергеевич! Обещаю подумать! Завтра все и решу.

На крыльце курили новоявленные милицейские оперативники, бывшие царские «сатрапы», Лаврентьев и Деньков. Увидев вышедших на улицу «свидетелей», оба разом заулыбались.

— Ну, что, Алексей, как налетчиков ловить будем? — хмыкнув, негромко поинтересовался Петр Николаевич.

Гробовский ничуть не смутился:

— Прямо в их логове! Где он — мы с доктором знаем.

— Хочешь Хорунжего к этому делу привязать? — понятливо кивнул Лаврентьев. — Что ж, умно. И мы тебе в этом поможем. Кстати, знаешь, что ты у нас уже в штате!

— Разве? — Алексей Николаевич прикрыл глаза. — Что-то Красников мне не сказал.

— Скажет еще… У тебя нынче такой покровитель, что ого-го!

— Иван Палыч… ты домой когда? — прощаясь с милиционерами, поинтересовался Гробовский. — А то могу на машине тебя подбросить. Часиков после девяти. Анну Львовну как раз бы забрали. Она сегодня в исполкоме допоздна, сама говорила.

— На какой машине… Ах, да. Понимаю, — доктор вдруг улыбнулся и взял приятеля под локоть. — Слушай, Алексей… Коли тебе вдруг предложат поработать в ЧеКа — соглашайся.

— Где поработать? В какой еще, к черту, ЧеКа?

— Ну, Бурдаков же говорил… А впрочем, узнаешь. Так, говоришь, в девять часов? Ладно, я пока по аптекам…

С чьего соизволения Гробовскому вдруг предоставят машину до Зарного, Иван Палыч не спрашивал — догадался как-то.

ЧК… Чрезвычайная комиссия… Пока еще беззубая, но уже очень скоро это будет железный кулак. Железный кулак революции! И очень важно, чтобы во главе этого кулака стояли свои верные люди.

Извозчика доктор арендовал на весь вечер, за два дневных исполкомовских пайка, и еще столько же выпросил у Гладилина на обмен. Иван Палыч объехал почти все аптеки, которые еще работали. За карболку дал фунт перловки, за вату и биты — две пачки галет, ну а за сульфат магния пришлось рассчитываться по-серьезному — трофейной германской тушенкой.

Последняя по списку аптека находилась почти в центре города, на Большой Пушкарской, как раз напротив народной столовой «Эгалите», куда больше известной, как бывший ресторан «Тройка».

К освещенному керосиновыми фонарями крыльцу то и дело подкатывали извозчики, а то и сверкающие лаком авто, еще почему-то не реквизированные. Толстощекий швейцар, улыбаясь, раскланивался перед богато одетыми това… нет, нет, не товарищами, а перед самыми настоящими господами и дамами. Откуда они здесь взялись, откуда взялось все их богатство — Бог весть. Наверное, это были тени темного царского прошлого, тени бесконечной черной зимы.

Красников, кстати, давно собирался поводить в подобных местах регулярные облавы, да вот пока что не доходили руки.

Ага! Доктор поспешно отвернулся, заметив появившегося на крыльце Гробовского в компании с ответственным столичным товарищем Бурдаковым. Оба явно кого-то ждали… Ага, вод покатила пролетка с шикарной дамочкой в шиншилле и модной каракулевой шапочке с длинным фазаньими пером.

Ну, вот она — Егоза, фальшивая журналисточка! Теперь вся компания в сборе…

За дверями «народной столовой» цыганский оркестр грянул «Из-за острова на стрежень»… Кутеж начался!

* * *

В пять минут десятого доктор и Анна Львовна уже вышли на крыльцо. Ждали обещанное авто, болтали. На ступеньках стояли коробки с лекарствами.

— Господи, как представить, что Аглая пережила… — покачал головой Анна Львовна. — Сейчас-то она как?

— Тяжеловато еще… Но выкарабкается! Девушка она деревенская, сильная… Далеко пойдет!

— А мы-то с тобой… Когда? Декабрь уже… Рождество скоро.

Иван Палыч неожиданно хохотнул:

— Так Рождество, вроде как, новая власть отменила.

— Вот мы вместо него свадьбу-то и устроим! Ой, вон, вон — едут.

Вспыхнули во тьме автомобильные фары…

Глава 12

Предрассветный туман, белесый и влажный, стелился по реке, пропитывая одежду до нитки холодной сыростью. Иван Палыч, сидя на корме одной из двух лодок, кутался в поношенное драповое пальто и вглядывался вдаль. Нехорошие воспоминания посещали его сейчас — как он упал тогда с обрыва в реку, как понесла его бурная Темнушка… Но назад пути не было. Ни тогда, ни сейчас.

Всё началось вчера под вечер, когда в больницу, шмыгая носом и беспрестанно чихая, завалился сам начальник уездной милиции.

— Виктор Степаныч, — удивился доктор, — Вы на себя не похожи! Весь расклеился. Заболели?

— Простудился, Иван Палыч, — сиплым голосом ответил Красников и чихнул с таким размахом, что, казалось, снесет со стола склянки. — Погода такая, дрянная. Помоги, дай чего-нибудь, а? Голова раскалывается, в горле першит… Завтра дело важное, а я — как вареный.

Пока доктор осмотрел пациента и принялся готовить микстуру.

— Подожди, сейчас все сделаю, — сказал Иван Павлович. — Есть у меня один рецептик, еще со студенчества, на ноги живо поднимает.

Красников присел на табурет и начал нервно постукивать пальцами по колену.

— А что за дело? Какое важное? — деловито спросил Иван Палыч, растирая в ступке аспирин. И догадался: — Не банду ли Хорунжего, чай, брать собрались?

Милиционер так и подпрыгнул на месте, уставившись на доктора вытаращенными глазами.

— Ты откуда знаешь⁈ Это же секретнейшая операция!

Доктор многозначительно постучал пальцем по собственному виску.

— Догадался, Виктор Степаныч. У вас на лице всё написано. И готовитесь вы слишком уж заметно. Трое милиционеров в селе — уже событие. А уж когда они начинают у Пронина лодки просить, да еще и на рассвете… Куда же вы на лодках-то, коли банда в лесу? Значит, не в лесу. Значит, на островах.

Красников тряхнул головой.

— Да ты колдун, Петров! Червям не скажешь, а ты всё ведаешь!

— Не колдун, а наблюдатель. Профессия такая, — усмехнулся Иван Палыч, протягивая склянку с мутной жидкостью. — На вот, выпей, легче станет.

— Фу, горько… — поморщился он, с трудом сглатывая.

— Лекарство, а не малиновое варенье. Но точно поможет.

— Профессия говоришь такая? — произнес Красников, возвращая склянку. — Да разве доктору нужна наблюдательность?

— Ну как же! Наблюдательность, Виктор Степаныч, штука полезная не только для сыскарей. Для врача — и подавно.

— Ну скажешь тоже! — усмехнулся тот. — Ты же пульсы щупаешь, горло смотришь… Какая тут наблюдательность? Есть симптомы — вот лечи их. Все по книжечкам.

Иван Палыч облокотился о стол и внимательно посмотрел на милиционера.

— А вот смотри. Зашёл ты ко мне. Садиться стал — правую ногу чуть придерживаешь, значит, старый вывих щиколотки беспокоит, особенно на сырость. На походку уже не сказывается, но когда сгибаешь, чтобы сесть невольно поджимаешь. Значит лет пять назад получил травму. Есть такое?

Красников разинул рот.

— Есть такое! Точно, пять лет назад было!

— Вот видишь. Ты ничего не сказал, а я все увидел.

— Ну голова!

— Вот поэтому, Виктор Степаныч, возьми меня с собой, на задержание банды Хорунжего.

Красников тут же переменился в лице.

— Это еще зачем⁈

— Потому что лишние руки только в помощь будут. К тому же…

— Не положено! Что ты такое вообще говоришь? — оборвал его Красников. — Ты же доктор… А вдруг чего случиться с тобой? Нельзя докторами вот так просто раскидываться направо и налево.

— Виктор Степаныч, я единственный путь туда знаю. И знаю, как без лишнего шума пройти. Берите меня с собой. Покажу, где сидят. А там уж ваше дело — брать. У тому же опыт у меня имеется — ну разве забыл как Сильвестра ловили?

Красников тяжко вздохнул, его плечи обмякли.

— Ладно… — сдавленно выдохнул он. — Только, чур… Сзади идешь! И слушаешься меня беспрекословно! Услышишь команду «ложись» — падай, не раздумывая! Не хватало мне еще доктора раненного.

— Договорились, — кивнул Иван Палыч, и в его глазах мелькнула знакомая авантюрная искорка.

Теперь, сидя в лодке, Иван Палыч снова перебирал в уме этот разговор. Он не просто так напросился сюда. Во-первых, он и в самом деле был очень полезен в поимке преступника — знал лично все их тропы. Во-вторых, хотелось разобраться с этим Хорунжим. Пусть ответит за все. В том числе и за его плен.

Сзади доктора, сгорбившись, сидели двое милиционеров — молодой парень с испуганными глазами и более опытный, коренастый, с бесстрастным лицом. Вторая лодка, с Красниковым и третьим бойцом, шла впереди по мутной, затянутой туманом воде. Гребли тихо, стараясь, чтобы весла не стучали о деревянные борта. Было слышно лишь плеск воды и натужное дыхание людей.

Впереди из тумана начал проступать темный, поросший чахлым сосняком берег.

Красников сзади тихо свистнул, показывая рукой на узкую, скрытую завалом из плавника протоку.

— Сюда? — едва слышно спросил он.

Иван Палыч кивнул. Самое страшное начиналось сейчас.

* * *

Лодки бесшумно уткнулись в вязкий берег болотистого мыса. Иван Палыч первым ступил на зыбкую почву, и ноги с противным чавканьем ушли по щиколотку в черную торфяную жижу. Холодный ужас, знакомый и липкий, сковал его на мгновение.

— Тихо, не шуметь! Тут звуки очень далеко слышно, — обернулся он к милиционерам. — Дальше — только по одному. По цепочке.

Красников кивнул и жестом передал приказ своим ребятам. Вытащили из лодок винтовки, двинулись вглубь острова. Доктор шел впереди, выбирая путь с неестественной для горожанина уверенностью. Он помнил каждую кочку, каждое кривое дерево, служившее вехой. Память тела, обостренная страхом, оказалась надежнее любой карты.

И вновь нахлынули воспоминания — как его, почти мертвого, волокли подобно мешку, особо не заботясь о том, что ветки хлещут его по лицу, а камни сдирают кожу.

Шли медленно, продираясь сквозь чахлый, влажный кустарник, обходя зыбучие топи, с которых пузырями выходил болотный газ. Воздух был тяжелым и сладковато-гнилостным. Спустя полчаса из предрассветного мрака и тумана начал проступать знакомый силуэт. Невысокая, покосившаяся избушка-зимовье, сложенная из почерневших от времени бревен. Иван Палыч замер, сжимая кулаки. Сердце заколотилось где-то в горле.

Именно здесь. В этой самой хижине.

В единственном закопченном окошке теплился тусклый, желтый свет. Не огонек лучины, а ровный свет керосиновой лампы или даже карбидки. Значит, кто-то есть.

Иван Павлович резко поднял руку, подавая знак остановиться. Милиционеры замерли как вкопанные. Красников подошел ближе.

— Там… кто-то есть, — прошептал Иван Павлович, припав к уху Красникова.

Тот напрягся, всматриваясь в светящуюся точку.

— Хорунжий? — одними губами прошептал тот.

— Не знаю. Может, он. А может, его люди. Сторож.

— Окружить можно избу? Говорил же — знаешь все ходы.

— С трех сторон подходить бесполезно — там чистое болото, они наверняка выставили «колокольчики» — растяжки с пустыми банками. А вот сзади, со стороны старого лаза… Там подвал завалился, и есть лаз между бревнами. Можно подобраться вплотную и послушать. А там видно будет.

Красников кивнул.

— Веди.

Крадучись, словно тени, они обошли хижину широкой дугой. Иван Палыч повел их по едва заметной тропке, петлявшей между замшелых валунов и буреломов. Наконец, они оказались у задней стены избушки, почти полностью скрытой разросшимся ежевичником. Доктор показал на черную прорубь в основании сруба — вход в полузасыпанный подклет.

— Здесь.

Один за другим, они, как змеи, вползли в холодную, пахнущую сыростью и плесенью земляную яму. Отсюда, через щели в полу и выпавшее бревно, доносились приглушенные голоса из избы. Иван Палыч прильнул к самой широкой щели, затаив дыхание.

Сердце его бешено заколотилось. Он снова был здесь, в этом аду, но теперь не в роли жертвы, а охотником. И от этой мысли по спине пробежал холодок, в котором смешались страх и странное, щемящее предвкушение.

— Кажется, трое, — прошептал Красников, прислушиваясь.

Прильнув к щели, Иван Палыч ясно услышал мужской голос — хриплый, прокуренный:

— … значит, завтра к вечеру будем на месте. Там нас и ждут.

Второй, более молодой, недовольно буркнул:

— У шавки этой Красникова рыло разболелось, он с визитом к лекарю ходил. Как бы тот чего не наболтал… С доктором тоже решать нужно скорее…

В тот же миг где-то снаружи, у передней стены, громко хрустнула ветка. Один из милиционеров, оставленный Красниковым в засаде, не удержался и, видимо, попытался сменить позицию.

В избушке мгновенно воцарилась мертвая тишина. Потом раздался резкий, отрывистый окрик:

— Кто здесь⁈

Красников, не выдержав, рванулся вперед, к заваленному входу в подклет.

— Врывайся! За мной! — скомандовал он своим, забыв о любой конспирации.

Но было уже поздно.

Изнутри хижины грохнул первый выстрел, затем второй. Пули с визгом впились в бревна над их головами, осыпая их трухой. Ответные залпы милиционеров прозвучали почти одновременно. Завязалась беспорядочная, яростная перестрелка.

— Окружить! Не дать уйти! — кричал Красников, пытаясь выбраться из-под прикрытия.

Иван Палыч увидел, как из двери избушки, низко пригнувшись, выскочили две тени и, отстреливаясь, бросились в сторону глухого участка леса. Один из милиционеров, молодой парень, рванул за ними, но споткнулся о корягу и на мгновение замер, выпрямившись. Раздался еще один выстрел. Парень вскрикнул, схватился за плечо и рухнул на землю.

— Ранен! — закричал кто-то. — Сашка ранен!

Это на секунду парализовало остальных. Этой секунды бандитам хватило. Они, словно черти, растворились в предрассветном тумане и густом подлеске, оставив после себя лишь облако порохового дыма и гулкое эхо выстрелов.

Перестрелка стихла так же внезапно, как и началась. Воцарилась звенящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием милиционеров и сдавленными стонами раненого Сашки.

Красников, с искаженным от ярости и бессилия лицом, вылез из укрытия и пнул бревно.

— Черт!

Иван Палыч, не говоря ни слова, уже полз к раненому. Пуля, судя по всему, прошла навылет, раздробив ключицу. Кровь обильно сочилась сквозь пробитую гимнастерку. Быстро перевязав того, поднялся.

— Ну? — сдавленно спросил Красников, подходя. Его лицо было бледным от злости и напряжения.

— Бандиты знали, что мы придем, — констатировал Иван Палыч, вытирая окровавленные руки о тряпку.

— Знали? — Красников изумленно уставился на доктора. — С чего ты так решил?

— Вы, Виктор Степаныч, вчера ходили ко мне в больницу. Все Зарное видело, как вы, чихая и кашляя, шли по улице. Для любого наблюдательного человека — а у бандитов свои глаза в селе есть — ваш визит к доктору не остался не замеченным. Они не дураки. Сложили два и два: готовящаяся облава и начальник милиции, лично выходящий на связь с единственным человеком, который знает дорогу к их логову.

Красников ругнулся сквозь зубы.

— Значит, они нас просто… выманили? Как кур на убой? Чтобы положить нас тут?

— Похоже на то, — кивнул Иван Палыч. Он окинул взглядом поляну, залитую теперь серым светом наступающего утра. — Только вот бой не стали принимать бой. Просто сделали несколько выстрелов для острастки и растворились. Видимо все же не стали рисковать. Странно.

В этот момент из хижины вышел коренастый милиционер. В руках он держал огарок свечи и несколько смятых, испачканных грязью бумаг.

— Товарищ начальник, внутри пусто. Ничего, кроме этого.

Красников схватил листки. Это была грубо нарисованная карта местности с пометками.

— Черт! И в самом деле ждали. Даже вон план нарисовали, откуда нас ждать. А Хорунжий?

— Хорунжия тут не было. Зачем ему тут быть, в этой бойне? Только я одного не пойму — почему бандиты ушли, если ждали нас?

Иван Павлович принялся ходить по округе, присматриваясь.

— Что вы там ищите?

— Ответы.

— Какие еще ответы.

— А вот эти, — Иван Палыч подошел к самому краю поляны, к старой, полузасохшей сосне, и указал на землю у ее корней. — Смотрите.

Красников нахмурился, подошел ближе. В сером утреннем свете было видно, что мох и прошлогодняя хвоя здесь были сильно примяты. Но не беспорядочно, а тремя четкими, глубокими вмятинами, образующими треугольник.

— Это что? След от походного таганка?

— Нет, — Иван Палыч присел на корточки. — След от сошки. Пулеметной. — Он провел рукой над примятой хвоей. — Он стоял здесь, прикрывая подход к избушке с самой выгодной позиции. Видите? Отсюда простреливается вся поляна и начало тропы, по которой мы вышли.

Он поднял голову и посмотрел на Красникова.

— Его установили здесь заранее. Не в спешке, не когда уже услышали нас. Место выбрано идеально.

— Смотрите! — один из милиционеров, осматривавший опушку, резко замер и показал рукой в густые заросли папоротника чуть в стороне.

Красников и Иван Палыч подошли, готовясь к новому бою. Но то, что они увидели, заставило их замереть.

В пяти шагах от примятого мха, в оборудованной ямке, лежал пулемет «Льюис». Его ствол был направлен прямо на тропу, по которой они только что вышли. А рядом, в неестественной позе, раскинув руки, лежал человек в потрепанной шинели. Его лицо, обращенное к серому небу, было искажено гримасой боли и удивления. На нем не было ни единой раны.

— Что за черт? — прошептал Красников, озираясь в поисках засады. — Призрака что ли увидел?

Иван Палыч, не раздумывая, подошел и опустился на колени рядом с телом. Пальцы принялись выискивать пульс. Его не было. Затем доктор осторожно приоткрыл веки, осмотрел зрачки.

— Никакой борьбы, — тихо проговорил он, поднимаясь. — Ни следов насилия, ни крови. Он просто… умер. Судя по окоченению, несколько часов назад. Еще до рассвета.

— Умер? От чего? — недоверчиво спросил Красников.

Иван Палыч разжал пальцы мертвеца. В одной руке тот сжимал рукоятку пулемета, в другой — пачку дешевых, самокрученных папирос. Доктор покачал головой, его лицо было серьезным.

— Предположу, что инфаркт миокарда. Острый. Сердечный приступ. Видите позу? Характерное для такой смерти выражение лица — внезапная, кинжальная боль. Он даже крикнуть не успел. Просто рухнул здесь, на своем посту. Разгульная и нервная бандитская жизнь дали свой результат.

В воздухе повисло тяжелое молчание. Милиционеры переглядывались, не веря своему счастью.

— Значит… — медленно начал Красников, осознавая весь ужас и всю нелепость ситуации. — Значит, их план был именно таким. Один человек с пулеметом на фланге. Он должен был дать по нам длинную очередь, когда мы выйдем на поляну и сосредоточимся на штурме избушки. А те трое из дома… они были просто приманкой. Они отвлекали нас, чтобы пулеметчик мог спокойно скосить нас всех.

Он посмотрел на мертвое лицо бандита, и по его спине пробежал холодок.

— Если бы не этот сердечный приступ… — он не договорил, но все и так поняли. Они все, включая его самого и Ивана Палыча, сейчас лежали бы здесь же, простреленные навылет.

— Поэтому они и ушли, — кивнул Иван Палыч. — Они ждали команды, ждали очереди пулемета. Но ее не последовало. Они поняли, что что-то пошло не так. И решили не рисковать. Демонстративно отстрелялись и отступили. Они до сих пор не знают, что их главный козырь… просто скончался от разрыва сердца.

Красников тяжело выдохнул. Чудом выжили в ловушке, которая должна была стать для них могилой. Он с отвращением посмотрел на мертвое тело пулеметчика, этого несостоявшегося ангела смерти, спасшего их своей собственной кончиной.

— Значит, Хорунжий не просто знал о нас. Он подготовил нам настоящую мясорубку, — задумчиво прошептал он. — А мы, как слепые котята, полезли прямиком в пасть.

— Не корите себя, Виктор Степаныч, — тихо сказал Иван Палыч, всё ещё всматриваясь в чернеющий за поворотом лес, куда скрылись бандиты. — Они учли всё. Кроме одного — шаткости человеческого здоровья.

В этот момент из хижины, тяжело дыша, выскочил коренастый милиционер. В руках он сжимал не только смятые бумаги, но и небольшой, испачканный сажей клочок.

— Товарищ начальник! Вот, еще нашёл… — он протянул листок Красникову. — Это же ваш почерк?

Красников схватил бумажку. Это был обрывок служебного бланка уездной милиции. На нём, торопливым, но знакомым почерком, было нацарапано всего несколько слов: «… операция по Хорунжему. Завтра на рассвете».

Лицо начальника милиции стало абсолютно белым, белее утреннего тумана. Он медленно поднял глаза на Ивана Палыча.

— Это… это моя записка, — выдавил он. — Я вчера… перед тем как к тебе идти, набросал план… так, для себя… в участке. Он лежал у меня в ящике стола. На замке. Имею привычку делать записи, чтобы не запутаться… Как же это так… Кто…

— Крыса, — холодно ответил Иван Павлович. — Которая завелась у вас в участке.

Глава 13

Прошло несколько дней, насыщенных тревожным, лихорадочным ожиданием. В Зарном, казалось, воцарилось спокойствие, но под тонкой коркой обыденности клокотала тревога. Особенно это было заметно в милицейском отделе. Красников, осунувшийся и постаревший за эти дни, проводил бесконечные совещания за закрытыми дверями, пытаясь вычислить предателя. Под подозрением оказался каждый, кто имел доступ к его кабинету: от уборщика до дежурных по участку. ШепоткИ и косые взгляды отравляли атмосферу в милиции, сея семена взаимного недоверия.

А в это время в только что созданном уездном отделе ЧК, разместившемся в двух комнатах бывшего купеческого особняка на Вишневой, царила иная, деловая суета. Алексей Николаевич Гробовский, восстановленный в правах и благодаря протекции Бурдакова получивший новое назначение, примерял на себя кожаную куртку чекиста. Рядом с ним, за другим столом, обложенный папками, сидел его новый напарник — Аристотель Субботин. За работу принялись с энтузиазмом, принялись составлять списки, изучать старые уголовные дела, выискивая связки между уголовниками и политическими противниками новой власти. Гробовский, с его сыскным опытом, чувствовал себя здесь как рыба в воде.

Больница… Именно туда, в палату к Аглае, вечером пятого дня после операции заглянул Иван Палыч. Обстановка здесь была островком хрупкого, выстраданного покоя.

— Ну как мои пациенты? — спросил он, подходя к кровати.

Аглая, все еще бледная, но с уже проступившим на щеках румянцем, улыбнулась ему. В ее глазах светилась усталая, но безмерно счастливая нежность. Рядом, в аккуратно сколоченной колыбели, посапывал, закутанный в пеленки, ее сын.

— Лучше, Иван Палыч, гораздо лучше, — тихо ответила она. — Боль почти ушла. И сил прибавилось. Уже даже вставать пробовала сегодня, с помощью Глафиры.

— И очень зря! — напустил на себя строгость доктор, проверяя пульс. — Никаких геройств! Покой и еще раз покой. Организм перенес колоссальный удар. — Он перевел взгляд на ребенка. — А этот богатырь?

— Кушает хорошо, спит… Алексей вчера заглядывал, на руках держал, — голос Аглаи дрогнул. — Говорит, работа у него новая появилась, важная… В ЧК.

Иван Палыч кивнул, отводя глаза. Он понимал, какая тревога гложет молодую мать. ЧК — это не земская управа, не администрирование.

— Алексей Николаевич человек бывалый, себе на уме, — успокоил он ее, больше, впрочем, себя. — Справится. А тебе, Аглаюшка, думать нужно только о сыне. Скоро домой поедете.

Он поправил одеяло, еще раз взглянул на спящего младенца и вышел из палаты, оставив их вдвоем в теплом круге света от керосиновой лампы. Двинул в другую палату, где лежал еще один больной.

Милиционер Сашка Ефремов, несмотря на бледность и тени под глазами, увидев доктора, оживился.

— Ну что, герой, как самочувствие? — спросил доктор, подходя к кровати.

— Терпимо, Иван Палыч… — голос Сашки был слабым.

— Болит?

— Нет.

— Не верю! — притворно сурово Иван Павлович. — Укол морфия тебе еще утром делали, действие обезболивающего уже прошло — наверное вовсю сводит?

— Ну… так, не сильно, подрагивает, — честно признался тот. — Терпимо.

— Не переживай, сейчас еще один укол сделаем, легче станет.

— Скажите, Иван Павлович, рука… она будет работать?

Два дня назад, во время операции, Иван Павлович увидел всю серьезность ранения. Пуля не просто пробила плечо — она раздробила плечевую кость, превратив ее в острые, смертоносные осколки. Стандартная практика в таких условиях — ампутация. Или, в лучшем случае, неподвижная, бесполезная конечность, которая навсегда останется мертвым грузом.

Но Иван Павлович пошел другим путем. Пока Сашка отходил от наркоза, доктор набросал на клочке бумаги чертеж и послал Глафиру с этой запиской к деревенскому кузнецу Никодиму, известному своим мастерством.

— Будут тебе штифты, лекарь, — хрипло ответил тогда кузнец, разглядывая эскизы. — Тонкие, из хорошего железа. Закалю, как надо.

И сделал! Причем в очень короткие сроки — буквально за день. Впрочем, другого от рукастого мастера доктор и не ожидал. Правда, пришлось использовать серебро, металл достаточно мягкий. Однако на то были причины — платины или титана не найдешь в селе, да и кузнец просто так не выкует из него хоть что-то. А серебро, хоть и дорогой, но не такой редкий металл — взяли для этого дела чайные ложки и портсигар. Да и биологическая совместимость у него хорошая — серебро не отторгается организмом, как железо или медь.

И вот теперь, вставив эти самодельные, но идеально обработанные стержни и крепления, Иван Павлович собрал кость, как сложный пазл. Это была ювелирная работа в адских условиях, азартная ставка на будущее.

— Рука будет работать, — твердо сказал Иван Палыч, аккуратно снимая старую повязку. Рана была чистой, признаков нагноения не было. — Но при двух условиях. Первое — полный покой. Никаких движений, пока я не скажу. Второе — потом, когда кость срастется, тебя ждет долгая и, уверяю тебя, очень болезненная работа с суставами. Будешь заново учиться ей двигать. Готов?

Сашка, не отрывая взгляда от умного, уставшего лица доктора, кивнул.

— Готов. Лишь бы не инвалидом… Спасибо вам, Иван Палыч.

— Спасибо потом скажешь, когда сможешь винтовку держать. Но это еще не скоро, — ответил доктор, накладывая свежую повязку, пропитанную дезинфицирующим раствором. — А пока — спи, набирайся сил. Самое страшное позади.

— Хотелось бы в это верить… — задумчиво ответил Сашка.

— Держишься молодцом, — тихо сказал доктор. — Кость срастется. Главное — покой.

Сашка бледно улыбнулся, глядя в потолок. И вдруг задумчиво произнес:

— Жаль, конечно, что так вышло… Всё шло по плану, а тут… такой облом.

— В нашем деле редко всё идёт по плану, — философски заметил доктор, поправляя подушку. — Особенно когда кто-то знает твой план лучше тебя.

— Точно, — Сашка вздохнул и закрыл глаза, будто от боли. — Я уж думал, мы их со всех сторон накроем… Ан нет, они оказались хитрее. Прямо как в той пословице: на кого капкан ставил, сам в него и угодил.

Иван Павлович на секунду замер.

