Алексей Черкасов

День начинается

© Черкасов А. Т., наследники, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Тому, с кем создана эта книга, – Полине Дмитриевне Москвитиной – ПОСВЯЩАЮ.

Глава первая

1

Ветер гнал тучи…

Все вокруг взвывало, дымилось. Город на Енисее, словно огромная птица, распластав свои мощные крылья по берегам скованной льдом реки, смотрел в мятежную мглу ночи тысячами оранжевых светящихся глаз. Улицы города были пустынны. Не видно было прохожих; автомобили не расписывали мостовые своими узорчатыми шинами; многоэтажные дома по проспекту Сталина, невидимые во тьме, казались призрачными, таинственными: точно каменные стены их растворились в воздухе, и только желтые квадраты окон висели еще над землею, но и они то там, то тут гасли.

Но и в эту буранную ночь жизнь шла своим чередом…

Под крышами заводских корпусов умные руки человека шлифовали торпеды и мины, обтачивали стволы пушек и головки снарядов – все это делалось спокойно, деловито. Инженеры создавали новые конструкции и так же, как всегда, то радовались успеху, то огорчались неудачами.

К городу шел пассажирский поезд из Хакасии. Прощупывая дорогу снопами света паровозных фар, он извивался на изгибах идущего под уклон пути, как огромная трехглазая змея. Поезд пробивался навстречу мраку, ветру и мокрому снегу.

С этим поездом возвращался из разведки отряд геологов.

Геологи занимали предпоследнее купе в общем вагоне. В маленьких, наспех сколоченных ящиках отряд вез с собою образцы рудных минералов и все то подручное, что можно было захватить. На двух верхних и багажных полках всхрапывали рабочие и буровые мастера, в телогрейках, полушубках, бахилах, заросшие и грязные от долгого пути и горных работ. Внизу дремали геологи Муравьев, Одуванчик, Чернявский и Редькин. Матвей Пантелеймонович Одуванчик, поджарый интеллигентный мужчина лет сорока пяти, с птичьим носом и брезгливо поджатыми губами, то дремал, покачиваясь всем корпусом, то вдруг начинал энергично двигаться, осматривать себя со всех сторон, щупать карманы борчатки, охорашиваться, обтирая свое длинное лицо большим клетчатым платком, или начинал говорить, обращаясь к первому, с чьим взглядом случайно встретился в ту или иную минуту. И даже засыпал он как-то сразу, на полуслове. Рядом с ним, развалившись, вытянув ноги по проходу, спал кругленький, осадистый Тихон Чернявский, выдувая носом такие звучные мелодии, что даже Одуванчик вздрагивал.

По правую сторону от Одуванчика, в углу, у столика, занимала укромное место женщина в старенькой шинели. Она точно стеснялась своей рваной солдатской шинели, потому так и жалась в углу, в тени. Руки она спрятала в обтрепанные рукава, воротник подняла, так что и головы не видно было. У ее ног стоял повидавший виды черный чемодан, к коему были прикреплены ремнем какие-то бумаги.

Напротив женщины в шинели, облокотясь на столик рукой, ссутулившись, сидел Григорий Муравьев, в меховой кожаной тужурке с застежками «молния» и таких же меховых брюках, вправленных в болотные сапоги с широкими раструбами голенищ. Он беспрестанно курил, прикуривая одну цигарку от другой. Волосы у него были растрепаны, черные, как смоль, и он их то и дело взъерошивал, тяжело вздыхая. Как видно, думы у инженера Муравьева были не из веселых! Рядом с ним лежал белый овчинный тулуп, лисья красная шапка с длинными ушами, двуствольное ружье с патронташем и вместительный рюкзак на ремнях. У ног его, свернувшись черным комом, дремал здоровущий кобель Дружок, к которому хозяин изредка наклонялся, гладя его по голове. «Да, Дружок, положение наше не из веселых, но стоит ли вешать голову? Будем же мужчинами!» – как бы говорили жесты хозяина и его тяжелые вздохи.

Двухосный старенький вагон скрипел, подпрыгивая на стыках, отчаянно встряхивал, будто в этом и состояло его главное назначение. Матово-мутный свет стеариновой свечи над дверью слабо прорезывал густой сумрак.

За станцией Минино в вагоне зашумели, заговорили, возникла та своеобразная суета, когда пассажиры еще за сто километров до своей станции готовятся к выходу.

– Ну-с, мы, кажется, вырвались из мрака таинственной неизвестности, – заявил Одуванчик, толкнув в бок храпящего Чернявского.

На ящичках проснулся Гавриил Редькин, угрюмый, сутулый человек со сросшимися над переносьем толстыми бровями, косящий на оба глаза, проворчал себе под нос, выругал допотопный вагон со всеми его «архиерейскими» удобствами, а тогда уже, широко зевнув, вытащил из кармана бушлата кисет и, закуривая, топчась возле столика, невзначай наступил на ногу женщины. Та вскрикнула.

– Что вы, не видите, что ли?

– А ты не расшеперивайся! – пробурлил Редькин, свистя толстым висячим носом, словно лез в гору. – Залезли в чужое купе, да еще визжите тут. Важность!

– Вагон общий, – возразила женщина.

– Купе забронировано для геологов. Ясно? Можете опростать место; самим негде сесть. Выгружайтесь.

– Совершенно верно, – поддержал Одуванчик участливым голосом. Трудно было понять, к кому обращены его участливые ноты: к женщине ли или к медвежковатому верзиле Редькину.

Тихон Чернявский, продирая глаза, поднялся с места, подошел к незнакомке, нагнулся, бесцеремонно заглянув ей в лицо.

– Курносая, побей меня гром! – басом известил он. – Кто это нарядил тебя в серую суконку, детка, а?

– Война.

– Война! В точку попала! – захохотал Чернявский. – Ты подаешь надежды, детка. Тятька с фронта на порог – дочка в шинель и айда в дорогу, ха, ха, ха!.. Ну ничего, мы тебя зачислим в нашу партию. Считать до пяти умеешь? Будешь у нас за коллектора отряда, камушки перебирать. Харчей хватит, работенка – не бей лежачего. Выдадим тебе полушубок, сапоги вот с такими голенищами, а там, глядишь, к осени заработаешь на котиковое манто, а то и чернобурку прихватишь.

– Ей лучше бобра, – крикнул Редькин, нарочито пуская махорочный дым в лицо незнакомки.

– А вы меня не окуривайте!

Редькин, не обращая внимания на замечание, затянулся и снова выпустил такой клуб вонючего дыма, что женщина закашлялась.

– Ну, ты брось эти штучки, – осадил Редькина Чернявский, вклиниваясь на лавку между Одуванчиком и незнакомкой. – Что ты так жмешься в угол, детка? Будь смелее! Из какой деревни будешь, а?

– С ленинградской, дядя. – В голосе незнакомки, совсем не детском, слышалась грустная ирония усталого человека.

Одуванчик понимающе хихикнул.

– Теперь все из Ленинграда, – сказал он. – Город легендарный, в доподлинном смысле, как не назваться ленинградкой?

– Похожа вилка на бутылку, – захохотал Редькин.

– Ничего, ее Ленинград впереди, – возразил Чернявский, снова пытаясь взглянуть в лицо незнакомки. – Вот как приедешь в наш город на Енисее, детка, так дуй пешком через Енисей, тут сразу и увидишь Ленинград. Только не забудь Гаврилу пригласить в провожатые. Он у нас геолог симпатичный, обстоятельный: покажет и расскажет, что к чему.

– Пусть ей лешак показывает, но не я, – отрезал Редькин, покидая купе. Следом за ним подался Одуванчик, на ходу сообщив, что буран, вероятно, возник из таинственного теплого циклона, проникшего из-за Каспия на север.

Ветер взвывал за обледенелыми окнами. Вокруг печки-буржуйки в конце вагона толпились дети, женщины с узлами и свертками. Махорочный дым плавал густым облаком, как туман в осеннюю пору над озером.

Муравьев сказал Чернявскому, чтобы рабочие подготовили ящики к выгрузке через нерабочий тамбур, о чем он уже договорился с проводником.

– А подадут нам машину? – спросил Чернявский, царапая в затылке.

– Я же дал телеграмму.

– Хо! Телеграмма! А буран? Ворочает черт-те как! И будем мы до утра торчать на вокзале с ящиками!

Это предложение ввергло Чернявского в минутное раздумье. Но он вовсе не беспокоился о ящиках, а думал о том, встретит его на вокзале строптивая возлюбленная Павла-цыганка или не встретит.

2

Чем ближе подходил поезд к большому сибирскому городу, тем беспокойнее чувствовала себя женщина в шинели. Она то взглядывала в обледенелое окно, к чему-то прислушиваясь, то снова зябко прятала руки в рукава, погружаясь в свои безотрадные думы. Вся она испуганно сжалась в комочек, словно впереди, куда она ехала, ждало ее что-то страшное.

Это ее мятежное состояние удивило Муравьева, он спросил:

– Вы что, и в самом деле из Ленинграда?

– Я? Вы ко мне? – растерянно пролепетала женщина, слегка выдвинув голову из воротника шинели. – Да, из Ленинграда.

Чернявский, распоряжаясь выгрузкой ящиков, посмотрел на незнакомку через плечо, отвернулся и вышел из купе.

– Давно? – продолжал Муравьев.

– Еще в декабре меня вывезли в сызранский госпиталь. А с июня еду…

– Далеко ли?

– Не знаю… Тут сойду, в этом городе. А там, дальше, я еще не знаю.

– Как то есть не знаете? У каждой дороги должна быть конечная станция. Дорог бесконечных не бывает. – Муравьев пожал плечами, близоруко щуря глаза, присмотрелся к женщине, но ничего не высмотрел. – У вас что, родные здесь?

– Ни родных, ни знакомых. Моя семья где-то в Сибири. Мы эвакуировались из Ленинграда. Папа и мама еще в декабре сорок второго выехали машинами через Ладожское озеро. Я – отстала… А тут вагоны, вокзалы… От Уфы наш эшелон направили в Чкалов и там оставили всех ленинградцев… Я… Я… Папа говорил, что если будем эвакуироваться, то выедем в Новосибирск или в этот город. Но в Новосибирске их не оказалось. Вот теперь сюда еду. А тут так холодно…

Слышно было, как ветер завывал и бился в стенки вагона.

– Какой страшный буран! Тут, наверное, всегда такие бураны?

– Зима начинается с буранов, – ответил Муравьев.

– И мороз, кажется?

– Чувствуется, что крепко подморозило. А у вас что, кроме этой шинели, ничего нет?

– Что же у меня может быть еще? – ответила вопросом ленинградка. – И шинель-то чужая. Это мне начальник сызранского госпиталя пожаловал шинель на добрую память. Так вот случилось…

– Где же вы остановитесь в городе?

– На вокзале, верно.

– Вокзал – плохое пристанище.

– Лучше, чем никакого. – И как бы извиняясь, сообщила: – Я так измоталась в дорогах, что сил нет. Дальше я не могу ехать. Я все еду, еду! И все – вагоны, вокзалы. Вагоны, вокзалы. Мне кажется, я всю жизнь еду…

Она повторяла: «Вагоны, вокзалы, и все еду и еду», – словно этими словами определяла и свое душевное состояние, и свое будущее. Муравьев вздрогнул от острой жалости, поняв ее невысказанный, но страшный своей явственностью вопрос: «Что же мне делать дальше?» Голос у нее был приятный, певучий и мягкий. Еще в Ачинске Муравьев даже подумал, что эта женщина села в забронированное геологами купе без билета, потому так и пряталась в тени. Одуванчик даже сел на нее и, когда она подала голос, весьма удивился присутствию женщины «во мраке таинственной неизвестности», извинился и отодвинулся подальше, предусмотрительно положив недремлющую руку на саквояж и чемодан. За станцией Черная Речка Муравьев из чувства сострадания оттеснил было контролера от купе, занимаемого геологами, но незнакомка сама предъявила билет и опять нырнула в угол.

Сейчас Муравьеву захотелось этак невзначай заглянуть незнакомке в лицо, посмотреть, что за девушка, почти всю блокаду делившая с ленинградцами «горе пополам», но от одной такой мысли ему стало стыдно и нехорошо. Какое ему дело? Пусть она будет безобразная, чересчур курносая, но она больше двух лет провела в блокаде, голодала, мерзла, и вот едет в Сибирь в поисках семьи, и, быть может, потому, что она такая скромная, стыдливая и менее пронырливая, чем другие, едет вот так, в битком набитых вагонах, пряча себя и свое лицо, страдает, проклинает от горя фрицев, войну и свою лихую судьбину.

Думая так, хмуря в строгом изломе черные брови, Муравьев закурил и сказал:

– На два-три дня и вам найду квартиру. Я живу здесь. Вообще, я найду вам квартиру, – и вдруг рассердился.

– Зачем? – удивилась и чуть даже будто бы испугалась она. – Я хорошо привыкла и к вокзалам. Нет, нет, не надо.

– Чепуха какая! На вокзале… Здесь вам, знаете ли, не Кавказ и не Южный берег Крыма. Сибирь!

– Я, может, поеду в Иркутск еще.

– В Иркутск? Зачем?

Незнакомка ничего не ответила.

– Так вы и будете ездить по белому свету, пока не умрете в дороге, – невесело усмехнулся Муравьев. – Вам нужно начать самостоятельную жизнь, оседлую, гражданскую, а не искать родичей.

– Я затем и еду в Сибирь, чтобы начать жизнь.

– Тем лучше. Начинайте ее смелее, и все будет хорошо, уверяю. У меня вот тоже ни отца, ни матери, а живу. Отца я совсем не помню: погиб он во время колчаковщины; а мать умерла, когда мне было семь лет. А ничего, выжил. Университет окончил, работаю как все. Правда, все мои родственники – дяди, тетушки и всякие знакомые – здешние старожилы, но скажу вам правду: знакомые и родственники не подставят своих рук, если собственные руки будут висеть вдоль тела, как плети. Первое время, конечно, будут трудности. Да бывает ли жизнь без трудностей? Так что не стоит падать духом.

– Да, конечно. Трудно только начать.

Муравьев глухо кашлянул и, глядя себе под ноги, проговорил:

– Я вам помогу начать.

Незнакомка вдруг сразу выпрямилась, что-то хотела сказать, но завывающий ледяной ветер за окном точно связал ей язык. Она опять сжалась в комочек, зябко втянула голову в воротник, прерывисто вздохнула.

Поезд подошел к станции.

3

На вокзале снег, гонимый бурею, крутился вихрями и лип, как пластырь, на вагоны и пассажиров. На перроне намело сугробы. Сигнальные огни стрелок и семафоров тонули в непроницаемой мгле. Даже водонапорная башня еле вырисовывалась в густой пороше снега.

Незнакомка в шинели сперва хотела уйти в вокзал вместе с пассажирами и там остаться до утра, но вьюга будто прижала ее к земле. Ветер, налетая со всех сторон, обжимал ее рваной шинелью и продувал насквозь. Снегом било в лицо. Ноги, обутые в солдатские сапоги с кирзовыми голенищами, коченели. А вокруг – тьма. Ветер, и ветер, и снег, снег. Ей стало просто страшно, и она инстинктивно жалась к людям в телогрейках и теплых полушубках, выгружающим из вагона тяжелые ящики в автомашину.

– Пошевеливайся, пошевеливайся, – подбадривал рабочих Чернявский. Рядом с ним стояла геолог Павла-цыганка, похожая на большую снежную куклу.

Мороз крепчал.

Грея руки на радиаторе теплого мотора, незнакомка отыскивала глазами того, кто предложил ей пристанище и участие. Он не забыл о ней. Когда пассажиры, толкаясь в проходе, покидали вагон, он подошел к ней, спросил, не наденет ли она его тулуп, но она отказалась. Сейчас она с удовольствием укуталась бы в его тулуп!.. Еще у вагона Муравьева встретила порывистая, вся запорошенная снегом девушка в котиковой шубке и в пуховой шали, с которой он отошел в сторону и разговаривал сейчас, называя ее Катюшей.

Они стояли шагах в трех от незнакомки.

– Ох и ветер же, Гриша, – громко говорила Катюша. – Ты пощупай, как у меня зашлись руки. Просто окоченели. Если бы ты знал, как я тебя ждала этот раз!..

И сердце незнакомки пощипывала грусть: она тоже ждала, и не месяц, не два! Но ей никто не обогреет рук, не скажет ласкового слова…

– А что ты такой хмурый, Гриша? – слышится голос Катюши.

– А отчего бы мне быть веселым? – зазвенел голос Муравьева, тяжелый, насыщенный гневом. – Тут у вас побывал представитель из главка, да? Анна Ивановна писала своему Одуванчику, что мой проект по Приречью положили на лопатки. А вот ты мне что-то ничего не написала.

– Я? – голос Катюши дрогнул. – Я же знала, что ты все узнаешь от Одуванчика.

– Хорошенькое дело! Узнай от Одуванчика через секретаршу начальника, Анну Ивановну, но не от своих друзей. Выходит, друзья до черной пятницы?

– Как ты можешь так говорить мне? – вспылила Катюша, выдернув руки из теплых ладоней Григория. – Что я могла написать? Что представитель главка потребовал для внесения в план работ на будущий год по Приречью – обоснованный материал? А разве ты сам не знаешь, что такого материала у тебя нет? Есть предположения, есть мечты, желания; но не всегда наши желания осуществляются! Ты и сам это прекрасно понимаешь. И зачем ты только настаиваешь на разведке Приречья?

– Вот оно что! Значит, и ты не веришь в Приречье?

– Я там не была, – ответила Катюша.

– Ясно, ясно. «Не была – не знаю: моя хата с краю». Знакомая поговорочка, Катерина Андреевна.

– Если бы ты поменьше выдвигал себя на передний план…

– Конечно! За чужой спиной всегда теплее, Катюша. И ветром не прохватит. Живи, пыхти в свое удовольствие, как говорит Рсдькин. Но я никогда не прятался за чужие спины. Везу помаленьку в передней упряжке.

– Я вижу, ты меня совершенно не понимаешь, – вспылила Катюша. – И понять не хочешь. Помнишь, как мы ссорились на Алтае? Разве я тогда не говорила, что ты не считаешься с мнением товарищей?

– Помню, Катюша, помню. Великолепно помню. Вы тогда хором трещали: Ардын – пустое место. Уйти, поскорее все бросить и перебазироваться. Да, да. Помню! А Муравьев настоял остаться. И Ардын – крупнейший рудник Алтая. Так и с Приречьем…

– Совсем не так, – перебила Катюша. – По Приречью у тебя нет таких данных, как тогда по Ардыну. Ты и сам не веришь, что Приречье – перспективный район.

– Это вы не верите, а я – верю. И Ярморов верит. И Чернявский верит.

– Что, что Чернявский? – прогудел голос Чернявского со стороны.

– Да вот, Катерина Андреевна говорит, что ты не веришь в Приречье.

– Я? Побей меня гром! Да я бы туда с моим удовольствием хоть сейчас поехал. Немедленно, сию минуту.

Катюша зябко поежилась, пряча руки в меховую муфту. Григорий ее не понимает. Они совершенно разные люди. Разве можно вот так замалчивать разногласия? Он просто индивидуалист, и больше ничего.

– Если бы ты мог доказать, что в Приречье есть крупное месторождение металла, давно бы доказал. Но у тебя есть только одни фантазии.

– И слава богу, что я человек с фантазиями, – отпарировал Григорий. – Геолог без фантазии что птица без крыльев. Не летать, не петь, а небо коптить. Да, да! Есть еще такие коптильщики среди нас. И не в малом количестве. А я предпочитаю ошибаться, творить, дерзать, но не жить бескрылым обывателем. И будь покойна, я докажу неверующим, что значит для государства Приречье. Докажу. Не сразу Москва строилась. Надо думать, тоже находились люди, которые доказывали, что не следует строить город на болоте. Из какой-то грошовой деревушки вырос мировой центр! Ты не думала, почему так вышло? Тут не случайность, а мысль заложена. Удачно нащупали центр всей России, вот в чем дело. Так и Приречье. Я смотрю на Приречье глазами завтрашнего дня. Глазами Енисейгэс; глазами электрических огней! Вот покончат с войной, возьмутся за Енисей и Ангару. Еще в тридцать шестом году велись работы по проектированию электростанции на Енисее. А что это значит? Десятки Днепрогэсов! А база? Где же на Енисее промышленная база? Зачем строить гиганты на Енисее, если не будет базы? Не я сказал, что Сибирь – страна будущего. И это будущее настанет через каких-то двадцать-тридцать лет. Вот и я подготавливаю базу для будущего. Где же эта база? Бассейн Ангары и Енисея; Южно-Енисейский кряж. Дебри настоящего, огни будущего. Вот почему мои планы и проекты поддержала Москва. Я буду драться. Драться буду, черт меня подери!

К незнакомке подошел сутулый мужик в коротенькой телогрейке и стеганых штанах, вправленных в серые пимы. Приглядываясь, проговорил:

– И разыгралась же проклятущая непогодь, язви ее. Што, дева, зябнешь? У нас здеся так: ноябрь только нос покажет – зима всю харю высунет. Седне за тридцатку накачало.

– Ч-чего… накачало? – еле выговорила незнакомка, губы у ней будто одеревенели.

– Чего же боле, градусов, грю, накачало. – И пошел дальше.

– А это кто с вами, та, в шинели? – донеслись до женщины в шинели слова Катюши.

– Фронтовичка из Ленинграда, – сдержанно проговорил Муравьев. – Вот приехала, а приземлиться не знает, где и как.

– С какой стати она с вами?

– Случайно. Попала в наше купе. Я ее думаю завести к нашим на квартиру.

– Кто она?

– Я же сказал, ленинградка.

– Ленинградка! – обозлилась Катюша. – Это еще ни о чем не говорит. Мало ли всяких ленинградок! Что, она одна, что ли? – В голосе Катюши послышалась та нота раздражения, которая свойственна только женщине. – Значит, ты решил оказать ей поддержку? Интересно! Она, кажется, еще молодая?

А ленинградка меж тем, не обращая внимания на слова ревнивой Катюши, стояла все так же возле автомашины, неловко сгорбившись и думая о чем-то своем, грустном и далеком. Ей этот падающий снег напомнил другую картину…

Так же рыхлыми хлопьями падал снег на ледяную Неву в марте 1943 года, когда она пробиралась по набережной с сумкой Красного Креста. А на берегу Невы, невдалеке от Дворцового моста, лежал раненый лейтенант флота… Он тянулся к ее рукам. Она под воем снарядов помогла ему подняться и повела в госпиталь. Но лейтенант до того обессилел от потери крови, что едва волочил ноги. В развалинах какого-то административного здания, на груде щебня и кирпичей, она сделала ему перевязку головы и левой руки. Он дышал с трудом и выглядел ужасно слабым – такой большой, и совершенно беспомощный, как ребенок. Она засунула ему руку под гимнастерку и нащупала мокрую нательную рубашку. По хрипам, тяжелому дыханию догадалась, что он ранен в грудь…

И хоть бы кто-нибудь проходил мимо тех развалин! Рядом догорала деревянная постройка, отчего в руинах было светло и по углам метались резкие черные тени. Шел и шел снег. Беспрестанно рвались снаряды на Неве, вздымая к небу фонтаны воды и крошку льда. После перевязки она укутала его шинелью и дала ему немножко спирту. В ее сумке в пузырьке был спирт – всего один глоток. Раненый с жадностью высосал весь спирт из флакончика, закашлялся и, уронив свою большеглазую голову на ее руки, бормотал в забытье о чем-то отрадном, но далеком и не мирском. Неудержимая злоба против войны вспыхнула в ней и комом подступила к горлу. Война надела на нее сумку Красного Креста. Бойка смяла ее девичество, и вот на ее руках умирающий лейтенант флота…

Но она не хотела, чтобы он умер.

Сколько прошло времени в таком положении, она не помнит. Руки ее закоченели, но она знала только одно: ему нужно отдохнуть, собраться с силами, и тогда она дотащит его до госпиталя. И действительно, вскоре лейтенант открыл глаза.

– Золотце, да ты совсем ребенок, – удивился он, присматриваясь к ней своими большими, как будто светящимися глазами. Потом он спросил, где его сумка. Сумка была в ее руках. – Тут ничего особенного нет, в моей сумке, но если я сегодня отдам якорь, оставь, золотце, сумку при себе.

Она обещала сохранить его сумку.

– Вот она какова война, золотце, – продолжал офицер. – Давно ли ты бегала с сумкой в школу…

Она сказала, что она студентка художественной академии.

– Студентка? Помилуй меня грешного.

Совсем близко разорвался снаряд. Со стен посыпалась штукатурка. Под ними ходуном заходила земля, будто живая. Офицер не застонал, но, порывисто приподняв голову, выругался.

– Они еще стреляют, – сказал он. – Да, да, они еще стреляют! Но будут… будут другие дни… Будут! Ты веришь, золотце? – и строго, вопросительно посмотрел ей в лицо.

– Верю. Я верю, – ответила она, инстинктивно закрывая его грудью и чувствуя, как то ли от жалости, то ли от страха слезы горячими струйками покатились по ее щекам.

Он заметил ее слезы.

– Не надо плакать, золотце, – попросил он. – Не надо плакать! Ленинградцы не из слез, а из твердого сплава. А глаза у тебя… агатовые. Вот умру и унесу тебя с собой. Унесу, унесу, золотце! Какие у тебя красивые глаза! Агатовые, агатовые… Унесу, унесу…

И долго еще говорил безвестный лейтенант флота. И когда моряк в третий раз впал в забытье, она вдруг поцеловала его в сухие, теплые губы и с ненавистью посмотрела в мглистую тьму, туда, откуда прилетали вражеские снаряды. Потом подошел патруль, и его унесли. В ее руках случайно остался тяжелый, в кожаном переплете, том сочинений Гете, принадлежавший безвестному лейтенанту флота…

И Юлия хотела еще повидать его, но не знала, где он.

На другой день она зашла в госпиталь на Невском проспекте, и там ей сказали, что вчера, 27 марта 1943 года, во втором часу ночи санитарный патруль доставил в госпиталь лейтенанта-моряка, который вскоре умер. Но тот ли это был лейтенант? Нет, этот моряк был ранен в живот. А где же тот, которого она нашла на берегу Невы? И потом много дней бродила она по Ленинграду без дум и желаний, точно все тепло ее жизни унес с собой безвестный лейтенант флота. Иногда думала, что моряк умер. «Он жив, жив, – твердило ей сердце. – Такие вдруг, сразу не умирают. Но где он? Где? Если бы я знала!..» Ее сердце всякий раз, когда она вспоминала его, наполнялось терпкой горячей болью. Она боялась признаться себе, что любит.

«Почему он говорил мне, что у меня агатовые глаза? – иногда спрашивала она себя. – Это ему показалось. Правда, ночью у меня глаза кажутся черными». И она хотела, чтобы моряк увидел ее глаза днем. Но то, что он никогда не увидит ее глаз днем, пугало ее. Она старалась отогнать эту мысль как вздорную, чужую, мешающую жить. Сомнения и колебания, которые возникали в ее душе, когда она думала о нем, сердили ее. Стараясь уйти от сомнений, она работала до полного изнеможения и все-таки избавиться от тревоги не могла. «Жив ли он? И кто этот моряк? И где он?» Чем чаще ее трепещущая мысль возвращалась к нему, тем ярче он вырисовывался в ее сознании.

В особенно трудные минуты, когда, обессилев от голода, не могла подняться на третий этаж своей нетопленой квартиры, она звала его на помощь. И он приходил к ней с тем же ласковым, умным и добрым взглядом больших светлых глаз, и ей становилось легче…

«А как я буду жить в этом городе? – подумала ленинградка, наблюдая, как ветер гнал мглистую порошу снега и лепил рубчатые барханы сугробов. – Как я буду жить здесь? А если он жив? Тогда… Тогда я его навсегда потеряла. Навсегда! Разве он подумает, что та, которая держала его голову на своих руках, теперь за пять тысяч километров от Ленинграда? А он – там, там, там… Зачем я уехала? Там все меня знали. А здесь…»

Да, ее знали и уважали в Ленинграде. И много-много нашлось бы углов, где она могла бы обогреться в такую взвихрившуюся снегом буранную ночь. «Маленькая, обогрейся», – сказали бы ей там. И те солдаты и матросы, которым она сперва неумелыми руками бинтовала раны, улыбались бы ей добрыми глазами. А тут, в этом городе…

– Что же вы, поедемте? – Муравьев тронул ее за рукав.

– П-поедем? Ку-куда? – выговорила она.

– Пойдемте в кабину, да поживее. Вы, кажется, окончательно замерзли.

Он подвел ее к кабине шофера, где в это время сладко вздремнул Одуванчик.

– А? Что? Приехали? – отозвался Одуванчик на толчок Муравьева. – Освободить место для гражданки? Гм!.. Позвольте, позвольте, Григорий Митрофанович! У меня радикулит, извините. В кузове не могу, никак не могу.

– Никакого радикулита у вас нет, вы здоровее египетского слона! А вот совесть у вас действительно подмерзла. Освободите место для женщины.

Что еще сказал Муравьев Одуванчику, поднявшись на подножку, неизвестно, но Одуванчик выкарабкался из кабины и, жалуясь на грубость Муравьева, протянул руки Редькину, который затащил его в кузов, перевалив через борт, как куль с мякиной. Сам Муравьев сел в конце кузова по соседству со своим Дружком.

Широкобедрая Павла-цыганка, прижимаясь могучим телом к Тихону Павловичу, певуче рассказывала своему другу о недавнем неприятном разговоре с начальником геологоуправления Андреем Михайловичем Нелидовым, отцом Катюши.

– Вызвал он меня в кабинет, – говорила Павла, широко жестикулируя, – садись, говорит. Я села. А он ходит этак из угла в угол и своими черными глазищами на меня зыркает. Ну, думаю, быть беде, а сама сижу себе спокойно, как ни в чем не бывало. «С Чернявским, говорит, гуляешь?» «Гуляю». Он сверкнул глазами, пригнул голову. «А у него, говорит, жена и двое детей. Как же, говорит, ты себе позволяешь подобную распущенность?» Тут во мне будто закипело все. «В чем же, спрашиваю, распущенность, Андрей Михайлович? Или я хвостом верчу перед первым встречным, или как? С Тихоном, говорю, любовь у меня не вчерашняя, не прошлогодняя, а довоенная. Любила Тихона и любить буду, пусть хоть все геологи на дыбки встанут. Я разве, говорю, виновата, если на все управление три парня и те заняты? Что мне, с телеграфным столбом гулять, что ли? Или вы думаете, Павла-цыганка не живой человек? Может только производственный план выполнять? А я имею еще один план: чтоб у меня был сын; собственный сын, вот что! А где его взять, скажите пожалуйста?!» Он, знаешь, даже закашлялся. Я так думаю: на лето он разгонит нас в разные партии.

Тихон Павлович, в свою очередь, теснее прижимаясь к возлюбленной, как бы без слов уверяя ее, что на свете нет такой силы, которая могла бы разогнать их в разные стороны, сообщил между прочим о ленинградке, которую Муравьев пригласил на квартиру, и что он, Тихон Павлович, если бы имел подходящий угол, тоже не остался бы безучастным к судьбе девушки, пережившей все муки земного ада. Павла сразу же угадала недоброе: так вот отчего настроение Катюши Нелидовой резко упало после встречи с Григорием!

– Если бы ты пригласил ее к себе, – предупредила Павла, зло шипя в самое ухо Тихона Павловича, – я бы тебе шары-то выдрала, сом. Куда суешь руки, лешак?

– Да ты что? – очнулся Чернявский, освободившись от приятной любовной мечтательности.

– А ничего. Все вы на одну колодку.

А буран дул. Вихрился колючий снег. Впереди с надрывным ревом, тяжело пробивая сугробы, шли машины. Катюша что-то спрашивала у Одуванчика о результатах разведки в Сычеве, откуда возвращался отряд; богатая руда или бедная, каковы ее запасы, имеют ли они промышленное значение и т. п. Одуванчик добросовестно отвечал на все ее вопросы и внезапно сообщил:

– Та, в кабине, симпатичнейшая особа! Искра, молния. Уверяю вас, – раздельно произнес он, косясь на Муравьева: не слышит ли тот его слов. – Поверьте, Андреевна, моему опыту и глазу. У Григория Митрофановича в доподлинном смысле завязка любопытнейшего романа, м-да. Видите, как он погрузился в думы?

– И что же? Кто она, та ленинградка? – хриплым голосом спросила Катюша, низко опуская голову.

Одуванчик рассказал, что знал.

– Она – интересная?

– Как сказать! Для меня – ничтожество. Если поставить рядом с моей Анной Ивановной…

– Не с Анной Ивановной, а вообще?

– Не сравнивая с моей Анной Ивановной – отвечу утвердительно.

На этом их разговор оборвался. Одуванчик натянул на свои большие оттопыренные уши каракулевый воротник, упрятал птичий нос в шерсть меха и, сладко зажмурившись, предался приятному размышлению о том, как его встретит сейчас жена, Анна Ивановна…

Глава вторая

1

Есть в старинных городах особнячки, где живут семьи со своими особенными традициями, историйками, привычками, вкусами и взглядами. Каждый особняк всегда чем-нибудь да отличается от себе подобных сооружений. У одного зеленые ставни и оранжевые наличники; у другого – ни ставней, ни наличников и крыша вот-вот свалится, как с пьяного картуз; у третьего до того размалеваны все стены, заплоты и ворота, словно его принарядили для коронации. Иногда в тихих провинциальных городах такими особнячками застроены целые улицы.

Таким особнячком был дом на набережной близ пристани, где уже много лет жил Григорий Муравьев в семье дяди по отцу, Феофана Фомича Муравьева, или, как его все звали во дворе, Фан-Фаныча. Некогда дом принадлежал содержательнице питейного дома Рыдаловой, затем перешел в горжилуправление, едва не развалился от ветхости и был продан квартиросъемщикам, которые в нем жили.

Так Фан-Фаныч, мастер пивзавода, превратился во владельца части домика на набережной. Собственно, домовладельцем был не он, а его приемная дочь, Варвара Феофановна…

Домик – буквой Г, четырехквартирный – был не так высок и широк, но достаточно вместителен. Приземистый, наполовину вросший в землю, с низкими, широкими, выпирающими на тротуар завалинками, перекосившийся в сторону Енисея, он, казалось, каждый день собирался тронуться с места: так ему надоело земное существование. Почерневшие и потрескавшиеся от времени бревна и пологая тесовая крыша, не менее перекосившийся заплот из толстущих лиственных плах с высокими, навалившимися на тротуар столбами калитки и ворот никогда не привлекали внимание постороннего человека: разве прохожий, опасливо кося глазом на столбы, ускорял шаг, подумывая, как бы не стать здесь случайной жертвой.

Квадратные, маленькие, как бойницы, ниши окон с частыми переплетами почерневших рам, тускло смотревшие на пригорок улицы, держались также не на одном уровне: первые четыре окна были на бревно ниже следующих трех окон. С наступлением сумерек ниши окон наглухо задраивались толстущими ставнями с железными накладками, точно обитатели его чурались суетного мира, замыкались в четырех стенах, как устрица в раковине. Ночью дом казался необитаемым: от него веяло древностью былых времен. Ни единого звука не вырывалось в улицу из его стен.

Феофан Фомич и Пантелей Фомич поселились в этом городе лет пятнадцать назад. Муравьевы родом из Черниговской губернии. Еще в 1907 году четверо братьев – Митрофан, Павел, Феофан и Пантелей – выехали с Украины и осели на богатых просторах сибирской земли. Павел Фомич, как наиболее пробойный и умный мужик, избрал себе профессию строителя. И вот уже более тридцати лет он преуспевает в своем занятии. В Минусинске он выстроил мост и паровую мельницу. Вел строительство железнодорожных мостов на Хакасской ветке… Старший из братьев Муравьевых, отец Григория, Митрофан плавал механиком на пароходе купцов Гадаловых. В годы Гражданской войны он был командиром одного из партизанских отрядов в Забайкалье и погиб в боях с семеновцами. Мать Григория, Клавдия, в двадцатом году умерла в доме Феофана на прииске Кирка, оставив Феофану доращивать малолетних племянников Федора и Григория.

Феофан и Пантелей много лет работали на приисках Сибири. Тридцать лет назад Феофан соединил свою тихую, беззлобную жизнь с бурной сухопарой приискательницей Феклой Макаровной. И все тридцать лет проклинает тот час, когда он женился, а развестись с Феклой Макаровной никогда не замышлял. Поселившись в этом городе, Феофан сразу определился на пивоваренный завод. Теперь он единственный в крае мастер пивоварения. На прииске же нашел себе спутницу, дородную Дарью Ивановну, крутой характером Пантелей. Приверженный к горным работам, Пантелей и не расставался с этой профессией. Вот уже более семи лет как он – старший буровой мастер геологоуправления. Как у Феофана, так и у Пантелея детей нет и не было, чем братья очень огорчались.

Приемная дочь Феофана, Варвара, явилась личностью довольно самобытной. По своей натуре Варвара была страстной художницей, беспокойной, неугомонной, чего-то ищущей и всегда неудовлетворенной. Из-под ее рук выходили замечательные изделия вышивки по полотну. Она вышивала гарусом портреты вождей, да так, что не всякий художник мог бы изобразить и кистью. Вышивала виды тайги, любопытные пейзажи, красноярские знаменитые Столбы и всякую всячину. Руководила кружком художественной вышивки при Доме Красной Армии, была непременным членом десятка городских комиссий. Ее можно было видеть на заседаниях крайсовета, горсовета, горжилуправления, в завкоме ПВРЗ, мехзавода, мелькомбината, в крайздравотделе, крайоно, короче говоря, везде, и очень редко дома. В доме она держалась властно, но не деспотично. Мало говорила и еще меньше участвовала в бабьих сплетнях, чему не учить было золовку Дарьюшку. Пантелей называл Варварушку «капитаншей баржи», подразумевая под баржою особняк.

Племянники Феофана и Пантелея Федор и Григорий детство и юность провели в доме на набережной, где и умерла их мать, молдаванка Клавдия. Федор долгое время жил в семье Феофана, потом уехал в Москву, редко давал о себе знать дяде, жену которого, Феклу Макаровну, невзлюбил. Да и Фекла Макаровна не очень-то пеклась о Петухе – так звали Федора в детстве за его песни. Федор рос нервным и впечатлительным мальчиком. То он бурно выражал свои восторги, то вдруг предавался размышлениям, допоздна засиживаясь на Енисее. Раза два он тонул, но от дальних заплывов так и не отказался. Федора от всей души любил Пантелей, поощряя его дерзкие вылазки, Григория – дядя Фан-Фаныч, который в племяннике души не чаял, пророча ему карьеру инженера путей сообщения. И действительно, Григорий стал инженером, только не путейцем, а геологом.

Не в пример Федору Григорий был с детства крепким и малоподвижным пареньком. Он любил часами возиться в глине и песке. Когда подрос, стал увлекаться охотой, лазил по горам и скалам что твоя рысь. Стихов он, как брат Федор, не сочинял, зато хорошо знал книги о минералах. Засыпал с романами Жюля Верна, Купера, Майн-Рида, Джека Лондона… И так пристрастился к таежным приключениям, что однажды чуть не погиб, заблудившись в тайге близ прииска Знаменитого. После Томского университета он работал на Алтае и вот уже третий год в родном городе возглавляет отдел металлов геологоуправления. Никто, пожалуй, из местных геологов не обладал такой огромной выносливостью, напористостью в поисках и терпением, как Григорий Муравьев. Познания его были обширны. Геологи звали его «хитромудрым», хотя он просто был умным, даже талантливым парнем, за что и уважала его Варвара Феофановна.

Впрочем, о взаимоотношениях Григория и Варвары можно было бы много кое-чего сказать, если бы сердце девушки было открыто нараспашку. Нечто было недосказанное, потаенное, запрятанное глубоко внутрь души Варвары в ее отношении к Григорию. Стоило перехватить ее многоговорящий взгляд, обращенный на Григория, вникнуть в ее особенное участие, то можно было бы догадаться, что она просто влюблена в Григория. Откровенно говоря, Варвара Феофановна менее всего желала бы видеть Григория женатым, а Катюшу Нелидову – на положении его жены. Она старалась быть единственным другом Григория, единственным его советчиком во всех житейских и производственных вопросах. Недаром же, страдая большой потерей зрения (результат кропотливой работы иглой по полотну), она ночами просиживала над толстыми геологическими томами, чтобы в свое время подсказать Григорию нужное слово. Иногда она навещала Григория в поисковых экспедициях, не брезгала никакой черной работой – рыла землю, помогала бурильщикам, лазила по горам, стряпала и стирала, подбадривая Григория в минуты уныния и усталости. И Григорий всегда рад был ее присутствию в экспедиции. Все свои трудовые отпуска Варвара приурочивала к «трудным моментикам» Гриши, спеша ему на выручку, где бы он ни был – на Алтае ли, в тайге ли, на Крайнем ли Севере. И надо сказать правду: единственным человеком, перед кем Григорий держал душу открытой, была Варвара. Ни один из его творческих замыслов не обошелся без ее участия. Они вместе думали, вместе рассуждали, вместе радовались успехам и вместе молча переживали горечи неудач. Дружба их была до того светлой и открытой во всем, что ни у кого, не только за пределами особняка на Енисее, но и в границах особняка не повернулся бы язык очернить ее грязью низких сплетен. То была любовь, может быть, довольно странная, но такая, на которую трудно поднять руку.

Знал ли дядя Фан-Фаныч, видела ли тетка Фекла Макаровна тайные пружины единения Варвары Феофановны с племянником? Знали, видели и смирились.

В обществе инженера Григория Варварушке дышалось легко и свободно; она жила его творческой мыслью, его дерзаниями, исканиями, его неукротимой энергией, которая возбуждала в ней физическое желание быть вечно молодой и немножечко беспечной, какими бывают лишь девчонки. Не только жизнь, но и, казалось, сама природа обретала для нее совершенно новые оттенки, каких она не замечала до дружбы с Григорием. Бывая в горах, в скалах, на той же городской, тысячу раз исхоженной Лысой горе, она видела не просто гору или камень, а заключенные в них минералы и металлы, освободить которые необходимо для жизни людей. Та же Лысая гора с ее отвесными краснокирпичными ярами чудилась ей в сверкающем на солнце алюминии, в самолетах, в легких домашних предметах, без чего нельзя прожить современному человеку. Эта мысль подстегивала ее, бодрила, как бодрит усталого человека кружка доброго вина. И все это шло от Григория! Как же ей не полюбить этого человека, который ее спокойной жизни сообщил нечто новое, неизведанное и трудное? Она была такая же ищущая, как и он, но более умудренная жизнью. От Григория можно было ожидать безрассудный поступок, свойственный его годам; она же перешагнула границу безрассудства и жила не столь порывами чувств и оскорбленного самолюбия, виновника многих человеческих бед, сколь глубоким раздумьем, опытом жизни.

Но и сама Варварушка не совсем обычно вошла в тихую гавань семьи Фан-Фаныча. Сам Феофан спас ее как утопающую, и не подозревая, что спасает самоубийцу. В ту пору на Енисее ходил еще плашкоут, и побережье было почти пустынно. Как-то поздним августовским вечером, возвращаясь с правого берега, Фан-Фаныч обратил внимание на белокурую хрупкую девушку в светлом платье, для которой, как говорится, и солнце не светило. Глаза ее подпухли от слез, и вся она была такая жалкая, потерянная и одинокая среди людей, что даже у Фан-Фаныча сжалось сердце. А он был не из породы чувствительных! И вдруг, на самой середине Енисея, белокурая девушка оказалась за бортом плашкоута. Одни говорили, что она оступилась, другие – упала в обморок, вот так, как стояла, так назад себя и шлепнулась в воду. Паромщик кричал, ругаясь напропалую на пассажиров за то, что они сами, черти, вылазят из границ плашкоута. Возле плашкоута была лодка. Покуда ее отвязывали, приноравливались, навешивали в гнезда весла, Феофан, будучи человеком не из робкого десятка, долго не раздумывая, сбросил с себя сапоги, штаны и рубаху да и прыгнул в воду. Все это произошло в какие-то считаные секунды. Девушка вынырнула невдалеке, что-то дико крикнула страшным голосом и опять скрылась под водой. Фан-Фаныч моментально подплыл к тому месту, где еще не успели разойтись круги, и нырнул вглубь. В воде он схватил ее за косу и так подтянул к лодке. Она была без сознания. На берегу к ней подоспела фельдшерица спасательной станции; утопленницу откачали, но вместо радости и благодарности с недоумением услышали от нее проклятия. «Будьте все прокляты! – кричала она. – Уйдите, уйдите! Проклятые!..» Фан-Фаныч сообразил, что это явление не из нормальных и что не следует подобному явлению давать широкую огласку. Он властно отстранил любопытных, схватил несчастную на руки и затащил к себе на квартиру в особняк, что стоял почти рядом. Неделю Варварушка находилась под покровительством сердобольной Дарьюшки и строгой Феклы Макаровны, молчаливая, плачущая, безразличная ко всему и такая жалкая! Как ее ни расспрашивали, кто она и что с ней случилось, ничего узнать не могли, кроме того, что в городе на Енисее она проездом, что родных у нее будто бы нет и что она впервые в Сибири, а жила будто бы где-то в Ростове-на-Дону, и вот приехала в Сибирь искать счастья, да не нашла его. То был тысяча девятьсот тридцать первый год! В городе нелегко было прожить: не хватало хлеба, в магазинах не было ни молока, ни мяса, и даже спички выдавались по талончикам. Нищие кочевали от дома к дому. Среди нищих были и те, кто совсем недавно «засыпался хлебом с головой и мясо жрал от пуза».

Братья Муравьевы в ту пору жили лучше всех. Феофан – возле пивзавода, Пантелей получал «усиленный паек» горного рабочего. В доме был достаток.

Варварушка мало-помалу обжилась. Сперва она работала при клубе железнодорожников, что-то там украшала, рисовала, писала плакаты, организовывала кружки самодеятельности, недурно пела, учила других ставить голос и до того вошла в кипучую жизнь самодеятельности, что самой стыдно было вспоминать о покушении на самоубийство. Она благодарна была Фан-Фанычу не столь за спасение, сколь за укрытие печального факта. Все знали, что она просто оступилась, но никто – что она сама кинулась в воду. Фан-Фаныч определил ее в гражданских правах: выдал ее за несовершеннолетнюю, безродную и удочерил. Никто никогда в доме Муравьевых не ворошил прошлого Вареньки, будто его и не было. Из чувства ли благодарности или из каких-либо других соображений, исключая любовь, Варя согласилась быть приемной дочерью Феофана и Феклы Макаровны, хотя в семье держалась особняком: жила замкнуто, «себе на уме». И как будто тяготилась привязавшимися к ней всей душой Фан-Фанычсм и Феклой Макаровной. Те же и думать не хотели, чтобы отпустить ее куда-нибудь. И вот совсем недавно, за три дня до возвращения Григория из экспедиции, Варварушка вдруг покинула дом Муравьевых: уехала с Сибирской гвардейской дивизией на фронт. Что было тому причиной – трудно сказать. Может, когда-нибудь и разъяснится внезапный уход Варварушки из дома Муравьевых, – кто знает!..

2

В сгустившейся снежной мгле машина яростно била снопами света, освещая черные глыбы домов движущимися крылатыми тенями от убегающих вспять запорошенных тополей. Световые рекламы кино, театра, почтамта, магазинов, кафе, аптеки, забиваемые снегом, померкли.

Незнакомка все смотрела вперед на прямую улицу, чем-то напоминающую ленинградские, и щемящее чувство грусти и тоски, нарастающее в ней, подобно снежному кому, все больнее сжимало сердце. Куда она едет? Что она знает о Муравьеве? Не свяжет ли он ее своим участием и помощью? Не лучше ли было бы ей остаться в той же Сызрани, нежели ехать за тридевять земель в Сибирь, в поисках неведомого и сомнительного? В тайниках души она надеялась хоть что-нибудь узнать о семье.

– Значит, из Ленинграда? – проговорил шофер, лобастый молодой парень, искоса взглядывая на соседку. – Хлебнули горького ленинградцы, нечего сказать. Я знаю только по газетам, а в натуре-то, верно, совсем другое. Вот, например, что писали о Харькове? «Отступили на заранее подготовленные позиции». А как это происходило в натуре? Будь здоров! Месили нас немцы три дня и три ночи, аж небу жарко было. Поливали таким кипятком из артиллерии, что в земле нельзя было спрятаться. Потом двинулись эсэсовцы – вот так, во весь рост: «психическая атака», чтоб окончательно повлиять на нервы. Там меня и гвоздануло, под Харьковом. Полгода отвалялся в госпитале после контузии и не мог очухаться от «психической»!..

Когда машина остановилась в третий раз, высаживая кого-то из геологов и рабочих, шофер поинтересовался:

– А вас где высадить?

Соседка не нашлась что ответить. А что, если Муравьев забыл о ней? Вывез в город, да и оставил с шофером…

– Миша, давай ко мне на набережную, к понтонному! – крикнул Григорий, перегнувшись через кузов к окошечку шофера.

Машина свернула в переулок и, тяжело пробиваясь по сугробам, медленно шла в гору, буксуя, затем спустилась к набережной, огибая причудливое пирамидальное здание краевого музея, смешавшего в своей архитектуре и зной египетского неба, и лютую стужу севера.

Григорий легко выпрыгнул из кузова, принял от Редькина тяжелый чемодан и свой рюкзак, нагруженный образцами аскизских гематитов, позвал за собою Дружка, который спрыгнул к нему черным комом и сразу же бросился к ограде почернелого одноэтажного дома с закрытыми ставнями.

– Ну, мы приехали! – сказал Григорий, помогая незнакомке выбраться из кабины.

Машина дала полный газ и, взрыхлив толстый слой наносного снега, скрылась за поворотом улицы. Незнакомка, глядя на широкую полосу, за которой мерцали далекие огни, уходящие куда-то за горизонт, догадалась, что они у самой реки.

– Это Енисей, да?

– Он самый. Красавец и гордость Сибири.

– А что там за огни?

– Они появились там недавно, – ответил Григорий, задумчиво всматриваясь в даль. – Сибирь тем и хороша, знаете, что в ней разгораются вот такие огни. Она вся в движении, в строительстве, в разведке. И чем гуще огни, тем веселее жить. Представляете, сколько будет здесь огней, когда Енисей перекроют плотиной? Сейчас здесь темно, есть и мрачные закоулки, а тогда будет наводнение света…

Григорий постучал в ставень черного домика. Дружок тем временем успел перепрыгнуть через покосившийся заплот в ограду и там залаял. Вскоре вышел Феофан в полушубке внакидку, открыл воротца на цепную щель, присмотрелся:

– Ты, Гриша? И вроде не один?

– Не один. У нас остановится девушка из Ленинграда, – и Григорий пропустил вперед себя в калитку ленинградку.

Фан-Фаныч, на голову выше племянника и чуть ли не в два раза шире в плечах, медлительный в движениях мысли, не сразу понял значение слов Григория.

– Где остановится? У тебя или у нас? Переночевать или как? Места, конечно, хватит. Мы тут с Феклой Макаровной вдвоем коротаем время. Варвара еще позавчера откомандировалась на фронт.

– На фронт? С какой стати на фронт? – удивился Григорий, подходя к крыльцу.

– Да вот, так вышло. Уехала добровольно с сибирской дивизией. И что ей взбрело в голову – ума не приложу, – пояснил дядя, замыкая шествие. В темных сенях, где было три двери: одна на половину Пантелея, другая, прямо, как войдешь в сени, – в комнаты Фан-Фаныча и третья слева – в комнаты Григория, – Феофан сообщил: – Твоя любимица, Гриша, околела еще на той неделе. Ворковала, ворковала, а тут в оттепель выпустил я их облетаться, вроде кто клюнул ее из рогатки, прилетела опосля всех с разбитой головой, поворковала у меня на руках и издохла. Слышь, воркуют – тебя почуяли.

Из темных уголков сеней то здесь, то там раздавалось голубиное воркованье и шорох. Григорий пожалел издохшую голубку, сказал дяде, чтобы он не беспокоился и ложился спать, распахнул дверь в свою комнату, натыкаясь в темноте на стулья, прошел к столу, зажег стеариновые свечи, сбросил с плеч рюкзак и, широко повернувшись, впервые встретился с глазами ленинградки.

Они стояли почти рядом. Ее большие синие глаза под тенью крупных заиндевелых ресниц смотрели в близорукие глаза Григория грустно и устало. Красивый рот с чуть приподнятой верхней губой, как у капризного ребенка, улыбался той вымученной улыбкой, которая возникает по принуждению. Лицо ее было совсем юное, со впалыми щеками. Седые от инея пряди золотистых волос, выбившиеся из-под суконной шали, падали развившимися кольцами на высокий, с темными, слегка надломленными бровями лоб. И только пятно на обмороженной щеке, рваная и грязная шинель, словно с плеча кочегара, разбитые кирзовые сапоги говорили о пройденных дорогах и обо всем ею пережитом. Григорий хотел отвести взгляд, сразу, моментально, но все еще удивленно смотрел на нее.

– Ну вот… Давайте устраиваться будем, – пробормотал он, беспричинно передвигая стул.

Неосознанное чувство досады пошевелилось где-то у него в сердце, и он, покашливая, достал еще три свечи, зажег их, сообщив, что город эти дни экономит электроэнергию, прилепил свечи на гематитовый камень и прошел в следующую комнатушку, которая служила ему спальней. Движения его были вялые, думающие, прислушивающиеся. «Черт знает что получается, – хотел бы он сказать в этот момент. – Тебе бы, голубушка, с таким лицом не надо прятаться в угол, в тени. И не надо бы притворяться казанской сиротой».

Незнакомка все еще стояла посреди комнатки. Пронизывающий взгляд Григория и то, что он почему-то вдруг нахмурился и, сердито покашливая, медленно пошел в другую комнатушку, обеспокоило ее. Первым ее желанием было повернуться и уйти. Уйти куда-нибудь, даже навстречу бурану. Но опять припомнился ей вот такой же взыскивающий взгляд лейтенанта флота, когда он посмотрел на нее снизу вверх, там еще, в руинах, и так больно резанул ее душу. И негнущимися, окостенелыми пальцами она стала расстегивать неподдающийся грубый солдатский крючок.

– Что же вы? Раздевайтесь, раздевайтесь, – подбодрил Григорий. – Тут у нас тепло. А в той комнате даже жарко будет, вот подтопим плиту. Вы там и обоснуетесь. А я буду здесь. Тут у меня и лаборатория, и библиотека, и диван на троих. Простора для меня достаточно. Я человек горный, привычный.

– Спасибо, Григорий Митрофанович, – поблагодарила она и еще больше застеснялась.

– Ну, ну. Похоже, что вы меня уже знаете. А вас как звать?

– Юлия… Чадаева.

– Юлия? Вот и прекрасно. Будьте как дома.

Он еще хотел сказать ей о тяжелых днях военного времени, о великом испытании русских людей на жизнеспособность и о том, что все течет, все изменяется и настанут черные денечки и для немцев, развязавших войну, когда они пожнут плоды своего злодейства. Но он ничего не сказал. Мысли и картины возникали в уме, а слов не было. Он еще не знал ее. Что она за человек? Может быть, под ее рваной шинелью бьется такое же рваное сердце?

Эта его обвиняющая, безосновательная мысль, по-видимому, передалась Юлии. Лицо ее передернулось, брови насупились, и она, вздохнув, бросила шинель в угол.

Между тем Фан-Фаныч, наконец-то сообразив, что с Григорием заявилась некая ленинградка, которую он провел к себе, чего никогда не случалось, весьма заинтересовался таким фактом. У Гришки девушка из Ленинграда! Вот так фунт изюму! Что сказала бы Варварушка, если бы была дома? Надо же поглядеть, что за гостья у Гришки-молчуна.

Фан-Фаныч, пыхтя в темноте, отдуваясь, натянул на себя брюки, рубашку, туго перетянул ремнем свой толстый живот, разбудил сухопарую, костлявую супругу, Феклу Макаровну, сказав ей, что вернулся Гришка из разведки и надо приготовить хороший ужин, так как у него находится гостья из Ленинграда, – зажег настольную лампу, а тогда уже умылся холодной водой, посмотрелся возле умывальника в зеркало и направился к Григорию.

И как же он был удивлен, этот пожилой добродушный толстяк, когда судьба свела его лицом к лицу с поразительной копией той самой Вареньки, которую он в памятный день августа 1931 года принес на своих руках вот в эту же самую комнату! И она вот так же сидела на жестком стуле, потерянная и одинокая, держа руки ладонями на коленях, обтянутых мокрым платьем, щупленькая, худенькая, и плакала, и такой же был у нее странный взгляд, глядевший внутрь, и такие же печальные, усталые глаза с синевою в подглазье. Не случайно же они, Фан-Фаныч и Фекла Макаровна, удочеряя Вареньку, выдали ее за пятнадцатилетнюю…

Фан-Фаныч до того растерялся и оторопел, что забыл, зачем пришел. Смотрел и смотрел на девушку, на ее завитушки светлых волос, какие были тогда у Вареньки. Такие же вот впалые щеки, тонкая шея, такая же робость и потерянность в чужом доме…

– Из Ленинграда, значит, приехали? – ответил на недоумевающий взгляд гостьи Фан-Фаныч. – Дорога неблизкая, да еще проклятущая война! Пораскидала людей по белому свету заваруха-метелица. И все еще метет, крутится, язви ее. Как вас звать-величать? Юлия Чадаева? А! Семью имеете? Эге ж. А кто ваши родители? Папаша профессор, хирург? Эвон как!.. Эге ж. Значит, Юлия?

Перехватив взгляд Григория, дядя сказал:

– Замечаешь, какая схожесть обличностью с Варенькой? Сейчас-то Варвара малость переменилась, а вот когда я ее первый раз увидел, в точности такая была. Как две капли воды.

Григорий невольно поежился и с нарастающим удивлением посмотрел в лицо Юлии. Оно снова показалось ему совсем юным, почти детским, но совсем не таким, как у Варвары Феофановны. Ничего общего. У Варвары Феофановны строже лицо, резче черты лица, чуть крупнее нос, хотя так же вздернутый, не такие обидчивые толстые губы, да и сам рост совсем не такой. А Юлия, как девочка, маленькая и собранная. Ее певучий, мягкий голос приятно трогал слух. Пушистая гарусная кофта, похожая на шубу, плотно обжимала все ее хрупкое, худенькое тело. Таким же гарусным шарфом была замотана шея. Целая копна мелко вьющихся волос, сплетенных сзади в две толстых косы, делала ее похожей на девочку-подростка. Что же общего с капризно-гордой и давно оформившейся красотой Варвары Феофановны? И вот эти маленькие красные руки, и тонкая девичья шея, на которой Юлия нарочито или инстинктивно прятала большое, словно выжженное пятно от осколочного ранения, чуть пониже уха, но пятно это все-таки виднелось, – все это повергло Григория в какое-то странное волнующее смятение. Он молча притащил дров, два ведра воды, большой медный таз и, растопив плиту, одним ухом прислушиваясь к разговору дяди Фан-Фаныча с Юлией, поставил воду греться.

– И как, трудно было в Ленинграде? – спрашивал Феофаныч.

– Да. – Юлия отвечала вяло, неохотно; ей чем-то не понравился матерый мужик. Не нравилось его пунцовое полнокровное лицо с висячим толстым носом.

– Трудно было в блокаде?

– Да.

– Голодухи хватил народ?

– Жители одно время получали по семьдесят пять граммов комбихлеба. И больше ничего.

– Что за «комбихлеб»? – похлопал глазами Фан-Фаныч, двигаясь на стуле. – Ах вон какой хлебушко! Напополам с охвостьями и мякиной. Едали и мы такой в отдельные периоды гражданки, при Колчаке, да и опосля. Чего не едал и не видал русский народ? Кряхтит, да везет. Никакой француз не выдержал бы. Ежли навьючить бы на француза всю нашу гражданскую, индустриализацию, коллективизацию, ликвидацию, пролетаризацию, издох бы в тот час. Англичанин обалдел бы и живым в землю залез по самые уши. А русский живет, хлеб-мякину жует, да еще и песни поет. В таком положении понятие требуется глубокое. Я сколько лет при пивзаводе, – всяких рабочих насмотрелся. Сибиряк – как пенек, кувалдой не убьешь. Россиянин – послабже, поджилки не те. Ну, а о прочих национальностях не говорю: потому – неприятности поимел из-за них через партийную критику. А какая у вас специальность?

– У меня? Еще никакой.

– Ишь ты! Оно, конешно, какие ваши годы? Лет восемнадцать? Двадцать три?! Училась? А! Где же? В академии художеств? Это в каком понятии? Спрашиваю: какую профессию получили бы после академии? Художницы? А! Вот оно что. Вся линия как у нашей Варвары.

Фан-Фаныч посидел еще минут пять, потолковал о том, о сем, что-то прикидывал себе на уме и, уходя, сказал Григорию, что Фекла Макаровна приготовит ужин. Подождал немного: не пригласит ли Гришка посидеть со своей гостьей за чаем, но Григорий не пригласил, и Фан-Фаныч ушел, немного разгневанный, убежденный, что племяш наверняка привез жену, но пока еще не оформил в загсе, скрывает. «Если Варварушка была под этот час дома, туго пришлось бы Гришке!»

3

Юлия грелась у печи. Ей нравилась и эта маленькая комнатушка, и колеблющийся свет стеариновых свечей, и чернильный прибор на гематитовой глыбе, и множество фотопортретов на стенах, видов тайги, каких-то странных вышивок по полотну, и шаги Григория, мягкие, бесшумные, и то, как он хмурит свой высокий лоб, а главное, она не чувствовала того давящего стеснения, как это бывает в чужом доме.

Непривычная, почти забытая теплота жилой уютной комнаты напомнила Юлии жизнь с семьею на Васильевском острове в доме на Третьей линии, в котором она родилась, провела свое детство, юность… Жгучее чувство взволновало ее. Отец, мать, братья, студия академии, картины, потрясающий «Лувр» Ленинграда – Эрмитаж, мечты и желания – все это было так недавно, кажется, вчера, вот только что, сейчас!.. И всего этого теперь нет. Есть чужая комнатушка, какой-то хитрый, как ей показалось, толстый Феофан, его племянник Григорий, не очень-то разговорчивый.

Думая так, Юлия быстрым взглядом из-под бровей посмотрела на Григория.

– Будем ужинать и отдыхать, – сказал он.

– Спасибо.

– Что спасибо? Подвигайтесь к столу. А там вон вода согрелась, уйдете в ту комнату и будете мыться и все такое. Утро мудренее вечера, знаете ли. Вот вам молоко, чай, сахар, сало, а вот – маралье вяленое мясо. Это я еще осенью в Саянах добыл марала. Мы люди таежные. Чего нет на рынке, то достаем в тайге.

В сонной тишине комнаты слышалось мерное тиканье будильника, перестукивающегося с маятником больших часов на стене. В. печи трещали еловые дрова.

По обстановке комнаты, ее убранству можно было догадаться, что хозяйничала женщина. Дверь слева за бархатными гардинами вела в другую комнату, где было темно. Письменный стол со множеством ящиков и резной решеткой по бортам был завален грудой толстых и тонких книг по геологии. Здесь же стояла настольная лампа, часы, телефон, массивный чернильный прибор, представляющий собою гематитовую глыбу с геологическим молотком и компасом, на которой золотом было написано:

«Открывателю Ардынского месторождения полиметаллических руд, инженеру-геологу Григорию Митрофановичу Муравьеву»

Издали, от изразцовой печи, прочитав эту надпись, Юлия сразу вспомнила, как Григорий сказал на перроне Катюше в меховой дошке: «Вы тогда трещали – Ардын пустое место…» Значит, он, этот молодой геолог, твердо верит в свои силы, если уже не один раз шел против мнения товарищей, чтобы доказать на деле свою правоту!

Над столом в тяжелой раме висела картина, изображающая ночное шествие женщин с факелами. На переднем плане выделялась красивая женщина в белом, устремившаяся вперед, к чему-то невидимому. Мутные пятна на картине говорили о том, что она была недорисована.

Юлия долго смотрела на эту картину. Она сидела в углу у бархатных портьер, поставив ноги на перекладину между ножками дубового стула и положив свои маленькие руки на колени, обтянутые шерстяным платьем.

Григорий видел, как меняется выражение ее лица, принимая оттенки то грусти, то недоумения и тревоги. Никогда еще он не наблюдал такого выразительного лица у девушек, с которыми ему доводилось встречаться. Он вспомнил Катерину. Ее лицо показалось плоским и всегда однообразным, выражающим какую-то одну страсть. Если Катерина сердилась, то оно становилось отталкивающе холодным. И это выражение холодности держалось до тех пор, пока новое чувство не просыпалось в ее душе.

«А у нее такое меняющееся лицо! О чем она думает? Не думает же она о картине?» – Григорий так засмотрелся на Юлию, что не заметил, как папироса в его руке потухла.

Отгоняя какую-то мысль, Юлия глубоко вздохнула, повела головой и, встретившись с его пристальным взглядом, смутилась и покраснела.

Григорий успел перехватить этот ее настороженный взгляд, понял его и ответил успокаивающей улыбкой, как бы говорящей: «Ну, ну! Я понимаю вас, Юлия… Сергеевна. За четыре месяца «вагонов и вокзалов» вам довелось пережить много неприятного! Но в доме Муравьевых для вас нет ничего страшного!»

Всего этого Григорий не сказал. В присутствии Юлии ему было явно не по себе. И куда девалось его невозмутимое спокойствие, которым он всегда гордился? А что будет завтра? Что будет вообще?.. Как могло случиться, что вдруг у него из-под ног выскользнула почва? Странно! Очень странно!.. И неудобно. Неужели так приходит любовь? Так, вдруг, сразу?.. Нет, нет! В любовь он никогда не верил и всегда иронически подсмеивался над влюбленными, а вот теперь смеется над собой!.. Он даже никогда не употреблял это, по его мнению, старомодное слово, как ветхое, изжившее себя. Но какой смысл придаст он этому старомодному слову для себя? Любовь? Романтика? Нет, это не для него! Какая может быть любовь, когда он должен искать в недрах земли железо, золото, марганец, кобальт, молибден?.. Да мало ли у него забот и работы?! Да, да, мало ли работы?! И почему вдруг изменили ему привычная выдержка и хладнокровие? Странно! Очень странно!.. А вдруг ночь мигнет лукавым глазом и он будет прежним, а? Нет, нет!.. Он уже не тот, каким был вчера и все эти тридцать лет!

Вчера еще он жил по своим привычным внутренним законам, которые руководили им и направляли его усилия к определенной цели, избранной в детстве.

А цель эта была геология. Внести свой заметный вклад в геологию! И он отбросил в сторону все, что мешало движению к этой цели. Юноши проводили время на вечеринках, а он корпел над книгами. Часто он уходил в тайгу и читал землю, как следопыт. Да он и был следопытом, охотником за рудами. Еще в студенческие годы он никогда не позволял себе отрываться от этой цели. Хотя бы на два-три дня! Он дорожил каждой минутой. Почему-то, еще будучи в институте, он уже слыл ученым: вместе с дипломной работой защитил кандидатскую диссертацию… И опять-таки он не закупорил себя в четырех стенах лаборатории, как другие. Нет. Он ушел на производство. Он остался прежним пытливым и умным искателем… Его любили товарищи. Им гордились. Его ценили на производстве. Дело, дело и только дело – таков был его девиз. И с кем бы он ни встречался, в какую бы он дружбу ни вступал, он искал сочувствия и поддержки своим планам, всегда таким большим и заманчивым. Так он жил. Более того, даже свою будущую семейную жизнь он не отрывал от этих планов. Григорий считал, что если он обзаведется семьей, то и тогда не изменит себе: жена будет геологом, и они вдвоем будут продолжать то дело, которое он начал еще в институте.

«Надо достигнуть своей цели, – говорил он себе. – Ничто не может помешать мне. В Сибири должны вырасти промышленные гиганты, и по мере моих сил я буду подготавливать почву для этих гигантов».

И он все делал для того, чтобы в Сибири выросли промышленные гиганты. Работал запоем. Бродил в поисках руд по таким таежным тропам, где только изредка отпечатывалась звериная когтистая лапа. Спал где придется и как придется. Кое-кто ему завидовал и называл счастливчиком, которому всегда везет; но он был твердо убежден в том, что никакого везения или невезения нет, а есть только труд и упорство. Труд и упорство!

И вот – встреча. Вчера еще он о ней понятия не имел и счел бы того сумасшедшим, кто сказал бы ему о такой встрече; а вот сейчас у него почему-то покалывает сердце и жжет, жжет!.. Странно! Очень странно. Но приятно. Хорошо. Радостно. И ново. Ново! Этого он еще не переживал. И даже растерялся в своей комнате. Она сидит у плиты. Он украдкой смотрит на ее тонкие пальцы с розовеющими ногтями. Видит ее раскрасневшуюся щеку с пятном от мороза, мочку уха под пушистыми прядями волос, и чувство смущения и еще чего-то неясного захлестывает его волной. И ему так хорошо, так радостно. Очень хорошо! И даже комната стала какой-то особенной! Пусть бьется буря в ставни! Пусть пляшут вихри! А ему чудесно, чудесно в эту ночь…

4

Он стоял, прислонившись спиной к углу резного шкафа, заложив руку за борт полурасстегнутого мехового жилета и скрестив ноги. Левая нога, на которую он переложил всю тяжесть тела, затекла. Но он не менял неудобного положения.

Он хотел говорить с нею. Слушать ее голос. Но Григорий знал: все, что он скажет ей в эту минуту, зазвучит фальшиво. А заговорить о том, как ему чудесно в эту минуту, этого он не мог.

Перехватив взгляд Юлии, обращенный к картине, Григорий, стараясь сообщить своему голосу равнодушный тон, спросил:

– Ну и как вы ее находите?

И удивился. Голос был не таким, к которому он привык. Что-то напряженное и глуховатое зазвучало в нем.

– Я ее не совсем понимаю, – ответила Юлия. – Я ее не совсем понимаю, – повторила она, легким, упругим шагом прошла по комнате и остановилась за спиной Григория. Он даже чувствовал ее дыхание. – А вы ее понимаете?

– Ничего… Ничего не понимаю, – признался он.

– Вот это мне нравится! – Юлия рассмеялась. – Для чего же тогда держать картину, если не понимать ее? Картина, даже и такая, что-то говорит. В ней много недорисованного, но и много мыслей. Мне кажется, художник писал ее с большим увлечением. Писал, бросал, сердился, проклинал, потом снова брался за кисть, но уже с другими мыслями. Менял план, идею и так все запутал, что потом отступил. Вот под этими черными пятнами было что-то нарисовано, а потом замазано. Видно, что у художника нет школы. Ни своей и ничьей. Тут что-то и от француза Латура, и от нашего Левитана. Художник сумел вызвать призраки из тьмы, оживил их факелом женщины в белом, а со всей картиной не справился. Я почему-то думаю, что эту картину художник писал много лет и так и не понял своей ошибки.

И таким же упругим шагом Юлия вернулась к стулу.

– Да, да, точно! Вы правильно разгадали картину, – сказал Григорий. Он хотел было закурить, но передумал.

– Ну, может, и не совсем правильно, – уклонилась Юлия.

– Правильно, правильно, – возразил Григорий, все еще испытывая чувство близости Юлии, хотя теперь она и сидела уже на стуле.

Григорий усмехнулся и показал на фотопортрет на стене.

– Вот художник картины.

С портрета на Юлию смотрела молодая женщина в нарядной белой блузе. Юлия сразу догадалась, что толстяк Фан-Фаныч говорил именно об этой женщине, сравнивая Юлию с ней. Это и есть та самая Варвара? Конечно, она. Но неужели Юлия и в самом деле похожа на нее?

Григорий тоже задержал взгляд на портрете. Ничего подобного, Варвара совсем не такая, как ее запечатлел фотограф. Отдаленное сходство. Ничего общего с той подвижной, энергичной и деятельной Варварой Феофановной, которую знает весь город. Глаза ее не такие серые, а голубые, с искринкой, ласковые и умные. На портрете нет ее рук, умелых, проворных и маленьких, как вот у Юлии. Все кипело в ее руках, когда она бралась за дело. На портрете нет ее улыбки, всегда задушевной и милой, согревающей душу в трудную минуту.

– Она – художница?

– Для себя. В пределах границ, установленных ей богом и природою, – усмехнулся Григорий. – Все так и случилось, как вы сказали. Картину она писала долго и каждый день меняла план и замысел. Потом бросила. Называется она: «Факельщицы искания». Черт знает какая символика.

– Вот как! – Взгляд Юлии стал более внимательным. – Я и не подумала, что здесь заложена такая мысль. А вот руины она хорошо написала. Так написать, надо их видеть. В руинах горит костер, вернее, он не горит, а тлеет, как сама мысль художника: то вспыхивает, то угасает. И от костра такие удачные светотени! Так сразу не напишешь. Нет, нет, тут надо много пережить, прежде чем придут такие вот ощущения. И женщину в белом забыть трудно. Она изнемогает, но ведет вперед. Она – мать. Это видно по ее лицу, по складкам губ, по тоскующему взгляду… А вот эта заря на синеве неба говорит о их цели. Женщины уходят от руин к рассвету. Вот что хотела сказать художница. И это у нее получилось здорово. И когда я первый раз посмотрела на картину, я сразу перенеслась в Петергоф.

– А почему в Петергоф? – спросил Григорий и, мягко ступая по ковру, подошел к плите и убрал булькающий чайник. – Я тоже бывал в Петергофе.

– Когда?

– За год до финской.

– А! С той поры много воды утекло. И что же вам понравилось там?

– Белые ночи и фонтаны, – наивно признался Григорий, задержав взгляд не раскрасневшейся щеке Юлии с пятном от мороза, и чувство смущения и еще чего-то неясного захлестнуло его волной. Стараясь сообщить своему голосу равнодушный тон, он продолжал: – Я и теперь еще помню фонтаны в лучах прожекторов, взморье. Чудесное там место. Просто царское. А что там теперь?

– Руины. Вот такие же, какие тут нарисованы.

Юлия с большими подробностями рассказывала о том, что стояло перед ее взором. И то трудное, что довелось пережить ей в Ленинграде, теперь, в этой комнате, воскресало не в тех мрачных, трагических красках, как было там, когда она подбирала трупы убитых, умерших от голода и помогала раненым, а как неизбежное и обыкновенное, что сделал бы каждый на ее месте. Но в этом неизбежном и обыкновенном было что-то вдохновенное и святое. И она готова была сейчас покинуть уютную теплую комнату Муравьева и вернуться в холодный, суровый Ленинград, чтобы быть рядом с друзьями.

Григорию нравилось, как Юлия говорила о картине. И только теперь, когда она заговорила о Петергофе и Ленинграде, он понял, что картина оживила в ее памяти все недавно виденное и пережитое.

Петергоф!.. Петергоф!

Давно ли он, Григорий, бродил по его поэтическим местам с Федором, и Федор знакомил его со статуями Самсона, Львиного каскада, фонтана Евы… А теперь там нет ни статуи Самсона, ни Львиного каскада, ни фонтана Евы, а есть гарь, руины, мертвые квадраты окон, обращенных на взморье, горький, едкий дым пожарищ! Война!

– Все это нам известно: голод и блокада… Руины и пожарища войны, – сказал Григорий. – Но вот пережить, выстрадать то, что пережили вы, ленинградцы, нам не довелось. Тут большая разница. Знать по газетам, слухам или все испытать самому!.. Я хотел бы быть там, а не здесь. Мой брат Федор встретил войну на Балтике на подводной лодке. И вот то, что потом он писал мне о блокаде, просто не укладывалось в сознании. А выходит – он ничего не придумывал.

Григорий говорил медленно, задумчиво. Движения его были неторопливые, но определенные и точные.

– Я очень рад. Как хорошо мы побеседовали, – искренне признался он. – Точно и я побывал там, где были вы недавно. – Григорий помолчал, словно все еще не мог оторвать свои мысли от далекого, изнемогающего, но героически борющегося города. И вдруг спохватился: – А об ужине-то мы и забыли. Ведь, кажется, от Ачинска ничего не ели. Да вы не стесняйтесь, кушайте, пожалуйста. Вот молоко, чай, маралье мясо, попробуйте… А завтра поищем ваших родителей – и все будет хорошо. Вам еще понравится наш город! Ей-богу, понравится.

5

После ужина Юлия ушла в другую комнату. Григорий долго еще сидел за столом. На фарфоровом блюдце лежал оставленный Юлией кусок черного хлеба. Глядя на остатки ее ужина, он все еще видел ее маленькие руки и ту виноватую, нескладную улыбку, когда она, вставая из-за стола, сказала: «Спасибо, Григорий Митрофанович». И, уходя, пожелала ему спокойной ночи, выговаривая эти слова как-то по-детски робко и конфузливо.

Григорий поправил свечу и прислушался к стону ревущей за окном бури. Где-то в карнизах и за наличниками свистело, щелкало и дребезжало. Ноченька, какая ноченька буранная.

«Вот оно, как на фронте, – подумал Григорий. – Хотел бы я быть там, а не здесь! Федор свое отвоевал, теперь бы мне. Да куда я со своими близорукими глазами? А жаль!.. Если бы мне удалось, как бы хорошо было на сердце!.. А так черт знает что получается! Человек как человек, а на фронте не побывал. И все из-за глаз».

В его воображении вырисовывался горячий огненный треугольник: Ленинград, Петергоф, Красное Село, Пушкино, Красногвардейск… Все эти пять географических точек составляли треугольник, упирающийся вершиной в Красногвардейск. И он нарисовал его красным карандашом на желтом лоскутке бумаги. Потом отодвинул рисунок и долго сидел ссутулившись, положив руки на стол. Его взгляд упал на черный хобот телефона, прошелся мимо микроскопа и остановился на портрете Катерины. Почему-то Катюша не вызвала в его душе никакого чувства. Он смотрел на нее холодно, каким-то далеким, отсутствующим взглядом, а она улыбалась ему черными, чуть прищуренными глазами.

– Что же это, а?.. – сказал он вслух и стал не торопясь прибирать бумаги на столе.

Он хотел быть искренним с самим собой и понять то, что так взволновало его. Что это? Что? Может быть, все это пройдет и он потом еще посмеется над собой. Ведь если бы не было бурана, колючего снега, ее шинели, разве он испытывал бы это непонятное жжение в сердце? Неужели это только случайность, а?

Но случайности бывают разные. Случайность натолкнула его в предгорьях Кузнецкого Алатау на месторождение ценной руды. Там теперь рудник. А если бы не тот случайный северный ветер, что заставил его свернуть с маршрута, разве была бы открыта руда?

«Когда-нибудь и открыли бы то месторождение, но только не я и не в тот год, – сказал себе Григорий. – Значит, если бы не сегодня, то завтра или когда-нибудь, а я бы тоже влюбился? Что за вздор!.. Почему я не влюбился в Катерину? Почему? Или она не та женщина, которую мог полюбить я, Григорий? Три года я ее знаю; и за все три года не испытал и не пережил даже трех минут таких, как в эту ночь! Как и почему возникает такое чувство? Нет, нет, надо подумать, понять… Только не сейчас… Сейчас все равно ничего не пойму… Сейчас надо спать». И, сев на диван, стал стягивать с ног тяжелые болотные сапоги.

Он слышал, как Юлия лила воду в таз и потом плескалась, вероятно, мыла волосы. Закуривая, он пристально смотрел на Катюшу, пытаясь вызвать ее живую в воображении, и снова так некстати видел Юлию, греющуюся у печки… ее руки, лежащие на коленях, ее кудрявую голову и большие синие глаза на исхудалом лице. «Ну, я, кажется, недалеко ушел от безусого юнца», – подумал Григорий, ворочаясь на диване, а уснуть не мог.

«Хорошо ли ей там? Э, черт, как я не переменил простыни! Надо бы переменить. Неудобно».

– Вы еще не спите? – громко спросил Григорий.

– Нет. А что? – глуховато откликнулась Юлия.

– А вы… еще не разделись?

– Нет, – еще тише отозвалась Юлия.

– Повремените раздеваться, – каким-то тягучим, недовольным голосом попросил Григорий. Натянул на себя полосатый халат, нашарил ногами войлочные туфли и как бы нехотя прошел в комнату Юлии. Не взглянув на ее мокрую голову, открыл тетушкин сундук, достал простыню, пододеяльник, сменил на кровати белье и так же молча вернулся к себе.

Глава третья

1

Тревожно прошла ночь для Катюши. Она долго бродила по проспекту. В ее прогулке было нечто значительное, поворотное. После встречи с Григорием на вокзале она поняла, что ее любовь вошла в какой-то тупик. И назад не вернешься, и если дальше идти – можно сойти с рельс, а тогда – кто знает, что будет тогда?

«Он индивидуалист. И тогда он был индивидуалистом», – подумала Катюша, вспомнив одну из университетских дискуссий по вопросу Кузнецкого Алатау.

Тогда Григорий срезал профессора Милорадовича. Где и когда он собрал документы по Кузнецкому Алатау, никто не знал, но когда он выступил в дискуссии, все поразились обилию и значительности материалов Муравьева.

Профессор Милорадович, с пылающим от гнева лицом, пухлощекий, в заграничном костюме с толстым узлом галстука, подпирающим под челюсть, сидел в президиуме конференц-зала как на углях. Сперва он грубо обрывал студента-дипломанта Муравьева, но этим только подхлестнул рвение последнего, который заговорил так страстно и убежденно, что со студенческих мест, потрясая зал, раздалось мощное «браво, браво!».

Катюша с жадностью прислушивалась к каждому слову дипломанта – поджарого, плечистого, черноволосого и смуглого, смахивающего на цыгана. Он показался ей необыкновенно красивым, необоримым. Что-то пело в ее душе и сердце и приятно жгло щеки.

– Когда-нибудь вот эти случайные находки по Кузнецкому Алатау послужат краеугольным камнем для настоящих поисковых работ. Там, в Алатау, есть и медные руды, и свинцовые, и алюминиевые, и железные. И мы их достанем, эти руды, для нашей промышленности, профессор, уверяю вас!

Так закончил дипломант Муравьев полуторачасовое выступление, сразу поставившее его на голову выше всех студентов.

Катюша не помнит, что было дальше. Все ее внимание было поглощено поджарым студентом в черном поношенном пиджаке и в белой косоворотке.

После дискуссии, в фойе, под куполообразным потолком которого ярко горели люстры, она остановила Муравьева.

– Я хочу с вами поговорить, – начала она, краснея до мочек ушей. Он, помигав, глядел на нее непонимающе. Потом повертел в руках очки, которые снял, сходя с трибуны, спрятал их в металлический футлярчик, насупился, смешно выпятив толстые губы.

– Я не могу понять, – сказала она, – если вы знали слабые места в докладе профессора Милорадовича, то почему не сказали ему об этом до дискуссии?

Умный, ироничный взгляд смутил Катюшу.

– Профессор со мной не советовался, – ответил Муравьев. – Я не знакомился с тезисами его доклада. И главное, я совсем не готовился выступать с критикой доклада профессора. Я, наоборот, ждал услышать что-нибудь новое по интересующему меня вопросу. А что, вас беспокоит мое выступление?

– Нет, почему же? – вздохнула Катюша. – Я не беспокоюсь, но все случилось совершенно неожиданно! Вы представляете, сегодня у профессора день рождения. Его юбилей!

– Разве в юбилейные дни позволено нести околесицу?

– Вы все мои вопросы ставите с ног на голову.

– Наоборот, с головы на ноги. Но, извините, минута бережет целый час!

– Вы всегда так торопитесь?

– Всегда. Для лености мне не отпущено природою ни одной лишней минуты.

– Странный вы человек! Разрешите, я вас провожу?

Это был смелый шаг. На такой шаг толкнуло Катюшу ее собственное девичье сердце. Она как-то сразу поняла, что с таким человеком, как Муравьев, надо самой проявлять инициативу.

Он посмотрел на нее исподлобья, потом спросил, не дочь ли она главного инженера Нелидова из геологоуправления. И когда она подтвердила, он еще что-то подумал, переложил толстую папку с правой в левую руку, ухмыльнулся:

– Ну что ж. Землячке позволительно проводить земляка до его норы.

– Вы из К..?

– Как видите.

– О! Тогда мы будем друзьями. Вот уж не ожидала, что вы с берегов Енисея. Я думала, из Москвы. Как же я никогда не встречала вас в нашем городе?

– А разве в Томске вы встречали меня где-нибудь, кроме университета? – ответил он вопросом, и они вышли в садик.

Когда спускались с университетской горки, она попросила его «поддержать ее за локоть».

– Иначе я скачусь вниз головой.

– Держитесь устойчивее, – посоветовал он. – Земля хотя и круглая, но надо стоять на ней уверенно и твердо.

2

С этого вечера началось их знакомство. Она часто навещала его в маленькой комнатушке, невдалеке от университета. Сколько у него было книг! По геологии, минералогии, палеонтологии, археологии! Она брала у него и новинки художественной литературы, хотя он и предупреждал ее, что книг никому не дает: теряют или пачкают, неряхи.

После университета Катюша встретилась с Григорием на Алтае…

«Но что же мне делать сейчас? Что мне делать?» – мучительно искала Катюша, бродя по улице. Буран немного стих, но снег мело.

Вот эти каменные громады домов, карабкающиеся в небо настывшими скалами, тесня друг друга, вытянувшись в шеренгу, стояли здесь задолго до того, как Катюша впервые вышла на улицу с бабушкой. И дома были свидетелями ее первых неустойчивых шагов по тротуару. Бабушка Глаша придерживала ее за руку и вела в неведомое, далекое, куда-то к другой бабушке. Катюша помнит, как бабушка Глаша с другой такой старенькой бабушкой нюхали табак, чихали, а она глядела на них и потом тоже чихала. В ту пору ей было всего три годика – совсем крошка! – но она уже рвалась вперед, требуя самостоятельности движения, спотыкалась, падала и удивленно глядела на многоокие стены, до того высокие, словно они были выстроены для великанов.

Еще помнит старичка в фартуке. Старичок хлопотливо стриг ножницами деревья. Ей было так жаль бедненьких деревьев, безропотно поддававшихся противным ножницам старичка. Если бы ее так же вот попробовали подстричь, она бы перекричала тот паровоз, на котором куда-то ездила с мамой. Это было уже совсем давно, так что она и не помнит, когда это было. То ли до того, как бабушка с бабушкой нюхали табак, то ли позже. Был паровоз, длинные и короткие пронзительные гудки, от которых звенело в ушах, блестящие рельсы, люди в черном, а потом на паровоз, на людей, на гудки наседала большеголовая кукла Анютка со стеклянными глазами. На куклу Анютку – медведь, на медведя верхом садился старичок с ножницами.

Дома стояли и до ее отца. Они были первыми свидетелями инвалидов Севастопольской войны, когда по улицам со знаменами и хоругвями шли жители города к Владимирскому тракту: на перекладных везли на восток сынов Отечества – героев Севастополя. То время помнил дедушка Катюши: он умер, когда Катюше едва исполнилось семь лет…

Были дни, когда эти дома на большой улице, строго торжественные, много повидавшие на своем веку, ничему не удивляющиеся, будто чувствовали социальные потрясения общества. То были дни девятьсот пятого года! Вооруженные железнодорожники с красными флагами и с пением «Марсельезы» шли по улице, а навстречу им мчались жандармы с саблями наголо и казаки с нагайками. На улице был бой. Пулями корявились стены, звенели окна. Мещане отсиживались в подпольях и подвалах. Потом жандармы и казаки отступили на гору, к часовне, построенной на месте старинной сторожевой вышки, и уже оттуда осыпали город пулями. В двадцатом главная улица, пылая от наводнения кумача, встречала Первый конный полк Пятой Красной Армии. В двадцать четвертом, в январскую стужу, знамена с траурными полосами свисали до тротуара…

Катюша перешла улицу, постояла у подъезда Центрального телеграфа и пошла дальше. Видно было, как густо сыпался снег, сдуваемый ветром с крыш, словно в каком-то танце вьющийся вокруг электрических фонарей под колпаками. Столбов не было видно, фонари смахивали на светящиеся мячи, повисшие в воздухе. В лицо било снегом. Щеки и нос приятно горели. От горсада, с шумящим хвойным лесом, черным пятном темнеющего на белом фоне, Катюша повернула обратно и дошла до театра имени Пушкина. Как давно она не бывала в театре! Он, Григорий, ни разу не пригласил ее ни в театр, ни в кино. Ему не до зрелищ! Днями и ночами он возится со своей геологией, которая заменяет ему и отдых, и общение с друзьями. Индивидуалист! Неужели ничего нет интересного, кроме геологии, которую она, Катюша, откровенно говоря, не так уж сильно любит, чтобы предать забвению другие стороны жизни. Она любит общество, оживление. Любит принарядиться. В городе ее знают как хорошую общественницу, избрали депутатом в горсовет.

Что же ей делать, Катюше? На что решиться?

Катюша до боли кусает губы. Снегом забило всю ее дошку. Над городом бесконечным караваном проплывали тучи, белесые, седые, похожие на енисейский туман, когда он поднимается с реки в горы. Тучи наплывали одна на другую, словно их кто-то укладывал, а они сопротивлялись.

«Такая же хмарь и в моей жизни», – подумала Катюша.

«Если бы Григорий понимал меня. – И она невольно вспомнила как встретилась с Григорием на вокзале. – Он не тот! Не таким он был на Алтае. Я отдала ему так много любви, внимания. Сумею ли я кого-нибудь полюбить так, как его? Мне и теперь кажется, будто он рядом со мною, как невидимый огонек: греет, а поймать не могу. И так хочу поймать!.. А огонек все убегает и убегает. Все убегает и убегает! Он все забыл: и мою любовь, и – все, все! И то, как, недосыпая, леденея в горах Алтая, работала за него, когда он был болен. И то, как ночи напролет просиживала с ним над документами. Он все забыл. Но я, я ничего не забуду!»

Катюша ничего не забудет. Разве она может забыть, как днями и ночами просиживала в его палатке, когда он не мог встать на свои распухшие от ревматизма ноги? Как, рыдая на его груди, говорила: «Гриша, только бы тебе здоровья. Что же это такое? Я ничего не понимаю. Почему у тебя распухли ноги, а не у меня? Почему ты не можешь двигаться, а не я? Это ты спасал в ледниках Толстикова. Как ты не поберег себя?!»

И, грея его распухшие ноги, проклинала северный ветер Алтая, думая о будущем. Она была уверена, что после Алтая они будут жить вместе. Тогда она помогла ему справиться с тяжелой болезнью. И он нашел на Алтае крупные залежи свинца.

И она еще вспомнила совсем недавнюю ночь. Они пробирались отрогами Саралинского хребта к Аскизу. В рассохе между горами их захватил ураган. Трещали деревья. Надрывно стонала тайга. Лил дождище, от которого негде было спрятаться. Они укрылись под выскорью кедра, вывернутого вместе с корнями из земли. Она, как всегда, торопливо говорила ему о превратностях судьбы геологов-первооткрывателей и, греясь, промокшая до нитки, просунула руки ему под кожаную тужурку. Сверху поливало дождем; со стороны рассохи обдувало ветром, но им все было нипочем! Дождь смешил их; ветер дул как бы для забавы. Ей было так приятно и радостно!

Летняя ночь коротка. Они просидели под выскорью всю ночь напролет, не сомкнув глаз: было не до сна! И когда забрезжило утро, она удивилась:

– А ночь как птица! – И почему-то засмеялась, показывая свои ровные белые зубы.

Она помнит тепло его крепких мозолистых ладоней. И потом, продолжая таежный путь, она все еще повторяла: «А ночь как птица!»

Еще она вспомнила, как спутала координаты маршрута и они, сбившись с пути, вышли в незнакомую падь, где шумела река в угрюмых скалах. В долине, у подножья гор, паслось пестрое стадо коров. Место было чудесное. Светило яркое солнце, кругом цвели пестрые цветы. Поднимаясь на склон горы, Катюша случайно обнаружила признаки месторождения медных руд…

– Гриша, Гриша! «Медные фиалки»! Погляди! – кричала она, хлопая в ладоши.

Теперь там большой рудник…

«Мне надо быть решительной, обязательно», – убеждала себя Катюша, поднимаясь на пятый этаж крайисполкомовского дома, где Нелидовы занимали трехкомнатную квартиру.

В коридорах в выбитые окна дул ветер и мело снегом. На ее звонок вышла мать – высокая темноволосая женщина с мягкими, приятными чертами лица, в пальто внакидку и в длинной пуховой шали. Еще в прихожей, при свете тусклой лампочки, мать и дочь обменялись короткими, понимающими взглядами. По движению бровей матери Катюша поняла, что мать ее осуждает.

– Ах ты, снежная королева, – сказала мать. – У тебя такой хороший вид! Просто жаль, что тебя нельзя сохранить в таком виде хотя бы на неделю.

– Все хорошо, мама. Волноваться не из-за чего.

– Не волнуюсь, но ты выглядишь прекрасно. На щеках румянец, как лепешки. Нос посинел.

В семье Нелидовых воздерживались от проявления сентиментальных чувств. Евгении Николаевне, матери Катюши, совершенно неестественным показалось бы подойти и обнять дочь. До прихода дочери отец и мать все время тревожились, где Катюша бродит в такую бурю. От мягкого, участливого голоса матери, от ее теплых рук, когда она пощупала щеки Катюши, веяло утешением. Собрав всю свою гордость, Катюша сказала непринужденно:

– Прелесть как хорошо на улице, мама. Ветер, снег, тучи и – ни единой души! Пустынные тротуары, тишина. Да ведь еще не поздно? Второй час. Я бы бродила до утра, да ногам невтерпеж. Чаю нет?

– Подогреть надо. Ты же любишь, когда губы жжет. Отец, включи плитку.

– Есть включить плитку с этими делами, – откликнулся из кабинета Андрей Михайлович. – Чаек-расчаек – заморская слезка, – пропел он, выходя в большую комнату. – Ну как, прибыл Аника-воин?

– Приехали.

– С материалами?

– Да.

– В духе?

– Кто?

– Григорий-свет-Митрофанович.

– Он всегда в своем духе.

Нелидов насупился, проворчал что-то себе под нос и вышел в кухню.

3

Катюша разделась и, потирая настывшие ладони, остановилась у плотно задернутых портьер палевого цвета, закрывающих дверь в ее маленькую девичью комнатушку. Не двигаясь, откинув голову на косяк, она смотрела прямо перед собой в широкое двойное окно, выходящее на перекресток проспекта и улицы Диктатуры. Глаза ее, черные как уголь, глядели не мигая в одну точку. Она не видела, как снег густыми хлопьями лип на стекла, таял, стекая вниз. Во всем ее облике – в высоком росте, в не по-девичьи широких плечах – цвела красота, сила и молодость. Губы ее были красны и сочны, как спелый плод. Капризно вздернутая губка красноречиво подчеркивала упрямый, несговорчивый характер, решительный в трудную минуту. Все ее лицо горело пунцовым румянцем, пробившимся сквозь смуглую кожу, покрытую на верхней губе и на висках возле ушей темным пушком.

За чаем, опустив глаза, Катюша спросила:

– Папа, как ты понимаешь индивидуализм?

Андрей Михайлович недовольно фыркнул:

– Я же тебе говорил…

– Тогда ты еще нащупывал определение. Сейчас, я думаю, ты успел обдумать.

– Нельзя ли без политики хоть чай попить? – остановила мать. Она не хотела, чтобы Катюша снова подняла вопрос о Григории, находясь под впечатлением, как видно, невеселой встречи.

– И чай, милая Евгения Николаевна, политическая штука, – сказал отец, дуя в чашку. – Кругом политика. Жизнь – политическая штука, никуда не попрешь. Таков двадцатый век. Впрочем, девятнадцатый был тоже не без политики.

Катюша напомнила отцу о вопросе.

Андрей Михайлович сразу посерьезнел, отставил чашку с блюдцем, облокотясь на стол, подумал, щуря такие же черные, поблескивающие глаза, как и у Катюши.

– Индивидуализм – серьезное заболевание, Катюша. Он пришел к нам с той поры, – Андрей Михайлович кивнул в сторону одинарного окна, словно индивидуализм пришел к Нелидовым со стороны улицы Диктатуры. – И если угодно, индивидуализм – рак империализма. Начиная от Рокфеллера, Меллона, Дюпона, Форда, кончая рядовым Джоном-стяжателем, державшим рокфеллеровские акции, все подвержены этой злокачественной опухоли – индивидуализму. Ему они обязаны разобщением взглядов, притуплением вкуса к общественной жизни. Каждый сам по себе, сам для себя, и никого вокруг. Вот квинтэссенция индивидуализма. Для американцев индивидуализм – нормальное, повседневное явление. Для нас – чуждое и вредное. Наш народ силен коллективным умом. И если кто мнит себя единственным вершителем судеб народа, рано или поздно окажется за бортом жизни. Индивидуализм антипатичен народу.

Хуже ничего нет, когда советский человек замыкается в себе, в своих мыслях, желаниях, стремлениях и варится в собственном соку. Где-то живут люди – борются, строят, веселятся, поют песни, ходят в театр, а индивидуалисты живут сами по себе, чураясь общего. Так жить нельзя. Никак нельзя! Надо жить с открытыми дверями, с открытой душой. Чем чаще проветривать квартиры – тем меньше осядет в них пыли индивидуализма. Это как моль: где пыльно, там и моль.

Как хорошо поговорить с отцом! Как ей стало легко и свободно на сердце… Вот если бы он так же разъяснил ее запутанные чувства, разобрался бы в них, сказал бы, что делать.

– Я так и понимаю, папа.

– Чур, не все, – остановил отец, сунув к ней щиток ладони. – Я вижу, как ты понимаешь, с этими делами. Не все сказанное применимо к Муравьеву. Он не такой уж индивидуалист, чтобы бить о нем в набатный колокол. У человека от рождения имеются индивидуальные качества. И с этими качествами надо считаться. Муравьев – человек с трудным и сложным характером. Замкнутость, нелюдимость – плохие стороны его характера. Бацилла единоличника работает в нем активно. Ей он обязан своим дьявольским Приречьем и все такое, с этими делами.

– Он будет драться за Приречье.

– Драться? А хватит ли силенки?

– Говорит, что хватит.

– Гм! Да понимает ли он, куда он нас тянет? Нет, с нас хватит его фантазий! По горло сыты!

– Он привез себе подкрепление.

– Какое?

– Ленинградку какую-то.

Андрей Михайлович вылез из-за стола, закурил. Да, он хорошо знает Муравьева. Неплохой геолог, собственно говоря, а вот помешался на своем Приречье.

– Что у вас говорилось на парткоме о Приречье, папа?

Андрей Михайлович засопел и сердито пробормотал:

– А тебе необязательно знать, что мы обсуждали на закрытых заседаниях. Совершенно необязательно! Скажу только: Григорий-свет-Митрофанович слишком много берет на себя. Намерения его нам известны! Да, да, Катюша. Твой заполошный Муравьев хочет все управление свернуть на свое Приречье…

Евгения Николаевна громко захохотала, заразив своим смехом Катюшу. Мать смеялась как-то по-своему, особенно: вдруг захохочет и закроет лицо руками, как смеются застенчивые дети.

– Папа, я хочу знать все! – потребовала Катюша.

– Бог мой, да разве он тебе не сказал все, что у них происходило на парткоме? – изумилась мать.

– Что? Что? – Андрей Михайлович замер на месте, выпрямившись, как гвоздь, воткнутый в пол.

– Умному, Катя, и намека достаточно. А по намекам отца можно составить себе полную картину…

– Ясно, ясно! Ты с этими делами, конечно, умнее всех!

Всем стало смешно и весело.

Сколько же неукротимой энергии, неспокойного духа в ее отце – этом маленьком, щупленьком, невзрачном человеке в мешковатом пиджаке, с сутулой спиной, с седыми, торчащими ежиком волосами, торопливом и подвижном! Испытывал ли он когда-нибудь душевные потрясения? Как он любил мать? Что было между ними в первые дни встречи? Сразу ли они поняли друг друга?

Катюша хотела себе представить отца юношей, но ей мешали его седые волосы, морщины у глаз, в углах губ, на лбу. Как будто Андрей Михайлович никогда не был юным, а вот всегда таким, к какому она привыкла, как к родинке на левой щеке матери. Он старел на ее глазах, но она не замечала ни того, как на его лице собирались новые морщины, ни того, как он бессонными ночами, беспрестанно дымя папироской, просиживал в кабинете до утра. Для нее отец был таким человеком, жизнь которого давным-давно улеглась в определенные берега.

– Спокойной ночи, папа!

– А мне?

Катюша молча потерлась лицом о волосы матери и, едва сдерживаясь от слез, внезапно защекотавших в носу, поспешно ушла к себе.

Отец и мать переглянулись. «Что с ней?» – спрашивал взгляд Андрея Михайловича. «Не будь слепым, увидишь!» – отвечали кроткие глаза Евгении Николаевны.

Глава четвертая

1

– Что же это, а? Вот оно как случается, – сказал себе Григорий, глянув в окно. Ноябрьское солнце едва отделилось от горизонта; зачиналось утро. На улице возле пристани, искрясь, серебрились гребни сугробов. – Такая славная была ночь! Да и спал ли я? Я все время чувствовал, что она здесь, рядом. Значит, не прошло. Странно. В таком состоянии я еще не бывал.

Сев на диван, Григорий стал натягивать болотные сапоги, стараясь не стукнуть, не брякнуть, чтобы не разбудить ее.

Фекла Макаровна подала ему завтрак. Он нехотя, скупо поведал тетушке об Юлии Чадаевой, тут же позвонил в крайздрав и в Союз художников и попросил у Феклы Макаровны ее маленькие пимы для босой ленинградки. Озадаченная Фекла Макаровна испытующе пронизывала племянничка взглядом сверху, смотрела и снизу, и даже прямо в глаза, но, ничего не высмотрев, покачала головою и вскоре принесла валенки.

– Да как же это она совсем босая? – поинтересовалась тетушка.

– В рваных сапогах.

– Ишь ты, в сапогах. И долго она ехала?

– С июня.

– Как долго, а! – Тетушка покачала головою. – И что же она, с образованием и молодая еще?

Григорий посмотрел на тетушку через плечо и отвернулся, промолчал.

– Так, так. – Фекла Макаровна поджала тонкие губы. – И что же это, она будет работать или так жить… – «у тебя», хотела она сказать, но добавила: – Здесь? Эвакуированные многие пока еще без работы.

– Это меня совсем не интересует: и образование ее, и годы, и все такое, – сердито отмахнулся Григорий.

Вскоре после тетушки явились оба дяди.

– Здравия желаем, племяш! – гаркнул Пантелей, распахнув дверь. – Фу, фу! Как ты сегодня разнарядился!

«Ну и глотка! – поморщился Григорий. – Иерихонская труба, не горло».

Фан-Фаныч, успевший перед уходом на завод опрокинуть заветный стаканчик водки, заговорщицки подмигнул Пантелею, кивнул на портьеры комнатушки, где спала Юлия.

– Ты, говорят, на радостях женился, а? – гремел Пантелей, бухая подкованными сапогами. – Ну, что, что? Женился – закатывай свадьбу. Денег у тебя, дьявола, лопатой не разгребешь, ха-ха-ха!..

– Дайте человеку отдохнуть, крокодилы, – рассердился Григорий, позвав дядьев из комнаты. В темных сенях Пантелей, сунув кулаком в бок племяннику, захохотал:

– Видать, Григорий, ты ее устряпал до второго бесчувствия!

– Ну вас к черту! Что вы в самом деле? Никакой женитьбы, говорю.

И чем обстоятельнее Григорий пояснял, что девушке он просто предложил квартиру, тем меньше ему верили дяди. Григорий разозлился не на шутку, а дяди хохотали. Пантюха – басом, будто перекатывал в бочке булыжник; Фан-Фаныч, по своему обыкновению, рассыпался тоненьким дискантом, так не свойственным его массивной фигуре. Голуби в клетках встревожились и враз все заворковали.

Пантюха распахнул из сеней двери на улицу, откуда хлынул поток блеклого света.

– Ты бы ее хоть показал, ленинградку, – бубнил Пантюха. – Будто капля в каплю сама Варварушка, а?

– Отвяжитесь, говорю.

– Ха-ха-ха, – рокотал Пантелей. – Как взыграла в тебе жадность, а? Что, мы ее сглазим, что ли? Как в песне говорится: «Только ночь с ней провозился, сам наутро бабой стал!» Ну, ничего, обомнешься, соколик. Это попервости, на голодуху, готов сожрать ее с подметками, а потом, брат, хоть на блюде золотом поднесут, морду отвернешь.

– Ну крокодил!

– Это я-то?

– Голубей давно не выпускали на облет?

– Ты что там зубы заговариваешь? Слышь, братан, хитрое поколение отходит от нашей фамилии! Жадность на все: на баб, на работу, на деньги, на весь белый свет!

– Куда им до всего белого света! – откликнулся Феофан, остервенело царапая спину об косяк, так что сенная стена ходуном ходила. – Хитрости в молодом поколении не вижу, а опрощенность. Мастер из стариков или тот же рабочий, хваткий глазом и скрытный сердцевиной. А молодняк – с дрожжами в ногах; устойчивости той нет, какая была у нас.

– Не скажи! – опротестовал Пантюха. – Вот он, перед нами, далеко не ходить. Смыслишь, куда он прет с Приречьем?

– Куда ни прет, а шею намылят.

– Само собой. А все-таки никто из стариков не кинулся бы вниз головой в такую яму. Ни в жисть! Старик подумал бы, покумекал, прикинул бы, а потом поглядел: кто начнет первым и что у него из того выйдет. А молодой – грудь вперед: была не была, а в постели лежала, ха-ха-ха!.. Двинут его по загривку, и тогда не сразу очухается. Покуда не перекипит кровь, все бурлить будет. Ты как, Гришуха, перекипел иль нет?

Григорий выносил голубей и пускал их в облет. Они поднимались сперва на крышу, отдохнув немного, ввинчивались в морозную, аквамаринную высь, наполненную столбами дыма и копоти.

2

Юлию мучают кошмары. Что там горит? Зарево! Зарево! Огромное зарево над Ленинградом. И как жарко… жжет! Нестерпимо жжет. Она бежит от зарева по льду Ладожского озера. Лед зыбкий, мягкий и почему-то теплый. Волосы ее растрепались. А она все бежит, бежит, не переводя дыхания. Куда? Далеко, далеко! На восток, в Сибирь. Да, да, на восток. Отчизна там спасет своих детей. А вокруг нее, над озером, вьются черные страшные птицы, похожие на орлов-стервятников, каких она видела на Кавказе. Но ей кажется, что это вовсе не орлы-стервятники, а снаряды. Но почему-то они не падают со свистом, а ткут в воздухе незримые петли и все кружатся, кружатся!..

Юлии страшно. Слезы жгут ее обветренное лицо. А там, над Ленинградом, зарево, зарево!..

Кто-то хватает ее за руку и больно сжимает у запястья, называя Левкой, как звал ее брат Сергей. «Левка ты моя, Левка, а мы-то ищем тебя, ищем, ищем!» Но голос не Сергея, чей-то другой, незнакомый. Он что-то говорит ей о тайге, о геологических разведках, о маральем мясе и почему-то берет ее за руку и куда-то ведет… Нет, это не брат Сергей! И вот опять стучат вагонные скаты: «Мы тут, пи-ут. Мы тут, пи-ут». А теперь она идет пешком. По шпалам, ночью. Идет целую вечность. И вдруг на ее пути вырастает буран – косматый, в телогрейке, весь сгорбившийся. Дует на нее, хватает ледяными руками за щеки и кричит в самое ухо:

– Ноябрь только нос покажет, – зима всю харю высунет.

– Пошевеливайсь, пошевеливайсь!

– Что вы, в самом деле! Ну что вы? – бормочет она. Кто-то сжимает ей горло, не дыхнуть. Душит кашель. Она чувствует, что кашляет, а никак проснуться не может. А кашель все сильнее бьет, вгоняя в пот и расслабляя тело. Она просыпается. Садится на постели, сгорбившись, уткнувшись лицом в колени, кашляет. «Как я простыла, ах, если бы мама!..» Конечно, мама помогла бы ей излечить бронхит. Но мамы нет, и надо заботиться самой.

Где она? Квадратная комната с тремя окнами залита полуденным солнцем. На стенах множество акварелей и полотен с вышивками. Ужели все это сделано руками той Варвары? Она сразу видит две картины: какой-то фантастический тонущий корабль и недурно выполненную копию «Аленушки». Над кроватью – забавляющиеся медведи на рухнувшем заматерелом дереве – «Утро в лесу». Вся комната увешана разнообразными видами тайги, Енисея – вышивки искусной мастерицы. Особенно понравилась полоса у березовой опушки. Вся пашня выпуклая, пшеничные колосья, обремененные от тяжести спелых зерен, гнутся к земле. Юлия сперва подумала, что картина выполнена масляными красками, но, присмотревшись, удивилась: все сделано иглой. Значит, Варварушка и в самом деле художница! Интересно, кто она Григорию? Сестра, тетушка? Может быть, она дочь того толстяка Фан-Фаныча? Что-то он говорил о ней, Юлия не помнит, заспала.

Посреди комнаты круглый стол под узорчатой скатертью, спускающейся до ковра. Еще маленький туалетный столик с зеркалом и флаконами. Буфет с вазами, с салфеточками разнообразной вышивки. Впрочем, вышитых салфеточек везде хватает. И на окнах, под цветочными горшками, и на треугольнике, заставленном фотографиями, и даже графин покрыт салфеткой с вышитой гарусом пунцово-багряной розой.

А тело болит; рук не поднять. Пальцы ног, прихваченные морозом, отдают тупой болью. В горле саднит и трудно дышать. Неужели опять ангина? В пути ее раз пять схватывала ангина. Последний раз в Новосибирске, где ее вынуждены были увезти на легковой машине начальника вокзала в горбольницу. Юлия щупает пульс, но температура будто нормальная. Может быть, пройдет? Только бы ей не свалиться в чужом доме. Она еще не знает, куда сегодня двинется. Что пойдет искать: работу ли, больницу ли, если ангина не в шутку схватит за горло. Что-то надо предпринять, конечно. Вагоны и вокзалы словно выключили ее из жизни.

Медленно двигаясь по комнате, Юлия прибрала разбросанные вещи, постель на широкой, резной, из черного дерева, старинной кровати, настороженно прислушиваясь к соседней комнатушке. Там никого не было. Но вот кто-то вошел…

– Проснулась? – раздался голос с той стороны портьер.

Конечно, она проснулась.

Вошел Григорий. Он так же щурился, как и ночью.

– Ну, как спалось на новоселье? – спросил он.

– Спасибо, хорошо, – ответила Юлия. – Выспалась за много-много дней. Теперь буду искать семью.

– А если семьи нет?

– Нет? Почему нет? Они должны быть здесь… – растерянно пробормотала Юлия.

– Видите ли, я не хочу вас пугать, Юлия Сергеевна, но человеку надо говорить правду. Я уже узнавал: вашего отца нет в городе и в крае. Но не вешайте голову. Может быть, еще отыщется… Не сразу, не сразу…

Юлия слушала молча, устремив взор куда-то в одну точку, с застывшим выражением ужаса на лице. Она будто прислушивалась к тому, что нарастало в ней. «Может быть, ни мамы, ни папы, ни Сергея нет в живых? И я осталась одна!.. Совсем, совсем одна! И в этом далеком городе?!» Ее нижняя губа задрожала, к горлу подкатило что-то тяжелое, давящее, и она, с трудом преодолевая спазмы, не глядя на Григория, проговорила:

– Мне дальше ехать некуда… Я и так проехала полсвета… И может быть, их вообще нет! – высказала она свою мысль вслух, и взгляд ее посуровел. – Я ведь ничего не знаю. Ничего!.. Они уехали в марте прошлого года через Ладожское озеро. А в те дни только и слышно было, как шли эскадрильи за эскадрильями в сторону озера. Мне никогда не забыть те ночи! И вот эти четыре месяца… Где я только не побывала! В Сызрани, в Уфе, трое суток бродила по Свердловску. Была в Челябинске, в Омске, в Кургане, Петропавловске, Новосибирске, Ачинске… И нигде не нашла их. Где еще искать? Куда ехать?

Слушая ее взволнованный, сбивчивый рассказ, глядя на маленькую щуплую фигурку в полудетской позе, Григорий все более чувствовал себя обязанным что-то сделать для нее, оградить ее, успокоить, уверить, что она не одинока, что все люди сейчас стали ближе, роднее и легче понимают друг друга, помочь чем-то этой девушке, которая была там, в опаленном огнем Ленинграде.

– Куда ехать? Зачем ехать? – спросил Григорий и заходил по комнате своими медленными, бесшумными шагами. – Все уладится и будет хорошо. Только надо верить в собственные силы, в минуты испытания и горя люди проверяют свои поступки и дела суровым обдумыванием. Вот и надо обдумать все. Присмотритесь к здешнему народу, и вы увидите, что тут жить можно. Только не отчаивайтесь!.. Да вы же почти окончили академию, что же вы? Пишите картину! Да, картину. Уверьте себя – и вы напишете. Я знаю: вы все еще видите войну с руинами, с горьким и едким дымом пожарищ… А вы взгляните на нее глазами тех, которые будут жить через сто лет после нас. Они будут благодарны героям, отстоявшим жизнь для них. Разве мы не испытываем чувства благодарности Кутузову и его сподвижникам? А ведь руин Москвы от того времени не осталось! Вот ведь какова правда истории. Вспомните, как вы говорили о женщинах, идущих от руин к рассвету. Вот и нарисуйте таких женщин, идущих от руин войны к рассвету!.. Я знаю – картину написать трудно. Так разве лучше совсем не писать? Надо писать. Там, где трудно, там и хорошо. Есть где применить силу и упорство! Надо писать. Я вот скажу про себя… Правда, я не художник и не поэт – я инженер. Но открыть новое месторождение без мечты, без фантазии, без вдохновения нельзя. С детских лет я вырабатывал в себе упорство, настойчивость и наметил цель жизни. Бывали и у меня такие минуты: махнуть бы на все рукой и жить как-нибудь потише и поспокойнее! Другой раз закипит что-то внутри, и тебе кажется, напрасно ты тратишь силы и молодость! Зачем корпеть над книгами? Кому это нужно? А вот теперь вижу: я силен! И не так-то легко меня столкнуть с дороги, по которой я иду к цели. Есть и такие люди, которые хотят жить поуютнее да потише. Им наплевать на то, что должно быть завтра. Такой зароется в свою хорьковую нору, да еще и шипит на других, путается под ногами. И если ты не тверд, легко своротить тебя в сторону. – Григорий остановился у окна и, всматриваясь в дымящиеся горы Правобережья, сказал: – Я хочу, чтобы вы написали картину. Ищите что-нибудь выразительное, хватающее за душу. Такое, чтобы жгло, жгло! Такое, на что никто не посмотрит равнодушно. Может быть, такую картину написать трижды труднее, ну и что? Тем лучше!.. Если я иду в разведку за металлом, я говорю себе: найди, душа из тебя вон! И ищу. Глазом щупаю землю, месяцами не выхожу из тайги – и, знаете, нахожу! А вы разве мало пережили или мало видели?!

– Пережито много. И впечатлений вынесла много, – ответила Юлия, – но все еще не улеглось во мне. И рука у меня огрубела после голода. Стала какая-то чужая, непослушная. А картину… картину я давно хочу написать. Я все писала на фронте портреты. Люблю портреты писать. – И, взглянув на Григория, виновато, по-детски улыбнулась, добавила: – Вот почему-то я была уверена, что папа здесь. Не знаю. Я бы не проехала полсвета, если бы не была уверена, что они в Сибири.

– Все уладится, и все будет хорошо, – повторил Григорий, а подумал: «Надо бы сказать что-то определенное. Есть ли у нее деньги? Ну да не сразу».

3

Энергичный Григорий с его оптимистическим, веселым настроением ободряюще повлиял на Юлию; но если бы Юлия могла заглянуть внутрь Григория, она бы поразилась: как можно держаться так бодро, когда у самого на сердце кошки скребут?

Григорий знал, что его ждет неприятность: все его материалы по району Приречья о крупнейшей поисковой разведке, которую он хотел организовать будущей весною, потерпели полный разгром. Но он говорил себе: «Так держать! Полный вперед! Через все преграды, какие бы ни встретились на пути, полный вперед! Мимо всех неприятностей; мимо скептиков и суесловия, полный вперед!»

Но не только вопрос Приречья волновал Григория. Ведь это он настоял свернуть крупную поисковую разведку в отрогах Саян, откуда только что приехал. Три месяца он бомбил докладными начальника геологоуправления Нелидова, чтобы прекратить бесполезную трату государственных средств в отрогах Саян, где на одном участке съехались три экспедиции трех ведомств, не зависящие друг от друга и фактически копирующие работу друг друга.

Нелидов на первые докладные попросту промолчал; он и знать не хотел, что в Саянах съехались три экспедиции; Григорий должен был продолжать работу, чтобы выполнить годовой план изыскательских работ. Но Григорий не успокоился. Дело дошло наконец до крайкома партии, и тогда Нелидов скрепя сердце отдал приказ свернуть поисковые работы в таком-то районе Саян. «А план, план завалили! – думал Нелидов, встретив Григория усталым и долгим взглядом, когда последний вошел к нему в кабинет с кипою бумаг. – Завалили, завалили план, с этими делами, и все такое». – Нелидов даже мысленно повторял свои излюбленные словечки, как бы для наибольшей убедительности.

– Не понимаю, какой черт занес в Саяны новосибирцев и академию? – проговорил Нелидов, вчитываясь в материалы по саянской разведке.

– Не черт, а его превосходительство бюрократизм, – поправил Григорий, стоя возле стола.

– Да, да, понимаю. Он сильнее черта, – буркнул Нелидов, с хрустом перелистывая бумаги.

– И все-таки, как бы ни был силен его превосходительство бюрократизм, ему надо ломать хребет. Нельзя молчать, Андрей Михайлович, когда на ветер швыряют миллионы народных денег. Три экспедиции – десятки геологов, сотни квалифицированных рабочих, машины, средства толкались полгода на одном и том же участке, секретничая друг от друга и мешая друг другу. Вот здесь мы бурим, а рядом с нами, плечом к плечу, буровая академии. А там, через сотню метров, буровая вышка Новосибирского геологоуправления. А что было, когда шла разведка Аханского железорудного месторождения? На сотне квадратных километров съехались четыре экспедиции и толкались там девять месяцев. А там и одной экспедиции делать было нечего.

Нелидов хмуро усмехнулся, но не поддержал разговор. Он и сам прекрасно понимает, что так работать нельзя; надо бы давно скоординировать, согласовать работу изыскательских экспедиций разных ведомств, но ведь Нелидов не начальник Главного комитета? Там не с Григория Муравьева спросят, а с Нелидова. Что он скажет, почему не выполнен план работ? Все его разъяснения и возражения примут как пустые отговорочки, как неумение организовать работы. А Муравьев – что! Ему не отчитываться перед Главным комитетом.

– Из всех зол, которые я осуждаю в человеке, самое неприятное – глупость.

– Глупость? – переспросил Григорий. – Как это понимать?

– Как понимать? А вот так и понимать, как говорю. Именно глупость! Ведь это же ясно, с этими делами, – пора согласовать работу поисковых экспедиций. А на поверку что? Каждый дует в свою дуду. И академия, и новосибирцы знали, что в Саянах – наша экспедиция. Так зачем же их черт занес в тот угол? А в комитете с меня спросят, почему завалили план. Там с меня спросят.

– И правильно сделают, Андрей Михайлович.

Нелидов посмотрел на Григория долгим и упорным взглядом.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я вам писал в докладной.

– Ах да. Приречье! Вместо Саян – Приречье! А не будет ли это еще одной глупостью? Прежде чем ставить вопрос о разведке Приречья, надо иметь под руками обоснованный материал, Григорий-свет-Митрофанович. Да, да, твердый, ясный и обоснованный материал. А что имеем? Туманности. Одни туманности.

– «Минералы и руды сами на двор не придут: надо их найти», – напомнил Григорий известное изречение Ломоносова и, переложив кипу бумаг из руки в руку, немного пригнув голову, буркнув себе под нос что-то похожее на «всего хорошего», покинул кабинет.

Умные, добрые глаза Нелидова, в лучиках морщин, следили за каждым движением и за выражением лица Муравьева. И когда Муравьев скрылся за черной дверью, обитой дерматином, лицо Нелидова как-то сразу постарело, глаза потускнели, и он, отодвинув от себя толстые папки с делами, вышел из-за стола и заходил по кабинету.

«Вот и еще человек, – вернулся Нелидов к ночным размышлениям о Муравьеве, вышагивая мелкими, осторожными шажками по своему огромному кабинету, – талантливый, выдающийся геолог, а с глупостями!.. Ему же за 25 лет. А каков был я в свои 25 лет? Ну, во мне тогда еще кипело. Но у нас уже родилась Катерина. Катерина! – и вдруг остановился у высокого, затянутого синим бархатом, узкого, как щель, готического окна и, положив свои маленькие сухонькие руки на подоконник, опустил голову. – Что же я просмотрел? Как я просмотрел, а? – спрашивал он себя. – Семья должна быть твердой, устойчивой! Какая же будет ее семья? Надо бы с ним поговорить, – вернулся Нелидов к Муравьеву. – Да, да, надо бы поговорить. Да неудобно!» – И взгляд Нелидова остановился на крыше противоположного дома.

То, что он, отец хорошего и дружного семейства, старый коммунист, вырастив хорошую и умную дочь Катерину, ни разу до вчерашнего ночного объяснения с дочерью и женою не подумал о том, как устроится личная жизнь дочери, теперь беспокоило его, и он готов был оттаскать себя за свои короткие, черные с сединой, непокорные волосы. «И все я! Я! Я прежде всех должен был подумать об этом. А я позже всех узнал. И то случайно! Э, плохо! Плохо. Но что же было у них? – спросил он себя. – А что было? Ничего не было! Не могу же я судить Муравьева только за то, что моя дочь столько лет любила его!»

Вспомнив вчерашний разговор, Нелидов покачал головой, опустился в кресло и вернулся к делам, требующим немедленного вмешательства. Но то, что он что-то проглядел в жизни дочери, все время сверлило его, и он то и дело возвращался мыслями к вчерашнему.

Во второй половине дня Григорий Муравьев сдал Нелидову отчет по саянской партии и закрытую маршрутную карту. Встретились они в присутствии трех начальников изыскательских партий. Григорий, как только закончился деловой разговор, сразу же вышел из кабинета.

«Да, да, перемена в нем есть, с этими делами. Есть, есть перемена», – утвердился в своем мнении Нелидов и до конца рабочего дня никак не мог сосредоточиться на делах.

В буфете, во время обеденного перерыва, за чашкой черного кофе Григорий встретился с Матвеем Пантелеймоновичем Одуванчиком и сделал ему выговор за то, что Одуванчик не выполнил его указания и оставил образцы руд под открытым небом.

– В доподлинном смысле… – начал было Одуванчик.

– Именно в доподлинном, – перебил его Муравьев.

– Я имею в виду… – Одуванчик не знал, что он имеет в виду, но ничего не ответить даже на справедливое замечание он просто не мог.

– К девятому подготовьте доклад по Барольску, – сказал Муравьев, вставая из-за круглого столика.

– К девятому? – Матвей Пантелеймонович удивленно приподнял брови. – Как вас понимать? К девятому декабря?

– К девятому ноября, – повторил Муравьев.

Лицо Одуванчика заиграло всеми красками удовольствия.

– Смею вам заметить, Григорий Митрофанович, – сказал Одуванчик нарочито громко и значительно, – сегодня у нас одиннадцатое ноября! Но если вы имеете в виду ноябрь 1945 года… в доподлинном смысле… то я, разумеется, постараюсь сотню докладов подготовить.

Муравьев нахмурился, отодвинул стул и, не взглянув на самодовольного Одуванчика, уходя, бросил:

– Пятнадцатого ноября я буду слушать доклад! – и ушел.

4

После приезда Григорий дни и ночи почти не выходил из кабинета. Он думал о железе, о железе в Приречье. Составлял подробные маршруты, намечал места ходов, шурфов, буровых скважин, канавок. И все это на материалах шатких, зыбких, как трясина. Кое-какие давние находки геологов еще ни о чем не говорили. Они только будили, подталкивали его мысль, ищущую, дерзающую. Много раз он вертел в своих тонких сухих пальцах ржавые камни, сцементированные железистым материалом. Эти камни – результат размыва коренного месторождения. Но где оно, это коренное месторождение? Как определить его координаты? А тайга, где они были найдены, огромная, всепоглощающая! На ее территории разместится вся Западная Европа с ее городами, реками, лесами, со всеми пашнями и фермами. И она, эта огромная территория Южной тайги, местами девственная, тронутая только лапою зверя да изредка ногою смелого охотника.

Иногда Муравьев думал: «Вот по такой-то реке, в таких-то местах надо проводить изыскания». Через два-три дня он опровергал свои доводы, говоря: «Черт знает, где оно лежит, это железо! По Белке или по Чернушке?» – и склонял усталую голову над геологической картой.

5

Юлия долго стояла у окна, всматриваясь в подернутую дымкой даль. Вот и Сибирь! И кто это говорил ей, где она слышала, что в Сибири люди злые, холодные, черствые? Все это вздор! Вздор! Разве в Новосибирске, где она заболела, сибиряки не поместили ее в больницу? Все будет хорошо! Она будет писать картину, как посоветовал Муравьев.

Где-то далеко за Енисеем курились высокие горы. Такие она видывала только на Кавказе. На правобережье густо дымили заводы. Пирогом вытянулся на торосистом Енисее остров. Но где город? Она не помнит, с какой стороны ночью подъехали к деревянному домику Муравьевых.

Юлия не слыхала, как вошла и остановилась возле дверей дородная, круглолицая и румянощекая, пышущая здоровьем и силой, окруженная мелкими волнами складок цветастого сарафана Дарья Муравьева.

– Здрасьте, – вежливо возвестила о себе Дарья.

– Здравствуйте.

– Значит, так… – Дарья явно была в замешательстве и не знала, с чего начать разговор. – Григория нет? – спросила она. – Да, нет, – ответила сама себе. – Он теперь после Саян засядет в управлении. Напористый человек, весь в наш род, в приискательский.

И вдруг, спохватившись, Дарья замигала густыми белесыми ресницами, виновато пробормотала:

– Вы меня-то не знаете? Я Дарья, Григорьева тетя, Ивановна по отчеству. Фамилия наша Муравьевы. А моя-то, девичья, Глухокопытова. Дурацкая такая фамилия, я про нее и не вспоминаю даже. – Дарья тяжело вздохнула, как бы от огорчения за свою девичью фамилию. – А вас как звать-то?

Знакомясь с Юлией, Дарья бесцеремонно рассматривала ее от ног до русых завитушек на голове. Закончив осмотр, определила:

– А вы интересная. Значит, из Ленинграда? А мы-то живем здесь и свету белого не видим, – опять шумно вздохнула Дарья.

– Свету не видите? А что вы называете светом? – поинтересовалась Юлия, подавая Дарье стул.

– Так ведь я же в Ленинграде отродясь не бывала. То в тайге, то в глухолесье – разве это житье? А тут еще война, работы вдвое больше. Недавно приехали из тайги и вот скоро опять поедем. Теперь уже в отроги Талгата. А вы незамужняя? – Дарья хитро прищурила глаза. – Учились, верно?.. В академии? Ишь ты! И что же вы рисовать умеете? Вот ты и возьми! А такие картины нарисуете?

Дарья указала на висящие картины. Получив ответ, что Юлия может писать такие картины, но не намерена их писать, Дарья снова засыпала ее вопросами.

– А который вам год?

– Двадцать третий.

– Самая пора. – Дарья еще хитрее прищурила глаза. – Только вы не выходите замуж, – внушительно предупредила она. – Я прокляла всю свою жизнь, что вышла замуж. Никакого для души спокойствия нет замужем. А Муравьевы – характерный народ, беспокойный. Один у них Феофан тихий да покладистый. А эти, что мой, что Петро, что Павел, так бы и рылись в земле. А что ищут? То золото, то всякую всячину. Господи, так надоело таскаться по горам да по тайге!.. Им вот Фекла в стать пошла. Она и в горсовете заседает, и мужиками вертит как хочет. Так умеет это делать, так умеет, что прямо беда! – Дарья помолчала пока, перевела дух и опять повторила: – Не выходи замуж. А кто ваш отец? – перешла Дарья на родословную Юлии.

Юлия рассказала, что она родилась на Васильевском острове и что этот остров на Неве, что ее мать зовут Евгенией Андреевной, старшего брата, военврача, – Сергеем, сестру – Верой, а младшего брата – Николаем. И что еще в детстве она любила рисовать своих сверстниц, частенько бывала в Эрмитаже, и как она работала в Ленинграде медицинской сестрой, и как отстала от семьи.

Удовлетворив в беседе с Юлией свое любопытство, Дарья вдруг спохватилась:

– Всего-то не переговоришь. Я ведь по делу пришла, – и засуетилась. – Григорий велел передать вам полушубок и валенки… Да я дам вам свой полушалок. Живите на доброе здоровье! И горе повидали, и счастье будете видеть. В Сибири-то климат студеный, да люди словом и сердцем добрые.

И, проговорив это, Дарья вынесла из комнаты Григория добротный черный полушубок, армейский ремень, валенки и свой цветастый полушалок.

В этот же день Дарья принесла новости о Юлии Фекле Макаровне. «И уже так она хороша, – говорила Дарья, – что и слов нет. А глаза такие прожигающие, что ах! Куда там Катерине Нелидовой! Эта такая, что ах! И картины будет писать, и отец у ней хирург, хлеще, чем Щепетов!..» Дарья так ахала, что Фекла Макаровна невольно насторожилась. И потому-то так сухо встретила потом Юлию.

Пантелей Муравьев так же, как и Фекла Макаровна, заговорил с Юлией сдержанно и строго.

– Значит, из Ленинграда? – спросил он и, покачивая головою, хитро прищурив глаз, оглядел ленинградку с ног до головы, как бы изучая, что она за человек.

6

Ничего плохого Юлия Чадаева не находила в том, что позволила Муравьеву проявить участие к ее судьбе в буранную ночь, и даже то, что Муравьев не мог поселить ее ни у Феофана, ни у Пантелея, а только на своей половине, все это, казалось, было самым обыкновенным. И все-таки, как Юлия ни старалась убедить себя, что ничего особенного не случилось, она чувствовала себя неловко.

Сперва она не пыталась разобраться в причинах такого угнетенного состояния духа. Подобно тому как человек боится лишний раз дотронуться до больного места и всячески оберегает его, так и Юлия не хотела думать о том, что причиняло ей боль.

Не хотела думать, а думала. Не думать она не могла, потому что ее все время толкали к этому то намеки простоватой Дарьи, то строгий пытливый взгляд Феклы Макаровны, как бы мимоходом бросившей в разговоре что-то о девичьей совести и чести. Все это беспокоило и злило Юлию. И она, то краснея, то бледнея, то хмурясь, то закусывая губу, пыталась определить, есть ли что-нибудь унизительное в ее случайном знакомстве с Муравьевым. «Что же было? – спрашивала она себя. – А ничего не было. Да, да. Была ночь… буран… снег… незнакомый город! Вот что было! Я же ведь не знала, кто он и что он, кроме того, что он человек с добрым сердцем. Так что же из этого? Почему я должна была из ложной скромности отказаться от участия? И разве он и я виноваты в том, что ни у Феофана, ни у Пантелея не оказалось свободного угла? И Дарья… вот только Дарья! Дарья высказала то, что думают теперь все Муравьевы: Григорий привез жену!.. Да кто им дал право так думать? Чьим аршином они меряют меня?» – строго спросила Юлия, медленно поднялась на ступеньку очищенного от снега крыльца и нерешительно остановилась. «Пусть думают, что им угодно», – сказала она себе и посмотрела вдоль ограды. Невдалеке от крыльца шумела одинокая старая ель с уродливо изогнувшейся вершиной. С берегов Енисея дул ветерок. И шум ели, и белесые, вздувшиеся тучи, ползущие низко над оградой, и рубчатые барханы сугробов – все это напомнило Юлии, как вчера она стояла где-то здесь, в ограде, такая же одинокая, как эта ель, и даже не верила, что попадет в теплый угол. «Да, да, они этого не пережили! Пусть Дарья думает что угодно. Будущее покажет, кто я и что я».

Успокоив себя, Юлия вошла в багровую комнату и сразу же припомнила то сияющее, необыкновенное выражение лица Григория, когда он смотрел на нее ночью, слушая ее объяснение картины. Все это никак не вязалось с ее оптимистическими выводами. «Что-то было! Что-то было!» – говорил ей внутренний голос.

«Ах, ничего не было! Вздор. Решительно ничего не было!» – со злом заглушала Юлия этот внутренний голос, поспешно проходя к себе и захлопывая дверь, точно в багровой комнате жила тень Григория Муравьева, которая следила за нею.

Открыв чемодан и присев на корточки, Юлия пересчитала деньги. Их осталось очень немного, всего 356 рублей. Что это за деньги, если один пирожок на базаре стоит 15 рублей?! Значит, надо немедленно найти работу. Но какую работу? Она умеет писать портреты. А может быть, в городе есть какое-нибудь товарищество художников? «Найду работу», – уверила себя Юлия, перебирая документы и свои ленинградские зарисовки.

Ее продуктовые рейсовые карточки были еще не отоварены. Юлия решила сегодня же отоварить их. Полушубок она вернет Муравьеву и будет ходить в шинели. «Не следует прибегать к его помощи!» – предупредила себя Юлия еще раз, обдумывая свое дальнейшее поведение в доме Муравьевых.

Перебирая вещи, она достала тяжелый том сочинений Гете и долго держала книгу, густо испачканную кровью раненого моряка. «И он тоже миф, – подумала она о незнакомом лейтенанте флота. – Миф, миф, миф!.. Я сама его создала. Как создают романы, образы картин, так и я вообразила свою любовь», – подумала Юлия и положила книгу на дно чемодана.

«Скорее всего, он не тот, каким я хотела бы его видеть. А то, что он говорил тогда, сказано было в агонии».

Успокаивая себя такими рассуждениями о раненом лейтенанте флота, Юлия все-таки никак не могла уничтожить его образ в своем сердце. О лейтенанте красноречиво говорил том Гете, испачканный кровью. Смертельно раненный, лейтенант держал в руках сочинения гения того народа, потомки которого так варварски стреляли по Ленинграду.

«Я ничего не могу объяснить, – призналась Юлия. – Мысли путаются, ясности нет. Как и почему живет во мне образ лейтенанта и почему я в трудные минуты всегда мысленно обращаюсь к нему? А ведь он миф! Мгновение! Суровая минута жизни – и только! И эта суровая минута так потрясла! Как понять и объяснить все это?»

7

Утро, вначале столь радостное, сияющее, солнечное, а затем пасмурное, проведенное в мучительном раздумье о неловкости своего положения в доме Муравьевых, закончилось для Юлии в центре незнакомого города.

Все в городе на Енисее было необыкновенно. Улицы были прямые и ровные, как стрелы. Проспект имени Сталина чем-то напоминал Невский, и Юлия с удовольствием шла по этому проспекту, вспоминая Ленинград, присматриваясь к веселой архитектуре домов, к незнакомым лицам прохожих. Она чувствовала, что душа города не была суровой, ледяной, как о том можно было подумать издалека, а радушной и даже нежной. Будто тут был не север, а благодатный юг.

Высокие седловатые горы полукольцом обнимали город. По окраинам горные отроги выходили к Енисею, нависая над рекою крутыми берегами. На одной из гор маячила белым силуэтом древняя часовня со шпилеобразным верхом. У Юлии возникла мысль сделать зарисовки часовни.

И уже дома, разбирая свои этюды и эскизы, Юлия все еще думала о городе.

Во второй половине дня пришла Дарья в желтой, отороченной мехом шубке, а с нею человек в сером пальто и мягкой фетровой шляпе не по сезону. Дарья оставила незнакомого человека в багровой комнате, боком протиснувшись в створку двери, взглянула на Юлию и сразу заговорила о платье, которое ей очень понравилось. Она пощупала и подол платья, и как подрублен низ, и два раза повернула Юлию.

– Ах да, я и забыла, – опомнилась Дарья. – К вам пришел человек из Союза художников. Я уже познакомилась с ним… Кузьма Иванович Воинов, так его звать. Вроде Григорий Митрофанович позаботился. – И Дарья пригласила Кузьму Ивановича Воинова в комнату.

Воинов, энергичный молодой человек лет двадцати пяти, в сером драповом пальто нараспашку, нехотя переступил порог, комкая в руках шляпу, хмуро окинул комнату цепким, прищуренным взглядом и, словно придавленный обилием картин, замер у дверной притолоки. Вся его нерешительная поза выражала одно стремление: назад, назад из этой комнаты! «Влип, влип, – говорил его растерянный и рассерженный взгляд, устремленный на картины. – Нечего мне тут делать. Сплошной импрессионизм, черт возьми-то. Если эта художница училась импрессионизму в академии, то и пусть она едет куда-нибудь подальше от нас. И чего хорошего нашел Муравьев? А еще поднял всех на ноги! Нет, нет, назад! Назад!» – так думал Воинов, окидывая быстрым взглядом то одну, то другую картину. Он был уверен, что все эти картины принадлежат художнице, о которой так много сегодня говорил Муравьев. «Назад, назад, назад! Такие картины можно писать и без академии».

Воинов, председатель краевого отделения Союза художников, ненавидел любые отклонения от реализма в искусстве. Воинов был художником-самоучкой. Когда-то он учился в сельской школе, затем работал мельником и все свободное время отдавал рисованию. Потом Воинов приехал в краевой город, где был сразу же отмечен общественностью. Его картины побывали на Всесоюзной выставке. И он, почувствовав поддержку, не только сам старался писать хорошие картины, но и других заражал своим неиссякаемым вдохновением.

«Что я ей скажу? – думал Воинов, не зная, как начать разговор с художницей. – Сразу вдруг сказать ей правду как-то неудобно. Она же в академии училась, и такая мазня на стенах!..» – И он вспомнил Ясенецкого, директора школы живописи и ваяния. – «Вот и будет каша! Ясенецкий сцапает все ее картины и будет носиться с ними по городу. Нет, уж лучше я ей сразу все выскажу!» – решил он.

Юлия заметила хмурый взгляд Воинова и поняла, о чем он подумал. В глазах ее заискрился смех.

– Не нравятся картины? – спросила она нарочито серьезно.

Воинов смутился и переступил с ноги на ногу.

– Мы с вами еще не знакомы, – сказала она и назвала себя.

Юлия пожала его тонкую руку и предложила стул. Дарья, недовольная хмурым взглядом, каким Воинов смотрел на картины, ушла и уже из-за двери крикнула Юлии, чтобы она пришла к ней ужинать.

– И давно вы писали эти картины? – спросил Воинов, усаживаясь на стул и косясь глазом на сеттера в тронном кресле. – Чьи, вы говорите? А, хозяйки! – оживился Воинов. – Э, тогда мне все ясно!.. – Воинов встал со стула, положил шляпу на стол и снова сел.

Юлия показала свои зарисовки и эскизы картины «На линии обороны». Воинов смотрел и на портрет неизвестного лейтенанта флота, которого Юлия зарисовала по памяти, и на солдат у противотанковой пушки на линии обороны Ленинграда, где Юлия работала до последнего ранения; и на разбитый автобус с лежащими вокруг человеческими телами после взрыва тяжелого снаряда; и на одинокую печальную старушку в вечерних сумерках на Невском, склонившуюся над мертвым телом старика; и на изможденную девочку у взорванного снарядом хлебного магазина.

– Вот она, правда… Вот она какая, правда, без заумничания и разных выкрутасов, – задумчиво проговорил Кузьма Воинов, медленно покачивая головой; волосы его рассыпались и свисали длинными прядями на лоб. – Какие зарисовки!.. Какая страшная картина войны! Надо думать, зарисовки с натуры? И вам не страшно было там, под огнем?

– Я была на передовой, – сухо ответила Юлия.

– Да? Ну вот!.. А мы тут… то есть некоторые сидят и выдумывают такую чепуху, что прямо тошно! Вы смелая женщина, извините. Мне нравятся смелые. Вы рисовали, зябли вместе с солдатами в блиндажах, думали и жили тем чувством коллективизма, который еще не отражен достойным образом у нас в искусстве. Но как выразить коллективизм в портрете, вам не приходилось подумать? Сразу трудно ответить? Но все-таки, знаете ли, интересный вопрос! Я вот все хотел бы написать портрет, такой портрет, в котором чувствовалась бы гордость за коллектив и любовь к коллективу! Эгоизм – прошлое. Корыстолюбие, слащавость, чопорность, надменность – все это прошлое. Это давно зарисовано, разрисовано и изрисовано! А вот новое, коммунистическое, только начато. А именно это надо показать в полном размахе!.. Оно воюет на фронте! Оно есть в самом облике советского человека, и художник должен это видеть.

В серых прищуренных глазах Воинова вспыхнуло негодование на самого себя за то, что он еще не сумел написать настоящую большую картину.

Поговорив об искусстве. Воинов приступил к деловому разговору. Он поддержал желание Юлии закончить картину «На линии обороны» и одобрил ее замысел написать новую картину «Лейтенант флота».

– Темы у вас значительные, глубокие, – говорил он, – только вы смелее их разрешайте! Такие картины, как «На линии обороны», очень сейчас нужны. Пишите! А в школе живописи будете читать курс теории. Это вас материально устроит, и нам поможете. С Ясенецким будут у вас драки, ну да ничего, там, где нет борьбы мнений, там рутина и застой. А вы, мне кажется, не из трусливых. У нас все есть: и студии, и деньги, все есть! А вот картин… картин хороших нет.

– А квартиры? – спросила Юлия.

– Вам нужна квартира? М-м. Нету. И не предвидится! Я сам живу прямо в студии. А как у Муравьевых?

Юлия ничего не ответила.

8

Понемногу Юлия начинала приходить в себя после своего мучительного многомесячного путешествия. Ушли мрачные, давящие впечатления прошлого, ушла та растерянность, с которой она вступила в дом Муравьевых. Она имеет работу. Написала запросы о семье в адресные столы многих городов. Зарисовками, которые делала Юлия наспех, по горячим следам в Ленинграде, заинтересовались в крайкоме комсомола. Теперь она работает над своими картинами и читает курс по теории и истории живописи в школе живописи и ваяния.

«Вот если бы я сумела написать настоящую картину, – думала Юлия в эти дни, – такую картину, на которую не посмотрят равнодушно!.. В лицах, движениях запечатлеть что-то такое светлое, разумное и уверенное в завтрашнем дне. И не мечты это, а сама правда! Только надо верить, верить в эту правду!»

Но если на работе у Юлии все было хорошо и она сразу же заняла свое прочное место в среде художников, то в ее личной жизни чувствовалось что-то неладное. Юлию все время беспокоила какая-то фальшь во взаимоотношениях с Григорием Муравьевым. Вскоре после посещения Кузьмы Воинова Григорий передал Юлии ордер горжилуправления на его большую комнату. В разговоре с нею Григорий воздержался от лишних слов. Он был уверен, что встретит ту же робкую, стыдливую Юлию, какую узнал в первый день, и удивился, что той Юлии не было, а была Юлия серьезная, настороженная и для него еще непонятная. И в то же время Григорий был рад, что встретил возмужавшую Юлию. Ее вид еще более волновал его, пьянил, наполнял сердце радостью. И он, собрав все свои силы, старался не выдать ей своих чувств.

Юлия же поняла сдержанность Григория как раскаянье в том, что он, Муравьев, так неосмотрительно оказал ей гостеприимство, а вот сейчас вынужден уступить даже жилплощадь.

– Я не хочу вас стеснять, – сказала она. – Я благодарна вам за участие, но… я… я, может быть, найду квартиру.

– Вот видите, все идет к лучшему, – сказал в ответ Григорий. – Еще недавно все у вас было так неясно, а вот сегодня вы уже заняли свое место в нашем городе! И я буду очень рад, если у вас на работе все будет хорошо и вы напишете настоящую картину! Я буду очень рад. А ордер возьмите. Может быть, вы думаете, что вы стесните меня? Да я готов уступить вам всю квартиру!.. Когда-нибудь и я побываю у вас на Васильевском острове. Да нет, навряд ли, – возразил он себе и, невесело улыбнувшись, ушел в свою комнату.

Юлия потом часто припоминала этот коротенький разговор. Она понимала чувства Григория, но ответить на них не могла. Юлия говорила себе: «Он хороший, добрый». И только. Большего она не могла сказать, потому что верила в какую-то свою, особенную любовь, которая ворвалась в ее сердце, как буря.

Глава пятая

1

Если Дарья, жена Пантелея была добрая и отзывчивая, словоохотливая женщина, не умеющая скрывать ни своих чувств, ни мыслей, готовая оказать участие любому, кто нуждается в помощи, то Фекла Макаровна, жена Феофана, отличалась немногословием и твердостью характера.

Ей было за сорок, но она выглядела совсем молодо. На прииске Кирка в 1919 году Фекла Макаровна вывела партизанский отряд на станцию Сон и перехватила удиравшего к белым золотопромышленника Бабушкина. В 1929 году Фекла Макаровна провела год в деревне на раскулачивании и за потачку одному подкулачнику собственноручно засадила в каталажку на две недели сердобольного Феофана. Живя в городе, Фекла Макаровна три раза избиралась в горсовет и теперь была руководителем группы депутатов, которым было поручено организовать помощь районам, освобожденным от фашистской оккупации. И на все у нее хватало времени, и везде она успевала.

Вечером в субботу Фекла Макаровна была одна. В черном бархатном платье она стояла перед зеркалом и старательно причесывалась.

Вошла Дарья, села на лавку, вздохнула:

– Ну, шуму будет!..

– Какого шуму? – спросила Фекла Макаровна, не поворачивая головы.

– Опять содом подымут.

– Кто? – Фекла Макаровна резко повернулась к Дарье. – Кто содом поднимет?

– Да Григорий! Он опять позвал Пантелея и Феофана. Вроде как военный совет держат там, у Григория. Он говорит, что надо послать на фронт муравьевский танк.

И, передохнув, Дарья сочла своим долгом сообщить Фекле Макаровне о душевном состоянии художницы Юлии Чадаевой.

– А она-то все вздыхает, – начала Дарья.

– Кто? – Фекла Макаровна оживилась.

– Да кто, Юлия.

– Юлия? А чего она вздыхает?

– Про то секрет. Кто ж ее знает, о чем она вздыхает, – протянула Дарья песенным напевом.

– Ты не финти, – потребовала Фекла Макаровна, – выкладывай, что у тебя на уме.

– А нечего и выкладывать, любит она, по всему видно, – сообщила Дарья.

Фекла Макаровна насторожилась.

– Кого любит? – глухо спросила она.

– Да кого… – Дарья замешкалась, лукаво прищурила глаза и, что-то сообразив, решила обмануть Феклу Макаровну. – Знать, того, который заполнил ее сердце. Тут как-то раз вошла я к ней, а она сидит с толстой книгой и так это задумалась. Показала мне книгу какого-то немецкого писателя. А книга вся испачкана кровью. Я спрашиваю: «Чья книга-то?» Она и говорит мне: «С этой книгой, Дарьюшка, связаны у меня очень хорошие и волнующие воспоминания. Тебе, говорит, их не понять». А что понимать-то? Вот она какая, любовь у девушек, которые учились в академии.

Дарья сокрушенно покачала головой и так тяжело вздохнула, что ее вздох разбудил дремавшего рыжего кота, который, выгнув спину, сладко потянулся и нехотя перешел с теплого места под стул Феклы Макаровны.

– Да вот что-то еще получится, – вдруг загадочно проговорила Дарья.

– А что? – поинтересовалась Фекла Макаровна. – Выкладывай!

– Да что выкладывать? Разве не видишь перемены в Григории? Скрытный он человек, да вот лицо-то куда скроешь? – спросила Дарья, увлекаясь своими психологическими рассуждениями. – Ровно что потерял и все ищет, все ищет, а найти не может. Диво!.. И только вот сегодня вечер дома, а то и глаз не показывает. Я ему тут как-то на неделе заикнулась, говорю: для Юлии подыщу квартиру. Он на меня так зыркнул! Вот оно что. А она, ленинградка, и глазом не ведет. Видывала, мол, я таких!.. Вот оно что! И на работе у Григория худо.

– Что у него худо? – спросила Фекла Макаровна, взглянув на Дарью с нескрываемым недоверием.

– А то!.. Приречье-то, верно, разведывать не будут. Вот и рухнут у него все планы. Нелидов, говорят, сам против Приречья. И Одуванчик с ним вместе. Вот оно что!

Фекла Макаровна поднялась со стула. В окно кто-то тихонько постучал пальцами.

– Ну, твоих россказней не переслушаешь, – заявила она. – Торопят меня, некогда тут сидеть с тобой. Моему скажешь, в чулане к ужину все приготовлено.

Уже на крыльце Фекла Макаровна строго предупредила:

– Смотри, Дарья, мужикам не мешай держать совет. Григорий знает, что делает. Время такое: все отдаем фронту. Так что смотри!

– Да что я, дура, что ли? – всерьез обиделась Дарья, направляясь к высокому резному крыльцу, ведущему на половину Григория.

2

Все эти девять дней после ссоры с Григорием на вокзале и встречи с незнакомой девушкой из Ленинграда Катерина, как ни старалась думать, что Григорий остался для нее прежним, все-таки убедить себя не могла. Она не хотела замечать перемену в Григории, но эту перемену, как назло, замечали другие и говорили ей об этом. И заведующая научной библиотекой геологоуправления Нина Васильцева, с которой Катерина дружила, видела перемену в Григории; и геологи Стародубцев и Меличев говорили Катерине о том, что Григорий Митрофанович стал совсем не такой, каким они его знали. Что-то появилось в нем новое и красивое. Но что это новое и красивое рождено в нем не по воле Катюши, об этом они многозначительно умалчивали.

– А что вы так интересуетесь переменами в Григории? – иногда спрашивала Катерина. – Я, кажется, меньше вас интересуюсь! И мне вовсе не обязательно слушать о каких-то переменах в характере товарища Муравьева.

Так она отвечала подругам, но не то было на ее сердце. Катерине было просто больно. Она боялась даже встретиться с Григорием, откладывая эту встречу со дня на день.

– Ты слышала, – спросила однажды у Катерины Павла-цыганка, – Григорий Митрофанович устроил ленинградку у себя как жену? Он отдал ей свою большую комнату, а живет теперь в красной норе, – так Павла называла багровую комнату. – И устроил-то как!.. И подрамники установил для картин. И краски достал!.. Она ведь художница.

Чем больше Катерина узнавала подробностей о незнакомке и о том, как она устроилась в доме Муравьева, тем старательнее избегала встречи с Григорием. Она искала причину разрыва не в себе, а в нем. «Он ко мне только привык, – говорила Катерина. – А привычка – это еще не любовь. Нет, нет, была не только привычка! Мы жили единой мыслью, одной целью. Так почему же сейчас Григорий все забыл?»

Три дня назад Катерина в крайкоме комсомола случайно встретилась с незнакомкой из Ленинграда. Ленинградка сидела в кабинете первого секретаря Николая Михайлова и показывала свои зарисовки. Катерина ее не узнала и стала смотреть на рисунки.

– Да у вас все зарисовки фронтовые, – сказала Катерина, рассматривая этюд, изображающий солдат у противотанковой пушки. – Интересно!.. Очень интересные зарисовки! И вот этот солдат с сержантом, как живые, стоят у пушки. Чтобы так рисовать – надо знать жизнь! Очень хорошо, правда, товарищ Михайлов? Да?

– Ну конечно! – ответил Михайлов. – В том-то и дело, что у товарища Чадаевой война не просто вымысел, а война как она есть в натуре. И знаете, Катерина Андреевна, Чадаева для нас будет писать картину «Лейтенант флота». Пожалуйста, покажите нам эскизы картины.

И вот тут-то Катерина узнала ее. За спиной Чадаевой, на стуле, висела армейская шинель из грубого солдатского сукна. Катерина так посмотрела на эту шинель, а потом в лицо Юлии, что та, подняв брови, недоуменно улыбнулась.

– Вы удивляетесь, что у меня солдатская шинель? – спросила она, доверчиво взглянув Катерине в лицо. – Пока я ничего другого не имею. Только эту шинель. Да еще есть у меня летнее пальто. Но я его выстирала, и оно еще не просохло. Так мне пришлось выехать из Ленинграда. Дом, в котором я жила, сгорел, и я осталась в летнем пальто. Да все это пустяки! Не все ли равно, в шинели я или в манто? – И она снова дружески улыбнулась.

– Ах, да все это дело наживное! – отмахнулся Михайлов и стал показывать Катерине эскиз «Лейтенанта флота». Катерина насупилась и мельком взглянула на эскиз.

– А вы уверены, что тут живет правда? – вдруг сказала она и жестом указала на зарисовки Чадаевой, лежащие грудой на столе Михайлова.

– Правда? А как вы понимаете правду? – спросила Чадаева, повернувшись к Катерине. – Тут то, что я видела и пережила в Ленинграде. И не только то, что я видела, но и то, что перечувствовала за время блокады. В зарисовках мои мысли о войне, мои идеи. Ведь картины художников – не абстрактная правда. Совсем нет! Картина художника – это его мысль, мечта! Изображая человека, художник, в сущности, выражает свои мысли об этом человеке.

– Ну, это мне совсем не интересно, – сказала Катерина. – Да и кому интересно знать ваши мысли и идеи? Я хочу видеть в картине то, что мне нравится, а не то, что вы мне стараетесь внушить! Зачем мне ваши мысли? У меня своих достаточно. Значит, тут правды нет!.. Вы, может быть, смотрели на войну из бомбоубежища, а я хочу видеть ее глазами тех, кто стоял на передовой!

Все это Катерина высказала залпом. Михайлов в недоумении пожал плечами.

– Я смотрела на войну не из бомбоубежища, – взволнованно, но тихо ответила Чадаева. – А впрочем, не все ли равно, как я ее видела, важно то, что вы, товарищ, высказали неправильные мысли. Художник потому и художник, что он не фотограф, а творец. А вы как раз требуете обратного! Вы признаете фотографию, а не искусство! Но фотография не даст вам того, что даст картина художника. Что бы дала вам фотография, изображающая, как Иван Грозный убивает сына? Она вызвала бы у вас чувство отвращения. И только! А картина Репина – поэма, потрясающая поэма, которую читают как волнующую историю. Заимствуя у природы образы для своих картин, художник не копирует их, а сознательно видоизменяет, как подсказывает ему замысел и его идеи.

– Только так и понимается творчество, – сказал Михайлов и подошел к Катерине. – Не ожидал я, Катюша, что ты так плохо понимаешь искусство.

– Я понимаю так, как мне нравится, – ответила Катерина. Она чувствовала, что говорит нелепость за нелепостью, но, уже начав, не могла остановиться. Катерина и краснела, и мрачнела, но никак не могла побороть в своем сердце чувство неприязни к Чадаевой. Вышло крайне глупо.

«Лучше бы я не выдвигала никаких возражений, – упрекала она себя потом. – И как это у меня сорвалась с языка такая глупость? И все эта ленинградка! Если бы я узнала ее сразу, я бы ушла. А то сначала расхвалила зарисовки, а потом наговорила и сама не знаю чего! И Михайлову было неудобно. И мне дважды стыдно. Ленинградка теперь расскажет Григорию, а он и в самом деле подумает, что я ничего не понимаю ни в искусстве, ни в творчестве».

3

Братья Муравьевы, Феофан и Пантелей, собрались в багровой комнате Григория на «военный совет», о котором говорила Дарья Фекле Макаровне.

Феофан, в приискательских плисовых штанах и вельветовой рубахе с пояском, толстый, высокий, с остатками рыжих волос у висков и на затылке, сидел на диване и изредка вставлял замечания в разговор Пантелея с Григорием. Пантелей, десятью годами моложе Феофана, худощавый, подвижный, в белой рубахе и в черных брюках, вправленных в серые пимы, сидел у стола и искоса глядел на Григория. Дарья, как только пришла от Феклы Макаровны, удалилась в комнату Чадаевой и сидела теперь у открытой двери, жадно прислушиваясь к разговору мужчин.

Между Григорием и Пантелеем шел спор о роли личности в коллективе.

– Понятие у тебя, Пантелей Фомич, очень тугое, устаревшее, – сказал Григорий, бросая сердитые взгляды то на Пантелея, то на Феофана.

– Какое есть, тем и живу, – ответил Пантелей. – А вот петухов, которых ты называешь личностью, не уважал и не гнул перед ними спину. Кто личность? Коллектив! И он, только он, держит на своем хребте все государство. А ты, не в обиду будет тебе сказано, лезешь в петухи! Ты все норовишь решать сам, по мерке своего ума и характера. А как это назвать? Диктаторством! Так оно и есть. Я тебе еще в Белогорье об этом говорил.

– Для тебя, конечно, любая воля, любая инициатива – это диктаторство, – возразил Григорий. – А я понимаю личность как частицу общества. Личность выражает собой идеи народа. Идеи и желания большинства.

– Не личность, а коллектив выражает! – выкрикнул Пантелей.

– А личность где?

– В коллективе! А не сама в себе. А коллектив – это все мы, сколько нас есть. Коллектив воюет, коллектив трудится и добивается всего, а не какая-то одна личность! У меня рабочее понятие, и ты меня не убедишь! Я стою на своей дороге. И тебя еще могу поучить, как держаться в коллективе.

– А Щетинкин? – вдруг спросил Григорий.

– Щетинкин? Ты это про что? – Пантелей насторожился. – Э, вижу, куда ты лезешь! Петр Ефимович был личностью от всего нашего партизанского коллектива! Но не сам для себя, как ты думаешь. Он не думал за всех, как ему придет в голову, а делал и думал так, как надо было для всех партизан! Так-то вот, Григорий Митрофанович. А петухом Щетинкин не был. А ты куда метишь? Думать за всех и работать за всех. А хватит ли силенки? Одиночка в поле не воин! Так-то вот. Ты, если что надумал, значит, так и должно быть. Что думают другие, ты ведь даже не спросишь. Так было в Белогорье. Свернул всю разведку, а что вышло? Конфуз. Там теперь открыт марганец, только не нами, а другим управлением! Ты и сейчас прешь со своим Приречьем наперекор всем. «Железная челюсть!» А вдруг там вместо железа… – Пантелей показал кукиш. – Что ты тогда запоешь? А? Опозоришься на всю геологическую окрестность. Тогда тебе места не будет в нашем городе и придется сменить климат. Ранний звон хуже обедни. Хе-хе-хе.

– Приречье не тронь! За Приречье буду отвечать я и другого за себя не поставлю.

– Эге ж, – согласился Феофан.

– Не тебе, а коллективу придется отвечать, – поправил Пантелей. – Или ты думаешь поднять Приречье своим плечом? Там будут работать тысячи, а не ты! Или для тебя других нет? Все в тебе и во всем ты!

Григорий ходил по комнате мелкими осторожными шажками, и то, что Пантелей высказывал ему какую-то долю правды, теперь злило его, и он не мог придумать, как ответить на слова Пантелея.

– Ты только и запомнил Белогорье, – буркнул Григорий, не находя других, более убедительных слов.

– С Белогорья ты и зазнался. Ты ведь не Рдищев, а лезешь в Рдищевы!

– Что ты мне навязываешь Рдищева? – Григорий рассердился; глаза его сузились. – Рдищев, Рдищев!.. Нет, с тобой решительно невозможно разговаривать.

Григорий был недоволен тем, что Пантелей употребил неуместное сравнение с Рдищевым. История с Рдищевым была такова.

В 1915 году, в мае, двадцатилетний Пантелей был арестован на прииске Ольховка за участие в рабочей революционной сходке и доставлен по этапу в Минусинск. Полицмейстер Рдищев, допрашивая Пантелея, тяжелым ударом свинцовой руки выбил ему передние зубы и в припадке бешенства высказал арестованному всю свою ненависть к рабочим. «Кто ты, чужня?! – рычал Рдищев. – Сапог! Дырявый горшок! Кто, ты, камбала морская? Куда, в какую революцию ты лезешь, чужня! Кто ты, кобура без застежки! Я тебя спрашиваю, знаешь ли ты, кто ты таков, а? Говори, кто ты! – Рдищев славился изумительной способностью строить такие нелепые фразы, от которых даже сам хохотал до колик. – Куда ты лезешь, а? Ре-еволюционер! И он туда же лезет в личности, камбала морская! Да знаешь ли ты, камбала, что такое геральдический герб личности? Личность – это я! Я – Рдищев! Я! А ты – камбала! Вас, таких, как ты, неисчислимое множество. От Лифляндии до Ирландии и от Ирландии до Камчатки! И все вы, вы, как камбала в море, когда она идет косяком. Ты знаешь, что такое косяк камбалы или селедки? Не знаешь? Это вы и есть, р-рабочие! Ишь ты, ре-еволюционер! Да я таких в пыль, в порошок, в ничто превращаю одним ударом. Я – Рдищев! А ты – чужня! И я спрашиваю тебя, безликое творение господа бога, куда ты, камбала, лезешь, а?! Да я тебя сию минуту в пыль, в порошок, в ничто превращу! Одним ударом!»

Собственноручно Рдищев выпорол Пантелея и даже, производя экзекуцию, продолжал читать Пантелею мораль о том, что такое личность Рдищева с геральдическим гербом и как впредь должен понимать себя Пантелей Муравьев. С той поры Пантелей возненавидел даже самые разговоры о личности. И если только начинался такой разговор, он, припоминая Рдищева, багровел от возмущения. А вместе с тем Пантелей был человеком известным. Его знали как знатного мастера глубинного бурения. Дважды он был награжден орденами. Но Пантелей почти никогда не употреблял в деловых разговорах слово «я», а всегда говорил «мы». Именно на этой почве между Пантелеем и Григорием были постоянные столкновения.

– И что ты мне суешь Рдищева? – спросил Григорий, косясь одним глазом на Пантелея. – Что бы я ни сказал, ты тут же свернешь на Рдищева. Нет, нет, с тобой не столковаться! Ты же признаешь личность в коллективе, а разве я отрицаю? И если я хочу сильнее, чем другие, вижу дальше, чем другие, ты говоришь: Рдищев. Значит, лучше ничего не желать, ничего не хотеть, а работать только потому, что состоишь в должности. Я так работать не хочу и не умею. Я хочу думать, желать, видеть, творить и, если хочешь, – дерзать и рисковать. Дерзать и рисковать. И пусть у меня будут ошибки, но меня никто не упрекнет в медвежьей спячке. А ты говоришь о спячке. Не иметь инициативы, не желать, не дерзать. Какая-то обозная философия!.. Философия твоего уважаемого Матвея Пантелеймоновича.

– А? Что? Матвея Пантелеймоновича? – уцепился Пантелей. – Чем плох Матвей Пантелеймонович? Тем, что он не навязывает свою волю геологическому коллективу? Верно, он не выпирает из оглоблей, а работает как все. А ты навязываешь свою волю, норовишь подсказать коллективу. Не люблю! Не одобряю! В коллективе ума хватит и без твоей добавки.

– Ты читал на курсах, как надо экономнее бурить? – спросил Григорий.

– Читал. А что?

– Значит, и ты Рдищев?

– Это почему? – удивился Пантелей. – Ишь, куда ты метишь! Да, я передал рабочим свой метод, я не диктовал.

– И девять бригад применили этот метод бурения. Разве ты не навязал им свою волю, свой опыт? Почему же ты не стал бурить так, как бурили другие?

– Да потому, что невыгодно так бурить! Ты ведь не знаешь, сколько тратили материала впустую.

– Знаю. Все знаю, – усмехнулся Григорий. – Только мне не нравится, что думаешь так же, как и я, только говоришь словами Одуванчика! Вот ведь в чем беда. В работе признаешь инициативу, риск, активность, а на словах все это отрицаешь. Лучше бы ты никогда не слушал твоего Одуванчика. Он тебя еще не так запутает.

Пантелей пустился было защищать Матвея Пантелеймоновича, но на первых же фразах был смят вескими доводами Григория и замолчал, ерзая на стуле.

– Эге ж, – крякнул Феофан. – Слушаю я вас и понять не могу. Разговор начали про танк, а съехали к Рдищеву и Одуванчику. Я думаю так: послать деньги, как говорит Григорий, от Муравьевых, а не по списку.

– Так и сделать – от Муравьевых, а не по списку, – сказала Дарья и, скрестив на животе руки, вышла на середину комнаты. Пантелей покосился на нее, хотел что-то сказать, но промолчал. – Ишь, чего придумал, по списку! Да кто в списке геологов поставит сто тысяч? А никто! И знать не хочу про список!

– Ты лучше помолчи, – посоветовал Пантелей Дарье. – У тебя ведь поет индивидуальная жилка. Знаю я тебя!

– Ишь как!

– Так! Деньги пойдут по коллективному списку. Нечего Муравьевым нос задирать перед другими. Это хвастовство, а не инициатива. За открытие Барсуковского месторождения я получил пятьдесят тысяч и внесу их до копейки по списку, а вам не дам. Вот и весь мой рабочий сказ.

– Не дам денег по списку! – крикнула Дарья. – Сама пошлю прямо по телеграмме в Москву.

– Я те пошлю! – пригрозил Пантелей.

– И пошлю! Завтра пошлю. Чтоб знали, кто дал, а не так, как ты говоришь, – все всплошную. У других и деньги есть, да что-то жмутся. И я буду равняться с ними? Нет уж, не сравняюсь!

Пантелей внимательно присмотрелся к жене, побледнел, потом побагровел.

– Замолчи!

– Ишь как! – выпалила, как из ружья, Дарья и ушла, с шумом хлопнув дверью.

– Эге ж. – Феофан посмотрел непонимающим взглядом на Пантелея и покачал лысой головою. – Дарья правду говорила. Я не согласен с твоим списком. У тебя какое-то завихрение. – Феофан показал пальцем на голову. – Что же тут петушиного, если пойдут деньги от Муравьевых? Понятия не имею.

Пантелей все-таки остался при своем мнении. И только после крупного разговора с Феклой Макаровной, слово которой он всегда уважал, он дал согласие послать деньги в фонд обороны не по списку, а от семьи Муравьевых.

В ночь на воскресенье во флигеле Пантелея за большим сосновым столом Муравьевы составляли телеграмму на имя Председателя Государственного Комитета Обороны Иосифа Виссарионовича Сталина.

В переднем углу, в черном бархатном платье, простоволосая, сидела Фекла Макаровна. По правую сторону – Пантелей. По левую – Феофан и Григорий. Дарья, уже забыв вчерашнюю обиду на Пантелея, оживленно стрекотала:

– Не все прописали! Не все. Надо поставить в телеграмме, чтобы гитлеровцев с нашей земли турнули в Германию. А там прикончили. А еще, чтобы американцы яичный порошок про себя держали!.. Вот што! И еще надо проставить в телеграмме…

И тут Дарья так пространно развила свои стратегические и политические убеждения о войне и более всего о бездействии хитроумных союзников, что если бы все ее замечания внесли в телеграмму, то передача этого послания заняла бы в течение часа все аппараты телеграфа.

Муравьевы в телеграмме просили Председателя Государственного Комитета Обороны товарища Сталина разрешить им приобрести танк и вручить его танкистам-сибирякам.

Это желание Муравьевых было исполнено.

4

Григорий обдумывал маршрут предстоящей разведки Приречья. Он сидел ссутулившись на диване, развернув на коленях карту Северо-Енисейской тайги.

Тяжелое раздумье точно придавило его к дивану. Папироса в зубах потухла. Неподвижный взгляд замер на мелко вычерченных извилинах приреченских речушек и рек, словно там, где-то в тайге, находилась цель всей его жизни. Черные спутанные волосы упали на его высокий смуглый лоб и отбрасывали на лицо густую тень. Плечи Григория сузились, и весь он как-то сжался. Бурлящие воды таежных ключей и рек, непроходимые буреломы тайги, горные перевалы, железо… и железо… – вот что занимало воображение сейчас. И то, что Пантелей недавно так грубо высказал ему свое мнение о его поведении и работе, еще более волновало и мучило Григория.

На специальном столе, под светом лампы, искрились камни драгоценной коллекции Григория. Эти минералы он собирал с детских лет. И в горах Белогорья, и в рассохах Яблоневого хребта, и на берегах Шилки и Байкала, и в бурливых водах горных алтайских рек, и в кремнистых скалах Тянь-Шаньских гор… Друзья присылали ему камни с Урала, Тюя-Муюна, с Кавказа, с берегов Черного моря. В его коллекции были камни даже из Чехословакии, Индии, Бирмы и Германии. Каждый камень имел свое название и маленькую историю. Вот эта зеленая глыба нефрита взята прямо из знаменитой речушки Онот. Там Григорий помнит нефритовые берега, такие причудливые, как в сказке кудесника. А вот этот ярко-синий, брызжущий мягким светом лазурит подарил ему Ярморов… Красные, бурые, розовые, желтые, фиолетовые, прозрачные, мутные – каких только тут нет камней! И всегда, когда Григорий чувствовал упадок сил или нервное раздражение, он отдыхал со своими минералами. Вертел их тонкими сухими пальцами, смотрел на свет, как бы набираясь сил и спокойствия.

Кто-то застучал в сенях, и вместе с облаком морозного воздуха, хлопнув дверью, вошла Юлия в шинели нараспашку. Разматывая рукою пуховый платок, она весело улыбнулась и неожиданно спросила:

– Что вы называете «Железной челюстью»?

Григорий повернулся на диване, посмотрел ей в лицо и вместо ответа, улыбаясь, спросил:

– Нравятся вам наши бураны?

– Бураны? Да ведь буранов больше не было, – удивилась Юлия и, сняв шинель, опустилась на стул.

– Будут еще, будут! – уверил Григорий. – Всякие, разные. Внезапные и нарастающие. Такие бураны, от которых не пыль вихрится, а мысли и чувства. Или вам не доводилось встречаться с такими буранами? – и, хитровато щуря глаза, добавил: – Разве у вас в Союзе художников полный штиль? Ну, ну! Как я знаю, Ясенецкий если и не буран, то наверняка сквозной ветер! Я с ним имел несчастье встретиться у профессора Милорадовича. Он, как мне тогда показалось, способен рассуждать на любую тему.

– И что же вышло из этого спора? – спросила Юлия.

– Что вышло? А вы спросите у него.

– То-то он и недолюбливает вас.

– Да? Ну, ну. Пусть не садится не в свои сани.

– А все-таки, что такое «Железная челюсть»? – еще раз вернулась к своему вопросу Юлия.

– Мечта, – нехотя ответил Григорий и ткнул недокуренную папиросу в пепельницу.

– Мечта? Но почему «Железная челюсть»?

– А разве у вас не бывает оригинальной мечты?

– Вы всегда отвечаете на вопрос вопросом? – спросила Юлия и рассмеялась.

– Не всегда и не всем, – сказал Григорий. – «Железная челюсть» – это будущий промышленный узел в Приречье. Там железо. Почему челюсть? Так уж я назвал. Геологи – фантазеры, мечтатели и деловые люди. Им так же, как и вам, художникам, доступно вдохновение. Я помню: в ущельях Кирки, где я бродил, придерживаясь за канат, чтобы не слететь в пропасть, мы обнаружили одно месторождение, которое назвали «Ледяные губы», потому что там я обморозил себе щеки. А как-то давно мы вели разведку по Залому. Прораб Завитухин свернул работу, и мы должны были уехать с пустыми руками. Но в последнее утро перед отъездом меня заинтересовали в логу кварцевые камни. Я разбил один из них – обнаружилось золото. Оказалось, мы провели разведку ответвления жилы, а коренную жилу Завитухин проспал. Так мы ее и окрестили: «Жила Завитухииа». А «Железная челюсть»… ее пока нет.

Юлия склонилась над картой.

– Вот вам река. А вот вся эта часть – Приреченская тайга, – Григорий показал на карте. – Все Приречье – загадка для геологов. Никто еще хорошо не знает, что там лежит в земле. Вот тут обнаружили случайные выходы гематитов. Тут кто-то натолкнулся на железо… А вот здесь описаны своеобразные пятна железистых песчаников. Но какие разные точки и какие разные по характеру находки! И никто из геологов не обнаружил коренного залегания. А вот соедините все эти точки линией – получается рисунок, напоминающий челюсть. «Челюсть» эта занимает тысячу километров. Можно истратить на разведку миллионы и ничего не найти. Такие дела геологи называют провалом.

Григорий хотел свернуть карту, но Юлия все еще смотрела на надоевшее ему пятно Приречья. С ее головы упала прядь волос и, щекоча, скользнула по его щеке.

– Там только железо? – спросила она.

– Пока буду искать железо, а потом видно будет. Начну с железа. Весь этот край богатый.

– Это очень далеко от нашего города?

– Далеко.

– А где вы там будете жить? В какой-нибудь деревне?

Григорий рассмеялся.

– Ни деревни, ни села на моих маршрутах нет. Зверья там достаточно. Горы. Непроходимое глухолесье. Такой лес… Ну как бы вам сказать… Трудно представить тайгу, не побывав в ней. Путь тяжелый. Но самое тяжелое – найти месторождение. За тридцать минувших лет в Приречье побывало девять экспедиций, двадцать семь геологов-одиночек – и все безрезультатно. Их материалы указывают только на признаки месторождения. А месторождение надо найти. Почему надо? Да потому, что развитие промышленности немыслимо без открытия новых месторождений. И еще – мы думаем на Енисее построить новую гидроэлектростанцию, а без наличия промышленной базы строить нельзя. Будет электричество – должен быть и потребитель. Такова задача будущих послевоенных лет.

– Послевоенных? Да ведь пока еще идет война!

– Ну и что? Война идет на Западе, а здесь мы готовим почву для будущих промышленных строек. И я уверен, в послевоенной пятилетке Приречье займет важное место.

Энергично потирая руки, встал с кресла. Плечистый, черноголовый, в куртке из желтой шагреневой кожи. В каждом его движении, слове, взгляде, жесте, в выражении красивого подвижного лица была сила и уверенность в себе. Казалось, этот человек никогда не знал устали. Он всегда бодр, весел, жизнерадостен. Именно таким он показался Юлии в этот вечер.

– Вот посмотрите, – Григорий взял со стола сверкающий гранями кристалл. – Это аметист. Он найден в Приречье.

– Какая чистота в этом камне! А это – рубин?

– Рубин. Он был не таким, а вот я его отшлифовал, и он загорелся, – ответил Григорий, глядя не на рубин, а на руку Юлии. – Много, очень много легенд вокруг драгоценных камней. Вот эти рубины древние люди называли карбункулами, которые будто бы служили вместо фонарей для драконов и змей, когда их зрение слабло. Другие легенды говорят, что карбункулы обладают свойством светиться во тьме и что лучи этого света проникают даже через плотную одежду. Люди говорили, что алмаз укрощает ярость, и носили его вместо амулета. Рубин врачует сердце, мозг и память человека. Сапфир укрепляет мужество…

Григорий долго еще говорил о легендах, которыми овеяны редкие камни. Говорил он тихо, прислушиваясь к своим словам, словно боясь спугнуть мысль.

– Да и где вы встречали более чистые, прозрачные тона, чем в камнях? Это они своими причудливыми переливами поражают человека. Окраска одних и тех же минералов настолько изменчива и разнообразна, что ее трудно определить вдруг, сразу, как трудно вдруг, сразу сказать о характере того или иного человека. Посмотрите на турмалин. Вот тот, который у телефона. Нет, с этой стороны. Ага! Ну, что вы видите? Не кажется ли он вам малиново-красным? А вот мы его опустим в особый состав кислоты, и он загорится другими оттенками. А вот этот камень, если его разрезать, поразит слоями: зелеными, красными, голубыми, желтыми… Есть такие камни, если смотреть на них, вращая в разные стороны, то в одном положении они будут синими, в другом – кубовыми, в третьем – розовыми. А вот этот аметист, если его опустить в стакан с водой, будет совсем бесцветным. Многие камни меняют свой цвет. Вечером вот этот александрит малиновый. А днем – темно-зеленый. И эту тайну игры переливов не удалось объяснить ни одному химику. Мы знаем, что красный цвет рубина зависит от примеси хрома, цвет бирюзы – от примеси меди, а красного агата – от железа. Но мы не знаем, от чего зависит фиолетовая окраска аметиста или дымчатый цвет топаза. Но еще замечательнее то, что камень вообще не остается постоянным. Он живет своей непонятной и интересной жизнью! Драгоценные камни, как говорят индусы, прекрасны, пока молоды. Потом они тускнеют, блекнут. Есть еще интересный камень – он встречается на Кольском полуострове и в Индии. Когда вы его ломаете, вы видите красивый вишнево-малиновый цвет. Но только на десять секунд. Потом он тускнеет. Но если он полежит в темноте в течение года, он снова горит.

– Ничего подобного я не подозревала, – призналась Юлия. – А это что? Золото?

– Нет. Это только серный колчедан с цинковой обманкой. А вот этот камень с мертвым светом – праправнук радия. Свинец. А то, что вы держите, – титанистое железо.

– А что это за плесень?

– Малахит. Таким он взят из земли.

– А это глина?

– Без такой красной глины войну можно проиграть в два счета, – пояснил Григорий. – Такую глину называют бокситами. То, без чего не построишь самолетов.

Склонив голову над столом, Юлия рассматривала камни. Ее волосы под ярким светом лампы золотым дождем рассыпались по плечам. Она вертела в пальцах камни и, спрашивая, удивленно поднимала брови и чему-то улыбалась. Григорий восхищался ею и не понимал ее! В чем-то она была выше его. В чистоте или глубине чувств? Что-то непонятное, но красивое было в ней, как в этих камнях, еще не узнанных человеком. Ему хотелось говорить с нею, мечтать о будущем, смотреть в ее синие глаза, сжимать эти маленькие руки… Теперь он видел творческие искания Юлии и понимал их, как свои искания. Он знал, что она на куске грубого загрунтованного холста должна описать жизнь. И он радовался ее удачам и огорчался ее муками. Он понимал, что для выражения своих замыслов она берет из глубины души такие образы, которые давно уже сформировались в ее воображении. И где-то там, в Ленинграде, она жила этими образами! Особенно ему неприятен был «Лейтенант флота» – полотно, над которым так напряженно с утра до полудня работала Юлия каждый день. И он, встречаясь с Юлией у этого полотна, никогда не спрашивал, кто был этот человек, который так властно вошел в ее сердце и образ которого она воплощает в своей картине; но он знал, что лейтенант не просто образ, заимствованный у жизни. Он – жил. Она знала его! И потому-то Григорий смотрел на Юлию с недоумением и сомнением. Неужели она, для него почему-то недоступная, далекая, любит какого-то безвестного лейтенанта, который, быть может, и не думает о ней в эти дни?

О, если бы она понимала его! Как счастлив был бы Григорий! И всегда, когда он думал о ней, похаживая взад-вперед по комнате, он припоминал каждое ее слово, жест, взгляд. И видел, что она не только не любит его, но и не думает о нем. Это оскорбляло его гордость, и он каждый раз давал себе слово не думать о ней и даже минутами ненавидел ее за ту боль, которую она причиняла ему, потом все забывал и, встречая ее взгляд, радостно улыбался.

Так было и в тот вечер. Григорий рассердился на Юлию за то, что она категорически отказалась от его участия. Ни его денег, ни его вещей, хотя бы во временное пользование, она не хотела взять.

– Мы только добрые соседи, – ответила она Григорию. – И я буду жить тем, что я имею и зарабатываю. Зима тут не так-то уж холодна. Как-нибудь прохожу и в шинели. А к весне у меня есть пальто. И прошу вас, Григорий Митрофанович, никогда не говорите мне ни о деньгах, ни о вещах, ни о материальной поддержке. Мне неприятно, и вам будет потом неприятно.

Внутренне он признавал справедливость ее слов, но все-таки ему хотелось помочь ей. И вот сейчас, когда он снова разговорился с нею о минералах, он невольно вернулся к вчерашнему разговору и убедился еще раз в том, что она отказалась от его дальнейшего участия только потому, что не питала к нему никаких чувств.

Он стоял, прислонившись к изразцовой плите, и смотрел себе под ноги на узоры ковра. Большие коричневые часы на багровой стене с хрипотцой отсчитывали маятником время. За ставнями шумел ветер.

– О чем вы задумались, Григорий Митрофанович? – спросила Юлия.

– Да так, думаю вот. Иногда приходится думать, – глуховато проговорил Григорий, не взглянув на Юлию.

– Расскажите еще какую-нибудь легенду о минералах, – попросила Юлия. – Я где-то слышала, что Клеопатра от жадности проглотила жемчуг. Так ли это?

– Нет, я знаю другое, – ответил Григорий. – Клеопатра, желая спорить в щедрости с Антонием, сорвала одну свою жемчужную серьгу, стоившую очень дорого, растворила ее в уксусе, а затем проглотила. Но вас, вероятно, утомили разговоры о легендах и о минералах? – спросил Григорий, меняя разговор. – Пойдемте в кино, если вас не пугает ночь.

– Ночь? А что страшного ночью? – удивилась Юлия.

За все время, пока она ехала от Ленинграда до города на Енисее, она отвыкла от кино и от театра. Да и теперь ей иногда еще кажется, что она продолжает свой мучительный путь на восток, меняя вагоны на вокзалы и вокзалы на вагоны.

5

Вздувшееся водянистыми парами небо опустилось низко над городом.

Григорий знакомил Юлию с городом. Он знал каждый переулок, каждую улицу… Вот этот причудливый дом в итальянском стиле принадлежал крупнейшему миллионеру Сибири Гадалову. На гадаловском пароходе плавал механиком отец Григория. С парохода его увели в этот синий мрачный трехэтажный дом с глухими железными воротами. Теперь тут Государственный архив. А раньше этот огромный дом принадлежал жандармскому управлению.

В фойе кино играла музыка. В зале было людно, душно и жарко. Парами кружились танцующие. Юлия, раскрасневшись от ветра, в шинели и пуховой шали, остановилась с Григорием возле фотовитрины и смеющимися глазами присматривалась к пестрой толпе.

Прозвенел последний звонок. Григорий опустился в кресло, беспокойно ощупал карманы мехового кожаного пальто, брюк, пиджака. Очков нигде не было… Григорий не любил носить очки, но в кино и театр не ходил без них.

Свет погас… Густой сочный голос сопровождал эпизоды документального фильма, говорил о тяжелых боях Советской Армии с немецко-фашистскими захватчиками. Близорукий Григорий не видел картины, но представлял все, что происходило на экране. Лязгающие танки, орудийный грохот, рев тяжелых бомбардировщиков унесли его в далекий мир фронтовой жизни, которого он не знал.

Грохнул залп, второй – и все затихло. После киножурнала началась картина «Юность Максима». Перед глазами Григория на экране то возникали, то пропадали какие-то искрящиеся тени. Он ничего не видел.

– Как она мила, эта девушка. Да? – спросила Юлия.

– Может быть, – неопределенно ответил Григорий.

Юлия усомнилась, видит ли картину Григорий, хотя он так добросовестно смотрит вперед. Проверяя свое подозрение, спросила:

– Я что-то не поняла предыдущего эпизода.

– Эпизод как эпизод… – промолвил Григорий. – Он здесь не имеет особого значения.

Юлия расхохоталась.

– Хорошенькое дело! Не имеет значения… – и опять рассмеялась, не в силах подавить в себе беспричинного, безудержного веселья.

Кто-то неласково тронул ее за плечо, и хриплый мужской голос заметил, что они мешают своими разговорами смотреть картину. Какая-то женщина заявила, что она вызовет администратора.

– И это всегда так, – брюзжала женщина. – Ежели влюбленные в кино, порядочным хоть за двери выходи.

– Приличия не имеют, – отозвался мужской голос.

Но Юлия не прислушивалась к этим замечаниям. Пьянящее чувство молодости овладело ею.

* * *

Они шли к набережной.

Григорий не слыхал слов Юлии. Он видел только ее рдеющее лицо и большие лучистые глаза. И то чувство непонятного, волнующего смятения, которое охватило его когда-то в багровой комнате при свете стеариновых свечей, снова овладело им.

Юлия говорила о Ленинграде. О том, как она жила на Васильевском острове, о своей юности, о своих мечтах.

– Вы когда-нибудь любили? – спросил Григорий так тихо и так неопределенно во времени поставил вопрос, что Юлия сперва не поняла его. Ей показалось, что он спросил: любит ли она его?

– Не надо говорить об этом, – попросила она.

– Почему?

«О чем он говорит? Ах, он совсем не то спросил!» – сообразила Юлия и чему-то улыбнулась.

Она вспомнила давнего соседского мальчишку и стала о нем рассказывать. Она любила Павлика, когда ей было всего одиннадцать лет! Тогда все было наивно, просто и так ясно…

– Вот такая была моя любовь с Павликом, – закончила свой рассказ Юлия. – Я никогда не забуду ее, потому что именно тогда во мне проснулся интерес к живописи! Что я только не рисовала! Все, что видела! Он тоже любил рисовать. Да кто не знает, как приятно высказать в рисунке ощущение тех образов, которые так ярко сложились внутри тебя?! Ведь самое обыкновенное лицо, когда вы его познаете и уже создаете своей рукой, похоже на сказку! Тут-то и начинается неисчерпаемый источник наслаждения. Но… так было только в детстве, – грустно проговорила Юлия, невольно вспомнив все те творческие муки, которые теперь преследовали ее днем и ночью.

– И где он, ваш Павлик? – спросил Григорий.

– А-а, Павлик… не знаю… я его потом встречала… и… одним словом, мы друг друга не узнали.

– А кем был… нет, я не то хочу сказать, – замялся Григорий. – Кто был для вас этот моряк лейтенант? Он так выразителен на полотне, что… мне кажется… я думаю… – Григорий замолчал, не подобрав подходящих слов.

– Кем? Никем и многим. Не будем говорить о лейтенанте. А вам полотно нравится?

– Да. Очень. То же самое говорит и Михайлов.

– А вот Катерине Нелидовой не нравится.

– Разве она видела? – удивился Григорий.

Юлия рассказала о встрече с Катериной у Михайлова.

Морозный ветер треплет ее волосы и, обжигающий, бодрящий, дует в лицо. Но зачем так некстати, в эту минуту, снова вспоминается ей взгляд неизвестного лейтенанта флота, который больно врезался ей в сердце в ту памятную ночь, такую же мутную, непогодную ночь?! И точно въявь она видит на своих руках его красивую русую голову и слышит его обрывающийся голос:

«Вот умру и унесу тебя с собой, золотцо, – говорил он. – Боишься? А унесу, унесу, золотцо!»

Юлии никогда не забыть его особенное слово, которое он часто повторял, – «золотцо»…

И это грустное воспоминание будто действительно уносит с собой частицу ее желаний и надежд, охлаждая проснувшееся в ней трепетное чувство.

Долго-долго еще Юлия думала то о неизвестном лейтенанте флота, то о Григории.

Ей нравились отзывчивость Григория, мягкость во взаимоотношениях с людьми, доброта, честность. Он никогда не говорил, что он совершенен, и вместе с тем она считала его человеком, которому нечего добавить, чтобы он был лучше. И потому она могла полюбить Григория умом. Но в сердце был холод…

И почему тень неизвестного лейтенанта флота уже второй год как бы сковывает все ее чувства и желания? Как только она начинала думать о нем, сразу же что-то щемящее, приятное и горячее сжимало ее сердце. Хотела бы она сейчас, сию минуту пережить заново ту встречу у Дворцового моста!.. Теперь-то она не отдала бы раненого моряка тому патрулю, который унес его неведомо куда.

Но заново пережить нельзя…

Из комнаты Григория все так же струился мягкий, приветливый свет. Григорий тоже не спит…

Всю эту ночь после разговора с Юлией Григорий просидел у себя на диване. Ему просто страшно было признаться себе в том, что она никогда не будет любить его… А это он теперь так ясно видел! Заснуть Григорию так и не удалось, и на рассвете он ушел в геологоуправление.

Глава шестая

1

Этот дом знали в городе все. Он был выстроен лет пятьдесят назад на самой окраине. Тогда, в те далекие дни, он был самым замечательным домом во всем городе, если не считать домов миллионера Гадалова. И даже с гадаловскими домами он спорил своей красотой. Трехэтажный, с большими широкими окнами, лепными украшениями, с двумя подъездами. За высокой железной оградой высились огромные тополя.

Шли годы. Город разрастался вширь и ввысь. Появились здания новейшей архитектуры, и дома гадаловские, и этот, за железной оградой, уже не считались замечательными.

Незримые нити связывали этот дом с далеким Севером, Саянским хребтом, с таймырскими тропами, с тайгой… Люди уходили отсюда во все концы Восточной Сибири. Этот дом жил бурной жизнью рудоискателей. В стенах его билось горячее сердце. Тут жила мысль, ищущая, дерзающая мысль человека.

Одуванчик недолюбливал дом геологоуправления. Тут надо творить. Мыслить. Искать и находить. А Матвей Пантелеймонович любил пофилософствовать вообще, на любую тему, только не о том, как и где искать железо, огнеупоры, медь, олово, бокситы, каменный уголь, мрамор… Ему бы старую Сибирь, таежную, медвежью! Вековой кержацкий дух старообрядческой деревни!.. Но всего этого нет, а есть обширный кабинет с табличкой «Старший геолог». Есть три окна, выходящие в ограду. Шкафы. И дела, дела. А ко всему – Муравьев, враг праздности. Враг пустословия. Он все видит. Ему верят. Это он подбивает разведать всю Северо-Енисейскую тайгу! Дикая фантазия. Сумасбродство. Трудно жить и работать с таким человеком. И он не один. Их много таких, беспокойных и настойчивых: Ярморов, Катерина Нелидова, Анна Нельская, Сергей Всеволодов, Миханошин. А кто они? Недавно оперившиеся птенцы.

Работать, искать и находить!..

Одуванчик смотрит в окно. Брезгливо морщит губы. Перед окном, в ограде, автомашины, штабеля буровых труб, дизельные моторы, генераторы, локомобили, разобранные фермы буровых вышек… И серое небо. Студеное. Одуванчик вздрогнул и, ткнув папиросу в пепельницу, подняв брови, с недоумением посмотрел на Муравьева. И как это он входит бесшумно?

– М-м… Вы ко мне?

Муравьев молча положил перед Матвеем Пантелеймоновичем кипу бумаг.

– Что тут за кружева?

– То есть… позвольте… Кружева?

– Что вы тут выдумываете? – так же строго продолжал Муравьев. – Вы за или против разведки в отрогах Талгата? Ничего не понимаю! Это же проект Ярморова и Нелидовой. Где их маршруты? Объяснительная записка? У вас? Почему не согласовали с Новоселовым? Давайте мне точные расчеты, Матвей Пантелеймонович. Где бурить? Чем бурить? Точнее, точнее. И без общих мест. Туда отправляем оборудование, тракторы, моторы, автомашины… Туда едут люди. А вы? Вы еще считаете вопрос проблематичным? Старая история, знаете ли. План работ будем слушать в среду.

Муравьев оставил бумаги и собрался уходить. Губы Матвея Пантелеймоновича задрожали.

– Нет, позвольте. Позвольте… – Одуванчик забеспокоился. – Я… Я Талгат не беру на свою ответственность. Доподлинно. Я не верю в мрак таинственной неизвестности! А дела Талгата мрачны. Там только платина. Только платина кое-где. А то, что мы ищем… То, что мы ищем, того нет. М-да… Это фантазия Ярморова. Фантазия! Не верю! Надо проверить.

– Не верите? – Голос Муравьева холодный. – Не верите? А во что вы верите? В Барсуки верили? Нет. А там марганец. В Аскиз верили? Нет. А там железо. В Приречье верите?

Ага! Он намекает на Северо-Енисейскую тайгу? Да, да. Прощупывает позицию Матвея Пантелеймоновича, Но не так-то просто прощупать Одуванчика! Одуванчик не из робкого десятка. Но надо выждать время… Ответить дипломатичнее, так, чтобы Муравьев не почувствовал в нем открытого противника.

– В Приречье? – с ухмылочкой переспросил Матвей Пантелеймонович. – М-м… Как вам сказать. Грандиозная проблема!.. М-м. Вероятно, там что-то есть. Что-то есть. Край далекий. Не тронутый разведкой. М-м… В доподлинном смысле.

– Ну-ну, – буркнул Муравьев. – План работ слушаем в среду, – и медленно пошел к двери.

«Однако он сегодня в пресквернейшем расположении духа, – отметил Одуванчик. – Что бы могло быть тому причиной? Таинственный мрак душа человека. Но, надо думать, до среды его волнения улягутся и план он утвердит».

Успокоив себя так, Одуванчик вышел в коридор, побеседовал с геологами в коллекторской и в обеденный перерыв в буфете, за одним столиком с покладистым Чернявским, подкрепился индийским чаем.

– Люблю этот чай, – сообщил Одуванчик. – В нем есть какая-то сила проникновения в кровь человека. Моя Анна Ивановна пьет его до перебоев сердца. И вот я пристрастился. А вот другое что не могу. Претит. А вы обожаете?

Чернявский широко зевнул, протер заспанные глаза.

– Чай? Какой чай? Дрянь такую не пью, – решительно отверг он. – Я обожаю водку с хреном. Вы не пробовали водку с хреном?

Одуванчик опасливо повел головою справа налево и, видя, что сослуживцы не обращают внимания на их разговор, наклонился к уху Чернявского и таинственно предупредил:

– От вас пахнет, Тихон Павлович. Весьма. И хреном, и водкой. Это в определенном понятии вещь недопустимая, хотя вы и есть человек, отдыхающий после полевых работ, но все-таки находитесь в некотором роде на службе. Не советую попадаться на глаза Муравьеву. Сегодня он, так сказать, на экстраординарный лад настроен.

Чернявский распахнул мягкое черное пальто и, взъерошивая волосы, добродушно улыбнулся.

– Ну и черт с ним вместе с его экстраординарностью! – ответил он Одуванчику. – Имею деньги – пью. А Муравьев что? Сухое понятие как в женском, так и в водочном вопросе. Я так жить не умею, Матвей Пантелеймонович. Решительно опровергаю такую жизнь. Работать запоем, и пить запоем, и любить запоем! Как вам это нравится? – вдруг спросил он, дохнув водочным перегаром.

Одуванчик сморщился, запрокинул голову и чихнул.

– Будьте здоровы, – пожелал Чернявский.

– Премного благодарен, – ответил Одуванчик.

На этом они и закончили свою приятную беседу.

Вечером у подъезда геологоуправления Одуванчик встретился с Катериной Нелидовой. Она шла к Муравьеву. В котиковой дохе, в шали и белых чесанках, румяная и сильная. Густые черные волосы, выбившиеся из-под шали, почти совсем закрывали ее лоб.

Одуванчик приветствовал ее долгим пристальным взглядом.

– Что вы так смотрите на меня? – удивилась Катерина.

– Неотразимая суть превыше всяких объяснений, – туманно ответил Одуванчик и, закатив глаза под лоб, взглянул на сизое, холодное небо. Потом сообщил: – Григорий Митрофанович высказал мне сегодня свое крайнее неудовлетворение проектом работ в отрогах Талгата. И точности в маршрутах нет. И перспективности нет. И ваша объяснительная записка ему не понравилась. И проект Ярморова… Все не так, как надо. М-м… Мрачен он, весьма мрачен.

– Кто? Проект? Чем мрачен? Чем он бесперспективен? – спросила в недоумении Катерина.

Одуванчик видит, как она мнет в руках перчатку, и вкрадчиво поясняет, что мрачен не проект, а Муравьев. Почему он все эти дни такой угрюмый? Чем вызвано то, что он днюет и ночует в геологоуправлении?

– Не кажется ли вам, – таинственно продолжает Матвей Пантелеймонович, – что после саянской разведки Григорий Митрофанович резко изменился? Похоже, что он решает какую-то свою внутреннюю задачу. А в такое время к нему не подступись. М-да. Только занят он не отрогами Талгата или Саянами. Тут другое. Вы помните ту женщину в шинели?

– Помню. А что? – голос Катерины прозвучал как-то странно глухо. Одуванчик смотрел на нее, не сводя глаз, но потом, точно устыдившись, отвернулся и стал смотреть вдоль улицы.

– А что? – повторила свой вопрос Катерина.

– Мне кажется… Мне кажется, именно с той ночи Григорий Митрофанович решает свой внутренний вопрос.

– С той ночи? Ну и что ж! Пусть. А кто она?

– М-м… понятия не имею.

– А как она попала к вам в вагон?

Одуванчик ухмыльнулся и, втягивая голову в каракулевый воротник, объявил:

– Все это покрыто мраком таинственной неизвестности. Начало всему – Ачинск. Сумрачная ночь. Бурная, со снегом и…

В этом месте Одуванчик пустился в такие путаные и витиеватые рассуждения, что Катерина перестала его слушать. Неужели Григорий никогда не любил ее? Но ведь она-то любит Григория! И почему они так часто ссорились? Как встреча, так и ссора.

А тем временем Одуванчик говорил о непостоянстве любви и дружбы. И что он так изощряется? Может быть, он умышленно разглагольствует про незнакомку и мрачность Григория?

– Если вникнуть в душу человека, – ворковал Одуванчик, – то, мне кажется, во всякой душе встретятся такие темные, таинственные углы, где…

– Оставьте углы! – небрежно оборвала Катерина и торопливо вошла в подъезд геологоуправления.

Одуванчик пожал плечами, тяжко вздохнул, прикурил папиросу и, свернув в узкий переулок, пошел к своему дому.

2

Одуванчик шел по городу, продолжая размышлять о темных таинственных углах человеческой души. Но именно душевные чувства человека были чужды Одуванчику. Совесть, честь, добро, любовь, ненависть, участие, сострадание – все эти слова были для него такими же холодными, пустыми и ничего не значащими, как и его рассуждения, которые возникали в его уме произвольно, а потом бесследно исчезали. Одуванчик любил просто думать о том, что, как и где сказать, какое выражение придать своему лицу при том или ином разговоре, – и все эти думы шли не из глубины души, а от холодного и изощренного в подобных рассуждениях ума. Если Одуванчик слышал, что кто-нибудь говорит о душевных чувствах, то внутренне хихикал.

«Души нет, а есть только брюхо».

И он старался, чтобы его брюхо было всегда сытым. Все его усилия были направлены только на то, как бы создать для себя уютное благополучие, обеспечить себе сытую старость.

«Я, – говорил себе Одуванчик, – имею пять способов приобретать и двадцать пять способов тратить. Теперь я приобретаю, а тратить буду потом. Всему свое время. У цветка не спрашивают, почему он цветет, но все знают, что цветок отцветает и вянет. Так и я, пока я цвету, я приобретаю, когда я отцвету, я буду тратить».

И эту свою «философию» Одуванчик с удовольствием развивал в часы досуга, не догадываясь даже о том, что такой философией жили обыватели за много лет до его рождения. В обществе же, среди людей, Одуванчик говорил и делал так, как делали и говорили другие. Он всегда первым являлся на собрания и заседания, участвовал в общественных комиссиях, писал статьи в стенгазету, но все это он делал не от души, а от ума, с расчетом. Так же он и читал газеты, не потому, что испытывал потребность в таком чтении, а чтобы составить по газетам какое-то «меню» на день для разговоров с людьми. Своего же мнения о событиях он не имел.

У Одуванчика не было никакой цели в жизни. Да и Одуванчика единого и неделимого также не было. Был Одуванчик внутренний, туманный, противоречивый, всегда скептически ко всему настроенный и ни во что не верящий, и был Одуванчик внешний, суетливый, везде сующий свой птичий нос, самодовольный, осмотрительный, знающий геологию, как содержимое своих карманов. Одуванчик редко ошибался в своих геологических выводах, и не потому, что его знания были совершенны, а потому, что он никогда не предпринимал рискованных шагов.

Одуванчик слыл образованным человеком и всегда с особенной торжественностью говорил о том, что он еще в 1915 году закончил университет. Но если бы спросить у Одуванчика, что прежде возникло – дух или материя, он не сумел бы ответить, ссылаясь на то, что он человек беспартийный. В действительности Одуванчик был невежественным человеком, он верил в приметы, в дурной глаз и в дореволюционные годы даже занимался спиритизмом.

«Ну, теперь Катерина рвет и мечет в доподлинном смысле», – подумал Одуванчик, приближаясь к своему дому. Он был доволен, что сумел подпустить такую шпильку, от которой Катерина надолго потеряет душевное равновесие.

Дома Одуванчика встретила приземистая, важная Анна Ивановна, в полосатом халате, и первым ее вопросом было:

– Ну, что Муравьев? Утвердил план?

Анна Ивановна, как секретарь геологоуправления, принимала, участие в составлении объяснительной записки к плану.

– Что же ты молчишь?

Матвей Пантелеймонович только махнул рукой, давая этим понять Анне Ивановне, что ему крайне неприятен разговор о Муравьеве. Анна Ивановна, будучи человеком не столь одаренным от природы, чтобы понимать язык жестов, сочла себя оскорбленной. Как! Он не желает разговаривать с ней? И губы Анны Ивановны сжались в упрямую твердую складку.

Матвей Пантелеймонович, видя в лице своей обожаемой супруги эту мгновенную перемену, не обещающую ничего доброго, поспешно размотал пуховый шарф, снял черную, отороченную серым каракулем бекешу и, неся ее на вытянутой руке, как некую драгоценность, убрал в гардероб в прихожей. Посмотрел там в зеркало, с удовлетворением отметив здоровый румянец на щеках, и тогда уже вернулся в просторную гостиную, заставленную буфетом, стульями, диваном, украшенную картинами и двумя зеркалами в резной оправе.

Анна Ивановна стояла теперь у круглого стола. Над столом под зеленым абажуром с бахромой горела люстра.

– Мне кажется… в доподлинном смысле… – начал было Матвей Пантелеймонович, хихикая и потирая руки в предвкушении ужина.

– Тебе кажется!.. – прервала Анна Ивановна, окинув пронизывающим взглядом фигуру супруга с головы до пят. – Тебе все кажется!.. Кто разведывал Бареневский хребет?

– Бареневский хребет?

– Бареневский. Или ты забыл? Память-то у тебя коротка! Все забываешь. И что ты только помнишь? А вот другие за тебя все помнят и все знают!

– Другие? Что помнят?

– Все помнят! А у тебя ни памяти, ни мнения своего – ничего нет! Думает за тебя Милорадович. Работает Муравьев. Вот я и хочу знать: кто разведывал Барени, ты или Муравьев?

– Я или Муравьев?!

Брови Матвея Пантелеймоновича удивленно поднялись.

– Я или Муравьев? – переспросил он. – Хотел бы я знать, какие штаны носил Муравьев в те годы? В доподлинном смысле, он ходил тогда без штанов! Разведку возглавлял я в 1923 году. М-м… в 1923 году!

– И что ты там нашел?

Матвей Пантелеймонович погрузился в глубокое раздумье. Он важно опустился в кресло, положил ногу на ногу, потер глаза, посмотрел на кончики своих пальцев, как бы изучая их, а тогда уже сообщил:

– Ты хочешь сказать: что я там искал? М-м… Адский металл. Золото! В геологическом отношении Барени являются предгорьем Саралинского золотоносного хребта. Помню, мне там встретился кусок магнитного железняка с зернами самородного золота. Но… промышленного месторождения там… м-м… нет.

– А бокситы?

– Бокситы? М-м… мне кажется…

– Тебе все кажется! А там бокситы – алюминий, вот что там! – выпалила Анна Ивановна. – Муравьев потянет тебя за нос. Он тебя потянет!

– Меня? За нос?!

– А кого же? Тебя! – говоря так, Анна Ивановна с шумом отодвинула венский стул, пошла к письменному столу, взяла какую-то стопку бумаг и подала ее Матвею Пантелеймоновичу. – Он не из простачков, как я вижу, – говорила она, энергично жестикулируя. – Он не из тех! Это вы при Васильеве работали так и сяк. При Муравьеве будете работать вприпрыжку. Так вам и надо! План по Талгату не утвержден? А я что говорила? Я это предвидела. Он требует документальности и документальности. И подумать, Муравьев – начальник отдела металлов!.. Где же был ты? Где же твое влияние, твои связи? Или все это ничто? Дым? Так и есть – дым.