— Не ты же ставил, а нас всех подставили, — поправил он, внимательно наблюдая за лицом пациента. — Кто-то слил информацию. И этот кто-то… он, наверное, очень доволен сейчас.

Веки парня чуть дрогнули.

— Доволен недоволен… а своё уже получил, — он проговорил чуть слышно, а затем, будто спохватившись, добавил громче: — То есть Хорунжий-то, наверное, доволен, что ушел. Жаль, не вышло его взять… Я бы лично… — он попытался сделать порывистое движение здоровой рукой и застонал.

— Лежи спокойно, — строго сказал Иван Павлович, укладывая его руку обратно. — Своё ещё наверстаем. Всех найдём. И того, кто слил, и того, кому слили. Рано или поздно все ниточки потянутся.

— Точно!

— Ладно, отдыхай, — сказал доктор, отходя от койки. — Выздоравливай. Ты нам ещё нужен.

* * *

Декабрь вступил в свои владения по-настоящему, сразу и насовсем. Снег выпал обильный, пушистый, и больше не думал таять, укутав село в плотную, белую шубу. Леса оделись в тяжелые, искрящиеся на солнце шапки, а река схватилась первым, еще тонким льдом. В воздухе висел морозный, колкий дух, а короткие дни сменялись длинными, звездными и невероятно тихими ночами. В этой внезапно наступившей зимней ясности была какая-то звенящая детская восторженность, которая ощущалась во всем.

Банда Хорунжего, словно лесной зверь, почуявший за собой пристальное внимание, на время затихла, растворившись в белоснежной глуши. Ни налетов, ни грабежей. Это затишье было обманчивым и тревожным — все понимали, что хищник не исчез, а лишь затаился, выжидая момента и зализывая раны.

А между тем, по календарю незаметно подбирался сочельник — канун Рождества, праздника, который новая власть упорно старалась вычеркнуть из народной памяти, объявив его «религиозным дурманом». Но в Зарном, как и в тысячах других русских деревень, память эта жила не в указах, а в самой крови, в привычке, в тихом ожидании чуда.

С Рождеством пришла еще одна радость. Свадьба!

Иван Павлович до конца так и не верил, что все случилось.

В этот вечер школа, обычно погруженная в тишину, сияла огнями и гудела. В большом классе, откуда убрали парты, стояли сдвинутые столы, застеленные белыми, хоть и потертыми, скатертями. Стол собрали скромный, но от чистого деревенского сердца — дымилась картошка в мундирах, стояли миски с кислой капустой, солеными грибами, ржаные караваи и даже несколько запеченных гусей — щедрый дар от сельчан, благодарных доктору. В центре стола красовался скромный, но торжественный свадебный курник — пирог с мясом и яйцами.

Удалось через Гробовского и Красникова достать пару ящиков с игристым и кое-чем покрепче. Даже торт организовали.

Самыми нарядными были, конечно, жених и невеста. Иван Павлович, к всеобщему удивлению, облачился в старый, но безупречно сидевший на нем сюртук, извлеченный из сундука. Анна Львовна была в простом темно-синем платье, в волосах у нее блестела серебряная заколка, а на шее — тонкая цепочка с крошечным крестиком.

Народ собрался самый разный. По правую руку от жениха восседал Гладилин. Рядом — Виктор Красников, наконец-то сбросивший кожаную тужурку и выглядевший почти по-праздничному в чистой гимнастерке. За другим концом стола сидел Алексей Николаевич Гробовский.

И, наконец, главное чудо вечера — Аглая. Гробовский, вопреки всем запретам Ивана Павловича, принес ее на руках, укутав в полушубок и теплое одеяло, и устроил в самом теплом углу, на широкой лавке, подперев подушками. Она была бледна, но ее глаза сияли от счастья за друзей и от радости быть среди людей. Рядом, в плетеной корзине, мирно посапывал их сын, маленький Николай, названный в память об отце Алексея.

Поздравляли молодоженов. Говорили теплые слова, пожелания. Потом, когда волна первого восторга немного спала, принялись выпивать. А потом уже и в пляс пошли. Гармонист, старый Федот, заиграл сперва торжественную, а потом и плясовую. Под звуки «Барыни» пустился в пляс сам Гладилин, к всеобщему восторгу. Красников, разморенный домашним вином, затянул хриплым басом застольную солдатскую песню, и ему дружно подпели бывшие фронтовики.

Иван Павлович и Анна Львовна, держась за руки, обходили гостей, принимая поздравления. В воздухе витал дух единения и надежды, столь редкий в это смутное время. Казалось, сама жизнь на мгновение остановилась, чтобы дать этим людям передышку, напомнить о простых и вечных радостях — любви, дружбе, верности.

В самый разгар веселья Гробовский поднял свой стакан.

— За здоровье молодых! — провозгласил он, и его голос, обычно такой твердый, дрогнул. — За Ивана Палыча, который вернулся к нам с того света! И за Анну Львовну, которая его дождалась! Пусть ваш союз будет крепче любой стали и счастливее, чем в самых смелых сказках!

Громкое «Горько!» прокатилось по классу, заставляя молодых покраснеть и улыбнуться.

Когда первый шум после танцев немного поутих, из-за стола поднялся Гладилин. Его лицо выражало важную, государственную торжественность. Он постучал вилкой по стакану, требуя внимания. Все притихли, уставились на важного гостя.

Гладилин достал из внутреннего кармана пиджака листок телеграфной ленты и, поправив пенсне, поднял руку, призывая к тишине.

— Дорогие молодожены! Товарищи! — его голос прозвучал громко и отчетливо, словно на митинге или партийном собрании, и так же сухо. — Позвольте мне зачитать вам телеграмму, полученную из Москвы! От заведующего медико-санитарным отделом Моссовета товарища Николая Александровича Семашко!

В зале замерли. Получить весть из Москвы, да еще от члена Моссовета, было событием невероятным. Зааплодировали. Но Гладилин вновь постучал по стакану, прося тишины. Зачитал:

— «Москва. Моссовет. Товарищу Петрову Ивану Павловичу, земскому врачу села Зарное. Примите мои сердечные поздравления с бракосочетанием. Ваш самоотверженный труд на благо здоровья трудящихся в столь сложных условиях является лучшим примером для всех медиков республики. Желаю вам и вашей супруге, Анне Львовне, личного счастья, крепкого здоровья и новых успехов в вашей важнейшей работе. С товарищеским приветом, Н. Семашко».

В зале разразились аплодисменты. Иван Павлович, смущенно улыбаясь, пожал руку Гладилину. Быть отмеченным лично наркомом — это было больше, чем просто поздравление, это была высочайшая оценка.

— Но и это еще не все! — продолжил Гладилин, с торжествующим видом вынимая из-под стола небольшой, но увесистый ящик. — От лица уездного исполкома и лично товарища Семашко, который озаботился этим вопросом, прошу принять этот скромный, но, уверен, необходимый вам дар!

Он вручил ящик ошеломленному Ивану Павловичу. Тот распахнул крышку. Внутри, аккуратно уложенные в стружке, лежали новенькие, сверкавшие хромом хирургические инструменты: скальпели с разными лезвиями, зажимы, пинцеты, несколько игл-реверсо и даже небольшой, но грозный на вид костоправный инструментарий. В условиях тотального дефицита это было сокровищем, дороже любого золота.

— Это… это же целое состояние, — прошептал Иван Павлович, с благоговением касаясь идеально отточенного лезвия.

— Моссовет распорядился выделить для вас личный набор из трофейных немецких запасов, — с гордостью пояснил Гладилин. — Чтобы вы и дальше могли спасать жизни, товарищ Петров. На благо новой, советской медицины!

— Ну, разве это подарок для молодоженов? — недовольно протянул кого-то из гостей, явно не понимая всей его ценности. — Что им, скажете, в первую брачную ночь делать со всеми этими железяками? Скальпелем любоваться? Да и в комнату вместо вазы не поставишь.

— Поверьте, это ценнее вазы! — попытался объяснить Иван Павлович, но его перебили.

— Одними пинцетами сыт не будешь! И жене шубку на скальпели не купишь!

В зале снова рассмеялись. Гладилин поднял руку, восстанавливая тишину.

— Спокойно, товарищи! Я сказал — это не всё!

Он снова засунул руку в свой бездонный портфель и на этот раз извлёк два аккуратных, плотно упакованных свёртка, перевязанных простой бечёвкой.

— Основной подарок — от Моссовета. А это, — он торжественно протянул по свертку Ивану Павловичу и Анне Львовне, — скромный дар от уисполкома. Учитывая, так сказать, реалии момента.

Иван Павлович развязал бечёвку. В его свёртке лежала пара добротных шерстяных носков грубой вязки, но тёплых и прочных, и… небольшая, тщательно упакованная плитка настоящего шоколада. Там же, под шоколадкой, лежала пачка денег. Достаточно приличная сумма.

Иван Павлович вопросительно глянул на Гладилина.

— Бери-бери, — шепнул тот. — Это мы ребятами скинулись. На первое время хватит — и вазу купишь, и кровать, и что нужно для молодой семьи. Во втором свертке тоже деньги. От Семашко. Он тебя все задобряет и к себе зовет.

— Спасибо! — так же тихо ответил Иван Павлович, пораженный таким подарком.

— Чего там? — загалдели заинтересованные гости.

— Носки — чтобы ноги доктора в дальних выездах были в тепле, — с достоинством пояснил Гладилин. — А нитки и иголки — чтобы Анна Львовна могла штопать ему эти носки и шить одежду будущему поколению советских граждан! — он многозначительно посмотрел на молодых, и по залу прокатился одобрительный гул. — А шоколад… чтобы жизнь ваша, несмотря на все трудности, хоть изредка, но была сладкой.

Про деньги остальным гостям ничего не сказал. Впрочем, и это было одобрено присутствовавшими и все принялись кричать «Горько!».

Веселье в школе достигло своего пика. Гармонист, раскрасневшийся, вытирал пот со лба, отыграв очередную плясовую. Гости, хмельные и радостные, подпевали, стуча ложками по столам. Молодожены, сияющие, принимали поздравления. Никто, кроме Гробовского и Ивана Павловича, не заметил вдруг запозднившегося гостя — взмыленного красноармейца, явно чем-то напуганного. Его глаза метались по залу, выискивая кого-то в толпе.

Сердце Ивана Павловича сжалось. Весть, принесенная ночью на праздник, никогда не бывала доброй. Он, не привлекая внимания, сделал несколько шагов назад, будто поправляя воротник сорочки, и двинулся к выходу. Почти одновременно с ним, из другого угла зала, так же незаметно от стола отделился и Виктор Красников. Их встревоженные взгляды пересеклись — они оба поняли друг друга без слов.

У дверей, в пронизывающем холодном сквозняке, солдат, тяжело дыша, отдал честь.

— Товарищ начальник… Доктор… — он сглотнул, пытаясь выровнять дыхание. — Беда… В гостинице… Того милиционера, Сашку Ефремова, который раненый в руку был… которого вы лечили…

— Ну? — в нетерпении воскликнул Иван Павлович.

— Нашли… Убитым. Задушили.

Глава 14

Угловой, самый дальний по коридору, номер. Распахнутая настежь дверь, за которой виднелась железная койка и набитый соломой матрас, застеленный серой простыней, и казенное солдатское одеяло. Убитый милиционер, в сорочке и теплых, с завязками, кальсонах, лежал на спине, раскинув в сторону руки. Лежал как-то косо, чуть ли не поперек койки. Одеяло сползло, подушка валялась рядом, на дощатом полу, застеленном выцветшими домоткаными дорожками.

— Да уж, не «Англетер», — хмыкнув, Красников отогнал столпившуюся у дверей прислугу. — Сейчас дадите показания! Товарищ Лаврентьев, займитесь. А ты, Прохор, осмотри двор да поговори со сторожем.

— Есть! — кивнув, Деньков исчез в коридоре.

Туда же ушел и Лаврентьев, громкий голос его разбудил всех постояльцев, как постоянных, так и временных, приезжих.

— Ну? Что скажет доктор?

— Асфиксия, — Иван Палыч оторвался от трупа. — Удушение. Судя по всему, подушкой и задушили. Хотели во сне, да не получилось. Убитый проснулся, и какое-то время пытался сопротивляться… Правда, недолго.

— Хм… — взяв подушку, Красников внимательно осмотрел ее, даже зачем-то понюхал. — Ого! Кажется, женскими духами пахнет. Иван Палыч, понюхай-ка!

— Хм… точно — духи, — шмыгнув носом, согласно кивнул доктор. — Хоть и не сильный аромат, но — да, чувствуется.

Красников задумчиво погрыз ноготь:

— Что же его, женщина, что ли? Эх, Сашка, Сашка…

— Женщина? Вряд ли, — покачал головой врач. — Разве что очень сильная. Ефремов парнем был не слабым. Хоть и после операции, а все же… Нет, вряд ли женщина… Скорей, здоровенный такой бугай! Обрати внимание, Ефремов не ножом зарезан, а задушен подушкой. Что мешало просто ножом пырнуть?

— Действительно — что? — Виктор уселся на колченогий стул и вдруг всплеснул руками. — Кровь! Крови он побоялся, вот что. Ножом аккуратно пырнуть, это, брат, не каждый сумеет! Кровь может на руках, на одежде остаться. А вдруг кто заметит? Тут же тебе не квартира — гостинца, трактир. Народу хватает. Та-ак…

Вытащив из кармана часы, Красников почесал затылок:

— Та-ак… Сейчас ровно два часа ночи. Где-то около часа сосед Ефремова обнаружил труп, и сразу сообщил красногвардейцам…

— А что сосед-то так припозднился? — как бы между прочим, уточнил доктор.

Иван Палыч, конечно, не имел права вмешиваться в расследование или что-то там уточнять, но он все же чувствовал, что это дело касается многих, в том числе — и его самого, и его молодой супруги. А поэтому — хотел быть в курсе!

К тому же, расследование сразу же взял в свои руки начальник милиции, что и понятно — все-таки убит милиционер, отыскать убийцу — или убийц — дело чести. Дело уголовное, вовсе не политическое — представителя уездной Чрезвычайной Комиссии — Гробовского — даже не пригасили. Да, в общем-то, и не должны были. Хотя, учитывая специфический опыт Алексея Николаевича, Красников бы мог и… Но, не захотел.

Да, за все прошедшее время начальник милиции уже набрался кое-какого опыта, но вес же, наверное, от квалифицированной помощи отказался зря. Впрочем, ему виднее, все же — начальник. Да и Гробовского он сам же и спихнул ЧК, предложил кандидатуру.

И, тем не менее…

Иван Палыч решил как можно больше здесь уточнить, чтобы потом можно было о чем-то поговорить со старой сыскной ищейкой, что-то ему сообщить, посоветоваться.

— Сосед? Так он внизу, в обеденной зале, в карты заигрался. Компания, хорошая, говорит, собралась. Как раз сейчас его Лаврентьев допрашивает, под протокол.

Красников помассировал виски и икоса взглянул на доктора:

— Спасибо тебе, Иван Палыч! Извини, что в такой час отвлекли. Заключение о смерти потом передашь с оказией.

— Так я и сейчас могу написать, — с готовностью предложил доктор. — Только чернила да бумагу бы.

— Так в обеденной зале все! — начальник милиции обрадовано закивал. — Где Лаврентьев с допросами. И я с тобой пойду, распоряжусь, чтоб убитого на холод убрали.

Петр Николаевич, в праздничном, старинного покрое, сюртуке и при галстуке, как раз заканчивал допрос.

— Так, Никанор Силыч, еще раз — с кем играли? Опишите-ка их поподробнее. Говорите, раньше вы с ним не встречались…

— Не-а… А описать… Посейчас, припомню. Я, правда, больше на карты смотрел.

Соседом убитого милиционера оказался мелкий сельский торговец — коробейник, офеня — вздумавший сделать свой мелкий гешефт на Рождественские праздники. Не он один был такой — весь «Гранд-Отель» забит напрочь.

Коренастый, стриженый, с небольшой светло-рыжею бородою, торговец был одет в фабричную косоворотку под пиджак, и в довоенные, заправленные в яловые сапоги, брюки.

— Значит так… Трое их было… ну, я уже говорил.

Иван Палыч присел за стол рядом, шепнул:

— Чернильным прибором воспользуюсь?

— Да Бога ради! — хмыкнув, Лаврентьев подвинул чернильницу. — Перья, вон, в стаканчике. Зеленое только не берите — скребет. Ну, Никанор Силыч! Внимательно слушаю.

— Двое молодых, друг на друга похожих. Морды… ой, пардоньте, лица — круглые, стрижены оба под горшок.

— Особые приметы?

— Да какое там! Парни, как парни… — офеня вдруг усмехнулся. — Однако, не везло им. То один проиграет, то другой.

— Хорошо, — записав, Петр Николаевич кивнул. — Третий?

— Третий постарше, лет, верно сорока. Щуплый, лицо узкое, нос тонкий, с горбинкой, усики такие… небольшие, черные. Сам из себя — брунет. Одет по городскому — спинжак, рубаха серая, пальто… короткое, с каракулевым воротом. Такая же шапка.

— Так он что же, в шапке сидел?

— Не! Просто он ушел раньше. Оделся да ушел. Бывайте, говорит, робята! А с парнями мы еще просидели с полчаса.

Иван Палыч постарался запомнить каждое слово. И даже ухитрился подсмотреть в протоколе адрес — Собачий переулок, 2.

* * *

Пока то да се, гости и разошлись. Кто-то отправился на ночевку, а кто-то — на двух машинах — в город.

Иван Палыч вернулся домой около четырех часов утра. Слава Богу, хоть далеко идти не пришлось — в левое крыло, где располагались сдаваемые в найм квартиры, по сути, все те же «номера».

Молодя супруга не спала — ждала. Все в том же синем платье сидела у столика с граммофоном и перебирала пластинки.

— А, вернулся! Ну, что там?

— Убили, чего уж, — сняв пиджак, доктор подошел к рукомойнику. — Милиция землю роет — ого-го!

— Убили… — со вздохом качнула головой Анна Львовна. — Ужас какой! Молодой совсем парень!

— Бывший мой пациент.

— Ах, Ваня… Как же страшно жить!

— Но, жить-то надо, — подойдя, Иван Палыч обнял супругу за плечи.

— Надо, я понимаю, — грустно улыбнулась та. — А, помнишь, мы когда-то с тобой под эту пластиночку танцевали?

— Помню, — придвинув стул, доктор кивнул. — Под Юрия Морфесси!

— А вот и нет! — мотнула головой Аннушка. — Под Марию Эмскую. Белой акации грозди душистыя… Как лихо товарищ Гладилин плясал! И вообще, все хорошо было… И вдруг — эта смерть!

— В такое время живем, милая… — негромко заметил Иван Палыч. — Но мы сделаем его лучше! Обязательно сделаем, любовь моя.

Около восьми утра в «апартаменты» молодоженов кто-то несмело поскребся. Иван Палыч встал и, накинув домашний халат, подошел к двери:

— Кто?

Вообще-то, доктор так рано вставать вовсе не собирался, да и супруга еще спала — Гладилин предоставил обоим выходной.

— Эт я… Андрей!

— А, Андрюша! Заходи… Только — тсс… Анна Львовна спит еще. Вчера за целый день умаялась.

Мальчишка осторожно вошел, улыбнулся… В руке он держал новенькую керосиновую лампу… которую и вручил доктору.

— Вот, Иван Павлович, вам… И Анне Львовне… На свадьбу!

— На свадьбу? Ну, спасибо, Андрей… Проходи — чай, пироги.

— Да я…

— Не стесняйся! Только — тсс. Все — шепотом.

— Тогда я кипятку принесу! Ну, чтоб вам керосинку не разжигать, не шуметь… Да и с керосином ныне худо.

Андрюшка убежал…

Сей славный парнишка раньше частенько прибегал в больницу, волонтерил, помогал по хозяйству — колол дрова, снег чистил. Правда вот сейчас парень заходил все реже и реже. Похоже, новая хозяйка «Гранд-Отеля» Феклистова, приходившаяся Андрею дальней родственницей, совсем загоняла парнишку.

Так ведь и оказалось:

— Я тут и за полового, и за сторожа иногда, и дрова поколоть, и… — вернувшись, Андрюшка расположился за столом, напротив доктора.

— Ты пироги-то кушай! Вот, с картошкой возьми. Вкусный! Так тетка-то тебе платит?

— Ага, как же!

— Тсс! — Иван Палыч оглянулся на дверь спальни, прикрытую плотной синей портьерой.

— Только кормит, и за то корит, бездельником обзывает и проходимцем! В школу — какое там! А уж как узнала, что я к красным скаутам заходил — едва ль из дому не выгнала! Злая — ужас.

— Ничего, Андрей. Справится новая власть и с твоей теткой.

В стране вовсю шла национализация крупной и средней собственности, так что «Гранд-Отель», по разумению доктора, должны были скоро отобрать, отдав в ведение какой-нибудь советской гостиничной конторы. Наверное, в течение следующего года… Впрочем, могли и не дойти руки.

— Слыхал, Андрюш, что у вас тут приключилось-то?

— Да уж рассказали. Тетка вся разохалась, изругалась.

— А ты когда вчера домой ушел?

Вчера Андрюшка ушел домой, как и всегда — поздно, уже после одиннадцати вечера. Многие еще сидели: ужинали, играли в карты, да попивали местную бражку — праздники же! Народу было много, но картежников парнишка запомнил — незадолго до этого купил у офени Никанора Силыча дешевенький платочек с большой скидкой, в подарок одной девчонке. Вот и подошел, еще раз сказал спасибо и поинтересовался — не надобно ли чего?

Двух парей в косоворотках и брюнета Андрей описал точно так, как и в протоколе — офеня.

— Они поначалу сочни заказывали да борщ. Ну, до того, как играть стали, — попивая заваренный кипрей, пояснил парень. — И самогонку, да. Вчетвером сидели.

— Вчетвером?

— Ну, да, еще какой-то здоровяк с ними был, борода сивая, щеки толстые, нос красный. Пинжак городской, добротный. Плечищи — во! А боле не рассмотрел.

— А как думаешь, эти четверо давно друг друга знают?

— Думаю, давно, — утвердительно кивнул парнишка. — А брунет у них — главный. Они его все слушали и кивали. И этот, бугаинушко, тоже. Кот наш, Степка, около него вился, фырчал.

— Кот?

— Ну, он запахи не все любит… но, любопытный — страх!

— Так… — поставив чашку, доктор насторожился. — Значит, и от этого здорового пахло. Верно, рыбой… иль табаком.

— Коли рыбой, так Степка б об ноги терся и не фырчал, — хмыкнул Андрей. — А табаком от всех разит. Нет, другим чем-то… Я тоже что-то такое унюхал, когда подходил… Деколон — во! Ну, как в парикмахерских… Нарциссом пахнет… ну, у тетки такие цветки на дворе растут — на продажу.

* * *

Вечером в больницу, по пути со станции, заглянул Гробовский. Проведать молодожена.

— Хо, Иван Палыч! Так и знал что ты здесь. Молодую-то жену на больничку бросил!

— Да как тут без меня? Вот и заскочил ненадолго, — обрадовался доктор. — А ты молодец, что зашел. Давай-ка в смотровую — чайку. И пироги еще со свадьбы остались.

— Пироги — это хорошо.

Конечно, не в чае было дело. Гробовскому не терпелось узнать хоть что-то о милицейском расследовании.

И доктор его не разочаровал!

— Значит, говоришь, одеколон? Нарцисс? — выслушав, задумался чекист.

Иван Палыч кивнул:

— И от подушки точно так же пахло! Ну, от той… Я сразу припомнил — слабый такой запах нарцисса.

— Одеколон такой я не помню, — покачал головой Гробовский. — А вот женские духи — очень даже. Еще до войны был такой весьма популярный аромат. Между прочим, французский! Если не ошибаюсь, «Narcisse Noir» — «Черный нарцисс». Да, именно такие духи и были. Запах приставучий, резкий. Именно — нарцисс.

Иван Палыч вдруг хохотнул:

— Что же, выходит, мужчина женскими духами надушился?

— Да мужчина-то вряд ли, — допив чай, задумчиво протянул Алексей Николаевич. — А вот его мармузетка — вполне. Миловались, целовались… А духи хорошие — говорю ж, запах приставучий, цепкий.

— Да, но мужик не Ален Делон!

— Кто-кто?

— Ну, в смысле, не английский лорд! Человек, по рассказам — простецкий.

Гробовский вдруг запрокинул голову и рассмеялся:

— О, друг мой! Это в старые времена духами «Нарцисс Нуар» лишь дамы высшего света баловались. А сейчас… я предполагаю, кто… Есть, есть у меня одна хорошая знакомая в этом кругу. Да ты ее знаешь. Лизонька Игозина — Егоза.

— Егоза… хм…

— Ну, на мотоциклете ты ж ее подвозил, запамятовал?

* * *

Как все было дальше, Иван Палыч знал со слов Гробовского, которого расспрашивал почти каждый день, точнее — почти каждый вечер. Как и в любом другом городе, в Зареченске имелись определенного типа дома с веселыми девицами, за определенную плату готовыми на все. Правда, нынче все это немного поугасло в виду перманентного экономического кризиса.

Многие дамы, покинув своих покровительниц-бандерш, промышляли на свой страх и риск, иные же скатились до откровенных бандитских хаз и притонов. Егоза хорошо знала и тех, и других. Только вот духи «Черный нарцисс» нынче стали большой редкостью.

— Ничего, рано или поздно узнаю, — усмехнулся заглянувший к молодоженам Гробовский.

Анна Львовна как раз сейчас ушла в школу, проводить политинформацию среди новых учителей, так что можно было спокойно поговорить.

— Что же касаемо банды Хорунжего, — встав, Алексей Николаич прошелся по комнате. — Так я бы хотел подключиться к расследованию официально. Аристотель, к слову, со мною согласен. А для того, чтобы получить соизволение высокого начальства, нужно — что?

— Что? — эхом откликнулся доктор.

— Нужно все правильно доложить. И вот в этом, Иван Палыч, я тебя попрошу помочь.

Таким образом, докладную записку на имя Председателя ВЧК Феликса Дзержинского доктор и бывший сыскной составляли вместе. Гражданин Хорунжий предстал в ней не просто опаснейшим бандитом уголовником, но и убежденным контрреволюционером и организатором саботажа и диверсий.

— Вот тут надо поподробнее, — положив перо, потер руки Гробовский. — Феликс Эдмундович любит, чтобы все излагалось конкретно. Вот мы написали — контрреволюционер. А где конкретика?

Доктор усмехнулся:

— Пиши! Имеются точные сведения, что налет на товарища Бурдакова, а именно — теракт против представителя Совнаркома, проходил под антисоветскими лозунгами. Свидетели и сам потерпевший слышали оскорбительные выкрик — «красный», «краснопузый» и т.п. Ну, разве не так было? Это и приятель твой, Бурдаков, подтвердит.

— Это — да, — записывая, покивал Алексей Николаевич. — Это вполне подойдет… Что дальше?

— Дальше… Установлено, что в целях саботажа по медицинской части, означенной бандой Хорунжего был похищен врач уездной больницы Петров И. П… Спасенный сотрудниками ЧК.

— О как!

— Это еще не все! — пряча улыбку, продолжал доктор. — Пиши. На железнодорожном разъезде у станции Черемихино бандой Хорунжего был угнан маневровый паровоз… Стоп! Маневровый — не пиши, несолидно как-то. Просто — был угнан паровоз… в целях совершения диверсий на железной дороге… пресеченных сотрудниками ЧК.

Не забыл Иван Палыч и убийство милиционера — «судя по почерку, это дело рук все той же банды».

— А вот этого, пожалуй, не надо, — вскинув глаза, возразил Гробовский. — Тут видно, что пока это только наше предположение.

— Ну, не надо, так не надо, — доктор пожал плечами. — Кстати, я завтра в город, на совещание.

— Да и я там до ночи почти. Про диверсию на Металлическом слышал?

— Нет. А что там?

— Подстанцию взорвали, сволочи. Народу погибло — пять человек! Вот, с Аристотелем разбираемся. Эх, людей бы нам! Обещали штаты…

* * *

Отсидев на совещании в исполкоме, Иван Палыч попрощался с супругой до вечера и отправился по центральным аптекам — посмотреть, что там имеется из нужного, да составить для Гладилина список. Верный «Дукс» пока что был на приколе ввиду временного отсутствия топлива, а находившиеся в центре города аптеки можно было обойти и пешком, не тратясь на извозчиков.