Анна Ивановна, приходя в возбуждение, имела привычку говорить громко, резко и вдобавок пользоваться самыми рискованными эпитетами. Из ее дальнейшего рассказа Матвей Пантелеймонович узнал, что Муравьев заготовил особо важный доклад в Москву о месторождении бокситов в Бареневском хребте, и копию этого доклада она не подшила в дело, а принесла почитать Матвею Пантелеймоновичу. Тогда, в те далекие дни, Одуванчик, возглавляя поисковую партию, поставил на месторождении крест. Он искал только золото. Теперь Муравьев опроверг доводы Одуванчика. А бокситы – это бомбардировщики, истребители. Это легкие устойчивые сплавы. И те пластообразные залежи древней коры выветривания, которые таят в себе Барени, надо дать промышленности. Немедленно. Теперь же! Там же, в Баренях, были встречены руды цинка.

– Ну, что теперь скажешь?

Одуванчик читает доклад Муравьева и содрогается от зависти. Какая ясность ума! Какая проникновенность, какие широкие познания у этого безусого юнца!.. Да кто он? Птенец. Птенец!.. И куда он метит? Что он еще скажет завтра, послезавтра? Он изучил даже такие документы, о которых Матвей Пантелеймонович и понятия не имел, будучи начальником бареневской партии двадцать лет назад! Откуда он сумел их заполучить? Из Томска или Иркутска? Алюминий, алюминий!.. Чувство досады, стыда, зависти, самообвинения – все смешалось и бурлило в Матвее Пантелеймоновиче. Проспал Барени!.. А тут еще Талгат, Саяны, Барольск…

3

Какое-то мгновение Одуванчик находился еще под неприятным впечатлением от доклада Муравьева. На его лице отразилось что-то похожее на работу мысли: брови его нахмурились, глаза посуровели. Но сосредоточиться Матвею Пантелеймоновичу так и не удалось: до него донесся раздражающий запах ужина. Теперь он уже не мог думать ни о Баренях, ни о бокситах и алюминии, ни даже о том, что Муравьев не уделил ему и двух абзацев в своем докладе; единственное, что занимало его, это был ужин, мясной, с маринованными белянками, с кетовой икрой под зеленым луком. Ах, какое удовольствие насытить утробу вкусным ужином, а затем сытым взглядом скользнуть по богатой обстановке комнат, удалиться к себе в кабинет и там, в уютном мягком кресле, предаться праздным размышлениям. Ах, какое удовольствие!..

– Не кажется ли тебе, Аннушка, к грибочкам следует подать нечто наиболее существенное и необходимое как для пищеварения, так и для приятного расположения духа, а? – спросил Матвей Пантелеймонович, слегка подавшись вперед всем корпусом.

– Мне ничего не кажется!

– Очень жаль, очень жаль! А я что-то прихварываю, – пожаловался Матвей Пантелеймонович, ухватившись за левый бок, – в кабинете сквозняк, погода скверная и вообще, в доподлинном смысле…

– Ты здоровее слона! – определила Анна Ивановна, подавая на стол бутылку со столовым вином. – Барени улетели? – спросила Анна Ивановна и показала пальцем в сторону резного буфета, точно Барени находились в каком-то ящике буфета, а потом улетели по вине Матвея Пантелеймоновича. – Улетели, улетели!.. Была птичка с рукавичку, а теперь и той нет!

Матвей Пантелеймонович сморщил свой птичий нос, но тут же улыбнулся и с отменным усердием взялся за жаркое и грибки.

Анна Ивановна хорошо знала способности мужа притворяться больным. «Его и пулей не прошибешь, – отметила Анна Ивановна. – Куда там пулей!.. Ядром из пушки не прохватишь!» При этом Анна Ивановна имела в виду ядро от пушки Пугачева, которое она видела в историческом музее.

«А дом мой полная чаша, – думал между тем Одуванчик, старательно пережевывая мясо. – Что Барени? Мрак таинственной неизвестности!.. А вот тут я живу, доподлинно! Еще бы мне купить где-нибудь радиолу или фортепьяно, м-да. Так это, для полноты картины!..»

Но квартира четы Одуванчиков и так являла собой довольно законченную картину мещанского благополучия.

Каждый, кто побывал в этой квартире, испытывал неприятное давящее впечатление от обилия всевозможных вещей, забивших комнаты. Тут было множество столов, столиков, шкафчиков, полочек, этажерочек, тумбочек, мягких стульев и простых табуреток, два дивана, два гардероба, буфет, кровати… Все эти вещи были чинно расставлены по своим местам и украшены всевозможными салфеточками и скатерочками; застланы разнообразными коврами и покрывалами. На столах, комоде, этажерках, тумбочках, буфете и даже на гардеробе стояли разные флакончики, коробочки, статуэтки. И все это скопище вещей говорило о полном безвкусии хозяев и об их упорном стремлении к накоплению. Все эти вещи своим чопорным видом мешали бы настоящему человеку свободно двигаться и думать. Казалось, каждая вещь кричала: «Не задень меня! Не помни! Не урони! Не поцарапай! Не толкни!..» И каждая из них как бы говорила: «Не я создана для того, чтобы человеку было хорошо и удобно, а человек создан для того, чтобы мне было хорошо и удобно!»

Но этот душный мир вещей и был той стихией, в которой так свободно чувствовали себя супруги.

После сытного ужина Матвей Пантелеймонович в прекрасном расположении духа удалился к себе в кабинет и, картинно выбросив вперед ногу в фетровом сапоге, откинув голову назад, величественно уставился в угол потолка, на густую паутину.

«Гм! Что бы это могло быть? – думал Одуванчик. – Мне кажется, в доподлинном смысле, там паутина! М-да, паутина».

В этот момент за спиной супруга остановилась черноволосая Анна Ивановна, и она так же, как и ее муж, слегка запрокинув голову, молча уставилась в тот же угол на паутину и задумалась: надо ли паутину смести или оставить ее до новогодней уборки?

Из состояния глубокой задумчивости супругов вывел чей-то стук в дверь. Анна Ивановна, покинув наблюдательный пост, выплыла, подобно ладье, в переднюю, и вскоре там раздался ее восторженный возглас: «Аркадий Мелентьич!.. Аркадий Мелентьич!..» На голос жены вышел и Матвей Пантелеймонович с сияющим лицом и, встретив своего покровителя и единомышленника профессора Милорадовича, казалось, готов был растаять от умиления. Одной рукой он помогал профессору избавиться от пальто, подбитого лисьим мехом, в другой артистически, на отлете держал шляпу, трость и перчатки профессора. Анна Ивановна кинулась в гостиную собирать на стол, сопровождая свои движения восклицаниями: «Аркадий Мелентьич! Аркадий Мелентьич!..»

Между тем профессор Милорадович, отпрыск некогда знаменитых санкт-петербургских господ Милорадовичей, приветливо улыбаясь, вошел в гостиную, проследовал за хозяином в кабинет и весьма осторожно опустился в кожаное кресло. Все с той же приветливой улыбкой на розовых губах он сообщил:

– А я к вам с приятнейшей новостью! К нам едут гости из Америки!

– Гости из Америки? – переспросил Матвей Пантелеймонович, весь превратившись в слух. – Что вы говорите!.. Из Америки? Что вы говорите!..

– Что там такое? – раздался из гостиной голос Анны Ивановны.

Матвей Пантелеймонович поспешно ответил на вопрос жены и, торопливо размяв в пальцах папироску и подав ее Аркадию Мелентьевичу, с нетерпением ждал подробностей.

– Едут, едут, едут!.. Через Владивосток, – сказал Аркадий Мелентьевич, гася в углах пухлых губ елейную улыбку и придавая своему лицу серьезное выражение.

– М-да, что бы это значило? – Одуванчик, склонив голову к плечу, задумался.

– Это значит, что нам, русским ученым, выпала счастливая возможность встретиться с просвещеннейшими людьми, – ответил Милорадович. – Как мне удалось узнать, экспедицию возглавляет ректор Гарвардского университета Авраам Шкала. Весьма забавный и мудрый старик. Знаток Востока и славянофил. Я имел честь, будучи в Америке… – Приняв непринужденную позу, развалившись в кресле и вытянув ноги на ковре, Аркадий Мелентьевич рассказал, как ему посчастливилось однажды встретиться с ректором Гарвардского университета мистером Шкалой и его непременным спутником, рыжей собачкой с черными подпалинами на боках. – И эта собачка, – говорил профессор, – имеет довольно занимательную историю. Однажды в Сирии она спасла своего патрона от гремучей змеи.

– Какая потрясающая история! – воскликнула Анна Ивановна, любезно приглашая профессора на чашку кофе.

И уже за столом Аркадий Мелентьевич рассказал, что в свите Авраама Шкалы едут члены национального географического общества Америки Сэмюел Дэла, член Американского геологического общества Билль Смолетт и какой-то журналист с польской фамилией. И что американские ученые едут заниматься в Сибири только вопросами науки: археологией, геологией, палеонтологией и этнографией.

– Политику делают политики; науку – ученые; простые люди делают жизнь, – сказал Милорадович, окидывая довольным взглядом разнообразные стеклянные и хрустальные вазы, наполненные печеньем, розанцами, вареньем и ароматным медом из цветов иван-чая. Анна Ивановна умела так же аппетитно сервировать стол, как и угощать избранных.

– Ах, откушайте розанцев, Аркадий Мелентьевич!.. Ах, вы не попробовали песочников! А вот это медовички, медовички! Мои любимые! Да уделите же внимание заварным калачикам! И безе ждет вашего внимания! Ждет, ждет, ждет! – так потчевала Анна Ивановна Аркадия Мелентьевича. И Аркадий Мелентьевич с похвальной добросовестностью и незаурядным аппетитом жевал и розанцы, тающие во рту, и песочники, рассыпающиеся на зубах, и безе, легкое, воздушное, изготовленное на белках и сахаре, и, расточая любезности, сияя полнокровным розовым лицом, улыбался Анне Ивановне.

– Чудо, чудо, а не безе! – говорил Аркадий Мелентьевич, грациозно держа двумя пальцами легкое, хрупкое, прозрачное печенье. – Ах, прелесть! Ах, прелесть!.. Это мне чем-то напоминает фешенебельный отель в Бостоне. Приятнейшее впечатление!

– Что вы, что вы! – полузакрыв глаза, отвечала Анна Ивановна. – Я и представить себе не могу Бостон. Это, однако, такое чудо, что ах…

– Ну, я бы не сказал, что Бостон чудо, – мягко заметил Аркадий Мелентьевич. – Бостон далеко еще не Нью-Йорк. Далеко еще не Нью-Йорк.

– Что вы говорите? – изумилась Анна Ивановна. Аркадий Мелентьевич заметил, что ему совсем недавно, накануне войны, посчастливилось прожить в Нью-Йорке что-то около двух лет. – О, какое счастье! – горячо воскликнула Анна Ивановна.

И Аркадий Мелентьевич, поощренный вниманием Анны Ивановны, заговорил о Нью-Йорке. О, какое совершенство Нью-Йорк в представлении Аркадия Мелентьевича! Он смотрел Нью-Йорк и с самолета ночью, и из окна автомобиля; огненный, громоздкий, ревущий город так и стоит перед глазами Аркадия Мелентьевича со своими небоскребами, с Эмпайр-стэйт-билдинг, с Пятой авеню, с Бродвеем, с Рокфеллеровским центром, с лайнерами, поднимающимися вверх по Гудзону!..

– Говорят, в Нью-Йорке есть страшные негритянские кварталы и трущобы бездомных? – спросила Анна Ивановна, подливая сливки в кофе Аркадия Мелентьевича.

– Я в тех кварталах не бывал, – ответил Аркадий Мелентьевич и сразу направил разговор в русло геологии. Он уже заготовил кое-какие материалы к приезду делегации из Америки для Вашингтонского географического общества. Матвей Пантелеймонович к приезду гостей из Америки должен подготовить доклад о новых месторождениях редких ископаемых в Сибири.

– Ах да! Кое-что надо подготовить и по Приречью, с которым так носится Муравьев. От нас гости ждут чего-то значительного, экстравагантного!..

Матвей Пантелеймонович, подняв плечи на уровень своих оттопыренных ушей, вежливо заметил, что он, как временно исполняющий обязанности главного геолога управления, не имеет данных о новых месторождениях, так как все важные материалы хранятся в сейфах Муравьева и его заместителя Ярморова.

– А я ведь только врид! Только врид! – печально сказал Одуванчик.

– Да, да, пренеприятнейшее положение! – согласился Милорадович. – Это только говорит о том, что у нас не умеют ценить настоящих специалистов. – Но Милорадович никогда не поставит на одну доску какого-то Муравьева с Одуванчиком! И как профессор-консультант геологоуправления, он постарается сделать все для того, чтобы Матвей Пантелеймонович был утвержден главным геологом. – А докладик вы подготовьте, подготовьте! Там что-то есть в этой фантазии Муравьева! Что-то есть. И для Америки это будет весьма своеобразный сюрприз: если мы думаем искать железо где-то на краю земли, то что надо думать об исходе войны, а? Но… не будем думать! Тут уже начинается политика.

– Ах, как мне надоел Муравьев с политикой! – призналась Анна Ивановна. – И во всем у него политика: и в поведении, и в разговорах с рабочими, и даже с уборщицей! И везде, везде политика! Он весь из политики, да еще Ярморов!

Долго еще продолжался этот разговор, в котором собеседники выявили полное взаимное согласие и единомыслие. Наконец гость стал прощаться. Одуванчик пообещал профессору Милорадовичу подобрать необходимые материалы о новых месторождениях полезных ископаемых; профессор Милорадович, в свою очередь, заверил Одуванчика, что во всем его поддержит. Анна Ивановна под впечатлением приятной беседы с Аркадием Мелентьевичем два раза глубоко вздохнула и, растроганно пожимая руку профессору, пожелала ему здоровья и всяческих благ в жизни.

4

…Ночью Матвей Пантелеймонович проснулся от какого-то странного толчка внутри: «Билль Смолетт! Билль Смолетт!» – нашептывал кто-то ему в уши.

«Как я его видел? – припоминал Одуванчик кошмарный сон. – И совершенно явственно, точно он был здесь. Да, да, здесь. Билль Смолетт! Билль Смолетт!.. Гм! Что бы это значило, а? Странно, очень странно!»

Одуванчику показалось (или померещилось во сне, он и сам не знает), будто в прихожую вошел человек в смокинге и в мягкой фетровой шляпе. И Одуванчик вышел к этому человеку.

«Прошу прощения, сэр, – сказал человек в смокинге, – вы и есть мистер Одуванчик, э?»

«Я и есть Одуванчик», – ответил Матвей Пантелеймонович заплетающимся от страха языком. Он хотел разглядеть лицо человека в смокинге и не мог. Видел шляпу, галстук, сверкающие кольца на пальцах, а лица не видел. «Неужели он без лица?» – спросил себя Одуванчик, леденея с ног до головы.

«Так, так, сэр! А я к вам из Америки, – сказала безликая тень в смокинге. – Америка не забывает своих верных друзей! Нет, нет, мы не забываем! У нас все записано и учтено, сэр. Ваше имя у нас в таком же почете, как и имя профессора Милорадовича. Я вас знаю хорошо, сэр. Мы с вами работали в Омске в доме Самардина, на углу Иртышской и Доровской. Не так ли, сэр, э? Я – Билль Смолетт. Билль Смолетт, э!»

У Матвея Пантелеймоновича перехватило дух, и что-то неприятное с морозцем сжало сердце. Дом Самардина!.. Дом Самардина!.. Одуванчик отлично помнит этот из красного кирпича дом со звездным флагом США! Да, да, со звездным флагом США! В доме Самардина в те годы размещалась американская экономическая миссия при правительстве Колчака. Одуванчик, в ту пору еще молодой, только что начавший свою жизнь, мобилизованный Колчаком, работал консультантом-геологом в экономической миссии. Но ведь это было так давно! Так давно!.. И кто, чья тень из прошлого стоит теперь перед Одуванчиком? Кто этот в смокинге, с таким ледяным, давящим взглядом? Чья тень?

В мозгу Одуванчика вмиг открылись все клапаны, которые были так плотно замурованы до этой минуты. Из какого-то уголка памяти вдруг выглянул американский военный атташе, суровый и даже жестокий полковник Чэттерсворт и его шеф мистер Ричард Смарт. И… какой-то молодой человек с выпуклыми рачьими глазами. Этот молодой мистер с выпуклыми глазами весьма удачно делал свою карьеру в доме Самардина. Его звали Билль Смолетт! Билль Смолетт! Неужели эта тень в смокинге и есть тот самый молодой мистер, с которым Одуванчик путешествовал однажды по Саралинскому золотоносному кряжу и потом так позорно бежал от партизан.

Все эти сумбурные мысли промчались в мозгу Одуванчика с молниеносной быстротой.

«Вот я и пришел, сэр! Вот я и пришел, сэр! – говорила тень Билля Смолетта, ехидно посмеиваясь. – Что-то я вижу в вашей хижине от Америки, э? Что-то от Америки!» – И тень скользнула взглядом по столам, столикам, этажеркам, диванам, статуэткам, хрусталю… «Э, да вы настоящий американец! Весьма похвально, сэр! Я польщен. Надеюсь, между нами установится добрая дружба! Война войною, а дружба дружбою!»

И тень вдруг исчезла, точно дым.

И вот теперь Матвей Пантелеймонович сидит на своей постели, а уснуть не может. «В доподлинном смысле, я его так хорошо видел, что кажется он где-то здесь!» От этой мысли у Одуванчика, когда-то занимавшегося спиритизмом, по спине пробежал холодок. В спальне темно и мрачно.

– Анна! Анна! – позвал Матвей Пантелеймонович жену, спящую на соседней кровати.

– А? Что?

– Не кажется ли тебе, Анна, что от Милорадовича несет не совсем русским духом, а? Что-то он недоговорил про американцев. Как ты думаешь: зачем едут американцы, а? Тут что-то не так, Анна! Что-то не так! Они ждут там у себя, в Америке, когда мы рухнем вместе с Германией, и вот теперь заезжают к нам в глубокий тыл посмотреть, сильны ли мы. Именно так, Анна. Именно так! Я-то их хорошо знаю! И то же самое говорит Муравьев. А это что-то значит, Анна. Это что-то значит. Муравьев неглуп. Нет, нет. Тут что-то не так! Милорадович многое утаил, я это чувствую. И пусть он сам пишет доклад. Как ты думаешь, а?

Анна Ивановна ответила легким храпом. Матвей Пантелеймонович встал, прошел к себе в кабинет, зажег там настольную лампу, зажег люстру в гостиной, натянул на себя теплый халат, закурил ароматную папиросу и долго ходил по комнатам: из кабинета в гостиную и обратно. Он припомнил и то недоброжелательное, высокомерное отношение американцев, каким был окружен в доме Самардина, и свою жалкую роль, которую он играл в этом доме, и то, как он проклинал потом американцев. «Нет, нет, тут что-то не так! – твердил ему внутренний голос. – Не так просто они едут к нам. Не так просто! Надо бы поговорить с Нелидовым», – решил Одуванчик.

Впервые в жизни Матвея Пантелеймоновича посетила бессонница.

Глава седьмая

1

Муравьев действительно решал свою внутреннюю задачу, только не ту, о которой говорил Одуванчик Катерине Нелидовой.

«Есть железо в Приречье или нет там никакого железа?!» – вот задача, которую решал Муравьев.

Многие побывали в бассейне Приречья и забыли его. Дебри, хмурые, непроходимые, безлюдные, далекие! Кто их будет помнить? Исследователь Севера Мессершмидт назвал эти дебри адом, дно которого вымощено золотыми слитками. Он побывал там в первой четверти XVIII столетия. Геолог Чекановский еле выбрался оттуда живым. Яворовский проклял этот далекий край. Неутомимый, энергичный Сергей Обручев вывез из Приречья кое-какие образцы железной руды, сурьмы, хрома, никеля, спутников платины… Кто там только не бывал! Шли годы. Паутиной покрывались папки исследователей с записями и журналами.

Григорий Муравьев стряхнул пыль с пожелтевшей папки одного из исследователей, когда-то побывавшего в бассейне Приречья. В Приречье лежит железо, и его надо взять! Но где оно? Кто укажет месторождение? Никто. Надо найти!..

Все время после саянской разведки Григорий почти не выходил из кабинета. Цветные геологические карты и тетради геологов, когда-то исследовавших Приречье, лежали перед ним на столе. Он знал их наизусть. За микроскопом – образцы марганцевых, молибденовых, хромовых руд. Середина стола была занята отчетами изыскательских партий, картами, маршрутами. За его спиной в трех огромных сейфах и двух шкафах, тщательно запирающихся, хранились данные о запасах месторождений. На стене, прямо над головою, портрет М. В. Ломоносова. Под портретом, на тяжелой железной пластине, золотая надпись: «Минералы и руды сами на двор не придут, требуют глаз и рук».

В кабинете полумрак. Григорий любит по ночам работать только при настольной лампе. Склонив вихрастую голову, он рассматривает аншлифы железной руды Приречья.

Некоторые геологи – Одуванчик, профессор Милорадович и другие – оценили район Приречья как «не представляющий интереса для геологии». А это что? Бобовины из чистого железа до трех миллиметров! Это же клад! Среднее содержание железа из девяти проб, доставленных этой весной Новоселовым, равно 74 процентам!

Такая высококачественная руда не требует обогащения. Чудо! Просто чудо!

Похрустывая пальцами, Григорий прошелся по кабинету и остановился у оконной ниши. А за окном темень. Хорошо бы в такую ночь побродить по городу, послушать музыку!.. Ведь ему только тридцать лет! Только тридцать лет!.. Или он и проживет таким отшельником всю жизнь! Неужели только руды и руды должны интересовать его? Почему же другие геологи, вот хотя бы Яков Ярморов, умеют и отдыхать, и веселиться, а он умеет только работать? «Черт знает, какие лезут мысли! – отмахнулся Муравьев. – В кино, в театр!.. Ишь, чего захотел! Все мое веселье в геологии. Тут моя цель, тут и моя жизнь».

Вошла Катерина и, чему-то улыбаясь, негромко спросила:

– Я тебе не помешала, Григорий Митрофанович? Нет? Ну и ладно! А ты все еще решаешь свой внутренний вопрос?

– Что еще за внутренний вопрос? – поинтересовался Григорий, прищуренными глазами разглядывая издали Катерину. Выражения ее лица он не видел. «Как у меня ослабели глаза! Так недалеко и до слепоты», – подумал Григорий, вспомнив предостережение врача.

– Ты, говорят, и днюешь, и ночуешь здесь?

– Иногда и днюю, и ночую.

– А как же она?

– Кто она?

– Или ты не знаешь? Твоя ленинградка? Ну, что ты на меня так смотришь? Или не узнаешь? А я все та же. Все та же, как ты меня называл, помнишь, на Алтае, порывистая! – Катерина подошла к Григорию и мягким, задумчивым взглядом посмотрела ему в лицо. Григорий не выдержал ее взгляда и отвернулся. – Да-а, я все та же, да вот ты не тот, – грустно произнесла Катерина и отошла к зеленому сейфу.

Глаза ее, черные как уголь, были какими-то странными, ищущими. Именно это выражение ее глаз поразило Григория. Он хотел ответить Катерине, но не знал, что сказать. А Катерина ждала. Он видел теперь ее лицо ясно, потому что она стояла почти рядом с ним. Как все-таки она хороша, Катерина! Как все-таки хороша!..

А он встретил Юлию Чадаеву. Девушку из Ленинграда! И эта Юлия вошла в него порывом, как буря, и он никак не может забыть ее!

Вероятно, Катерина поняла, о чем думал в эту минуту Григорий. Не в состоянии выразить своих чувств, она вдруг засмеялась холодным, сдержанным смехом, потом торопливо отошла к окну, постояла там молча, как бы собираясь с мыслями. Смесь разнообразных чувств – раскаяния, обиды, огорчения, негодования – нарастала в ней, но она, закусывая губы, сдерживала эти чувства, стараясь что-то обдумать.

Григорий стоял у стола. Его пальцы нервно перебирали маршрутные листы. Он знал: Катерина скажет ему что-то горькое, неприятное. И он не сумеет ответить ей. Но он ждал этого неприятного. «Одним разом все! Одним разом все! – говорил он себе. – Не могу же я лгать! Если я за три года не мог жениться, то тем более я не могу этого сделать теперь. Одним разом все! Одним разом… Но если она ничего не скажет, тогда что? – спросил он себя и положил на маршрутные листы гематитовый камень. – Скверно, скверно… А я не сумею сказать», – признался он и снова переложил камень на новое место.

– Ты помнишь «медные фиалки»? – вдруг спросила Катерина, как бы пробуждаясь от оцепенения и повернувшись к Григорию.

– Какие еще «медные фиалки»? – Григорий нахмурился. Он не понял вопроса.

– И даже фиалки забыл?

– Какие фиалки?! Ничего не понимаю.

– А ты вспомни!

– И не хочу припоминать! Фиалки, фиалки!.. Мне не до фиалок, – сердито проговорил Григорий. Катерина строго и холодно смотрела ему в лицо. Он знал, что она читала его чувства по выражению его лица, и еще более сердился на себя и на нее.

«Нет, нет, только не сейчас!» – остановила себя Катерина, уловив подсознанием, что он ждет ее последних слов и тогда, тогда все будет кончено. И она потеряет его. «Я не могу! Не могу потерять его! Не могу!» – твердила она себе, подчиняя порывы сердца рассудку.

– Ты забыл, а я никогда не забуду тех фиалок, – сказала Катерина, неестественно улыбаясь. Григорий, недовольный тем, что она нарочно говорит не то, что чувствует и о чем думает, рассеянно слушал ее рассказ о «медных фиалках», которые когда-то помогли Григорию открыть месторождение медной руды.

– И ведь ты помнишь, какой венок ты подарил мне из тех фиалок?

– Не помню! Не помню! – отмахнулся Григорий. – И, ради бога, оставь фиалки и венки!

– Ах вот как! – Зябкий холодок охватил плечи Катерины. Она вся сердито подобралась, еле сдерживая себя от гневной вспышки. Глаза ее искали встречи с глазами Григория, но он, упрямо склонив свою черную голову, смотрел на маршрутные листы. – Значит, что было, то было и быльем поросло? – спросила Катерина. – Я понимаю, я все понимаю, Григорий Митрофанович!.. Я все понимаю. И мне обидно; обидно за то, что я все эти годы была такая дура! Такая дура!.. А ты был умен. Ты был очень умен! – и засмеялась сдавленным, злым смехом.

– Ты что-то говоришь не то. Что-то не то!

– Не то? А ты бы хотел, чтобы я тебе сказала спасибо за все, что было и что ты стараешься забыть?

– Ну, ну.

– Что «ну, ну»?

– Ну, слушаю. Я слушаю.

– И только?

– А что же еще?

– Ах вот как! Ты слушаешь и ждешь, когда я уйду? А я вот не хочу говорить и не хочу уходить. Я хочу выслушать тебя!

Григорий посмотрел на Катерину исподлобья. Во взгляде его широко расставленных глаз, в смуглом его лице со впалыми щеками что-то было от матери, молдаванское. И он, с трудом сдерживая раздражение, твердил себе: «Молчать, молчать! Иначе я наговорю глупостей».

Катерина опустилась на стул и несколько минут сидела молча.

– Я чувствую, я понимаю, что все прошло, – грустно проговорила она наконец, – но я не могу забыть, что было. Не могу! В этом моя жизнь. Только ты знай, я не навязываю тебе свою любовь. Нет! А ведь я отдала тебе так много любви!.. Так много любви! И сумею ли я кого-нибудь полюбить так, как любила тебя? Нет, не сумею!.. Мне и теперь все еще кажется, будто ты где-то рядом со мной, как невидимый огонек: греешь, а поймать не могу! И так хочу поймать!.. А огонек все убегает и убегает!.. Все убегает и убегает!..

Григорий еще ниже опустил голову. И когда в кабинет вошел Яков Ярморов, он обрадовался его приходу и ждал, что тот скажет. Ярморов, взглянув на него и на Катерину, хотел было уйти из кабинета, но его опередила Катерина.

Григорий слышал ее торопливые шаги по коридору, слышал, как глухо захлопнулась внешняя дверь, и эхо мрачно разнеслось по дому, будто в расщелине гор.

– Ты что, ко мне? – спросил Григорий у Ярморова.

– К тебе, – сухо ответил Ярморов. – Как быть с Нелидовой?

– А что с Нелидовой?

– Она подала мне заявление об увольнении. Думает уехать в Томск. А как ты?

– А что я? Что я? – рассердился Григорий. – Черт знает что получается! Что я? Ты должен сам решить: нужны ли тебе специалисты или не нужны? И если тебе не нужны…

– Ну, ты это оставь! – перебил недовольно Ярморов. – Ты лучше меня знаешь, почему она подала заявление об увольнении. И, в сущности, она права! Я не могу смотреть на нее только как на специалиста. Она не придаток какой-то машины, а человек! С чувствами, с гордостью, с самолюбием! Она человек. Ты же ведь… – Ярморов хотел сказать: «любил ее», но передумал и сказал: – Кто не знает о том, что было у вас.

Григорий приложил ладонь к щеке и, морщась, как от зубной боли, проговорил:

– «Кто не знает!.. Кто не знает!..» А что знать? Нечего знать, Яша. Я вот сижу над грудами документов и занят Приречьем и Барольском. В Приречье судьба моих многих лет. Меня занимает железо, железо и руды! Да, да!

Ярморов искоса смотрел на Григория. Может быть, он и в самом деле так много работает, что любовь, чувства для него не существуют? Не-ет! В том, как он говорит о Приречье, в самом тоне его голоса, в выражении его глаз было что-то странное, прячущееся. Ярморов не верит, что Муравьев занят только делами. Тут кроется что-то другое.

– Ну, тебя ждет машина, – сказал Ярморов и ушел не попрощавшись.

2

– Вася, будь добр, сверни на Ленинскую.

– К тому же дому?

– К тому же дому, – мрачно ответил шоферу Григорий, поежившись, как от озноба. То, что даже шофер Вася знал уже дом Сурикова не Ленинской, где размещались вечерняя школа живописи и Союз художников и где бывал в эти дни Григорий, теперь Григорию было неприятно. «Все знают, а ничего нет», – подумал Григорий и, надвинув пыжиковую шапку на лоб, отвалившись на пружинящую спинку сиденья и положив руки в хромовых перчатках на колени, стал смотреть вдоль улицы. Но он не видел ни узких тротуаров, обсаженных деревьями, ни качающегося молочно-белого света фар; ни мотылькового роя снежинок в лучах света и лунного половодья, которое, прорвав хребтовину гор, хлынуло потоком в низину и затопило город блеклым, неживым светом; ни громады сырых туч, что медленно ползли с юга навстречу луне. Ни туч, ни неба, ни деревьев, запорошенных инеем, не видел Григорий, хотя и смотрел на деревья, дома, тучи. Мысли и чувства нахлынули на него, подобно потоку неяркого лунного света, залившего город.

«Какая-то путаница и в душе, и в действиях, и во всем, – говорил он себе. – Мне надо разобраться и кое-что пересмотреть». Но что пересмотреть и в чем разобраться, он и сам хорошо не знал. «И откуда она взяла какие-то медные фиалки? Не было никаких фиалок! И разве она, говоря о любви, понимает любовь так, как я ее теперь понимаю и чувствую? – подумал Григорий, вспомнив гневное лицо Катерины. – А вот теперь я еду к тому же дому!.. Зачем я еду?» – спрашивал он себя и все-таки ехал. И каждый раз после такой встречи он чувствовал, что Юлия уходила от него еще дальше. И спрашивал себя: за что же он ее любит? Что ищет в ней? Она не геолог. Она не интересуется им, и все же он тянется к ней. «Тридцать лет я жил как все, и вдруг все мое спокойствие полетело в тартарары, – ругал себя Григорий. – Нет, я взнуздаю себя! Я заставлю себя дни и ночи сидеть над материалами Приречья и Барольска. Я уйду в тайгу, в горы и буду рыскать по волчьим тропам, но не позволю себе никакой сентиментальности!»

Вася затормозил машину возле бревенчатого, почерневшего от времени двухэтажного домика. В этом домике когда-то жил Василий Иванович Суриков. Здесь он переживал творческие неудачи и радости. Здесь он задумал свою великую «Боярыню Морозову», «Утро стрелецкой казни», «Переход Суворова через Альпы», «Взятие снежного городка» и много других картин. Не Сибирь ли вдохновила его на мужественные, героические образы?

Григорий прошел в ограду. Мела поземка. Снег вихрился и танцевал под ногами. Во втором этаже, в школе живописи, не было огней. Внизу, где размещались служебные помещения Союза художников и студия Воинова, светились желтые квадраты окон. Григорий хотел было повернуть обратно, но, взглянув на распахнутую дверь сеней, поднялся по обледенелым ступеням крыльца и прошел в темную переднюю, где пахло жареным салом и луком. В студии, за полустеклянной дверью, раздавались возбужденные громкие голоса. Художники спорили о какой-то картине. Григорий смотрел через стекло двери, искал взглядом Юлию и не видел ее. Но вот кто-то отодвинулся от стола, и он сразу же увидел ее розовое лицо, красный, смеющийся рот, ровные крупные зубы и белый воротничок ее темного платья. Она сидела, сгорбившись, за столом и, подперев ладонью подбородок, слушала Ясенецкого. Рядом с ней, навалившись грудью на угол стола, сидел седой, с морщинистым лицом и потухшими глазами скульптор Лаврищев.

– Это вам так кажется!.. – грохнул чей-то голос за дверью и сразу же заглушил медлительный баритон Ясенецкого, говорившего что-то о картине художника Кокорина. Григорий, сунув перчатки в карман пальто, стал слушать… – Да, да. Я уверен, в картине Кокорина много тепла, радости, света. А у вас, Бронислав Леопольдович, смею вам заметить, странные взгляды: там, где белое, вы говорите черное; там, где черное, вы говорите красное.

Это говорил Воинов. Григорий его не видел, но узнал по голосу.

– Но зачем же такая резкость в суждениях? – спросил Ясенецкий. Он ходил по комнате, маленький, с черной бородкой-лопаточкой, с припухшими глазами, в желтых штиблетах.

– А я не буду переписывать картину! Не буду, – громко возразил Ясенецкому молодой художник с красивыми миндалевидными глазами.

– Что вы, что вы, – миролюбиво пробормотал Ясенецкий и тихонько засмеялся. – Зачем переписывать картину? Детали, только детали. В деталях надо усугубить разрушительное явление войны, только и всего! Вы даете собрание в улусе. Хорошо. А где же у вас инвалиды? Нет! Где у вас рваная одежда? Нет! Ведь идет война. Или тот улус, где вы писали картину, никакого отношения не имел к войне, а? Пишите так, чтобы походило на правду. Надо подражать природе…

У Григория сурово сдвинулись брови.

Художники заговорили все сразу. Григорий хотел уйти, но в этот момент раздался знакомый глуховатый голос Чадаевой:

– Если подражание природе есть конечная цель искусства, – сказала она, – то самыми совершенными произведениями мы должны признать чучела! Чучела птиц, набитые опилками! Раскрашенные восковые фигуры! Ведь восковые фигуры правдоподобнее мраморных статуй! Да в этом ли цель искусства? Тут уж не суждение об искусстве, а явная нелепость. Тогда надо вычеркнуть и музыку, которая вовсе не является воспроизведением природы. Тогда надо признать, что и архитектура не воспроизводит природу. Вот куда приведет нас требование слепого подражания природе! Смешно и нелепо! Там, где начинается иллюзия натуралистической правдоподобности, там конец искусству!.. Да и в самой природе происходит непрерывная смена форм и красок. Движение, непрерывное движение – вот что является душой природы. У Кокорина в картине много света, солнца, а движения нет. Кто смотрел эту картину, тот заметил, что люди в ней не живые. И этот седой старик на переднем плане… О чем он думает? Ни о чем. Никто ни о чем не думает! Картина не выражает никаких мыслей и чувств! Вот где провал картины, а не в том, что Кокорин не сумел передать природу. Он ее передал, а людей заморозил. И если бы не было под картиной подписи: «Гость из Сталинграда», кто бы мог подумать, что художник говорит о Сталинграде? Никто! В картине живет только солнце, а не люди, людей-то и нет.

Взгляд Чадаевой случайно встретился с глазами Григория. Она увидела его через стекло двери. Кровь прилила к ее щекам, и она вдруг сразу смешалась, умолкла, улыбнулась чему-то и опять посмотрела на дверь.

3

Григорий постучался и вошел в просторную комнату, заставленную стульями, подрамниками, столиками с красками, завешанную эскизами, картинами, портретами. На столе был собран скромный ужин: картофель, жаренный с салом, черный хлеб и несколько бутылок с пивом. Воинов, высокий, худой и узкоплечий, с горящими впалыми глазами, в коричневом мешковато сидящем костюме, приветствуя Муравьева, виновато улыбаясь, сказал, что у них маленькая вечеринка по случаю дня его рождения, и познакомил Муравьева с художниками Кокориным, Резуновым, Стремовым, скульптором Лаврищевым, искусствоведом Брониславом Леопольдовичем Ясенецким, с которым, впрочем, Муравьев был уже знаком, и тогда уже, нахмурив лоб, с явной неохотой представил свою жену Эмилию Федоровну Вельскую, красивую, румяную, с ямочкой на подбородке, с завитыми на висках и на лбу светло-русыми волосами, в красивом светлом платье.

– Так это вы и есть тот самый Муравьев? – спросила Эмилия Федоровна, обнажая свои мелкие, но плотные зубы и подняв подкрашенные брови.

– То есть какой тот самый Муравьев? – спросил Григорий.

– Как какой? Всем известный рудоискатель! – ответила Эмилия Федоровна с чарующей улыбкой. – Я, право, так много слышала о вас! И от Кузьмы, и от Бронислава Леопольдовича, и от Аркадия Мелентьевича… Да многие говорят о вас. Только вот от Юлии Сергеевны ничего не слыхала. Ни худого, ни хорошего. А ведь кому-кому, как не соседке, знать соседа!.. Впрочем, я говорю глупости. Шутки, все шутки. – Эмилия Федоровна еще пристальнее стала разглядывать Муравьева.

Пока говорила Эмилия Федоровна, лицо Воинова выражало явное страдание. И все художники чувствовали себя неловко: Лаврищев, склонившись над столом, тыкал вилкой в пустую тарелку; Кокорин упорно смотрел на свои подшитые кошмой валенки; Резунов бесцельно уставился в потолок; Стремов играл карандашом. И только Ясенецкий, умильно посмеиваясь в черную бородку, стоял плечом к плечу с Вельской, готовый заговорить с Муравьевым в любую минуту, как только иссякнет запас слов у Эмилии Федоровны.

Муравьеву сразу же бросилось в глаза, что между Ясенецким и Вельской существует какая-то связь.

На выручку Григорию подоспела Чадаева. Она показала Григорию картину Кокорина, висевшую в углу в сосновой некрашеной раме. Эмилия Федоровна, капризно надув губы, взяла под руку Ясенецкого, отошла с ним в угол к жесткому дивану.

Воинов заговорил об отборе картин на краевую выставку и заспорил с Юлией о какой-то картине.

– Я смотрела эту картину. Идите вы все и смотрите, – сказала Чадаева.

– Да ведь Казанцев… Я его знаю… – говорил Воинов, взмахивая обеими руками, как крыльями. – Хороший парень, ей-богу! Он не натуралист. Да он и не нюхал натурализма.

– Зачем же нюхать? – удивилась Юлия. – Он без нюханья написал такое, что давно уже умерло. Кому нужна его картина «На пляже»? Да такую картину стыдно держать в студии, а вы ее – на выставку. Идите и смотрите!..

Воинов позвал всех художников и увел их в соседнюю комнату. В столовой остались Григорий с Юлией и Бронислав Леопольдович с Эмилией Федоровной.

Григорий не знал, о чем говорить с Юлией, и в то же время ему было противно слушать шмелиное жужжание Ясенецкого.

– Я слышал, как вы говорили об этой картине, – сказал Григорий, указав кивком головы на полотно Кокорина.

– Я знаю. Я видела вас, – тихо ответила Юлия. – И как: права я или нет?

– Тут и в самом деле много солнца, – согласился Григорий. – Весь улус в солнце! Все юрты и вся степь! А вот люди…

Но он не договорил.

– Не всегда художнику сопутствует удача, – грустно перебила его Юлия. – Да разве можно надеяться только на удачу? Нет. Труд, терпение и страшные муки творчества! И вдруг неудача! Художник писал картину в муках, мечтал, страдал, и вот вы, зрители, пришли и сказали: здесь лед! Это страшно! Я бы не хотела говорить художнику то, что сказала. Но не сказать нельзя. Скажут другие! – и, взглянув на картину, невесело улыбнулась. – И даже солнце на картине ложное.

– Ложное? Э, вы не знаете Хакасии!

– Да? Вот как! Я не думала, что Хакасия на экваторе. – Юлия удивленно подняла брови; глаза ее смеялись.

– Почему на экваторе? – спросил Григорий. – Хакасия здесь, у нас в Сибири. Триста или четыреста километров от нашего города.

– А-а! А вот на картине Кокорина – тропическое солнце.

Тень под предметами! Нет ни единой солнечной тени, а все залито солнцем! И люди, и вода в ведре с солнечными бликами, а теней нет. Значит – экватор. Там полдень без теней. Если бы художник показал марево или солнце, только что спрятавшееся в тучку, тогда была бы другая картина. А он дает знойный солнечный день! Только где? На экваторе!

Григорий ничего не мог ответить и удивленно смотрел то на картину с тропическим солнцем, то на Юлию, поражаясь меткости ее суждений.

– Раз так, исключай меня из союза! – раздался голос Кокорина из соседней комнаты. Юлия нахмурилась. – Исключай меня из союза! Работайте с Чадаевой и Ясенецким с этой бородкой!.. Да, моя картина не хуже тех, которые пишут в Москве. Я себе цену знаю! Конечно, знаю!.. Исключайте меня из союза, и все тут!

– Кто там кричит? – спросил Григорий.

– Обида кричит, – ответила Юлия, встав со стула. – Это Кокорин. Я с ним пять дней возилась, а толку никакого!.. Он же совершенно безграмотен как художник, а гонора в нем на троих. Есть в нем природная искра, он жил этой искрой, а учиться – ни терпения, ни желания нет. Ему кажется, что все придет само. Ему только махать бы кистью!.. Вот и намахал тропическое солнце и застывшие мумии вместо людей. – Юлия устало села на стул.

– Покричит и отойдет, – сказал Григорий.

– Слышите, как вас костерит Кокорин? – спросил Ясенецкий. Он хотел подойти к Юлии, но мешал Муравьев, Юлия ничего не ответила. Голос развоевавшегося Кокорина хлестал ее, как бичом. Он обвинял Чадаеву в зазнайстве, в хвастовстве своими картинами, хотя и не видел этих картин, а знал только понаслышке, и обвинял даже в том, что она училась в академии, а ему не довелось закончить и среднюю школу.

– Невежество! Какое изумительное невежество! – сокрушался Ясенецкий. Но думал он совершенно противоположное: «Надо Кокорина поддержать. С таким горлом он перекричит целый полк. А это не так-то плохо. Не так-то плохо!..»

– У этого «невежества» есть настоящая искра художника, – ответила Ясенецкому Чадаева. Ясенецкий пожал плечами и весьма загадочно ухмыльнулся в бороду. – Что смеетесь? Тут не до смеха! Вы ведь тоже занимались живописью, а вот такую картину, даже с такими провалами, вам не написать.

– О! – оторопело проговорил Ясенецкий.

Кокорин, пылая гневом, размахивая руками, вылетел из студии и, не сказав никому ни слова, выбежал в темную прихожую. За ним вышел Ясенецкий и, переговорив там с Кокориным, вернулся довольный, улыбающийся.

– Ишь как размалевал старух, будь он неладен, твой Казанцев! Или он с ума спятил, или нас считает за сумасшедших, – говорил Лаврищев, возвращаясь из студии с Воиновым, Резуновым и Стремовым.

– Писать он умеет! – не сдавался Воинов. – И я не могу понять, почему мы должны изображать только нашу юность?

– Ты все путаешь! Как есть все путаешь, – сказал Резунов, молодой человек в косоворотке. Он был известен в крае как хороший пейзажист Сибири.

– Что я путаю?

– Все путаешь! При чем тут старость? Казанцев в своей картине говорит не о старости, а о дряхлости. И в старости есть красота. А что он изобразил в своей картине? Ведь это же оскорбление человека!

Воинов рассмеялся.

– Ах да, я и забыл! – сказал он. – Ты ведь тоже эстет! А я не терплю эстетов.

– А ты думаешь, как зритель на картину смотрит? – спросил Резунов; голос у него огрубел, брови насупились. – Он ее воспринимает чувствами. А восприятие – явление эстетическое. Вот ты повесь картину Казанцева на выставке и, я уверен, получишь по шее! И еще как получишь, будь здоров!

– Ну, кончено! Хватит, – постучал палкой Лаврищев. – Вот вы скажите, – обратился он к Юлии, – может ли живопись быть совершенно отвлеченной от природы? Может быть, художник должен обращаться не к образам, которые он находит в природе, а только к линиям да краскам?

– А почему же нет? – удивился вопросу Лаврищева Ясенецкий. – Линии и краски… светотень… Умейте овладеть светотенью. Светотень – это, это, о!.. Светотень – это бог в картине! Великий бог!.. И все те художники, перед кем мы молча преклоняемся, все они живут только светотенью. Убейте ее – убьете искусство. Картины ваши будут мертвы, как гранит на мостовой… Именно так! Именно так!..

4

Ясенецкий вошел в роль проповедника. Он говорил, говорил и говорил. Его румяное, без единой морщины лицо сияло всеми оттенками удовольствия. Черные глаза то щурились, то суровели, как у драматического артиста на сцене. Он энергично взмахивал руками, не забывая в порыве славословия поправить галстук, лацкан пиджака, смахнуть пылинку с рукава, – и все это он делал важно, точно совершал какой-то священный обряд. Его медлительный бархатный баритон то поднимался, то падал до шепота, подобно взлетам морской волны. Он хорошо владел своим голосом и любил больше всего слушать себя, упиваясь музыкой своей собственной речи.

Ограниченный, нахватавшийся верхушек знаний, когда-то пробовавший свои силы в искусстве и даже написавший несколько натюрмортов, научившийся посредственно понимать творения других художников и достаточно бойкий на язык, Ясенецкий был вместе с тем человеком мелочным и даже злым в душе. Но он всегда улыбался. Светящаяся, ехидная улыбочка и сусальный взгляд из-под очков в лиловой оправе неприятны были каждому, кто с ним сталкивался.

Ясенецкий говорил, что его в свое время вытеснили из Ленинградского Союза художников злобствующие неудачники, но на самом деле все обстояло иначе. Сперва Ясенецкого приняли там хорошо и даже ждали от него чего-то необыкновенного, так внушительно он умел говорить. Но потом сразу всем стало ясно, что за дымовой завесой его слов кроется пустота. Он ничего не создал, но повредил многим. И его попросту прогнали. Так Ясенецкий попал в Сибирь. За внешней напыщенностью (отец его был потомком знатных шляхтичей) и здесь быстро разглядели его внутреннюю пустоту.

«Мельница, мельница, мельница», – говорил иронический взгляд Юлии, который так бесил Ясенецкого. Он понимал ее взгляд и, продолжая рассуждать, придумывал, чем бы уничтожить Чадаеву. Ба! Кокорин! Да, да, Кокорин!

«Мельница, мельница! – думала Юлия. – Любое хорошее перемелет в муку, в пыль!.. Мельница, мельница! Все запутает и сам запутается!»

Лаврищев, навалившись впалой грудью на набалдашник сучковатой палки, слушал Ясенецкого с сожалением, как слушает врач бред безнадежно больного человека. Резунов, широко открыв глаза, впитывал в себя каждое слово Ясенецкого. «Вот если бы я мог говорить, как он», – наивно думал Резунов.

Воинов слушал Ясенецкого, сидя на подоконнике. «Где же у него главная мысль? – искал Воинов. – Или нет у него никакой мысли, а так это все?..»

Муравьев слушал Ясенецкого внимательно. Губы его сжались в упрямую складку. В душе натянулась какая-то струна и зазвенела ненавистью. «Он говорит не то! Какая все это вредная галиматья! – говорил себе Муравьев. – И почему никто не остановит его?»

Но что творилось с Эмилией Федоровной! Она просто упивалась словами Бронислава Леопольдовича, как ароматом летних цветов. «Ах, как он говорит! Как он говорит! И сила в нем, и ум, и обаятельность! – Эмилия Федоровна не понимала, о чем говорит Ясенецкий, она восхищалась его голосом. – Только я, только я понимаю его полностью! Только я, только я», – говорила себе Эмилия Федоровна.

Ясенецкий замолчал так же внезапно, как и заговорил.

– Изумительно! Изумительно! – Эмилия Федоровна хотела захлопать в ладоши, но, неловко повернувшись на подлокотнике кресла, потеряла равновесие и чуть было не упала. Ее успел поддержать Ясенецкий. – Ах, спасибо, – сказала Эмилия Федоровна, скромно улыбаясь.

– Уф, как жарко! – вздохнул Лаврищев.

– Заумно, мудро, а непонятно, что к чему, – медленно проговорил Воинов.

– Что ты! Что ты, Кузьма! Все так ясно, – удивилась Эмилия Федоровна, не запомнив ни единого слова из получасовой речи Ясенецкого.

– Да-а, оно, конечно, дискуссия! – проговорил Резунов и покачал головою.

Стремов и Чадаева молчали. Григорий ждал, что ответит Юлия, и боялся, что она ничего не скажет.

– Значит, свет да тени? – спросил Лаврищев.

Ясенецкий разъяснил, что если художник создаст замысловатую комбинацию из красок и светотеней, то он создаст картину не хуже, чем если бы оперировал образами, заимствованными у природы.

– Но вопрос в том, как вы сумеете скомбинировать тона в своей картине! – Ясенецкий поднял палец до уровня узла своего лилового галстука.

– Эва как! – Лаврищев покачал головою. – Эва как! Я-то думал, что мне померещилось, а оно и впрямь, ты, Бронислав Леопольдович, заехал вкривь и вкось! Лясы-то точить легко, а творить – тяжко! Ох как тяжко!.. – Лаврищев иногда пользовался тяжеловесными прадедовскими словами и поговорками, которые Ясенецкий принимал за оскорбление. Он любил речь изысканную, и вдруг старик говорит такими старомодными словами!.. – Я-то не хожу в мир на всякий блин, – продолжал Лаврищев, – но уж коли попал на блин Кузьмы Ивановича, то не ударю своим доброхотством в грязь лицом. Да и рад, что провел час в вашей беседе: орлы бьются, молодцам перья достаются, как-то говаривали старики. Я, батенька ты мой, Бронислав-свет-Леопольдович, сорок лет держу в руках резец и карандаш, а шутку такую, как вы сказали, не подам. Скульптура не терпит шутовства!.. Мрамор смеется, или плачет, или ненавидит. И все это без шутовства! Так-то вот, Бронислав Леопольдович!

– Нет, позвольте, позвольте! – Ясенецкий вытащил из нагрудного кармана футляр, достал свои очки в лиловой оправе с золотыми дугами, бережно протер стекла батистовым платком и, водрузив их на нос, пристально посмотрел на Лаврищева. – Так, так, – сказал Ясенецкий и покачал головой. – Очень жаль, очень жаль, что мои аллегории внушают вам ужас. Очень жаль! Если я неправ, я признаю свою ошибку. Да, сумею признать ошибку, – высокопарно заявил Бронислав Леопольдович, слегка откинув голову. – Но я, смею вас заверить, никогда не буду бичом для молодых художников! Я не буду бичом для тех, кто верит еще в искусство, а не в ремесло. – Ясенецкий указал пальцем на Резунова. – Он – верит. А почему Резунов верит? Да потому, что он творец! Он ищет, как выразить себя, свои чувства. Эти творческие искания чужды Чадаевой. И потому-то картины ее будут мертвы, как гранит мостовой.

– Что вас беспокоят мои картины? – спросила Юлия.

Григорий никогда еще не видел у нее такого негодующего, пронзительного взгляда, каким она посмотрела на Ясенецкого.

– Что? – спросил Ясенецкий и ехидно улыбнулся. – Вы учите писать плакаты, а не картины. Вы губите молодое поколение! Что? Клевета? Ах вот как! Ну, знаете ли, я сумею доказать обратное. Разве вы не пытались убить пейзаж Резунова?

– Не было такого разговора! – ответила Юлия, вся вспыхнув. – Был разговор о производственной картине, а не о пейзаже.

– Именно так, – ухватился Ясенецкий. – Вы советовали ему переключиться на производственное полотно. А зачем? Дабы убить в Резунове пейзажиста. А если вы привьете ему такой взгляд, он – погиб! Кокорин написал хорошую картину. Чудо-картина! Чудо игры света!.. А что вы сказали Кокорину? Вы убили его. За что? За то, что солдат, видите ли, невыразителен! А вот Воинов понял его картину! Воинов заметил игру света над улусом Хакасии! – Рука Ясенецкого, как стрела, взлетела в воздух, словно улус Хакасии находился где-то в заоблачных пространствах. – И я от всей души жму руку Воинову.

Кто-то постучал в дверь. Ясенецкий замолчал. Вошел шофер Вася в дубленом полушубке, бараньей меховой шапке и теплых рукавицах.

– Без четверти десять, – сказал Вася Григорию.

– Сейчас едем, – ответил Григорий. – Спор-то очень интересный!

– Не так интересный, как запутанный, – ответила Юлия. – Но в этой путанице большая опасность для художников!

– Факты! Факты! – выкрикнул Ясенецкий. На его щеках заиграли желваки, глаза сверкали, как горящие угли.

– Людей одного класса объединяют общие интересы и цели, – горячо говорила Юлия. – И стремление художника должно совпадать со стремлением всех, таковы принципы социалистического реализма! И я за эти принципы. Они одинаковы везде: в живописи, в ваянии, в литературе. Искусство выражает не только чувства, но и мысли людей. Язык образов такой же острый, как и язык логики. А вы говорите – светотень великий бог картины! Это ложь, вредная ложь!

Вам не нравится, что я в своих лекциях много говорю о социалистическом реализме, о картинах, прославивших героев Перекопа, Царицына, Красной Пресни, героев «Авроры», и забываю о вашем Гогене… Да куда вы уйдете от таких картин? Ими живет сейчас весь мир! Мы их изучаем, будем изучать и будем писать такие же картины о героях Сталинграда, Ленинграда, Орла, Курска, Севастополя!.. Нравится вам это или не нравится, а мы будем писать такие картины! Это наша жизнь, это то, что нам близко, что нас волнует. У Резунова, кроме пейзажей, есть прекрасные зарисовки рабочих паровозоремонтного завода. И если он напишет картину по своим эскизам, он сделает два шага вперед, а не два шага к могиле, как вы тут говорили. Вы вот теперь хвалите картину Кокорина. Почему? Не потому ли, что в этой картине живет пустая самоцель, которую вы сперва не поняли, а вот теперь поняли и ухватились за нее? Кокорин писал для Кокорина, а не для народа! Народ для него фон, а игра световых пятен, да к тому же ложных, – цель картины. И я уверена, вы еще запутаете Кокорина.

– Позвольте! – крикнул Ясенецкий. – Мне совершенно не ясны ваши обвинения! Это… Это злопыхательство! Это борьба за карьеру, а не дискуссия! Время вам судья!

– Именно время, – перебила Ясенецкого Юлия. – И это время работает против вас. Нравится вам это или не нравится, а время не ваш союзник.

– Посмотрим, посмотрим, – угрожающе процедил сквозь зубы Бронислав Леопольдович и, сказав еще что-то менее внятное, бросил общее для всех «до свидания» и вышел в прихожую.

– Убит! Убит! – Лаврищев захохотал.

– Согласен! Согласен с вами, – горячо проговорил Воинов. – А вот с Кокориным надо работать нам, а не Ясенецкому.

– А я вот что думаю: пусть Кокорин покажет свою картину на краевой выставке; тогда он острее почувствует свою ошибку, – сказал Резунов, восторженно глядя на Юлию.

– А я доволен, – признался Григорий. – Очень рад, что провел два часа на вашей дискуссии. Очень рад! Хорошие мысли, идеи и даже хорошие дела рождаются там, где существует борьба мнений, споры, дискуссии.

– Вы довезете меня? – спросила Юлия.

– Ну конечно, довезем! Собирайтесь. Вася, заводи машину.

– Сию минуту, – сказал Вася, улыбаясь широким оскалом зубов.

5

Потерпев полное поражение в споре с Юлией, Ясенецкий в приливе нервозной раздражительности и ущемленного самолюбия несколько дней ходил угрюмый, помятый, осунувшийся, словно после тяжелой болезни. Он избегал открытых столкновений с Чадаевой и в то же время с присущей ему хитростью и лицемерием ткал какую-то тайную паутину, дабы укрепить свой пошатнувшийся авторитет в Союзе художников. Он охотно поддерживал любое предложение правления Союза, организовал выезд Воинова в длительную творческую командировку в село Шушенское, заискивал перед членами правления Стремовым и Резуновым, хвалил их пейзажи, говорил о незаурядности талантов и, как бы ненароком, ронял две-три фразы, компрометирующие Чадаеву. Что Чадаева? Недоросль в искусстве! Она не способна создать такое полотно, как у Резунова, Воинова или Стремова. Доченька профессора! Да ей ли до творческих мук? Гм!.. Так это, одно недоразумение. Баловство!.. И эта ее шинель из грубого солдатского сукна не что иное, как маскарадный костюм!..

– Знаете ли вы, почему Чадаева носит шинель? – как-то спросил Бронислав Леопольдович у Стремова. – Не знаете? Гм! Тут, видите ли, интригующие начала! Целая поэма, романтика! Да, да, романтика. Она везде и всюду старается показать себя фронтовичкой. Вот, мол, какова я! Это же так ясно! Она прекрасно знает цену своего красивого лица. И эти ее кудри после электрозавивок так ослепительно выделяются на фоне серой шинели. Разве вы не обратили внимание именно на эту сторону ее туалета? У! Изумительно! Но… глупо.

И если кто-нибудь возражал Ясенецкому, говоря, что Чадаева имеет пока только шинель, в которой она и приехала из Ленинграда, Бронислав Леопольдович искусно заминал разговор или, сообщив своему лицу беспристрастное выражение, говорил по секрету, что зарплата Муравьева давно уже перевалила за четыре тысячи рублей.

– Или вы этого не знаете? – спрашивал он. – Очень жаль! Муравьев в состоянии купить не одно зимнее пальто. Да и кто знает, что лежит в гардеробе Чадаевой в деревянном домике на набережной!.. Нам ведь ничего не известно.

– Но при чем тут Муравьев?

– Ах, как вы наивны, мой друг! – весьма загадочно удивлялся Бронислав Леопольдович, посмеиваясь в свою черную бородку.

Такие разговоры он заводил везде, где ему только удавалось встретить собеседника.

Постепенно, день за днем, Ясенецкий создал невыносимую обстановку для работы Чадаевой. Он контролировал каждый ее шаг в школе живописи. Везде и всюду показывал себя как строгий директор. Игнорировал любое мнение Чадаевой. И, кроме того, Ясенецкий присутствовал на каждой ее лекции. Садился на стул невдалеке от кафедры и, водрузив очки на нос, сидел этаким идолом до конца лекционного часа.

Однажды Чадаева не выдержала и выразила протест. Ясенецкий выслушал ее с ухмылочкой.

– Ах вот как! – сказал он. – Вам не нравится, что я, как настоящий советский директор, вынужден присматриваться к вам!.. Ну, знаете ли, сие от вас не зависит! Я хочу знать тех, кто у меня работает в школе. Я не могу доверить молодое поколение тому, кого я хорошо не знаю. Со своей стороны я уже предпринял кое-что. Запросил академию, кое-какие ленинградские организации. И вот когда придут ответы на мои запросы, тогда я успокоюсь. Время военное, знаете ли! – И опять елейное, вкрадчивое покашливание и смех в бородку.

«Какая же у него мелкая и ничтожная душа, – говорила себе Чадаева. – Все вкривь и вкось! И эта его напыщенность, самолюбование и лиловые очки – все мерзко и гадко!.. Все мерзко и гадко! Что он еще придумает? Скорее бы ответили из Ленинграда! И почему он тщательно записывает мои лекции? Неужели он пользуется моими мыслями в своих разглагольствованиях? Моими определениями советских картин он будет потом говорить о картинах французов, голландцев, итальянцев и американцев?»

И действительно, Бронислав Леопольдович без зазрения совести пользовался своими подробными записями лекций Чадаевой. Для этого он придумал такой трюк. Каждый четверг в Доме художников, в зимнем зале, устроенном по вкусу Ясенецкого, собирались все любители живописи и ваяния: студенты, учащиеся, армейцы. На этих «четвергах» Ясенецкий читал курс истории мировой живописи, полностью используя тезисы и записи лекций Чадаевой. Каждый четверг Чадаева была занята в школе и не могла присутствовать на вечерах любителей. Так уж подстроил хитроумный Бронислав Леопольдович.

Глава восьмая

1

Легла зима.

Закрутились снежные вихри – неистовые, студеные! Пышным горностаевым убором покрылись хвойные, дремотные леса, кое-где мелькая из-под снега изумрудной зеленью иголок. И березы, тополя, заросли кустарника, совсем недавно радовавшие глаза своим багряным осенним убором, теперь застыли, будто на них дохнул льдом суровый север! Лишь при ветре они стряхивали свои иглы-кристаллы и стояли шершавые, колючие и печальные.

Изо дня в день дул ветер, то тихий, то бурный, переметая в торосистых льдах дороги и гоня перед собой тучи сухого колючего снега куда-то в синь правобережной тайги, вплотную подступавшей к городу за железнодорожным мостом. Разлоги таежных хребтов грозно упирались тупыми лбами в скованный торосистым льдом Енисей, словно хотели пойти навстречу левобережному хребту и потом уже, соединившись, остановить течение могучей реки, но так и окаменели, шагу не сделав друг к другу.

За островом Молокова на огромной поляне ровного, как скатерть, иссиня-зеленого льда стояли самолеты на лыжах, готовые в любую минуту взреветь своими мощными моторами и, поднявшись в морозное, стылое небо, взять курс на далекий север, к Ледовитому океану.

С середины декабря ветры севера улеглись, словно их где-то возле Курейки посадили на цепь. Зато вместо них пришли лютые морозы.

Первый мороз пришел в ночь на четырнадцатое декабря. Днем было еще тепло, пасмурно, от Енисея тянуло волглой сыростью. А к вечеру все стихло, кучами и в одиночку высыпали рясные звезды. Небо казалось высоким-высоким и необыкновенно светлым.

Когда Юлия ночью вышла в ограду, ее удивила настороженная, странная тишина: при таком безмолвии в деревне, случается, волки подкрадываются к овчарне. Невдалеке, где-то за перекошенными столбами ворот, раздавались приглушенные взрывы, точь-в-точь как на фронте, когда слушаешь отдаленную артперестрелку. «Где это?» – прислушивалась Юлия. Все там, наверное, на правом берегу! И что за странный город! Юлия до сих пор не знает его. А вот взрывы хорошо слышит. Это, как видно, где-то в горах.

Юлия долго стояла у крыльца, слушая далекие взрывы.

Одинокая ель в ограде со своим черным конусом не шумела, как в прежние дни, а была притихшая, подавленная. Глядя на поседевшую в одну ночь старую ель, Юлия думала, что и она такая же одинокая в доме Муравьевых, как вот эта ель. Муравьевы приняли ее как добрую гостью, и только. А ей так хотелось семейного тепла, уюта, отцовской ласковой руки. Она еще, в сущности, совсем ребенок, большой ребенок!

На Енисее раздался треск льда, да такой резкий, будто под ногами Юлии лопнула земля.

– Чо, дева, берет? – это вышла в ограду Дарья Муравьева. – Ишь как трещит Енисей? Знать – февраль будет теплым. Если декабрь лютует, февраль обязательно губы надует – теплом дыхнет да отталкою. А март опять завьюжит.

– Холодно… – поежилась Юлия.

– Да уж, – поддержала Дарья. – Холодно. Поди, к полсотне мороз подбирается…

И в самом деле, к утру ртутный столбик упал до 53 градусов ниже нуля. Чудовищно! Невероятно! Если бы в Ленинграде были такие морозы, люди бы вымерзли. Но здесь, на Енисее, легче было перенести мороз в 55 градусов, чем в Ленинграде в 15! Здесь мороз сухой; там – насыщенный туманами, сырой.

Когда утром Юлия вышла за калитку ограды, под ее ногами треснул асфальт, словно кто щелкнул бичом. «Я до дома Сурикова окоченею!» – испугалась Юлия и вернулась к Дарье Ивановне за полушубком.

А мороз крепчал. Снег скрипел, не слипаясь в комья, а рассыпаясь, как песок. Навстречу шли машины с зажженными фарами, так дымилась земля от мороза. В шести шагах ничего не было видно, как в толще воды. Деревянные заплоты, телефонные столбы, голые деревья покрылись серебряными иглами куржака, словно и они продрогли. Горизонты сузились, сдвинулись к черте города. И даже в походках людей появилась какая-то странная мелкота шагов. Все куда-то спешили, перебирая ногами часто-часто. И все шубы, шубы, полушубки, толстые пальто, шали, шапки, пимы, теплые лохматые рукавицы, спрятанные в воротники лица, – только глаза виднеются. Каждый прохожий оставлял после себя белесое облачко пара, словно проходили не люди, а моторы – так замерзал теплый воздух от дыхания. Дым над крышами поднимался вертикально, словно спешил прямо к солнцу от замерзающей земли.

Юлия шла по городу, взволнованная и возбужденная первой картиной настоящей зимы в Сибири. «Теперь могу сказать, что и я – сибирячка», – думала она.

Мороз! Мороз! Мороз!..

Редко-редко над городом пролетала одинокая птица, чертя крылом пустынное пространство. И этот большой каменный город, как бы боясь застыть, беспрестанно коптил небо черным дымом. По прямой и узкой, как щель, главной улице ходили неуклюжие, какого-то старого образца автобусы, куда люди входили не сбоку, а сзади, поднимаясь по лесенке из трех ступеней. И автобусы тоже покрылись куржаком.

Мороз! Мороз! Мороз!..

Неделя, вторая, третья! Мороз до самого февраля!

Город все так же коптит каменным углем небо. А на западе, там, далеко за Уралом, пылает пожарище Великой Отечественной войны. Фашистские полчища, измотанные в жестоких боях с Советской Армией, медленно откатываются к своему логову на запад, цепляясь за каждую пядь советской земли.

Юлия в эти памятные дни января бродила по городу, как во сне. Что бы она ни делала, мысль ее неизменно возвращалась в город Ленина. Каждый день приносил ей долгожданные отрадные известия.

«Есть один ленинградский салют! – говорила себе Юлия, слушая сообщения Информбюро. – Взята Мга! Мга! Боже мой!..»

Когда Юлия услышала по радио, что взята Мга, она заплакала прямо на улице. Мга! Тот, кто пережил тяжесть блокады, знает, что такое станция Мга Северной железной дороги. Именно здесь немецкий парашютный десант в сентябре 1941 года оборвал последнюю связь Ленинграда со страной, с Большой землей…

Именно с этих тревожных дней сентября простые, обыкновенные советские люди сказали себе: «Немцы не пройдут в город Ленина!»

И началась изнурительная, изматывающая нервы и тело жесточайшая блокада, какой еще никто и нигде не переживал.

За станцию Мга дрались 28 месяцев! 28 месяцев неслыханной блокады! За Мгу дрались краснофлотцы, красноармейцы, ополченцы-ленинградцы, юные и старые, женщины и девушки! За Мгу дралась и Юлия, когда была на передовой в болотах Синявина. Немцы опоясали Мгу такими укреплениями, которые были трижды сильнее знаменитых линий Мажино или Маннергейма! И вот блокада прорвана, Мга взята! А ленинградцы – войска Ленинградского фронта, развивая стремительное наступление, идут и идут вперед!..

Мороз! Мороз!..

В белом доме геологоуправления в эту суровую зиму геологи готовили проекты предстоящих изыскательских работ на территории обширнейшего края. Разрабатывали маршруты поисков, писали отчеты, занимались камеральными исчислениями, составляли геологические карты новых месторождений полезных ископаемых.

Одуванчик и профессор Милорадович некоторое время жили в степных районах Хакасии, где было обнаружено значительное месторождение железных руд и продолжалась разведка. В командировке они пробыли полтора месяца и вернулись домой в печальном расположении духа. Матвей Пантелеймонович схватил бронхит и насморк; надрывно кашляя, он проклинал всю Хакасию и ее степные просторы. Сам профессор где-то в горах тоже простудился и обморозил щеки и нос. Чернявский и Редькин, «два сапога – пара», как звали их между собою геологи, выполняя задание начальника отдела металлов Муравьева, вылетели на самолете в район Приречья, где они должны были подготовить первичную базу для предстоящей разведки трудного района Северной тайги. Катерина Нелидова как-то сразу горячо взялась за организацию Талгатской изыскательной партии, которая должна была начать свою работу с марта 1944 года. В задачи партии входило разведывание редчайшего металла в районе Талгатского хребта и его отрогов; такого металла, о котором и сами геологи не говорили громко, называя его просто Металл. На Талгат отправляли санным путем буровое оборудование, палатки, моторы, два локомотива, везли много ценных материалов, фактически оголяя другие изыскательные партии. Григорий пробовал было протестовать, не отдать на Талгат материалы, оборудование, но его призвали к порядку. «Черт знает что получается, – возмущался Григорий. – Во всем Талгате, может быть, и тысячи тонн не наберешь этого металла, а такие чудовищные затраты! А рядом лежат бокситы, редкие земли и железо, железо, без чего и дня не проживет человечество!»

Но все же и он переключился на Талгат, занялся организационными вопросами.

Скрепя сердце Григорий отдал из отдела металлов лучших геологов в Талгатскую изыскательную партию. Главным геологом партии назначили Катерину Нелидову, начальником – инженера Новоселова, которого Григорий собирался послать в район Приречья. И вот вместо Приречья – разведка Талгатского хребта!..

До середины февраля Григорий шумел в Томске. Именно шумел, как всегда – энергичный, непоседливый, не терпящий спокойствия. Казалось, он просто жить не может без того, чтобы не гореть. Ему дай огня, огня! И движения, движения. Сейчас он звал студентов Томского университета в районы Севера. На север, на север! И он видел, что студенты ему верили. «Веди нас, товарищ, веди!» – как бы говорили их восхищенные взгляды. Григорий был для них настоящим товарищем, энергичным, дерзающим искателем. Как же им не верить такому человеку?

«На север! Не север!» – звал Григорий.

«На Талгат! В районы юга Сибири!» – говорила свое Катюша, такая же непреклонная, как и Муравьев.

«Нашла коса на камень?» – отмечали сторонние наблюдатели, не раз слушая горячие споры Григория с Катюшей.

«Кто бы ни перетянул, а веревочка-то одна, все та же, нашенская, сибирская! Юг ли, север, а все Сибирь-матушка. Всем работы хватит, везде дело найдется», – говорили рабочие геологоразведки.

Яков Ярморов с Анной Нельской, бескорыстные друзья Григория Митрофановича, готовились к разведке в бассейне Приречья. Ярморов, встречаясь с Катериной, так и говорил: «Мы еще посмотрим, Катерина Андреевна, чей козырь будет старше: твой Талгатский или наш с Муравьевым – Приреченский. Ну что за поиски каких-то хвостатых килограммов? То ли дело миллионы тонн первоклассной железной руды!»

– Вы ее еще найдите, руду-то, – сердилась Катерина.

Ей и без того нелегко было! Она искала примирения с Григорием, искала большой любви, а ничего этого не было. Вместо любви и дружбы – назревающий производственный конфликт. Как будто Катерина сама назвалась с этим Талгатом! Мало того, и отец Катерины, Андрей Михайлович, срочно вызванный в Москву в Главный комитет, писал оттуда, что «главный гвоздь всей программы поисков на ближайшее будущее» – это разведка того же редкого металла в Талгатском хребте и кое-где дальше. И что изыскательная партия, куда Катерина назначена главным геологом, отныне зачислена в ранг «особо важных секретных объектов» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

«Лучше бы мне, как Анне Нельской, заняться Приречьем, – размышляла Катерина. – Пусть бы на Талгат ехал кто-нибудь другой, хотя бы тот же Ярморов. А мне бы в Приречье! Но…»

Но… Верит ли Катерина в Приречье? Верит ли она в проекты и планы Григория Муравьева? Верит ли она в его дерзновенные мечты?

Откровенно говоря, Катюша не верила ни в Приречье, ни в планы Григория, и вообще нелюб ей был дикий и суровый север. И чего только Григорий рвется на этот север? Разве в Сибири мало простора? Есть Восточные, Южные Саяны, есть отроги Кузнецкого Алатау, есть Минусинская впадина с замечательными природными условиями, где бы только жить и жить человеку! И странно, прекрасный юг Сибири, где вызревают на грядах помидоры, арбузы, тыквы, где великолепно плодоносят культурные европейские сорта яблоневых деревьев, где дикой осыпью цветут абрикосы, где в недрах земли покоятся несметные богатства бокситов, железных руд, где очень много золота, есть и платина со своими драгоценными спутниками, где сама природа как бы кричит: «Освойте меня! Возьмите меня! Работайте со мной, и я вас вознагражу!» – так нет же, именно эта благодатная территория, по странному стечению обстоятельств, осталась позабытой. «Но почему? Почему?» – готова была кричать Катюша. «Почему?» – кричали минусинские и хакасские просторы.

«А он рвется на север, как будто там обетованная земля!» – думала Катюша, с неприязнью читая проекты и слушая разговоры Муравьева и его единомышленников о Приречье, Ангарском бассейне. «Нет, я бы ни за что не поехала куда-то в Приречье!» Конечно, она бы не поехала. Ее место на Талгате, в Усинске, Ахане, во всей Южной Хакасии. Она еще заставит людей оглянуться на юг Сибири. Они еще поймут Катюшу, и даже такие упрямые, как Григорий Митрофанович.

Итак, Талгат и Приречье; север и юг. Две противоположные точки Сибири. И если говорить правду, то юг Сибири, начиная от истоков двуглавого Енисея и до его среднего течения, освоен так же мало, как и север, а местами и вовсе не разведан. Есть здесь признаки нефти, природного газа, есть данные о ценных месторождениях редких металлов, угля, бокситов, минералов, и – белые пятна на географической карте! А южный город Сибири, Минусинск, как ни странно, все еще тихий, провинциальный городок с электростанцией, установленной еще в 1898 году!.. Ни заводов там, ни фабрик, ни рудников, а богатства лежат под ногами. Наклонись и подними! И мало того: почти рядом железная дорога, голубой Енисей.

А что в Приречье? Непроходимые тропы, непролазные дебри! Ни дорог, ни путей сообщения. И вот именно туда направил свои усилия Григорий Митрофанович. Но почему? Скажите, пожалуйста, почему?

Как-то в разговоре с Григорием Катюша сказала ему:

– Знаешь, что я думаю: тот, кто толкает нас на север, – злой человек. Не любит он людей, вот в чем дело. У нас под руками неосвоенный юг, а нас толкают на север.

– Кто толкает? – Григорий догадался, что Катюша говорила о нем, да хотела смягчить удар. – Нас никто не толкает, а мы сами идем на север. Иначе быть не может. Да! Там лежат несметные богатства, и мы их должны взять. И возьмем. На то мы и большевики.

– А на юге что? – съязвила Катюша.

– На юге? – насмешливо щурил миндалевидные глаза Григорий. – На юге, Катерина Андреевна, солнышко. Понятное дело, теплолюбивым созданиям только бы солнце да арбузы. Больше им ничего не нужно.

И они начинали ссориться.

– Это из-за таких, как ты, на юге – пустота, – доказывала свое Катюша. – Да, да. Уперлись лбами в Приречье, в север. Хотите двинуть туда людей, технику, средства, а юг оставить пасынком. Нет, я не согласна с таким освоением Сибири.

В разгаре таких споров Катюша вспоминала иной раз еще Варвару Муравьеву, спасенную некогда Фан-Фанычем. Вот уж кого не терпела Катюша. Варварушка казалась ей бесстыжей, надменной и чересчур нахальной. Ну что ей нужно было на Алтае, когда она добровольно явилась в изыскательную партию и шла с геологами целых три месяца! У нее же ни диплома, ни образования!

Да, да! Григорий когда-то все свои планы и проекты обсуждал с той Варварушкой. Не вместе ли они окрестили будущее месторождение железа в Приречье «Железной челюстью»? А вдруг там вместо «Железной челюсти» – болотные кочки?

Теперь, когда Варварушки не было в доме Муравьевых, появилась какая-то ленинградка Юлия. И кто знает, не назовет ли Григорий свой проект Приречья «Железной Юлианной»?..

Катюше было от всего этого совсем не смешно, а грустно и больно до слез! И так обидно. Если бы кто знал, как ей больно и обидно! Она же искала большой любви, грандиозных и смелых дел, а нашла одно разочарование и обман. Он ее просто обманул, как дуру. Как же ей быть? Что делать?

Так и не разрешив своих сердечных вопросов, Катюша вылетела на стареньком самолете, прозванном на фронте «кукурузником», в район Талгата и там провела более двух недель, занимаясь созданием главной базы талгатской партии. Перед нею были горы, горы, распадки, разложины между горами и – неизвестность! Что даст разведка? Первичная разведка показала, что в Талгате есть признаки, именно признаки месторождения одного из ценнейших металлов, и только признаки. А что покажет настоящая разведка, это еще никому не известно!..

Настал улыбчивый, лукавый март. То машет теплом, будто сердце утешит, то вдруг забушует ветрами, нагонит толщи туч да еще прижмет морозами. А солнце поднималось все выше и выше. Заискрился крупитчатый снег. Близилось половодье долгожданной весны 1944 года…

2

– Не помешаю? – И вслед за этим вопросом в двери показалась Дарья Ивановна, заклинившая собою пространство от косяка до косяка, одна из добродушнейших жительниц города на Енисее. – Ни свет ни заря, а ты рисованием занялась, – обратилась она к Юлии. – Хоть бы подогрела кофе, художница. Так изрисуешься, не на что и мужикам будет пялить глаза, хи-хи-хи. Кого рисуешь-то?

Юлия в этот ранний час на солнцевсходе работала над этюдом для своей большой картины «На линии обороны». Сейчас она писала главную фигуру картины – сержанта у противотанковой пушки. На полотне в метр длины и полметра ширины, опираясь на локоть и колено, полулежал сержант у противотанковой пушки, смертельно раненный. На втором подрамнике, в три раза большем, натянута была сама картина, где тот же сержант лежал у пушки навзничь, раскинув руки. Левый бок его шинели был окровавлен, лицо, повернутое к зрителю, мучительно сморщилось от боли, рот искривился, а в расширенных глазах застыла такая кричащая мука, что нельзя было смотреть без жалости.

– Опять, знать-то, убивство? – глянула Дарья Ивановна на полотно и осталась недовольна: слишком много крови и мучений. Такие картины Дарья Ивановна не любит. И сейчас, глянув на раненого сержанта, сморщилась: – Господи, ишшо одного, знать, ухрястала. И какая ты бессердечная! Прямо из груди клок мяса вырвала, брр-рр, ужасть!

Отвернувшись, пошарив глазами по комнате в поисках свободного стула, Дарья Ивановна отошла от картины.

– Знать, Григорий Митрофаныч не ночевал дома? – поинтересовалась она, усаживаясь на единственную свободную табуретку, податливо скрипнувшую под ее тяжестью.

– Нет, не ночевал. – Щеки Юлии опрыскала зарница.

– Опять, знать-то, у свояка Кирилла или у Чернявского? – И, хитро глянув в пунцовое лицо Юлии, Дарья хихикнула:

– Ты его так отвадишь от дому, истинный Христос! До чего ж девки из образованных нечувствительные, а? Гляжу на тебя другой раз и думаю: вроде и девка-то на пшеничной опаре да на сливках замешенная, а – студеная, как вода подо льдом, ей-богу. Рядом – молодой парень, да еще инженер, а тебе хоть бы хны! Диво! Аль ты неживая? Иль Григорий Митрофаныч не по твоей мерке, а?

Не впервой Юлии приходилось выслушивать подобные речи Дарьи Ивановны.

– Опять вы за те же разговоры? – отмахнулась Юлия.

– А ты не серчай. Слово-то житейское.

И, вздохнув, дополнила:

– Нет уж, Юлия Сергеевна, куда тебе до Вареньки! И, милая. Та бы за три месяца такой жизни вся бы изошла накипью… До чего же она горячая да характерная была! Другой раз, слышишь, аж гудят стены, так она ругает Григория. И такой, и сякой! Выскочит он весь красный, как гребень у петуха, да бежать. Не давала ему Варвара ни сидеть, ни по сторонам глазеть. Все подталкивала на большое дело. И на Алтай загнала, и сама стриганула туда же. Она и рудник помогла открыть, за который Григорий получил премию, – сообщила Дарья, подогревая сама себя воспоминаниями о Варваре. – И Приречье «Железной челюстью» окрестила, лихоманка. А вот не фартовая!..

У Дарьи Ивановны, видно, были важные новости, что заметно было по нетерпеливому поблескиванию ее заплывших жиром глаз.

– Письмо вот пришло мне от Варвары, – подступила она к главному, и ее пухлые губы задрожали, готовые расплакаться. – Читала мне вечор наша величавая, да я ничего не разобрала. Горе-то какое, а? Вареньке будто руку оторвало. Вот-те и напросилась с фронтом-то! И все из-за величавой. Это ведь она ее выжила. Все пилила, пилила из-за Григория! Три года женит его на геологичке, Катерине Нелидовой, про которую я тебе рассказывала. А он не тянет, не везет. Знать, у Катерины дрожжи не те – не поднимают Григория до женитьбы. Микробы, знать, передохли. Вот и не подошла ихняя свадьба…

И, достав из-за лифчика, стягивающего объемистую грудь, треугольником сложенное письмо Варвары, заговорила плаксивым голосом:

– Как она жить будет без руки-то, а? Хоть бы замужняя, а то одна как перст. Знать, и вправду загубила Феклуша добрую душу!.. И Григорий тоже! Нет того чтобы на защиту стать, так он в молчанку сыграл. Ни туда, ни сюда! Недаром мой Пантюха стыдил его прошлую осень, ажник чуть не подрались.

Юлия уже не раз слушала пространную быль Дарьи Ивановны о взаимоотношениях Григория Митрофановича с Варварой Феофановной – приемной дочерью Феофана Фомича.

По словам Дарьюшки, во всем виноват был Григорий. Лет пять он дружил с Варварой; они были ровесники. До того как кинуться в Енисей, Варенька будто пережила тяжкую годину своей юной жизни. Из Ростова ее, еще несовершеннолетнюю, из детдома, по словам Дарьи, увез в Сибирь один предприимчивый инженер. Довез до города на Енисее и бросил здесь на произвол судьбы. Шестнадцатилетняя девочка от горя потеряла голову… Все это Дарья рассказывала Юлии под строжайшим секретом.

– А Григорий Митрофанович любил ее? – спросила Юлия, на что Дарьюшка ответила, что и любить не любил, и жить без нее не жил.

– Она-то к нему всей душой, а он – как в орлянку поиграл да и хвост на сторону. Что ему? И Катерина к нему с полным интересом, и Варенька под боком – бери не хочу. Известно, разборчивый муравей!

Для Юлии это откровение Дарьюшки прозвучало неприятным предупреждением.

– Почитай-ка письмо-то, – попросила Дарьюшка. – Да не торопись. Не тараторь, как Фекла Макаровна.

Юлия развернула письмо Варвары Феофановны:

«Добрый день, дорогая тетя Даша!

Шлю свой фронтовой привет Пантелею Фомичу и всем нашим. Письмо им напишу отдельно. Пишу из саратовского госпиталя. Не сама пишу, а попросила дежурную сестру, нашу Анечку. Рука у меня в гипсе, правая. Хоть бы левая, а то правая. Такая досада! Хирург хотел отнять руку, да я не дала. Теперь будто все обошлось благополучно, гангрена не угрожает, и рука останется. Как это случилось, тетя Даша, я и сама не помню. Тащила на себе раненого офицера. До санбата оставалось совсем близко, когда разорвалась мина. Офицера убило прямо на моей спине, а мне изуродовало руку. Вот она какая война, тетя Даша. Подготовьте там отца и Феклу Макаровну (Феофана Варенька называла отцом, а Феклу Макаровну по имени-отчеству). Скажи им, что ничего особенного не произошло. Обыкновенное, фронтовое…

А теперь о твоем письме, тетя Даша…

Что у вас там за Юлия появилась, что вы просто голову потеряли? Ну, пусть она красивая, эта беженка из Ленинграда, да мне-то какое дело! Насчет того, что она на меня похожа – верится с трудом. Нету людей одинаковых. Рыжих много, да не все рыжие на одну колодку сшиты…»

– Ай, господи! – ахнула Дарьюшка, беспокойно двигаясь на стуле. – Я же не писала ей, что ты рыжая. Это все Тамара Левская! Я ее тогда просила письмо написать, вот она и сочинила, сухостоина!

Выслушав комментарии Дарьюшки, Юлия стала читать дальше:

«И если Григорий влюбился в эту рыжую художницу, это его личное дело. Я в его любовь не вмешиваюсь. Он помаленьку всех любит. И Юлию, и Катерину, и меня любил… И я довольна, что уехала на фронт. Я слишком много отдала ему своего сердца. Что ж, может, эта Юлия умнее меня, красивее, расчетливее… Исполать им, как говорится! Я в любви своей безрассудна и не приношу счастья.

Насчет моей картины «Факельщицы искания», которую будто бы ругала Юлия… Уж не приврала ли ты тут, милая тетя Даша? Не может этого быть. Я и сама знаю, что стоят мои картины. Но писала «Факельщиц» не за деньги и не для выставки. Я хотела передать в них мечту женщины о счастье, о любви, о вечном факеле надежды, которого никому и никогда не потушить!

Прошу тебя, тетя Даша, обязательно сними мои картины и унеси к себе. Сними и мой портрет. Обязательно убери с глаз ленинградки…»

Юлия никак не ждала такого подвоха от Дарьи Ивановны.

– Что же вы, тетя Даша, а? Разве я когда-нибудь ругала картины Варвары Феофановны? Зачем вы ей так написали?

Мешковатые оползни щек Дарьюшки дрогнули.

– Ах, девонька, да не писала я такого. Я же совсем неграмотная. Все Тамара Левская, сухостоина. Про картины я только и просила прописать, что ты махнула на них рукой. А про рыжую ничего и не говорила.

– Да я никогда не махала рукой на «Факельщиц» Варвары Феофановны, наоборот, говорила, что картина талантливая, умная.

– Да ты не серчай… Что уж теперь-то…

…Вечером Дарьюшка явилась к Григорию за картинами и за портретом Варвары Феофановны. Григорий потребовал от нее письмо и выпроводил ее, не отдав ей ни картин, ни портрета, и наговорил вдобавок много резких и неприятных слов, ничуть не обеспокоивших, впрочем, Дарью Ивановну.

3

В черных зрачках Юлии мерно качается медный диск маятника настенных часов. Юлия пристально смотрит на часы, но не видит ни стрелок, ни маятника. Взгляд ее будто отвердел; остекленились синие льдинки глаз, и она видит сейчас перед собою не часы, а ласковые, добрые глаза матери, и мать будто говорит ей:

«Тебе больно, Юлия? Отчего ты такая потерянная, сама на себя непохожая? А помнишь, как еще до войны мы с тобой ходили в Эрмитаж и видели там копию рафаэлевской «Сикстинской мадонны». Ты ее помнишь, Мадонну? Она такая необыкновенная. Мадонна без возраста. А глаза младенца на ее руках – глаза мудреца… И ты плакала тогда и поклялась быть художницей.

А теперь тебе, конечно, страшно обидно и больно, что ты еще не написала своей Мадонны, своих «Факельщиц искания»!

Смотри, Юлия, какая гордая женщина вот эта, с факелом, в пурпурном одеянии. Она вся насыщена красотою и такой большой загадочной любовью!..»

Столько раз вот так Юлия смотрела на «Факельщиц», особенно на красивую женщину в пурпурном одеянии, стараясь проникнуть в тайный замысел художницы!

И в самом деле, сколько ласки и тепла в больших синих глазах у женщины в пурпурном одеянии! Взгляд ее полон бессознательной тревоги, словно она искала ответное чувство в чьих-то других глазах, но не нашла его или усомнилась в нем. А как естественно написано движение тела женщины! Она вся – чувственность, нега и ласка, и еще что-то большое и важное, материнское, что ли.

Ветер откинул пурпурную ткань, обнажив по колено правую ногу. Юлия подумала, что Варвара нарочно придумала порыв сильного ветра, чтобы нарисовать эту обнаженную красивую ногу.

Куда она идет, эта женщина с факелом? От руин из мрака – к неведомой обетованной земле. Символика? Да, но какая! Это скорее романтика. Разве эта красивая женщина с такими пышными золотистыми волосами не говорит: «Пусть вечным будет движение к прекрасному! Пусть вечным будут искания, надежды, радости и печали!..»

С тяжким чувством полного разочарования Юлия вернулась к своей картине, которую она писала сейчас дома.

Картина большая, но еще не завершенная…

Юлия смотрит на фигуру сержанта у противотанковой пушки, и чувство неудовлетворения камнем ложится на сердце.

«Он как деревянный, – думает она о сержанте. – И вся картина без движения и света. И этот ползущий фашистский «тигр» или «фердинанд» с черным крестом, и весь расчет у пушки, и вот этот красноармеец с автоматом – какие-то застывшие, неестественные…»

Юлия кусает губы, бесцельно размазывает кисточкой краски, горькое чувство бессилия как свинцом наливает ее правую руку. Сколько времени вынашивала волнующий образ, а написать не умеет!..

Давно, еще до занятий в академии, Юлии казалось, что все дело в недостатке мастерства, школы, техники. Но вот теперь, когда она и в академии училась, и опыт приобрела, она почувствовала себя еще более бессильной в своих замыслах. Если в детстве и ранней юности она хлопала в ладоши от любого своего рисунка, то теперь вспышки радости чаще всего сменялись часами и неделями горечи, отчаяния и ожесточенной борьбы с неподатливым образом.

Всегда довольны дети, реже – дилетанты. А настоящий художник почти никогда не доволен.

Юлия прекрасно знала, что все большие художники страдают муками творчества, что творческий процесс для всех тяжкая борьба за совершенство, вечное напряжение и вечная неудовлетворенность.

Григорий, наблюдая за упорством Юлии, невольно сравнивал ее с Варварой Феофановной. Так же вот работала Варенька над своими «Факельщицами искания». Картина создавалась на его глазах. Варвара раз пятнадцать переписывала ее заново и наконец отступилась.

– Ты понимаешь, Гриша, убегают от меня «Факельщицы». Ты не скажешь, почему они убегают? – спрашивала Варвара, и ручейки ее темных бровей сбегались вместе. – Пишу, пишу, а ничего не получается.

И Григорий тогда посоветовал:

– Если не получается, брось, и дело с концом.

Как же он неправ был! А ведь она в него верила, делилась с ним всеми своими замыслами. Они же были не только друзьями!..

И вот теперь, когда судьба столкнула Григория с еще одной художницей, он наконец уяснил, что призванием шутить нельзя. И если Юлия спрашивала у него, что ему нравится, а что нет, он обычно отмалчивался, чтобы не помешать творческому процессу.

Тяжело, очень тяжело Юлии!..

Напряженно, до рези в глазах, Юлия глядит на свою сырую картину; изучает сержанта у пушки, ей кажется, что у сержанта – чужой лоб, будто мраморный.

Она пишет заново лоб сержанта. Час, два, три, а сержант так и не ожил. Лежит, как колода в шинели.

Юлия проклинает свою беспомощность, и ей становится противно смотреть нз собственную мазню. Она швыряет кисть и, опустившись на стульчик возле подрамника, стиснув голову сухими холодными ладонями, ничего и никого вокруг не замечая, сидит в одном положении до позднего вечера.

«Нет, он от меня не уйдет, этот упрямый сержант, – думает она. – Я его сто раз напишу, а добьюсь, что он будет стрелять, а не лежать колодой».

И, схватив уголь, поспешно, сама себя подгоняя, набрасывает новый эскиз сержанта. Он должен лежать не с правой, а с левой стороны. Тогда виднее будет выражение его лица. И шапку с головы надо у него сбросить, втоптать прямо в черный снег. Пусть волосы на голове сержанта будут рыжими, всклоченными, а со лба, прямо со свисающей пряди волос, должна стекать кровь – капля за каплей из пораненной головы.

Рука Юлии легко летает над толстым листом бумаги.

Из каких-то линий и штрихов начинает вырисовываться согнутая спина человека в шинели; затем, будто прорвав бумагу, высунулся наружу солдатский ботинок с обмоткой. За ботинком – колено, упирающееся в землю. И вдруг – очертание вихрастой головы. Появился вислый ус, которого не было у сержанта на полотне, глубже врезалась складка между бровями.

Но как же быть с другими фигурами картины? С артиллерийским лейтенантом, с тремя фрицами, с фигурами убитых, с гитлеровцами, прилепившимися к телу ползущего танка? Их тоже надо переписывать заново? Так она никогда не закончит картину!

«Я просто неудачница, – растравляет свое горе Юлия. – И все мама! Откуда она взяла, что у меня есть талант художницы?»

Ночью Юлия проснулась от какого-то кошмарного сна. В квадратное окно смотрелась сквозь кисею занавески большая луна. Светлые блики теней лежали во всю комнату, до кровати.

На дворе, наверное, сильный мороз. Слышно, как хлестко разносятся в воздухе звуки.

Ни матери, ни отца, ни старшего брата. Кругом одна! И холодно, холодно. Никто не скажет Юлии: «Тебе не холодно, милая?»

«Все эскизы, эскизы, а настоящей картины нет, – роилась все та же обидчивая дума, гоня сон. – И будет ли у меня настоящая картина?»

И в самом деле, настоящей картины Юлия еще не написала. Ни в Ленинграде, ни здесь, в Сибири. Кто назовет картинами ее «Лейтенанта флота» или «На линии обороны», которую она вчера совсем забраковала? Это же только попытки.

Однако она знала свою склонность к скоропалительным выводам и запальчивым суждениям. И эта мысль несколько успокоила ее.

Юлия вдруг вспомнила, как на прошлой неделе, побывав с художниками в промышленном правобережье города, сказала потом Григорию, что «в правобережье черт ногу сломит от хаоса, там не город, не деревня, а какая-то неразбериха».

Григорий, усмехнувшись, ответил ей:

– Однако какая вы скорая на выводы! Погодите с хаосом. Тут не хаосом, а центром Сибири пахнет. Вот он, Енисей, перед вами. Доживете до весны, и вы сами увидите, что это такое. Это же живая энергия, Юлия Сергеевна! И знаете какая? Десятки Днепрогэсов! На наших берегах вырастут такие промышленные гиганты, каких вам во сне не увидеть. Да!

И, мгновенье помолчав, дополнил:

– Нам нужна энергия! Очень много энергии! Ленин сказал: «Коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Это очень важно – электрификация. А в Сибири у нас кругом энергия, только ее надо уметь обуздать. Без энергии нам не прожить. И я со своими металлами и минералами задохнусь, и вы со своими картинами. «Энергии!» – вот наш лозунг.

Припомнив этот разговор, Юлия невольно призналась: «Мне не хватает энергии Григория Митрофаныча!»

Неожиданный толчок этой мысли окончательно разогнал сон. Первым ее движением было – сейчас же встать, что-то начать делать. Но кругом была давящая тишина.

«Одна. Кругом одна», – снова навернулась обидчивая мысль.

Под нею было все мягкое, теплое, податливое. А она зябла и ворочалась с боку на бок… Зеленовато-хищные глаза кошки посмотрели на нее из тьмы и погасли.

«Я должна быть выносливой и сильной. Я не имею права поддаваться чувству противного уныния».

А сердце будто кто-то сграбастал когтистой лапой и так сжал, что из глаз Юлии брызнули на подушку и в рот солоноватые, теплые слезы. Уткнув лицо в подушку, Юлия старалась, чтобы ее никто не услышал. И как же она испугалась, когда вдруг раздался глуховатый голос Григория:

– Что с вами, Юлия? – И она почувствовала, как на ее плечо легла теплая ладонь. Он был здесь, рядом! Она ничего не могла сообразить в первую минуту – до того растерялась и испугалась.

А рука Григория, теплая и влажная, нервно трепетала на ее плече.

– Зачем вы здесь, Григорий Митрофанович? Зачем? Я не ожидала, что вы… Зачем, а?

– Я слышал, вы плачете…

Отпихнув руку Григория, натянув на голые плечи одеяло, она просила его, чтобы он поскорее ушел; ведь она верила в его порядочность, думала, что он никогда не допустит со своей стороны ничего подобного…

– Пожалуйста, пожалуйста, – твердила она вздрагивающим голосом.

Григорий не стал ни оправдываться, ни возражать, уловив в ее голосе гневную непоколебимость. Поднялся и ушел. Юлия слышала, как он тихонько прикрыл за собою дверь, и вдруг пахнуло на нее запахом табака.

Дня через два Юлия застала Григория в его багровой комнате, когда он, заложив за спину руки, стоял лицом к стене и смотрел на портрет той самой Варвары Феофановны, про которую так много наговорила Юлии словоохотливая Дарьюшка.

Юлии послышалось, будто бы Григорий разговаривал сам с собою, глядя на портрет.

У Юлии морозец потянул по спине. Она хотела быстро пройти в свою комнату, но задела шинелью за стул. Григорий повернулся к ней, насупился, ответив на ее «здравствуйте», спросил, как идут у нее дела…

…Ни разу Григорий словом не обмолвился о том, что произошло ночью, когда он пытался утешить свою строптивую соседку. Так и жили – рядом друг с другом, но не менее далекие, чем левый берег Енисея от правого. И вряд ли они могли когда-нибудь стать близкими!..

4

Муравьев и сам бы не мог доказать, что его стремление в Приречье является его собственной идеей, а не есть та давняя струя исканий, которую оставили после себя другие геологи за пятьдесят минувших лет.

Одни говорили: Приречье – миф. Другие считали, что Приречье даст большой вклад в послевоенные пятилетки. Третьи яростно отрицали это, и в числе их был профессор-консультант геологоуправления Милорадович. Четвертые, исследователи Матвея Пантелеймоновича, поговаривая вообще и никак не отвечая на вопрос, сбивали всех с толку.

Геологи спорили в кабинетах над картами, в коллекторской над давними приреченскими образцами, за микроскопами при рассматривании аншлифов, спорили в коридорах, на летучих совещаниях в изыскательских партиях, высказывали свое мнение в стенной газете и в «Вестнике Геологического управления».

Все эти споры знал Муравьев.

Из разных углов, от разных лиц разговоры собирались к нему и будили его мысль. Он противопоставил доводам своих противников настойчивость и непреклонность, мечту коммуниста и государственное мышление. Он видел в Приречье будущий промышленный узел социалистической индустрии во главе с Енисейгэс.

И он работал. Ради этого будущего работал без устали. Он вовсе не делал себе карьеры, как о том говорил Одуванчик. Он был искатель. Искатель не просто полезных ископаемых, а искатель лучшего будущего. Он частенько думал о том далеком, когда на его таежных привалах будут выстроены города, и тысячи, десятки тысяч людей будут продолжать и развивать дело преобразования Сибири, которому он посвятил всю свою жизнь. Иногда он просто похаживал по кабинету, и в его сознании возникали тысячи мыслей; он был творец, инженер с вдохновением, как его однажды назвала Чадаева.

Как-то раз во второй половине светлого мартовского дня Григорий был на докладе у секретаря крайкома партии Аверкия Николаевича Сапарова. В кабинете Сапарова, кроме Григория, присутствовал председатель исполкома крайсовета Никита Васильевич Смирнов, пожилой, широкий в плечах, светловолосый человек в темном двубортном костюме. Он сидел в кресле и, положив широкие ладони рук на подлокотники, полузакрыв глаза, слушал Муравьева.

Сапаров стоял у круглого лакированного столика с телефонными аппаратами и, заложив ладони рук под широкий армейский ремень, шевелил пальцами и изредка ронял реплики или задавал вопросы.

Григорий говорил о ходе изыскательских работ в Барольске, Ассуме, Жилинске, Дербине, Потапове, Баренях, на Талгате, в Усинске и Норинске. На длинном столе, покрытом красным сукном, была развернута геологическая карта, края которой свисали вниз, как расписная узорчатая скатерть. На карте лежали записки Григория, портфель из красной кожи и портсигар из карельской березы.

– А как с Приречьем? – спросил Сапаров, когда Григорий закончил доклад. Пальцы Сапарова под ремнем перестали шевелиться. Григорий переставил стул, у которого стоял, и, не взглянув на Сапарова, ответил:

– Пока все то же, что и было. Мечты и мои предположения. В Томске и Новосибирске с моим докладом многие не согласны.

– Почему?

Григорий встретился с черными, чуть прищуренными глазами Сапарова и не знал, что сказать.

– Почему? – еще раз спросил Сапаров, и его пальцы под ремнем энергично зашевелились.

– Я не сумею ответить на этот вопрос, – сказал Григорий, краснея от смущения и пристального взгляда Сапарова. – Трудно сказать – почему. Мои оппоненты в Томске и Новосибирске не привели сколько-нибудь убедительных доводов.

Медленно и неохотно Григорий стал распутывать возражения своих противников. Милорадович возражает потому, что у Муравьева нет ничего существенного, материального, подкрепляющего его мечту. Профессор такой-то возражает потому, что не согласен профессор такой-то. Геолог такой-то возражает потому, что сам побывал в Приречье десять или пятнадцать лет назад и ничего не нашел.

Сапаров молча смотрел на карту и водил пальцем по району Приречья. Смирнов тоже подошел к столу и так же, как и Сапаров, пристально глядел на карту района Приречья.

Григорий стеснялся Сапарова. Это был во всех отношениях человек незаурядный. Сапаров никогда и никого не подавлял своим высоким авторитетом и служебным положением. Отличительной чертой его характера была та нравственная чистота, при которой человек как бы отчитывается перед собственной совестью за все свои поступки и дела. Много лет назад Сапаров закончил Институт красной профессуры. Работал на Кавказе, в Ленинграде, много читал и, продолжая самообразование, защитил диссертацию. В общении с людьми Сапарова отличала скромность, которая была не нарочитой, не выдуманной, а идущей от всего склада его характера. За это все его любили, и каждый, кто встречался с ним, выкосил из этой встречи не только ясную мысль, но и что-то волнующее и радостное.

Сапаров всегда требовал, чтобы коммунист во всем и со всеми был честным, правдивым, отзывчивым и справедливым в принятии тех или иных решений. И он контролировал свои решения и особенно строго критиковал себя за любую оплошность или за неправильно составленное мнение о том или ином человеке. Он старался исправить свою ошибку и делал это открыто, не думая о том, что роняет этим свой авторитет, потому что был выше мелочного тщеславия.

Всякий раз после встречи с Сапаровым Григорий выносил огромное чувство чего-то светлого, лучистого, льющегося в сердце. И он чувствовал, что это светлое помогает ему находить себя, видеть в себе недостатки, которые он потом стремился исправить, так же, как Сапаров, без стеснения. И тогда он становился лучше, самокритичнее, правдивее и честнее во взаимоотношениях с людьми.

После любого разговора с Сапаровым Григорий никогда не испытывал подавленности; наоборот, он чувствовал необыкновенный подъем творческих сил. И он всегда представлял себя таким, как Сапаров, и равнялся по Сапарову.

Таков был этот человек – Аверкий Николаевич Сапаров – секретарь краевого комитета партии.

– И это все? – спросил Сапаров, как только Григорий закончил свою информацию.

– Все и не все, – ответил Григорий. – Так много путаницы и так много разных мнений, что я просто не хочу отнимать у вас время, Аверкий Николаевич.

– И напрасно, – возразил Сапаров и отошел от стола. – А что думает Муравьев?

Григорий сказал, что 27 марта на заседании геологического совета он должен будет отстаивать проекты и планы первичной разведки Приречья. Но он еще не имеет твердой, определенной точки зрения, не имеет ни планов, ни проектов.

«Кого я пошлю в такую разведку? – подумал Григорий в эту минуту. – Тихона? Он еще уснет там, чего доброго. Если бы я мог поехать туда сам, тогда все было бы по-другому. И тогда…» – он развивал свою мысль все дальше и дальше.

«Прекрасно! Очень хорошо!» – думал Григорий и представил себе таежный путь по Приречью. Угрюмые Киргитейские скалы, неведомые реки и ключи, никому не известные горные перевалы… И там, где-то там, лежит железо. Много. Очень много!..

Сапаров заметил перемену в настроении Григория, его посветлевшие глаза и как он энергично потер руки.

– Вот так-то будет лучше. Веселее! Веселее! – подбодрил Сапаров, миролюбиво посмеиваясь. – А то «ни планов, ни проектов!». Совсем не похоже на Муравьева. Хорошо! Очень хорошо! И помните: в делах по Приречью – моя вам рука. Я тоже верю в большое будущее Северо-Енисейского бассейна.

– Я думаю, – сказал Григорий, – первичную разведку закончим в этом году. А к сорок пятому году будем иметь твердую точку зрения на весь бассейн. Будем иметь и твердые планы, и проекты изыскательских работ.

– Прекрасно! Очень хорошо! Великолепно! – воскликнул Сапаров с присущим ему юношеским задором и, так же, как Григорий, энергично потирая руки, прошелся по кабинету пружинящим легким шагом.

5

Над городом, на середине неба пенилось курчавое облако. А вокруг облака, прорешеченная белыми лучистыми звездами, висела лазуревая бездна. Месяц, как гаснущий олений глаз, истекал белым светом у черты горизонта, за хребтом высокого Дивана – отрога Столбов. Еще десять-пятнадцать минут, и месяц нырнет за зубчатый край сопки, оставив на кромке неба бледно-багряное тающее пятно. А потом и оно потухнет. И тогда настанет темень. Мутная мартовская темень!..

Григорий застал Юлию в большой студии школы живописи. Художники в этот вечер обсуждали новую картину Ильи Перемыслина «Лиловая женщина».

Григорий поздоровался со всеми и, отойдя к окну, взглянул на Юлию, сидевшую на низеньком стульчике рядом с Резуновым.

– Да что вы судите мою картину? – спросил Перемыслин. Это был щупленький, с желтоватой бородкой старик в черном поношенном пальто и войлочных туфлях. Он сидел на стуле. В выражении его лица, особенно глаз, было что-то беспокойное, больное. Казалось, он пришел в эту студию не с улицы современного города, а откуда-то из пещеры монаха-отшельника. – Моя картина – плод наития и вдохновения! – выкрикнул он.

Илья Никанорович Перемыслин начал писать давно. В царские времена он делал рисунки для объявлений в газете, иногда сочинял карикатуры, которые особенно любил. Но однажды, написав особенно злую сатиру на енисейского губернатора и пустив ее по рукам, он угодил в тюрьму «за публичное оскорбление личности». После кратковременного, двухнедельного заключения он оставил свои карикатуры, начал писать картины, изображая людей и животных до того нелепыми, что порой и самому тошно становилось. В городе на него не обращали внимания – привыкли, но он нет-нет и являлся в студию к художникам со своими полотнами. Сейчас он показывал «Лиловую женщину», кто знает, что подразумевая под этой странной картиной!..

– Увольте, увольте, почтенные, – бурчал Перемыслин, стукая палкой. – Я не пишу современную натуру. Да-с! Не пишу. Натура не утешает и не радует душу человеческую. Да-с! Душа человеческая грубеет от натуры. Все суета, суета, суета! Еще покойный Василий Иванович, с коим я имел честь не раз беседовать вот в этом самом доме – его собственном доме! – говорил: не пишите натуры! Натура – душа, а Еремей – колпак. Хе-хе.

– Василий Иванович?! Да разве он такими тонами писал «Боярыню Морозову»? И где вы видели лиловое тело у женщины? – кипятился Воинов.

Перемыслин заговорил о каких-то умозрительных видениях, и настолько непонятно и запутанно, что даже Ясенецкий от удивления открыл рот.

Григорий, не вникая в спор художников, смотрел на полотно Чадаевой «Лейтенант флота». Григорий долго смотрел на голову лейтенанта. Она была откинута на руку женщины в шинели. Русые волосы падали на высокий выпуклый лоб. Рукою он опирался на какую-то толстую книгу. Вся картина была освещена заревом пожара. Спиною к зареву на коленях стояла женщина в шинели. Она бинтовала грудь лейтенанта. Перевернутая фуражка лежала у ног женщины. Со спины эта женщина похожа была на Юлию. Особенно ее рука, в которой она держала развернутый широкий бинт. Вдали виднелись смутные контуры Дворцового моста, противоположный берег Невы, пятна домов на Васильевском острове…

– Тайный смысл! Философия!.. Да где вы тут видите-то, чего не вижу я? – спросил Воинов у Ясенецкого и Перемыслина.

Григорий невольно посмотрел на картину Перемыслина. На полотне Перемыслина была изображена пожилая женщина на фоне оранжевых лучей неизвестного источника света. Вся она была написана густыми лиловыми мазками. Ярко-желтые ореховые волосы падали на плечи женщины, как солома.

– Да где вы видели что-нибудь подобное в жизни? – спросил Воинов, указывая на картину.

– Как где? – удивился Бронислав Леопольдович. – Зачем видеть? Образы философской мысли, Кузьма Иванович, недоступны нашему глазу. А социалистический реализм, как я думаю, не отрицает философию. Мы тут должны решить вопрос не о том, что видим, а о том, что говорит нам в своей картине Илья Никанорович.

– Бред, бред! И философия ваша с Ильей Никаноровичем, и мысли ваши. Бред! – воскликнул Воинов. – Я категорически против такого бреда в искусстве. Вот такое искусство нам нужно, – широким жестом руки Воинов указал на массивный бюст героя Гражданской войны в Сибири Петра Щетинкина.

– Это живой партизан, – продолжал Воинов. – Обратите внимание, как он гордо и твердо держит голову, как напряглись мускулы его лица м шеи… Какой у него взгляд! Это произведение волнует нас. Почему? Да потому, что оно отвечает на наши здоровые духовные запросы. Оно дает нам понятие о героических днях нашего прошлого. От него веет легендами!..

– Нет, позвольте, позвольте, – возразил Бронислав Леопольдович и, не обратив внимания на то, что Перемыслин, постукивая суковатой палкой, вышел из студии, пустился в длиннейшее рассуждение о форме и содержании художественных произведений.

6

Они шли по узкому переулку к Енисею. А ночь… Ночь стояла темная да снежная! Над городом дымчато-белесое, беззвездное небо. Облако, которое совсем недавно было небольшим, теперь расплылось, как туман, от горизонта до горизонта. С междугорья дул слабый ветерок. Теплый, ласковый, навевающий грезы.

О чем поет ветерок?

Он поет о солнечных просторах Крыма и о снах величавых кипарисов, он поет о душных ночах южных морей, и о песнях рыбаков, и о любви рыбачек!.. Он поет о великих просторах отчизны. О Родина, Родина, как же ты велика! Твои поля, горы, степи и моря!.. Как широко ты развернулась, и не обнять тебя, и не охватить!..

А ночь темная! А ночь снежная!..

Ветерок нашептывает и нашептывает свою колдовскую песню о весеннем пробуждении природы даже в этих холодных просторах земли, где еще лежат глубокие снега, торосистые льды на реках, где еще спят в берлогах тощие медведи… И этот большой каменный город прислушивается к долгожданному напеву влажного ветерка… Дружную весну пророчат старики в колхозах, о весне говорят резвые дети, о весне воркуют сонные птицы в своих гнездах…

В доме Муравьевых из комнаты Григория струился в темную улицу яркий приветливый свет. Григорий быстро подошел к завалинке, взглянул в окно, изумился:

– Вот уж не ожидал!..

– А кто там? – спросила Юлия.

– Мой старший брат, Федор Митрофанович, – ответил Григорий. – Тот самый подводник, о котором я рассказывал вам еще осенью. Человек он был когда-то с буранами, да еще и со стихами. И во флоте побывал, и военным корреспондентом, да где он только не побывал!.. Пять лет не виделись мы с ним. Давненько, давненько!..

7

Федор встретил Григория у дверей, порывисто схватил в свои объятия и, говоря: «Гришка, дьявол, Гришка, да что же так долго?!» – горячо поцеловал брата в губы, в щеку и по старшинству, как бывало в детстве, в лоб.

Юлия прошла в свою комнату.

– А я тебя тут жду. Жду, жду, и все нет и нет! Где же вы так долго задержались? – спрашивал Федор, рассматривая Григория. – Отвык, отвык от меня, золотцо! Возмужал, деловой человек!.. Удачно ты начал свою жизнь. Тут мне порассказывали о твоих планах и замыслах… Смелый ты человек, как я вижу. А я все пишу стихи. И постоянно недоволен собой. Какой же ты костлявый, инженер Григорий, а?

Мягкая улыбка, какая возникает от глубокого душевного волнения, долго держалась в увлажнившихся глазах Григория. За пять лет так много произошло перемен в Федоре, что медлительный Григорий сразу не мог привыкнуть к тому, что это его брат, тот самый, который постоянно ссорился с ним и не любил его за практичные, здравые взгляды на жизнь.

«Он не таким был тогда, – подумал Григорий, присматриваясь к старшему брату, – что-то есть в нем новое. Но и тогда он был какой-то порывистый. Тогда он все пел. Поет ли он теперь?»

Григорий вспомнил юность Федора.

Федор пел всегда. Утром, вечером, днем, ночью. Пел под дождем, в снегопад и даже в ненастные дни сырой осени. Редко видели его хмурым или недовольным собой. Свое, лежащее где-то впереди, он, казалось, видел только в песне. Так он с песней и вырос и так с песней пошел своей дорогой в жизнь.

Тяжело ступая на левую ногу, прихрамывая, Федор порывисто ходил по комнате, курил трубку и рассказывал о боях в Балтийском море, где он плавал на подводной лодке, и о том, как он после госпиталя был списан по чистой и затем ушел на фронт военным корреспондентом, и о боях с гитлеровцами на подступах к Кавказу, откуда он попал в госпиталь в Хакасии с тяжелым осколочным ранением в позвоночник, и как он потом ехал с дядей Павлом из Степногорска по Енисею… Говорил он торопливо, энергично жестикулируя. На полурасстегнутом кителе, на левой стороне груди были привинчены два ордена Красного Знамени, тускло светился орден Нахимова. Левая рука у него была менее подвижна, чем правая. Григорий только сейчас заметил, что пальцы на этой руке ссохшиеся, точно восковые. Эту руку Федор то и дело прятал в карман брюк. Над левой бровью темнел глубокий шрам.

– Повоевал я, золотцо. Хорошо повоевал. Бил я их на море, бил на суше. И хочу еще бить, до тех пор, пока не придут в чувство! Да что поделаешь! Непригоден, говорят. Непригоден! – раздраженно сказал Федор и вдруг, метнув взгляд на портрет черноволосой Катерины, спросил:

– Ну а как она, хороша?

Григорий нахмурился и вместо ответа что-то глухо пробормотал.

– Что ты бурчишь?

– Ничего, так.

– Какой же ты многодум! – Федор покачал головой. – Да ты живи проще. Любишь ее? Женись – и вся недолга! Только прежде осмотрись со всех сторон: вперед, назад, влево, вправо.

– А где у тебя Валентина? – спросил Григорий.

– Валентина? – Федор круто повернулся на стоптанных каблуках, угрюмо проговорил: – Погибла в Подмосковье. Дочь умерла. Из этой войны я вынес ненависть. Всепожирающую ненависть! Я ненавижу кровавых дельцов Германии вкупе с Гитлером. Я ненавижу дельцов Америки, Британии, Италии! Чьи доллары, чьи фунты стерлингов вызвали к жизни «третью империю»? Мне попадались в руки такие документы!.. Когда-нибудь они увидят свет.

Федор сбросил китель и попросил Григория определить ему местечко для сна.

8

Но он долго не мог уснуть. Ворочался на диване, два раза закуривал и все к чему-то присматривался в темноте. Григорий спал на придвинутых стульях.

– Спишь, золотцо? – Федор толкнул его в бок.

– Ну? – промычал Григорий.

– Не кажется ли тебе, что у нас в комнате кто-то ходит. Или это мне мерещится?

– Ты что это? – Григорий поднял голову, осмотрелся и прислушался. – Никаких шагов я не слышу.

– Голова болит у меня, – пожаловался Федор. – Ранение не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Глотаю пилюли без конца, а дело все хуже и хуже. Кажется, я отвоевался! – говоря это, Федор сжимал голову руками.

– Что же делать? Или вызвать врача?

– Не надо! – отмахнулся Федор. – Зажги свет. Там у меня в кармане мундира коробочка с порошками. Дай ее и стакан воды…

Григорий подал коробочку и воду. Федор принял порошок и запил водой, потом достал тетрадь и карандаш.

– Такая гадость, – проворчал он, все еще морщась от неприятного лекарства. – А ведь ничуть не помогает. Ты спи, золотцо, а я еще посижу. Что-то вот поют, поют в душе колокольчики. Надо их записать.

– Какие колокольчики? – удивился Григорий.

– Стихи, золотцо. я никогда без них не живу. Вот ехал Енисеем из Ахана, а колокольчики под дугою так нежно пели, что и теперь еще звенят в голове…

И ссутулившись в постели, прислушиваясь к чему-то непонятному, рождающемуся в мыслях, медлительными движениями развернул тетрадь, наполовину исписанную, и записал:

Заливаются колокольчики,

Путь далек, далек,

Путь невидим мне!..

Заливаются колокольчики,

Что-то там горит,

Впереди во мгле?

Эх, ямщик, наддай!

Ходу, ходу дай!

Что, не видишь ты,

Огоньки горят?..

Григорий заглянул в тетрадь брата, прочитал стихи, невольно удивляясь их звучности: они точно рвались к музыке, породив в чувствах Григория какой-то кольцовский напев; сердито повернулся спиной к Федору, подумал: «Черт знает что получается! В голове шумит, а стихи пишет. И дальняя дорога нс утомила его. Пятый час ночи, а его в трех ступах не утолчешь. Вместе выросли, а в жизни разные: он смотрит куда-то в небо, а я в землю».

– Наша жизнь так коротка, золотцо!.. – мечтательно заговорил Федор, обкусывая зубами тупой конец карандаша. – Надо жить полнее, значительнее! Ах да! Тут мне Дарьюшка успела рассказать, что из-за тебя Варвара уехала из города? Да? Сколько раз она вытаскивала тебя за уши? И в горах Алатау, и на Алтае, и в Северной тайге… Я все ждал, когда ты наконец женишься. Теперь вот увлекаешься чернявой геологичкой. Когда же женишься?

– Мне не к спеху, – буркнул Григорий и, что-то вспомнив, спросил: – Как ты понимаешь американцев?

– Каких?

– Вообще всех.

– То есть почему «вообще»? – Федор закрыл тетрадь, сдвинул рыжеватые брови. – Так, золотцо, понимать нельзя. Есть поп, есть попадья, а есть попов работник. Есть американцы такие, которые душили нас блокадой. Вооружали интервентов – Корнилова, Краснова, Юденича, Колчака. Эти и теперь мечтают сожрать нас живьем, мечтают о вечной войне. Но есть и другие американцы: работяги, как и мы, грешные. Их больше, и они с любовью смотрят на нас, хотя и не совсем нас понимают. Тому причиною – капиталистическая пропаганда!.. Так вот, американцы-работяги с удовольствием жили бы с нами душа в душу, да мешают тузы. А что ты, собственно, хотел сказать?

– Тут как-то к нам понаведались туристы из Америки, – пояснил Григорий. – Поднялся такой переполох! Американцы! Американцы! Союзники и все такое. Начальник управления привел их ко мне. А они вдруг, знаешь, захотели ознакомиться с нашими запасами, нашими богатствами…

– И что же?

– Я не открыл сейфов.

– Иначе и не могло быть, – сказал Федор.

Он встал с дивана, набил трубку и зашагал босыми ногами по комнате.

Братья уснули в эту ночь на рассвете.

Глава девятая

1

Возвращение Федора в муравьевский дом произвело на Юлию неприятное впечатление. Ей все не нравилось в Федоре: и то, что он подвижен в разговоре; и то, как он безразлично посмотрел на нее ночью и так же безразлично-холодно пожал ее руку; и то, что он в ее отсутствие перерыл все ее зарисовки.

С этим чувством неприязни легла спать. Из соседней комнаты узкими белыми полосками струился свет. «Да, да, золотцо, – гремел за дверью голос Федора, – вот я тебе и говорю: лучше плавать под водою для закуски рыбам, чем терпеть смрадную фашистскую нечисть на нашей земле! А потому живи, работай, воюй смелее!» – Засыпая, она все еще слышала голос Федора.

Утром зашел к ней Федор. Подтянутый, в начищенных до блеска сапогах, строгий и хмурый, подошел к столу и почему-то посмотрел в глаза Юлии долгим вопросительным взглядом. Заговорил о Ленинграде. Юлия отвечала на все его вопросы скупо. Она стояла возле стола с неприбранной посудой и остатками завтрака. Тут же лежали ее акварельные рисунки.

– Вчера я рылся в ваших зарисовках, – сказал Федор с тем же хмурым выражением лица. – Прошу извинения, – и опять испытующе посмотрел в глаза Юлии.

Непонятен был для Юлии этот человек, в присутствии которого она испытывала оторопь.

– Тут у вас есть рисунок, – продолжал Федор. – Набережная Невы, отсветы пожара, падающий снег и лежащий на снегу морской офицер… Кто он? Подводник?

– Он моряк. А кто? Не знаю.

– А там подписано: умер на моих руках 27 марта 1942 года.

– Ну да, 27 марта.

– И вы не знаете, кто он был?

– Нет. Я сдала его в машину, он уже… он был мертв. И так рвались кругом снаряды… И сейчас я все еще вижу ту ночь.

Оборвав беседу на полуслове, Федор извинился и ушел, оставив Юлию в недоумении.

В этот день Федор, все такой же хмурый, побывал у Пантелея во флигеле, потолковал с молчаливым, скупым на слова Феофаном, с Феклой Макаровной и ушел в город. Вернулся он вечером. Вскоре пришла Дарья в новом цветастом сарафане, румянощекая, сияющая.

– Диво, прямо диво! – говорила она нараспев. – Каким ты, Федор, интересным стал. И при орденах, и при погонах. Картина, а не человек. – И продолжала, обращаясь к Григорию: – Ведь это я первая встретила его. Гляжу: кто-то подъехал в кошеве к ограде. «Кто бы это?» – подумала. И сразу узнала деверя Павла. И гляжу… Господи! Федька в дохе! Я так, как была, и упала к нему на грудь и давай плакать. А тут и Фекла, и Феофан. Господи, так-то я была рада!.. Ведь пять лет прошло, подумать надо! И как много перемен, что ах!

Дарья смахнула с розовой щеки слезу. Федор набил прямую трубку и закурил.

– Ах, да что я! – Дарья всплеснула руками. – Ведь мы вас ждем! Там, у нас, во флигеле. Идите же, идите! Отпразднуем встречу как следует, по-приискательски. Через неделю-две располземся в разные стороны, как муравьи. Я, Гриша, хочу с Пантелеем поехать на Талгат.

– Ты бы лучше дома слушала радио, – покусывая мундштучок папиросы, посоветовал Григорий. – Что тебе на Талгате? Горные работы тяжкие. Жизнь там неинтересная, холодная, в палатках.

Дарья ополчилась на племянника.

– Ишь как! – она покачала головою. – То-то Чернявский и забросил свою бабу в Мотыгиной. Это все через неинтересную жизнь. А мне не привыкать. Я вот этими своими руками горы песку перемыла. В шурфе с белоглазым встретились и там свадьбу справили. Это все через неинтересную жизнь!

Федор громко расхохотался, порывисто обнял тетушку, едва сводя руки за ее широкими плечами.

2

Выпроводив братьев к себе во флигель, Дарья, тяжко переваливая свое крупное тело, перешла к Юлии.

– Отродясь не испытывала, как сердце щиплет, – сообщила сияющая Дарья, улыбаясь широким мясистым ртом. – Вот я тебе скажу, как приехал он, так ровно сердце подменил у меня. И любила же я его, когда он был вот эдакий, – Дарья показала рукою ниже своего колена. – И душа у него теплая, певучая… Не то что этот молчун!.. А я за тобой пришла. И не жди, чтобы я уговаривала. Возьму и унесу на руках. У нас там люди свои: Муравьи да Левский со своей супругой и дочерью. И Григорий просил, и Фекла велела.

Против такого довода Юлия не нашлась что возразить. Она долго прибирала волосы, меняла платье и перед уходом еще раз взглянула на себя в зеркало.

– Ну, дева, пересмотришься! – заметила Дарья.

Юлия сердито отошла от зеркала и вплоть до входа во флигель не разжимала недовольную складку меж бровей.

За двумя празднично убранными столами в просторной горнице Пантелея собрались все Муравьевы и давние соседи по дому – семья инженера строительства комбайнового завода Левского. Стены горницы были завешаны портретами, семейными фотографиями, окна – тюлевыми шторами, пол застлан самоткаными половиками, высокая пуховая кровать – белым узорчатым покрывалом. Вкусный запах румяных блинов, жареного мяса, пельменей в соусе щекотал в ноздрях. За первым столом разместились в переднем углу Фекла Макаровна в черном бархатном платье, строгая и величавая; подле нее Пантелей Фомич, и по другую сторону – Павел Фомич с ниспадающими черными усами. Рядом с ним – Феофан с Федором; и в стороне от всех, у окна, сидел Григорий. Левский – высокий, смуглый, костлявый человек, его такая же костлявая жена, а рядом с нею дочь Тамара занимали круглый столик по соседству с Григорием.

Дарья степенно, по-сибирски, познакомила Юлию со всеми гостями, и в том числе с Григорием, точно Юлия свалилась в горницу с неба.

Пока обошли гостей первая и вторая чарки вина, пока гости выпили по бокалу пива, все вели разговор сдержанный, умеренный и не мешали разговаривать друг другу. Затем Дарья подала по третьей, Муравьевы зашевелились, заговорили, задвигали стульями, Феофан вспомнил хитроумному усатому брату Павлу давнюю обиду и тут же прослезился и простил. Дарья два раза высказывала наболевшее ревнивое чувство белоглазому супругу. Левские за круглым столом вели уединенную беседу, все более и более оживляясь. Трезвый Федор молча и сосредоточенно жевал пельмени. Григорий насмешливыми глазами смотрел на всех, находя Феофана неловким, Тамару Левскую с ее красным носом – некрасивой и чересчур чопорной, Феклу Макаровну – очень уж строгой.

Юлию он выделял из всех. Он ловил на себе ее взгляды, отчего у него на душе было весело и светло, как будто она одна и составляла цель этого вечера. Ему нравились ее думающие глаза и то, как независимо и просто она держала себя. И он не мог представить себе Юлию пьяной, падающей и безудержно хохочущей, как это было в новогоднюю ночь с Катериной, когда та упала ему на шею, говоря: «Я пьяная! Я категорически пьяная! Па-анимаешь?» – и хохотала, вздрагивая всем своим сильным и красивым телом.

– А ты что же, Гриша, вроде как на поминках? – насела на Григория Дарья. – Все посматриваешь да головой водишь. Не бойся, твой предмет не сглазят! Нехорошо. Он тебе брат старший, встречай как следует. – И, топнув ногою, пропела:

Ох, да ли не твою ли, не твою ли дороженьку

Сизокрылый-то лебедь пролетел?

Ох, да ли не твою ли, не твою ли головушку

Милай рученькой теплой пригрел?

И, взглянув на Юлию, громко захохотала.

– Диво, прямо диво!.. Два-то лебедя да сизокрылые, лебедь да с лебедушечкой, залетели к нам во компанию и тверезые, и угрюмые. Отчего бы это? – спросила Дарья, поводя глазами. – Али худо угощенье? Аль вам вечер не приглянулся? И блинчики у вас остыли, и винцо пригорюнилось. Как это можно так, Юлья? Горе горевать – и жизни не видать!

И, покачивая широкими бедрами, плавно подошла к Юлии, обняла ее, что-то прошептала на ухо, поднесла рюмку вишневой настойки, хитро метнув глазами на Григория, выпила с Юлией за здоровье всех и громко захохотала.

И тут же, забыв про Юлию, скрипя ботинками, шумя раздувающимся сарафаном, Дарья кругом прошлась по комнате, картинно поставив руки в бока, запела:

Куманек, побывай у меня.

У меня, меня, меня, меня.

Животок, побывай у меня.

Я бы рад, кума, быть у тебя,

У тебя, тебя, тебя, тебя.

У тебя, кума, ворота скрипучи,

Скрипучи, пучи, пучи, пучи, пуччи…

Я твоему, кум, ох, горю помогу,

Под ворота кусок сала положу.

Куманек, побывай у меня.

Животок, побывай у меня.

Я бы рад, кума, быть у тебя,

У тебя, кума, собачка зла,

Ох, и зла, и зла, и зла, и зла, и зла…

И долго еще кума уговаривала кума, обещая собачку на цепочку привязать и злую свекровь на печку посадить… А кум все чванился да куражился, выискивая причину за причиной. Так Дарья и не довела песню до развязки. Снова разнесла по чарке вина, разлила пиво и стала потчевать гостей, всех и каждого, настойчиво и с прибаутками.

Муравьевы пили за здоровье майора Федора, инженера Григория, за здоровье Феофана с величавой Феклой Макаровной, за здоровье Пантелея с Дарьей, за здоровье всех Левских и более всего пили за здоровье русского народа и отдельно за сибиряков.

3

Федор не спускал глаз с Юлии, прислушивался к каждому ее слову, следил за каждым ее движением. «Какой он развязный, – думала она. – Моряк! И что он на меня так смотрит? Просто неудобно… И где я слышала это «золотцо»? – припоминала она, находя в движениях Федора что-то знакомое, но забытое.

И, точно отвечая на ее неприязненную мысль, Федор встал, отодвинул пяткой стул и, прихрамывая на больную ногу, подошел к пьяно бормочущему Пантелею, потеснил его и вклинился между ним и Юлией. В его больших светящихся глазах плескался смех.

– А скажите, золотцо, большие синие глаза могут ночью казаться черными?

– Могут, – сухо ответила Юлия, отодвигаясь, недовольная бесцеремонностью Федора.

– Ну, это вопрос не по существу. Я хочу… Я – не пью. Но я хочу чокнуться с вами за одну девушку… За девушку с Невы!

– За девушку с Невы? – удивилась Юлия, смотря на Федора широким дрогнувшим взглядом. – А кто она? Ведь я ее не знаю?

– И я ее не знаю.

– И вы ее не знаете?

– Ущербленная память, золотцо, все перезабыл из-за великого в моей душе смятения, – пояснил Федор. – Я ее знаю и не знаю. Это не игра слов, золотцо. Я ее видел. А кто она? Бог весть! Что-то вдруг вспомнил ее сейчас. Вспомнил ее глаза черные-черные… И такие же черные растрепанные волосы, засыпанные снегом. Вот и выпьем за ее здоровье… За здоровье безвестной девушки с Невы!.. Я, кажется, даже поцеловал ее. И умер. Там, на Невском, у Дворцового моста.

– Кто? Вы?!

– Да, золотцо. Я, я! Именно я. Поцеловал и умер. Что поделаешь, война!.. Фронтовик, золотцо, испытал эту мгновенную смерть. Вот только что смеялся, мыслил, воевал и вдруг – просвистело, обожгло огнем. Ударило. И ты упал. Лежишь в луже собственной крови и чувствуешь, именно чувствуешь, золотцо, как ты отходишь от мира сего… В такое мгновение хочется обнять весь мир, упасть перед ним и крикнуть: «Не хочу умирать! Не хочу!..» – а смерть… смерть уже сковывает сознание. Леденит руки, ноги. И вдруг в эту страшную минуту приходит она, не смерть, золотцо, а девушка! Кто ее послал? Никто. Зачем пришла? Вырвать тебя у смерти. И вот она бинтует тебе грудь… Говорит что-то обещающее и неожиданное и смотрит на тебя такими глазами, которые забыть нельзя… Так выпейте же за эту девушку с Невы. За ту, черноглазую!

С последними словами Федор порывисто подал Юлии вино. Ошеломленная Юлия смотрела не него остановившимся взглядом. И только пальцы ее рук, сжимавшие тонкую рюмку, заметно дрожали. Так вот где она слышала это слово «золотцо»!.. Именно он, в то время для нее безвестный лейтенант флота, сказал ей: «Вот умру, золотцо, и унесу тебя… Унесу, золотцо!..» И тогда он говорил так же порывисто. Румянец залил щеки Юлии. Сердце почему-то застучало, застучало…

А Федор сидел, задумавшись и забыв про Юлию, весь отдавшись своим мыслям, только изредка подталкивая плечом Пантелея и бормоча:

– Дядя, золотцо, не гуди под ухом, как шмель.

Пантелей, не обращая внимания на Федора, перегнувшись через стол, что-то убедительно доказывал Павлу, называя его хитроумным и грозя ему пальцем.

– Мы дали на танк сто тысяч! А ты? Что ты дал фронту?! – спрашивал он, играя белыми глазами.

– Кхе, дурень. Я дал трех сынов и зятя. А ты? Ну? Сто тысяч? – ответил Павел, потеребливая рыжий ниспадающий ус. – И думаешь, что ты умнейший и добрейший из всех. А ты не умнейший и не добрейший. Кхе. Война требует силу, а в тебе я такую дюже воинственную силу не вижу. Думать надо, Пантелей. Думать. То-то и оно. А у тебя слова без дум, как сороки без хвостов.

– Ишь ты, какой умник, – заметила Фекла Макаровна. – Я-то тебя знаю. Хитер ты, усатый! В жизни у тебя много узлов и все под свою выгоду! Знаю я, как ты дуешь в свою дудку!.. Хитер, хитер, – и, строго поджав губы, пригрозила пальцем, важно взглядывая то на Павла, то на Пантелея.

Павел Фомич отделался многозначительным кряхтеньем. Пантелей на секунду задумался и, тронув ребром ладони рысьи торчащие усики, заговорил на этот раз о строительстве железнодорожных мостов, которыми никогда не интересовался и о которых вспомнил только потому, что любил поговорить вообще.

«Она или не она? Зачем она тут? – спрашивал себя Федор. – Что за дьявольское совпадение? Почему я ее встретил во второй раз, и там, где менее всего ожидал встретить? Черные, черные глаза… а у нее синие. Но это она!.. И зачем она тут?»

Он сидел все так же боком, на кромках двух стульев. Мимо широкой тенью проплыл сарафан Дарьи. Чернел затылок Григория. Выступал нос Феклы Макаровны, багровела шея Пантелея. Громкий разговор Муравьевых, вежливое переливание слов Левскими, стук ложек, вилок, покашливание Павла Фомича – весь этот обыкновенный и необходимый застольный шум раздражал и злил Федора.

Сосредоточенно, напряженно думая об Юлии, он слышал все, что говорили кругом. Что сказала Дарья Фекле Макаровне, как высказался о войне солидный Левский, уверяя, что Германия, в ту войну потерявшая Эльзас-Лотарингию, Верхне-Силезский каменноугольный бассейн, Познань и Западную Пруссию, в этой войне потеряет все. Федор видел розоватую щеку, покрытую золотистым пушком, шрам на шее, мочку уха и опять щеку и золотистый пушок. «Она или не она? Зачем она тут?..» И опять щека и золотистый пушок. А Пантелей так и гудит, так и гудит над ухом!

– Бу-бу-бу-бу, – проворчал Федор. – Дядя, золотцо, ты гудишь, как шмель.

– Ась, – отозвался Пантелей. – Это ты про меня? Вот и я говорю: железнодорожный мост удобнее делать на весу, а не на дугах. Красоту не имеет на дугах. А как ты?

Юлия хотела было выйти из-за стола. Федор остановил ее:

– Я что-то хочу вам сказать, золотцо.

Юлия повернулась плечами и, не поднимая глаз, чувствуя на себе его испытующий взгляд, ждала.

– Что же приумолк, Федор Митрофанович? – перчила их Фекла Макаровна. – То бурлит, то молчит. Али думы одолели?

Федор что-то проворчал, пересел к Феофану, посидел молча, потом затянул песню мягким, тихим тенором:

Бьется в тесной печурке огонь…

На поленьях смола как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза…

Ему без слов звонким голосом подпевала Дарья, покачивая льняной головою в такт песне. Феофан влюбленными глазами смотрел на Федора и, смахивая слезы, удовлетворенно бурчал себе под нос: «Эге ж, эге ж…» Павел Фомич в глубоком раздумье о сыновьях-фронтовиках теребил свой рыжий ус. Фекла Макаровна, взглядывая то на Федора, то на Григория, сравнивала братьев. Федор для нее – все такой же слабохарактерный, поющий, человек не у дел. Григорий – значительный, серьезный. Только вот почему этот серьезный и значительный человек все еще примеряется к жизни, а не обзаводится семьей? Или это все Юлия? И Фекла Макаровна с нескрываемой досадой уставилась на Юлию. «И что в ней? Пичужка какая-то. Глядеть – тихая да молчаливая, А вот в тихих да молчаливых и сидят все черти. Такая к нашему дому не подойдет. Катерина – та куда виднее. Что телом, что бровью, что проворством рук, и деловитая Катерина будет в нашем доме».

Фекла Макаровна ждала Катерину. Она нарочно побывала у нее и звала ее быть на вечере.

4

Катерина запоздала. Броским, заиндевевшим взглядом посмотрела на всех, кто сидел за столом, и, подняв черную гордую голову, вошла в горницу.

Григорий смутился, кашлянул, торопливо пересел к окну. Фекла Макаровна, скрипя ботинками, шумно и весело подошла к Катерине и, обнимая ее, настывшую, бодрую, заговорила:

– Голубушка долгожданная! Нехорошо серчать на меня. Худого тебе не желаю. Ежели зову – иди. Тут твое место, в нашей семье. Вот как я рада, как я рада!.. – и, не поднимая рук, склонила голову, поцеловала Катерину в смуглые, зардевшиеся, холодные щеки.

– Ишь как! Диво, прямо диво, – пробурлила Дарья и, тяжко переваливаясь, пересела к Юлии, беспричинно обняла ее и поцеловала в щеку, прошептав: – Это все Феклина выдумка. А ты не робей. И чего в ней хорошего? Чернее цыганки. А сердце у нее такое злое да вспыльчивое! Слова поперек не ставь. – И долго еще бормотала Дарья.

Щуря близорукие глаза, Григорий сердито смотрел на Катерину. Она улыбнулась ему той приветливой, любящей улыбкой, с которой встречала его везде и всегда.

Катерина была в цветастом крепдешиновом платье, красиво причесанная, надушенная, в светлых туфлях. Держала себя гордо, с достоинством, но не вызывающе. Юлии ответила на взгляд беглым поклоном (будто видела ее впервые), с Левскими познакомилась мимоходом и так же просто и с достоинством села рядом с Феклой Макаровной.

– Хороша вы, хороша, – сказал Федор, поднося Катерине лафитник вина. – Знаю вас. Вижу вас. Там, у брата на столе, вы хуже. Будем знакомы… – и передал лафитник в смуглую тонкую руку Катерины.

Черный, искрящийся глаз Катерины лукаво прищурился.

– Как вы сказали? – спросила она.

– Хороша вы.

– А еще?

– А, да! Это я с вами познакомился через ваш портрет, там, на столе у брата.

У пухлых губ Катерины растаял смех. Встряхнув своей черной красивой головой, она привстала, шепнула на ухо Фекле Макаровне: «Вы добрая, а я…» – и широко улыбнулась, выпила за здоровье Федора и всех Муравьевых.

«Этот лупоглазый все высмотрел, а что высмотрел, то и выболтал», – подумал о Федоре Григорий. И почувствовал, как несправедливое злобное чувство к Катерине смяла волна хороших воспоминаний, точно лучащихся из ее любящих глаз.

К Григорию плавно и важно подошла Фекла Макаровна, а с нею Катерина.

– Ты, Гриша, как хороший купец у меня, – заметила Фекла Макаровна, капризно поджав губы – Все думаешь да пересматриваешь что-то там у себя? А ты вот взгляни сердцем (указала на Катерину). Ну, что же ты теперь видишь? Не хочу я ссоры между вами. Ты мне родное дите. Она роднее дочери. Живите дружно, и дело у вас будет ладное. И Приречье победите, и всю землю обновами покроете. А ежели будете тянуть в одиночку, дело не пойдет! Я за ваше счастье в «гражданку» воевала. За твое счастье отец сложил голову в Забайкалье. За вашу жизнь и теперь идут сражения. А вы? Ссоритесь? Нехорошо!

И так же важно, не торопясь, отошла в сторону, давая понять племяннику, что ее миссия примирения закончена.

– Ты мой!.. Один ты, ты, ты! – горячо заговорила Катерина, схватив своими красивыми руками руку Григория. – И греюсь огнем твоим! И живу огнем твоим!.. И никому не отдам! Понимаешь? Никому, никому, никому. Понимаешь? – и в черных глазах Катерины на мгновение вспыхнул непримиримый, злой огонь.

– Ты бы хоть потише!

– Потише? А я не хочу! Не люблю жить тихо. Ни в любви, ни в деле, – ответила Катерина и, улыбаясь властно, пригнув к себе голову Григория, обожгла губами.

5

…Спотыкающийся разговор Муравьевых потух. Феофан, уткнув нос в стол, бормотал что-то невнятное и бессвязное. Пантелей бодрствовал и вел беседу о летних предстоящих работах, предусмотрительно косясь на дверь комнаты, куда вышла Дарья. Павел Фомич, покряхтывая, ушел к Феофану.

Юлия разговаривала с дородной Дарьей в соседней комнате.

– А моряк-то он был завидный, – певуче говорила Дарья о Федоре. – И до финской плавал, и после, и во время войны. Девять чумных кораблей потопил торпедами (чумные, в понятии Дарьи, – фашистские). В море и стихи писал. В Ленинграде квартиру имел.

– Когда он ранен? – спросила Юлия.

– Да в 1943 году, в марте. И ведь вышло-то так. – Дарья горько покачала головой. – Не в море, не под водою, а на берегу. Вот ты и возьми! Знать, судьба. В марте, значит, числа не помню. Шел он по Невскому…

Да, да, это он, тот безвестный лейтенант флота!.. Но почему в душе Юлии другой, более понятный и близкий, чем этот живой? Она забыла его глаза, лицо, руки – все. Но запечатлелось что-то жгучее, волнующее и неопределенное. Теперь оно воскресало то в виде падающего рыхлого снега, то в виде взрывающихся снарядов, то в виде мокрых растрепанных волос…

Пепельноволосая, прямая и некрасивая Тамара по просьбе отца села за пианино, легко начала играть вальс Штрауса.

– Чудесно. Ай, как хорошо! – сказал Федор, входя в комнату. – А вы? Что же вы? – обратился он к Юлии. – Переливаете словесные ручьи? Прошу со мною. Не обессудьте, хромаю, золотцо. А, да сойдет! – и, так же порывисто схватив Юлию, закружился с нею по комнате.

Тамара усилила игру. Дарья, скрестив полные руки, улыбалась во весь рот Левским и так, с застывшею улыбкой, сидела до конца вальса. Из половины Пантелея вышли величавая Фекла Макаровна, Григорий, Катерина.

– Ишь, как она легко идет, – заметила Фекла Макаровна. – А ты все о чем-то думаешь?

– Думаю, о чем мне приятно думать, – Катерина ревнивым глазом рассматривала Юлию.

– Примечательная она. Голова у ней примечательная. И глаза. Ишь, какие жгучие! – не унималась Фекла Макаровна.

Легко, как ветер, танцевала Юлия с Федором. Ее гарусный шарф скатился на плечо. Концы его раздувались в воздухе, трогая китель Федора. Все в ней и на ней казалось Федору каким-то особенным, хорошим. Он чувствовал под своими маленькими женскими руками ее упругое, молодое тело, ее ровное дыхание свежило ему щеку. Он засматривался в ее глаза, глубокие, с искорками у зрачков. И его усталое, надорванное сердце начинало ощущать то, что зовет к жизни, к возрождению.

И вот он кружится, кружится в этой квадратной комнате, все более и более поддаваясь чувству, обуревающему его сердце. «Я ее люблю, люблю! Дьявольски люблю ее, – твердил он себе. – Она вошла в меня сразу, порывом, тогда еще, в ту ночь на Неве!.. Люблю, люблю! Я не так начал свою жизнь. Я был слишком влюблен в себя, в свои стихи, в свои планы. Не так, не так должно жить! Все к дьяволу! Только бы была она, ее взгляд, ее руки, ее эти рассыпавшиеся волосы… Люблю, люблю! И не хочу смять это чувство, и не сумею утаить это чувство».

И только где-то в глубине души Федора просыпалось сомнение: как ответит она? «К дьяволу, – отмахнулся Федор. – Она поймет меня. Ока должна понять меня… Я не Григорий. У него все проще, хорошо и ладно. Он деловой человек: в земле и в рудных ископаемых вся его душа и все его стремления. Он сразу нашел себя и свою Катерину, а я все ищу. Ищу, ищу. Но теперь я нашел ее… Люблю, люблю…» – твердил одно и то же жадный взгляд Федора.

– Я что-то хочу вам сказать, – начал он.

– Вы в третий раз обещаете. – Юлия рассмеялась.

– В третий раз? Я помню, помню, золотцо. И не сразу скажу. Не сразу, не сразу.

– Я упаду, если мы будем еще кружиться, – прошептала зардевшаяся Юлия, пьяная и от вальса, и от чувства волнения, охватившего ее.

Григорий смотрел на Юлию через комнату. И то, как она танцевала, возбужденная, довольная, и как она пьяно-радостная вышла из вальса и торопливо прибрала обеими руками свои растрепанные волосы и спрятала под шарфом рубец, и то, как она спокойно посмотрела ему в глаза, застегивая пушистую гарусную кофту, и как она взглянула на Федора, уходя с ним из флигеля, – все это разбудило в душе Григория темное, мучительное чувство ревности. Нервный тик передернул его смуглую щеку, и он, что-то невпопад ответив Катерине, тяжело опустился на лавку и закурил.

Стоя в ограде у забитой снегом кошевы, пряча руки в пушистые рукава кофты, прислушиваясь к своему разгоряченному сердцу, Юлия видела, как величественно прошла мимо к себе в дом Фекла Макаровна и чему-то улыбнулась. Ночь стояла светлая. Длинные лунные тени от поднятых оглоблей кошевы лежали вдоль ограды, напоминая убегающую дорогу.

– А ноченька-то какая бодрящая, золотцо! Ноченька-то какая светлая, – певуче заговорил Федор и, покачивая головою, глядя на лунную тень убегающей дороги от оглоблей кошевы, рассмеялся: – В такую ноченьку, да под звездами, да вот в этих санках, – и толкнул ногою санки; лунная дорога переместилась к ногам Юлии, – покатили бы, и покатили бы, и покатили бы!.. И только ветер да звезды, да снежная пыль знали бы нашу дороженьку!.. Дорога, дорога! Ох, как же люблю быть в дороге! Едешь и думаешь черт знает что. Грудь так и распирает от всего, что видят глаза и слышат уши. Едешь, и кажется тебе, что где-то впереди, дьявольски близко мигает огонек! И вот ты всматриваешься, всматриваешься, а убей ничего не видишь!.. Только снег, снег да лес в уборе зимы; дымящиеся сизым куревом деревни и серую морозную мглу неба – далекую-далекую!.. А огонек, золотцо, где-то все-таки горит! Он где-то все-таки горит… Иначе не было бы смысла ни в каких дорогах.

Мягкие, задушевные слова Федора падали в сердце Юлии хмельными каплями.

– Как вы хорошо сказали о дороге! – восторженно отозвалась она, глядя ему в лицо своими горящими, широко открытыми глазами.

Федор передернул плечами. И, заглянув в лицо Юлии, заговорил тихо-тихо:

Бежим! Ты будешь мне женой,

В далекий край, за горизонт,

Туда, где жарко и зимой,

Где купол неба – точно зонт,

Спасающий от зноя дня…

Бежим! Ты любишь ведь меня?

И не жалей

Веселых дней

И хмель пиров!

А полюби меня,

готов

Я умереть, любя тебя!..

Бежим, за дали в даль морей!..

Где волны плещутся, шумят,

Где чайки с небом говорят…

А ты так медлишь!

Почему?..

У Юлии приятно сжалось сердце. Она сразу не могла понять, вправду или в шутку зовет ее с собою Федор, зовет, чтобы она стала его женою?

На какое-то мгновение она увидела близко-близко его большие глаза и ждала, какие еще стихи он скажет, как вдруг он поцеловал ее прямо в открытые губы…

– Вы, вы – что вы, в самом деле! – откачнулась она. – Вы пьяны!

– Пьяный? Ну, хорошо… – Федор выпрямился, поддернул на плече шинель. – Думайте именно так, что я пьяный. А вы, пока трезвая, идите и ложитесь спать.

Круто повернулся и ушел широкими шагами.

Пряча руки в пушистом гарусе, Юлия все еще стояла на лунной дороге. Губы жег поцелуй Федора, а в ушах звучали такие нежданные слова: «Бежим! Ты будешь мне женой…»

Он ушел! Ушел. Но она все еще чувствовала его, точно он дохнул на нее тем порывом бури, который тогда прижал ее к земле на перроне, бросая в лицо мокрый снег и продувая рваную шинель…

В эту ночь Юлия долго не могла уснуть. Слышала шаги Григория, его своеобразное покашливание, разговор по телефону с Федором, и ей стало почему-то тяжело и немножко печально. Она и сама не понимала в этот момент, чего она страстно хотела? И что ждала от завтрашнего дня…

Глава десятая

1

7 марта 1944 года ожидалось заседание совета геологов. С утра начали съезжаться в управление начальники изыскательских партий, инженеры, техники, буровые мастера и стахановцы. Загорелые, обветренные люди в полушубках, дохах, шинелях, в сапогах и валенках громко разговаривали, переходили из кабинета в кабинет, разрешая свои вопросы.

В это утро Матвей Пантелеймонович Одуванчик проснулся в пресквернейшем расположении духа. А всему причиной был Муравьев и вчерашняя ссора с Анной Ивановной. И если с женой не сегодня завтра возможно примирение, то с Муравьевым, с этим беспокойным человеком, мир невозможен.

Муравьев возомнил себя всеведущим геологом. Вот уже три года подряд как он попирает все взгляды Матвея Пантелеймоновича. Теперь он носится с Приречьем, замышляя там крупные поисковые работы. На этот раз он потерпит провал. И тогда… тогда Матвей Пантелеймонович скажет свое слово.

Предвкушая победу на заседании геологического совета, Матвей Пантелеймонович расхрабрился, спустил волосатые ноги с кровати на волчью шкуру и сладко зевнул. Потом он долго мылся и фыркал в кухне, затем облек свое поджарое тело в черный костюм из молдавской шерсти, важно прошелся в штиблетах по домашнему кабинету, просмотрел свежие газеты, спрыснул лицо духами и тогда уже вышел в столовую к жене.

Но супруга встретила его сердито.

– Вот я посмотрю, как тебя отчитает на совете Муравьев! Чем ты только живешь?! Двадцать пять лет в геологии, а все еще приготовишкой выглядишь. Значит, не с твоими крыльями в небо взлететь!

Лицо Матвея Пантелеймоновича расплылось в самодовольной улыбке.

– Прошу вас, успокойтесь, Анна Ивановна, – начал он, как обыкновенно, обращаясь к жене то на «вы», то на «ты». – Я хочу тебе сообщить: Муравьев терпит сегодня полнейший провал с Приречьем.

– Врешь, врешь! Ни одному твоему слову не верю. Он не из тех! Он – это не ты, – бурно возразила Анна Ивановна и опять погрозила пальцем: – Знаю я тебя! Ты мне еще расскажешь, что он занят с дамами? Да, ты мне говорил это. Нет, врешь! Знаю его и тебя. У него цель в жизни, а у тебя? Таинственный мрак неизвестности? Фу! Слушать тебя не хочу!

Лицо Матвея Пантелеймоновича нахмурилось, губы его застыли в брезгливой мине. Он тяжело засопел, прошелся подле стола и, выражая крайнюю степень негодования, небрежно бросил свое длинноногое, сухое тело в кресло Анны Ивановны, но тут же торопливо встал и пересел на жесткий стул.

«Таинственный мрак – душа человека, – думал Матвей Пантелеймонович, пережидая, когда выскажется до конца достопочтенная Анна Ивановна. – И ведь бывают же такие прескверные минуты жизни, когда и солнцу не возрадуешься».

– Достопочтенная Анна Ивановна!..

– Молчи, молчи, молчи! – решительно отрезала Анна Ивановна и, не желая вникать в доводы супруга, поспешно собралась и ушла в геологоуправление.

Матвей Пантелеймонович закусил чем пришлось и в том же пресквернейшем расположении духа, в котором проснулся, явился на работу.

До обеда он переговорил со многими геологами и начальниками партий. А с обеда, запершись на ключ в своем огромном кабинете, углубился в подготовку доклада о плане весенних работ.

2

Приречье, Приречье!.. Далекий угрюмый край.

Там бурливые воды могучей реки. Там безлюдье, царство бурых медведей, когтистых росомах, там наращивают свои драгоценные рога маралы, там цепи полуразрушенных гор… И железо, железо!.. Там благородные металлы… и многое другое… Кто знает, где и что там лежит? Может быть, это только предположения?

Геологи – народ упорный, терпеливый. А Муравьев известен среди них как человек особенно крепкой хватки. Возобновив движение в Приречье, он уже не мог отказаться от своей дерзкой мысли. Подобно охотнику, идущему по хитрому, петляющему следу лисы и не чувствующему ни усталости, ни голода, Муравьев, направив свою мысль по запутанным следам случайных находок, не мог уже ни остановиться, ни передохнуть.

И в этот вечер он думал о Приречье. Он то нервно ходил по кабинету, то садился за стол и рылся в отчетах и журналах своих предшественников, то опять вставал, курил папиросу за папиросой и все думал и думал. В таком состоянии застал его Одуванчик.

Солидно покашливая, Матвей Пантелеймонович не вошел, а втиснулся бочком в кабинет. Переложив толстую кипу бумаг из правой руки в левую, Матвей Пантелеймонович мелкими шажками подошел к столу и с выражением крайней досады начал вслух читать материалы, подготовленные им для заседания совета.

– Красиво, красиво! – бормотал Муравьев, зло поглядывая на Одуванчика.

В докладе Матвея Пантелеймоновича, как и всегда, было много общих мест и витиеватых, ни к чему не обязывающих выражений.

Держа руки за спиной, то сжимая, то разжимая кулаки, Муравьев стоял у стола, еле сдерживаясь от взрыва бешенства. «Опять болтовня, дикая, безответственная болтовня».

Кто-то постучал в дверь и на голос Муравьева: «Да, да!» – вошел. Одуванчик весьма значительно посмотрел на незнакомку, которая по-приятельски просто поздоровалась с Григорием.

Это была Юлия. Одуванчик не узнал ее. Григорий попросил Юлию обождать, указав на черный кожаный диван, и, повернувшись к Одуванчику, проговорил:

– И все о Приречье? Нет, хватит! Ни слова больше! Вычеркните все. Так не говорят о больших делах. Приречье – наше будущее. Через год-два Приречье потянет миллионы капиталовложений! – и порывисто отошел от стола.

Матвей Пантелеймонович побагровел и не нашелся сразу что возразить. Заерзал на стуле, приглаживая русые вихры.

– Позвольте, позвольте! Я вам докажу, – начал он развивать свою точку зрения: – Приречье – проблема, и притом полная неясностей…

Прислушиваясь к спору геологов, Юлия следила за суетливыми движениями Одуванчика. Она еще не понимала, о чем они спорят, но почему-то была уверена, что Григорий прав. Ей нравилось, как он просто и последовательно уничтожал пространные и путаные доводы многоречивого Матвея Пантелеймоновича.

В тот момент, когда у Одуванчика иссякли все доводы против Приречья, как бы на выручку к нему важно вошли Нелидов и профессор Милорадович. И вскоре после них – Катерина.

– Что за шум, а драки нет? – хитро улыбаясь, произнес Нелидов, на лице которого теплились лукавством постоянно смеющиеся черные глаза. – О Приречье?

– Оставьте вы свое Приречье, Григорий Митрофанович! Далось вам это Приречье! То Приречье разведывать, то отвалы исследовать, – с насмешливой улыбкой сказал Милорадович.

– А что же? И отвалы будем исследовать.

– Отвалы? – Одуванчик захихикал.

– Не время нам рыться в отвалах, с этими делами и все такое, – закипятился Нелидов. – Москва не разрешит нам заниматься отвалами! Мы будем вести поисковые работы только наверняка. Талгат, Ивановка, Кленовка – вот три объекта, где мы должны работать. А вы нас ориентируете на отвалы. Не надо, не надо! – и замахал руками.

Торопясь высказаться, Нелидов часто повторял «с этими делами» и «все такое».

Геологи спорили.

Профессор Милорадович, резвый кругленький старичок, изредка с достоинством ронял свои замечания.

– Будем рыться в отвалах! Будем! – настаивал Муравьев. – В Колорадо роются? В Трансваале роются? В Мексике роются? Или это позволено только американским золотопромышленникам, а нам наплевать?! Нет, и мы будем рыться!

Пока говорил Муравьев, профессор Милорадович, пощипывая пухлыми пальчиками свою седенькую бородку, ухмылялся.

– Сибирь – не Трансвааль, Сибирь – не Колорадо, – высказался он.

Муравьев зло посмотрел на профессора. Тот продолжал добродушно усмехаться.

3

Катерина не сразу увидела Юлию. Она что-то вставила в разговор о делах талгатской партии и, повернув голову, заметила Юлию. «А ей что здесь надо? Зачем она тут?» – тревожно подумала она. И то, как независимо и просто держала себя Юлия, и то, как она посматривала на Григория, подняло в Катерине чувство неприязни.

– Я хочу твердо знать, – продолжал Муравьев, – почему откладывается Приречье? Там мы должны вести поиски! Приречье – многорудный кряж, и я вам докажу.

Указывая пальцем то одно, то другое место на карте, читая выдержки из отчетов и журналов геологов, Муравьев довел Одуванчика до такого волнения, что Матвей Пантелеймонович готов был лопнуть от злости.

Пока он слушал доводы Муравьева, на его лице сменилось девять улыбок: добрая, злая, лукавая, горькая, хитрая, жалостливая, ироническая, строгая, кислая и замерла слезливая. Будто Матвей Пантелеймонович спрашивал своей слезливой улыбкой: «Да точно ли это все так?»

– Таинственный мрак – Приречье! Мрак, мрак! – пролепетал Одуванчик, умоляющим взглядом призвав на помощь Милорадовича. – Я против. И постараюсь доказать, смею вас уверить. Постараюсь.

Муравьев торопливо свернул карту и, бросив ее в угол за шкаф, отошел от стола.

– Горячо, горячо берете! – бормотал Нелидов. – Не так просто, не так просто, Григорий Митрофанович. Где твердые маршруты? Их еще нет! Куда ехать? Зачем ехать? Горячо, горячо! На чьи плечи вы думаете взвалить Приречье, с этими делами? Кто возглавит партию?

Григорий молчал, и все напряженно ожидали, чем закончится эта затянувшаяся, напряженная пауза.

– Ну и кончено с этими делами, – наконец сказал Нелидов, потирая руки. – Приречье когда-нибудь потом, после войны!

Одуванчик, высморкавшись в синий платок, собрал бумаги.

– Нет, не потом, а теперь! – словно проснувшись, резко возразил Муравьев. – Я сам выеду в Приречье и представлю твердые маршруты. А тогда… Тогда посмотрим!..

Самодовольно ухмыляясь. Одуванчик собрал свои бумаги и ушел с таким достоинством, точно одержал победу. За ним вышли Нелидов, Милорадович и Катерина.

«Почему они сказали так? Зачем они говорили так?» – досадовала Юлия. Если бы она, Юлия, могла сказать хоть что-нибудь в защиту этого непреклонного человека, который сидит теперь за столом с неподвижным взглядом! Но что сказать? Она уверена только в том, что он прав, что он докажет правоту своих воззрений и отстоит Приречье. Но когда и ценою каких усилий?

– Вы мне что-то хотели сказать? – спросил Муравьев.

– Я? Нет… Я не знаю. Вы просили меня зайти.

– Ах да! Забыл, забыл! Надо бы нам оформить в управлении «Окна сатиры», – сказал Муравьев, – да я не подготовился. И попали вы в недобрый час. Сейчас уйду на заседание. А хотел бы я оформить «Окна сатиры» по примеру «Окон ТАСС». Заманчиво показать в карикатурах людей чванливых, самолюбивых и таких, которые… которые свои личные интересы ставят выше общественных.

– Я почему-то верю, – начала Юлия, – когда вы побываете там, тогда…

– Что тогда? – подхватил Григорий. – И тогда, вы думаете, победа будет за нами? Не-ет, – и покачал головою. – Разве легко найти в тайге кедр с золотым венчиком на кроне? Трудно, очень трудно! Ну да мы люди бывалые, – говоря это, Григорий торопливо складывал бумаги в папку. – А знаете, что я хотел бы на первый раз привезти из Приречья? Я хотел бы подарить вам на память приреченский рубин. И когда-нибудь далеко от Сибири вы бы вспомнили муравьевский домик на набережной, строгую тетушку и ее неудачливого племянника.

Юлия хотела сказать, что этот домик она и без рубина не забудет, но не успела. Приоткрылась дверь, и в щель просунулась голова Редькина.

– Айда на улицу! – крикнул он. – Над городом северное сияние! – и тут же скрылся.

4

На улицах и в переулках, у подъездов больших домов толпились люди. Они в этот час наблюдали то редкостное явление природы, о котором впоследствии долго еще говорили горожане, а иные даже предвидели в нем сияющий, победоносный исход войны.

Бóльшая часть неба была освещена непонятным источником света, зарождавшимся на севере. Постепенно небо стало окрашиваться в пурпурный тон. Появились зеленые и багровые полосы, которые в разных местах то вспыхивали, то затухали. В зените образовалось необыкновенно яркое полосатое облако, от которого во все стороны летели белые и пурпурные лучи. Через какие-то десять-пятнадцать минут все небо было объято сиянием.

– Какое великолепное зрелище! – восторженно проговорила Юлия, взглянув на Григория.

– Редкостное зрелище!

– И часто бывает так?

– Впервые за мою жизнь, – ответил Григорий и, взглянув на бледное лицо Юлии, продолжал: – Хороша Сибирь! Дивная Сибирь! Да здесь ли не жить человеку?!

Невдалеке от них, у подъезда, стояли Нелидов, профессор Милорадович, Одуванчик и в стороне от всех – одинокая, гордая и непреклонная Катерина.

В девять часов тридцать минут сияние вспыхнуло с особенной силой. По небу то и дето летели разноцветные широкие лучевые полосы, а на востоке, как бы подпирая небо, стояли в воздухе голубоватые прозрачные столбы.

«Чудесно, очень хорошо, – думала Юлия; она шла по городу и все смотрела на небо. – Жить бы, как это сияние, радостной, большой жизнью… Пусть бушует сердце. Пусть оно сгорает, но только не спит… Жить, жить как можно ярче!..»

Юлия оборвала мысль и засмотрелась на большую афишу: «Все на митинг интеллигенции! Слушайте выступление поэта-фронтовика Федора Муравьева! Сегодня в театре в 9 часов 30 минут».

«О чем он будет говорить?» – подумала Юлия и направилась к театру.

После вечера во флигеле Федор, к огорчению обеих тетушек, неожиданно ушел из муравьевского дома и поселился в гостинице. Все эти дни он выступал с чтением стихов в кино перед сеансом, в педагогическом институте, на вечеринках студентов – и все это делал со свойственным ему огоньком.

Сегодня на митинге интеллигенции Федор говорил о зверствах гитлеровских палачей, о беззаветной храбрости солдат и офицеров, о великих победах на всех фронтах.

Зал театра был переполнен. Люди слушали оратора затаив дыхание. Федор не был виден Юлии. Но ее поразил его мощный, взволнованный голос.

Для Юлии уже не существовало ни окружающих лиц, ни сутолоки, ни тесноты в дверях, где она стояла, – она слышала только его голос, отдающийся раскатами под сводами театрального зала. Кто-то наступил ей на ногу – она не почувствовала боли. Впереди чернели две широких спины, из-за которых она не могла видеть его. Потом, толкаемая другими, она оказалась на середине зала, в проходе между рядами.

Теперь она видела его. Он показался ей необыкновенно высоким и плечистым. Энергично жестикулируя, он бросал зажигающие слова:

– На запад, на запад, к Берлину, под знаменем Ленина на запад, к Берлину! Вот наш лозунг дня! И я хочу, чтобы вы, товарищи, поняли мою ненависть к врагу! Я все еще вижу их в мундирах со свастикой, с давящей походкой кованых сапог!.. Я все еще вижу их и не могу молчать!

К Юлии подошел словоохотливый Кузьма Воинов.

– А, и вы тут! – сказал он, взяв Юлию за руку повыше локтя. – Пойдемте, там у меня в партере есть местечко.

– Я буду здесь, – ответила Юлия, продолжая слушать и следить за движениями Федора.

– Вот это оратор! – похвалил Воинов. – Что-то в нем есть от моря. Я родился в Севастополе, и вот иногда во время шторма… – Воинов не договорил. Грянули аплодисменты, напоминавшие гул леса во время бури. Юлия тоже захлопала в ладоши. Федор стоял посреди сцены у занавеса, строгий, подтянутый. Теперь она хорошо видела его. Видела, как у него растрепались и нависли на выпуклый лоб волосы и как он отставил левую, больную ногу и закинул за спину руку. Видела его опущенные глаза и только сейчас сказала себе: «Это он, тот неизвестный лейтенант флота!» Еще гудел под сводами театра мощный голос Федора, как зал, подобно взрыву, потрясали аплодисменты и возгласы:

– Смерть фашизму!

– Смерть кровавым оккупантам!

– Все для фронта! Все для победы!

– Ура-а!..

Это было проявление того могучего народного духа, который горел в сердце каждого советского человека, ежечасно, ежеминутно объединяя всех людей в общем всенародном усилии отстоять жизнь Отечества, победить врага. Это был мощный порыв, отображающий непреклонность и силу народа, его моральные качества, которые не поддаются исчислениям военных специалистов, но, в сущности, являются основной движущей силой и предрешают исход любой войны!

Подобно тому как жители древней Помпеи не ожидали гибели от извержения Везувия, так и зачинатели тотальной, то есть всеистребительной войны – гитлеровские главари – не ожидали и не предвидели того извержения советского общенародного гнева, подавить который одним военным усилием оказалось для них невозможным.

Митинг был закрыт, и люди стали медленно расходиться.

Юлия стояла у колонны. Навстречу ей пробирался в толпе Федор, отвечая мимоходом на вопросы окружающих.

– А, вы! – воскликнул Федор, порывисто схватив ее маленькую руку. – Славно, славно, что вы здесь! Ждал вас. Давно хотел видеть. Ну, как наши Муравьевы? Живут, живут! Что тетушка? Все ворчит? Ну, как и обыкновенно, по привычке. Ну, а кто еще лихом поминает меня? – И, вдавливая большим пальцем табак в трубку, выразительно посмотрел в глаза Юлии.

5

Северное сияние потухло. Не видно было уже широких сияющих лучей, а только кое-где трепетно вспыхивало небо да тускло светились голубоватые столбы, подпиравшие звездный купол.

И это отсвечивающее неровным светом небо, и бодрящий, румянящий щеки морозец, и шумный подъезд театра, и эта широкая многолюдная улица – все казалось Юлии значительным и волнующим.

– Хорошая ночь! Я люблю такие ночи, и мне кажется, что город чем-то напоминает Ленинград, – восторженно говорила она. – А сияние?! Вот если бы вы посмотрели сияние!.. Я так и думала, небо вот-вот вспыхнет и загорится… Весь город был облит каким-то странным серебряным светом. Вот видите эти столбы? Они тухнут. Но вы присмотритесь, какие они голубые!.. Не правда ли, странно?

Федор дымил трубкой и шел молча, чему-то улыбаясь.

– А что же вы? Все думаете и думаете! О чем?

– Вот думаю: хорошо ли я живу? – мягко ответил Федор. – На той ли тропе моя нога и куда та тропа приведет? Все хочу знать и предвидеть. Вслепую жить не люблю! Вот выразить бы в стихах, что выношено сердцем, тогда бы… тогда бы я был доволен. Иногда бьется такая важная мысль! Кипит, бурлит, а слов нет, – и после минутного молчания добавил: – Не умею я жить без стихов. У меня была юность, мечты и желания, как у всех. Я много плавал в море… Любил и люблю море. И я никогда не думал… Никогда не думал, что в днях будущих окажусь инвалидом. Война… Легко сказать – война. А это что? Пожарища, трупы, вдовы, сироты, несчастья и страдания! Вот что это значит. А что тому причиной? Кто виноват? И вот эти причины я вижу. Именно – вижу и не могу молчать!.. И вот я выступаю на митингах, собраниях, везде я говорю о причинах войны и войн! – И, мгновенье помолчав, мечтательно проговорил: – Вот если бы поняли все люди всех стран, умные люди! Коммунизм… Поняли бы сердцем, душою, умом и чувствами! Да ведь это святыня! Общество без рабов и угнетателей. Без нищеты и мрачных страданий. Без униженных и оскорбленных. И как не понять этого? Надо быть не человеком, чтобы не понять. Ради этого стоит жить!

Тень легла на его молодое лицо, губы сжались в упрямую складку. Юлия хотела было сказать что-то успокаивающее, чтобы не звучала в его голосе такая тревога, но вместо этого невзначай обронила:

– Вам много пришлось испытать на войне, Федор Митрофанович.

– Не будем сейчас об этом, золотцо… не будем… Совершенно не важно, кто и что когда испытал и пережил, – проговорил он, хмуря свой высокий лоб и потирая двумя пальцами левый висок. – Совершенно не важно! Вы и так все знаете. И даже больше, чем я. Я не все помню… Мне почему-то сейчас кажется, что я видел черные, черные волосы и такие же черные большие глаза… Еще помню руки… Нежные девичьи руки. Да еще Дворцовый мост… А эта девушка… Эта девушка, которая спасла мне жизнь, – вы! И я знаю: за такие поступки мало благодарить… Не будем говорить об этом, золотцо! Не будем!

Федор смотрел на нее пристальным взглядом. Целый рой самых странных и смутных представлений копошился в его сознании в эту минуту. Это – она! Она! Она… Он думал о ней в московском госпитале. Он любил мечтать о ней на фронте, в предгорьях Кавказа. Сколько раз он ловил себя на такой мысли: что было бы, если бы он вдруг встретился с той, которая спасла ему жизнь? Как она была бы удивлена? Что бы он ей сказал?

Он помнит, как однажды профессор в госпитале Степногорска накануне тяжелой операции сказал ему: «Думайте о чем-нибудь приятном, и вам будет легче». И он думал. Думал о ней под ножом хирурга. И ему было легче… Она даже улыбалась ему своими черными глазами, мягкими, как южная ночь.

– Если бы я мог… Нет, я другое хочу сказать. Я хочу, чтобы вы поняли меня, – попросил Федор, сжимая маленькую ручку Юлии. – Обещайте мне, что вы оставите в своей памяти хороший уголок для меня.

– Обещаю. Я никогда не думала о вас плохо.

– А вы думали обо мне?

– Думала.

– После вечера во флигеле?

– Нет. После той ночи… Я не помню как… Трудные были дни… Тогда я вас зарисовала по памяти. И всегда гордилась вами.

– Мною?!

– Да. Ранение было такое тяжелое… Вы теряли сознание, но не стонали.

– Я не умею стонать, – тихо прозвучал голос Федора.

Под мягким, матово-белым светом люстр у подъезда гостиницы они расстались.

Юлия шла по улице и видела, как Федор еще долго стоял у дверей, думая о чем-то своем, сокровенном…

Глава одиннадцатая

1

Григорий готовился к отъезду в бассейн Приречья. Он был в приподнятом настроении охотника, когда человек весь погружен в мысли о том, как он проведет время на охоте, как выследит зверя и настигнет его. Григорий видел себя уже в дебрях Северо-Енисейской тайги вместе с геологами. Там-то и там-то они сделают привал… А вот тут-то пощупают землю глубоким шурфом.

Еще одна ночь. Только одна ночь!.. А завтра – далекий таежный путь. Хмурое, неприступное Приречье. Угрюмые Киргитейские скаты. Неведомые речки и ключи. Никому не известные горные перевалы… И там, где-то там лежит железо. И его надо взять. Во что бы то ни стало!

Энергично потирая руки, Григорий прошелся по комнате. Потом подложил березовых дров в печку и долго сидел на корточках перед открытой дверцей. Тлеющие угли сверкали, как золото, жаром румяня его смуглые щеки.

Но где же Юлия? Что она там делает вечерами в студии? Читает лекции в школе живописи? Какие же лекции – скоро двенадцать!

Григорий насупился и захлопнул чугунную дверцу печки. Подошел к окну и отдернул гардину на кольцах.

Юлия хлопнула дверью в сенях. Горячая, жгучая струя крови током прошла по телу Григория. Он узнал Юлию по стуку хлопнувшей двери. Она всегда входит громко, шумно, как порыв ветра.

Еще до того как Юлия переступила порог, Григорий вдруг как-то сразу представил ее: гордую, с чуть приподнятой кудрявой головой, синеглазую, смеющуюся, румяную и почему-то с шалью не на голове, а на плечах. Ему даже показалось, что он уже видит ее глаза с лукавинкой.

Так и вошла Юлия. Только шаль у нее была не на плечах, а в руке. Шинель нараспашку. Белые чесанки по колено в снегу, будто она шла не улицей, а сугробами.

– А, дома! Вечер добрый, – громко сказала она, не отнимая руки от дверей скобы, и так же порывисто, как вошла, прошла на середину комнаты и в недоумении окинула все вокруг быстрым взглядом.

На столе – патроны, патронташ, какие-то охотничьи приборы, на середине стола – сверток бумаг, планшет, большой геологический компас, рулетка. На диване – заплечная сумка, рукавицы из собачьей шкуры, вывернутые шерстью наружу, пуховый шарф… У стены – трехствольное ружье, охотничьи лыжи, подшитые камусом – оленьими шкурками.

– Что-то вижу новое, необычное. В дорогу? – спросила Юлия.

– В дорогу.

– Туда, далеко?

Григорий помолчал и медленно проговорил:

– Туда и далеко. Туда, где я еще никогда не бывал. Хочу вот пощупать ту землю своими руками и глазом.

– А я?

– Что?

– Или вы забыли? – спросила Юлия. – Еще в декабре вы говорили, что для поездки в Приречье вам нужен будет фотограф и художник – документировать разведку. И мечтали, чтобы я поехала с вами. И я мечтала увидеть тайгу, горы, леса!.. Побывать там, где растет кедр с золотым венчиком на кроне! И потом, что же вы не сказали, что завтра едете?

Григорий видел, как Юлия сжала в руках шаль и, не глядя ему в лицо, прошла мимо, дохнув на него холодом улицы, и стала греть руки у изразцовой печи.

– Я, кажется, говорил, – буркнул Григорий.

– Вы? Мне? Вот уж неправда! Если бы я знала, что вы завтра едете, я бы не купила билеты в театр. И не бродила бы целый час по Енисею. Видите, я вся в снегу? И чуть не утонула. Где? А там, на реке. Провалилась в сугроб, а под сугробом вода… Как это называют: вода проела лед?

Григорий только сейчас заметил, что чесанки Юлии не в снегу, а обледенели. И руки у нее красные, как у гусыни лапы. Это она хваталась за кромку льда, выкарабкиваясь из полыньи. Низ шинели тоже мокрый, и даже шаль мокрая. А еще стоит и улыбается! Вот уж вздорная девчонка!..

– Как это называется?!. Как это называется?!.. – проворчал Григорий. – Это называется соваться в воду, не зная броду. Долой чесанки, сию же минуту!.. Садитесь вот сюда, на стул!

Он усадил Юлию на стул, повернул ее вместе со стулом ближе к печке и сбросил с ее ног чесанки. Они упали на пол, как деревянные. Чулки на ногах были мокрые. Григорий заставил ее снять чулки, а сам вышел в другую комнату. Вскоре он вернулся и подал ей в граненом стакане водку.

– Да что вы, ей-богу! Нет, нет. Я же… Да я оглохну от такой дозы! – и отстранила рукой стакан.

– Не оглохнете, а здоровее будете, – уверил Григорий. – И как вас занесло в полынью? Удивляюсь! Где вы там бродили? Пейте же смелее! Смелее!.. И до дна.

Юлия приняла стакан и, запрокинув голову, сморщилась от резкого запаха водки. Ее растрепанные волосы вспыхнули, как пламя. Капли слез на ресницах блестели, как искорки.

– Пейте же, пейте! – подбодрил Григорий.

– И выпью! Вот возьму и выпью, – упрямо ответила она и залпом, большими глотками выпила водку, потом мучительно закашлялась.

Григорий подал ей кусок черного присоленного хлеба.

– Так-то будет лучше, – сказал он.

Юлия, тая усмешку в уголках губ, спросила:

– Вы всех так спасаете?

– Тонущих спасают, – усмехнулся Григорий. – И потом, что-то мне не верится, чтобы под снегом была полынья. Никогда не встречал! – и покачал головою.

– А ее и не было, – с невинным задором ответила Юлия. – Я ведь сама забрела в полынью. И никакого снега не было! Шла, слышу, где-то журчит вода. Я остановилась и долго слушала. А вода поблескивает этакой странной серебряной рябью. Такую можно написать только акварелью. И даже луна плавала в ряби. И луна, как живая, покачивалась. Я хотела подойти поближе, как вдруг лед треснул и обломился под ногами, как сахар. Так у меня сердце и сжалось!.. Но я успела схватиться за кромку льда и выпрыгнула. А страшно!.. Страшно было!

После ужина Юлия слушала рассказ Григория о том, как он когда-то давно плыл по Ангаре на льдине. У печки было жарко. Юлия пересела на диван.

– И в самом деле, страшно тонуть, – призналась она.

– Страшно, – согласился Григорий. – Но я тогда не думал, что тону, я верил, что выплыву. Льдину все время прижимало к берегу. И она, сдавливаемая другими льдинами, трещала, но не лопнула.

И вдруг широко улыбнулся, прошел к столу, достал из ящика маленькую синюю коробочку и медленными неловкими движениями пальцев открыл ее. Юлия смотрела на него с недоумением.

В пальцах Григория – красивый голубоватый камень.

– Что это? – спросила Юлия. – Тогда у вас не было этого камня. Какой нежный тон!..

– Это бирюза, – ответил Григорий, пряча радостный блеск глаз. – Хороший ведь камень, правда? Я хочу его подарить вам. И вы всегда будете помнить эту ночь накануне моего отъезда…

– И этот камень тоже имеет предания? – тихо спросила Юлия.

– И этот камень тоже имеет предания, – в раздумье повторил Григорий. – В Средние века бирюза ценилась очень высоко, и редкому камню приписывались свойства более чудесные, чем бирюзе. Еще в Древнем Египте на бирюзе вырезали амулеты. Египтяне считали, что тот, кто носит бирюзу, счастлив в любви и находит радость в жизни. И что человек этот не может быть убит, потому что никогда не находили бирюзы на убитом. Да, много, очень много легенд вокруг этого камня! Видите, какой у него мягкий свет? Кажется, так и проникает в сердце… – И чему-то улыбаясь, сжал руку Юлии. – Бирюза – это камень любви.

– Это камень любви? – переспросила Юлия.

– Камень любви, – ответил он.

– Почему?.. Зачем же вы дарите его мне? – спросила она. – Нет, не надо.

Григорий насупился и закурил папиросу. Он стоял, прислонившись к изразцовой печи, и смотрел себе под ноги на ковер.

За ставнями шумел ветер.

– Что вы так переменились? – удивилась Юлия.

– Думаю вот, – сумрачно проговорил Григорий. – Что-то я не понимаю Федора. За все это время он побывал у нас два раза, и то как-то мельком, мимоходом. Придет, помолчит и уйдет. Таким я его впервые вижу, – и посмотрел в лицо Юлии вопросительным взглядом. – Вы его встречали?

Юлия смутилась, опустив голову, отошла от стола и присела на подлокотник дивана.

– Я его встречала, – ответила она и вдруг спросила: – Вы помните, спрашивали у меня про рисунок неизвестного лейтенанта?

– Помню. А что?

– Этот лейтенант – Федор Митрофанович.

– Федор?! Вы знали Федора? Там еще, в Ленинграде?

– Нет, нет. Я ничего не знала.

И Юлия рассказала, как мартовской ночью 1943 года с группой комсомольцев, дежуривших на Невском, она возвращалась домой, шла и падала от изнеможения; у нее сосало под ложечкой, шумело в голове и перед глазами качалась земля и уплывала из-под ног; потом шла одна до Дворцового моста и натолкнулась на раненого лейтенанта флота…

– Он ли это был? – усомнился Григорий.

– Он, он…

– Странно. Очень странно! – покачал головой Григорий.

– Так вот получилось… Мне даже не верится, но это так. А что же вы хмуритесь? Устали, да? Так поздно… Пятый час. Когда же вы выспитесь? А все я виновата. Спокойной ночи, Григорий Митрофанович.

Мягкий, задумчивый взгляд Григория проводил Юлию до двери.

И долго еще в эту ночь он думал о Юлии, о Федоре, о любви и уснул, когда уже за окном забрезжил рассвет.

2

Самолет, с оглушительным гулом рассекая двумя пропеллерами воздух, покачиваясь, шел в сырую мглу, на север. Под ним чешуйчато-серебряной змеей извивался могучий Енисей, скованный толстыми льдами.

Григорий, в черном добротном полушубке под ремнем, в пыжиковой шапке и оленьих мокасинах, сидел на жесткой лавке подле окна на правом борту самолета и, пригибаясь, смотрел в квадратное окно на хмурое земное безлюдье. Все снег, и лед, и лес! И редко-редко где-нибудь у берега вьется дымок деревушки или заимки.

Напротив Григория на каком-то деревянном ящике придремывал Трофим Кузьмич Рябов, знаток тайги и верный проводник Григория во всех его экспедициях. Иногда, когда самолет вдруг резко падал вниз, Трофим Кузьмич вздрагивал, поднимал голову и, ворча себе под нос, ругал кого-то и опять дремал, пряча рыжую бороду в воротник бараньего дубленого полушубка. В его ногах лежал искристо-черный маньчжурский волкодав Муравьева.

Геологи Анна Нельская и Яков Ярморов занимали укромный уголок возле радиорубки. Анна – круглая, осанистая, вздернув крылатые брови над чуть выпуклыми карими глазами, говорила что-то Ярморову. Иногда она громко хохотала, открывая рот, полный золотых зубов. Анна – украинка. И разговаривала с той веселостью и бойкостью, с какой говорят украинцы. Ярморов слушал ее и молча улыбался.

– Глянь, это что? – спросила Анна, указывая в окно на что-то черное, дымящееся на середине Енисея.

Яков повернулся и, опираясь на плечо Анны, стал смотреть в окно. Кто-то из пассажиров громко сказал, что на реке, должно быть, горит самолет, потерпевший вчера здесь аварию.

– Да тут не было аварии, – возразил другой. – Это горит… Черт его знает, что горит! Солома не солома, а так что-то…

Яков рассмеялся и, склонившись к уху Анны, прошептал:

– Скорее бы на лыжи!.. Не люблю парить в воздухе, я не птица. А Григорий сердит что-то. Как ты думаешь, почему?

Анна взглянула на Григория и, улыбаясь, ответила:

– Що ночь зробит, то день покаже.

– Как это понимать? – спросил Ярморов.

– Или ты не розумиешь? – И золотые зубы Анны заблестели в чарующей улыбке. – А то видно всем, чего ты не видишь. Ржа съедает железо, а печаль – сердце. А причиною всему – она!

– Кто?

– Она! Та художница. Ты ж видел ее и говорил мне, що лучше ее нет никого, – и так посмотрела своими карими глазами в лицо Якова, что он отвернулся, достал книгу и углубился в чтение.

Григорий понял, что Анна с Яковом говорили о нем, говорили о его любви к Юлии. И ему стало неприятно. А тут еще сосед надоедает со своими расспросами: куда едут геологи? Зачем едут? Что будут искать в этом пустынном краю?

– Вы все-таки скажите, что будете искать в такой глухомани? – громко спрашивал Григория толстый человек в черной бекеше нараспашку.

Этот человек ехал куда-то на север по торговым делам. Его квадратное лицо с двойным подбородком, мешки под бесцветными водянистыми глазами и брезгливо сжатые губы были неприятны Григорию.

– Вот я вам скажу, – продолжал незнакомец, – я, например, еду как инспектор в отдаленные точки наших торговых глубинок. И будьте уверены, встряхну!.. А вы? Что вы тут найдете в этом нечеловеческом безлюдье, а?

Григорий насупился.

– Что найдем? – переспросил он. – Полосатую зебру найдем! И вам покажем, – и опять отвернулся к окну.

Незнакомец поморщился, отодвинулся от Григория и больше не возобновлял разговора.

Миновали Чолские пороги. Григорий узнал это место по крутым берегам и по дымящимся полыньям никогда не замерзающей здесь реки. И опять вспомнилась Юлия… Ее обледенелые чесанки, мокрые ноги и ее виноватая улыбка напроказившей девчонки. И все то, что произошло вчера, мучительно сдавило сердце.

Григорий хотел закурить, но, вспомнив, что в самолете курить нельзя, посмотрел на тонкий цинковый трос, протянутый вдоль фюзеляжа под потолком, и отвернулся к окну.

– Стрелка!.. Стрелка!.. – крикнул Ярморов. Самолет круто пошел вниз, резко выровнялся и, подобно орлу, стал выписывать круги над урочищем в слиянии двух рек, называемом Стрелкой.

3

…Вечер. Сизая дымка. Трофим Рябов на широких охотничьих лыжах идет впереди. За его спиной поблескивает вороненой сталью ружье. За Трофимом идут в ряд Анна, все так же громко разговаривающая и смеющаяся, и Яков Ярморов. Григорий скользит на лыжах позади всех. Движения его плавные, уверенные и сильные. Теперь все его помыслы направлены к одной цели с той упрямой, непреклонной силой, на пути которой нет преград. Найти железо!.. Железо!.. Железо!..

– В тайгу идем? – спросила Анна.

– Я думаю, – ответил Яков. – Только надо бы договориться с Григорием. Не будем же мы все ходить в одной упряжке.

– Разморился, – пожаловался Трофим Рябов, поднимаясь на крутой изволок берега к деревне Потрашиловой. – Тут ночевать будем али махнем по маршруту? – крикнул он Муравьеву.

– Держи в деревню! – ответил Муравьев. Их встретили робко мигающие красноватые огоньки деревни.

На ночлег они остановились в пихтовой избе рыбака.

…Такую бревенчатую избу, занесенную снегом, с маленькими, покрытыми льдом окнами, куда только что вошел Григорий, представила себе сейчас Юлия, входя в переполненный зал театра.

Присматриваясь к пестрой многоречивой толпе, шумно занимающей места, Юлия остановилась возле колонны. Тут она стояла в ту ночь, когда выступал Федор. «Хотела бы я увидеть здесь Федора», – подумала она и, закусив губу, медленно прошла узким как щель проходом к седьмому ряду и, подобрав рукою платье, опустилась на сиденье. Место слева было не занято.

Кто-то рядом говорил о фронте, о победах… Война, война!

– А, вот вы где! – вывел Юлию из оцепенения голос Кузьмы Воинова. Он только что подошел к ней. – Я на одну минутку. Мне надо переговорить с вами. Это место не занято?

– Нет. Садитесь. Что вы хотели сказать? – спросила Юлия.

Воинов присел на кромку стула и сообщил, что завтра в восемь утра воинская команда, в которую он зачислен, выедет на фронт. Только что обсуждался вопрос, кто заменит Воинова, и остановились на Чадаевой.

– А я? Или с моим мнением не считаются? Чтобы руководить другими, нужно быть уверенным, что ты можешь руководить. Во мне такой уверенности нет, – ответила Юлия, все еще находясь под впечатлением мысли о Федоре.

Воинов стал энергично возражать. Она же ленинградка. Она была на передовой Ленинградского фронта. Она же всю блокаду провела в Ленинграде. И это она зарисовывала картины войны под воем снарядов, – так почему же она не может быть председателем отделения Союза художников?

– А кто может? – спросил он.

– Другие.

– Кто?

– Хотя бы Лаврищев, – ответила Юлия, вспомнив кряжистого сутулого скульптора, державшегося особняком от всех.

– Лаврищев не умеет руководить сам собой, – сердито заметил Воинов.

– Но я не могу. Не могу.

– Почему?

– Есть такие причины, – уклонилась Юлия.

– Нет таких причин, – возразил Воинов, поднимаясь.

В зале потух свет. Красные, синие, лиловые, оранжевые пучки света протянулись откуда-то сверху в разные точки сцены. Голубой занавес с круглыми световыми пятнами дрогнул и медленно пополз в стороны. Воинов торопливо пожал руку Юлии и, неловко пригибаясь, пошел к выходу.

В деревне давно погасли огни, и только в пихтовой избе рыбака ярко светились желтые обледенелые квадраты окон.

В этот поздний час за столом, накрытым узорчатой скатертью, Муравьев, Ярморов и Анна Нельская обсуждали поисковые маршруты разведки. На столе горела медная керосиновая лампа и стоял берестяной туес с квасом. Тут же лежали какие-то бумаги, записки, карты. Муравьев в теплом шерстяном свитере сидел в переднем углу. Анна Нельская, подперев щеку рукою и позевывая, молча слушала спор Григория с Ярморовым.

Ярморов, темно-русый, приземистый, похаживал по избе и говорил о том, что Григорий должен выбрать себе маршрут полегче и взять с собою Трофима Кузьмича. На полу, под дубленым полушубком, мерно всхрапывая, спал Трофим Кузьмич. Хозяева коротали ночь в горнице.

– Вы пойдете трое, – упрямился Григорий. – И нечего переливать из пустого в порожнее! На вашем маршруте девять шурфов, это что-то значит. А я свой круг помаленьку одолею. Не спеша. Как-нибудь справлюсь.

– Ты справишься! – кипятился Ярморов. – Ты все стараешься тянуть за троих. Не ровен час, надорвешься. Я говорю: открытие нового месторождения – уравнение со многими неизвестными. Надо идти вместе. Менять маршруты. Тут еще подумаешь.

– Ну и думай себе на здоровье, – возразил Муравьев. – Ты говоришь идти всем вместе и менять маршруты? Чепуха! Ты иди точным маршрутом. Изучай все на своем пути, и тогда ты будешь знать: тут ничего нет. Другие придут – не повторят твой след. И если не мы, то другие, а найдут приреченские залежи. И надо помнить: всякое ошибочное наблюдение, всякое ложное описание не только вводит в заблуждение других, но даже, когда откроется ошибка, нарушает доверие к науке, вызывает колебания и замедляет успехи науки. А потому – не надо петлять! Не надо, – и махнул рукой.

Геологи спорили долго. Анна, не в силах преодолеть сна, умоляюще посмотрела на Якова, заметила:

– И мед мне яд.

– Ты о чем? – удивился Ярморов.

– О споре вашем. Уморили, аж в голове гудит! А я слушаю и думаю: каждый на свое колесо воду вертит и думает, шо он умнейший! Григорий Митрофанович прав – мы пойдем трое и будем рыть шурфы. Он один. И ему легче маршрут. И все тут. А теперь – спать!

4

Утром следующего дня Ярморов, Нельская и Трофим Кузьмич отправились в тайгу в южном направлении.

Григорий с трехствольным ружьем и тяжелым свертком за плечами в сопровождении волкодава ушел в тайгу в северо-восточном направлении. Легко скользя по мартовскому твердому насту, он шел к истокам реки Курмышки. Глухая таежная тишина, такая знакомая и приятная, успокаивающе действовала на Григория. И все, что недавно волновало его, ушло куда-то в сторону.

На первом привале у костра Григорий устроил себе хвойное ложе на снегу, соорудил шалашик, сварил ужин и впервые за весь день заговорил по таежной привычке с верным искристо-черным Дружком, который лежал у костра, уставясь на Григория блестящими глазами.

– Ну вот, Дружок! Тут и наш привал, на этой сопке. Дует, говоришь? Неважно! Мы люди горные, – и ласково похлопал Дружка по шее. – Железо будем искать, Дружок. Железо! Вот так, Дружок, – и похлопал по голове. – А у тебя. Дружок, что-то есть в шарабане. Голова у тебя с шишками. Держи ее крепче, и все будет хорошо. В горах ты со мною не бывал. Отдохнул. А здесь, братишка, интереснейшие дебри! Тут где-то живет Иван Иванович, разыщем и его. Да ты не води носом по воздуху. Это мне несподручно, как говорит дядя. Ты нюхай землю. Может быть, здесь, где мы с тобой греемся, лежат изумруды и алмазы, черт возьми-то! А ты язык, высунул. Ну, спрячь, – и ударил пальцем по языку волкодава. – Ну вот… А теперь слушай внимательно. На пепелище костра завтра будем рыть первый шурф. Мне кажется, здесь что-то есть… Я вижу такие геологические признаки. И запомни: горные породы образуются разными способами: одни создаются затвердением магмы, другие – в виде химических или механических осадков в водных бассейнах. Эти породы осадочные. Такое месторождение я здесь и предполагаю. Ты спишь? Ну и черт с тобой! Только запомни: здесь завтра будем бить наш первый шурф.

Холодная, с морозцем, приреченская ночь вступила в свои права. Григорий разложил на месте предполагаемого шурфа огромный костер.

Пламя огненными длинными языками жгло тьму. Волкодав улегся у входа в шалаш и не закрывал недремлющих глаз.

«Вот и Приречье, – размышлял Григорий, устраиваясь в спальном мешке. – Обманет ли оно меня или откроется сразу?..»

«Не-ет, сразу ты его не возьмешь», – протестовал чей-то насмешливый голос.

«А вдруг сразу? – начинал первый, дерзкий. – Здесь все признаки выхода гематитов. Скалы ржавые, – значит, что-то есть».

«Что-то – это тебе еще не месторождение!.. – возражал насмешливый голос. – Ты еще здесь помозолишь руки. Ты еще тут черт знает что переживешь. По следам ржавых скал в Алтае ты ломал себе ноги девять месяцев и распух от ревматизма».

«Ну, тогда было другое дело, – протестовал дерзкий, – Тогда я еще не имел опыта, не имел глаз, не имел чутья. Это у меня теперь все выработалось. Ты меня не стращай тетушкиными сказами!.. Железо я возьму».

«Ну-ну, попробуй! – ядовито похохатывал в Григории насмешник. – Ты ведь всегда горячо берешься! И распухаешь от ревматизма, или треплет тебя малярия, как тогда в Баренях. Я ведь твою натуру хорошо знаю».

«Ничего не знаешь! Я никогда еще не отступался от того, что начинал. Скажи: на какое дело, на какие горы я махнул рукою? Где я работу не довел до конца? Ну?»

«Эх, как ты расхвастался!.. Можно подумать, что ты прожил сто лет, – язвил все тот же насмешливый голос. – Ты еще только начал свою деловую жизнь и уже фанфаронишь. Все впереди! Не торопись. Вот я возьму да испытаю тебя в Приречье. Что ты тогда запоешь? Ранний звон хуже обедни. Вот так-то!»

Григорий зло засопел. «Лучше спать, – подумал. – Мне еще и черти покажутся от таких размышлений».

«Что дрожишь? – подзадоривал второй. – Нет. Ты не уснешь. Не-ет. Уж я-то тебя знаю. Ты сейчас будешь думать, каким направлением идти дальше. В твоем распоряжении только двадцать один день!.. Это так мало! Ведь ты еще сам не уверен, правильное ли ты направление взял. Вышел на сопку Большого Козла, а думаешь о вонючей речушке Болотной. Ты еще долго не уснешь!»

Но Григорий все-таки уснул. Тяжелым сном, с дурными сновидениями. То ему снилось, что он уже вырыл шурф. И такой глубокий, что никак не может вылезть из него. То этот глубокий шурф превратился в какую-то надземную трубу, и он смотрит через эту трубу в даль Приречья, словно железо висит в воздухе. То ему примерещилось, будто волкодав откусил себе язык и прыгал на трех лаптях вокруг костра, брызжа кровью. Но самое страшное и приятно неожиданное явилось ему в полночный час… К костру подошла Юлия в своей шинели, в сбитых туфлях. Простоволосая, кудрявая и смеющаяся. В руках она держала помятый маленький чемодан.

– Иззябла я в дороге, – певуче сказала Юлия, греясь у костра. – А тут у тебя такой костер!.. Так тепло! Это и есть Приречье? Интересно! Я что-то начинаю понимать.

– Лучше не понимайте, – остановил ее он.

– Почему же? – удивилась Юлия, поднимая надломленные брови. – Ну, хорошо… Я тогда уйду. Я уйду. – И она заторопилась, встала от костра и, пряча красные руки в обтрепанные рукава шинели, пошла снегом вдоль сопки.

– Юлия, Юлия, вернись! – позвал ее Григорий. – Останься, что же ты? Ты меня совершенно не понимаешь!.. Черт знает что получается! Я не умею выразить, Юлия. Я люблю тебя. Тебя одну! Только тебя!

Юлия остановилась и погрозила пальцем.

– А Катерина? – и еще раз погрозила пальцем и пошла.

Но кто это с нею, тот русый в кителе? Это он, Федор! Вот они танцуют вальс и все уходят дальше и дальше…

– Юлия!.. – страшным голосом позвал Григорий и проснулся.

Вылез из спального мешка. Волкодав непонимающе посмотрел на хозяина и, лениво встав, ушел от входа в шалаш.

Костер обуглился. Вокруг лежали недогоревшие черные пни. Над Приречьем северный ветерок рвал нависшие тучи. Кое-где проглядывали звезды, холодные и блестящие, как драгоценные камни. Григорий сел на пень, широко расставив ноги, обутые в меховые унты, бросил на тлеющие угли охапку сухих веток и остановившимися глазами долго смотрел на разгорающийся костер.

…Первый шурф на сопке Большого Козла оказался пустым. На третий день разведки Григорий взял направление к речушке Орлянке.

5

Приземистый, плечистый, в солдатской короткой шинели, бывший фронтовик Иван Румянцев пришел в студию к Юлии Чадаевой позировать для этюда ее картины «На линии обороны». Юлии все еще не удалось написать сержанта у пушки, и она решила написать этюд с натуры. Прежнего каменного сержанта на картине она тщательно загрунтовала.

Иван Румянцев хозяйским, неторопливым взглядом осмотрелся вокруг и, кивнув головой на гипсовую Венеру Милосскую, добродушно усмехаясь, проговорил:

– Встречал такую.

– Кого? – спросила Юлия.

– Венеру. Под Курском захватили мы штабную машину немецкого генерала, и вот в ней была Венера. Краденая, по всем статьям. Тогда я не понимал, что это за изображение. Был у нас в части умный человек, политрук Ананий Николаевич Рощин. Он и рассказал нам, что это за Венера.

Румянцев насупил черные брови и уселся на предложенный Юлией стул.

– И вот подумайте, – строго продолжал Румянцев, – такую Венеру немецкий генерал вез в ящике, обложенную ватой. Как бы не разбить, знаете ли! А живых Венер в гроб загонял на каждом шагу.

Иван Румянцев замолчал, не торопясь свернул махорочную цигарку и приготовился слушать наставления Юлии.

– Представьте себе, – начала Юлия, подготовляя Ивана Румянцева к позированию. – Встаньте вот так… Хорошо. Вообразите, что вы стоите на холме у противотанковой пушки. Эта пушка в полной исправности. Но снарядов нет. Идет бой. Вокруг вас рвутся снаряды. И вот как бы через улицу вы видите «тигра». Немецкий танк…

– Знаем мы этих «тигров»! – пробурчал Иван Румянцев.

– И хорошо, что знаете. Вас у пушки трое. Один из вас ранен. Он лежит на окровавленной шинели и тоже видит грохочущий, дышащий смертью «тигр». Вы командир орудия. Старшина, допустим. Второй ваш помощник – сержант, этакий маленький белобрысый молодой солдат. Помощь вам подать невозможно. Отступать вам нельзя. Приказано стоять насмерть. Вы имеете пистолеты, винтовки. Но что это против «тигра»?

– И то сила, – весело сказал Иван Румянцев.

– Ну да, сила. Но «тигр» бронированный. «Тигр» вооружен пушкой, пулеметами! Вы это понимаете? Наклонитесь вот так, на колено. Ага! Немножко левее. Держитесь этой рукой за стул как за воображаемую пушку.

– Как это можно? – удивился Иван.

– А почему нельзя?

– Да ведь в правой руке у меня должна быть винтовка, и я должен приноровиться, как бы пулю заслать в щель танка, и сержант то же самое?!

– Не в этом дело, – возразила Юлия. – Я даю в картине первый момент. Вы видите «тигра», но еще не действуете. Вы ошеломлены. На вас ползет смерть! Вы испытываете первый страх.

Иван Румянцев сердито фыркнул.

– Изображать страх не буду! – заявил он басом. – Это вы определенно запомните. Ежели я вижу танк и начну труса разыгрывать у пушки, тогда мое дело – швах! Оборвет мне «тигр» и руки, и ноги, как у этой Венеры. Да еще и голову прихватит. Тут, товарищ, секунда действует. Эту секунду вам надо нутром понять. Вот оно какие дела! Ежели я вижу «тигра», я сразу даю вид: у пушки народа нет, и лежим наизготовке с сержантом. И когда «тигр» подползет под таким углом, что его снаряды и пули не возьмут нас, мы тогда начинаем действовать. Вы слыхали, что у танка есть смотровые щели? По ним из винтовок стрелять можно. А если еще есть под рукой гранаты, то считайте, что «тигру» песенка спета. Так что страх я изображать не буду, – решительно закончил Иван Румянцев и засмотрелся в большое окно.

Юлия заходила маленькими шажками по студии. «И упрямый же сибиряк! – думала она. – Он тут мне развернет всю свою диспозицию и будет сидеть с этаким каменным выражением лица. По сюжету он должен именно так стоять у пушки. Мне это памятнее, чем ему».

Юлия припомнила, как она на линии обороны Ленинграда, у противотанковой пушки, перевязывала солдата, лежавшего на окровавленной шинели. Двое других – солдат и сержант – страшными словами ругали кого-то за недоставку снарядов. А «тигр» шел на них, огромный, бурый, грохочущий, сжигающий огнем. Потом он вдруг круто взял в сторону и, лязгая гусеницами по мерзлой земле, скрылся за холмом.

Иван Румянцев, оставаясь безучастным к творческим поискам Чадаевой, продолжал сохранять на лице злое, свирепое выражение. Глаза его округлились и застыли. Юлия, взглянув на него, стала бегло набрасывать рисунок. Иван Румянцев, видя, что художница начала рисовать, выпрямился и принял то самое каменное выражение, которое не нравилось Юлии.

– Не то, не то!

– То есть, позвольте! – Румянцев еще выше приподнял плечи.

– Вот только что было такое хорошее выражение! Что-нибудь фронтовое вспомнили?

– Да нет, куда там фронтовое! Это я подумал про бюрократа, бывшего директора нашей мебельной фабрики. Как он, подлая его душа, людям кровь портил… А потом, как его в шею погнали, куда вся спесь его девалась – хуже мокрой курицы стал…

– А вы давно на мебельной фабрике работаете?

– Недавно. – У Румянцева расплылось лицо в улыбке. – Пришел я из госпиталя. Ранение у меня было тяжелое, но вылечили, и я стал здоров. Ноги, как видите, имею в натуральную величину. Только бок поврежден, а то хоть куда. Но все-таки дали мне инвалидность второй группы. Пенсию дали. Но я без работы жить не могу. Жена моя и напирает: бросай, говорит, работу на мебельной фабрике, проживем… Знаете, время военное и все прочее. Ну, вчера между нами произошел серьезный разговор. Она дуется на меня, а я свою линию держу, определенную.

И, сдвинув брови, он посмотрел в угол мимо Венеры. Да так и застыл, словно каменное изваяние, с грозно-суровым выражением чернобрового лица.

Юлия вернулась к мольберту.

6

В студию ввалилась Дарья Муравьева в желтой отороченной шубке, в цветастом платке, широкая, улыбающаяся.