Тем более, погодка-то стояла хорошая, поистине рождественская — легкий морозец, небо голубое, солнышко. Красота! В такую погоду даже по делам хочется летать, насвистывая что-нибудь веселое… К примеру, ту же «Кокаинетку» Вертинского. Да, стихи там невеселые, зато веселый мотив…

— Что вы ищете здесь, одинокая глупая девочка… та-та-та та-та-та…

Мимо прошелестел шинами черный автомобиль с закрытой пассажирской кабиной. Остановился, заехав на край тротуара.

Вот же нахал! Настоящий автохам. На таких ГАИ надо создать побыстрее!

— Та-та-та… та-та-то… и ваша горжеточка… — доктор обошел машину, покосившись на шофера в закрытых автомобильных очках и кожаном шлеме.

Из-за угла вышли двое дюжих парней в тужурках и смушковых шапках — рабочие или студенты.

— Та-та-та…

— Петров Иван Павлович? Доктор?

— Да, я…

Парни обступили доктора с обеих сторон! Ткнулось в бок холодное дуло нагана.

— Просим в машину, Иван Павлович. Покатимся. Не беспокойтесь, это недалеко. И для вас вполне безопасно.

И что было делать? Не вырвешься, и не убежишь. Эх, Иван Палыч — и надо же так глупо попасться! А ведь Гробовский предупреждал, чтоб осторожнее…

Пришлось забраться в салон. Парни уселись по бокам. Обычные. Парни как парни. Только вот взгляды недобрые. И револьверы в руках.

— Разрешите завязать вам глаза? — вежливо попросил тот, что сидел слева. — И пожалуйста, не делайте глупостей.

Ну, и что было делать?

Тугая повязка упала на глаза. Автомобиль резво рванул с места…

— Куда вы меня везете? — несколько нервно спросил Иван Палыч.

— Увидите. И сразу скажу — вам предстоит разовая работа по специальности.

— Разовая?

— И очень хорошо оплачиваемая. Вам понравится! Тем более, вы ведь, кажется, недавно женились?

Ишь, уже разузнали, гады.

— Еще раз говорю, доктор — вам ничего не грозит!

Машина свернула, сбросила скорость… остановилась.

— Приехали! Выходим.

Парни повели Ивана Палыча под руки.

Калитка… Звякнула цепь. Гавкнула и ту же заткнулась собака. Крыльцо… Дверь… Приятное тепло… Звучный женский голос:

— Привезли? Свободны. Да, повязку-то снимите! Ну, здравствуйте, господин доктор!

Иван Палыч заморгал от хлынувшего в глаза света. Просторная комната. Широкое окно, богатая мебель — модный столик в стиле ар-нуво, резное бюро, кресла, обитый коричневой кожей диван.

И хозяйка всего этого — умопомрачительной красоты брюнетка лет тридцати! Домашние туфли, затканный золотыми нитками халат красного шелка, кольца с брильянтами, изящное золотое колье.

— Иван Павлович Петров? Много о вас слышала, — сверкнул морской синью глаза. — Пожалуйста, садитесь. И… извините, что так.

Запах! Шлейф от духов. Очень-очень знакомый… Ну, конечно же! «Narcisse Noir» — «Черный нарцисс»!

Глава 15

— Простите за столь… нетрадиционное приглашение, доктор, — начала дама, и в ее бархатном голосе зазвучали почти светские интонации. — Но обстоятельства вынуждают меня к крайним мерам. Видите ли, я оказалась в положении. И это положение… — она сделала небольшую паузу, будто подбирая слово, — … крайне нежелательно для меня в данный момент.

Иван Павлович вопросительно глянул на незнакомку.

— Видите ли, доктор, — сказала она, вновь принимая изящную позу на диване и поправляя складки халата, — я оказалась в крайне щекотливой ситуации. Она требует… медицинского вмешательства. И чем скорее, тем лучше.

Она сделала паузу, давая ему понять, что речь не о банальной простуде. Иван Палыч сидел не двигаясь, его лицо было невозмутимо, практически каменная маска, но ум работал лихорадочно. Что случилось, что понадобился он? Да еще таким образом доставили… Похитили! Наган к ребрам наставили… Отравление? Лечение пулевого ранения? Извлечение пули? Не хотелось бы вновь оказаться в рабстве, в каком он уже побывал, там, в болотах.

— Я не совсем понимаю, — произнес доктор. — Если вам нужна медицинская помощь, существуют больницы. Какое вмешательство требует такой… секретности?

— О, доктор, не притворяйтесь простачком, — девушка мягко усмехнулась. — Больницы, официальные врачи… Они ведут записи, задают вопросы, потом еще и шепчутся наверняка с медсестрами. А уж у тех язык помело! Мне же требуется абсолютная секретность.

— Объясните конкретнее, — потребовал он, начиная догадываться о чем идет речь. — О каком вмешательстве идет речь? Без этого я ничем не могу помочь.

Она взглянула на него оценивающе, будто решая, сколько правды можно ему рассказать. Затем ее взгляд смягчился, в нем появились ноты искреннего, как ему показалось, страдания.

— Хорошо. Говорю прямо. Я нахожусь в положении, — она произнесла это тихо, опустив глаза на свои руки, сжимавшие шелк халата. — И это положение… оно не просто нежелательно. Оно катастрофично для меня. Вы должны меня понять. Я женщина…

— Вы хотите… — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине кабинета, — чтобы я сделал вам аборт?

— Да, — ответила девушка просто, как будто речь шла о прописанном микстуре. — Именно это мне и требуется. И требуется срочно. Причем с соблюдением всей секретности!

— Вы с ума сошли! — он не сдержался. — Я же врач! Я давал клятву Гиппократа! Я не мясник и не палач, чтобы уничтожать жизнь в ее зачатке! И уж тем более не стану совершать уголовное преступление по приказу какой-то… — он запнулся, сжимая кулаки, пытаясь обуздать ярость. — Нет! Ни за какие деньги! Ни под каким предлогом!

Все напускное изящество и мнимая уязвимость девушки исчезли в один миг. Она не двинулась с места, но ее осанка, ее взгляд стали другими — жесткими, властными, не терпящими возражений. Бархат в ее голосе испарился, обнажив холодный, отточенный металл.

Иван Павлович понял — еще слово и его просто тут пристрелят, как собаку.

— Иван Павлович, — ледяным тоном произнесла незнакомка. — Оставьте ваши высокопарные речи для воскресной проповеди или для впечатлительных барышень в вашей больнице. Тут они неуместны. Вы здесь. И отсюда есть только два пути. — Она медленно поднялась, и ее красный халат зашуршал, словно змеиная кожа. — Либо вы делаете то, о чем я прошу, получаете свои деньги — и немалые! — и вас отвозят обратно, как ни в чем не бывало. Либо… — она бросила короткий, уничтожающий взгляд на дверь, за которой, он знал, стояли те самые «парни» с наганами, — ваши принципы будут стоить вам очень и очень дорого. Представьте, какой удар будет для вашей молодой, любящей жены… Анны Львовны, кажется?.. получить известие, что с вами случился… несчастный случай. Или что вы просто бесследно исчезли. Выбор, как говорится, за вами. И время на раздумья истекает.

Ожидаемо. А что он еще хотел? Теплого приема едва ли стоило ждать. Каков выбор? Чертовски непростой.

Молчание затянулось, стало тяжелым, давящим. Женщина наблюдала за доктором, не шелохнувшись, как хищница, замершая перед решающим прыжком, и в ее взгляде читалось леденящее душу удовлетворение.

Наконец, доктор кивнул. Один короткий, безжизненный кивок, от которого заныло все внутри.

Уголки ее идеально подведенных губ дрогнули в подобии улыбки.

— Рада, что мы достигли взаимопонимания, — произнесла она, и в ее голос вновь вернулись бархатные, ядовитые нотки. — Не волнуйтесь, все пройдет быстро и с минимальным риском. Я позаботилась обо всем. — Она плавным, почти театральным жестом указала на небольшой столик в углу комнаты, где на стерильной белой салфетке были аккуратно разложены резиновые перчатки, пузырьки со спиртом, вата, корнцанги и несколько завернутых в марлю острых инструментов, блеск которых казался зловещим в мягком свете лампы. — Все необходимое приготовлено и простерилизовано. Можете приступать, когда будете готовы.

Доктор удивился — подготовились основательно. Видимо грабанули аптеку, потому что помимо нужных инструментов лежали еще и абсолютно к делу не относящиеся.

— Хорошо. Но сначала — осмотр. Без этого никак.

Она кивнула и легла на диван, застеленный поверх кожи чистой простыней. Доктор выругался про себя, натянул перчатки. Его пальцы, привыкшие к этой работе, двигались автоматически, в то время как разум метались в поисках выхода.

Иван Павлович понимал, куда попал — сложил в голове все факты. И картина получалась не радужной. Во-первых, дама явно не простая, общается с людьми серьезными. Это видно и по повадкам, и по общению. Возможно, она дама самого Хорунжего — люди, которые привезли его сюда, подозрительно похожи под описание тех, кто убил Ефремова. Но не все так однозначно, потому что есть пункт номер два.

И это духи «Narcisse Noir» — «Черный нарцисс». Именно такими пах убийца Ефремова. А значит… он тайно встречается с подругой своего шефа! Дерзкая мысль? Дерзкая. Но бандиты порой бывают весьма рисковыми и такой необычный любовный треугольник исключать не стоит. Тем более, что в подтверждение этой версии есть один факт — беременность этой самой мадам. И беременность эта явно не запланированная — раз его выкрали, привезли сюда и хотят, чтобы все прошло в максимальной секретности. Боятся гнева шефа. Еще бы! Едва он узнает, что ему наставили рога, как места мало будет всем!

И это все можно сейчас использовать, чтобы сохранить себе жизнь и выйти на след Хорунжего. А то, что его убьют после операции, Иван Павлович не сомневался — такой свидетель точно никому не нужен. Значит нужно выкручиваться, тянуть время.

— Давайте, доктор, действуйте, — сказала дама.

— Будет немного неприятно…

— Ничего, бывало и хуже.

Что же придумать? Иван Павлович стал лихорадочно соображать, параллельно делая пальпацию и осторожные нажатия. Впрочем, повезло. Судьба сама подкинула ему идею.

Пальцы доктора вдруг наткнулись на то, что заставило его внутренне замереть. Он изменил давление пальцев. Затем попросил даму повернуться и проверил еще раз.

Снимая перчатки, он чувствовал, как по спине заструится ледяной пот. Судьба предоставила ему шанс. Страшный, но шанс.

— Что вы молчите? — голос дамочки прозвучал резко. — Все в порядке?

— Нет, — ответил Иван Палыч, глядя ей прямо в глаза. — Не в порядке. Операция, о которой вы просите, невозможна.

Она мгновенно села, глаза ее вспыхнули гневом.

— Что значит «невозможна»? Я привела вас сюда, чтобы вы решили проблему, а не отказы мне тут оформляли!

— Я не отказываюсь. Я констатирую медицинский факт, — ответил доктор. — У вас аномалия развития матки. Скорее всего, двурогая матка или выраженный загиб, осложненный спаечным процессом после прошлых воспалений. Я почти уверен.

— Что это значит? — прошипела дама, злобно зыркнув на доктора.

Иван Павлович тяжело вздохнул, начал терпеливо объяснять:

— Это значит, что любое вторжение, особенно на таком сроке, с высочайшей вероятностью приведет к перфорации стенки матки, массированному кровотечению, которое я не смогу остановить здесь, с помощью ваты и спирта, которые вы притащили, и вашему мучительному летальному исходу в течение получаса. Проще говоря, я вас убью. Думаю, ни вы, ни я этого не хотим.

Девушка вскочила, ее лицо исказила ярость. Она была похожа на фурию.

— Вы врете! Вы просто трусите и придумываете отговорки!

— Проверьте у любого другого врача, — парировал он холодно. — Если, конечно, найдете такого, кто согласится на это после осмотра. Риск составляет более девяноста процентов.

— Чушь!

— Скажите, — начал Иван Палыч, понимая, что нужно убедить даму в своей правоте, —месячные всегда проходят болезненно, что приходится отлеживаться? Не просто дискомфорт, а настоящие спазмы, отдающие в поясницу и крестец, особенно в первые дни?

Женщина пристально посмотрела на доктора, не ответила, но в глазах прочиталось сомнение.

— А раньше, в молодости, — продолжал доктор, глядя на неё не отрываясь, — не было ли у вас серьезных воспалений «по-женски»? Длительных, с температурой, которые плохо поддавались лечению? Возможно, даже был неудачный выкидыш или осложненные роды, о которых вы предпочитали не вспоминать? Именно тогда, скорее всего, и сформировались спайки, которые теперь усугубляют врожденную аномалию.

Она вновь не ответила, но её побледневшее лицо и молчание были красноречивее любых слов.

— И сейчас, — тихо, почти шепотом, закончил Иван Палыч, — вы чувствуете, что беременность протекает не так, как должно? Тянущие или острые, жгучие боли, несоответствие размеров сроку, странное ощущение тяжести и давления не в том месте? Есть такое? Ваше собственное тело уже кричит вам о проблеме, которую я лишь констатирую.

Повисла долгая пауза.

— А можно это… убрать? Эту аномалию? — наконец подала она голос.

— Нет, — он покачал головой. — Это анатомическая особенность. Как цвет глаз. Ее нельзя «убрать». Никакая операция здесь не поможет. Только создаст дополнительные риски.

— Значит, выхода нет?

Доктор не ответил — давил на нервы. Молчание в комнате стало звенящим, как натянутая струна. Иван Палыч видел, как в глазах женщины борются ярость, разочарование и холодный, животный страх. Да, пусть понервничает, почва из-под ног выбита у нее, пусть поддастся эмоциям.

— Так есть ли выход? — повторила вопрос дама.

И доктор почувствовал — если ответит сейчас отрицательно, то тут же последует команда ее цепным пса убить его. А потом они пойдут в другое село и больницу — искать более сговорчивого доктора.

Поэтому он мягко ответил:

— Вы не совсем правильно меня поняли. Я не сказал, что ситуация безнадежна. Я сказал, что прямое вмешательство на данном этапе, в этих условиях, — это самоубийство. Ваша аномалия — двурогая матка в сочетании с хроническим сальпингоофоритом и выраженным спаечным процессом в малом тазу — создает не просто риск, а гарантированную катастрофу.

Он видел, как она замерла, пытаясь понять непонятные слова. Это был крючок, и он должен был зацепить ее.

— Но это не приговор, — продолжал он, делая вид, что обдумывает план. — Просто нужен иной, более тонкий и подготовленный подход. Аборт на таком фоне — это топорная работа мясника. А нам требуется ювелирная, которая не создаст проблем вашему здоровью. Сначала необходимо купировать острый воспалительный процесс, который у вас точно есть, судя по пальпации и анамнезу. Нужно снять отек, уменьшить гиперемию тканей, повысить их эластичность. Для этого требуется премедикация: курс инъекций спазмолитиков. Обязательно мощная антибиотикотерапия для подавления потенциальной инфекции. Параллельно — ферментотерапия для размягчения спаек. Без этого этапа любое вторжение закончится тем, о чем я сказал.

Он сыпал терминами, сознательно усложняя и без того сложную для неспециалиста картину, создавая иллюзию продуманного, научного подхода. Он видел, как она старательно слушает, пытаясь уловить суть, и тонет в незнакомых словах.

— И все это… это можно сделать? — спросила она, и в ее голосе снова появилась неуверенность, смешанная с надеждой. — Чтобы потом… ну вы поняли…

— Можно, — твердо сказал Иван Палыч. — Но не здесь. У меня здесь нет ни бициллина, ни лидазы, ни стерильных шприцев для курса. Все это — в запасах уездной больницы. Мне нужно вернуться, чтобы приготовить в нужной пропорции необходимые препараты. Это не вопрос одного дня. Нужно время.

Он произнес это с такой уверенностью, с таким видом человека, полностью погруженного в решение медицинской задачи, что это на время отвлекло ее от мыслей о его возможном побеге или предательстве.

— Вернуться? — ее глаза снова сузились, в них вспыхнуло привычное недоверие. — Вы думаете, я вас просто так отпущу? Чтобы вы сбежали или нажаловались своей милиции?

— А какой у меня выбор? — развел он руками, изображая искреннее недоумение. — Без препаратов я бессилен. Я могу провести ту операцию, о которой вы просили, прямо сейчас. И, с вероятностью в девяносто процентов, констатировать вашу смерть от кровопотери через двадцать минут. И отправиться следом за вами на тот свет. Или я могу попытаться спасти вашу жизнь и решить вашу проблему, но для этого мне нужны мои лекарства и мой кабинет. Выбор, как говорится, за вами.

Он поставил ее перед дилеммой: немедленная, почти гарантированная смерть или отсрочка с призрачным шансом. Он играл на ее главном инстинкте — инстинкте самосохранения.

Дама отвернулась и, шелестя халатом, прошлась по комнате. Он видел, как она сжимает и разжимает кулаки, как внутренняя борьба искажает ее красивое лицо.

Девушка подошла к столику, достала из пачки сигарету, закурила.

Наконец, она резко обернулась. Ее решение было написано на лице — жесткое, вымученное, основанное на холодном расчете.

— Хорошо, — прошипела она. — Вы поедете обратно. Но запомните. За вами будут следить. Каждый ваш шаг. Если вы попытаетесь предупредить кого-то, сходить в милицию или просто не появитесь завтра в больнице… — она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд. — Мы найдем вас. И вашу молодую жену. Анну Львовну, ведь так? — Она с наслаждением произнесла имя, видя, как доктор вздрогнул. — И с вами поступят точно так же, как с тем милиционером в гостинице. Вы же видели его? — ее губы растянулись в безжизненной улыбке. — Подушка — это тихо, доктор. И не пачкает ковры. Ефремов тоже сначала сопротивлялся. Но ненадолго.

Она подошла к нему вплотную, и запах «Черного нарцисса» стал удушающим.

— Завтра утром, к десяти часам, за вами приедут. Будьте готовы. Со всеми вашими… препаратами. Вы поняли меня, господин доктор?

Иван Палыч сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Страх, настоящий, ледяной страх сковал его. Она не блефовала. Она просто констатировала факт.

— Я понял, — тихо сказал он.

Его отвели обратно к карете, снова надели повязку на глаза. Но на этот раз, сидя в салоне и чувствуя в боку холодок дула нагана, он думал не о своем спасении, а о том, что только что втянул в эту смертельную игру Анну Львовну. Игра началась. И ставкой в ней были их жизни. У него была одна ночь, чтобы придумать, как выйти из этой ловушки, в которую он сам себя загнал, спасая свою жизнь ценой невероятного риска.

* * *

Больница погрузилась в ночную тишину. Иван Палыч вернулся сюда под вечер — его вышвырнули в городе и пришлось добираться до Зарного своим ходом. Домой не пошел — отправил через Андрюшу записку Анне Львовне, что задержится в больнице. Понимал, что за ним следят и идти домой опасно.

В голове прокручивался вечерний разговор, каждое слово, каждая угроза. Он напал на след Хорунжего. Вплотную. Эта женщина, пахнущая «Черным нарциссом», была любовницей бандита, его укрытием, его слабым местом. Через нее можно было добраться и до самого атамана. Но эта же ниточка была завязана на его горле и на горле Анны Львовны.

Сообщить Красникову? Бесполезно. В милиции, сидела «крыса» — Ефремов точно был не один, — осведомитель. Рискованно. Любое движение официальных лиц будет тут же известно банде. Сообщить Гробовскому? Алексей Николаевич теперь чекист, у него другие полномочия, другой масштаб. Но ЧК только создается, у них нет еще ни сил, ни сети. Рискнуть и втянуть друга в заведомо проигрышную схватку, где противник действует из тени и не брезгует убийствами женщин? Тоже опасно. Ведь могут и его… Нет, нужно действовать одному. Тем более, что ситуация необычная — дама эта вряд ли будет распространяться Хорунжему о их с доктором тайных встречах. Так что тут есть определенный плюс. Нужно тянуть время. Завтра сделать одну инъекцию. И не простых лекарств, а чего-нибудь такого, что можно было потом выдать за ухудшение здоровья.

Например, сальмовин — экстракт от мигрени.

Иван Павлович ухмыльнулся. Вполне безобидное лекарство, введенное внутримышечно, — что тоже безвредно, — вызовет неприятные симптомы: бледность, дрожь, потливость, замедление пульса, ощущение холода, спазмы внизу живота. Это можно выдать за ухудшение состояние дамы и попытаться вытянуть еще времени.

А еще — снотворного нужно взять с собой. На всякий случай. Кто знает, как все обернется. А от этих головорезов можно ожидать чего угодно.

«За вами будут следить. Каждый ваш шаг».

Иван Павлович подошел к окну, отодвинул штору и выглянул в ночь. Двор больницы тонул в глубокой тьме, лишь одинокий фонарь у ворот отбрасывал желтоватый, неверный свет. И тут он его увидел.

В глубине двора, прислонившись к стволу старой березы, стоял мужчина. Высокий, в темном длинном пальто и картузе, надвинутом на глаза. Он не двигался, не курил, просто стоял и смотрел на освещенные окна больницы, в частности, на окно его кабинета. Зима, холодно, а он стоит. И не просто так.

Ледяная волна прокатилась по телу Ивана Палыча. Это не был ночной сторож и не случайный прохожий. Это был тот самый наблюдатель, приставленный к нему. Вот ведь черт!

Иван Павлович отстранился от окна вглубь комнаты, в тень. Значит, все серьезно. Любой его неверный шаг — к Гробовскому, к Красникову, даже попытка тайком покинуть больницу — будет немедленно замечен. И последствия… Он снова вспомнил бледное, искаженное ужасом лицо задушенного милиционера Ефремова.

Он был в ловушке. Впрочем, ему было не привыкать.

Глава 16

Всю ночь Иван Палыч провел в задумчивости, сказав жене, что нынче дежурит в больнице, а завтра сразу поедет в город по бюрократическо-медицинским делам. Хоть и выходной, а многие учреждения работали.

Подставлять своих нельзя никоим образом, нужно было что-то срочно придумать, выкрутиться самому. Время! Тянуть время. И что-то предпринять… Что?

Итак, сегодня — укол сальмовина, завтра можно будет придумать что-то еще. Что именно? Мысли путались, ничего путного на ум не приходило.

Соберись! — скомандовал сам себе Иван Палыч. — А ну, живо! И — думай. Думай, соображай…

Его состояние заметила даже пришедшая утром Глафира:

— Ой, Иван Палыч! Вы нынче какой-то сам не свой.

Прибежали красные скауты во главе с Анюткой Прониной — нынче они по очереди помогали больнице, дежурил по двое, по трое даже и в учебные дни, а уж тем более сейчас — в воскресенье. Чистили снег, мыли полы, даже потихоньку учились делать перевязки. Даже вот, нарядили елку! Пронин, глядя на такое своеволие, хмурился, но ничего не говорил.

Слава Богу, заразных больных пока что в лечебном учреждении не было: кого-то вылечили, выписали, а кто-то отправился на погост. Увы, медицина не всесильна.

— А мы вот решили восстановить театральный кружок! — подметая пол, хвасталась Анюта. — Сами! Нам товарищ Нюра Резанович обещала помочь.

— Что ж, молодцы.

Работница ткацкой фабрики Нюра Резанович, активная и целеустремленная девушка, недавно возглавила уездный комитет комсомола и теперь вовсю создавала комсомольские ячейки в уезде, заодно опекая и «красных скаутов».

— Сами будем режиссерами, сами и пьесы выберем! — орудуя веником, продолжала Анюта. — Я вот думаю — продолжим Шекспира! Там и любовь, и интриги, интриги, интриги… А ревность какая? Ого-го! Вот, хотя бы Отелло…

Ревность… Интриги…

— Да, Анюта, Шекспир — это, конечно, хорошо.

Итак — тянуть время…

— Иван Палыч, тут к вам пациент, — заглянула в смотровую Глафира.

— Здравствуйте, доктор!

Вошел тот самый, высокий, в длинном темном пальто и надвинутом на глаза картузе. Соглядатай. Бледное незапоминающееся лицо, плохо выбритый подбородок.

— Братухе моему плохо, помирает, — нарочито громко произнес бандит. — Это, в уезде надо ехать… ДалЁко, за Ключ! У нас и подвода уже… Скажи всем!

Последнюю часть фразы соглядатай прошипел, словно старый, давно не чищеный, примус.

— Глафира, я на вызов, — надевая пальто, бросил доктор. — Анну Львовну, коли заглянет, предупреди.

На вызов, так на вызов. И что с того, что воскресенье? Врач же! Никто и внимания не обратил. Лишь Анютка Пронина проводила долгим взглядом…

У подводы, запряженной каурой лошадью, уже дожидались двое парней. Те самые, с одинаковыми лицами, в армяках и картузах.

— Садись, — приказал бледнолицый.

Один из парней взялся за вожжи:

— Н-но!

Быстро проехав проселок, свернули на ведущий в город тракт. Там, за кустами виделся черный автомобиль с закрытым пассажирским салом. Тот самый.

Возница остался с подводой, остальные вместе с доктором забрались в салон. И снова на глаза — повязка.

Зарычал мотор. Поехали, подпрыгивая на заснеженных кочках. Иван Палыч думал… Почему-то не выходила из головы Анюта, с ее Шекспиром, интригами, ревностью…

Ревность… А что, если…

Или все же с кем-то посоветоваться? Скажем, вечером зайти домой — ведь должен же он побыть и дома, с молодой женой, ведь не все же время в больнице! В конце концов, даже самые тупые бандиты должны понимать, что это выглядело бы весьма подозрительно.

Да, наверное, стоило бы все же посоветоваться. Тайно, в гостинице — с тем же Гробовским. Только вот как это сделать незаметно от соглядатаев? Иван Палыч подозревал, что, кроме этого бледнолицего, были еще и другие. У Хорунжего везде имелись свои глаза и уши.

У Хорунжего… А, собственно говоря, причем тут Хорунжий? Это ведь его непутевая любовница крутит свои дела за спиной у атамана! Тогда местных бандитских прихвостней явно используют втемную.

Как это могло помочь? Пока неизвестно, однако, нужно иметь ввиду.

Иван Палыч четко осознавал: в данном случае любовница Хорунжего и ее люди действуют скрытно от атамана и основной банды. Сами по себе. И вот именно этим и нужно было воспользоваться. Как? Думай, доктор, думай.

Между прочим, завтра последний день декабря! Воскресенье. Послезавтра Новый год, 1918-й! Гражданская война, красный и белый террор. Военный коммунизм, продразверстка, продотряды, разруха.

Хм… Что-то типа продразверстки и продотрядов было и раньше, при Керенском, при известном либерале князе Львове и даже еще при царе-батюшке. Потому как война! Все — на ее нужды.

Что касаемо разрухи, тот пока в том же Зареченске она как-то не очень чувствовалась — национализированные предприятия, хоть и не в полную силу, но работали. Вот разве что на Металлическом заводе кто-то утроил диверсию.

Въехав в город, автомобиль остановился на перекрестке. Слышно было, как кричали мальчишки-газетчики:

— Декрет о национализации банков!

— Переговоры с Германией продолжаются!

— Декрет о национализации банков!

Доктор неожиданно улыбнулся. Хороший декрет. Правильный. Финансовый капитал — самый паскудный и опасный, а финансовые олигархи вполне способны установить полный контроль над миром, устраивая пандемии и выгодные им войны.

Проехав еще минут двадцать, машина остановилась. Водитель заглушил мотор, послышался собачий лай. Какой-то пригород. Яблоневка, Депо, Разгуляйка… Судя по особняку бандитской мадам, явно не Разгуляйка и не Депо. Значит, Яблоневка. Ну да, добротных купеческих домов там хватало.

— Выходи!

Собака. Цепь. Крыльцо.

— Осторожно — порог.

Спасибо, хоть предупредили.

Сняли повязку.

Та же богато обставленная комната.

— Ну, здравствуйте, доктор, — привстав с дивана, хищно улыбнулась брюнетка.

Бледное жуток красивое лицо с тонким чертами, демонические глаза, повелительный голос… Прямо Мэри Пикфорд в роли женщины-вамп!