Иван Румянцев кашлянул и, говоря: «Извините великодушно. Вздохну малость», – встал с колена, метнув хмурый взгляд на Дарью.

– Ну и достаточно, – ответила Юлия, поняв Румянцева. – Когда вы можете быть? Завтра? В это время? Вот и хорошо.

Румянцев беспокойно посмотрел на квадратное сырое полотно в густых мазках красок, нахлобучил баранью шапку и ушел.

– Ишь как!.. Бык, настоящий бык! – сказала Дарья. – Не люблю я мужиков, когда они из себя что-то корчат. И в работе с ними прямо беда. Другой петушится, а хвать, трехпудовый камень и придавил его к земле. А я как начну, бывало, покидывать породу из шурфа, так трех этаких и упарю.

Дарья вздохнула во всю грудь и остановила внимательный взгляд на Юлии.

– Угадай, с чем я к тебе явилась? – спросила она хитро.

– Не могу угадать.

– Не можешь? – Дарья повела по студии глазами и прошептала: – Федор побывал у меня! И знаешь…

Дарья заерзала на стуле и умолкла. Рука Юлии, державшая кисть, вдруг отяжелела и стала неловкой, непослушной. Но приподнятые надломленные брови и пристальный, напряженный взгляд говорили о внимании, с каким она слушала Дарью.

– Ну и что же? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Так сердце и закатывается, – начала Дарья. – Выговор я ему сделала. Подумать надо, приехал в город и глаз не показывает. И тот раз уехал не простившись. А что тому причина? Я все думала, из-за Феклы. А тут и ахнула! Причина-то эта в тебе, Юлия, в тебе!..

Щеки Юлии зарделись, и она невольно отвела взгляд от напористых бесцеремонных глаз Дарьи.

– Да, Юлия, в тебе, в тебе! А как ты? Имеешь ли ты это самое в сердце, что у Федора? У него ведь горячее сердце. Весь в мать. Да ведь и Григорий любит тебя, только виду не показывает. А у Федора все наружу, что на лице, то и на языке. Мой глаз не обманешь, Юлия.

Окинув сухими, холодными глазами Дарью, Юлия глухо проговорила:

– Оставьте вы эти разговоры! Оставьте. Чего вы меня все время сватаете? Я давно вам хотела сказать… не говорите так. Меня это совершенно не касается. И Федор, и Григорий. С чего вы это вдруг? Я знаю Федора по Ленинграду. Мы друзья. Вот и все… – Юлия смутилась и замолкла.

– Вижу, дева. Все вижу, – Дарья тяжко вздохнула.

– Оставьте, оставьте, прошу вас! – Юлия отошла к окну. – Вы мне и вчера это же говорили. Но все это вздор, – и сердито закусила губу, глядя, как солнечные зайчики, купаясь в мартовской луже, играли фиолетовыми отблесками.

По тротуару проходили горожане, и звуки их шагов глухо отдавались в пустынной тишине студии. Дарья плавно приблизилась к Юлии и, положив свои пухлые руки на ее плечи, заговорила:

– Любовь не утаишь, дева. Она через глаза да выглянет. Слава богу, и я влюблялась, и не только в своего белоглазого! Любовь, она бывает у всех: у грамотных и неграмотных, у художников и инженеров, у всех одинакова: со вздохами да со взглядами. А без любви и жизни не было бы. И города строятся любовью, и добрые семьи живут любовью. Любовь, как большущий корабль, держит нас всех на жизни-океане. И который выскочит из этого корабля, тот и потерял себя. И дело у него не то в руках. И сердце у него станет как вроде из выжимков, холодное, бесчувственное. Вот и ты рисуешь картину с любовью. А ежели кто для славы из себя выжимает, то дело бывает холодным и за сердце не берет. Золото ведь тоже красивое, а бессердечное!

Дарья помолчала, вздохнула:

– Диво, прямо диво! Уж про Федора я бы и не подумала, а вот ты и возьми! А? – и покачала головой.

– Он что-нибудь говорил?

– Да что там говорить!.. Я как глянула…

Дальнейшее замерло на губах Дарьи. В студию с улицы вошел Федор Муравьев. Дарья вдруг заторопилась и, говоря, что ей надо еще справиться по домашности, тяжело переваливаясь, такая же довольная и сияющая ушла.

Федор собрался в дорогу. Он был в длиннополой шинели нараспашку, в темно-синих диагоналевых бриджах и в фуражке, сдвинутой на лоб. Тень от козырька ложилась на глубокий шрам над его левой бровью. В правой руке он держал сверток бумаг, левой все время мял в шинели маленький резиновый мяч, стараясь этими движениями восстановить мышцы больной руки.

Избегая встречаться глазами с Юлией, он смущенно проговорил:

– Зашел проститься с вами. Вот, еду теперь в Степногорск. Тут мне отказали от фронта. Попытаюсь там.

– Но ведь вы…

– Что я? – перебил Федор. – Болен? Да так ли я болен, чтобы не воевать? – и, взглянув на сырое полотно, еще более заторопился и вышел.

Юлия все еще сидела в студии. Ее сухие, строгие глаза смотрели на эскиз. Но и оттуда мыслью майора Федора, его болью, его ненавистью был обращен на нее сверкающий взор Ивана Румянцева, как бы говоря: «На запад, на запад, к Берлину!.. Вот наш лозунг дня».

В этот день она долго бродила по городу.

Побывала на вокзале. Стояла на том месте, где ее когда-то прижал к земле порыв ветра со снегом. На набережной повстречала девочку-китаянку лет семи, в большущих разбитых пимах и рваном полушубке. Взглянув в черные бусинки ее глаз с наплывшими веками, Юлия остановила ее и, присев на корточки, рассматривая смугло-желтое лицо китаянки с маленьким придавленным носом, спросила:

– Ты откуда?

Девочка указала рукавом полушубка на остров.

– Мама у тебя есть?

Девочка секунду помолчала. И вдруг торопливо пробормотала:

– Мама ези, папа ези, ези и я сам.

– Как тебя звать?

– Меня звать Мария, – бойко ответила девочка и, метнув бусинками, поинтересовалась:

– Ты меня знай? Где, когда видал? И мама ези дома. Ты меня видал? Знал?

Черные бусинки глаз с наплывшими веками ждали ответа. Юлия расхохоталась, поцеловала бойкую китаяночку в желтую щеку и быстрыми шагами вошла в ограду на половину Григория, где она в эти дни жила одна.

«Мама ези, папа ези… А где мой папа? Где моя мама? Почему я думаю только о Федоре? Почему я беспокоюсь о нем?» – спросила себя Юлия за ужином, испытывая острое неудовольствие собой. На все ее вопросы адресные столы сибирских городов отвечали отрицательно.

Долго не могла уснуть. Босая прошла по комнате и, сев с ногами на диванчик, попробовала набросать коричневыми штрихами рисунок мчащейся кошевы на снежной дороге. Рисунок не вышел. Что-то чужое было в руке.

Обхватив ноги руками, опустив лицо на округлые колени, Юлия задумалась: «Если бы он был тут, я бы ему многое сказала. Почему он так быстро ушел из студии? Федор, Федор!»

Ночью Юлия проснулась. И долго лежала, раскинув руки. «А сердце у меня горит, горит!.. И злюсь на себя. И боюсь себя. Новое все это. Если бы он был здесь… Я бы все смотрела и прислушивалась бы, прислушивалась бы к нему. Люблю, люблю его!.. И Григорий должен понять меня. Для него я останусь другом. И постараюсь быть хорошим другом».

Начиналось дымчатое утро, а Юлия все еще не могла уснуть. Бурное чувство заполнило все ее сердце и гнало сон.

«Бураны еще будут. Всякие, разные. Внезапные и нарастающие», – припомнились ей слова Григория.

Глава двенадцатая

1

По насту осеннего снега, в черном полушубке, с кинжалом у пояса и трехствольным ружьем за плечами, в поселок Светлые Юхючи на лыжах вошел Григорий.

Капало с крыш. Весенние зори зарумянили небо. В природе наступало оживление.

Григорий не чувствовал весны. Угрюмо вошел он в маленькую избушку охотника.

– Нельзя ли у вас чайком погреться? – спросил он.

– Можно, родненький, отчего же нельзя, – ответила молодая женщина в розовой кофте и в широкой бордовой юбке.

Григорий разделся, сел у стола на лавку.

– Вы из тайги?

– Оттуда.

– Охотник?

– Нет, рыболов.

– Рыболов? – женщина удивленно посмотрела на хмурое лицо путника, но воздержалась от расспросов. «Какая ж рыба в тайге зимой? Да и сам-то он как осунулся! Знать, охотник, а ничего не добыл. Так и мой. Как у него что-нибудь неладно в тайге, хоть не подступайся!» – Она вспомнила о муже и пожелала ему в этот момент удачи.

Григорий подвинулся на табуретке к железной печке. Широко расставив ноги, обутые в меховые унты, ссутулясь, грел руки.

– Чего новенького в ваших краях? – спросил он, не поднимая головы.

– Да чего нового? Телеграмму получили от товарища Сталина.

– От Сталина?! Кто получил? Какую телеграмму?!

– Да мы и получили. Так и написано: поселок Светлые Ключи, Михею Игнатьевичу Ковригину. И благодарность от самого товарища Сталина. Внесли мы с мужем деньги на танк, пятьдесят тысяч. А как же, все должны помогать фронту!

– Хорошо, хорошо, – оживился Григорий, энергично потирая руки. – Ну а еще чего новенького?

– А еще… Были у нас тут геологи. Трое. Мужик с красной бородой да молодой парень с молодухой. Молодуха вышла из тайги, в чем только дух держится. Ознобилась, верно.

Григорий насупился.

– Ну и что же? – спросил он.

– Я же и говорю – искали они железо, а нашли болезнь одну. С тем и уехали туда, к себе, на Енисей. Старик-то все ругался и проклинал худой край. А что худого в нашем крае? Живем все хорошо. А что нет тут железа, так что же! Другое зато есть: охота, рыболовство!..

Григорий сердито посмотрел на словоохотливую хозяйку.

– Ну-ну. Значит, они не нашли железа?

– Его тут и не было!

– Ну, это еще неизвестно: есть тут железо или нет тут железа. Мы еще поищем его! – и, поблагодарив хозяйку, вышел на улицу.

И опять синева неба, непролазное глухолесье, горы!.. Волкодав шел по следу Григория и нет-нет повизгивал от усталости.

«Все то же, все то же: ничего нет! – думает Григорий, идя по маршруту. – Неужели все поиски напрасны? Черт знает что получается!.. А сердце болит».

Усталый, уселся на снегу под кедром. «Куда теперь идти? – спрашивал он себя. – Этот район они обследовали. Значит, надо взять направление к Верхнему Киргитею».

И пошел на северо-запад.

2

Свистел буран, кидаясь хлопьями мокрого снега. В тайге бездорожье. Идти трудно. И когда только перестанет ветер корежить тайгу? Григорию казалось, что он никогда не выберется из этого хмурого безлюдья. Но вот где-то совсем близко надсадно пролаяли собаки. Григорий вышел к киргитейскому займищу.

Не обращая внимания на рыкающих цепных кобелей, не окинув взглядом обширное таежное займище с двумя домиками, завозней, где была мастерская, он прошел ограду и, оставив тощего волкодава на крыльце, вступил в дом лесничего Ивана Ивановича Найденова.

За широким столом, накрытым узорчатой клеенкой, обедали четверо. На зеленом табурете, спиною к вошедшему, восседал коренастый человек со взлохмаченными волосами.

Григорий прошел в передний угол, снял пыжиковую шапку, обнажив мокрые черные волосы, вяло проговорил:

– Здравствуйте. Здесь ли займище лесничего?

Медленно повернув голову к вошедшему, хозяин ответил:

– Здрасьте. Здеся, конешко, здесь. А вы откелева угодили в тайгу? Садитесь, гостем будете, эх-хе!

И, пытливо прищурив глаза, стал разглядывать незнакомца – давно не бритое лицо со впалыми глазами и щеками, увесистую сумку, трехствольное ружье, кожаную, подбитую мехом тужурку и меховые унты, обмороженные грязные руки. А сам думал: «Эх-хе, весь в коже! По обличности вроде не охотник. Ишь как устряпался!.. И взгляд держит в землю. Откелева он попал в займище? Какая его порода? Эх-хе! Времечко ох какое студеное, вьюжное!..»

Хозяйка, подававшая жаркое, искоса глядела на незнакомца, ждала дальнейших слов «самого». Григорий устало расстегнул ремни трехпудовой сумки и, сняв ее, положил под лавку (в сумке что-то стукнуло), затем поставил в угол трехстволку и тогда уже, распахнув тужурку, ответил:

– Обедайте, обедайте. Вы меня не знаете, Иван Иванович. А я вас знаю понаслышке. А погода в тайге дурная. Устал я здорово. Чуть дотащился до вашего займища. Я еще дней пятнадцать тому назад попал бы к вам, да перепутал или мне неправильно указали, черт знает что. Все ходил на лыжах, а тут сорвался с сопки, и обе лыжины как не бывали.

Все это он говорил небрежно, спокойно разминая плечи. «Эх-хе, вот ишшо черт в коже! И направление перепутал, и все такое протчее, – настороженно думал Иван Иванович. – Фашисты пораспустили свою паскудную породу по всей земле. Глаз надо держать востро!.. Не из их ли партии молодчик? Альбо дезертир. Хрен редьки не слаще!.. Он еще прикинется уполномоченным, как вот прощелыга Перетряхин!» В прошлом году под видом уполномоченного Охотсоюза к нему явился некто Перетряхин, который прожил в займище неделю, а потом угнал лошадь и скрылся.

Но во всем облике незнакомого лесничему человека было какое-то неотразимое обаяние. Иван Иванович вдруг резко встал с табуретки, одернул подол рубахи под ремнем, крякнул и, обращаясь к хозяйке, заговорил:

– Да што же это я? Гость-то, гость с дороги дальней, Аграфена, ты што, не понимаешь, што ли? Али за горшками и чугунками растеряла ласковые обхождения? Понимать надо! Дом наш честной, гостеприимный! Хоша и на отшибе живем, а ласковые обхождения в доме не вывелись. Раздевайтесь-ка да будьте как дома. Не токмо знакомых да разных таких протчих мой стол потчует, а и всякого, кто идет по лесной тропе через займище, – я всех не обхожу гостеприимством. Ишшо с незапамятных времен мой дедушка и отец Порфирий Иванович…

Иван Иванович впопыхах не заметил, что переименовал своего отца в Порфирия; а незнакомец только морщился.

За столом, кроме Ивана Ивановича и его жены Аграфены, обедали мараловод Павел, угрюмый черный мужчина лет сорока пяти, и лесообъездчик, по прозвищу Вихрастый Игнашка.

3

Иван Иванович заторопился, не спросив об имени и звании вошедшего, усадил его за стол, держа у себя на уме: «Эх-хе, водочки бы ему влить, а там и язык развяжет. Ну да я с тобой поманеньку управлюсь!»

– А ну-ка, хозяюшка-негодяюшка, подай-ка нам бутылочку зверобойного. Мы ее, эх-хе, давнем с гостем, – и обеими ладонями пригладил всклокоченные волосы.

– Я не буду пить, – отказался гость.

– С устатку пользительно.

– Не вижу пользы, извините.

– А рюмочку? Ишшо, бывало, мой дед говаривал: «Тот не пьет, хто дело не ведет», – и поднес гостю стакан настойки.

Иван Иванович остался с гостем за столом с глазу на глаз. Пропустив по настойчивой просьбе Ивана Ивановича стаканчик зверобойной настойки, Григорий опьянел. Он воздерживался от разговора, думая тяжелое свое: «Приречье вытряхнет из меня все силы. Девятнадцать дней – и все впустую. А Иван Иванович болтлив, как Дарья. Завтра я его вместе с домочадцами мобилизую на работы». Иван Иванович, в свою очередь, думал о госте: «Эх-хе, какой скрытный! Эдакого ежели не раскусишь, в невидимость сдерет шаровары да так выпорет, што и во сне не снилось. Ухо надо держать востро».

Иван Иванович вспомнил сон на пятницу…

А сон был не из приятных. Ивану Ивановичу снилось, будто бы он мчался верхом на гнедой кобыле. И вдруг ни с того ни с сего въехал в покои больницы!.. И, уже подъезжая к кабинету врача, встретился с фельдшерицей, краснощекой Феклой, которая как-то давно выдернула Ивану Ивановичу здоровый зуб вместо больного. И с той поры, как только эта злосчастная Фекла являлась во сне, то непременно случалась беда.

Иван Иванович пошевелил широким задом на табуретке, крякнул:

– Ээ-хе! Какие только беды не приключаются для человека? И все-то человек терпит, кряхтит да везет. Какие только ухабы не встречаются на человечьем пути? Беда. Бывает и так: все идет ровно, славно, любо-малина. И вдруг – нырок. Эге! И человек растерялся. Сильный – тот смелостью берет, умом, напором. Шасть – и перешел нырок жизни. А слабый – тот больше трусостью берет. Эдак остановится и подумает: «Как быть?..» Возьмет да и обойдет ухаб сторонкой. Ну, и никудышный человек, тот, как ухаб, так и пропал. Закопается в этот ухаб с головой – и поминай как звали. Вот оно как, эх-хе! Всякого в жизни видимо-невидимо. Альбо к слову сказать, война… Эх-хе! Война!

В этом месте Иван Иванович окончательно запутался в своей философии и, опасливо озираясь на незнакомца, умолк, не зная, что говорить дальше.

– Спасибо за хлеб-соль, – проговорил гость и устало встал из-за стола. – Я тут у вас, Иван Иванович, буду жить пока в займище. А как долго, дело покажет.

У Ивана Ивановича закружилась голова.

– Эх-хе. Какое же дело?

– Искать буду железо.

– Железо? Оружие, значит?! – Иван Иванович слегка попятился к железной печке, а затем торопливо шагнул к трехстволке незнакомца и заслонил ее спиною.

– Какое оружие? Ничего не понимаю, – пробормотал Григорий. – Придется и вас мобилизовать на поиски. И этих ваших мужиков. Дело зимнее, но что поделаешь? Время не ждет.

– Эх-хе, знамо дело, – вымолвил Иван Иванович, указав глазами Аграфене, чтобы она позвала мужиков из займищной избушки. – А вы хто такие будете? Какие ваши документы? – грозно зарычал Иван Иванович, как только в избу вступили мараловод Павел и конопатый Вихрастый Игнашка. – Тут у нас государственное займище, – строго продолжал Иван Иванович, – в обиду себя не дадим! И разным всяким протчим мы не союзники.

– Кто я такой буду? Да разве я вам не сказал? – удивился Григорий. – Я геолог Муравьев. Ищу месторождение железа. Вот уже девятнадцать дней ломаю себе ноги в Приречье – и пока ничего нет. Прощупаем завтра вокруг вашего займища и вверх по Варгатею. Железо где-то здесь лежит.

– Эх-хе! А я-то забрал себе в голову такое, что не приведи господи, – облегченно вздохнул Иван Иванович. – Ну, вы ступайте к себе, – сказал он мараловоду Павлу и Вихрастому Игнашке. – А знать-то я вас знаю. В обличность только вижу впервые. Это мне про вас, верно, рассказывал непутевый зять?

– Что-то не знаю вашего зятя, – буркнул Муравьев.

– Он ишшо вроде ваш друг.

– Мой друг?!

– Оно самое. Тихон Павлыч Чернявский.

– Чернявский? Он мне ничего не говорил.

– Где же говорить? Прижил двух детей и в оппозицию уехал от бабы. Теперича нос держит по бабьему сезону. Ну да я ишшо покумекаю, как быть с ним. Самое определенное в жизни – семья. Тот крепок на земле, кто крепок в семье. А ежели кто живет перекати-полем, от бабы к бабе, – эдакий и себе не кум. Наплодит детей и оставляет их горе мыкать. Беда! – Он покачал головой. – Значит, железо ищете? Доброе дело. Помощь окажем. Все здешнее население под моим началом. Тут у нас двое глухонемых: старик и старуха – пчелами лесхозовскими занимаются. Вихрастый Игнашка с Марьей, ежели в характере, то дельный человек. Мараловод Павел…

Иван Иванович пустился в пространное повествование об обитателях займища.

4

Иван Иванович отвел Муравьеву горницу. Три дня они щупали землю шурфами и выемками близ займища и ничего не обнаружили. Григорий очень много курил, угрюмый и злой, подолгу сидел у каждого пустого шурфа, намечая новые точки поисков железа. Потом он ушел на лыжах в глубь тайги, оставив Дружка в займище.

Минуло две недели, Григорий все еще не возвращался. В пятницу в Приречье разбушевалась непогодица. Маньчжурский волкодав еще с утра начал выть и к вечеру весьма обеспокоил Ивана Ивановича.

Шум хвойного леса, тьма, неприглядное хмурое небо, снег и снег – все это нагоняло тоску.

– Ить пропадет, пропадет инженер! – твердил Иван Иванович, похаживая по избе и размышляя о судьбе Муравьева. – Да разве я ему сторож? Удивленье! Эдакая дурная непогодь разыгралась. Поди ж ты – искать железо в такую погоду! Да где оно, это железо? Эх-хе! Вот ты и возьми, пропал человек! Да какой упрямый, беда!

Иван Иванович хотел было унести лампу из избы в свою квадратную спальню, как вдруг с тяжелым грохотом и шумом, как снежный столб, ввалился в избу Григорий.

– Живой? Ах ты господи! А я-то, а я-то изнылся. Вся внутренность переболела, и волкодав себе глотку надорвал, – ахал Иван Иванович, суетясь в избе. – Ить так погибнуть можете. Опасная охота за железом в такую непогодь! К утру вызвездит, потянет с севера хиузом – и замерзли бы. Оно хучь и весенний снег, а в тайге злее сретенского. Ишь как взвывает!

Григорий что-то пробормотал в ответ, устало сбросил мокрую тужурку, башлык, мешок, оббил рукавицею снег с унтов, прошел к лавке в передний угол и сел, навалившись локтями и грудью на стол.

– Верно, все впустую? – спросил Иван Иванович.

– Все впустую.

– Да есть ли тут железо?

– Оставьте, – проворчал Григорий, уставившись неподвижным взглядом в стол.

Аграфена подала на стол жаркое в утятнице, пирог, горячие подрумянившиеся шаньги и, по велению «самого», шкалик зверобойной настойки.

Иван Иванович присел спиной к железной печке и, прогревая широкий зад, заговорил:

– Уж не хворь ли какая прилипла к вам? От здоровья до нездоровья одна невидимость. Кушайте, не обессудьте за худой стол. Таперича мы в тайге живем на своих харчах. Охота, рыболовство и все протчее. Вот, бывало, Митюха мой, тот ловко охотился. И тетерка, и косач, и козуля, и стерлядка – все было в его руках. Таперича он у меня орудует на фронте. Эх-хе! Ну да и мы здесь пробиваемся. Вот хряснем пороза, тогда уж этаким манером колбаски начиним с кровцой и с мясцом. И всякое такое разное. Ты, Аграфена Терентьевна, подай пирог с налимьей печенью. Вечор у меня был добрый улов в заездке. Трех налимов поднял и двух стерлядок, эх-хе!

– А я с чем подала? С печенью и есть, – окрысилась худосочная Аграфена Терентьевна; была она в рыжей полинялой кофте и в широкой черной юбке, обхватывающей ее тело колоколом.

– Эх, как же я измотался в верховьях Варгатея! – заговорил Муравьев, разламывая шаньгу. – Снежище хлещет в лицо, свету белого не видно! Забивает нос, глаза, уши, рот!.. Чуть выбрался. Так и думал, что где-нибудь сдохну в Приречье. Нет, выбрался. Значит, еще есть сила в ногах и в голове. За семь дней я прощупал землю по всему Варгатею. Ни черта нет!.. Но я его возьму, железо, возьму из преисподней!

Иван Иванович многозначаще взглянул на жену. Аграфена, поджав губы и скрестив на плоской груди сухие, жилистые руки, строго посмотрела на Ивана Ивановича и отвернулась.

– Выбрался все-таки, – продолжал Григорий. – Но это не выход из положения… Я не выбрался, а еще крепче влип. Меня что-то знобит и ноги ломит. Прошу вас, уделите шкалика три зверобойной. Да той, в которой оглушительная крепость.

Аграфена нехотя достала из шкафа зеленую бутылочку настойки на каменном зверобое и все так же, со строго поджатыми губами, не спеша, поставила ее на стол.

– А еще две? – напомнил Григорий.

– Да вить в этой одной, Григорий Митрофанович, вся материнская крепость. Преж, бывало, мой покойный тестюшка… – начал было Иван Иванович.

– Оставим тестюшку, – буркнул Григорий. – Меня что-то здорово начинает знобить… Не свалиться бы только в займище! Тогда все пропало. А дело мое – дрянь как никогда. Я ударил в колокол, а железа здесь нет.

– Эх-хе! И я так думаю.

– Вы так думаете?

– Вроде этого.

– А-а. – Григорий насупился. – Думать, кажется, легче, чем искать. Здесь все признаки говорят за железо. Богатство здесь черт знает какое. Достаточно месторождений! Но где они? Их надо искать, Иван Иванович. Искать надо! Геолог идет шаг за шагом по следам горных пород, изучая все на своем пути, и по целому ряду мелких признаков он решает свою задачу. Это очень трудно. А вы так думаете!.. Я вот тоже думаю: почему на Верхнем Варгатее такие огромные гари? Лес выгорел! Почему? Не потому ли, что вы здесь в летнюю пору сидите и думаете, а лес горит. Горят миллионы! Горит национальное богатство. Почему? За такие дела я бы собрал всех лесничих и заставил бы их всех в общественном огороде брюкву садить. И садили бы вы эту брюкву до тех пор, пока бы не научились дорожить лесом. Правильно я думаю?

Иван Иванович не успевал мигать черненькими глазками. Он и влево поворачивал голову, и вправо поворачивал, и поднимал недоумевающий взгляд на Аграфену Терентьевну, и все-таки не понял, всерьез или в шутку говорил о лесных пожарах Муравьев.

– Или лес для того и растет, чтобы гореть?

– Пошто?

– Ну а как же?

– Да ведь на каждый аршин лесничего не поставишь, – ответил наконец Иван Иванович. – Наше займище на все Приречье. На тысячу верст один Иван Иваныч. Эх-хе! Причина не моя, ежели я не ероплан. Тут и за лесосеками надобно доглядеть, и за маралами, и разное такое. А тайга-матушка размахнулась от неба до неба, вот и усмотри. На едакой позиции сам черт ногу сломит.

– Ну-ну. – Муравьев покачал головою. – Однако крепка ваша философия. Тот раз вы заикнулись что-то о войне. – Григорий разгорячился. – Да знаете ли вы, черт вас побери, что на фронтах убито два миллиона человек, а?

Иван Иванович растерянно склонил взлохмаченную голову, призадумался: «Как он на меня насел? Зверобойная разобрала. Какой же норовистый, а?» – и, чувствуя, как нестерпимо прижгло зад от печки, крякнул:

– Горячий вы человек! Понятье-то у меня мужичье. Мильен человек, говорите?

– Два миллиона, я сказал.

– Два мильена? Всяко случается в миру, Григорий Митрофанович. Беды человеческие никем не меренные и не вешанные. На том мир стоит. Один умер, другой на свет объявился. Али, к слову сказать, мор полоснет по людскому миру. У-у, сколько горя разного и всякого льется тогда по земле. Мильены вымирают. Али вот война… Вылез немец. Что жа, смотреть ему в зубы? Негоже. Бить надо! Вот и бьем. И Митюха у меня там. А война правого и виноватого, и здорового, и хворого, и доброго, и злого – всех потчует смертью. И чего не переживает мир людской?! Эх-хе! Всякое случается. А через что война? Другой уродится эдакий, вроде Гитлера, ну и беда. Он места себе не находит на земле. Возомнит себя умнее всех и начинает гнуть шальную линию и метит эдаким манером на божницу в святые. То и Гитлер. Такой вырежет в одну ночь два мильена людей, токмо бы свою шальную линию провести в жизнь. Ему што два мильена людей. Эх-хе!

– Крепка ваша философия, крепка, – повторил Муравьев, покачиваясь всем корпусом.

Лицо его покраснело. Ворот гимнастерки распахнулся. Черные волосы растрепались.

Иван Иванович вытаращил глаза и долго держал рот открытым, точно испугавшись самого себя, что так долго и пространно говорил.

– Ну, что же вы замолкли?

– Увольте меня от такого разговора, – взмолился Иван Иванович, ерзая на табуретке. – Увольте. Грамота мне не далась. Понятья широкого не имею. Увольте.

– Ладно, ладно, – забормотал Муравьев, прислушиваясь к вою бури. – Эх, какая ноченька непогодная!.. Как она бродит, весенняя, студеная ноченька, ноченька! А дела мои – дрянь! Дрянь и тысячу раз дрянь! Сколько уж дней в Приречье, а я все еще на распутье. Дрянь дела, дрянь! Я должен что-то решить. Ноченька, ноченька! – и уронил взлохмаченную голову.

5

Григорий все еще сидел за столом, тяжелый, угрюмый. Иван Иванович, со стороны наблюдая за ним, беспокоился: «А все ж таки задумал он что-то худое. По всему видно. Вернулся эдакий дикий… Присмотреть надо, присмотреть».

Аграфена Терентьевна забралась на печку и оттуда, с высоты, наблюдала за беспокойным постояльцем.

– Э, все к черту! – Григорий так резко повернулся, что смахнул со стола граненый стакан. – Извините за стакан. Извините… – покачиваясь, вышел из-за стола, взял свою трехстволку, мешок и ушел в горницу.

Аграфена Терентьевна, высунувшись с печки, взглянула на разбитый стакан, зашептала:

– Осподи, стакан разбил! Вот ирод-то, вот ирод-то! – и, строго поджав губы, опустила голову на подушку.

Иван Иванович ходил по избе: «Экая непутевая мыслишка бродит у него. Вот ты и возьми». И, сердито ворча, прихватил лампу и ушел в свою квадратную спальню.

Разуваясь у деревянной кровати, Иван Иванович все еще ворчал себе под нос.

– Ить полоснет ишшо в себя. Ему што? Чик – и готово. А тут тогда хлопочи за него? Эх-хе, беда! – кряхтя, сбросил с себя замасленные, лоснящиеся шаровары и, уже забравшись в постель, задул лампу.

Но уснуть не мог. Слова Муравьева не давали ему покоя: «Как видно, он назвался с приреченским железом, а железа нет. Теперича ему дорога закрыта в обратный ход, эх-хе. Ишшо со зверобойной натворит делов. Вот ты и возьми, а?» Долго ворочался с боку на бок, потом встал, потихоньку, на ощупь подошел к створчатой двери горницы и приложился к выпавшему сучку.

Муравьев все еще сидел за столом, облокотившись и под виски подперев руками черную голову. На его высоком лбу не расходилась складка какой-то упорной мысли. На столе перед ним лежала развернутая геологическая карта. У лампы чернели грудой какие-то камни.

«Поди ты, думает, а? – размышлял Иван Иванович у глазка. – А чего бы думать? Харч мой, обиход мой, живи себе на полную необходимость. Нет железа? Так и скажи: промахнулся, мол, не обессудьте. Так-то люди добрые делают. А ведь што ты? Какая твоя порода? Нет, уж, ежели уродится скотина с коротким хвостом, сколь ни тяни, длиннее хвост не вытянешь. Эх, кабы мне твою грамоту инженерную да твои годы, я бы еще показал, почем сотня гребешков!»

Мысленно рассуждая с инженером Григорием, Иван Иванович неосторожно нажал на дверь, она жалобно запела… Григорий порывисто повернул голову. Иван Иванович порывисто попятился от двери и опрокинул стоявшую на табуретке макитру с тестом. Макитра грохнулась об пол и разлетелась вдребезги. Выругавшись, Иван Иванович шагнул в тесто.

– Ах, мать пресвятая богородица! Да это кого же там черти давят? – подала визгливый голос с печки Аграфена Терентьевна.

– Молчи ты, квашня, со своей богородицей, – зарычал Иван Иванович, чавкая налипшим на подошвы тестом. – Огня подай!.. И наставит этих горшков, што не проехать и не пройти!..

– А тебя куда черти перли? – слезая с печи, ворчала Аграфена Терентьевна. – Ты куда тут ездил-то, што в куть заехал? Уж не разбил ли ты макитру, леший? – В темноте на ощупь она побрела к печурке за спичками и прошлась по расплывшемуся тесту. – Ах, богородица, дева пресвятая, да вить этот хрыч макитру ухряпал! И куда тебя только перло впотьмах!

Распахнулась дверь горницы, и на пороге появился Григорий.

– Беда у нас, – Иван Иванович развел руками.

– Вижу, – улыбаясь, сказал Григорий. – Да вы проходите ко мне в горницу.

Иван Иванович, воровато взглядывая на Аграфену Терентьевну, топтался на одном месте.

– Ну, заходите, Иван Иванович.

– Это я-то?

– Ну да.

– В горенку?

– Ну да.

– Да как же!.. Эх-хе! У меня ить, Григорий Митрофанович, и ноги эдаким манером в тесте.

– На тряпку, хрыч! – выругалась Аграфена Терентьевна, бросив мокрую тряпку.

Иван Иванович кое-как вытер босые ноги и с болезненным замиранием души вступил в горницу. Григорий закрыл за ним дверь и указал на стул:

– Присаживайтесь.

– Это я-то? Да уж, верно, поздний час, Григорий Митрофанович. Что-то у меня крыльца побаливают, – пожаловался Иван Иванович, досадуя на все происшедшее, и, тяжко вздохнув, опустился на стул.

Прихрамывая, шаркая подошвами меховых унт, Григорий медленно шагал по горнице, думая об одном и том же. Бесплодные поиски железа в Приречье измотали его физически и нравственно. Густая черная поросль покрывала его давно не бритое лицо. Щеки глубоко ввалились, глаза, перетянутые синевой, выражали невероятную усталость. Ноги болели от ревматизма, малярийный озноб лихорадил все тело, и даже зверобойная настойка не помогла.

– Вы хорошо знаете тайгу, Иван Иванович? – глухо спросил Григорий.

– Вроде знаю, – неуверенно ответил Иван Иванович.

– А речку Дашку?

Иван Иванович прикрыл веками глаза, подумал:

– Не слыхивал. Да вить кто ее знает, может, есть и Дашка, и Марья. Тайга – неписаная книга. Тут реки, да горы, да ручьи исхлестали все вдоль и поперек. Такая путаница! Так што и ума не приложишь, где какая река начинается и где которая кончается. Эх-хе! Тайга-матушка…

Григорий остановился, спросил:

– Будете искать железо?

– Это я-то?

– Ну конечно!

– Надо бы подумать.

Иван Иванович склонил голову набок, подумал: «Ну, кажется, остыл малость. А все ж таки по обличности он хворый».

– Подумали? – напомнил Григорий.

– Эх-хе. Вроде могу пособить, – ответил Иван Иванович, не подумав. – Таперича можно пойти к себе? – спросил он, намереваясь встать со стула, но Григорий, порывисто вытащив из объемистого кармана кожаных брюк ржаво-бурый камень, поднес его к самому носу Ивана Ивановича и, пробуя в руке его тяжесть, глухо спросил:

– Вот это вы видите?

Иван Иванович вздрогнул, плотнее прижался к спинке стула.

– Знамо дело, – вежливо пробормотал он, косясь на камень.

«Ну, ежели он сдуру запустит камнем в меня? Ить это… Эххе». – Иван Иванович просунул толстую ногу под круглый стол и, убедившись, что там порядочная пустота, решил, что этой пустотой он на первый случай воспользуется, а там дальше – что бог пошлет.

– Первичная разведка провалилась, – сказал Григорий. – В моих руках только вот этот камень, взятый на речке Дашке. – И, бросив увесистый камень на стол, продолжал: – Я вам расскажу, где эта речка… И оставлю вам все эти камни. – Григорий указал на стол. – В них три четверти железа. Мы их называем гематитами, или, проще говоря, красный железняк. Вот вы хорошо присмотритесь к ним и, как только начнется весна, побывайте там, где я их взял. Тут, кроме вас, будут заниматься поисками еще и другие. Но я вас прошу более всего пощупать землю по Дашке…

Григорий говорил медленно, преодолевая лихорадочный озноб. Только сейчас Иван Иванович, хорошо присмотревшись, уразумел, что инженер еле стоит на ногах.

– Завтра… Все это будет завтра, – пробормотал Григорий и, бледный, отошел к деревянной кровати, лег на спину; на его высоком лбу выступил холодный пот. – Гудит башка… Не преодолел я ее, проклятую!.. Вот и свалила….

Он еще что-то говорил о зверобойной настойке, о двух выпитых шкаликах, о волкодаве и, все более слабея, чуть слышным голосом попросил Ивана Ивановича накрыть его тулупом. Ему вдруг показалось, что он зябнет в палатке на снегу, что снегом занесло палатку и ему не выбраться, и волкодав, почему-то превратившийся в Федора, сыпал на него колючим, сухим снегом. Потом он увидел пшеничные зерна. Цветущие, набухающие на глазах и лопающиеся, они заполняли всю землю густой зеленой порослью. И по этой зелени шла босоногая, простоволосая Юлия. Она махала рукой и громко смеялась. «Остановить бы ее! Куда она идет? А зелень-то, зелень какая хорошая! И так жарко!..» И сердце Григория, переполненное чувством радости, подобно пшеничным зернам, набухало, ширилось, готовое разорваться и лопнуть. Ему становилось трудно дышать.

– Юлия, Юлия! – позвал он, откинув доху.

– Вот те и на, – прошептал Иван Иванович. – Был один, а теперь и Юлия объявилась. Про бабу вспомнил.

Иван Иванович всю ночь провел у постели Григория.

6

Поиски полезных ископаемых называют «охотой за рудами». Охота за рудами, как и охота за зверями, требует острого глаза, находчивости, терпения, любви к природе, выносливости.

Как охотник за зверем должен знать не только все его повадки, в каких местах он держится и какие оставляет следы, так и рудоискатель должен хорошо знать не только те места, где можно встретить полезное ископаемое, но и проследить его, найти коренной выход, пласт, жилу или залежь. Геолог-первооткрыватель указывает месторождение. Крупная поисковая разведка исследует это месторождение, устанавливая запасы полезного ископаемого.

В поисках железа в Приречье Григорий Муравьев шел по следам случайных находок. Тут побывало много рудоискателей, но никто из предшественников Григория не предполагал крупного месторождения. Одуванчик вообще недолюбливал медвежий угол. По Одуванчику, Приречье – мрак, затея дурной фантазии. Для Григория Приречье – будущий промышленный узел. И он хотел доказать это открытием месторождения железа, но, как назло, в его руках не было ничего существенного. «Где же оно, это залегание? И будет ли оно промышленным? Кто знает!.. Надо искать, искать и только искать! По Дашке и по Варгатею. Оно где-то тут!» – думал Григорий, лежа больным в займище Ивана Ивановича.

Через три дня болезнь отпустила, и Григорий, не мешкая, ушел с Иваном Ивановичем на лыжах в тайгу.

Они шли поймой реки, медленно пробираясь в мелколесье. Потом перевалили Варгатейский хребет и продолжали путь по склону горы.

Григорий намного опередил Ивана Ивановича. «Упарит он меня эдаким ходом, эх-хе! – думал Иван Иванович, пригибаясь всем корпусом вперед и ловко выправляя левую широкую лыжину на след Григория. – Эх и хлещет же! Емкий человечище! Из крепкой породы! Такому бы охотником быть! Ну да он и в самом деле ухо с глазом!»

Во второй половине дня Иван Иванович заметил, что Григорий круто повернул на юго-восток. «Не туда идем. Вроде очумел мой союзник, эх-хе! Опять направление перепутал!» – подумал Иван Иванович, озираясь.

А вокруг лес и лес. И нет ему конца-краю. Синеют хребты. И беспредельно высокое синее небо. День погожий, солнечный.

– Эге-ге-гей! – зычно подал голос Иван Иванович.

Григорий остановился у подножия хребта. Он в кожаной, подбитой мехом тужурке, в меховой шапке, без рукавиц, в забитых снегом унтах. На лыжах держится твердо – не столкнешь. Лицо его, побронзовевшее от ветра, выражало силу, настойчивость и уверенность. И только в лукаво искрящихся серых глазах теплилась усмешка.

Иван Иванович в желтом полушубке и в черных пимах, разморившийся на ходу, медленно подошел к Григорию и, вздохнув, заметил:

– Экий ты, паря, емкий! Жму, жму, а подрезать тебе пятки не могу. Наст твердый. Лыжины так и норовят разъехаться в разные стороны, эх-хе! С тобой, паря, не совладаешь. Ты бывал в этих краях?

– Бывал, – ответил Григорий.

– Давненько?

– Позапрошлым летом.

– А беспамятством не страдаешь?

– А что?

– Пошто направление перепутал? Ишь куда загнул! Эдаким ходом мы до морковкина заговенья не выберемся из тайги.

– Ну-ну. – Григорий усмехнулся. – А я вот хочу показать вам Дашку. Вечером мы будем там, где я взял те камни. Вот вы посмотрите, а летом понаведаетесь в тот угол.

Иван Иванович крякнул, поскреб в рыжей заиндевевшей бородке, помолчал, закурил, а тогда уже высказался:

– Нутро у тебя горячее, Григорий Митрофанович. Ты вроде как завидуешь тайге-матушке. Вот и норовишь вырвать из нее богатство. Доброе дело. А другие как? Сочувствуют али оппозицию держат?

Григорий рассмеялся, обнажив крупные белые зубы.

– То-то и оно, – продолжал Иван Иванович. – В народишке разная порода водится. Другой как окопается в своей семье, не вытащишь на простор. Такому бы жить в свое удовольствие, эх-хе! Жизненная линия у такого человека куцая, как у зайца хвост. Ну да с такой породой и совладать легко. Огоньку, огоньку подпустить – он зашевелится и пойдет наметом вперед. Ну а третьи тянут дело на свою выгоду, с такими полагается держать определенную линию и протчая. А лес-то, лес какой ядреный! – вдруг воскликнул Иван Иванович, постукивая толстой палкой по стволу заматерелого кедра. – Ишь как поет! Строевой! Экие богатства, глазом не окинешь! Тут тебе и кедрач шапками подпирает небо, тут тебе и пихта строевая, тут тебе и лиственница… Чего только нет! Простор, только поворачивайся! Да есть ли в других государствах такие несметные богатства? Нет! Эх-хе, ладное дело! А зверья сколько! И медведь, и марал, и косуля, и лиса, и разное всякое, и протчая. Слух идет по земле – ондатру завели в колхозах. Што это за зверь? Пользительность есть в нем какая али нет, может, это для близиру? – и, хитровато щуря глаза, внимательно выслушал ответ Григория.

Вечером они были в долине речушки Дашки. Иван Иванович разложил огромный костер и после сытного ужина, прогревая широкую спину, расспрашивал Григория о том, как, где и по каким признакам искать ему железо.

С утра Григорий возобновил работу в том шурфе, над которым работал неделю назад. Под толстым пластом глины началась твердая, окаменевшая порода, сцементированная железистым материалом. Это был красный железняк. Невдалеке от этого места Григорий еще в тот раз обнаружил выход породы. Быть может, эти находки случайные и являются результатом размыва коренного месторождения?

Надо искать, именно здесь искать, решил Григорий, записывая в своем журнале: «Район будущего месторождения, вероятно, сложен красноцветными песчаниками и глинистыми сланцами верхнего протерозоя или нижнего кембрия. Поисковая разведка должна исследовать прежде всего долину Дашки и Варгатея».

Это было началом большого дела.

Глава тринадцатая

1

В пятом часу вечера, в среду, Федор Муравьев приехал в Степногорск. Поток пассажиров с чемоданами и мешками, в шубах, пальто, в дохах, в полушубках, в шалях, косынках, шапках вынес его с перрона через маленькие проходные ворота в темный двор вокзала, и этот же суетливый, многоголосый поток пронес его в улицу за вокзал, где пыхтели автомашины, ждущие пассажиров в Елинск, и громко выкрикивали тележечники, предлагая свои услуги:

– Э-гей, кому в Елинск?

– Подвезу, не встряхну. Глазом не моргнете, дома будете! – орал бабьим голосом необыкновенно высокий детина, останавливая прохожих.

За воротами вокзала шумная толпа прохожих потекла ручьями во все стороны.

Федор шел быстрым, неверным шагом по Черногорскому шоссе, мимо продымленного деревянного клуба железнодорожников к улице Пушкина, к дому, где он жил со своим приятелем, полковником Зарубиным.

Дул холодный ветер. Как и большинство сибирских городов, Степногорск – город ветреный. Летом здесь свирепствуют черные бураны, мчащие тучи песка и пыли по пространствам безлесья. Тончайшая пыль пробивает одежду путника и всасывается во все поры тела. Песок хрустит на зубах, песок в волосах, песок в одежде, на окнах, на шторах – везде. Так же бурно, как черные бураны, проходят здесь дожди. Только что жжет солнце – и вдруг, будто по мановению волшебной руки, выплывают откуда-то густые тучи и… полило, полило, полило. Льет час, два, льет до тех пор, покуда не забурлят во всех улицах и переулках мутно-грязные потоки. Осень бывает солнечная, но такая же ветреная, как и все времена года. Солнца здесь много, особенно летом, оно жжет пуще, чем в Крыму. Зима в Степногорске холодная, малоснежная, вьюжная. И даже сейчас веет ледяным холодом с гор.

В этом городе Федор много дней провел в госпитале. Он хорошо помнит, как в прошлом году, сентябрьской ночью, санитарный поезд подошел к Степногорску. Федор лежал в третьем купе. Голова у него была в бинтах. Рука и нога в гипсе. В позвоночнике держались адские боли. Он лежал на спине, слушал, о чем говорили в купе. Кто-то ругал скверную станцию; кто-то говорил, что их заслали к черту на кулички и что здесь скорее умрешь, чем выздоровеешь.

Федор слушал, хмурился и вдруг взволнованно заговорил:

– Вздор! Кто говорит, что здесь чертовы кулички? Вздор. Я бывал тут. Город тихий, хлебный. Лесу нет? Будет! «Дайте только время, дайте только срок, будет вам и птичка, будет и свисток». Старожилы тут гостеприимные. Осели навечно. Перелетных птиц мало. Как бы мне взглянуть в окно?

– Вам нельзя волноваться, – напомнила сестра.

Федор все-таки подтянулся на одной руке к окну и, опершись на локоть, жадно смотрел в сизое, предрассветное утро. К пригородному поезду шли и шли люди. Эти люди были почему-то близкими для Федора, будто он много лет жил с ними под одной крышей.

После госпиталя Федор получил назначение в дивизионную газету. В марте дивизию сняли из резерва и направили на фронт. Федор по состоянию здоровья был оставлен при облвоенкомате.

Да, он этот город знает. Каждый камень, улица, дом, переулок – все ему здесь знакомо. Тут он печатал свои стихи, статьи, выступал во Дворце культуры, бывал во многих колхозах… И все-таки, как ни был знаком ему этот город, как он ни сжился с ним, – теперь, в этот приезд, он чувствовал себя здесь одиноко, точно там, на Енисее, осталось тепло его сердца.

И чем ближе Федор подходил к дому на Пушкинской улице, тем чаще останавливался. Он все еще видел гневное лицо Юлии и не мог забыть тревожного выражения ее глаз, когда она, уходя из гостиницы, сказала ему:

– Я хочу только друга, такого, который бы понимал меня. Да, да. Просто друга, и только! – и, понизив голос, запинаясь, торопливо договорила: – И тогда… На Невском… тогда… я… я хотела спасти вас как офицера флота.

На письменном столе лежала рукопись легенды «Хиуз», которую он только что прочитал Юлии. И она… Она ушла. Ушла, гордая и чужая.

«Зачем ей, здоровой и сильной, связывать свою жизнь с человеком изувеченным и больным? – спрашивал себя тогда Федор, нервно вышагивая из угла в угол между мягкими креслами и диваном. – Ни я, ни моя душа не нужны ей. Именно не нужны! Доживу как-нибудь и без Чадаевой», – язвил он над собой. А сердце ныло. Нестерпимо больно было чувствовать свое одиночество, но больнее всего было сознавать, что он, когда-то здоровый и сильный человек, превратился в развалину. И кто? Кто тому виной? Война. И если бы мог еще воевать и мстить за себя, за жену, за дочурку Наташу, он был бы счастлив.

В ответе Юлии он видел приговор себе. Но из чувства протеста он работал, работал запоем, стараясь забыть и Юлию, и все, что связано с воспоминанием о ней. Он знал, что ему нельзя перенапрягаться, но он не мог и не умел жить спокойной жизнью. Середины он не знал. Иногда ночами просыпался от боли в голове и страшных кошмаров и чувствовал, что начинает терять связь с действительностью; то ему казалось, что его вызывают в штаб дивизии, и он поспешно вставал, натягивал шинель и шел, потом возвращался и, сжимая руками голову, внушал себе, что это он в последний раз так нелепо вылетел из «седла»… Может быть, здесь, в Степногорске, будет легче?

«…Что-то меня знобит», – подумал Федор, перекидывая из руки в руку чемодан. Перешел на другую сторону улицы, постоял, подумал и круто повернул в обратную сторону: он прошел свой дом.

2

Квартира была на замке. Ветер, студеный, порывистый, свистел в карнизах деревянного двухэтажного домика. Федор надавил табак в трубку. Рыжее пламя спички бликами лизнуло его лицо и отразилось в больших светящихся глазах под соболиными бровями. Потом он постучался к соседке Прасковье Никитичне Коровиной.

Коровина, еще молодая черноволосая женщина в теплом платке на плечах, радостно встретила Федора, засуетилась, подала ему стул и предложила чаю, от которого Федор нетерпеливо отказался.

– А что с Зарубиным? – Федор посмотрел на хозяйку.

– Да ведь он уехал на фронт. Еще на той неделе. Вся дивизия выехала. А квартиру он замкнул и хотел занести ключ для вас, да, верно, забыл, так и уехал. Да вы живите у нас, Федор Митрофанович. Что вам в одиночку-то углы отирать? Да и квартира настыла за неделю.

Федор поблагодарил за приглашение, но отказался.

Коровина вдруг заволновалась.

– Ох и голова ж у меня. Ведь вас телеграмма дожидается, – и сунула в руку Федора телеграмму.

«Я не хотела вам делать зла тчк вы не так поняли меня хочу встретиться

Юлия Чадаева».

В глазах Федора вспыхнул злой огонек. Брови сдвинулись. «Встретиться? Зачем? Чтобы выслушать сожаление и участие в моей судьбе? К дьяволу!» – Федор, смяв телеграмму, сунул ее в карман шинели.

3

Легла ночь. Звезды скрылись в густой мгле белесых облаков. Дул ветер с хлопьями мокрого, весеннего снега. Федор сбил топором замок, вошел в квартиру.

В комнатах царствовал хаос. Письменный стол выдвинут на середину комнаты. Вокруг стола табуретки, стулья. Его бумаги, рукописи, газеты, книги свалены беспорядочной грудою на полу, к простенку. Настольная лампа на полу. Медвежья шкура сбита. Кругом мусор, окурки, хлам и холодно, холодно.

На письменном столе остатки ветчины, колбасы, открытые банки консервов, пустые бутылки. В двух бокалах, наполненных до кромок, темнело вино.

Хмурясь от невыносимой головной боли, Федор прочитал записку, лежавшую на столе.

«Тут пировали твои друзья, – писал Зарубин широким почерком. – Не обессудь за беспорядок. Ждали мы тебя, Федька, да время не позволило больше ждать. Выпили за твое здоровье да и уехали. А ты держись крепче на земле. Оно хотя земля и круглая, но тот, кто умеет стоять на ней на широко расставленных ногах, эдак по-хозяйски, тот устоит и на яйце. Здорово я выразился? То-то, брат. Без тебя читали третью главу твоей «Земли в шинели». Нравится. Главное, ты пишешь хорошо, с огоньком. Горишь ты и жжешь других своим неугасимым огоньком. Я помню твои слова: «Мы живем, потому что горим. Умираем, потому что сгораем».

Ну, я заболтался. Пиши «Землю в шинели», друг. Береги здоровье и силы. Когда-нибудь, надеюсь, встретимся, а? И где, на какой дороге? Хотел бы я повидать тебя на нашей дороге к Берлину! Ну да ты свое отвоевал. Пожелаю же тебе здоровья. Да позволь тиснуть тебя в объятиях. Тут, в двух бокалах, вино, пей за наше возвращение с победой!

Твой друг, полковник

Арсентий Зарубин.

Как-то на неделе хотела повидать тебя незнакомка из Москвы. Оставила тебе сверток в желтой бумаге (лежит на окне в кухне) и ушла, не назвав себя. Чего доброго, испортит еще тебе творческое настроение!.. Берегись незнакомок. Ну, это я в шутку. Прощай… Нет, извини, до свидания!»

Ссутулившись, склонив светло-русую взлохмаченную голову, Федор стоял у стола, неподвижный, тяжелый, словно налитый свинцом. Вспомнилось широкое, скуластое, добродушное лицо Арсентия Зарубина. Теперь Арсентий далеко, за Уралом. А он? Он, Федор, будет жить в этих холодных четырех стенах и сочинять стихи… Юлия! Если бы она поняла его как друг, товарищ! Да разве она поймет? Синеглазая, гордая, красивая, улыбающаяся. Она и теперь еще, надо думать, смеется над ним.

4

За окном тоскливо подсвистывает ветер, швыряет мокрый снег в стекла. Нудная, скверная ночь. Голова разболелась так, что Федор слышит, как стучит в висках и колотится сердце. Эти внезапно возникающие и так же внезапно пропадающие головные боли появились у него после осколочного ранения.

В кухне на окне лежал тяжелый сверток в желтой бумаге, стянутый накрест тесьмой. Федор повертел его в руках. Вдруг обертка лопнула, и, звякнув, упала на пол знакомая брошь Валентины.

Федор дрожащими руками разорвал красную тесьму свертка, на стол посыпались, стуча и звеня, шпильки, брошки, пудреница, хирургические инструменты, которыми когда-то пользовалась Валентина. В руке Федора заскрипел набивной крепдешин надушенного платья, в котором она впервые встретилась с ним за Волгой, еще тогда, одиннадцать лет тому назад… А вот батистовое платьице дочурки Наташи. И ее нет… Теперь он один, совершенно один. Нервный тик передернул его левую щеку. Перед глазами поплыла какая-то муть и лиловые, лиловые блестки. И гудит, и гудит в голове. Надо взять себя в руки!.. Вот семейный альбом… Милые, незабываемые лица!.. Вероятно, сестра Валентины принесла вещи. Зачем? Зачем?

Федор, охваченный тоской и болью, метался по комнатам с альбомом и скомканными платьями жены и дочери. Зацепившаяся за платье брошь сорвалась и проскакала по полу. Этот звук проскакавшей броши ударил Федора по сердцу так, что он, задыхаясь, попятился к широкому дивану и тяжело опустился на сиденье.

Ни жены, ни дочери… И холодно, холодно!.. Он даже не знает, где могила жены. Она погибла вместе с подвижным хирургическим отрядом возле Смоленска. Озаренная мечтами и радостями жизнь. Где все это?

С фотографии смотрела на него черноволосая, с лукаво приподнятой бровью смуглая Валентина. А вот Наташка. Кудрявая, с чуть откинутой головой, вылитая – он, Федор. Наташка на стуле – трехлетняя. Наташка на его руках – восьмимесячная. Наташка у модели крейсера «Аврора» – четырех лет. Это он тогда подарил ей модель легендарной «Авроры»… Наташка в батистовом платьице накануне войны. Она умерла вместе с бабушкой на пути из Ленинграда в Москву…

А вот пожелтевшие письма… Неужели это писала Валентина? Когда это было? Давно или только что, сейчас он получил письма? Может быть, она жива? И не было ни войны, ни ее гибели?

«…Сегодня Наташа сказала: «…Помнишь, мама, мы с папой ходили в звериницу, и медвежонок полез к тебе в сумку и думал, что там говядина…» Откуда у нее такая фантазия? А сегодня на мою досадливую просьбу: «Хоть бы, говорю, ты ботинки себе сама завязывала» – ответила: «Ты, мама, еще скажешь, чтобы я за тебя в хиркорпус ходила?»

«…Я счастлива, что в твоем сердце для меня есть постоянный светлый уголок. И я стремлюсь к этому уголку, бегу, как на огонек. И день сегодня такой светлый, радостный. Солнце изнуряло, ослепляло своими лучами. А я думала о тебе. И все жду и жду тебя. А ты в море. Когда же ты причалишь к берегам Кронштадта? Дочурка изождалась тебя, не говорю уже о себе. Тут про вашу победу над финнами так много разговоров, что я от зависти сгораю. Встречу тебя радостно, героя войны! А весна-то, весна-то какая чудесная, друг мой, Федор Митрофанович!.. Ты помнишь ли – мне нынче будет 30 лет? Такого призыва молодости я еще не испытывала. Семь лет тому назад все было так неосознанно, наивно! А теперь… Хочется жить, жить, Федор, полнее, значительнее!»

«…За окном полночь. Спать не дают мысли. Так ли мы живем, как надо? Чиста ли у нас совесть перед людьми? Ты пиши хорошие стихи, вот что я тебе скажу! Я счастлива, что спасаю жизни людей. В труде – поэзия. Волнующая и страстная. Но без тебя скверно. Тоска, как тина болотная. Трудности и огорчения ничтожны перед чувством, которое соединяет нас троих. Почему дочурка лепечет только о тебе?..»

Кто-то ходит. Тихо, осторожно. Так умела ходить только Валентина. Но ведь ее нет. А половицы скрипят и скрипят в той комнате, где жил Зарубин. Странно… Валентина здесь…

«Ты можешь еще воевать и стихом и бомбою», – как бы напоминает она.

Неодолимое желание овладело Федором: идти, теперь же, сию минуту, в облвоенкомат. О чем он будет говорить с комиссаром, что он ему выскажет и будет ли в состоянии высказать – над этим он не думал. Тень Валентины стояла перед ним неотступно.

Он собрал все письма, открытки, сунул их на окно, поспешно застегнул шинель на все пуговицы, нахлобучил серую каракулевую шапку и вышел в город.

На улицах пустынно. Бело от снега. На площади высокий мраморный Ленин. Федор видит только руку Ленина, указывающую куда-то на запад.

Глава четырнадцатая

1

Ночью в апреле темно и пахнет сыростью. Феофан Муравьев возвращался с предпраздничного вечера к себе домой в воинственном настроении. Он не шатался и не падал, а выписывал на улице ломаную линию.

Косились окнами дома, покачиваясь, вздрагивала земля.

– Эге ж, вроде земля охмелела? – ворчал Феофан, вышагивая ходом шахматного коня. – Ить это што? Скоро май, а на улицах ледок! А ведь была ростепель! – и, махая обвисшими руками, старался взглянуть на мутное небо.

Перед приходом мужа Фекла Макаровна перебирала архивные семейные бумаги в большом красном сундуке. Ее интересовали давние документы, относящиеся к жизни и деятельности покойного командира Забайкальского партизанского отряда Митрофана Муравьева.

– Где был? – спросила она, строго уставившись на Феофана. – Праздник за три дня встречаешь? Знаю тебя! Охоч до Первого мая, только вот дела-то у тебя в пивзаводе худые, план не выполнили? Чем праздник встречаешь? Какой совестью? Да ты, видно, на ногах-то не ходишь, ведь ты на роже домой полз? И как это я не разглядела тебя в молодости, а?

– Ты меня не беспокой, эге ж, – буркнул Феофан. – Я… им напором духа… эге ж, напором духа!..

– Ты что бурчишь? – Фекла Макаровна грозно посмотрела на Феофана через плечо.

– А што?

– А то! Спи лучше вместе с напором духа!

Феофан поднял мокрые глаза на жену, хотел было возразить, но махнул рукой, промычал свое обычное «эге ж» и лег в постель, не раздеваясь. Фекла Макаровна с досадой посмотрела на засыпающего мужа.

Мысль ее перенеслась к Федору. «Друзья, верно, и довели его до разжалования! Вот тебе и отвоевался, майор! Да еще моряк. Ордена, заслуги – все потерял, голубчик! Как же это могло быть, а? И в какую пору он успел там столько бед натворить? И что он там натворил, что до разжалования докатился?» – думала Фекла Макаровна, разглядывая телеграмму из Степногорска, полученную позавчера ночью.

«…Федор Митрофанович разжалован по всем причинам непригодности, – говорилось в телеграмме. – Шлет привет двум дядям двум тетушкам и Юлии Сергеевне желая ей не беспокоиться судьбе других ради праздности тчк. Еще шлет привет брату Григорию пожеланием удачи большом деле тчк Прасковья Никитична соседка по квартире».

Эту телеграмму Фекла Макаровна скрыла от всех, кроме Феофана.

– Что же мне теперь делать? – Фекла Макаровна склонила свою черную седеющую голову на руки. – И за что разжалован? Про то соседка умолчала. Знать, причина нелегкая. На моих руках вырос, этакий золотушный певун. И сколько же мук я приняла из-за него, господи! Вот соберу все бумаги и сама явлюсь туда.

Кто-то резко постучал в сени. Фекла Макаровна спрятала под лиф телеграмму и пошла открывать.

В сенях холодно, темно. За дверью повизгивает собака.

– Ах. боже мой, Гришунька! – вскрикнула Фекла Макаровна и, распахнув сени, обняла Григория, стала целовать его в заросшие колючие щеки, раскрасневшегося, обветренного. – Как же я тебя ждала, Гришунька?! Да что же мы в сенях-то? Ну, что у тебя, все ладно в Приречье? – спросила она уже в доме, взглядывая влюбленными глазами на племянника. – Да ты и на лицо сменился? Что так?

Григорий молча стянул с плеч лямки тяжелого мешка, нагруженного образцами железа, меди, сурьмы, положил его на стул, сбросил меховую кожанку, шарф, шерстяную телогрейку. Медленными движениями руки он поправил мокрые черные волосы, мягко прошелся по широкой комнате между стульями, щуря близорукие глаза, присмотрелся к бурому лицу Феофана. «Что он завалился в постель? Стареет дядя. Тяжеловат стал на ухо и на ноги», – подумал Григорий, а тогда уже, устало опустившись на широкую желтую лавку, ответил тетушке:

– На лицо сменился? Обдуло приреченским ветром. Там еще зима. Стужа, бездорожье. А дела неважные.

– Неважные?

– Но не скверные, – поправился Григорий.

– То и ныло мое сердце, – Фекла Макаровна вздохнула. – Знать, трудную задачу поставил себе. А не согнешься под тяжестью? Смотри, Гришунька, держись тверже. Ты начинаешь свою жизнь и ох каким крутым ходом идешь! Тут навестила меня Катерина. В обиде на тебя. Ну да у ней обида девичья. Любит тебя, а ты весь в деле да в заботах.

И Варвара обижается. Ни одной строки не черкнул ей за все время. Скоро же ты ее забыл. Нехорошо. Она в Ростове при госпитале; в своем городе. Пишет, что ни родных, ни знакомых, никого не нашла. К августу обещает вернуться.

Косясь на тетушку, Григорий нехотя пересел от окна к простенку и, пряча взгляд от умных добрых глаз Феклы Макаровны, заговорил о своем:

– Приречье сразу не возьмешь. Нехоженые дебри, неизведанные горы!.. Три дня жил в Раздольном. И там худо дело. Залежи сурьмы скудные. Искать надо. Вот и будем рыться. Не сразу, не все сразу. А там чудесный край! И лес!.. Да какой лес! Под небо подпирает. Я бы так и не вылез бы оттуда. Каждый бы аршин земли прощупал и что-то, что-то нашел бы там такое!.. – Григорий энергично прошелся по комнате и, потирая руку об руку, заговорил о богатствах отдаленного края, а закончил тем, что трепанула его там малярия, но он вовремя заглушил ее. – В самолете опять начинало лихорадить, потом прошло. И дружок у меня осел там. Надо бы его подкормить, – дней через пять-шесть возьму его в Саяны и в отроги Талгата.

– Не успел обопнуться и опять в поездку? – вздохнула тетушка.

– Да, месяца на три.

– Изморишь ты себя. Ни передышки, ни отдыху. Да разве можно так? Зябнешь ты и в горах, и в таежном глухолесье… Надолго ли тебя хватит? Этак и Катерина отцветет на ходу. Да и сам завянешь. Тебе ведь, слава богу, за 27 перевалило. Или ты женишься седым да немощным, а?

Брызгаясь водой, фыркая, подставляя смуглую, крепкую шею под струю из рукомойника, Григорий проворчал:

– И что вам далась моя женитьба?

– И женитьба не нужна?

– Обойдусь как-нибудь.

– Ой ли? Не другое ли у тебя в сердце?

– Приречье у меня в сердце, – проговорил Григорий, вытираясь холщовым рушником.

Фекла Макаровна собрала на стол, нарезала большими ломтями черного хлеба, принесла мороженого сала и, подавая щи, скупо сообщила:

– Беда у нас, Гришунька.

– Какая беда?

– Да и говорить-то тебе не надо бы. У тебя и своих забот хватает. И не сказать нельзя… Федора разжаловали.

– Федор?! Разжалован? – Григорий посмотрел на тетушку таким взглядом, будто сомневался в ее рассудке.

Фекла Макаровна молча сунула племяннику телеграмму и, скрипя желтыми ботинками, прошла в куть, что-то поискала в шкафчике, достала четвертушку черемуховой настойки, поставила ее на стол.

– Для тебя припасла, – сказала Григорию.

– Не надо.

– Пошто? С дороги надо.

Григорий с недоумением перечитывал телеграмму «соседки из Степногорска». Что это еще за щедрая соседка, рассылающая поклоны по телеграфу? И почему он, Федор, советует Юлии «не заботиться о судьбе других ради праздности?»

– Ты что бровью двигаешь и глаз щуришь? – спросила строгая тетушка.

– Да вот читаю.

– И что же ты вычитал? – Фекла Макаровна отошла к коричневому резному буфету и, скрестив на груди руки, наблюдала за выражением лица Григория. Чему он улыбается?

– Смутно что-то. Соседка, и все такое вместе с поклонами, – пробурчал Григорий. – А телеграмму он сам сочинил. Кто его будет разжаловать? За что? Тут что-то скрывается другое… что-то другое.

– Ты что это, Гришунька?.. – забормотала Фекла Макаровна, удивляясь. – Ты что это? Тут все сказано. Читать надо уметь. Причину соседка умолчала.

– Причины нет, и соседки нет, – отозвался племянник. – А вот Юлия… зачем тут Юлия?

– С Юлии и весь сыр-бор загорелся, – пояснила величавая тетушка, степенно прохаживаясь между буфетом и кроватью, на которой всхрапывал Феофан. – Знать, не для него лебедица. Юлия как гостья в нашем доме. Пишет свои картины да спорами занимается с художниками. Ну да это ее дело. – И, помолчав, дополнила: – Душа у него болит, у Федора. И раны мозжат, и сердцу больно. И на фронте побывал, и горе испытал за десятерых. Знать, судьба или что другое, понять не могу. И семья у него была, и любовь… А теперь один да изувечен. Он ведь виду не подаст о горе своем… А тут они и встретились.

– Кто? С кем? – спросил Григорий.

– Или ты ничего не смыслишь?

– Смутно что-то.

Тетушка сокрушенно покачала головой:

– Я и говорю: встретились Федор с Юлией. Али ты не приметил, каков был Федор тогда на вечеринке? В думе да в любви. Вот каков он был. То и Юлии, знать, высказал. А что у них произошло на митинге, про то никто не знает. Только Федя в ту же ночь голову уронил. А голову надо держать соколом… Говорят, он три дня и три ночи бурлил у себя в номере. Судить да рядить – пустяковое дело. Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу. То и с Федором. Знать, нелегко ему, молодому, жить изувеченным.

Медлительные слова Феклы Макаровны, падая, напоминали Григорию грустное падение отрывающихся осенних листьев.

– А он в беде. Это так и есть, – продолжала тетушка. – Ты узнай где следует. Он тебе старший – и за отца, и за мать.

Проснулся Феофан, поднял голову и долгим, полусонным взглядом присматривался к Григорию.

– Живешь, дядя? – спросил Григорий.

– Эге ж, – ответил Феофан.

– И не тянет тебя в тайгу, на прииск?

– Эге ж.

– Ты что-то, дядя, вовсе разучился разговаривать. Или отяжелел от паров в пивзаводе?

– Эге ж, – отвечал на все вопросы племянника тяжеловатый на ухо Феофан и повернулся на другой бок.

2

Между хлопьями туч кое-где мерцали звезды, как светлячки. С Енисея дул легкий студеный ветерок, тихо шелестевший в черных ветвях старой ели за флигелем Пантелея.

Григорий сошел с высокого резного крыльца, завернул за угол поднавеса и бросил кусок мяса волкодаву, лежавшему на соломе. Дружок поднял морду и, взглядывая на хозяина зелеными огнями глаз, вяло пошевелил черным хвостом по соломе и опять опустил морду на лапы.

– Эге, как ты ослаб! – Григорий присел на корточки. – Держись бодрее, дружок, бодрее! Голову ронять на лапы не следует. Впереди солнце, горы, тайга.

Григорий медленно прошелся по обширной ограде мимо флигеля и остановился под елью, прислушиваясь к ее печальному шуму. «Он любил эту старую ель, – вспомнил он Федора. – И стихи писал под этой елью и песни здесь пел. И шумел так же, как она. Тогда он был мечтателем, а теперь крепко обожжен!»

Григорий вспомнил, как однажды летом грозовой разряд ударил в ель. Тогда она еще была молодая. Верхушка ее расщепилась от удара, и вся северная сторона кроны обгорела. Считали, что она погибнет, высохнет на корню.

Но ель одолела смерть. На другой год опять зазеленела. Правда, она искривилась, но все-таки росла, и теперь шумит.

«Так и Федор. Обгорел, но не сгорел. Он еще пошумит! В нем сила, – думал Григорий о брате. – Однако что-то он умолчал в телеграмме. Что он хотел сказать? Выразить свою досаду? Обиду на Юлию? За что? Не-ет, тут что-то не так!» – размышлял Григорий, входя в свою багровую комнату.

Здесь все по-новому. Огромный коричневый шкаф – хранилище книг, геологических карт, рукописей и образцов минералов – передвинут вместе с диваном в противоположную сторону. Кресла, стулья, шифоньер – все расставлено по особому, девичьему порядку. На письменном столе стопками лежат газеты, журналы, записки. За гематитовой глыбой чернильного прибора звонко отбивает время будильник. Хобот настольной лампы приподнят, и ее яркий круглый свет падает снопиком на красную бархатную спинку дивана. И даже картина Варвары Феофановны «Факельщицы» исчезла. На ее месте – в тяжелой раме из красного дерева, писанный маслом портрет Михаила Ломоносова. Григорий даже не поверил своим глазам.

Чему-то улыбаясь, бесшумно подошел к столу, повернул хобот лампы к портрету и прочитал на медной пластинке красиво вырезанную надпись:

«Человеку, который не умеет отступать от своей цели, Григорию Муравьеву, от Юлии Чадаевой».

У Григория учащенно застучало сердце. Запрокинув черноволосую голову, он все еще смотрел на медную пластинку и увидел уже не надпись, а дебри Приречья, глухолесье. Обуглившийся костер на сопке Большого Варгатея… И Юлию у костра, греющую свои красные, маленькие руки… Быть может, в ту ночь здесь, в багровой комнате, она задумала свой подарок? Значит, она жила его мыслью и дерзанием? Думала о нем и желала ему удачи?

Часы тикают серебряным звоном. За окном, где-то в Правобережье, горит какой-то странный, круглый, как мяч, ярко-красный огонек… «Вот что-то поют, поют в душе колокольчики. И так это, как будто бы огонек вдали», – вспомнились слова Федора.

На половине Юлии громкий разговор. Григорий прислушался к певучему, с грудной отдачей голосу Юлии.

– Вы так думаете? А я не могу, не могу этого понять, Бронислав Леопольдович; никак не могу, – говорила Юлия.

«О чем это она? Чего она не может понять?» А голос Юлии:

– Это значит, я должна переписать всю картину? Зачем и как? Как я могу писать то, чего я никогда не видела на фронте?

Григорий насторожился, подошел вплотную к двери. Кто-то там покашливает, похаживает со скрипом и говорит елейно-мягким голосом:

– Что вы, что вы! Зачем переписывать всю картину? Детали, только детали!.. В деталях надо другое выразить – и только. Это так просто, это так просто! Взгляните, каким зверем смотрит ваш лейтенант у пушки! В глазах и ненависть, и зло, и непреклонность… Ваш лейтенант выдуман. Такого в жизни не бывает. Пишите правду, правду!.. Искусство не признает ходульных плакатов. Только так, только так, или картина погибла. А жаль, очень жаль!

И опять сытый, довольный смешок и елейное, вкрадчивое покашливание. У Григория сердито сомкнулись брови. Опять разглагольствовал Ясенецкий.

– …Какая сила! Какое проникновение в тайну души человека у Ван Дейка! А вы говорите о Верещагине? Что такое Верещагин? Суховат, бледноват.

Григорий с шумом распахнул створчатую дверь в комнату Юлии. Ясенецкий в черном костюме, в красных штиблетах взглянул на Григория мутными глазами, кашлянул.

– Вы приехали? – удивилась Юлия.

– Да, да, приехал, – неласково буркнул Григорий и, пригнув голову, угрюмо посмотрел на Ясенецкого.

– Что же вы такой хмурый? – спросила Юлия.

Она стояла у окна в темном шерстяном платье. Ее кудрявые волосы падали золотыми кольцами на лоб. Григорий заметил только эти кольца и ее смеющиеся красные губы.

– Хмурый? Вероятно, с дороги, и все такое. Погода весенняя… То мороз, то оттепель, то снег, то черт знает что. А ко всему оказался невольным свидетелем вашего громкого разговора, – и, щуря глаза, взглянул на Ясенецкого. – Значит, ненависть воина к врагу, непреклонность отстаивающего Родину бойца выдумана? Значит, это не есть правда? Вот вы говорили о Ван Дейке, ругали Верещагина. Значит, у нас нет ни художников, ни картин? – зло продолжал Григорий. – А Суриков? А Репин? А Тропинин? А Левитан?

Ясенецкий засуетился, пробормотал:

– Позвольте! – и умоляюще посмотрел на Юлию, как бы прося у нее поддержки. Юлия улыбнулась.

– М-м… Мне… Мне совершенно не ясны ваши вопросы, Григорий Митрофанович. Совершенно не ясны. – Он в недоумении развел руками. – Мы имели в виду картину. Обыкновенную картину. Вот эту, – он показал на большое недорисованное полотно Чадаевой «На линии обороны».

– Мне ясно, что вы имели в виду, – резко ответил Григорий. – Сбить художника с толку, запутать!

Ясенецкий пролепетал что-то еще более невнятное, поспешно натянул пальто с шалевым каракулевым воротником и, слегка кивнув головой Юлии, бесшумно выскользнул из комнаты.

Юлия громко расхохоталась:

– Убили! Прямо убили! – проговорила Юлия и, взглянув на Григория смеющимися глазами, опять захохотала. – Вот это мне нравится, ей-богу! Я и не подозревала, что вы такой горячий человек. Таким я вас вижу впервые и очень рада.

Григорий долго смотрел на картину. На столе эскизы, рисунки. В комнате пахнет красками, маслом.

– Вы хорошо написали лейтенанта, – сказал Григорий.

– Вам нравится?

Григорий, присматриваясь, сказал:

– А знаете… Он чем-то напоминает Федора.

– Федора? – Юлия опустила голову.

– Да, это Федор, – повторил Григорий. – И взгляд его, и глаза, и этот его своеобразный поворот головы… Он что, позировал?

– Нет-нет. – Юлия смутилась и покраснела. – Просто совпадение… Но критики… критики сбивают меня с толку. Иной раз голова кругом идет, и я ничего не понимаю. Я просто не хочу писать картину. Не хочу!..

Щуря глаза, Григорий с укором посмотрел в лицо Юлии, на розоватую мочку ее уха, на завитушки волос у виска и зашагал по комнате. Да, это уже не та Юлия, которую он встретил тогда в полумраке вагона!..

– Ну-ну. И руки по швам? – буркнул Григорий.

– Как это: по швам?

– А так. Вы для кого пишете картины? Для критиков или для народа? Будьте смелее, смелее! Надо уметь не только написать правду, но и отстоять правду. А вы? И голову набок?

В глазах Юлии искрился лукавый огонек. Убирая со стола кисти, краски, эскизы, бумагу, она удивленно говорила:

– Да вы ли это? Мне кажется, я вас совсем не знаю. И что вы все похаживаете да покашливаете? Я хочу смотреть на вас. Слушать вас. Садитесь вот сюда. И будем пить чай. Ужинали? Не важно! Я вас буду угощать. И говорить, говорить. Долго, очень долго!..

Юлия властно положила свою маленькую руку на плечо Григория, усадила его на стул.

– Что в Приречье?

– Пока мои мечты, – тихо ответил Григорий.

– А железо?

– И есть, и нет. Искать надо.

– Как вы жили там? Хорошо?

– Поживал помаленьку.

– Вы очень тугой на слово, – Юлия рассмеялась. – Да вы говорите, говорите!.. Я хочу вас слушать. Или вы разговариваете только о взрывах?

Григорий пожал плечами, закурил. «О чем говорить? Мне просто хорошо видеть ее и молчать. А говорить? О чем?»

– Знаете, с кем я тут встретилась без вас? – с волнением сказала Юлия. – С Катериной… Она остановила меня у подъезда театра и раздраженно сказала: «Когда война окончится, вы опять уедете в свой Ленинград? Или здесь вам теперь лучше?» Я не успела ответить, она ушла. И в ту же ночь я задумала написать вам на память портрет Михаила Ломоносова. И писала, писала запоем девять дней! Даже картину оставила… Мне было очень тяжело тогда, в вагоне. Куда я еду? Что меня ждет? Сибирь, Сибирь!.. Даже теперь страшно вспомнить. И та рваная шинель… так и давила, как камень. И вот вы… Не спросили, кто я и что я, а спросили, где и как я буду жить. Так просто, а сердце заныло. Ну, что же вы молчите? Или недовольны мною? Куда вы?

Григорий остановился в дверях багровой комнаты, включил люстру и долго смотрел на портрет Ломоносова.

Юлия взглянула на Григория. В ее светящихся синих глазах стояли слезы. И Григорий не мог отвести от нее своего взгляда.

– Что вы так смотрите? – спросила она смущенно.

– Да вот думаю…

– О чем?

– Думаю: хорошо жить, веря в свое «завтра».

Надломленные брови Юлии поднялись и замерли. Ее пристальный взгляд смутил Григория, он еще более ссутулился.

– Не будем думать, – мягко попросила она. – Одну ночь. Только одну ночь… Я хочу знать, как вы проводили время в безлюдье Приречья. А вы сидите в этих мокасинах да думаете. Лицо у вас бронзовое, бородатое, как у охотника. Мне кажется, в Приречье, где-нибудь под сосной у костра, вы сидели вот так же да думали, где искать железо… А вокруг тайга, горы, лес и ветер, ветер!.. Все такое необыкновенное, хмурое, непролазное, суровое. Должно быть, надо иметь твердый характер, чтобы понимать дебри, жить в дебрях и находить в них железо. Мне кажется, вы любите таежное одиночество. Правда?

Григорий промолчал и, как бы проверяя себя, спросил:

– У вас есть друзья?

– У меня много было друзей и подруг.

– И вы часто спорите с ними?

– Их здесь нет. И, кажется, мало осталось в живых. Мои подруги погибли почти все.

– Я не люблю одиночества и не умею жить в одиночестве, – сказал он твердым голосом. – Вот вы говорили, что надо иметь характер, чтобы понимать дебри. Да ведь смотря какие дебри окружают человека! Если с человеком нет товарищей, дружного коллектива, тогда он и в трех соснах заблудится. А на миру, как говорится, и смерть не страшна.

В одиночку никакие открытия недоступны. Если даже я иду один первичным маршрутом, там, где никто, кроме зверя, не хаживал, я все равно не одинок. За спиной у меня где-то есть база, товарищи, которые ждут меня и, если я не приду вовремя, начнут искать. А в одиночку в тайге погибнуть дважды два. Да и дух не тот у одиночки. Я даже не представляю, как бы я мог пройти Приреченской тайгой, если бы со мною не было друзей. Нас было семеро – трое геологов и четверо рабочих. Шли мы разными маршрутами, но в какой-то точке мы должны были сойтись в определенное время и сошлись…

– Я знаю. В одиночку и камень не поднимешь больше собственного веса, – проговорила Юлия, и почему-то покраснела, опустив взгляд. – Но ведь есть дружба особенная. Дарьюшка говорила, что у вас была такая дружба с Варварой Феофановной и что Варвара Феофановна будто для вас написала «Факельщиц искания», идущих от руин к рассвету. Это же такая удачная мысль! Я ведь в тот раз, ночью, не разобралась в картине. Все хотела сказать вам, что я была не права. «Факельщицы» – редкая картина! Особенно женщина в пурпурном, на переднем плане. Она такая необыкновенно красивая, непосредственная. Это правда, что героиню картины Варвара Феофановна писала с себя?

Григорий не ожидал подобного разговора, не был к нему подготовлен. Если бы Юлия спросила про Катюшу Нелидову, про Чернявского, Ярморова, он бы мог говорить спокойно, ничуть не тревожа собственных чувств.

О Вареньке он ни с кем никогда не говорил. Потому и не ответил на вопросы Юлии.

– У каждого из нас есть свое заветное, – проговорил он хмуро и, взглянув на смеющиеся губы Юлии, добавил сердито: – Жизнь прожить – не поле перейти. И какой дорогой поле переходить? Есть дороги твердые, прямые. Тут все ясно. Иди да иди себе вперед. Такой дорогой далеко уйдешь, и сумка жизни полна будет содержанием. А вот кое-кто сворачивает с твердой дороги, петляет, топчется на одном месте, а проживет жизнь – в сумке скудновато. Сумка тощая. А пережить заново минувшее нельзя. Вот и хватается тогда за голову, а время ушло. Время беречь надо и каждый день заглядывать в сумку, что ты туда положил. Я вот так часто проверяю себя, и, знаете, помогает. Хорошо помогает! Помню, у Горького Макар Чудра говорит: человеку дано здоровье, чтобы тратить. Да ведь как и где истратить? Можно в одну ночь сгореть от водки, а польза где? А другой сорок лет стоит у мартена и за свою жизнь выплавит столько чугуна и стали, что если бы весь этот металл собрать в одно место, получилась бы такая гора, что на нее и не поднимешься…

Юлия рассмеялась:

– Вот это мне нравится!

– Гора железа?

– Нет, сумка жизни. Так мне еще никто не говорил о жизни, – задумчиво проговорила она, пряча глаза. – Что вы так покашливаете? Да, да, впервые слышу. Я не хочу иметь тощую сумку… А теперь будем чай пить с моей стряпней. Я к маю настряпала с Дарьюшкой да все испортила. Тут будем пить? Тут, тут! Я люблю эту багровую комнату. В этих красных стенах, кажется, так и пульсирует кровь, правда? Где-то я видела такую комнату. Кажется, в Останкино. Тут я писала портрет… Думала над картиной и разговаривала с друзьями, как вы. Я ведь тоже люблю такие разговоры.

Легко неся свое красивое тело, прошла мимо Григория, остановилась в дверях:

– И даже с вами… спорила! Вообразила себя в глухолесье, где-то среди сосен. А там и сосен нет?

– Встречаются, но очень редко, – буркнул Григорий, косясь в сторону Юлии.

3

Юлия собрала на стол. Подожженную сдобу отложила себе на тарелку. Григорию подала пышную, румяную, пахучую стряпню дородной Дарьи. Григорий молча переменил тарелки и, уступая первое место хозяйке, опустился на жесткий стул к простенку. В ограде раздался басистый лай волкодава.

– Дружок ваш очень сердит, – заметила Юлия.

– Дружок если и укусит, то разве только за ногу, – ответил Григорий. – Другое дело, если тебя укусят за душу. Рана невидимая, а побаливает.

За дверью раздались чьи-то тяжелые шаги, громкие голоса, и на пороге появился осанистый, громкоголосый Чернявский, за ним Гаврила Редькин в грязных сапогах, молодой геолог Ярморов, и, как бы замыкая шествие, важно вошел в комнату Матвей Пантелеймонович Одуванчик.

– Жив, жив, курилка! – Чернявский с дружеской улыбкой крепко сжал руку Григория. – А мы тебя ждем, ждем, – и все нет и нет! Ну, думаем, трещит Приречье. И как, удачно? Был у Городовикова? Какого черта он медлит с отчетами? Ну и свистун! Он там теперь мудрит, как отшельник. Ты его расшевелил? А? Васька вчера три раза давал позывные. И ни бум-бум.

Юлия пригласила незваных гостей к столу.

– Благодарю, – ответил Ярморов.

– Недавно чаевничал, – пробасил Редькин.

– Всегда готов и к чаю, и к труду, и к любви, – сказал Чернявский, но за стол не сел, а еще стремительнее заходил по комнате.

– М-м… Отказаться от чая не могу, – почтительно поклонившись, проговорил Матвей Пантелеймонович. – Моя Анна Ивановна из всех напитков в особый ранг выделила чай как наиболее разумное средство, благотворно влияющее на состояние духа. М-м… Мне кажется, я с вами встречался? – спросил он у Юлии, подвигаясь к столу.

Чернявский выругал скверную погоду, пожаловался за что-то на Нелидова, сообщил, что Катерина с инженером Новоселовым развернула работы в отрогах Талгата, мимоходом заглянул в комнату Юлии и, взъерошивая мягкие льняные волосы, уставился на портрет Михаила Васильевича.

– Что-то вижу новое, – сказал он, подмигнув Григорию. – А ну, подвинься, Матвей Пантелеймонович. Кто рисовал? Вы? Вот это мне нравится! Работать запоем и любить запоем!.. Хорошо. Замечательно!.. Извините за такое бурное выражение чувств. Мастер чувствуется, мастер! А что же вы талант свой вешаете на стену? – спросил он у Юлии, обнажив в улыбке щербатые зубы. – Я бы такого шуму наделал, только держись, Марья Ивановна! Но бодливой корове бог рогов не дал, а мне – талантов. Впрочем, я имею талант… в неудачах.

Пытаясь прочитать надпись на медной пластинке, Чернявский навалился на Одуванчика, своей широкой грудью пригнул его голову к столу, тот умоляюще попросил оставить его в живых. Чернявский громко захохотал.

Григорий, сердито поглядывая на него, дробно забарабанил пальцами по столу. Тихон Павлович с шумом отошел от стола и, распахнув пиджак, выпятив свою могучую грудь, сказал Григорию:

– А тебя тут Милорадович вознес!

– Куда?

– К вершинам успеха, – ответил Чернявский, не меняя своей воинственной позы. – Круто он изменил свое мнение о многорудном кряже Приречья. Дунул три статьи, – он подал Григорию сверток скомканных газет. – Ты будешь доволен. Он прямо пишет: «Приречье по запасам железа будет вторым Криворожьем». Как это тебе нравится, а? Читай, читай. Тут тебе и строительство автострады в Приреченском глухолесье, в бассейнах трех рек; и крупнейшая в мире электростанция; и будущий город с миллионным населением; и огни трех поколений… Про огни молчу. Тут мне непонятно, какие огни он имел в виду. Ну да, вероятно, подпустил для крепкого словца. Главное, как он крепко завернул геологический вопрос!.. Можно подумать, что мы какие-то сверхобыкновенные люди. Крепко, крепко!.. Так и пишет: «Геолог Муравьев обещает в недалеком будущем блестяще завершить проспекторскую разведку в бассейне Приречья…»

Матвей Пантелеймонович склонил голову набок, настороженно поглядывая на Муравьева. Геолог Ярморов хмур. Он один был недоволен «заумным» выступлением профессора Милорадовича. Редькин смотрел на Муравьева исподлобья.

«Зачем эта статья? Для кого эта статья?» И чем дальше вчитывался Григорий в рассуждения Милорадовича, тем тверже сжимались его губы в упрямую складку. «И почему Милорадович пишет о Приречье так, будто оно изведано лично им еще десять лет назад? Милорадович в Приречье никогда не бывал!.. Более того: совсем недавно он возражал против ревизионной разведки. И кто дал право Милорадовичу так бесцеремонно пользоваться материалами, которые хранились в сейфах управления».

Григорий прочитал все три статьи, кое-где густо отчеркнул красным карандашом. Зачем понадобилось Милорадовичу такое выступление? По его статьям, поисковые работы в бассейне Приречья – просто забава. Там и железо, и то, и се, приходи и бери. Все так ясно и просто!..

– Ну, что? – спросил Чернявский.

– В доподлинном смысле… М-м… – начал было Одуванчик, но, заметив жестко сжатые губы Григория, осекся, кашлянул, поблагодарил Юлию за чай и вышел из-за стола.

– Или молчать будешь? – еще раз спросил Чернявский и махнул рукой.

– Ну, ну, вознесли!.. Черт знает куда вознесли, – буркнул Григорий и, повернув голову к Одуванчику, строго спросил: – Вы тут открывали мои сейфы?

– М-м… собственно, я не открывал, но…

– И дали Милорадовичу карты в руки? Ну, ну. А железа в Приречье пока нет. Проспекторская разведка провалилась.

Если бы Григорий опрокинул стол, это не удивило бы геологов так, как то, что он сказал о провале разведки. Матвей Пантелеймонович вскочил со стула и занял более отдаленную от Муравьева позицию на диване.

– Да ведь это ты, ты нацелил нас в Приречье!.. Это твой проект. Вот это мне нравится! – изумленно воскликнул Чернявский.

Григорий испытующе посмотрел на него.

– А ты веришь, что там лежит железо?

– Верю! Как в самого себя верю!

– Ну, ну. А вы Матвей Пантелеймонович?

– Я? М-м… в доподлинном смысле… – Одуванчик закатил глаза под лоб. – Если смотреть на Приречье со всех точек зрения, то м-м… Учитывая, что горные породы, выходящие на земную поверхность, подвергаются как физическому, так и химическому выветриванию…

– Верите или не верите? – оборвал его Муравьев.

Одуванчик беззвучно шевелил губами, разглядывая потолок.

– А ты веришь? – спросил Григорий у Ярморова.

– Там есть железо! – горячо воскликнул Ярморов. – Но только так писать… так писать, как Милорадович, – значит, не верить и запутать всех. Геология – не алхимия! Что он только пишет!.. Да я бы сказал просто: геология – наука о земле. Наука о том, как сформировалась земля, из чего она состоит и каким изменениям подвергалась за время своего существования. И никакой алхимии!.. Тепло, которое дает нам солнце, ветер, дождь, роса, мороз, снег и даже растения и животные, – все это геологические деятели, подготовившие и развившие жизнь на земле… Геология учит нас находить полезные ископаемые, без которых мы не можем жить. И никакой алхимии!..

«Птенец, и уже говорит о геологии!» – думал Одуванчик, иронически улыбаясь.

Глава пятнадцатая

1

«Он добрый, хороший, он очень хороший человек, – думала Юлия о Григории. – В нем есть и постоянство чувства, и огонь… Есть, есть! Только он тушит его. О какой ране в душе он говорил?» – Юлия не могла уснуть.

За окном по набережной, тяжело грохая по ухабам, прошла машина. Снопом белого света ударило в окна. В темных углах зашевелились причудливые тени, и потом все погасло. В приоткрытую дверь струился свет из багровой комнаты. Юлия смотрела на полоску света и, прислушиваясь к спору геологов, думала о Григории.

Ей нравился боевой характер Григория – то, что он тверд и непреклонен в деле, умеет отстаивать свою цель, непримирим ко всякого рода лжи, кривлянию и пустословию. Но она не знала ту сторону характера Григория, которую он не выставлял напоказ: не знала, умеет ли он любить, не знала его неустанного стремления к общечеловеческому добру…

«В нем все неожиданное и яркое».

2

Утром Юлия еще лежала в постели, когда Григорий настойчиво вызывал по междугородному телефону комиссара облвоенкомата. Солнце косыми лучами восхода било в окно. В приоткрытую дверь Юлия видела, как вошла широкая Дарья в жарковом платье, нарочито громко спросила:

– Про Федора чего не дознался?

Юлия прислушалась.

– Федор разжалован, вот што! Тут мне вечор проболтнулась Настя, которая работает на телеграфе. Она сама и телеграмму принимала. А пошто разжалован? Все через Юлью! Он к ней со всей душой, а она, известное дело, в другую сторону, вот што…

– Ты потише, потише, – сердито сказал Григорий.

– А чего тише? Али не ндравится?

Григорий прикрыл дверь – и все затихло. Откинув кудрявую голову, Юлия долго сидела неподвижно на кровати. Что-то тяжелое, давящее подкатывалось к горлу. Лунная дорога, вечеринка во флигеле, митинг, северное сияние – все это, кажется, было только вчера. И вот Федор разжалован. Что-то произошло с ним. Может быть, потому, что она сказала ему жестокое «нет» и ушла?

Хрипло бьет маятник старинных часов. Шумят машины за окном по набережной. Что-то кричит по телефону Григорий… Кто-то доставлен в госпиталь после удара… Да, да, это о Федоре. Кто же его ударил? Юлия все еще сидит на постели, прислонив голову к стене, и думает о Федоре. Ее большие синие глаза потемнели, отражая душевное смятение. «Что-то надо решить. Теперь же, сию минуту», – думает она, но ничего не решает.

Не умывшись, непричесанная, она долго сидела перед своей недописанной картиной «На линии обороны». С полотна смотрел на нее лейтенант у пушки, указывая рукой на запад. В твердом, смелом взгляде, в порывистом, энергичном взлете его руки – во всех его движениях был Федор! Она слышала его взволнованный голос: «За оскорбленное и окровавленное Отечество вперед, на запад, к Берлину!..»

Вошла строгая Дарья в красных сапожках.

– Что с Федором, Дарьюшка? – спросила Юлия.

– Да што? Хворый он – и все тут, – неласково ответила Дарья.

– Как он разжалован? За что?

– И вовсе не разжалован. – Дарья еще сердитее посмотрела на Юлию. – Ишь как!.. Разжалован! В нашей родове таких не бывало, которых… всякое такое разжалывают. По слабости здоровья его до фронта не допустили. Вот и обиделся, посчитал себя вроде разжалованным. Сделаюсь ему худо, удар приключился, а теперь в госпитале. Григорий говорил с комиссаром. Да что узнаешь у Гришки? А ничего не узнаешь!.. Худо Федору, худо!

Дарья тяжело вздохнула и неодобрительно посмотрела на неприбранную кровать.

– Али только встала? – спросила она.

Юлия взяла ее за руки и, заглядывая в водянистые глаза, неторопливо проговорила:

– Я хочу знать все о Федоре. Ты расскажешь мне?

Дарья осуждающе покачала головой:

– Али интересно тебе чужое горе знать? И вовсе не интересно!.. Про то я не говорю, что у вас произошло. Да, знать, недоброе. Только наш Федор не из последних, вот што!..

3

Гулко лопается на Енисее ноздреватый, изрезанный морщинами трещин, вздутый лед. Возле берегов – разводья заберег. Солнце расплескало жаркие лучи по разводьям, отчего они сияют так резко, словно у берегов не вода, а ртуть.

Весна нынче поздняя, но дружная. За дугами железнодорожного моста, узорчатым навесом соединяющего левый берег с правым, взлетают к небу феерические всплески льда и раздаются гулкие взрывы зарядов динамита. Там рвут лед, чтобы не было затора. От острова Молокова черною цепочкою тянутся пешеходы с одного берега на другой. Комья ворон взлетают над Енисеем, кучатся, купаясь в струях теплого ветра. Все кричит, поет, звенит, восторженно приветствуя долгожданную весну!

Весна, весна! И неба синь, и щедрость солнца, и кучерявая, дымчатая, таежная даль обступила Юлию со всех сторон; тревожат, не дают покоя, щиплют сердце. Так бы она и поднялась с берега и полетела бы далеко, далеко, туда, к Степногорску, в Хакасию!..

«Как бы он был рад, если бы я сейчас была рядом с ним, – подумала Юлия о Федоре, вздохнув. – Я должна поехать к нему. Обязательно!..»

Ветер треплет кашемировое платье Юлии, холодит икры и колени, разбивает волосы и сушит жаром губы, обнимая и нежа все ее гибкое, красивое тело сугревом играющей весны.

Весна, весна! Но отчего же в глазах Юлии нет той радости, восторга и волнения, какие разлиты в природе? Отчего так больно сжимается сердце?

«Если бы я была рядом с ним, все было бы хорошо. Я же люблю его, люблю! Так почему же я здесь, а не с ним? Он мне никогда не простит, если я оставлю его одного в трудный момент жизни. Ах, Федя, какой же ты странный! Зачем ты бежал от меня? Почему не сказал мне: «Юлия, если ты любишь меня, поедем со мной». И я бы поехала. Хоть на край света. Куда угодно! Неужели ты не веришь в меня? Ведь это я, я спасла тебя на Неве и тут же потеряла. Это я, Федя, искала тебя по госпиталям Ленинграда и никак не могла найти. А вот случайно, нечаянно встретились, и – ты ушел, бежал от меня. Зачем? Почему? Или я не та, какую ты можешь полюбить? Скажи же мне, скажи. Я должна все знать. Как есть все!» – шептали обветренные губы Юлии.

4

В обширном кабинете начальника геологоуправления Андрея Михайловича Нелидова шумно, как в безматочном улье. Геологи склоняют Приречье во всех падежах. Муравьев только что закончил доклад о провале проспекторской разведки. И сразу все заговорили, задвигались на стульях. Нелидов, склонив черную голову, перебирает какие-то бумаги, внимательно прислушиваясь к каждому замечанию.

Подобранный, строгий, Григорий стоит у стола, упрямо пригнув голову, слушает пространное оправдание профессора Милорадовича, которого геологи прерывают громкими и нетерпеливыми репликами:

– Говорите прямо: поторопились!

– Персонально, о статье!..

– Конкретнее, конкретнее!

Милорадович, недовольный вмешательством геологов, мнет в своих пухлых руках клетчатый носовой платок и говорит о том, что он-де имел только материалы Муравьева и верил им. Потому и опубликовал такую многообещающую статью. Лично он, как о том известно всему управлению, не склонен был рассматривать район Приречья как важный объект.

– И все-таки, и все-таки о неудачах не говорят громко, – закончил Милорадович и, откинув свое сытое тело на спинку жесткого стула, встретился с твердым, строгим взглядом Григория.

– Я говорю громко о неудаче, – ответил Григорий и медленными движениями рук достал из папки газеты. – Вы тут пишете, извините, черт знает что! Ведь вы же никогда в Приречье не бывали? И никогда не изучали Приречья. Как можно писать? Не понимаю. Мне верили? Ну-ну. А я бы не поверил. Я люблю пощупать собственными руками и люблю подумать. Да, да, имею такую привычку.

Чернявский разразился таким громким смехом, будто прокатил железную бочку по кабинету Нелидова.

– Вот это мне нравится – работать запоем и думать запоем! Ха-ха-ха… – пробасил он, энергично взмахнув рукою.

Седые брови Милорадовича поползли на лоб и там замерли. Матвей Пантелеймонович плотнее поджал под стул ноги и с кислою миною брезгливо сжатых губ из-под бровей посмотрел на Чернявского. «Таинственный мрак – душа геолога, – подумал Одуванчик о геологах. – Молодо-зелено».

– И что это за параллель с Криворожьем? – хмуро спросил Муравьев, ткнув пальцем в абзац статьи Милорадовича, густо отчеркнутый красным карандашом. – Вздор, извините. Нам еще решительно ничего не известно, каким будет Приречье, мы только верим в него. И кто знает, что и сколько там лежит? А если там пусто, тогда как, профессор?..

Розовые щеки профессора вспыхнули, будто их обожгло пламя. Пухлые руки безжалостно мяли платок. Милорадович хотел сказать что-то в свое оправдание, но только кашлянул, встал и, легко поклонившись Нелидову, с достоинством вышел из кабинета.

Время перевалило за полночь. Редькин, примостившись в углу за диваном, так всхрапывал, что даже Одуванчик вынужден был толкнуть его в бок. Чернявский успел за это время высказаться пять раз. Три раза за продолжение изысканий в бассейне Приречья, два раза против. Молодой геолог Ярморов решительно отстаивал разведку и, как того никто не ожидал, обращаясь к Одуванчику, спросил:

– Скажите, Матвей Пантелеймонович, где лежат кремнеземы в Приречье? Где лежит платина и руды вольфрама?

Одуванчик выпрямился на стуле и, недоумевая, поглядел на Нелидова, как бы обращаясь за разъяснением.

– Что же вы молчите? – допытывался Ярморов.

– То есть, позвольте, Яков Георгич! Я не понимаю вопроса. Какая платина?.. Что за руды вольфрама?..

– Я спрашиваю, где экспедиция Крутоярова обнаружила руды вольфрама? И не следы, а коренное залегание. Руды платины, свинца? Вы же должны знать! Через ваши руки прошли все документы экспедиции Крутоярова.

Ах вот в чем дело!

Одуванчик заметно подтянулся, подчеркнуто поджав свои тонкие, скупые губы. Так, значит, Муравьев с Ярморовым докопались до историйки экспедиции Крутоярова?

– В доподлинном смысле, – начал Одуванчик, медленно и важно поднимаясь, – могу сообщить совещанию. Да, я имел честь работать главным геологом экспедиции особого назначения Академии наук. Но я не имею ни данных экспедиции, ни документов. Все данные, Яков Георгич, бесследно исчезли еще в тридцать седьмом году. Полагаю – не обошлось без вредительства, хотя преступники и не были пойманы. Но я как главный геолог той экспедиции действительно могу подтвердить, что в бассейне Приречья, на территории тысячи квадратных километров, найдены были редкие земли, руды вольфрама, кобальта, молибдена и многих других, не менее редких металлов и минералов. Но вот данных, данных под руками нет. Их надо найти новой экспедиции. И мне кажется, если смотреть на Приречье с перспективной точки зрения, мы должны снарядить туда крупную экспедицию. Надо ставить вопрос перед главком о геофизической разведке всего этого района вплоть до Крайнего Севера.