— День добрый… Как мне вас называть?

— Ах, да, не представилась. Варвара Платоновна. Фамилия моя, надеюсь, вам не нужна?

— Да пока нет… С вашего разрешения — вымою руки.

Иван Палыч подошел к рукомойнику. Первый нервяк его давно прошел, и доктор нынче держался спокойно-уверенно, как и подобает врачу.

— Так… ну, что, давайте осматриваться! Э… лишних я бы просил удалиться.

— Прочь пошли! — властно махнула рукой Варвара Платоновна.

Бледнолицый и молодой испарились.

Напротив дивана стояла шикарная японская ширма с Фудзиямой и цветущей сакурой.

Без всякого стеснения скинув халат, бандитская содержанка улеглась на диван.

— Опять будете во мне копаться? Или все же решились на операцию?

Все же хорошо держится. Хладнокровно, что для женщины — редкость. И — красива, красива — не отнимешь. Точеное тело… не тело, а мраморная античная статуя.

— Посмотрю ваше общее состояние, — Иван Палыч вытащил из саквояжа фонендоскоп. — Для начала — послушаем… Так… так… Руки поднимите… ага… Что-то ваши глаза мне не нравятся…

— А с глазами-то что не так?

— Слезятся… Ладно! Займемся укреплением вашего состояния. Сами понимаете, без этого на операцию — никак.

— Что ж. Надо, так надо! Однако, имейте в виду…

Приготовив ватку и спирт, Иван Палыч отломил кусочек ампулы сальмовина и набрал препарат в шприц:

— Ну, что Варвара Платоновна, поворачивайтесь!

— Что?

— Ягодицы, говорю, подставляйте!

Сделав укол, доктор положил шприц на стол.

— Что, одеваться-то можно?

— Можно! Сейчас вы уснете… и постарайтесь поспать подольше. А я завтра приеду, посмотрю.

— Э, нет, доктор! — накинув халат, женщина сверкнула глазами. — Шалишь! Так не пойдет. На глазах будешь. И на все про все тебе — три дня! А дальше — хоть сдохну. Но и тебе и твоей Анне Львовне — не жить. Семен!

На зов тут же явился щуплый узколицый брюнет лет сорока с породистым, с горбинкою, носом и небольшим усиками. Наверное, этот именно его видели тогда в трактире, с парнями и здоровяком. Андрюшка определил его за главного.

Организатор убийства милиционера…

— Семен… Делай, как договаривались. А я пока отдохну… Да! Через пару часов разбуди.

— Идем.

Глянув на доктора, Семен повелительно кивнул на дверь, ведущую с соседнюю комнату, гостиную или обеденную залу, обставленную в стиле «цыганский шик» — богато и чтоб в глаза бросалось. Украшенная мишурою рождественская елка. Большой, со слониками на подлокотнике, диван, обитый темно-голубым бархатом, большой овальный стол, разномастные, обитые шелком, стулья, яркие обои, картины в золоченых рамах — все больше натюрморты, в углу — бюро в стиле модерн, совершено не гармонирующее со всей остальной мебелью. Рядом — стул, на откинутой крышке — чернильный прибор и листы бумаги. Похоже, все было приготовлено заранее. За большим столом сидели двое уже знакомых Ивану Палычу людей — бледнолицый соглядатай и молодой парень — и лениво перекидывались в карты, кажется, в «буру». На вошедших они особого внимания не обратили.

Семен кивнул на бюро:

— Садись, доктор — пиши.

Усевшись на стул, Иван Палыч окунул перо в чернильницу…

— Пиши так… Я в Колядове. Тяжелый случай. Вернусь дня через три. Написал? Распишись теперь…

— А что же, я не…

— Здесь останешься! На все три дня, — жестко отозвался бандит.

А вот это был неожиданный поворот! Иван Палыч все же рассчитывал вернуться сегодня в Зарное, тем более, что и бандиты вчера про это говорили. Видать, переиграли… Почему? Решили еще больше подстраховаться? Скверно… Теперь возможность маневра была сильно ограничена не только временем, но и пространством. Скверно!

— А вот те — король!

— А мы — тузика!

— А ну, цыц! — Семен махнул рукою на игроков. — Хозяйка почивать изволит.

Хозяйка… ну-ну…

— Вот доктор, располагайся, — кинув на диван, ухмыльнулся бандит. — Хочешь — спи, хочешь — газеты читай, но ходу тебе отсюда нету! Только, когда хозяйка изволит позвать. Ну, а в уборную коли, скажешь — проводят.

Иван Палыч послушно сел на диван и вытянул ноги. Скосив глаза, глянул за окно — плечистый здоровяк со светлой бородкою ловко колол дровишки. Похоже, это именно он и убил Ефремова — задушил подушкой. Вообще, мужик видный, сильный — настоящий самец! Вот хозяйка и не устояла…

Что еще во дворе? Высокий забор, ворота, цепной пес, баня, кажется… дальше не видно. Вообще, сколько здесь бандитов, не считая самой хозяйки? Картежники, здоровяк, Семен — четверо. Еще тот молодой парень с подводой… и шофер. Ни того, ни другого пока что не видно. Но, дом большой, купеческий, по крайней мере, имеется еще пара таких комнат…

Так… пусть пока — шестеро. Шестеро посвященных. Или, в тайну хозяйки посвящены вовсе не все? Доктора привезли — ну, так приболела, вот и привезли. Мало ли, простудилась. Шофер, скорее всего, о предстоящем аборте не знает, да и парни с бледнолицым — тоже. Им приказали — он исполнили. А вот Семен… и тот дровосек-убийца…

С другой стороны — а если догадаются про аборт, да донесут Хорунжему? Варвара Платоновна на дуру отнюдь не похожа, не станет она возле себя случайных людей держать. Нет, не станет… На коротком поводке они у нее, вот что! И ее боятся, и самого Хорунжего… Ох, если тот узнает — им точно крышка! Тогда чего же не разбегутся? Что их здесь может держать? Личная преданность хозяйке? Ну, это, скорее — здоровяк и, быть может, Семен. Что остальные? На простом шантаже далеко не уедешь… Должно быть что-то еще… Что? Деньги? Очень может быть. А еще — ненависть к атаману, желание поквитаться. Чем-то он их всех обидел. Все ж парень крутой, вон, как на болотах с проштрафившимися соратниками расправлялся! Таких боятся, но не любят, лишь до поры до времени терпят. Пока удача есть.

Итак… эти все — между хозяином и хозяйкой, как между Сциллой и Харибдой! И ту боятся, и того… Но, Варвара им явно что-то обещала. А Хорунжий? Вряд ли они к нему сейчас — со всем уважением и любовью.

Так… теперь немого о другом подумать-порассуждать. Тайный аборт на дому. Интересно, атаман про это гнездышко знает? Да не может не знать! Наверняка, сам денежки на все это и давал. Однако, тем не менее…

Три дня. Три дня… Значит, они точно знают, что в течение трех дней Хорунжий здесь точно не объявиться. Как видно, в Зареченске его сейчас нет! В отъезде. На тех же болотах, в Москве — да где угодно.

А как Варвара Платоновна собирается обставляться? Что любимому другу говорить? Да просто! Приболела, доктора вызвала… вылечилась, но еще слаба. Эти все подтвердят. А доктор… Доктор к тому времени уже ничего никому не расскажет.

Так! Этих надо нейтрализовать — однозначно. Все угрозы, вся опасность сейчас исходят вовсе не от Хорунжего, а именно от роковой красотки Варвары Платоновны и от ее людей. Не столь уж и многочисленных. То, что они болтали о тотальной слежке в Зарном — блеф. Да, там, несомненно, есть люди Хорунжего, но использовать их любвеобильная мадам может только втемную. Та-ак…

А что, если бы атаман нагрянул бы завтра с утра? Или прямо сегодня? Хм… Тогда б, Иван Палыч, тебя бы сразу бы и грохнули, без вопросов! Но, если нейтрализовать хозяйку… и Семена… Остальные ни Спинозу ни Марка Аврелия не напоминали.

— Доктор! — в комнату заглянул Семен. — Хозяйка зовет. Живо.

Вскочив с дивана, Иван Палыч тут же отправился в спальню.

— Доктор, что-то мне хреново… — роковая красотка хотя и старалась держать себя в руках, но дрожащий голос выдавал ее с головой. Боялась!

Ну, все правильно: бледность, дрожь, потливость, замедление пульса.

— Ощущение холода есть? Спазмы внизу живота?

— Все так, да! А что это?

Иван Палыч на секунду задумался — как бы мадам вообще не решила, что все кончено. Такое тоже вполне могло быть… И что тогда? Судя по всему, Варвара Платоновна — женщина весьма решительная.

— Это все нормально, — заверил доктор. — Сейчас сделаю еще один укол. К вечеру пройдет.

— И что, можно будет операцию?

— Думаю, завтра. Лучше — послезавтра.

Красотка зловеще прищурилась:

— Ну, смотри, доктор. Не обмани! Помни, что я говорила.

У Ивана Палыча, конечно же, имелось в саквояже снотворное. Он его и ввел. Пускай эта Варвара «бандитская краса» спит себе спокойно до завтра. Слишком уж умна, властна, коварна.

С ней просто — да. Но, вот как быть с остальными? Не скажешь же — в районе эпидемия, ящур! Поголовные прививки. Тут что-то другое надо придумать…

Властная красотка спокойно заснула, и доктор вновь расположился в гостиной. Со двора вернулся здоровяк — эдакий мини-Шварцнеггер, звали его Антон. Искоса глянув на доктора, присел к картежникам, поглаживая замотанную тряпицей руку.

— Возьмете в круг? — напросился к игрокам Иван Палыч. — А то скучно просто так сидеть.

Те переглянулись:

— Ишь, скучно ему. Ну, давай… А есть на что играть-то?

Доктор молча вытащил из кармана часы на серебряной цепочке — подарок одного состоятельного пациента.

— Годится! — радостно потер руки молодой.

— Только давайте сначала в «дурачка», для разминки, — Иван Палыч потер руки. — А то я давно уже не игрывал. Отвык от карт-то!

— Дак это… Привыкнуть недолго!

Хохотнув, бледнолицый принялся тасовать колоду.

Сыграли в дурака подкидного, в переводного, и даже в сложного — «черви червями, а козыри бубны».

Иван Палыч молча не сидел, все рассказывал байки…

— Вот, помнится, пришел ко мне пациент…

Дошла и до «пугалок» очередь, на которые все врачи великие мастера…

— А под повязкой-то — Боже мой! Боже мой! Еще б немного — и без руки б остался. А всего-то надо было время сделать один укол!

— Укол? — Антон вздрогнул и посмотрел на замотанную руку.

И все посмотрели.

— Вообще-то, не болит… — озадаченно протянул Антон.

Иван Палыч покачал головой:

— Я б на твоем месте не рисковал. Коли есть такая возможность.

— И у тебя такой укол…

— Имеется!

Здоровяк все же решился:

— Ну, доктор… коли!

— Отойдем, вон, к окну — там светлее… А вы пока поиграйте, мы скоро.

Без всякой жалости доктор вкатил убийце лошадиную дозу снотворного и, словно бы между прочим, вкрадчиво прошептал:

— Варвара Платоновна хотела бы видеть тебя возле себя.

— Варварушка? Да что ж ты сразу-то…

— Тсс! Как проснется. Уже б должна скоро. Иди.

— Варварушка… Да я, как пес цепной, возле ее ног буду!

Кажется, он ее по-настоящему любит, — подумал доктор. Интересно, как она его?

Здровяка-убийцу Иван Палыч выпроводил прочь специально — странно бы выглядело, если б молодой здоровый парняга ни с того, ни с сего вдруг захрапел. Еще тревожил Семен… И где этого черта носит? Куда-то ушел?

В «двадцать одно» доктор с ходу проиграл часы. Так было надо. Бандиты сразу же приосанились и подобрели — хотя бы с виду.

— Дурацкая игра, — небрежно взмахнул рукой Иван Палыч. — Не люблю я таких игр, где от самого игрока ничего не зависит! Ну, что это за игра — как карта ляжет! Вот бы в преферанс партеечку расписать. Семен ваш четвертым не будет?

— Семен? Да он к обеду токмо заявится, — любуясь выигранными часами, хмыкнул молодой.

Доктор с сожаление почмокал губами… и пошел ва-банк:

— Жа-аль… А я ведь люблю в картишки! Как-то у самого господина Хорунжего портсигар выиграл!

Бандиты переглянулись:

— У кого?

— Есть такой господин… Поговаривают, что бандит, но играет честно.

— Так ты с ним что, знаком? — быстро поинтересовался бледнолицый.

— Не только знаком, но и сегодня ночью встречусь!

— К-как это? — снова переглянулись игроки.

— Да так это! — скрестив руки на груди, Иван Палыч пожал плечами. — Сегодня в «Тройке» большая игра! Господин Хорунжий обещался обязательно быть… Собственно, он всех и позвал. Не хотелось бы пропустить… Да! Мы обедать-то будем?

— Будем, будем, — пряча выигранные часы за пазуху, рассеянно заверил молодой. — Часика в три…

— Ну, я тогда вздремну часок. К обеду разбудите!

Завалившись на диван, доктор вытянул ноги и захрапел.

— Миха… — чуть погодя, прошептал молодой. — Ведь он же не должен бы…

— Да кто его знает? — бледнолицый зло покусал губы. — Он же никому не докладывает. Возьмет и нагрянет! Хоть завтра.

— Как бы и сегодня, до игры еще, не заглянул.

— Этот может… Знаешь, Карась, я так, пожалуй, пойду! Червонцы царские, конечно, хороши… Да жизнь дороже! Еще неизвестно, какие планы хозяйка на наш с тобой счет имеет. Ты как?

— Да я бы тоже… — голос молодого звучал тревожно. — Токмо обещанных червонцев жаль. Зря мы, что ли…

— Ну, как знаешь… А я пошел!

— Постой! А Антоха?

— А что мне Антоха? Я сам себе хозяин. Спросит, так скажешь, мол, на рынок ушел — за семечками.

Хлопнула дверь… Карась еще немного посидел, подумал… и опрометью бросился за своим сотоварищем.

Залаял было, да тут же и заглох, заскулил, пес…

— Варнак! Варнакушко… На тебе сухарика, на…

Иван Палыч быстро вскочил на ноги и бросился к окну. Уходить! Бежать со всех ног, срочно! И так же срочно арестовать здесь всех… Или… Или, может быть, просто пристрелить?

Из спальни вдруг донес слабый голос хозяйки:

— Антош! Антош! Да проснись же!

Н-да… пристрелить теперь не получится. Да и не с чего!

Бежать! Срочно бежать.

Выскочив во двор, доктор стремглав бросился к калитке. Из будки, прямо ему навстречу, яростно рванул пес!

Глава 17

Зверь метнулся прямо на него. Острые клыки щелкнули совсем близко от лица. Клац! Но инстинкт сработал быстрее мысли. Иван Палыч отпрыгнул в сторону, чувствуя, как ветер от рывка зверя ударил его щеку. Пес, не ожидавший такой прыти, пролетел мимо, на мгновение потеряв равновесие. Этой секунды хватило.

Не думая ни о чем, доктор вцепился пальцами в щели между бревнами высокого забора и, отчаянно забираясь, перекатился через него, свалившись на другую сторону в сугроб. Удар о землю отозвался тупой болью во всем теле, но было не до того.

Истошно залаяла собака, тщетно пытаясь прорваться сквозь забор. Выкуси!

В этот момент с улицы, визжа шинами, подъехала та самая черная машина. Из нее вышел Семен. Увидев доктора за оградой, он быстро все понял.

— Стоять! — просипел Семен, на ходу выдергивая из-за пояса наган.

Одновременно с этим из дома вывалился Антон, сонный, с затуманенным от снотворного взглядом. Пьяно, едва шевеля языком, прокричал:

— А ну стой, сукин сын! Держи доктора! Держи его!

Погоня началась мгновенно. Иван Палыч, не оглядываясь, рванул прочь от дома, к единственному укрытию, которое заметил — к силуэту старого кирпичного завода, темневшего в стороне, за полем.

Позади хлопнул первый выстрел, затем второй. Пули с противным визгом врезались в снег то слева, то справа от него. Преследователи стреляли не целясь, на бегу, но удача могла изменить в любой момент.

— Живого брать! — донесся истошный крик Семена. — Хозяйке нужен живой! В ноги! В ноги стреляй!

Эта фраза, вероятно, спасла Ивану Павловичу жизнь. Бандиты, хоть и яростные, теперь старались не убить, а лишь остановить беглеца. Очередная пуля прожужжала у самого уха, ошметки кирпичной пыли с ближайшей стены осыпались доктору на плечо.

Завод. Заброшенные печи, горы битого кирпича, полуразрушенные сараи — идеальный лабиринт для того, кто знает местность. А он не знал. Он бежал наобум, к единственному спасению от открытого поля. Но даже это лучше открытой местности. Нужно будет — и в печть спрячусь!

Еще один прыжок через груду обломков, и Иван Павлович нырнул в зияющий черный проем какого-то цеха. В нос ударил запах глины, пыли и старой гари. За спиной он услышал тяжелое дыхание и ругань преследователей. Они были уже здесь.

Схватка была неизбежна.

* * *

Влажная, пропитанная гарью и пылью темнота цеха казалась единственным спасением. Иван Палыч, прижавшись спиной к шершавой, холодной кирпичной стене, отчаянно ловил ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Из-за груды форм для кирпичей доносилось тяжелое, злое дыхание преследователей.

— Выходи, доктор! — раздался отчетливый голос Семена. — Игра окончена. Ты только зря нервы треплешь и себе хуже делаешь!

— Вот ведь гад какой! — проворчал Антон. — Укол мне сделал!

Иван Палыч молчал, сжимая кулаки. Его взгляд метнулся по сторонам, выискивая в полумраке хоть что-то, что могло бы стать оружием. Обломок кирпича? Слишком короткая дистанция для броска. Ржавую арматуру? Она была намертво вмурована в стену.

— Слышишь, сволочь эдакая! — заорал Антон, его голос дребезжал от ярости и остатков снотворного. — Я тебе ноги переломлю! Варвара Платоновна, может, и хочет тебя живого, но я-то с тобой церемониться не стану!

— Успокойся, дурак, — шикнул Семен. И вновь обратился к Ивану Павловичу: — Доктор, будь умницей. Тебе же хуже будет. Выходи сам, и, глядишь, отделаешься легким испугом. Поползешь в свою больничку, как ни в чем не бывало.

Чиркнули спички, где-то вдали показался огонек пламени.

— Выходи, мы тебя не тронем.

Иван Палыч понимал, что это ложь. Его никто живым отсюда не выпустит. Слишком много он видел и знал.

Он прикрыл глаза, пытаясь заглушить панику, заставить мозг работать. Нужно было выиграть еще несколько минут. Может, они передерутся между собой? Антон явно был на взводе.

— Ладно, хватит с ним нежничать! — рявкнул Антон. Слышно было, как он грубо передвигает ногами хлам, словно там, на полу, искал беглеца. — Я его сейчас…

И тут снаружи, со стороны поля, раздался резкий выкрик — короткий, обрывающийся, больше похожий на стон раненого зверя. И почти сразу — громкий, властный голос, который заставил вздрогнуть даже Ивана Палыча:

— Цех окружен! Прекратить сопротивление! Выходите по одному, подняв руки! Это Чрезвычайная Комиссия!

Наступила мертвая тишина, такая густая, что в ушах зазвенело. Иван Палыч не поверил своим ушам. Гробовский? Но как?

— Что? Какого черта? — выдохнул Антон.

Дрогнул огонек, потом и вовсе затух. Степан выругался — обжег об спичку пальцы.

— Подмога доктора пришла! — злобно процедил Антон.

— Брешет, — отмахнулся второй.

— Чрезвычайная Комиссия? — растерянно пробормотал Антон, поглядывая на Степана. — Кто это такие?..

Тот пожал плечами.

— Убирайтесь отсюда…

— В последний раз предупреждаю! — снова прогремел голос Алексея Николаевича. — Выходите с поднятыми руками! Или мы будем выкуривать вас, как лисиц в норе! Мы вооружены.

И дал пару залпов. Стало понятно, что шутить прибывшие не намерены.

— Чтоб тебя! — выругался Антон. — Говорил, что лучше не связываться с этим доктором — приведет на хвосте нечисть!

— Выходи, если жить хочешь! — рявкнул Гробовский. — Иначе вынесем тебя — вперед ногами!

Семен, видимо, понял, что блефовать бесполезно. Ответом Гробовскому был резкий, почти истеричный выкрик Антона:

— Получайте, красные сволочи!

И высунувшись из-за укрытия, он разрядил весь магазин нагана в сторону входа.

Это была роковая ошибка.

Ответ не заставил себя ждать. Снаружи грянул залп. Не три-четыре ствола, а десятка полтора. Винтовочные пули со свистом и воем влетели в цех, не оставляя шансов укрыться за ненадежными кирпичными грудами.

Иван Палыч прижался к полу, зарывшись лицом в холодную, мокрую от талого снега землю. Он услышал, как Антон вскрикнул — коротко, удивленно, и его тело с глухим стуком рухнуло на пол. Семен отстреливался отчаяннее, яростнее — делал по два выстрела, менял позицию, пытаясь вести прицельный огонь. Одна из его пуль ударила в самый вход, где мелькали тени красноармейцев, но, кажется, ни в кого не попала.

— Подлецы! — закричал он, захлебываясь от эмоций — понял, что угодил в ловушку. — Подлецы…

Его слова оборвал новый залп. Пули буквально вгрызлись в его укрытие, разнеся кирпичи в крошку. Семен издал хриплый, булькающий звук и умолк. Наступила тишина, оглушительная после грохота стрельбы.

— Иван Палыч! — раздался голос Гробовского. — Ты там? Живой? Отзовись!

Доктор с труда поднялся на ноги, его трясло крупной дрожью.

— Я… я здесь, Алексей! — крикнул он, и голос его сорвался на шепот. — Живой!

В проеме цеха, окутанные клубами дыма, появились фигуры. Впереди — Гробовский в кожаной тужурке, с наганом в руке. Рядом с ним — коренастый, невозмутимый Аристотель Субботин. А за ними, выстроившись в цепь, — десяток красноармейцев в буденовках, с винтовками наперевес.

Гробовский быстрым, профессиональным взглядом окинул помещение, задержавшись на двух неподвижных телах, затем подошел к другу.

— Цел? — коротко спросил он, хватая Ивана Палыча за плечо.

— Цел… — смог только выдохнуть доктор. — Как ты?..

— Потом расскажу, — Гробовский обернулся к Субботину. — Аристотель, прочешите территорию. Субботин молча кивнул и жестом повел за собой бойцов.

— Как… как вы меня нашли⁈ — удивленный такой встрече, выдохнул Иван Павлович.

— Так Анюте Прониной надо спасибо сказал! — широко улыбаясь, ответил Гробовский.

* * *

Работать веником было скучно.

Вжжух!

Но любая работа важна — и такая тоже.

Вжжух! Вжжух!

Тем более такая.

Вжжух! Вжжух! Вжжух!

Ведь если подумать — что такое мести веником? Это значит вычищать грязь. Каждая соринка, каждая пылинка, изгнанная из больничного коридора, из щелей половиц, была маленькой победой над хаосом и грязью. И этот труд, такой простой и неприметный, — это тоже оружие. Оружие против болезней, которые могли прицепиться к пыльным углам, против уныния, что поселяется в неухоженных местах. Так же и бандитов вычищает Алексей Николаевич и другие. Новая жизнь наступает, лучшая.

Вжжух! Вжжух! Вжжух!

Анютка Пронина была существом не в меру любопытным и наблюдательным. Вот и сейчас, делая общественно полезную работу — сметая сор, — она продолжала мысленную активность и анализ тех соыбтий, что происходили вокруг нее.

А подумать было над чем.

Когда к доктору Ивану Палычу пришли те странные, неулыбчивые люди в темных пальто и заявили о срочном вызове в деревню, у девочку внутри сразу что-то екнуло. Слишком уж гладко все было, слишком нарочито громко тот бледный, с лицом мокрой рыбы, говорил о «братухе помирающем» где-то за Ключом. Доктор, конечно, помялся, но поехал — долг есть долг. Однако Анютка проводила его долгим, цепким взглядом, и тревожный комочек под сердцем так и не рассосался.

Вжжух! Вжжух!

Какие-то они странными были, эти внезапные гости. А предчувствие никогда ее не подводило. И теперь, подметая пол, она вдруг зацепилась взглядом за… улику!

В том месте, где топтались и стояли гости, она обнаружила следы мокрого снега, а в нем — вкрапления чего-то красного и мелкого. Анютка присела на корточки, протянула палец и потерла. На подушечке осталась ржавая, кирпичная пыль.

Откуда тут кирпичная пыль? Только с подошвы сапог тех странных людей. Только вот что интересно… В деревнях снег посыпали угольной пылью, песком, а чаще золой из печки, — чем угодно, но только не битым кирпичом. Слишком уж дорогое удовольствие. Да и где столько кирпичной крошки найдешь? Кирпич — он в городе. На стройках. Или… Или на кирпичном заводе! Старом, заброшенном, на выезде из Зареченска, в стороне от больших дорог. Местечке глухом, безлюдном — идеальном для всяких темных дел.

Сердце у девочки заколотилось чаще. А что, если гости эти пришли вовсе не для того, чтобы просить помощи? Что, если они похитили Ивана Павловича? Воры и бандиты изображали из себя деревенских, а сами были с кирпичного завода! Значит, доктора повели в ловушку.

Не раздумывая ни секунды, Анютка швырнула веник в угол и, на ходу натягивая старенькое пальтишко, выскочила на улицу. Она не пошла к отцу — Степану Пронину. Нет, он бы стал задавать вопросы, требовал доказательств, а время уходило. Она помчалась туда, где, как она знала, решают дела быстро и без лишних слов — к Алексею Николаевичу Гробовскому. Знала, тот сейчас здесь, в Зарном, у супруги, Аглаи, нянчится с сынишкой… Запыхавшаяся, постучала в окно… и все рассказала.

Порой, даже работа по подметанию пола может быть полезной и способна спасти чью-то жизнь.

* * *

— Вот так мы тут и оказались! — подытожил свой рассказ Гробовский. — Анюта Пронина далеко пойдет! Хоть сейчас ее к себе в отдел не бери! Но рано конечно — возраст.

— Варвара! — выдохнул Иван Палыч, опомнившись первым. Ледяная волна ужаса сдавила ему горло. — Она одна в доме! Осталась! После укола… Она не могла уйти далеко!

— Кто такая?

— Подруга Хорунжего!

Этого хватило, чтобы Гробовский тут же опрометью бросился наружу.

— Дом! — рявкнул он, оборачиваясь к красноармейцам. — Туда! Бегом! Оцепить! Ничего не трогать! Субботин, с нами!

Они бросились обратно к особняку, путаясь в ногах, спотыкаясь о колеи. Каждая секунда казалась вечностью. Иван Палыч бежал, не чувствуя усталости, гонимый адреналином и страшным предчувствием, что они опоздали. Что эта хитрая, как лиса, женщина нашла способ исчезнуть.

Ворвавшись в прихожую, они замерли. В доме царила звенящая, неестественная тишина. Ни звука, ни шороха. Гробовский жестом рассредоточил бойцов по первому этажу, а сам вместе с Иваном Палычем и Субботиным рванул наверх, в спальню.

Комната, где он всего пару часов назад делал тот роковой укол, была пуста. Шикарный диван, японская ширма, разбросанные подушки… Никого. Даже запах духов «Черный нарцисс» казался выветрившимся, приглушенным.

— Черт! — со злостью пнул ножкой стула Гробовский. — Упустили! Сбежала сука!

Он подошел к окну, отдернул тяжелую портьеру — створы были заперты изнутри. Ни следов взлома, ни отпечатков на подоконнике.

— Могла уйти через черный ход, пока мы у завода возились, — мрачно констатировал Субботин.

Иван Палыч стоял посреди комнаты, его охватило странное, леденящее спокойствие. Он заставил себя отбросить панику и думать. Думать, как врач. Доза снотворного, которую он ввел Варваре Платоновне, была серьезной. Для того, чтобы прийти в себя, встать, одеться, сообразить план побега и бесшумно исчезнуть — требовалось время. И силы. А ни того, ни друго, у нее, скорее всего, не было. Она не могла уйти далеко. Она просто не могла.

— Нет, — тихо произнес он. — Она здесь.

Гробовский и Субботин обернулись на него.

— Ты уверен? — в голосе Алексея Николаевича зазвучала надежда.

— Врачебная уверенность, — кивнул Иван Палыч. — После такого укола ноги бы не слушались. Она где-то здесь. Спряталась.

Его взгляд, привыкший замечать мельчайшие детали — цвет кожи, дрожь век, неуловимые изменения в дыхании, — начал медленно, методично сканировать комнату. Он отверг кровать — слишком очевидно. Ширму — непрочно. Взгляд скользнул по ковру, толстому, персидскому, впитывающему звуки… и вдруг зацепился. Едва заметные, смазанные следы. Не от грязных сапог, а скорее, от босых или в чулках ног. Они вели от дивана… к большой, массивной, дубовой двери гардеробной, встроенной в стену.

Он не сказал ни слова. Просто встретился взглядом с Гробовским и медленно, почти неуловимо, кивнул в сторону шкафа.

Чекист все понял без звуков. Его лицо стало каменным. Он бесшумно снял с предохранителя наган и жестом приказал Субботину занять позицию с другой стороны. Иван Палыч отступил вглубь комнаты, за спину Аристотеля, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Наступили самые долгие секунды в его жизни. Гробовский сделал шаг к шкафу, его пальцы сжали рукоятку нагана. Он перевел дух, и одним резким, мощным движением рванул на себя дверцу.

Раздался негромкий, испуганный вскрик.

В глубине просторного гардероба, завешанного шелковыми платьями и мехами, на полу, прижавшись в углу, сидела Варвара Платоновна. Она была бледна как полотно, ее шикарные волосы растрепались, а в широко раскрытых глазах плескался животный, не скрываемый более ужас. На ней был только тот самый красный шелковый халат, наброшенный на плечи. Она смотрела на Гробовского и Ивана Павловича, как загнанный зверь, не в силах вымолвить ни слова.

— Варвара Платоновна, — произнес торжественно Гробовского, — Что же вы гостей не встречаете? Выходите. Не заставляйте применять силу.

Она не двигалась, лишь сильнее вжалась в угол, обхватив колени дрожащими руками. Снотворное и адреналин вели в ней последнюю битву.

— Я… я ничего не знаю, — прошептала она, и ее бархатный голос срывался на визгливую нотку. — Это они… они все сделали… Я просто…

— Разберемся, — сухо ответил Гробовский.

Варвара Платоновна уже не сопротивлялась. Все её надменное величие испарилось, сменившись дрожащей, жалкой подавленностью. Снотворное, страх и холодный пол гардеробной сделали свое дело. Гробовский грубо вытащил ее за руку и усадил на тот самый диван, где всего час назад она восседала как королева.

— Оденьте её, — бросил Гробовский Субботину, с отвращением глядя на шелковый халат, сползший с плеч. — И обыщите комнату. Все бумаги, все записи.

Пока Аристотель с помощью одного из бойцов натягивал на женщину первое попавшееся платье и проводил поверхностный обыск, Иван Палыч стоял у окна. Тело ломило от усталости и перенапряжения, но мозг лихорадочно работал. Они поймали важного свидетеля. Возможно, ключевого. Эта женщина — не просто любовница бандита. Она его правая рука, его советница и хозяйка явочной квартиры. Она знала всё. В том числе и то, где он может сейчас прятаться.

Варвару Платоновну усадили в кресло. Перед ней, положив на стол блокнот, расположился Гробовский. Рядом, отстраненно наблюдая, стоял Субботин. Иван Палыч остался в стороне, прислонившись к косяку двери.

— Ну что ж, Варвара-краса, — начал Гробовский. — Давайте начнем с самого главного. Где Хорунжий?

Женщина молчала, уставившись в пол, сжав в коленях белые, холеные руки.

— Молчание — не лучшая тактика, — продолжал чекист. — Ваши люди мертвы. Ваш дом окружен. Вы в полной изоляции. Единственное, что вам сейчас светит — это высшая мера. Если, конечно, вы не решитесь нам помочь.

Она подняла на него взгляд. В ее глазах, помимо страха, плескалась ненависть.

— Я ничего вам не скажу, — прошипела она.

— Ошибаетесь, — Гробовский улыбнулся. — Скажете. Другого выбора у вас просто нет. Или вы в тюрьму хотите? Там таких красивых девушек дефицит.

Варвара Платоновна поняла намек. Она сглотнула, и ее взгляд снова упал в пол. В тишине было слышно, как за окном лает собака.

— Я… я не знаю, где он сейчас, — наконец, выдохнула она, почти беззвучно. — Он… ушел. После того как убили Ефремова… он сказал, что нужно менять планы.

Гробовский и Иван Палыч переглянулись.

— Какие планы? — не меняя тона, спросил Гробовский.

— Большое дело, — она замолчала, снова уходя в себя.

— Варвара Платоновна, — голос Гробовского стал тише, но от этого еще опаснее. — Вы хотите сотрудничать? Тогда перестаньте меня злить. Какое дело?

Она зажмурилась, будто собираясь с мыслями, с силами. Когда она снова открыла глаза, в них было странное, почти апатичное решение.

— Эшелон, — прошептала она. — Он идет через три дня. С оружием. Со взрывчаткой. Много взрывчатки. Для… для солдат в городе. Для армии. Я уж не знаю кому именно оно предназначается. Хорунжий хотел подорвать этот эшелон, устроить террор, чтобы воспользовавшись суматохой, ограбить банк. Но потом… потом решил поступить иначе. Он ограбит сам эшелон. Без посредников. Это его билет на юг, к белым. Последнее дело. Но вряд ли он поедет теперь на юг. Скорее всего просто заберет все себе, чтобы вооружить банду… С такими запасами они смогут больше. Гораздо больше.

Глава 18

Не смотря ни на что, доктору было жаль Варвару. Жить с таким диагнозом — все равно, что по канату в цирке ходить. Вроде, и привычно, и уже не очень опасно, но в любой момент что-то может пойти не так.

Иван Палыч настоял, чтобы женщину поместили в госпиталь, естественно, под надежной охраной. Гробовский тут же согласился без всяких раздумий, и доктор хорошо понимал — почему. Алексей Николаевич, конечно же, захотел взять Хорунжего на живца!

В бандитском особняке на Яблоневке была выставлена засада, и начальник ЧК надеялся, что все-таки хоть где-то Хорунжий рано или поздно объявится. Хотя, надо признать, бандитский атаман, судя по всему, был калач тертый, и взять его вот так, запросто, было весьма затруднительно. Но, хоть какой-то подход, хоть какая-то ниточка.

Иван Палыч, по роду своей административной деятельности в уисполкоме, постоянно навещал все городские больницы, и тот госпиталь, куда поместили роковую красотку, тоже не оставался без его внимания.

Варвара Платоновна понемногу приходила в себя, однако было видно — боялась, и очень сильно.

На диванчике, у входа в палату, сидели два красноармейца и лениво резались в карты. Винтовки стояли рядом, в углу. Однако, дело свое эти парни знали — даже Ивана Палыча в палату не пропустили напрочь.

— Извините, товарищ Петров, но вас в списках нету!

Ну, что ж… Не скандалить же? Парни несли службу вполне добросовестно. К тому же, зная Гробовского, доктор предположил, что это вовсе не единственный пост. Наверняка, имелся и еще один — не такой явный, внизу, у главного входа.

— Да уж, — из палаты вышел дежурный врач — седенький, с усами бородкой. Звали его Федор Авксеньтевич, Иван Палыч его и раньше знал. — Несчастная женщина. Надо же, так не повезло! Двурогая матка… Товарищ Петров, журнал проверок у нас в ординаторской. Проводить? Заодно чайку выпьем…

От чайка доктор не оказался, январь нынче выдался морозный, и пока сюда добирался — замерз.

В ординаторской, на полке, стопкой лежали книги. Иван Палыч расписался в журнале, и, ожидании обещанного чая, принялся рассматривать издания. Сразу бросился в глаза совершенно непонятный подбор: типичное девичье чтиво — «Дама с рубинами» Евгении Марлит — соседствовало с приключениями Ната Пинкертона, пятым томом Брокгаухза и Евфрона и какими-то чисто техническими справочниками.

— Занятная подборка, — посмеялся доктор.

— А, вы про книги, — Федор Авксентьевич уже разливал чай. — Совсем недавно букинист приходил, принес. Тихонький такой старичок — и отдал дешево. Чем плохо? Пускай больные читают, да и нам на ночном дежурстве не скучать.

— Да, хорошее дело! Вот у нас в Зарном, в школе, библиотека есть… Так туда и взрослые ходят!

Старичок покачал головой:

— Так, Иван Палыч, вам что же, исполком квартиру не выделил? Как молодоженам.

— Выделил, да что толку? — доктор махнул рукой. — С отоплением-то в городе нынче, сами знаете, как. То есть, то нету — перебои с углем. А печи топить, коли мы все время на работе, кто будет? Нет уж, лучше пока в Зарном, в «Гранд-Отеле». Все равно, за больницей приглядывать. Заведующая нынче с дитем, одни санитары остались — Глафира да Роман Романыч. Романа хочу на медбрата подать, он же все-таки бывший студент-медик.

— Так доучился бы! Был бы у нас еще один врач.

— И это в уме держу, Федор Авксентьевич. Спасибо за чай! Очень уж он у вас вкусный.

В исполком доктор отправился пешком — не так уж и далеко тут и было. Студеный ветер мел по тротуарам поземку, завывал в водосточных трубах, словно голодный, истосковавшийся по добыче, волк.

Варвара не зря боится Хорунжего, — рассуждал по пути Иван Палыч. Тот ей, конечно же, не простит ни предательства, ни измены. Обязательно попытается найти и наказать, иного в бандитской среде просто не поняли бы. И в этом смысле, Гробовский прав, устроив засаду в госпитале и в особняке на Яблоневке. Свою проштрафившуюся любовницу главарь банды рано или поздно найдет. Если он в городе, то уже и ищет, озадачив всех своих людей. Впрочем, Алексей Николаевич тоже не лаптем щи хлебает, тем более, что в ЧК сейчас добавили людей. В основном, конечно, желторотая молодежь, но, как выразился сыскарь — как минимум, четыре класса образования у каждого есть учить можно.

В отношении Гробовского, доктора еще немного волновал вопрос, так сказать, моральный. Как-то слишком легко бывший царский оперативник согласился возгласить уездную Чрезвычайную Комиссию — карающий меч пролетариата! Впрочем, деваться-то ему, по большому счету, было некуда. Бежать на Юг, к белым, бросив жену и новорожденного ребенка? Так себе идея. Да и что из себя представляет ЧК, еще никто током не знал, и Алексей Николаевич, поставленный начальником, лепил ее по образу и подобию царского уголовного сыска. Что же касается врагов советской власти, то в них недостатка не было, и вреда простым горожанам они наноси не меньше, чем отпетые уголовники. Вот, устроили диверсию на Металлическом! Сколько народу погибло, ни в чем не повинных людей.

* * *

— Товарищи, ситуация на фронте катастрофичная! — Гладилин начал совещание с такой вот грустной ноты. Правда, особой паники в его словах не было, Сергей Сергеевич говорил четко и спокойно, просто констатируя факты.

— Немцы прут, под угрозой революционная Финляндия… и Петроград! Хотя слухи… Опять же, слухи! Что рассматривается вопрос о временном переезде правительства в Москву.

По рядом прошелестел шепоток.

— Я слыхал — при царе еще собирались!

— Это что же, Москва обратно столицей будет.

— Злой, мещанский, городишко!

— Да уж, товарищи, — Москва — не Питер, интернациональных традиций нет, — повысил голос председатель уисполкома. — Согласен с вами — болото! Глухое мещанско-купеческое болото! Однако, вспомните Красную Пресню? Да и Моссовет не сидит, сложа руки. Думаю, товарища Семашко многие помнят.

Иван Палыч молча удивлялся. Вообще-то, переезд Совнаркома в Москву означал перенос столицы. Временно или постоянно, это другой вопрос, но, в любом случае, дело это было секретное… Вот и Гладилин предупредил:

— Прошу об этом не болтать, товарищи! Достоверной информации нет. Однако, следуя логике…

Достоверной информации нет… Ну, так и понятно — секрет, государственная тайна! Однако, как говорил «папаша Мюллер» — «что знают двое, знает и свинья». А уж учитывая рассказы того же Бурлакова о Совнаркоме… где кого только не набрано… Вряд ли там хоть какая-то секретность возможна в принципе. Хотя, ведь ВЧК создано — Феликс Эдмундович бдит.

— Все это правильно, наверное, — шепнул доктору сидевший слева Гробовский. — Слишком уж близок Петроград от границы, от моря. Немцы ведь могут — одним броском! Там и Краснов, и Юденич. А уж Николай Николаевич — боевой, талантливый генерал! Один Эрзерум чего стоит!

— Да уж, — согласно покивал Субботин, — И Антанта нам теперь не помощник. Предателями считают. Ну, как же — попытались заключить сепаратный мир. На Красную армию теперь вся надежда! Да ничего, сладим. Выдюжим! Талантливых генералов и у нас полно. Тот же Бонч-Бруевич, Брусилов… Вот только добровольности в армии не надо! Знаем, проходили — приказ номер один. Строжайшая дисциплина и… хорошо бы мобилизацию объявить.

— Точно так и товарищ Троцкий считает! — Красников обернулся с первого ряда и, смерив чекистов любопытным взглядом, негромко спросил. — Говорят, вы на Яблоневке пошумели? А чего без нас? Главаря-то, я так понимаю, не взяли? Так надо вместе!

— Вместе-то вместе, — отрывисто кивнул Алексей Николаич. — Но ты, Витя, сначала крысу свою найди! Вот тогда и разговор будет.

— Товарищи, товарищи, прошу тишины! — Сергей Сергеевич, сидевший в президиуме, за накрытым кумачовой скатертью столом, постучал стаканом по графину. — Следующий вопрос — развитие тыла. Ну, с этим у нас дела обстоят, откровенно говоря, неплохо… Предприятия работают! Пусть, не все, и не в полную силу, но… Пока есть, на чем… а дальше думать будем. Ну, а с диверсией на Металлическом заводе разбираются соответствующие органы! Так, Алексей Николаевичи?

— Так точно, товарищ председатель уисполкома! — поднявшись, официально доложил Гробовский. — Разбираемся. О ходе дела будет доложено лично.

— Ну, и славненько, — Гладилин потер руки. — Во второй части совещания заслушаем отчеты о состоянии дел в образовании и медицине. Сейчас же объявляется перерыв! Да, товарищи! Внизу организован буфет — можно попить чаю.

Роль буфетчика исполнял добродушного вида краснощекий толстячок в защитном френче — исполкомовский завхоз Илья Петрович Бобриков.

Завидев чету Петровых, завхоз замахал руками:

— Товарищи, товарищ, расступитесь. Советским молодоженам — без очереди!

— Да какие же мы молодожены? — Анна Львовна немного застеснялась. — Времени-то сколько прошло.

— О, да не так уж и много! — расхохотавшись, Илья Петрович лично налил два стакану чаю из большого трехведерного самовара, какие обычно использовались в трактирах. К чаю прилагались две булочки из обдирной муки, выпечка местного хлебозавода имени Спартака, естественно — национализированного. Еще по осени успели запастись мукой, ну, а что будет дальше, пока что никто не знал… Кроме Ивана Палыч у которого на все имелись свои планы, воплощавшиеся в жизнь пусть и медленно, но методично.

Вот, скажем, та же ЧК, где изначально — свои да наши. Опять же, Гладилин, Пронин… да все начальство.

— Вкусная булочка, — попробовав, похвалила Анна.

Петровы отошли к окну, поставив стаканы на подоконник — так делали почти все, этакий а-ля фуршет.

— Ох, Ваня… Как хорошо, что все вот так обошлось! Ну, что же ты мне не рассказал сразу же? Я что, дура? Не знала бы, как себя вести?

— В следующий раз так и сделаю, милая.

Анна Львовна, конечно же, сильно переживала по поводу происшедшего, и ее можно было понять. Все же, понемногу женщина успокаивалась, благодарила Гробовкого с Аристотелем, а еще…

— Слушай! Нам надо что-то Анюте Прониной подарить. Ведь, если б не она…

— Согласен! — отрывисто кивнул доктор. — Только — что? Аня — девушка самостоятельная, от чего-то мещанского может и отказаться! Гм… что она любит-то?

Анна Львовна вдруг рассмеялась:

— Книги она любит, вот что! Вот бы ей и подарить… то чего в нашей библиотеке нет. Деньги у нас есть, и паек… Думаю, на пару-тройку книг хватит. Только вот не знаю, торгует ли до сих пор книжная лавка?

— Нам милая, не лавка нужна, а рынок, — Иван Палыч вспомнил рассказ коллеги про старичка-букиниста. — Уж там мы точно книги найдем! На любой вкус.

Улучив момент, доктор еще успел пообщаться с Гробовским, кое-что спросить. Засада в особнячке на Яблоневке была оставлена так, на всякий случай. Особыми надеждами руководство ЧК себя не тешило: о случившейся заварушке, наверняка, судачила вся округа, и Хорунжий, даже если он и вернулся уже в город, вряд ли бы сунулся в дом. Сам, конечно, не сунулся бы… Но вполне мог послать кого-то из своих «шестерок». Так, послушать, посмотреть…

Пока что в особняк заглянул лишь один молочник, оказавшийся не при делах.

* * *

На рынке кипела жизнь с утра и почти дотемна. Торговали там практически всем! Одежда, старинные вещи, игрушки, открытки, книги… Очень много было всего немецкого, хлынувшего через линию фронта еще во время переговоров. Перочинные ножики, краски, иголки, нитки, лекарства. Кстати в аптеках они тоже появились, и Гладилин, с подачи Иван Палыча, срочно выписал наряд на поставку.

После обеда потеплело, ветер утих, пошел мягкий редкий снежок. Сквозь палевую пелену облаков изредка проглядывало солнце.

— «Красный Зареченск», «Красный Зареченск»! — носились с газетами мальчишки. — Покупайте вечерний выпуск!

Толпившийся у прилавков народ, прицениваясь, перебирал выставленные на продажу вещи. Многие торговали с рук:

— А вот брюки! Модные довоенные брюки. Настоящий шевьот!

— Пальто! Пальто! Дамочка, не проходите мимо! Чистая английская шерсть. Гляньте-ка, прямо на вас!

— И сколько? Ого!

— Пальто, пальто… Английская шерсть.

— Часы Павла Буре! Требуют ремонта. Отдаю даром!

— Даром⁈

— Почти!

В качестве средств платежа ходило много чего. Старые двадцатки и сороковки — «керенки» — уже мало кто брал, котировались золотые царские червонцы, немецкие марки и пфенниги — у фронтовиков этого добра имелось. Впрочем, не только у них. Еще вещи менял на продукты… или на другие вещи, этакий натуральный обмен.

— Часы! Часы! Даром! Почти…

— А не подскажете, где нам книги найти?

— Книги?

Продавец часов — пожилой мужчина с черной окладистой бородой и боровой шапке — озадаченно почмокал губами и вдруг улыбнулся:

— Так у Василия Василича же! Старичок-букинист. Во-он там, под липами. Если еще не ушел.

Бородач указал рукою.

— Вообще-то, это тополя, а не липы, — отойдя, усмехнулась Анна Львовна. — Смотри-ка! Точно — старичок. Не ушел еще!

Букинист Василий Васильевичи чем-то напомнил доктору приснопамятного старичка-гравера, старого приятеля Гробовского, коего Алексей Николаевич уже, вне всяких сомнений, приспособил в тайные агенты ЧК.

Такой же живенький, востроглазый, верткий… даже, пожалуй, чересчур суетливый. Пальто с барашковым воротником, такая же — пирожком — шапка, седенькая бородка, пенсне.

Покупателей он встретил, как родных:

— Книги? О, их у меня есть! Кое-что продал, но, кое-что и осталось. И есть еще много чего не здесь. Что предпочитаете, господа-с? Ах, извините-простите — товарищи.

— Нам бы что-нибудь для девочки-подростка, — обаятельно улыбнулась Анна Львовна.

— Для юной мадемуазель? О! Вот, пожалуйста — «Чернильное сердце»! А вот еще есть про несчастную любовь — «Графиня Гизела», «Совиный дом»…

Аннушка откровенно поморщилась:

— Хм… Думаю, наша Анюта такое читать не будет. Нам бы что-нибудь героическое… Вот, там у вас что? Случайно, не «Спартак» Джованьоли?

— Именно так и есть, мадам! — расплылся в улыбке старик. — «Спартак»! Шикарное издание госпожи Поповой! Великолепный выбор для юной мадемуазель. Что-то еще желаете-с?

Что касается Ивана Палыча, так он давно уже углядел выложенные на прилавке яркие брошюры с броскими заголовками на красном фоне — «Натъ Пинкертонъ. Король сыщиковъ».

— Мы вот еще и эти возьмем! Обе! И там, где Нью-Йорк на картинке, и с воздушным шаром — «Арест в облаках»…

— Для молодой девушки⁈

— И еще… нет у вас чего-нибудь о Шерлоке Холмсе?

Букинист хлопнул в ладоши и рассмеялся:

— Была. Если не продал уже… А, вот она! «Записки знаменитого сыщика». Берете?

— Обязательно! Ничего, если продуктами расплатимся? — засуетился Иван Палыч. — У нас вот — сало, галеты, сухари…

— Замечательно! — просияв лицом, старичок потер руки. — Сало — весьма хорошо, знаете ли! Как раз сейчас торговлишку закончу… Вам завернуть?

— Да, если можно, — кивнула Аннушка.

— Можно, можно… Завтра пойду по домам… по учреждениям… Кстати, не слышали, что на Яблоневке произошло? Весь базар болтает, а толком никто ничего.

— Не-е, не слыха-али…

* * *

Гробовский все же попросил доктора еще раз поговорить с Варварой Платоновной.

— Понимаешь, Иван, она тебе не то, чтобы доверяет. Но… уважает, что ли… Как любой пациент — врача. Может, что-то еще расскажет, чего никогда не скажет ни мне, ни Аристотелю.

Пришлось согласиться, чего уж.

Коллега, Федор Авксентьевич, завидев уездное начальство, поначалу насторожился:

— Опять к нам?

— Не к вам лично, а к пациентке. К Варваре Платоновне, — поспешно успокоил доктор. — Просили поговорить.

— Ну, что ж, извольте, — Федор Авксентьевич развел руками. — А потом прошу на чай.

В ЧК доктору выписали мандат, и часовые лишь козырнули. В коридоре встретился знакомый старичок-букинист — расставляя на этажерке книжки. Доктора он узнал, улыбнулся:

— Ба! Знакомые все лица. Ну, как книжки? Понравились юной мадемуазель?

— Еще бы! — рассмеялся Иван Палыч. — Пинкертона с Холмсом проглотила сразу. Теперь занялась Спартаком.

— Однако, серьезная девушка!

— Да уж…

Букинист повернулся к часовым:

— Ребята, можно я это этажерочку пододвину? Ну, чтоб сразу книжки было видны.

— Да двигайте, чего ж. Может помочь?

— Нет, нет, благодарствуйте! Не такой я уж еще и развалюха — справлюсь.

Больная выглядела нынче гораздо лучше, хотя испуг ее вовсе не прошел. Впрочем, говорить с доктором она наотрез отказалась, правда, сделала это в отстраненно-вежливой форме.

— Все, что вам надо, я уже скала. А болтать попусту не люблю. Да, долго меня здесь еще будут держать?

— Это к лечащему врачу обращайтесь… Кстати, вам могут помочь с жильем. На какое-то время…

— Не надо.

— Вы все же подумайте, хорошо?

Когда Иван Палыч вышел, букиниста уже не было. Сидевшие на диванчике красноармейцы с любопытством листали старые номера журнала «Нива», на этажерке, рядом с дверью палаты, стопочками лежали книги. Пушкин, Жюль Верн и какие-то толстые справочники на немецком языке. Кому нужны, интересно? Или это так, в придачу…

От чая доктор отказался — опаздывал в исполком, а там до Зарного давали машину. Надев шапку, Иван Палыч вышел на улицу и быстро зашагал по тротуару.

Не успел он пройти и полсотни шагов, как позади вдруг раздался чудовищной силы взрыв! Посыпались осколки стекол, редкие прохожие опрометью бросились прочь, а с деревьев, недовольно каркая, взметнулись в небо вороны.

Доктор резко обернулся и с ужасом глянул на госпиталь:

В разрушенном оконном проеме на третьем этаже, бушевало буйное оранжево-желтое пламя, поднимался, уходил в небеса густой черный дым.

Глава 19

Иван Павлович влетел в госпиталь, как ураган, сметая с пути перепуганных санитаров. Воздух был густым от едкой пыли, гари и сладковатого, тошнотворного запаха крови. По коридору, хватаясь за стены, брели в шоковом оцепенении пациенты в окровавленных бинтах.

Где именно произошел взрыв не было сомнений. Туда доктор и побежал.

Рванул к палате Варвары Платоновны, но на месте двери зиял черный, обугленный пролом. Двое часовых, что еще недавно лениво резались в карты, лежали в неестественных, сломанных позах. Их тела были изрешечены осколками кирпича и стекла. Оба мертвы.

— Варвара! — крикнул он, переступая через груду обломков.

Палата была уничтожена. На полу, прислонившись к единственной уцелевшей стене, сидела она. Ее роскошное платье превратилось в окровавленные лохмотья. Все левая сторона тела изуродована ожогами и глубокими рваными ранами, из которых сочилась алая пена. Осколок оконной рамы, как кинжал, торчал у нее в груди. И глаза… Широко раскрытые, полные не столько боли, сколько леденящего, абсолютного ужаса и… понимания.

Увидев доктора, Варвара попыталась что-то сказать, но из рта вырвался лишь хриплый, клокочущий звук. Из уголка губ потекла струйка крови.

Иван Павлович рухнул перед ней на колени, его пальцы инстинктивно нашли запястье. Пульс слабый, нитевидный, бешено скачущий — предсмертная агония. Поздно. Слишком поздно…

— Держись, — прошептал он, бессмысленно пытаясь зажать ладонью самую страшную рану на ее груди. Горячая кровь тут же залила его руку. — Держись…

Она снова попыталась заговорить. Иван Павлович наклонился ниже, к самым ее губам, стараясь разобрать хриплый шепот, пробивавшийся сквозь клокотание крови в легких.

— Он… он… — ее тело содрогнулось в судороге. — Кни… га…

— Книга? — переспросил Иван Павлович, не понимая.

Она слабо, едва заметно кивнула, потом захрипела. Глаза девушки закатились, веки задрожали. Иван Павлович понял — это конец.

Ее тело обмякло в его окровавленных руках, последний выдох вырвался из груди тихим, сдавленным стоном. Голова безвольно упала на плечо.

Все было закончено.

* * *

Срочное совещание назначили прямо в больнице. Выставили охрану, примчались Гробовский, Субботин, Красников. Ивана Павловича тоже включили в комиссию — как важного свидетеля.

На столе лежали обрывки бумаги и корешок — все, что осталось от того самого толстенного немецкого справочника по машиностроению. Рядом крутился Аристотель Субботин в белых перчатках, рассматривал улику через лупу.

— Полая, — отрывисто бросил он, проводя пальцем по корешку. — Вырезали в страницах полость. Туда и заложили бомбу. Видимо механизм часовой, вижу остатки батареи и химического детонатора… Обычная «адская машина», каких эсеры тоннами делали в девяностые. Профессиональная работа.

— Книга… — задумчиво произнес Гробовский. — Ловко придумано. И дерзко исполнено! Книгу принесли в палату под мышкой, на глазах у часовых! И они ему помогли этажерку подвинуть! Вот ведь!..

Он вскочил и начал расхаживать по кабинету.

— Но кто же знал? — пожал плечами Иван Павлович.

— А как выглядел этот старик? Ты запомнил?

— Рост метр шестьдесят, седая бородка, пенсне, пальто с барашковым воротником, — ответил Иван Павлович и коротко рассказал где встречал букиниста.

— Немедленно всех на ноги! — повернулся Гробовский к Петракову. — Обыскать рынок, вокзал, все постоялые дворы! Я хочу этого старика видеть у себя в кабинете к утру!