– Да у нас и самолетов нет, чтобы провести такую разведку, с этим делами, – буркнул Нелидов, что-то записывая на поле маршрутной карты Муравьева. – Для такой съемки надо иметь, с этими делами, не менее пятнадцати тяжелых самолетов. А где они?

– А время будущее? – намекнул Одуванчик.

– Будущее!.. Вы двигайте настоящее и все такое, с этими делами! Настоящее, настоящее!.. Время не ждет.

Нелидов встал и, нервно шагая возле стола, сказал:

– И он прав! Когда-то я работал у американских золотопромышленников на Лене. Знаю их и все такое. Тогда я был молод и помню, хорошо помню, как мне читал нотацию американский делец сэр Смит Вест-Ланге. Он говорил: «Рус, тут много золота! И это золото, рус, пойдет все в Америка! Ищите, ищите, ищите!» И мы искали. Брали только там, где лежало много, а малое втаптывали глубже в землю! Таков был закон американских золотопромышленников. У нас другие законы – богатства недр принадлежат народу. Ищите, говорят нам, ищите и двигайте народное хозяйство вперед! И мы не имеем права по-американски смотреть на поиски. Брать только там, где легко взять. Надо взять и там, где трудно, с этими делами. Приречье – трудный узел. Но мы возьмем Приречье, возьмем!

– Вот это мне нравится! – визгливо воскликнул Чернявский. – Работать запоем и любить запоем!

– Я за Приречье! Там есть железо, есть. И мы возьмем это железо, – уверял Ярморов.

Одуванчик напомнил:

– Там надо искать не только железо, м-да. Есть кое-что в доподлинном смысле поважнее! Я за Приречье. Но… если взглянуть на дело со всех точек зрения… мне кажется… я вижу такую необходимость…

– Яснее, яснее, с этими делами!

– Выражаюсь доподлинно ясно. – Одуванчик пожал плечами. – Но я предупреждаю, Андрей Михайлович, надо рассматривать вопрос со всех точек зрения, м-да. Кто возглавит разведку? Чернявский и Редькин. И пусть они ищут олово, бокситы и железо, в доподлинном смысле. И кроме того, кроме того, надо иметь в виду золото! Да, да, золото! То золото, которое нащупал Гавриил Елизарович еще в сороковом году. И если там, в доподлинном смысле, богатые запасы, туда выедет разведка треста «Югзолото». Они помогут нам. Так сказать, взаимно. И еще я хочу напомнить о маршрутах Городовикова. У них провал, в доподлинном смысле. Медлить нельзя.

Впервые Матвей Пантелеймонович высказался столь определенно.

– Пусть будет так, – согласился Муравьев. – Но я требую и настаиваю, пусть разведают прежде всего железо. Я предполагаю там крупное месторождение. Мне не удалось напасть на след, вы должны это сделать, – и выразительно посмотрел на Чернявского. – Идите шаг за шагом по следам горных пород. Сравнивайте данные друг с другом. Комбинируйте свои наблюдения, тогда вы получите правильные выводы. Не решайте с маху вопроса ни за, ни против! Ни во времени, ни в средствах, ни в чем мы вас не ограничиваем. И помните: Приречье с маху не возьмете! Да, да, это вам не Барени и не Белогорье! Приречье – непочатый край. Богатства там чудовищные, только их надо уметь взять. Надо уметь взять!

Редькин беспокойно заерзал на стуле. Муравьев в упор смотрел на него:

– Железо там черного цвета, а не червонного. Ясно?

– А што? Где я говорил, што оно не черное? – растерянно спросил Гавриил Елизарович, беспокойно перебегая глазами от Муравьева к Чернявскому.

5

Голубовато-сизый ранний рассвет майского утра проник в кабинет Нелидова. Потускнели люстры. В кабинете душно, дымно, как в подземелье древнего алхимика. На массивном письменном столе ржаво-бурые камни железной руды потускнели, как и лица засидевшихся геологов. На светлом шарике крышки чернильного прибора расщепился лучик солнца, заиграл тысячью сверкающих паутинок.

Отяжелевший Чернявский заплетающимися ногами вышел из кабинета, забыв на стуле резиновый кисет. Одуванчик пожаловался на головную боль и ушел вместе с другими геологами, оставив дверь открытой. Григорий перешел к себе, замкнул бумаги в сейф и, потянувшись до хруста в плечах и спине, вышел через двор геологоуправления на улицу.

Над городом ни облачка. Беспредельная синева да лиловые горизонты тайги!.. Кое-где еще мерцают бледные звезды.

На набережной пустынно, холодно, с Енисея дует ветер. Лед тронулся. Толстые, большущие льдины мнут друг друга, трещат, лопаются и проплывают мимо. Мутно-грязная вода Енисея выходит из берегов. Полноводье. Кое-где льдины вылезли на набережную.

Григорий долго стоял на кромке отвесного яра, закинув руки за спину и все прислушиваясь к шуму ледохода. Далеко-далеко, над Приречьем, алыми брызгами полетели лучи солнца по краю неба. Солнце было где-то еще за горизонтом, но зарница восхода распространялась все шире и шире, точно где-то там вспыхнул пожар.

«Вот оно, начало дня», – восторженно подумал Григорий и, чему-то улыбаясь, медленными шагами прошел в ограду.

Феофан, в плисовых широких шароварах и в красной рубахе, заботливо прибирал в ограде. Посмотрел на Григория из-под седых бровей, спросил:

– С управленья? Эге ж.

– Ну да. А ты что так рано поднялся?

– Двор прибрать. – Феофан помолчал, испытующе глядя на Григория. – Говорят, у тебя худо дело? А ты не робей! Напором духа бери трудную дорогу, эге ж, – и, широкоплечий, тяжелый, пошел по двору.

На пороге своей комнаты Григорий растерянно остановился, увидев Юлию. Она спала на его диване, поджав под себя ноги, в дымчато-розовом, легком, как туман, платье, похожая на озябшую птицу. Голова ее лежала на подлокотнике, щекою на ладони. Полусогнутая рука, из которой она выронила рисунок, свешивалась с дивана. Золотистый пушок на лице и оголенных руках, кромка снежно-белых зубов, темнеющие подглазья и вздрагивающие черные ресницы смутили Григория.

«Что это она так уснула? – подумал Григорий, отворачиваясь. И еще раз посмотрел на Юлию через плечо. – Что-то есть в ней такое, чего я не могу понять. Красивое, что ли? Она красивая. А еще что? А больше ничего». – И, как бы окончательно принимая такое решение, сердито посмотрел на ее чуть-чуть припухшие сонно-расслабленные, улыбающиеся губы. Но именно эта ее полудетская, доверчивая улыбка ударила в сердце Григория, как хмель. Чему она улыбается? И почему она уснула на его диване? Неужели она ждала его?

На столе фарфоровый кофейник, печенье в старинной плетеной тарелке, тонкий стакан, вазочка с брусникой. Похоже, что Юлия и в самом деле ждала его.

Еще более смутившись, Григорий неловко повернулся от стола и зацепил ногою стул. Юлия проснулась, удивленно взглянула на Григория, а потом в окно, покачала головой, рассмеялась:

– Утро, уже утро! Где же вы так долго были? На заседании? Ого!

– Заседаем редко, но зато крепко, – ответил Григорий.

– Вот как!.. – Юлия посмотрела в лицо Григория и, заметив в нем выражение чего-то особенного – мягкого и сильного, тоже смутилась, торопливо прибрала волосы и, опустив голову, спросила: – Этот город, где Федор Митрофанович лежит в госпитале, очень далеко?

– Нет. А что?

– Я хочу туда поехать. Вы советуете?

Григорий насупился и, вышагивая от изразцовой плиты к углу стола, нехотя ответил:

– В таких делах советчики, мне кажется, – лишние люди. А кто вам сказал, что он в госпитале? А, Дарьюшка! Ну-ну. Да, он в госпитале. В тяжелом состоянии.

И опять шаги и хмурое покашливание. Юлия сказала, что она завтра выедет в Степногорск. Шаги Григория замерли. Он тихо сказал:

– Я хочу только одного… Чтобы вы были счастливы.

Глава шестнадцатая

1

На вокзале сутолока, шум. Только что прибыл пассажирский поезд. Юлия в светлом коверкотовом пальто и в белой кружевной косыночке вышла за ворота вокзала и, не зная, в какую ей сторону пойти, остановилась в стороне от потока пассажиров.

Сумерки сгустились. Над городом, над продымленным вокзалом плыли рваные весенние тучи, черные, как хлопья угольного дыма. Гудки маневровых паровозов, свистки сцепщиков, голоса людей на вокзальном дворе – все эти звуки были не резкими, как это бывает в морозную зимнюю ночь, а такими же сырыми, как и весь воздух, насытившийся влагой оттаявшей земли.

Только что прошли люди с поезда, теперь шли новые на вокзал, к другому поезду, через час отправлявшемуся. Юлия остановила незнакомку в плюшевой жакетке и спросила, как пройти к Пушкинской улице и к госпиталю. Незнакомка ответила любопытным взглядом, проговорила:

– Пушкинская тут недалече. А госпиталь…

– А гостиница тут есть? – спросила Юлия.

Незнакомка не успела ответить. К воротам вокзала подрулила санитарная машина с красным крестом на кузове. Юлия посторонилась от падающего на нее снопа света. Из машины вышли двое в белых халатах и третий – из кабины шофера, в шинели и в армейской фуражке. Двое в халатах вывели за собой человека в длиннополой шинели внакидку и с забинтованной головой. Юлия дико попятилась, пробормотала трясущимися губами: «Он… он…» – и, прижимая ладонь к щеке, натолкнулась спиной на незнакомку.

– Федор… Федор Митрофанович! – вскрикнула она.

Человек с забинтованной головой, выдернув руки у санитаров, припадая на левую ногу, порывисто шагнул к Юлии. Мгновение он молчал, присматриваясь. Точно его поразила молния.

– Юлия? Юлия?! И это именно Юлия! – И большие впалые глаза на бледном скуластом лице Федора смотрели из-под соболиных бровей удивленно и радостно. – И как ты здесь, золотцо? и давно ты здесь, золотцо? – бормотал он и, протянув руки, схватил Юлию в объятия; он ее поцеловал своими запекшимися губами в ту же щеку, как и в первый раз в ограде, и, что-то вспомнив, проговорил: – А вот теперь я пьян, золотцо!.. Вот теперь я действительно пьян!

В его голосе звучала большая печаль. Юлия, прижавшись щекою к его шинели и подняв мокрые глаза, что-то хотела сказать, но только улыбнулась кротко, жалостливо.

– У меня все неудачно, золотцо, – говорил Федор, всматриваясь в лицо Юлии, – все неудачно!.. Вот везут теперь к профессору-хирургу. Тут пробовали оперировать, а вышло скверно. Мне теперь все хуже и хуже. Что я говорю? В глазах такая отвратительная муть… Дай руку… Я все падаю… Юлия… Люблю тебя, золотцо. И как же ты здесь? Приехала? А… Я что-то хочу тебе сказать… Да вот свистит… Так пронзительно свистит, дьявол! Ты постой… я вот сейчас тебе это место… Руку не убирай, золотцо. Какие-то тут, черт знает, колючие ямы!.. Руки не убирай, я все падаю…

Глаза Федора дико блуждали. Он заговорил о чем-то диком и непонятном. Юлия не разобрала. Кто-то схватил ее за руку и с силой отдернул в сторону. Санитары, подхватив Федора под руки, повели его в вагон. А он все еще выкрикивал какие-то непонятные слова.

По щекам Юлии катились слезы, солоноватые, теплые, как брызги морской волны. Она ничего не видела вокруг.

Но кто это сжимает ее руки? Сжимает до боли. Кто это говорит что-то страстное, знакомое, родное… и целует, целует в губы, щекоча усами.

– Вы с ума сошли?! – вскрикнула Юлия, выдернув руки и оттолкнув от себя человека в шинели.

– Ты что, Левка? Или ты меня не узнаешь? Ай-ай, Левка, да что ты на меня так смотришь? Ай-ай!

– Сережа… – прошептала Юлия трясущимися губами и, широко раскинув руки, кинулась на грудь старшему брату.

– Эх, Левка, Левка… Какая ты в любви рассеянная. Но что же ты плачешь? Нехорошо, совсем нехорошо. Надо радоваться. Папа и мама пишут мне слезные письма из Алма-Аты и считают тебя погибшей… А ты жива да еще влюблена в майора Муравьева. Хороший он человек. Замечательный человек! Но как же ты попала сюда?

2

– Вот что я тебе скажу, Левка ты моя влюбленная!.. Левка, ты мой непоседливый бесенок!.. – говорил Сергей Сергеевич сестре на перроне перед отходом поезда. Они стояли под светом фонаря у вагона. – Вот что я тебе скажу. Муравьева ты не беспокой! Ни в коем случае. Категорически запрещаю. Твой этот визит наделал много зла. И укол не действует. Вот что ты наделала, влюбленная!.. Это я тебе говорю как врач. Положение у него скверное, хвастаться нечем. Его судьба в руках хирурга. Но в таком его состоянии операция невозможна. Будут ждать. Как долго? Не знаю. Я буду там работать и подготавливать его к операции. Извлекать осколки из черепа – нелегкое дело. Очень даже нелегкое!..

Подставляя рдеющее лицо под дуновение ветра, слушая брата, Юлия думала о Федоре… Любовь началась у нее не цветами, не птичьим весенним щебетом под сиреневым кустом, а так, как это чаще всего случается в жизни: терпкой горячей болью в сердце.

– Думаешь о нем? – спросил брат.

– Нет, нет, – торопливо проговорила Юлия и, подняв большие печальные глаза на брата, улыбнулась. – А у тебя усики.

– Усики, Левка, усики, – смеясь, ответил Сергей, и они пошли в вагон.

Сергей Сергеевич Чадаев, военврач 2-го ранга, после долгих фронтовых дней был переведен из действующей армии в офицерский госпиталь. И вот сейчас сопровождал майора Федора Муравьева с новым назначением в госпиталь. С сестрой Юлией он не встречался с начала войны.

Маленький, щупленький, с чуть вздернутым носом над мясистыми честолюбивыми губами, Сергей Сергеевич обладал ничем не выдающейся фигурой. Просто маленький человек в шинели. Но стоило этому маленькому человечку заговорить, как он полностью овладевал вашим вниманием, и вы навсегда запоминали этого тщедушного человечка. Когда он говорил, его большие карие глаза сияли лукавством. Он любил острить, подмечать в человеке смешное и говорить серьезным тоном о смешном. Среди друзей он был незаменимым собеседником. В разговор он врывался сразу, порывом.

В вагоне Федору отвели первое купе и отделили его от проходного коридорчика широким суконным одеялом. От Федора ни на минуту не отлучались два дюжих санитара: Лукашин и Бабочкин.

Сергей Сергеевич и Юлия расположились в соседнем купе. На верхних полках лежали старушка в вязаной кофте и молодой человек в черном костюме, который долго присматривался к Юлии, потом закурил, отвернулся и лег на спину. На нижней боковой полке всхрапывал лысоголовый человек с толстым носом. У его ног, забившись в угол, в тень, сидел курносый белобрысый паренек лет двенадцати в бабьей широкой кацавейке.

– Любовь, любовь, – насмешливо говорил Сергей Сергеевич, но глаза его не смеялись. – Да что такое любовь, Левка? Разве это можно сравнить с моей любовью к тебе, к медицине? Нет, нельзя. Можно ли эту любовь сравнить с любовью к своей руке, ноге, к носу, пуговице, кителю? Нет, нельзя. Так что ж это такое?

Юлия повела головою. На ее мягкий округлый подбородок упала тень растрепанных кудрей.

– Знаете, что такое любовь? – вдруг ввязался в разговор голос сверху.

– Ну, ну, объясните, – подбодрил Сергей Сергеевич молодого человека в черном костюме.

– Я лично паровозник. И понимаю это так. Представьте себе человека паровозом… Так вот, будет ли двигаться паровоз при наличии пара, но без колес? Будет пыхтеть, свистеть, а двигаться не будет. Любовь движет человека.

Сказав это, молодой человек снова лег на спину и больше уже не говорил.

Светящиеся в сумраке глаза Юлии остановились на черном поблескивающем окне. «Тук, т-ук. Ту-т-ук…» – стучали вагонные скаты. «Если его не будет… – у Юлии так заныло сердце, словно его кто-то сжимал горячей рукой. – Да почему его не будет? Почему?»

Сергей Сергеевич разобрал постель, проведал Федора и, дымя папиросой, сказал:

– Пора, Левка, отдыхать. Гони от себя страх – и все будет ладно. Отчаяние и страх – бич человеческой жизни. – И, стянув с ног хромовые сапоги, положил их в изголовье, лег на спину, и не успела папироса потухнуть в его губах, как он уже захрапел.

3

– А, дьявол! Ты бьешь крестовой дамой! А вот я тебя пиковой, пиковой! – прогремел по вагону голос Федора и разбудил Юлию.

Она порывисто встала и в чулках на цыпочках прошла к соседнему купе, отогнула край одеяла и удивилась: два дюжих санитара, белобрысых, краснолицых, играли с Федором в подкидного.

Федор, поджав под себя калачиком ноги, сидел на скомканной постели в кителе нараспашку, под которым белела расстегнутая сорочка. Взглянув на Юлию из-под соболиных бровей, что-то вспомнив, улыбнулся, проговорил:

– Все хорошо, золотцо. В чердаке моем черти на покой ушли – вот и я отдыхаю. А этот эскулап – твой брат? Эх и крут же он! Эх и крут же он. – И, бросив карты, позвал Юлию в купе.

– Нет, нет. – Юлия покачала головой. – Я прошу тебя… Федя… Усни, – смущенно сказала она. – Я прошу тебя… Ты же сам прекрасно понимаешь, – и строго посмотрела на санитаров.

– Я же говорил, нельзя, – буркнул Лукашин.

– И я про то же самое, – проворчал Бабочкин.

– Ты права, золотцо, – виновато проговорил Федор и, подняв сияющие глаза на Юлию, продолжал: – Но долбить черепушку я не дам никакому профессору. Хватит одного раза. Лучше буду жить с осколками и с пятого на десятое, чем умереть без них. Не дам!.. К дьяволу профессора! – Федор помолчал, опять что-то припоминая.

В глазах Юлии стояли слезы. Ее золотистые кудрявящиеся волосы под молочно-белым светом электрической лампочки отдавали металлическим блеском.

– Так все нелепо и скверно, – в раздумье проговорил Федор, – а что поделаешь? Еще бурлят, бурлят во мне силы! Как волны бьются, бьются там, где-то в сердце… А в голове шипит, шипит без конца. Ненавижу я себя больного.

Излить дальнейшие чувства помешал Федору Сергей Сергеевич Чадаев. Он бесшумно вошел в купе, сделал строгий выговор Лукашину и Бабочкину и с упреком посмотрел на сестру. Юлия подошла к Федору, быстрыми движениями рук поправила его постель, взбила подушку, улыбаясь, проговорила:

– Время позднее, надо спать, Федя! Надо спать. Я так много хочу тебе сказать… Не сейчас, потом, – поцеловала в губы и так же быстро, пряча глаза от всех, вышла из купе.

Но Федор не уснул.

…Куда он едет? Зачем он едет? О чем думает этот доктор и куда его сопровождает? Тут что-то надо понять! Все это не так-то просто, как кажется на первый взгляд. И Юлия, подозрительно влюбленная. Все они подозрительны! Что-то надо понять. А дорога, как бесконечность, длинная, длинная! А голова болит, страшно, невыносимо.

4

В тот же день, когда Федор в сопровождении санитаров, врача и Юлии сошел на вокзале и его встретила со слезами величавая Фекла Макаровна, в Степногорск прилетел Григорий в оленьих унтах, в хромовых брюках и в желтой кожаной тужурке по пояс, со своим проводником – Трофимом Рябовым и неизменным маньчжурским волкодавом.

Бывалый таежный проводник и охотник за рудами, бородатый приземистый Трофим Кузьмич Рябов, выгрузив из самолета мешки, ружья, проворчал:

– Жив я али нет?

– А ты разве умирал? – с улыбкой спросил Григорий.

– Ох-хо-хо! Так и думал: сердчишко вылетит через горло. И чего он, язви его, нырял над Енисеем?

– Немножко качнуло.

– Ась? Качнуло? Охо-хо! Так бы ево качнула баба поленом!.. Ну, что теперича предпримем по всем исходящим и входящим статьям?

Трофим Кузьмич любил выражения пространные и малопонятные.

– Подождем машину Елинской партии, – ответил Григорий. – А потом: тайга, горы, Саяны… Елинск, Сосновка, Кирка, Коммунар… И тогда уже Талгат.

– Многовато. Почитай, полсвета охватим. А как ваше здоровьишко, Григорий Митрофанович? Ладное? А у меня что-то разнепогодилось: голова побаливает и крыльца ломит. Ну да доживем до Приреченской тяжелой промышленности!

– Доживем!

Трофим Кузьмич сморкнулся, отметил неудобства отдаленного от города аэродрома, взвалил на себя два мешка, захватил ружье и с волкодавом ушел в аэровокзал.

На машине Григорий уехал в город. В госпитале узнал о недавнем отъезде Федора.

Вечером Григорий и Трофим Рябов выехали к месту разведки железорудного месторождения. Для Григория и его проводника настали страдные дни. Горы и степи, шурфы, руды и руды заняли все их внимание. В начале июня прошли сто верст пешком по всем трем Кудимам, побывали во многих отрядах, партиях, и везде Григорий своими руками, своим глазом проверял работу и данные геологов. И не потому, что он не доверял или старался показать свою власть над подчиненными, нет, он просто иначе не умел работать.

…Время шло. Весенние лучи сменились на палящие, знойные. Земля, накопив в себе солнечную силу, расцвела. Горели жарки, желтела дикая горчица, голубели незабудки, цвел снежной осыпью донник. Настала летняя пора. В знойные полдни струилось марево. На глади реки выступили косы, отмели, сверкая на солнце отточенными камушками.

В один из таких дней Трофим Рябов, качаясь от усталости, подошел к дымящемуся лагерю Талгатской партии. На кургане, облысевшем от зноя, Трофим остановился. Прямо перед ним у подножия Талгата белели в два ряда большие и маленькие палатки. Дымились костры. Невдалеке паслись на зеленой поляне лошади и две бурые коровы. Где-то за хвойным лесом надрывно пыхтел локомобиль на буровой установке. На склоне хребта синел в мареве треугольник буровой вышки.

– Ловко, язви их, развернулись, – проворчал Трофим. – Да это все одна видимость. И вроде организация у них прихрамывает: ишь, бабье шандает то туда, то сюда.

Трофим подтянул рыжие голенища дырявых бахил, спустился с кургана и важно вошел в лагерь.

Навстречу ему шагала бронзовая от загара Дарья Муравьева, заведующая полевой столовой.

– Ишь как!.. Диво, прямо диво. Сам Трофим Кузьмич пожаловал, – сказала она, сверкая глазами. – Да отколева? А Гришка где?

Трофим Кузьмич проворчал:

– Кому Гришка, а кому инженер Муравьев. В деле родства нет. Где тут помещается начальство?

– Ишь как! – обиделась Дарья и, повернувшись, ушла, не дав ответа.

– Ух баба!

Трофим Кузьмич проводил ее негодующим взглядом, еще раз подтянул голенища бахил и пошел к большой палатке, на мачте которой обвис выгоревший на солнце флаг.

Глава семнадцатая

1

У начальника Талгатской партии Новоселова только что закончился геологический совет. Буровые мастера разошлись, в палатке остались геологи: Катерина Нелидова, Павла-цыганка и Матвей Одуванчик.

– Что же делать, Матвей Пантелеймонович? – спрашивал Новоселов. – Положение партии тяжелое. Проспекторские разведки, кажется, провалились. Как видите, результаты развеселые. Плывем, плывем, а берегов не видно! Как вы нас будете финансировать? Мы еще потянем миллиончика полтора и, может быть, ничего не найдем.

Одуванчик сидел в углу на каком-то ящике. Вопрос Новоселова ему не понравился. Он же заявил на геологическом совете: решайте сами, как можете. За разведку отвечаете вы. А он. Одуванчик, в такие щепетильные дела никогда не вмешивается.

И, как бы на выручку Матвею Пантелеймоновичу, в палатку ввалился чернобородый Трофим Кузьмич. Его засыпали вопросами:

– Где Муравьев? Когда он будет на Талгате? Как идут дела в других изыскательных отрядах и партиях?

Но Трофим Кузьмич, отдышавшись, спросил:

– Жив я али нет?

Все в недоумении смотрели на него и молчали.

Трофим Кузьмич обвел всех взглядом, выдохнул из себя тяжесть, а тогда уже, почтительно взглянув на Одуванчика, заговорил:

– Вроде воскрес. Ох-хо-хо! Упарил меня, упарил Григорий Митрофаныч!.. Будь он неладный. В чем только у меня дух держится? Интернационально по всем исходящим упарил!.. В ту войну три года под Карпатами лежал, а такого горя не видал. То ли дело бывать в поездках с вами, Матвей Пантелеймонович! Тут тебе и постелька. Отдых и роздых. И чаек заморский, крепче Дунькиной слезы. Вы человек премного углубительный и, стало быть, это самое определенное имеете, как в видимость, так и в невидимость. А Муравьев, ох-хо-хо! Что и за человек!.. Он меня и в шурфы, и на скалы, как поганую рысь. И там взгляни, и то посмотри. И там пощупай, и то копни!.. А как ночь – молчит. Звука не выбьешь, как из пня. А утром вдруг ударит ему в голову мысля, и пошел, пошел ноги ломать. Глядишь, без завтрака верст пятнадцать отхватишь… И язык уже на плечо. На Кирке я вроде бы как и очумел. Вывел он меня из роздыху, и я свалился по всем неопределенностям. И ноги болят, и голова шумит. Охо-хо! По моим подсчетам, в неопределенности, мы отмахали в пешедралую семьсот верст!.. Вторые бахилы в негодность пришли.

Матвей Пантелеймонович поморщил птичий нос, но промолчал. Павла-цыганка, покачиваясь полным телом, хохотала. Новоселов, маленький, сутулый, похаживал по палатке. Катерина, скрестив на высокой груди веснушчатые смуглые руки, задумчиво смотрела из-под черных ресниц. Ее верхняя усатая губка капризно вздрагивала.

– Где он сейчас? – спросила она.

– С захода пошел, с тыла.

– С какого захода? – удивился Новоселов.

– Да к вам в тыл пролез, – пояснил Трофим Кузьмич, устраиваясь на инструментальном ящике. – Девятые сутки, как мы ноги ломаем в отрогах Талгата.

– Девятые? – переспросила Катерина, зло сомкнув брови.

– Двое надо откинуть, – поправился Трофим Кузьмич. – Двое суток мы потратили на пешедралый переход от Верхнего Кудима к Лешачьему отрогу.

В палатке наступило молчание. Катерина, закусывая пухлые обветренные губы, растерянно смотрела на Трофима. Она же главный геолог партии! И вдруг, не объяснив, не предупредив, как бы не доверяя ей, начальник отдела металлов управления начал свою работу с тылового захода!

Матвей Пантелеймонович, ухватившись за свой птичий нос, старался припомнить свою деятельность за семнадцать дней пребывания в партии: он двадцать девять раз искупался в реке, четыре раза ходил за земляникой и ни одного раза не поднялся на хребет Талгата, где идут основные изыскательские работы! Все свои указания он давал из палатки Новоселова. Тут же просматривал отчеты, образцы руд… Надо бы уехать с Талгата до прихода Муравьева!

– На Карпинской заимке были? – нарушив молчание, спросила Павла-цыганка.

– Третьеводне он там плевался. Трактор, говорит, бесцельно туда загнали. И почему не добурили скважину, когда пошел пласт? – ответил Трофим, набивая трубку.

– Так и знала! – Павла вздохнула. – Это вы, Матвей Пантелеймонович, мне велели загнать туда трактор. А зачем там трактор? Вот и говорите с Муравьевым. И скважину не велели дальше бурить. Вот еще!..

– Изумительная вещь, доподлинно, – солидно начал Одуванчик. – Я не могу отвечать за трактор. Вы просили? Ну и взяли! Дорогу еще гатили. Я там не был. И давать указания не мог.

– Вот еще! Вы же сказали…

– Ничего я не сказал.

– Нет, вы дали такое указание, – глухо проговорила Катерина. – И в Лешачьем у Пантелея закрыли две скважины. Почему? Как бы чего не вышло? Поэтому?

Матвей Пантелеймонович заговорил о богах Греции, о том, как они были несправедливы… Как Зевс заставил приковать человеколюбивого Прометея на Кавказе и послал орла выедать ему печень. И о том, как Гермес, будучи еще в зыбке, украл у Аполлона быков…

– Не троньте богов Греции, – осекла его красноречие Катерина. – Мы не у Зевса в приемной, а на Талгате. И было бы неплохо, если бы вы сами побывали в дальних точках, Матвей Пантелеймонович! Где сейчас Муравьев? – спросила она Трофима.

– В переходе.

– В каком?

– С Лиственного ключа ударился по Кижарту. Побывали мы у Пантелея в Лешачьем. Там бьют новую скважину… Мне он велел быть в Лешачьем. Развернул он все карты. Идет, как надо думать, по старым следам маршрутников. Меня вот двинул за лошадью и велел образцы доставить с Кипрушки вам, – и, тяжело вздохнув, дополнил: – Эх же и упарил!.. В интернациональном понятии, я дальше так не выдержу! Суставность ног вся у меня скрипучая. Подмену буду просить у вас, Матвей Пантелеймонович. Не откажите.

Матвей Пантелеймонович не ответил, занятый своей думой о Талгате.

Трофим, хромая на обе ноги, явился к Дарье Муравьевой, плотно закусил, потом лег спать и утром на зорьке, оседлав тяжелого мерина, уехал в тайгу за образцами руды.

2

Ночью в палатке Матвей Пантелеймонович, ворочаясь с боку на бок на мягкой постели, почитал перед сном при свете керосинки назидательные новеллы Сервантеса, посмотрел последний номер «Известий» и вдруг, вспомнив о письме Анне Ивановне, которое он написал еще вчера, будучи в веселом настроении, решил перечитать его.

Письмо было такое:

«Достопочтенная моя, драгоценнейшая Анна Ивановна! Во первых строках моего письма спешу уведомить сим моим подлинным письмом, что здесь совершеннейшее пекло! Пекло, как у черта в кармане, во-вторых, сообщаю, что здесь очень жарко, и пусть черт будет рад этому Талгату, только не я. И дела здесь весьма невеселые, как в мраке таинственной неизвестности. Не люблю совать нос в такие дела и думать, работать за других – тем более. Они за свою работу получают деньги и должны обходиться без опеки. А в третьих строках моего письма спешу уведомить мою драгоценнейшую супругу Анну Ивановну, что поистине, как и деятели, беспокоящие мир людской, так и достопочтенные их супруги не повторяются. А значит, ты у меня, многоуважаемая, достопримечательная Анна Ивановна, единственная в своем роде, коя не повторится в днях будущих, как не повторится день вчерашний.

А в последующих строках моего письма, как наиболее значительных и наиболее выражающих как мое состояние духа, так и желание моего духа, сообщаю, во-первых, что имею весьма существенное желание быть ближе к тебе, нежели к Талгату и другим делам, которые мне доподлинно надоели, так как во мне более высокие силы, чем то дело, на котором я высиживаюсь. И спешу уверить тебя, Анна Ивановна, ежели ты была бы здесь поблизости, а не так отдаленно, то я бы находился в положении человека, достигшего счастья. Здесь имеется земляника, вода, песок и зеленая трава. Для отдыха места превеликолепные!.. Но так как на моем бивуаке без хозяйки неуютно, а дела разведки весьма преотвратительны, то я чаще всего задумываюсь над тем, как бы мне поскорее удрать из этих мест. Просижу, надо думать, дней пятнадцать еще.

Целую тебя, моя драгоценнейшая Анна Ивановна…»

Прочитав это. Одуванчик подписал:

«Прибыл экстраординарный Муравьев. Начал свою работу с глубокого тыла. Вот тут ему предстоит доподлинный мрак таинственной неизвестности, из которого пусть он попробует выбраться. Он лезет из кожи вон к ордену и старается везде вылупить себя в наивыгоднейшем свете, – вот пусть и вылупится здесь! В Талгат ухлопали миллионы, как в бычий пузырь, который раздуется и лопнет. Завтра я еду в Дарьино и оттуда в Елинск. Жди меня со свежей викторией и прочей снедью.

Целую тебя, моя драгоценнейшая супруга Анна Ивановна…»

Прочитав письмо и оставшись доволен им, Матвей Пантелеймонович крепко заснул безмятежным сном сытого человека, закругляя свою талгатскую командировку.

3

Всю ночь гремела первая запоздалая летняя гроза. Черные, набухшие дождем тучи еще с вечера выплыли откуда-то с юга, от Хакасии, проливая над Талгатом обильным дождем. Тучи шли в тайгу…

В эту ночь далеко в тайге, у отрога Талгата, называемого Лешачьей горой, в бревенчатом пихтовом доме пасечника Покровского колхоза Григорий надумывал новые маршруты поисков месторождений рудных ископаемых.

На сосновом столе были развернуты геологические карты. На окнах, на столе лежали бурые, черные, искрящиеся в изломе, желтожилистые, оловянно-мутные, серебросвинцового блеска и разные другие образцы рудных минералов. Эти камни, содержащие то железо, то разные другие ценные ископаемые, взятые в разных местах Григорием и его товарищами, толкали теперь его ищущую мысль. А за окном, тяжелыми, глухими раскатами сотрясая землю, урчал гром.

В избе пасечника густо пахло воском, сытной хлебиной и душистым медом недавней выкачки. На лавке в пузатом бочонке с медным краном стоял еще не выбродившийся медок. С потолка от матицы к столу свешивалась на ржавой проволоке десятилинейная лампа. Пламя черным языком зализывало копотью один бок накренившегося стекла.

Вошел Пантелей Муравьев. Поджарый, белоглазый, в мокрых бахилах, лениво прошелся по избе. Сбросив мокрый брезентовый плащ и картуз, уселся на лавку и тяжело вздохнул.

– Гроза-то какая, страсть!.. Со всех сторон затянуло Лешачье. Вроде разнепогодится. – И, тронув ребром ладони усы, уронил взгляд на карты и бумаги Григория.

Все эти дни пребывания Григория в Лешачьем Пантелей был крайне недоволен племянником, И то, что Григорий запретил ему бить шурфы в пойме за Осиновым ключом, и дважды сделал выговор за плохую работу буровой бригады, и даже намекнул вчера о закрытии работ на Лешачьем, – из всего этого Пантелей понял одно: Гришка прет супротив течения всех геологов. Ему бы все сразу – и карту залегания, и количество запасов руды… А ее еще надо найти, руду-то. А главное, Пантелей Фомич опасался последствий: если Григорий закроет здесь работы, то тогда несдобровать и Пантелею. Ведь именно здесь он с Гаврилой Редькиным предполагал залегание ценной породы.

Поразмыслив, Пантелей решил поговорить с Григорием всерьез.

– Чего молчишь? – спросил он, кося белесую бровь. – Ткнул нос в карту и этим думаешь взять месторождение? Не-ет, так залегание не прощупаешь!.. Ужин-то, гляжу, не доел, – значит, у тебя земля из-под ног плывет. А ежели так, добра не жди!

Григорий повел головой, усмехнулся, вдруг спросил:

– У тебя корова отелилась?

– Корова? Какая корова? – Пантелей широко повернул зад на лавке, крякнул. – Это ты про какую корову?

– Да про комолую. Она ведь была стельная?

– Ну да, стельная. Отелилась. Корова всей бригады. Это наш добавочный продукт. Только… К чему это ты про корову?

– К тому, что мои дела и думы тебя, дядя, не касаются, – сурово ответил Григорий. – Давай лучше будем говорить про непогодь, про коров, про свиней… А над маршрутными картами буду сидеть я. Вот так, дядя.

Пантелей долго молчал, посапывая и перебирая в желтых пальцах кисет из черного бархата. Потом он нацедил в глиняную кружку медку, выпил, смахнул с усов медовые капли и снова заговорил:

– Не мое, говоришь, дело?

– Ты о чем это? – Григорий уже забыл о разговоре.

– Да все о том же. Ты вот приехал и решил: худо дело у Пантелея. А через что? Подумал? Нет, не подумал. Землю рыть надо. Глубокими шурфами. В Лешачьем надо прогнать метров двести! Дай мне локомобиль, хорошую установку, трубы, тогда я покажу тебе дело во всю прыть. А на… паре далеко не уедешь.

– Ну, хватит, дядя, – буркнул Григорий, поднимая на Пантелея усталые глаза. – Тут вы с Павлой-цыганкой, я вижу, далеко уехали!.. Хорошо, что ты ее отправил до моего приезда.

– А то что бы?

– А там посмотрел бы что.

– Ты не петушись, Гриша, – поглаживая усы, хмуро пробурчал Пантелей и, набрав в грудь на полный вздох воздуха, заговорил: – Дело делом, а жизненную линию мою не трожь. Не позволю!.. Моя душа, может, только вчера проснулась в молодость. А потому это самое дело… – Пантелей поперхнулся, встретив сверкнувший взгляд Григория. – Ты што так зыришься на меня?

– Ну-ну! Молодость проснулась! – проворчал Григорий. – Что-то я не понимаю такую молодость. Или я очень стар? Молодость!.. Необузданность характеров, страстишки – это и есть молодость? За Павлу я еще возьмусь. Я из нее дурь вытряхну! – и, двинув скамейку, грузно заходил по избе. – Тыкались вы здесь, в Лешачьем, без цели и без разума от шурфа к шурфу! Думать надо, прежде чем бурить или бить шурф. Здесь в сороковом проходили маршрутами Чернявский с Павлой. И они тоже были заняты молодостью, а не разведкой? На руду натолкнулись тогда случайно, а выход и залегание не проследили. На карту нанесли наугад!

– Ты что это, Гриша?.. Да ведь это!.. Да ведь это мыслимо ли? – Пантелей замигал белыми глазами. – Я так кумекаю…

Но он не успел договорить, Григорий положил на его покатое плечо свою тяжелую руку и, уставившись пронизывающим взглядом в красное, словно медное лицо дяди, выговорил:

– И у тебя усы в пушку.

– Это через что?

– Через маршруты. С Редькиным ты проходил контрольную? Где и как вы шли? Ну?

– Гриша, Христос с тобой! – пугливо пробормотал Пантелей; он даже сократился в росте. – Не дрались, не ругались – и вдруг такое!.. Да разве так можно подозревать родного дядю, а?.. Или ты и родства не признаешь? Да можно ли так жить человеку на земле? С одними металлами и минералами не проживешь. Душа без людского тепла омертвеет. – И, покачав головою, осуждающе сказал: – Холодный ты человек, как я вижу, у тебя в сердце простых щей не разогреешь.

– Оставим этот разговор, – хмуро проговорил Григорий. – А медок без хозяина не цеди… Я еще никого не обвиняю. Но если разведывательные работы в Талгате лопнут, тогда…

– Что? – Пантелей поставил кружку и выжидающе замер вопросительным знаком. – Что тогда?

Григорий проворчал что-то невнятное себе под нос и стал убирать со стола. Пантелей покосил глазом в его спину, махнул рукою и, кинув на плечо дождевик, ушел, оставив открытыми двери в сени и на улицу.

Сырой воздух вместе с глухими раскатами грома хлынул в дом. Бушевала непогодь.

С уходом Пантелея ушло нервное напряжение. Плечи Григория опустились, руки обвисли, как плети. Ссутулясь, он сел к столу, обхватив голову руками…

Катерина… Катюша! Ведь это ее проект в отрогах Талгата! Это она подняла на свет двухлетней давности доклады Чернявского и Редькина. И вдруг в Талгате пусто?..

Искристо-черный волкодав вошел из сеней, остановился на пороге и, глядя на Григория из-под густых бровей, сердито заворчал.

– Что, Дружок, дождик? Экий ты мокрый, как водолаз, – заговорил Григорий. – Что ворчишь? Или кто обеспокоил тебя?

Григорий снял со стены трехствольное ружье, набросил на плечи кожанку и вышел на улицу. Тьма, вой тайги, удары грома, блеск молний ослепили и оглушили его. Волкодав тявкнул и кинулся куда-то во тьму. Где-то невдалеке раздался голос:

– Эге-ге, бурый! Эге-ге!..

Григорий узнал по голосу Трофима. Сложив руки рупором, откликнулся.

4

– Как она закрутила меня, окаянная непогодь! – проворчал Трофим, спешившись. – Все шло хорошо, и вот повернула в неопределенность, холерская. Еле выбрался.

Григорий принял переметные сумы и уже в избе взглянул в бородатое мокрое лицо Трофима Кузьмича. Тяжелые от грязи бахилы Трофима развалились. С мокрой тужурки струилась вода. Трофим вдруг, что-то вспомнив, проговорил:

– А вот как она теперича в эдакой неопределенности? Измочит ее. Крутая баба, охо-хо!

– Ты о ком?

– Да про Катерину Андреевну, – ответил Трофим. – Вчерась мы выехали вместе с ней. Все разговор вела обстоятельный, а тут утресь на Сомовском перевале распрощалась со мной и своротила в тайгу. Дела у них невеселые. Был там Матвей Пантелеймонович. Да он что? Козел неудойный.

Словоохотливый Трофим долго говорил о печальных делах Талгатской партии, о характере Катерины и о том, как она будто бы взяла на себя всю ответственность за исход изыскательских работ; а потом уже, после сытного ужина, передал Григорию записку от Катюши и письмо от Феклы Макаровны, в котором тетушка писала о худом здоровье Федора, о Юлии, оказавшейся такой близкой в этом общем горе, о своих печалях и заботах… Записка от Катюши была злая. Она ее писала в тайге.

«Привет тебе, Григорий!

Вот пишу… что-то мне обидно, обидно… Отчего бы это? Будем говорить начистоту. В тебе я вижу мощь, достойную мужчины. Ты прошел в жизни достаточные испытания и все их выдержал. В забытьи канули Алтай, горный хребет Алатау и та неопытность в деле, которая подхлестывала нас тогда и соединяла вместе. Тогда ты понимал Катюшу!.. Тогда ты не говорил ей, что она груба, как последний раз в геологоуправлении… Потому что я в те дни за каплю твоего здоровья могла отдать всю свою жизнь. Да, я груба! Грубы мои руки, потрескавшиеся, в ссадинах и ломающие карандаш. Грубо мое лицо. И грубы на ветру потрескавшиеся губы… Я уже не та, какая была в Алтае… Теперь грубость мне более присуща в горных работах. А лицемерить не хочу! И если бы я тебе писала письма, забыв о здравом смысле жизни, поддаваясь вспышке мелочных страстей, то… что бы было из этого? Я берегла тебя. Берегла тебя для дела. Ты проводил дни и месяцы в разведке и открыл месторождения. И я тебе не писала в Барени, Саяны, хотя мне и было нелегко. Я бы и сейчас птицей полетела к тебе, да вот крылья ослабли. Ты меня не понимал и поймешь ли? Что, не доверяешь мне? Все проверяешь своим глазом? А вот я бы этого не сделала… Я бы поверила и не стала бы ковыряться где-то у тебя за спиной. Но ведь и у меня есть характер, потому я говорю тебе: не тронь! Ты там решаешь закрыть разведку? Не выйдет, Григорий Митрофанович. За работу Талгатской партии отвечаю я. И прошу тебя: не самоуправствуй. Пусть у нас плохо идет дело, не важно, когда-нибудь пойдет хорошо. Но я буду держаться в отрогах Талгата до тех пор, пока не ткну пальцем в месторождение!

Катерина»

А дождь шумел и шумел за окном. Тайга рычала громовыми раскатами, как тяжело пораненный медведь. На сосновом столе теплился огонек керосинки. Трофим Кузьмич и сторож пасеки выдували такой дуэт, что Григорий, ворочаясь с боку на бок на лавке, долго не мог заснуть…

«Катерина теперь в дебрях. Где она приютилась в такую ночь? О чем она думает? «Я груба, груба!.. Грубо мое лицо… И я уже не та» Нет, ты все та же, Катюша! Ты себя иначе не можешь выразить. Тебе больно за провал разведки, и ты ищешь выхода… Найдешь ли? Я хотел бы, чтобы ты нашла».

Засыпая, Григорий все еще видел Катерину, порывистую, красивую, с лохматыми черными ресницами. Он видел ее капризно вздернутую усатую губу и тонкий раздувающийся нос… И почему-то вспомнил, как давно еще он спорил с нею на конференции геологов.

Тогда она выступила в прениях по докладу профессора Бетехтина. Она была в коричневом шерстяном платье. Черноволосая, улыбающаяся, смело вышла к трибуне и заговорила о богатствах сибирских недр… Он помнит: ему было почему-то приятно и радостно, когда она шла к трибуне. В душе соглашаясь с каждым ее словом, он старался найти что-нибудь неладное, чтобы потом возражать ей. Он помнит, как подошел к ней в буфете и сказал:

– Ты все-таки не то сказала.

– Не то? – удивилась она.

– Да.

– Может быть, я хорошо не обдумала свое выступление? – в раздумье говорила она и, подняв черные глаза, встретилась с прищуренным взглядом Григория, смутилась.

Буфет им показался душным, тесным, людным, и они ушли… Была ветреная морозная ночь, но им было тепло. Снег приятно похрустывал под ногами… Григорий говорил о своих планах, о себе, точно это было именно то, чего не сказала она в своем выступлении.

Он хорошо помнит тепло ее руки и то, как ее пальцы хрустнули от пожатия и как по дороге в геологоуправление он все повторял ее слова: «Ах, как хорошо такой вот ночью в улице!»

Чувство, возникшее в нем в ту ночь, долго держалось в сердце, покуда он не встретил девушку в рваной шинели, с копной мелко вьющихся волос.

Юлия ворвалась в его душу, как ветер… Он постоянно думал о ней, видел ее в тайге. Страдал от того, что она так далека. И вот сейчас, погружаясь в сон, он опять увидел ее, и почему-то вместе с Варварой Феофановной. И он никак не мог понять: которая из двух Варвара, которая Юлия. Они были совершенно одинаковые, и в то же время он чувствовал, догадывался, что они разные… «Юлия», – крикнул он и проснулся.

Глава восемнадцатая

1

Катерина эту ночь проводила под кедром в рассохе между гор, невдалеке от Большого хребта.

Ее не пугали хмурые горные перевалы, таежное глухолесье, медвежьи тропы. Ей не впервой идти таким маршрутом. В пути она вспомнила Кузнецкий Алатау. Там она шла с Григорием. Там было труднее. Много раз грозили им гибелью снежные бураны, ледниковые оползни, заметенные снегом провалы и расщелины. И все-таки там она всегда была веселая, а теперь что-то тяжелое давило ее сердце, и этим тяжелым наливались ноги, голова.

Дождь шумел. Гром утих, молнии по-прежнему сверкали огнистыми, злыми лентами. «Я, как мышонок, вся мокрая, – думала Катерина, ежась под кедром. – А темно-то, темно как!.. Что-то уж очень страшно». И, чтобы отогнать страх, прикидывала в уме, как она проведет разведку Большого хребта и речки Разлюлюевки. На эту мысль ее натолкнул Трофим, упомянув в разговоре, что Григорий имеет в виду маршрут по Большому хребту. «Если бы я написала, он бы завтра был со мной, – подумала она, закусывая губы. Левая нога налилась тупой болью: недавно Катерина упала коленом на колодину. – Ничего, пройдет… Только уж очень темно». И, высунув голову из-под плаща, она осмотрелась. А вокруг ни зги.

…Бывали ли вы, читатель, в сибирской огромной, как океан, тайге? Какие незабываемые дебри! Сколько великолепных картин можно увидеть на енисейских просторах!

В тайге дорог нет, а тропу неопытный человек не разыщет и днем. Есть затеси охотников на деревьях, заплывшие слезками смолы. Но где эти затеси и куда они ведут? Плотный, могучий хвойник, родники, таежные буреломы, прозрачные, как хрусталь, холодные реки, рассохи у гор, увалы, кое-где щетинятся черными пнями гари, синеют одетые лесом хребты… Тайга!

А бывает так. Небо двигает горы туч. Бьет гром. Удары рвут деревья на куски. Птицы прячутся в мох или траву. Звери пугливо жмутся в выскорях и ныряют в густую чащу в оврагах. А потом вдруг сразу небо лопнет, и бухнет дождище, как из водопада. Хлещет сутками, равняя день с ночью… Ненастье! Иван-чай скручивает свои фиолетовые глазки и плачет, роняя янтарные медовые слезы в траву. А пчелы от горя гудят в ульях, хватают жирных трутней и, подталкивая задними лапками, тащат их под дождь.

«Почему я не вместе с ним? Было бы так хорошо и совсем не страшно!.. Я ему говорила, что у меня нет убеждений. Неправда. У меня есть убеждения. Только я их тогда не могла высказать. А теперь… Талгат меня научил иметь убеждения. Знает ли он, как мне больно и трудно?» – думала Катерина, осыпаемая капелью с кедра. Путаются мысли, нервы напряжены до боли. Не в силах больше крепиться, она вдруг начинает плакать, удивляясь сама себе, зная, что этого с нею почти никогда не бывало.

А вокруг темная тайга ухает и шумит. А дождь льет и льет. С кедра бегут уже потоки. И кажется Катерине, что она медленно погружается в какую-то вязкую тину. Холод пробирает тело, а слезы так и сочатся из-под ладоней.

Под утро тучи рвались и плавали черными клубящимися сгустками в синеве неба. Туман постепенно окутал все молочной пеленой. Катерина согрелась у костра, позавтракала и решительно зашагала с компасом и геологическим молотком на восток, к Разлюлюевке.

2

…В тяжелых поисках минуло девять суток. В руках Катерины все еще не было ничего существенного. Три дня тому назад кончились у нее запасы продуктов. Уйти бы, оставить в покое Большой хребет! Но неотвязная мысль подстегивает ее: тут что-то есть!..

Наблюдая за полуразрушенными горными породами, она видит то, чего не увидел бы несведущий охотник за рудами. Она знает, как процессы эрозии и выветривания разрушают первичные месторождения, очутившиеся в результате горообразования и размыва у земной поверхности… Тут можно ожидать месторождения.

И она ищет. Откалывает каменные глыбы, бродит в ледяной воде ревучей Разлюлюевки, растирает в пальцах глины. Но что это за черные малюсенькие пластинки на отмыве? Она долга лазает на коленках, собирая задубевшими пальцами песок, долго рассматривает его на ладони и ссыпает в платок, нетерпеливо откидывая растрепанные, свисающие на лоб черные пряди.

Девятую ночь Катерина провела в скалах Большого хребта. Укрывшись рваным пальто, подстелив под себя затасканное одеяло, она долго лежала на спине. Синева неба, горящие звезды и холод, горный ночной холод, пугали ее. Здесь, на высоте, она избавилась от укусов комаров и мошки, но зато от стужи никак не могла уснуть.

– Завтра я уйду… – бормотала она, подбадривая себя. – Коренное залегание, кажется, здесь… Завтра, завтра… – И, закрыв глаза, забываясь во сне, все еще видит каменные глыбы, непролазные дебри и… волкодава.

Казалось, Григорий где-то рядом, но дразнит ее, скрываясь в камнях. Но почему здесь волкодав? Катерина заглядывает в собачьи глаза, гладит руками теплую морду и говорит:

– Холодно, Дружок?

– Холодно, холодно, – говорит Дружок человеческим голосом и, вильнув хвостом, убегает…

Утром Катерина еле подняла голову. Солнце где-то над головой, но его не видно. Над тайгою марево. Скорее бы выбраться из тайги! И она идет, с трудом переставляя больные ноги…

Прошла верст двадцать. Перевалила горы, рассохи, перебралась через Разлюлюевку. Шла весь день. Жизнь гонит, зовет ее: «Иди, иди! В твоих образцах месторождение! Иди, иди». Тайга грозила ей смертью. Каждое дерево, казалось ей, нашептывая хвоей что-то сердитое, готово навалиться и раздавить ее.

Переваливая через хребты, она останавливалась на самых высоких точках, озиралась. Безмолвствующий океан тайги окружал ее со всех сторон, и не виделось ему конца-краю. Сердце болело от тоски… «Да выйду ли я сегодня? И так тяжел рюкзак! Так он тяжел!.. Не бросить ли рюкзак с образцами?»

У Катерины ввалились щеки, проступили резко скулы. Нос заострился. У подглазниц расплылись синие круги. Губы потрескались. Гортань болела – даже глотать трудно. Десны кровоточат. А жизнь манит, зовет ее по-прежнему вперед!..

Кто испытал силу страстного зова жизни, тот никогда не поддастся власти страха. Человек может и должен вступать в единоборство со смертью. И случается, он одолевает смерть. Но горе тому, кто усомнится в своих силах, кто станет на пагубный путь сомнения. Пропал тогда человек!

Пачкая руки пахучей смолой кедровых шишек, Катерина сидела на выступе скалы, думая о том, в какую сторону повернуть завтра. Солнце, роняя на тайгу косые лучи, не жжет ее и даже не поднимает марево. Наступает вечер…

Четверо суток голода… Легко сказать! Эх, поесть бы сейчас! Чего угодно – только бы поесть. Больно покалывает под ложечкой и сосет, сосет… Даже чувствуется, как что-то там внутри переливается… Болят ноги, руки, мышцы, все тело будто налилось огнем.

Сизый дымок вчера окутал горы, а в низине леса вовсе стали черными. Вечернее небо опустилось к земле, а звезды еще не горели. Было тихо. Где-то внизу у Разлюлюевки шумели птицы.

А что это за дымок крутится тонким веретеном в небо? Катерина давно приметила его, но только сейчас твердо установила, что это черный дымок костра. Если пойти на дым, нужно спуститься с хребта и пробираться в густом лесу. А заросли в пойме реки непроходимые. Но дымок, дымок!.. Ведь там люди!

Катерина схватила тяжелый, гремящий камнями рюкзак и быстро пошла вниз. Не успела она еще выбраться из густых зарослей, как где-то совсем близко раздался собачий басистый лай.

* * *

Катерина вышла на охотничью избушку промысловиков покровского колхоза. Ее встретил бородатый кряжистый старик-охотник с лохматой рыжей собакой.

– Откелева ты, молодка? – спросил охотник. – Да ты вроде плутала по тайге-матушке? Ишь ты!

От изнеможения Катерина не могла вымолвить ни одного слова. Она лишь подняла свои черные усталые глаза на охотника и, обессилев, опустилась на трухлявую колодину.

Покуда Катерина жила в займище охотников, бригада Пантелея Муравьева покинула Лешачье и переехала на Талгат.

Григорий дни и ночи проводил на Талгате у буровых вышек, шурфов, выемок, канавок… Вертел в своих сухих, цепких пальцах образцы рудных минералов, проверял их на глаз и в лаборатории. Порода шла бедная. Руды промышленного значения не обнаружили… Что делать? Григорий мучительно переживал неудачу.

Иногда ночами, возвращаясь в палатку, он думал о своем личном, житейском… И завидовал Федору. Почему именно его, Федора, полюбила Юлия? Не чувство ли сострадания влечет ее к нему? Или, быть может, потому, что Федор более откровенен? Или общность переживаний? Но вот и у него с Катериной общее дело, общие неудачи и радости поисков, а все-таки нет любви… Катерина… А Варварушка? Не то ли самое, что и с Катериной, пережил он с Варварушкой? Была хорошая дружба, взаимная поддержка, но не любовь!.. То же и с Катериной. Вот она приехала и все ищет, ищет руду… Теперь она упрется в Разлюлюевку, двинет туда Пантелея. И опять новые затраты, а потом что? Провал? Будет тут шуму и крику и черт знает что!..

Думая так, Григорий даже себе не признавался в том, что любит Юлию… Юлию, далекую и даже очень далекую от него.

3

В первый же день в госпитале Федор повздорил с профессором-хирургом. Утром профессор вошел в маленькую палату Федора и, склонив свою седую гриву к больному, спросил:

– Живете, молодой человек?

– А что вы называете жизнью? – спросил Федор раздраженно, взглянув на него. – Я хочу знать: кто запретил мне читать газеты? Кто запретил мне писать? Вы отняли у меня самое главное: мою силу. Дайте мне бумагу, перо! Позвольте мне двигаться, жить, мыслить и знать, чем живет Отечество. Дайте мне газеты, газеты, газеты!.. А теперь уходите. Долбить черепушку не позволю! Хватит одного раза! Хватит! – и закрыл лицо руками.

Профессор покачал головой и с этого дня не входил в палату больного, передав его под наблюдение доктора Сергея Чадаева.

Федору разрешили читать, писать и выходить в клуб госпиталя к в сад. Но он редко где бывал. Преодолевая страшные головные боли, работал запоем над поэмой. Писал, рвал, жег и снова сочинял. В начале июня головные боли усилились болями в позвоночнике. Давало себя знать ранение на Невском. С палкой, ссутулившись, вечерами он выходил в сад, к любимому развесистому тополю и подолгу просиживал здесь наедине со своими думами.

Так проходили дни, незаметные, чуть ощутимые, как узлы на шелковых нитках.

Юлия приходила каждый день. Он привык к ее посещениям, ждал, мучился, если она запаздывала, и радовался, увидев ее издали. В восторге читал ей написанные за ночь стихи, но скоро уставал и замолкал, угнетаемый головной болью.

Однажды в воскресенье Юлию, проходившую мимо бильярдной, окликнул Сергей Сергеевич:

– Ты к нему? Посиди со мной. Там обход. Его все равно не пустят.

В бильярдном салоне доигрывали решающую партию выздоравливающий подполковник Ровных и начальник АХО госпиталя Кузьма Полынь, считавшийся лучшим игроком. На трех мягких диванах охали болельщики в халатах и пижамах. Решающую партию выиграл Полынь. И выиграл только потому, что подействовал на своего партнера «психической атакой»: вскрикивая, хватаясь руками за живот и за голову. Волнуясь от этого, Ровных сильно срезал, и шар, вместо средней лузы, сделал дуплет к правому углу и «залузился». Следующий удар Полыня решал судьбу партии. «Туз» лежал в лузе.

Болельщики возмущались:

– Это неправильно! В «пирамиде» такое правило не предусмотрено – охать и ахать в интересный момент!

– Потому он и выиграл!

– Шар был явно Петра Андреевича!

– Ясное дело, Петра Андреевича!

Сторонники Полыня возражали:

– А где такое правило, чтобы не ахать и не охать? А ну-ка, найдите такой пункт!

– Нет такого пункта.

– Им этот пункт приснился!

В этот момент в бильярдный зал вошел Федор с палкой, в черной пижаме.

– Я хочу с вами сыграть, – небрежно бросил он Кузьме Полыню.

– Вы? Со мною? Эге! Вы? А как здоровье, товарищ майор? Подумайте. В проигрыше люди теряют спокойствие. А вам это вредно, – говорил Полынь, насмешливо разглядывая Федора.

– Напрасно ввязываетесь, товарищ майор, – предостерегающе сказал подполковник Ровных. – Эта «горькая трава» знает бильярд. Ни один игрок в госпитале не в состоянии выдержать соревнование с ним.

Но Федор настаивал.

Кузьма Полынь, смуглый, скуластый, смахивающий на монгола, продолжал удивляться:

– Вы?! Со мной? Гм! Что-то вы никогда не играли! Гм! Гм! Согласен, согласен. Пошто не сыграть? Можно. Одну партию. В пирамидку. Проиграете – прочтете нам стихи. Идет?

– Нет. Стихами не торгую. А вот так: проигравший споет нам кукареку по петушиному.

Болельщики громко расхохотались.

– Прекрасно. Значит, одну партию? – переспросил Полынь и, широко улыбаясь, протянул руку противнику.

– Играем на равных?

– На равных.

– Нашла коса на камень!

– Чем-то еще кончится!

– А ну, товарищ майор, покажите ему класс.

– Интересный моментик в жизни! – воскликнул молодой инвалид в синем халате, Павка Веселый, как его звали в госпитале.

Федор закурил папиросу и, склонив голову к Юлии, проговорил:

– Что ты сегодня так поздно, золотцо? И что ты так тревожно смотришь? Боишься, проиграю? Пустяки, золотцо. Хочу испытать себя: как у меня нервы – в порядке ли?

Игра началась.

4

Федор первым сильным ударом с правой стороны от лузы разнес всю пирамиду. Шары в беспорядке разлетелись по бильярдному полю, как картечь из плохого ружья. Никто не ожидал такого нелепого удара. Болельщики зашептались, задвигались, застучали костылями. Довольная улыбка оживила смуглое лицо Полыня. И Сергей Сергеевич, знавший толк в игре, решил, что у Федора «скверная школа».

Полынь разгладил рысьи торчащие усики и, все так же довольно улыбаясь, окинул взглядом бильярд и помрачнел. Три крупных шара «залузились», но «свой» отлетел к левой средней лузе и стал в таком положении за двумя шарами, что прямой удар был невозможен.

– «Свояк» зарезался. Зарезался, проклятый! – проворчал Полынь, пуская толстые дымовые струи через широкие ноздри.

После долгого раздумья он слегка тронул затылком кия свой шар, подкатив его к девятке и оставив на свободном ударе седьмой шар, перед которым не было открытых луз.

В глазах Федора сверкнул лукавый огонь.

– Седьмым шаром в одиннадцатый, пятерку в правую лузу, – заявил он.

– Удар за партию, идет? – предложил Полынь.

– Я не хочу, чтобы вы так быстро проиграли. Но пятнадцатый будет в лузе, – спокойно сказал Федор: шар пятерка при игре в пирамиду большим счетом принимается за пятнадцать очков.

Болельщики встали с дивана и затаив дыхание следили за каждым движением Федора: положить залузившуюся пятерку двойным переходным ударом шаров считается не только трудной, но даже и для мастеров средней руки почти невыполнимой задачей.

Федор перегнулся на левое плечо, отвел кий, раздался сухой короткий удар по «своему». Шар толкнул в бок семерку, которая, как снаряд, пролетела узким коридорчиком через все поле по диагонали мимо двойки, четверки, шестерки, ударила в лоб одиннадцатого, а последний с более легкой силой толкнул пятерку.

– В лузе!

– А «свой-то»! Взгляните, «своего» как подвел?

– Интереснейший моментик в жизни! – взмахивая рукою, восторгался Павка Веселый.

Полынь смял в пальцах папиросу, сжал губы в брезгливую складку и, старательно натирая мелом кий, растерянно уставился в сетку, куда только что упал шар.

«Свой» шар стоял на свободном ударе под тринадцатый в левую среднюю лузу. Федор спокойным, плавным ударом положил его и удачно отвел «свояка» к левому углу под тройку – большим счетом: второй тринадцатый шар. Возгласы восхищения болельщиков бесили Кузьму Полыня.

– Ну что же вы орете? – зло ворчал он. – Чему радуетесь? Он пашет, а вы руками машете? Чему радуетесь?!

– Тринадцатый прямым в левый угол, – заявил Федор.

– Бей! Валяй до кучи, майор! – с надрывом заговорил Полынь и швырнул мел на тумбочку. – Я проиграл. Проиграл. И как это я допустил? Как? Мне бы надо было «свояка» отвести в загон к левой лузе, а я его на свободу вывел к семерке! И дурная же башка!

У «классного» игрока начался обыкновенный приступ паники. Он говорил нарочито громко, под руку партнера, трагически жестикулируя. Но Федор, к несчастью, никак не реагировал на эту «психическую атаку». Счет Федора: 41 очко против 0. «Свояк» после холостого последнего удара Федора стал в загон, о котором недавно мечтал Полынь. И вывести «свояка» из скверного места на боевое поле предстояло ему же, Полыню.

– Он хорошо играет. Правда? – прошептала Юлия, легким движением руки откинув кудрявые локоны со лба.

– Игрок, Левка! Большой игрок! – с восхищением подтвердил Сергей Сергеевич. – Не ожидал. Совсем не ожидал. А ты смотри, какой у него цепкий глаз! Как он твердо держит руку! Этот человек с огоньком! Горит. То у него стихи, стенная газета, беседы. И любят его… Не о тебе речь. Любят его все. Такие, горячие, подхлестывают жизнь, Левка.

– Горят и сгорают, – тихо проговорила Юлия. – Я не то хочу сказать, – продолжала она. – Я хочу, чтобы он жил. Профессор говорит: кризис еще впереди.

– И младший брат такой же? – спросил Сергей Сергеевич.

– Совсем нет. – Юлия улыбнулась. – Вот приедет, постарайся узнать. Только ты не разговоришься с ним ни о металлах, ни о минералах. Он молча будет смотреть на тебя прищуренными глазами и улыбаться… А Федор – как ребенок…

Федор посматривал на партионную девятку. Положить ее возможно только дуплетом. И если удар будет неудачным, девятка может «залузиться».

– Дуплет от двух бортов, девятку в левый угол, – заявил Федор.

Удар решал судьбу партии. Полынь с трясущейся нижней челюстью не сводил глаз с девятки. Болельщики замолкли. Кий сухо щелкнул об кость шара. Девятка выписала кривую петлю, мягко прошла к лузе и «залузилась».

– Подставка, братцы! – обрадовался Полынь.

Лицо Федора вспыхнуло. Брови сдвинулись.

– Не замажь, Кузьма Иваныч. Убирай партионную!

– Хоть один, да главный, – воспрял духом «классный» игрок. – Выгребай, Петр Иваныч. Выгребай!

– Ты его сперва положь, – посоветовал кто-то. – Не торопись. Остынь. У тебя руки трясутся.

Полынь спешил. Уязвленное самолюбие не давало ему покоя.

– Выгребай, Петр Иваныч, выгребай! – Полынь склонился и ударил.

Кий с визгом скользнул по затылку шара, и «свояк» вместо удара в девятку слегка стукнулся боком в борт и вяло откатился, не задев даже постороннего шара.

Болельщики закричали:

– Закуривай, Кузьма Иваныч!

– Мазило гороховое!

Павка Веселый, двигаясь вокруг поля, спотыкаясь об ноги болельщиков, повторял:

– Это же интересненький моментик в жизни!

– Девятку в левый угол, – уверенно заявил Федор, склонился, нацелился и отвел кий.

И вдруг кий выпал из руки, Федор покачнулся и неловко упал грудью на борт стола. Подполковник Ровных успел его поддержать. Юлия испуганно взглянула на Федора, прижалась к брату.

– Что с ним?! Что?! – прошептала она.

Федор, согнувшись, отошел с подполковником от стола, бегло взглянув на Юлию. Он отстранил руку Чадаева и медленно прошел через всю бильярдную, грузно обвиснув на руке подполковника.

К вечеру боль в позвоночнике распространилась по всему телу. Он просил обезболивающий укол. Сергей Чадаев старался успокоить его, зная, что никакими уколами боль в позвоночнике остановить невозможно. Потом Федор звал Юлию, ему казалось, что она где-то здесь, в госпитале.

С этого дня Федор уже не вставал. Неизбежное приближалось.

Глава девятнадцатая

1

У подножия Талгатского хребта горели костры. Люди вели разговоры о наступлении Советской Армии, об освобожденных городах, о погибших и пропавших без вести, говорили и о том, к худу или к добру нынешней весною березы не ко времени покрылись дымчатой липкой зеленью. Будет урожайный год или не будет? Молодежь галдела где-то за белеющими палатками у реки. Одинокий голос пел:

Если б мне, рябине, к дубу перебраться…

Из тысячи голосов Григорий узнал бы этот низкий, бархатный голос. Это пела Катерина. Стиснув зубы, он повернулся к Талгату и долго стоял без дум.

А ночь была такая тихая, благоухающая ароматами первой зелени, цветов и пряным запахом смешанного леса. Григорий медленно поднимался извилистой крутой дорогой на гребень хребта.

Полная луна на безоблачном синем небосклоне, как приветливая невеста, величаво и важно смотрела с высоты на землю своим белым круглым лицом. Она, как истая красавица неба, затмила собою звезды, россыпь Млечного Пути и, не уступая никому свое превосходство и власть в небесах, приблизилась так низко к гребню Талгата, что можно было подумать: она, небесная, так влюблена в землю, что хочет слиться с ней влюбленными устами.

Влево по косогору крадется лиса. Она настороженно поводит острой мордочкой с торчащими ушами и, взглянув на Григория зеленовато-горящими, лучистыми глазами, убегает. Григорий, запрокинув голову, долго смотрит на круглую луну, которая по мере его приближения к гребню удаляется от земли.

Талгатский гребень. Высокое небо. Прохладный воздух. Дует слабый ветерок. Здесь начинаются земли покровского колхоза «Заря». Далеко внизу красноватые, мерцающие в синем воздухе огни Покровки. В стороне то там, то сям чернеют силуэты копен, зародов сена… Сенокос. Вправо огромнейшим черным пятном выделяются пары. Слева, в полуверсте от дороги, гудят, сотрясая землю, тракторы. Невдалеке от большого кургана силуэт буровой вышки.

Григорий выбрался на самую высокую точку хребта и глянул вниз. Где-то далеко в лиловой синеве ночи сияла перламутровыми отблесками река. А вокруг ночь… Темная полоса леса. Григорий восторженно любовался таежной ночью. Не хотелось ни думать, ни двигаться, ни желать, а только созерцать эту великолепную красоту жизни, вдыхать свежий воздух, прислушиваться к музыке ночного леса. Но мысли не давали покоя: что сейчас делают Чернявский и Редькин, посланные им в Приречье? Что найдут они? Чем порадуют его? И почему так неудачны поиски на Талгате? До сих пор не найдено ничего существенного и утешающего. И как помириться с Катериной? Она влюблена в Талгат и не отступится от своей цели. Вчера Григорий поднялся на вершину хребта днем, воочию убедился, как великолепен Талгат!

Он взлетел над холмистым простором, как огромный странный курган, поросший смешанным лесом. Березовые рощи виднеются издали пятнистыми вкрапинами.

Григорий удивился: как держится лес на отвесном гранитном склоне горы? Голова хребта полукольцом обрамлена лесом, словно череп древнего старика, сохранивший волосы на затылке да у висков.

А подойдите-ка к этому великану от реки с запада! Остановитесь у подножия. Поднимите голову и взгляните вверх – фуражка упадет, голова закружится, и дрогнут ноги, будто дохнул неприступный, гордый великан.

Но какое же волнующее зрелище откроется, если подняться на вершину хребта и взглянуть справа налево! Глаз обнимет дали на сто верст и упрется в синь дымчатого горизонта. Ветер будет звенеть в ушах, коршун, кружась в воздухе, поднимется и упадет где-то там, внизу, над поселком. А далеко-далеко увидите белые кубики распластавшегося по берегу протоки Елинска… Деревушки, села, поселки, заимки предстанут перед вами, разбросанные по земле то там, то сям в беспорядке. Да такие маленькие, что, кажется, ладонью можно прихлопнуть самое большое село, а ногою закрыть Елинск… Такова власть высоты над равниной.

А могучая, полноводная, в кремнистых берегах красавица река, разрезающая землю как ножом от Монголии и до Ледовитого океана! Острова на ней – изумруды, и весь Енисей сверкает от горизонта до горизонта, словно серебристый пояс с зелеными самоцветами. И этот пояс лежит неподвижно, местами изогнувшись, ослепительно сияя под полуденными лучами солнца.

А сколько же змей-дорог видно с высоты огромной горы! Елинская шоссейная, словно литая из стали, проселочные, черные, как огромные ужи, и все вьются и сплетаются узорами! На лугах табуны скота. Но нивы… Какие же нивы на Талгате! Пройдитесь-ка вслед за пахарем да полюбуйтесь. Отворачивается иссиза-черный, парной пласт. Лемех врезается в жирную толщу земли. Пласт шипит и лениво ползет по отвалу, отбеливая его до зеркального блеска, и, дымясь, ложится мягким бархатом. И любо смотреть, как земля выворачивает наружу свои богатства. Стаи галок, грачей, скворцов вихрятся над полосой, сверкая на солнце дымчатыми хлопьями крыльев… Полоса!

2

В лагере все уже спали, когда Катерина вошла в палатку начальника партии Новоселова, чтобы повидать Григория. Тускло горела керосиновая лампа. В правом углу, у приборов и несгораемого шкафа, на постели из ржаной соломы спал Новоселов. Рядом валялась неизменная полевая сумка Григория.

«Да где же он?» – подумала Катерина и, вывернув фитиль у лампы, подняла полевую сумку, положила ее под подушку. Потом прибрала постель и вышла из палатки.

Луна скатилась за отрог хребта, оставив на горизонте тусклое световое пятно. Где-то близко фыркали лошади. Вокруг стояла прохладная притаившаяся тишина.

Катерина постояла, кусая губы от досады, вернулась в палатку и разбудила Новоселова. Высунув голову из-под ворсистого одеяла, он удивленно посмотрел на Катерину.

– А где же он? – спросила она.

– Кто?

– Муравьев.

– Как где? Спит.

– Да нет. Я уж полчаса как здесь.

– Он ушел, вероятно, думать.

– Как думать?

Новоселов ладонями потер сонные глаза.

– Он будет думать, как бы свернуть нашу разведку в отрогах Талгата и перенести ее в глубь Восточных Саян. Однако беспокойный же он человек! – Новоселов покачал головой. – Вечером он мне прочитал такую лекцию, что у меня и сейчас еще в голове шумит. Я ему говорю: «Полуразрушенные отроги Талгата дают основание предполагать здесь любые месторождения. Нашли же мы здесь в хребте Двенадцати дев оловянный камень? В берегах Разлюлюевки вы обнаружили признаки железной руды. Значит, здесь что-то есть! Что-то есть! Только иметь терпение – и мы найдем это что-то». Однако он на все мои и ваши доводы говорит одно: «Это – еще не месторождение… Ищите, – говорит, – месторождение! Ищите в Восточных, в Западных, в Южных Саянах, но вы обязаны найти месторождение!». Однако крутой он человек, Григорий Митрофанович! Очень крутой!

В черных глазах Катерины сверкнули раздражение и зло. Покусывая свои толстые красные губы, она отошла в глубь палатки и, подобрав рукой плащ, села на ящик. Разве Григорий не знает, что поиски сопряжены с величайшим терпением?

А Новоселов спрашивает, что делать.

– Искать! – как эхо, отвечает Катерина.

– Где?

– Здесь, в отрогах Талгата! Будем искать во всех отрогах, во всех речушках и ключах. Будем искать по Кидиму, Чилибеку, на Козлином хребте – везде. И мы найдем!

Голос у Катерины глуховатый, сердитый!

Остаток ночи она провела у костра возле палатки и все ждала Григория. Лицо ее от жара костра пылало ярким румянцем, пробивавшимся сквозь смуглую кожу, покрытую темным пушком.

Склонив голову на грудь, Катерина задремала.

И мерещится ей, будто идет она с Григорием Муравьевым по черной талгатской пашне. На ней крестьянская юбка и красная кофта. Григорий гонит впереди себя черных лошадей.

– Ты вот только посмотри, что будет, – говорит он, бросая в землю пшеничные зерна.

– А что будет?

– Из этих зерен вырастет алмаз. Ты понимаешь, Катюша, алмаз!.. Лучистый, сияющий, жаркий! А ты зябнешь! Ты все зябнешь, милая, да капризничаешь.

– Я вовсе не зябну, – капризно отвечает она.

«И зачем я капризничаю? Мама мне всегда замечала, что я несносно капризная. И у меня будут такие же капризные дети». – Катерина хмурится и отходит в сторону от Григория.

«Вот ты теперь поуговаривай меня», – думает она. Но Григорий уходит все дальше и дальше по полосе, разбрасывая пшеничные зерна, из которых должны вырасти алмазы.

– Гриша! Гриша! – кричит она и вдруг видит: перед ней, в тужурке нараспашку, бледный, в мокрых сапогах, стоит Григорий.

– Ты что же у костра спишь? – спрашивает он, улыбаясь. – Я, кажется, приснился тебе?

– Ты? Вот еще! Да я и не спала. Я слышала, как ты подошел, – сказала Катерина, пряча взгляд. – Всю ночь ты шляешься где-то. Или после разговора с Новоселовым? Я прямо тебя не понимаю! Как это ты мог додуматься свернуть разведку в отрогах Талгата? Да нет. За тебя думала малярия. Лучше ты выбери себе другую палатку, а то Новоселов ведь все принимает всерьез. Он не так хорошо знает тебя, чтобы отличить явь от бреда.

И отходит от костра, зябко потирая руки; Григорий торопливо свертывает папиросу, прикуривает от угля, садится на теплое место Катерины и вдруг ловко ловит какую-то бабочку.

– А все-таки ты во сне лучше, чем наяву, – говорит он, рассматривая бабочку у себя на ладони. – Вот видишь, она вилась вокруг огня, эта бабочка, и чуть не сгорела. Какая она красивая! Посмотри. Вся в эдаком серебряном пуху. Глаза черные. И все еще воюет, воюет, усатая!

– Ты когда уедешь? – спросила Катерина.

– А вот разработаем новые маршруты для вашей партии, и уеду.

– Как… новые?

– Тебе же говорил Новоселов.

– А, знаю. Только это все напрасно. Партия до конца лета будет здесь, в отрогах Талгата.

Григорий вздрогнул и, скрывая это, сунул руки в карманы кожанки.

– Ты что-то говоришь не то, – сказал он. – Поиски здесь не увенчаются успехом, и я потребую свернуть разведку.

– Нет, не потребуешь… Мы не позволим…

Григорий сдвинул свои черные брови и, косясь, взглянул на Катерину.

– Кто вы?

– Я.

– Ты? Ну, это другое дело.

На губах Григория мелькнула усмешка. Спокойно разминая тонкими пальцами тугую папиросу, он закурил.

Зябкий холодок прошел за плечами Катерины. Она сжалась, еле сдерживая гнев. Глаза ее избегали встречи с настороженным взглядом Григория.

– Что-то с тобой плохо, Катя? Мерзнешь, верно?

– Да нет. Так это, – глухо ответила Катерина и подошла к костру; ее сверкающий взгляд встретился с усталыми глазами Григория.

– Почему ты думаешь, что другие работают только за деньги, за жалованье, за полевые проценты, а не так, как ты, за честь и совесть?! – задыхаясь, проговорила она.

Григорий побледнел.

– Вранье.

– Нет, не вранье! Ты приехал, посмотрел и решил: закрыть Талгат!.. Закрыть как вредную и дорогую выдумку. И ты даже удивлен, как это мы, казенные работники, не додумались сами до этого? Ага? А мы вот роемся в горах, в размытых породах! Бродим в ледяной воде горных рек, бьем шурфы, роем канавы… и все это без мысли, без желания и цели, ага? А ты один, один за всех думающий, страдающий!.. Разве тебе не тяжело?

– Вранье, вранье!

– Нет, не вранье. Когда ты сидел ночами над Приречьем, тебе помогала я. И верила в твои выводы. Но теперь мне кажется, в Приречье железа нет! Что-то еще скажет Чернявский и Редькин?

– Что?!

Григорий звучно перекусил мундштук папиросы и, сузив свои серые, режущие глаза, процедил сквозь зубы:

– А как же ты подписала мой февральский доклад в Москву? Как?

– Я верила в твои дерзания! – горячо воскликнула Катерина. – А ты? Один за всех, ага? Мы щупаем каждый аршин этих интересных отрогов Талгата, и мы найдем здесь месторождения! Найдем! Вот он, оловянный камень. Их у меня полный карман! Поинтересуйся. А что это? Серебристо-свинцовое оруденение. А это? – и вздрагивающими пальцами Катерина развернула платочек. – Талгат красив! Но Талгат и богат металлами! И мы откроем эти богатства Талгата! А ты… Оставь нас!

Гневное лицо Катерины пылало. Она стояла перед Григорием прямо, вызывающе. Ее правая рука, в которой она держала зажатый в ладони оловянный камень, заметно вздрагивала.

Черная голова Новоселова с вытаращенными глазами высунулась из палатки и тут же скрылась.

– Ну а что еще? – спросил Григорий. – Или это все? А теперь слушай: за отдел металлов отвечаю я.

Повернулся и ушел.

Катерина все еще стояла у костра, кусая вздрагивающие красные губы.

3

Эхо ссоры геологов прокатилось далеко по отрогам Талгата, и, как всегда после неудач, люди начали громко высказывать свое неудовольствие. Одни видели причину всех бед в Катерине, некоторые – в плохо разработанных маршрутах, третьи защищали непреклонность Катерины и надеялись найти оруденение промышленного значения.

Григорий, объезжая на соловом иноходце объекты работ, встретился в тот день с Пантелеем.

Пантелей Фомич уехал на тяжело навьюченном рыжем мерине в тайгу, к Разлюлюевке. Туда же вчера переехала вся его бригада с геологом Павлой-цыганкой.

Остановив мерина, Пантелей снял картуз, вытер мокрый лоб платком, пошарил пальцами в русой бородке и смял лицо в широкой улыбке.

– Здравия желаю, племяш!

– Добрый день.

– Все нюхаешь? Щупаешь?

– Нюхаю и щупаю.

Пантелей нахмурил лоб и спрятал улыбку:

– Так, так. Закрываешь нашу статью?

– Думаю.

– А какую же заместо нас откроешь?

– Приреченскую.

– А-а. Слыхал. А силенки-то хватит али позаимствуешь у кого другого? – Глаза Пантелея заискрились недобрыми огоньками, руки мяли в ладонях повод.

– Ну, ты, дядя, эту песенку оставь.

– Так, так. Знамо дело. Только есть пословица: хозяйство вести – не галифе трясти. Копейка – прыгунья. Пристрой ее в деле не тем концом – убыток. Да ведь тебя не учить? – И, ехидно скаля белые зубы, объяснил: – А бывает и так, Гришуха: разгонят лошадей, удержу нет – мчатся! Дух перехватывает, а остановиться не могут. А тут ложок… Хвать! И разнесло телегу в прах. Хе-хе-хе-хс!

У Григория покраснели скулы, но он улыбнулся и сдержанно ответил:

– Что же, бывает, дядя, бывает! Но я думаю: приреченская телега выдержит. А вот талгатская – трещит. Или вы плохо умеете ездить? Гоните сломя голову, а толку нет.

Пантелей качнулся в седле, натянул повод и, ухмыляясь, осторожно заметил:

– Жадный ты, как я вижу, Гришуха! Ох какой жадный! Тебе бы всю жизнь поднять вверх дном. И Приречье, и Барени, и Саяны!.. А сила где? Надо, брат, мерить не своим аршином, а общим, мирским, – сказал он и поставил перед своим носом указательный палец как высочайшую точку своей мысли.

– Ну, ну, дядя! Говорить-то ты умеешь, – хмуро промолвил Григорий. – А вот в поисках твоей ловкости не вижу. Что же это, по мирскому аршину?

– Эк как! – Пантелей почесал в затылке. – Месторождение найдем. Гриша, найдем! Вот еду на Разлюлюевку. Ну, до свиданьица! – И, поддав ногой мерину под живот, проехал мимо.

Григорий даже вспотел от разговора с дядей и долго еще ворчал себе под нос, пока не подъехал к третьей буровой вышке, возле которой чернела на фоне неба заматерелая, старая сосна.

Третья буровая возвышалась на высокой треноге. Бурение велось вращательным способом на большую глубину. Буровые трубы прошли несколько беднорудных горизонтов, но оруденения промышленного значения не было обнаружено.

Григорий прошел к ветхому стану. Рабочие обедали. В холщовых, ситцевых, просоленных потом рубахах сидели они группами и поодиночке у черных котелков.

– Здорово, работяги!

– А-а? Григорий Митрофаныч! Здравия вам! Проходите, садитесь с нами за компанию!

– Спасибо, не голоден, – сказал Григорий, присаживаясь на лагушку с водой, обвел глазами всех, спросил: – Ну, чем порадуете? Какой метр? Что нового?

Все сразу заговорили, перебивая друг друга:

– А чем радовать? Нечем!

– То и дело: нечем.

– Вхолостую гоним.

– Тут прямо надо говорить: прорыв? Да! По чьей вине ухлопали пятьсот тысяч али больше?

– Куда там пятьсот! Миллион.

– Што же это такое? А?

Григорий, покашливая, взглядывал то на того, то на другого.

– А что делать? – спросил он.

– Дак вы же, слыхать, говорили, – напомнил кто-то со стороны. – Закрыть дело – и конец!

– Разговорами дела не решают, – ответил Григорий. – Меньше говорить, меньше судить и рядить, а работать! Никто не позволит нам вогнать в землю миллион и умыть руки! Не позволят! Стыдно даже подумать!

– Да вить мы што? – робко пояснил буровой мастер Харитонов-старший, чернобородый, кряжистый. – Начали вот двести двадцать седьмой метр, а все пусто.

– Порода тугая. Гранит.

– Ноне вроде ни заработку, ни почету, – пожаловался молодой рабочий, не взглянув на Григория.

– Ничего, друзья. Надо еще поработать!

– А вот поясните, Григорий Митрофанович, ежели на фронте дивизия проиграет сражение по вине начальства, што бывает начальству? – спросил кто-то из темного угла стана.

Щуря глаза, Григорий посмотрел в тот угол и не успел ответить, как прогремел молодой голос Харитонова-младшего:

– Гонят такое начальство, вот што бывает! – И, хлопнув ладонью о ладонь, пояснил: – Давно пора и у нас провести такую чистку. Нелидова жмет – ни отдыху, ни передыху! А толк где? Мне и так намедни дочурка сказала: «А што, грит, тато, если вы землю насквозь пробурите? Тогда куда, грит, выйдут трубы: в Америку или в Африку?»

– Ха-ха-ха-ха!..

– А и верно, братцы, кабы землю пробурить!..

И, перебивая друг друга, заговорили, что нечего сидеть, а надо бурить и бурить, что под лежачий камень вода не течет. Григорий сидел у костра, широко расставив ноги, сцепив руки между коленями, напряженно думая. А может быть, Катерина все-таки права? Или промышленных запасов руды в отрогах Талгата нет? Но что делать? Свернуть поиски? Взвалить всю ответственность за провал работ на Катерину, Новоселова и других геологов? Но и они не виноваты! Такова судьба геологов: не всегда им сопутствует удача. Кажется, вот только что вчера держал нитку в руках, а сегодня ее нет. И попробуй найди клубок, от которого эта нитка оторвалась!

4

Возвращаясь с объектов в село Покровское, Григорий все еще думал об этом. Ветерок, набухая ароматами дубравных цветов, пряным запахом свежескошенной травы, вянувшей в валках, шелестящий, терпкий, мчался в лесостепи за Покровское. На пригорках в окружении зеленых бархатных листочков краснела густая осыпь клубники. Нежный, щекочущий аромат ягод, благоухающего соснового леса, березок, черемух успокоил Григория, и он, опустив поводья, ехал шагом.

Вдруг он услышал приглушенный стон. Григорий остановил иноходца, прислушался. Стон повторялся через короткие промежутки времени. Кто бы это мог быть? Григорий торопливо спешился. Оставив иноходца у березы, пошел к стонущему.

Вдруг совсем радом, за кустарником, у бугорка, раздалось протяжное «О-ох!».

Зрелище предстало непонятное: на низко срезанном березовом пне сидела Дарья, пышная, ширококостная, в розовой юбке со множеством крупных складок и в белой кофте. Подперев ладонями жирный подбородок, она напряженно смотрела на осину. На суку молодой осины висела змея, привязанная голубой лентой за хвост. Дарья издавала тяжкие вздохи и, взирая на змею, громко причитала:

– …Я заклинаю тебя, змея-разлучница, на вечернем небе немеркнущем, о-ох!.. Да пусть твоя любовь иссохнет на веки вечные, и сохнуть тебе до той поры, пока не пробудятся в сердце его помыслы обо мне, – старательно наговаривала Дарья. – Пусть мой наговор летит через леса темные, о-ох!.. Горы высокие, реки холодные… О-ох!.. И как небо меркнет перед вечерней звездой, да пусть так померкнет душа змеи-разлучницы… О-ох!.. И верни мне, вечерняя звезда, огненноглазая, немеркнущая, любовь Пантелея, раба твоего… О-ох!.. Что была я ему милее свету белого, дороже отца, матери и солнца красного… О-ох!

Григорий вышел из-за укрытия.

Дарья вскочила и уставилась на него испуганными глазами. Ее толстые губы вздрагивали, дышала она прерывисто, одутловатые щеки зарделись.

– Ты что, очумела?! – грозно накинулся на нее Григорий. – Колдуешь?!

Дарья собиралась с духом:

– Да вот смотрю… Уж ты не кричи эдак! Кто-то вот устроил… Страсть как интересно! И для чего бы это? Понять не могу, – и повела головою, вздохнула.

– Врешь! – сказал Григорий. – Я лежал в кустах. Видел, как ты ее подтащила, привязала за хвост лентой и все такое. Лента-то твоя?

– Ишь как!.. – проговорила Дарья, обретая утраченный дар речи. – И вовсе я ее не подтаскивала, а поймала вон у той кочки! Наступила ногой на голову, а за хвост ленту привязала. И живую повесила. Уж как ты врать умеешь!

Григорий грозно сузил глаза, подвинулся вплотную к прихрабрившейся Дарье:

– А знаешь, что тебе за это будет?

– А ничего! Змей убивать – не запрет.

– Колдовать запрещено!

– Ишь как! А где это видно, што я колдовала! Я, может, вела разговор со своей душой?

– Что же, у тебя душа змеиная?

Дарья на мгновение опешила и призадумалась.

– И как тебе только жить дальше? Среди людей трезвых, разумных? – продолжал нравоучение Григорий. – Ты ведь еще и в знахарство веришь, тьфу! Стыд, срам. Вот я тебя в стенной газете разрисую с этой змеей, что ты не возрадуешься!

Дарья побелела: позор на всю геологическую партию, скандал с Пантелеем. Пятясь к осине, прижимая руку к груди, она заговорила торопливо, сбивчиво и умоляюще:

– Оставь ты меня, Гриша! Оставь дуру эдакую! Все ить из-за Павлы-цыганки. Тошно даже подумать, что у нас за жизнь с Пантелеем пошла! И все через нее, крутель длиннохвостую!.. А я што? Так это, вроде пристяжная у Пантелея! Я вить и не знаю, где они! Куда они уехали? И в Лешачьем она была с ним. Взяла его под каблук и ездит, не сбавляя ходу. Тогда ты пригрозил ей – она вроде приотстала. А теперь крутит им, как своим носом, пуще прежнего!

Дарья шумно всхлипнула, громко высморкалась и продолжала:

– И разве я хуже ее, вертихвостки? Только грамота у ней, а толку-то что? Баба как все бабы! И хуже бабы вдесятеро! То с Тихоном, то вот мово белоглазого взяла под уздцы, да разве это хорошо? Две семьи разбила, вертихвостка! Вот и заклинаю ее змеиным духом. Я уж не знаю, што мне делать? Утопиться, што ли? – Дарья разрыдалась, крупные слезы градом покатились по ее пухлым щекам.

– Ты бы лучше не наговорами на вечернюю звезду, а твердостью характера действовала, – сказал Григорий, хмуро взглядывая по сторонам. – И что он, раб вечерней звезды?

– Пошто? – удивилась Дарья.

– Да ты же его причислила к звездам? Ничего себе звезда! И как он услышит твой страждущий голос через леса темные, горы высокие, реки холодные?

– Ишь как! Да ведь это наговор! Меня еще на прииске Благодатном бабушка учила этому наговору. Знать, услышит, если есть такое слово!

– Тьфу!.. Черт знает что ты городишь! – проворчал Григорий. – Да если Пантелей узнает про твои наговоры, он от тебя на сто километров отскочит в сторону. И никакими вечерними звездами не притянешь!

– Да вить я же тайно!

– Тайно! От такой тайны все собаки в Покровке поднялись! Такой стон стоял в лесу, я думал: тут кого-то душат.

И уже миролюбиво Григорий посоветовал:

– Ну, ступай! В лесу-то темно. Да смотри, если еще раз устроишь такую тайну – обнародую! Это ты запомни! – И, резко повернувшись, скрылся в кустах.

Дарья долго еще стояла на одном месте, точно ее оглушило громом. Потом, подняв подол широкой юбки, она перешла вброд речушку Жулдет, обулась на другом берегу и только тогда подумала: «Ишь как! Вот те и на! Да где он только не бывает? Нюхом он берет, что ли? А все-таки я его разжалобила! Ить какой человек, от него нигде не скроешься! Нет, куда Федору до него! Он сильнее и духом, и скрытностью. И холостую жизнь ведет – позавидовать можно». Только теперь она осознала, что Григорий – не просто инженер, но еще и сильный духом человек. А то, что он обладает таинственным нюхом, в этом ее не разуверит никто: она испытала.

Глава двадцатая

1

Заседание у Новоселова прошло бурно. Все спорили, высказывали то одно, то другое предложение. Были подняты все документы проходок, шурфов, буровых скважин и канавок – и все-таки ничего не решили. Труд трехсот человек, материальные и финансовые затраты могли окупиться только оруденением промышленного значения. Надо было искать, искать, искать… Но нужны были деньги.

Григорий отмалчивался на заседании. Катерина взяла на себя и всю ответственность за продолжение работ, и разговор с управлением. Утром Трофим Рябов подал Катерине вороного бегунца под седлом, и она уехала в Дарьино для разговора по прямому проводу с геологоуправлением. Вскоре после этого Григорий покинул Талгат.

Вороной шагом поднимался на крутой перевал хребта Двенадцати дев. По народному поверью, этот живописный хребет, возвышающийся над равниной двенадцатью сопками, сложился из двенадцати девичьих желаний. Будто бы двенадцать девушек когда-то пришли к седому Талгату и украли у него каждая по драгоценному камню. Преследуя их, Талгат превратил каждую из них в кремнистую сопку. Так и остались они здесь на веки вечные – двенадцать окаменевших дев.

Катерина ехала, задумавшись, опустив поводья. Дорога шла берегом реки. По ту сторону реки проступали в синей дымке деревушки, поселки.

У переправы Катерина встретилась с дедом Терентием, отцом буровых мастеров братьев Харитоновых. Девяностосемилетний старик вскоре после первых дней войны эвакуировался из Киева вместе с промысловой артелью и жил теперь в Покровском. Нынешней весной работал он в Талгатской партии и отличался от всех рабочих неутомимостью и юмором.

– Га! Сдается мне, старому дурню, що це сама Катерина! – воскликнул он, сжимая в своей широченной ладони маленькую, гибкую руку Катерины.

– Ой, ой! Как же больно! Какая же сила у вас, Терентий Кириллыч!

– Ни, вже нема силы, – возразил дед, посмеиваясь светлыми глазами. – Був на Вкраине одиннадцать пудов и восемнадцать хвунтов. Зараз в эвакуации дюже похудал. Думаю, Катерина, поихать до Вукраины. Надоела Сибирь з морозами. У нас зима добрая. А лито? Чи той сад! Дубрава! Ричка, волны, жинки, о!.. Нима такой красы в цей Сибири! Хай живут здесь сыны. – И, помолчав, пояснил: – Зараз торгую артельным добром. Бо гроши треба, гроши, гроши! Объихав, мабуть, всю окрестность. Побываю ще тут, там и, мабуть, к пятнице вернусь в Покровское.

И, лукавым глазом взглянув на Катерину, которая была ниже его плеча, мечтающе заговорил:

– О Катерина! Сдается мне, старому дурню, шо я снова зараз той самый парубок с Черниговских Политалей, що копу жыта тягал на спине. А ты – та самая Глиня, шо дивилась на мене и, руки в боки, приговаривала: «О Терентий, ты зараз тащил по хутору копу жыта, возьми мене, попытай, чи дюже ты силен!» И я пытал, я ту Глиню, дивчину, мабуть, пудов в пьять, чи в семь, занес до Днепровской дубравы (было, мабуть, верст пьять, чи десять с гаком). А вона, як та мягкокрыла птица, льне ко мне, щекоче да ще добавляе: «О, Терентий, бачишь Днипро? Колы ты такой дюжий, попытай зи мною переплыть Днипро?» И шо ты думаешь, Катерина? Я, как був, в чоботах и в тех самых портках, шо носил на хуторе тико батько Охрим, зашел в Днипро. А вода такая дюже крепкая и ревучая, як те самые сычи в гаю! Глиня вцепилась мне в шею и мовит: «Терентий, утоним! Терентий, коханый Терентий, любочка ты мой! Терентий, дурень! Терентий, скаженый!!!» А я ее тягаю на себе, и зараз круча. Я прыгнул и поплыл в чоботах и тех самых штанах, шо в них можно было сховать и тебе, и твои бумаги, и все!..

– И… Как же вы… Переплыли? – спросила Катерина.

– Да як же? Переплыл. Трохи вона надавила мне выю, чи ба, шею! Так во, Катерина, було б мне лет осьмнадцать, поплыли б с тобой за тим самым снарядом хуч к черту в пекло!.. – И, подмигнув светлым глазом, дед Терентий направился к своим арбам, завидев приближающийся паром.

2

Дед Терентий ехал в Саянск и в другие села и деревушки, где он думал сбыть изделия своей промысловой артели и кое-что закупить. На одной его арбе, под присмотром здоровенного рыжебородого дядьки, стояли кадушки, туеса, квашни, совки, гребки, ушаты, тазы и прочая домашняя утварь. На другой арбе лежали какие-то тюки, сено и в передке – двухведерный медный самовар, приобретенный дедом для полевой бригады. Тут же, у самовара, сидела веснушчатая полнощекая внучка Зинка.

Паром подошел к берегу. Тихий ветерок крутил в воздухе пушистые семена тополя, гнал по берегу круглые колючие кусты прошлогоднего курая. На переправе было много народу. И все толпились у припаромка.

Наблюдая за черной одинокой тучей, пошевеливая белую бороду пальцами, дед Терентий заметил:

– Це ползет лихая година.

– Эта туча? – спросила Катерина.

– Я бачу, що це туча! Тильки дюже она поганая! – сказал Терентий, направляя арбы к парому.

Последним подъехал на соловом управленческом иноходце Григорий. Натянув поводья, сутулясь в седле, он зычно крикнул паромщику:

– За-хар! За-хар, слышишь? Наведи порядок. Что они у тебя сгрудились у въезда? Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь!

Властным голосом наводя порядок, Григорий въехал на паром и остановился у рулевой будки. Его одежда запылилась, и только на кожаной тужурке тускло поблескивали медные пуговицы. Темно-синяя фуражка, сдвинутая на лоб, закрывала глаза.

Катерина окинула Григория сердитым взглядом из-под мохнатых ресниц и отвернулась. Ее усатая, чуть вздернутая губка вздрагивала.

«В нем есть сила. Твердость и характер, – подумала она. – Его бы силу в дело Талгата, вот тогда бы!.. А вдруг он прав? Нет. И тысячу раз нет! Месторождение мы возьмем!» – И, закусив вздрагивающую губу, засмотрелась на мутное течение реки.

Искоса глянув на Катерину, Григорий вспомнил разговор у костра на рассвете и пылающее лицо Катерины, и ее вздрагивающую руку с оловянным камнем, и то, как она гневно выкрикнула: «Один за всех, ага?» Припоминая каждое ее слово, Григорий одобрительно и ласково подумал: «Ну и характер! С таким характером она, пожалуй, найдет все, что захочет!»

3

Паром отчалил, и тотчас же черная туча закрыла солнце; стало сумеречно, как вечером. Енисей почернел. По его гладкой поверхности пробежала легкая зыбь, будто он продрог. На правом берегу высокие тополя накренились от сильного напора ветра.

– О, це сатана! Бачишь, Катерина, вже реве!

– Завертело, доплыть бы!

Шквал рванул паром с такой силой, что пошатнулись люди, захрапели лошади, прижимаясь друг к другу. С чьей-то головы сорвало белый платок, словно кто-то расправил его в воздухе невидимыми руками, унося в реку, как большое письмо. У деда Терентия буря выхватила с воза пустое ведро и с грохотом бросила через перила в воду.

– О, хмара! Дюже крутая! – заметил дед, отвязывая от воза самовар.

Кто-то испуганно крикнул:

– Эй, паромщик! Держи поперек волн! Хлещет в лодки!

– Уто-онем! Мать пресвятая богородица! Утонем! – заголосила баба в красном платке.

Лошади, сбившись в кучу, теснимые огромным напором воздуха, пятились, нажимая упряжью на опалубку.

– Ой, ногу прижало-о! Выслободите ногу, родненькие-э-э!.. – завопил кто-то тонким, звенящим голосом.

Вдруг перила треснули, и крайний тарантас с маленькой саврасой лошаденкой свалился в реку. Инстинктивно почуяв опасность, лошади замерли на месте, прядая ушами.

Ветер свирепел. Волны ходили горами, белея гребнями, захлестывая лодки. Паром, перегружаясь, садился глубже и, не слушаясь управления, плыл на середине бушующей реки.

Григорий наблюдал за суматохой со стороны, от перил. Нахлобучив фуражку, он, не торопясь, закинул поводья на седло иноходца, отпустил у седла подпруги, прошел мимо Катерины и поднялся к рулевой будке Захара. Приложив ладони раструбом, закричал:

– Эй, мужики! Бабы! Лошадей распрягайте. Живея-а! Пошевеливайтесь! Живея-а-а! Трос рубите, трос! Слышите? Рубите топорами! Живея-а-а!

Буря дохнула свирепым напором. Фуражка Григория взлетела над паромом и шлепнулась в волны. Трос, протянутый через семь лодок, стоящих на якорях в реке, натянулся, как звенящая струна, и вдруг лопнул. Паром стремительно понесло вниз по реке. Захар и Григорий, налегая всей силою на рулевое колесо, старались правильно держать паром, но волны сбивали его и заворачивали.

Катерина сняла сапоги, плащ, шарф, прикрепила к седлу и помогла деду Терентию распрячь лошадь. Внучка ревела, вцепившись в штаны деда.

На левом берегу завыла сирена. Качаясь на волнах, от берега отплыл спасательный катер.

– О, лихо!.. А ну, внучка, седай на мене! – сказал дед, подставляя широкие плечи; двухведерный самовар он держал в руках.

– Дедушка, самовар бросьте! Видите, тонем! Бросьте самовар, он вас утопит!

– Ни, Катерина, нехай буде як буде!

– Утонете!

– А мабуть, не втопну?

Паром накренился. Женщины заголосили. Еще секунда – и… люди, лошади, брички – все полетело в кипящие волны.

– Дедушка!.. Держитесь!.. – Катерина успела схватить старика под руку и, погружаясь в воду, оглянулась, за что можно ухватиться: рядом с нею плыла груженая арба.