Спустя час хаотичных поисков по всему городу стало ясно — старичка-букиниста, словно ветром сдуло. Никто его больше не видел. Никто не помнил, куда он ушел. Он растворился в серой, безликой толпе, как и положено призраку. Профессионал.

И то, что старик уже имеет огромный опыт таких дел Гробовский понял первым, первым же и предложил интересное решение по идентификации убийцы.

— Картотеки, — произнес Гробовский. — Поднимите все архивные дела. По политическим. По террористам. Особенно по эсерам-максималистам, специалистам по взрывному делу. Ищем человека с такой внешностью. Лет шестидесяти. Думаю, их не так много.

Работа закипела. В пыльное подвальное помещение, где хранились архивы бывшего жандармского управления, спустились несколько самых грамотных сотрудников ЧК. Среди них, по собственной инициативе, был и Иван Павлович — только он и разглядел хорошо этого взрывника.

Просидели над кипами пожелтевших дел до глубокой ночи. Изучили сотни фотокарточек с лицами — фанатичные, испуганные, надменные, пустые. Молодые девушки с косами и старики с седыми бородами. Бомбисты, агитаторы, пропагандисты.

Иван Павлович уже почти выбился из сил, его глаза слипались, когда он взял в руки очередное, объемное дело из серии «Особо опасные». На обложке значилось: «Дело № 1874 по обвинению в принадлежности к боевой организации партии социалистов-революционеров и подготовке ряда террористических актов…»

Он механически раскрыл толстую папку. И обомлел.

С него, из-под пожелтевшего картона, смотрел тот самый старичок. Тот самый живой, хитрый взгляд из-под нависших бровей. Та же аккуратная седая бородка. На фотографии он был моложе лет на десять, но это был несомненно он. Узнать его было невозможно.

Доктор схватил лист с биографическими данными и начал читать, сначала про себя, потом шепотом, с нарастающим ужасом:

— «Прокофий Игнатьевич Горохов. Родился в 1850 году в г. Уральске. С 1884 года примкнул к народовольцам, затем к эсерам-максималистам. Подпольные клички: „Профессор“, „Старик“. Считается одним из лучших практиков-взрывников в России. Лично изготовил бомбы для покушения на одесского градоначальника Толмачева в 1906 году, для взрыва дачи министра внутренних дел в 1907-м…»

Голос Ивана Павловича дрогнул. Вот так персонаж! Один из лучших взрывников! Впрочем, чему удивляться? Бомба в книге — это конечно оригинально придумано.

Доктор перевел дух и дочитал последнюю запись, сделанную казенным почерком уже при Временном правительстве:

— «…арестован в 1908 году. Приговорен к 10 годам каторжных работ и вечному поселению в Сибири. Этапирован в Акатуйскую каторжную тюрьму».

— Акатуй… — прошептал Иван Павлович. Знаменитая каторжная тюрьма, где когда-то умерли декабрист Лунин и многие народовольцы.

Он лихорадочно пролистал дело до конца. На последнем, вшитом листе, стояла резолюция, датированная мартом 1917 года: «На основании Постановления Временного Правительства о политической амнистии — освободить. Март 1917».

И маленькая, едва заметная пометка карандашом, сделанная, видимо, уже здесь, в Зареченске: «Прибыл в город по месту прежнего проживания. Ноябрь 1918».

Иван Павлович откинулся на спинку стула, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Прокофий Горохов. Легенда террора. Человек, чье имя заставляло содрогаться жандармских генералов. На свободе. Здесь. И он всего пару месяцев как вышел на волю, а уже вовсю работает по специальности. Хорунжий нашел его быстро. Очень быстро. Значит, у бандита были связи не только в уголовном, но и в политическом подполье.

Доктор схватил дело и, не говоря ни слова, побежал по лестнице в кабинет Гробовского. Влетел туда, не постучав, и швырнул папку на стол.

— Алексей, нашел! Смотри, — только и смог выдохнуть он.

Гробовский раскрыл дело. Пробежался по строчкам, и его лицо, и без того бледное, стало совершенно бескровным. Он посмотрел на Ивана Павловича, и в его взгляде читалось то же леденящее осознание.

— Горохов… — прошептал Алексей Николаевич. — «Профессор». Я слышал это имя. Еще в сыскном училище нам про него рассказывали как о гении конспирации и изготовления взрывчатки. Говорили, он может сделать бомбу из всего.

Он тяжело поднялся.

— Теперь все ясно. Хорунжий собрал под своим крылом не просто бандитов. Он создал альянс. Уголовники, предатели в милиции… А теперь вот у него еще и есть свой главный инженер.

Гробовский походил по комнате, потом вновь сел, откинулся на спинку стула. Его пальцы нервно забарабанили по столу с лежащим на нём делом Горохова.

— Ладно, Иван, — начал Алексей Николаевич, вглядываясь в потолок, будто ища там ответы. — Соединим точки. Хорунжий — бандит, пусть и умный. Горохов — эсер-максималист, «профессор» подполья. Что у них общего? Что могло их связать? Они же с разных полюсов!

— Общее… Ненависть? К новой власти? — задумчиво ответил Иван Павлович. — Но Горохов-то сидел при царе, его амнистировали. Он должен был бы, по идее, радоваться…

— Не всегда, — покачал головой Гробовский. — Эти люди старые волки… Они десятилетиями жили в подполье, боролись с системой. А когда система рухнула, они оказались не у дел. Их идеи никому не нужны теперь, их методы… их методы теперь используют другие. Такие, как Хорунжий. Возможно, их свела вместе обида. Обида на новую жизнь, в которой для них нет места. Или…

Он резко наклонился и снова раскрыл дело, начал листать пожелтевшие страницы, вглядываясь в детали старых преступлений.

— Или деньги, — мрачно заключил Иван Палыч. — Такой специалист, как Горохов, стоит дорого. А после тюрьмы финансы у Горохова так себе, практически на нуле. А есть и пить на что-то нужно. Хорунжий, судя по особняку его пассии, деньгами не беден. Он мог просто нанять его. Купить «профессионала» для решения конкретной проблемы. А проблема была — Варвара. Она знала слишком много.

— Возможно, и так, — не отрываясь от дела, пробормотал Гробовский. — Но смотри… Смотри сюда. — Он ткнул пальцем в описание одного из ранних терактов Горохова, датированного 1906 годом. — Взрыв на частной даче под Одессой. Использован самодельный динамит на основе нитроглицерина, детонатор — химический, с использованием йодистого азота. А здесь, в 1907-м… — он перелистнул страницу, — покушение на министра. Бомба заложена в портфель. Взрывчатка — мелинит, детонатор — опять химический, но уже другой состав… Гм…

— Что «гм»? — присмотрелся Иван Палыч.

— Он не просто делал бомбы. Он их совершенствовал. Менял составы, искал новые компоненты. Он — инженер. Технарь. И ему для работы нужны были специфические материалы. Химикалии. Особые сорта кислот, реактивы… Где он все это брал? Раньше, при старом режиме, у эсеров были свои лаборатории, свои поставщики… А теперь?

Гробовский поднял на доктора взгляд, и в его глазах зажегся тот самый сыскной огонек.

— Сейчас же все это под строжайшим контролем. Особенно после диверсии на Металлическом заводе. Кислоты, ртуть, свинец, селитра… Все это либо на крупных предприятиях, либо в аптеках, но и там учет. Значит, у него есть свой источник. Нелегальный. Черный рынок.

Он снова углубился в дело, листая его быстрее, выискивая любую зацепку. И вдруг его пальцы замерли на небольшой, едва заметной пометке на полях, сделанной карандашом и почти стершейся от времени. Он прищурился, пытаясь разобрать почерк.

— Слушай… Тут, в деле о подготовке взрыва в 1908 году, есть упоминание… «Установлена связь обвиняемого Горохова через посредника, некоего Лейбу Залмановича Рабиновича, с…» Дальнее неразборчиво. Но имя посредника… Лейба Рабинович… Может, его проверить? Все-таки старые связи… Постой…

Гробовский поднял голову, его лицо озарилось догадкой.

— А ведь я этого Рабиновича знаю! Вернее, знал. Старьевщик. Держал лавку на Старо-Базарной площади. Еще до войны. Торговал всяким хламом, но ходили слухи, что через него эсеры закупали кое-какие… специфические товары. Кажется, он и сейчас там торгует! На том же рынке, где ты книги покупал!

Иван Палыч вскочил.

— А что, если он мог быть тем самым связным? Через которого Хорунжий вышел на Горохова? И который снабжает «Профессора» всеми необходимыми материалами?

— Больше того, — Гробовский уже срывался с места, хватая с вешалки свою кожаную тужурку. — Если Горохов десять лет не был в городе, ему нужен был человек, который знает все тропы, все подпольные тропки. Свой человек. Понимаешь? Которому можно довериться. Кто лучше старого, проверенного связного, который уже двадцать лет крутится на этом рынке? Рабинович! Он — ключ. Он знает, где Горохов, и, возможно, знает, где искать самого Хорунжего.

— Идем? — коротко спросил Иван Палыч, чувствуя, как адреналин снова закипает в крови.

— Идем, — кивнул Гробовский, на ходу проверяя барабан нагана. — Но осторожно. Если Рабинович и впрямь работает на них, он будет настороже. Один неверный шаг — и мы спугнем и его, и «Профессора». Так что никакого шума. Только разговор. Деликатный.

* * *

Лавка Лейбы Рабиновича была настоящей кунсткамерой. Пахло старым деревом, пылью, кожей и чем-то едким — химическим. На полках вперемешку лежали ржавые инструменты, стопки пожелтевших книг, медные самовары и склянки с непонятными жидкостями.

Рабинович, тщедушный старичок в потертом пиджаке и ермолке, увидев в дверях Гробовского в кожаной тужурке и сурового Ивана Павловича, мгновенно побледнел. Его руки затряслись, когда он попытался улыбнуться.

— Господин… то есть, товарищ чекист! Какими судьбами? Чем могу служить?

— Мы не за покупками, Лейба Залманович, — холодно произнес Гробовский, медленно обводя взглядом захламленное помещение. Его взгляд задержался на полке с химическими склянками и коробках с надписями на немецком. — Мы по старому знакомству. По делу Прокофия Горохова.

Лицо Рабиновича стало восковым. Он беспомощно развел руками.

— Горохова? Не знаю я никакого Горохова! Клянусь вам! Никогда не слышал такого имени!

— Не надо врать, — тихо, но с такой силой в голосе, что старик вздрогнул, сказал Гробовский. Он подошел вплотную. — В 1908-м ты был его связным. Проводил ему кислоты, ртуть, свинец. И сейчас проводишь. Мы это знаем. Где он?

— Да что вы, товарищ! — голос Рабиновича сорвался на визгливую нотку. Он схватился за грудь. — Я старый, больной человек! Я торгую старьем! Какие кислоты? Я даже не знаю, что это! Вы меня с кем-то путаете! Я честный…

Гробовский молча вытащил из-за пазухи наган.

— Я правильно понимаю, Лейба Залманович, что ты отрицаешь всякую связь с подпольем? У нас ведь все улики есть. И показания.

Рабинович судорожно сглотнул, затряс головой, его глаза наполнились слезами.

— Понимаете, просто… это… это давно было! Я тогда… меня запугали! Я ничего не знал!

— А сейчас знаешь, — отрезал Гробовский. — Значит так. Давай без вот этого цирка. Или ты даешь нам информацию, или я на тебя вешаю как на соучастника взрыв в больнице. Там, между прочим, двое людей при исполнении погибло. А это вышка, Лейба Залманович. Чуешь, чем пахнет?

Старьёвщик понимающе кивнул.

— Материалы для взрывчатки. Кто у тебя их покупал? Кто приходил? Описывай. Горохов? Он брал⁈

— Да не Горохов! Клянусь! Того я уже лет десять не видел! Посадили его, а с тех пор не встречал я его. Клянусь! Умер уже небось в тюрьме.

— Тогда кто покупал?

— Другой человек покупал! Высокий, крепкий, лицо смуглое, волосы темные, усы подстрижены. Глаза… глаза холодные, как у змеи. Вроде из атаманов — по одежде похож и по повадкам. Говорил мало, платил золотыми червонцами. Ни имени, ни прозвища не назвал!

Гробовский и Иван Палыч переглянулись. Хорунжий. Это было его описание.

— И где он сейчас? — прошипел Гробовский, наклоняясь к самому лицу старика. — Где его искать? Не вздумай сказать, что не знаешь. Иначе, Лейба Залманович, я тебя арестую как пособника террористов и соучастника убийства. И твоя лавка пойдет на дрова. Понимаешь? Статья тебе светит такая, что обратно не выберешься.

Слезы потекли по морщинистым щекам Рабиновича ручьями. Он был в настоящей истерике.

— Не знаю я! Клянусь всем святым, не знаю! Он пришел, взял, ушел! Больше я его не видел!

— Врешь! — рявкнул Гробовский, с силой ударив ладонью по прилавку так, что звякнули склянки. — Говори, где он! Последний раз спрашиваю!

— Я… я только одно знаю! — всхлипнул старик, окончательно сломленный. — Он… он когда забирал заказ, оплатил новенькими купюрами. Я спросил откуда такая роскошь, а он ответил так с хвастовством, что сорвал большой куш в карты. Сказал… сказал какую-то поговорку, тюремную, про то, что удача любит смелых… и что сегодня вечером будет «отмывать» свои выигрыши в «Тройке». В ресторане! И сказал, что еще столько же выиграет. Значит, еще игра будет. Вот и все, что я знаю! Больше ничего! Убейте, не знаю!

Он разрыдался, опустив голову на прилавок.

Гробовский выпрямился. Его лицо было каменным. Он смотрел на плачущего старика без тени жалости.

— «Тройка»… — протянул он, обмениваясь с Субботиным быстрым взглядом. — Ну что ж. Спасибо и на этом. Сиди здесь тихо, Лейба Залманович. И никому ни слова про наш разговор. Ни звонка, ни намека. Иначе… ну ты понял.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел из лавки, за ним, бросив на старика последний тяжелый взгляд, последовал Иван Павлович.

* * *

Вечерний Зареченск тонул в сизом, морозном мареве. Огни «Тройки» — бывшего ресторана, ныне гордо именуемого столовой «Эгалите», — сияли на всю улицу, словно бросая вызов серой, голодной действительности. У парадного входа, как и встарь, стоял тучный швейцар в ливрее, пусть и потрепанной, но все еще внушающей некий пиетет.

— Сюда просто так не пройти, — мрачно констатировал Субботин, остановившись в тени уличных деревьев. — Меня там тем более узнают. Полгорода знает с каких я органов.

Гробовский кивнул, его взгляд был сосредоточенным.

— Значит, план «А». Я иду как гость. У меня есть кое-какие старые знакомства среди здешней публики. Иван, ты со мной. Ты — доктор, твое лицо незнакомо. Будешь роль игрока играть. Субботин, остаешься здесь. Держи связь с нарядом. Как только мы дадим сигнал, или услышишь стрельбу — действуй.

Аристотель молча кивнул, хотя было видно, что такая роль ему не по нутру — молодой парень хотел идти в самое пекло. Гробовский поправил воротник кожаной тужурки, придав своему лицу выражение легкой, скучающей надменности, и двинулся к входу. Иван Палыч, нервно сглатывая, последовал за ним.

— Аркадий Потапович, рад вас приветствовать. Скажите, места есть? — бросил Гробовский швейцару.

Тот, оценивающим взглядом окинув его тужурку, почтительно распахнул дверь.

— Для вас всегда найдется, товарищ… э-э-э…

— Кокшин, — отрезал Гробовский, проходя внутрь.

Фамилии «Кокшин» оказалось достаточно — видимо какой-то свой пароль. Швейцар лишь кивнул, не задавая лишних вопросов.

Внутри царил свой, особый мир. Воздух был густым от запаха дорогого табака, жареного мяса и духов. Громко играл цыганский хор, за одним из столиков слышался пьяный смех. Но главное действо разворачивалось в центре зала, за большим зеленым столом, застеленным сукном. Там шла большая игра.

Иван Палыч сразу увидел его. Хорунжий. Он сидел спиной к стене, в самом центре стола. Высокий, широкоплечий, в дорогом костюме. Его смуглое лицо с аккуратно подстриженными усами было спокойно, лишь в уголках глаз залегли лучики морщин. Перед ним лежала аккуратная стопка золотых червонцев и ассигнаций. Он не спеша сдавал карты, его движения были плавными и уверенными. Казалось, он полностью погружен в игру.

Гробовский, не меняя выражения лица, выбрал столик в глубине зала, с которого был хороший обзор на игроков. Они заказали вино — для вида. Иван Палыч с трудом заставлял себя делать вид, что пьет. Каждый нерв в его теле был напряжен. Он видел, как Гробовский изучает зал, отмечая про себя выходы, расположение людей.

Прошло минут пятнадцать. Игра была в разгаре. Хорунжий только что сорвал крупный банк, и по столу пробежал одобрительный гул. И в этот момент, поднимая глаза, чтобы принять поздравления, его взгляд скользнул по залу… и на долю секунды задержался на их столике.

Это было всего лишь мгновение. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он даже улыбнулся что-то сказавшему соседу. Но Иван Палыч, наблюдавший за ним с особым, врачебным вниманием, уловил едва заметное изменение. Не в выражении лица, а в глазах. В их глубине что-то дрогнуло, словно щелкнул невидимый выключатель. Чутье зверя, почуявшего капкан.

Хорунжий не подал вида. Он спокойно положил карты, сделал вид, что поправляет манжет, и затем, поймав взгляд проходившей мимо официантки с подносом, жестом подозвал ее. Он что-то тихо сказал ей, кивнув в сторону буфета. Девушка улыбнулась и направилась к стойке.

— Алексей… — тихо начал Иван Палыч, но Гробовский, не шевелясь, едва слышно прошипел:

— Вижу.

И запустил руку в карман, где лежал наган.

Официантка вернулась, неся на подносе бутылку шампанского и два бокала. Она подошла к столу Хорунжего. Тот с той же спокойной улыбкой взял бутылку за горлышко. И в этот миг его лицо преобразилось. Спокойствие сменилось молниеносной, хищной яростью.

Он не стал ставить бутылку на стол. С мощным, коротким взмахом он швырнул ее через весь зал, точно в Гробовского! Одновременно с этим он изо всех сил толкнул официантку прямо Девушка споткнулась, Упала, преграждая путь для атаки.

Стекло и пена брызнули во все стороны. Закричала упавшая официантка. Хорунжий, используя эту долю секунды замешательства, как пантера, рванул с места. Не к главному выходу, где его ждали, а вглубь зала, к запасной двери, ведущей на кухню.

— Держать! — заорал Гробовский, выхватывая наган.

Раздался первый выстрел. Потом второй. Пули впились в дверной косяк, но Хорунжий был уже за дверью. Гробовский, спотыкаясь о опрокинутые стулья, бросился за ним. Иван Палыч, обогнул плачущую девушку, ринулся следом.

Кухня встретила их грохотом опрокидываемой посуды и испуганными криками поваров. Хорунжий, ловко лавируя между столами, уже был у черного хода. Он рванул дверь на улицу и выскочил в темноту.

Гробовский и Иван Палыч выбежали следом. Со стороны главного входа уже слышались крики Субботина и топот сапог подбегающего наряда. Но было поздно. В узком, темном переулке за «Тройкой» никого не было. Лишь вдалеке, на другом конце улицы, мелькнула и скрылась за углом тень.

Хорунжий исчез, словно растворился в холодном ночном воздухе.

Глава 20

Как всегда, по пути со станции, Гробовский заглянул в больницу за супругой. Аглая мало помалу снова включалась в работу, оставляя младенца Николеньку на попечение матушки и сестер. В день выходило часа на два-три, но и это было уже хорошо, тем более, что Аглая так и несла свое бремя заведующей. В тяжелых случаях выручал Иван Палыч, но уездная больница давно не была его основным делом. Как куратор всей уездной медицины, доктор вынужден был думать обо всех — и о больницах, и о фельдшерских пунктах, и о снабжении лекарствами, и еще много о чем. Голова шла кругом!

К тому же еще и проблемы с бандитизмом, столь нагло вторгшимся в его частную жизнь. Пока Хорунжий на свободе, Иван Палыч и его супруга не могли чувствовать себя в безопасности, а потому, поимка опасного преступника стала для доктора поистине личным делом.

Руководители ЧК это хорошо понимали, и от помощи доктора не отказывались. Тем более, Иван Палыч невольно оказался посвященным во все секреты уездной Чрезвычайной комиссии. С кем теперь и советоваться, как не с ним? Тем более, в столь сложном и опасном деле, уже породившем несколько трупов!

Как полагала доктор, выйти сейчас на Хорунжего можно было только через Букиниста — Профессора. Ускользнув из засады, бандит затаился… тоже самое можно было сказать и про его подельника — Букиниста.

— Пожалуй, я с тобой соглашусь, — поставив на стул потертый кожаный портфель, Гробовский подошел к окну, глядя, как «красные» скауты во главе с Анюткой Прониной лихо чистят во дворе снег. — Прямых выходов на Хорунжего у нас нет. Судя по всему, он вообще, залетный. А вот Горохов — местный, свой. И что с того, что он не был в городе почти десять лет? Какие-то связи должны были остаться! Да хоть тот же Рабинович. И, кроме него, я уверен, есть и еще…

Из коридора донеслись веселые ребячьи голоса и топот ног: добровольные помощники устроились в остававшейся пока что свободной палате, где Аглая и Родион устроили дня них что-то типа курсов оказания первой медицинской помощи.

— Сейчас диверсию на Металлическом проверяем, — понизив голос, продолжал чекист. — Взорван главный котел. И кстати — направленным взрывом. Точно так же, как и в госпитале!

Иван Палыч настороженно потер переносицу:

— Думаешь — Профессор?

— Охрана клянется — никакого старичка и близко не видали! Но, там ведь народу много. Свои рабочие, инженеры, ремонтники… еще и заказчики — кто только не шляется! Небольшую бомбу пронести — запросто.

— Сообщник? Или даже — сообщники?

— Может быть. А, может, и сам. Под видом ремонтника. Там с пропускным режимом проблема. Кстати, взрывчатое вещество идентифицировали — тринитротолуол.

— Обычный динамит?

— Ну да, — хохотнул Гробовский. — А чего велосипед-то изобретать? Такой взрывчатки полно у немцев. Целая компания производит, так и называется — «Динамит АГ». В общем, как обычно. А вот взрыватель… Впрочем, и он для немцев — обычный. Вот, глянь-ка…

Алексей Николаевич вытащил из портфеля остатки каких-то трубочек и металлическую звездочки с четырьмя лучами.

— И что же это такое? — удивленно моргнул доктор.

— А это, Иван, один из оригинальных взрывателей от германской дисковой гранаты, так же именуемой «Черепаха». Слыхал про такую?

— Раны от нее лечил…

— Ну, вот, — Алексей Николаевич оглянулся на дверь и продолжил. — Этот вот остатки стержня, на нем — ударник… четырехлучевой или шестилучевой, используется и тот, и другой.

— И граната взрывается сразу, от удара, — припомнил Иван Палыч. — То есть, без всяких задержек. Нет времени, чтоб ее подхватить да выбросить или метнуть обратно.

— Да, да, именно так. Очень надежный взрыватель, — похвалив, чекист сунул руку в карман. — А вот теперь сюда посмотри.

— Шестеренки какие-то… — всмотрелся Иван Палыч. — Латунь, кажется… Да! На часовой механизм похоже.

— Так он и есть! И, как сказал наш знакомый гравер — весьма оригинальный! Именно с его помощью и была осуществлена диверсия! — Гробовский всплеснул руками. — Обрати внимание, здесь чувствуется и полет фантазии, и умелая, опытная рука. Не-ет, дилетант такого не сделает. Тут — мастер!

— Думаешь — Горохов?

— Думаю? — громко расхохотался Алексей Николаевич. — Да я уверен — он!

— А мотив?

— Тот же, что и в случае с Варварой Платоновной, — чекист подал плечами. — Профессора кто-то нанял за деньги. За очень хорошие деньги. И снабдил устройством. Кстати — немецким. Которое наш любезнейший Прокофий Игнатьевич, конечно же, усовершенствовал.

— Кто-то нанял… — эхом повторил доктор. — Хорунжий? И он, значит, получил деньги от немцев?

Гробовский покривил губы:

— Вовсе не обязательно Хорунжий! Германская разведка вполне могла выйти на Профессора и без него. Зря, что ли, они столько денег выкинули на все революционные партии?

— Ну, вот… шпионов только и не хватало, — зябко поежился Иван Палыч. — Ну, пусть так… И как это поможет нам выйти на взрывника и Хорунжего?

— Пока не знаю… Будем искать. Проверили по месту жительства. Соседи показали — был такой жилец, третьего дня съехал. Сказал в Екатеринославль, к сестре… По описанию — Горохов, — чекист хохотнул. — Ни в какой Екатеринославль он, конечно же, не поехал. Просто затаился. И, полагаю, ждет новый заказ. Как в той поговорке — коль пошла такая пьянка, режь последний огурец. Эх! Чувствую, рынок надо шерстить! Но, там работы-ы… И, главное, меня многие в лицо знают, по старым еще временам. Аристотель тоже еще с Красной гвардии примелькался… Ну, парнишек мы наших послали. Энергии у них, хоть отбавляй… а вот насчет всего остального… Иван Палыч!

Склонив голову набок. Гробовский пристально посмотрел на приятеля:

— Просьба одна к тебе есть! Выручай. Прогуляйся на рынок, ты ж там книжки уже покупал… Вот всем и скажи, мол — понравились, еще бы купил. Где вот только найти букиниста? Понимаешь, тебя там, как книгочея, уже многие заприметили, так что подозрений не вызовешь. Не то, что мои люди.

В принципе, Иван Палыч чего-то такого и ждал. И, конечно же, не отказался: с кровавыми бандитами-шпионами нужно было покончить как можно быстрее!

* * *

На рынок доктор поехал на извозчике, сразу после инспектирования железнодорожной больницы. К полудню выглянуло солнышко, и обступавшие рынок деревья отсвечивали на белом снегу голубыми и синими танцующими тенями, как на картине Грабаря «Февральская лазурь». У прилавков скакали воробьи и синицы, кто-то из продавцов швырнул им щедрую горсть хлебных крошек. В окнах близлежащих домов отражалось веселое рыжее солнце, от извозчичьих лошадок, стоявших неподалеку, пахло навозом и овсом. Слабо подкованные политически «лихачи» и «ваньки» судачили о календарной реформе… Собственно, о ней сейчас все говорили!

— Значится, ныне-то не тридцать первое января будеть, а четырнадцатое февраля! Эко, почти вся зима пролетела!

— Этак и вся жисть! Эвон, еще скажут считать лето зимой, а зиму — летом. От этой-то власти всего можно ждать!

Несмотря на все пертурбации со временем, торговлишка на рынке шла все так же бойко:

— А вот астролябия! Кому астролябию?

— Шинель! Шинель! Почти новая, задешево отдаю.

— Подсвечники, подсвечники! Настоящая бронза!

— Внимание! Электрофонарь! Хороший, немецкий!

— Ножики германские перочинные…

— Ириски! Ириски!

— Папиросы «Ира»! Поштучно и на развес.

— Астролябия! Кому астролябию? Пальто? Не, не я продавал… Дамочка! Зачем вам пальто? Возьмите лучше астролябию! Себе в убыток — за фунт сала отдам.

От продуктовых рядов вкусно пахло ржаными, с лебедой, пирожками. Там же ошивались и мальчишки — газетчики:

— «Красный Зареченск», «Красный Зареченск»! Покупайте утренний выпуск!

— Астролябия! Астролябия… Молодой человек!

Астролябию продавал тот же пожилой мужчина с черной окладистой бородой и боровой шапке, что не так давно торговал часами. Именно у него в тот, прошлый раз, Иван Палыч спрашивал про букиниста. Спросил и сейчас, абсолютно не вызывая никаких подозрений:

— Нет, спасибо, я опять за книжками. А что-то я Василия Василича не вижу?

— Да третий день уж его не видать, — бородач опустил астролябию и пожал плечами. — Приболел, верно.

— А не знаете, где его найти? Просто книжки хорошие. Прошлый-то раз мы не все, что понравилось, взяли. Договорились — а его и нет!

— Где найти… — задумчиво протянул собеседник. — Вот уж тут, извините, не подскажу. А книжки вы можете на углу посмотреть, в москательной лавке. Там, конечно, не такой выбор, как у Василь Василича, но, кое-что есть.

— «Красный Зареченск»! Диверсия на Металлическом заводе! — мальчишки-газетчики вновь пронеслись мимо. — Покупайте «Красный Зареченск»!

— А вы еще вон, у них, спросите! — вдруг улыбнулся торговец. — У ребят. Они тут все знают — шустрые.

И правда…

Поблагодарив продавца астролябии, доктор подозвал газетчиков:

— Эй, эй! Сюда! Дайте-ка номерок…

— Пожалуйста, дяденька! — вихрастый парнишка в коротеньком сером пальтеце протянул газетку.

Иван Палыч протянул монетку. Мелочь ходила царская — ценилась. А, впрочем, другой никакой и не было.

— Гм… Гм… Диверсия, говорите? Почитаем… Книжек бы еще! Не знаешь, букинист сегодня будет? Ну, седенький такой старичок…

— А, Василь Василич! — поправив сумку с газетами, улыбнулся парнишка. — Вообще он во-н там, под тополями всегда. Но вот уже дня три как нету. Прихворнул, наверное. Ничо! Появится.

— Эх, мне бы книжек… — доктор рассеянно почесал переносицу. — Главное, ведь мы с ним договаривалось… А не знаешь, где он живет-то?

— Так на Печерке, — припомнил газетчик. — Мы ему как-то туда книжки тащить помогали. Но, дом я не помню. Мы до колонки только донесли.

Печеркой назывался район частных домиков на северной окраине города. Не такой, правда, богатый, как пресловутая Яблоневка, но, тоже ничего.

— Печерка, говорите? Ага…

Иван Палыч почувствовал, как его охватывает азарт! Этого адреса у Гробовского не было. Так, может, там, на Печерке — и есть лежбище? Теперь главное было — не спугнуть.

Решив действовать похитрее, доктор — по совету продавца астролябии — первым делом заглянул в москательную лавку, где купил несколько книг, из которых более-менее читабельным был разве что засаленный томик Жюля Верна. Там же, в лавке, книги аккуратно перевязали бечевкой и пожелали покупателю всего доброго.

Снарядившись таким образом, Иван Палыч подозвал извозчика и минут через двадцать выбрался из коляски на Печерке, как раз у колонки.

В очереди за водой стояли три женщины с ведрами и коромыслами и подросток с бидоном.

— Здравствуйте! — подойдя, улыбнулся доктор.

Женщины — средних лет, в платках и коротких овчинных полушубках — заинтересованно обернулись. Печерка хоть и считалась пригородом, но, по сути являлось обычной деревней, и чужие сюда заглядывали редко.

— Здравствуйте! — одна из женщин посмотрела на книжки. — А! Вы, верно, к Василь Василичу, букинисту?

— К нему! — еще шире улыбнулся Иван Палыч. — Договорились на базаре встретиться, а его нет. Вот я и решил…

— Он у вдовы Печатниковой полдома снимает, — подсказала другая женщина, чуток поможет остальных. — Только вы сами заплутать можете… Феденька вот, проводит. Верно, Федя?

— Проводу, чего ж? — солидно отозвался подросток. — Только вот сперва наберу водички…

— Так ты бери без очереди-то, ага! Человек ждет ведь.

Бидон с водою Федя занес по пути домой, а уже потом проводил Иван Палыча прямо до нужного места.

— О-он тот дом. С мезонином.

Узкая деревенская улочка была почищена от снега, и доктор спокойно дошел до самой калитки и позвонил в привешенный колокольчик. Выскочивший из будки пес, для порядка гавкнув, дружелюбно завилял хвостом.

В окне мезонина дернулась занавеска… или это просто солнечный блик?

Дом выглядел довольно зажиточным — наличники, широкое резное крыльцо, четыре окна по фасаду. Еще и каменный фундамент, и справная крыша, да и двор…

Да есть ли хоть кто дома-то?

Доктор позвонил еще раз.

— Сейчас, сейчас…

Дверь, наконец, отворилась, и на пороге показалась пожилая женщина в телогрейке поверх серого шерстяного платья. Видно, та самая вдова. Хозяйка. Седые волосы ее на затылке были забраны гребнем.

— Проходьте! Не бойтесь, собачка не тронет… Цыц, Полкан, цыц! Вижу, к Василь Василичу, жильцу? — хозяйка указала на книги. — Так нет его, родичей навестить уехал. Она я нынче… Но, вы проходьте, проходьте. Он для обмену-то книжки оставил.

Войдя в прихожую, Иван Палыч настроился: показалось вдруг, что наверху, в мезонине, кто-то ходил. А вдова утверждала, что одна…

— Да не раздевайтесь… Эвон — этажерочка! Что у вас? Жюль Верн и справочники… Вот, на второй полке смотрите. Обмен — один к одному.

Честно говоря, выбирать тут особо было нечего. Тоненькие аляповатые брошюрки из «библиотеки для рабочих». Выцветшие краски, «слепая» печать, некоторые даже без обложек. Зато какие названия! «Смерть живет в Раю», «Сыщица Фекла Муратова и протоколы сионский мудрецов», «Смерть в старом склепе»!

Что же, пришлось брать, что есть.

— Значит, нет Василия Васильевича?

— Нету, нету. Не сказал, когда и будет-то. Через недельку загляните. Или на рынке лучше…

Попрощавшись, Иван Палыч вышел на улицу и, дойдя до поворота, оглянулся. Снова показалось, что в окне мезонина дернулась занавеска. Хотя… нет. Точно — солнце.

Тем не менее, о подозрительном доме доктор решил немедленно сообщить Гробовскому. Правда, до места пришлось добираться на попутных санях — извозчики в Печерку наезжали нечасто.

У самого входа в особняк на Вишневой какой-то вислоусый дядька в кожаной чекистской тужурке, подняв заслонки капота, деловито копался в двигателе большого светло-коричневого авто с поднятым верхом.

Обойдя автомобиль, Иван Палыч поднялся по знакомой лестнице на второй этаж. Повезло — Гробовский оказался на месте. Прямо выскочил из-за стола!

— А, Иван Палыч, дружище! Ну, как?

Доктор быстро поведал о своих успехах или, точнее сказать — неуспехах.

— Печерка, говоришь? Особняк? — покусал губы Алексей Николаевич. — Сегодня же отправлю людей понаблюдать. И впрямь — особнячок подозрительный.

Выйдя из-за стола, начальник ЧК подошел к окну и распахнул форточку:

— Товарищ Карасюк! Что там с машиной? Ах, скоро будет готова… Отлично! Отлично. Славненько!

Потерев руки, Гробовский повернулся к приятелю:

— Вот, машину нам выделили. С водителем! Американская, марки «Форд»! Четыре цилиндра, двадцать лошадиных сил! Ты только подумай — двадцать!

— Поздравляю, — мыкнул Иван Палыч.

— Так что, в Зарное сегодня поедем на ней! Вот только парней отвезет на Печерку… Ну, что, Иван Палыч — чайку?

— Да можно бы…

Книжки доктор так в ЧК и оставил. Позабыл на диванчике.

* * *

Утром привезли пациента со сложным переломом голени — сплавщика из Рябиновки. Иван Палыч провозился с ним до обеда. Не только делал свое дело, но и показывал, во всех подробностях пояснял обступившим его младшим коллегам: Аглае и Роману Романычу.

Потом все дружно пили чай, да осматривали недавно поступивших больных. Доктор консультировал, а после обеда уселся за пухлый отчет исполкомовскому начальству.

Снова появились красные скауты, принялись чистить во дворе снег. Смеялись болтали… повторяли французский:

— Je m’appelle Annette. Comment est-ce que tu t’appelles? Je vis dans le village.

(Меня зовут Аннет. Как тебя зовут? Я живу в деревне)

Услыхав такое, Иван Палыч хмыкнул: еще каких-то года полтора назад было невозможно даже представить чтобы помещица, дворянка, рафинированная барыня Вера Николаевна Ростовцева учила бы сельских детей! А вот, поди ж ты. Еще и кузина ее работала в школе — Ксения. Все местные парни облизывались!

В дверь смотровой, постучав, заглянула Анюта:

— Иван Павлович! Хочу сказать спасибо за книжки. Очень они мне понравились, особенно — «Спартак»… Но…

Девчоночка неожиданно замялась:

— Но, мне кажется, они из библиотеки. Там штамп стоит!

— Штамп? — удивился доктор. — А ну-ка, Анюта, принеси.

Это оказался е штамп, а бумажная, явно отпечатанная в типографии, наклейка, так называемый — «ex libris» с именем и витиеватым вензелем владельца. Вернее, владелицы — «Из книг Эжени Несвицкой». И на женских романах, и на «Спартаке»…

* * *

— Эжени Несвицкая? Так-так-так-та-ак… — сразу же заинтересовался Гробовский. — Была, была такая дамочка! Красива — невероятно. Из польских дворян. Салон держала, приемы устраивала… Кстати, ваш покорный слуга имел честь быть знакомым! Увы, Эжени умерла очень рано, еще до войны — чахотка. Похоронили на католическом кладбище, там у них целый фамильный склеп. А семья потом уехала заграницу… куда-то далеко… в Аргентину, кажется. Квартиру мы, на всякий случай, проверим!

Доктор вскинул глаза:

— Так, ты думаешь…

— Почему бы и нет? — негромко хохотнул Алексей Николаевич. — В мадемуазель Эжени полгорода влюблено было. И не только гимназисты… А Горохов, похоже, квартирку бывшей возлюбленной навестил. Иначе откуда у него книги с ее экслибрисом?

Иван Палыч старался держать руку на пульсе расследование, столь важного для него самого и его юной супруги. К тому же, не менее важно был контролировать ЧК, как сейчас, так и в будущем — доктор все начал строить новую жизнь, не такую кровавую, как в настоящем прошлом. Другую! И кое-что же удавалось. Не было произвольны арестов «для галочки», на территорию уезда (по ходатайствам Бурдакова и Семашко) не были направлены продотряды (продразверстку сбирали сами и весьма гуманно). За счет запасов сырья еще работали заводы и фабрики, кое-что удавалось достать по бартерным сделкам. Бывшим владельцам, кто не успел убежать и хорошо знал свое дело, по инициативе Ивана Палыча предложили директорские должности — многие с удовольствием согласились. Сходил на нет и саботаж. Вот только, похоже, немцы воду мутили.

Управившись со всеми своими делами в городе, доктор сразу же отправился в ЧК, и застал Гробовского уже на выходе — тот садился в машину.

— Мы на кладбище, глянуть на склеп, — оглянувшись, пояснил Алексей Николаевич. — Подождешь?

— Нет уж. Я лучше с вами.

— Ну, садись тогда…

Кроме вислоусого шофера и самого начальника в машине уже сидело двое молодых парней в кожанках. Сотрудники ЧК — Михаил Иванов и Коля Михайлов, так их представил Гробовский. У Коли из кармана торчала обложка книжки… Кажется — «Смерть в старом склепе». Ну да, она и есть.

— Товарищ Карасюк! Поехали.

Передвинув какой-то рычажок, водитель выскочил из машины и запустив мотор заводной ручкой, забрался обратно в кабину, точнее сказать, в салон, прикрытый лишь сверху на манер фаэтона. Что поделать, полностью зарытые автомобили все еще были вновинку. Впрочем, привыкли и к таким — все не пешком!

— Глянем на склеп, а там сообразим, — на ходу пояснил Алексей Николаевич, — Потом у нас арест… ну, это уже на обратном пути. Представляешь, какая-то сволочь поперла лампочки с семафоров! Красников переквалифицировал с хищения на диверсию и спихнул материал нам. Хорошо, хоть с подозреваемыми!

Наблюдение за домом в Печерке никаких результатов не принесло, как и осмотр бывшей квартиры Несвицких, ныне — коммуналки. Впрочем, кое-что там все-таки выяснили — пару месяцев назад Горохов туда заходил, и, представившись наследником, забрал все книги, которые еще не успели сгореть в печках.

Что ж… хоть что-то…

Католическое кладбище располагалось в городской черте, радом с костелом Святой Анны. Небольшое, ухоженное, с красивой чугунной оградой и мраморными намогильными памятниками, оно казалось принадлежащим какому-то иному миру.

Склеп семьи Несвицких напоминал небольшой особнячок и тоже выглядел вполне ухоженно. Расчищенный от снега вход, памятники, табличка: «Rodzina Nieświeckich» («Фамилия Несвицких»)… И то, что нужно: «Эжени Несвицкая. Прощай навсегда!» и, чуть ниже — даты: 16.02.1890 — 10.02.1913.

На гранитной плите, очищенной от снега, лежал букетик красивых синеньких цветов — пролесков.

— А цветы-то недавние! — наклонившись, промолвил Гробовский. — Да и вон, следы… Кто-то навестил могилку дня три назад, максимум — неделю. Ну, да — на годовщину смерти…

Доктор, не отрываясь, смотрел на табличку с датами.

— Иван Палыч! — хмыкнул чекист. — Ты что, заснул?

— А сегодня у нас число-то какое? — негромко спросил Иван Палыч.

Один из парней — Михаил Иванов — шмыгнул носом:

— С утра первое марта было. По новому стилю.

— А по-старому? Год нынче високосный… Шестнадцатое февраля!

— Шестнадцатое? — глянув на табличку, Гробовский ахнул. — Ну, Иван! Ну, голова! Так он может… вот уже сейчас…

— Идет кто-то! — ахнул Михаил.

— Так! Срочно где-то укрыться.

Коля Михайлов сходу предложил — склеп. Ну, а что? Очень даже удобно. Тем более, что поблизости больше ничего подходящего не было.

Внутри оказалось холодно и сумрачно… но, ничего, стоять было можно.

Гробовский осторожно выглянул:

— Эх… кажется, не он!

— Черт… — дернулся вдруг юный чекист Коля… любитель бульварного чтива.

— Тихо ты!

— За проводок какой-то зацепился…

Проводок… — машинально подумал Иван Палыч. Зачем в склепе проводок? И книжка еще эта… «Смерть в старом склепе»… Смерть, да же… Смерть! Проводок!

— Бегом отсюда! — прокричал доктор. — Живо! Бегом!

Он выскочил первым. За ним — не спрашивая — Гробовский и парни…

За спинами их громыхнул оглушительный взрыв!

Глава 21

Оглушительная волна ударила в спины, швырнув всех четверых в сугроб у ограды. На мгновение в округе воцарилась полная, звенящая тишина, а затем их накрыло градом мелких камешков, земли и осколков мрамора.

Иван Палыч первым поднялся на колени, отряхивая с лица снег и пыль. Голова гудела, в висках стучало.

— Все живы? — его голос прозвучал приглушенно, как из бочки.

— Цел… черт… — заковылял Гробовский, потирая ушибленное плечо. — Вот ведь… зараза!

Михаил и Коля, бледные, но невредимые, уже вставали, ошарашенно оглядываясь.

Там, где секунду назад стоял изящный фамильный склеп, зияла черная воронка, усеянная обломками камня и искореженными железными прутьями. От «небольшого особнячка» не осталось ничего.

— Ловушка… — хрипло произнес Гробовский, с ненавистью глядя на дымящиеся руины. — Знал, собака такая, что мы придем? Или догадался? И оставил нам «подарок». Настоящий Профессор.

— Уверен, что это было приготовлено для нас? — поморщился Иван Павлович. — Скорее всего так, на всякий случай. От непрошенных гостей.

Гробовский пожал плечами.

— Ты уверен, что это был не Букинист? Тот, кто подошел?

— Не уверен, — мрачно признался Алексей Николаевич. — Из склепа обзор был никудышный. Только тень мелькнула. Показалось, что не он. А потом… непонятно. Не могу ручаться.

Он махнул рукой своим помощникам.

— Осмотреть все вокруг! Каждый сантиметр!

Пока молодые чекисты, осторожно перебирая обломки, обследовали периметр, Иван Палыч подошел к краю воронки. Его взгляд, привыкший замечать неочевидное, упал на клочок бумаги, прижатый к земле уцелевшим обломком гранитной плиты. Он не был обугленным — значит, находился не внутри склепа, а снаружи. Кто-то его обронил. Возможно, тот, кто был здесь…

— Алексей, гляди, — он наклонился и поднял треугольник плотной, желтоватой бумаги. Это было письмо. Сложенное и перевязанное тонкой бечевкой. Оно явно пролежало здесь недолго — бумага была чистой, не намокшей. Точно выпало! Еще бы, такая взрывная волна! Гость явно не ожидал такого поворота, вот и рванул со всех ног. А письмо то и выпало из кармана.

Гробовский подошел, осторожно развернул лист. Текст был написан чернилами, причем явно не нашими, четким, убористым почерком. Гробовский пробежался глазами, лицо его стало каменным.

— Ну, что? — тихо спросил Иван Палыч.

— А черт его знает! — пожал тот плечами. — Ни слова на русском!

— Как это?

Иван Павлович схватил лист, глянул.

— И вправду… Немецкий язык, кажется.

— Владеешь?

Доктор покачал головой. Михаил и Петр языка тоже не знали.

Гробовский молча сунул сложенный листок во внутренний карман тужурки.

— Нам нужен переводчик. Срочно, — отрывисто бросил он. — И не абы кто. Человек, которому можно доверять. Кто его знает, что тут написано?

— Вера Николаевна Ростовцева, — сразу же предложил Иван Палыч, садясь в машину рядом с ним.

— Она же вроде по французскому спец? В школе его преподает.

— Она бывшая дворянка, свободно говорит по-французски, но и немецкий, думаю, ей не чужд. К тому же, она человек надежный.

Гробовский коротко кивнул, давая знак водителю трогаться.

— В Зарненскую школу. Быстро.

Машина рванула с места, оставляя за собой шлейф выхлопа и дымящиеся руины склепа.

* * *

Войдя в здание школы, они застали Веру Николаевну как раз за проверкой тетрадей в пустом классе. Увидев неожиданных визитеров — Гробовского и взволнованного Ивана Палыча, — она на мгновение замерла, но затем поднялась навстречу, сохраняя врожденное достоинство.

— Господа… то есть, товарищи? Чему обязана столь неожиданным визитом?

— Вера Николаевна, нам срочно нужна ваша помощь, — без предисловий сразу же начал Иван Павлович, вынимая из кармана письмо.

— Какая именно помощь?

— Лингвистическая.

Он положил треугольник бумаги на учительский стол.

— Это написано на немецком. Нам нужен перевод. Вы сможете?

— Немецкий? — женщина замялась. — Я знаю его, но не так хорошо конечно, как французский, однако все же… Мой отец считал его необходимым для образования.

— Вопрос по одному расследуемому делу, так что…

— Понимаю, — кивнула Вера Николаевна. — Конфиденциальность?

— Именно, — кивнул Гробовский.

— Насчет этого не переживайте.

Вера Николаевна взяла письмо, ее тонкие пальцы аккуратно развернули лист. Она на мгновение задумалась, вглядываясь в текст, шепотом пробуя перевести первые фразы.

— Это… это весьма специфический текст. Не литературный. Скорее… технический? Или… инструкция?

— Переводите пожалуйста, Вера Николаевна, — мягко попросил Иван Палыч. — Каждое слово важно. Как получится. Нам главное суть уловить.

— Можно я письменно, на листике? Мне так удобнее будет.

Иван Павлович и Гробовский кивнули одновременно.

Женщина взяла со стола карандаш и чистый лист бумаги и, присев за стол, принялась за работу. В классе стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом ее карандаша и сдержанным дыханием. Гробовский не сводил с нее взгляда, а Иван Палыч нервно прохаживался у окна, поглядывая на играющих во дворе детей.

Наконец, Вера Николаевна отложила карандаш и подняла на гостей взгляд. Ее лицо было бледным и серьезным.

— Готово. Но, предупреждаю, я не специалист.

— Ничего страшного! — первым схватил лист Гробовский и погрузился в чтение.

Иван Павлович не выдержал ожидания, встал рядом, тоже принялся читать.

Для господина Хорунжего. Лично.

Приветствую Вас.

Наши общие знакомые из деловых кругов Берлина передали Вам, как мы полагаем, наш скромный аванс в размере пяти тысяч царских червонцев. Убедительная просьба — считать эти средства не оплатой, а знаком доброй воли и гарантией наших серьёзных намерений.

Теперь к сути нашего предложения.

Мы заинтересованы в дестабилизации обстановки на ключевых транспортных артериях бывшей Российской Империи. Нас не интересуют мелкие стычки. Нам нужен громкий акт, который надолго парализует движение, вызовет хаос или убьет важную персону и продемонстрирует слабость властей. Что именно свершить мы решим сами.

В Вашем распоряжении, как нам стало известно, появился специалист исключительной квалификации. Его таланты нам подходят.

Мы предлагаем Вам сумму в пятьдесят тысяч золотых рублей за выполнение одной, но масштабной задачи. Конкретный объект для ликвидации будет сообщён Вам дополнительно, за день до операции, через надёжного курьера. Это мера предосторожности, которая гарантирует успех, а также нашу с Вами безопасность.

Полученный вами аванс — это доказательство наших возможностей. Остальная сумма будет ждать Вас в условленном месте после выполнения задачи. Срок на подготовку — две недели.

Не сомневаемся, что Вы — человек дела, а не слова. Деньги и хаос открывают дорогу к новой, сильной России, свободной от нынешних узурпаторов. Или к личному благополучию где-нибудь в благодатных краях — это уж как Вы сами решите.

Ждём весточки через привычный канал. Не подведите.

С глубоким уважением и надеждой на сотрудничество,

Ваш партнёр из Германской Империи.

Берлин.

Февраль 1918 года.

Повисла долгая тягучая пауза.

— Иван Павлович… — наконец выдохнула Вера Николаевна, с трудом уже сдерживаемые эмоции. — Это же… Это же государственное преступление! Измена!

Иван Палыч тяжело вздохнул, подошел и положил ей руку на плечо, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Вера Николаевна, вы должны взять себя в руки. Мы как раз этим занимается. А вы — ничего не видели и не слышали. Ни слова никому. Иначе… — Он не договорил, но она все поняла.

— Конечно… конечно, Иван Павлович. Я… я все понимаю. И я искренне надеюсь, что вы их поймаете.

— Я тоже, — тихо ответил доктор.

— Поймаем! Уж не сомневайтесь! — бодро ответил Гробовский, пряча листок с переводом в карман.

Иван Палыч, оторвав взгляд от зловещего письма, случайно заметил на подоконнике у Веры Николаевны небольшой глиняный горшочек. В нем цвели, вытянувшись к слабому мартовскому солнцу, несколько нежных, поникших цветков. Их лепестки были пронзительно-синего, почти ультрамаринового цвета, с ярко-желтой сердцевинкой.

— А это что у вас красота такая, Вера Николаевна? — спросил он, чтобы хоть как-то разрядить тягостную атмосферу и отвлечь девушку. — В марте цветы… Редкость.

Вера Николаевна, все еще бледная, с тоской посмотрела на горшок, словно ища в нем утешения.

— Это пролески, Иван Павлович. Голубые подснежники, их еще называют. — Она нервно провела рукой по прохладному стеклу окна. — Купила у старушки Маланьи, что в избушке на краю села, у старого кладбища, живет. Знаете такую?

Иван Палыч кивнул. Знал. Бабка Маланья была известна всем — и как травница, и как блаженная.

— Так вот, — Вера понизила голос, словно делясь страшной тайной. — Она говорит, что эти пролески — особенные. Говорит, что семена ей еще мать-полька перед смертью завещала, из-за границы. И что больше ни у кого во всем уезде таких нет. Только у нее. Я думаю это и в самом деле так. Гляньте, какие красивые! Правда… они пахнут, знаете, не как весна, а чем-то холодным, металлическим… Мне от этого запаха не по себе, но красиво же…

Она замолчала, снова глядя на синие цветы с странным, смешанным чувством восхищения и тревоги.

— И вправду красивые, — кивнул доктор.

— Некогда цветы разглядывать, — шепнул Гробовский. — Пошли. Есть дела поважнее.

* * *

В комнате в «Гранд-Отеле» царили сумерки. Иван Палыч щелкнул колесиком зажигалки, и мягкий свет керосиновой лампы выхватил из тьмы озабоченное лицо Гробовского и смятые на столе листы.

— Ну, доктор, — сипло произнес Алексей Николаевич, потирая виски. — Теперь картина складывается. Весь этот сыр-бор, все эти взрывы — не диверсии ради диверсий. Это были пробы. Хорунжий тестировал своего «Профессора», как стрелок перед боем проверяет винтовку. Заодно и своим хозяевам из Берлина демонстрировал. Видал, что пишут?

Гробовский взял письмо, прочитал:

— «В Вашем распоряжении, как нам стало известно, появился специалист исключительной квалификации. Его таланты нам подходят», — он поднял взгляд на доктора. — «Таланты»! Тьфу!

— И заплатили ему за эти «пробы» по-царски, — мрачно добавил Иван Палыч. — Пять тысяч червонцев авансом… это лишь за пробу пера. Огромная сумма. А теперь ему сулят вдесятеро больше. За один, но сокрушительный удар.

— Поэтому он и рвет и мечет! Землю носом роет, чтобы совершить подлость.

Гробовский отложил листок и посмотрел в заиндевевшее окно, за которым медленно опускалась холодная ночь.

— Вопрос в том, Алексей, куда они целится? — задумчиво произнес Иван Павлович. — Какую именно «транспортную артерию» они хотят взорвать? И, главное, ради чего?

Гробовский тяжело поднялся с кресла и зашагал по комнате, его тень причудливо и резко заметалась по стенам.

— Логика подсказывает, что цель должна быть не просто значимой, а символической. Такой, чтобы эхо взрыва дошло до самых верхов. Чтобы продемонстрировать нашу… то есть их, — он поправился, — полную беспомощность.

Иван Палыч вдруг выпрямился, его глаза сузились.

— Погоди… Ты же сам говорил на последнем совещании. Слухи… о переезде.

Гробовский замер как вкопанный. В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина.

— Правительства, — чуть слышно прошептал он. — Из Петрограда в Москву.

Оба мужчины смотрели друг на друга, и в их взглядах читалось одно и то же леденящее душу осознание.

— Думаешь, оно самое?

— Они не просто дорогу взрывать собираются, — голос Ивана Палыча стал хриплым от напряжения. — Они готовят покушение. На сам поезд с членами Совнаркома. На Ленина, Троцкого… всех.

— Именно, — Гробовский с силой ударил кулаком по столу, отчего подпрыгнула чернильница. — Вот он, их «козырь»! Немцам не нужен просто взрыв моста. Им нужен хаос в самом сердце новой власти. Устранить руководство в один день. И Хорунжий с его «Профессором» — идеальные исполнители. Прибыльные, беспринципные и уже доказавшие свою эффективность.

Он снова начал ходить, но теперь его шаги были быстрыми, решительными.

— А как они узнали? — резонно спросил Иван Павлович.

— Верно, — кивнул Гробовский. — Маршрут держат в строжайшем секрете… но утечки возможны. Или они вычислят его логически — основных путей не так много. Наша задача — опередить их. Нужно срочно связаться с Москвой, с Феликсом Эдмундовичем лично! Эх, времени то совсем нет. Письмо от февраля, на подготовку дали две недели. А уже март. Значит вот-вот может случится. Предупредить нужно срочно о угрозе. А здесь… здесь мы должны найти Хорунжего и Горохова до того, как они получат финальную команду. Пока они ждут своего курьера с координатами.

Иван Палыч кивнул, вставая. Усталость как рукой сняло, сменившись холодной, ясной решимостью.

— Значит, времени у нас нет. Ни часу. Они уже на старте. И мы должны быть быстрее. Да только как мы их найдем? За что зацепиться?

— Цепляться не за что! — с отчаянием в голосе провёл рукой по лицу Гробовский. — След Букиниста простыл. Профессионал. Ни паутины, ни пылинки после себя не оставляет. Как призрак.

Иван Палыч молча зашагал по комнате. Верно, Букинист как призрак. И на кладбище наверняка он был. И цветы этой даме носил тоже он. Цветы…

— Погоди, Алексей… Цветы…

Гробовский с недоумением посмотрел на него.