– Бросьте самовар! – уже в воде крикнула Катерина.

– Ни!.. – ответил Терентий.

Люди барахтались, цеплялись за плавающие повозки, кричали, лошади фыркали, тараща глаза, направляясь к берегу.

За арбу ухватился с другой стороны человек с красной бородой. Арба скрылась в волнах, увлекая за собой Катерину, деда с внучкой и человека с красной бородой…

Катерина, если бы не схватила под руку Терентия Кириллыча, могла бы переплыть реку. Но грузный дед с внучкой и самоваром тянул ее на дно.

Холодная вода толстыми иголками колола тело. У Катерины свело судорогой ноги. «Значит, тонем?! Этот проклятый самовар!.. Где же Григорий?» Мысли вспыхивали и гасли, точно резкие молнии.

…Буря улеглась так же внезапно, как и возникла. Выглянуло яркое солнышко, снова защебетали птицы. Катерина пришла в сознание. Открыла глаза, глубоко вздохнула, чувствуя свист в ушах и боль в груди. Кругом были люди.

– Григорий где? Спасли его? – спросила она.

– Которые с тобой, вытащили, – сказала баба в мокром бордовом сарафане. – Вас трех подняли из воды-то. Так вы клубком и сцепились. Господи, какая буря-то страшнущая пронеслась! Господи! А Григория не видали…

Катерина испуганно оглянулась и увидела босоногого мокрого Григория.

Григорий весело встряхивал мокрой черной головой. Катерина, смущенно улыбаясь, не сводила с него глаз. Никогда Григорий не казался ей таким прекрасным, как в эту минуту.

Дед Терентий пришел в сознание последним из спасенных. Откашливаясь, он с трудом соображал, что с ним случилось и где он лежит. Завидев Катерину, дед внимательно посмотрел на нее и, вздохнув, промолвил:

– О це дивчина! – Потом что-то вспомнил, тревожно поискал глазами вокруг себя, заметил внучку на руках рыжебородого, спросил: – Трохим, а где самовар?

– Здесь, – ответил Трофим.

– А чи целы артельные гроши, га?

– Целы, дидо! И арбы тут! И кадушки, и все!

– О, це добре! – и, покряхтывая, Терентий Кириллович поднялся на ноги, улыбаясь.

Оказалось, что дед Терентий, распродав часть артельного добра в левобережных колхозах, вырученные деньги хранил в самоваре.

Прощаясь с Катериной, Терентий Кириллыч сказал:

– О дивчина! Дай же бог тебе здоровья да парубка доброго! Тилки шоб он був умным! А я, как буду на Вкраине, пришлю тебе груш! Чуешь? Груш! Во каких! – и показал кулачище величиною с чайник.

4

О новой ссоре Григория с Катериной на Талгате величавая Фекла Макаровна с большим запозданием узнала из письма Дарьи:

«Золовушка моя, Фекла Макаровна!

Пишет тебе Дарья Ивановна Муравьева. Получила от тебя письмо через людей, и прочитал мне его Трофим Кузьмич. Так вот теперь Григория Митрофановича на Талгате нет и не будет. А уехал он в Барени, а потом Барсуковскую партию будет проверять. А што здесь произошло, про то и буду писать. Чо мы тут ищем, и я не знаю, токмо вышли мы все из роздыху, а все толку в определенном понятии нет. Григорий Митрофанович крепко разошелся по всем видимостям с Катериной Андреевной. А как есть у Катерины Андреевны своенравный характер, то она и стала поперек. А потом было заседание у Новоселова. После заседания Григорий Митрофанович уехал. Был тут и Одуванчик, козел неудойный. Набрался земляники, да воздуху, да солнца и уехал. А Григорий Митрофанович все проверял: своим глазом и своими руками.

Огорчило меня твое известие про Федю. Знать, и гошпиталь не помогает ему? Раны, знать, тяжкие? Господи, да что же это будет?! А певун-то он какой был у нас?! Так ровно колокольчик! Уж как я плачу, как плачу!.. И все прошусь на неделю домой, штоб повидаться с крестником. Да вот некому меня заменить. Поварихи путевой нет.

Пантюша мой, как и раньше на приисках, все шандает перекати-полем. Влюбчивый он, и я изнылась из-за него. Но я теперь буду действовать на него твердостью характера. Тут, как он приехал с Разлюлюевки, я ему преподнесла отказ во всем, как во вниманье, так и в обиходе за ним. Пусть знает, белоглазый; и я имею характер!

На этом заканчиваю письмо, писанное Трофимом Кузьмичом под мои слова.

Дарья Муравьева»

На обороте канцелярского листа, исписанного широким почерком с завитушками, как мог писать только один Трофим Кузьмич Рябов, шло продолжение письма Дарьи Ивановны:

«Золовушка моя, Фекла Макаровна!

И еще пишу тебе большую обиду на Григория Митрофановича. Ты ведь знаешь по приискам: в деле я всегда первая. И тут все рабочие мною премного довольны. Да вот Григорий Митрофанович перед отъездом повелел напрочь снять меня с доски почета. А за что? Про что? Не знаю. Так и уехал. Про бурю-то я тебе не писала? (Следует подробное описание бури). Ну, дак вот, погоревала я, как следует быть, а теперь начальник партии, товарищ Новоселов, приметил мою работу и не обошел вниманием: повелел прикрепить мою фамилию на доску почета. Так что я теперь живу по всем определенностям правильно. А еще шлю поклон Юлье Сергеевне. Сварила я тут земляничное варенье – ягодка к ягодке. Как будет попутчик, перешлю в гостинец Юлье Сергеевне и тебе, золовушка Фекла Макаровна.

Дарья Ивановна».

Из письма Фекла Макаровна уяснила себе, что на Талгате дела обстоят худо и что разрыв Григория с Катериной еще углубился в каком-то деловом споре.

Вечерами Фекла Макаровна проводила время в семье Чадаевых. Недавно к Юлии приехали из Алма-Аты мать, Евгения Андреевна, и младший брат, белобрысый резвый шалун Николенька. Часто бывал в доме Муравьевых военврач Сергей Сергеевич Чадаев.

Глава двадцать первая

1

…Между тем здоровье Федора становилось все хуже и хуже.

Как ничем невозможно остановить стремительно падающий с утеса огромный камень, сбивающий на своем пути все преграды, так ничто не могло приостановить быстро развивающуюся болезнь Федора Муравьева: ни усилия врачей и профессоров, ни строжайший режим, который был создан для больного в госпитале, ни любовь Юлии Чадаевой, ни материнская забота величавой Феклы Макаровны.

Утром профессор-хирург долго осматривал Федора в присутствии врачей и ассистентов.

Федор лежал на высоком хирургическом столе. Он не стыдился ни своей наготы, ни худобы тела, и даже то, что среди врачей была молодая женщина, не смущало его. За дни пребывания в госпитале он уже свыкся с бесцеремонными руками врачей, свыкся с той маленькой палатой-одиночкой на четвертом этаже госпиталя, в которой он лежал с первого дня; привык к санитарам и санитаркам, к визитам врача Чадаева. И даже посещения Юлии не волновали его. То, что происходило в нем, в его организме, в душе, было превыше всяких волнений: он умирал. И, сознавая эту неминуемую, медленно наступающую смерть тела, он уже не прислушивался к тому, что скажет врач и что на это ответит другой врач, какое заключение вынесет профессор. Он только видел людей в халатах, умных, желающих ему добра и вместе с тем бессильных вернуть ему здоровье.

Пять дней тому назад его постиг второй страшный удар. В ту ночь он работал над пятой главой своей поэмы «Земля в шинели». Боль в позвоночнике, медленно распространявшаяся по всему телу, заставила его прекратить работу. И он, не находя себе места, вышел в вестибюль к открытому окну. Тут и постиг его удар. Он почувствовал, именно почувствовал, как медленно прошла смерть по левой стороне его тела. Сперва нога отказалась служить ему, потом рука, а затем уже вся левая сторона лица замерла. Веко глаза не закрывалось. Рот скривился и поднялся углом к глазу.

Он позвал на помощь и испугался своей нечленораздельной речи. Он хорошо помнил, как дюжие санитары несли его на руках в палату. Потом пришли врачи… Всю левую сторону его тела обложили грелками, что-то давали пить, действовали уколами, но все было тщетно.

На другой день пришла Юлия. Он с тоской смотрел на ее вьющиеся золотистые волосы, на румяное, здоровое лицо. И ему было больно. В его сердце бурлила сила молодости. Юлия попробовала успокоить его, напомнила ему о судьбе Николая Островского. Федор тогда написал ей в блокноте, который лежал у него на груди: «Не надо говорить так. Моя совесть чиста перед Отечеством. И если я умру, не поминайте лихом. А где Григорий? Я хочу видеть его». Юлия расплакалась у его постели и ушла.

Так прошло четыре дня. Он видел, все слышал, все понимал, думал о себе, записывал в блокноте свои мысли, афоризмы, стихи, но говорить не мог.

Сегодня утром его постиг новый удар. Он проснулся от какого-то страшного, кошмарного сновидения. И первое его желание – повернуть голову – оказалось неисполнимым. Он уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни губами, ни языком, ни веками глаз. Так он пролежал до рассвета. Потом пришел санитар, здоровенный дядя Миша, как его называли в госпитале. Федор видел, как шевелились его губы, но, напрягая слух, ничего не слышал: ни движений дяди Миши, ни его шагов, ни его голоса.

И теперь, лежа на столе, он знал, что говорят о нем, и говорят не по-латыни, а по-русски, не стесняясь его присутствия.

По движению губ врача Сергея Чадаева он понял, что ничем нельзя предотвратить его смерть. И сразу заныло и сжалось сердце. Хотелось многое сказать людям, но мысли свои не мог выразить ни словами, ни движениями лица, ни выражением глаз.

После консилиума врачей и первого хирургического кормления санитары подняли Федора, положили на носилки и вынесли из кабинета. Он видел молодое круглое лицо санитара, идущего сзади, видел его подстриженные под ежик светло-русые волосы, его внимательные глаза, и так, вплоть до палаты, он смотрел в глаза санитара: перевести взгляд он уже не мог.

И вместе с тем он жил. Жил своей внутренней бурной жизнью, которой никто не видел и никто знать не мог. Он чувствовал, как стучало с перебоями сердце и что-то горячее, причиняющее тупую боль, переливалось по телу мозга.

Санитары ушли. Федор лежал один в палате. Один ли? Он этого не знал, потому что видеть не мог. Его широко открытые глаза смотрели в потолок. «Они думают, мне страшно умереть. Глупо, совершенно глупо! Мне страшно умереть без слова. Я еще не сказал самого главного», – думал он. Но что было главным? Проститься с родными? Нет. Сказать свое напутствие и пожелание Григорию? Нет. Что же главное? «В поэме много сырых стихов. Да и вся она рыхлая. Мне бы только три дня, и я бы…» Это и было главное. Он хотел жить, творить, дерзать и не умирать.

«Я не люблю тех, у кого нет постоянного климата в душе, – продолжал свою мысль Федор. – Сегодня слякоть, завтра мороз, а послезавтра черт знает что дует в таком человеке. И в жизни он тряпка, и в любви размазня. Человек восприимчив. Много всяких грязных ракушек налипает нам на бока. Другому так много налипнет, что он и живет в этих доспехах, как еж в иголках. Сойдешься с ним как с человеком, а покопаешься – еж, натуральный еж! И чопорность, и зазнайство, и эгоизм, и корыстолюбие, и черт знает какие иголки… И как же надоел мне потолок!.. Положили бы они меня к окну! Хоть бы взглянуть на улицу…»

…Сумерки сгущаются. От большого окна веет прохладой летней ночи. Федор все так же смотрит в потолок. Потом на потолке вырисовывается лицо профессора. Потом возникают какие-то яркие, сверкающие круги. И вдруг он видит совершенно ясно склонившееся над ним лицо Григория…

«А, золотцо! Что же ты так поздно? Поздно, брат, поздно! – ответил Федор с упреком. – А я хотел тебя видеть. Если бы ты пришел вчера, золотцо! Вчера! Вчера!.. Теперь поздно. Отдаю, брат, якорь! Или, как говорят подводники, ложусь на дно. В твоих глазах слезы? Не надо слез! Не надо! Я пожил, повоевал и умер. Да, да, золотцо! И умер. Ты живи. И помни, что у тебя был брат, который любил жизнь, Отечество и погиб, как много других. Честно. Тебе оставляю жизнь. Живи хорошо! Впереди, впереди мигает огонек, золотцо. Держись по этому огоньку – и будущее будет прекрасным. Завидую, брат, потомкам, тем, кто будет жить через 20–30 лет после меня. Завидую!.. Но и мы жили неплохо. Мы отстояли эту будущую жизнь».

Лицо Григория вдруг превратилось в какую-то яркую фиолетовую тень. Потом остались одни большие синие глаза с черными ресницами. Сердце у Федора сжалось и заныло. А все кругом синее, синее…

«Я ничего не вижу! Я ничего не вижу!» Он потерял зрение. Мир потух, как залитый водой костер.

2

…После памятной купели в бурных водах Енисея, когда Катюша, смеясь и плача от пережитого страха, вся мокрая, как бы вцепилась в жизнь, стараясь в последний раз расшевелить Григория, чтобы все было хорошо, как прежде, в недавнее время, – сам Григорий, угрюмый и тяжелый, казалось, утопил в водах батюшки-Енисея все свои добрые чувства к Катюше. Он ее не слушал. Не смотрел на нее; бормотал что-то о паромщике, которому бы не паром водить, а коров доить, о бабах, наделавших столько паники, что и паромщика с ног сбили; бормотал как-то бессвязно и бесстрастно, не вдумываясь в слова, словно брал их не из собственных чувств, а вытаскивал пригоршнями из карманов кожаной тужурки.

– Но ты представляешь, – говорила Катюша, когда они, взяв своих коней, шли берегом от пристани к районному селу, – ты представляешь, Гриша, как вцепился в меня Терентий Харитонов! Я думала, он меня задавит. И тут еще мужик с красной бородой, и та телега, и этот проклятый самовар, представляешь!.. У него в самоваре деньги! Ну и дед! Ты видел, как нас вытащили на катер? Меня, и Терентия, и его внучку, и самовар.

– У него что, деньги были в самоваре?

– Ну да. Он как открыл глаза, так сразу и спросил: чи цел самовар с грошами? Вот еще смеху-то!

– Не смешно, а грустно, – откликнулся Григорий, соображая, когда же он сумеет сесть на пароход или катер, чтобы уехать из Миниюса, а там, через крышу Азии, Саяны, в Туву, где работала крупная комплексная экспедиция геологоуправления. – Что же тут смешного? Если человек так вот цепляется за собственность, когда же мы от нее избавимся? Жизнь для него, выходит, дешевле, чем какие-то гроши, будь они прокляты!

– Но ведь деньги-то артельные?

– Откуда артельные? А! Наторговал! Ну, там наверняка наполовину были его собственные. Знаю я таких дедов.

– Ну, ты теперь начнешь, – обиделась Катюша, недовольная мрачным тоном разговора с Григорием. – Тебе, однако, не очень было бы жаль, если бы вместе с дедом и самоваром утонула и я. А когда-то совсем было не так! Ты так переменился, что я просто не понимаю тебя. Что с тобой происходит, скажи, пожалуйста. Одно время я думала, что ты влюблен в эту Юлию. Потом оказалось, что и Юлии для тебя не существует. Знаю: может быть, раз какой-то всколыхнулось у тебя сердце, но ты тут же осадил себя. А ты умеешь это делать, – грустно усмехнулась Катюша, хотя на глаза ее, дрожа на ресницах, навернулись слезы. – Хотела бы я, чтобы ты хоть раз влюбился в кого-нибудь. Или ты такой холодный человек, что для тебя не существует ни любви, ни ласки, ни чувств, ни солнца, ни вот этой нарядной черемухи, ничего на свете! Чувствуешь, как пахнет черемуха? Кругом столько цветов, столько зелени, а ты идешь и глазами боронишь землю. Если бы ты знал, как мне больно! Если бы ты видел и понимал!

Григорий с удовольствием прыгнул бы сейчас в седло и галопом умчался в бревенчатый Елинск, разбрызгивая копытами лошади застоялую грязь в лужицах по избитой, ухабистой дороге. Что он мог сказать Катюше, чем ее утешить?

Замкнутость Григория, его постоянно и напряженно работающее лицо и сжатые в твердую складку губы пугали не одну Катюшу. Только деловые разговоры, работа, работа и никакой личной жизни! Таким он запомнился Катюше на Талгате, а Юлии в домике на набережной. Не один раз, глядя на Григория со стороны, Юлия с жадностью наблюдала за ним. По существу, он сам, своей большой волей отстранил от себя и Катюшу, и Юлию. Юлии никогда не забыть, когда она, искупавшись в полынье, на мгновение почувствовала близость Григория и ждала, очень ждала, вдруг он скажет ей что-нибудь задушевное, ласковое, согревающее, приблизит ее к себе – они же почти полгода до приезда Федора жили рядом в двух комнатах! Но ничего подобного не случилось. В какую-то критическую минуту близости Григорий моментально менялся. Словно внутри него жил еще один человек, некий контролер суровых правил, который вовремя запечатывал душу Григория.

«Со мною он всегда такой, – думала Катюша, закусывая пухлые губы. – Неужели с Юлией он такой же?»

– Ты где остановишься? – спросила Катюша, когда они вошли в Елинск.

– Нигде. Вот сдам каурого на базу, возьму свой чемодан и вернусь на пристань. Мне же надо спешить к Ярморову. Не понимаю, что медлит Лесовых? Он же со своим отрядом должен был спуститься по Енисею до Большого порога. Время-то уходит!

– Смотри, Дружок твой! – вскрикнула Катюша, останавливаясь. Черный кобель большими прыжками бежал к ним из переулка. – А я что-то не заметила его на пароме. Неужели он переплыл Енисей?

Григорий и сам не в малой мере удивился. Дружка он оставил с Трофимом Рябовым, чтобы тот перепоручил его Пантелею Фомичу, а Дружок вот он: мокрый, радостный, возбужденный, с сияющими собачьими глазами, полными беспредельной любви к хозяину, покинувшему его или случайно забывшему. Но Дружок не из тех собак, что могут совладать со своими чувствами, переметнувшись к другому человеку за какую-то жирную говяжью кость. Дружок верен своему молодому хозяину, от которого он немало слышал добрых слов в дебрях тайги и не раз выручал его при встречах со зверем.

– Эх ты! Партизан! – пожурил Григорий, хлопая собаку по затылку. – Тебе же лучше было бы с Пантелеем. Со мною хватишь ты лиха! Чего доброго, искупаешься в Большом пороге, дьявол. Простынешь, захвораешь.

Дружок прыгал, визжал, терся о ноги Григория, просто готов был лопнуть на радостях.

Прощаясь с Григорием на Елинской базе изыскательской партии, Катюша поинтересовалась, что все же скажет Григорий относительно Талгата.

– Ты остаешься при своем мнении?

– Мое мнение: поиски не должны быть напрасными, только и всего. Я уже говорил: проспекторская разведка изрядно напетляла на Талгате. Но теперь, кажется, дело пойдет лучше. Ты же напала на верный след. Оборудование вам подбросят, людей у вас хватает, что еще нужно? Продолжайте работы, вот и все.

– Так бы ты и сказал на совещании. Там ты сыграл в молчанку, чтобы не взять на себя ответственность, а сейчас говоришь: продолжайте работы! Интересно! – Катюша зло прищурила свои смородинно-черные глаза, капризно вздернув губку, что предшествовало тому состоянию безудержного негодования и горечи, когда она, теряя власть над собою, могла наговорить столько резких, хлещущих обвинений, что потом, спустя час или два, сама же раскаивалась. Григорий знал эту дикую черту ее капризного характера, а потому и хотел немедленно уйти со двора базы, только бы избежать неприятного объяснения с Катюшей, но последняя и шагу ступить не дала. – Постой, не торопись, – остановила она, проворно загородив дорогу в воротах. – Какой же ты начальник отдела металлов, – иронически кидала Катюша, дергая губкой и все больше краснея пятнами. Эти предательские пятна проступали у ней в минуты гнева как-то странно, кругами, на лбу и щеках и даже на ее полной, короткой шее, – какой же ты начальник, если не поговоришь с народом базы: с экспедитором (вон он у склада, видишь?), с конюхом, механиком и с нашим главбухом. Здесь же база Талгатской партии, которой ты советуешь продолжать, так сказать, по твоему внутреннему убеждению, пустопорожнюю работу до конца геологического сезона! Поговори же с народом! Ты это умеешь делать, – зло искря суженными глазами, продолжала Катюша, и ее полная грудь под темным шерстяным платьем, пятнами просыхающем на солнце, шумно поднималась и падала. В какую-то секунду вот здесь, в воротах базы, Катюша вдруг совершенно ясно представила себе, что Григорий, с которым она так и не сблизилась на Талгате, уходит от нее навсегда. Такого позора покинутой она не могла стерпеть. Нет, она ему все выложит! Пусть он окончательно поймет, что из себя представляет Катюша Нелидова, любовью которой он пренебрег. Конечно, над нею будут смеяться все! Кто не знал, что между ними было за минувших три года! Все видели, все ждали, что она не сегодня завтра станет его женою, и вдруг – Катюша попросту покинутая девка, да еще на двадцать восьмом году жизни!.. – Ты не хмурься, а слушай, что я тебе скажу. Да! Парочку неприятных слов!..

На шумный голос Катюши потихоньку, словно ненароком подошли Тишка Семушкин, коренастый мужичок в брезентовой куртке, с добродушным, блинообразным лицом; показался в отдалении завбазой Семиречный, высокий, как жердь, со впалой грудью и в узких брюках внапуск на рабочие ботинки. Семиречный славился хорошим охотничьим слухом и большой застенчивостью. Потому-то он и не подошел близко, стоя анфас к Катюше и Григорию, но слышал-то он трескучий голос Катюши прекрасно. С улицы смотрели в ограду любопытные жители Елинска: две женщины – одна в сатиновом цветастом платье, простоволосая, другая – в коротенькой кофте, расстегнутой на ее большом вздутом животе; да еще подбежали ребятишки: один огненно-рыжий, с крошечной пуговкой носа и распахнутым ртом, как у желторотого птенца в гнезде в момент кормления, другой, похоже, меньшой брат рыжего: такой же огненноголовый, кривоногий, беспрестанно хлопающий глазами. Григорий, поведя взглядом, как-то сразу увидел всех любопытных и еще более смутился и досадовал на себя, что не отдал коня Катюше за околицей Елинска, где бы она могла всласть выкричаться без свидетелей. «Расперло ее, черт бы ее побрал! Хорошо, что я все-таки на ней не женился», – успел подумать он, когда Катюша выкрикнула ему о косом зайце, что напетлял и ныряет в кусты. С этой минуты он уже не мог спокойно слушать, постепенно воспламеняясь от несправедливых и диких обвинений Катюши. А та продолжала наступать:

– Напетлял и в кусты ныряешь, да? И думаешь, что тебе все сойдет! Нет, не-ет, не выйдет. Времена меняются, Григорий Митрофанович, и мы меняемся вместе с ними. И я уж не та, и ты далеко не тот, чтобы я могла закрывать глаза на твою физиономию. Да!

Раз пять Григорий порывался ответить на нелепые обвинения, и каждый раз закрывал рот на полуслове: разве возможно открыть рот, если кричит Катерина? Да она способна перекричать сто паровозов, не то что какого-то Муравьева! О, черт бы ее побрал, дуру. Заткнуть бы ей рот!

– Я тебе все выскажу! Я давно хотела тебе сказать о твоей тактике! Ты вот приехал, нет, не приехал, а подкрался исподтишка! И начал свою работу. В отряде Сомичева замутил всем голову; у Харитонова-старшего – всех запутал. И то не так, и это поехало не в ту сторону.

– Ты что, с ума сошла? – успел выкрикнуть Григорий.

Со стороны, из-за ворот, донесся громкий голос бабы:

– Вот баба так баба! Умеет крутить мозги.

И как бы на выручку Григорию раздался робкий голос Семиречного:

– Товарищ Муравьев, вы, кажется, уезжаете? Здесь вам в конторе два письма лежит. Я их хотел сегодня переправить на Талгат, но поскольку вы сами налицо, не возьмете ли письма?

Григорий, не подняв головы, поспешно обошел Катюшу, как мину, готовую взорваться в любую минуту, если наступить на опасные контакты, зашел в контору, маленькую приземистую избушку с подслеповатыми окнами, взял там у кассира базы два письма и, не читая их, засунув в карман, с дорожным чемоданом в одной руке и дождевиком, перекинутым через другую руку, направился на пристань.

Только здесь, в прохладе развесистых черемуховых кустов, осыпанных зелеными бусинками ягод, свисающих до травы, он вспомнил о письмах. Одно было от тетушки – он узнал его по почерку на конверте; другое, тонкое, со знакомым надрезом военной цензуры, как-то сразу бурно всколыхнуло сердце. Чей же это почерк – прямой, четкий, выпуклый и – совершенно незнакомый? Он догадался, что писала женщина. Неужели письмо от Юлии? Юлия, которая никогда не любила его, пишет ему письмо? Странно! За столько времени жизни в одной квартире Григорий ни разу не видел почерк Юлии.

Письмо было и в самом деле от Юлии. Вот что она писала своему далекому во всех отношениях другу:

«Добрый день, Григорий Митрофанович! Пишу Вам не столько от себя, сколько от Федора.

Помните, когда-то вы сказали мне: «Бураны еще будут; разные и всякие!» И еще что-то в этом роде. Сколько раз я припоминала ваши слова! И бураны, и метели, и страшные морозы – чего только не довелось пережить!

А самое страшное – впереди. Да!

Он угасает, Федор! Я не могу смотреть на него без боли, без щемящей тоски. С каждым часом ему все хуже и хуже. Он ждет Вас, Григорий Митрофанович. Вчера он записал в моем блокноте вот такие слова:

«Скажите ему, Григорию, я любил его. Пусть он будет справедливым. Жизнь – сложная штука; запутаться очень просто, но зато распутаться нелегко.

И еще передайте ему: очень многим в своей жизни и работе он полностью обязан Вареньке – Варваре Феофановне. Пусть он знает: я не одобряю его свинства…»

Не мои слова, Григорий Митрофанович. Приедете, сами прочитаете. Я лично благодарна вам. И всегда буду говорить о вас с признательностью…

Да, чуть не забыла. У меня большая радость: мама и меньший брат приехали ко мне из Алма-Аты. Наверное, я скоро уеду… Желаю вам большого, большого счастья!

С признательностью – Юлия».

Вот и все. Как мало и как жестоко!

А Федор… Ну что ж, Федор волен думать как ему угодно.

О, если бы мог Григорий вернуть сейчас Вареньку к прежней жизни и дружбе! Как ему не хватает добрых и мудрых советов Вареньки! Она действительно понимала его не только как своенравного Григория-молчуна, но и как геолога. Она угадывала его мысли, желания!..

«Еще неизвестно, как выпутаюсь с Приречьем. Если Чернявский с Редькиным порадуют открытием месторождений, тогда на будущий год я сам уеду в Приречье и буду там работать и жить…»

Хотел бы он уехать в Приречье с Варенькой! Разве Федор понимает, почему Варенька покинула дом Муравьевых? Если бы не подлые сплетни да не тетушка – иначе бы сложилась жизнь Григория и Варвары. А самое неприятное, что довелось пережить Григорию и Варваре в сентябре прошлого года, – была нечаянная встреча с тем негодяем, который увез несовершеннолетнюю Вареньку из ростовского детдома в Сибирь.

Григорий и Варвара пришли в кино. И вдруг Варенька, столкнувшись возле буфетной стойки с совершенно лысым, горбоносым, обрюзгшим человеком, вскрикнула «ай!» – и, схватив Григория за руку, отскочила в сторону.

Обрюзгший, лысый субъект, приглядевшись к Варваре, удивленно проговорил:

– Если мне не изменяет память – сбежавшая от меня воспитанница? – И так улыбнулся, что у Григория по коже потянул мороз.

Побледневшая, переменившаяся Варвара, не отпуская руку Григория, не ответив лысому субъекту, потянула Григория к выходу и всю дорогу до набережной потихоньку всхлипывала…

С этого началась размолвка. Григорий не знал, что было у Варвары с этим субъектом, что заставило ее поехать с ним в Сибирь, из-за чего она бросила его, что довело ее до попытки самоубийства. Не знал, но никак не мог простить Вареньке ее прошлого, хотя она менее всего была повинна в нем.

Сейчас он ей простил. Как есть все простил. Но вернется ли теперь Варенька, кто знает!..

3

Во второй половине августовского дня в палату госпиталя вошли Юлия в халате и Сергей Сергеевич. Осторожно, на цыпочках, Юлия подошла к кровати Федора и, точно боясь испугать его, прошептала:

– Он слышит?

– Нет, Левка.

– Видит?

Сергей Сергеевич пристально посмотрел в потухшие, остекленевшие зрачки Федора и, положив руку на плечо Юлии, ответил:

– Нет. И не видит.

– Так что же это?! Что же это такое?! – сдавленно вскрикнула Юлия. – И он…

– Жив, Левка. И, кажется, в сознании.

– Но сердце, его сердце!.. Я чувствую, Сережа. Чувствую. Боже мой!.. Как все это… И профессор… И все вы! Все вы! – Юлия сорвала гарусный шарф, словно он душил ее, и, отпрянув к окну, громко расплакалась.

– Что же ты плачешь? Ах, Левка, Левка!.. Или ты забыла, что он говорил: «Не надо слез, золотцо!» Это он хорошо сказал. Хоть маленькое, обыкновенное, а сказал! Значит, не умер. А? Что? Ну что ты так всхлипываешь, золотцо?

Юлия подняла мокрые глаза на Сергея:

– Ты… не говори это слово, оно у тебя не звучит! – и быстро ушла из палаты.

А город жил: смеялись и громко разговаривали люди на улицах, шумели машины и нещадно жгло солнце.

«Да, может быть, это все не так? – подумала Юлия, пересекая улицу. – И он будет жив?! Пройдет этот страшный кризис и он опять будет таким же, как был?»

Сознание не хотело помириться с тем, что Федор не будет уже ходить по этому городу и она никогда больше не услышит его легкого и стремительного шага…

В этот же день Фекла Макаровна дала телеграмму-молнию Григорию.

Глава двадцать вторая

1

Стоял жаркий день. Над вокзалом струилось марево. На перроне под ногами прохожих мялся расплавленный асфальт. Люди шли с поезда потные, задыхающиеся от зноя.

Григорий в кожанке, не по-летнему, с тяжелым свертком и трехствольным ружьем за плечами устало шагал в оленьих унтах, ведя за собой искристо-черного волкодава в наморднике.

Пассажиры, сторонясь его собаки, принимали его за охотника и с недоумением смотрели на геологический молоток, прикрепленный к свертку, и на болтающуюся сбоку потертую полевую сумку. Нет, он был похож не на охотника, а скорее на следопыта. Казалось, в его потертой сумке лежат все тайны земли.

– Гришунька, Гриша!..

Григорий повернулся на голос. К нему подбежала Фекла Макаровна в светлой шали на плечах и, обнимая его, целуя, всплакнула.

– Изождалась я тебя! – громко говорила она. – С Талгата уехал и знать не дал! Пошто так? Через других дошло про твою ссору с Катериной и про бурю. Да ты-то што такой молчаливый? А?

Так, со слезами и сморканьем в платок, она и увела Григория с перрона в город.

– Что-то ты хромаешь, как я вижу? – спросила тетушка.

– Да, вот бюллетеню.

– После бури?

– И после бури, и Алатау. Простыл, и вот опять разнесло ноги. Да мы дойдем. В автобус я не полезу с собакой. Потихоньку дойдем. Ну, что Федор?

Тетушка печально покачала головой и долго шла молча, придерживаясь теневой стороны улицы.

– Худо Федору. Худо. Ох как худо! – ответила она, не поднимая головы. – Мучение тяжкое выпало на его долю. А какой был певун! А тут скрутило, смяло – и умолк.

– Умолк? Почему умолк? – предчувствуя что-то страшное, Григорий закурил папиросу и закашлялся.

– Так и умолк. Шестые сутки ни речи, ни слова, – ответила тетушка, смахивая слезы. – Я тебе не писала. Да че писать? Операцию ему не стали делать. Нельзя было. И в голове осколки, и позвоночник поврежден… Знать, судьба. Все просил повидаться с тобой. А где тебя искать? Я дала телеграмму и в Сосновку, и в Барени… И вот отозвалось из Сосновки.

Прошли городской благоухающий сад за высокой железной оградой на каменном фундаменте. Когда-то давно-давно в этом саду Григорий впервые слушал выступление юного брата со стихами. Тогда он завидовал Федору: горожане восторженно встречали Федора на эстраде и провожали бурно. Кажется, совсем недавно, в марте, в багровой комнате живой, смеющийся Федор говорил ему: «Жми на обе пятки… Впереди мигает огонек». «Нет, он будет жить. Будет! Такие вдруг, сразу не умирают!» – подумал Григорий, но сердце почему-то сжалось.

– А у нас перемены.

– Какие?

– Да у Юлии. Мать приехала к ней гостить из Алма-Аты и меньшой брат. И старший тут врачом в госпитале. Живут у нас…

И тетушка рассказала, какая милая женщина – мать Юлии; и что младший сын Николенька мечтает побывать в тайге с инженером Григорием; что картину Юлии хвалят и поместили на выставку; и какую неоценимую услугу оказали ей Чадаевы в эти трудные дни и особенно Юлия: каждый день навещала Федора, вызвала профессора из Томска.

Так они дошли до набережной. На реке дымил большой пассажирский пароход. На глади реки, взбуривая светлые волны, скользили быстроходные глиссеры с высоко приподнятыми носами. Через понтонный мост шли одна за другой машины, вздымая на набережной тучи пыли.

Чадаевых дома не застали. Фекла Макаровна собрала на стол. Но Григорий, ссылаясь на усталость, отказался от обеда, ушел к себе в багровую комнату.

Прислушиваясь к ходу настенных часов, откинув голову на спинку соснового стула, Григорий долго сидел в оцепенении и все думал о Федоре. Ритмичный звонкий ход часов нагонял какие-то смутные думы. Вот он видит себя в необыкновенно длинном кабинете. Через щель в задрапированном окне пробивается к нему полоска света, точно тесьма. И эта тесьма режет ему лицо, и он вдруг видит себя в отражении оконного стекла, как в зеркале. Его лицо, до этого бритое, мгновенно обрастает. Борода растет быстро, на глазах. Вот он уже весь волосатый, длиннобородый старик. И таким стариком плавает по какой-то угрюмой реке. Затем он бредет в воде подле отвесного яра и решает подняться на этот крутой яр. И лезет. На высоту ведет длинная шаткая лестница из тысячи звеньев. Трое ему помогают. Одного он знает: это брат Федор. Подтянутый, в кителе и погонах майора, с упрямей складкой меж бровей, он подает ему саперную лопату и говорит:

«Держись на высоте!»

«Держусь!» – отвечает Григорий и лезет все выше и выше. Федор торопит его. Солнечный свет, струясь, льется на Григория сверху. Лестница сползает. Он поддерживает ее саперной лопаткой и кричит вниз:

«Держи, Федор!»

«Держу. А ты поторопись!»

Григорий вскарабкивается, земля сыплется вниз, лестница падает, но он держится крепко и, напрягая мышцы рук и ног, выбирается на твердую кромку яра. Перед ним дивная дубрава, полная ароматов цветущих трав, бодрит, нежит и убаюкивает напевами стрекоз, клонит в дрему. Ноздри его ширятся, улавливая сладковато-медовые запахи донника и цветущего разнотравья. Чуть ощутимое перемещение воздуха пеленает разнообразными ароматами отдыхающую в неге степь. Но он знает, спать нельзя. Надо идти, идти вперед!.. Но кто так упорно постукивает? И где постукивает? Он старается понять, откуда идут звуки…

– Да, да, войдите! – говорит он и, мгновенно освободившись от оцепенения, открывает внутренний замок.

Вошла пожилая приземистая женщина в светлой накидке, с недоумением посмотрела на Григория и, пропустив вперед себя светлоголового худенького мальчика, остановилась у дверей. За ними вошла Юлия. Не та, которую он знал, а возмужавшая, с глубокой думой в больших синих глазах, но все такая же кудрявая, с красным загаром на оголенных руках.

– Знакомьтесь, мама, – произнесла она певучим голосом. – Это Григорий Митрофанович.

– Ах вот вы какой! – удивилась пожилая женщина и, пожимая руку Григория, назвалась Евгенией Андреевной.

– С благодарностью жму вашу руку. Николенька, вот твой герой. Он, знаете, тут без вас размечтался о тайге. И даже снится ему тайга. Только в виде необыкновенных пещер и разводных невских мостов.

Николенька смутился и, не познакомившись с Григорием, побежал через багровую комнату, крикнув на ходу:

– И неправда, и неправда!

На исходе этого дня Григорий вместе с Юлией пошли навестить Федора.

2

– Ба, Григорий Митрофанович! Приветствую, приветствую! – затараторил Одуванчик, остановив Григория и Юлию близ желтого здания лесотехнического института. – Что это вы – прихварываете? Жаль, жаль!

Находясь под впечатлением тяжелого свидания с Федором, Юлия с неудовольствием смотрела на Матвея Пантелеймоновича. И вечерняя суета людей, и сирены автомашин, и громкий, самодовольный голос Матвея Одуванчика, и даже большая круглая луна – все неприятно раздражало Юлию. Где-то в горном правобережье лил спорый летний дождь, а здесь, над городом, такое удивительно светлое, высокое небо. «А он в госпитале!.. И живой, и нет его больше… какая нелепость!» – думала Юлия, взглядывая на торопящихся прохожих.

– Излечит вас от ревматизма и малярии только солнечный юг, – громко продолжал Одуванчик. – А север… Что север? Таинственный мрак для здоровья человека! И про Чернявского вы ничего не слыхали?

Муравьев насторожился:

– Нет. А что?

– Поинтересуйтесь, поинтересуйтесь!..

– А в чем дело?

Одуванчик предусмотрительно оглянулся по сторонам и, приблизив свое бритое лицо с птичьим носом к Григорию, многозначительно помолчал. Можно было подумать, что Матвей Пантелеймонович намерен высказать такую новость, которая, если бы и не повернула течение рек вспять, то, во всяком случае, потрясла бы землю.

– Хитер, хитер Чернявский! Весьма хитер! – начал Одуванчик, как всегда, издали. – А вы ему доверяли. Напрасно, напрасно! – и покачал головою. – Как он круто, знаете ли, завернул в другую сторону, а? Явился из разведки важный, сытый, довольный. Позавчера они всю ночь совещались с Нелидовым. А сегодня мне удалось, так сказать, познакомиться с его докладом. Моя Анна Ивановна перепечатывала, ну и позволила мне взглянуть, эдак, одним глазом. И знаете, как он разложил вас в своем докладе? Доподлинно! Досталось и вам, и всем, кто когда-либо заикался о железорудном бассейне Приречья! Фантазия – так и пишет!

Черные густые брови Григория угрюмо сомкнулись. Скуластое лицо его помрачнело. Он ничем не выдал своего чувства. Но ярость распирала его. В Приречье нет железорудного месторождения?! Это уже доказано?! Кем?! Его другом и товарищем геологом Чернявским! Значит, он, инженер Муравьев, в это трудное время занимался вредными фантазиями?!

А Одуванчик злорадствует. Это он и вся его компания возражали на все его доводы. Это они заявили, что деньги на крупную поисковую разведку в Приречье тратить не следует. Это они сократили маршрут Чернявскому. И вот они правы!..

– Значит, нет железа?

– Доподлинно, – радостно подтвердил Одуванчик и, покачивая головой на длинной жилистой шее, сообщил: – Загудели, загудели в управлении! Три дня во всех коридорах, во всех отделах, даже в лаборатории, в библиотеке, в секретариате только и разговоров, что о провале вашего проекта! По его, мол, проекту выбросили на ветер сорок тысяч рублей! И все такое прочее… А знаете, у Чернявского в Мотыгиной имеется симпатия, – вдруг перескочил Одуванчик. – И вообще Тихон Павлович – человек с таинствами. А его союзник, Редькин, – эдакая свинья, косая на оба глаза! И все их дела покрыты мраком таинственной неизвестности.

Одуванчик любил употреблять такие выражения, как «мрак неизвестности», «хитрые дела» и пр. И не потому, что он не доверял или подозревал в чем-либо того же геолога Чернявского и геолога-практика Редькина, нет, высказаться витиевато-двусмысленно о человеке, которого он даже плохо знал, было просто потребностью его души. Даже достопочтенной супруге своей, Анне Ивановне, Одуванчик частенько говорил: «В театре была? Хитрые дела происходят у тебя в душе, Анна Ивановна! И если вникнуть в твою душу, она у тебя доподлинная темнота. Живу я с тобою много лет и все не могу понять, что за таинство?»

– Вздор! И «хитрые дела», и «мрак неизвестности»! Железо в Приречье есть, – уверенно сказал Григорий.

– Н-да, – промычал Одуванчик. – А вот на юге…

Матвей Пантелеймонович улыбнулся и поднял указательный палец на уровне своего носа: он имеет еще одну важную новость.

– Потрясающий успех на юге. – И, помолчав мгновение: – Нелидова пошла в гору. И она тоже, говорят, повздорила с вами на Талгате? Я ведь тогда уехал, не дождавшись вас.

– Ну и что?

У Муравьева огонь в глазах. Он начинает терять драгоценное спокойствие, которое крайне необходимо иметь при разговоре с замысловатым геологом Матвеем Пантелеймоновичем.

– Говорят, вы ей не рекомендовали поиски?

– Ну? Ох, как трудно разговаривать с вами, Матвей Пантелеймонович! Говорят! Говорят! Ну и что же? Пусть говорят. Да, я не рекомендовал!

– Так оно и было, – согласился Одуванчик, не обращая ни малейшего внимания на то, что Григорий Митрофанович утратил драгоценное спокойствие. – А там, именно там, открыли крупное месторождение…

– Что?!

Григорий побледнел и даже покачнулся. А может быть, он не побледнел и не покачнулся? Это только так показалось Матвею Пантелеймоновичу?

Одуванчик на другой день довел до сведения Нелидова, что Григорий Митрофанович именно побледнел и покачнулся, когда выслушал его чрезвычайное сообщение о том, что Катерина Нелидова открыла в отрогах Талгата месторождение.

– А как вы думаете, – спросил Одуванчик, слегка откинув в сторону левую ногу, обутую в желтый штиблет, – не избавит ли вас от ревматизма и малярии талгатский курорт?

– А вы не беспокойтесь о моем здоровье!

– Что вы, Григорий Митрофанович! На юге так прекрасно! В недалеком будущем созреют там великолепные эдакие полосатые арбузы! В обхват! В прошлом году моя Анна Ивановна пять дней лакомилась одним арбузом. А дыни? Это не дыня, а испанский деликатес! М-м! Одно удовольствие, а не дыни! А яблоки елинские? А малина подтаежная из Ермаковска? А груши? А сливы? Подлинная горная Швейцария! А ревматизм у вас, надо думать, вошел в силу после енисейской купели. М-да! И представьте себе, месторождение обнаружено именно там, куда я указывал Новоселову: по реке Разлюлюевке!.. (Одуванчик никогда не заикался о Разлюлюевке). А вам не повезло. Торричеллиева пустота в Приречье. И этот еще странный эпизод на пароме…

И вдруг, что-то вспомнив. Одуванчик спросил:

– Говорят, вы спасли там какого-то допотопного старика с медным самоваром?

Муравьев не успел ответить. Из-за угла переулка вышел долговязый, сутулый, в гимнастерке под широким армейским ремнем геолог-практик Гавриил Редькин, тот самый, которого недавно Матвей Пантелеймонович назвал «свиньей, косой на оба глаза». Завидев его, Матвей Пантелеймонович мгновенно преобразился.

– Га-авриил Елиза-арович! – воскликнул он, сияя полнолунием своего улыбающегося лица навстречу Редькину. – Далеко ли направили свое телодвижение?

– Освежаюсь городским воздухом после глухомани, – пробасил Редькин, косясь на Муравьева.

– Освежаетесь? Приятное удовольствие! А ноченька-то какая сверхсовершенная! Тут тебе и луна, и южное дуновение, а главное…

Дальнейшее не дослушал Муравьев, Щурясь, он, пристально взглянув в бурое, толстое лицо Редькина с черными, как угли, косо посаженными глазами, отвернулся и, молча взяв Юлию под локоть, скрылся в переулке.

– Что он такой надутый? – пробурчал Редькин.

– Гордый он человек. Восстал один против всех. Не я ли ему говорил: нет и быть не может у нас крупного железорудного месторождения! А что он! Есть – и баста! Железо нужно, говорит, Отечеству. Мы должны найти здесь, в Сибири, железо! – перечислял Одуванчик давние доводы Муравьева. – И даже назвал это несуществующее месторождение «Железной челюстью». Фантазии у него хоть отбавляй. Вот и сел на якорь. Это вы его осадили. (Редькин довольно ухмыльнулся.) Как же он должен был взглянуть на вас? Мое, мол, вам почтение?

– Ну и черт с ним! – отрезал Редькин.

– Напрасно, напрасно, – возразил Одуванчик. – Он с вашими данными не согласится, а выставит свои. А у вас все ли в порядке в Приречье?

Редькин замялся и, задрав голову, внимательно посмотрел в светящиеся квадраты окон третьего этажа желтого дома лесотехнического института, будто там где-то находился ответ на вопрос Матвея Пантелеймоновича.

3

После беседы с Одуванчиком Редькин только и думал об инженере Муравьеве, которого он побаивался и ненавидел. Муравьев не поощрял его дебоширство и шкурные замашки; заставил его сдать самородок золота, обнаруженный в течении Верхнего Чилибека.

У Гавриила Елизаровича злопамятное сердце. То ли дело работать с Тихоном Павловичем Чернявским! Характер у него веселый, податливый. Душа любвеобильная. Человек он разговорчивый и не строптивый. Одна беда: у Тихона Павловича среднее геологическое образование; у Гавриила Елизаровича – низшее да шестимесячные курсы, прослушанные им шаляй-валяй еще в 1937 году. А Муравьев – инженер. Муравьев имеет труды. Какие там труды?! Так себе, книжонки какие-то. Да если бы Гавриил Елизарович захотел, он в два счета «отломил» бы такую книгу, что все читатели растаяли бы от удовольствия. Он, например, описал бы свою жизнь. Перво-наперво про любовь… Начал бы с Дашки Груниной. Она была очень интересная. Правда, нос у нее был пуговицей и глаза маленькие, поросячьи, но зато у ней был свой дом, корова и свинья. Следующая после Дашки… Имени ее не помнит. И сколько «забавных» приключений у Гавриила Елизаровича!

В сумерках угасающего дня во дворе геологоуправления Редькин встретился со своим начальником и покровителем Чернявским.

– Я ж вам говорю, – начал он, размахивая длинными руками. – Матвей Пантелеймонович уверяет: «Муравьев, грит, не поверит нам и выставит свои доводы». Завалить его надо! Непременно. Самое время: на его голову все шишки валятся. Зарезался он с Талгатом и Приречьем! Самое время. А человек он вредный. Никакого простора душе через него нету. И разве не обидно вам, что он влепил вам выговор за Бейское дело? И Катерина теперь имеет на него зуб. После Талгата у них вся любовь раскололась. Это все надо учитывать, Тихон Павлович, и действовать. Чутье меня не обманывает. У Муравьева друг – сам Сапаров. И все такое. Он вот сказал Одуванчику: «Я, грит, их выведу на чистую воду».

– Так и сказал: «Выведу на чистую воду?» – спросил Чернявский испуганно, повернув свое округлое лицо к Редькину.

– А что же я, врать буду? – убеждал Редькин.

– Старая песня, – сказал Чернявский. – Да это ты, мне кажется, запомнил еще с мартовского совета?

– Да зачем с мартовского? – обиделся Редькин. – Матвей Пантелеймонович врать не будет. А ежели он мысль такую про железную челюсть всадит поглубже в Сапарова, это уж верное дело, в Приречье снарядят новую разведку. А вдруг там найдут железо? Тогда как? Тут выговором не отделаешься. Время сами знаете какое.

– Надоело! – Чернявский отмахнулся и, неуклюже переваливаясь с боку на бок, зашагал по двору.

«Редькин все жужжит о Муравьеве. И что он так беспокоится? Муравьева песня спета. Приреченская и талгатская истории так или иначе примут широкую огласку. А значит, и Муравьев не будет возглавлять отдел металлов».

На просторном дворе геологоуправления штабеля ящиков с инструментами, оборудование для буровых работ, тракторы, автомобили, моторы, бурильные трубы всевозможных диаметров. Чернявский любил этот огромный двор геологоуправления, этот мир бурильных труб, станков, моторов, локомобилей. Отсюда моторы и разное оборудование шли во все концы необъятных просторов Сибири.

Глава двадцать третья

1

Есть люди, внешний облик которых является как бы маскировочной парадной вывеской, удачно скрывающей их ничтожное внутреннее содержание.

Таким человеком был Матвей Пантелеймонович Одуванчик. Неосторожного он мог расположить к себе умильно светящимися глазами, постоянно перебегающими с предмета на предмет; наивного мог ввести в заблуждение своим состраданием, участием, как бы ввинчивающимся в душу ближнего, – но в действительности за всей этой парадной вывеской скрывался человек ехидный, злопамятный, всегда радующийся чужому горю, умеющий греть руки у огонька соседа, если даже сосед на костре сжигает собственное сердце.

Надо было видеть Одуванчика сейчас перед дверью кабинета начальника отдела металлов, когда он встретился с Чернявским, дабы составить себе некоторое представление о природе этого человека. Если бы не полумрак в коридоре, Чернявский отметил бы страдальческое выражение лица Матвея Пантелеймоновича, сдвинутые вниз углы тонких губ, отвисший подбородок и печально хлопающие веки глаз, словно Одуванчик только что прочитал на двери некролог о собственной смерти и вот решил опротестовать лживое сообщение, представ перед свидетелем во всем своем живом объеме.

В эти дни Одуванчик занимал кабинет Муравьева, а кто-то услужливо заменил на двери кабинета скромную муравьевскую табличку новой, написанной золотом и обведенной замысловатой черной рамкой. На табличке значилось:

«Старший геолог, временно исполняющий обязанности начальника отдела металлов, Матвей Пантелеймонович Одуванчик».

– Вот это мне нравится! Работать запоем и побеждать запоем! Крепка ваша позиция, Матвей Пантелеймонович! Завидно крепка! – восторгался Чернявский, покачиваясь на своих округлых ногах, расставленных циркулем.

Матвей Пантелеймонович оглянулся – нет ли кого в коридоре – и, покачивая головой, пробормотал:

– Вы так думаете? М-м… Это мне устроили инженеры Городовиков и Анна Нельская, поклонники фантастических муравьевских мечтаний: превратить Сибирь таежную в Сибирь Днепрогэсов и первоклассной индустрии, так сказать – мечтатели (Одуванчик заговорил полушепотом). Не кажется ли вам, Тихон Павлович, если внимательно присмотреться к надписи с этой черной рамкой, то она чем-то напоминает надгробную эпитафию, а? Вы не находите?

Чернявский склонил голову к плечу, присмотрелся, затем вдруг выпрямился, выпятил живот и захохотал до того оглушительно, что Одуванчик на миг отскочил в сторону, словно его отбросило туда воздушной волной.

– В точности! До чего же они удачно подложили вам свинью, Матвей Пантелеймонович, ха-ха-ха! Значит, Городовиков и Нельская? Ха-ха-ха!.. Шарики у них работают.

Одуванчик обиделся.

– Нельзя так громко смеяться, Тихон Павлович, – заметил он, вытирая шею платком, – нельзя так громко смеяться, не вникнув в доподлинный смысл предмета или явления, подверженного осмеянию.

– Ха-ха-ха!.. Предмет и явление… ха-ха-ха… перед моими глазами…

– Не совсем так, Тихон Павлович, – заговорил полушепотом Одуванчик, снова приблизившись к Чернявскому. – Известно ли вам, что шарики и ролики Городовикова, Нельской, Куприянова и даже Ниночки Васнецовой работают против вас с Гавриилом Елизаровичем?

– Против нас? Что, мы им дорогу перешли, что ли?

– Не дорогу, а идею!

До Чернявского не дошло предостережение Матвея Пантелеймоновича. Что он разумеет под идеей? И как можно перешагнуть идею, как дорогу?

– Знаете ли вы, – продолжал Одуванчик в том же таинственном духе, – знаете ли вы, что провал вашей контрольной экспедиции в Приречье бьет Муравьева со всеми его единомышленниками прямо в лоб? Знаете ли вы, что Городовиков передал Нелидову заявление, подписанное Нельской, Куприяновой, в котором они выражают полное недоверие всем вашим данным отчета и, более того, ставят под сомнение вашу компетентность писать подобного рода отчеты. А Городовиков, например, прямо завил, что будто бы вы, Тихон Павлович, отчет составили на пуховой кровати некой жены фронтовика, Иванчукова, какой-то Настасьи, где вы будто бы обитали полтора месяца. И это в то время, когда Гавриил Елизарович с тремя рабочими шли тайгою, и там где-то, я точно не могу сказать, наткнулись на богатейшие россыпи адского металла, отмеченные вами в отчете. Вот этим-то адским металлом, как уверяет Городовиков, вы и занимались в Приречье, но не маршрутами Муравьева. И кроме того, некоторым сотрудникам геологоуправления стало известно… – Одуванчик приблизился вплотную к Тихону Павловичу, нос к носу, и заговорил: – Стало известно, что не кто иной, как Гавриил Елизарович, будто бы занимался там на северных приисках – Октябрьском, Советском и Южном – закупкой золотых бон у приискателей по восемь рублей за рубль, а здесь он их отоваривает в золотоскупке и выручает по полторы сотни чистоганом за рубль. А? Что? Как это называется? Это же, извините, рокфеллеровские прибыли! Полторы сотни за рубль! Сие называют, мягко говоря, наглой спекуляцией, в достаточной мере процветающей у нас с первого года войны и по сегодня. А как мне помнится, в двадцатых годах Владимир Ильич Ленин подобного рода дела именовал контрабандой. А вы, извините, член партии?.. Я понимаю, я прекрасно понимаю, что спекуляцию Григорий Елизарович отчаянно провернул за вашей мошной спиной, за которой можно спрятать небоскреб, так сказать, совершил сделку в полном мраке таинственной неизвестности! Но уверяю вас, если разговорчики из недр кабинетов геологоуправления переползут в закоулки кабинетов полевой краевой прокуратуры, то, надо думать, авторитетец ваш окажется крепко подмоченным, чем, безусловно, воспользуется Муравьев, дабы втоптать ваше доброе имя в грязь.

Закончив затянувшееся объяснение. Одуванчик дополнил его маленьким довеском поговорки:

– Как видите, палка о двух концах.

Чернявский, сбычившись, тупо взирал на филенчатую дверь кабинета, не видя ни царапин, ни таблички, ни даже медной, изрядно истертой ручки. Ничего подобного о проделках Гавриила Елизаровича он и не знал. Вот так косой заяц, Гавриил Елизарович! Чего доброго, он спихнет Тихона Павловича в лужу. А он ему доверился как самому себе. Что же он скажет Муравьеву?

– Кто тут сплетню занес о жене фронтовика Иванчуковой? – спросил Чернявский, не подняв глаз.

– Гм! – Одуванчик покачал головой. – Русские люди, смею вас уверить, тем и славятся, что умеют разносить сплетни со скоростью летящего снаряда. Я должен вам сказать, вы чересчур смелый человек, Тихон Павлович. И не в меру доверчивый! А таких нещадно бьют и топчут разные там Муравьевы, Ярморовы и прочие. Разумеется, смелость и риск благородное дело, но если вникнуть вглубь, то бьют только смелых и доверчивых.

2

В какую-то долю секунды перед осовелым, остановившимся взглядом Тихона Павловича распахнулась хмарь Приреченской девственной тайги; знойный июнь, зализанный рябью енисейских волн, пустынный берег Стрелки. Они вчетвером сошли на этот пустынный берег с дизелехода геологоуправления: он, Чернявский, бравый и толстый, раздутый от сознания собственного достоинства, сутулый и хитрый Редькин, косящий на оба глаза, и еще двое подсобных рабочих – Баринов и Таврогин, покладистые, трудолюбивые мужики. Полуденное солнце, щедро льющее несносное тепло, серебрило рябь всхлипывающих волн. Тихон Павлович разомлел, едва двигался. Суглинистый, красный лоб берега уставился на него, хмуро, предостерегающе насупив черные морщины вымытых корневищ деревьев. «Хана тебе, Тихон Павлович, на моем берегу. Лезь в воду, остынь, одумайся: соваться ли тебе в дебри Приречья иль перепоручить дело Гавриле Редькину: тот за тебя вывезет. А ты глянь на Мотыгино: село рыбачье – тут и стерлядка, и вдовы-рыбачки, и отдых на полную закрутку. Выбирай, друг, что лучше: в котле ли кипеть иль со вдовушкой песню петь…» – словно шептал Тихону Павловичу крутолобый берет, на который он должен был подняться.

Вот он идет по тайге. По раскрасневшемуся лицу хлещут лапищами потревоженные ели, замшелые, трухлявые колодины податливо расползаются под его тяжелыми ногами, а он идет, пыхтит, ругается, сверяется по маршруту, намеченному Муравьевым, а тайга шумит – нудно, постыло и противно – не слушал бы! Ключевая вода приятно холодит в желудке; он пьет ее, чистую, прозрачную, сонно взирая на приметины месторождения хромовых руд, отмеченных Муравьевым. Ночью одолевают батальоны комарья. Поют в миллион сверлящих голосков, впиваются в его толстую шею, он хлещет себя то по шее, то по лицу, кряхтит, ворочается, подсовывает в огонь трухлявые пни, от которых шубою поднимается чадящий, перехватывающий дыхание, вонючий дым. И только Редькин, способный храпеть под уколами вязальных спиц, не ведает беспокойства в тайге. Завернется с головою в дерюгу и всхрапывает на всю тайгу. Потом Тихон Павлович захворал: горло перехватило. С одним из рабочих он свернул на Мотыгино и там обосновал свою штаб-квартиру. Нашлась и бездетная молодка, женушка фронтовика, Тасенька. Чистая, опрятно прибранная горенка о двух окнах, приветливо встречающих каждый восход солнца. Семья Тасеньки – Анастасии Иванчуковой – состояла из трех человек: самой Тасеньки, черноглазой, приземистой молодки с колечечками вьющихся темных волос возле ушей и на загорелой, короткой шее; глуховатого свекра, бакенщика Стрелки, и золовки Анютки, шустроглазой, непоседливой девчурки, все время пропадавшей на перекате Стрелки, где бойко торчала на берегу бревенчатая избенка бакенщика-рыбака. Так что Тасенька, в меру полная, с пухлыми белыми руками, с перехватами у запястий, как у ребенка, изголодавшаяся за три года войны по мужской ласке, фактически жила в доме одна. Мог ли устоять Тихон Павлович от подобного соблазна? Он же все-таки мужчина, а не мерин! Да и сам Муравьев навряд ли остался бы бесчувственным под бархатными взглядами смуглощекой Тасеньки, когда она вечерами, возвращаясь с молоканки, где принимала от населения молоко, перерабатывая его в масло, жаловалась на сухость бабьего житья, вздыхая во всю свою полную грудь, туго выпирающую из-под ситцевой, полинялой на солнце кофтенки, с рюшечками возле покатых плеч. Тихон Павлович млел от взглядов Тасеньки, крепился первую ночь, покуда скрипела под глуховатым свекром кровать, но утром, встретив Тасеньку с полными ведрами воды, невольно съежился под ее насмешливым, укористым взглядом, как бы обвиняющим Тихона Павловича в непростительной медлительности, чего он, конечно, перенести не мог. За завтраком, перекликаясь куцыми фразами о победном исходе войны с глуховатым свекром Тасеньки, Тихон Павлович глаз не сводил с мягких, проворных рук хозяйки. По избе она двигалась плавно, не спеша, словно нарочито выставляя перед солидным геологом все свои женские прелести: полные икры загорелых ног, маленькие ступни с высоким взъемом, новое сатиновое платье, красиво наряжающее ее крепко сбитое крестьянское тело, маленький, легкий подбородочек, готовый сорваться и улететь за первым встречным ветром, пухлые румяные губы, с насунутой нижней губой на верхнюю. Все высмотрел Тихон Павлович и закручинился. И без того его семейная жизнь шла кувырком: алименты на двух детей у первой жены, разрыв после Талгата с норовистой Павлой-цыганкой, а он ее, Павлу, кажется, любил или что-то около того; подпирающие годы, изрядно прополовшие волосы на затылке, – все заставляло серьезно думать о жизни. Доколе лететь по связкам дней бездумным перекати-полем? И что он имеет от случайных, скоропреходящих связей? Маету души и расслабленность тела. Когда-то подопрет старость не радость, и вот тут-то Тихон Павлович разведет руками: жизнь проковыляла мимо, а он остался на берегу старости, как обгорелый до корневищ сосновый пень, неспособный выкинуть зеленого побега новой жизни.

Впрочем, подобное раздумье задержалось в голове Тихона Павловича до сумерек. Поутру свекор со своей Анюткой уплыли на Стрелку, а Тихон Павлович, домовничая, поджидая Редькина из тайги, зевал от скуки. «Скушно, поди, на нашем таежном безлюдье? – такими словами разогнала его дрему Тасенька, вернувшись с молоканки. – И мне завсегда скушно. Как шибанула война, так в Мотыгиной почитай ни одного мужика не осталось. Глухари да перестарки с грыжами и ревматизмами. А так все на войне. И когда возвернутся? Мой-то пишет, чтоб не ждать скоро. И, боже мой, до коих пор ждать-то? – выпорхнуло у Тасеньки бабье отчаянье, от которого у Тихона Павловича защемило под ложечкой. – Так и состаришься в ожиданье да жданье», – и тоненько хихикнула, будто черкнула алмазом по стеклу. И как бы невзначай, потянувшись зачем-то к окну, привалилась на плечо Тихона Павловича своей горячей грудью. От ее смуглой шеи и рта приятно пахло парным молоком, а от рук несло маслом. Тело у нее было упругое, жадное, ненасытное, и Тихон Павлович потерял голову. В ее крестьянской простоте, бесхитростной бабьей откровенности было нечто новое, по недоразумению не понятое Тихоном Павловичем, когда он еще был безусым парнем и жил батраком в деревне.

И вот эта историйка с Тасенькой дошла до геологоуправления.

– Если взглянуть на общество с точки зрения египетских пирамид, – жужжит голос Одуванчика, – то оно в доподлинном смысле подобно слону, спящему стоя. Жует, спит и опять жует.

– Черт тебя дери вместе со стонами и египетскими пирамидами, – остановил философский разбег Одуванчика Тихон Павлович. – Муравьев болен, что ли?

– А! – Одуванчик поднял палец и, ухватив левой рукой за рукав пиджака Тихона Павловича, увлек его за собою. – Говоря между нами, о Муравьеве нельзя говорить так громко, – вещал Одуванчик. – Нам кое-что следует обсудить с вами. Вопрос весьма серьезный и важный в доподлинном смысле. Скажу вам: звезда Муравьева закатилась.

– Что? Как это понять? – недоумевал Чернявский.

– Минуточка, минуточка. Пройдемте ко мне.

Когда вошли в просторный кабинет Одуванчика, где пахло застоялым воздухом непроветриваемого помещения, сам Одуванчик, пригласив Чернявского сесть на диван, полный пыли, с продавленными пружинами, закрыл дверь на ключ, а тогда уже присел на подлокотник дивана, закуривая папиросу, испытующе взглядывая на собеседника, точно удостоверяясь, можно ли быть с ним откровенным.

– Шикарный у тебя костюм. Где ты его достал? – поинтересовался Чернявский, разглядывая добротный костюм из тяжелой ткани, наряжающий поджарую фигуру Одуванчика. Последний сообщил, что костюм он достал у знакомого летчика, совершающего рейсы по северной трассе в Америку.

– И знаете, я им недоволен, – сказал Одуванчик, взглядывая на себя то с правого, то с левого плеча.

– Превосходная работа! – отозвался Чернявский.

– Гм! А вот взгляните со спины. Моя Анна Ивановна уверяет, что со спины я смахиваю на м… м… аэроплан.

Тихон Павлович окинул критическим взглядом всю фигуру Одуванчика и пришел в замешательство: со спины Одуванчик действительно имел сходство с аэропланом. Плечи у него прямые, широкие, приподнятые, как крылья. Талия узкая. Тонкие длинные ноги, обтянутые узкими штанинами, напоминали фюзеляж, заканчивающийся хвостовым оперением – ногами в желтых штиблетах. Округлая голова на длинной жилистой шее имела что-то общее с пропеллером.

– Ну как? Не находите сходства?

– И… если тебе вставить перо в определенное место, то ты в этом костюме улетишь без пересадки вплоть до Америки, – захохотал Чернявский.

Одуванчик скорчил кислую мину, но промолчал.

– Так что же ты хотел сказать о Муравьеве? – напомнил Тихон Павлович, уминая пружины дивана.

Одуванчик не удостоил Тихона Павловича ответом. Прошелся по кабинету, налегая на пятки, важный, надутый, что индюк. Да, ему известно кое-что о Муравьеве. И пусть Тихон Павлович от нетерпения поерзает на диване.

– Да ты скажешь ли, в чем дело?

– Есть вещи, о которых не кричат во все горло, Тихон Павлович. Именно так, не кричат. Что вы знаете о Крутоярове?

– О каком Крутоярове?

– О профессоре Крутоярове, изобличенном во вредительстве в 1937 году?

– Побей меня гром…

– Ах, вы ничего не знаете? Гм! Так знайте же: Крутояров в свое время получил по заслугам. А Муравьев просто птенец, выношенный Крутояровым за пазухой. Ваш покорный слуга работал в экспедиции у Крутоярова в Приречье, знает его превосходно, и более того, благодаря нашей бдительности ценнейшие данные не проникли за границу! Враг был обезврежен в начале своей деятельности. Крутояров злоумышленно двинул три экспедиции в глухомань Приречья, где в доподлинном смысле искать можно только вчерашний сон, а сам тем временем установил связь с Америкой и собирался улизнуть в заморские страны. Муравьев – его верный ученик, продолжатель дела Крутоярова. Именно он, Григорий Митрофанович, в тягчайшие дни войны нацелил геологов в пресловутое Приречье, когда у нас под носом лежат несметные сокровища. Как называются подобные манипуляции? Вредительством!..

– Вот так клюква! – пробурчал Тихон Павлович, вылупив глаза на Матвея Пантелеймоновича и все еще сомневаясь в справедливости его сообщения. – Да так ли это?

– Разве вы открыли крупное месторождение металлов в Приречье? – кинул Одуванчик, одарив Тихона Павловича сардонической улыбкой.

– Да… но… – мямлил Тихон Павлович. Если бы он искал, он бы не чувствовал себя таким вот киселем. Он и сам не знает, есть ли месторождение в Приречье или нет его!..

– Или вы не искали месторождения? – сверлил Одуванчик.

– Как не искали? Мы…

– Тянете резинку, вот что «мы»! – передразнил Одуванчик, крайне недовольный Тихоном Павловичем. – В таких делах, Тихон Павлович, легко потерять голову. Держите ее крепче. И не будьте сообщником Муравьева. Это мой вам совет.

Чернявский не знал, что и сказать. Вот так Одуванчик! Не такой уж он простачок, как ему всегда казалось. Вот он ходит перед ним, прямой как палка и негнущийся, как железнодорожная рельса.

– Знаете, что произошло на Талгате? – нападал Одуванчик, выбивая последние крохи здравого смысла из багроволикого, толстоносого Тихона Павловича. – Слухами пользовались? Печально! А именно на Талгате Григорий Митрофанович выпустил ястребиный коготок. Он пытался сорвать поиски!

– Побей меня гром, если я что-нибудь понимаю!..

– Тем хуже для вас.

– Но…

– Никаких «но», Тихон Павлович. Я давно хотел переговорить с вами по очень важному вопросу. Я просто не хочу оказаться в обозе в крутую минуту жизни. Я прекрасно помню тысяча девятьсот тридцать седьмой год!.. Тогда ваш покорный слуга был на высоте! И сегодня Одуванчик, смею вас уверить, остается самим собою.

Тихон Павлович все это время покорно и виновато хлопал глазами, как провинившийся ученик перед строгим учителем.

– Так, значит, вы – горой за Муравьева? – спросил Одуванчик, сосредоточенно устремив суженный взгляд на кончик дымящейся папиросы.

– Я? – Чернявский шумно заерзал на диване. – С какой стати? Что он мне – кум, сват, брат?

– Гм! Вы только что собирались кричать караул?

Чернявский перемял плечами. Ему почему-то жарко, душно, и он чувствует, как у него вспотел загривок.

– Неплохо и нам кое-что вспомнить из деяний и речений Григория Митрофановича и довести до сведения соответствующих органов. Это поможет полностью раскрыть личность Муравьева. А? Что?

Чернявский молчал. На его покатом лбу проступил мелкими капельками пот, словно он угодил в парное отделение бани.

– Вы против?

– Я? Нет, почему же?

Одуванчик, конечно, не стал зачитывать факты деяний и речений Муравьева. Он их сообщит Тихону Павловичу, когда начнут писать соответствующее заявление. Тихон Павлович встрепенулся было уйти из кабинета, но Матвей Пантелеймонович не зря же сообщил ему секретнейшие данные…

– У нас достаточно времени, чтобы написать заявление сейчас, Тихон Павлович. Может статься, что завтра уже будет поздно!..

Как ни кряхтел Тихон Павлович, а пришлось ему засесть за письменный стол Одуванчика…

3

Через неделю после описанных событий Тихон Павлович встретил Муравьева в библиотеке геологоуправления. Тихон Павлович хотел было увильнуть, спрятаться куда-нибудь, но раздумал, шагнул навстречу Муравьеву и, как старый друг, подал ему первый руку.

Он, Чернявский, давно хотел навестить Григория, да вот все дела, канительные дела. То сдавал отчеты, то доклад, то новую заявку на материалы и оборудование для поездки в поисковую разведку, то повздорил с главным инженером. О чем? Тихон Павлович не успел придумать.

Муравьев молча пожал влажную руку Чернявского, щурясь, пристально посмотрел в его лукавые глаза и отвел взгляд в сторону.

– Ты что-то с душком? – поинтересовался Чернявский.

– Я прочитал твой отчет. Ты говоришь, хотел побывать у меня? Вот и пойдем. У меня вечер свободный… Надеюсь, и тебе спешить некуда?

Неприятный холодок прошелся по телу Чернявского, он понял, что у него нет никакой возможности увильнуть от прямого разговора с Муравьевым. Он нехотя взял свой отчет у Одуванчика и, жалуясь на то, что не успел еще отдохнуть от одной разведки, как его посылают в новую, куда-то к черту на кулички, последовал за Григорием.

Над городом плыла круглая луна в ореоле бледного сияния. Чернявский даже не взглянул на верную спутницу земли. Муравьева он хорошо знает: если он угрюм, значит, жди недоброго разговора.

Дурное раздумье о предстоящей беседе давило на Чернявского так, будто он тащил камень на своих покатых широких плечах. Его короткие толстые ноги заплетались. И даже руки мешали ему. Он то прятал их в карманы брюк, то закладывал за спину. Так они подошли к дому на набережной…

– Эх, как красиво мы врезались с этой проклятой разведкой! – сказал Чернявский, переступив порог в багровую комнату.

Григорий, натыкаясь в темноте на стулья, прошел к столу, включил настольную лампу, задернул тюлевые шторы и, торопливо сбросив с плеч кожаную тужурку, указал Чернявскому на стул подле стены:

– Ты говоришь, железа нет в Приречье?

Широкое лицо Тихона Павловича слегка покраснело. Он взглянул заплывшими глазками на Григория, распахнул пиджак, подобрал под себя толстые ноги, неуверенно ответил:

– Промышленного нет. А так это… беднорудное – встречается. А вот познакомься. А впрочем, все чепуха. Ничего нет постоянного на белом свете. Сегодня неудача – завтра удача.

Григорий молча взял отчет Чернявского и, стоя у стола, начал перечитывать.

«…Изучая характер геологических структур в бассейне Приречья, – писал Чернявский, – я был убежден, что данные находки гематитовых руд являются случайными выходами пород, не имеющими промышленного значения».

«Г. Муравьев, ознакомившись с гематитовой галькой, высказал предположение о наличии в районе П. коренного месторождения, давшего рудный материал для образования конгломерата. Им же была запроектирована крупная поисковая ревизионная разведка в бассейне П.».

«По рекам Налим, Варгатей, Карпушка полевые работы, производившиеся мною и Редькиным, позволили обнаружить гематизированные сланцы с содержанием железа главным образом в осадочных породах, для эксплуатации непригодные…»

Чем далее вчитывался в отчет Чернявского Григорий, тем становился мрачнее. Сто семнадцать проб было взято Чернявским. Пятьдесят шесть шурфов вырыто в разных местах. Произведены лабораторные анализы его образцов… За два месяца поисковых работ Чернявский и Редькин исходили более трехсот километров тайги! Да, он, Чернявский, утверждает: железорудного месторождения в бассейне Приречья нет. Муравьев развернул на столе геологическую карту и, дочитывая отчет, молча водил пальцем по карте.

Фекла Макаровна подала чай в двух стаканах.

– Куда поставить-то? – спросила она, сухо поджав губы и не поклонившись Чернявскому.

– Да вот сюда, – Григорий ткнул рукой в угол, к дивану.

– Да куда же сюда? На диван, что ли?

– Да, да, – подтвердил Григорий, разгибаясь. И, не обращая внимания на тетушку и на ее чай, вдруг заговорил резким фальцетом: – Вздор, вздор!.. Такая чепуха!.. Такая чепуха!.. – и, сунув Чернявскому отчет, так круто повернулся боком к величавой Фекле Макаровне, что чуть было не вышиб у нее из рук стаканы.

– Да куда тебе стаканы-то?!

Григорий рассеянно взглянул на тетушку, торопливо закурил, пододвинул к столу кресло, сел и, уставившись тяжелым, испытующим взглядом на Тихона, заговорил сердито:

– Говоришь, мы врезались? Не-ет. Ты пытаешься врезать меня в грязь. Ничего не выйдет!.. Все твои выводы будут опрокинуты, как бейские. Тогда, в Бее, я тебя защищал. Твое пьянство, шкурные замашки и всю твою казенную работу. А теперь – баста. Довольно! Как мог ты так легко разделаться с таким большим куском тайги? Как мог ты противопоставить себя всем, кто там бывал?! Как мог ты поставить свои шкурные интересы выше интересов государства?! Это сквозит в каждой строке отчета. Ты утверждаешь, что взято сто семнадцать проб. Где? Где взято? В ста семнадцати местах? Ничего подобного! В двух-трех. Это уже обман. Пятьдесят шесть шурфов и триста километров за пятьдесят четыре дня? Ложь! Не верю. Ни одному твоему слову не верю! – выкрикнул Муравьев и, отбросив рукою кресло, порывисто встал и заходил по комнате своими лисье-нервными, бесшумными шагами.

Фекла Макаровна покачала головой и поспешно унесла чай.

– Горячо берешь, Григорий, – зло возразил Чернявский, степенно поднимаясь со стула. – Горячо берешь! Я ведь, братец, фантазировать не умею. У меня и горизонты уˊже: обыкновенные, деловые горизонты. Ты в Мелешках пророчил железо, а его там и нет. Тогда мы вместе ломали себе ноги в поисках, а теперь мне довелось одному. Ты и без трескучих фраз; государственные, шкурные! Какие шкурные? Если ты завалился в этом, значит, мои шкурные интересы?

– Не юли!

– Я говорю: будь справедливее, – уклонился Чернявский, тяжко вздохнув. – Из-за пустяков ссориться нечего. Другое дело, если бы я умышленно подставил тебе ногу. А ведь я всей душой…

– Ну-ну. – Муравьев ухмыльнулся. – Ты, конечно, от всей души расположен ко мне и более всего к… золоту!

Тихон Павлович побледнел и уставился на Григория широко открытыми глазами.

– А золото, – глухо и зло продолжал Григорий, – что и говорить, металл благородный, Тихон Павлович. Ценный металл, Тихон Павлович. Так и хватает за душу, как говорит Редькин. Для твоей души в золоте сосредоточен весь магнит, как ты признался мне в Верхнем Кидыме. Что и говорить: золото!.. На трех страницах ты думаешь о железе, а на девяти страницах смакуешь новое месторождение золотых россыпей… Что ж, это хорошее дело – новое месторождение! Я не против. Там вы и шурфы рыли. Но железо… Железо – кровь тяжелой промышленности! Железо – мышцы сельского хозяйства! Железо – пушки, снаряды, мины, торпеды, танки, моторы, корабли, пароходы, города, дороги и даже гвозди в твоих штиблетах – тоже железо!.. Вот так, Тихон Павлович. И мы найдем сибирское месторождение. Найдем!.. Через десять-пятнадцать лет в Сибири задымятся домны. Кузбасс – это только огонек, от которого мы пойдем дальше. Да, да, это только огонек.

И вдруг круто:

– Не искали вы железа!

Чернявский вяло опустился на диван. Ему бы надо защищать результаты разведки, а тут, как на грех, он не знает, что сказать в свое оправдание. Надо что-то придумать… Иначе Муравьев поднимет шум у Сапарова, и снова пошлют разведку. И вдруг там найдут железо?! Тогда выплывут наружу бейские дела Тихона Павловича, найдут свежие узелочки в Приречье. Надо что-то придумать…

Холодный пот выступил на высоком лбу Чернявского. Плечи его еще более опустились. Весь он как-то сжался, ссутулился и низко уронил белобрысую голову. А Григорий говорил о прошлом… Они дружили более семи лет. Вместе мерзли в палатках на Алтае… Григорий спас ему жизнь в ущелье Алатау во время оползня ледника. Совсем недавно, в марте, они двое вот в этой багровой комнате пели песни. Они грели друг друга своим теплом, надеждами, дерзаниями. И вот что-то алчное проснулось в душе Тихона Павловича в Приречье…

4

После отъезда Редькина и Чернявского из тайги Иван Иванович неотступно наблюдал за лесообъездчиком Вихрастым Игнашкой, которого Редькин брал с собой в разведку. И вчера ночью мараловод Павел сообщил Ивану Ивановичу, что непутевый Игнашка вместе со своей Марьей «сматывает удочки» с займища.

Утром Вихрастый Игнашка, жалуясь Ивану Ивановичу на боль в позвоночнике и на ломоту в суставах, не выехал на объезд лесосек и занялся своими делами. Улучив момент, вечером он вместе с Марьей погрузил все свои пожитки на пузатого пегого мерина и тихонько подался в сторону Верхнего Варгатея. А там думал пересесть на пароход и уехать еще дальше. Марье же он наказал, в случае чего, говорить, что едут в Осиновку, «к тетке Дарье за грибами».

Мараловод Павел верхом на игреневой лошадке догнал Вихрастого Игнашку в трех верстах от займища.

– Тебя и надо! – крикнул Павел, загородив лошадью дорогу Игнашке. – Ты вроде драпа даешь! Ловко! Хвост замаран – голову прячешь?

Марья заголосила. Вихрастый Игнашка растерянно бормотал:

– Меня? Куда меня надо?

– Давай поворачивай в займище. Там разберемся, куда едешь, зачем едешь и все остальное.

– Да я ить токмо за грибами… к тетке Дарье… в Осиновку.

– Я тебе дам за грибами! Поворачивай!

Вихрастый Игнашка завернул пузатого мерина и нехотя пошел следом за мараловодом. «А што я? Это самое дело… Редькин за все это дело повезет, – думал он. – А што? Ни сном ни духом, знать ничего не знаю… Искали золото вместо железа? Ну дак што? Это все Редькин. И Муравьева подкузьмить: все по его плану. А я што? Вроде пристяжного в их деле…»

В доме Ивана Ивановича из объемистых карманов Вихрастого Игнашки мараловод Павел изъял флакон с золотом. Аграфена Терентьевна, сердито поджав губы, взглядывала на Вихрастого Игнашку и только покачивала головой. Марья ревела в избушке, издавая такие режущие звуки, что даже Иван Иванович морщился.

Похаживая вразвалку из угла в угол, чинно разглаживая рыжую подстриженную бороду, он вдруг спросил:

– Как звать-величать?

У Вихрастого Игнашки перехватило дух. Разве Иван Иванович не знает его имени и отчества? Ведь он же у него всю войну работает объездчиком и живет в одном займище бок о бок?

– Звать Игнатием. По отчеству Михайлыч.

– Эх-хе. А фамилия?

– Да Лосев же я, Иван Иванович! Али вы забыли?

Иван Иванович топнул ногой:

– Допрашиваю, значит, отвечай. Чем живешь?

– Я-то?

– Ты!

– Да вот объездчик я. С бабой живем. Марьей звать. Григорьевна. Двое. Детей не сподобилось иметь, – залепетал Игнашка.

– Эх-хе! А воровать сподобился? – вдруг закричал Иван Иванович. – Знаю, какие узлы вязал с Редькиным. Все знаю! Эх-хе! Где вы искали железо? На прииске? Эх-хе! Это чье золото? – и указал крючком пальца на флакон с золотом. – А куда это вы плавали по Варгатею с Редькиным? Покуда тут Чернявский глотку заливал винцом? А? Эх-хе! Об этом будет разговор второй. Все будет записано на бумагу. Павел, садись, пиши! Гусаку моему кто отвернул голову? Ты. И где он был обихожен и зажарен, этот гусак? У тебя. Про гусака записывать не буду. А вот про убитых маралов запишу. Обо всем этом будет разговор.

Иван Иванович приступил к главному:

– Где искали железо?

– Железо? Железо? – у Лосева запершило в горле.

– Ты как говорил своей Марье?

– Я-то?

– Ты мне отвечай, какие вел разговоры с Редькиным? Ну! Искали вы железо или совсем не искали? Токмо за маралами бегали?

– Да, вроде были разговоры… – мямлил взмокший Игнашка, щурясь на свет десятилинейной керосиновой лампы. – Я, Иван Иванович, про все сам… Я расскажу… Значит, было дело так… Вы тогда были где-то в тайге. Раз было, значит, ночью. Лежу я это с бабой своей Марьей. А уснуть не могу. Перекатываюсь, значит, с боку на бок. А Марья меня толк да толк. «Че не спишь, грит, леший?» Ну я, значит, притих и лежу. Вроде сплю. И потом на зорьке ка-ак бахнет! Аж избушка затряслась. Тут и постучался Редькин. Ну, значит, я открыл. Грит, косача убил. А припер вашего гусака. С этого и началось… Таинство.

– Ну? И съели?!

– В ту же ночь, – пролепетал Вихрастый Игнашка.

– Да ты мне што про гусаков-то зубы заговариваешь? – обрушился на него Иван Иванович. – Ты мне про дело говори! Таинство! Далее выкладывай! Ну!

– А далее и пошло… Слово за слово… Он грит… Я грит… Мы грит…

На этот раз Вихрастый Игнашка, тяжело ворочая языком, рассказал то, что более всего интересовало Ивана Ивановича.

– …Такой, значит, вел разговор Редькин. Я ему то, се. А он мне то, это. Марья, значит, говорит: «Иди. Человек грамотный. Толк знает». Ну, я и подался. Нутром-то против был, а ноги пошли.

– Эх-хе! – крякнул Иван Иванович.

Мараловод Павел в это время старательно записывал признания Игнашки.

– А Чернявский? – спросил Иван Иванович.

– Он пил запоем. А Редькину, значит, поручил пройти по тайге искать железо. А меня дал ему в придачу. Ну и пошли.

– Куда?

– Да по железо.

– Врешь!

– Истинный бог, не вру, – Игнашка перекрестился.

– Врешь, конопатый! Врешь, эх-хе! – вспылил Иван Иванович. – Вы тут спелись, куда идти и зачем идти. Порода паскудная! Знаю все ваши проделки! Выкладывай, не мусоль. Эх-хе!

Игнашка напряженно думал, мигая коричневыми глазами, смахивая рукавом пестрой рубахи пот с корявого лица: «И лампа коптит. Вроде вытряхнут на меня всю копоть. Вот ты и возьми, как я осекся, а? А что я? Редькин за это дело повезет».

– Ну! – торопил Иван Иванович.

– Дак вот я же и говорю: пошли мы вверх по Ослянке, а потом свернули.

– Куда?

– На Дубовку.

– И потом?

– А потом… А потом, значит, все он, Редькин, баламут. Грит, под видом разведки за железом… Покуда шель да шевель. Двадцать семь днев охотились на маралов да золото нащупали в Кедровской впадине. А я што? Воля исполнительная. Нутром-то против был, а руки работали. И вовсе не на прииске! А новое место взяли. Как на Ворончихе. И сам Чернявский там был подпослед. И рулеткой измерял, и чертил плант. И все такое разное. Мы вроде как бы наткнулись на новые россыпи. Я толковал Гавриле Елизаровичу, как бы, мол, худа не было. Вроде не по закону… Таинство. Убивать маралов и все такое. Не по совести. Да што я? Воля исполнительная!

– Врешь, супостат, эх-хе! – рявкнул Иван Иванович. – Нутро у тебя вонючее, бессовестное. Эх-хе! Ты толковал Марье в постели, вот где толковал, конопатый. Знаю, все знаю. Много золота цапнули?

Игнашка, отупело уставившись на лампу, пробормотал что-то о 85 граммах золота, полученных им от Редькина, и о том, что ему неизвестно, сколько оставил себе металла Редькин… Игнашка стал жаловаться: и плечи мозжат, и голова гудит, и сердчишко ноет – беда!

Иван Иванович плюнул с презрением.

– Воровать сподобился, а правду говорить не сподобился, воля исполнительная! Тьфу! Вша, а не человек.

И, метнув глазами исподлобья, приказал:

– Подпиши заявление. Передам куда следует, а там разберутся. Супостаты, мошенники! – гремел Иван Иванович. – Ишь ты, таинство!.. Эх-хе. А ты подумал про жизню будущую? Можно жить с такой подлой душой али не можно? Эдак не проживешь. Теперича другой характер жизни: все богаты – и я богат. Все воюют – и я воюю. Так-то вот, эх-хе.

Игнашка ерзал на табуретке и хватался за голову.

5

Когда в глазах Вихрастого Игнашки от страха раздвоилась десятилинейная лампа с коптящим язычком пламени и он, беспрестанно ерзая на скрипучей табуретке, заплетающимся языком клял напропалую Чернявского, – сам Чернявский чувствовал себя куда хуже Игнашки. Если Игнашка мог сослаться на верховодство Чернявского и Редькина, на свою тупость, глупость и природную недоразвитость, то Чернявский в затянувшейся вечерней беседе с Григорием Муравьевым не мог никого поставить вместо себя; за все дела поискового отряда он должен был держать ответ сам.

В геологоуправлении отчет его приняли и одобрили, так что по всем статьям закона он с доблестью выполнил возложенную на него миссию контрольной поисковой экспедиции в районе Приречья, но вот здесь, в багровой комнате Григория, ему предстояло отчитаться перед собственной совестью, а совесть была нечиста, с грязцой, о чем Тихон Павлович не признался бы и в день страшного суда.

Григорий вывалил на стол множество документов по Приречью, которые он с добросовестностью неутомимого землепроходца раздобыл в разных местах геологических архивов и у частных лиц, побывавших в Приречье. Тут были записки обстоятельного Мессершмидта, с его дневниками и собственными зарисовками Приангарья и енисейской Стрелки, со знаменитым камнем возле Мотыгиной; записки Юскова, Дробынина, Сергея Обручева, – весь этот материал, перетряхиваемый руками Григория, давил на Тихона Павловича, как непосильный вьюк на осла. Тихон Павлович попросту взмок, скис, тупо тараща взгляд на стол Муравьева, багровея своей толстой, бычьей шеей и таким же толстым лицом. Он не знал, куда засунуть свои здоровые, жилистые лапищи. Он робел и терялся под сверлящим взглядом Григория, проникающим до глубины его сознания. Казалось, Муравьев выворотил наружу всю его сердцевину, безжалостно разворошил ее, словно петух навозную кучу. «Раздолбает он меня», – туго ворочалась неприятная дума у Тихона Павловича.

Замер последний звук удара медного молоточка в настенных часах. Тихон Павлович очнулся и поднял взгляд на часы: было одиннадцать вечера. Три часа вытягивает из него душу настырный Муравьев, скоро ли кончит? Тихон Павлович взмок, расслаб, будто Муравьев истоптал его своими хромовыми сапогами.

Григорий торопливо ходил по комнате – девять шагов в один конец и девять – в обратную сторону, – нервный, подтянутый, стройный и суровый парень, словно матушка-природа вылепила его из одних сухожилий, не оделив ни единым куском сала. Тихон Павлович прислушивается к скрипу сапог Муравьева, видит всю его поджарую фигуру, насыщенную энергией, а на голову не взглядывает: стыдно.

Григорий прикурил толстую папиросу и тут же бросил ее в пепельницу, круто обернувшись к Чернявскому.

– Вижу. Все вижу, – глухо проговорил он.

Тихон Павлович вздрогнул на стуле и выпрямился, рукою умяв под ремень свой выпирающий сальный живот.

– Видишь? Что видишь? – переспросил.

– Тебя вижу, всего напролет, насквозь. Отчет ты сочинил по ложным данным Редькина. Сам ты трудным поискам предпочел какую-нибудь новую любовную утеху. Точно! Это вытекает из твоей природы беспечного человека. Да, так оно и было. Уверен. «Куда ни везло, лишь бы ехало!» – вот твой девиз, Тихон Павлович. Печальный и постыдный факт для искателей. Зачем ты стал геологом, спрашиваю? Тебе бы быть кладовщиком или, там, заведующим продуктовым складом. А геология – трудная штука; не каждому по зубам. Тут нужна энергия, мысль, наука точная и определенная; любовь к делу до самоотречения, если угодно. Геологи – не донжуаны, а искатели. На брюхе в геологии далеко не уползешь – пуп сотрешь, Тихон Павлович. И не в постелях ищут минералы, а в горах, в трудных переходах.

– Ты мне не указывай, где искать и как искать. Я и сам с усам, – усмехнулся Чернявский, подобрав ноги, словно собирался прыгнуть, – А насчет постелей, скажу тебе, где уж нам там, где впору вам! Мы люди проще – довольствуемся малым, хлебным, земным. На ржанушке пробиваемся. А вы точно птица высокого полета! Такому, как ты, подай ароматную дичинку: художниц там, инженерш, вышивальщиц. Баки забивать умеешь, точно!

Язвительная усмешка тронула толстые губы Чернявского, когда он, метнув взгляд на стены, задержал на секунду свое изобличающее внимание на портрете Ломоносова, на «Факельщицах искания», перемещенных с простенка над столом на внутреннюю стену. Знаю, мол, происхождение всех этих картин и этюдов!

– Ты не на стены смотри, а себе в душу!

Звенящий, обвиняющий голос Муравьева точно бичом опоясал Тихона Павловича. Он выпрямился и, шумно переводя дыхание, поднялся во весь свой рост – чуть не на голову ниже Муравьева, но в два раза толще, солиднее.

– В душу? Нет, это тебе придется выложить душу на стол в определенном месте, – выдохнул Тихон, сузив заплывшие жиром глаза.

– В каком месте? – насторожился Муравьев.

– В каком? Там узнаешь, не торопись, – осклабился Чернявский, воинственно выпятив свою мощную грудь. Заложив руки за спину, под полы поношенного, полосатого пиджака, с торчащим во все стороны хохолком светло-русых вьющихся волос на темени, он смахивал на задиристого петуха, изрядно потрепанного в битве со своими соплеменниками. Таким он и показался Муравьеву, не принявшему всерьез ни его воинственной позы, ни его угроз об «определенном месте», где Муравьеву предстояло выложить собственную душу на чей-то стол.

– Петух! – снисходительно заметил Григорий, покачивая головой. – Но скажи, как ты мог пойти на такое грязненькое дело, как подложный отчет? Или с «кем поведешься, от того и наберешься»? Не Редькин ли опеленал тебя золотыми бонами, которые он скупил там на северных приисках у рабочих за бесценок, а теперь спекулирует ими? Вижу: дело ваше грязное, Чернявский!

– Видишь? – подобрался Чернявский, пригнув бычью голову. – Не много ли ты видишь, а? Может, видишь со мною мои сны? Вчера мне, например, приснились две необыкновенные рыжие коровы. Подошли, понюхали и замычали, вот так же, как сейчас та мычишь.

– Коровы? Ты, наверное, обознался! Были не коровы, а свиньи.

– Полегче, Муравьев. Полегче! – взвизгнул Чернявский, раздувая полы пиджака. – Говорю: полегче! Как бы не поломал ребра на поворотах. Значит, ты меня подозреваешь в сочинительстве? Интересненький вопрос, побей меня гром. Но… авторитетец у тебя, Григорий Митрофанович, под… подмоченный, ха-ха-ха, – разразился Чернявский неестественным хохотом. Нервная спазма словно когтями кошки впилась в его горло, стесняя дыхание. – Ты меня не переделаешь в быка, нет! А вот кто хотел свернуть разведку на Талгате, кто запорол разведку на Саянах – народ скажет, Григорий Митрофанович! А на Талгате – ценнейший металл, да платина со спутниками, да кобальт. Или ты думаешь, что тебе все сойдет? Ошибаешься, Муравьев! Ты, ты знаешь, кто ты такой?

Чернявский мгновение помолчал, сузив глаза и шумно втягивая в себя воздух через нос.

– Ты, ты – карьерист, шкурник, вот ты кто такой! Не стреляй глазами, не убьешь. Да, да! Карьерист, шкурник. На чужих костях в рай собираешься въехать? Не выйдет! Ты ведь и меня эксплуатировал на Баренях! А кто открыл Ассумское месторождение? Известная Варвара Феофановна, которую ты отжал по всем статьям! За твои бы темные дела – по шее бы тебе, слышишь? По шее, по шее! И ты получишь, будь спокоен. По шее, по шее! – кричал Чернявский.

У Григория зазвенело в ушах. Он машинально потянулся рукою за портсигаром на столе, но, не нащупав его, случайно увидел на чернильном приборе телеграмму Варвары Феофановны из Саратова, которую получил еще в обед.

«Очень очень опечалена болезнью Феди самого справедливого и доброго человека тчк завтра еду домой», – машинально прочитал Григорий, и краска стыда вдруг прилила к его лицу. Кто знает, может быть, и прав Чернявский, когда кинул вот так Григорию обвинение в карьеризме! Разве он, Григорий, не показал себя скверным администратором на Талгате? Разве он не пытался перепутать все карты у Катерины Нелидовой, только бы талгатская неудача не подмочила его высокий авторитет? А вышло все наоборот! Его начальническая сверхосторожность повернулась к нему спиной, сыграла скверную шутку!

А Чернявский бьет. Беспощадно и жестоко:

– Кушай, кушай на здоровье, Григорий Митрофанович! Мы еще тебя не так отпотчуем! Ха-ха-ха! – гремел Чернявский, не в силах совладать с порывом злобы. Начав говорить, он уже не мог остановиться на полпути, как не может с маху задержать свое стремительное движение бык, бешено мчащийся на красный плащ тореадора. – Ты еще запляшешь, будь здоров!.. Коллектив геологов с Талгата обратился в редакцию газеты… Слышал? Ха-ха! Сотрудник редакции Мережин побывал на Талгате. Так что жди, Григорий Митрофанович! Грянет гром! Грянет!

– Не с твоей ли колокольни грянет гром?

– Там увидишь с чьей. И с моей, и с дядиной, и с Катиной! Мало будет – Варвара Феофановна добавит. Найдем ее адрес; напишем, как и что произошло. Пусть она добавит от себя.

– Попридержи язык насчет Варвары Феофановны. Не с твоим рылом в калашный ряд соваться!

– Не с моим? Ха-ха-ха! Там будем поглядеть, – кривлялся Чернявский и, пригнув голову, ехидно процедил сквозь зубы: – Может, ты помнишь, какие песни пел мне в палатке возле Аскиза? А? Ты же собирался в воротилы целого университета! Тебе бы только карьеру делать и деньги получать. Больше ты ничего не видишь в жизни. Карьеру и деньги!

– Ты, ты что, спятил? – процедил сквозь зубы Григорий.

– Я? Н-нет!..

– С больной головы на здоровую, да? – продолжал Григорий, пристально глядя на Чернявского. – Я, кажется, Тихон Павлович, начинаю понимать, в чем дело. Ты спелся с Одуванчиком. Да, да! А Матвей Пантелеймонович спит и видит во сне начальнические горизонты в краевом масштабе. Вот вы и надумали спихнуть неугодного вам Муравьева! Но не выйдет. Ничего не выйдет! Не Одуванчику быть начальником отдела металлов. Он слишком глупый и толстокожий!

– Ничего, как-нибудь справимся, – отпарировал Чернявский, разминая в пальцах папиросу. – А вот тебя, будь покоен, Мережин расколет до пятки. И я еще помогу. Не думай, что я тебя прихлопну из-за угла. Мое дело правое – бью прямо в лоб! Кушай на здоровье. Я вот написал в редакцию, как ты завинтил всем геологам мозги на свой лад. Только бы думали, как ты думаешь. И ты еще меня обвиняешь в подложном сочинительстве? Н-нет, не играет такой номер! Чернявский твердо стоит на партийной позиции. И если надо – я могу раскрыть все твои карты. Кого ты двинул в Приречье? Сам обрыбился, так думал, что Чернявский с Редькиным вывезут. А тебе бы только премиальные получать, как за Ассумское месторождение.

– Лжешь, боров! Лжешь!

– Я – боров, а ты – хищная щука. Зубастая акула! Но мы у тебя вырвем зубы, карьерист. Не посмотрим на твою ложную ученость! Милорадович знает, как ты в университете пролез в кандидатишки наук! Как ты обокрал своих товарищей, которые вместе с тобой ноги ломали в горах Алтая! Они работали, а ты – сочинил диссертацию, хлыщ. Таких, как ты, партия пускает под откос. Ко всем чертям!

Все это время Григорий стоял неподвижно, как манекен. Теперь он достаточно уяснил весь страшный смысл угроз Чернявского! Так вот он какие успел узелочки навязать, Матвей Пантелеймонович Одуванчик! Конечно, Одуванчик. Муравьев догадался, что Чернявский и письмо в редакцию сочинил под диктовку Одуванчика, и в Приречье уклонился от изыскательских работ по совету Матвея Пантелеймоновича! Это его почерк, его «мрак таинственной неизвестности»! Впрочем, никакого «мрака таинственной неизвестности» нет, а есть просто настоящий карьерист и шкурник. Одуванчику выгодно занять место начальника отдела металлов, где бы он сумел ничего не делать, ни за что фактически не отвечать, а получать зарплату в полтора раза выше той, которую получает сейчас. Кроме того, Одуванчик избавился бы от беспокойного и нежелательного Муравьева…

Кровь медленно отлила от лица Григория, и он почувствовал, как у него холодеют руки и ноги, будто его погрузили в ледяную воду. Неприятная, противная изморозь охватила все его поджарое, гибкое тело, и он, стиснув челюсти, старался сдержать омерзительный стук зубов.

Теперь ему понятно, откуда подул неприятный ветер! Понятно, почему сам Нелидов и служащие управления с замешательством встречаются с Григорием, перешептываясь за его спиной! Прядильная машина лжи Чернявского и еще кого-то из его сообщников давным-давно работает, а он, Григорий, только сейчас прозрел. Что же ему делать?

Все это пронеслось в мозгу Григория в какие-то секунды. Он не слышал, что еще ему говорил Чернявский, пропуская его трескучие слова мимо ушей, ему, Григорию, важно было запомнить облик Тихона Павловича вот таким, какой он сейчас стоит перед ним. Странная штука! Вот с этим человеком он ел из одного котелка, накрывался одним одеялом, не один раз вытаскивал его из «бабьих трясин», защищал, давал ему взаймы тридцатки и сотенные, так сказать, без возврата, был твердо уверен, что хорошо знал Тихона Павловича, а на поверку вышло, что он видел только оболочку, совершенно не знал внутреннего содержания, если таковое имел Тихой Павлович.

– Провокатор! – хлестанул Чернявского звенящий голос Муравьева.

Тихон Павлович вздрогнул, будто Муравьев ударил его в лоб.

– Я?!

– Ты! И я тебя выкину за шиворот, мерзавец!

– Меня? Ты? Щенок поганый!

Чернявский двинулся на Муравьева, готовый свалить противника свинцушкой своего увесистого кулака, но в тот момент, когда он медленно, но уверенно надвигался на Муравьева, тяжело волоча ноги по пушистому ковру и все более распаляя себя внутренней злобой, Муравьев, чуть пригнувшись, сжав челюсти, так что на бурых щеках резко проступили желваки, молниеносно отвел руку книзу и, выписав крутую спираль, ударил Чернявского под нижнюю челюсть. Раздался щелк зубов, хруст, и тучное тело Тихона Павловича, не удержавшись на ногах, грузно повалилось на стул, а затем вместе со стулом на пол. Тихон Павлович тут же попытался вскочить на ноги, предварительно вооружившись венским стулом, но Григорий не дал ему встать, удачно пнув подошвой сапога в зад, отчего Тихон Павлович растянулся на полу, ткнувшись головою в дверь. Григорий схватил его за правую руку и, больно вывернув, заломил ее на спину. На шум прибежали Фан-Фаныч в одних кальсонах, босоногий, и Фекла Макаровна в халате нараспашку. Длинные смуглые пальцы Феклы Макаровны, перебирая полы халата, искали пуговки и петли и никак найти не могли. Григорий отчетливо видел босые ступни дяди Фан-Фаныча, бегающие пальцы тетушки, щупающей складчатый загривок Тихона Павловича, и чувство возмущения и оскорбленного человеческого достоинства, подступившее к гортани, готово было прорваться в отчаянном, безрассудном поступке. Он готов был вот здесь, у порога, задушить Чернявского. Навсегда покончить с такой сволочью. А там пусть его судят! Пусть! Но хоть одним мерзавцем, да будет меньше.

– Гришка, ты чо, очумел! – орал Фан-Фаныч, оттягивая Григория за плечи.

– Уйди, дядя! Уйди! Нич-чего особенного! Самое обыкновенное, – тугим, гневным голосом бормотал Григорий, продолжая выкручивать руку Чернявского и коленом упираясь в загривок его шеи, стукать лбом об пол. Оба противника пыхтели, двигались, напрягаясь из последних сил, как два сцепившихся тигра.

– Отстань, Григорий! Слышь? – тащил Фан-Фаныч.

– Гриша, Гриша, да что ты делаешь, боже мой! – взмолилась Фекла Макаровна, все еще не застегнувшая халат.

– Руку, руку! Пусти руку!

– Да опомнись ты, Гриша, – всполошилась Фекла Макаровна, помогая Фан-Фанычу оттягивать Григория от жертвы.

– Э, да вы што, леший, а? – гаркнул Феофан, не в шутку выведенный из себя. Выпустив плечи Григория, он сграбастал племянника за волосы и оттащил к дивану.

Чернявский с трудом поднялся на ноги, словно пьяный. Его лоб, губы были разбиты в кровь. Тоненькая красная струйка из прикушенной губы текла по бритому подбородку на воротничок синей рубахи. Глаза его были налиты кровью, неподвижны и мрачны.

– Ты за это поплатишься, – процедил он сквозь окровавленные зубы, тяжело переводя дыхание.

Чернявский поднял суконную кепку и молча направился к двери.

В сенях, обеспокоенные светом из комнаты, всполошились голуби. Заворковали, задвигались в клетках, мягко и призывно переговариваясь между собою. На какой-то миг Григорий увидел широкую спину Чернявского, высунувшуюся из клетки голову голубки, косматую тьму ограды, и чувство боли и горечи, сдавившее сердце, снова подступившее под ложечку, замутило рассудок. Он как-то сразу почувствовал себя отчаянно одиноким и таким беспомощным! Хотелось сорваться и нырнуть в мокрую тьму, бежать, закрыв глаза, хоть с берега в бурливые воды Енисея!

«Вот оно как бывает в жизни», – ворохнулась тяжелая, жесткая, словно чугунный слиток, и в то же время какая-то безразличная дума.

Он не слышал, о чем бормотал Фан-Фаныч, не слышал вздохов Феклы Макаровны, не сознавал, что сидит на диване в растрепанном виде. Единственное, что занимало и беспокоило его в этот момент, было еще неясное, неоформившееся сознание необходимости борьбы с клеветниками.

Григорий поднялся к столу, потеснив Феклу Макаровну, пригнул черный хобот настольной лампы, размял в пальцах тугую папиросу, прикурил. Рыжее пламя спички озарило его впалые, почерневшие щеки. Его начинало знобить; усилилась знакомая боль в суставах.

Резко звякнул телефон: Григорий вздрогнул от внезапности звонка, протянул руку к трубке, но тут же опустил ее, ткнув сжатый кулак в стол. И снова звонок, дребезжащий и долго не смолкающий. Кому он еще нужен? Наверное, срочно вызывают в управление. Может быть, он должен сходить туда? Нет, хватит.

– Гриша, подними трубку! – донеслись слова тетушки. И снова звонок. Долгий-долгий, как вечность. Пришлось взять трубку…

– Я слушаю. Да, Муравьев. Что? То есть позвольте!.. Какое тело? Да, да. Извините, товарищ полковник, я ничего не понял. Повторите… Да, да. Что?! В семь двадцать пять? Ясно, ясно. – Сказав это, Григорий выпрямился у стола. Рука у него вздрогнула. Глаза остановились на багровом простенке. Трубка выскользнула из руки, упала и со стоном разбила настольное стекло.

Федор умер…

Глава двадцать четвертая

1

Никогда в жизни Григорий не был таким, каким его изображали Одуванчик и Чернявский. Мысль о том, что его стараются оклеветать, не давала Григорию покоя. Он еще не знал, в чем собираются обвинять его Одуванчик, Чернявский и Катерина Нелидова, но догадывался, что они соберут все его давнишние ошибки, случайные промахи, чтобы ударить как можно сильнее.

А тут еще привязалась болезнь: он не мог ступить на распухшие от ревматизма ноги. Когда опухоль спала, вдруг нагрянуло еще одно несчастье – умер Федор…

Теперь Григорию было все равно, что о нем говорят в геологоуправлении. Стороной до него дошло, что с Талгата приезжали геологи с Катериной Нелидовой и у Одуванчика, исполняющего обязанности начальника отдела металлов, проходило производственное совещание, на котором присутствовал корреспондент краевой газеты Мережин, собиравший материалы относительно Муравьева.

– Ты бы пошел, узнал, – советовала тетушка Фекла Макаровна, – что за материалы у Мережина. Пантелей вот говорит, что Мережин побывал на Талгате и будто статью на тебя сочинит.

– И черт с ним! Пусть сочиняет.

– Нельзя так, Гриша. За правду надо драться.

– А! – махнул рукой Григорий. – Кто знает, где правда, где кривда?

– Господи, скорее бы Варенька приехала, – вздохнула Фекла Макаровна. – Знать, не жить тебе, Гриша, без Варвары. При ней ты никогда не был таким. Не знала я, что у Катерины Андреевны такой дурной норов, сама себя мучает.

И Фекла Макаровна навсегда предала забвению свою неприязнь к удочеренной Вареньке за ее дружбу с Григорием. В то время Фекла Макаровна и слушать не хотела о женитьбе Григория на Вареньке, она твердо была уверена, что женою Григория могла быть только такая девушка, как Катерина Нелидова. Она и геолог, и из хорошей семьи, и Нелидов впоследствии помог бы своему зятю. Да вот не вышло так, как думалось!..

Григорий тоже ждал Вареньку. И он был виноват перед ней! Разве он не прошел мимо ее любви? Не отверг ее участия и большой дружбы? Он никогда не забудет, как холодно проговорил ей в сентябре прошлого года: «Нам надо кончить эту канитель. И так разговоров не оберешься!..» И она отошла от него. Приниженная и оскорбленная.

Потом он уехал на Саяны и там задержался до ноября. Когда вернулся – Вареньки не было в доме Муравьевых; она уехала на фронт…

Нет, он ее не забыл. Помнил, но не задумывался над своим поступком. Чего уж там! Девушки не обходили его вниманием; он же парень всех мер! В двадцать семь стал кандидатом геологических наук; в двадцать девять – начальником отдела металлов геологоуправления!

А между тем авторитет Григория резко катился вниз. Многим не нравилось, что Григорий прямо говорил о недочетах в работе, решительно требовал, чтобы все целиком отдавались делу, как отдавался он сам, не терпел благодушия, самоуспокоенности. Гроза еще не разразилась, но собиралась. И кто знает, когда ударит гром? В это-то время Григорий невольно вспомнил Вареньку, которая умела подсказать нужное слово, а если надо было – бралась за лопату и рыла землю, как случилось в горах Ахтая.

«Она мне не простит. Никогда!» – мучила совесть.

В этот день, за несколько часов до драки с Чернявским и смерти Федора, от Варвары пришла телеграмма, что она выехала из Саратова. Но в телеграмме не было указано, с каким поездом. Две ночи Григорий провел на вокзале, встречая и провожая поезда с запада на восток, а Варвары Феофановны все не было…

2

…Он как-то сразу узнал ее в толпе пассажиров – знакомую до боли в сердце и, как всегда, необыкновенно красивую в потоке однообразных и скучных лиц, спешивших в ресторан вокзала, в буфет, к выходу на привокзальную площадь.

Это она, конечно, она!

Григорий задержался у проходных воротец, ведущих с перрона на площадь. Поток пассажиров, не втиснувшись в проходной коридорчик, остановился. Варенька шла рядом с военным моряком, кажется, капитаном второго ранга. Он нес чемодан, серую солдатскую шинель и еще какой-то сверток. В руках Вареньки была корзинка и цветы. Странно! Она же писала, что ее правая рука навсегда будто бы отслужила ей. И что она развивает левую и даже начала рисовать карандашом. А тут – в правой руке букетик живых цветов. Пышная чайная роза, георгины, табачки и еще какие-то пестрые, махровые цветы. Цветы она прижимала к груди. Кисть руки – в коричневой перчатке…

Она или не она? Может, он обознался? Нет, нет! Это ее усталые, не отдохнувшие глаза на исхудалом, переменившемся лице! Издали глаза казались темными под тенью черных ресниц, хотя Григорий знал, что глаза ее голубые, будто незабудки. На ней было темное шерстяное платье с белым воротничком, как у десятиклассницы. Волосы у ней не светлые, как у Юлии, а темноватые, с желтинкой. Моряк придерживал Вареньку под локоть, что особенно не понравилось Григорию.

Григорий хотел окликнуть ее, но услышал голос моряка:

– Что же вас никто не встречает?

– Я ведь не давала телеграммы.

– И еще говорите – здешняя и вас тут ждет кто-то особенный! Где же он, этот ожидающий, извините?

– Откуда же он может знать, что я приехала?

– Нет-нет, Варенька! Вы меня не переубедите. Сюда вы приехали впервые, честное слово. А не лучше ли продолжить дорогу до Владивостока, а? Поедемте! А? За полчаса я успею уладить с билетом, и мы поедем дальше.

– Нет-нет! Что мы задержались?

Кто-то ответил ей, что впереди у пассажира оказалось много вещей, и вот с него требуют доплаты, а он поднимает скандал.

– Варенька, прошу вас! Давайте вернемся, а? Никто вас тут не ждет, это совершенно ясно…

Григорий хотел кинуться вперед, но чей-то твердый локоть ударил его в живот, а потом его прижали к стене у проходных воротец, и он застрял.

Конечно, это она, Варенька! Как он мог сомневаться! Из миллиона женщин он узнал бы ее по глазам, по гордой посадке головы, по ее маленьким красивым ладоням с гибкими музыкальными пальцами; зажмуря глаза, он нащупал бы пальцами коричневую родинку, похожую на зерно вики, прикипевшую на ее тугой красивой шее. Он бы узнал ее по мягкому, тихому, как лесной шум, ласковому голосу…

Тяжелое, когтистое чувство ревности заворочалось в сердце Григория и, ворча, притихло.

Поток людей вынес Григория на площадь. Варенька с моряком отошли в сторону от кассы пригородного сообщения и там остановились.

Григорий выкуривал папиросу за папиросой. Ноги его отяжелели, а в груди образовалась какая-то накипь, от которой он не знал, как избавиться. Почему он сразу не подошел к Варваре, как только увидел ее? И что за моряк провожает ее? Откуда он взялся? А правая рука у нее и в самом деле неподвижная. Григорий не видел, чтобы она спустила руку ниже или подняла выше.

– Куда я с вами? Зачем? Ах, глупости! – звенел голос Вареньки. – Вы, конечно, шутите, Миша. Зачем я туда поеду? Вы на корабль, а я – на якорь, что ли? Все шутите!

Нет, моряк не шутит. Он влюблен в нее! Да, да! Григорий слышал, как капитан второго ранга сказал, что он влюбился в Вареньку и даже не представляет себе жизни без нее…

– Не говорите, Миша, глупости, – ответила Варенька, смеясь. И смех-то у ней был особенный, какой-то мягкий, детский. – Не верите, что у меня есть друг жизни? Есть, есть! Самый взаправдашний, не придуманный. Я потому и волнуюсь, что не представляю, как встречусь с ним. У меня же такой характер, знаете! Уехала вот, просто убежала, а сейчас вернулась. Не представляю, если бы он был здесь…

Григория будто кто-то толкнул в спину. Отошел потихоньку в сторону, и тогда уже, несносно краснея, будто случайно увидел Вареньку, вскрикнул, направляясь к ней:

– Варя? Ну конечно! Как же ты, а? Хоть бы телеграмму дала! Я уже вторые сутки встречаю и провожаю поезда с запада.

Варенька сперва побледнела, растерялась, не в силах вымолвить слово, потом сильно покраснела, невольно подавшись вперед.

– Гриша! – вскрикнула она, и в это же мгновение цепкие, сильные руки Григория схватили ее в свои объятья, сжимая ей плечи, жарко дохнув прямо в лицо, он целовал ее в губы, в щеку, куда попало, и она не сопротивлялась, а с готовностью прижималась к нему, мелко вздрагивая всем телом, запрокидывала голову к спине, глядела прямо в лицо Григория, смигивая с черных ресниц росинки слез. И глаза ее – голубые, необыкновенно светлые и сияющие, без слов говорили о счастье, о любви и еще о чем-то большом и важном.

Все это подействовало на провожающего моряка с убедительностью ружейного выстрела. Так и не простившись с Варенькой и даже не дождавшись, когда она вспомнит о нем, моряк потихоньку ушел к себе в вагон, но никуда не ушел от странного чувства чего-то безвозвратно потерянного, которое родилось в нем в тот момент, когда к Вареньке подошел сухопарый молодой человек в кожаной тужурке…

– Я так и знала! Так и знала! – твердила Варенька, и ее пухлая нижняя губка, подергиваясь, смешно кривилась. – Ну зачем, а?!.. Зачем мы такие – заполошные, что ли? Зачем, а? – спрашивала она, подавляя подступившие к горлу слезы. – Мне так тяжело было, если бы ты знал!.. Одиннадцать месяцев!.. Будто сто лет; целую вечность! Ты не представляешь, что я пережила там, на фронте! Ты даже не представляешь!.. Война совсем не такая, как про нее думают и пишут. Страшно, Гриша! Ужасно, ужасно!.. Что я только не видела там!.. Ты читал, как у меня на спине убило офицера? И меня ранило, и еще трех солдат убило возле миномета. Ах, да что там!..

От ее ли жарких глаз, от тепла ли ее гибкого тела, но вдруг что-то большое и тревожное оборвалось в сердце Григория, и ему стало легче. Он вздохнул полной грудью. И, как давно-давно, улыбнулся ей по-мальчишески кротко и стеснительно.

– Варенька! Милая! Я, я – такой идиот – знаю, знаю!.. Но я постараюсь, – пообещал он и, нахмурясь, осекся. Что он может обещать ей? И о чем он? Что он хотел сказать?

– Как ты сильно переменился, Гриша. За одиннадцать месяцев тебя просто не узнать! И морщинка между бровями врезалась навсегда, и весь ты почернел. Плохо, да? Опять что-нибудь, как тогда на Алтае, да?

Григорий испуганно вздрогнул, и левая щека его конвульсивно дернулась, подкинув веко.

– Я так и знала! Так и знала!

– Тебе написали, да? Тетушка?

– О чем?

– О Приречье?

– А что с Приречьем? Разведку не разрешили, да?

– С Приречьем как тогда на Алтае.

– Как тогда на Алтае? – переспросила Варенька, не сразу сообразив, что хотел сказать Григорий.

Ах да! Тогда на Алтае у Григория затянулся тугой узел; на него ополчилась целая изыскательная партия Томского университета, которую он возглавлял как старший геолог. Тогда ему было очень трудно. Целое лето изыскательская партия работала впустую, и все по вине Григория. Под осень, когда надо было разведывать последний из намеченных участков, все геологи и студенты-дипломанты Томского университета отказались подчиняться Григорию и обвинили его в самоуправстве и во многих других тяжких грехах. А он настоял на продолжении работ. Открыты были крупные залежи угля, а через год – месторождение железа и медных руд…

– Приречье, кажется, доканало меня, – сказал Григорий, и взгляд его, сосредоточенный в себе, был сух, как блеклая осенняя трава.

– Разведка провалилась, да? – догадалась Варенька, и брови ее сползли вниз, сдвинулись, как и у него. Сейчас она хотела сказать какое-то особенное слово; уверить Григория, что он не одинок, когда они вместе, и у них есть товарищи, и что трудности надо преодолевать. Но она ничего не сказала: она просто благодарна была судьбе за то, что та соединила ее с Григорием в трудное время.

Где его несравненная бодрость и уверенность в своих силах, которой и море по колено? Отчего он так посутулился и весь почернел?

Как видно, крепко его прижали, и еще жмут!..

Теперь перед нею был страдающий человек, не из слабосердечного десятка, а из самых настоящих героев, которые могут вносить перемены в жизнь и сами меняться на глазах людей.

Глядя на мучительный излом его бровей, она почувствовала, как навернувшееся зло за давние обиды исчезает бесследно.

– Все будет хорошо, Гриша, – весело проговорила она, дотронувшись пальцами левой руки до морщинки между бровями. – Все будет хорошо, вот посмотришь!.. Я когда получила твою телеграмму, что Федя тяжело заболел и просит, чтобы я приехала поскорее, я, знаешь, не поверила. Я же только что получила письмо Феклы Макаровны, где она писала про необыкновенную любовь Юлии и Федора, и что Юлия будто спасла Федора где-то в Ленинграде… И вдруг – тяжело болен! Я подумала, что тебе очень трудно. Но почему, почему, Гриша, ты просто не позвал меня, а? Да я бы птицей прилетела, ей-богу! Или ты не мог переломить свой характер?

Руки Григория разжались, сползая по ее плечам. Не глядя на Вареньку, он тихо сообщил:

– Федор умер.

На секунду настала жуткая тишина.

– Что? Что ты сказал? – шепотом спросила Варенька.

И по тому, каким взглядом он посмотрел на нее, она поняла, что он сказал правду.

– Умер? Федя? Когда? – вскрикнула она, выпустив из руки букет живых цветов.

– В тот день, как я получил твою телеграмму, что ты «завтра выедешь». Только неизвестно было: с каким поездом? И почему от Саратова ехала восемь суток? Я же третьи сутки встречаю тебя. И днем, и ночью не пропускаю поезда.

– Постой, постой. Это правда – умер? Похоронили?

– Нет. Ждали тебя.

– Боже мой, Федя, Федя! Самый справедливый из всех, кого я знала!.. – И низко склонив голову, уткнувшись губами в уцелевший жухлый георгин, вдруг заплакала тихо-тихо, вздрагивая плечами. Григорий загородил ее собою, чувствуя, как теплые слезы окропили кисть его руки.

…Не все слезы выплакала Варенька на вокзале.

Позднее, под вечер, когда тело Федора в гробу привезли из морга в дом Муравьевых и установили на половине Григория, в той комнате, где недавно жила Юлия, Варенька вдруг так разрыдалась, что ее едва оттащили от гроба.

Юлия меж тем сидела в стороне, и все смотрела на синеводый, тихий Енисей. Глаза у Юлии были сухие, холодные, как льдинки, но на ее сердце лежала такая тяжесть, что она с трудом переводила дыхание.

Встреча с Варварой у Юлии вышла натянутой, неестественной, без взаимности и откровения.

Варенька охотно познакомилась с Юлией, разговорилась – сказала про письмо Дарьи Ивановны и что она, Варвара, была рада, что в доме Муравьевых после нее появилась настоящая художница; но все это говорилось вообще, ради приличия, а не из чувства дружбы. Наоборот, глаза Варвары, холодно-равнодушные, как бы оттолкнули от себя Юлию.

«В ней слишком много чувственной страсти и эгоизма», – невольно отметила Юлия, угадывая в характере Варвары ту тщательно скрываемую нежность, ту особенную изюминку, по которой мужчины судят о женщине, определяя одних холодными и бесстрастными, других – темпераментными, с огоньком.

Варенька была с огоньком.

«Она как спичка. Только тронь, и вспыхнет», – говорила про нее Дарья.

«Нет, она совсем на меня не похожа», – с удовольствием отметила Юлия.

Григорий, заглядевшись на Юлию у окна и потом вскинув глаза на Вареньку, с удивлением отметил, что они совершенно разные! И откуда ему взбрело в голову, что Юлия – словно двойник Варвары. А именно это воображенное сходство так мучительно и бессознательно все время тянуло Григория к этой ленинградской девушке…

3

Мерцали светлые, как алмазы, августовские звезды. Дул чуть ощутимый теплый южный ветерок, вздымающий рябь на темных водах Енисея.

Над далеким правобережным Диваном поднималась круглая луна. Сперва показалось зарево, на котором резко отпечатался причудливый Диван. Потом постепенно поднялась луна, словно кто накинул на голову Дивана золотую круглую шапку.

Григорий сидел на берегу невдалеке от своего дома за понтонным местом, склонившись, неподвижно глядел куда-то вверх по течению реки. В болезненном надломе его густых бровей застыла мука.

Шумя галькою, кто-то спускался к берегу. Подошла Варенька в теплой пушистой шали, накинутой на плечи; у ней зябла пораненная правая рука. Молча присела на бревно, облитое лунным светом, и, вздохнув, тихо проговорила:

– Не ожидала я от Чернявского такого свинства. Что же он выиграет, если скомпрометирует тебя?

Григорий шумно засопел.

– Я думаю, Редькин его запутал. Сам он просто где-нибудь отсиживался, а в тайге не был. Он же такой жирный, неповоротливый. И почему ты Чернявскому доверил разведку?

Григорий пожал плечами. Как же он мог не доверить Чернявскому, с кем не одну ложку соли съели из горькой чаши трудных разведок!

– А где сейчас Ярморов?

– На Ангаре, у Городовикова. Там крупная изыскательская партия.

– Так это же, Гриша, замечательно! Немедленно надо садиться на самолет и лететь к Городовикову. Он же всегда поддерживал тебя! И теперь не откажет. А как Ярморов?

– Ярморов – настоящий геолог. Не хуже меня уверен в Приречье.

– Так чего же ты ждешь, скажи пожалуйста? Под лежачий камень вода не подтечет! Надо ехать, ехать на Ангару. Там же совсем рядом Приречье. И если Ярморова подбодрить немножко, он не откажется пройтись по следам Чернявского. Правда?

Григорий и сам думал над этим планом, да кто ему разрешит снять Ярморова с ангарских важнейших маршрутов? Если Нелидов узнает – будет настоящий скандал.

– Скажи, какой ты стал пугливый! – насмешливо протянула Варвара, сердито кинув камень в воду. – Пусть кипятится Нелидов вместе со своей доченькой, а мы будем делать свое дело. Ехать надо на Ангару, вот и все. Поставить Нелидова перед свершившимся фактом, и точка.

Как легко она рассуждает!

– А знаешь, чем это пахнет?

– Смелостью, Гриша. И еще риском, – без запинки ответила Варенька, подвигаясь поближе к Григорию.

– За такую смелость и голову могут снять. Очень просто. Геология – не игра в прятки. Нет у меня достаточных оснований, чтобы еще раз рисковать с Приречьем. Хватит. Да и кому оно нужно?

– Приречье не нужно? Вот это да! И Алтай никому не нужен, и Кузбасс, и Магнитогорск, и Курская аномалия, и все на свете. Да что ты, Гриша? Ты просто устал. Измучился! Знаешь, я сама вылечу в Приречье. Сразу после похорон Федора. Пусть тогда покричат Нелидов с Одуванчиком, а мне плевать на них. Я там столкуюсь с Ярморовым и Городовиковым, и мы организуем контрольный маршрут по следам Чернявского. И если найдем месторождение…

– Если бы да кабы! – пробурчал Григорий, медленно обдумывая предложение Варвары. Оно начинало ему нравиться. А что, если не он, а Варвара Феофановна вылетит на Ангару и там организует еще один поход геологов в Приречье?

– Если бы ты знал, Гриша, как у меня болит сердце!.. Так жаль Федора, просто никак не могу поверить, что его нет. Ну никак. Помнишь, как вот здесь он читал нам «Домик в душе»? Я никогда не забуду его «Домик».

Помолчала, прислушиваясь к тихим всплескам воды по голышкам камней, и, прислонившись плечом к Григорию, певуче заговорила:

У себя в душе я домик

Выстроил любимый…

Строил долго, очень долго,

Домик мой незримый!

В дальнем детстве, за туманом,

За горами прошлых дней

Начал строить я свой домик

Для себя, не для людей, –

читала Варенька, все теснее прижимаясь к Григорию и греясь его теплом.

А впереди так приветливо мигал красный огонек фарватера! Куда, в какую даль звал этот огонек бурной реки Григория и Вареньку?

4

На другой день Федор, одетый в парадный армейский мундир, лежал в красном гробу, и гроб несли на руках до самого кладбища на Афонтовой горе.

За гробом шли многочисленные родичи, военные из госпиталя и военкомата, студенты, друзья и товарищи Федора.

Стоял погожий солнечный день, Юлия шла в стороне от всех вместе с Варенькой, и ей было неприятно, что Варенька держала ее под правый локоть.

Когда гроб установили возле могилы и начальник госпиталя, седой полковник, открыл митинг, Юлия отошла к тополю и все время смотрела на Федора.

Его всегда подвижное, энергичное тело пугало теперь Юлию немым, застывшим спокойствием. Она смотрела на его лицо, и оно отталкивало ее чужим, холодным и далеким выражением. Вчера еще, когда Варенька сквозь слезы и рыдания проговорила, что она не узнает Федора, что Федор совсем не такой был, Юлия тоже обратила внимание на холодное, незнакомое выражение лица Федора и испугалась. И теперь Юлия старалась смотреть на сверкающую от солнца пуговицу на мундире Федора.

– Прощай, наш дорогой товарищ! – вдруг услышала она последние слова начальника госпиталя и удивилась: почему она здесь не одна? Хотелось закричать, разорвать эту тягостную тишину. А вокруг офицеры, солдаты, студенты, родственники Федора… Так много разных и совершенно незнакомых лиц! И зачем они тут?

От имени студентов педагогического института говорил долговязый паренек с русым чубом. Он еще читал стихи. И опять до сознания Юлии не дошло ни одного слова. Она ничего не слышала и ничего не понимала. Она видела и понимала только тот луч солнца, который сверкал на пуговице и соединял ее с живым Федором. И она вдруг вспомнила слова Федора:

«Не вешай голову, золотцо! К дьяволу грустненькое. Впереди мигает огонек!.. Туда, к огоньку, пойдем, золотцо!..»

Кто-то сказал ей: «Простись, Юлия». И она, неловко опустившись на колени, едва притронулась к холодному лбу Федора, с захолонувшим сердцем почувствовав, как от желтого лица прямо в синь неба исходит тошнотворный дух смерти.

Быстро поднявшись, замедленно переводя дыхание, Юлия опять стала смотреть на сверкающий луч солнца.

Слезы щекотали в горле; ей хотелось плакать. И плакать не о том, что умер Федор – человек, которого она, в сущности, совсем не знала, а вместе с его смертью ушел из ее жизни и тот лейтенант флота, которого она искала по госпиталям Ленинграда и вообразила необыкновенным героем; и не о том, что в ее жизни со смертью Федора образовалась какая-то страшная пустота, а просто ее душили слезы от всех минувших переживаний, и она не знала, что ее ждет завтра.

«Кажется, я похоронила все свои фантазии», – кипела в ней неуемная обида. И ей стало все безразличным – и город внизу под горою, и голубой Енисей, убегающий на холодный север, и правобережье с торчащими в небо черными трубами со шлейфами дымов, и даже домик Муравьевых где-то на набережной…

«И он тоже не написал своей настоящей поэмы, – подумала она о Федоре. – Как страшно ему не повезло!..»

А Григорий стоял на шаг впереди – высокий, чуть сутулый, строгий и мужественный человек, с которым так и не сблизилась Юлия.

Сказано последнее «прости». Дарьюшку оттащили от гроба и увели под руки. Гроб закрыли крышкой; луч угас.

В последний раз протрубили медные трубы звуки похоронного марша, потом раздался залп из автоматов курсантов военного училища, и все затихло. А Григорий все так же стоял, прямой и строгий, и смотрел в ту же точку, где недавно стоял гроб с телом брата.

На глазах у всех вырос свежий холмик могилы…

Рядом шумел охровый, обтрепанный непогодами старый тополь. В воздухе желтыми ладошками кружились тополевые листья. Все разошлись, а Григорий все еще стоял, выкуривая папиросу за папиросой. Рядом с ним, простоволосая, такая же притихшая, стояла Варенька.

Над городом черной суводью кипела туча, затемнив часть города, а здесь, над Афонтовой горою, все так же ярко светило осеннее солнышко и летали липучие паутины.

Внизу, прямо под горою, купаясь в багрянце полуденных лучей, сверкали железные кровли домов, ленты прямых улиц и переулков, кипела серебром кривулина Енисея. Черная вязь железнодорожного моста, казалось, висела прямо в воздухе. Мост будто наплыл на лбистую гору, нависшую над Енисеем. Аквамаринной тенью отпячивалась за горизонт правобережья лохматая бахрома гористой тайги.

Над кладбищем пролетело звено бомбардировщиков, от ревущих пропеллеров задрожала земля. Крестовины теней самолетов прошлись по Григорию, по куполу церкви и скрылись за кирпичной стеною.

– Пойдем, Гриша, – позвала Варенька, и сердце ее вдруг распахнулось с небывалым жаром. Она хотела облегчить страдание Григория, потому и осталась с ним на кладбище. Общее горе сроднило их.

– Пойдем, Варя, – ответил Григорий, с трудом освобождаясь от своих тяжелых дум.

И они стали спускаться с горы в город. Им надо было жить, работать, отстаивая до конца свои убеждения, свои мечты…

5

Не по дням, а по часам Одуванчик рос в своих собственных глазах. Матвей Пантелеймонович предчувствовал, что с увольнением Григория Муравьева, в некотором роде возмутителя спокойствия, он возглавит отдел металлов и займет должность главного инженера геологоуправления.

Да, Одуванчик станет настоящим начальником! А ежемесячная прибавка к зарплате в восемьсот рублей, а лимитные книжки – продуктовые и промтоварные!..

И чем глубже Одуванчик проникался этими мыслями, тем больше напускал на себя важности. И так день за днем он вырастал в собственных глазах и в глазах своей Анны Ивановны.

В разговоре с молодыми геологами Одуванчик особенно торжественно говорил о долге, об обязанностях перед обществом и тому подобное.

…На другой день после похорон брата Григорий навестил геологоуправление; на руках у него был еще не закрытый больничный лист. По тому, как натянуто встретил Григория Нелидов, можно было понять, что начальник управления не против был бы вообще освободиться от Григория.

Секретарь начальника Анна Ивановна медоточивым голосом пропела:

– Андрей Михайлович велел передать вам, Григорий Митрофанович, что вы можете получить путевку на курорт. Андрей Михайлович договорился с лечкомиссией; там вам скажут, на какой курорт вам лучше поехать.

– Я не собираюсь на курорт, – ответил Григорий.

– Так сказал Андрей Михайлович, – еще раз напомнила Анна Ивановна, уползая за свой столик с пишущей машинкой.

Оплывшие жиром, ленивые и безучастные глаза Анны Ивановны, глядя на Муравьева, выражали сожаление, как это он не может сам догадаться, что коль начальник передает через секретаршу предложение полечиться на курорте, то не пора ли позаботиться о переводе в другое геологоуправление?

– Стенгазету не читали, Григорий Митрофанович?

– Нет, а что?

– Да так. – Анна Ивановна с ожесточением накинулась на машинку, будто из пулемета обстреляв недогадливого Муравьева.

Пришлось подняться на третий этаж, где Григория ждал нежданный сюрприз: в стенгазете «Разведка», в самом центре наклеена была карикатура на него с пространной подписью.

На карикатуре Муравьев был изображен сидящим на облаке, смахивающем на жирные щеки Анны Ивановны Одуванчик.

Григорий долго читал коротенькую заметку, подписанную псевдонимом «Недремлющее око»:

«Не пора ли опуститься на землю,

Многоуважаемый Григорий Митрофанович?

Вы летаете на облаках великих фантазий,

А на земле для вас полный мрак таинственной

неизвестности…

На Талгате – крупная победа!

А вы предрекали провал…

В Приречье – оглушительный, постыдный провал!

А вы предрекали победу…

И почему так плохо идут изыскания?

Где вы? Где вы?

Кто знает ваши думы?»

Ком горечи и обиды точно застрял в горле, не дохнуть. С дрожью в губах Григорий трижды перечитал заметку «Недремлющего ока», без особого труда догадавшись, что ее сочинил Матвей Пантелеймонович Одуванчик! До чего же нахальные люди – супруги Одуванчики! Муж сочинил пасквиль, а жена – отослала жертву на лобное место!

– Какой интересный геолог, – расслышал Григорий чей-то шепот.

– Тссс! Это и есть Муравьев, – ответили шепотом же. Григорий, не оглядываясь, вышел через черный ход в ограду и совершенно некстати столкнулся с Новоселовым и Катериной Нелидовой. Он сперва не заметил их за штабелями каких-то ящиков, возле которых стоял начальник технической базы Крутиков.

– Слушай, Крутиков, – раздался голос Катерины. Григорий невольно попятился, но уйти нельзя было – некуда.

А голос Катерины требовал:

– Мне совершенно неинтересно, что требуется Городовикову! Буровое оборудование и новые шарожки пойдут на Талгат, ко мне. Завтра же отправь!

Выйдя из-за ящиков, заметив Григория, Катерина выпустила из рук какую-то деталь, заметно побледнев.

Григорий взглянул на нее, поздоровался и, потеснив Новоселова, прошел мимо к воротам…

…С того дня как Григорий навсегда порвал с Катюшей сердечные дела, Катюша метнулась в другую крайность, свойственную ее бурному характеру: она возненавидела Григория. И это чувство толкнуло ее написать большое письмо в краевую газету. Критикуя метод работы Муравьева как начальника отдела металлов, Катерина писала, что Муравьев-де зажимал в коллективе критику, стремился выдвинуть себя на передний план, даже в ущерб государственным интересам. Примеры? Талгат и пресловутое Приречье. Теперь уже доказано самим Муравьевым, что в Приречье, где когда-то случайно найдены некие крохи ценных руд, фактически нет промышленных запасов металлов. На Талгате же, где коллектив геологов открыл крупное месторождение одного из ценнейших редких металлов, Муравьев показал себя тупым администратором. И это он пытался закрыть Талгат; дискредитировал руководство изыскательной партии…

Письмо Нелидовой попало в редакцию как нельзя кстати. Редакция уже имела материал от Чернявского, Редькина и Одуванчика, а тут еще поступило письмо с периферии…

В геологоуправление понаведался сотрудник редакции Мережин. Нелидов ничего другого сказать не мог, как только подтвердил факты, изложенные в письмах. Но Муравьев, мол, талантливый парень…

– Талантам не все позволено, – сказал Мережин.

– Такой уж он человек, с этими делами.

– Как с индивидуализмом?

– Нет никакого индивидуализма, – отверг Андрей Михайлович, хотя об индивидуализме Григория Муравьева написано было его дочерью. – Тут, с этими делами и все такое, – хватил через край; обычная горячность молодых людей. Нет, нет никакого индивидуализма. Я должен предупредить редакцию: Муравьев показал себя отменным организатором и смелым руководителем. Ошибки? У кого их нет? Относительно Талгата могу информировать: Муравьев имел право иметь собственное мнение, а значит, и отстаивать его. Нивелировка мнений никому не нужна. Приречье? Да, тут полный провал…

Прошло еще две недели. Нелидов забыл уже о разговоре с сотрудником газеты, как вдруг однажды утром, в начале рабочего дня, развернув, по обыкновению, местную газету, он прочитал жирный заголовок над большой статьей: «Почему в геологоуправлении плохо идет работа».

6

– Где же мои очки? – начал Одуванчик, хлопая себя по карманам пиджака.

Таинственный вид Матвея Пантелеймоновича Одуванчика возымел свое действие на присутствующих в кабинете начальника отдела металлов Чернявского, Редькина и еще одного геолога, Толстикова.

– Свежая газетка? – спросил Редькин.

– Еще не успела остыть, в доподлинном смысле, – ответил Одуванчик, усаживаясь за письменный стол. – Тут вот статья Мережина о нашем управлении и главным образом о Муравьеве…

Чернявский воспрял. Хотел было вырвать газету у Одуванчика, но тот его отмел от себя, как пылинку.

– Минуточку! Минуточку! – успокаивал Одуванчик.

Наконец-то очки найдены и торжественно водружены на птичий нос…

«Назрела острая необходимость разобраться в некоторых промахах геологоуправления, результатом которых явилось невыполнение плана изыскательских работ за 1942–1943 годы, – начал читать Одуванчик. – В чем же эти промахи? Где же причины, что геологоуправление, в частности, отдел металлов, руководимый тов. Муравьевым, сорвал выполнение плана?

Начнем с отдела металлов и его руководителя…»

– Разрази меня гром! – буркнул Чернявский.

Одуванчик призвал к порядку своего единомышленника и продолжил чтение:

«Допустимо ли такое положение, когда начальник, не считаясь с мнением коллектива, единолично принимает решения, перемещает поисковые разведки как ему заблагорассудится…»

Тут Одуванчик сделал заметную паузу.

– Вот так клюква! – Чернявский не усидел на стуле и, сорвавшись, заходил по кабинету. – Это же настоящий раздолбон, побей меня гром.

– Разделка под орех, – уточнил Редькин.

– В доподлинном смысле так должно и быть, – сказал Одуванчик, давая понять геологам, в каком тоне следует вести комментарии статьи Мережина. – Должен сказать, я именно это предвидел еще в тридцать девятом году, когда впервые имел честь познакомиться с молодым геологом Муравьевым. Григорий Митрофанович, м-да, слишком опрометчив в принятии решений…

– Читай дальше! – остановил философский разбег Одуванчика Чернявский. – Что там еще?

Одуванчик не заставил себя второй раз просить.

«…Осенью 1943 года в предгорьях Саян поисковая партия Толстикова проводила работы по разведке марганцевых руд. Месторождение оказалось не настолько богатым, чтобы понравиться Муравьеву, и он свернул работы. Затрачены были крупные суммы, людские силы, а тем временем другим геологоуправлением в тех же Саянах открыто было богатое месторождение…»

– Это же факты навыворот, – возмутился геолог Толстиков, человек средних лет, один из предприимчивых работников управления. – Кому не известно, что в Саянах на одном участке толклись три изыскательные партии разных геологоуправлений? Что я должен был делать со своей партией, если у меня под носом бурили иркутяне?

– Давай дальше, Матвей Пантелеймонович, – попросил Чернявский, заминая разъяснение геолога Толстикова.

Одуванчик поспешно углубился в газету:

«Практика Муравьева в вопросах разведывания Приречья достойна того, чтобы на ней остановиться особо…»

– Разрешите, Матвей Пантелеймонович!

Одуванчик поднял голову от газеты, с неудовольствием встретил молодого чубастого радиста, который занес радиограмму от Городовикова.

– Э? – проговорил Одуванчик, и щеки его, как оползни, сдвинулись вниз.

– Что еще? – Чернявский заглянул в бумажку.

– Минуточку! Ну-с, товарищ Толстиков, я, в доподлинном смысле, постараюсь изучить ваши предложения. А ты, Нехода, – кивнул Одуванчик радисту, – через часик зайди ко мне.

Радист Нехода и геолог Толстиков покинули кабинет.

Одуванчик начал с того, что прочитал радиограмму Городовикова, в которой было сказано, что геологи Ярморов и Анна Нельская такого-то числа покинули базу изыскательской Ангарской партии и вместе с Варварой Муравьевой направились в сторону Приречья, где они пройдут контрольными маршрутами по следам геологов Редькина и Чернявского.

У Редькина от подобного сообщения губы отвисли. Гавриила Елизаровича бросило в жар.

– Это што, ловит, значит, Муравьев? – с придыхом проговорил Редькин, оглянувшись на Чернявского, соображение которого не отличалось скоростью.

– Што еще за Варвара Муравьева? – не понял Чернявский.

– Варварушку не знаешь? – пробурлил Редькин. – Ее что, зачислили в Ангарскую партию?

Одуванчик в это время что-то обдумывает.

– Тэк-с, – начал он, поднимаясь и складывая газету. – Тем лучше! Тем лучше! За такие дела Нелидов не погладит по головке ни Ярморова, ни Муравьева. Это же, это же – куда хочу, туда и поверну!.. Нет, взгреем будь здоров!

Как раз в этот момент Нелидов вызвал Одуванчика по телефону, попросив подобрать все материалы, касающиеся разведки Приречья…

– Куда требует? Кого? Зачем? – встревожился Редькин.

– К Нелидову. С материалами по Приречью, – пояснил Одуванчик, вывалив на стол груду папок. – Так что, в доподлинном смысле, предстоит последний решительный бой с Муравьевым!

– Вперед! Вперед! – проревел Чернявский. – Победа будет за нами, Матвей Пантелеймонович.

– Разумеется. Разумеется.

Но вот Редькина что-то беспокоило.

– Слушай, Тихон Павлович, если Ярморов двинется по Большому Варгатею…

– Черт с ним, пусть двигается! – окрысился Чернявский, недовольный трагическим тоном Редькина. – Что страшного? Ну Муравьев! Что он из себя представляет? Дым и больше ничего!

– Нет, нет! – остановил Одуванчик. – Силы противника недооценивать нельзя. Тут вопрос сложнее. Первое: разведка Приречья провалилась дважды, и очень громко. Что же делает Муравьев? Он откомандировывает в Приречье свою, в доподлинном смысле, полюбовницу, Варвару, снимает с важнейших маршрутов двух геологов и – по пословице «лыко да мочало, начинай сначала» – двигает новый отряд в Приречье. А за чей счет? Чьи деньги летят на ветер?

– В точку! – подпрыгнул Редькин.

– Все хорошо, все хорошо, – подбодрил Одуванчик. – Одним разом все! Одним разом все! Тем лучше, что он выкинул вот такой номер…

Они подобрали необходимые документы не только по Приречью, но и по Кузнецкому Алатау, по Восточному Белогорью, по Саянам и Талгату, обменялись мнениями и, всячески подбадривая друг друга, пошли к Нелидову…

7

Да, да! Корреспондент все собрал в кучу: все беды, все промахи геологоуправления за много лет. И самое главное – все это верно. Вот только вывод: Муравьев один во всем виноват. Видно, поддался Мережин убедительности поступивших в редакцию материалов. И забыл он о войне: что в геологоуправлении не хватает тридцати шести геологов, нет ни одного самолета, а до войны было девять; недостаточно локомобилей, электромоторов, буровых труб, шарожек, подшипников, алмазов, без чего нельзя проводить глубинное бурение в твердых породах. А сколько не хватает тракторов, автомашин, простых топоров, дождевиков, спецодежды?

Но Муравьев все помнит. Он не индивидуалист. Нет. Никогда им не был. Если у него замкнутый характер, то не может же он родиться во второй раз? Он ценит товарищество, но, конечно, не может отказаться от собственных индивидуальных качеств. И вот всю его порядочность зачеркнули! Раздули талгатскую ошибку. И, конечно, не без содействия Катерины Андреевны…

Никогда еще Юлия не видела Григория в таком состоянии, как в эти дни.

Юлия тоже прочитала статью.

– Вот он каков, твой покровитель! – сказал Юлии старший брат, Сергей Сергеевич. – Не зря ты, Левка, не сошлась с ним характером.

– Ты ничего не понимаешь, Сергей, – ответила Юлия. Они разговаривали в студии у Воинова. – Ты совершенно не знаешь Муравьева, а берешься судить его. Нельзя так! Если бы ты знал, какой он хороший человек! Какой он отзывчивый и добрый. Очень, очень трудно было мне, когда я его встретила в вагоне. И он мне подал руку помощи, просто так.

Юлия жалела, что именно в эти дни рядом с Григорием не было Варвары Феофановны. Но она прекрасно понимала: если Варваре Феофановне с товарищами Григория, Ярморовым и Нельской, удастся найти месторождение железа, о котором так много думал сам Муравьев, это будет полная победа над всеми неверующими в Приречье…

Тем временем Ярморов, Анна Нельская и Варвара Муравьева, разделившись на две группы, двинулись по Приреченской территории.

Ярморов и Иван Иванович пошли по самому трудному маршруту в безлюдную, труднопроходимую глушь Приреченской тайги по Большому Киргитею; а Варвара Феофановна и Анна Нельская проводили разведку невдалеке от займища Ивана Ивановича…

Между тем над Григорием собиралась большая гроза…

Дня через два после опубликования статьи вопрос о Муравьеве разбирался на заседании парткома геологоуправления.

Его спрашивали, почему он не считался с мнением геологов на Талгате, когда пытался свернуть разведку? Но разве он не считался с мнением?

– Если бы я не считался с мнениями геологов, я бы закрыл работы на Талгате.

Да, он не считал Талгат перспективным, и данных таких не было! Было другое – провал за провалом. И все-таки работы были продолжены. Так почему же с такой настойчивостью нельзя разведать Приречье? Почему его обвиняют в том, за что других хвалят?..

Да, Григория обвиняли, и обвиняли сурово, не щадя. Никто не зачеркивал всего того хорошего, правдивого, что было в нем и его работе. Но никто из товарищей по работе и не замазывал, не обходил его недостатков, всего того, что еще мешало Григорию в жизни и труде. Говорили прямо, открыто, беспощадно. И казалось Григорию, что говорят не о нем, что его уже нет, он раздавлен, уничтожен этими словами, его нет и больше не будет. И от этого становилось все тяжелее, нестерпимо тяжело. Он молчал, не хотел отвечать, даже когда его спрашивали. Так же молча, с опущенными в землю глазами, Григорий ушел с заседания, провожаемый недоумевающими взглядами.

Григорий задержался на середине тротуара возле здания геологоуправления – такой высокий, плечистый и вместе с тем такой беспомощный, растерянный, пришибленный! В таком состоянии Юлия впервые видела его. В нем не было той муравьевской твердости, непреклонности, гордости, которыми Григорий отличался от многих. Казалось, он впервые вышел в улицу жизни – с ее суетою, беспрестанным движением, многоликостью, и не знал, что ему предпринять, куда повернуть. Как видно, он пережил большой удар.

Юлия хотела положить ему на плечо руку: «Полно, Григорий Митрофанович!» – но не всегда уместно участие!

«К черту, к черту, – бормотал Григорий, сутулясь. – Не желать, не дерзать. К черту!» – Эти слова были сказаны с таким внутренним волнением, словно были выхвачены из сердца.

А люди шли мимо то в одну, то в другую сторону – торопливые, озабоченные. А вот тут на середине тротуара стоит Муравьев, которому все безразлично: и спешка прохожих, и зов улицы к движению. Стоит как столб, обтекаемый прохожими, с пылающим хмурым лицом, сурово сдвинутыми бровями.

Вместе с состраданием в Юлии заговорил инстинкт борьбы за Григория – самобытного, талантливого, быть может, незаслуженно оскорбленного.

– Григорий Митрофанович! – позвала она.

– Довольно! Хватит! – зло оборвал Григорий, не оглянувшись на голос. Широко шагнув, сошел на мостовую.

Милиционер трижды свистнул остановиться, но Григорий все шел серединою левой стороны. Две легковые машины, одна за другой, объехали его, а он все шел. Милиционер, придерживая рукою кобуру револьвера, пригнувшись вперед, побежал вслед за Муравьевым. С другой стороны улицы бежал еще один милиционер. И как-то сразу Юлия потеряла Григория.

На перекрестке сгрудились люди. Что-то остро кольнуло в сердце, и Юлия, не помня себя, побежала к остановившемуся автобусу.

– Секунда бы – и в лепешку!

– Если пьян как стелька!..

– Осовел!

Разговаривали все сразу. В центре плотного кольца людей стоял Григорий, по-бычьи пригнув голову.

– Штраф, что ли, вас интересует? – раздался его глуховатый голос.

– Черт! Я из-за тебя тормоза сорвал, – говорил водитель.

– Ты бы из-за него срок схватил, – сказал кто-то со стороны.

– Он не пьян! Не пьян! – крикнула Юлия, протискиваясь в центр. Когда она вошла в круг, все посмотрели на нее.

– Он не пьян, говорю!

– А ты что, жена, что ли?

– Видно, что нарезался!

– Откуда видно? Что видно? Ничего не видно! – энергично возразила Юлия.

– А ну разойдись! – сказал милиционер, взяв Григория за рукав.

Но люди, высыпавшие из автобуса, и подошедшие прохожие не расходились. Милиционер прошел с Григорием по узкому коридорчику на другую сторону улицы. Юлия пошла за ними. Григорий не взглянул на нее ни в кругу людей, ни в отделении милиции, где он, грузно опустившись на жесткую скамью, нехотя отвечал на вопросы дежурного.

После разговора Юлии с начальником отделения милиции Григория освободили – он, кажется, уплатил штраф за нарушение уличного порядка. Когда Юлия вышла от начальника, Григория уже не было. Она хотела пойти в геологоуправление и защитить этого славного, добросердечного человека, которому была обязана многим. Но в чем его беда? Что за потрясение пережил он? Она не знала и не могла догадаться.

Уже довольно долго Юлия не встречалась с ним. Всем в доме было как-то не по себе. Никто из Муравьевых ни разу в присутствии Юлии не говорил о Григории. Он куда-то уезжал, но куда – никто не знал. Даже Дарья Ивановна не знала! А это что-то значит. По крайней мере, Дарья всегда и все знала.

«Он добрый, хороший, он очень хороший человек, – думала Юлия, когда пришла в студию. – По своему складу характера он не может быть иным. Так за что же его бьют? За что?»

За огромным, во всю стену, окном по улице Ленина, тяжело грохая по ухабинам, прошла машина, ударившая снопом света фар в лицо Юлии. В темных углах обширной студии зашевелились причудливые тени, и потом все погасло. Из соседней комнаты, где работал молодой художник Резунов, струйкою резался электрический свет.

Тревожная мысль о Григории и о том, что он где-то отстаивает правоту своих взглядов, не покидала Юлию. Ей нравился боевой характер Григория и то, что он тверд и последователен в деле, умеет защищать свою цель. А что иное, как не борьба за свою цель, довело его до крайнего накала? Наверное, в управлении обсуждался приреченский вопрос. Если бы она могла оказать ему такую же помощь, как оказал он ей!

Глава двадцать пятая

1

Ярморов с Иваном Ивановичем остановились на ночлег в рассохе между горами. Ярморов вскарабкался на вершину высокой лиственницы и осмотрелся вокруг. Вблизи в лучах заката тайга казалась малахитовой. Дальше – голубоватой. А у горизонта – иссиня-черной. Вокруг – узлы гор, кремнистые сопки, увалы!.. И вот где-то тут, в этом безлюдном уголке, – месторождение железа! Еще вчера, в полдень, Ярморов нашел в русле мелководной таежной речушки гематитовые камни. И они пошли по следам этих камней вверх по течению… Ярморов пересел на толстый сук лиственницы, повернулся боком и, еще раз взглянув на синеющие в вечерних сумерках сопки, стал спускаться вниз. «Если гематитовая галька в русле речушки, – думал он, – значит, месторождение где-то в истоках! А мы начали с устья… Тут побывали и Чернявский с Редькиным. Как они не заметили гематитовую гальку в русле ключа? Не-ет, этот уголок я так не оставлю! Я его покрою маршрутами вдоль и поперек!»

Долго еще Ярморов бродил подле реки, собирая камни. Было тихо, в пойме шумели птицы. Вечернее небо опустилось к земле, а звезды еще не горели.

У толстого, матерого кедра Иван Иванович развел костер и сварил гороховую похлебку, целиком заложив в медный закопченный котелок выпотрошенного косача. У замшелой колодины лежал серым комом кобель с рыжими подпалинами на боках. Надоедливо пели комары. Иван Иванович подложил в костер сырой хвои, спасаясь пахучим едким дымом от мошкары.

– Вот я и говорю, – басил Иван Иванович за ужином, – и крута гора, да забывчива, и лиха беда, да избывчива. Так и наше дело: ищем, ищем – ничего нет! И тяжело нам. И трудно, эх-хе! А ежели найдем железо, и беды и тяжесть – все забудем! То и жизнь! Пройдешь ее трудной дорогой – значит, торный след останется после тебя. Другим идти по такому следу легко и вольготно. Эх-хе! А ежели кто на верхоглядку живет, тот и себе навредит, и другим помешает. То и Чернявский. Норовит прожить как бы полегче и себе на пользу. Таков он и в деле: пришел, посмотрел, видит: дело трудное, – махнул рукой и ушел!

От костра шел удушливый, густой дым. Ярморов закашлялся, отодвинулся к замшелой колодине и там устроил себе хвойное ложе для сна. Но заснуть не мог. Беспокойная мысль нещадно гнала сон. «Почему я уверен, что в верховьях Безыменной лежит месторождение? А если там ничего нет? Быть не может!.. Месторождение там. Гематитовая галька в речушке – результат размыва коренного месторождения».

Иван Иванович проснулся, раздавил комара на щеке, крякнул:

– Эх-хе! Вроде не спишь?

– Мошкара наседает, – ответил Ярморов.

– Подбрось травки сырой да и спи, – посоветовал Иван Иванович и тут же захрапел богатырским сном.

Ночные тени сгустились в тайге. Мигнули сизые таежные звезды. От реки дохнуло холодом, а из рассохи потянуло медом засыпающего иван-чая. И только филин изредка нарушал ночной покой гортанными криками.

На заре рудоискатели пошли в верховья речушки Безыменной.

2

Часто в природе встречаются такие явления, незаметные для глаза простого путника, но много говорящие охотнику за рудами: прямо на поверхности или при небольших раскопках попадаются плоские бурые плиточки чистого железняка. Эти плиточки говорят рудоискателю о присутствии железа и о том, что это место было когда-то дном моря или озера.

Бурные воды рек, ручьев, ключей несут в моря и озера вместе с органическими веществами железо, медь и другие металлы, которые и остаются на дне в виде бурых пластинок.

Такие пластинки обнаружил Ярморов в русле Безыменной речушки, определил будущее месторождение железа осадочным.

На каждом привале Ярморов копался в речном русле и записывал свои наблюдения в путевой дневник. И чем выше поднимались они по течению, тем мелководнее становилась речушка. Потом она перешла в бурный холодноватый ключ.

На девятые сутки пути началась мертвая, непролазная тайга. Иван Иванович еще никогда не бывал в таких дебрях. Засохшее мелколесье говорило о близости болота. В лесу было темно и сыро, как в подвале. Комары вились над путниками тучей. Многоярусные завалы с торчащими, словно копья, сучьями, толстые, замшелые от корней стволы елей – густая, непролазная чаща стеною стояла на пути. Трудна дорога рудоискателей!..

Безыменный ключ привел их в болото. Ниточка, которую крепко держал в руках Ярморов, утонула в трясине. Весь день Ярморов кружился вокруг неприступных зыбунов и ничего не нашел.

– Эх-хе, вроде все рухнуло? – заметил Иван Иванович на привале. – В этакую мшарину втискались!.. Да какое тут железо! Тут житье жабам да комарам, будь они неладны!

Ярморов угрюмо молчал. Продукты на исходе. Признаки месторождения железа утеряны. Что делать? Уйти? Подтвердить выводы Чернявского и Редькина – в Приречье нет железа? Но так ли это? Все ли он сделал, чтобы сказать «нет»?

В эту ночь Ярморов не сомкнул глаз. Он сидел у костра, ссутулившись, и все думал, думал. Так и уснул, сидя у елового пня.

Утром Ярморов возобновил поиски. Еще вчера вечером он обратил внимание на причудливые гранитные сопки, клыками выпирающие из болотной мшарины. Таких гранитных глыб было много. Они тянулись неровной цепочкой по болоту в сторону юго-запада.

– Заготовьте мне шест, да подлиннее, – попросил Ярморов Ивана Ивановича, пытливо присматриваясь к сопкам.

Иван Иванович переступил с ноги на ногу. Поскреб в затылке, вздохнул:

– Эх-хе! Вроде метишь в болото? – спросил.

– В болото.

– А не утонешь? Тут ведь зыбуны, эх-хе! Затянет с головой – и поминай как звали.

– Не затянет, – уверял Ярморов, медленно переводя взгляд с кочки на кочку.

Подобно тому, как лиса, перебираясь через замерзшую реку, предусмотрительно прикладывает ухо ко льду и, вслушиваясь в журчание воды подо льдом, составляет себе точное представление о толщине льда и прочности его, так Ярморов изучал зыбуны и поросшие кочки, зелеными шапками украшавшие болото.

Первые его шаги по болоту были уверенными и твердыми. Но вот одна из кочек дрогнула под сапогом Ярморова, чавкнула и поползла в трясину. Ярморов перемахнул шест дальше и прыгнул. И тут же погрузился в болото чуть не до колен. Трясина жадно присосалась к его сапогам. Ярморов рванулся вперед, болото чавкнуло, но не отпустило его ног. Тогда он стал орудовать шестом, шест мягко, податливо вошел в зыбуны и не достал дна. Вытащить шест было невозможно… Ноги все глубже уходили куда-то вниз, в холодное липкое месиво. Зыбуны всасывали их в себя с каким-то дьявольским причмокиванием…

– Рубите ель!.. Рубите на меня!.. Рубите!.. – крикнул Ярморов на берег Ивану Ивановичу.

Иван Иванович только что завалил осину и расторопно перебежал к молодой пышнокронной ели, склонившейся к болоту. Топор с глухим хрустом врезался в ее тело. К рыжим бахилам Ивана Ивановича полетела желтоватая сочная щепа. Ель зашаталась, заскрипела от смертельной раны, дрогнула верхушкой и с шумом и треском легла вдоль болота, больно хватив сучьями Ярморова по спине.

– Ну што, парень, завяз, эх-хе? – бормотал Иван Иванович, подползая по стволу ели к Ярморову. – То-то и оно! Надо было подумать. «Молодо – жидко; старо – круто» – так-то говаривали старики. А вы, молодежь, норовите все как бы наскоком взять, где надо бы ум приложить.

– Да вы тяните меня, тяните! – не вытерпел Ярморов.

– Ну, давай руку!.. Эх-хе, как ты крепко влип, парень! – покачал головой Иван Иванович. – Еще бы с часок – и с головою ушел бы в зыбуны, эх-хе!

Иван Иванович тянул с таким усилием, что Ярморову казалось, будто его раздирают на части. Сапоги остались в трясине. Иван Иванович долго их выуживал из болота. И когда Ярморов, по пояс в липкой болотной грязи, вышел на берег, Иван Иванович успокоил его:

– Грязь не сало, помял – она и отстала, – и, взглянув на болото, сокрушенно покачал головой. – Ну, а что теперь предпримем? А? Ежели ты норовишь добраться до той глыбы, – показал пальцем на гранитную сопку, – то мы покумекаем, что делать. Я так думаю, надо валежником умостить тропу, и мы к обеду будем там. Или ты передумал?

Ярморов покосился на ухмыляющегося Ивана Ивановича и, обтирая грязь с кожаных брюк, ответил:

– Думать будем ночью, а теперь давайте гатить тропу.

– Так, так. – Иван Иванович важно тронул ребром ладони усы и бороду и взялся за топор.

Погода быстро испортилась. Над тайгою нависли густые черные тучи.

– Эх-хе! Быть буре, – заметил Иван Иванович. – Экие тучищи, страсть! Надо бы нам поторопиться, Яков Константинович! Не ровен час, захлебнемся в непогодище!

Во второй половине дня с трудом добрались по болоту к подножию высокой гранитной скалы, поросшей мохом и травою. Вокруг росли жиденькие пихты.

Ярморов, цепляясь за гранитные уступы, поднялся на сопку и только тогда передохнул и с замиранием сердца отколол молотком сизоватый мшистый камень…

В изломе камень был ярко-бурого, пеночного цвета. «Что это?! Что это такое? – не веря своим глазам, спрашивал себя Ярморов. – Что это?! Гематиты?! – Румянец залил щеки Ярморова. Сердце все громче и громче стучало в груди. – Это же железо! Железо!.. Да еще какое железо! Семидесятипроцентное! Это видно на глаз, черт возьми! Железная сопка! Вот это чудеса!.. – И восторженный взгляд Ярморова метнулся на цепочку таких же замшелых, неприглядных глыб, выпирающих клыками из болота. – Вот она, «Железная челюсть»!..»

– Ура! Победа за нами!.. Ура!.. – вдруг крикнул Ярморов, и эхо его зычного голоса далеко раздалось в тайге.

– Эге-ге-гей! – крикнул Иван Иванович снизу.

– Железо! Железо! Железо! – ответил Ярморов, притопывая на камнях, как одержимый. Лицо пылало, будто его жгло пламя. Глаза горели. И он, все более и более возбуждаясь, не обращая внимания на черное, страшное небо, сильными ударами молотка откалывал от сопки глыбу за глыбой.

Резнула молния. Ударил гром, и подул сильный ветер с дождем. Стало темно, как ночью. Три высокие, заматерелые ели сгибались, выпрямлялись и вдруг, как подрезанные, рухнули в болото.

Над тайгой разыгрался ураган. Ливень затопил все вокруг. Болото вздулось, набухло и, пенясь пузырями, ширилось во все стороны. Бурлящая вода метнулась в тайгу, и тот ключ, по которому рудоискатели пришли к болоту, теперь вышел из берегов и мчал вниз по течению все, что лежало на его пути. Деревья гнулись и трещали под напором нещадного ветра. Обломленные ветви летали над болотом, как птицы в черном небе. Тучи сталкивались, вспыхивали молниями, сотрясая тайгу громовыми ударами. Тут и там падали вывернутые вместе с корнями осины, ели и лиственницы.

Ярморов и Иван Иванович жались у подножия Железной сопки, промокшие до нитки, от озноба не попадая зуб на зуб.

Огненные языки грозовых разрядов били в железные клыки, выпиравшие из болота.

– Эх-хе! Худо дело, – стонал Иван Иванович, всякий раз приседая при вспышке молнии и пряча в воротник голову. – Теперь мы как в море!.. И до берегов не доберемся.

В этот момент грозовой удар попал в кедр, гордо возвышавшийся над хвойным морем. Кедр вспыхнул, как факел, и почернел. Пламя озарило берег и перекинулось на другие деревья, но ливень погасил пожар.

– Господи! – вырвалось у Ивана Ивановича. – Эх-хе, как она щелкнула в кедр!.. Того гляди, как бы нам в макушку не резанула. Ишь ты!.. Худо дело, худо!

– Ничего, ничего, выдержим! – подбадривал Ярморов, ежась от холода, ветра и дождя.

3

Три дня и три ночи над городом шел ливень. Будто все воды вселенной собрались в одну тучу, раздули ее, она вдруг лопнула – и полило, полило, полило!.. На главных улицах шумели потоки, мутные, ревучие, как горные реки. На окраинах в размокшей почве вязли машины. А дождь все шумел и шумел.

В такой ненастный день к причалу товарной пристани подошел буксирный тихоход «Таймыр».

Кряхтя и ворча, сошел на берег с парохода Иван Иванович. С остановками «Таймыра», с погрузками и выгрузками, с вынужденной задержкой на Чунских отмелях Иван Иванович провел в пути одиннадцать суток. Такое длительное плавание изнурило его, а тут еще в городе непогодь!..

– Эх-хе! Экая грязища! – ворчал Иван Иванович, шагая серединой улицы. – Ишь ты!

За плечами Ивана Ивановича была тяжелая брезентовая сумка, две пары маральих рогов (трофеи Вихрастого Игнашки), старинный дедовский дробовик; сбоку болтался черный котелок и кожаная сумка на ремне.

– И где тут геологоуправление? – спросил Иван Иванович женщину в черном пальто.

– Какое управление? – переспросила та. – Такого не знаю.

– Вот те на! Как ты не знаешь? – удивился Иван Иванович. – В городе живешь и города не знаешь? Ишь ты! Ну да я найду, – и пошел дальше, тяжело бухая грязными бахилами по тротуару, поглядывая то вправо, то влево.

«Эх-хе! Как раздвинулся город! – восхищался Иван Иванович. – И этого дома не было. Да и улица новая! Тут был пустырь. Помню. Хорошо помню. Война, а город растет. Знать, есть сила в народе. Вот ты и возьми! А людей тут видимо-невидимо. Эх-хе! И все живут, и все что-то делают. Кабы всю эту силу двинуть в Приречье да золото и все металлы поднять из земли, тогда страну нашу пальцем никто не осмелился бы тронуть».

На главной улице он отметил достоинство асфальтовой мостовой, удобства широких тротуаров и, не торопясь, подошел к трехэтажному белому дому геологоуправления.

Иван Иванович поднялся на третий этаж, в широкий коридор. Здесь встретился Матвей Пантелеймонович Одуванчик в мягкой фетровой шляпе и в светлом пальто, облегающем широкими складками его высокую поджарую фигуру. Иван Иванович заинтересовался ярко раскрашенной доской, вплотную подошел к ней, потеснив Матвея Пантелеймоновича. Тот посторонился, брезгливо морща птичий нос, и окинул раздраженным взглядом Ивана Ивановича.

– М-м… Охотник? – спросил Одуванчик.

– Вроде, – сказал, вздохнув, Иван Иванович.

– Думаете сдать рога?

– Думаю.

Одуванчик строго заговорил:

– Тебе тут надумают, борода! Или ты не знаешь: маралов убивать запрещено?! Таинственный мрак в вашем охотничьем понятии. Подвернулся марал, бах! – и лежит. А ответственность? Тут вам не тайга, а город. М-м… И, кстати, геологоуправление – не «Союззаготпушнина». Или вы перепутали адрес?

Иван Иванович терпеливо ждал, пока Одуванчик читал ему нравоучение. Переминаясь с ноги на ногу, ответил:

– Эх-хе! Все знаем. И про законы, и про порядки. А где тут Муравьев сидит?

Одуванчик ухмыльнулся и указал на большую карикатуру в стенной газете, изображающую человека над облаками.

– Пока сидит здесь. А вам зачем он?

Иван Иванович сердито засопел и, шумя набухшим грязным дождевиком, придвинулся вплотную к карикатуре. Беззвучно шевеля губами, он долго читал надпись. Потом, угрожающе двигая бровями, проговорил:

– Супостаты, мошенники! Ишь как разрисовали! Эх-хе! Узнать бы мне этого сочинителя! Уж я бы ему… – тут Иван Иванович нарисовал такую страшную картину казни, что Матвей Пантелеймонович испуганно юркнул в коллекторскую.

Через полчаса, направляясь в свой кабинет, Одуванчик мимоходом взглянул на стенгазету и остолбенел: карикатуры на листе стенгазеты не было. Навстречу ему шел Чернявский.

– Это – бородатое ископаемое!.. Это – чудовище!.. – брызгая слюной и размахивая руками, заговорил взбешенный Одуванчик. – Представьте себе, этот мужик снял карикатуру. Это так оставить нельзя!

– Какой мужик? – спросил Чернявский, удивленно пожимая плечами.

– С рогами! – с гневной поспешностью выпалил Матвей Пантелеймонович. – Да, да, с рогами!.. С маральими. Чему улыбаетесь? Где-то в тайге ухлопал двух маралов, совершил противозаконные действия!.. И притащил их Муравьеву. И карикатуру… Это он!.. Но я… я подниму это на совете! И рога, и карикатуру, и Талгат, и Приречье – все! Одним махом разрубим все узлы.

В коридоре послышались чьи-то тревожные шаги, затем появился Гавриил Елизарович Редькин.

– Нелидов! Требует, срочно требует, – проговорил он, обращаясь к Чернявскому и Одуванчику.

– Его требуют? Куда? Зачем?

– Меня, вас, Тихон Павлович, и вас, Матвей Пантелеймонович. Немедленно, срочно, – пояснил Редькин. – Чтобы захватили все материалы о Приречье, карту и маршруты по Талгату за год. Вот такие дела!

И, секунду помолчав:

– На заседании будет присутствовать сам Сапаров. Как бы нахлобучки не было! Катерина Андреевна что-то не в духе. Вчера она здорово резалась с папашей Андреем Михайловичем. Как бы не подвела!

– Если бы да кабы, росли бы под носом грибы, – окрысился Чернявский, недовольный трагическим тоном Гавриила Елизаровича. – И что страшного? Ну, Муравьев! Ну и что? Пусть переживает Муравьев, а ты держи голову как следует. Ты там ползал по его маршрутам? Ну и что? Пусто? Пусто!

– Все хорошо, все хорошо, все хорошо, – бормотал Одуванчик. – Одним разом, все одним разом!..

4

К Нелидову, кроме Одуванчика, Чернявского и Редькина, был приглашен профессор Милорадович. Он важно восседал в мягком кресле у окна, по соседству с Катериной Нелидовой и начальником талгатской партии Новоселовым. Геологи, инженеры-механики буровых работ, буровые мастера – все они должны были принять участие в обсуждении статьи, в решении судьбы Приречья, судьбы Муравьева.

Секретарь крайкома Аверкий Николаевич Сапаров и начальник геологоуправления Андрей Михайлович Нелидов сидели за большим красным столом, на котором грудой лежали образцы железных, медных, сурьмовых и других руд Приречья. Тут же, на столе, перед Сапаровым была развернута составленная Одуванчиком цветная геологическая карта Северо-Енисейской тайги, на которой ярко выделялось белое, неисследованное пятно Приреченской тайги.

Одуванчик задержался в дверях, раздумывая, на каком стуле ему выгоднее поместить свою особу. Наконец он высмотрел место на широком диване, где только что уселись Чернявский и Редькин.

Матвей Пантелеймонович еще выше поднял голову и, гордый, надменный, как павлин, скрипя лакированными американскими штиблетами, степенно прошел к дивану, на ходу кивнув профессору Милорадовичу и Катерине Нелидовой. Уже садясь, вдруг что-то вспомнил, расторопно подошел к большому столу и с подобострастием пожал широкую ладонь Аверкия Николаевича Сапарова.

Нелидов открыл заседание.

Он говорил о недостатках в работе геологоуправления, верно и вовремя указанных статьей краевой газеты, резко осудил и ошибки начальника отдела металлов Муравьева, еще раз напомнил об успехе на Талгате и о прискорбном провале в Приречье. И здесь же коротко, но решительно отверг обвинения против Муравьева в индивидуализме и стремлении подчинить себе мнение других, однако упомянул его недостатки.

Говорил Нелидов медленно, глуховатым, напряженным голосом. На его столе – папки с отчетами геологов, маршрутные карты. Он перебирал их своими небольшими руками, открывал не глядя, точно доставал нужный лист, нужную карту.

Под конец начальник геологоуправления перешел к вопросу о разведке железных руд.

– Вопрос о железе – это вопрос о будущем нашей промышленности, – напомнил Нелидов. – Вот в этом журнале, – он взял со стола американский геологический журнал, – предрекают миру железный голод. Но мир живет и будет жить! Мы будем искать новые месторождения. Мы научимся плавить бедные руды. И когда не будет больше богатых руд, мы возьмемся за бедные. Но если цена железа поднимется до цены серебра, тогда мы будем добывать железо из гранита! Да, да, из гранита! А сплавы? Разве легкие, устойчивые сплавы не придут на смену железу? Алюминий поднимает нас в воздух. Мы строим дома, плотины, промышленные сооружения из железобетона. И, вероятно, наши дети будут жить среди алюминия, лития, бериллия, среди кальция и магния, которых так много в природе! Но это – будущее. А настоящее…

Рука Нелидова тяжело легла на стопку записок и геологических отчетов. Глаза его заискрились недобрым огоньком.

– Надо искать всерьез! Довольно заниматься пустословием! – Режущий взгляд Нелидова остановился на вихрастой голове Одуванчика.

Матвей Пантелеймонович, не выдерживая этого взгляда, разразился продолжительным кашлем, пожаловался Тихону Павловичу на плохое здоровье и сморкнулся в синий платок.

Закончив, Нелидов попросил выступить профессора Милорадовича.

Одуванчик приподнял брови и с подобострастием посмотрел на тучную, сытую фигуру Милорадовича в черном костюме. Профессор мягкими, кошачьими шагами подошел к столу и, пощипав двумя пальцами седой клин бороды, глядя куда-то в пространство, мимо присутствующих, заговорил так отвлеченно, что даже Одуванчик не понял, к чему он клонит. «В доподлинном смысле, он начинает с мезозойской эры, – с удовлетворением отметил Матвей Пантелеймонович. – И надо думать, за полчаса приблизится к ледниковому периоду и к тем древним формациям кембрийской эры, которые… М-мм-м…» – Одуванчик насторожился. Милорадович внезапно оборвал вводную часть и перешел к самому существу вопроса:

– Во всяком случае, – говорил он, все так же скользя взглядом в пространстве, – во всяком случае, я надеюсь высказать свои убеждения открыто, но без догматизма, твердо и ясно, всегда сознавая, что многие из наших объяснений не более как попытки объяснения и имеют только временное значение.

«Как он подзакрутил!.. М-мм-мм… Превосходно!..» – в умилении отметил Одуванчик.

– Нельзя ли точнее? – попросил Сапаров.

– Конкретнее, с этими делами, – буркнул Нелидов, морщась от разглагольствований профессора.

Милорадович помолчал.

– Есть умы нетерпеливые на пути исследования, – продолжал он. – Умы, которые всегда готовы броситься в необъятное море предположений. Тут они предполагают то-то. Там – то-то. А по сути – ни там и ни там ничего нет. Что мы знаем о бассейне Приречья? – спросил Милорадович. – Мало или ничего! Знаем, что там нижний палеозой представлен нормально-осадочными породами кембрийского и силурийского возрастов, входящими уже, собственно говоря, в состав окраинных частей бассейна. Литологический состав.

Профессор погрузился в подробную геологическую характеристику бассейна Приречья. Научные термины сыпались из его уст один за другим. И ни слова в ответ на прямой вопрос: есть в бассейне Приречья крупное железорудное месторождение или нет?

Заседание затягивалось.

5

Иван Иванович, покинув геологоуправление, разбрызгивая бахилами грязь, проходил квартал за кварталом. Он направился на набережную, к дому Муравьева.

…После похорон Федора в доме Муравьевых было печально. Фекла Макаровна уехала в колхозы отдаленного района. Феофан Фомич после потери любимого племянника совсем отбился от дома и проводил на заводе дни и ночи. И только Григорий, как и прежде, пытался работать и днем и ночью. Он никогда не говорил о Федоре, но постоянно думал о нем.

Юлия внимательно присматривалась к Григорию. Она знала, что его постигла неудача, что над ним сгустились тучи и ему очень тяжело, и болезненно переживала это. Но Григорий был все такой же с виду спокойный, замкнутый, молчаливый, старался не показать своих чувств и переживаний. Ему приятно было видеть участие Юлии, ее ободряющий взгляд, но он не говорил с ней о своих делах. И она понимала это.

Юлия сидела с Дарьей за чаем, когда в сенях раздались чьи-то шаги.

– Диво, прямо диво, кто там ломится? – насторожилась Дарья.

– Кто-то к нам, – ответила Юлия, поставив чашку на блюдце.

В сенях что-то грохнуло и с железным звоном покатилось. Юлия быстро прошла через комнату, открыла дверь в сени. На нее из темноты глянули широко открытые глаза, затем придвинулось бородатое лицо.

– Эх-хе! Вроде не туда попал, – сказал со вздохом Иван Иванович, перенося свое тело через порог. – Там две двери; одна справа, другая слева. И в ту и в другую… И темень! Вроде што-то рухнуло.

Иван Иванович снял картуз, осмотрелся, вздохнул, а тогда уже спросил:

– Тут ли квартира Григория Митрофановича?

– Да, здесь.

– Эх-хе! Знать, выбрался я на фарватер, – радостно проговорил Иван Иванович, осматривая свои грязные, облитые водой бахилы. – Что-то вроде опрокинул у вас… Как бы мне увидеть Григория Митрофановича? В управление заходил, не нашел его. Я из тайги. Из Приречья. От Ярморова. Скажите: Иван Иванович. Григорий Митрофанович знает.

– Его нет. Он в геологоуправлении, – ответила Юлия, с любопытством рассматривая человека из тайги.

– Вот еще беда-то! – Иван Иванович сокрушенно покачал головой, пытливо взглядывая в лицо Юлии и отмечая: «Бабенка-то у него ничего. С лица хоть картину пиши. Да и живут они, верно, в миру и согласии. И в доме хорошо. И обиход и все прочее. Эх-хе!» – И, широко улыбаясь, спросил: – А вас как звать? Юлией?

Юлия удивилась, почему этот человек знает ее имя. Иван Иванович невозмутимо продолжал:

– В Приречье-то Григорий Митрофанович у меня жил. Добрый человек, слова худого не скажешь. Цепкий. Как-то прихворнул, я ему и то и другое. А он – дай ему Юлию, и шабаш! А где взять? Тайга, лес, непогодь. А он – дай ему Юлию, и шабаш!.. Знать, с женой и хворать легче. Эх-хе!

Румянец залил щеки Юлии.

Иван Иванович, не торопясь, сбросил маральи рога, поставил к дверям дробовик и, развязывая брезентовый мешок, продолжал рассказывать:

– По важному делу я эдакий круг по земле проделал. И в пароходишке терся на углях да на бочках и все думал: не опоздать бы прибыть ко времени. Велел мне Яков Константинович Ярморов доставить железо. Вроде мы наткнулись на богатые залежи. Тут у меня полный мешок этих холерских камней. Чернявский с Редькиным побыли у меня, набедокурили и уехали. Ну да про них будет разговор второй!..

– С этого бы и начинал. Ишь ты, таежник! Напугал нас, – вставила расхрабрившаяся Дарья, с любопытством рассматривая незваного гостя.

– Вы… Вы нашли там железо?! – радостно воскликнула Юлия.

– Тут оно. В мешке, – ответил Иван Иванович, звякнув камнями. – И поломали же мы с Ярморовым ноги из-за этих камней!.. Чуть не сгибли в болоте! Эх-хе! На обратном пути встретил меня косолапый. Думал – вытряхнет из меня весь смысл. Нет, минуло. Понюхал, рявкнул и ушел…

– Кто?

– Медведь.

– Ишь как! – Дарья всплеснула руками.

Юлия, только сейчас осмыслив всю важность сообщения Ивана Ивановича, оживленно воскликнула:

– Но надо же сказать Григорию, – и кинулась к телефону.

– Он так был уверен!.. Даша, соберите на стол. Гость-то, гость такой долгожданный! Ах, Иван Иванович!.. Иван Иванович!.. – твердила она сквозь радостные слезы, вызывая по телефону приемную Нелидова. – Кто у телефона? Будьте любезны… Срочно… чрезвычайно срочно позовите к телефону Муравьева… Заседание?.. Поймите, это крайне важно, привезли новые материалы из Приречья… Что? Очень, очень важные материалы… Пожалуйста… Ах, Иван Иванович!.. Да, раздевайтесь же, что вы сидите в этой сбруе?.. А? Это вы? Я, Юлия! Тут у нас событие: прибыл из Приречья Иван Иванович с железом. Именно с железом! Тут у него целый мешок. Говорит – открыли с Ярморовым железную гору. Что? Да? Я ничего не слышу… И ничего не вижу от радости… В ушах что-то звенит, звенит. Что? Громче, громче! Говорите громче!..

Иван Иванович, закинув ногу на ногу, потеребливая двумя пальцами рыжую бородку, побуревшую от угольной пыли пароходного трюма, удовлетворенно улыбался: он прибыл вовремя.

«Эх-хе! Ладное дело! Успел я в самый раз: опоздай на день – проиграешь год. А бабенка у него с характером. Ишь как загорелась!.. Вот ты и возьми!»

И вдруг, что-то вспомнив, полез к себе в кожаную сумку и вытащил оттуда маленький белый узелочек.

– Сейчас же, сейчас же вас требуют в управление, Иван Иванович, – сообщила красная от волнения Юлия. – Там решается судьба Приречья. Ах как все хорошо!.. Иван Иванович!.. Иван Иванович!.. Я провожу вас в управление. Вы не устали? Что это у вас?

Иван Иванович крякнул и протянул Юлии зеленый сверкающий камень.

– Вот подарок вам. А што за камень, понятия не имею. Как-то рыли мы колодец, и вот из любопытства подобрал камешек. Больно забавный! Эх-хе! – и положил его в руку Юлии.

Глава двадцать шестая

1

У доброй вести незримые крылья. Не успел еще Григорий, положив трубку, возвратиться в кабинет Нелидова, как все уже почувствовали, что Муравьев порадует сейчас фактами, физически осязаемыми и неопровержимыми.

Первым забеспокоился Матвей Пантелеймонович Одуванчик. До этого он важно восседал на кожаном диване между Чернявским и Редькиным. И вдруг ноги Матвея Пантелеймоновича зашевелились, подняли поджарое тело Одуванчика и весьма осторожно, точно боясь разбить, перенесли в противоположный угол кабинета, подальше от Чернявского и Редькина.

Вторым пришел в движение Андрей Михайлович Нелидов. Он беспокойно зашевелился, посмотрел вопрошающе на Муравьева, затем уничтожающе в бесцветные глаза Тихона Павловича и подумал: «С этими делами и все такое… Кажется, действительно напороли! Напороли, напороли».

Третьим был Гавриил Елизарович Редькин. Предчувствуя что-то недоброе, надвигающееся на него грозовой тучей, он беспокойно сунул руки в объемистые карманы, точно именно там находилось спасенье, и, боясь взглянуть в сторону Сапарова и Нелидова, потихоньку поднялся, намереваясь покинуть кабинет, но цепкая рука Чернявского дернула его за штанину и усадила обратно на диван.

Заседание было прервано. Ждали Ивана Ивановича. Нелидов тихо разговаривал с Аверкием Николаевичем Сапаровым, что-то рассматривая на карте в районе квадрата Приречья. У Григория учащенно билось сердце, стучало в висках, перед глазами проплывали какие-то неясные картины Приреченской тайги – и вдруг заволакивались непроницаемым туманом, и тогда вокруг становилось темно, будто в люстре под потолком неожиданно погасли все лампы. Он понимал, что в словах Нелидова о работе начальника отдела металлов, о его, Григория, работе, поступках и поведении было много верного, точно увиденного и правильно определенного, что Нелидов сейчас, как и несколько дней назад, на заседании парткома, после которого Григорий чуть не угодил под автобус, мыслит широко, по-государственному, опираясь на свой богатый жизненный опыт специалиста и руководителя. Но Григорию от этого было не легче. Его неукротимый нрав не мог смириться с мыслью, что вся сила и скрытая страсть слов Нелидова направлена не против клеветников, обрушивших на него свой жестокий удар, а против его собственных, Григория Муравьева, ошибок и недостатков. И он с болью и волнением ожидал выступления Сапарова, человека, которого он всегда уважал и которому он всегда верил.

Гордая Катерина сидела в стороне от всех. В своем выступлении она решительно, безоглядно возражала отцу, хотя и видела, как он болезненно морщился, не от дочерней непочтительности, нет, а от несправедливости и необоснованности ее обвинений: «В бассейне Приречья нельзя было ожидать крупного железорудного месторождения. И разведка подтвердила это. И я обвиняю Муравьева за его стиль работы, за его упрямство, за его стремление выдвинуть себя, поставить на своем, не считаясь ни с людьми, ни со средствами».

Ее речь Одуванчик прослушал с выражением удовлетворения на лице и уже хотел было выступить с сокрушающей критикой Муравьева, но помешал вызов Григория к телефону.

«Теперь вернее всего моя позиция, – думал Матвей Пантелеймонович. – Я еще не сказал своего слова. Имею возможность подумать, м-да! И что за таинственные силы помогают экстраординарному человеку? Доподлинно таинственные!.. Кажется, нырнул на дно, захлебнулся. Нет, выплыл и еще думает поплыть дальше всех. М-да! Что же я?» – вдруг спросил себя Матвей Пантелеймонович, подбирая свои длинные ноги.

Он не мог сказать о себе, что он добр, великодушен, деятелен, – он вообще ничего не мог сказать о себе, кроме того, что он «при сем присутствовал». Да, он желал и желает славы, почета, уважения. Но как приходят слава и уважение? Надо работать? Думать? Дерзать? Иметь свое мнение?.. А ведь это самое трудное – иметь свое мнение…

– Ваше мнение о Приречье, – раздался спокойный голос Сапарова.

Одуванчик еще ближе подтянул ноги.

– Мое? – хрипло переспросил он, оттягивая время.

– Да. Я хочу знать ваше мнение.

– М… м… в некотором понятии, – начал Одуванчик, закатив глаза под лоб. – Я думаю… Мне кажется… Если посмотреть со всех точек зрения… то…

– И что же? – голос Сапарова настойчивый, требовательный.

Матвей Пантелеймонович молчит, напряженно прислушиваясь к шуму в голове.

– У него нет мнения, – резко прозвенел голос Нелидовой. Она в упор посмотрела из-под длинных ресниц на Матвея Пантелеймоновича, горя возмущением на своего нерешительного соратника по битве с Муравьевым. – Да, у него нет мнения, – твердо повторила она. – В этом я убедилась на Талгате.

– Нет, позвольте! Позвольте!.. – забормотал Одуванчик, помогая себе энергичным движением рук. – Я имею мнение. Мое мнение – Приречье следует разведывать. И немедленно! Я не верю в выводы Чернявского.

Матвей Пантелеймонович поднял голову. Он был очень доволен, что в такую критическую минуту сумел так категорически высказаться. Теперь он смотрел на Тихона Павловича с некоторым презрением, как бы говоря: «Таинственный мрак как в ваших делах, так и в вашей душе, Тихон Павлович. Я это предвидел». И даже лицу своему он сообщил выражение беспристрастное и непроницаемое.

– Не то, не то, – торопливо сказал Нелидов. – Вы первый, Матвей Пантелеймонович, отрицали Приречье. С этими делами. И мне жужжали, жужжали, жужжали!..

– Разрешите мне, – хмуро попросил Чернявский. Встал, подошел к столу. Его зеленоватые глаза искали поддержки, участия. Нелидов сердит. Сапаров холодно постукивает пальцем. Одуванчик смотрит куда-то мимо… Что сказать? Порицать самого себя? Кто поверит? Беда надвигалась все ближе и ближе. Он ее почти осязал, как мог осязать свои руки, чувствовать свое тело. И не увильнуть и не уйти от неминуемой беды! Он даже не мог членораздельно сказать два-три слова в свое оправдание. Страх парализовал его. Он стоял и молчал.

В кабинет вошел Иван Иванович с брезентовой сумкой и маральими рогами. Чернявский побледнел и невнятно пробормотал:

– Приречье… железо… Я… Я не разведывал.

Наступило неловкое молчание. Иван Иванович шумно прошел к столу и, взглянув с нескрываемым презрением на Чернявского и Редькина, положил на красный стол тяжелую брезентовую сумку. Потом он передал Муравьеву объемистый доклад Ярморова с маршрутной картой. Ярморов в Приречье продолжал разведку.

– Эх-хе, вроде прибыл вовремя, – сказал Иван Иванович, пожимая руку Муравьева. – Теперь могу сказать: железо в Приречье есть! Вот оно как! Они не разведывали. Другими делишками были заняты. Эх-хе! А вот рога. Для… мошенников! – и указал крюком пальца на сжавшуюся фигуру Редькина. – Ухлопали двух маралов, супостаты! Эх-хе! И золотишко мыли вместо железа. Про то будет разговор второй. – И, вынув из кармана флакон Вихрастого Игнашки, бережно поставил его на стол…

2

Матвею Пантелеймоновичу жарко. Матвею Пантелеймоновичу холодно. Матвей Пантелеймонович начинает терять драгоценное спокойствие духа. Жарко ему так, что он даже задыхается. И в то же время все его поджарое тело пробирает неприятный озноб, и мурашки бегут по спине и по икрам ног. А ко всему – руки. Матвей Пантелеймонович не знает, куда девать ему руки и вообще зачем ему нужны руки.

– В доподлинном смысле… – говорит Одуванчик, глядя то на Нелидова, то на Сапарова. – И если посмотреть на историю приреченского вопроса со всех точек зрения, то… то… в доподлинном смысле…

Пытаясь дать объяснение по вопросу Приречья, Матвей Пантелеймонович так запутался, что забыл то, что говорил прежде в этом же кабинете, и даже то, с чего начал разговор сегодня. Стараясь выпутаться из неловкого положения. Одуванчик пустил в ход все свое многословие и, нагородив еще больше нелепостей, наконец замолк и уронил голову.

Сапаров присматривается большими черными глазами к Одуванчику, перебирает какие-то бумаги, а затем спрашивает:

– Кто возглавлял бареневскую разведку?

– М-м… Городовиков.

– А кто свернул разведку?

– М-м… Не помню. Вероятно, по постановлению совета, – отвечает Одуванчик, умоляюще взглядывая на Нелидова.

– Вы свернули разведку, с этими делами, – резко напомнил Нелидов. – А там, именно там ценнейшее месторождение марганца.

– Я?

Одуванчик пожимает плечами и, устремив взгляд в потолок, молчит.

Нелидов напомнил Матвею Пантелеймоновичу о делах аксинской разведки, где было обнаружено месторождение железа, впоследствии законсервированное по настоянию Одуванчика.

– Пять лет геологи тыкали пальцем в Приречье, – продолжает Нелидов. – И вы пять лет возражали всем! Почему? Что было тому причиной? Объясните.

Сапаров берет со стола толстую папку, открывает ее и, развернув на столе отчеты геологов, когда-то побывавших в Приречье, спрашивает, бывал ли Одуванчик в районе Приречья.

– Я? М-м… Я имел в виду поездку. Но…

– Так, так. Весьма странно, весьма странно! – холодно звучит голос Сапарова. – Вы против Приречья, против Аксина, против Талгата. Нет? Так, так!

Матвей Пантелеймонович бормочет что-то в свое оправдание и, не в состоянии смотреть в лицо Сапарова, созерцает ножки желтых стульев и прикуривает толстую папироску. В его глазах смешались все ножки желтых стульев.

– М-м… В некотором смысле… м-м… я имею в виду…

У Матвея Пантелеймоновича все пошло вразлад. Совесть против языка, язык против рассудка, и Матвей Пантелеймонович, давая бессвязные ответы, довел себя до такого скверного состояния, в котором человеку будущее кажется беспросветным, как под крышкой гроба, прошлое – бредовым сном…

И вот поднялся Аверкий Николаевич Сапаров, человек, которого не уверишь ссылками на различные объективные и субъективные причины, не обманешь ложными доводами, не смягчишь упоминанием прошлых заслуг и не разжалобишь слезными просьбами. Он заговорил, и в большом кабинете стало неподвижно и настороженно тихо; не потому, что говорил крупный руководитель, а потому, что логика и справедливость его слов были непреложны. Сапаров говорил негромко, медленно, как бы раздумывая вслух, и взгляд его, спокойный, требовательный, проницательный, скользил по лицам сидящих в кабинете. И глаза одних отвечали Сапарову прямым и твердым, как пожатие крепкой дружеской руки, взглядом, глаза других убегали, ускользали в стороны…

Григорий не отводил глаз от лица Сапарова, хотел перехватить его взгляд, прочесть в нем то самое главное, чего он ожидал с такой болью, с такой надеждой, прочесть прежде, чем это будет сказано словами…

Но Сапаров не смотрел в сторону Григория. Он говорил о недостатках, серьезных недостатках в работе геологоуправления. И заранее отметал ссылки на трудности военного времени, нехватку людей, механизмов, оборудования. Он говорил о задачах разведчиков недр и тут же указывал на возможные пути их успешного решения, и всем становилось ясно, что и как они станут делать завтра.

И вот наконец – у Григория на миг перехватило дыхание – Сапаров заговорил о начальнике отдела металлов, о нем, Григории, о поступивших в редакцию материалах, об опубликованной правильной и своевременной статье, хотя не со всеми ее определениями можно согласиться. Нет, Сапаров не оправдывал недостатков Муравьева, не смазывал его ошибок, резко и прямо говорил о них. Но от его слов дыхание Григория становилось ровнее, спазма больше не перехватывала горло, руки переставали нервно теребить лежащий на коленях отчет Ярморова. Ничего не скажешь, по заслугам, все верно, все по заслугам. Но Сапаров не зачеркивал и не разрешал никому зачеркивать работу отдела металлов и его начальника Григория Муравьева. И здесь голос его задрожал от сдерживаемого гнева, он помянул тех, кто пытался на государственном деле сводить личные счеты, строить свою карьеру, свое маленькое благополучие, сваливать свои больные грехи на здоровую голову.

Григорий слушал, и руки его цепко держали отчет Ярморова. Теперь он знал: да, все так, все верно, все точно. Немало еще будет борьбы и с самим собой, и с другими, не раз еще, может быть, проявятся его недостатки и ему скажут о них, немало еще придется поморщиться от внутренней боли. Но все это не страшно. Главное – он понял, что в нем было и что с ним было. Теперь ему станет легче и лучше. Да, лучше!..

3

Октябрь дохнул студеными ветрами и поволок за собою дымчато-белесые вереницы облаков.

Земля нарядилась в золотистый наряд. Осень!.. И только коршун все еще плавал в высоте над Енисеем да стаи галок надоедливо оглашали воздух своим гортанным криком. Осень!..

Вчера еще пролетела последняя длинная косая лента журавлей, а сегодня воробьи уже ерошат перья и прыгают по обочинам крыш да у карнизов, – значит, жди похолодания!.. Осень!

В такое осеннее утро по крутому берегу Енисея шла Юлия. Она была в дорожном осеннем пальто. Шла Юлия медленно, но в ее походке не чувствовалось усталости. Это осеннее утро наполняло ее сердце щемяще-приятным теплом.

Она ушла далеко за город и скрылась в кустах черемухи на берегу реки.

Сощурив глаза, Юлия жадно вдыхала осенние ароматы земли. Откинув кудрявую голову, она смотрела на далекий, чуть проступающий в мареве океан тайги.

Там, далеко, Приречье! Там – Григорий… «До свидания! До свидания, хороший человек! – послала она свое прощание в синь тайги. – Хотела бы я ему сказать в эту минуту что-то сердечное, доброе, памятное!.. Это он поддержал меня в трудную минуту жизни… Славный, добрый, хороший человек! Я хочу, чтобы ты был по-настоящему счастлив!..»

И долго еще смотрела она в дымчатую синь севера.

Вечером Фекла Макаровна и Дарья проводили Юлию с матерью и Николенькой в Ленинград.

И в этот же день далеко, в Приречье, Григорий с Варварой и Ярморовым продолжали первичную разведку месторождения.

Григорий ходил с рулеткой вокруг огромного железного клыка, выпирающего из болотной мшарины. Огромные бурые скалы, которые прохожий называл бы просто каменными, торчали клыками среди листвяжного мелколесья. Но эти клыки на три четверти состояли из железа. Цепи этих железных скал, простирающихся полудугой на протяжении пятидесяти километров, нанесенные геологом Ярморовым на карту, действительно напоминали челюсть.

И эти огромные железные клыки были неприступны и страшны. Вокруг них – топи, болото, зыбуны. Здесь грозила гибель Ярморову и Ивану Ивановичу, когда они спасались от ливня у подножия Железной сопки и грозовые удары били в эту сопку.

Григорий стоял на утесе, опираясь на геологический молоток.

– Гриша, какое же тут богатство! Ты только представь себе то время, когда здесь будет город! – воскликнула Варвара, стоявшая у подножия сопки.

– Что ты говоришь? – спросил Григорий.

– Люблю тебя! И эти горы, и эту тайгу – все, все люблю!.. – восторженно отозвалась Варвара и, быстро поднявшись к Григорию, обняла его.

– Ты все такая же порывистая!

Варвара рассмеялась и еще крепче прижалась к Григорию.

– Такая же, Гриша! И всегда буду порывистой и жаркой!.. Люблю тебя за силу, за ум, за твое доброе сердце!.. И даже… даже за то, что ты… простил мне мое бегство от тебя, неверие в тебя. Ну что же ты улыбаешься? Я хочу, чтобы ты меня пожурил.

– За что журить? – спросил Григорий. Мягкая улыбка осветила его лицо. – Я ведь тоже иногда тебе не верил. Мы с тобой искатели. Нам присущи сомнения и колебания в поисках…

– Вот уж тут я с тобой не согласна, – возразила Варвара. – Нам свойственны искания, а не сомнения и колебания. Ну да я не хочу спорить. Я вот хочу представить себе Приречье будущего. Тут будет город, заводы, железная дорога, школы, театр!..

– Так и будет, Варенька! Так и будет! – подтвердил Григорий, окинув пытливым глазом рудоискателя полуразрушенные скалы.

И он видел здесь, в глухолесье, огромные дома, автострады, дороги, электростанции. Он видел, как идут сюда тысячи и тысячи дерзающих строить прекрасный мир.

Эпилог

Минуло пять лет. Отшумели военные годы, суровые, незабываемые! Механики вдохнули в себя масляно-терпкий запах мастерских, который они вспоминали на бранном поле как нечто драгоценное и милое сердцу; танкисты, освободившись от жаркой и душной брони, вздохнули полной грудью за штурвалами комбайнов, тракторов и автомобилей… Вся земля, казалось, преобразилась в мгновение ока, как только настал мир, а вместе с ним – созидание! Рождались новые города, узлы железных дорог, рудники и шахты, заводы и фабрики, строились комбайны и тракторы, сооружались жилые дома и все то, что двигает человечество вперед, украшает землю и несет счастье человеку, жаждущему мира, а не войны!

…Ветер гнал тучи.

Дымчато-белые, ползли они откуда-то с запада на восток, навстречу восходу солнца, и, сталкиваясь с резкими, студеными ветрами Приречья, пучились, клубились над тайгой, заслоняя собой и синь неба, и звезды, и лиловые горизонты. На тайгу дохнула стужа. Ветер бросался мокрым, липким снегом. Вершины горбатых гор, столпившихся вокруг нового города – Рудногорска, засеребрились в эту ночь, выделяясь на небе так ярко, будто они были осыпаны заячьим пухом. Черные, гордо возвышающиеся буровые вышки как бы подпирали хмурое небо. И по их глухому шуму, и по ярким вспышкам электросварок, зарницами освещающих мутное пространство, видно было, что тут идет напряженная работа рудоискателей даже в такую буранную ночь! И весь новый город, если взглянуть на него с высоты Железной сопки, город, полуспиралью опоясавший цепь железных глыб, горящий тысячами ярко мерцающих электрических огней, напоминал во мраке ночи звездный Млечный Путь.

В бревенчатых домиках потухли огни. И только в крайней пихтовой избе, по соседству с Девятой буровой, тускло светятся оливковыми квадратами маленькие окна. Начальник Приреченской разведывательной партии Яков Ярморов сидит за квадратным сосновым столом и, склонив свою светло-русую голову над отчетами геологов и буровых бригад, что-то выписывает на бумаге.

– Чи долго ты будешь там кряхтеть? – раздается из соседней комнаты зычный голос Анны Нельской. – Или думы тебя одолели? Лягай спать, скоро утро.

Но Ярморов еще долго не ложится спать.

Дела в Приречье шли в гору. О Приречье заговорили геологи в Томске, Иркутске, Новосибирске и в Москве… Тут оказалось такое крупное месторождение железа, которое затмило все смелые фантазии Муравьева. Через год после открытия месторождения в Приречье развернулись изыскательские работы и началось строительство нового города. Начальником разведывательных работ был назначен первооткрыватель – Яков Ярморов. Теперь в новом городе одиннадцать тысяч рабочих, три школы, техникум, большая электростанция. Дворец культуры, механические мастерские… А давно ли в этом уголке тайги тонул в болотной мшарине Ярморов?

Над Приречьем мерцает Млечный Путь нового города и нет-нет да пролетают хвостатые кометы прожекторов. Тревожным осенним гулом шумит тайга. Ползет дымок из труб бревенчатых домиков… А люди с упорством и настойчивостью все глубже и глубже врезаются в толщу земли, исследуя ее недра.

Но вот засинело небо. Дохнул легкий ветерок. По восточной кромке горизонта полетели над тайгой первые пурпурные лучи восходящего солнца!.. Дымчато-белесые тучи вспенились, как морские волны, и, все так же клубясь, стали подниматься выше, тесня друг друга и, как бы от натуги, синея. На их синем фоне хлопьями белого дыма лежали причудливые гряды, кое-где розовеющие от солнечных лучей.

Настало утро. Густой призывный бас электростанции возвестил начало дня. Эхо ее мощного голоса откликнулось в скалистых сопках и покатилось далеко-далеко. Вскоре после ее гудка тенором прозвенел голос Пятой буровой, затем Девятнадцатой-бис, потом откликнулись мощным сопрано механические мастерские… И тут, переплетаясь друг с другом, запели все буровые увертюру начинающегося дня!..

И в то же утро от причалов города на Енисее отвалил быстроходный теплоход геологоуправления. Весь он был какой-то собранный и уютный. На его буксире гуськом шли желтые баржи. Нос парохода был высоко поднят над водою, как у ледокола. Большие иллюминаторы тянулись вдоль корпуса – от носа до кормы. Надстройка, как у пассажирских пароходов, была белая, и все окна и двери плотно задраивались. Капитанский мостик, полуспиралью опоясанный желтой обшивкой, напоминал башню крейсера.

Теплоход медленно разворачивал баржи вниз по течению. Он уходил в последний рейс на север. Река кипела, плескалась, бурлила. Мимо теплохода скользили глиссеры, проплывали, отплевываясь гарью и дымом, газоходы. С шумом проносились моторные катера… Из порта доносился гул, скрежет якорных цепей, подъемных лебедок, пыхтение пароходов на причалах.

На борту теплохода толпились геологи – молодые, незнакомые лица!.. Невдалеке от них, прислонившись к опалубке, стоял Григорий Муравьев. Все такой же широкоплечий, сильный человек. И только морщины под глазами и на лбу да вертикальная складка между бровями говорили о пережитом. Густые черные усы придавали его лицу строгое выражение. Григорий смотрел на берег в бинокль. Варвара махала ему рукою и что-то кричала, но он не слышал. Он видел только ее руку, черную голову… Рядом с нею был сын Федя и тоже махал рукою. Подле них стояла высокая, в черном пальто и черной шали, Фекла Макаровна.

– Сына береги!.. Сына! Тут – холод! Стужа! – приложив ладони раструбом, крикнул на берег Григорий.

– До свидания! До свидания!.. – ответила Варвара и, склонившись, взяла сына на руки.

Но вот первая баржа заслонила собой теплоход. Потом выступила вторая, третья… И весь караван отошел от берега. Теперь Варвара видела только бурую корму последней баржи, но все еще смотрела вниз по течению.

– Мама, что ты все смотришь и смотришь, а я ничего не вижу? Где папа? Где якорь? Он еще в воде? – торопливо, скороговоркой, спросил резвый, краснощекий, в черной бекеше крепыш. – Где якорь?

– Якорь поднят, Федя, – ответила Варвара, не взглянув на сына. Она все еще смотрела на удаляющийся караван.

– Поднят? А я и не видел. Ты сама все смотришь! И якорь видела, а я нет. С папой лучше. Вот я буду геологом и буду все смотреть сам.

Фекла Макаровна увела Федю к дебаркадеру показывать якорь. Варвара осталась на бровке крутого яра и все еще смотрела на вздымающиеся воды Енисея.

Она думала о Григории. Он уехал разведывать новые месторождения…

Content

Алексей Черкасов
День начинается

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Эпилог