— Какие ещё цветы? Ты о чём?

— Цветы! Те самые, синие, что у Веры Николаевны на окне. Пролески. Она говорила, что купила их у бабки Маланьи, что на краю села, у кладбища. И что таких больше ни у кого нет.

— Ну? — ничего не понимая, буркнул Гробовский.

Иван Павлович подошёл к столу так близко, что почти опрокинул лампу.

— А помнишь ту самую могилу? На старом кладбище, где мы искали следы Хорунжего после истории с Варварой? Там, на заброшенном участке, на тай самой могиле Эжени Несвицкой… лежал такой же букетик. Свежий. Синие пролески. Мы тогда подумали — кто-то из родственников помянул. А если нет?

Гробовский медленно поднялся с кресла. В его глазах зажегся тот самый, хищный сыскной огонёк. Он начал улавливать мысль доктора.

— Если это не родственник… — тихо, с расстановкой, произнёс Иван Павлович. — Если Горохов оставил? Принес редкие цветы. В знак почтения.

— Именно! — воскликнул Иван Палыч. — А Вера сказала, что эти цветы — редкость. Их продаёт только одна-единственная старуха. Значит, все, у кого они есть, так или иначе прошли через неё!

— Бабка Маланья… — Гробовский уже хватал с вешалки свою кожаную тужурку. — Она должна знать, кому ещё продавала свои диковинные пролески в последнее время. Если Букинист, этот старый конспиратор, был у нее, то можно напасть на след! Молодец, Иван Павлович! Это ниточка! Самая тонкая, но единственная! Едем!

— Прямо сейчас⁈ — удивленно воскликнул Иван Павлович, и кивая на окно, за которой было уже темно хоть глаз выколи.

— Сейчас, каждая секунда дорога. Бабке что-нибудь скажем, не развалится, если ночью встанет с печки.

* * *

Машина, подпрыгивая на ухабах, мчалась по темной окраине. Фары выхватывали из предрассветного мрака покосившиеся заборы, спящие избы и сугробы, отбрасывающие длинные, искаженные тени. В салоне царило напряженное молчание, прерываемое лишь рычанием мотора и скрипом рессор.

Бабка Маланья жила на отшибе, у самого старого кладбища, как и говорила Вера Николаевна. Одинокий домик с покосившейся трубой, тонущий в сугробах, казался нежилым. Но из окна бился в черноту узкий лучик света — свечи или коптилки.

Гробовский, не дожидаясь, пока вислоусый Карасюк заглушит мотор, уже выпрыгнул на снег, за ним — Иван Палыч и оба молодых чекиста.

— Обойти дом! — отрывисто скомандовал Алексей Николаевич. — Никого не выпускать!

Он решительно толкнул калитку, и они с доктором шагнули в сени. В ту же секунду из-за угла избы метнулась тень. Низкая, быстрая, в темном пальто и картузе.

— Стой! — крикнул Гробовский.

Тень рванула к пролому в заборе, ведшему в сторону кладбища.

— Это чего же? Бабка так бегает? — удивленно спросил Иван Павлович, вглядываясь в темноту.

Нет, это была не Маланья.

— Букинист! Ей-богу он! — прорычал Гробовский, выскакивая следом.

Грянул выстрел, оглушительно, разорвал предрассветную тишину. Белый снег вспыхнул на миг багровым. Тень споткнулась, дернулась, как марионетка, и рухнула лицом в сугроб.

— Держи его! — Гробовский подскочил к раненному, перевернул на спину.

Это был он. Седоватый, с тонкими, интеллигентными чертами лица, которые сейчас исказила гримаса боли. Букинист. Горохов. Пуля чекиста попала ему в грудь.

— Жив еще, — склонившись над ним, констатировал Иван Палыч, врачебный рефлекс оказался сильнее всего. Но помощи уже не было: рана была смертельной.

Доктор скинул меховые перчатки, ими же попытался зажать рану.

Гробовский встал на одно колено. Быстро все поняв по хмурому лицу доктора, принялся расспрашивать Букиниста.

— Ну что, Прокофий Игнатьевич? Игра окончена. Говори, куда собрались заложить бомбу? Куда⁈

Тот хрипло, с кровавым пузырем на губах, рассмеялся. Его глаза, острые и ясные, с безумием смотрели на Гробовского.

— Собрались? — просипел он. — Ошибаешься, товарищ чекист… Не собрался… а уже… заложил.

— Что значит «уже»? — совсем тихо переспросил Гробовский.

— Все… уже… кончено. — Букинист с трудом перевел взгляд на бледное, предрассветное небо. — Часы… заведены… Скоро… громыхнет. Очень скоро.

— ГДЕ⁈ — Гробовский тряхнул его за плечи, но тот лишь беззвучно закашлялся. — Где бомба, сволочь⁈ В каком поезде⁈ На каких путях? Отвечай!

Но Букинист уже не слышал. Его взгляд стал остекленевшим, устремленным в одну точку. На его губах застыла жуткая, торжествующая ухмылка. Ухмылка человека, который знал, что он уже победил. Что его последнее и самое страшное творение уже работает, и остановить его невозможно.

Он был мертв.

Глава 22

В карманах убитого букиниста оказалась лишь всякая малозначимая мелочь — бумажник с деньгами, ключ, запасные патроны. Так ведь, а что и хотели-то? Старый эсер-максималист, Горохов был человеком весьма осторожным, приученным к конспирации. Стало быть, и шпионское послание на кладбище обронил вовсе не он! Кто-то другой… курьер? Ну и растяпа!

— Иван Палыч, труп осмотри! Ну, у себя там…

Молча кивнув, доктор велел везти тело в больницу. Правда, что-то вдруг привлекло его внимание.

— А ну-ка, постойте-ка!

Иван Палыч поднял безжизненную ладонь, осмотрел… и задумчиво потер переносицу:

— Алексей Николаич! Глянь.

— А что такое? — заинтересовался Гробовский.

— Под ногтями — грязь, и сама ладонь… — доктор понюхал. — Похоже, на машинное масло! А ведь покойник был человек аккуратный… И явно не пролетарий. Откуда тогда масло, грязь? Загадка! Что же он, на завод устроился?

— А, может, и так, — потеребив усы, промолвил чекист. — И это его последнее слово… Словно насмехался! Что значит — уже заложил? А курьер как же? В письме же ясно написано — за день. А этот… Просто соврал? Не похоже. На смертном-то одре… Скорей, похвастался, и очень даже уверенно. Вот, мол, я вас как!

Доктор покачал головой, глядя, как чекисты несут труп к машине:

— И все же, кто был на кладбище? Кто потерял письмо? Что за растяпа такая? Письмо адресовано Хорунжему. Почему прямым текстом? Чтобы запутать следы?

— Гм… не думаю, — Гробовский вытащил портсигар. — Просто немцы еще плохо знают Хорунжего. Только еще начали с ним работать… или начинают. Ждут, когда заглотнет крючок. А потом все и появится: и шифры, и тайнопись, и все такое прочее. Сейчас же… Ну, провалится Хорунжий — и что? От чьего имени послание? Какие-то абстрактные «друзья из Берлина». Велят устроить теракт. Да еще и пишут об этом открыто! И кто ж сие воспримет всерьез? Думаю, письмо мог потерять курьер…

— Но, что он делал на кладбище? — переспросил доктор. — Следил за нами? Или ждал Горохова?

— Скорей, Хорунжего, — Алексей Николаевич достал из портсигара папиросу. — Просто совпадение, так иногда случается. И гораздо чаще, чем мы думаем. А Горохов действовал сам по себе! Он ведь в своем деле артист, и не терпит хозяев и их приказы! И бомбу он, наверняка, заложил… Где-то здесь, в городе! Ну, а главная цель, о которой должен сообщить специальный курьер… Да, это, скорее всего — поезд, мост, разъезд…

— Думаю, что, скорее всего — поезд, — согласно кивнул Иван Палыч. — Так логичнее. А мост, разъезды… утопия! Мосты все охраняются, а по какому разъезду пойдет литерный состав — поди, угадай. Нет, поезд — надежнее. Там много мест, куда можно спрятать бомбу — очень мощную! У Хорунужего такая, наверняка, уже есть. Завтра же телеграфирую в ВЧК, Дзержинскому! Попрошу, чтобы прислали курьера — вопрос-то секретный. И ты, Иван Палыч — не болтай!

Ну, что доктор тут мог ответить? Только хмыкнул:

— Да ла-адно!

Так и не закурив, Алексей Николаевич убрал папиросу обратно в портсигар и зябко поежился:

— Ну, что? Пойдем, бабулю поспрошаем. Заодно согреемся.

Травница сидела за столом с поддатыми губами, то и дело косясь на божницу с сумрачным портретом Николая Угодника. На вошедших она особого внимания не обратила, лишь кивнула — садитесь, мол.

— Ну, бабушка Маланья, рассказывай! — усевшись, улыбнулся Гробовский. — Что у тебя за гость был?

Старушка подслеповато прищурилась:

— А что рассказывать-то? Заходил недавно два раза — цветы покупал. Цветы-то мои многим глянутся. Тем более, зимой. Вот и посейчас пришел… Взял букетик, да чайку попить не успел — вас увидал, да выскочил.

— Ну, так, а что за человек-то? Знаете вы, его нет ли?

— Да знаю немнош-шко, как не знать, — травница махнула рукой. — Сказал, Василием Васильичем зовут, книгами торгует. А токмо я и другое помню!

Последнюю фразу Маланье произнесла куда как громче!

— Помню, он и ране еще заходил… До войны ишо. Году, верно, в восьмом. Только-только бунт большой кончился. Тогда поляком каким-то прозвался.

Ничего больше травница не рассказала, видать, и вправду, не знала. Иван Палыч с Гробовским вышли на улицу. Темнело. Чекист, наконец, закурил…

— А, вот он тут прятался, — доктор с любопытством прошелся до угла.

На снегу виднелись следы, рядом, в сугробе лежал маленький синенький букетик… и еще… бумажки какие-то, что ли…

Ну, да! Горохов явно что-то рвал и весьма торопливо! Правда, много чего уже успел унести ветер.

Иван Палыч наклонился, подобрав уцелевшие обрывки.

— Ну? Что там у тебя? — бросив окурок в снег, заинтересовался Гробовский.

— А вот! — доктор протянул на ладони обрывки какой-то бумажки…

— Бумага плотная. На какой-то мандат похоже… — протянул Алексей Николаевич. — Ни черта тут в этой темени не видать! Пойдем-ка к машине…

Там уже, в свете фар, рассмотрели буквицы…

Какой-то «уск» и «спьера»…

— «Уск» — это, судя по всему, «пропуск», — Гробовский покусал губы. — А что такое «спьера» — ума не приложу!

— Наверное, какой-то революционный деятель, — предположил Иван Палыч. — Но, кто именно на ум не идет! Что за «пьера» такая?

Водитель, товарищ Карасюк, пригладил усы и вдруг громко расхохотался:

— Ну, вы, товарищи даете! Так Робеспьер же! Моторный завод имени Робеспьера! Ну, бывший «Левенцовъ». У меня там племянник работает… Да знаете же, газеты недавно писали. У них народный директор недавно сбежал. Со всем оборотным капиталом!

* * *

На моторный завод доктор, конечно же, увязался с чекистами. Тем более, ему туда все равно нужно было по службе — аттестовать медицинский пункт. Вот вместе, на чекистском авто, и поехали.

— Завод очень хороший… был… — завод, как завод, — информировал по пути молодой сотрудник Коля Михайлов, бывший студент техноложки. — До войны считался самым престижным! Шутка ли — двигатели! Конечно, не свои разработки, по лицензии «Испано-Сюизы». Но, тем не менее! Самое передовое производство. Автомоторы, авиационные начали делать. В Южную Америку поставляли — в Бразилию, Аргентину. Да в Сербию и в Италию даже! Там уже знали: «Левенцовъ» — это марка!

— Понятно, — Иван Палыч кивнул. — Бренд! Ну, американцы так раскрученные марки называют… ну, очень хорошие. И что с двигателями сейчас?

— Инженеры еще есть, и хорошие, — продолжал Коля. — Ну, а на самой фабрике — бардак. Текучка, пьянство… Рабком никак не может нормальную работу наладить! Но, старые заделы есть.

Гробовский тут же насторожился:

— То есть, если наладить, то получается — свои моторы у нас будут. Так?

— Так. И для авто, и авиационные! Для «Илья Муромцев», ага.

— Так кой же черт до сих пор не наладили? — не сдержавшись, выругался доктор. — Завтра же доложу Гладилину. Пущай разгребает весь этот бардак.

— А ведь — хорошая цель получается, — протянул Алексей Николаевич. — Перебить хребет будущему! Одна-ако…

* * *

На заводе имени Робеспьера (бывшем «Левенцове») царили суета и неразбериха. Из цеха доносился какой-то гул… и даже слышалось пение:

Смело, товарищи, в ногу,

Сердцем окрепнем в борьбе!

— Спевка у нас, — пробегая мимо, крикнул какой-то парень в спецовке. — Готовимся к конкурсу революционной песни!

— Лучше бы двигатели делали… И порядок навели! — убирая мандат, хмыкнул доктор. — Товарищ! Товарищ! Где тут у вас медпункт?

— А вона!

Обернувшись, парень указал рукой на отдельно стоявшее здание с выбитыми стеклами верхнего, третьего этажа.

— Красиво! — подал плечами Гробовский. — Завитушечки разные, орнамент… Ар-Нуво!

Иван Палыч пораженно открыл рот:

— А ты что, Алексей Николаич, в архитектурных стилях разбираешься?

— Да было оно дело в подобном особнячке… до войны еще, — скромно пояснил сыскарь. — Вот и наблатыкался.

Из отрытой двери здания донесись крики. Нет, песен там не пели… Скорей, кого-то ловили… или даже дрались:

— Хватай! Хватай его! Заход сзади!

— Давайте, давайте, господа! Подходите, кто смелый! А ведь могу и стулом огреть.

Донесся звук удара, треск и жалобный крик:

— Ах ты ж, курва!

Чекисты переглянулись…

— А ну-ка, ребята, живей! — вытащив наган, распорядился Гробовский.

Молодежь, Коля с Михаилом, со всех ног бросились в помещение. Начальник с доктором вошли сразу за ними, не особенно и торопясь — чай, не мальчики.

— Да я щас тебя, сука, пристрелю! Именем революционного пролетариата!

В кабинете размахивал маузером небольшого росточка тип в куртке из чертовой кожи. Круглоголовый, с пошлыми коротенькими усами щеточкой, он чем-то напоминал нашкодившего кота. Перед ним, с ножками от венского стула в руках, стоял некий господин лет тридцати пяти в распахнутой офицерской шинели со споротыми погонами, накинутой поверх добротной шевиотовой пары. Узколиций, высокий, подтянутый, с узкими усиками и небольшой «эспаньолкой», он явно был из «бывших». Впрочем, об этом можно было судить и по манерам.

По бокам маячили двое парней в залатанных гимнастерках, один из них держался за спину — видать, только что получил стулом по хребту.

— Ну, хватит тут мебель ломать! — войдя, громко приказал Гробовский. — Уездный отдел ЧеКа!

Круглоголовый тут же опустил маузер и подобострастно представился:

— Лапиков, Григорий Кузьмич. Председатель здешнего рабкома. Вот… вражину поймали! Пробрался на завод, понимаешь… С диверсионными целями!

— Да тут у вас везде диверсия! — выбросив ножки, нервно расхохотался «вражина». — Двор весь захламлен! Вместо работ — пенсии поют! Мне даже пьяные встретились… Довели завод до ручки… п-пролетарии!

— А это не твое дело, гад! — Лапиков вновь выхватил пистолет.

— Спокойно! — быстро предупредил Алексей Николаевич.

Позади послышались шаркающие шаги:

— Кто тут про медицинский пункт спрашивал?

В кабинет вошел худенький старичок с длинной седой бородою, в накинутом на плечи пальто, из-под которого виднелся темный костюм и светлая сорочка с галстуком-бабочкой.

— Арсентьев, Павел Петрович, фельдшер… Господи! — старичок вдруг удивленно взглянул на узколицего. — Неужто… Виктор Фаддеевич! Вы⁈

— Здравствуйте, Павел Петрович, — неожиданно улыбнулся задержанный. — Рад, что хоть кто-то стался. А инженеры? Все разбежались?

— Да не все… Розонтов остался, Пахомов, Вержбицкий…

— А вот это славно! Значит еще не все потеряно!

— Так, гражданин… — прервал беседу Гробовский. — Вы вообще, кто такой?

— Я? — усевшись на стул, «вражина» заложил ногу на ногу и вытащил портсигар. — Ах, да, забыл преставиться. Виктор Левенцов… бывший хозяин всей этой конторы.

— А-а-а! — снова закричал председатель рабкома. — Я же говорю — контра! Товарищи из ЧеКа! Надо ж его скорее…

— Так! Разберемся. Посторонних прошу покинуть кабинет, — Алексей Николаевич, пододвинув еще один стул, уселся напротив задержанного. — Ну, гражданин Левенцов… И зачем вы сюда явились?

— Курите! — бывший хозяин раскрыл портсигар. — Это хорошие… Португальский табак. Зачем явился? Не поверите — наниматься в инженеры! У вас все газеты трубят — требуются. А за завод у меня душа болит… Всей жизни дело! Отец покойный начинал потом я… Да я этот завод, как свои пять пальцев знаю!

— Ах, так… — начальник ЧеКа, как бывший сыскной, соображал быстро и был начисто лишен предрассудков. А потому тут же спросил, где на заводе самое уязвимое место.

— Ну, которое, если взорвать — и все, нет завода!

— Есть такое место. Конструкторское бюро с испытательной консолью! — дернувшись, Левенцов нервно вскочил со стула. — Вы сказали — взорвать? И кто? Немцы?

— Они.

— Сволочи! Они и в шестнадцатом году пытались. И… и когда ожидается взрыв?

— Сегодня. Может быть, уже прямо сейчас!

— Так что же мы здесь стоим, господа? Я все покажу… Идемте!

Вслед за бывшим хозяином чекисты и доктор поднялись на второй этаж, в небольшой светлый зал. Чертежные доски, модели двигателей у стен, станки… У распахнутого окна курили двое молодых людей в тужурках.

— Игорь! Ярослав! — Левенцов бросился к ним…

— Виктор Фаддеич! Вы… вы как…

— Рад, что вы… Ладно, некогда… Вот, товарищи спросят.

Велев парням аккуратно начинать обыск, Гробовский подошел к инженерам и задал несколько вопросов.

— Посторонние? — Игорь Вержбицкий почесал затылок. Худощавый, с тонкими пальцами и длинными кудрявыми волосами, он выглядел, как творческий интеллигент.– Да вроде бы…

— А ведь были! — ахнул плотненький Пахомов. — Ну, вспомни, Игорь… недавно совсем мастер приходил. Пожилой такой, шустрый. Видать, из новых…

— А! Ну да, был. Вытяжку чинил! Сделал быстро.

— Так работает вытяжка-то?

— Сейчас включим…

— Стоп! — закричал Гробовский. — Ничего не включать. Парни! А ну-ка, гляньте… Только прошу — осторожно.

Взобравшись на верстак, юный чекист Коля Михайлов принялся шарить руками в широком раструбе…

— Пусто пока… Ага! Вроде бы… Есть!

Чекист вытащил из раструба небольшой фибровый чемоданчик с затейливой ручкой.

— Тяжелый, гад… — поудобнее перехватив чемоданчик, Николай взял его за ручку…

Что-то щелкнуло…

— Алексей Николаич, куда ставить-то?

— Не ставить! Держать! — вдруг яростно выкрикнул Левенцов. — Ни в коем случае не отпускать ручку!

— Вы что-то знаете? — Гробовский был тут как тут.

Виктор Фаддеевич сухо кивнул и сглотнул слюну:

— Да, я с таким штуками уже сталкивался. Тут два взрывателя. Один — часовой, и другой — нажимной, «на дурака». Как только вы отпустите ручку…

— Так что же, мне его теперь все время держать? — поежился Николай.

— Держать… но, недолго, — Алексей Николаевич вновь сообразил быстро. — Надо его выкинуть… где нет людей.

— Здесь, во дворе, старый брандмауэр, — вскинулся Левенцов. — Идемте! Я покажу…

Гробовский согласно кивнул:

— Так! Мы — с Колей, остальные здесь. Иван Палыч! Я сказал — здесь. К тебе тоже относится.

Они вышли один за другим — Левенцов, чекист с «адской машинкой», Гробовский…

В зале повисла гнетущая тишина…

— Брандмауэер тут недалеко… — негромко протянул Пахомов.

С улицы вдруг донесся оглушительной силы взрыв! Дрогнула земля. Где-то неподалеку зазвенели стекла.

Доктор подхватил саквояж:

— Я посмотрю… Может, кому-то помощь…

Помощь понадобилась лишь Левенцову — щеки и лоб его сильно посекло кирпичной крошкой… После перевязки бывшего хозяина завода забрали с собой, в ЧК. Для разбирательства.

— Так… пока — в камеру, — выйдя из машины, распорядился Гробовский. — А мы — чайку…

— Товарищ начальник! Тут к вам посетитель, — доложил недавно принятый на службу дежурный — рыжеватый парнишка с веснушками, Ферапонтов Пахом. — Давненько уже дожидается.

— Посетитель? Ну, что же, зови…

— Здравствуйте, товарищи… — войдя, посетитель снял фуражку.

Трудно было бы не узнать… Раве что новенький Пахом не знал в лицо высокое начальство.

— Феликс Эдмундович, вы⁈

— Нет, тень отца Гамлета, — саркастически ухмыльнулся Дзержинский. — Еще раз здравствуйте товарищ Гробовский… А вы, кажется, Иван Павлович Петров, доктор?

— В точности так!

Начальник ВЧК неожиданно улыбнулся:

— Владимир Ильич передает поклон. И просил напомнить, что он про вас не забыл… Ну, что же, товарищи — ближе к делу. Я так понимаю, Иван Павлович, в курсе всего?

— Так уж вышло…

— Ну, что же… Придется, Иван Павлович, непосредственно революции послужить! Значит, говорите, поезд… Согласен! Именно поезд. Состав!

* * *

Да, вместо курьера в Зареченск прибыл лично глава ВЧК! Дело-то было архиважное, и Дзержинский это хорошо понимал. На самом верху было принято решение не посвящать в операцию лишних людей, не создавать лишней суеты. Как выразился Феликс Эдмундович — «пусть враги думают, что все идет по их плану». Поэтому каждый человек был на счету, в том числе — и Иван Палыч, во многом сам же эту ситуацию — собственной нужности — и создавший.

Вечером, 10 марта 1918 года, поеживаясь, он стоял на платформе одной из подмосковных станций, среди прочего люда. Да, народу хватало, переезд правительства в Москву проходил в обстановке строгой секретности, и железную дорогу никто войсками не окружал. Просто незаметно усилили караулы на мостах и разъездах. Так, на всякий случай.

Здесь, на этой вот станции, литерный состав должен был остановиться примерно на полчаса для дозаправки паровоза водой. Очень удобный момент…

Смеркалось. Пошел мокрый снег. Пробежали по перрону чем-то озабоченные мешочники. А-а! Прибыл пригородный поезд…

Как всегда, начался целый штурм! Состав еще не успел остановиться, а народ уже рванул к вагонам. Запрыгивали прямо на ходу, расталкивая редких пассажиров на выход…

— Да дайте же выйти! Выйти дайте! — справедливо возмущались те.

Поезд был из Зареченска…

Иван Палыч настороженно высматривал в толпе знакомые лица — именно для этого он и был сейчас здесь.

Все уже вышли… Паровоз дал гудок. Поезд тронулся…

И — никого!

— Товарищ, товарищ! Где тут кипяточку набрать можно?

Парень с серым землистым лицом, помахивая пустым чайником, кинулся к проходившему мимо дежурному.

Знакомый голос… Да и парень…

Нет, это не был Хорунжий!

Но, явно из тех, с болота… Из банды, да!

Вот спрыгнул с чайником вниз, с платформы… метнулся через пути навстречу прибывавшему составу… Охрана вагоны с затемненными окнам… Литерный!

Доктор обернулся и махнул рукою Гробовскому… Оба спустились на пути, бросились к составу… и застыли на полпути.

По низенькой платформе, ничуть не таясь, шагал крепкий мужчина лет сорока с казачьей выправкой и жестким лицом. Хорунжий! В новенькой красноармейской шинели, с портфелем, прицепленным к запястью, наручником.

Вот он! Террорист, шпион и бандит.

Как ни в чем ни бывало, Хорунжий подошел к двери вагона и вальяжно кивнул часовому:

— Я Крымский, из ВЦИК! Вот мой мандат. Везу забытые документы. Вам должны были телеграфировать…

Часовой обернулся, кого-то позвал. Из тамбура выглянул грузный мужчина в тужурке и махнул рукой. Оглянувшись, бандит ловко забрался в вагон.

— За ним! — негромко бросил Гробовский.

Однако, не тут-то было!

Откуда ни возьмись, вдруг выскочил тот самый парень с болот. Только вместо чайника в руке его сверкнул нож!

— Беги, я разберусь!

Паровоз дал гудок. Завертелись колеса. Кивнув, Иван Палыч бросился к вагону… Уже на бегу сунул часовому мандат, подписанный самим Дзержинским. Кстати, Феликс Эдмундович тоже был сейчас в поезде — осуществлял общее руководство операцией…

Так… архивный вагон… а рядом — правительственный…

Вспомнив инструкции, доктор рванул в тамбур.

И получил удар в подбородок! Хороший, с разворота, такой, что искры из глаза!

Хорунжий!

Ударив, бандит гулко расхохотался и, распахнув дверь, прыгнул в звенящую тьму!

* * *

Стучали колеса. На полу валялось тело убитого часового… К дверной руке цепочкой был примотан портфель. Тот самый!

Так отцепить и выкинуть его к черту!

Сзади послышались торопливые шаги. Ярко вспыхнул фонарь…

— Как вы, доктор? Ч-черт… Ушел! Осторожно, не трогайте цепочку! Только вскрывать! Отойдите-ка…

— Ну уж, нет, Феликс Эдмундович! — через силу улыбнулся Иван Палыч. — Кто из нас хирург? У кого рука не дрогнет? Эх… ножик бы…

— У Владимира Ильича был, вроде… сейчас…

Дзержинский ушел. Стучали на стрелках колеса. Внутри «адской машинки» отбивали время часы…

Нельзя трогать и цепочку, ни замок… Взрыватель, наверняка, не один. Да, только вскрывать…

Вернулся Феликс Эдмундович:

— Вот… Хороший, швейцарский. С кусачками!

— Хорошо. Посветите. Нет, не туда… Ага!

Доктор осторожно извлек из портфеля узкое тело устройства. Это был словно дикий зверь, приготовившийся к смертельной атаке хищник. Сердце его нужно было остановить.

Примерившись, Иван Палыч осторожно вскрыл металлическую коробку. Сверкнули разноцветные нервы — провода…

— Черный провод не трогайте!

— Понял…

Доктор буднично перекусил остальные. Синий, зеленый, желтый… Обычная операция. Как аппендицит. Даже там, пожалуй, более нервная — все же, в человеке ковыряться, а тут…

— Да, есть еще два взрывателя… Хитро! Вон, тоненькие такие нервы…

— Что-что?

— Проводки… Ага… вот мы их… оп! — доктор обернулся. — Все, пожалуй… Теперь можно легко отцепить.

— Ну-ка, дайте-ка…

Пошире распахнув дверь, Дзержинский взял «адскую машинку» в руки, размахнулся… и запустил ее в ночь.

— Вот. Так-то лучше будет.

— Кстати, как там Гробовский, не знаете? — спросил Иван Палыч.

— В порядке с ним все. Парня того — взял. Доложил уже телеграфом! А «машинка»-то…

Уже оставшийся позади поезда лес вдруг озарила яркая вспышка. Громыхнул взрыв…

— Не зря мы его выкинули! — поежившись, Дзержинский зябко потер руки. — А, Иван Павлович? Пойдемте-ка к Владимиру Ильичу — чай пить.

* * *

11 марта 1918-го года литерный состав с членами правительства и архивом спокойно, без происшествий и задержек, прибыл в Москву.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Земский докторъ. Том 6. Тени зимы

Content

Земский докторъ. Том 6. Тени зимы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene