Алексей Черкасов

Ласточка

© Черкасов А.Т., наследники, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Синь-Тайга

I

На грязном подоконнике слабо мерцает ночной светильник. По черным стенам закоптелой избушки, увешанным хомутами, уздечками, шорками, шевелятся густые тени. За крошечным окном – майская, темная, дождливая ночь.

Горный техник Никита Корнеев все еще не может заснуть. Он только что приехал из тайги и вот решил переждать непогодицу в конюховской избушке. Бездорожье, ненастье, трудный перевал через Ермолаеву гриву так измотали Никиту, что ему все еще кажется, что он продолжает утомительный тряский путь в седле на своем широкогрудом иноходце.

А здесь, в Курагиной, в доме Трифона Аркадьевича, – Ольга. Никита думает об Ольге Федоровой. Прошлым летом она работала в своем потаенном местечке в тайге и добыла много золота. А теперь что-то зажилась у дяди и как будто не торопится. Может быть, оставила навсегда прииск, тайгу?..

В полуболотных сапогах, в кожаных брюках, в гимнастерке под армейским ремнем, Никита лежит на широкой жесткой скамье, смотрит в потолок, хмурит лоб. В изголовье у него – седло. Забрызганный грязью мокрый брезентовый плащ брошен на пол. В углу, подле окна, стоит многозарядный американский винчестер. С этим ружьем горный техник Корнеев вернулся некогда на прииск Благодатный из партизанского отряда Мамонта Головни.

За тонкой стеною из плах – конюшня волисполкома. Никита слышит, как соловый иноходец копытит деревянный настил в стойле. Иноходец такой же неугомонный, как и его хозяин. Папироса тухнет в руках Никиты. Светильник в щербатом блюдце мигает от нагара на холщовом фитиле: мерцая, он слабеет, оседает. А там, за окном, дождь шумит и шумит…

В избушку, не торопясь, вошел Трифон Аркадьевич, управляющий волостной конюшней. Взглянув на засыпающего горного техника, тронул двумя пальцами колючие, торчащие рыжие усы, спросил:

– Спишь, Никита Андреевич?

Никита приподнял голову.

– Придремываю, – ответил.

– Мда-а. Так-так…

Трифон Аркадьевич важно, по-хозяйски, прошелся по избушке, звучно втянул затхлый воздух, потрогал хомуты, уздечки, пощупал пальцами добротность сыромятных гужей. Потом вытащил из кармана мокрой тужурки массивные часы «Павел Буре», посмотрел время и тогда уже, выпятив грудь и картинно выбросив вперед ногу, начал:

– Значит, решил тут ночь переспать? Сейчас мне об этом Василь Кузьмич сказал… Не поверил, зашел вот. Или мой дом далеко? Или он стал тесноват для тебя? – Никита ничего не ответил, а Трифон Аркадьевич продолжал: – Ольга? Понимаю. Характер у нее крутоват, верно. С огоньком женщина. М-да… Собирается завтра в тайгу податься. На Благодатном, видать, не задержится, уйдет. Будет снова щупать тайгу. Да что в нем теперь, в Благодатном-то? Золота нет, работают с прохладцей. Прииск надо бы подновить новым местом…

Никита сдвинул брови. Отвернулся. Трифон Аркадьевич точно не заметил внезапной перемены в лице горного техника, тем же спокойным тоном спросил:

– Про Имурташку ничего не слыхал?

– Нет. А что?

– Он здесь.

– Как здесь? Где?

– Был в Курагиной. Да и не один, а с Ухоздвиговым Матвеем, сыном Иннокентия Евменыча. Третьеводни ночью я наткнулся на них у трусовского дома. Имурташку-то сразу узнал. Все в том же малахае и ватном бешмете. Известно, порода теплолюбивая… М-да… Хотел я цапнуть их обоих в трусовском доме. – Трифон Аркадьевич вздохнул: – Не удалось… Не удалось… Перехитрил меня Имурташка. Завел лошадей в ограду, а там огородами и черными тропами – и поминай как звали. Ушли, надо полагать, туда, к вам. В тайгу. За золотом.

– Не возьмут.

– Не возьмут. И я так думаю. Но смотреть надо.

Никита Корнеев привстал на локте, щурясь посмотрел на управляющего волостной конюшней, спросил:

– А не ошибся ли ты, Трифон Аркадьич? Имурташка мог заглянуть в Курагину. Но Ухоздвигов? Откуда? Старика еще в двадцатом хлопнули в тайге. Гаврила, я слышал, ушел с колчаковцами на восток. А этот, как ты его называешь? Матвей? Откуда он взялся? Ведь он же должен быть еще молодой?

– Твоих лет.

– И ты его узнал? Даже ночью?

– Еще бы мне не узнать. Матвей – эдакий поджарый, невысокого росту и сутуловатый, весь в отца. И такой же проворный. И так же говорит с пригнусом, в нос. Нет, Никита Андреич, ошибки тут быть не может. Ухоздвиговскую породу я вот как знаю! Да и то надо принять в расчет: разве Имурташка без хозяев в тайгу пойдет? Ты об этом лучше меня знаешь. А кроме того, они не одни действуют. В ту ночь к Трусовым заезжал инженер, американец из концессии, Клерн. Вот теперь и смекай, чем дело тут пахнет?.. Золотишко-то, что в тайге осталось, как бы в Америку не уплыло! М-да.

Новости были не из приятных, и Никита задумался. Трифон Аркадьевич, видя, что техник не расположен продолжать беседу, заторопился домой.

– Ну, я пойду, – сказал он, снова вынимая огромную луковицу «Буре», и щелкнул крышкой, – час поздний. Спокойных снов, Никита Андреич! Только ты зря стороной обходишь мой дом. Зря! Ольга была бы рада…

Последние слова Трифона Аркадьевича донеслись уже из-за двери. Никита почувствовал, что теперь ему не заснуть. Повозившись на своем жестком ложе, он решительно встал, прикурил папиросу от светильника и, накинув на плечи короткую кожаную тужурку, вышел на улицу. Дождь стих, но по небу все еще ползла грязно-сероватая муть низких облаков.

На огонек папиросы подошел плюгавый мужичок, конюх Василий Кузьмич.

– Не спите? – обратился он к горному технику. – А ноченька-то какая темнущая, страсть! И дождичек. И все такое. Оно, это самое, ежели в определенности некоторым образом взять – год будет урожайным.

Никита невольно усмехнулся.

– Эх, и язык же у тебя, Василь Кузьмич. Где ты такого набрался?

– Как где? – удивился Василий Кузьмич. – Пятнадцать годов ямщину гонял, со всяким народом бывать приходилось. А ведь в прежние времена ежели говорить не умеешь – пропащее дело. Другой пассажир, бывало, рядиться начнет: то, се, и то не подходит, и это не так. А я как заговорю, бывало, махнет рукой, поднимет воротник на уши, и, стало быть, все в определенности, некоторым образом. А то еще…

– Все ясно, – отмахнулся несловоохотливый Никита и, нахлобучив фуражку, пошел темным грязным переулком к берегу Тубы.

«Матвей Ухоздвигов с Имурташкой в тайге!.. Главный инженер американской концессии ведет какие-то дела с врагами советского прииска! Это ясно. Но какова цель? Неужели мистер Клерн решил заняться контрабандой советского золота?»

Никита хмурит густые разлатые брови, задумчивым взглядом скользит по полноводью широкой реки, прислушивается к тихим всплескам. На глади реки мерцают огни фарватерных красных и белых бакенов. Противоположного берега не видно. Чернота. Ночь. И долго еще стоит Никита Корнеев на высоком берегу, размышляя об Имурташке, об Ухоздвигове, о мистере Клерне.

Были ранние годы Советской власти, первые годы ее становления.

Имурташка был проводником у золотопромышленника. Во время революции рабски преданный хозяевам Имурташка спас старшего Ухоздвигова от ареста, а после разгрома колчаковцев Красной армией помог хозяевам бежать с прииска вместе с пятилетним золотым запасом. Где-то в тайге они спрятали золото в слитках.

Позднее Имурташку нашли в Хакасии, в улусе Аимжан. Привезли в Курагину. Но где спрятано ухоздвиговское золото – выведать у него не смогли. Всем, кто спрашивал и допрашивал Имурташку, бывалый ухоздвиговский проводник отвечал: «Не знайт. Имурташка совсем мало знайт. У меня болит голова. В тайге золото… А где? Сам Ухоздвигов знайт». Всем было ясно, что Ухоздвиговы предупредили Имурташку, чтобы он ждал их возвращения. И Имурташка ждал. Он прекрасно знал тайгу на сотни верст в окружности. Во всех разведывательных работах вместе с горным техником Гаврилой Ухоздвиговым бывал Имурташка. И безусловно, он знал кое-какие места золотых россыпей, где можно было начать разработки. Но он молчал. Имурташка лишился памяти и здравого рассудка. Большой Имурташка стал совсем маленьким Имурташкой. Но вот весною позапрошлого года Имурташка вдруг дал свое согласие указать богатую золотую россыпь в какой-то рассохе Жарлыкского хребта. На прииск Благодатный вез в тот раз Имурташку горный техник Никита Корнеев. В тайге, близ американского кордона, Имурташка кинулся в дремучие заросли и скрылся.

В те памятные дни многие на прииске ожидали ареста молодого горного техника. Кто-то распустил слух, будто Никита Корнеев с Имурташкой заодно. Подозрение пало и на Федоровых, у которых часто бывал горный техник. За Никитой следили сотни глаз. За Ольгой Федоровой присматривали, а за ее отцом, Семеном Данилычем, так и ходили по пятам. Ждали: когда Федоровы выедут в тайгу за золотом ухоздвиговским?

Ольга, вдова с ребенком, любила Никиту. «Вся моя радость в нем, – думала она. – И вот она радость!.. Печаль одна». Не спала ночи. Просиживая у окна, смотрела на угрюмый прииск внизу, в долине Жарлыка, частенько встречая рассвет без сна. Семен Данилыч ругал дочь. «Что ты нашла в нем? – спрашивал. – Нам ли с эдакими знаться? Он и мою седую бороду пылью покрыл, куда ни ступи – глаза! Смотрят, куда я поеду, что я делаю… Да что же это такое? Сватает тебя Федосей Савостьянов – выходи! Федосей в почете, а этот в грязи. И не смоет он эту грязь никогда… Брось, говорю, негоже нам с Корнеевым знаться. Позор на весь прииск!..» Ольга молчала. Ольга плакала. Аниска, девятилетняя дочь, ласкаясь к матери, просила; «Мам, позови дядю Никиту. Он не брал золото…» Ну, куда там позвать – грозный Семен Данилыч приказал, чтобы Никита Корнеев больше не переступал порог его дома.

Как-то Ольга встретилась с Никитой. Догадалась – Никита шел к ней. За две недели техник осунулся, глаза у него были невеселые, тоскующие… «Какая же я несчастная, – думала Ольга. – И надо же было встретиться на глазах у всех».

– Как же это ты Имурташку выпустил? – спросила дрогнувшим голосом Ольга.

Никита опустил глаза и не ответил.

– Лучше бы ты не возвращался на прииск без Имурташки, – сказала тогда Ольга. – Прииску нужно золото. Все разрушено. А ты упустил Имурташку. Чем ты докажешь, что тебя не купили?

Никита слушал и все больше бледнел. Глаза его неподвижно смотрели на Ольгу.

– И ты такая же, – наконец глухо вымолвил он. – Такая же, как и все.

– А какая же я должна быть? – воскликнула Ольга. – Дай мне пройти…

Никита не сдвинулся с места.

– Ну, что ж, так и будем стоять? – спросила Ольга.

– Постоим, – ответил Никита. – Послушаю, что еще скажешь.

– Лучше вернись назад! Взгляни на Жарлык – бурлит. Выберешься ли, если я тебя, не ровен час, с мостика сброшу!

– Не сбросишь!

– Всерьез говорю, Никита!

– А мы еще посмотрим, кто кого…

– Не смотреть, а плавать будешь!

С этими словами Ольга вдруг схватила Никиту в охапку и подняла над мостиком. Никита вцепился в руки Ольги, и оба они под раскатистый хохот приискательских баб бултыхнулись в холодноводный, ревущий Жарлык. Громче всех заливалась толстенькая Евфросинья Корабельникова, по-бабьи недолюбливавшая знатную приискательницу.

И вот прошло два года. Имурташка появился в тайге с Ухоздвиговым. Что подумают на прииске, что скажет Ольга, если он, горный техник Корнеев, будет бездействовать?..

Ночь. Пасмурная, тихая весенняя ночь.

Никита Корнеев, мрачный, тяжелый, словно свинцом налитый, медленным шагом идет от берега реки к волисполкому. Решено. Завтра – в далекий таежный путь. Надо поскорее уснуть и хорошенько выспаться. А Имурташка? Имурташка не уйдет, если удастся напасть на его след.

Утром Трифон Аркадьевич не застал Никиту Корнеева в избушке. Соловый иноходец горного техника стоял у коновязи под седлом. Василий Кузьмич, подоткнув полы домотканого зипуна под кушак, усердно размахивал метлой, хотя двор после дождя казался чистым. Он уже успел заметить, что управляющий не в духе, и подходить к нему с разговорами в такие минуты было рискованно.

Трифон Аркадьевич неторопливо прошелся по двору, остановился у калитки, щелкнул хлыстом по голенищам и недовольно засопел.

– Это по какому такому случаю пролетка на средине ограды? – строго обратился он к конюху.

«Ну, прет сегодня из Трифона Аркадьича, страсть!» – отметил в уме Василий Кузьмич. И, взявшись за оглобли, попятил пролетку к навесу.

Управляющий повел глазами по крышам конюшен, амбаров, посмотрел на железную крышу волиcполкомовского дома, где шумно гомозились галки, затем устремил взгляд на небо – нет ли и там какого-нибудь непорядка?

– М-да. А кто сено брал?

– Игде?

– На малом поднавесе.

– Может, Макар. А может, Фрол Антоныч.

– А может, ты, Василь Кузьмич?

– Я-то?

– Ты-то! Подбирать надо, не разбрасывать. М-да.

Василий Кузьмич раздумчиво посгреб пальцем в сивой бородке. «Ишь как пыхтит, страсть! Ровно кто его изурочил. Уж не племянница ли? Все со своим прииском покою не дает человеку. А вот и она…»

В ограду вошла смуглая женщина лет тридцати с легким пальто через руку и небольшим чемоданом. Ее карие веселые глаза под тенью густых темных ресниц искрились задорными огоньками. Завидя ее, Трифон Аркадьевич как-то сразу притих и точно стал немножечко ниже.

Дядя с племянницей в это утро поссорились. Всю зиму Ольга твердила, что надо вернуться на прииск, откуда Трифон Аркадьевич сбежал еще в прошлом году на более легкое житье в Курагину. Трифон Аркадьевич не спорил, больше отмалчивался, а вот в это утро решительно отказался вернуться на Благодатный, где он много лет работал механиком драги. Нет, он не променяет курагинское привольное житье на таежное! Что там, в этой лохматой, медвежьей тайге? Там сырость, туманы, безлюдье, гнус и добыча этого золота (будь оно проклято!). То ли дело в Курагиной! Здесь люди, вольготная, шумная жизнь. Село торговое, веселое. Место управляющего волостной конюшней значительное…

Трифон Аркадьевич хмуро посмотрел на племянницу и тяжело вздохнул.

– Ты что, дядя, не заболел ли? – хитровато щуря глаза, спросила Ольга.

– Да нет, вроде ничего, – ответил Трифон Аркадьевич и поморщился, точно проглотил рюмку полынной настойки.

На губах Ольги появилась едкая усмешка.

– А может, боишься ехать со мной? Понимаю. Стыдно будет в глаза смотреть приискателям.

Трифон Аркадьевич ничего не ответил. Отвернувшись, он молча смотрел на галок на волисполкомовской крыше и сокрушенно думал: «Теперь всю душу вымотает за дорогу. И в кого она уродилась, такая неугомонная?..»

– А там тебя ждут, – продолжала Ольга. – Драга в замыве, и восстанавливать ее некому. Бывалые приискатели вроде тебя на тепленькие местечки устроились… Управляющий конюшней! Подумаешь, важное дело нашел.

Трифон Аркадьевич помолчал, опять взглянул на крышу волисполкомовского дома, где шумели галки, и неожиданно сказал:

– Тебя, Оля, Василь Кузьмич отвезет, а мне отлучаться никак нельзя. М-да. Без меня здесь не будет никакого порядка. Люди еще несознательные, приходится за всеми досматривать.

Ольга насторожилась. Занятая своими мыслями о прииске, она не сразу поняла, о чем говорил Трифон Аркадьевич. Потом быстро подошла к нему, потянула к себе за борт тужурки, спросила:

– С кем это ты удумал? Почему хочешь выпроводить меня с Василь Кузьмичом? – Она взглянула в бегающие глаза Трифона Аркадьевича и решительно заявила: – Сам поедешь со мной до Белой Елани! И Аниску привезешь ко мне, как только кончатся занятия в школе. Она не из пугливых, ноне пойдет со мною в тайгу. Золото будем искать, а прииск не бросим. Так-то! – Успокоенная собственными мыслями, она по-хозяйски села в рессорный ходок и, сбросив пуховый платок на плечи, – черноголовая, красивая, сильная, – повернула лицо к теплым, ласкающим лучам весеннего солнца и прикрыла глаза, задумалась.

Ольга – приискательница. Прииск наградил Ольгу Почетной грамотой и золотыми часами. Ольгу Федорову знали на прииске все. И все же велико было удивление на прииске Благодатном, когда в прошлом году, в начале сентября, Ольга вдруг сдала 17 фунтов 11 золотников первопробного золота. Где она работала все лето? Никто не знал. Где находилось такое богатое месторождение золота? Никто и понятия не имел. Ольгу хвалили, к Ольге стали присматриваться, Ольге завидовали, за Ольгой стали следить старатели. На прииске только и разговору было, что об Ольгиных семнадцати фунтах и одиннадцати золотниках, – столько не добывали за сезон пять старательских артелей… Многие пытались разузнать секрет Ольги, но даже Семен Данилыч не знал, где работала дочь все лето, а сама золотоискательница молчала. Ольгу стали называть хитрой, рожденной в рубашке. Неудачники ругались и даже угрожали ей, но она молчала.

Она вынуждена была молчать. Сносила обиды, укоры, угрозы и помалкивала. Помалкивала потому, что то место, где она работала с весны до сентября, было на самой границе остолбленного участка американской концессии Смит-Вет-Ланге. Всего в девяти верстах от этого места стоял белый коттедж главного инженера концессии, мистера Клерна. И уж конечно, если бы американцы узнали, где работала Ольга, они открыли бы и золотую жилу в каменной рассохе Жарлыка, проходившей затем по территории концессии. Только директор прииска Благодатного и комиссар знали то место и отметили себе на секретной карте, чтобы начать разработки, как только кончится пятилетний срок американской концессии. Однако же недаром сложилась поговорка: шила в мешке не утаишь. Кто-то видел Ольгу у остолбленного участка концессии, кто-то сообщил американцам, что богатые золотые россыпи находятся у них «где-то под самым носом».

Всю осень американцы щупали каждый клочок земли на своем участке и все-таки не заглянули в угрюмое ущелье каменной рассохи, где гремел маленький ключ, терявшийся в валунах.

Но об Ольге они узнали. К началу нового года Ольгины 17 фунтов выросли в 47 фунтов. Имя удачливой золотоискательницы стало у американцев нарицательным именем для всех, кому «вдруг повезло». Если какой-нибудь бородатый приискатель сдавал в контору концессии 100–150 граммов золотого песка, его уже называли «Ольгой» или говорили, что ему «улыбнулась Ольга». Да и сама золотоискательница в представлении многих людей с соседних приисков была под стать разве лишь сказочному богатырю: в полсажени в плечах, сажень ростом!

Из волисполкома по черной лестнице быстро спустился Никита Корнеев и остановился, увидя Ольгу. Василий Кузьмич закладывал тройку, Трифон Аркадьевич, стоя возле него, давал указания на время своего отсутствия. Ольга сидела в рессорном ходке и, должно быть, дремала, пригревшись на солнце. Никита направился к ней. Проворный, легкий, он двигался так, точно и не касался коваными сапогами каменных плит, которыми была выстлана часть волисполкомовского двора. Но Ольга услышала шаги и приоткрыла глаза. Никита стоял перед ней, подняв руку к козырьку фуражки.

– Ну, здравствуй, таежник, – сказала она и с усмешкой добавила: – Не хотел встречаться со мной, а все же пришлось?

На нее с веселым любопытством смотрели большие глаза Никиты, и под пристальным его взглядом дразнящие искорки в глазах Ольги погасли.

– Ты так смотришь на меня, будто не узнаешь, – проговорила она уже мягче и улыбнулась: – Я все такая же.

– Такая и не такая, – возразил Никита. – Ты, как река, не стоишь на одном месте. В тебе есть всегда что-то новое.

– Вот и хорошо, – согласилась Ольга. – Тебе это нравится?

– В жизни – да.

– А во мне?

– И в тебе, – усмехнулся Никита, – особенно когда ты сердишься и хмуришь брови.

Ольга с удивлением взглянула на Никиту: «Что это с ним? Даже шутит!» И серьезным тоном заметила:

– Ты что-то уж очень по-молодому весел сегодня.

– Значит, дела такие, что веселят.

Ольга совсем нахмурилась.

– Дела… Дела такие, что… Слышал: Имурташка опять объявился?

– Сейчас был о нем разговор в волисполкоме.

– Ну и… что ты думаешь?

Никита снял фуражку, отбросил рукой к затылку свои мягкие русые волосы и спокойно ответил:

– Думаю, теперь не уйдет.

– Не хвались раньше времени. У дяди вон из-под носа ушел… Эх вы, партизаны… – начала было Ольга, но вдруг оборвала неприятный разговор и спросила: – Поедем вместе?

– Только до парома, – ответил Никита.

– А там?

– Там у меня прямее путь: через Ермолаеву гриву. Иноходец к горной тропе привычен…

– Н-но, балуй! – раздался голос Василия Кузьмича.

Никита обернулся. Василий Кузьмич снимал торбу у коренника, пристяжная тянулась к нему мордой, пыталась схватить зубами его старенькую шапчонку.

– А хорошие кони у вас, – похвалил Никита.

Подошел Трифон Аркадьевич, потрогал рукою рессоры ходка, пошевелил привинченный к рессорам коробок, обитый медвежьей шкурой, помолчал многозначительно.

– М-да. Добрые кони, – заговорил он и погладил гнедого коренника. – Этот вот из полтавских. Зовут Чертом. Это потому – бьет задом. Я на нем в гражданскую…

– Садись, дядя, поедем, – вмешалась Ольга, и Трифону Аркадьевичу не удалось пуститься в воспоминания, в которых прошлое всякий раз, когда он принимался рассказывать, начинало представляться ему в новых, все более красочных деталях.

II

Плыли на пароме через взбухший, полноводный Амыл. Ольге хотелось поговорить с Никитой, но мешала Лукерья Трусова. Дочь богача стояла рядом с Никитой, облокотившись на перила парома, дебелая, пышная, веснушчатая, со вздернутым носом.

«Экая кадушка! – думала, рассматривая ее, Ольга. – Нос, как пуговица. Глаза… И не заметишь, какие… А жиру-то, жиру-то – вся заплыла! В прошлом году она была красивее». Думая так, Ольга спросила:

– Куда это ты смотришь, Лукерья?

– Я? – Лукерья приподняла свой нос-пуговицу. – Слышите, как вода шипит?

– Да что же ей делать-то, как не шипеть? – удивилась Ольга. – Ты, верно, в шуме-то воды слушаешь что-нибудь другое? – И, искоса взглядывая на Никиту, зная, что он прислушивается к ней, призналась: – Бывала и я такова! Все прошло, милая, а как вспомнишь – сердце болит. Только ты не особенно верь мужикам. Мужик – он что? Сцапает, возрадуется, а съест – забудет. В молодости трудно разглядеть мужика. Да что молодость-то? Молодость – бестолочь. Налетит теплый ветерок. Радуешься – и как вода шипит, и как лес перебирает лист, и как трава скрипит под ногами… Везде ровно музыку слушаешь… – И тяжело вздохнула. – Ну а ты замуж еще не вышла?

– Да нет еще, – вяло ответила Лукерья, надувая толстые губы. – У меня ведь тятя знаете какой? По своей воле не выйдешь.

– Значит, ты слабая, – заметила Ольга. – А жизнь, она любит сильных да работящих людей.

– Да я и не слабая.

– А чем же ты сильна?

– Я-то? А у тяти-то разве мало работы в хозяйстве?

– Хозяйство-то большое, – согласилась Ольга и, склонясь еще ниже над перилами к Лукерье, таинственно зашептала: – А я думала – сватает тебя Ухоздвигов… как его звать-то… этот, что был у вас третьего дня?

Лукерья вспыхнула, зарделась густым румянцем. Она никак не ожидала, что так вдруг обернется миролюбиво начатый разговор. Воровато оглянулась по сторонам и сдавленным голосом проговорила:

– И про это знаешь? – Вздохнула. – Да он не свататься приезжал, а так это, по своим делам…

– Какие же в вашем доме у него дела могут быть? – Ольга беззаботно зевнула. – Он еще, говорят, молодой… Знамо дело, тебя высматривать приезжал.

– Он на меня и не взглянул. – Губы Лукерьи стали как будто еще толще. – Всю ночь проговорил в горнице с тятей да с этим американцем – Клерном. Из Монголии он, слышала, приехал, форсистый такой, в бурке. И татарин с ним. Татарин все курил железную вонючую трубку да плевался. А он, Матвей-то, так и лебезил перед ним. Знать, татарин-то не из простых.

Никита с безразличным видом посматривал куда-то в сторону, но внимательно слушал разговор Ольги с Лукерьей. «Хорошо бы выпытать у этой дурехи, куда направились Ухоздвигов и Имурташка!» И только успел Никита об этом подумать, как до него донесся голос Ольги:

– И что же они – так и уехали? Куда?

Лукерья спохватилась.

– Да тебе вот все знать надо! – сказала она, ехидно щурясь на Ольгу. – А я вот как есть ничего не знаю! Что – взяла? Они при мне советов не держали. Я в доме – третья. Знать, откуда приехали, туда и уехали. – И, зло сдвинув реденькие брови, она покачала головой. – Да и был-то у нас, может, вовсе не Ухоздвигов, а кто другой. Мало ли чего наплетут люди! Кто-то подсмотрел в ставень под окнами да и выдумал про Ухоздвигова. А чего узришь через щель? Ничего!

– Ну-ну, не бойся, – успокоила Ольга. – Задним-то ходом не учись ходить, разобьешь затылок… А я ведь и вправду вначале подумала, что Ухоздвигов сватать тебя приезжал. Вот, думаю, привалило девке счастье нежданно-негаданно.

Ничего не ответив, Лукерья, надменно задрав нос-пуговку, отошла от Ольги Федоровой.

Паром подходил к берегу. Лукаво улыбаясь, Ольга покосилась на Никиту, продолжавшего задумчиво смотреть куда-то вдоль берега, тихо промолвила:

– Чего, соколик, пригорюнился? Женился бы лучше да пригласил на свадьбу. Выпили бы мы за все старое, узелок завязали бы и бросили бы его в реку. А то ведь и мне больно, и тебе невесело.

Проговорив это, она прошла мимо Никиты, молча села в рессорный ходок и даже не взглянула, как Никита, поддерживая за недоуздок поджарого иноходца, пошел первым с парома.

Трифон Аркадьевич весело балагурил с мужиками, позабыв и про свою конюшню, и про Ольгу. Покачнувшись от толчка парома о берег, он присвистнул и заторопился к тройке. Пока он выводил тройку на берег, Никита уже ускакал.

Когда выехали на степную дорогу, Трифон Аркадьевич снова присвистнул, натянул вожжи и, пустив тройку крупной рысью, заговорил:

– Гляди-ка, Оля, день-то какой занимается! А свежесть-то от земли какая! Вся тварь живая радуется. Птички – и те, видишь, как поют и ныряют в черемухе? Самая что ни на есть пора. М-да. То ли дело степной простор! А что твоя тайга? Там еще буранчики посвистывают, медведи лапу посасывают, снега такие, что утонешь и земли не хватишь. Оставалась бы в Курагиной да и жила в свое удовольствие!..

– Не петушись, дядя, – хмуро обрезала Ольга. – В канаву еще завезешь да вытряхнешь. У тебя ведь духу хватит. А тайга… что тайга? Тайга любит сильных. А если человек слабый – тайга ему мачеха. Дует на тебя, шумит, ревет, пугает зверем, воет, – тебе в тайге не жить. А вот я люблю ее. Буреломы, ключи, золотоносные жилы, шурфы, – среди них родилась и выросла. В самом сердце засела у меня тайга! А жизни другой и знать не хочу. Тайгу я полюбила, когда вот еще с такими косичками бегала хвостом за тятей.

Ольга говорила в каком-то раздумье, точно она не с Трифоном Аркадьевичем разговаривала, а сама с собой.

Трифон Аркадьевич морщился, покряхтывал и не рад был, что завел разговор о тайге. «Теперь она меня проберет до костей», – думал он и, чтобы не слушать упреков племянницы, присвистывая, гнал тройку.

Щурясь, Ольга смотрела, как лучится золотистое утреннее солнце, как на колокольцах под дугою пляшут золотые зайчики. Бряцая, гремел на ухабах рессорный ходок, и весенняя бурая пыль бежала дымком за тройкой…

Спустились в глубокий ермолаевский лог. Его отвесные крутые бока поросли кустарником и березовым лесом. В логу мрачно и сыро. День начинал темнеть – это надвинулась на солнце большая туча. Сразу же за логом пошел дождь – спорый, мелкий, точно бисер. Ольга укуталась в плащ и накрыла голову капюшоном.

Трифона Аркадьевича дождь промочил до нитки. Он покосился на племянницу: «Что же она молчит? Эх, и встряхну же я ее!» Подумав так, ежась от сырости, Трифон Аркадьевич пересел из коробка на кучерское сиденье и потянул на себя вожжи. Лошади рванули, брызнули лоскутьями грязи из-под копыт и дико помчались. Ольга проснулась от толчков.

– Дядя, держи!

Трифон Аркадьевич и рад бы попридержать коней, да они, ретивые, не слушаются, а все быстрее и быстрее мчатся по грязной дороге. Рессорный ходок то взлетает, то ныряет на ухабах, с визгом выписывает спирали. Лошади на поворотах ложатся как-то на бок, а бег все наверстывают и наверстывают…

Перелески, колки, лога, бугры, зеленые ковры, пашни, сосны у дороги – все мимо, мимо! Воздух свистит и поет, как колдунья, на разные лады. Ветер крутит глаза, выщипывает слезы… Цепко держась за ременные вожжи, Трифон Аркадьевич изогнулся вперед, словно ястреб на уступе скалы, готовый прыгнуть на крыльях в пропасть. Ольга жмется, старается смотреть вперед и не может – дух захватывает! Вдруг Трифон Аркадьевич закричал: «Тпру!.. Тпру!.. Черт, Белка!.. Тпру!» Он заметил впереди ложок, похожий на выемку кавалерийского седла. На гребне ложка виднелись трое. Они махали руками и что-то кричали. Трифон Аркадьевич изо всей силы натянул вожжи, они лопнули, и он кубарем через спину бухнулся в коробок Ольге под ноги.

Лошади не могли остановиться на короткой дистанции и, как птицы, метнулись с гребня ложка в воздух… Какая-то мощная сила выхватила седоков из коробка и трахнула оземь…

Трифон Аркадьевич недоумевал: как все это произошло и почему? В седле ложка стоял легковой фордовский автомобиль, принадлежавший главному инженеру американской концессии мистеру Клерну. Сам инженер почти никогда не пользовался автомобилем. Работая в тайге близ прииска Благодатного, мистер Клерн отдал машину в полное распоряжение жены. В этот раз на машине ехали миссис Бетти – жена мистера Клерна, личный секретарь инженера и шофер. Машина буксовала в логу, на крутом подъеме. Ретивые бегунцы сделали прыжок в сторону от машины и тем предупредили столкновение. Но рессорный ходок перевернулся и выбросил в грязь пассажиров.

Охая и кряхтя, Трифон Аркадьевич с трудом приподнялся на локтях. Перед ним, в дорожных костюмах и горных ботинках с крагами, стояли и ругались двое американцев. В двух шагах от них стояла с расширенными от испуга глазами миссис Бетти.

– Куда летел? – спрашивали Трифона Аркадьевича.

– Пьяный? Совсем без ума?

– Что ви наделал?

– Мы кричал: занято! Куда летел?

– Совсем не знал, что делал?

Американцы кричали и топали, двигали руками и локтями, готовые вступить в драку. Трифон Аркадьевич, не обращая на них внимания, встал на ноги и осмотрел себя.

– Фу, грязища! – Жидкая грязь сплывала с него, словно он поднялся с илистого дна пруда.

Американцы, опустив кулаки, вдруг расхохотались. Подошла миссис Бетти.

– Ох, как ви летел! – восторженно сказала она. – Я совсем думал, вас нет… Ваши кони!.. Ох, здоров! – Не владея хорошо русской речью, она прижала руку в перчатке к сердцу и заговорила по-английски.

Трифон Аркадьевич прислушался к чужой речи – по выражению лица его можно было думать, что он, не понимая языка миссис, отлично разбирается в ее чувствах.

Подошла Ольга – угрюмая, сердитая. Миссис Бетти Клерн внимательно посмотрела на нее своими зеленоватыми глазами. О, она знает эту женщину! Она – золотоискательница? Ее звать Ольга? Да?

– О! Я вас знайт! Ви счастлив золотоискатель. Говориль, ви много добиль золота территорий концесси.

Ольга хитровато прищурила карие глаза.

– Говорят разное. Да ведь мало ли о чем говорят?

Шофер и плечистый американец с рыжими усиками вывели, наконец, с помощью Трифона Аркадьевича фордик из ложка. Трифон Аркадьевич робко взглянул на племянницу, кашлянул и как бы про себя обронил:

– Подумать только, какие дикие лошади! А?..

– Не лошади дикие, а руки у тебя стали слабоваты, – сердито проговорила Ольга.

– М-да… Надо полагать, кони ударились вдоль по дороге… – Размышляя вслух и горбатясь более обыкновенного, Трифон Аркадьевич пошел разыскивать тройку.

Дождь стих. Американцы уехали. Мутная туча передвинулась к горизонту, снова выглянуло солнце, и стало так тепло, как это бывает весною после дождя… Спустя полчаса подъехал Трифон Аркадьевич на своих конях. Долго осматривал он свой поврежденный ходок. Движения его были значительны и важны, словно он проверял не обычные рессоры, а какую-то сложную машину. Ольга, наблюдая за дядей, хмурилась:

– Важности-то в тебе сколько! – заметила она. – Ну да ладно, поедем мы или не поедем?

Трифон Аркадьевич не сразу ответил Ольге. Выбил мундштук, продул его, положил в карман френча, посмотрел на свои железнодорожные часы «Павел Буре» и только после этого объявил:

– Ну, обсушились малость, можно и в путь. До Белой Елани тут рукой подать.

В пятом часу вечера, промчавшись длинной улицей приискательского села, Трифон Аркадьевич лихо осадил тройку у подъезда каменного особняка, принадлежавшего когда-то золотопромышленнику Ухоздвигову. Ему не хотелось встречаться со старыми приятелями, и он еще дорогой решил к ночи вернуться домой. Поэтому Трифон Аркадьевич поторопился распрощаться с племянницей и, не теряя времени, ухарски гикнул на тройку. Не успевшие остыть разгоряченные кони с места взяли в галоп, и только облаками поднятой пыли да звенящей трелью колокольцев отметил Трифон Аркадьевич свое пребывание в Белой Елани.

Ветерок разогнал пыль. Колокольчики замерли за околицей…

Настасья Ивановна, мать Никиты Корнеева, заведующая Домом приискателя, встретила Ольгу в садике у калитки. Она видела в окно, как лихо укатил на тройке Трифон Аркадьевич, и только покачала головой: «Хорош!.. Даже проведать не зашел». Обнимая Ольгу, она всплакнула:

– Ждала, ждала тебя – сердце изныло… – И, разглядывая Ольгу, заметила: – Лицом-то похорошела. Все молодеешь. Хоть бы ты замуж вышла, что ли? А невесела. Не удалось, видать, уговорить дядю вернуться на драгу? Что и говорить – не приискательский дух у Трифона. Не-ет, не приискательский…

Вдова погибшего в гражданскую войну главного механика с Благодатного, Настасья Ивановна третий десяток лет жила среди приискателей и привыкла оценивать людей прежде всего по их умелости и удачливости в приискательском деле. Ольгу Федорову она полюбила, и всякий раз, когда та приезжала в Белую Елань, уступала ей маленькую горенку. И Ольга, как только переступала порог небольшой квартирки Корнеевых, чувствовала себя как дома.

III

Прошло девять дней.

Поздним прохладным вечером, когда звезды в небе разгорались все ярче и ярче и все вокруг окутывалось непроницаемым мраком, Ольга сидела в садике около Дома приискателя, зябко кутаясь в большую, как одеяло, шаль Настасьи Ивановны. Огненно-рыжий Нюхозор черным клубком лежал у ее ног, дремал и, изредка поднимая голову, сердито взглядывал на хозяйку: «И чего ей не спится?»

На поселенческой стороне Белой Елани, в Щедринке, девчата пели украинские песни. Где-то на дальнем конце улицы надрывным лаем заливались собаки. В тайге этого нет. В тайге тишь. Работа. Дрема. Вековелый, девственный лес. Золотоносные жилы. Шурфы… Ольга думала о тайге, о предстоящем трудном пути…

Уже три дня, как приехала дочь, Аниска. Дядя Трифон сам не поехал, прислал Аниску с Василием Кузьмичом. Неважно. Ольга уже окончательно утвердилась в своем выводе, что для приискательского дела Трифон Аркадьевич конченый человек. Аниска за зиму вытянулась и сильно похудела. Тоже не беда: работа в тайге пойдет ей на пользу. Беспокоили Ольгу переправы.

В тайге – весенние разливы. Речки вышли из берегов и затопили все низменности. Будь Ольга одна, нечего было бы медлить – не раз переправлялась она с навьюченной лошадью вплавь через бурные стремнины таежных рек и речушек. С Аниской будет труднее. А ехать надо. Нельзя терять ни одного дня. С Благодатного разбегутся все люди, если новые золотоносные участки не будут открыты в самом ближайшем времени. Об этом писали с прииска директор и комиссар. Да Ольга и сама это хорошо понимала. Пример на виду – дядя Трифон.

Днем Настасья Ивановна принесла новость: американец Клерн наутро выезжает на разведку в тайгу, проводником с ним едет старатель Иван, по фамилии Квашня. Не таких бы Ольге попутчиков, – сказала Настасья Ивановна, – ну да как-никак – люди, в трудном положении могут помочь. Ольга восприняла весть по-другому. Какие срочные дела заставляют мистера Клерна ехать в тайгу в самое половодье? Не ухоздвиговское ли золото? Не тайная ли встреча с Ухоздвиговым и Имурташкой в лесу? С Никитой поговорить бы!.. А его все нет…

После беседы с комиссаром прииска, Иваном Павловичем Черепановым, Никита только на час заезжал к матери и в ночь выехал в подтаежные поселки. Удалось ли ему напасть на след Имурташки и Ухоздвигова? Как они встретили погоню? Сдались ли без боя или отчаянно защищались пулею и ножом? Тревога все больше охватывала Ольгу. Последние три ночи она уже не могла спать и до зари просиживала в садике у приискательского дома, поджидая Никиту. Вот и в этот поздний вечерний час, склонив черную голову, ссутулившись, пряча руки в шаль и зябко вздрагивая от холода и от тревожных мыслей, она думала о нем, о единственном, кого любила…

Вдруг Ольга подняла голову, прислушалась, встала. Где-то в улице дробным перебором о сухую черноземистую почву забили копыта… Ольга бросилась к воротам… Полной иноходью на соловом подъехал Никита. Спешился. И, шагнув к воротам, столкнулся с Ольгой.

– Ольга!.. Ты еще не спишь?

– Где же ты пропадал? Шестеро суток, боже мой! Что я только не передумала за эти ночи, – шептала Ольга.

– Полсвета таежного объехал, – говорил Никита. – В Раздольном позавчера чуть было не застал Ухоздвигова с Имурташкой. Всего за час до моего приезда выехали куда-то в тайгу. А с ними еще двое. Кто эти двое – не знаю. И старожилы не знают. Все они вооруженные.

– А завтра утром в тайгу выезжает еще американец с Иваном Квашней, – вырвалось у Ольги.

– Клерн? – Никита от удивления даже присвистнул. – Гм… Похоже на то, что они целую экспедицию затевают. Буду еще раз говорить с комиссаром. Тайга велика. Без облавы нам их не взять, – проговорил он раздумчиво и обратился к Ольге: – Ну а вы как тут? Аниска приехала? В тайгу еще не собрались?

– Думаю завтра выезжать… вместе с американцем.

– Зачем это?

– Так… – уклончиво ответила Ольга. – Настасья Ивановна говорит, что на переправах мне с Аниской-то будет трудно.

– Ой, Ольга, хитришь! Жаль, что глаз не вижу, – усмехнувшись, шутливо сказал Никита и уже серьезно добавил: – Посмотреть, с чем они едут, конечно, не помешает. Но только имей в виду, Ольга, – в тайге сейчас много опасных людей.

– Кто же еще, кроме Имурташки?

– Спиртоносы, контрабандисты. Пятерых я уже выследил. Останавливались в Ливанской заимке у Левши Безухого. Знаешь его? Домик за мельницей? Поехали на Верхний Сисим. Там-то я их и накрою!

– Бросил бы ты гоняться за спиртоносами. Разве это дело горного техника? Убьют еще где-нибудь в засаде, – зябко поеживаясь, проговорила Ольга.

– Нет, не брошу. Ни одному негодяю не дам унести золото. Один раз унесет, в другой раз попадется, – горячо проговорил Никита. – А ты что так вздрагиваешь? – спросил он.

– Зябну, значит, – смеясь, ответила Ольга и прижалась к нему.

Золотое утро вставало над темной еще землей. Солнце откуда-то из-за лилового горизонта тайги уже посылало свои жаркие лучи в пространство, во вселенную, отчего здесь, над Белой Еланью, небо полыхало заревом.

Мимо ворот Дома приискателя проехал мистер Клерн со своим проводником. Ольга усаживала сонную Аниску в седло. Огненно-рыжий, пятнистый Нюхозор внимательно следил за сборами хозяйки. Сам он давно готов в таежный путь, надоела ему деревня.

Прикрикнув на дочь, чтобы не дремала и не валилась с седла, Ольга подошла проститься к Настасье Ивановне. Когда-то еще придется встретиться? Может быть, только поздней осенью. Настасья Ивановна всплакнула.

– Жалей ее, Аниску-то.

– Буду жалеть, – ответила Ольга.

– Да ладно ли это, что ты берешь ее с собою в тайгу? Мала ведь. Не изуродуешь ли ты ее тайгою?

– А я-то разве уродистая? – улыбнулась Ольга. – Тайга не изуродует. У Аниски-то ведь тоже легкая рука на золото. А глазенки так и переливают, когда снимаю добычу. Быть и ей золотоискательницей! Она – Федорова.

– Да уж известное дело, вы, Федоровы! – сказала Настасья Ивановна. – Тайга вам милее дома родного. Будешь невесткой – хвачу я горя. Его на цепи не удержишь, и тебя в глаза не увидишь. Вот и будет семейка!.. – Настасья Ивановна тяжело вздохнула. – Все сердце выболело у меня.

Ольга опустила голову. Настасья Ивановна продолжала:

– И какая это неладная сила столкнула его с тобой? Который год воду мутите! Уж третий год. Пора бы и остепениться. Нет, ты все еще золото ищешь. Тебе бы все перемывать да перебирать, да ко всему прислушиваться. Какая же ты разборчивая. Самая что ни на есть золотоискательница! Ты ведь и в человеке все золото ищешь. Так всю жизнь и будешь искать? А любит тебя Никита… Господи, как еще любить можно? (У Ольги голова все ниже и ниже.) И в кого ты такая? Семен Данилыч – человек при хорошем характере. Пьет вот он. Да кто же не пьет из приискателей? Мой, покойничек, как запьет, бывало, объедет всю окружность, а вернется на прииск босиком. А характером был – золотой человек. Честность-то какая была в нем! В этом Никита – вылитый отец… – Заметив смущение Ольги, Настасья Ивановна торопливо закончила: – Ты на меня, Оля, не сердись за строгое слово. Не худа, а добра тебе желаю да счастья. А счастье надо тянуть ровнее. Что наше счастье? Оно – как веревочка!.. Покуда тянешь ровно – держится, приналег сильнее – лопнуло. И нет ни счастья, ни веревочки! Ну ладно, давай обнимемся.

И, уступая место сыну, Настасья Ивановна дала еще один совет Ольге:

– А с Семеном Данилычем помирись. Он тебе отец. Лучше бы вы вместе робили в тайге. А ты все одна… Неладно вы живете, неладно!

Покачала головою и ушла в дом.

Никита принес Ольге брезентовую куртку, брезентовые бриджи, центрального боя ружье и патронташ.

– В тайге все это тебе пригодится, – сказал он. – Ружье еще отцовское. Геко – штучное. Он с ним на медведей ходил. В патронташе сотня заряженных патронов. Двадцать – дробью, восемьдесят – пулями. В сумке весь припас.

– Да у меня ружье есть.

– Знаю, какое у тебя ружье, – хмуро проговорил Никита и продолжал наставительно: – Там, через рассоху, куда ты думаешь идти, тропа есть. Она ведет к Саянам. По ней уходили отряды колчаковцев в Монголию. И там же, мне кажется, проходят к прииску спиртоносы-контрабандисты… Может быть, передумаешь? Навряд ли та рассоха богата золотом. Я что-то не верю. Там бы давно побывали приискатели, а туда никто не идет. Безлюдье там, а уж встретится человек – берегись!

– Нет, я пойду туда, Никита, – сказала Ольга. – Туда. Меня так и тянет в тот угол. Значит, там что-то есть! – И улыбнулась.

– Тебе бы инженером быть.

– А разве я плохая золотоискательница?

– Не плохая.

– Ну и слава богу! – Ольга рассмеялась.

– Жди меня. Как только закончу работы на Верхнем Кижарте, так постараюсь разыскать твой уголок.

У Ольги веселость как рукой сняло. Щуря левый глаз, взглянула на Никиту, посоветовала:

– Только один приезжай!.. А потом… Ты это… Ты помолчи, о чем мы с тобой говорили… Не называй мое место нигде. Я люблю испытывать одна. А приискатели не только слово – намеки ловят. Я ведь и сама еще не знаю, есть ли там золото. Если нет, задерживаться не буду. Поищу другое место. Тайга велика. – И, хмуря красивые брови, уверила: – Как-нибудь и без Ухоздвиговых найдем, что в ней есть. Ну, я поеду. Американец-то уехал уже далеко…

Тяжело Ольге прощаться с Никитой. И слова те же – скупые, простые. Больно, больно до слез…

Никита долго стоял у ворот, провожая глазами Ольгу с Аниской, уходивших по дороге в тайгу.

Когда стемнело, путешественники остановились на ночлег.

Ярко полыхает костер. Аниска подкладывает в огонь сухостоины. Костер горит с треском, врезается языками оранжевого пламени в темную весеннюю ночь. Ольга лежит на мягкой пихтовой постели, задумчиво устремив глаза в пылающий костер. Аниска посматривает на мать, но не решается заговорить с ней. Она любит мать-золотоискательницу и давно завидует ей, что она взрослая и такая сильная. Даже дядя Трифон, эдакий важный управляющий волостной конюшней, и тот побаивается вступать в споры с Ольгой. «Вырасту, и я буду такая же, – думает Аниска. – И про меня будут говорить на прииске. Но когда я вырасту?» Аниске обидно, что время идет очень уж медленно. Минута за минутой!..

Неподалеку от пылающего костра золотоискательницы тлеет костер мистера Клерна. Проводник мистера Клерна, рыхлый, приземистый человек в папахе, Иван Квашня, сидит на корточках у костра и хищно разгрызает крепкими зубами вяленое маралье мясо. Американец аппетитно поедает крабов, запивает их крепким виски.

Мистер Клерн появился в этих местах недавно. Он родом из горной Шотландии, но жил больше там, где добывалось золото. Бывал он и в Трансваале, и в Калифорнии, и в Бразилии, и на Юконе, и в конце концов пришел к выводу, что во всей прославленной Аляске поэзии и смысла меньше, чем хотя бы в этой золотоносной енисейской тайге, не говоря уже о знаменитых золоторождениях на Лене.

Сибирь! Если бы она принадлежала Америке, мистер Клерн наверняка не был бы просто инженером концессии сэра Герберта Смит-Вет-Ланге. Не повезло бы вдруг на золотом деле, он занялся бы лесными разработками и поставкой мачт для кораблей всего мира. Любое дело здесь, в Сибири, могло бы принести огромный капитал Клерну… если бы Сибирь не принадлежала русским.

На людей у мистера Клерна определенный взгляд: все жадны на золото, но одним оно само плывет в руки, от других ускользает. Все дело в удаче. Политические термины: капитализм, империализм, социализм, коммунизм – далеки от мистера Клерна. Он считает, что политику делают одни, капитал – другие. Обязанность политиков и дипломатов – расчищать путь для американской предприимчивости.

После окончания гражданской войны в Сибири хозяин, сэр Герберт Смит-Вет-Ланге, послал мистера Клерна спасать все, что осталось от капиталовложений. Мистер Клерн успешно справился с задачей: заключил временный концессионный договор на аренду того самого золотоносного участка в енисейской тайге, которым сэр Герберт Смит владел до революции.

В Америке распространялись самые невероятные слухи о новой России, и миссис Бетти побаивалась ехать в Сибирь: как можно жить среди большевиков – зарежут еще! Но Джон Клерн, человек из горной Шотландии, имел на этот счет свое мнение. Он говорил жене: «Ты американка, и тебе трудно понять своих соотечественников. Если в Америке кричат о России, значит, есть в этой России много такого, на чем можно делать доллар».

А вообще о большевиках он выразился «философски»: «Какова бы ни была их политика, они должны будут прежде всего выбрать выгодный для себя бизнес, а потом уже выбирать политику». И разуверить в этом мистера Клерна было нельзя. Он преклонялся только перед дельцами.

Худощавый и высокий, болезненного вида человек, мистер Клерн пользовался в деловых кругах репутацией честного и понимающего дело инженера. Но выше всех дел он всегда ставил заботу о своем здоровье. Дело нужно делать, считал мистер Клерн, но и о себе помнить. И куда бы его ни забрасывала судьба, он прежде всех дел занимался устройством для себя комфортабельного жилища. В глухой енисейской тайге, вдали от железной дороги, была построена роскошная, даже на американский взгляд, вилла-коттедж на двенадцать комнат, и первое «оборудование», с трудом доставленное на территорию американской концессии с железной дороги цугом на лошадях, состояло из огромных ящиков с мебелью, пианино, посудой, даже наборами вин для коктейлей и всем необходимым для комфорта мистера Клерна и его супруги.

Затраты не казались излишними… Доклады главного инженера сибирской концессии встречались правлением фирмы более чем благосклонно. В докладах неизменно говорилось о выгодности расширения территории концессии и захвата полуразрушенного советского прииска Благодатный, доказывалось, что советские прииски не способны начать разработку золотых месторождений промышленным способом и долго еще будут держаться на старательских артелях и кустарной технике, что Сибирь может стать вторым Трансваалем и смело вложенный здесь капитал, несомненно, принесет огромные прибыли. Сэр Герберт Смит-Вет-Ланге отвечал готовностью пойти на крупные капиталовложения, если только большевики подпишут с ним договор на длительный срок и согласятся расширить территорию концессии. Работы имело смысл вести только механизированным способом, с применением электрических драг, а для того, чтобы дорогое машинное оборудование, которое приходилось доставлять через океан из Америки, было рентабельно использовано, деятельность американской концессии должна быть распространена на более значительные площади золотоносной енисейской тайги. Мистер Клерн был уверен, что с большевиками договориться будет не трудно, и готовился начать крупное строительство американской золотопромышленной компании, рассчитывая заморозить и со временем прибрать к рукам и советский прииск Благодатный.

И вдруг раскрылось нечто совсем противоположное тому, на чем строились все планы и расчеты мистера Клерна. Из Нью-Йорка поступило тревожное сообщение: большевики не только отказывались вести переговоры о перезаключении концессионного договора, но высказали желание досрочно расторгнуть этот договор с передачей на известных условиях всего имущества американской концессии советскому прииску Благодатный. Сэр Герберт Смит-Вет-Ланге в раздраженном тоне писал, что никакого оборудования завозить в Сибирь он не намерен, а своему доверенному предлагал использовать остающееся до окончания срока концессии время для того, чтобы любыми способами и побольше взять золота. Мистер Клерн хорошо понимал своего хозяина, но перестал понимать большевиков. Голыми руками золото не возьмешь, нужно промышленное оборудование, машины, а откуда им взяться в стране, где даже автомобиль – редкость? Нет, определенно большевики взялись не за свой бизнес, но это, в конце концов, их дело, а мистеру Клерну надо было позаботиться об интересах своего хозяина и о том, чтобы его собственная карьера в результате провала сибирской операции не пострадала.

В зимние месяцы на территории американской концессии продолжали буравить каждую квадратную сотню метров. Мистер Клерн не терял надежды найти участок почвы с богатым содержанием золота и часами просиживал в лаборатории над взятыми с разных глубин пробами. Результаты не радовали. Агенты американской концессии в поисках золота объехали все подтаежные селения, предлагая самые выгодные цены. Старатели или не имели запасов, или не хотели сдавать золото американцам. В эти же месяцы не раз, хотя и безрезультатно, пытался мистер Клерн через своих людей разыскать хакаса Имурташку, владевшего тайной ухоздвиговского золота. И вот, когда он стал уже подумывать, что все слухи о запрятанном где-то в тайге золоте бывшего промышленника – одна из легенд, которых так много в этой Сибири, – в это самое время судьба послала ему одного из отпрысков старика Ухоздвигова, готового на любую сделку, Матвея Ухоздвигова вместе с всезнающим Имурташкой.

У мистера Клерна теперь была одна забота: поднять в тайге ухоздвиговское золото и перевезти его на территорию концессии. Все договорено, каждый из участников операции получит свое. Золото пойдет, конечно, хозяину сэру Герберту Смит-Вет-Ланге, и это, окончательно примирит его с потерей сибирской концессии, на которую он затратил не так уж много. Матвею Ухоздвигову придется обеспечить право въезда в страну доллара, где он в долларах уже и получит свою долю. С хакасом можно будет рассчитаться советскими деньгами. А ему, мистеру Клерну, было бы достаточно и того, если за ним будет закреплена репутация способного дельца, умеющего найти выход из любого трудного положения. Карьера в деловых кругах была бы в этом случае обеспечена: не тот, так другой хозяин – не все ли равно?

И все же, сидя у тлеющего костра в эту темную весеннюю ночь, мистер Клерн недовольно хмурил брови и с беспокойством думал о предстоящей операции. Его беспокоил больше всего Имурташка. Хакас был какой-то странный, словно не в своем уме. Во время разговора он часто жаловался на головную боль и на все расспросы о том, где спрятано золото, неизменно отвечал, что плохо помнит место, но если будет на то божья воля, найдет. Матвей Ухоздвигов явно заискивал перед хакасом, а тот смотрел на наследника своего бывшего хозяина с нескрываемым презрением. Все это наводило мистера Клерна на невеселые размышления: а вдруг Имурташка – сумасшедший мистификатор, сам же и распустивший слухи о несуществующем золотом кладе?..

Мистер Клерн долго и аппетитно ужинал, пил виски и нет-нет да и взглядывал в сторону ярко пылающего костра Ольги Федоровой. Их разделяла ночь, тьма и полсотни шагов. Мысли инженера все чаще переносились на удачливую русскую золотоискательницу. Это, несомненно, она в прошлом году работала где-то совсем рядом с остолбленным участком американской концессии. Но до сих пор так и не удалось разыскать место, где работала эта хитрая сибирячка. Инженер дважды пробовал поговорить с нею в конторе концессии, она уклонялась от прямых ответов. О, мистер Клерн хорошо знает эту русскую Ольгу! Даже теперь, в таежном пути, она не захотела расположиться у его костра, а развела свой…

Ольга завалила в костер сухой пень, уложила Аниску спать, укрыв ее с головой, и долго стояла на берегу темной, ревущей Дербины.

Мистер Клерн всем своим обликом напоминал ей одного иностранца, которого она ненавидела.

…Было это на Ленских золотых приисках, принадлежавших компании «Лена-Гольдфильдс». Федоровы в то время жили в Бодайбо. Ольга там и выросла. Была она первой девушкой на золотой Лене. Ольгу сватали многие. Вышла она за мастерового человека, но мало пожила с мужем.

Был 1912 год.

Ольга никогда в жизни не забудет день 4 апреля… Англичанин, похожий на мистера Клерна, инженер компании «Лена Гольдфильдс», в момент расстрела рабочих стоял на холмике шагах в десяти от ротмистра Трещенкова и указывал рукой в черной кожаной перчатке на трех приискателей, поддерживавших раненого мужа Ольги… Ольга помнит эту черную руку человека, похожего на мистера Клерна. По указанию этой руки взвод солдат повернулся на холмике и дал залп. Чем-то горячим, плавким обожгло Ольгу. Она упала ничком на влажную землю и уже не помнила, что было дальше. Но потом, когда она в бараке приискателей пришла в сознание, ей сказали, что ее муж, рабочий делегат Дмитрий Рубан, убит.

Поправившись после ранения, Ольга пришла в контору компании поговорить о пособии. Управляющий прииском не принял прошения и не стал слушать Ольгу. Выходя из конторы, Ольга второй раз встретилась с человеком, похожим на мистера Клерна. У него был такой же сухой орлиный нос и такие же маленькие светло-голубоватые, узко поставленные глаза. Возможно, это и был мистер Клерн? Кто знает?! Тому минуло одиннадцать лет. Сам мистер Клерн не признается. Тогда Ольга сказала иностранцу-инженеру:

– Это вы приказали убить моего мужа?

– Я?.. Я никого не убивайт, – ответил тогда Ольге инженер, похожий на мистера Клерна.

– Вы указали рукой солдатам. Я видела! На холмике вы стояли… И меня ранило. А теперь компания не принимает даже прошения. И слушать не хотят.

– Я ваш муж не убивайт, – повторил человек, похожий на мистера Клерна. – А ваш жалоб я могу принимайт. Вы требовайте пособий? У вас есть ребенок? Много ребенок? А, один ребенок… – Он принял прошение от Ольги, уверил ее в том, что поддержит ее просьбу, а через три дня после этой встречи семью Федоровых в принудительном порядке вывезли за пределы Бодайбо на линию железной дороги.

В прошлом году, осенью, при первой встрече с мистером Клерком Ольга спросила:

– Вы жили в Бодайбо?

– Бодайбо? – мистер Клерн внимательно поглядел на Ольгу и сухо ответил: – Нет. Я не знайт Бодайбо.

Ольга больше не стала допытываться, тем более что и сама не была уверена, был ли тот инженер мистером Клерном…

IV

Кизыр был в весеннем разливе.

К берегу первым подъехали мистер Клерн и его провожатый Иван Квашня. Мистер Клерн внимательно осмотрел коней – рыжего и буланого.

– Так. Я беру себе на переправа рыжий конь. – Инженер энергично потер ладонь о ладонь и через сутулое плечо взглянул на Ивана Квашню.

«Губа-то не дура!» – отметил в уме Иван Квашня и, кашлянув, сказал:

– А мне будет ваш буланый. Он хотя не покладистый, но у него ноги тонкие, грудь мощная. Самый удобный конь для воды.

Кончик носа мистера Клерна пошевелился, а с тонких сухих губ слетело:

– Так. Так… – И, склонившись, мистер Клерн долго осматривал ноги и копыта коня, взглянул на грудь, посмотрел на голову рыжего, а затем объявил: – Мне останется мой конь, булан. А ваш рыжий берить себе.

«Так-то оно лучше будет», – подумал Иван Квашня, прислушиваясь к тайге и ожидая, когда подъедет к переправе Ольга Федорова с дочерью.

– Плывем? – спросил мистер Клерн.

– Маленько подождем, – ответил Иван Квашня.

– Почему ждем?

– Перекат осмотреть надо бы.

– Давайте смотреть, – сказал мистер Клерн, закуривая свою неизменную трубку.

Иван Квашня вырубил шест, долго его обделывал, поглядывая в сторону тропы, – не появится ли Ольга Федорова. Промеряя реку у берега, он пробормотал, хмурясь:

– Экая дурная глубь!

– Что ви сказал?

– Говорю – глыбко. Высокая ноне вода.

– Так. Искайте брод! – посоветовал мистер Клерн, располагаясь завтракать на зеленой лужайке.

Появилась Ольга Федорова на соловом иноходце Никиты Корнеева и Аниска на маленьком игреневом мерине. Иван Квашня тотчас же остановил свои поиски брода, подошел к Ольге и, важно расправляя ребром ладони свои черные густые усы, спросил:

– Как думаете, Ольга Семеновна, можно по такой реке плыть или не можно?

Ольга улыбнулась, щуря веселые карие глаза, взглянула на пенящуюся реку, ответила:

– Да вот посмотрю, как вы будете плыть, а потом уж и я как-нибудь, потихоньку, за вами.

– Вот оно как!.. – Иван Квашня покачал головою и даже снял папаху. – Да после-то, по следу, и курица вплавь пойдет. А я думал – ждать не будешь, поплывешь первой.

– Нет, подожду. Да вам-то удобно ли будет плыть после бабы?

Иван Квашня повернулся спиной к Ольге и долго смотрел на противоположный зеленокудрый, манящий берег бурной реки. Мистер Клерн понял, о чем разговаривал его проводник с Ольгой Федоровой, а потому спросил:

– Как будем быть, мой проводник?

– Про то и маракую, – ответил Иван Квашня.

– Я вас не понимайт!..

– Я говорю, опасно плыть. Утонуть можно.

– Искайте другой брод!..

– Пойду искать.

Иван Квашня лениво, вразвалку пошел вверх по реке на поиски удобного брода. Мистер Клерн приступил к завтраку. Ольга, осмотрев лошадей, отпустив подпруги седел, усаживала Аниску и наказывала ей крепче держаться в седле. Мистер Клерн следил за каждым ее движением. «Какая хитрая женщина, – думал он. – Однако мой проводник совсем скверный!.. Хуже женщины».

– Только не вались на бок, – предупреждала Ольга свою дочь. – Цепко держись за гриву. Повод будет у меня в руках.

– Боюсь!.. – призналась Аниска. – Вода-то эвон как пенится! – И показала рукой на пенящиеся воронки.

– В седле сидеть боишься? – говорила строгая мать. – Или ты не в тайге живешь? Или ты не приискательница, не Федорова?

Аниска свела свои красивые русые брови и больше не обронила ни одного слова за все время переправы. Она в тайге живет. Она приискательница. Она Федорова!

Мистер Клерн оставил завтрак и стал смотреть, как Ольга поплыла через Дербину. Нюхозор переплыл на другой берег впереди хозяйки; игреневый мерин на поводу у Ольги, отфыркиваясь, прядая ушами, старался заплыть вперед солового… «Однако этот Иван Квашня хуже бабы!» – опять подумал мистер Клерн и тремя выстрелами из револьвера дал знать своему проводнику, чтобы он немедленно вернулся… Иван Квашня ушел недалеко. В двухстах шагах от мистера Клерна он лежал за колдобиной на берегу и следил за переправой Ольги Федоровой. Как только Ольга благополучно преодолела полноводную реку, он оставил свой наблюдательный пункт и бегом, вприпрыжку явился на зов своего хозяина.

После переправы Ольга с Аниской свернули на тропу прииска Благодатного и пропали из виду.

V

Тайга. Тайга. Сафьяновый хребет. Здесь где-то золото!..

Неутомимая, страстная золотоискательница Ольга бьет новый шурф в старом русле Налимьего ключа по Сафьяновой рассохе. Бурый слой земли, переплетенный корневищами травы и кустарника, уже снят. Широкая лопата приискательницы врезается в ярко-желтый золотоносный песок. Выступает галька, камни. Ольга роет воронку, поднимает горсть песка. А вдруг и этот шурф окажется пустым? Растирает пальцами мокрый песок, разглядывает под лучами солнца… Золото! Это ведь оно мельтешит такими лукавыми чуть зримыми блестками? Ольга целует песок и… с маху опускает руку, быстро оборачивается.

Близ избушки большущий черный пес стоит на колодине и тявкает таким утробным и басовитым лаем, будто у собаки не горло, а медная труба.

«Ух ты! Кто ж бы это? Уж не вошел ли кто в избушку?».

Ольга подняла лопату и побежала к своему жилью. Черная собака прыжками скрылась в лесу.

– Мама, мама! – испуганно зашептала Аниска. – Лает чужая собака. Черная, хвостатая! Я отворяла дверь и видела.

Мать не ответила. Торопливо заложив дверь на щеколду, сняла со стены ружье, зарядила стволы разрывными пулями, перепоясала куртку патронташем; вытащив охотничий нож-самоковку, заткнула его под ремень. Движения ее торопливы, взор хмур и строг.

Аниска вцепилась руками в штаны матери, стала просить не оставлять ее одну.

– Что это ты? – стараясь казаться спокойной, строго проговорила Ольга. – В тайге живешь и тайги боишься? Кто тебя тронет? Сиди, я приду! – И захлопнула за собою дверь.

Аниска залезла в угол на нары, укуталась с головой в одеяло и дрожала от страха. Видно, кто-то недобрый пронюхал про их жилье!

У стены избушки на сыромятном плетеном ремне, повизгивая, нетерпеливо прыгал Нюхозор. Ольга цыкнула на него, отвязала ремень и, намотав его на руку, ушла в сторону и притаилась у толстой сучковатой лиственницы. Нюхозор растянулся у ее ног, водил носом, а голоса не подавал. Отпустить собаку нельзя: если крадется злодей, он прежде всего убьет того, у кого тонкий нюх и лающее горло.

Ольга чутко ловила шорохи и звуки в лесу. Беспокойство ее возрастало: где-то невдалеке лаяла чья-то страшная собака, не похожая ни на одну из собак, виденных Ольгой.

– А-ауу!.. – донеслось из лесу.

Ольга вздрогнула. Сомнений больше не было – бредет человек. На призыв не ответила, а взвела оба курка. Она не промахнется, если лихой пришелец не поднимет руки.

Широким прыжком через колодину перелетел черный кобель, мелькнул хвостом. Остановился. Повел головою, нюхая. Приподнял морду вверх и взвыл…

У Ольги за плечами пробежал холодок. Она еще раз пригрозила Нюхозору. В лесу как стекло хрустели сучья. Сейчас она встретит нежданного!

И вдруг… Что это? Через колодину медленно переползает кто-то в бесформенных обвисших лохмотьях. Голова без шапки, волосы всклокоченные, рыжие, искрятся на солнце. У Ольги от волнения не попадает зуб на зуб. Собравшись с духом, приподнялась, крикнула:

– Эй, кто там! Стой, не двигайся!

– Я… Я… – голос слабый. – Здесь кто живет?

– Батя! – Ольга узнала отца. – Как ты перепугал меня! И все у тебя какие-то фокусы…

У Ольги точно гора с плеч свалилась. Нюхозор завизжал и запрыгал от радости. Даже он сразу не узнал своего хозяина, Семена Данилыча. Черная хвостатая собака сердито рычала на колодине.

– Струхнула! – Семен Данилыч, ухмыляясь, сбросил с плеч рваную попону, не торопясь подошел к дочери. – Да оно так и должно. На золотом деле стоишь. Глезко и ухабисто на приискательском деле.

– А чья это у тебя собака?

– Собака? – Семен Данилыч поскреб в рыжей бородке. – Чья была – не знаю. Теперь моя. Добрая! – И, похаживая вразвалку на кривых ногах, осмотрелся кругом, спросил: – Тут рядом с избушкой были два заматерелых кедра. Ты их свалила?

– Срубила еще весной.

– То-то и оно! А они затемняли избушку. Не подумала?

– Нет.

– А ты думай! На тебя ведь весь прииск смотрит, не оплошай… Тут по Сафьяновой рассохе троп нет. Охотники сюда не заходят. Но кто знает?.. Есть, которые идут по следу зверя. Спиртоносы проходят на прииск. А у них троп нет. Избушку я ставил с Гаврилой Ухоздвиговым так, что если на нее не натолкнешься, то и не найдешь. Ну, я пойду за Карчиком.

И ушел в чащу.

Из избушки вышла Аниска.

– Дедушка приехал? – спросила у матери.

– Дедушка.

– А ведь он не хотел работать с нами.

– Не хотел, а приехал… Ты с ним о деле-то не разговаривай. Будто ничего не знаешь. Ступай, прибери в избе, – приказала мать.

Ольга с отцом не в миру. Еще позапрошлой весной они поругались. Дочь настаивала на том, чтобы сдавать всю добычу в контору прииска. Семен Данилыч возражал. Наступит черный день, болезнь, пустая работа, крайняя нужда, – как можно приискателю остаться без золота? Семен Данилыч всегда имел небольшой запасец желтого песочка, случалось – менял его на спирт и пил запоем. Возмущенная Ольга заявила отцу, что больше работать с ним вместе не будет, и ушла в тайгу одна.

Нынче весной на участке американской концессии сэра Смит-Вет-Ланге ждали «русскую Ольгу». Но она не побывала и близ концессии. Ольга вспомнила Сафьяновую рассоху. Налимий ключ… Лет пять тому назад, еще при золотопромышленнике Ухоздвигове, Ольга с отцом работали на том месте, где она теперь с Анискою. Они мыли тогда золото в новом русле Налимьего ключа. Были хорошие и плохие взятки, а потом вдруг оборвались. Рыли шурфы в разных местах – и хоть бы золотник!.. Семен Данилыч выругал Налимий ключ и стал собираться домой. Ольга еще в ту пору хотела испробовать старое русло ключа, но отец не согласился, и они ушли.

В средине мая Ольга и Аниска поселились в избушке, построенной Семеном Данилычем по указанию Гаврилы Ухоздвигова. Начиная разработку старого русла, Ольга не спала ночами. Ей даже мерещилось, будто на дне старого русла Налимьего ключа вместо золота лежат налимьи кости. Более двух недель она подводила воду, корчевала кустарник, пытала счастье. В первом взятке оказалось три самородка. Один величиною с наперсток. Ольга плакала от радости и, целуя дочь, говорила:

– Это твое счастье! На тебя, на тебя загадала!..

За два месяца она добыла три фунта и девять золотников высшей пробы. Металл сдала в контору, в присутствии директора прииска. Но менее чем через неделю, как и в прошлом году, все старатели и рабочие Благодатного узнали, сколько сдала золота Ольга Федорова. И опять за ней стали усиленно следить, расспрашивали, где она ехала, какой тропой. Но кто знал? Хитро строил избушку Семен Данилыч, а он, старый приискатель, умел хранить золотоискательскую тайну. Так и спаслась Ольга от нашествия неприятных соседей – старателей.

А мечта Ольги – в Сафьяновой рассохе должен быть открыт большой прииск, советский прииск!

VI

Тайга засыпала. Далеко-далеко на бездонной синеве неба пробивался мерцающий свет тихих звезд. А вокруг сонная благоухающая тишина. Высокие лиственницы и кедры не шумели верхушками, а шептали какую-то сказку. Из Сафьяновой рассохи, с гребней гор, струился свежий холодный воздух в падь, где пряталась избушка.

Устроившись на сходнях у ключа, Ольга брала ладонями холодную воду и, брызгаясь, мыла лицо и шею. Со спины зашел обленившийся Нюхозор, потянулся, выставив передние ноги под углом вперед и выгибая спину к земле, достал мордою до плеча хозяйки. Ольга набрала пригоршню воды и окатила морду Нюхозора.

– Умойся! Ты ведь такой грязный! – сказала она, смеясь.

В избушке из необделанных бревен с накатным потолком было одно крошечное окошечко, затянутое выделанной брюшиной сохатого. Пол – утрамбованный. Вдоль стен – широкие нары. На полу большая глинобитная печка с железным верхом и ржавой трубой. На печке в трех противнях прожаривался взяток этого дня, в двух закоптелых медных котелках дымился готовый ужин. Аниска стояла у печки и протирала деревянной лопаткой комочки глины в противнях. Семен Данилыч, покуривая трубочку, рассматривал старые перчатки и кривой татарский нож с ржавым лезвием.

Вошла Ольга. Повесила холщовое полотенце над нарами и расплела косу. Пышные черные волосы рассыпались по спине. Она хорошо сложена, эта истинная золотоискательница, дочь тайги. Ольге тридцать лет, но по виду ей можно дать не больше двадцати пяти – так она моложава.

– А ты все перчатками любуешься? – спросила она у отца.

Семен Данилыч вздохнул.

– Перчатки-то перчатки, – сказал он, хитровато ухмыляясь в бороду, – да тут еще и ножичек кривой. Хакасский кинжалик. Имурташкин! А перчатки самого Иннокентия Евменыча Ухоздвигова.

У Ольги выскользнули из рук толстые пряди косы.

– Да ты, отец, трезвый ли? – спросила она, сразу настораживаясь.

– А ты меня потчевала?

– Да ты получше присмотрись.

– Весь вечер смотрю и маракую. Где ты все это нашла?

– Перчатки подле избушки, в траве, – там, где высохший кедр. А нож здесь валялся, под нарами.

– Так оно и есть!.. – Семен Данилыч вздохнул. – Так оно и есть! Здесь был Имурташка. Говоришь, перчатки лежали в траве? И не сгнили под дождем и под снегом? Стало быть, пролежали они не более года. Издрябли бы, если бы пролежали больше. А Ухоздвигова вытряхнули с прииска четыре года тому назад. Вот теперь ты и подумай, когда и зачем был здесь Имурташка. В девятнадцатом году Гаврила ушел с колчаковцами. Партизаны подходили к прииску. Осенью и сам хозяин вместе с Имурташкой бежал. Где они спрятали золото? Про то знают они да тайга-матушка. А вот эти следы говорят: Имурташка был здесь! Зачем? – Семен Данилыч хитровато посмеивался.

– Что-то мне не верится, батя.

– А ты верь! – сразу вспылил Семен Данилыч и сердито повел головою. – Я лучше тебя знаю самого. Это у него были эдакие широченные лапы. Он никогда на кнопку не застегивал перчатки. А кнопки не подработаны, они не изоржавели, видно. Да и перчатки не простые, а шагреневые. Ухоздвиговы – сам он да Гаврила – носили такие перчатки. Это знают все старые приискатели. А нож… Чей же эдакий кривой, татарский, с резной костяной рукояткою? Ясно же – Имурташкин!

Семен Данилыч задумался. Выбил трубку, не торопясь поковырял в ней, заложил табаку и снова закурил.

– Вот тебе и загадка: а не тут ли где в этой самой Сафьяновой рассохе запрятали они золото?

Аниска, открыв маленький рот, внимательно прислушивалась к словам дедушки. Ольга смотрела то на отца, то на кривой нож с ржавым лезвием.

– Твоя загадка, батя, страшноватая, – призналась она после долгого раздумья.

– То-то и оно. «Страшноватая!» Вот если бы не твой растяпа, Никита, этой страшной загадки на прииске не было бы. Выпустил Имурташку – выпустил ухоздвиговское золото.

– Никиту не тронь, батя.

– Буду трогать!

– Не тронь, опять поругаемся!

– Нам не привыкать, – вызывающе ответил Семен Данилыч, ерзая на нарах. – Уж больно обходительный твой Никита. Весь в Настасью Ивановну. Ему бы бабой быть да кур доить!..

– Замолчи, отец. С Никитой я буду жить, хочешь ты этого или нет, – сердито ответила Ольга, и в ее карих прищуренных глазах сверкнули, как лезвия ножей, злые огоньки.

Семен Данилыч бросил перчатки и нож в угол, насупился. И больше не заикался ни о шагреневых перчатках золотопромышленника Ухоздвигова, ни о кривом ноже бестии Имурташки. Будто бы и не держал их в руках.

Ужинали молча. Обидчивый Семен Данилыч выпил кружку крепкого приискательского чая, закусил вяленым маральим мясом и лег спать. Он даже не поинтересовался, какова золотоносная жила в старом русле Налимьего ключа, не расспрашивал о житье-бытье дочери, о ее работе. А всему виною – Никита Корнеев, горный техник прииска Благодатного.

Три дня жил хлопотливый Семен Данилыч в Сафьяновой рассохе. Осмотрел работу дочери, отремонтировал грохот, лотки, помог подвести воду к двум шурфам и накануне отъезда весь день бродил по рассохе, присматриваясь, нет ли где следов человека. Следов не было. Все тот же девственный вековелый лес, все тот же обгорелый во время лесного пожара Сафьяновый хребет.

Сафьяновая рассоха лежала между двумя хребтами, отрогами Белогорья. С одной стороны – Сафьяновый хребет, с другой – Налимий перевал. И странным казалось такое: во время лесного пожара Сафьяновый хребет обгорел, на сотню квадратных километров не осталось ни одного хвойного дерева, а Налимий хребет и Сафьяновая рассоха – в вековых лесных зарослях. Лесной пожар заглох на склоне Сафьянового хребта, в пятнадцати верстах от избушки золотоискательницы. Ольга чаще всего смотрела в сторону Налимьего перевала. Там, за этим перевалом, горы Верхнего Сисима. Оттуда должен прийти Никита…

В полдень Семен Данилыч собрался в обратный путь. Вислоухий, пузатый Карчик стоя спал, раздувая ноздри и отвалив нижнюю губу.

Ольга подошла, ждала, что скажет отец. А он не торопился. Пристроил к седлу дорожные сумы, в которых он завез Ольге продукты еще на два месяца, а потом уже расправил рыженькие усы, снял шапку, чихнул и сказал:

– Знать, правду подумал! – Помолчал, почесывая всклокоченные волосы, спросил: – Не переменила мнение? Будешь одна?

– А с кем же?

– Не оробеешь?

– Не оробею. Весну прожила, половину лета, до осени как-нибудь дотяну.

– Смотри, тебе оно виднее, – хмуро ответил Семен Данилыч. – Золото возгорелось у тебя в сердце, вот ты и возгордилась. А что я? Не в помеху был бы тебе. Твоего золота мне не надо, а своего не отдам. На спирт менять не буду, так и быть. Жили бы не плохо. А одному приискателю в тайге страшновато. Ты ведь еще не хлебала из приискательской кружки горе?

– И хлебать не хочу.

– Ну что же, оставайся, бог с тобой. Про жилу-то я секрет сохраню. Прыткая ты удалась и легкая на руку, в меня. – Семен Данилыч вздохнул. – Сырой день. Беда. Как думаешь, разведрится погода аль не разведрится?

Ольга взглянула на обрюзгшее лохматое небо:

– Не должно.

– Плохо угадываешь, – сказал отец. – Ты ить, слава богу, тридцать лет живешь, а погоду узнавать не научилась. Видишь, как солнце ретиво бьет лучом сквозь тучи? Так. Жуки сухие вон на том пне, смотри, как копошатся. Быть погоде. Ежели жук сухой устраивается на верхушке пня – месяц будет стоять погода, – убежденно проговорил Семен Данилыч.

У Ольги возникло желание примириться с отцом, попросить его остаться. Уж больно скучно одной, а расстаться с золотоносной жилой нет силы – затягивает.

– Ты бы остался, батя…

– Вот те и на! Утресь гнала, а теперь – останься. Али на тебя туман давил тогда?

Ольга опустила голову, вздохнула.

– То-то и оно. Слова-то нужно размерять умом, а не сердцем. Ну да ладно. Ить я и не думал оставаться, попроведать приехал да помочь. Так-то. А ты и одна справишься. Ты ить Федорова. А мы народ крепкий. Поработаешь до осени, а на зиму махни опять к дяде. Там веселее жизнь.

– А ну его к лешему! – бросила Ольга, сдвигая черные брови.

– Вот те и на! Как так?

– Так.

– Почему?

– Потому. Не по духу мне этот лихач. Сбежал с прииска – и горюшка ему нет. На легкую жизнь потянуло.

Семен Данилыч покряхтел, еще раз попытался урезонить дочь:

– У всякого своя планета, Оля. Нельзя осуждать. Все люди разные. А ежели бы сшил нас бог всех на одну колодку, мы бы голодом сидели. Оно, золото-то, хучь и красивое, а не сытное, ежели хлеба к нему не доставить. Так-то. Оно конешно, Трифон Аркадьевич веселый человек. Командиром бы ему быть. Знать, у него такая кровь в жилах, что он пляшет, а мы роемся. А мужик он хороший, и дух у него не порченый. Вот и я – пью ведь запоем, бывает. Знать, у меня кровь такая, что она требует, чтобы ее подбадривали. Так-то.

Ольга поморщилась, она хорошо знала, как пьет отец. Не раз видела его рыжую бороду в дорожной грязи.

В лесных зарослях за Налимьим ключом остановились. Семен Данилыч посоветовал дочери осенью набить кедровых шишек (орехи пригодятся), осторожно обращаться с дымом и огнем, не раскладывать больших костров (дым издали виден), приискательский же инструмент держать от избушки подальше. Ну а если, паче чаяния, явится недобрый человек… Отец прервал объяснения, поразмыслил.

– Круто поступи, – посоветовал он. – У тебя собака добрая. Нюх у ней на человека лучше, чем на зверя. Встретишь – все отбери: нож, шило, револьвер, ружье. Токмо держись крепче, никто не поборет! А ежели ослабнешь – крышка. Да не должно, ты Федорова. – И, подавая дочери сухую мозолистую руку, признался: – Возрадовала ты меня, Ольга. Ох и возрадовала! Пятерых сыновей не взял бы за тебя. – Смуглые загорелые щеки Ольги покрыл румянец. – Американцы величают тебя «русской Ольгой», а приискатели на Благодатном с языка не спускают. А что будет через год? – Семен Данилыч подмигнул дочери. – Умница! Этот Налимий ключ и вся рассоха никем не разведаны. Здесь уйма золота! Если оно пошло в третьем слое, значит, его здесь много. По трем этим рассохам – золото. – Семен Данилыч указал на лучевые огромные овраги, расчленившие обгорелый Сафьяновый хребет. – Испытай. А там и дай знать. Здесь будет прииск. Только вот как бы не явился к тебе Имурташка. Все приметы ведут к тому, что ухоздвиговское золото лежит здесь, в этой рассохе. А Имурташка где-то в тайге, недавно его видели за Казачьей сопкой. Если заявится – смотри в четыре глаза. Хитер бестия, ох как хитер!..

Простились. Ольга вернулась в свою избушку и долго после отъезда отца думала об Имурташке.

VII

Наступило утро, прохладное дымчато-сизое августовское утро тайги. Если взглянуть в этот час на тайгу с высоты Сафьяновского хребта, то увидишь, как далеко-далеко на восточной кромке неба еще бледновато рдеет дрожащая предрассветная угасающая заря. Томные звезды одна за другою тухнут.

Утро… скоро наступит утро!

А тайга, как истая мать богатырей, спит еще, нежится в своем сладком, благоухающе-ароматном летнем сне. Звери и птицы не нарушают покоя ее. Матерые медведицы с годовалыми детенышами-пестунами лежат где-нибудь у колодин и, нежась, потягиваются, не открывая глаз; хищные гибкие рыси еще не подстерегают на дереве добычу; сохатые спят; лисы еще не покинули обжитые теплые норы; филины, пряча головы под крылья, после ночных песен спят крепче всех.

В избушке золотоискательницы Ольги Федоровой такой же сон, как и во всей тайге. Ольга спит на спине, как всегда перед утром. На ее смуглой шее трепетно бьется артерия. Губы слегка приоткрыты, и виднеется сахарно-белая полоска блестящих зубов. Одна рука Ольги лежит на груди, другая свисает с нар. Аниска лежит подле левого бока матери, закрывшись с головою одеялом.

Но все ли спит в тайге? Для всех ли дымчато-сизое утро – час блаженного сна?

Не спит и не дремлет огненно-рыжий, пятнистый Нюхозор. Он осторожно, как рысь, похаживает по огромной колодине, невдалеке от избушки. Водит носом, принюхивается. Но не мед цветущего кипрея, не благоухающий хвойный лес, не просыпающиеся порхающие птицы подняли Нюхозора. Нет. По тому, как Нюхозор держит уши, как он вытягивает шею, как он водит носом, как он стоит на трех лапах, всякий понял бы: Нюхозор не фокусничает. Нюхозор – чуток. Он на страже… Но хозяйка? Хозяйка спит. Нюхозор так выдрессирован, что он не обронит лая без разрешения хозяйки. А надо хозяйку будить. Вот он стрелою мчится к избушке, цепко скребет в дверь. Хозяйка не слышит. Нюхозор взглянул в сторону востока, туда, откуда приближается опасность, и коротким глуховатым, но злым «гав» дал о себе знать:

– Гав!.. Гав!..

Ольга проснулась в мгновение, приоткрыла дверь, взглянула на Нюхозора и отшатнулась назад, точно обожглась. Сверкающие огоньки собачьих глаз предупреждали: «К избушке кто-то идет. Не идет, а крадется!» Ольга, простоволосая, в сапогах на босу ногу, в дождевике внакидку, с ружьем и патронташем, выбежала из избушки и крадучись подползла к той самой колодине, где недавно Нюхозор был на страже. Но в тайге – ни шороха, ни звука. А Нюхозор все такой же – огни в глазах.

«Да что он, очумел, что ли?» – впервые не доверяя Нюхозору, подумала Ольга и, нарушая правила бывалых приискателей, решила испытать выдрессированного отцом Нюхозора… Семен Данидыч никогда не позволил бы дочери поступить так, как она поступила.

– Иди, туда! – взмахом руки указала Ольга в мутную даль.

Нюхозор стрелою метнулся через колодину, и не более чем в пятидесяти шагах громкий лай огласил тайгу.

– Гав-гав-гав!.. Гав-гав-гав!..

Треснул выстрел и эхом покатился по лесу. Нюхозор залаял с другой стороны – и снова выстрел, выстрел, выстрел…

Ольга бросилась вперед со взведенным курком, перебегая от дерева к дереву. Она понимала – пришелец не подпускает к себе собаку. Нюхозор не будет с таким остервенением кидаться на того, кто остановится, кто явился не с дурным намерением.

Но кто же это, кто?

Спиртоносы? Контрабандисты? Имурташка? Не зря беспокоился отец! Не зря Семен Данилыч не спал последнюю ночь… А впереди все то же остервенелое: «Гав-гав-гав!..» и выстрелы, выстрелы.

Ольга заметила: кто-то в стеганом халате перебегает так же, как и она, от дерева к дереву. Она стала следить за каждым движением незнакомца… Имурташка!. Это он – маленький, юркий. Это он! Ольга поторопилась – выстрелила. Она уже не вздрагивала от нервного холодка. Но и пришелец не растерялся. Если он не мог пристрелить Нюхозора, плохо видимого в густых сплетениях кустарников и травы, то он заметил Ольгу… Выстрел! Пуля влепилась в дерево, за которым стояла Ольга. Второй, третий выстрел… У пришельца многозарядное ружье. Ольга ждала, когда он, похожий на Имурташку, сделает перебежку. Нюхозор наседал: «Гав, гав!..» Пришелец стал удаляться все дальше и дальше. Ольга не видела больше его. Лес. Кругом вековалый девственный лес. И уже где-то далеко: «Гав!.. Гав!..» Эхо в рассохе отвечало Нюхозору. Обеспокоенные кедровки вихрились над величавыми кедрами.

Ольга вернулась к избушке, злая, угрюмая, и долго рассматривала пулю в стальной оболочке, которую вырезала ножом из дерева. Пуля многокалиберного нарезного, автоматического ружья. Такой пулей можно завалить медведя…

«Ох и дура же я! – призналась сама себе Ольга. – Да я бы взяла его, живьем бы взяла, если бы не послала Нюхозора! Какая же я дура! А он теперь будет где-нибудь поблизости. Хоть бы Нюхозор живой остался!» И от досады на самое себя Ольга расплакалась…

Аниска давно проснулась. Ее русые кудрявые волосенки всклокочены. На лице размазана грязь. Аниска хорошо выплакалась. Она слышала перестрелку. Подошла к матери.

– Мама, ты не плачь…

– Дура я, дура!

– Почему? Или тебе что плохо?

– Да ничего, ладно! – Ольга встряхнула головой, прислушалась: Нюхозор еще лаял где-то далеко-далеко…

– Кто приходил, мама, – Имурташка?

Ольга с удивлением взглянула на дочь.

– А ты откуда знаешь?

– Мне дедушка говорил.

– Что он тебе говорил?

– Имурташка, грит, это такая бестия, что обязательно придет сюда. Он, грит, золото спрятал тут где-то. И нож, грит, этот Имурташкин…

Мать рассердилась.

– А почему ты сразу не сказала мне про этот разговор? Неделя прошла, как батя уехал.

– Да ведь ты мне не велела разговаривать с дедушкой! – ответила Аниска, и в ее синих, удивительно синих, васильковых глазах – наивное детское недоумение.

– Не велела. Но ведь ты говорила с ним?

– Говорила…

– А почему мне не сказала, о чем говорила?

– Дак ты же мне не велела разговаривать с ним?

Ольга еще более рассердилась на дочь, строго взглянула:

– Хороша!.. А еще о чем ты разговаривала?

Аниска насупилась, передернула серенькое платьице и слово за слово, нехотя рассказала:

– Еще дедушка говорил, что нам двум здесь опасно. Что даже брат Матвея Жохова догадывается, где мы робим. И что, грит, сюда придут старатели, испортят все русло, и тогда все пропадет. И еще…

– Ладно! – прервала мать. – Это я буду знать, кто сюда придет и кто сюда не придет. А ты еще мала, чтобы говорить об этом. Я еще посмотрю, кто здесь посмеет портить русло и как ему это удастся!.. Здесь будет прииск. Большой прииск! Этот прииск открыли мы. Вот с тобою, с эдакой дурочкой. Все люди на тебя будут смотреть, а ты еще пальцы обсасываешь. Смотри у меня в другой раз: если будем в людях, в Курагиной, в Белой Елани – молчи! И придумывай говорить о чем-нибудь другом, только не о золоте и не об этом месте, где мы живем. Из тебя ведь легко выудить, если постараться. Ты ведь еще и за конфетку слово продашь.

У Аниски сдвинулись русые красивые брови, ярче заиграл румянец на щеках. Аниска сердилась. Как, разве она такова, чтобы слово продать за конфетку?

– Я говорила с дедушкой. Он нам не чужой.

– Он третий, – сказала мать. – А на деле стоим мы двое: ты да я. А дедушка третий. И не всегда дедушка бывает трезвым. Разве ты этого не знаешь? Он, пьяный-то, и сонный разговаривает. А если узнает кто четвертый – будут знать все старатели. Тогда навалятся все сюда за легкой добычей, А мы работаем не для них, а для прииска.

Аниска, потупившись, перебирала складочки серенького платьица и молчала. Ей непонятно, почему мать разговаривала с дедушкой о Сафьяновой рассохе, об Имурташке, о шагреневых перчатках Ухоздвигова, о золоте, а ей, Аниске, нельзя вести такие разговоры. Или она, Аниска, не в тайге живет? Или она не приискательница?

Над Сафьяновым обгорелым хребтом поднялось солнце, такое красное, багряное, словно в эту ночь побывало в пекле. Вернулся Нюхозор, весь мокрый от росистой травы, с темными пятнами запекшейся крови на голове. Мать и дочь внимательно осмотрели голову собаки. И как же они были рады, что пули пришельца только легко поцарапали Нюхозора!

– Умный ты, умный, а я… В другой раз испытывать не буду, – говорила Ольга, поглаживая огненно-рыжую шерсть собаки. – А ухо… Ухо зарастет!

У Нюхозора левое ухо было разорвано пулею надвое.

VIII

Весь этот день у Ольги работа валилась из рук. Брала лопату – лопата не шла в землю. Подводила воду к лотку – вода не поднималась. И все потому, что Ольга прислушивалась, присматривалась к тайге, ждала. Она понимала: если действительно к ней явился Имурташка, то он еще не ушел. Имурташка, бывалый ухоздвиговский проводник, хитер и упорен. Это знала Ольга.

Но зачем Имурташке понадобилось навестить Сафьяновую рассоху? Не будет же он здесь золото добывать, беглец? Значит, тут где-то ухоздвиговский тайник. Значит, здесь в рассохе и раньше бывал Имурташка. Приходил. Смотрел. И уходил. Вот если бы его изловить!

Ночью Ольга устроилась спать на крыше избушки. С крыши лес просматривался во все стороны.

Такая же была тихая и парная ночь. Серп луны висел над тайгою, Аниска долго любовалась звездным небом и шепотком спрашивала у матери, почему одна часть луны – серп – светится, а весь остальной невидимый круг – темно-синий? Ольга и сама хорошо не знала причины такого явления, но все же попыталась объяснить.

– Месяц идет на ущерб, – сказала она. – Дня через два-три и серпа не станет. Будут темные ночи. А лотом снова появится серп, только с другой стороны месяца.

Аниска взглядывала то на мать, то на луну. Объяснения явно не удовлетворяли ее.

– А почему же серп?

– Да потому. Спи! Утром будет виднее.

– Да ведь утром серпа не бывает!

– Не бывает.

– А почему же только ночью? А почему серп?

– И дался же тебе этот серп! – рассердилась мать. – Да я-то откуда знаю, почему месяц выходит серпом? Спи!

Аниска понимает, что расспрашивать мать бесполезно. Вот если бы здесь был дядя Никита, он бы все понятно растолковал, почему бывают лунные серпы, яркие звезды, голубое небо, тучи… И главное – что там, дальше, за этими звездами, за серпом луны, далеко-далеко. Мечтательные синие глаза долго смотрят на небо. Аниске нравится яркий звездный сгусток, похожий на утиное гнездо; ей любопытно наблюдать ковш Большой Медведицы. И особенно ее интересует Млечный Путь. Дедушка говорил, что этот серебряный звездный пояс – дорога Ильи-пророка… Но правда ли это? Можно ли ездить по такой серебряной дороге рядом со звездами и луной?..

А сон уже подкрался к Аниске. Сон клонит ее русую кудрявую головку к подушке, закрывает ее синие, васильковые глаза… Он такой липкий, такой несказанно сладкий, этот таежный сон! Аниска еще видит сизые таежные звезды, кочующий серп луны, но видит плохо. Веки слипаются… А вдруг явится. Имурташка? Аниска вздрогнула. Прижалась ближе к матери.

– Мама!

– Ну?

– А Нюхозор учует с крыши?

– Учует, – уверила мать.

– А я думаю…

– Что ты думаешь?

– Да ведь мы на крыше. Отсюда далеко… А он хитрый, этот Имурташка! Он хитрый… Дедушка сказал… А если…

И дальше Аниска уже сама не понимает, о чем говорит. Сон так приятен, так ласкающ и нежен. Ей кажется, что она куда-то медленно падает, – и не вниз, а вверх, и так далеко, что у нее замирает сердце. Где-то там внизу, во мраке, в черноте, копошится злой Имурташка. Грязный, черный, с кривым ножом, он пытается поймать маленькую золотоискательницу и убить ее. Но она почему-то вовсе не боится Имурташки. «Поймать меня вздумал? – подзадоривает она его. – А вот попробуй!.. Попробуй!..» А сама поднимается все выше и выше. Имурташка остается где-то внизу, во мраке, а маленькая золотоискательница летит плавно, как птица, над Сафьяновой рассохой, над обгорелым хребтом, летит все дальше и выше, туда – к звездному поясу неба. Волосы ее развеваются, и даже дух захватывает от такого стремительного полета. «Сгорю ли я у звезд? – думает маленькая золотоискательница, летящая к звездам. – Сгорю ли я?» И она даже ощущает тепло звезд. Ей жарко. Она сбрасывает с себя одеяло…

– Опять раскидалась! – бормочет дремлющая Ольга и снова укрывает Аниску.

Невдалеке от них, положив морду на лапы, лежит Нюхозор. Длинный ременный поводок от ошейника Нюхозора Ольга петлей затянула на запястье руки. А ночь такая дремотная, тихая, благоухающая ароматами медового кипрея и хвойного леса. Серп луны скрылся за горизонтом тайги, звезды горят все ярче и ярче. А вокруг темно-темно!..

Спит Ольга. Но по-прежнему бодрствует Нюхозор. Вот он привстал на свои упругие лапы, навострил уши, вытянулся в струну и зырится куда-то в черноту мимо высохшего на корню кедра… Где-то хрустнула сухая ветка. У Нюхозора шерсть на шее поднялась дыбом. Не зря же природа наградила собаку всеслышащими ушами, видящими во тьме глазами и острым чутьем! Нюхозор чует приближение того, кто выстрелил в него не менее десятка раз и кто его ранил.

А вблизи похрустывает и похрустывает…

А вокруг темно-темно…

Ременный поводок натянулся, дернул Ольгу за руку. Ольга проснулась, подползла к собаке. Погрозила Нюхозору пальцем, как учил ее Семен Данилыч, и цыкнула в торчащее ухо:

– Т-с-с…

А Нюхозор повизгивает, тянет поводок. Впервые дрессированная собака не слушается приказов хозяйки.

«Да что это он, сдурел, так дергается? Еще спрыгнет». Думая так, Ольга забыла о том, что Нюхозор ранен. И ранен тем, кто сейчас крадется во тьме…

Где-то совсем близко зашумела высокая таежная трава. Нюхозор вздрогнул всем телом и в следующий миг стрелою слетел куда-то вниз, в темноту, вырвав поводок из рук Ольги…

И опять, как и прошлой ночью, выстрелы и надрывный лай Нюхозора шагах в двадцати от избушки.

Аниску разбудили выстрелы. Маленькая золотоискательница задрожала всем телом.

«Опять Имурташка!..» – пронеслась в голове страшная догадка, и она вскрикнула:

– Мама!

– Молчи ты, господи! Лежи тут! Укройся!

– Не ходи туда, мама! Не ходи!

– Отстань! Или ты не в тайге живешь? – пристыдила строгая мать и, не подставляя лесенки, по углу торопливо спустилась на землю. Аниска завернулась с головою в одеяло, уткнулась лицом в подушку, а согреться не может, дрожит. Она слышит выстрелы, лай Нюхозора, и ей кажется, что все это происходит где-то тут близко, рядом с избушкой, у сухого кедра…

И вот – снова утро.

Так же, как и вчера, поднялось солнце над величавым Сафьяновым хребтом. Только не багряное, а ясное, теплое. И все-таки это солнечное утро было не веселым, а грустным.

Ольга давно сидит на кедровом пне, все в той же брезентовой куртке, перепоясанной патронташем, думает. Черные брови сдвинуты. Она смотрит в одну точку, куда-то себе под ноги, и думает о том, что делать дальше. Оставаться в Сафьяновой рассохе опасно, и бросить ее тоже нельзя. Как быть? Вот если бы здесь был Никита!..

Аниска греется у костра. За две эти ночи у маленькой золотоискательницы впали щеки, ввалились глаза и под глазами круги. Да и глаза ее, эти васильковые, синие глаза, больше не поблескивают, они усталые, тусклые.

Страшной была эта ночь. Ольга расстреляла почти все восемьдесят патронов, заряженных пулями. Ни одной птицы не осталось в кедраче близ избушки. Все разлетелись. А пришелец, похожий на Имурташку, все же ушел.

Невдалеке от костра, под старой лиственницей, где еще раннею весной Ольга била первый пробный шурф, издыхает огненно-рыжий, пятнистый Нюхозор. Он то поднимает голову и долгим взглядом смотрит на хозяйку, словно кается в том, что ослушался ее приказа, то опускает голову к земле, пробует подняться на ноги и даже поднимается, но тут же падает.

Он ранен смертельно. И все-таки он добрел до избушки.

– Собирайся в дорогу, Аниска, – сказала Ольга, поднимаясь с кедрового пня. – Что ты раскисла-то? Или ты не приискательница?

Аниска взглянула в лицо матери… Нет, не шутит. Лицо серьезное, даже суровое.

IX

Ольга двинулась в путь с Аниской через седой Налимий перевал к Верхнему Сисиму, где работала в эти дни разведывательная партия Никиты Корнеева.

На сопке Налимьего перевала, пока отдыхала Аниска, Ольга долго смотрела в сторону Сафьянового хребта. Издали, за двадцать верст, хребет был виден еще лучше, чем вблизи. Утопающий в сизоватом августовском мареве, лиловый-лиловый, увенчанный золотистым облаком, касающимся его обгорелого гребня, он манил к себе. Ольга видит огромное седло в хребте. Это седло – начало Сафьяновой рассохи. Там оставлены ею разработанные шурфы, избушка, прозрачноводый Налимий ключ. Да разве она покинула бы это местечко, если бы не явился он, этот непрошеный пришелец? К осени она довела бы разведывательную работу до конца, а там, на будущий год, в Сафьяновой рассохе началось бы строительство и был бы открыт новый прииск. Большой Сафьяновый прииск! Он будет. Ольга не уходит навсегда из тайги. Ольга решила побывать у Никиты… И долго она смотрит в сторону Сафьянового хребта. Ее карие глаза щурятся, они немножечко грустны.

Ольгу не пугают дебри девственной хмурой тайги – она знает ее! Не страшат ее большие таежные переходы – ей ведомы тропы, затеси и тропинки! Не подстережет Ольгу хищная рысь на дереве – у Ольги зоркий, таежный глаз! Ее не испугал пришелец, похожий на Имурташку, – она умеет драться! Не осудят Ольгу на прииске словоохотливые бабы и приискатели – она умеет молчать и вовремя отвечать! Но есть в характере Ольги уязвимая сторона.

«Приди-ка я на прииск сейчас, – размышляла Ольга, – как бы попетушился батя!..» Она знает, как встретил бы ее отец, бывалый бодайбинский приискатель. «Говорил я тебе, глезко и ухабисто на приискательском деле? То-то и оно. А ты все сама! Вот и нарвалась. Верно, не поманит больше в Сафьянову рассоху?»

Ольга горда.

Пусть никто не знает, как тяжело ей одной в тайге! Пусть никто не догадывается, как болит у нее порой сердце!.. Пусть видят все, как она весела, счастлива! А плакать?.. Кто не умеет плакать? И разве одни бабы плачут?

Аниска крепко спит. Солнце склонилось за полдень. Надо идти. До Верхнего Сисима еще более двадцати верст. Ольга разбудила дочь. Аниска подняла грустные васильковые глаза на мать.

– Болит у меня все. Ой, как болит!..

– Что у тебя болит?

– И руки, и ноги, и плечи. И все, все…

– А голова не болит?

– Болит. Прямо ломит всю.

– Тогда вставай да и пойдем поскорее, – советует мать, собирая остаток обеда в заплечный мешок.

Аниска морщится и с трудом поднимается. Ноги мозжат, даже ступить больно. Мать говорит ей, что больше они не будут подниматься в гору и что здесь, дальше, путь ей будет легче. Может быть, и правда это, только вот она, Аниска, захворала… И голова болит, и плечи, и руки, и вся она точно разбитая.

За Налимьим перевалом Аниска вовсе идти не могла – пройдет десять-пятнадцать шагов, присядет, посидит… На ее обветренных смуглых щеках выступил нездоровый румянец. Ольга знала, если остановиться в тайге, то завтра Аниска вовсе ослабнет и будет лежать. А Ольге не дотащить ее. И они шли. Солнце клонилось все ниже и ниже к закату. В тайге наступала вечерняя прохлада.

– Мне худо, совсем худо, мама, – жаловалась Аниска. – Захворала я… И в глазах у меня темно. И в ушах звенит. Ровно колокольчики…

Ольга просила дочь, чтобы она села ей верхом на спину.

– Не сяду! – упрямилась Аниска.

– Садись! Тут недалеко, дотащу, а расхвораешься – завтра не поднимешься. У нас и укрыться-то нечем. Все ведь оставили там. Садись.

– Не сяду! – Аниска сердилась. – Буду идти. Дойду.

И она идет. Спотыкается. Обходит колодины. Часто садится, отдыхает и снова идет, идет… Перед глазами у Аниски – радуги. Но ей чудится, что все эти дебри, окружающие ее, – розовые, то оранжевые, то вовсе темные-темные… Да где же этот Верхний Кижарт? Аниске кажется, что они уже прошли от перевала двадцать верст. Нет, не двадцать, больше! А Кижарта все нет. В ушах наигрывают неугомонные колокольчики, а в висках – постукивает, постукивает… Да разве они идут к Верхнему Сисиму? Вовсе нет. Это она, Аниска, идет в школу. «А помню ли я это стихотворение наизусть?» – спрашивает она сама себя на пороге школы.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя,

То как зверь она завоет,

То… то… то…

Аниска старается вспомнить другие слова и вдруг падает с крыльца школы…

– Мама!

Ольга поднимает дочь. У Аниски кончился обморок. Она сердито глядит на мать.

– Пусти… Сама пойду…

– Садись на плечи.

– Не сяду!

– Садись. Не упрямься.

– Не сяду!.. Не сяду!..

Маленькая золотоискательница такая же гордая, своенравная и упрямая, как и ее мать.

Было темно, когда они подошли к Верхнему Сисиму. Разведывательные работы Никита Корнеев вел по левому берегу реки. В огромном котловане между двух гор в трех избушках-времянках жили рабочие золоторазведывательной экспедиции – братья Севостьяновы, отец и сын Разуваловы, семья приискателя Смушкина, Порфирий Корабельников и его жена, домоседка Евфросинья. Избенки приискателей в котловане не видны были путникам. А на сопке, невдалеке от реки, Аниска воскликнула:

– Гли-ка, мама, какие огни!..

И действительно, на сопке ярко, приветливо горели огни. Контуры избы поглотила ночь, а над землею висели два маленьких оранжевых световых пятна… Ольга взяла Аниску на руки и направилась к сопке.

X

В избушке горела большая керосиновая лампа. На столе лежали груды бумаг, записок, расчеты, чертежи проходок, испещренная и затасканная до неузнаваемости карта верховьев Сисима. На нарах в левом углу спал крепким сном Матвей Жохов. Его необыкновенно длинные босые ноги свисали с нар. Никита Корнеев, обросший кудрявой русой бородой, ходил из угла в угол. Большие синие глаза у него впали, и он как будто слегка ссутулился за последнее время. Разведывательные работы оказались напрасными. За три месяца было вырыто больше сотни шурфов, взято более пятисот проб с русла реки и ее притоков… «Сколько затрат, и все впустую!» Горный техник курил, недовольно морщил лоб, обдумывая итоги разведывательных работ и проект объяснительной записки для дирекции прииска. Визгливый лай собачонки Матвея Жохова прервал его размышления. Никита взял ружье, вышел из избушки, начал всматриваться в темноту.

– Кто идет? – окликнул он.

– Никита!.. Это я, Никита! – откликнулась Ольга.

Они узнали друг друга по голосам. Никита подбежал к Ольге и в недоумении посмотрел на ее ношу.

– Кого это ты несешь? – спросил он.

– Да кого же, Аниску! Захворала в дороге… Две ночи подряд не спала. А тут сорок верст переходу.

Никита бережно принял Аниску на руки и понес к избушке. Уложив больную в постель, он долго держал свою ладонь на влажном лбу девочки. Алые пухлые губки Аниски были слегка приоткрыты – их обжигал жар. Никита прибрал русые кудрявившиеся волосы девочки, расстегнул воротничок серенького платьица, удобнее подложил под голову подушку. Вдруг Аниска приподняла голову и тихо, шепотом стала звать:

– Мама!.. Мама!.. Опять Имурташка!..

– Бредит, жар у нее, – сказала Ольга. – Тряпку бы мокрую…

Никита положил Аниске на голову мокрое полотенце. Вскоре она успокоилась и уснула.

Ольга видела, с какой любовью ухаживал за ее дочерью Никита. Ее Никита!.. А как он оброс-то! Да и похудел. Хорошо ли у него работа идет? А на полу окурки, грязь. Много курит. И эти бумаги. Спит ли он? Ночь сидит за этими бумагами у лампы, а день – у шурфов и проходок? Ольга внимательно посмотрела на маленький столик у окна избушки. На столике два закоптелых котелка, большой чайник. Бывает ли он сыт с этим Матвеем Жоховым? Ольга хорошо знала долговязого ленивого Матвея.

– Как ты изменился-то! Да уж ладно ли у тебя все на работе? Есть ли здесь золото? – спросила Ольга.

Никита только улыбнулся в ответ. «Она все о золоте!..» Взял котелок с остатком обеда, чайник и вышел из избушки.

На старом пепелище Никита развел костер. Ольга присела к огню. Где-то внизу перебирал камни ворчливый неспокойный горный Сисим. Августовский студеный ветерок обдавал прохладою, шумел в хвойных зарослях. Новолуние. Небо темное-темное, как дно пропасти. Сырые волны туч, предвестники ранней сибирской осени, нависли над тайгою… Ольга любила темную ночь в тайге. Она прислушивалась к шуму хвойного леса, смотрела куда-то в сторону реки, и чудилась ей плакучая береза на бугре за рекою Жарлык на прииске Благодатном, где она впервые встретила Никиту Корнеева. Такая же была августовская темная ночь, так же шумел ветер в пышной кроне березы. Где-то внизу, в долине, мигали красные керосиновые огни прииска, а на бугре веселилась приискательская молодежь. Молодые приискатели уважали Ольгу-вдову, а бородатые – с почтением приветствовали бодайбинского приискателя Семена Данилыча. Тогда на бугре у плакучей березы Ольга встретила Никиту.

«Как давно это было!» – подумала Ольга и взглянула через пламя костра на Никиту. Пламя врезалось в темноту ночи. Никита готовил ужин. Он проворен, аккуратен и молчалив.

– Ты и обеды, видно, готовишь сам?

– Когда как. Если Матвей спит, сам готовлю. Не велик труд. – Никита поправил котелок на костре. – Еда у нас бедняцкая. Да ничего, свыклись. Ну а теперь расскажи, что у вас там случилось?

– Ох, не знаю уж, с чего и начать! – Ольга вздохнула. – Пришла вот… А могла и не прийти. Нюхозор там остался… Жалко. Верный был, и вот – отжил.

– Издох?

– Убит.

– Убит?

– Чего удивляешься? Разве сам не в тайге живешь? А вот кто убил?.. Я думаю, Имурташка.

Никита выпрямился и мягкими, неслышными шагами подошел к Ольге.

– Имурташка? Ты его видела?

– Видела. Эдакий маленький, юркий, с желтым лицом, кривоногий. Думаю, это был он. В первое утро, если бы я не натравила Нюхозора, он бы сам подошел к избушке. Нюхозор насел на него шагах в пятидесяти от меня. Отстреливался он и убегал… А весной еще я нашла кривой татарский нож. Отец говорил – Имурташкин. Я тебе его покажу. И тогда же нашла шагреневые перчатки Ухоздвигова. Теперь я вижу, что отец верно говорил: в той рассохе где-то лежит ухоздвиговское золото. Иначе зачем бы явился туда Имурташка? А вот почему он лезом лез к избушке – понять не могу. Если золото спрятано где-нибудь в рассохе, он бы мог взять его ночью. – И, хмуря брови, не сводя глаз с жарких углей, Ольга высказала свои предположения: – Золото, может, закопано в самой избушке или где-нибудь рядом. А я вот ушла… и он там теперь хозяйничает. А может быть, и он ушел, переждать время? Хитер он, ох как хитер этот хакас!

Ужинали молча. Ольга по выражению лица Никиты видела: он думает… думает об Имурташке. И о том, как его живьем поймать.

– Да, может быть, и не он был. У страха ведь глаза велики! Может, мне показалось, что у него кривые ноги и желтое лицо, – проговорила Ольга, как бы усомнившись в своих выводах.

«Тебе покажется!..» – только и подумал Никита. Теперь ему было ясно, почему Аниска в горячке назвала Имурташку. Аниска испугана. А разве Ольга признается, как было страшно в те ночи, когда она перестреливалась с Имурташкой? Но она сказала: «Могла бы и вовсе не прийти…»

– А у тебя здесь все хорошо? – спросила Ольга.

– Все плохо, – ответил Никита.

– Я так и знала. Это старатели распустили молву, что здесь золотое дно. Да разве в глине бывает золото? И исхудал-то ты как! Глаза ввалились. Брось ты это место. Разве мала тайга! Ровно начинает светать? – Ольга взглянула в сторону востока.

На востоке прояснилось небо. Выглянули звезды. А до рассвета далеко еще, далеко…

Ольга уснула на нарах с Аниской, а Никита до утра писал объяснительную записку директору прииска. Утром он объявил приискателям, что работы закончены и все они должны выехать и работать там, пока в транспорте. А потом – снова в тайгу, в разведывательные работы. Любопытные приискатели все утро расспрашивали Ольгу: откуда она явилась? Значит, Ольга где-то невдалеке от них работала, а вышла не на Благодатный, а к ним? Но разве Ольга скажет, где она была и откуда она вышла!

Никита отправил Ольгу с Аниской в Белую Елань с братьями Севостьяновыми, а сам с Матвеем Жоховым выехал к Спасскому займищу.

– Ты меня подождешь, – говорил он Ольге, уезжая. – Я дня через два-три вернусь.

– Ой ли! – усмехнулась Ольга. – Что-то на тебя не похоже. Не задумал ли ты другое? А если задумал – признайся.

Но Никита уверил, что он ничего не задумал и ему необходимо побывать только в Спасском займище…

Прошло три дня. Матвей Жохов приехал, а Никита остался в тайге.

XI

Ночь… Угрюмая, ненастная ночь. Кажется, со всего света хмурые, тяжелые тучи надвинулись на Белую Елань.

– Темно-то как, мама. Страшно! – шепчет Аниска, прижимаясь к матери.

Ольга ласкает дочь. Положив ее русую головку к себе на грудь, она посматривает в мутное окно, молчит. Сон бежит от нее. А спать, спать бы!..

В большом Доме приискателя тихо и дремотно-спокойно. Когда-то дом принадлежал золотопромышленнику Ухоздвигову. Теперь он населен приискателями с Благодатного. Едут ли они на прииск или с прииска – они непременно останавливаются здесь. И хозяйка дома – Настасья Ивановна, дородная вдова, – встречает и провожает каждого: пьяного с любовью уложит в постель, буйного – уговорит, с нелюдимым – помолчит, с разговорчивым – вволю наговорится.

Ночь… Дремотная, тихая, темная ночь. Давно уже в доме приискателя погасли огни. А Ольга не спит. Она все так же смотрит в черное поблескивающее окно и думает: «Уснуть бы, забыть бы про все, не думать!..» Вдруг сверкнула молния, яркая, сияющая, точно вспыхнуло небо. На мгновение стало так неприятно-режуще светло, что Ольга зажмурилась. Ударил гром. И еще. И еще где-то поближе – и вдруг удар над Белой Еланью, да такой силы, точно треснуло небо. Дом вздрогнул. Звякнули стекла в окне. Сонная Аниска прижалась к матери. В соседней комнате проснулась Настасья Ивановна, зашептала: «Свят, свят…» Вслед за последним ударом хлынул дождище. Не дождь, а ливень…

Под шум ветра и ливня, под раскаты грома Ольга стала засыпать. Час, два или три прошло, проснулся весь Дом приискателя… Настасья Ивановна разбудила Ольгу.

– Оля, Оля, ты спишь?

– А что там такое?

– Господи! Никита-то, Никита-то мой явился. Чуть тепленький, господи, страшно смотреть. Я ему сама открывала. По голосу-то и не узнала, думала, чужой кто – пьяный какой приискатель. А это он, Никита… Чуть тепленький! Меня так и затрясло всю. «Поднимай, говорит, всех приискателей!» А сам – в чем дух держится! Пока дошел до буфета, два раза падал… Да что же это я стою? Комиссара надо будить, – вдруг опомнилась Настасья Ивановна и опрометью кинулась из горенки.

Ольге вдруг стало холодно. Вздрагивая, она взяла спички, но не сразу решилась зажечь лампу. Ей казалось, что она сейчас же увидит Никиту именно чуть тепленького, умирающего… Что могло случиться с ним? Где он был всю эту неделю? Может быть, выследил контрабандистов, золотоменял-спиртоносов и преследовал их? Говорила же ему Ольга: «Поберегись, Никита. Ты у спиртоносов давно на примете!..»

Ольга долго искала платье. Нашла и почему-то снова повесила его на спинку стула… Ее длинные пышные черные волосы рассыпались по груди, мешали. Она откинула их за спину и вскрикнула. Ударил гром, точно кто-то выстрелил над головою Ольги, а эхо громового раската покатилось все дальше и дальше, куда-то в тайгу, и замерло.

Молнии жгут черное взлохмаченное небо. Жгут и жгут, а просвета нет. Темень. А ливень шумит и шумит, как ветер… «Какая дурная погода, – думает Ольга. – Какая страшная ночь!»

У приоткрытой створчатой двери в буфетную Ольга столкнулась с приземистой, толстенькой Евфросиньей Корабельниковой.

– Имурташку поймали, – сообщила Евфросинья.

– Имурташку? А он? Как он?

– Кто? Никита? Вроде живой.

– А чего ты скалишься-то?

– А чего мне не скалиться? Это уж тебе плакать придется, видать, – ехидно ответила Евфросинья.

Евфросинью Корабельникову хлебом не корми, дай только посплетничать, а имена знатной приискательницы и горного техника уже давно не сходили с языка у приискательских баб. Не любит Евфросинья обоих и уж, конечно, не упустит случая позлорадствовать. Скрестив пухлые руки с короткими и красными, как сосиски, пальцами, она снова прильнула к дверной щели, жадно наблюдая за Ольгой. «Сейчас заревет, как подрезанная, – подумала она. – Эвон какой он… красивенький! И сам на себя не похож. Еле-еле душа в теле».

Ухоздвиговская буфетная сохраняла еще следы былой роскоши. Большая лампа с хрустальным шаром, подвешенная к лепному потолку на бронзовой, позолоченной цепи, ярко бросала вокруг свет. Темно-малиновые обои и такого же цвета тяжелые бархатные гардины придавали комнате нарядный вид. Стены были заставлены диванами, креслами, столиками на выгнутых ножках, посредине стоял тяжелый дубовый стол, по обе стороны от него – два больших буфета резной работы.

В буфетной собрались все постояльцы Дома приискателя. Девять пар глаз с любопытством уставились на Ольгу, когда она вошла. Но она свободно и гордо, как всегда, держала свою красивую голову. Только брови у нее были слегка нахмурены и глаза, ее веселые карие глаза, не улыбались. Ольга взглянула на сына и отца Разуваловых, на мешковатого Порфирия Корабельникова, на Матвея Жохова – веселого тридцатипятилетнего бобыля. А кто эти двое близ буфета в углу? И почему возле них на полу веревки? Они были связаны? Один из них сидел на полу и, уткнувшись лицом в диван, казалось, спал. Рядом с ним валялась мокрая бурка. Второй, маленький, с татарским складом лица, сердито насупившись, безучастно смотрел на всех присутствующих и курил алюминиевую трубку. Это Имурташка. Оба мокрые, грязные. Рядом с ними полулежал в кожаном кресле и крепко спал бородатый мужик с ружьем, такой же грязный и такой же мокрый, как и эти двое. Ольга, нервно пощипывая концы яркого длинного гарусного шарфа, медленно повернула голову вправо. На стуле, опираясь боком и левою рукою на маленький круглый стол, сидел Никита Корнеев. Вернее, какое-то подобие Никиты. Он действительно казался чуть живым. Голова у него завязана каким-то грязным, окровавленным платком, забинтованная левая рука, лежащая на столе, похожа на большую уродливую куклу. Глаза подпухли, а правый вовсе затек. Весь он мокрый, в грязи. Его новая кожаная тужурка, мокрая, валялась на полу под ногами. Гимнастерка разорвана, левый рукав в каких-то пятнах. На столе – его револьвер и одноствольное многозарядное ружье… Пальцы Ольги все быстрее перебирали концы гарусного шарфа. Она видела только Никиту.

– Как это тебя так, Никита? Кто тебя так? – спросила Ольга, подходя к столу. Теперь ей было все равно – одна ли она в буфетной или здесь толпа. Для нее существовал только он. – А где же фельдшер? Фельдшера надо позвать!

Ей ответили несколько голосов: за фельдшером побежал младший брат Севостьянов.

Никита силился преодолеть страшную усталость, бодрился.

– Ничего особенного! Я просто измотался… – ответил он Ольге. – А это так – царапины. В драке не без синяков. Мы в Лиственной хорошо дрались! – С трудом повернувшись всем корпусом к своим пленникам, он спросил: – Имурташка, хорошо ли мы дрались? – И, слабо улыбаясь, сам себе ответил; – Имурташка – хорошо, а его сподручный, косой, плохо. Косой – трус! Зачем он пытался бежать? Я думаю, Имурташка, это он с испугу выбросился в окно. А вот когда он попал в мою петлю, – обмяк и стал похож…

Никита не досказал, на кого стал похож косой после того, как попал в петлю. Обращаясь к приискателям, он начал рассказывать о том, как он выследил Имурташку, как поймал его и, главное, как трудно было доехать в такую дурную погоду до Белой Елани от Лиственной.

– Так и думал, не довезу. Мой охотник из Лиственной три раза поворачивал обратно и все пытался уговорить меня устроить ночевье в тайге. Пришлось пригрозить. Один-то я не справился бы с ними. А тут гроза, ливень, кругом разливы, как море. Думал – не доеду…

Евфросинья видела, что Никита рассказывал всем, а говорил только для Ольги. Она видела то, чего не видели другие. До Ольги – Никита молчал. Пришла она – Никита начал бодриться, заулыбался. Словно Ольга возвращала ему здоровье и силу. Евфросинья свела льняные тоненькие брови, нахмурилась. Склонившись к Никите, Ольга что-то говорила ему… Евфросинье не слышно в прихожей. «Хоть бы одна слеза в глазу, – думала она об Ольге. – Все не хочет показать виду. Смотрите, мол, мужики, какая я крепкая!»

– Нет, нет, – ответил Ольге Никита. – Я только устал! Я дождусь комиссара. А это так – царапины. В драке не без синяков…

«То-то тебе и наставили синяков, всю жизнь носить будешь!.. А она-то, экая важная!.. И шарф, и это платье… Да это розовое, кажется, еще бодайбинское у ней?» Толстенькой Евфросинье не с кем было поговорить. Евфросинья рассуждала сама с собой. Но вот заговорили бородатые, бывалые приискатели.

– А здорово ты их устряпал, Никита! – похвалил старший Севостьянов.

– Да не хуже, чем они меня, – отозвался Никита.

– Не скоро очухаются, – подхватил муж Евфросиньи, Корабельников. – Один вон головой в диван сунулся, хоть рожь на нем молоти – не услышит. А Имурташка посоловел от трубки.

– Совсем посоловел!

– Пожелтел!

– Он вроде Володи, дурачка корчит!

– Отводил по тайге Ухоздвигова!

– Ноги скрючились, в улус просится!

– В самый акурат!.. – хохоча во весь рот, заключил старик Разувалов.

Матвей Жохов вышел на середину буфетной и долго смотрел на хакаса.

– Эй, Имурташка, – обратился он к пленнику, – а ну-ка расскажи, как ты по тайге рыскал! Что, на золотишко опять потянуло? На Благодатный? А куда же это ты ехал таким кривым заездом через Лиственную заимку? Или ты из памяти выжил? Дорога на Благодатный через Белую Елань. Ехал бы тут с твоим косым – мы бы вас тут встретили честь по комедии! А ежели бы стрельбой захотели побаловаться – мы бы вам так настреляли!..

Приискатели хохотали. Имурташка невозмутимо покуривал трубку и молчал.

В буфетную быстро вошел комиссар прииска Иван Павлович Черепанов, приземистый, слегка сутулый человек, лет тридцати пяти, в шинели внакидку и в форменной фуражке. Он остановился возле дверей, внимательно посмотрел на Никиту и его пленников, на всхрапывающего бородатого мужика с ружьем в кресле и бросил в толпу хохочущих приискателей свое обычное:

– В чем дело?

Приискатели притихли и через секунду возбужденно заговорили во все девять ртов.

– Товарищ комиссар, да вить это Имурташка!..

– Какой Имурташка? – Комиссар был новым человеком на прииске Благодатном.

– Да ухоздвиговский Имурташка!

– Показал себя Корнеев!

– Он его выпустил – он его поймал. Теперича квиты!

– Враз подрезал крылья!

– А кусается шельма! На Никиту с ножом бросился.

– Отлетал теперь!..

Комиссар так и не понял, кто такой Имурташка и почему он имеет такую дурную славу у приискателей. Одно ему было ясно: Имурташка, вероятно, служил у бывшего золотопромышленника Ухоздвигова. Никита Корнеев ничего не мог объяснить. Он не дождался комиссара, уснул за столом. И даже не слышал, как по просьбе Настасьи Ивановны его подняли и понесли в горенку. Комиссар распорядился поставить новую охрану к задержанным, отпустил лишних людей, а бородатого охотника из Лиственной, спавшего в кресле, разбудил и увел к себе.

XII

В Спасском займище, в заимке охотников с Казачьего каратуза, Никита Корнеев настиг золотоменялу-спиртоноса Мамушкина. Охотники рады были освободиться от Мамушкина и помогли задержать его. Заодно они сообщили Никите, что за день до появления спиртоноса у них ночевали подозрительные люди: угрюмый молодой человек в бурке и с ним еще двое – какой-то хакас с винчестером и человек лет тридцати, косой на оба глаза, как заяц, худой. Никита отправил Мамушкина с Матвеем Жоховым в Белую Елань, а сам, не теряя времени, выехал на поиски Имурташки. Он побывал в пятнадцати деревушках, но нигде и никто не видел человека в бурке и старика-хакаса в малахае.

На седьмые сутки утром Никита выехал к Партизанскому тракту, решив навестить еще одно подтаежное селение, как вдруг заметил трех верховых, ехавших трактом к тайге. Прячась за стволами деревьев, Никита пропустил всадников вперед себя. Не трудно было ему узнать давнего своего врага – Имурташку. Второй, в бурке, очевидно, Матвей Ухоздвигов. А третий… Никита поехал за всадниками, стараясь не попадаться им на глаза, и долго думал: кто же этот третий? Вспомнился печник с раскосыми глазами и странной фамилией – Птаха. Весной не раз видел его Никита в Доме приискателя. Он ходил и донимал Настасью Ивановну, настойчиво доказывая ей необходимость переложить печи во избежание пожара, а потом работал в доме с неделю.

В поселке Лиственная заимка всадники, видимо, решили сделать привал и завернули к избушке, стоявшей на отшибе. Никита тотчас же пригласил к себе на помощь охотников, надеясь без особого труда задержать Матвея Ухоздвигова с Имурташкой. Пошел с охотниками к избушке прямо улицей, и это чуть не стоило ему жизни. Имурташка узнал Никиту и выстрелил в окно из винчестера. Пуля скользнула по черепу, сбила фуражку. На выстрел Никита ответил выстрелами. Завязалась долгая перестрелка, безрезультатная для нападавших и осажденных.

С наступлением темноты осажденные попытались прорваться на свободу, но двое из них угодили в петли. У каждого окна и у дверей охотники понастроили петель из веревок, подобно тем, которые ставят в тайге при ловле маралов. Косой спутник Матвея Ухоздвигова первый бросился бежать, но попал головой в петлю, а Имурташка сумел выскользнуть из петли и с кривым татарским ножом бросился на Никиту. Прежде чем Никита успел выбить нож, Имурташка поранил его, а потом, как рысь, вцепился зубами в кисть левой руки. Отчаянное сопротивление Имурташки помогло Матвею Ухоздвигову скрыться.

Имурташка дорого продал свою свободу. И даже связанный, в дороге, он все рвался в лес…

Сизый, мягкий предутренний свет подкрался к Белой Елани, спугнул ночь, и она, как ленивая заспавшаяся черная птица, медленно поднимается от земли.

Небо светлеет.

Воздух – прохладный, струистый и чистый. В деревне наступает пробуждение. Поют скворцы, чирикают воробьи в карнизах приискательского дома. Где-то далеко, на другом конце подтаежного села, блеют овцы, мычат коровы.

Настасья Ивановна заглянула в дверь горенки. Ольга, склонив голову на руку, сидит все там же, у окна, где ее и оставила ночью хозяйка.

Аниска спит на большом диване в комнате Настасьи Ивановны. Ее пухлые розовые губки сладостно причмокивают. Аниска наслаждается несказанно-милым детским сном. Она раскидалась. Настасья Ивановна укрыла Аниску и вошла в горенку.

Ольга в эту ночь не сомкнула глаз. Сонный Никита бредил, шарил рукою по постели, ища револьвер, и вскрикивал: «Не балуйся, Имурташка, не балуйся! Один раз ушел – второй раз не уйдешь. Не балуйся!» Ольга и Настасья Ивановна дежурили у постели Никиты, а смоленский фельдшер, Макар Макарыч, промыл раны на его голове, руке и груди и перевязал. После перевязки Никита успокоился. Макар Макарыч перевязал также Имурташку и его косого спутника. Они так же, как и Никита, уснули тяжелым сном в буфетной.

– Ты бы вздремнула, Оля, – посоветовала Настасья Ивановна.

– Да уж ночь-то прошла, – сказала Ольга и так сладко потянулась, что Настасья Ивановна позавидовала ей.

«Какая же она ладная», – подумала Настасья Ивановна.

– Он не просыпался? – спросила.

– Нет.

– Уж не было бы худа! Макарыч-то ночесь болтал, что это только царапины! Ему бы такие царапины! В груди – рана. Рука искусана. А пуля на голове, говорит, только кожу содрала. Да так ли оно? Может, он и не досмотрел? Надо бы в Курагину послать за врачом, поговорить бы с комиссаром. – Настасья Ивановна не доверяла Макару Макарычу, старому земскому фельдшеру.

– Я думаю, раны не опасны. Он просто измучился. Проспится, и все будет хорошо, – уверенно проговорила Ольга.

Никита спит на правом боку, лицом к стене. Левая забинтованная рука мешает ему даже сонному. Он то кладет ее на одеяло, то откидывает в сторону, то поднимает на подушку выше головы.

– А что же будет этому разбойнику Имурташке? – снова заговорила Настасья Ивановна. – Теперь уж не убежит, арестант. А какой он важный был с Ухоздвиговым-то! Бывало, приедут из тайги с Гаврилой, Имурташка кричит: «Эй, хозяйка! Пошто меду не давал! Ты Имурташку не ждал, што ли? Я сам есть!» Любил он мед и всякие сладости. Ухоздвиговы – те пили вина, мясным да солониной закусывали. А Имурташка – вино пьет, медом запивает. Огурец ест – в мед макает. Чай с медом, хлеб с медом, все с медом. А уж неутомимый был! Я и не видывала таких… А этот косой-то, которого с ним привезли, за печника себя выдавал. И надоел же он мне, когда печь перекладывать напрашивался! А он, вишь, какой печник оказался! Я так думаю, родственник он Ухоздвиговым. Имурташка с чужими не поедет в тайгу. А они ехали за золотом, за тем, которое спрятано. Тот раз Имурташка не указал. Да он и сейчас будет хитрить. Уж такой он человек. А тогда на Никиту как обрушились! Все говорили, что он снюхался с Имурташкой, даже под суд хотели отдать. Да ведь и ты сама… – Настасья Ивановна, взглянув на Ольгу, передумала и не сказала то, что хотела сказать. – А вот оно, как довелось поймать Имурташку! Он и зубами, и ножом, и пулею – всем отбивался… Ну, я пойду.

И ушла.

Ольга долго сидела у окна и смотрела куда-то в сторону тайги. Настасья Ивановна всколыхнула невеселые воспоминания…

Солнце поднялось высоко. В открытое окно дохнул прохладный воздух. Ольга расплела косы и, рассыпав густые длинные волосы, провела ребром ладони сверху вниз, отделяя прядь, а затем стала заплетать ее проворными сильными пальцами.

– А красивые у тебя волосы! – раздался сзади нее голос Никиты.

Ольга выпустила прядь, откинула волосы на спину, оглянулась. Никита, приподнявшись на локте, смотрел на нее.

– А ты уж проснулся? – спросила Ольга своим певучим мягким голосом. – Ты бы еще поспал!..

– Красивые волосы!.. – снова повторил Никита и, опускаясь на подушку, проговорил уже в забытьи: – А Имурташка кусается. Кусается шельма! – И снова заснул.

XIII

Имурташка проснулся угрюмый и злой, как игрок, накануне проигравший все свои сокровища. День – жаркий. После грозы и ливня – парит. Косясь на приискателей, Имурташка сидит в углу за буфетом, маленький, желтолицый, выкуривая одну трубку за другой. Одет он в пестрый стеганый халат, в ичиги, а с головы так и не снимает ни днем ни ночью бараний треух!

Комиссар прииска Черепанов долго присматривается к Имурташке.

– Как тебя звать, гость дорогой? – спрашивает комиссар.

– Имурташка.

– А фамилия?

– Меня Ухоздвигов звал Имурташкой.

– А имя? Твое родное имя?

– Меня все звал Имурташка! – сердито отвечает хакас и затягивается из трубки.

– А ты помнишь, сколько тебе было лет, когда ты попал к золотопромышленнику Ухоздвигову?

– Мало лет. Может, десять, может, двадцать. Хозяин мне сказал: «Ты будешь Имурташка. Золото будем искать. Ты будешь мой проводник». Я знал горы. Имурташка знал тайга. Как свой улус… Много прошло лет. Может, десять, может, тридцать. Все забыл. Не помню. Тогда был Имурташка молодой. Все знал. Теперь Имурташка старик. Все забыл. Пошто Имурташке жить не дают, начальник? Пошто Имурташку стреляют? – Злые огоньки в черных глазах хакаса сверкают вызывающе.

– Имурташка должен показать золото, – говорит комиссар. – Золото, которое добыли рабочие. Золото, которое украл у рабочих Ухоздвигов. Имурташка будет жить.

У Имурташки огонь в глазах. Он хмурится, попыхивает едким вонючим дымом и, чтобы не продолжать разговора с комиссаром, свертывается калачиком, ложится в угол за шкаф, бормочет:

– Имурташка ничего не знает! Имурташка будет умирать.

Комиссар спрашивает у стоящих в охране приискателей – сына и отца Разуваловых:

– Он ранен?

– Да, вроде этого, – говорит старик.

– В правое плечо саданул его Никита, – поясняет Разувалов-отец, здоровый, широкоплечий, косматый мужик лет пятидесяти. – А што, Иван Павлыч, в Минусинск повезем их аль на прииск? Люди-то они оба бегучие. Этот-то, – Разувалов качнул косматой головой в сторону косого, полулежавшего на диване, – орудовал на прииске при Колчаке. Зовут Иваном Птахой. Свирепый был – не приведи господь!.. Сдается мне, этот да Имурташка знают все черные дела Ухоздвиговых и все тайники. Сам-то Ухоздвигов в тайге. Смотреть надо в оба.

– Смотреть надо, – соглашается комиссар и подходит к дивану, с которого привстал Иван Птаха.

– Значит, вы колчаковский каратель?

Косой молчит. Неподвижным взглядом смотрит в красное лицо Разувалова, коварно посмеивается, обнажая белые крупные зубы.

– Я вас спрашиваю!

– Вы – ко мне?

Косой удивлен. Он накидывает на плечи брезентовый плащ, спокойно отражает напористый взгляд комиссара и так же спокойно разъясняет:

– Если вы меня спрашиваете, то я не колчаковец. Я, как вам известно, ремесленный человек. Печник. Весной работал у вас в этом доме. Знаете.

– Вот оно как! – Разувалов-сын покачивает русой головой. – Давно ли вы, Иван Михеич, перелицевались? Я ведь вас знавал в детстве. Вы – сын главного подрядчика, Михея Спиридоныча. Бравый вы были паренек. Я ведь даже по сей день помню, как мы с вами в Жарлыке купались. А в девятнадцатом вы грозились отрубить мне голову шашкой.

– Хе-хе-хе, ловко! – Разувалов-отец доволен. – Вы, Иван Михеич, не играйте в прятки. Приискатели – народ справедливый. Не любим кривых выездов. Режьте на прямую. Вам ловчее и нам легче.

Иван Птаха сердится. Торопливо закуривает папиросу.

– Я имею право не отвечать на подобные доводы, – говорит он комиссару. – Я ехал в тайгу охотиться. Я умею убивать медведей. Но не умею добывать золото. Вы имеете право не верить мне, но я не могу говорить вам того, чего не было на самом деле.

– Все мы это уточним, – спокойно отвечает комиссар и говорит Разуваловым, сыну и отцу, что они часа через два выедут вместе с задержанными в Минусинск.

Вскоре после ухода комиссара в буфетную входит Ольга. Румяная, веселая, Ольга Федорова входит гордо. Еще никто из приискателей не видел Ольгу угрюмой, мрачной. Она всегда весела. Она всегда легка на шаг. Ольга просит Разуваловых оставить ее на минутку с Имурташкой.

– А ежели что случится? – Разувалов-отец не решается. – Ить они в окно выпрыгнуть могут. Тогда как?

– У меня не выпрыгнут, – успокаивает Ольга и, улыбаясь, смотрит на Ивана Птаху. – Да удобно ли от бабы прыгать в окно? А вдруг баба да возьмет за воротник! Нет, уж вы оставьте нас, Михаил Игнатьич, и вы, Николай Михайлович. Да и Птаха пусть уйдет с вами. Я буду говорить с Имурташкой. Комиссар разрешил.

Имурташка притворялся спящим. Но, услышав насмешливый голос Ольги, он приподнялся, невозмутимо посмотрел своими потухшими глазами на женщину и, не торопясь, стал набивать маленькую алюминиевую трубку.

– Што надо? – спросил он у Ольги.

– Мне тебя надо.

– Я весь тут.

– А весь ли? Может быть, ты здесь, а душа улетела куда-нибудь к Сафьянову местечку? – Ольга хитровато щурит свои бойкие карие глаза.

Имурташка не любит женщин. Имурташка не выносит женского взгляда. Он морщится.

– Я что-то тебя не узнаю, Имурташка, – говорит Ольга и подвигается ближе к хакасу. – Куда ты бегаешь? Зачем ты бегаешь? Почему ты стрелял в Никиту? За кого ты бьешься? За Ухоздвиговых? Да ведь их давно нет!.. Или ты остался тайгу сторожить? Так ведь тайга-то не ухоздвиговская! Тайга наша! Или тебе этого не понять?

– А ты што, самый большой баба?

– Какая есть! А ты не сердись. Я с тобою не ругаться пришла. – Глаза Ольги еще более щурятся. – Ты мне скажи: Сафьяновый хребет знаешь?

Имурташка насторожился. Сел на полу, подобрав под себя ноги. «Ух, какой хитрый баба!» – думает.

– Не знай, – отвечает.

– Ой ли! А может, знаешь?

– Не знай!

– Да ты же бывал там! Разве забыл? Я там работаю. В рассохе по Налимьему ключу. Там еще избушка такая потаенная есть. В той избушке жил ты. Теперь живу я. Бью шурфы.

У Имурташки расширились глаза и потухла трубка. Эта баба живет в Налимьей рассохе? Имурташка знает эту рассоху…

– Ты живешь там?

– Там.

– В избушке?

– В избушке.

– Ты самый хитрый баба!.. Как ты нашел та избушка? Тебе кто сказал? – Имурташка покачивает головою, смотрит на Ольгу, удивляется: «Не баба, а дьявол!.. Ой, какой баба!..» И, хихикая, выбивает потухшую трубку об ладонь, снова набивает ее самосадом, закуривает, пускает дым через нос. – Как ты знал, что я жил та избушка?

– Примета есть, – отвечает Ольга. – А вот теперь ты подумай. Сафьянов хребет мой!.. Там будет прииск. По Жарлыку в каменной рассохе тоже будет прииск. Ты думаешь, если Имурташка бросил тайгу – тайги нет? Тайга есть! И люди есть! Всю ее поднимем, а золото найдем без Ухоздвиговых и без Имурташки. Там будет прииск! – И, склоняясь к Имурташке, Ольга бросает ему в лицо: – А золото спрятано там, у избушки!

Имурташка покачнулся, как от удара. У Имурташки выпала трубка.

– Иди, шайтан! Я ничего не знай. Имурташка не был Сафьяновой рассохе! – кричит Имурташка.

А Ольга посмеивается.

– Теперь ты можешь убегать, – спокойно говорит она. – А золото мы как-нибудь найдем! И то, которое ты спрятал с Ухоздвиговым, и то, которое вам и во сне не снилось. Ступай, живи в улусе и там умирай! Если не хочешь служить Советской власти…

Вошел Никита. Он только что проснулся. У Никиты забинтована голова и левая рука. Имурташка съежился точно от студеного ветра, нахмурился и, снова забравшись за шкаф, свернулся калачиком.

В этот же день Имурташку с Иваном Птахой увезли в Минусинск, в округ. С ними уехали комиссар и Разуваловы.

Имурташка плевался всю дорогу.

– Какой баба! Тьфу, какой дурной баба!..

Имурташка заболел нервной лихорадкой. Ночью он не спал, бегал из угла в угол по камере-одиночке, курил и беспрестанно плевался.

На первом допросе в кабинете начальника окружного управления ОГПУ Гончарова, в присутствии комиссара Черепанова, Имурташка метался.

– Ой, ой, я совсем ничего не знай! Она все знай. Она – хитрый баба! Я сам пойду в Налимью рассоху. Пошто начальник не дает Имурташке жить в тайге? Имурташка не хочет умирать в улусе. Черт баба! Она сама пусть идет в улус! Ой, ой, у меня болит голова…

Черепанов не понял бредовой речи хакаса. Вид его был ужасен. Воспаленные, налившиеся кровью глаза подпухли. Имурташка осунулся, ссутулился, кашлял. Куда девался его бравый, заносчивый вид? Его неиссякаемое здоровье, неукротимость? Имурташка обмяк, сдал.

На пятые сутки после приезда в Минусинск Имурташка был неузнаваем. Он готов был кусать всех и кидался на людей, неистово выкрикивая:

– Имурташка не хочет быть плохой Имурташка! Зачем запирал? Пускай! Имурташка пойдет в избушка, в тайга. Черт баба! Черт!..

Имурташка, верный раб Ухоздвигова, запутавшийся в чужих делах, сошел с ума.

Через неделю его увезли в Томск, в психиатрическую лечебницу.

Жестокая была жизнь у этого человека…

Иван Птаха на первом допросе попытался еще раз отмежеваться и от больного Имурташки, и от Матвея Ухоздвигова.

– Знать их не знаю и знать не хочу! – упрямо отвечал он на вопросы. – Я с ними делов не имел. Но если бы они показали мне место, где спрятано золото, я вывез бы это золото на прииск Благодатный.

Черепанову пришлось вызвать на очную ставку Разуваловых и других приискателей, знавших в лицо известного в районе колчаковского карателя. Запирательства стали бессмысленны, и Птаха сдался под тяжестью неоспоримых улик. Самым опасным для него оказалось его косоглазие.

Год тому назад Иван Птаха вместе с Матвеем Ухоздвиговым перешел монгольскую границу в Хакасии. Матвей Ухоздвигов по установленному адресу разыскал Имурташку и передал ему письмо отца. Но Имурташка, этот верный раб Ухоздвигова-старшего, все время хитрил с Ухоздвиговым-младшим. Имурташка явно не доверял Матвею. И даже по пути к ухоздвиговскому тайнику он вдруг оставил Матвея с Иваном Птахой в одной подтаежной деревушке и уехал в тайгу один. Более недели они ждали возвращения хакаса. Имурташка вернулся из тайги злой и заявил, что ехать дальше нельзя. Долго от него не могли добиться никаких объяснений. Наконец он сообщил, что в тайге, на месте тайника, живут старатели. Иван Птаха и Матвей Ухоздвигов были удивлены: так ли уж трудно справиться со старателями? Но Имурташка двинулся дальше в тайгу весьма неохотно и всю дорогу держался настороже. Вероятно, и в Лиственной Никите Корнееву удалось бы врасплох захватить всех троих, если бы не настороженность Имурташки, вовремя почуявшего опасность.

XIV

Разведрило. Над тайгою голубое, беспредельно голубое небо – ни облачка, ни тучки. Установились погожие дни. Завтра приискатели корнеевской золоторазведки, засидевшиеся в Белой Елани из-за бездорожья, выедут в тайгу, а по этой причине они еще со вчерашнего вечера гуляют.

По широкой улице, притоптывая, присвистывая и припевая, идут приискатели Благодатного. Впереди всех Матвей Жохов, высокий, тонкий, в ярко-красной сатиновой рубахе, под таким же ярким гарусным кушаком, в вельветовых широких приискательских шароварах, приплясывает и весело поет:

Снежки белы выпадали.

Охотнички выезжали,

Красну девицу поймали. —

Красна девица, стой-стой!

Красавица, песню пой!..

За Матвеем – братья Севостьяновы. Оба – белоголовые, женоподобные, загорелые, в белых полотняных рубашках, а с ними – толстенькая, приземистая Евфросинья Корабельникова. В стороне от них идут в обнимку, выписывая крутые спирали по улице, трое бородатых приискателей и хором тянут песню о «Ваньке-Ключнике, злом разлучнике, разлучившем князя с женой». Крайний левый – рыжий детина – в такт словам песни грозит Ваньке-Ключнику кулаком и, покачиваясь, вдруг останавливается, задерживает всех, смотрит посоловелыми глазами. Улица то кажется ему очень узкой, кривой, не пройти, то вдруг становится необыкновенно широкой, и белые хаты куда-то уплывают в оранжево-желтый туман. «Робята, экая ширь! Во!.. Экая ширь!» – говорит он и, сорвавшись с места, двигается дальше, так же покачиваясь, как маятник, вперед и назад, и хрипло подпевая.

Толстенькая Евфросинья Корабельникова льнет к Федосею – Севостьянову-младшему, – улыбается ему и, заглядывая в его белые молочные глаза, смеется на всю улицу, говорит:

– Глаза-то у тебя белые, руки-то у тебя белые, и сам-то ты… пара мне! Почему другую выбрал? Почему меня обошел, Федосей? Али я телом не пригожа? Али эта любовь не слаще той, которая в законе?

Федосей только пьяно посмеивается и ничего не отвечает толстенькой Евфросинье. А она заливается визгом на всю улицу, как поросенок, она хохочет и выкрикивает:

– Всю жизнь цвести буду!

– Цвети, цвети, дорогуша, – поощряет Федосей.

– А ежели отцвету, любить будешь?

– Оно смотря, как отцветешь?

– Известно, как, по-бабьему.

– Тогда тебе и любви не надо. Ты и без нее умрешь, – отвечает покачивающийся Федосей и хохочет.

А моложавый, задорный холостяк Матвей Жохов, одну руку в бок, неуклюже, по-гусиному, приподнимает длинные ноги в хромовых сапогах с отворотами, пляшет с припевом:

Тары, бары, растабары,

Снежки белы выпадали,

Охотнички выезжали…

… … … … … … … … …

Ай, чимбирь, мой чимбирь!

Чимбирь навырь, вирь-вирь-вирь.

А еще чудо-перечудо,

Чудоровище мое!

В улице – народ у каждых ворот. Село переселенческое. Здесь живут белорусы, цыгане. Любопытные засматриваются на веселого Матвея Жохова – они знают его. Посмеиваются.

– О, як выплясывает!

– Тю, скаженный, перевернется!

– О, це дитина, под самое небо!

– Це ж Матвей, жених Селиверстовой!

– Мабуть, сгине наша Катерина!

– Ни, вона иму выю нажме!

– А толстая як льне к белому!

– Мы-т думали, они-т ня гулючие, а они-т – он как гулючие!..

– Трохи хлебнули горилки.

– Пивкварты!

– Дюжку!..

– Ведро!

Смешки. Выкрики. Хохот. Повизгивание веселых, резвых ребятишек. На лавочках, на завалинках, у палисадников в тени ветвистых черемух – бабы, молодухи.

Матвей Жохов пьян, но в твердой памяти. Он знает, куда он идет… Давно еще Матвей высмотрел на поселенческой сторонке, в Щедринке самую видную, самую красивую, достойную его, Матвея Жохова, девушку. А вот и она! У маленькой, недавно выбеленной хатки, в белой кофте с широкими вышитыми рукавами, стоит у ворот, скрестив на высокой груди руки, белолицая, приземистая, светловолосая Катерина Селиверстова. Она ждет. Она ждет Матвея. И тихая светящаяся улыбка долго держится на ее румяном лице. Матвей высмотрел. Матвей промаху не даст!..

– Чья ты будешь, девица-лебедица? – притворяется Матвей, отвешивая низкий поклон и нарочито оступаясь, падает на колено.

Толстенькая Евфросинья и Севостьяновы хохочут.

– Вот так лебедица. Перед тобою сам Матвей упал. Матвей-краса, Матвей-любушка, да поднимись!

Катерина смеется. Ее лицо заливается румянцем.

– Принимаешь ли ты, орлица, орла? – снова спрашивает Матвей. – Чья ты будешь? У чьей избы стоишь?

– А зараз я стою у своей хаты, – отвечает Катерина. – А що вы таки веселые? Чи праздник?

– Праздник, орлица, праздник, – отвечает Матвей и кивком головы указывает спутникам, что дорога свободна и они могут идти дальше.

Толстенькая Евфросинья внимательно разглядывает Катерину и, хитровато ухмыляясь, подходит к ней, спрашивает:

– Любишь его али манежишь?

– Побачимо. А почему вы пытаете?

– То и спрашиваю, що узнать хочу. Глаза-то у тебя больно игривые, синие. Ты, Матвей, присмотрись. Эдакая или любить будет по гроб жизни, иль изменять по самую смерть. Ты присмотрись, Матвей. И ежели чуть что будет неладно, уйдет она от тебя через всю тайгу! – И толстенькая Евфросинья, довольная собой, покровительственно улыбается Катерине и уходит с задремывающим на ходу Федосеем следом за Севостьяновым-старшим.

А в Доме приискателя, в буфетной, сын и отец Разуваловы, оба бородатые, коренастые, сидят в обнимку на большом диване и заунывно вытягивают:

А на стене стоял кремле-евской…

Стоя-ал он в сером сюртуке…

Порфирий Корабельников, полуспящий в глубоком кожаном кресле, покачивает косматой головой и подтягивает тоненьким бабьим голосом:

Заче-ем я шел к тебе, Раси-ия,

Явру-опу всю держа в руках…

И, обрывая напев, долго кого-то ищет маленькими заплывшими глазками и, вероятно, не находит, вскакивает и кричит на весь дом:

– Наша земля!.. Пьем-гуляем, пьем-едим, тайгу роем – золото добываем, наша земля!.. Без Ухоздвиговых! – И пробует дать на паркетном полу трепака, падает боком на кресло, скатывается на пол, поднимается и, любуясь, как дородная, раскрасневшаяся Настасья Ивановна старательно подпевает сыну и отцу Разуваловым, хохочет.

– Экая молодая ты, Настасья Ивановна!.. Экая ты!.. А Никита-то твой – ухо с глазом! Бандитам спуску не дает. Ивана Птаху цапнул с Имурташкой. Экий глазастый! Токмо зря он спиртоносов распугал. Зря! – Уставившись мутным, посоловелым взглядом в закуски на круглом столе, он долго смотрит, чем бы еще закусить, потом берет вилку и тычет в стеклянное блюдце с вареньем.

XV

Ольга проснулась, как всегда, с восходом солнца. Но вставать ей не хочется. Закинув бронзовые от загара руки за голову, она долго лежит на широком палевом диване, иногда взглядывает на спящего в двух шагах от нее на постели Никиту и улыбается. В окно бьет солнечный луч. Ольга хмурится и остается неподвижной, не хочется даже подвинуть голову в тень, к спинке дивана. Все тело сковано еще дремотно-сладостной истомой.

Никита, держа согнутую в локте пораненную руку на груди, спит крепко, дышит спокойно и ровно. Накануне пришлось принять участие в затянувшейся почти до утра беседе с комиссаром прииска Черепановым. Говорили о новой разведывательной экспедиции в тайгу. Экспедицию будет на этот раз возглавлять другой техник. По заданию директора прииска Никита поедет с Ольгой, чтобы закончить разведку удачливой золотоискательницы и окончательно установить возможность открытия в Ольгином потаенном местечке, Сафьяновом, нового прииска.

Солнечный луч давно упал с дивана на пол, передвинулся к постели, потом сверкнул золотой россыпью в светло-русой шевелюре Никиты. Беспокойно задвигал головой по подушке, полежал еще несколько секунд неподвижно, затем, не раскрывая глаз, привычным движением протянул руку к стулу, на котором лежали папиросы и спички. Зажег одной рукой спичку, прикурил, взглянул на Ольгу и рассмеялся:

– А ты все такая же! Лежишь да улыбаешься, как вчера… Хотелось бы мне знать, о чем ты думаешь в такие минуты?

Ольга повернула к нему сияющее лицо.

– А ты все куришь?

– Покуриваю.

– Вот и слава богу!

– Почему – слава богу?

– Не переменились мы. И слава богу!

Ольге захотелось говорить, высказать все, что накопилось в ней, что волнует ее. Говорить только ему, только о себе и о нем.

– Скажи мне все же, о чем ты говорила с Имурташкой? – вдруг попросил Никита, возвращаясь к вчерашнему разговору.

– Да о чем же? – Ольга вздохнула. – Я просто проверила глазом Имурташку… И вот, после разговора с ним я знаю: ухоздвиговское золото там! – Взглянула на Никиту, ласково улыбнулась ему и заговорила о другом: – Если бы ты был всегда со мной! Да я бы золото из-под трех земель достала! Подала бы его на стол самому Ленину и сказала: «И еще достану!» Ох, как же я люблю доставать золото! Оно так и хватает за сердце, так и жжет… Ну, да ты понимаешь меня. А одной в тайге трудно… да и тоска. Тоскую я очень. Люблю и не могу без тебя! Для других я непонятная. И гордой, и нелюдимой, и капризной, и хитрой – всяко меня величают. А с тобой, вот видишь, вся тут. Все эти годы, бывало, хохочу и веселюсь, а сердцу больно. Оно у меня бабье. А бабье сердце мягкое. От ласки тает, от холода болит, от плохого житья ноет. Может быть, и я люблю-то тебя больше, чем ты меня. Твоя мать говорит, что я очень разборчивая, что я и в человеке-то ищу золото. Ищу, ей-богу, ищу! В тебе его много…

Ольга приподнимается на локте, говорит то возбужденно, то мечтательно-задумчиво, словно повторяя вслух свои мысли. Никита слушает, не отрывая глаз, смотрит на нее. Вся она будто налита солнцем. В повороте ее головы, в изгибах ее шеи, в поблескивающих глазах, в каждом мускуле ее – неотразимая, притягательная сила. Никита любит и знает ее именно такую. Он любит ее карие глаза под тенью густых темных ресниц, вот эти ее красивые, сильные, смуглые руки… Никита уже не слушает, что говорит Ольга, он только смотрит, как зачарованный. Смотрит долго и напряженно, до рези в глазах…

…Тайга. Тайга. Сафьяновый хребет. Здесь где-то золото. Здесь где-то ухоздвиговский тайник… Ольга, ненасытная, страстная золотоискательница Ольга, идет по рассохе Сафьянового хребта. Но почему она в тонкой батистовой рубашке, через которую бронзовым отливом просвечивает ее тело, почему босая и простоволосая? А над тайгою тучи. Северные. Белесые. Дымчатые. Тучи, несущие в тайгу ранний снег. Студеный ветер дохнул от Сафьянового хребта. Крутятся снежные вихри над рассохой, а Ольга, упрямая, сильная Ольга, бьет все новые и новые шурфы у Налимьего ключа. Никита все это видит. Он где-то тут же, с Ольгой, в Сафьяновой рассохе. Где-то рядом, но не вместе с нею. Он видит ее, слышит стук ее лопаты, ее ровное дыхание. Но где он сам? И почему его не замечает Ольга? Точно он, Никита, превратился в какой-то дух-невидимку. Что за чепуха? И злится Никита, но ничего поделать не может. А Ольга стучит и стучит лопатой… Никита с усилием поднимает голову. Ольга все так же лежит на палевом диване с закрытыми глазами. Какой странный сон! Но кто это так настойчиво постукивает в дверь горенки?

– Кто там?

– Я. Как вы спите-то, господи!

– А, мама!

Настасья Ивановна говорит сыну, что она уже два раза стучала в двери и добудиться их не могла. А тут приехал из Минусинска сам Гончаров.

XVI

Начальник ОГПУ Гончаров расхаживал по ухоздвиговской буфетной. Комиссар Черепанов и не совсем протрезвившиеся приискатели внимательно присматривались к нему. Ноги у Гончарова короткие, кривые, колесом, как у кавалериста. Росту он маленького, по плечо Разувалову-сыну, щупленький, с большим лбом и вздернутым носом. На левой щеке родимое пятно. Гончаров молча ходил по буфетной и поминутно останавливался перед большой, покрытой изразцом ухоздвиговской печью. Остановится, посмотрит, погладит рукою изразец, крутнет головой, сделает несколько шагов и опять к печи.

– Смотрю я на вас, товарищ Гончаров, – не выдержав, проговорил комиссар, – понравилась вам эта изразцовая махина. Уж не хотите ли перевезти ее в город.

Приискатели засмеялись.

– Да, да. Перевезти кое-что, вероятно, придется, – загадочно ответил Гончаров и спросил: – А второй такой печи здесь нет?

– Печей тут много.

– Я спрашиваю про изразцовую.

– Второй такой нет. Только эта.

– Так, так. А кто у вас хозяйничает в этом доме?

– Настасья Ивановна Корнеева. Да вот и она. – Комиссар кивнул головой на женщину, появившуюся в дверях буфетной.

Настасья Ивановна только вздохнула.

– Значит, вы – Настасья Ивановна? Так, так. Хорошая хозяйка. Печь у вас в образцовом состоянии. А не скажете ли вы, Настасья Ивановна, не приходил ли к вам печник, не предлагал ли переложить эту печь?

– О господи! – опять вздохнула Настасья Ивановна. – Надоел мне этот печник. Он трубы у меня чистил две недели. Прямо какой-то не в своем уме человек. Перекладывать печь все напрашивался. Говорил, что эта печь опасная. Что она должна треснуть, если ее не переложить. А чего ее перекладывать? Греет хорошо, не дымит.

– Даже треснуть? Так и говорил, что треснет, если не переложить?

– Да уж вы не смеетесь ли надо мной? – Настасья Ивановна с недоумением взглянула на Гончарова.

– Что вы, хозяюшка, я вам верю, – с серьезным видом проговорил Гончаров. – У меня есть заявление этого печника, и я, знаете ли, вот из-за этой печи и приехал к вам. Опасная печь! Придется перекладывать.

Приискатели насторожились. Все взгляды устремились на коварную ухоздвиговскую, изразцом покрытую печь, которая непременно должна треснуть, если ее не переложить.

А Гончаров, все так же похаживая около печи, продолжал негромко разговаривать, словно мысли свои высказывал вслух:

– Да, опасная печь. Из всех печей, виденных мною, эта – самая опасная! И я еще удивляюсь, почему она до сих пор не стала причиной какого-нибудь несчастья. В первую очередь – с вами, Настасья Ивановна… А что, бывалые приискатели, – резко меняя тон, обратился он к присутствующим, – кто из вас мастер разбирать печи? Вас здесь пятеро. Я помогу – шестой. Комиссар седьмой. Не вижу Никиты Андреевича Корнеева… А-а, придет?.. Хорошо, хорошо, – значит, Корнеев восьмой. Так приступим? Товарищ комиссар, прошу вас, немедленно организуйте инструмент. Мы выставим эти два окна. Кирпич весь пойдет на улицу.

Черепанов настороженно посмотрел на начальника ОГПУ. Не спятил ли с ума Гончаров? Бывают и не такие вывихи. Бывают. Комиссар ни словом не возразил, а только невесело усмехнулся. Приискатели осторожно ухмылялись в бороды, переглядывались и помалкивали. Вошел Никита Корнеев. Гончаров шагнул к нему навстречу, крепко пожал ему руку.

– Доволен, очень доволен вами, Никита Андреевич. Я хочу кое-что сказать вам. Но не сейчас. Прежде мы выбросим за окно вот эту печь, а тогда уж… Товарищ комиссар, что же вы посмеиваетесь? Время идет. Прошу вас, круче поворачивайтесь!

– Вы это серьезно? – спросил Черепанов.

– А чего же тут смешного? – удивился маленький Гончаров. – Эта печь давно должна была треснуть. Можно удивляться только тому, что она до сих пор стоит целой и невредимой… А потому приказываю, – Гончаров взглянул на часы на стене буфетной, – в течение часа разобрать печь от потолка и до основания. До ее фундамента. На этом же месте будет поставлена новая, не хуже этой. Издержки за счет ОГПУ. Итак, приступим!

Комиссар больше не смеялся, приискатели не улыбались. Через минуту все дружно взялись за буфеты, столы, кресла, диваны – все это нужно было передвинуть в прихожую.

Молва о том, что приискатели перепились и разрушают печи в ухоздвиговском доме, облетела всю Белую Елань от стороны Предивной, староверческой, до поселенческой – Щедринки. Все видели и слышали, как вчера ночью и сегодня с утра и до полудня Дом приискателя дрожал от песен, а тут вдруг, во втором часу после полудня, из окон полетели кирпичи! Жители Белой Елани обступили Дом приискателя, недоумевают: зачем веселым приискателям понадобилось, глядя на осень, окна выставлять? А что это они двигают в доме с таким грохотом? Что они это ломают?..

– Тю, дурни, печи рушат!

– Василь, Василь, не подступайся, прибьют!

– Гляньте, и жинки с ними!..

– Трохи свихнулись!..

– Горилки, мабуть, переложили?

– Мабуть, надо тикать. Бо воны як почнут кирпичами шибать!.. Тикай, Матрена! Пидымо, зараз тут не до шуток.

– О дурни! Подывись на цих дурней, праведное небо, подывись!..

А кирпичи летят с треском. С грохотом. Ударяясь друг о друга, звенят и лопаются, как стекло. Из окон в улицу клубится рыжим облаком краснокирпичная пыль и тут же, сразу, оседает на высоком белом каменном фундаменте, на зелени кудрявых берез и ветвистых черемух.

Матвей Жохов вместе со своей невестой Катериной Селиверстовой подошел к толпе.

– Не ходи, Матвей, – просит Катерина. – Зараз не ходи!.. Мабуть, воны перепились…

Но разве Матвей позволит себе не принять участия в общеприискательском деле?

– Не могу, – возражает Матвей, – меня там ждут.

– А ще це там роблют? – спрашивают Матвея.

Матвей сдвинул картуз на лоб, почесал в затылке. Он не знает, что происходит в доме. Но разве он не сумеет ответить! Матвей отвечает;

– Кирпичи летят? Стало быть, должны лететь.

– Вот как!..

Когда Матвей вошел в буфетную, его более всего поразило то, что все приискатели трезвые и заняты разбором печи весьма серьезно. Сын и отец Разуваловы, Севостьянов-старший разбирают печь уже у основания. Кирпичи идут из рук в руки, а затем со свистом летят в окно. Ольга, как и все, до неузнаваемости перепачкана в кирпичной пыли, в саже и копоти. У нее блестят только зубы и белки глаз. Матвей не спрашивает, в чем тут дело, а молча становится в ряд и так же, как и все, начинает принимать кирпичи и выбрасывать в окна.

– Плита! – слышится голос Разувалова-отца. – Да какая чижолая. Маленькая, а чижолая!..

– Плита? Какая плита? – спрашивает Гончаров.

– А вот и вторая!

– Золото! Это оно такое чижолое!

– А вот и третья!

– Золото!

– Золото!

В буфетной – тишина. Ни звука. Разувалов-отец, Севостьянов-старший и Гончаров держат в руках серые от глины и песка маленькие и необыкновенно тяжелые плиты.

– Вот оно, дело-то какое, – заговорил, наконец, Севостьянов-старший. – Ну, Настасья Ивановна, хорошо, что ты не дала перекладывать эту печь.

– А уж печь-то какая была! – совсем некстати пожалела Настасья Ивановна. – Жа-аркая…

– Вот именно – жаркая, – усмехнулся Гончаров. – Вы понимаете, Настасья Ивановна, что могло бы случиться с вами, когда вы остались в доме одни? Благодарите сына – он спас вам жизнь.

…Вечером в клубе приискателей Гончаров преподнес Никите Корнееву грамоту и револьвер с золотой пластинкой на рукоятке в награду за поимку колчаковского карателя – Ивана Птахи и Хазыма Харола – Имурташки. Из короткого сообщения начальника ОГПУ узнали приискатели, что найденные в разобранной изразцовой печи три золотые плиты общим весом в шесть пудов – только небольшая часть золотого запаса, спрятанного золотопромышленником Ухоздвиговым в 1919 году.

XVII

Лежит ли ухоздвиговское золото именно в Сафьяновой рассохе? Есть ли вообще золото в Сафьяновой рассохе? Где эта Сафьяновая? Кто ее так назвал и почему ее нет на карте? Почему до сих пор о ней никто и ничего не говорил? Такие вопросы поставил перед собою Никита Корнеев еще в Белой Елани. Корнееву памятен Верхний Сисим. Теперь он решил проверять все сам.

И вот, на четвертой неделе своего пребывания в избушке Ольги, в ночь на 19 сентября, горный техник Никита Корнеев приходит к выводу: в Сафьяновой рассохе есть золото! Много золота в россыпи. Здесь будет прииск. Большой Сафьяновый прииск. Он открыт золотоискательницей Ольгой Федоровой. Сафьяновая рассоха – отрог великого Белогорья. Сафьяновый хребет, как и его рассоха, названы кем-то и когда-то… Никита полагает, что название хребту и рассохе дала сама золотоискательница Ольга. Однажды на вопрос Никиты, кто из приискателей знает Сафьяновый хребет, Ольга, лукаво посмеиваясь, ответила: «А ты не спрашивай про Сафьяновый, а спрашивай про Гололобую гору и Налимий ключ. Тогда найдутся те, которые знают».

За три недели Никита вместе с Ольгой разведал старое русло Налимьего ключа от его истоков и до устья. Было взято более сотни проб, бито двадцать шурфов, сделано девять проходок с подводом воды.

Никита долго пишет докладную записку на имя директора прииска и комиссара. На столике догорает последняя из трех сальных свечей. В углах прячутся тени. За стенами стонет осенний ветер. А в избушке тепло и уютно. Ольга прибрала ее по-праздничному: побелила стены, наново посыпала сухим песком пол. В левом углу на маленьких нарах, на высокой хвойной постели спит Аниска. Она, как всегда, сонная, раскидывается и зябнет. Никита распрямил спину, закурил, прошелся по избушке, укрыл мягким байковым одеялом Аниску и, взглянув на улыбающуюся Ольгу, спросил:

– А ты все улыбаешься?

– А что же мне – плакать? Ты о моей работе там пишешь, а мне плакать? – ответила она, шутя.

– Ты спи, – посоветовал Никита. – Завтра у тебя большой переход.

– Меня не утомишь переходами. – И, мгновение подумав, спросила, щуря глаза: – Знаешь, о чем я думала?

– О чем же?

– Какая я все-таки жадная! Мне хочется видеть так много красивого на земле, чтобы душа радовалась и само сердце пело, вот как!.. Я думаю, еще доживу до того времени, когда всем будет житься легко, а трудиться радостно. Только без Ухоздвиговых надо строить такую жизнь. У них вся жизнь проходила в какой-то хитрой темноте. Их-то я знаю! Возьмут эдак за горло, задушат да будут еще хихикать и улыбаться. Как я ненавижу их всех, этих прошлых! – И, привстав на постели, оперлась на локоть и, прислушиваясь к стону осеннего ветра, призналась: – А жизнь люблю! Ох, как я люблю ее, Никита, и все новое, интересное. Хотела бы я открыть еще один прииск, и пусть бы он назывался Счастливым. А этот пусть будет Сафьяновый. Ты это записал про Сафьяновый?

– Записал.

– Ну и хорошо! Вот видишь, какая я жадная?

Закрыла глаза, легла на спину и спустя минуту уже спала. Счастливая улыбка играла на ее губах…

На рассвете Ольга на соловом широкогрудом иноходце Никиты выехала на Благодатный с объяснительной запиской Никиты. И за продуктами. Был хмурый день. В тайге наступала осень. Увядали травы, мутнело небо, все чаще и чаще дули студеные ветры угрюмого Севера. Над тайгою нависли серые, тяжелые тучи, будто налитые свинцом лютой стужи. Великолепный Сафьяновый хребет не утопал больше в лиловом знойном мареве, а казался таким же хмурым, таким же неприглядным, как и вся тайга в этот пасмурный день.

На Благодатном Ольга застала отца в болезненном состоянии. Он мучился животом. Лежал на постели, уставившись глазами в белый потолок, надрывно кряхтел. Семен Данилыч жил один. Другую половину домика занимала старшая дочь Семена Данилыча – Клавдия. У Клавдии большая семья. Семен Данилыч отгородил себе часть дома, прорубил дверь и решил доживать свою старость в одиночестве.

– Пришла? – спросил он Ольгу. – Меня не забываешь? У-ух, как урчит в животе!.. И чего это я вечор неладного съел? Ить подумать надо – как ножом режет. Не опоил ли меня кто дурным настоем? – И задумался. – Как это Никита цапнул Имурташку? – минуту спустя снова заговорил Семен Данилыч. – Приискатели теперь только об этом и говорят. Стало быть, выдержал себя! То-то и оно. И ты не хуже Корнеева. Сафьяновое место открывай ты. Не мешкай!.. У, как режет в животе! У-ух! – и заскрипел зубами, морщась. Его рыженькая, с проседью, бороденка торчала к потолку. – Да скажи Никите, што я помирился с ним. Человек он всех мер, куда лучше! У-ух, как режет! – И снова, закрыв глаза, заскрипел зубами. – Лекарства бы мне, – стонуще просил Семен Данилыч. – Лекарства бы!.. Клавдия пока соберется – умереть можно. Вылитая мать. Та, покойница, бывало, пойдет куда за делом, выспишься, пока вернется!.. Ох-ох, смертушка подходит, господи!..

– Тебе какого лекарства? – спросила Ольга.

– Одно пью. Одним лечусь.

– Спирту, что ли?

– Оно самое. О-ох, смертушка подходит!.. Достань, Оля, да поскорее. Ровно все шло хорошо. И вдруг на тебе! Сходи в «Яму». Марья Федоровна смилостивится, у ней есть спиртишко. Тебе даст, а мне давно отказала. Окромя Марьи Федоровны – нигде ни капли нет.

– Да удобно ли мне в «Яму» идти?

– А? – У Семена Данилыча заложило уши.

– Ну ладно. Схожу.

– Ох, господи, сразу вроде и резь стала меньше, – признался Семен Данилыч, приподнимая голову. – А ты, верно, за продуктами вышла?.. Да побывай у комиссара. Он ловкий человек. Из саралинских горняков. Открывай прииск, не мешкай!.. У-ух, опять резь. Пуще прежнего, господи! И чего это я неладного съел?

И, болезненно морщась, замолк.

Ольга давно стояла у окна и, глядя на распластавшийся Благодатный в долине Жарлыка между гор, прислушивалась, как где-то над прииском низко пролетали гогочущие гуси. Последние улетающие гуси!

В этот день до позднего вечера Ольга пробыла на чрезвычайном директорском совещании. Такого необыкновенного совещания еще не бывало на прииске Благодатном. Комиссар Черепанов дважды перечитал пространную докладную записку горного техника Никиты Корнеева. На столе директора, как вещественное доказательство, лежала горка золота, добытого в Сафьяновой рассохе. И все, кто присутствовал на совещании, любовались этой горкой. Самородки, величиною с наперсток и до голубиного яйца, так и брызгали золотыми переливами, и даже у бывалого саралинского горняка Ивана Павловича Черепанова учащенно билось сердце.

Директора прииска, Михаила Ивановича Игнатьева, заманчивые переливы золота в первые минуты тоже ослепили. А потом, поглаживая свой совершенно гладкий, бритый череп, он стал думать о том, что славная золотоискательница с Благодатного, Ольга Федорова, выведет маленький прииск на большую дорогу и он, директор, размахнется во всю силу. Будет иметь вместо трех тысяч двадцать или даже тридцать тысяч рабочих. Надо немедленно освоить старую ухоздвиговскую разработку и новое сафьяновское месторождение, а там можно будет прибрать к рукам и прииск, сданный в концессию американцам.

Игнатьев решает начать в Сафьяновом строительство в эту же осень. Он будет ждать возвращения из тайги горного техника, чтобы ему поручить это строительство. Ольга пообещала, не теряя времени, в эту же ночь выехать в тайгу.

И только один вопрос из всех корнеевских остался нерешенным: лежит ли ухоздвиговское золото именно в Сафьяновой рассохе. Не найдено – не подтверждено.

XVIII

Гаснут красные керосиновые огни на прииске Благодатном. Наступает глухая, дремотно-длинная, осенняя ночь. Но не для всех еще наступило время покоя и отдыха. В низине прииска, на берегу Жарлыка, в подвальном помещении каменного дома, по соседству с транспортной базой, в так называемом ресторанчике «Яма» бодрствуют и еще песни поют. Здесь пьют. Здесь говорят о всех новостях прииска.

В одиннадцатом часу вечера Евфросинья Корабельникова важно спустилась по бетонной лесенке в «Яму», отдала в прихожей на вешалку свою черную плюшевую жакетку и шаль, осмотрела себя со всех сторон перед большим мутным зеркалом и только тогда гордо вошла в большой прокуренный зал.

За круглыми столиками сидели подвыпившие приискатели. Слепой баянист, Миша Белый Чуб, заунывно заигрывал «Над амурскими волнами». Евфросинья подошла к столику, за которым сидели трое из корнеевской партии: Матвей Жохов, Федосей Севостьянов и Разувалов-младший. Евфросинью знали все на прииске. Потому-то она, щуря водянисто-сероватые глаза, нарочито громко спросила сидящих за столиком:

– А вы все пьете, приискатели? До вас в «Яму», видать, и новости-то никакие не доходят. – И сразу выпалила: – Ольга Федорова на прииске! С обеда и вот посейчас у нее секретный разговор идет. У директора все собрались.

Приискатели притихли. Баян умолк. А Евфросинья заговорила еще громче:

– Да-а… А на столе золотая горка из самородков! Откуда она привезла золото? Кто знает?.. Молчите? А ежели б увидели самородки, и совсем языка полишились бы. По куриному яйцу и больше. – Федосей Севостьянов слегка дернул Евфросинью за юбку. – А ты не дергай! Иди взгляни сам, если не веришь. Там и перчатки старика Ухоздвигова увидишь, и кривой нож Имурташки… А где сам Корнеев? Почему он всю свою партию перевел в транспорт? – Евфросинья зло усмехнулась. – Похоже, поднимают Корнеев с Ольгой ухоздвиговское золото. Тут-то они руки и погреют. А вы все будете в «Яме» сидеть да самогонку попивать.

Приискатели угрюмо насупились. Тишина в «Яме» стала тяжелой. Миша Белый Чуб начал укладывать в футляр свой побитый, старый баян. Его концерт закончен.

– Да это еще не все. – Евфросинья приготовилась выложить главную новость. – На совете у директора читали протокол Корнеева. Он прислал его с Ольгой.

– Какой протокол? – спросил Федосей Севостьянов.

– Известно, корнеевский, – ответила Евфросинья. – Они с Ольгой открывают новый прииск. Сафьяновым будет называться. Кто знает Сафьяновое место?

– Впервые слышу, – признался Севостьянов.

– Вроде такого нет, – нерешительно проговорил Разувалов-младший.

– Какое Сафьяновое?

– И где оно?

– Не слыхивали!..

Запросили: есть Сафьяновое место в среднеенисейской тайге или нет такого места? На середину зала вышел бородатый, косматоголовый старик, известный на прииске охотник и приискатель Безмеров. Он решительно заявил:

– Нет такого места – Сафьянового – в окружности на сто верст до Белогорья. Не слыхивал. А я тайгу-матушку искрестил и вдоль и поперек. Нет такого места!..

– Господи, да вы и тайги-то не знаете! – воскликнула толстенькая Евфросинья и укоризненно покачала своей льняной головой.

– Мы-то знаем! А ты ее нюхала? – кто-то сердито спросил Евфросинью.

– Ей оно во сне приснилось, Сафьяновое!

– На Ольгу взъелась!..

– Не с того конца кусаешь, Евфросинья Спиридоновна!

– Обмишурилась!..

– В аккурат сказано!

Толстенькая Евфросинья обиделась. Ей не удалось очернить золотоискательницу Ольгу Федорову. Сердито взглядывая на Федосея, она с шумом села за стол и залпом выпила медовуху из кружки.

– Лопнешь, Фроська, – начал подшучивать Федосей над возлюбленной. – Ей-богу, лопнешь, ежели будешь раздуваться до Ольги. До Ольги тебе далеко.

– С тобой раздуешься, – зло ответила Евфросинья. – Я дуюсь, дуюсь, а муженек, да еще ты, краля, пропиваете!.. – И взяла вторую кружку.

– Да я не о том… – начал было Федосей.

– А я все о том же, – перебила его Евфросинья.

– Ведь Ольга прииск, говоришь, открывает. Понимаешь ты это или не понимаешь? – спросил негодующий Федосей.

– Все понимаю! А кто дал ей ходу? Все из хитрости делает. Коммунисткой вроде стала. Из кожи лезет. А какова-то она была там, в Бодайбо? Я слышала…

Дальнейшие слова замерли на губах толстенькой Евфросиньи. Косматоголовый старик Безмеров, хмуря седые брови, встал за соседним столиком, заявил:

– Не тот разговор ведешь, Евфросинья Спиридоновна. Злой у тебя язык, не приведи господь! Кто дал ходу Ольге, говоришь? А мы, старые приискатели, дали ей ходу. Говоришь, Ольга открывает новый прииск? Сафьяновый? Хоша я и не знаю такого места на сто верст в окружности, но дай бог, чтобы она открыла этот новый прииск. В самый акурат подоспело. Благодатный выработался, драги моют пустую породу. Трудное время для нас, приискателей… Ты вот в тайге не бывала, не нюхала приискательского счастья, а эдак спиртишком да сплетнями все занимаешься. Не знаешь, легко ли таежное дело разведки. Горы песку перемыть надо, чтобы добыть золотник! Вот то-то и оно… А Ольга в земле роется. Недосыпает и недоедает, все щупает тайгу. Открывает, говоришь, прииск? Не напрасно, значит, трудилась. Нашла, значит, золото, и за это от всего приискательского мира спасибо ей! В ножки поклонимся! Вот так-то. А ты злое несуразное языком мелешь…

Все ниже и ниже опускала свою голову Евфросинья Корабельникова, слушая старого приискателя.

Приискатели зашумели, громко заговорили. Начали пить за здоровье Ольги Федоровой, за новый Сафьяновый прииск. И только один человек, бывший контролер золотопромышленника Ухоздвигова, ныне ревностный служитель американского инженера мистера Клерна, Иван Квашня, сидел молча, насупившись, за угловым столиком. Он пил медовуху с самогонкой в углу один и жадно прислушивался к разговорам приискателей.

Выслушав горячую речь Безмерова, Иван Квашня подозвал официанта, рассчитался, нахлобучил на голову свою белую папаху и потихоньку, сторонкой, вышел из «Ямы». В ограде Иван Квашня принял от конюха свою лошадь, метнулся в седло и поскакал в заречный поселок прииска.

XIX

В заречном поселке, в доме Ивана Квашни, скрывался Матвей Ухоздвигов. В этот поздний час он лежал на жестком диване в комнате за закрытыми ставнями и курил папиросу за папиросой.

Неудачная экспедиция за золотом с Имурташкой, перестрелка с охотниками в Лиственной заимке, побег в тайгу надломили некрепкого здоровьем Матвея Ухоздвигова. Выбравшись на территорию американской концессии, он две недели пролежал в коттедже мистера Клерна, обдумывая свое положение. Где лежит золото? Имурташка говорил, что на месте тайника живет женщина. Отчаянная будто бы, злая. Но место, где это место?

На выручку бедствующему Ухоздвигову пришел Иван Квашня. Он высказал предположение, что злая, отчаянная женщина, о которой говорил Имурташка, – Ольга Федорова. Где, в каком месте она работает, можно узнать на прииске из разговоров приискателей: слухом земля полнится. Мистер Клерн деловито одобрил план, и Квашня зачастил в приискательскую пивную «Яму».

В этот вечер долго лежал на диване Матвей Ухоздвигов, прислушиваясь к улице. Блюдце на табуретке было полно окурков. Заслышав топот и фырканье под окном, Матвей встал, сутулясь более обычного, сунул ноги в шлепанцы и вышел в соседнюю комнату. Через минуту появился Иван Квашня и, щупая Ухоздвигова маленькими, крысиными глазками, таинственно заговорил:

– Все ниточки в моих руках, Матвей Иннокентьевич, а дело в шляпе. И шляпа на голове… только ее называют по-русски шапкой.

– Ты что, перегрузился в «Яме»? – Ухоздвигов недоверчиво посмотрел на Ивана Квашню, от которого несло пивным перегаром.

– Я-то перегрузился? – ухмыльнулся Иван Квашня. – Э-э, шутить изволите, Матвей Иннокентьевич. Иван пьет, да голову никогда не пропивает. Уж если я за такое дело берусь – землю вытопчу, душу себе измотаю, а дело доведу до конца. Правду вам говорю: дело у меня в папахе! Хе-хе-хе…

– Ну, выкладывай, раз в папахе, – кисло улыбнулся Матвей Ухоздвигов, не ждавший особенно хороших вестей.

Но Иван Квашня, видимо, принес на этот раз действительно что-то важное. Присев на лавку, он снял белую папаху с лысого черепа и начал рассказывать;

– Ольга Федорова здесь, на прииске. А откуда приехала? Да с того самого места, где лежит золото Иннокентия Евменовича, вечная память покойному. И, похоже, давно она щупает землю в том месте, теперь собираются прииск там открывать. Все это я узнал в «Яме», хе-хе… Имурташка говорил, золото у избушки? Мы его возьмем. Мы! Теперь дело за нами. Час нашей судьбы настал – идти надо за Ольгой. Идти – не мешкая. Она нас и приведет к тому месту.

– А она, эта Ольга, пойдет с нами на сделку? – спросил Ухоздвигов.

– Это на какую сделку? – Иван Квашня посмотрел на Матвея непонимающе, замигал крысиными глазками.

– Ясно, на какую, на золотую. Ты же говоришь, она должна провести нас к избушке?

– Хе-хе-хе… Здорово!

– Чего же ты смеешься? – Ухоздвигова начинало злить веселое настроение Ивана Квашни. – Мы же должны что-то пообещать. Другое дело – что мы дадим ей. И дадим ли?

– Хе-хе-хе! И разрешать этот вопрос не придется, Матвей Иннокентьевич. Теперь приискатели другой народ. А Ольга – партизанка. В линию коммунизма ударилась. Разве с такой сговоришься? Хе-хе… С такими только смертным боем творить сделки можно.

– Что же ты предлагаешь? – нетерпеливо спросил Матвей.

– А очень просто: идти за нею тайгой. По-волчьи. След в след. А там и скрутить недолго.

– Надо узнать, когда она выезжает.

– Сообразил и это. Как не сообразить! – Иван Квашня опять хитро ухмыльнулся. – Из «Ямы» ехал, дай, думаю, заверну к дому Федоровых. И вот какая оказия: в доме темно, а люди не спят. Во дворе, слыхать, Семен Данилыч с лошадью возится. А собаки у них злющие! Беда. С полчаса в огороде лежал между гряд, пока…

– Хорошо, – перебил Ухоздвигов. – Значит, и нам пора собираться?

– Самое время, – подтвердил Иван Квашня. – Ольга всегда норовит перед рассветом выехать, чтобы не видели люди… Только вот дело-то какое. Там где-то, в избушке, ее ждет горный техник Корнеев. Тот, который перещупал вас в Лиственной. Человек он опасный. Его можно взять только хитростью. Лоб в лоб не выйдет. Перебьет по одному.

– Ну?

– Вооружиться бы нам надо получше, Матвей Иннокентьевич. А у меня, сами знаете, ружьишко… Многозарядку бы!

– Ничего, – успокоил Матвей Ухоздвигов. – У мистера Клерна есть еще один незарегистрированный винчестер. Думаю, не откажет…

Несколько минут спустя оба торопливо начали собираться в таежный путь.

Погасли красные керосиновые огни на прииске Благодатном. Темная осенняя ночь. Ольга заканчивала сборы. Семен Данилыч, покряхтывая и ворча, хлопотал во дворе вокруг лошадей. Тыкался в темноте то в сени, то в амбарушку, собирая для дочери продукты. А зажечь фонарь не решался – надо было сохранить в тайне отъезд.

Карий вислоухий мерин Семена Данилыча стоя спал, отвалив нижнюю губу и всхрапывая. Он даже не почувствовал на своем хребте тяжелой ноши переметных сум. Ольга решила проделать первую, наиболее трудную часть пути на соловом иноходце Корнеева, а Карчика вести в поводу.

Щербатый, перекосившийся месяц поднялся над лесом, когда Ольга выехала за околицу Благодатного. Была примета у приискателей: если рог луны лежит на спине, будет первую неделю ведро, а потом погода переменится на два-три дня, и снова будет ведро. Давно ли начался сентябрь, а похолодание в тайге, особенно перед утром, было близко к заморозкам. Утрами злился на траве недолговечный иней. Как не быть злым инею? Три-четыре часа пожил на земле, пробилось солнышко – умер. И опять до следующего утра, если ночь будет звездной. Но в полуденную пору еще по-прежнему плясали косые теплые лучи в тихом приискательском водоеме, близ реки Жарлык.

Ольга с полчаса ехала в ложном направлении, потом крутым полукругом завернула в лес. Таежным бестропьем через пади, увалы и рассохи хребтов она к вечеру следующего дня рассчитывала прибыть к своей потаенной избушке.

На бугре, за рекою Жарлык, она нарочно подвернула к одинокой плакучей березке, где когда-то впервые объяснился с нею Никита Корнеев. Береза была все такая же – кудрявая, с пышной кроной пожелтевшей листвы. Она манила к себе Ольгу. Над нею словно замер щербатый месяц с ярким медным отливом. Ольга сломила ветку, хотела ее увезти на память о березоньке, но лист осыпался. А таежный путь впереди… Ночь. Холодная осенняя ночь!

XX

Двадцать третьего сентября в Сафьяновой рассохе ждали возвращения золотоискательницы. Аниска еще утром, как только проснулась, спросила:

– Дядя Никита, когда мама приедет?

– К обеду.

Аниска начала проворно и весело готовить обед, напевая песенку. Она пела о том, как «буря мглою небо кроет…». Мотив к песенке придумала сама.

Все эти дни Никита был занят розысками ухоздвиговского тайника. Без Ольги он щупал лопатою землю во многих местах, и все было напрасно. И вот сейчас, набирая сухой валежник за избушкой в северной стороне, Никита остановился у высокого, стройного, высохшего на корню кедра. Ствол кедра был менее обхвата. Значит, дерево не прожило и четверти своего века? А почему?.. Кто помог кедру высохнуть на корню? На кедре на аршин от земли давняя почернелая, заплывшая смолкою затесь. Куда она ведет? На что указывает? Направление ее на северо-восток. Следовательно, на других деревьях тоже должны быть затеси, если только затесь указывает путь.

Никита не торопясь обошел все деревья. Других затесей не было. Значит, затесь на кедре относится только к самому этому кедру?

Никита думал. Похаживал вокруг кедра и думал.

Аниска наблюдала за странным поведением дяди Никиты. В ее васильковых глазах – недоумение. Почему дядя Никита приглядывается к этому кедру? Что это он так внимательно рассматривает? Аниска подошла поближе, повела кудрявой головенкой, осмотрела кедр до сухой, обитой ветром верхушки.

– Дядя Никита, куда это вы смотрите?

– Да вот на кедр смотрю.

– Он разве красивый?

Дядя Никита молчал. Аниска тихо посмеивалась. Она умела смеяться так лукаво, как и мать. 5 сентября здесь, в тайге, Аниске исполнилось двенадцать лет. Теперь она взрослая! В эту зиму она будет учиться в четвертом классе. Крепкая, рослая, маленькая золотоискательница так же любит тайгу, как и ее мать. Дохнула ли в тайгу осень – Аниска любит осень! Вьются ли первые снежные вихри над тайгою, заметающие приисковую школу, – Аниска любит эти вихри! Ей приятно, когда бодрящий морозец пощипывает щеки. Не зря же мать всегда говорит Аниске: «Ты – Федорова. А лицом – вылитый отец!» Аниска думает об отце, Дмитрии Рубане. И ей жаль, что она была такая маленькая, когда отца убили солдаты жестокого ротмистра Трещенкова.

– Дядя Никита!

– А?

– Что это вы думаете делать?

– Думаю выкопать этот кедр.

– Выкопать кедр? Да вить он эвон какой большой!

– Большой? – Никита взглянул вверх. – Он мог бы быть больше. А принеси-ка мне лопату. Ты что посмеиваешься? Или сладкий сон видела?

– Видела.

– Какой же?

– Совсем чудной сон, будто бы мы с вами двое копали шурф у старой заводи за прииском. Знаете, там, где наша школа?

– Ну?

– Вот и копали мы. И почему-то двое, а мамы не было. И выкопали много-много золота. Я так и подумала: ну, теперь мама в этом месте всю землю перевернет. Она ведь такая! И вот – взглянула я на это золото, а это уже не золото, а соль. Вот, думаю, теперь я суп посолю, который вчера недосолила…

Рассмеялась и убежала в избушку. Проворная, легкая. Никита только покачал головой – придумала ль Аниска такой сон или в самом деле ей приснилась такая чепуха? Но случай такой был. Как-то Аниска сварила суп из беличьего мяса по рецепту дяди Никиты и сварила его действительно без соли.

Вскоре Аниска пришла помогать. Она расчищала площадку вокруг кедра, оттаскивала хворост, срезанную увядшую траву. Штыковая лопата Никиты врезалась в землю. Никита топором подрубал мертвые корни дерева и вкапывался все глубже в землю. И каково же было удивление Никиты, когда он увидел, что корни кедра были кем-то и когда-то вырублены и снова закопаны. Да к тому же среди них попадались и корни лиственницы.

Аниска присела на старую трухлявую колодину, вытащила из кожаной тужурки Никиты часы-компас и стала устанавливать его на север. Вот в эту сторону уехала мать на иноходце. Если пойти прямо по указанию этих красных точек на юго-восток, то в три дня можно дойти до Благодатного. Но в этом ли направлении Благодатный?

– Дядя Никита!

– Что?

– Где Благодатный?

– Как где? В тайге.

– А по компасу?

– По компасу? На северо-восток.

– Ишь как! Мама поехала на юго-восток?

Никита не ответил. Никиту интересовали корни. Ложные корни кедра. Никита стал вырубать эти корни, выбрасывать. Их много, очень много… «Да ведь здесь золото! Здесь ухоздвиговский тайник! Золото!.. Золото!..» Никита с ожесточением вкапывался все дальше и дальше в землю.

Аниска хотела повторить свой вопрос, как вдруг откуда-то из тайги донеслось:

– А-а… и-и… а-а!..

Аниска уронила компас.

– Мама!.. Дядя Никита, мама!..

– Где? – Никита выпрямился, прислушался и ничего не услышал: либо его слух был грубее или в этот момент звуков не было.

Аниска подбежала и, дрожа всем телом, крепко ухватилась за руку Никиты. Пестрый кобель насторожился и, приподняв морду, смотрел в сторону, за ключ.

– Никого нет, Аниса. Чего ты испугалась?

– Там… там кто-то кричал!

– Где? За ключом?

– Ага!

– А тебе не почудилось, Аниса?

– Нет же! Пошто так?.. Вот, слышите?

И тут Никита ясно услышал зов, да такой страшный, будто кто-то подал голос из-под земли:

– А, а… У-у! А-а!..

Пес гавкнул, вздрогнув всем телом. Никита закусил губу и, склонившись к собаке, приказал:

– Туда! Пиль!.. – Голос его хлесткий, ледяной.

Кобель изогнулся в прыжке и через мгновение скрылся.

Никита знал голос Ольги, певучий, мягкий, потому и колебался. Зов был странно диким, надрывным.

Положив ко рту ладони раструбом, Никита изо всей силы подал знать:

– А-а-а-у-у!

А эхо в рассохе покатило, как из бочки: «У-у… у-у…»

Никите ответила мутная тайга:

– Спа-аасите-е!..

Кто-то просил о помощи. Бедствовал ли он или попал в чьи-то хищные лапы, но человек просил помощи.

– Аниса, побудь в избушке.

– Ой, нет. Боюсь я. Нет, нет!..

А вот и голос Пестри. Он выл и гавкал где-то не так уж далеко. Собачий лай не злой, а зовущий… Никита взял топор, нож и пошел с Аниской за ключ.

Они торопились. Пробираясь в густой чаще, останавливаясь, прислушиваясь, стараясь определить направление звуков. Под ногами сплеталась скребущая сухая высокая трава.

Вынырнул Пестри. Тявкнул сердито, ткнул головою ногу Никиты и сделал шаг вперед, указывая дорогу.

Было что-то зловеще-страшное в поведении собаки и в криках того, кто просил о помощи. Словно сто смертей шипели в лохматых дебрях, окружая страхом идущих. Рука Аниски была холодная и дрожала. Дышала она прерывисто, испуганно, но не плакала. Колючие ветки били по лицу, царапались, Никита даже не морщился.

Вдруг будто кто-то ударил его в грудь: он вздрогнул, остановился, а на сердце пал иней.

– А-а-ни-ска-а!.. Ники-ита-а!..

Это она, Ольга!

XXI

Ольга не шла, а ползла зарослями, волоча за собой ружье. Когда Никита подбежал к ней, она лежала в осенней увядшей траве и глухо стонала: «О-ох, тошно мне. Тошно…» Истекающая кровью, простоволосая, в одном изодранном платье, она металась, точно в бреду.

Никита поднял Ольгу под мышки, не чувствуя тяжести, осторожно повел ее берегом Налимьего ключа к избушке. Ольга еле передвигала ноги. Временами она теряла сознание, дергалась, рвалась. Что-то теплое, липкое сочилось по рукам Никиты, и он пока старался не думать об этом.

С большим трудом Никита уложил ее на нары. Аниска не могла помогать. Она забилась в угол на постель, закуталась с головой в одеяло, и даже на расстоянии было слышно, как стучали у нее зубы от страха.

У Ольги все платье окровавлено. Руки и лицо исцарапаны. Никита хотел промыть раны, забинтовать. Ольга очнулась и вскрикнула. Оттолкнула его левой рукой:

– Не надо!

– Надо. Я сделаю хорошо, Оля.

– Не надо. Не надо. Не тронь меня! Разве не видишь? Изошла я кровью. Там еще. Там… В Лебяжьем склоне забинтовала себя вот так. Да поздно… А доползла все-таки. Доползла… Вот как довелось мне встретиться с Ухоздвиговым…

Ольга закрыла глаза, на минуту замолкла, потом снова заговорила:

– Ночью еще, сразу после рудника, услышала… сучья сзади потрескивали. Да не догадалась. Думала, зверь какой. Ехала и все оглядывалась… С Ухоздвиговым Иван Квашня был. До полдня они шли по моему следу. На виду не показывались. А сучья все потрескивали да потрескивали… Я останавливалась. Оставлю лошадей, обойду тропу – никого нет. А сучья потрескивают и потрескивают. И страх меня взял… Такой страх!.. Сердце чуяло, видно… Ружье приготовила, нож… и все еду, еду. И вдруг сучья потрескивают совсем рядом. Опять подумала – чудится мне. А это были они. Они, звери, все время шли тайгой по моему следу. Так до Лебяжьей сопки. А на сопке – гарь. Выехала я на склон, лошадей угнала вниз, к лесу. Там, внизу, начинается лес. Наш. Сафьяновый. Да-а… А сама залегла у выскори, рядом с тропой…

Ждать-то пришлось недолго, – передохнув, продолжала Ольга. – Выехали они сверху на гарь. Впереди – Иван Квашня на игреневом, а сзади шагов на десять – Матвей Ухоздвигов. В бурке, на сером коне… Иван Квашня первым увидел моих лошадей – они все еще бежали к лесу. Увидел и крикнул: «Она здесь! Лошади одни уходят!..» Оба схватились за ружья, взвели курки. У меня екнуло сердце, застучало. Поняла: пощады не будет. И опять страх такой напал на меня. Ведь их двое, милый, а я одна. Иван Квашня едет прямо на меня… прямо на меня… У игреневого глаза эдакие широкие и горят. Я это как-то сразу заметила. Думаю, игреневый меня увидит и кинется в сторону. И тогда пропала я… Господи, помоги, – думаю. А сама целюсь. Прямо в лицо Ивану Квашне… Не помню уж, как и выстрелила. Выстрелила и сама испугалась. В трех-то шагах!.. Игреневый как прыгнет да на дыбы… А он свалился мертвый и не крикнул… А у меня руки трясутся… Ружье перезарядить не успела. Вскочила на ноги и побежала под склон. Ухоздвигов бросился на коне за мною. И стреляет, стреляет – у него многозарядное. А я все бегу. Бегу и думаю, где труднее, через колодины. Это чтобы он не догнал меня… Бегу, а пули так и свистят!.. Сначала в плечо толкнуло. Да не больно, я и не почувствовала. Потом в спину… И мне ровно воздуху стало не хватать. И кровь… Ртом, прямо ртом… А тут лес начался. Плотный. Такие заросли! И дурнина выше меня. Я в дурнину и ползком. Так и ушла… Ухоздвигов… жаль – не впереди он ехал. Да золото-то он не возьмет. Оно здесь, Никита. Здесь где-то.

– Тайник я нашел, Оля, – промолвил Никита, склоняясь к бледному, обескровленному лицу Ольги.

Ольга широко открыла глаза.

– Нашел?! Где же? Где?

– За углом избушки. Под сухим кедром.

– Господи, а я-то думала – так и останется… Воды мне! Жжет у меня все внутри… Неужели я?.. Да нет…

Прикрыв черными ресницами глаза, Ольга долго молчит. Дышит она тяжело, прерывисто. Ее побелевшее лицо кажется Никите еще более красивым и строгим. Никита осторожно убирает с ее лба пряди черных волос, подает воду.

– Не надо. Не надо.

– Это вода, Оля.

– Не надо!..

– Оля, выпей. Прошу тебя, милая, выпей! Это вода, не лекарство.

– Поздно. Все поздно… Милый, тебя там ждут. Здесь утвержден прииск. Новый. Сафьяновый… И как это я доползла? Знать, я напугала Аниску? Милая моя доченька! Ты не плачь… А пожила я ох как мало! Жить бы, жить… Боже мой, да о чем это я?.. Все мутно. Мутно. И звон какой-то… Звенит. Что это? В голове, верно… Чудится все, как я бегу по склону… Да свету-то как мало. Зажги больше свеч. Люблю много света! Ох, нет. Все напрасно. Мутно. Темно… А кто это там скачет по склону? В черной бурке?.. Ой, смерть моя!..

И снова, теряя сознание, Ольга пытается встать. Никита с трудом удерживает ее на нарах.

– Уйди! – кричит в беспамятстве Ольга. – Не возьмешь. Не возьмешь меня, слышишь? А-а, и ты, Иван Квашня, здесь! Там, на переправе, броду боялся, а тут за золотом поехал? Американцам продался! С белогвардейцами дружбу свел! У-у, гад!..

Ей кажется: Иван Квашня едет прямо на нее. Игреньчик тяжело отдувается и смотрит на нее блестящими глазами. Она целится… и бежит по склону сопки. Бежит, бежит… Нарочно через колодины, пни. За нею гонится на коне страшный человек в развевающейся черной бурке. Пули свистят. Топот лошадиных копыт все ближе, ближе. А она все бежит, бежит…

Умирала она тяжело и мучительно долго. В сознание приходила три раза, а всего не более часу. Ее сердце перестало биться на рассвете, когда тайгу окутывал сырой предутренний туман.

В последний раз, как пришла в сознание, Ольга долго смотрела Никите в лицо. Будто она определяла, на что он способен. Сжав зубы, пошевелив слипающимися губами, она промолвила:

– Вижу, измучился ты… Однако утро?.. Пожила я ох как мало!.. А жить, жить бы!.. Изошла кровью… Там, там еще… Тебе страшно, поди?.. Вот как довелось… Видно, судьба такая… я поцелую… – Слова ее вырывались, точно вода по каменистому руслу, переливаясь, булькая и клокоча.

Никита с трудом подвел бледную, дрожащую Аниску. У Аниски опустились руки, и она вдруг, точно только пришла в себя в этот миг, зарыдала, причитая:

– Мама, мамочка моя! Мама, мама!..

Ольга обняла ее рукой, погладила по головке:

– Не плачь, – сказала. – Не бойся… Будь смелая!.. Учись!.. Да не пугайся тайги!.. Ты – Федорова!.. Ох, смертушка подходит!.. – И снова впала в забытье, заскрежетала зубами.

Ольга не узнавала больше ни Никиты, ни дочери. Дико вскрикивая, широко открывала глаза, смотрела и не видела… Словно сама смерть дралась с храброй золотоискательницей, пытаясь оледенить ее тело, но оно не поддавалось. Простыня на груди Ольги пропиталась кровью и вся стала в пятнах. Никита уложил Аниску в постель и закрыл ее с головой одеялом.

– Пи-ить… – голос слабый, чуть слышный. Ольга уже не дергается и более часа лежит неподвижно.

Никита поднес кружку к ее губам. Зубы у Ольги стиснуты… губы сжаты… У Никиты трясется рука, а из глаз катятся слезы…

На гребне Сафьянового хребта вставало яркое солнце.

Черные высокие пни в рост человека и выше, словно политые смолою, поблескивают.

По гребню горы лениво проходит сытый красавец тайги – сохатый. Его развесистые, с осенним окостенением рога плавно покачиваются на ходу, и на матовой их поверхности играют блики солнца. Разверстые сухие красноватые ноздри втягивают утреннюю свежесть.

Сохатый не торопится. Идет потихоньку, мягко опуская стаканы копыт на землю, озирается… Сафьяновый хребет, как причудливая ладья, плавает в белых облаках. В низинах стелется туман. Туда еще не успело пробиться солнце.

Ничто не беспокоит сохатого в дебрях девственной тайги. Он знает ее. Быть может, неделю тому назад он перевалил Майские горы, перешел стрелку Саянских отрогов – кто знает? Что таится в земле, под копытом – золото ли, платина, – для него не имеет значения. Другое дело – что на земле. Если высокие сочные травы – хорошо. Легче будет зимовать, меньше придется копытить снега.

Утро тихое, солнечное. Ничто не нарушает таежный покой. И вдруг – выстрел!.. Сохатый приподнимает ногу, согнув в колене, стоя на трех, прислушивается. Еще выстрел… Здесь человек!.. И сохатый, приложив рога к спине, высоко поднимая ноги, мчится вдоль гребня…

Солнечный луч, пробив пелену тумана, заглядывает в маленькое окно избушки, золотым сиянием играет в пышных иссиня-черных волосах молодой женщины. Ольга, как во сне, лежит на спине с закрытыми глазами. Левая рука ее лежит на груди, правая, в пятнах запекшейся крови, свисает с нар. Величаво и строго бледное лицо золотоискательницы. И холодно. Неподвижно. Не оживить его теплым золотистым лучам. Ольга мертва.

Никита долго стоит у открытой двери избушки. За одну ночь он постарел лет на десять. Лицо его осунулось, глаза налиты горем. Аниску кое-как привел в чувство спиртом. Разложил костер, посадил возле него.

В руках Никиты лопата. Надо копать могилу. Но руки не поднимаются хоронить ее, Ольгу. Неужели ее больше нет? И Никита смотрит в раскрытую дверь, на залитое теплым солнечным сиянием такое дорогое и такое неподвижно-холодное лицо, и кажется ему, что все это только нелепый, дурной сон, что стоит только встряхнуться…

– Мама!.. Мама… – плача, вскрикивает задремавшая было у костра Аниска.

Никита оборачивается. Аниска смотрит на него большими испуганными глазами. Опустив голову, Никита делает несколько шагов от двери, останавливается, обеими руками поднимает лопату и медленно опускает ее на землю. Сил нет…

XXII

Они шли тайгою.

Никита, с ружьем и большим рюкзаком за плечами, шагал впереди. Сзади, понуро опустив голову, неслышно плелась Аниска. Иногда Никита оборачивался к ней, спрашивал о чем-нибудь. Она тихо отвечала, но не поднимала глаза. Глаза у нее то и дело наполнялись слезами.

На третий день Аниска начала все чаще задавать вопросы. Никита хмурился и часто отвечал невпопад. Временами он останавливался, смотрел на компас и с недоумением озирался по сторонам. Уже давно бы пора быть Спасскому займищу. На исходе были продукты. Даже в расчете на более медленный путь с Аниской Никита взял продуктов только на трое суток.

В колебаниях и сомнениях прошел еще один день. Вечером, у костра, Аниска спросила Никиту, почему он не ест. Никита объяснил, что у него болит живот и ему нужно воздержаться от еды, иначе он совсем захворает. На следующий день, в обед, Аниска съела маленький кусочек мяса, а ломтик черствого хлеба оставила нетронутым и стала пить один кипяток.

– Почему хлеб не съела? – спросил Никита.

– У меня живот болит… очень болит… очень… – ответила Аниска скороговоркой.

– А-а… тогда поешь сухарей. Когда болит в животе, всегда сухари нужно есть, – сказал Никита и начал развязывать заплечный мешок.

– И тебе надо есть сухари. У тебя ведь тоже болит живот?

– Нет, Аниса, большим нельзя. Сухари только маленьким помогают.

Аниска метнула на Никиту недоверчивый взгляд.

– Аниса, ты хотела бы учиться на горного техника? – спросил Никита, чтобы переменить разговор.

– Хотела бы… Мама еще говорила, чтобы я училась хорошо. Но как теперь я буду учиться? Где мне жить? Мамы нет… – голос у Аниски дрогнул, и она готова была расплакаться.

– Ты будешь учиться, Аниса! – уверил Никита. – Ты будешь горным техником! – Он привлек Аниску к себе, обнял за плечи, сказал: – Ты будешь жить у меня… как дочь.

– Правда?.. И ты никогда, никогда не бросишь меня?

– Нет, никогда.

– А если у тебя будут другие дочери?

– Ты будешь у меня самой любимой.

Аниска прильнула к Никите и заплакала навзрыд. Почему она плакала, Никита не знал. Кто может понять детское сердце?

В этот день они переговорили о многом. Никита рассказывал о жизни в большом городе, куда он поедет вместе с Аниской, когда она окончит школу. Аниска внимательно слушала. В жизни так много неизведанного, интересного!

Утром на шестые сутки Аниска поднялась, наперекор слабости, бодро. Но уже через час стала уставать. Щеки у девочки заметно опали, глаза увеличились, а под глазами появились синие пятна. Никита уже ничего не ел двое суток. Аниска вечером накануне съела последний сухарь. И, как назло, Никита не встретил за эти дни ни одной белки. Кедрач в этих местах оказался неурожайным, и белки, видимо, перекочевали в другие места.

Все медленнее шли они, голодные, обессиленные, шли молча, с угрюмыми лицами, думая о том, что заблудились в тайге, но не высказывая вслух своих опасений.

К вечеру этого дня, когда они вышли на знакомую гарь и в третий раз увидели перед собой голые склоны лысой горы, Никита окончательно убедился, что последние два дня пути пропали даром. Он вынул из кармана компас, задумчиво повертел его в руках. Стрелка, словно влюбленная в лысую гору, опять показывала на нее. С досады он трахнул о ствол слоновую штучку, дорогой подарок отца, и тут только пришло в голову; «Да ведь это гора магнитного железа!»

А через час ударил снежный буран. Тайга заревела, как тысячи разъяренных зверей. Тяжелые, черные с белесыми обводьями тучи закрывали хребет, поползли над тайгой, задевая вершины деревьев. Зашумел, застонал хвойный лес. Разыгрывалась буря.

Никита взял за руку Аниску и двинулся в сгущавшийся сумрак быстро наступавшей ночи. Останавливаться нельзя. Согреться негде и нечем – все спички израсходованы. Надо идти. Остановишься – смерть.

Аниска совсем выбилась из сил, тяжело висела на руке Никиты, шептала побелевшими губами:

– Дядя Никита… может, остановимся?.. Сядем?..

– Нет, Аниса, нельзя… Нельзя!.. Замерзнем!.. Надо идти!

А буря ревела. Стонали деревья. Что-то белое кружилось в воздухе. Это белое становилось густым и обильным… Снег? Снег!

Тягостно, безнадежно-тоскливо на душе у Никиты. Желание – только бы идти, только бы двигаться – сильнее всех желаний, но оно невыполнимо. Аниска опять залепетала, словно в бреду:

– Дядя… Дядя!.. Не надо… сядем, я спать хочу!.. Спать… – И упала.

«Неужели все кончено?» – думал Никита, вставая на колени перед Аниской. Он попытался поднять ее на руки и не смог. Ноги задрожали от слабости, и он опустился с ней рядом на леденеющую землю. А кругом снежный буран. Тайга побелела от снега.

Отдышавшись немного, Никита поднялся на ноги, стал искать место, где можно бы укрыться от пронизывающего ветра. Шагах в двадцати нашел выскорь огромного, вывернутого бурей с корнем дерева. Сюда, надрываясь из последних сил, перетащил он Аниску.

Когда Никита очнулся, было светло и тихо. Буран прекратился. Но в какую пору он так завалил снегом тайгу?.. Аниска спала на груди у Никиты, согретая его телом, и грела его. Не чувствовалось больше ни голода, ни озноба, ни желания двигаться – все чувства притупились. Тело просило только покоя, полной неподвижности, сна…

«Но что это так трещит?» Никита всматривался в незнакомую мутную местность и ничего не видел, но слышал настоящий тяжелый треск.

Треск и шум стояли долго. И вдруг совсем где-то близко залаяли собаки. «Надо встать. Подняться во что бы то ни стало!» – прошло где-то в сознании, и Никита, все еще оставаясь неподвижным, прислушивался к этому шуму. И Никита, словно сбрасывая с себя какую-то тяжесть, порывисто приподнялся.

Аниска не могла встать. Ее бледные губы прошептали: «Дядя Никита…» – а головка снова упала к нему на колени.

Чувствуя прилив сил, Никита встал, укрыл Аниску своею тужуркой и, пошатываясь, пошел. Шагах в ста от того места, где они лежали под выскорью, виднелись косые огромные следы медведя. А собачий лай удалялся все дальше.

Осматривая внимательно местность, Никита узнал хребет близ Спасского займища, у подножия которого была пасека Павла Зиновьевича. Здесь горный техник бывал частенько.

Кто может понять, какую радость приносит обреченным спасение!..

Вернувшись к Аниске, Никита увидел, что она умирает. Никита не знал, что делать. Бледные губы девочки беззвучно шевелились и хранили на себе неисчезающую, какую-то таинственную, сладкую улыбку. Словно смерть, которая уже обнимала ее, была ей мила и долгожданна.

Ружье, френч, сумку – все, что составляло груз, Никита снял и бросил. В сорочке, без шапки, подняв на руки Аниску, он побрел к пасеке снежной целиной.

Белая земля качалась, разлапистые ветви хвои с глыбами снега на них прыгали и вырастали в уродливые фигуры, но он шел. Спотыкался, роняя Аниску, снова поднимал, падал и шел. И дошел ли он или дополз – он потом не мог вспомнить. Пасечник Павел Зиновьевич впоследствии рассказывал, что первые слова Никиты Корнеева, когда он перевалился грудью через порог их дома, были: «Горячее с сахаром!.. Она еще жива!»

Никита лежал без сознания. Его лихорадило, бросало то в жар, то в озноб. Он бредил Ольгой, Аниской, тайгой и видениями той страшной ночи, когда умирала Ольга. Восемь суток он жил угаром и бредом небытия.

На девятые сутки жар спал. Никита попросил пить. К нему протянулась детская рука и подала в граненом стакане воду. Увидев Анискину руку, он избавился от кошмарных видений.

– Аниса!.. Ты! Ты жива!.. Аниса!.. – проговорил он еле слышно, сухими потрескавшимися губами.

Она сидела у постели. Наклонившись к Никите, припала щекою к его лицу.

– Теперь ночь, Аниса?

– Ночь… Скоро будет светать.

– А-а… А давно со мною так плохо?

– Девять дней…

– Девять? – И, подняв сухие, страшно исхудавшие руки, положив их на плечи Аниски, Никита опять забылся сном. Засыпая, он слышал, как нашептывала Аниска:

– Хорошо будет!.. Хорошо, хорошо!.. Ты спишь, дядя?.. Спишь?

Он отвечал, что не спит, слышит, а уже не понимал, о чем говорила Аниска.

Через три дня Никита поднялся с постели худой, с заострившимся носом и ввалившимися щеками. И спустя еще два дня вьючно, на четырех лошадях, они с Аниской уезжали из тайги в сопровождении доброго пасечника Павла Зиновьевича. Провожая их, жена пасечника Авдотья Ивановна отозвала Корнеева в сторону и тихо заговорила с ним. Заметив это, пасечник, запрягавший лошадей, сказал:

– Неймется же тебе, Авдотья! Слово даю – ни одной рюмки не выпью в Белой Елани!.. Ну, разве которая мимоходом попадет.

– А, ну тебя! – отмахнулась Авдотья Ивановна. – Мне что? Трескай! Только опять потеряешь шубу. – И к Никите: – Ты уж, Никита Андреич, не бросай Анису! Может, оставишь нам? Трех чужих выходила на своем веку… Не желаешь? Ну, смотри! Какая красивая девочка. И умная. Она ведь не отходила от тебя ни днем ни ночью. Я, бывало, подкрадусь к дверям, загляну в щель, в горницу – что, думаю, она там делает? А она встанет на колени у постели и обтирает тебе лицо мокрым полотенцем. А то молоком с ложечки поить начнет. Ты ведь, Никита Андреич, все больше без памяти был. Чу́дная девочка! Может быть, тебя и спасла-то ее забота…

ЭПИЛОГ

Прошло восемь лет. То, что довелось пережить Никите Корнееву и маленькой золотоискательнице Аниске в дебрях среднеенисейской тайги, заслонили в памяти тысячи спокойных и безмятежных дней.

Снова была весна…

Забавно поднималось солнце. Яркое, теплое, с бледно-розовым кольцом вокруг. А на лазури небесной – ни единой тучки. Мужики останавливались в улице Курагиной и, почесывая в затылках, наблюдали за причудой солнца.

– К худу или к добру оно так играет, Матвей Гордеич?

Матвей Гордеич сощурился, приставив ко лбу ладонь козырьком, пояснил:

– Не должно, Митрофан Ильич. Солнышко, паря, к худу знаков не подает. – И, довольный таким определением, сморкнулся на обе стороны.

По площади мимо клуба шел в райисполком Трифон Аркадьевич Хлопов. Трифон Аркадьевич в новых сапогах и в порядочно потертой кожаной тужурке. Он тоже наблюдал за солнцем. И весьма остался доволен необычным явлением.

Войдя в подведомственное ему заведение, остановился посредине ограды, крикнул:

– Василь Кузьмич!

– Здеся!

– Где ты? А ну, вылазь!..

Из главного корпуса конюшни вышел, отряхивая на ходу сенную труху с шабура, Василий Кузьмич. Много лет тому назад борода у Василия Кузьмича была черная, а теперь совсем белая.

– Кхе!.. Доброе утро, Трифон Аркадьич!

– Ну-с, доброго здравия, Василь Кузьмич! Меня не спрашивали?

– Да нет еще. Не проснулись. – Василий Кузьмич отметил хорошее настроение у Трифона Аркадьевича, а потому и чувствовал себя более свободно. Расправил плечи, важно выставив ногу вперед, держал себя на подобающей высоте.

– М-да. Ты как думаешь, по какой такой причине я тебя вызвал?

Василий Кузьмич зажмурил правый глаз.

– Кхе!.. У вас ить, Трифон Аркадьич, причину наперед узнать трудно. Вы человек, некоторым манером, ученый и, стал быть, слова ваши, это самое дело, в тонком понятии разуметь надо…

Речь Василия Кузьмича по-прежнему отличалась длиннотами и неясным смыслом. Однако Трифон Аркадьевич был весьма польщен ею. Он разгладил рыжие усы, поправил форменную фуражку и застегнул все пуговицы на тужурке.

– М-да. Василь Кузьмич, я имею тебе сообщить… Видишь солнце в кругу? Значит, это…

Но не успел Трифон Аркадьевич изложить, что бы это значило, как в ограду конюшни райисполкома легкой рысью на вороном коне въехала всадница. Синеглазая, в легком плаще, с открытой головой, она взглянула на Василия Кузьмича и Трифона Аркадьевича, проворно спешилась и, поддерживая ретивого скакуна за недоуздок, подошла к Трифону Аркадьевичу.

– Здравствуйте, Трифон Аркадьевич, – сказала она мягким певучим голосом. Трифон Аркадьевич вздрогнул, присмотрелся. – Разрешите мне, – продолжала девушка, – оставить на часок своего вороного у вас на конюшне?

Поседевший за много лет, ссутулившийся Трифон Аркадьевич не сразу ответил всаднице. Когда-то давно-давно приходилось слышать такой же певучий голос. Но это было так давно!..

– М-да. А вы издалека? – спросил он хмурясь.

– Я? Из тайги, – ответила синеглазая. – С прииска Сафьянового. Да вы разве меня не узнаете, Трифон Аркадьевич?

Трифон Аркадьевич смотрел и глазам своим не верил. Неужели это та самая девчурка? Она не похожа на Ольгу внешним обликом. Но она такая же быстроглазая, как и Ольга. Такая же проворная, веселая, порывистая… И эти ее васильковые глаза, и русые пышные, вьющиеся волосы. Но как же она выросла! Сколько же ей лет? Восемнадцать, двадцать?

– Вот оно что!.. – Трифон Аркадьевич удивлен. – Да разве тебя узнаешь, Аниса? Сколько лет прошло! Сколько лет!.. А какая ты стала ладная! Тебе уж, поди, двадцать?

– Двадцать первый, – ответила Аниса и улыбнулась. – А вы постарели, Трифон Аркадьевич, сильно постарели! Как вы живете?

– Да так, живем… – вяло ответил Трифон Аркадьевич и спросил: – А ты все на прииске, у Никиты Андреича?

– Работаю там. Первый год.

– Тайгу любишь, значит… Материнская кровь… И что же ты – приискательница?

– Горный техник.

Трифон Аркадьевич только покачал головою.

Аниса ушла, а Трифон Аркадьевич все еще стоял у коновязи, ссутулившись, и смотрел в землю. Темная тень, образовав скорбную складку у его губ, долго держалась на его лице. Аниса, дочь золотоискательницы Ольги, напомнила ему печальную историю…

Василь Кузьмич заметил эту внезапную перемену на лице управляющего конюшней и робко откашлянулся.

– А вы что-то приуныли, Трифон Аркадьевич. Кхе… Али болезненность какую почувствовали?

– Почувствовал… М-да… Да нет, я здоров, – ответил Трифон Аркадьевич, переступая с ноги на ногу. – Помнишь, Василь Кузьмич, в двадцать третьем году весною я отвез на фельдъегеревских племянницу в Белую Елань?

– Ольгу-то? А как же! Помню. Так оно и было.

Трифон Аркадьевич закурил и через продолжительное время повторил изречение Василия Кузьмича:

– Так оно и было. М-да-а. Я отправил ее в тайгу!.. Да лучше бы я законопатил себя в стену на все эти годы! Не понимал я Ольгу, не понимал…

– Эвон как! – Василий Кузьмич мотнул головою и задумался над важными словами Трифона Аркадьевича.

– Жаль мне Ольгу, Василь Кузьмич! Ох, как жаль! Вот уже сколько лет прошло, а я ее вспоминаю каждый божий день. Поехал бы я с ней тогда, может, и теперь жила бы.

– Знамо дело.

– М-да… А дочка-то ее, видал, какова? В Ольгу удалась. Такая же проворная. Горный техник! М-да-а…

Трифон Аркадьевич замолк. Отвернулся и потихоньку пошел из ограды. Он тихо шел по улице, забыв обо всем. Мягкая старческая улыбка разогнала скорбные морщины на лице Трифона Аркадьевича. «Круг… полный круг жизнь обернула», – думал он.

Минусинск

1943 г.

Ласточка

Лирическая повесть

«Ты помнишь? Помнишь?» – слышу голос Времени, как звук струны под пальцами. О чем звенит струна?

1. ПОПУТЧИЦЫ

«Ты помнишь? Помнишь?» – выстукивают вагонные скаты.

Я никак не могу понять, что я должен вспомнить именно сейчас, в пути из Красноярска на станцию Клюквенная.

В вагоне ночной полумрак. Я сижу на нижней полке и смотрю в проталину оледенелого окна.

А там, за окном, мелькают путевые огоньки, как будто мчатся в прошлое светлые минуты.

Огонек за огоньком. Минута за минутой. Мимо, мимо. Мелькнет огонек и канет в вечность.

Вагон комбинированный. Я никак не могу понять железнодорожной окрошки. На нижние полки билетов продается столько, что люди жмутся впритирку друг к другу – ноги не протянешь. А если с верхних полок слезут плацкартники – в купе не повернешься.

Поезд останавливается на каждой станции и даже на блокпостах. Пассажиры меняются. Одни уходят, другие, разгоряченные морозом, в тяжелых зимних одеждах, вваливаются в вагон, и тогда начинаются поиски свободного места.

В купе сибиряки. Это видно по тому равнодушию к морозу, какое бывает только у сибиряков. Никто не заглядывает в оледенелое окно и не прислушивается, как там бьется свирепый мартовский ветер, точно пытается прорваться в теплый вагон и дохнуть стужей: не радуйтесь, мол, марту, зима еще не ушла с ледяного престола. Вечером в Красноярске было тридцать семь ниже нуля. И это в ночь на пятое марта!

Скоро станция Клюквенная, и мне надо найти попутчиков в Харламовск. Чего ради торчать на станции! Впереди – Харламовск, встреча с партизанами времен гражданской войны. В этом году – сорокалетие Октября, и я хочу написать про партизан Заманья.

Но почему у меня такое чувство, будто я еду к себе домой, в далекое детство? Будто совершаю путешествие в Прошлое?

От Вчерашнего остаются воспоминания, но они всегда Сегодняшние – с новыми словами, с новыми чувствами; обновленные, но не повторенные.

И все-таки вагонные скаты выстукивают:

«Ты помнишь? Помнишь?..»

В углу на нижней полке проснулась женщина в беличьей шубке.

– Что вы сказали? Клюквенная?

– Нет, я ничего не сказал.

– А! Извините. – Женщина опять откинулась в угол.

С верхней, противоположной полки раздается тяжелый храп. Торчит лиловый нос, похожий на баклажан. А прямо надо мной свешивается маленькая женская рука. Кажется, девичья. Тонкие, чуть согнутые пальцы. Рука покачивается от движения вагона, будто с кем прощается. Со вчерашним днем, что ли? Или с розовыми грезами? Я хочу потрогать руку, сжать пальцы и отпустить. Просто так. Белеют полумесяцы ногтей. Рука покачивается, покачивается. Я хочу, чтобы она была нежной, ласковой, милой и какой-то особенной. Но рука исчезает. Девушка, наверное, повернулась на другой бок. И мне жаль, что я так и не осмелился дотронуться до тонких пальцев.

Лиловый нос продолжает выводить рулады.

Проводница громко возвестила:

– Скоро станция Клюквенная!

А поезд шел. За окном черно, как в глубоком колодце.

Женщина, кажется, не слышала голоса проводницы.

– Гражданка! Станция Клюквенная!

– Клюквенная?

– Сейчас подъедем.

– Спасибо.

Женщина встряхнулась, встала, выдвинула из-под полки чемодан в чехле, потом начала будить девушку, чья рука недавно свешивалась надо мной.

– Гутя! Гутя! Проснись, пожалуйста. Клюквенная. Гутя!

– Что еще? Кто это? А, мама. Клюквенная?

Я спросил у женщины:

– Не скажете: от Клюквенной далеко до Харламовска?

– Вы тоже в Харламовск? Километров пятьдесят.

– Как с транспортом?

– Если шоссе не замело – грузовое такси пойдет в шесть утра, – ответила женщина в беличьей шубке. – Ну а если замело – можно доехать с попутной машиной из автороты. Да шоссе перемело, наверное. Всю ночь свистит ветер. А если ветер – лбом прошибают дорогу, как говорят шоферы.

С полки спустилась тоненькая, совсем юная девушка в гарусной вязаной кофточке, в черной юбке, в белых чесанках. Губы у нее подпухли от сна и оттопырились, как у ребенка. Кудрявые золотистые волосы рассыпались по плечам, и она их прибирает ладонями. Движения у нее полусонные, медлительные. Она спрашивает у матери: ночуют ли они в Уяре у каких-то знакомых или сразу поедут в Харламовск?

– Что же мы будем беспокоить людей среди ночи? – отвечает мать. Голос у нее тихий, переливчатый и чуточку грустноватый. Она вся так и тянется к дочери. – Ты не растеряла шпильки? – И сама стала искать шпильки на полке.

– Как мы поедем? – спрашивает дочка.

– Если у вокзала нет машины, пойдем в автороту. – И, взглянув на меня, женщина спросила: – И вы тоже?

– Давайте. Компанией веселее.

Дочь сняла с полки пальто, которым укрывалась.

– Ты надень мою шубку.

– Еще что! – надула губы дочь.

– Тогда пододень мою кофту. Мороз ведь.

– Не замерзну, мама. Не беспокойся, – глухо и как-то странно отчужденно ответила дочь, надевая пальто. Мать сама хотела повязать голову дочери пуховым платком, но дочь решительно отвела ее руки.

Суета, полумрак. Приближаемся к станции.

Женщина взяла чемодан в парусиновом чехле; дочь – сетку с продуктами и какой-то сверток. Держалась она диковато, угрюмо, стараясь избавиться и от опеки матери и от всяких разговоров.

А рука ее показалась мне такой нежной, милой!..

Сейчас она спрятала руки в шерстяные перчатки, да и сама точно залезла в раковину, как устрица.

Вышли в холодный тамбур.

Поезд все шел. Показались реденькие огни. Мороз, мороз. Рельсы визжат сухо. Поезд приняли на пятый путь между двумя товарными составами.

Идем в обход товарняка. Девушка на шаг впереди, за нею мать и я.

У одного вагона раздвинута дверь. Девушка остановилась и смотрит внутрь, в пустоту вагона.

– Ты что, Гутя?

Никакого ответа.

– Пойдем, Гутя!

Девушка вдруг сорвалась и побежала, рыдая. Вот так чудеса! Что она там увидела, в пустом вагоне? Я заглянул. Никого. Пустота, и черно, черно.

Странно!..

На перроне ни души. Снег не скрипит под ногами, а тоненько пищит: «сссорок, сссорок!..»

Дочь и мать задержались возле входа в вокзал.

– Надо же позвонить в автороту, – говорила мать.

– Я сказала: в вокзал не пойду. Иди и позвони.

– Что же ты будешь мерзнуть?

– Не замерзну.

– Да ты же только что из больницы. И ноги у тебя…

– Иди, я подожду, – перебила дочь.

«Ну, характер!» – подумал я.

Женщина попросила меня позвонить в автороту.

– Узнайте, пожалуйста, пойдет ли грузовое такси в Харламовск. Если нет, надо узнать, когда выйдет любая машина.

В зале ожидания – сонное царство. На деревянных диванах вповалку спят одетые детишки, женщины, мужчины.

Из железной коробки телефона, висящего на стене, – ни гудков, ни треска, ни змеиного шипения. Тишина!

Вернулся на перрон.

– Не дозвонился. Испорчен телефон, что ли?

– Пойдемте так.

– Далеко?

– На окраине Уяра. Километра три.

– Интересно: станция Клюквенная, а город – Уяр. Почему?

– По старой привычке, однако. Когда строили железную дорогу, Уяра, думаю, еще не было, – ответила женщина.

– Давайте я понесу чемодан.

– Что вы! Он не тяжелый.

Я все-таки взял у нее чемодан, и он оказался увесистым – здорово руку оттянул.

Гутя на шаг опередила нас. Она будто не терпела, чтобы кто-то шел рядом с ней. Ну, характер!..

2. ШОФЕР СУББОТИН

Три часа ночи.

Мороз и звезды.

Висит луна.

После дымного и чадного города воздух в сельской местности казался особенно вкусным.

Запомнился светлый сияющий простор. Звезды были похожи на зеркальные осколки, беспорядочно разбросанные по всему куполу. Звезды!..

Что они собой представляют? Далекие миры? Обжитые планеты? Бесчисленные солнца Вселенной?

Они меня всегда смущают, звезды. Помню, в детстве я боялся их почему-то. Вижу себя на зароде сена. Лежу и смотрю в небо. Звезды приблизились к моим ресницам тоненькими ниточками лучиков. Я их боюсь, этих лучиков, и хочу крикнуть дедушке, чтобы он проснулся. Но я не кричу, а мужественно выдерживаю натиск звезд. Их все больше и больше. Они тянутся ко мне со всех сторон, опутывают, как витками пряжи. И вдруг одна из звезд падает. Срывается, как горящий уголек, и летит вниз – малюхонькая, сгорающая в пространстве. Еще одна звезда падает, и я кубарем скатываюсь с зарода… и реву во всю глотку. Чего я испугался? Или мне жаль было сгоревших звезд? Может, я тогда подумал, что вот, мол, лежу на зароде сена и вдруг сорвусь в бездну и сгорю. А я хотел жить, жить!..

Еще вспомнил, как мы ловили падающие звездочки с Гутей. Да, да, с Гутей. С милой, незабвенной Гутей. И эту строптивую девушку тоже зовут Гутей? И она похожа на ту Гутю! Или мне так кажется?

…Вижу, как сейчас: мы стоим с Гутей на крутом берегу Енисея и смотрим в звездное небо.

– Давай поймаем звездочку, – говорит она.

– Вот еще выдумала! Разве звезду поймаешь? – Парнишка я был земной, на ржаной закваске замешенный. Куда мне до ловли звезд!

– Летит, летит! Чур, моя, – кричит Гутя и держит ладошки: туда должна упасть звездочка. И конечно, звездочка не долетела до земной Гути!..

– Дайте я понесу ваш саквояж, – говорит женщина в беличьей шубке.

– Да что вы! В моем саквояже весу три фунта. Стопка бумаги, две книги, полотенце, мыло и зубной порошок.

– В командировку едете?

– Да. Хочу встретиться с бывшими партизанами и, может, что-нибудь напишу к сорокалетию.

– Из газеты?

– Да нет. Просто писатель.

– Писатель? И у вас есть книги? Или только начинаете?

– Писатели – народ такой: всю жизнь только и делают, что начинают. – И я назвал себя.

Женщина чуть замедлила шаг и резко взглянула на меня. Чему она так удивилась? Говорит, читала мой роман и книжку повестей и рассказов. Голос у нее стал как будто глуше.

– В романе у вас «город на Енисее» – Красноярск?

– Он самый.

– Я так и подумала. Только проспект Мира ничуть не похож на Невский в Ленинграде. Куда до Невского! Там что ни дом, то музей. Пройдешь по Невскому, и шея болит.

Это верно. На Невском так: шея болит.

– А вот про гору Талгат хорошо написано. И правда, Талгат величественный. Я так и вижу Талгат. Синий дымок над Даурском. В романе у вас Елинск, кажется.

Я пристально посмотрел на женщину. Она опустила глаза.

Моя землячка? Кто же? Кто?

«Ты помнишь? Помнишь?» – долбит меня изнутри какой-то дятел, и я решительно отмахиваюсь: «Не помню! Да в самой Потаповой я не был с тридцатого года». И спрашиваю:

– Вы что, бывали в Потаповой?

Женщина ответила так тихо, что я едва расслышал:

– Давно еще. Очень давно. Гостила у тетушки.

– Я потаповский уроженец, – намекаю.

Женщина не отозвалась – не назвала ни своей фамилии, ни тетушкиной. Примолкла и ускорила шаги, чтобы поравняться с дочерью.

Кто же она? Кто?

Вчерашнее молчит. Оно отговорило, отшумело и только иногда напомнит о себе, как эхо в горах. Ты подал голос минуту назад, а эхо только сейчас вернуло его. И ты не узнаешь собственного голоса. Эхо никогда не повторяет с точностью, а несет нечто свое, похожее, приблизительное.

Чья же она? Чья?!

Скорее всего, Скрипальщикова. У них было много родственников за пределами деревушки Потаповой. Они меня помнят, Скрипальщиковы!.. Еще как помнят!.. Но ведь это же было так давно!..

Вот и база автороты. Обширный двор. Автомашины всюду – разные, всякие. Они, как причудливые великаны, погрузились в волшебный сон. Туполобые, заиндевевшие, громоздкие. Мне кажется, они о чем-то думают. Это, наверное, про них говорят шоферы: «лбом прошибают дорогу». И в самом деле, лбы у них крепкие, железные. Выдержат.

У одной автомашины – трехтонки – трепещет рыжее пламя, как девчоночья косичка. Шофер в белом полушубке копается в моторе, выпятив спину.

Мы прошли в контору автороты – в диспетчерскую. Прокоптелая комнатушка с низким потолком забросана окурками. Посредине краснеет чугунная печка. Она топится отработанным маслом. Сонный диспетчер за грязным, обшарпанным столом сообщил, что дорогу в Харламовск перемело и что «клин» потянут только к вечеру.

– Если Субботин согласится пробить дорогу, тогда уедете, – пообещал диспетчер.

Гутя, как только вошла в диспетчерскую, сразу же спряталась в угол, в тень. И мать с нею.

Чувствую, женщина смотрит на меня из темноты, а я не вижу ее.

Неужели Скрипальщикова?..

Появился Субботин, тот самый шофер, что возился возле мотора в ограде, и будто заполнил собой всю конторку.

– До Харламовска пробьюсь, – гудит Субботин басом, – а до Талой – нет. Что я вам, бульдозер, что ли? Пусть старый Гук пробивает.

– Гук вечером вернулся из Тасеевой. Утром выедет в рейс вслед за тобой.

Они долго препираются, что-то доказывают друг другу, и, наконец, Субботин получает путевку, в которую диспетчер вписал трех пассажиров и получил с каждого по десять рублей.

Идем все вместе к машине, возле карбюратора которой танцует пламя. Субботин убирает горящую паклю и говорит мне, что он теперь разогревает мотор по новому методу. Горячей водой заливает не радиатор, а рубашку блока.

– А то ведь как получалось: зальешь кипятком радиатор, а вода в трубках тут же остынет. Почему? А потому, что радиатор приспособлен не для сохранения тепла, а совсем наоборот.

И вот великан проснулся. Взревел, как бык. Все его мощное тело затряслось, как в лихорадке. Может, он недоволен, что его разбудили среди ночи?

– По заносам знаете какая поездка? – бурчит Субботин. – Это же как на фронте. В точности. Было дело, поездил по фронтовым дороженькам. Навек запомнились. Три машины вдребезги, а я вот – дома. Порядок. В семнадцатой Гвардейской от первого до последнего дня войны.

Из воспоминаний Субботина еще не ушла война.

– Давно шофером? – спрашиваю.

– С осени тридцатого. Еще на АМО мял степь в Хакасии.

– Шофер бывалый!

– Тертый. – И, взглянув на женщин: – Ну, давайте размещаться. Женщин придется взять в кабину. Такое дело, браток. Женский пол. Ничего не попишешь.

Я успел перехватить взгляд Гути. Надо было видеть, как смотрела она со стороны на шофера Субботина! С ужасом, страхом, с отчаянием. И как только Субботин распахнул дверцу кабины, она попятилась, приговаривая: «Нет, нет, нет!»

– Что ты, Гутя? Что?

– Не поеду в кабине, – отрезала Гутя.

Даже шофер и тот удивился.

– Любопытно! Кабина, конечно, не горница. А нос будет на месте – не отморозите.

– Я поеду в кузове.

– Гутя!

Строптивая Гутя зашла с другой стороны машины и полезла в кузов.

– Там лежит доха моя. Надень ее, красавица. Иначе не доедешь до Харламовска.

– Придется мне лезть в кузов, – сказала женщина. – Она же там замерзнет.

– Нет, нет! – крикнула Гутя. – Если ты не поедешь в кабине, я совсем не поеду.

Шофер захохотал:

– Вот девка! Ей дают рубль, а она кричит – дайте три копейки. Бывает же такое!

Кое-как уселись. Женщина в кабину с шофером, а я в кузов. Гутя сразу же отодвинулась в противоположный угол и поглядывала в мою сторону, как звереныш. Ну и дикарка!..

Субботин разворачивает машину, чтобы вывести в ворота. Резиновые скаты жестко мнут утоптанный снег, и он зло скрежещет, будто трется железо о железо. Два рукава света метнулись по всей базе автороты. Лбистые великаны прощально мигнули бельмами сотен фар и опять погрузились во тьму тихих сновидений.

– Наденьте доху! – кричу я Гуте, и сразу точно молния сверкнула – таким взглядом одарила меня молчаливая Даная. – Ну что ты так дичишься? Тебя прогвоздит в этом пальтишке, и ты опять захвораешь, – говорю я ей нарочито резко. «С ней только так и надо разговаривать, – думаю я. – Ишь, надула губы. Мать перед ней стелется дымом, а она готова пинать ее».

Машина резко накренилась на повороте, и я перекатился в угол кузова к Гуте. Как она взглянула! Бог мой!

– Да ты не бойся, я не волк – не укушу. Я в доху тебя одену. Хотя бы ради твоей матери. Понимаешь? – И без лишних слов накинул ей пропахшую бензином и автолом доху на голову и спину.

Молчит. Руки засунула в рукава и вся сгорбилась, точно доха легла на нее стопудовым грузом. Я сел рядом и накинул себе на спину валявшийся в кузове брезент.

Белое равнинное безмолвие.

Мороз действительно лютый. Прижигает щеки и руки, словно каленым железом. Я чувствую, как меня пробирает насквозь – от макушки до пальцев ног в валенках.

Ледяные минуты на ветру тянутся нудно – целую вечность.

Идет ровное, тщательно выскобленное ветром шоссе. Но вот оно покатилось под уклон, и тут началась беда. Шофер попросту таранил снежные заносы. Машина подпрыгивала, как норовистый жеребец. Визжала, трещала, а мы с Гутей бились друг о друга. Я обхватил ее правой рукой, а левой держался за борт, и все-таки нас перекидывало из стороны в сторону.

– Ну дорога, черт бы ее подрал!

Гутя не жалуется. Ей, кажется, все равно, как бы ее ни кидало и куда бы ее ни бросало.

– Не замерзла? – спрашиваю.

– Н-нет.

– А у меня пальцы ног начинает прихватывать.

– И… у меня… тоже.

– Ну вот. А говоришь – не замерзла. Ты же совсем отморозишь ноги в этих тонких чесанках.

– Они у меня и так были обморожены. И руки тоже.

– Вот еще девчонка! Что же ты не села в кабину? Постучать, чтобы остановились?

Она опять чего-то испугалась.

– Нет, нет, нет…

– Какая же ты несговорчивая! Вот что. Давай дохой укутаю тебе ноги, а сами укроемся брезентом. На ветру сейчас не сорок градусов, а все пятьдесят пять.

Она молчит. На все согласна. Я так и сделал. Укутал ее ноги, и накрылись брезентом. Теперь мы рядышком. Я не вижу под брезентом ни ее лица, ни ее глаз, но чувствую ее жаркое дыхание.

Спрашиваю:

– Твоя мама Скрипальщикова?

– Почему Скрипальщикова? Мельникова.

– Мельникова? Это она в замужестве стала Мельниковой? А девичья фамилия какая? Скрипальщикова?

– Вот еще! С чего вы взяли? Она всегда была Мельникова.

– Всегда?

– Конечно, всегда.

– И твоя фамилия Мельникова?

– Н-нет. Это только мамы фамилия.

– Ну а твоя?

Гутя попыталась отодвинуться от меня, но нас опять тряхнуло, и мы стукнулись головами.

– Не больно?

– Нет.

– А у какой тетушки жила твоя мама в Потаповой?

– В какой Потаповой? Первый раз слышу. Это вы обознались, наверно?

– Она сама сказала, что жила в Потаповой у тетушки. А я там родился. Всех жителей деревни знаю. Вот и спрашиваю, у кого она там жила?

– Мама никогда не говорила об этом.

Я подумал: как же так? Она же сама сказала, что жила у тетушки в Потаповой. Мельникова? Такой фамилии у нас в деревне не было. В этом я уверен. Мельникова? Постой, постой!

– А звать ее как, твою маму?

– Так же, как и меня.

– Так же, как тебя?!

Ее звать Гутя! Гутя! Это же она, она, она! Но что со мною? Отчего у меня так перехватило горло – слова сказать не могу. Гутя! Та самая Гутя!

«Ты помнишь? Помнишь?!»

Нет, нет, не может быть. Но имя, имя! Я звал ее Гутей. Она гостила у тетушки, учительницы. Олимпиады Петровны. Тетушка такая полная, с родинкой на верхней губе.

Когда это было? Давным-давно! Осенью двадцать седьмого года – тридцать лет назад!

Гутя – мать Гути!

И дочь похожа на мать.

Но что с дочерью? Больная она, что ли?

Спрашиваю:

– Ты что так испугалась, когда на станции заглянула в пустой товарный вагон?

Гутя резко откачнулась от меня, будто я ее ударил.

– Зачем вам? Зачем?! – вскрикнула она.

– Да так. Просто так. Там же ничего не было в том пустом вагоне, а ты испугалась и даже заплакала.

Молчит.

– Вы давно живете в Харламовске?

– Как родилась, так и живу.

– Большое село?

– Большое. Увидите.

– Отец в Харламовске работает?

– Ну зачем вам все это знать? Вот еще пристали!

Не очень-то разговорчивая Гутя-дочь! А я не мог не говорить. Вот тут, рядом, в кабине, Гутя-мать, которую я любил в детстве! Она была моей первой ранней весной. Я чувствую, что и она сейчас думает обо мне. Что она думает? И почему она не назвала себя сразу? Испугалась неожиданной встречи или что другое помешало ей? Счастлива ли она, Августа Петровна Мельникова? И почему она так и осталась Мельниковой? Кто ее муж?

Мороз жмет, лютует. Шофер ведет машину стороною от шоссе, подальше от заносов.

Выехали на паровое поле. Пашня щетинится гребнями окаменевшей пахоты.

Что за дорога по паровому полю – рассказывать нечего. Нас в кузове трясло, аж зубы цокали. И вдруг машина куда-то ухнула и остановилась. Мотор работает.

Субботин вылез из кабины, сдвинул ушастую шапку на лоб, оглядывается.

Еще раз скрипнула железная дверца кабины, и вот – Августа Петровна. Она стала на подножку и заглянула в кузов. Наши глаза встретились, и мы узнали друг друга. Я хочу что-то сказать и не могу. И она тоже испугалась и позвала Гутю: не замерзла ли дочь?

– Нет, – коротко ответила Гутя.

Подошел шофер.

– Ну, граждане, тут мы, кажется, крепко сели. И как я сюда заехал, не понимаю! Это же Мамушкина кривулина, дьявол ее дери. В ноябре я залетел в эту же кривулину и просидел часа три. А тут еще со мной девчонка ехала с ребенком. Парень от нее сбежал из Харламовска, вот и кинулась в погоню за ним. Он на машине Тишкова удрал в Уяр, а я шпарил следом, да отстал. – И, что-то вспомнив, дополнил: – Ну и девка! Говорю ей: «Заморозишь ребенка, холера!» А она, дура, твердит одно: «Я его должна догнать», – и все такое прочее…

Не помню, что еще сказал шофер. Случилось странное и неожиданное. Гутя-дочь спрыгнула с машины и быстро пошла к шоссе. Гутя-мать за нею. Я слышал: «Гутя, Гутя! Гутя!» – но дочь не оглянулась, а потом побежала.

Они уходят все дальше и дальше, теперь уже по шоссе. Фигура матери в беличьей дошке сливается со снегом. Вот они совсем скрылись. Шофер тоже смотрит им вслед, потом повертывается ко мне и, вытаращив глаза, растерянно говорит:

– Да ведь это же она и есть, та самая девчонка, которая тогда со мной ехала в кабине!

– Да что вы, она сама ребенок! – усомнился я.

– Она, она! Побей меня гром, она! И Гутей звать. Она самая. Потому она и в кабину не села, чтоб я не узнал ее.

– Надо же догнать их! Куда они пошли?

– Это же не девка, гвоздь со шляпкой. Вот вылезем на дорогу и газанем.

И вдруг как громом:

– А где же у нее ребенок?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

По словам шофера Субботина, Гутя полюбила такого парня, который перекрутил не одну девчонку в Харламовске. Она поверила тому парню, бросила девятый класс и убежала с ним на прииск Мину. Парень там запил. Что ни день, то пьян. Ужас как пил. Потом у молодоженов появился ребенок, сын, и они его назвали Сашей. Парень тот совсем сдурел: допился до того, что его выгнали с прииска. Звали его Геннадием Шошиным, а попросту – Гешка. Когда-то он работал худруком клуба в Харламовске, играл на баяне и даже сочинял маленькие пьески на злободневные темы – чаще сатирические. А потом… потом Гешку с треском высадили из харламовского клуба. За что? Субботину неизвестно. И только одна-единственная понимала Гешку и любила его – Гутя Бурлакова, дочь бывшего харламовского председателя райисполкома.

С прииска молодожены переехали в Харламовск к родителям Гешки. У стариков Шошиных Гешка был единственный, запоздалый сын. Мать, Елизавета Панкратьевна, которую знал шофер Субботин, родила Гешку на тридцать девятом году жизни. Отец Гешки, Павел Васильевич, работает на сушилке в харламовском Заготзерно и не раз бывал в рейсах по колхозам района с шофером Субботиным.

Не зажился Гешка у отца и матери. После ноябрьского праздника, в прошлом году, Гешка подрался в клубе с каким-то парнем. Шошин угодил в милицию. Отец выручил сына, но дома заявил: пусть сын выбирает одно из двух – либо пойдет работать в мастерские МТС, либо вот тебе порог, а за порогом – семь дорог, катись по любой.

Гешка выбрал последнее. Собрал свои пожитки в чемодан да к чайной, где всегда останавливались машины Уярской автороты. Сел на попутную и помчался на станцию Клюквенная.

Гутя с ребенком кинулась за ним, но не догнала. И мороз такой был – на рекостав, а тут еще снегу выпало по колено и шоссе перемело.

Возле чайной стояли три машины, и Гутя попросилась к шоферу Субботину…

Субботин. Куда тебя несет, спрашиваю! Подожди до утра. Сами не знаем, как пробьемся в Уяр.

Гутя. Я должна уехать, сейчас уехать. Я не могу ждать до утра. Не могу! Пожалуйста, прошу вас! Пожалуйста. Он только что уехал.

Субботин. Кто уехал? Куда?

Гутя. Муж мой. На станцию Клюквенная.

Субботин. Сбежал, что ли?

Гутя. Это все из-за моего отца. Может, знаете – Бурлаков. Председателем райисполкома был.

Субботин. Бурлаков? Здорово. Из-за твоего отца я сам чуть не погорел, черт бы его подрал. Сам же дал указание, чтобы я со своим отрядом машин вывозил лес из харламовского колхоза, а потом, когда колхоз отказался платить автороте за машины, Бурлаков отмахнулся: знать ничего не знаю! И указаний никаких не давал. Сом, а не человек. И правильно сделали, что сняли с председателей. Как-то он будет теперь работать директором совхоза – посмотрим. Человека он не уважает, твой отец. Вот в чем вся штука.

Гутя. Да, да, он всегда такой был. Я еще в прошлом году с отцом окончательно разругалась.

Субботин. А кто твой муж?

Гутя. Он работал здесь в клубе. Геннадий Шошин. Пожалуйста, поедемте. Надо захватить поезд на Красноярск.

Субботин. Но куда же ты с ребенком? И завернула-то как! Эх ты, «мама»! Ты же его заморозишь. Соображаешь?

Гутя. Я скорее сама замерзну. Нет, нет. Ничего не случится. Пожалуйста!..

Субботин. Да мне надо бы задержаться в Харламовске на часок. Я же только что привез хлеб из Хайдака. Ну вот. Поужинать надо. Впереди – трудная дорога. Эй, Гук! Гук! Ты увезешь женщину с ребенком на станцию Клюквенная?

Гук. Привет твоему дядюшке, Субботин. Вези сам. У меня есть пассажирка в кабине. Будь здоров, старый мерин!

Субботин. Сам ты старый мерин! Нет, Гук тебя не возьмет. Что же, давай садись. Поужинаю дома. Надевай мою доху, укутай хорошо ребенка – и газанем!..

Так вот почему Гутя испугалась дохи! В эту же доху совсем недавно она кутала ребенка…

Не суждено было Гуте догнать Гешку…

– Приехали мы тогда на станцию с большим опозданием. Я же сказал: занесло меня в Мамушкину кривулину. Ну вот. Тот поезд на Красноярск уже ушел. Она как узнала, так в голос. Сидит в дохе и ревет на весь вокзал. Люди подошли, уговаривают. Ничего не соображает. Твердит одно: «Мне надо ехать!» Час я возле нее протолкался. Потом взял доху и хотел уйти. Она вцепилась мне в рукав, как пиявка: «Увезите в город, пожалуйста!» Совсем ополоумела. «Как же, говорю, могу увезти тебя в город, если у меня туда рейс не лежит?» А тут еще кто-то со стороны подошел и говорит: «А что, если газануть по Московскому тракту, поезд можно догнать». Легко сказать – газануть! Тут хлеб с глубинок вывозить надо, а я бы взял и газанул. «Газануть, – говорю, – можно в своей квартире пешком на кровать, а не в дальний рейс на государственной машине!» И все такое, разнообразное.

Помолчав, Субботин опять вспомнил:

– Где же у нее ребенок? Или она в Уяр ездила с матерью?

– Я же встретил их в поезде по пути из Красноярска. Слышал, как мать сказала, что Гутя будто из больницы.

– М-да. Ну а теперь будем откапывать машину…

Небо прояснилось и поднялось выше. Мы с Субботиным взялись за лопаты, и через полчаса нам стало до того жарко, что даже небо зардело, будто мы его подпалили.

Начиналось утро.

Субботин притащил откуда-то три толстые жерди, подсунул их под задние скаты, сел в кабину и включил заднюю скорость. Колеса визжат, а машина на одном месте. Чуть вперед, чуть назад. Снег хрустит, поет и чернеет, смешиваясь с землей. Я толкаю машину то спереди, то сзади. Бились часа полтора, пока выбрались на пригорок. Взмокли до нитки.

– Вот так же было под Брестом, – припоминает Субботин, закуривая махорочную цигарку. – Грязища – страшная. Вез снаряды. А тут бомбежка. Дорога шла под уклон, и я газанул на всю железку. «Была не была!» И вдруг – баранку выбило из рук, и не успел я опомниться, как газик мой отбросило в сторону. И как раз в этот момент рванула фугаска на том самом месте, где машина была. Если бы баранку не выбило – конец мне. Шлепнуло бы, как яйцо всмятку…

Двинулись в обратную сторону, в объезд Мамушкиной кривулины.

– Пожалуй, мы теперь их не догоним? – говорю.

– Да, прокопались.

И вдруг – козы. Дикие козы. Мы едем на них – стоят. Глаза вылупили и любуются. Субботин остановил машину.

– Всегда так! Когда возьмешь малопульку – никого не встретишь. Ни коз, ни куропаток.

Тонконогие, стройные, с торчащими ушами, козы глядели на машину с таким недоумением, словно хотели уразуметь, что еще за диковина движется по морозному простору. Я вижу, как козы беспечно потряхивают белыми курдюками.

– Ну твари! Ну твари!

– Красавцы.

– Картина! – и Субботин дал частую очередь сигнала. Козы кинулись прочь к опушке леса.

И опять машину подбрасывает на мерзлой пахоте.

– Это разве порядок, а? – говорит Субботин, – Сколько машин гробим на таких дорогах! Осенью – грязища, весной то же самое. Зимой – терпимо, но опять-таки – снег, постоянные заносы. А хлеб надо вывозить с глубинок и с харламовского Заготзерно. Так или нет?

– Ну а если поставить щиты у шоссе?

– Щиты? Не спасут. От грязи щитом не прикроешься. Надо шоссе заасфальтировать. А потом лес посадить для защиты от снега. Можно такое мероприятие провернуть? Можно!

И еще раз машину отчаянно тряхнуло, но сугроб мы проскочили. Поле пошло под уклон, к опушке леса. Машину трясло как в лихорадке. Вцепившись руками в специальную железную скобу, пригибая голову, я утюжил верх кабины шейными позвонками.

Руки Субботина, черные от въевшегося масла, точно впаялись в баранку.

– Вот так же кидало машину на Калининском направлении. Здорово кидало! – опять вспоминает Субботин. – Один раз снаряд разорвался под задним скатом. Кузов – вдребезги. Очнулся я к вечеру метров за семь от дороги. Лежу лицом в небо и никак не могу понять, что со мной приключилось. С месяц в ушах звенело, а так ничего – нормально. Потом у Пскова… Держитесь!

Моментально надвинулся сугроб, а затем меня кинуло вверх, вниз и в дверь, да с такой силой, что я кубарем вылетел из кабины и тут же почувствовал, как лицо обожгло иглистым холодом.

Уткнувшись передним скатом в кювет, машина заглохла. Теперь она стояла поперек шоссе, будто мы собирались поехать в открытое поле вдогонку за куропатками, которые только что перелетели от обочины шоссе метров на двести в сторону.

Копаем, копаем, копаем!..

Чуть назад, чуть вперед. Из радиатора вырывается пар, как из ноздрей запаленного мерина. Сколько же приходится выдерживать машинам на таких дорогах?! Едем дальше. Устали как черти.

Над кромкой леса выглядывает солнце, тусклое, запорошенное морозной мглою.

Вперегонку друг за другом бежали березы и редко – лохматые сосны.

Вдали, в низине, похожей на чашу гигантских весов, показался Харламовск, поднявший к небу столбы белесого дыма. И там где-то, в одном из домов, Гутя-мать и Гутя-дочь!.. Похоже, что я еду на свидание со своей первой любовью. Конечно, Августа Петровна – не Гутя сейчас. Давным-давно не Гутя, как я не безусый Алешка-клоун.

Годы, годы, годы!..

Сколько их прошло – разных и всяких?

Страшно оглянуться. Тридцать лет минуло! Тридцать лет! По сравнению с вечностью это ничто, одно мгновение, что ли. Ну а для меня и Августы Петровны не за горами старость… В душе у меня нарастает какая-то странная, тихая и задушевная песня про Гутю-девочку, которую я любил когда-то! И в то же время я вижу Гутю-мать в беличьей дошке… Как она вдруг потупилась, когда узнала меня, и ускорила шаги.

Я хочу напомнить ей, если она забыла…

3. О ЧЕМ ЗВЕНИТ СТРУНА?

Гутя. Гутя!

Я вижу ее шестнадцатилетней девочкой, с большими синими глазами. Как забавно она поднимала брови, когда слушала меня. Я принес охапку осенних цветов, и она, уткнув нос в цветы, нюхает, нюхает, а потом глядит на меня и недоумевает: «Они ничем не пахнут, как неживые». И мне стыдно, что цветы ничем не пахнут.

Вижу староверческую часовню на берегу Жулдета, и крики, крики. Истошные, дикие крики. Беззубое старье лезет с палками и орет, орет.

Вижу, как мы карабкаемся на высокий хребет Талгата, и Гутя держится за мою руку и охает: «Ох, боюсь! А вдруг сорвемся?» Но мы не сорвались. Ветер звенел у нас в ушах, коршун одиноко кружился в струистой синеве у ног наших, возле Талгата, и нам было так весело и хорошо, что дух захватывало.

Наивное, смешное время!

Я тогда думал: никогда не расстанусь с Гутей, мы вечно будем вместе. Вот так и будем идти по жизни, поднимаясь с горы на гору.

Но странно. Себя я не вижу мальчишкой. Только она передо мною – в белом платье, когда у ног ее летали ласточки, или в черной юбочке, или в красивом городском пальто. Вижу ее в лодке на Енисее, и той страшной ночью в часовне. Такая красивая, тоненькая, нарядная! И я ее назвал Ласточкой…

Ласточка прилетела к нам в деревушку Потапову ранней осенью, когда на березах едва тронулись желтизною листья, а над обмелевшим Енисеем курились туманы, и только что начинали жать рожь, и мы, мальчишки, ездили в ночное на сочные отавы нагуливать лошадей.

Смутная, далекая пора!..

Какой я был в ту памятную осень – не помню. Говорят, что я был задиристый, драчливый, и все собаки на деревне были моими злейшими врагами.

В то утро, когда я вернулся из ночного, меня послали на Енисей за водою. Двухколесная таратайка, кадушка, привязанная к таратайке, и наш прославленный на всю деревню мерин-битюг, прозванный Архимандритом, из которого рысь не выбьешь даже оглоблей.

Вижу сияющее солнечное утро – радостное и необъятное. Небо казалось голубым котлом, перевернутым над деревней. Летали ласточки и стрижи. Их было так много, что они крыльями толкали друг друга.

Карий Архимандрит лениво шлепал своими большущими копытами. Я, конечно, не мог проехать по деревне без того, чтобы не почудить. Нравилось мне что-нибудь изображать такое, над чем хохотали бы не мальчишки, а взрослые. Меня так и звали – «клоун». Архимандрит позволял мне проделывать с ним некоторые фокусы.

Помню, как я надумал завершить путь ногами вверх.

По оглобле добрался до седелки и, ухватившись руками за сыромятную перетягу, стал на голову, раздвинул ноги. Номер мой сразу потянул. Хлопали створки окон, раздавались охи и ахи, бабы взвизгивали, мужики ругались, как и положено, а я тем временем проделывал разные фокусы. Мальчишки гужом валили за таратайкой. И вдруг на завалинке дома Скрипальщиковых я увидел ее! Не молнию, но ярче молнии! В белом-белом платье. Она хохотала. Если бы я мог, я бы ногами пихнул небо и опрокинул бы котел вместе с солнцем, только бы она хохотала, хохотала! Я не знал, кто она, откуда, надолго ли. Все это не имело значения. Она хохотала! Она заметила меня! Тут уж никакая сила не заставила бы перевернуться с головы на ноги. Я так и поехал под яр к Енисею. На ровной дороге я держался хорошо, а тут потерял равновесие и свалился на дугу, а потом через оглоблю и голову Архимандрита – наземь. Из губ и носа хлынула кровь.

Заехал на таратайке поглубже в воду, обмыл пригоршнями лицо, начерпал кадку воды, завязал ее холстиной, а кровь из губ и носа все еще текла. Оглядываясь, я видел, что на пригорке стоит она с мальчишками и смотрит в мою сторону. Ветер обжимал ее ноги белым платьем. И волосы ее раздувались. Они мне показались необыкновенными, золотыми. Таких волос я ни у кого не видел. И вся она в лучах солнца светилась, как перистое облако. Я посмотрел на себя. В отражении прозрачной воды мои жесткие черные космы торчали в разные стороны, и физиономия имела весьма приблизительное сходство с человеческой. Я готов был простоять в воде до рекостава, но Архимандрит сам потащил таратайку в гору. Нет, я не оглянулся на пригорок. Но видел ее, кажется, спиною, затылком, локтями. Потом от ребятишек узнал, что она племянница приехавшей новой учительницы и что будет жить с тетушкой в доме богатея Скрипальщикова.

Дома собирались на пашню жать рожь. Но какая тут может быть рожь, если я только что искупался в лучах солнца? И я, конечно, удрал. Спрятался куда-то, а потом, когда дедушка с матерью уехали на пашню, вернулся домой, сменил холщовую рубаху на сатиновую, а штаны надел суконные, в которых ходил в дербинскую школу прошлой зимой, и хотел было пойти к дому Скрипальщиковых, только вот ноги смущали. Броднишки ссохлись, сапожонки продырявились, ну а дедушкины бахилищи – не по ноге пришлись. Закатал штаны, погляделся в зеркало, пригладил торчащие вихры и отправился.

И чем ближе я подходил к дому Скрипальщиковых, тем сильнее стучало сердце.

Ее не было на завалинке.

Тихий, тихий переулок. Не знаю, почему меня понесло переулком, но я шел, шел, пока не уперся в берег Жулдета.

Здесь в старину было кладбище. Жулдет давно подмыл берег, и теперь местами торчали из отвесного яра рыжие гробы-колоды, в которых когда-то старообрядцы хоронили предков. Каждую весну в половодье, когда Жулдет подступал к яру, упорно подмывая крутой берег, земля гулко обрушивалась вместе с гробами.

Берегом я вышел к часовне, которая стояла возле обрыва. Ее восточный угол чуть наклонился над яром. Еще одно-два полноводья, и старообрядческая часовня рухнет, и тогда Жулдет унесет ее в Енисей, а там и до самого Ледовитого океана.

Старушонки каркали: часовню-де подмыло, потому что люди позабыли старую веру и приобщились к «анчихристовой никоновой щепоти».

Двери открыты. В глубине часовни тусклые старинные иконы, маленький алтарь, огрызки восковых свечей, два окошка в сторону Жулдета и – сырая прохлада.

Когда я заглянул в дверь, то увидел что-то белое. Сперва хотел бежать, но потом осмелился и подошел к порогу.

Белое двигалось.

И вдруг в пучке света я увидел девчоночью голову. Она? Не может быть! Мне стало до того жарко, что на лбу выступил пот. Хочу войти в часовню и боюсь. Аж зубы цокают. Мало ли чего ни говорили про часовню! И что там ночами подавал скорбный голос протопоп Аввакум, и Марфа-посадница орала благим матом, и черти там бесновались в зимнюю пору, и ведьмы устраивали шабаш.

Она остановилась в раме дверей. Ее белое платье светилось от солнца до того ярко, что больно было смотреть. Синие глаза. Синее неба, синее воды в Бездонном озере Покровского бора, где я однажды чуть не утонул. Шея высокая. Чуть вздернутый носик, белые зубы, упрямо вскинутый подбородок, и сама тоненькая. На щеках и переносье веснушки. Поблекшие, осенние, но еще не ушли совсем. Сперва она глядела удивленно, потом губы ее тронула улыбка.

– Это ты ехал на голове?

И голос! Я еще не слышал, чтобы так красиво, певуче выговаривались обыкновенные слова.

– Ты будешь клоуном, да? Парнишки говорят, что ты – клоун. Тебе нравится быть клоуном?

Молчу. Я вижу ее, вижу, вот что важно! Она все еще стоит в дверях. Батистовое платье со складочками. Полуботиночки, какие не сошьет ни один деревенский сапожник. Руки голые по локоть, кажутся медными.

– Ты немой, да?

Что я мог ответить? Собственные слова показались мне до того скудными, истоптанными, деревенскими, что я готов был провалиться до рыжих гробов, на которых стояла часовня. Не знаю, как у меня вышло, но я вдруг ни с того ни с сего начал читать наизусть «Братьев-разбойников»:

Не стая воронов слеталась

На груды тлеющих костей…

На ее пухлых губах растаяла улыбка, и глаза округлились и не мигали. Веснушки ярче выступили на переносье, а на щеках совсем исчезли: щеки залились таким густым румянцем, что только зубы сверкали. А я читал, читал – довольный, разгоряченный, неукротимый, воображающий, что и сам из той же шайки разбойников:

Зимой, бывало, в ночь глухую

Заложим тройку удалую…

И я мчусь, мчусь с разбойниками куда-то в соседние деревни – в Даурск, Езагаш, в Караул, в Дербино, Покровку, в Смоленку, и мы – рубим, рубим, грабим богатеев, а потом с гиком и свистом мчимся по какой-то улице и заезжаем в чей-то богатый дом:

Хозяйку громко вызываем.

Вошли – все даром: пьем, едим

И красных девушек ласкаем…

Она не смела перебить меня – разбойника. Стоит в дверях не шевелясь. А меня несет, несет, как ветром! Не зря же я ночами с восьми лет просиживал над Пушкиным. Я его любил, воображал, что он разговаривает со мною своим голосом из книги и что мы с ним – единоутробные братья, что ли. Случалось, дедушка отбирал лампу, тогда я забирался в подполье и там, при свете коптилки, зубрил поэмы Пушкина. Я их шептал во сне и наяву. Я их громогласно орал на всю деревню. Я хотел, чтобы все, решительно все – и старые и малые – знали стихи Пушкина.

Я видел, что и она – племянница новой учительницы – захвачена Пушкиным, как ураганом.

Сидим и ждем. Один уж тонет…

Бьют, бьют разбойников. Вот и брат получил два камня по башке.

И хлынула на волны кровь…

Его вытащили разбойники, но он не протянул долго…

Близок, близок конец поэмы, и я уже не разбойник… Начинаю чувствовать собственные руки и прячу их за спину. Последние стихи не выговариваю, а заглатываю, сгорая от смущения и неловкости. Переступаю с ноги на ногу и не смею поднять глаз. Куда девалась моя разбойничья смелость? Все пошло прахом. Замолк Пушкин, и я окаменел. Слышу, скрипнули полуботиночки. Она подошла ко мне. Я чувствую тепло ее рук, вижу складки платья и запыленные носки голубых полуботиночек.

– Ты хорошо читаешь.

Молчу.

– Я столько не могу наизусть.

Слышу: ветерок пронесся над тополями возле берега, и они зашелестели.

– Ты в какой группе учился?

– В пятую перешел.

Это была правда. Я закончил четыре группы.

– А я закончила девятилетку и теперь буду готовиться в институт.

Хочу спросить, что такое «институт», и боюсь. Разве можно показать себя неотесанным балбесом в глазах такой девушки?

– Я подумала: тебе лет пятнадцать. Ты такой рослый, сильный.

И тут я вру:

– Мне пятнадцать и есть.

Какая важность! Год прибавил.

– Десяти лет пошел в школу, да?

Киваю головой. Да, мол, да.

– Ну что ты в землю смотришь?

Мне легче поднять трехпудовый куль с рожью, чем собственную голову.

– Давай познакомимся. – И протянула розовую ладошку. Я сжал ее добольна, чтоб она почувствовала, какой я сильный.

– Ой, что ты! У меня же не деревянная рука. Ну вот. – И назвала себя: – Гутя.

– Алеха.

Брови ее вспорхнули на лоб.

– Почему «Алеха»? Алексей?

Я терпеть не мог Алексея. Это же ясно-понятно: «Алексей – полно пузо карасей».

– Алеша, значит.

Час от часу не легче. Меня так и дразнили: «Алешка-лепешка, в пузе поварешка».

– Я на год старше тебя, значит, ты должен меня слушаться. Согласен? Вот. Я ведь закончила девятилетку в Минусинске, а ты еще только перешел в пятую группу.

У меня хватило смелости спросить:

– А сколько тебе лет было, когда пошла в школу?

– Тетушка меня готовила дома. Пяти лет я уже читала. А в третью группу пошла, когда мне исполнилось восемь лет. Потом захворала и год не училась.

Вот что, значит, тетушка учительница!

– А кто у тебя родители? – спрашивает.

– Родители? – голос мой начинает крепнуть.

– Старообрядцы?

– Как бы не так! Совсем в бога не веруем. Ни дедушка, ни я. И икон у нас нету. Потому – бога нет, а есть попы, которые дурачат народ. Я скоро вот в комсомол вступлю.

– Ты не сказал, кто твои родители?

И тут меня понесло!..

– Родители? Отца нет. Я с дедушкой и матерью. А дедушка у меня грамотный. При царе был волостным писарем, а сейчас столярничает и колесничает. И хлеб сеем. Мать… мать – что! Неграмотная. Из хохлуш.

Биография оказалась, к моему ужасу, чересчур короткой, и я ее дополнил предками:

– У дедушки дедушка каторгу отбывал на медном заводе. Он был декабристом. Еще давно-давно!

– Правда?

У дедушки в подполье есть такая книга с гербами, с печатью и со шнурами. Там все записано. Кто от кого родился. Какие были сыновья, и где кто помер.

Конечно, если бы Гутя спросила у деда ту книгу, мне была бы хорошая порка. Потому дед хранил книгу в строжайшей тайне и только изредка сам заглядывал в нее, и то когда был пьян до невозможности. Тогда он открывал книгу и начинал длинный и непонятный разговор с прародителями, постоянно спрашивая: какая нечистая сила занесла их в Сибирь?

– Если дедушка узнает, что я сказал тебе про ту книгу, он с меня шкуру спустит, – дополнил я, глядя куда-то мимо Гути.

– Боишься?

– Никого я не боюсь. Хочешь, принесу книгу, и ты сама ее посмотришь? Листы такие желтые, толстые, а внутри – орел двуглавый.

– Если книга не твоя, как ты ее возьмешь? Украдешь?

– Книга вовсе не дедушкина, а всего нашего рода. Хочу – возьму, и все.

Гутя категорически отклонила мое предложение. «Если не твое, не трогай». Потом она сказала, что в Шалаболиной, где родилась, тоже есть потомки декабристов. Не помню, кого она назвала.

– Тут было кладбище? Под яром гробы торчат.

– Хочешь, гроб вытащу?

– Нет, нет! Зачем?

– Тогда давай спустимся под яр к Жулдету. Там на песке много черепов валяется. Можно мешок набрать.

Я вижу, Гутя даже боится взглянуть под яр, а меня так и подмывает показать себя отчаянным. Я прошу ее постоять на берегу, пока достану из яра гроб. Минуту она молчит, а потом спрашивает:

– Не заругают?

– Кто будет ругать? Мертвые – ничьи. Вытаскивай хоть все гробы подряд.

Лезу под яр. Если сорвусь – лететь мне саженей десять. Земля сырая, глинистая, липкая. Вот я добрался до рыжей колоды, наполовину вылезшей из яра.

– Не надо, не надо! – опомнилась Гутя, но было уже поздно. Гроб пополз вниз, крышка слетела, что-то вывалилось, не успел разглядеть. Кричу Гуте, чтобы она спускалась к Жулдету по тропке от часовни. Но она боится. Иду к ней навстречу и подаю руку. Она совсем не умеет держаться на крутой тропке и падает на меня.

Я сумел ее удержать. Она прижалась ко мне. Я видел ее глаза близко-близко. Порхающие ресницы, переливчатые зрачки, которые показались совсем не синими, а разноцветными, и черные ядрышки в центре. И эти ядрышки то расширялись, то сужались. Она то смотрела вниз, через мое плечо, то прямо мне в глаза. Я боюсь испачкать ее белое платье. «Куда ты меня затащил? – шепчут ее губы. – И я тоже! Надо же было мне пойти под яр!..»

Когда мы спустились, она вдруг сказала:

– Я не хочу, чтобы ты ездил на голове. Зачем тебе? Над тобой все смеются. Ты же не клоун?

Молчу. Интересно все-таки, почему ей не нравится, когда надо мной смеются? Я терпеть не могу скуки. То ли дело расшевелить сонных баб и угрюмых мужиков…

Но она требует, чтобы я навсегда отказался от клоунства.

– Ладно, не буду, – соглашаюсь я не без сожаления. Я же столько номеров подготовил.

– Хочешь, я буду готовить тебя в шестую группу?

– А что? Давай. Дедушка все равно не отпустит в школу крестьянской молодежи. Потому дома некому работать. Он уже старик. А у нас пятеро едоков.

– Ты самый старший, да?

Почему она решила, что я самый старший?

– Дедушка самый старший, потом мать, потом я. После меня сестренка и братишка еще. Он еще вот такой.

Она хохочет. Над чем хохочет? Не понимаю.

– Давай поглядим, кто лежал в той колоде?

– Вот еще! Не надо. Пойдем на речку, я вымою туфли. Видишь, запачкала. А почему ты босоногим ходишь?

Разве я мог сказать, что мои сапожишки в пух-прах разлезлись?

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Пушкиным. Или пароходы строить.

– Ой, Пушкин! – заливается она на всю пойму Жулдета. – Пушкиным нельзя быть. Он уже был. Знаешь, кем ты будешь? – и помолчав: – Ты будешь… самим собою.

Ничего подобного мне и в голову не приходило. Как можно вечно оставаться самим собою? Какая скука! И я решительно отказываюсь.

– А Пушкин как? – спрашивает Гутя. – Он же всегда был самим собой.

Вот об этом я не подумал. Неужели Пушкин всю жизнь тащил сам себя, и ему не надоело? Или он менялся каждый день? И я отвечаю:

– Пушкин всегда был разный. И стихи у него всякие, разные, и поэмы. И про разбойников, и про цыган, и про Полтаву, и про любовь, и про разную природу. И как зимой, и как весной, и как летом.

Гутя призадумалась.

– Может, и правда, – согласилась она, глядя на мелководный Жулдет.

Потом спросила, был ли я в городе? Я, конечно, в ту пору про город только слышал от деда, что он существует где-то в низовьях Енисея, но отвечаю уверенно:

– Да что в том городе? Народу много, а толку мало.

Гутя не соглашается.

– В городе интересная публика, – говорит она. – И театр есть, и живые картины, и гулянья в городских садах, и много библиотек и магазинов. А что тут, в Потаповой? Разве так жить можно? Как кроты, копаются в земле и в землю уходят. Так жить страшно. Я никогда не буду работать в деревне.

Я завидую красивой Гуте. Она будет жить в большом городе и там выйдет замуж за какого-нибудь учителя. Ну а я? Так и буду жать рожь, плавать с дедом на рыбалку и читать Пушкина?

– Я тоже убегу из деревни, – бухнул я, глядя в землю.

– Давай будем дружить, – говорит Гутя. – Ты мне нравишься. Только я не хочу, чтобы ты был клоуном. Ой, как ты испачкал рубаху!

– Грязь обомнется.

– Тебя же будут ругать дома?

Если бы только ругать!..

Вечером дедушка надрал мне уши, приговаривая: «Жрать любишь, а рожь жать будут дедушка с матерью?» И все такое, внушительное. Дед у меня был философ в некотором роде. Если хватал за ухо, то обязательно начинал с далекого предка. «В кого ты уродился, жердина стоеросовая? – спрашивал он. – Знаешь ли ты, олух царя небесного, какая кровь течет в твоих жилах? Известно ли тебе, соломотряс деревянный, что твой предок двенадцатифунтовые кандалы тащил от самого Петербурга? Если бы он знал, что на свет появился вот такая скотина, как ты, он бы на первой осине повесился!»

Подобные нравоучения деда внушали мне отвращение к моему далекому предку, какому-то мичману гвардейского экипажа, разжалованному и осужденному за участие в восстании против царя. И все-таки, если мне надо было похвастаться, я всегда начинал с предка:

– Да что ты нос дерешь, Васька (или Гришка)! У тебя же в жилах не кровь, а простокваша. А вот у меня… – И тут начиналась драка.

Лучшим моим другом был карий Архимандрит. Лохматый, тяжелый, толстоногий, он понимал меня с полуслова. Если я начинал жаловаться на свою трудную жизнь Архимандриту, то он обязательно чмокал меня своими толстущими усатыми черными губами.

И на этот раз, после разговора с дедом, я пришел за сочувствием к Архимандриту.

Мерин лениво спал, стоя у телеги, уткнув губы в свежую, росистую траву.

– Если бы ты видел Гутю, Архимандрит, – начал я, поглаживая волосатые щеки мерина, – ты бы не спал стоя. Вот это да! Сама красивая и умная-умная! Больше я на твоей спине не буду на голове стоять, потому что Гуте это не нравится, понимаешь? Но мы с тобой все равно будем вместе, правда? Давай удерем в город, Архимандрит, а? Ты будешь там воду возить. Ты же, черт, такой ленивый. Дедушка говорит, что и я ленивый, как ты. Мы с тобой пара. Будем в городе воду возить!

К моему ужасу, мои слова об Архимандрите исполнились. После смерти деда мать продала единственное наше богатство, Архимандрита, в город, и я, будучи студентом Красноярского агро-педагогического института, видел, как на старом-старом Архимандрите возили воду по главной улице города!

…Рожь и жаворонки. Я гляжу на жаворонков, как они кувыркаются в воздухе, а в руке у меня серп. Постылый серп. Я хочу воткнуть серп в землю и, взмахнув руками, подняться в небо за жаворонками.

Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда.

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнезда…

говорю я стихами Пушкина и получаю подзатыльники от деда:

– Не в небе рожь растет, а на земле, на земле!

В горле закипают слезы обиды, негодования, и я, сгибая спину, с остервенением срезаю серпом рожь, захваченную в пригоршню. Жну, жну, а жаворонки кувыркаются, кувыркаются и зовут в небо.

Я знаю: над головою плавает золотистое облако, похожее на волосы Гути. Теперь я вижу Гутю в переливчатом сиянии высоких облаков, слышу в пении птиц, в шуме желтых берез.

Архимандрит тоже на пашне, он пожирает отаву на обширной меже, разделяющей нашу полоску от двадцатидесятинной пашни Скрипальщикова. Невдалеке стрекочут две жатки Скрипальщикова. Машут деревянными крыльями, пригибают рожь к полотну жатки, а потом, срезанную, скидывают с полотна охапками. Перетяни перевяслом – и готовый сноп. Вот это интересно! Не то что нудный серп. Жнешь, жнешь, а снопов на полосе – раз, два, три, четыре.

Поздним вечером, усталые, бредем с дедом в берестяной стан к дымному очагу. Мать ушла в деревню: дома малый братишка и сестренка – кормить надо. А я – мужик, гну хрип на пашне.

– Ты думаешь как, Алеха? – начинает разговор дед. – Вот, мол, жну я рожь, а Скрипальщиковы пощелкивают на жатках! Оно так. У одних богатство, у других – холщовые шаровары на двоих. Вот и мотай на ус, как устроить жизнь. Мой дед кандалы тащил до самой Сибири, а потом, когда убежал с медного каторжного рудника и объявился у инородцев под другой фамилией, тоже помышлял, как перестроить трудную житуху. С того и пошли революции. Одна, другая, третья. Думаю так: советская власть укоротит руки Скрипальщиковых. На то она и советская. Погоди, настанет такое время. Не на моем, так на твоем веку.

Подобные речи деда утешали немножко, но все-таки как трудно жать рожь серпом!

На другой день к обеду мы дожали рожь, и мать сплела в углу полосы отжинную бороду, а дед, приговаривая побасенки, совершил круг возле бороды, чтоб на будущий год на этой же полосе уродилась умолотная, ядреная, колосистая рожь!

Я не стал дожидаться, когда дед заложит Архимандрита в телегу и поедет домой – к вечеру еле доплетутся. Махнул вниз по Талгату, по головокружительному спуску, прямиком в деревню.

Гутя ждала меня. Она ждала! Я видел, как она вспорхнула с завалинки дома Скрипальщиковых и пошла мне навстречу – румяная, легкая, улыбчивая. Мне стыдно – кругом были ребятишки и кричали, чтоб я «выкинул номер». Одни требуют, чтобы я на голове прошелся, другим надо, чтобы я свистнул на всю улицу, третьи требуют про Земфиру-цыганку. «Алеха, Алеха, Алеха!» – несется со всех сторон, и я готов схватить палку, чтобы разогнать холщовую, босопятую толпу поклонников моего таланта.

– Идите вы! Идите отсюда! – отбиваюсь я от ребятишек, а Гутя посмеивается. Потом она зовет меня в ограду Скрипальщиковых. Только за нами захлопывается калитка с железным кольцом – с улицы несется:

Ухажер, ухажер,

Ухажер – корыто!

У тебя, ухажер,

Морда вся побита!

Я хочу выскочить за калитку, но Гутя схватила меня за руку. «Не надо, Алеша, – пропел ее голос – Ты же сам их приучил к своим «номерам», вот они и просят. Если не будешь показывать «номера», они сами отвыкнут».

В дом Скрипальщиковых я не пошел. Знал, как меня встретит набожная старуха, сморщенная, как голенище бахила. Позвал Гутю за Жулдет. «Там красивый лес. Сосны такие высокие, высокие, и берега Енисея крутые, с ласточками». Она согласилась пойти, отпросилась у тетушки-учительницы и переоделась в простенькое ситцевое платьице и в хромовые поношенные ботиночки. Если бы хоть одна потаповская девчонка имела в праздник такое ситцевое платье и такие ботиночки, сшитые в городе, она бы ног под собой не чувствовала от радости.

До Жулдета прошли молча, в сопровождении босопятой гвардии, как будто мы шли на суд истории: вот, мол, какие мы растем – новое поколение. Нет, мы не будем жать серпами и дремать при лучинах у прялок – мы построим заводы! И тогда вы увидите, старики, если доживете, какие будут машины убирать рожь и пшеницу. Мы это сделаем, потому что жить в дремучих потемках мы никак не согласны. Не для того мой прадед тащил кандалы от самого Петербурга!

Такие мысли я потом высказал Гуте, и она согласилась со мной.

– Только я все равно не буду жить в деревне, – сказала она.

Гутя, Гутя! А ведь ты не стала жить в городе?! Я нашел тебя далеко от города, в Харламовске!..

…Жулдет – речушка мелкая, но ворчливая, как бабка Меланья-староверка.

Песчаный свей мнется под ногами, отпечатываются на нем наши шаги. Нам надо перебраться на другой берег Жулдета, а Гутя боится чего-то.

– Ты же видишь, какая речка быстрая! Я же совсем не умею плавать. Собьет с ног и унесет в Енисей.

Огромный Енисей в пологих берегах – неподвижный, если глядишь на него издалека – соблазнительно синеет. И не страшный он с берега.

– Не унесет. Перебредем – и все.

– А ты умеешь плавать?

Я, конечно, умел плавать только на дедушкиной лодке-долблянке, но храбро утешаю Гутю:

– А чего страшного! Шевели ногами и руками, и никогда не утонешь.

Вода холодная, родниковая, вся из колючих иголок. На середине Жулдета Гутя подняла платье до трусиков. Я первый раз видел такие штанишки, да еще с кружевами. Смешно просто, но молчу.

– Алеша! Боюсь я. Боюсь! – лепечет Гутя. Она хотела повернуть обратно, но я удержал ее за руку.

Жулдет напирает все сильнее и сильнее, но мне не страшно: я держу Гутю за маленькую теплую руку. От ее руки будто набираюсь отчаянной смелости и силы. Гутя опустила платье, и оно плавает возле ее плеч. Глаза у Гути стали круглыми, как у большой рыбины, и губы трясутся. Теперь она вцепилась в меня обеими руками. Я тоже боюсь, как бы меня не сбило с ног.

– Мамочка! Мамочка! – лепечет Гутя.

Я не зову маму. Что звать, если мать где-то на Каменном озере теребит лен! Разве она прибежит на мой голос? Но если меня собьет течение, тогда мы утонем. Жулдет выкинет в Енисей; а там – поминай как звали Алешку-клоуна и красивую городчанку Гутю!..

У Гути над водою только голова, и волосы плавают, как водоросли. Мне страшно, страшно. Но не за себя, за Гутю. Сейчас она возьмет и утонет, и тогда мне тоже незачем жить на белом свете! Я-то не утону! Сколько раз на рыбалке вываливался из лодки и всегда выкарабкивался.

– Ма-ама!.. – и Гутя нырнула с головою…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Память! Какие странные провалы! То возникает картина в движении, с солнечными бликами, и я испытываю волнение от близости Гути, то вдруг все рвется, исчезает, и я не вижу Гути, не слышу ее голоса и злюсь на самого себя. Я хорошо помню и вижу, как Гутю сбило течением и она судорожно сжала мою руку, но я совсем не помню, как мы вылезли на берег и что потом было. Догадываюсь: нас затащило в яму по моей оплошности. Чуть ниже по течению, где воды Жулдета смешивались с Енисеем, разливалась широкая отмель – по колено воды. Там и надо было брести. Но меня, наверно, испугала ширина разлива, и я выбрал место выше – в самом глубоком – «щучьем» месте. Я это сейчас додумал. Как было на самом деле – не помню.

Вот и надейся на память. Что же мы помним с достоверностью?

Помню, как я пришел в дом Скрипальщиковых и Гутя встретила меня на резном крыльце. Она стояла возле столбика, подпирающего крылечный навес, и смеялась. Чему? Не знаю.

Тетушка-учительница встретила меня приветливо и стала расспрашивать, где я учился и чему научился. Потом тетушка ушла в маленькую горенку, и мы остались вдвоем с Гутей.

Сколько бы я ни прожил на свете, всегда буду помнить, как меня охватили робость, вязкость, неловкость и в то же время какое-то странное чувство тепла и умиления, когда Гутя, быстро оглянувшись на дверь маленькой горенки, вдруг подошла ко мне, привстала на цыпочки и поцеловала прямо в губы и – спряталась под стол!

Я стоял, будто пораженный ударом грома. То у меня горело лицо, то руки, то спину пробирало холодом.

– Иди сюда! – позвала Гутя, и я наклонился, потом опустился на колени. Гутя пряталась за занавесью скатерти, а я не смел сунуть туда голову и встретиться с ее глазами. Мне было страшно стыдно и в то же время приятно и радостно.

– Ты меня любишь? – шепчет Гутя.

– Люблю.

– Как любишь?

– Люблю, и все.

– Нет, скажи, скажи как! Хоть из Пушкина что, все равно скажи.

И тут я показал себя! Пушкин меня всегда выручал в трудные минуты.

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты…

– Знаешь, я хочу страшного-страшного, – нашептывает Гутя из-за скатерти. – Давай ночью пойдем в часовню и там просидим до утра. Пойдешь, а?

Я рад. Чем страшнее, тем лучше.

– А ты меня не бросишь в часовне?

– А ты боишься?

– Одна – боюсь. А с тобой – хоть куда пойду.

– А я и один не боюсь. Хочешь, пойду ночью на кладбище и принесу тебе какой хочешь крест.

– Дурак ты, вот что! Нужен мне крест! Что я, помирать собралась, что ли?

И Гутя вылезла из-под стола. Сердитая, горячая, как смолистая лучина.

Какая она была?

Как свет, неохватная и в то же время до того зримая, близкая, что я мог дотронуться до нее рукой. И красивая, конечно. Что она еще спрашивала? Не помню.

Ах да! Вспомнил. Тетушка-учительница попросила меня прочитать наизусть какую-нибудь поэму Пушкина, и Гутя подсказала, чтоб я читал «Цыган». Почему «Цыган»? Мне жалко было Земфиру. Я ее даже видел во сне, красавицу цыганку, и собирался убежать с цыганами и водить по деревням медведя на цепи.

Когда Алеко ударяет Земфиру ножом: «Умри ж и ты!» – она отвечает: «Умру любя», – у меня першило в носу, и я готов был убить самого Алеко, если бы он подвернулся мне под руку.

Слышу, слышу собственный голос:

Цыгане шумною толпой

По Бессарабии кочуют…

Гутя глядит на меня с восторгом и гордостью, и я купаюсь в озерах ее сине-синих глаз, вижу, как она забавно помигивает – закроет глаза и через мгновенье распахнет их широко-широко, будто волною окатит. А я читаю, читаю, не для тетушки Гутиной, а для самой Гути и хочу, очень хочу, чтобы она меня еще раз поцеловала. С Архимандритом мы тоже каждое утро целовались в губы, но это совсем не то!

Гутя подошла ко мне близко-близко, и я твердо и нежно выговариваю:

Он будет мой —

Кто ж от меня его отнимет?

И я хочу, чтобы не Земфира, а Гутя сказала мне сейчас: «Он будет мой! Кто ж от меня его отнимет!» И я бы ей ответил: «Я всегда буду твой. Только мертвый буду ничей. А живой всегда буду твой, твой!»

Куда все исчезло? И Гутя, и волшебные сны, и мерин Архимандрит, и все, все!..

…Звенящая даль. Талгат. Огромный и гордый великан, если подниматься на него со стороны Енисея. У подножия Талгата речушка, вся в зарослях леса, тоже Талгат, всего в шаг шириной – каменистая, ворчливая, студеная, рыбная: сядь в затенье – и увидишь здоровущие сизые ломти хариусов.

Мыс Гутей карабкаемся на Талгат по каменистому, замшело-малахитовому склону, поросшему зелеными луковицами и сухой, скрипучей травой.

Я хочу, чтобы Гутя увидела, какая манящая даль открывается с головокружительной высоты. Надо подниматься на высокие горы, чтобы видеть землю не только у себя под ногами.

– Я сорвусь, сорвусь! У меня голова кружится! – шепчет Гутя.

– Гляди не вниз, а вверх. Всегда вверх, и никогда не сорвешься.

Лезем, лезем. Ветер звенит, как туго натянутая струна. Приятно и холодно. Знобко.

– Ой, как красиво! – вскрикнула Гутя, когда мы остановились на самой макушке Талгата. – Как тут красиво, Алешка! Я бы так и полетела!

– У нас тут пашня и стан.

– Вот интересно! Пойдем, покажи.

Щетинистое жнивье и суслоны, суслоны. На некоторых суслонах ветер сбил верхние шапки-снопы, и я их водворяю на свое место. Гутя тоже помогает. Нам весело, чудесно! Если бы Гутя со мной жала серпом рожь, я бы, наверное, не глядел поминутно в небо и не считал жаворонков.

В стане полумрак и сырость. Гутя залезла в угол и хохочет. «Тут хорошо! Если бы еще костер развести. Разведи!»

Но у меня не было ни спичек, ни огнива с трутом.

Потом мы шли склоном Талгата, и Гутя испугалась змеи и закричала «мама». Я моментально схватил змею за хвост, встряхнул ее, как бич, чтобы она не извивалась.

– Брось ее! Сейчас же! Сейчас же! – кричала Гутя.

– Хочешь, я с нее шкуру спущу? – и я, перехватив тонкое туловище змеи, сжал ее в пальцах возле головы, так что змея высунула язык и обвилась вокруг моей руки по локоть – противная, пестрая, холодная.

– Если не бросишь, я сейчас же уйду!

– Если брошу – она ужалит.

– Убей!

Как убьешь, когда змея обвилась вокруг руки и остервенела? Я же сколько их обдирал! Со мною всегда был нож-складник. Вытащил нож, раскрыл его зубами, и не успела Гутя вскрикнуть, как я отрезал змее голову. Гутя убежала, и я ее не догнал. Она все кричала: «Не подходи ко мне! Не подходи!» – и я отстал.

Почему она убежала? Пожалела змею? А я их обдирал. Вот так схвачу за хвост, встряхну и, надрезав шкуру возле головы, обдеру потом. Шкуру растягивал для просушки и сдавал в охотничью лавку.

После Талгата Гутя стала какая-то непонятная – далекая и таинственная. Иногда вдруг взглянет на меня, зальется румянцем и убежит, как от чумного.

И я переменился: перестал быть клоуном.

Вижу ее руки. Нежные, пахучие, как весенние ирисы. Вижу ее глаза – всегда разные. То они казались мне темными, когда мы встречались вечерами, то чересчур синими – при солнце, то какими-то размытыми, невыразительными, когда она вдруг забудет про меня и глядит куда-то далеко-далеко за Енисей.

Что еще помню?

…Осенний дождичек. Мелкий-мелкий. Мужики говорят – через сито просеянный.

Мы с Гутей спрятались за домом Скрипальщиковых в переулке и чего-то ждем. Мы постоянно чего-то ждали. Солнца, грозы, ветра и несказанных встреч. Вдвоем нам всегда было хорошо. Поодиночке – трудно и муторно.

Стоим на завалинке, прижавшись возле угла, а с крыши льется дождь.

– Это небо плачет, – шепчет Гутя, тесно прижимаясь ко мне и засунув ладошки мне под рубаху. – Когда дождь, я всегда думаю, что кто-то умер верующий, потому и плачет небо. А ты веруешь в небо?

Небо для меня было постоянной загадкой. Что там? И как там за тучами? Чье солнце? Кто его выкатывает каждое утро из-за Талгата и двигает по небу, покуда не докатит до синих гор за Енисеем?

– Если я уеду, ты меня забудешь?

Нет, я ее никогда не забуду, милую Гутю. Но не понимаю, почему она должна уехать? Как же останусь я?

– Ты потом приедешь ко мне, – утешает Гутя. – Когда я буду учительницей, мы будем вместе жить в городе и ты будешь писать поэмы, как Пушкин.

Нет, теперь я не обещаю писать поэмы, как Пушкин. Разве Пушкин жал рожь серпом и ходил по пашне в рваных холщовых штанишках? Разве он целовался с Архимандритом?

– Про Пушкина что говорить! – бормочу я. – У него совсем другая была жизнь. Необыкновенная. Мне бы вот на инженера выучиться и самому строить пароходы, вот это было бы да! Тогда мы с тобой всегда бы плавали на пароходе.

Нет, Гутя не хочет, чтобы я был инженером и строил какие-то пароходы.

– Тетушка говорит, что у тебя талант. Ты понимаешь? – спрашивает Гутя. – Ты будешь писать стихи, вот и все. Раз я так хочу.

– Мне что? Я согласный, если ты хочешь. Для тебя я хоть иконы буду рисовать. Хочешь, нарисую икону?

Нет, Гуте не нужна икона.

– Знаешь, ты иди домой, – шепчет Гутя, – и отпросись у матери ночевать у нас. Потому что я боюсь. Скажи: тетушка уехала в Балахту на конференцию учителей… и Гутя одна в двух горницах, и ей страшно, страшно. Бабка Скрипальщиковых, скажи, совсем плохая. Все говорят, что она не сегодня завтра умрет. Иди, иди! Нет, пойдем вместе. А то я боюсь тут стоять.

Мать, конечно, отпустила меня ночевать к племяннице учительницы, да чтоб я на зорьке был дома: «Пойдешь со мною расстилать лен».

В доме Скрипальщиковых, на половине хозяев, по двум лавкам расселись старухи в черных одеждах, повязанные до глаз черными платками. Приторно воняет лампадным маслом и чадом восковых свеч. На деревянной кровати, на черной подушке, видна белая голова старухи. В руках, сложенных на груди, тоненькая восковая свечка. Я видел, как пламя свечи метнулось и опять выпрямилось, когда Гутя закрыла дверь.

Лапища самого Скрипальщикова схватила меня за шиворот и повернула обратно к двери.

– Пшел, пшел, анчихрист!

– Он ко мне, ко мне! – взмолилась Гутя.

– Не можно, барышня. Как мать моя часует, потому не можно. Он анчихристов выродок, нечистая сила. Не можно.

Гутя выбежала за мной на крыльцо. Трясется, как лист на осине.

– Не уходи, не уходи! Мне страшно, страшно! Если уйдешь, я тогда умру. Вот увидишь. Не переживу такую ночь. Я пойду открою окно, и ты тогда залезешь в горницу. Никто не увидит. Я лампу не буду зажигать, ладно?

Оглядываясь на мокрую тьму в переулке, я лезу в окно.

– Прочитай «Цыган». Только негромко, чтоб они не слышали.

И я читаю ей наизусть вечных «Цыган», хоть у меня почему-то срывается голос и стихи путаются – память отшибло, что ли?

И вдруг в избе Скрипальщиковых истошно завопили…

Умерла старуха.

Что нас занесло тогда в часовню? Озорство или гроза? Или постоянные Гутины поиски страшного?

Старообрядцы прибрали часовню. Был какой-то праздник… Не помню.

В трех медных подсвечниках мерцали толстые «рублевые» восковые свечи.

Икона Богоматери была прибрана двумя рушниками из отбеленного холста. Пол в часовне был застлан какой-то пахучей травою. Богородской, кажется. На аналое темнели рукописная Библия и Евангелие в кожаном переплете с медными застежками.

Когда мы еще пробирались в часовню, Гутя сказала, что сейчас мы «совершим таинство», а что за таинство, не объяснила. Она вообще любила всякие «таинства», чудеса, страхи. Чудная девчонка! Я ее частенько не понимал, но доверял ей безоговорочно.

Я еще сказал, что собирается гроза, но Гутя не обратила внимания.

– Идем, идем. Так надо, – твердила она.

Когда мы подошли к часовне, темнеющей на берегу Жулдета, ярко сверкнула молния, и Гутя вскрикнула:

– Спаси меня, боже! – И перекрестилась. Я первый раз видел, как она крестилась. Если бы увидел мой дедушка, он бы просмеял ее на всю деревню. В ту пору у нас в семье шла постоянная война без перемирия между дедушкой и матерью. Мать заставляла меня молиться и читать какую-то тарабарщину Давида, а дед говорил, что молитвы придуманы для круглых дураков, для тех, у кого вместо мозгов в голове мякина. Я держался стороны деда, потому меня и звали «анчихристовым выродком».

Гутя первая вошла в часовню и огляделась. Я не узнал ее. Она была какая-то особенная, чужая и далекая. Потом она показала на закоптелую икону Богоматери и сказала, что перед этой иконой будем всю ночь радеть и просить божьей милости.

Ничего подобного я, конечно, не ожидал, но разве можно было спорить с Гутей, когда она так переменилась?

– Стань на колени! Стань, стань! – потребовала Гутя, и голос у нее будто постарел.

Пришлось стать на колени. И сразу же все мое тело налилось холодной тяжестью.

– Молись, молись и повторяй за мной, – шептала Гутя, осеняя себя крестами. – Богородица пречистая, обрати свой взор на меня, грешную. Пусть он будет верующим, как я. И пусть нас никто не разлучит, как солнце с небом, как звезды с ночью!..

Молитва Гути была длинная-длинная, как сибирские версты. Она просила у Богородицы, чтобы она защитила нас от хвори и лихости, от нужды и злодейства, от лихоимцев и мздоимцев и от всякой всячины. Я и не ведал, что на жизненной дороге так много разных препятствий, которые никак не одолеешь без помощи Богородицы.

Я верил Гуте и повторял за ней ее странную молитву. В молитве Гути было все понятное, земное, необходимое. Гутя просила Богородицу, чтобы я всегда был с нею и никогда не хворал. Разве мог я возражать такой молитве? Гутя просила Богородицу, чтобы я хорошо учился и был самым умным на всем свете – и я поспешно осенял себя крестом. Кому интересно быть дураком или жить хворым и немощным? Гутя просила, чтобы Богородица уразумила меня, раба божьего, сочинять стихи, – и я тоже согласен был. Стихи так стихи! Хоть я и мечтал строить пароходы, но если Гутя просит стихи – что поделаешь? Надо будет сочинять стихи.

Закончив длинную молитву, Гутя потребовала:

– Поклянись, что ты никого-никого не будешь любить, кроме меня. Клянись, клянись!..

И вдруг из дверей раздалось:

– Вот они, анчихристы! Паскудники! Иродово семя!

Гутя испуганно отпрянула в угол, а в дверях часовни старушечьи головы в черных платках и две или три сивые бороды.

– Нету-ка никакой жизни от иродов!..

– Доколе мы будем терпеть такое святотатство!

– Вертихвостка-то городчанская што удумала, а? Экая блудница!..

Я что-то бормочу в оправдание, но меня не слушают.

– Изыди, сатана! Изыди, нечистая сила!

Бабка Меланья, согнутая, как коромысло, и черная, как головешка, обмытая дождем, тычет в меня палкой, и я прячусь в угол.

На мгновенье вижу глаза Гути. Они распахнулись и не мигают. Ладошки у щек, и вся она показалась мне такой маленькой и беззащитной!..

– Изыди, изыди, изыди! – вопит беззубое старье, надвигаясь на нас лавиной. А куда нам деться, если старье забило единственную дверь?

Кто-то кинул комом грязи и еще чем-то. Гутя истошно вскрикнула. И тут, ничего не помня, я схватил в руки позолоченный деревянный крест с распятым Спасителем и ринулся на старух и стариков. Кого-то стукнул по башке, кому-то сунул в живот – и началось. Старики потом говорили, что в меня вселился бес – до того я разошелся. Староверы разбежались кто куда. И Гутя убежала.

Я выскочил последним из часовни и кинулся объездной дорогой прочь из деревни. Куда? Если бы я знал! Кругом черная муть и дождь, дождь. Молнии белыми кинжалами кроили черное небо. И тогда в ослепительном сиянии выплывали из тьмы притихшие, безглазые избы или березовый лес по обочине дороги.

Гремела гроза – гулкая, отрывистая.

Все кругом шумело, грохотало, и мне казалось: еще одно мгновение – и я ухну куда-то. Березы возле дороги мотались причудливыми папахами, точно гнались вслед за мною. За поскотиной, на пригорке, кладбище. В блеске молний на миг отпечатались черные кресты и провалились в бездну мрака, как в омут Бездонного озера. От кладбища по косогору мчались какие-то белые круглые чудовища. Березы, может, но я принял их за воскресших мертвецов. Толпы мертвецов! Я их явственно вижу. Вот они, совсем близко. Хочу повернуть обратно и не могу. И я лечу, лечу, раздувая ноздри. Круглые мертвецы хватают меня за щеки, за шею своими мокрыми, противно липкими пальцами. Мертвецы всегда хватают живых. Это они Гутю назвали вертихвосткой и блудницей! Живые только помеха для них.

Бежать, бежать, бежать!..

Я больно ударился головой обо что-то и упал…

Что было дальше – не помню. Кто-то подобрал меня, привез на телеге в деревню и уложил на материнскую постель. Я все время порывался убежать, отбивался от кого-то. Дедушка сидел возле меня и грозился раскатать по бревнышку всю староверческую часовню. Была Гутя – я знаю, что она сидела рядом и клала на мою пылающую голову лед в бычьем пузыре, – но я почему-то всегда терял ее из виду. Видел – и не видел. Появлялась и тут же исчезала.

Покуда я лежал хворый, случилось еще одно происшествие. Кто-то – если бы я знал кто! – залез ночью в часовню, изорвал на мелкие частички Библию и Евангелие, а иконы, вытащив на песчаный берег Жулдета, изрубил топором в щепу. В доме у нас трижды побывали понятые, следователь из волости, но ничего подозрительного не нашли. Не могли же меня подозревать, еле живого! Дедушка? Да нет. Он бы не пошел на такое. Может, кто из моих дружков?..

Гутя подозрительно долго не появлялась, и я просил мать побывать у учительницы и узнать, что с Гутей.

И мать сжалилась, сказала:

– Гутя-то уехала к себе в Минусинск, Скрипальщиковы-то и учительницу выгнали с фатеры. К Устюговым перешла. А племянницу отправила в город.

Я целыми днями сидел на крыльце или разговаривал с Архимандритом. Он понимал мое горе, Архимандрит. Чмокал меня по-прежнему своими толстыми черными губами и обдувал лицо влажным паром из широких ноздрей.

В эти дни хлопотливый дедушка решил мою участь.

– Вот что, Авдотья, – сказал он матери. – Парня-то загубить можем. Закладывай Архимандрита в телегу и вези ребят за Минусинск, в Курагино. Там есть коммуна «Соха и молот». Добрая слава идет про ту коммуну. Отдай Алексея в коммунары. Потому – линия у него такая.

Мать так и сделала. Погрузила нас трех в короб – меня, сестренку и меньшого братишку – и повезла за тридевять земель, в детский дом коммуны. Можно было плыть до Минусинска на пароходе, но у нас не было денег.

За две недели Архимандрит довез нас до коммуны…

Я и в коммуне искал Гутю. И в Минусинске искал.

Я любил ее, как любят луч солнца, первую ласточку весны, первый лист на дереве…

4. ТРОЕ И ЧЕТВЕРТЫЙ СО СТОРОНЫ

Субботин говорит:

– А я ее не признал сразу, эту самую Гутю Бурлакову. Здорово она переменилась! Будто ее прихлопнуло или побывала в аварии. Может, ребенок умер, а? Она же его в одеялишке везла, да и сама была в пальтишке на «рыбьем меху». Ситуация! Неспроста она пряталась от меня, а потом стриганула от машины.

И, мгновение помолчав, дополнил:

– Надо бы мне тот раз рискнуть и газануть вслед за поездом. Определенно догнал бы. Выгнали бы потом из автороты. Ну да не в том дело!.. – И примолк, глядя прямо перед собой в квадрат незамерзающего стекла со специальной накладкой. И видел, может, не шоссе, идущее под уклон к Харламовску, а Гутю с ребенком, как она сидела рядом с ним в кабине в ту ноябрьскую ночь прошлого года и как умоляла его догнать машину Тишкова, на которой удрал Гешка Шошин, и как потом плакала на вокзале и упрашивала, чтобы он повез ее на своей машине догонять поезд, а он не рискнул тогда – надо было вывозить хлеб из глубинок.

Он, конечно, ни в чем не виноват, Субботин. Шутка ли, мчаться на машине вдогонку за пассажирским поездом! И что вышло бы из той погони! Ну, догнали бы поезд. А потом что? Гешку Шошина могли не найти. Ночь, одиннадцать пассажирских вагонов, попробуй найди. И что стало бы с обезумевшей Гутей в пальтишке на «рыбьем меху», если бы он, Субботин, оставил ее где-то на другой станции? Лучше было бы, если бы он догадался задержать ее в Харламовске, раз уж она под тот час «ума решилась» и не соображала, куда ее гонит шальной ветер несчастья.

Субботин косится на меня и ждет, что я скажу. А что я могу ответить? Что я знаю про Гутю-дочь? Про Бурлакова? Про Гешку Шошина?

– Так мы их и не догнали, – сказал Субботин.

– Два с половиной часа лопатили снег!

– Это что! Малина. А вот осенью, когда льют дожди, сутками буксуем на Харламовском тракте. Из одного горючего, которое сожгли зазря, золотое шоссе можно построить. Вот оно как, браток! – И вспомнив, что я писатель, посоветовал: – Написали бы книгу, как шофера буксуют на таких вот дорогах. Может, у кого и мозги проветрились бы. Эх, я не писатель!..

Влево от шоссе – Заготзерно со своими огромными зернохранилищами, причудливыми агрегатами сушилок, с автомашинами и тракторами, на которых вывозят хлеб из отдаленных глубинок.

На шоссе – Гутя-мать в беличьей шубке…

– Мать поджидает, а дочери не видно, – буркнул Субботин и выжал сцепление.

Я распахнул дверцу и моментально выскочил из кабины.

Она глядит на меня, Гутя-мать. Наши глаза сцепились и никак не могут разойтись. У нее те же, сине-синие.

– А я вас жду, жду. Целый час, – говорит Августа Петровна, и щеки ее пылают вишневым румянцем.

Я молча подал ей руку и напомнил двустишие;

Не стая воронов слеталась

На груды тлеющих костей…

– Да, да, помню. Все, все помню! – и сжимает мою руку.

– Газанем дальше? – спрашивает Субботин.

Куда дальше? Зачем дальше?

И я подсказываю:

– Мы тут пешком дойдем, пожалуй.

– Да, да! – как эхо, повторяет она.

– Какой интерес пешком? Давайте подброшу до Харламовска.

Но я лезу в кузов и подаю Августе Петровне ее чемодан, сверток, сетку с продуктами и свой саквояж.

Пожелали Субботину всего хорошего и остались вдвоем на обочине шоссе. Она все смотрит и смотрит мне в лицо.

– Постарел?

– Я таким и видела вас всегда. Ну а вот я старуха. Совсем старуха. Бабушка.

Нет, нет! Какая она старуха!

– Но ведь вы же не узнали меня на шоссе?

– Не ожидал, что могу когда-нибудь с вами встретиться. А ведь я искал вас. Целую вечность искал. И в Минусинске, и в Шалаболиной на Тубе. Я там работал главным агрономом МТС в тридцать пятом году.

– Да что вы? Вот не знала! Я же родом шалаболинская.

– А вас почему-то никто не знает.

– Да ведь я не жила в Шалаболиной. Училась в Минусинске, а потом в Томске.

– А я искал и в Минусинске.

– Искали? Когда?

– Да в том же году, осенью, когда ехал с матерью в коммуну «Соха и молот».

– И в коммуне побывали?

– Из коммуны и в жизнь пошел.

– Таким я и представляла вас.

Спрашиваю, где Гутя-дочь.

– Она теперь дома. Боюсь, не прихватило ли холодом ноги. Она же только что из больницы.

– Шофер потом узнал ее, когда вы ушли. Говорит: та самая, которую он вез в ноябре в своей кабине. И про Шошина рассказал.

– Да? – И, взглянув на мою сигаретку, вдруг попросила: – Дайте и мне… за компанию.

Я дал.

– Только, пожалуйста, не говорите Гуте, что я курила. И вообще никому. Ну что же мы стоим на шоссе? Зайдемте в Заготзерно. Там у меня зять работает. Или, может, так дойдем? Тут недалеко. Я живу сейчас с зятем, в доме Заготзерно. Так что прошу вас быть моим гостем. Сколько лет прошло, боже мой!.. А все кажется, что я только вчера из Потаповой. Из вашей Потаповой. У вас теперь семья, дети?

– И жена, и дети.

– Да что вы! Какой вы счастливый, честное слово. Я и тогда знала, что вы счастливый, везучий. Вы же в рубашке родились.

– Кто вам говорил, что я в рубашке родился?

– Да ведь вы же тогда ладанку с «рубашкой» носили на шее. Помните? Я еще смеялась.

Ладанки не помню, никак не помню. Неужели носил?

– Помните, как мы брели с вами через Жулдет и вы еще сказали, что никогда не утонете, потому что у вас на шее есть такая ладанка?

Нет, никакой ладанки не вижу на своей шее. Но я верю ей, моей прежней Гуте.

Идем к Харламовску. Солнце наконец-то освободилось от морозной мглы, и сразу потеплело. Я смотрю на Гутю-мать сбоку и не вижу ни ее морщинок, тоненьких, как паутинки, ни прядок седых волос, выбившихся из-под пухового платка. Как будто мы идем с нею все дальше и дальше за грань сегодняшнего времени, к тем далеким дням.

– Помните, как мы молились в часовне? – спросил я.

И опять тот же долгий-долгий взгляд.

– Помню, – тихо ответила она. – Но ведь это я молилась своей… Богородице Пречистой. Это была моя последняя молитва. Больше в жизни не молилась.

Мы идем правой обочиной шоссе, и Гутя идет справа от меня. Между нами ее тяжелый чемодан в парусиновом чехле, я его несу.

Нас разъединяют снега и снега. Бури и метели. Тридцать лет жизни! Легко сказать! И вот мы рядышком. Я не вижу на ее рдеющей щеке веснушек, может, их и не было? Не вижу золотистых локонов, – куда все девалось? Стареем мы, стареем, люди тридцатых годов! Те самые, что шли на любые трудности, без оглядки на пуховое благополучие. Многие из нас недоучились, но наработались вволю. И горького, и соленого хватили по ноздри.

– Гутя очень похожа на вас, – обмолвился я.

Она усмехнулась.

– Говорят: капля в каплю. Потому, может, и несчастливая? Я ведь ее тоже звала Ласточкой. Если бы вы видели ее, когда она была шестнадцатилетней девочкой! «Как искорка, горячая и светлая, как звездочка», – говорила про нее наша старейшая учительница. Ну а я видела в ней себя. Гляну вот так и сразу вспомню Потапову, Талгат, Енисей и все, что у меня было светлого и хорошего в шестнадцать лет. Не думала, что у нее будет такая мучительная и трудная первая любовь!

Помолчав минуту, подумала вслух:

– Может, я как мать что-то просмотрела, в чем-то ошиблась, не знаю. Но я почему-то уверена, что не любовь связала Гутю с Шошиным, а соревнование характеров, что ли. Когда один старается повлиять на другого. Бывает и так.

Показалась первая окраинная избушка с перекосившимися окнами, с палисадником из жердей, за нею – почернелый от времени дом с номерами на бревнах – откуда-то перевозили, наверное; колодец с журавлем, мычащая корова, высунувшая голову через забор, баба с ведрами на коромысле. Пахнуло паленой щетиной и горящей соломой – начался Харламовск. Вдали городок поднимался на гору. Мы свернули в переулок и пошли по косогору, где были выстроены крестовые дома Заготзерно, одинаково рубленные в лапу, с тесаными бревнами, с тесовыми заплотами.

У одного дома, возле ограды, стояла легковая машина с брезентовым верхом, ГАЗ–69.

Августа Петровна вдруг вскрикнула:

– Это он, он! Бурлаков. Пойдемте скорее. Боже мой, когда же он оставит нас в покое?

И мы бежим на пригорок. Платок сбился у нее на плечи, и я вижу темно-русые седеющие волосы, совершенно темные у корней. Откуда у Гути такие волосы?

Высокий дом на каменном фундаменте со множеством полукруглых окон, без ставней, еще недавно отстроенный – кругом валяются строительные щепы и по карнизу крыши не обпилены неровные тесины. Калитка ворот из рейки в елочку распахнута, и в калитку высунулась единорогая буренка с большущим выменем и с вечной меланхолической жвачкой. Она уставилась на нас равнодушными карими глазами под белыми ресницами и никак не хотела пропускать Августу Петровну, пока та не ударила ее ладонью по морде.

– Иди ты! Иди! Фу ты, господи!..

Буренка чуть отступила, и мы прошли во двор.

На высоком крыльце Августа Петровна остановилась перевести дух, хотела что-то сказать, но не могла – торопилась.

Из холодных глухих сеней – в переднюю комнату. Из холода – в тепло. И сразу, из соседней комнаты, наплыл мужской голос:

– А ты подумала? Спрашиваю! Подумала? Разве я не предупреждал тебя, спрашиваю!..

Августа Петровна, как вошла в избу, бросила у порога сетку и сверток и кинулась на голос. Я стоял в передней, не зная, оставаться или уйти.

Слышу: кто-то плачет. Сдавленно и глухо. И сразу голос Августы Петровны:

– Я тебя просила оставить нас в покое! – очень устало произнесла Августа Петровна. – Что тебе еще нужно?

Бурлаков – вероятно, это он! – ответил сдержанно:

– Если бы не ты, голубушка, она бы не докатилась до такого позора. Кто она теперь, спрашиваю! Где ее ребенок, спрашиваю! Где ребенок?

«Спрашиваю, спрашиваю»! Как легко спрашивать, указывать, наставлять!

Голос Бурлакова насытился гневом.

– Это ты ей потворствовала! Это ты восстановила ее против меня, отца! Пожалуйста! Но чем это кончилось, спрашиваю?!

– Оставь нас в покое, прошу тебя. Единственное, о чем я прощу тебя. Хватит, мы натерпелись твоих высоких милостей, твоего деспотизма! Хватит, Федор! Довольно! Зачем ты сюда явился?

– Я имею право разговаривать с дочерью и требовать отчета в ее поступках. Это мое право! И я требую. Спрашиваю: где ребенок?

– Умер.

И сразу же, без единого вздоха на паузу:

– Умер? Где умер? Она его заморозила в товарном вагоне!

У меня за плечами холодок: «В товарном вагоне!..»

– Неправда! – протестует Августа Петровна. – Он умер в больнице. В детской больнице, в Красноярске.

И опять без паузы:

– Как он попал в ту больницу, спрашиваю! Она его заморозила в товарном вагоне! Это мне совершенно точно известно, я был в той детской больнице до твоего приезда. И мне совершенно определенно сказала лечащий врач, что ребенок поступил в больницу с диагнозом – переохлаждение организма! Ты понимаешь, что это означает? Переохлаждение! Да, да, голубушка. Не делай страшных глаз. Надо было действовать раньше, до того, как ее кругом запутал проходимец Шошин! Этот поганец, этот пьянчужка!..

И вскрик Гути-дочери:

– Мама! Мама!.. Лучше бы я там умерла!.. Зачем ты меня привезла, мама!..

И еще чей-то тихий голос:

– Ты разве не видишь, отец, в каком она состояний? Она же сама не в себе!..

– «Сама не в себе»! – перебил Бурлаков. – Как она докатилась до такого состояния, спрашиваю!

– Из-за тебя, из-за твоего деспотизма докатилась до такого состояния, – слышу я голос Августы Петровны. – Это ты, ты убил ее ребенка! Это ты заел Шошина!.. Разве одного Шошина? Ты же вечно терпел только подхалимов и таких же горлодеров, как сам. Какой ты ей отец? Был ли ты когда-нибудь отцом? Ты был трусом! Ты вечно запугивал меня всякими страхами и хотел, чтобы и дочь была у тебя под пяткой! Не выйдет. Только я могла терпеть тебя столько лет. Из-за малодушия. И я прошу тебя оставить нас в покое! Ни в твоей опеке, ни в твоих милостях мы не нуждаемся. Иди же отсюда, иди!

– Я в доме у дочери! У моей дочери! А ты здесь, голубушка, квартирантка!..

– Папа, папа! Как тебе не стыдно?!

Кто это? Ах да! Старшая дочь, наверное.

В этот момент Августа Петровна, все еще в шубке, с шалью на плечах, выглянула из горницы и попросила:

– Прошу вас, войдите!

И вот мы встретились. Бурлаков и я.

Он повернулся ко мне – пожилой, крупный, с бурым обветренным лицом, с квадратными челюстями, в меховой дошке, в фетровых сапогах, чем-то похожий на тяжелое орудие. Между бровями глубокая морщина, как рытвина. Такая рытвина залегает у тех, кто постоянно сжимает брови и смотрит исподлобья. На лбу не так заметна резьба морщин, как на щеках: они иссечены рубцами, особенно вокруг тонких губ. Глаза темные, глубоко сидящие, цепкие, как головки осеннего репья.

Все это я увидел враз, объемно, в мгновение.

Августа Петровна показала на Бурлакова:

– Этот человек – Бурлаков. Прошу вас, узнайте у людей, что это за человек. Поговорите с теми, кому Бурлаков поломал жизнь, как вот Геннадию Шошину. Узнайте, как он расправлялся со всеми, кто пробовал его критиковать. В прошлом году его сняли с председателей райисполкома, и он теперь директор совхоза. Но разве человек, который любит только себя и заботится только о своем служебном положении, может быть директором?! Этот человек довел вот до такого состояния собственную дочь! – Августа Петровна кинулась к письменному столу, достала какую-то тетрадку. – Вот тут записано!.. Это крик отчаяния!.. Я, как учительница, как мать, считаю, что таких людей терпеть нельзя! Нельзя!

– Мама! Мама!

А, вот она! Старшая дочь. Кроткое, испуганное лицо и карие глаза, отцовские.

– Не перебивай, Мария!

– Тэкс! – вздохнул Бурлаков.

– Он ничему не научился, этот человек. Решительно ничему!

– Тэкс! – Бурлаков взял шапку со стола, надел и, круто повернувшись, пошел прочь.

Гутя лежала на плюшевом диване, свернувшись комочком и спрятав лицо в руки. Ее худенькие плечи вздрагивали. Рядом с нею присела старшая сестра, Мария. Как не похожи они друг на друга, сестры!

– Видите, какое счастье выпало на мою долю, – горестно проговорила Августа Петровна. – Не обижайтесь на меня, пожалуйста, что я втянула вас в этот разговор. Если бы вы знали, что я вытерпела за двадцать четыре года с этим человеком. Двадцать четыре года муки!.. Ну, все, все!.. Перестань, Гутя. Слезами горю не поможешь. Что было, то прошло. Надо жить, жить!.. Назло всем… бурлаковым… жить, жить!.. Ах, да! Извините. Я не познакомила вас с дочерью. Мы ведь с ней обе учительницы. Так уж, видно, у нас на роду было написано, быть учительницами. Мария, это мой друг детства (и назвала меня). – Помнишь, я рассказывала тебе про часовню. Вот, Гутя, перестань плакать, возьми себя в руки. Она у нас вообще-то не слезливая. Сейчас у нее большое горе.

Мы вышли в переднюю раздеться. Августа Петровна поманила меня рукой, мы вышли на улицу.

На крыльце шепнула:

– Дайте сигаретку.

Закурили. Два дыма смешивались в единое облачко, и оно тут же растекалось в морозном воздухе.

– Что же вы без шапки вышли? Боже, да вы седой!

– Линяю помаленьку.

– Да, да. Линяем.

И тут же вспомнила про дочерей.

– Какие они разные, видели? Мария – это он, но не по характеру. Все годы я чего-то боялась, боялась. Так и жила, как божья коровка – ни летать, ни петь… Это все надо было пережить.

Да, да. Это все надо было пережить.

– Долго задержитесь в Харламовске?

– Дня три, пожалуй.

– Так мало? Что же вы узнаете за три дня?

Я взглянул на часы. Без семнадцати минут два.

– За двенадцать часов я успел узнать столько, что хватит на целую книгу.

– Что же мы стоим? Пойдемте, я вас буду угощать. Чем богата, тем и рада. И вином угощу. Нет, нет! Не возражайте. Тут я хозяйка, а не квартирантка. Это моя дочь, моя. Как я рада, что мы встретились, ей-богу! Как будто в гостях у своего девичества побывала. Вот как!

И вино пили, и о книгах говорили, и о положении в харламовской средней школе, а потом пришел муж Марии Федоровны, Константин Борисович Темин, и мы опять все уселись за стол.

Кроткая Мария все время приглядывалась ко мне, как бы стараясь угадать, что я за человек? Слышу ее глуховатый голос, вижу ее смуглое, чернобровое лицо, подстриженные каштановые волосы, ее бордовое платье, новые валенки, еще не растоптанные, черный полушубок, в котором она управлялась по хозяйству, а потом ходила в ясли за сыном. Помню, о чем она говорила за столом, смущенно краснея, и как, подняв брови, напряженно слушала. Я невольно подумал: «Очень милая женщина!..»

Гутя так и не вышла к столу, как ее ни уговаривали. Забилась в комнату Теминых и там пряталась.

Я ее понимаю, Гутю! Не легко похоронить сына, а может, вместе с ним и первую свою любовь!..

Что же произошло с Гутей? И как произошло?..

…Был окрик отца:

– Ты куда собралась, голубушка?! – И грозный, давящий взгляд человека, который привык повелевать, но не привык слушать, загнал дочь в угол у двери. – Спрашиваю!

Дочь ответила:

– В клуб на репетицию.

– На репетицию? – и брови Бурлакова сплылись, как два рыжих берега. – Разденься… и садись за домашние задания.

– Я сделала.

– На тройку?

– У меня никогда не было троек.

– Давай дневник!

В дневнике оказались одни пятерки, но была приписка классной руководительницы на страничке за 7 декабря 1955 года:

«На уроке химии была невнимательна, разговаривала». Короткий палец Бурлакова уткнулся в страницу дневника:

– Что еще были за разговоры, спрашиваю!

И еще одна заметка на странице от 11 декабря 1955 года: «На уроке английского разговаривала».

– Да ты, голубушка, окончательно разболталась! Что еще за разговоры на уроках, спрашиваю!

Дочь вытянулась в струнку. Стала до того тоненькая, будто ее стянула петля. Она знала, видела, понимала, что отцу нужна просто придирка, чтобы не пустить ее в клуб на репетицию кружка самодеятельности. Но что же молчит мама? Она вечно молчит, учительница той же средней школы, где учится Гутя. Всю жизнь молчит перед Бурлаковым. Вот она сидит сейчас в горнице и даже не подает голоса в защиту дочери.

Бурлаков поднялся из-за стола, одернул гимнастерку под ремнем и двинулся к дочери. Широкий, как Сапун-гора. Волосы русые, жидкие, и лоб срезан вверх, будто кто стесал. Глаза маленькие, пронзительные, и руки тяжелые, увесистые. Гутя видит отца во весь его «председательский» рост и немеет, наливаясь жгучей ненавистью к этому человеку. Она должна сказать, что ее ждут девчата и ребята в клубе, но язык у нее присох, что ли.

– Раздевайся, говорю. И предупреждаю, если ты еще хоть раз встретишься с проходимцем Шошиным, пеняй на себя! Слышишь?

– Шошин… Шошин… не проходимец, – пролепетала Гутя.

– Што-о-о? Может, ты ему подсказала, как сочинить грязную клевету на отца? Спрашиваю! Ты знала, что он готовит тот пасквиль на руководящих и ответственных работников! Ты это все знала! Вы там спелись с этим проходимцем! Как же ты смела молчать, спрашиваю! Как ты смела клеветать на отца, паскудница!

– Я не клеветала, не клеветала!..

– Врешь! Ты все знала! Мне это теперь совершенно точно известно. Хорошаев говорил. А ты знаешь, какие у нас взаимоотношения? Тебе известно, что мы с Хорошаевым завоевывали советскую власть в тяжелые годы гражданской войны! Тебе известно, что твой отец в пятнадцать лет был уже красным партизаном и дрался с белыми! Во имя чего мы дрались с белыми, спрашиваю?! Чтобы какой-то сопляк, проходимец Шошин оплевал руководящих работников? Не выйдет! Вырвем с корнем и выбросим ко всем чертям всех шошиных! Ясно?

И тут дочь не стерпела, кинула в лицо отцу:

– Шошин… Шошин – не проходимец! Он… он – настоящий!.. А этот Хорошаев, который в потребсоюзе – взяточник и пьяница, вот. Хоть он партизан был, а – взяточник, взяточник. И ты его покрываешь. Это все, все знают!

Бурлаков схватил дочь за воротник пальто, когда она кинулась к двери, и одним взмахом швырнул ее на пол.

Из горницы выскочила Августа Петровна.

– Не смей! Не смей! – крикнула она.

Бурлаков круто повернулся к жене.

– И ты тут? Может, это вы вместе с дочерью помогали Шошину сочинять пасквиль? Спрашиваю!

Улучив момент, дочь бросилась к двери. Бурлаков не успел ее схватить и выбежал на крыльцо, но дочь была уже за калиткой.

– Ты, ты, я с тобой еще поговорю! – грозился Бурлаков с высокого крыльца.

Дочь ответила через калитку:

– Ты боишься Шошина, потому что он видит, какой ты председатель райисполкома! Все видят, какой ты есть! Как будет сессия, тебя снимут, снимут! И ты не будешь издеваться! Укоротят руки! Вот узнаешь потом!..

– Вон! Ко всем чертям! И чтоб ноги твоей не было в доме!

– И не вернусь, не вернусь, не беспокойся! Я тебя ненавижу, ненавижу! И ты мне больше не отец! Никогда не отец! Никогда! – И убежала.

Бурлаков постоял еще на крыльце, держась рукою за столбик и жадно хватая ледяной воздух. Ушла, паскудина! И пусть катится на все четыре стороны!

…И еще одна ночь. Та, морозная, в ноябре прошлого года.

Как он мог бросить ее, Гутю, Геннадий Шошин?

Она все еще не верила, что он ее бросил с ребенком на руках. «Нет, нет! Он погорячился. Я должна сказать ему, что мы победим! Только он должен поверить в свои силы». И гналась, гналась за Гешей сквозь ночь, мороз и мглу. Если бы не тот сугроб в Мамушкиной кривулине, где шофер прокопался часа три! Если бы не тот сугроб!..

…Субботин оставил ее на вокзале. Но разве она могла сидеть и ждать следующего поезда? А гудки звали, звали! Паровозные гудки.

«Я должна, должна, должна!» – шептали ее пересохшие губы, и глаза ее казались дикими, отпугивающими. Ее сторонились пассажиры, а какая-то женщина обмолвилась: «как вроде ненормальная», – и эта, случайно застрявшая в мозгу фраза толкнула Гутю прочь из вокзала, на перрон. «Я с ума сойду. С ума сойду, если не догоню Гешу!»

Она не помнит, как кутала в одеялишко маленького Сашу, прямо на ветру, на перроне, она не помнит, как спрашивала у какого-то мужчины про какие-то станции на пути к Красноярску (зачем они ей понадобились?!), не помнит, как зашибла колено о подножку товарного вагона, когда лезла в ледяную пустоту и во мрак.

Но ведь кто-то сказал ей, что порожняк пойдет именно в Красноярск? Она же могла уехать в противоположную сторону! Значит, с кем-то разговаривала? Кого-то спрашивала?

Августа Петровна так и не узнала всех подробностей.

Три месяца и четыре дня от Гути не было ни слуху ни духу! Девяносто шесть дней! И каждый из этих дней в сердце матери вырубил свою памятку. И вдруг Августа Петровна получила в толстом конверте тетрадку дочери. Ту самую тетрадку, которой она потрясала перед носом оторопевшего Бурлакова.

Позже я прочитал тетрадку Гути.

Когда-то давно, еще в детстве, в той же деревушке Потаповой, я шел возле Енисея под яром, испещренным дырками – гнездами ласточек. И вдруг вижу: в песке барахтается комочек. Это была ласточка с подбитым крылом. Дробиной перебило, наверно. Я держал ласточку в ладонях, и мне было жаль птаху. Я отнес ее в деревню и отдал одной девчушке. И забыл, конечно. Прошло с месяц, что ли, девчушка прибежала ко мне и говорит:

– А ласточка-то улетела!

– Какая ласточка? – спрашиваю.

– Да которую ты мне дал.

– Как же она улетела, – говорю, – если у нее было перебито крыло?

– Вот еще! Я же с дедушкой перевязала крылышко. Дедка сделал такой желобок и привязал к крылышку. Так и жила ласточка. Я ее кормила червяками и букашками. Потом дедка снял желобок, поглядел и говорит: крылышко срослось. Летать будет. Сегодня взяла и улетела. Так жалко! Я к ней привыкла, а она взяла и улетела.

Вспомнив этот случай, я подумал: и у этой «ласточки» заживут ушибы, зарубцуются раны…

Тетрадка Гути

«Мамочка! Милая! Я живая. Живая. Не волнуйся, пожалуйста.

Я сейчас лежу в поликлинике завода Сибтяжмаш в Красноярске. Скоро, может, поправлюсь. Я не могла писать – руки были отморожены. И сейчас еще бинты. Но это ничего – заживут руки. И ноги тоже. Я ведь живучая, правда?

Медсестра достала мне тетрадку, и я пишу тебе. Хочу про все написать, чтобы ты поняла меня. Не думай, пожалуйста, что я теперь погибшая из-за Геши Шошина.

Если случилась такая беда, что вся моя жизнь полетела кувырком, так в этом не один Геша виноват.

Может, я глупая, не знаю. Но другой быть не сумею. Вот. И не хочу быть другой.

Отец, наверное, говорит теперь: «Вот до чего ее довел проходимец Шошин!» Если бы он понимал что-нибудь!

Я люблю, люблю Гешу. Все равно люблю. Пока живая – буду любить.

Ох, как трудно писать. Кровать узкая, а подниматься с подушек нельзя – ноги у меня в бинтах. Это ничего, заживут. Не волнуйся, пожалуйста.

Мамочка! Если бы я успела к поезду, Геша никуда бы не уехал. Или мы вместе уехали бы. Не успела. Когда приехали на станцию, поезд ушел. Я бы пешком побежала по шпалам, да куда побежишь с маленьким Сашей. И мороз еще. А я не могла, не могла не ехать. Я бы его нашла в Красноярске, нашла бы!

Ты ведь не знаешь, что потом случилось. Я с товарняком уехала. Залезла в пустой вагон и поехала. А как залезла – не помню. А в вагоне – холодища и темно-темно. Хоть глаз выколи. Все казалось, будто кто-то шебаршит в вагоне и ходит. Ноги в туфлях совсем перестали чувствовать. Саша сперва плакал, а потом притих, и я подумала, что он замерз. А вагон так трясет, дергает – на ногах не устоишь. Тогда я стала бегать возле стенок вагона, чтоб согреться. Потом укутала Сашу в свое пальто, а сама осталась в твоей коричневой кофте, которую ты мне дала, когда я приехала с Гешей с прииска.

Я ничего не помню дальше. Измучилась совсем. Железнодорожники вытащили меня из вагона на станции Злобиной, а потом отвезли в больницу. И Саша со мной. Я вся перемерзла. И щеки приморозила, и руки, и ноги. Еще воспаление легких потом. Врач спрашивал у меня адрес и про родных. Я сказала, что с Мины. Не хотела, чтоб отец узнал.

Будут делать перевязку. Аж мороз по коже. Но ничего, потерплю. Мне делали пересадку кожи. Мне чуть не отняли ступни ног. Вот было бы страшно. Куда я без ног!

В палате еще лежат трое. Одна с завода с переломом руки, Маруся, из фэзэушниц. Девчонка еще. Оборвалась с какого-то крана, переломила руку. Другая – старушка. На шее будут операцию делать. Очень боязливая такая. Всех расспрашивает: выживет ли она? А рядом со мной женщина – сама врач, откуда-то с Севера, с Подкаменной Тунгуски, Евгения Сергеевна. Ее готовят к очень тяжелой операции, и она это знает. У ней рак. Ох, мама! Какая тяжелая болезнь рак. Не то что отморозить ноги или руки, или воспаление. Она такая молчаливая, Евгения Сергеевна. И глаза у нее печальные. Говорит, трое детей у нее, и все маленькие. Самого маленького зовут Саша, как у меня. А муж у нее якут. Она его тоже очень любит.

Про любовь. У всех она разная. И я люблю Гешу. Он всегда со мной. И Саша еще. Я не написала: Саша сейчас в круглосуточных яслях, пока я лежу в больнице. Врач говорит, что сейчас в поликлинике инфекционный грипп, и Сашу не разрешают приносить ко мне. Как закрою глаза, так вижу Сашу. Будто он есть хочет. Он весь как Геша, хоть ты говорила, что похож на меня. Ты не разглядела, мама.

Мамочка, узнай у деда Кученкова, может, есть какая весточка от Геши. Он же дядя Геши. И побывай у стариков Шошиных. Обязательно побывай. Не сердись, пожалуйста, что я прошу тебя.

Печальная Евгения Сергеевна все смотрит и смотрит в окно на толстые трубы Сибтяжмаша и говорит, что она мечтала работать на большом металлургическом заводе, как две ее сестры в Магнитогорске, и отец, и братья, а выучилась на врача и уехала на Подкаменную Тунгуску.

Всегда так. Мечтаешь, мечтаешь, а потом как-то по-другому получается. Ты всегда говорила, что я буду учиться в консерватории и стану актрисой, как Обухова. И в самодеятельности говорили, что у меня особенный голос. А вот все полетело кувырком…

Геша, Геша! Если бы знать, где он сейчас? Обязательно побывай у стариков Шошиных и у деда Кученкова. И если узнаешь адрес Геши, дай ему телеграмму, что я лежу в поликлинике завода Сибтяжмаш в Красноярске.

Опять температура! Тридцать восемь и две десятых. Сестра говорит, чтоб я не писала, не читала и не расстраивалась.

Сашенька! Сашенька! Если бы он был рядом со мной, я бы так не переживала.

Мамочка, что же это такое? Почему же я такая разнесчастная уродилась?

Щеки горят. И в горле больно. Как всегда, у меня ангина с температурой, а тут еще ноги не заживают. Может, опять начнется воспаление? Три недели я совсем была без памяти. Как привезли той ночью в поликлинику с вокзала, так я уже вся горела. Зуб на зуб не попадал. Ох, как было трудно, когда начали отходить руки и ноги! Дежурная сестра оттирала спиртом, и еще что-то делали. Потом приехал врач. «Ты, деточка, потерпи, говорит, иначе без ног останешься». А у меня в глазах радуга. Как летом бывает. И я иду, иду по радуге. В ушах звенит, и будто слышу свой голос – пою. И Геша со мною. И Саша. Я такая счастливая, и все пою, пою. А это у меня память отшибло, и всякое мерещилось, будто наяву.

Явственно видела, будто ты со мною. Сидишь и читаешь мне «Руслана и Людмилу». И я повторяю:

У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том…

И будто видела тот дуб и как ходил возле дуба Геша. И голос отца слышала, как он кричал на Гешу: «Проходимец, пьянчужка!»

Это все из-за отца. Это он съел Гешу и меня тоже. Никогда не примирюсь с ним, никогда! Слышишь, мама? Никогда!

И ты тоже, мама. Знала, видела и молчала. Как ты могла молчать, мама? Или ты сама себя так унизила перед отцом, что всегда боялась его? Но как так можно жить, не понимаю! Кто не знал, что он покрывал всех подхалимов и продвигал таких, как отец Леньки Хорошаева! Этот хитрый, толстый пузырь. Пусть они вместе партизанили, но если Хорошаев жульничал, отец должен был разоблачить его. Вот что! А он всегда с ним вместе. И дошку под котик отец взял для Марии у Хорошаева. Думаешь, он заплатил за нее? И тебе дошка. И мне то пальто. Еще пианино потом. К чему пианино, когда никто не умеет играть?

Я тогда тебе сказала про все это, а ты мне ответила: «Глупости! За все вещи заплачено». Нет, мама! Или тебя отец тогда обманул, или ты скрыла от меня. Мы потом точно узнали: Хорошаев в потребсоюзе как царь и бог. Ему и баранов везут из колхозов, и мед, и сено, чего хочешь. А через Хорошаева отец получал. Вот! Геннадий разоблачил бы их всех, да они его сумели скрутить и выгнали из клуба. Но все равно разоблачат жуликов и тех, которые покрывают, как отец. И ты хотела, чтобы я видела такое и молчала?

Ты спрашивала, что у нас произошло с Гешей на прииске Мина. Я тогда не рассказала тебе.

Когда родился Саша, Геша каждый вечер до поздней ночи торчал под окнами больницы. Лето было, и так хорошо, хорошо в тайге! Ты ведь не знаешь, мама, что я ушла из дому беременная. Я и сама не знала, что со мной происходит. Потом догадалась и ох как струсила! Сказала Геше, а он еще обрадовался. «Выходит, поженимся», – говорит. Так и уехали из Харламовска.

Саша родился полненький, как сбитень. Четыре кило двести семьдесят граммов. Вот какой! Мы с Гешей еще в Харламовске придумали ему имя. Геша почему-то был уверен, что у нас будет сын. А я думала, что девочка будет. Старушка одна сказала: «Это хорошо, что сын. Долго молоденькой ходить будешь. Только дочери, говорит, старят». Неправда! Ты ведь не постарела, мама, что у тебя две дочери?

Как только я вышла из больницы, Геша ушел в тайгу со старателями. «Попытаю счастье», – говорит. А старательское счастье известно: где пусто, а где густо. Бригада подобралась неумелая – живого золота и во сне не видели, а пошли искать! Ходили, ходили до самой осени, а пришли с пустыми руками. Еще остались в долгу. Надо было как-то аванс отрабатывать. И Геша работал плотником.

Может, потому у нас плохо вышло в жизни, что мы оба ничего не умели. Хозяйка и та смеялась: «Гляжу я на вас, говорит, и диву даюсь: что же думали ваши родители, когда на свет вас выпускали! Ни стряпать, ни варить, ни копейку считать – ничего-то вы не умеете!»

Получит Геша зарплату, а мне всего хватит ее на десять дней. А пять дней как хочешь, так и крутись. Впроголодь. Если бы Геша не любил меня, он бы ругался. А так только смеется, да целует, да на руках носит по горнице, в которой жили. Возьмет меня вместе с Сашей и бегает как очумелый. Хозяйка даже ворчала на него. Что он меня балует. Не баловал, а любил. И любит, любит! Я верю, что он меня любит. Он еще вернется, и тогда все узнают, какой он человек! Я верю, верю, мама! Если он меня позовет, я пойду с ним хоть на край света!

Ой, мамочка!

Саша умер!

Мой Саша умер!

А я ничего не знала и все думала, что он в круглосуточных яслях, как мне говорили. А он умер, умер, давно умер!

Мамочка, что же мне делать?

Вчера санитарка проговорилась той Марусе, у которой перелом руки. Мария мне сказала. Я сразу кинулась к врачу в кабинет.

Ох, мама, мама!..

Саша умер еще в ноябре, когда у меня было воспаление легких, и врачи от меня скрыли. И я его даже не видела, мамочка!..

Я теперь совсем, совсем одна…

И Геши нет, и Саши нет…»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот что было в тетрадке Гути.

5. ОЧЕНЬ МИЛАЯ ЖЕНЩИНА

Время!..

Мгновения, минуты, часы, недели, месяцы и годы, годы!..

Моя Гутя давно уже не прячется под скатерть, свисающую со стола…

Потчует меня малиновым вареньем – «хорошо от простуды», хотя я и не думал простывать; и сердце что-то ноет, щемит, покалывает, и я готов бежать из застолья сам не знаю куда, чтобы избавиться от нарастающей тоски.

Не могу понять, что со мною? Или в мою дверь постучалась старость, и я увидел ее не очень привлекательное, но мудрое лицо, успел захлопнуть дверь, но она шепчет через замочную скважину: «Я жду, когда ты откроешь». Да хоть ты сдохни там, за дверью, я не открою тебе. Иди ты, иди прочь! Но она не уйдет, я знаю… «Я пришла в свою квартиру». Моя душа – ее квартира. Уверен, она поднажмет на дверь или, может, случай поможет, так или иначе займет свою жилплощадь, и тогда… Тогда мне придется быть осторожным, считаться с характером неторопливой хозяйки. Ну а пока!.. Я не хочу тушить в сердце трепетное волнение от близости моей давнишней Гути. Я не вижу паутинок возле ее задумчивых глаз, глубоких морщин на шее. Хочу ударить в бубен, пуститься в пляс. Пусть она хохочет, Гутя, и ярко светится, как утренняя зорька, но не бордовая заря на закате. И пусть ее старшая дочь, Мария, «очень милая женщина», не глядит так недоуменно, подняв брови, то на меня, пришельца, занесенного ветром Времени, то на мать, как бы подглядывая за нею – «уж что-то мама чересчур раскраснелась и разулыбалась», – читаю ее мысль. И пусть тихий, застенчивый, щупловатый и неловкий Темин с маленьким Теминым на руках не подбирает так осторожно слова, как бусы на нитку, а говорит запросто. Не надо скрытничать! Мы здесь не чужие.

Но ничего такого нет. Ни страсти, ни бубнов!

Неторопливая, вязкая застольная беседа журчит умиротворенно тихо, то вспыхивая от нового вопроса, то потухая, и тогда все ждут, кто не из ленивых подбросит хворосту в костер.

Гутя-дочь наконец-то выползла из своего убежища и забралась на цветастый диван, подогнув ноги, накинув на них пуховой платок. Вижу из-под шали забинтованную левую ступню.

Маленькая рука Гути свисает с подлокотника дивана, но я вижу эту руку: она покачивалась надо мной в вагоне… С чем она прощалась! С грезами первой и трудной любви? Но нет, не видно по глазам Гути, чтобы она отмахнулась от Гешки Шошина! Она и сейчас с ним, где только? О чем она так задумалась? Вижу в глазах ее искры ожидания и надежды!..

– Я тебя спрашиваю, Гутя, – повторяет мать, и Гутя, вздрогнув, смотрит враз на всех, на неприбранный стол с остатками чая в стаканах, на меня, вопросительно и колюче, потом уже на мать.

– Что, мама?

– Чай пить будешь?

– Спать хочу.

Темин тоже укачал на руках маленького Темина с пухлыми ручонками, гологолового, розового, как ломоть арбуза.

Хозяева переглянулись: куда определить гостя? Я подсказал: вот сюда, в прихожую. Я много курю, плохо сплю, часто встаю, надрывно кашляю и буду только всем мешать, если меня положат на диван в комнате Теминых, где стоит детская качалка.

Ночь на чужой постели всегда неуютная, жесткая, и ты ее стараешься поскорее пройти, но она тянется долго, и ты ее ощущаешь боками, спиной и никак не можешь заснуть. То шебаршат сонные куры под шестком, то кот за чем-то прыгнул, то от подушки запахнет паленой резиной, то в дверь из сеней потянет холодом. И до чего же надоедливо пощелкивает железный пятачок маятника на стене! Протянуть бы руку, придержать фарфоровую гирьку, чтобы маятник обессилел, но я ведь гость! Терпи, дружище!

Лежу, а маятник – тики-так, тики-так-эдак. А, чтоб тебе!

Перевернулся на бок, лицом к двери в соседнюю комнату.

Подперев ладонью щеку, Мария сидит у стола: уставилась в открытую книгу. Но страниц не перелистывает, видно, смотрит не в книгу, а в глубину тревожного времени.

И в этом тревожном времени чаще говорят о холодной войне, об атомных и водородных бомбах, вспоминают Хиросиму и Нагасаки, Освенцим и руины Берлина и редко, очень редко – про материнскую ласку, про ребячий коклюш, про вес новорожденных.

Про обычное, вечное, нетленное, как любовь и жизнь, не по радио, а от живого человека хотелось бы услышать надежное слово этой женщине, и потому, может, украдкой взглянула в мою сторону.

– Не спите? – тихо, очень тихо спросила она.

– Да нет. Привык ложиться поздно.

– И я тоже, – поднялась хозяйка и оглянулась. Раздавался монотонный храп Темина и стон ветра на улице. Вздохнет и опять притихнет. Точь-в-точь живой кто.

– Просто неудобно, что вы легли в передней, – промолвила она и остановилась в дверях. – Может, перейдете на диван? Сейчас же постелю.

– Да что вы беспокоитесь! Тут прохладно, и к тому же я курящий.

– Вы же не курите во сне?

– Да я пропитался никотином.

– Зачем вы только курите, мужчины! Сами себе кровь портите, а нам, женщинам, настроение. Зараза какая-то. Я с Теминым так ругаюсь из-за курева. – И внезапно: – Вы думаете, будет опять война?

Что я мог ответить?

– Я помню, как за буханку хлеба мама в городе заплатила сто рублей, – и вздохнула. – Вчера у нас была лекция о международном положении, и лектор сказал, что одна водородная бомба может разрушить большой город. Представляете? И все это придумали люди для людей.

И мгновение помолчав:

– А ведь я когда-то увлекалась физикой, честное слово. Еще собиралась расщеплять атом.

«Милая женщина, как тревожно у тебя на душе», – подумал я.

– Вам говорила мама, что произошло с Гутей?

– Да. Я знаю.

– Скажите откровенно: может ли девушка любить такого парня, как этот паршивец Гешка Шошин, который вот так взял и бросил ее с ребенком и убежал? Поганец!

Пожимаю плечами и мну в руках сигаретку.

– Ох, и парень, посмотрели бы! Глаза черные, как у цыгана, чуб русый, кудрявый, и вечно рубаха без верхних пуговиц. Ходил зимой и летом в брезентовой куртке без подкладки, какую носят бурильщики, и хвастался, что он собирается просверлить землю насквозь и устроить тоннель прямого сообщения с Африкой.

– Почему с Африкой?

– Говорил, что влюблен в крокодилов и жирафов. И сам как жираф, высокий. Вечно подсмеивается над всеми. Как идет в школу, так кричит: «Ну, детки, соображайте, как ухлопать день без скуки?» А мы ему кричим: «Ты лучше сам сообрази, как тебе миновать двойку!» А он хохочет. Но если кто из ребят задумает прокатиться по его адресу да высмеять, он сразу взорвется, как порох. Сильный и бешеный! Не зря прозвали цыганом. Девчонки от восьмого до десятого влюблялись в него, да разве сам Гешка мог в кого-нибудь влюбиться? Он же как сквозной ветер! Прохватит и улетит, а девчонка потом ревет.

Кажется, я вижу Гешку Шошина-цыгана, будто он стоит, как призрак, рядом с «очень милой женщиной» и тонко, иронически посмеивается: «Ну, ну, смелее, детка! А то ведь я сам себя не вижу со стороны».

И Мария продолжает:

– Я семи лет поступила в первый, а он уже был в четвертом. В десятом мы сидели за одной партой.

– Вот так Гешка! – усмехнулся я.

– Знаете, садится за парту, и раздается треск. Один раз парта развалилась, и мы упали на пол. Он потом до конца урока стоял у доски и накручивал свой русый чуб.

– Не унывал парень?

– Что вы! Чтобы Гешка унывал, смешно просто.

– Может, увлекался спортом?

– Ногой не двинул. Ни на одном уроке физкультуры ни разу не появлялся. По физкультуре у него была вечная двойка, как и по алгебре. Книги любит.

– Книги?

– Нет ни одной книги в Харламовске, которую бы не прочитал Гешка, ей-богу. Он их будто нюхом чуял. Каждые каникулы ездил в город за книгами, и всегда без билета. Вернется – тащит воз книг, как вьюк сена. И все библиотечные. Не понимаю, как он: их там получал?! Был у него вот такой портфелище, без замков, весь облезлый, и он его так набивал книгами, что потом ремнем стягивал. Сидит за партой, у окна, как аршин, и будто слушает учителя, а на коленях книга. Как он ухитрялся в такой позе читать, не понимаю. Скажет: «Если что – толкни коленом». Увижу, учительница между партами идет, толкну, Гешка тут же закроет книгу и опустит ее между ног к ботинкам, и рукой не двинет. Как фокусник.

– Что же он читал?

– Романы. Не читал, а глотал. В день – книга, в день – книга. И лучше с ним не разговаривать по литературе – посадит в лужу. «Ты еще, детка, подрасти, – смеется. – А то, говорит, книга выше тебя стоит». А вот что надо по программе – не читал: «Успеется!» А за «успеется» всегда у него двойка. Так и шел от пятого до девятого, по два года на класс.

– Говорят, увлекался самодеятельностью?

– О! Еще бы! Что придумать, сочинить, продернуть кого с песком – это все Гешка. Боялись его в Харламовске, как живодера. Уж если прохватит Гешка – по улице не пройдешь, земля под ногами горит.

– Чем же он поганец?

Мария вздрогнула, поправила воротничок платья, оглянулась на дверь, потом пошла, выключила там настольную лампу, вернулась, остановилась около обогревателя, сунув руки за спину.

– Я с вами так разоткровенничалась, – усмехнулась она чему-то, – будто век знаю.

В моих пальцах рассыпалась сигаретка, я достал другую и начал ее разминать.

– Курите, курите!

– Потом.

– Да что вы, в самом деле! – и, воровато пряча глаза в ресницах, вполголоса попросила: – И мне дайте…

– Разве вы…

– Тссс! Это у меня самая большая тайна. Если я очень волнуюсь, то обязательно прячусь куда-нибудь, чтобы никто не видел. Особенно – мама.

– Да?

– Ну что вы! Если бы мама хоть раз увидела…

– Но ведь древние люди…

– Что древние! – и, чуть усмехнувшись, неловко прикурила от спички сигаретку, глубоко затянулась. – Не в первый раз, значит!.. И Гутя-мама тоже…

– Действует? – я кивнул на сигаретку.

– Вот именно.

– Так чем же поганец Гешка? – напомнил я.

– Чем? – она подумала. – Как бы вам сказать? Это трудно выразить. Просто – знать надо. Я знаю Гешку, – поперхнулась дымом. – Знаю. Я ведь тоже… – И, выпрямившись, откинув голову, проговорила с паузами: – Влюблена была! Еще бы! Он же год сидел рядом, и всегда у него новые мысли, фантазии, дерзость, просто дух захватывало. Скажи он тогда: «Давай, детка (всегда звал деткой), кинемся головой с утеса Нарвы в Ману», – и я бы кинулась. Потому – он для меня был… Гешка, одним словом. Тогда я была, конечно, девчонка, а он на другой год, осенью, ушел в армию. И вот, история с Гутей. Я ей говорила, да разве она поймет?

– Это правда: словами тут ничего не сделаешь.

– Мне страшно за Гутю. Когда мы сидели за обедом, я зашла в ту комнату, где она лежала, и вдруг слышу: «Ты же меня любил, Геша!.. Ты же меня любил и на руках носил!» – честное слово. Меня так и затрясло: испугалась. И опять слышу: «Сашенька, Сашенька! Милый мой Сашенька!.. А глаза у Саши синие-синие, как у меня, а волосы кудрявые – как у тебя, Геша!» – жутко! Я выскочила из комнаты. А знаете, что маме сказал врач в городе? «У вашей дочери, говорит, было переохлаждение организма, у нее могут быть тяжелые осложнения. Если, говорит, организм сам по себе справится, значит – она самая счастливая из всех, у кого была такая болезнь». Это же ужасно! Мало того, что обморозила ноги и руки, ребенок умер, так еще и последствия впереди.

Милая, пытающаяся во всем разобраться женщина пожелала мне спокойных снов, и я выключил лампочку, натянул до подбородка одеяло, пахнущее речной сыростью, отвернулся к стене.

Вскоре я проснулся от крика ребенка. Среднюю комнату залил бледный лунный свет. Хозяйка поднялась и взяла ребенка. Он продолжал кричать. Заскрипели половицы. Тикали ходики. Я видел, как женщина убаюкивала сына, ходила по комнате вся в белом. И руки, и лицо от лунного света казались белыми, неестественными. Потом она запела. Тихо-тихо, но я слышал нежные, наивные слова ее песенки.

Спи, мой мальчик, ты еще совсем маленький!..

И буренка спит, и улица спит, и кругом, везде – тишина…

Ребенок утих. Уснул, наверное, уткнувшись в мягкую и теплую грудь матери.

И я подумал: люди, мудрые и ответственные за судьбы мира, должны оберегать всесветную тишину. Пусть они помнят, что во всех школах мира учатся детишки, в миллионах миллионов семей есть свое большое счастье: первый крик ребенка, первая радость молодой матери, первый поцелуй влюбленных, первая брачная ночь, первая бороздка тракториста, первый лист на дереве после зимы, первая ласточка весны!..

И пусть никогда не курит эта женщина, когда ее беспокоит страшный вопрос: «Будет или нет война?» Она должна знать: не будет!

Я иду в Харламовский райком партии – надо же как-то ехать в Степной Баджей, в Нарву, в Вершино-Рыбную и встретиться там с участниками легендарного перехода красных партизан Заманья в Урянхайский край – теперешнюю Туву.

Гутя-мать провожает меня.

Разговор один: про Гутю-дочь.

– Во сне раза три вскидывалась. А сейчас – молчит, молчит. Я боюсь за нее. Если бы она встряхнулась!..

– Не сразу, Августа Петровна. (Думал ли я когда, что назову Гутю Августой Петровной!) Надо выждать. Говорят, время – лучший лекарь.

– Не верит, что нет от Шошина письма. Думает: кто-то перехватил письмо на почте.

– Меня тоже удивляет: почему нет никакой вести? Прошло чуть не четыре месяца!

– Не представляю, что с ним случилось. Сама Елизавета Панкратьевна, мать Геши, показала мне всего три письма, которые получила от него из армии. «Неписучий, говорит, и невезучий».

– Старик Шошин – бывший партизан?

– Ну, еще бы! Командиром Харламовской роты был. И Елизавета Панкратьевна партизанка.

– Далеко они живут?

– Я покажу. Вы побывайте у них. И может… что узнаете?

– Обязательно схожу. Сразу из райкома пойду.

Августа Петровна взглянула на мою сигаретку: я догадался. Дал ей сигаретку, невольно усмехнувшись.

– Что вы так? Думаете – привыкну курить?

– Да нет. Я же знал Гутю некурящую…

6. СКРОМНАЯ СТАРОСТЬ

Сразу под горою, на кривой узкой улочке – маленькая белая изба. Я ее вижу почему-то сизо-белой, квадратной, и дым над крышей.

Избушка стариков Шошиных, родителей Гешки.

Тын вокруг ограды, решетчатая калитка, сенная белая дверь, и все кругом в ограде белое-белое, будто седое.

Не успел я переставить ноги из сеней в избу, как подкатился черный лохматый и лающий ком и вцепился в полу моего мехового пальто.

Собачонка была не больше рукавицы.

– Ах ты, негодница! – тихо и ласково проговорила старушка и оттащила собачонку за загривок. – Да тебе ли, голубушка, с этакой прытью накидываться на людей? Глупая ты, глупая! Еще раз так прыгнешь, и сердчишко разорвется на куски. – И, обращаясь ко мне, старушка объяснила: – Она ведь укусить не может – ни одного зуба не имеет. Старенькая! Уж больше трех лет как живет без зубов. Лежит на печурке да ворчит спросонья. Это уж я знаю: во сне-то часто видишь себя молодой да прыткой. Очнешься – ноги от постели оторвать не можешь… Присаживайтесь, гостем будете.

И в самом деле, лохматая собачонка до того обессилела от внезапной прыти, что сунулась на печурке носом в лапы и притихла, еле живая.

Избенка была до того маленькая, что если бы с улицы вошли еще двое, то им пришлось бы стоять у порога. Начиная от русской печи с занавесками и кончая двумя маленькими лавочками, кругом и везде был тот милый и скромный порядок, по которому безошибочно можно определить, что в избушке живут двое: старик и старуха.

– Где же Павел Васильевич?

Старушка прищурилась, пригляделась:

– Да где же ему быть? В Заготзерно сторожит. К вечеру заявится. А вам по какой надобности? А? Про наше партизанство! Он бы вам порассказал! А я-то, почитай, все перезабыла. Сорок лет прошмыгнуло – немалые годочки. Былое быльем поросло, живью да явью затянулось. У каждого дня своя жизнь да своя заботушка. Во сне другой раз как сердце заболит, так и вижу – деремся с белыми. Стреляю, стреляю из карабина. В ту пору я карабин таскала да сумку с бинтами да лекарствами. Смешно так!

– И долго вы партизанили, Елизавета Панкратьевна?

– Да как чехи восстали по железной дороге да города позахватывали, так мы с Павлом подались в тайгу. Не ждать же, когда придут белые да на дереве повесят. Павел-то в советском активе ходил после революции. С германской как возвернулся, так и пошел за совдепию. Председателем Харламовского ревкома побывал. Меня-то беляки чуть-чуть не повесили.

– Захватили в деревне?

– Какое в деревне! С карабином, верхом на лошади. Ездила в Шало за лекарствами да бинтами, а на обратном пути в Нарву, глядь, разведка белых. Конные с шашками. Я и пикнуть не успела, как меня скрутили. Привезли на станцию Камарчагу в штаб ихний, а тут у них какая-то перестановка шла. К полковнику подвели меня, что вот, мол, так и так, красную сцапали. А у него, видно, голова не тем была занята. Глянул на меня через плечо, а я, от страха или как, такой «Пелагеюшкой» выглядела, что у полковника губы перекосились. «Красная? – орет. – Эта девка красная? Да она, говорит, сопливая, а не красная. Дайте, говорит, по шее, и чтобы духу ее не было в Камарчаге!» Вот радость-то. Толкнул меня кто-то в спину: «Иди», – я и понеслась, ног под собой не чуяла, истинный бог. Страшнее всех боев пережила этот случай. Вот и подумай: на какой ниточке другой раз держится жизнь. Не зря говорят: «Был на волосок от смерти». Вот и мне довелось висеть на таком волоске.

– Вы и через тайгу шли из Степного Баджея в Урянхай?

– Как же иначе? Шла и за ранеными ухаживала. Трудный переход был. Ох, какой тяжелый! Думала, сгинем. Белый генерал, не помню фамилию, загодя оповестил Колчака, что партизаны Степного Баджея начисто все разбиты, а часть из них, мол, погибель нашла в тайге. Оно так: диву даюсь, как выжили? То продукты кончались, то гнус изводил, то раненые помирали, то полыхнул пожарище – тайга занялась. Огнем-полымем. Думали – сгорим, следов не останется. Ничего, пробились через тайгу и сразу кинулись на белых, врасплох среди ночи. Сколько орудий захватили, винтовок, патронов, продовольствия – не счесть! Тут и пошли ходом на Урянхай – не удержать. Я и в разведку хаживала по минусинской окружности, и у беляков в тылу побывала. Одно слово – партизанство.

Я слушаю старушку – ее неторопливый, тихий голос, и хочу как-то увидеть через облик матери ее непутевого сына Гешку. Если он в мать, с ее постоянством и верностью, то как же он мог бросить на произвол судьбы Гутю с ребенком?

Прошу рассказать что-нибудь про бои в Нарве.

– Ничего не скажу, товарищ. Может, в газету будете писать, а я назову и перевру. Стыдобушка выйдет право слово. Память-то как решето. Вся жизнь процедилась сквозь это решето да перемешалась. Вот, думаю, был бой возле Талой, когда у меня нога в колене вывихнулась, а Павел говорит, что ногу вывихнула в Баджее. Кабы знать, что меня спросят про партизанство через сорок лет, я, может, крепче запомнила бы. А так – жизнь течет, движется, одно на другое нижется, и будто все ладно. Я вот, товарищ, сама себя никак не вижу, какой была в девичестве да в молодости. Будто век старухой живу. Лежу другой раз, припоминаю, как девишник справляли у батюшки, а коса-то не черная, седая видится. Смешно просто.

– А был у вас такой командир полка… – И я назвал фамилию.

– Как же! Как же! Сокол, не командир! Днем с огнем не сыщешь. Порешил себя из-за учительши. Она-то, грешная душа, от красных метнулась к белым, когда нас в окружение взяли. А он тайком и понаведался к ней, к изменщице. Што у него произошло там, не ведаю. Опосля узнали: прикончил он ту учительницу и сам себя застрелил. Жалели мы его, да что поделаешь? Человек он был отчаянный, храбрый, а вот, поди ты, не совладал со своим сердцем. Сердце-то у человека одно-разъединственное. Всякое может перенести, окромя измены.

Помолчав минуту, сообщила:

– Павел-то мой про все свои походы тетрадок десять исписал, а конца не видно. Вот, говорит, подожмет старость, тогда со всей подробностью опишу нашу партизанскую жизнь. А старость-то давным-давно поджала и на хребет села, в землю клонит.

Старушка достала из сундучка сверток с реликвиями. Тут и тетрадки Павла Шошина, и давнишние фотографии партизан – друзей Павла. А вот и фотокарточки сына. Я почему-то был уверен, что этот парень, в солдатском парадном мундире, сидящий перед фотообъективом, как каменное изваяние, черноглазый и чернобровый, и есть тот самый Гешка Шошин, про которого я столько наслышался за минувшие сутки!

– Сын ваш?

– Сын, – глухо ответила старуха.

– Что он, в армии? (Я знаю, что он давно не в армии!)

– В пятьдесят третьем возвернулся.

– Где же он сейчас?

– На стройку уехал.

– Далеко?

– Должно, далеко. Еще в прошлом году по первому морозу укатил, а до сей поры письма нету. Может, на край света заехал? Кто же его знает.

– Холостой?

Что же, думаю, ответит мать? Я знаю: Шошин не успел зарегистрировать брак с Гутей Бурлаковой.

Старушка взяла из моих рук фотокарточку сына и кинула ее в сундук.

– Сын-то в нашем партизанстве не бывал, и толковать о нем нечего.

– Я слышал, что он здесь работал в клубе, а потом что-то случилось, и он уехал.

Старушка посмотрела на меня пристально, недоверчиво. Глаза у нее карие, не потускневшие еще.

– Што же случилось! – ответила она сердито. – Переломили надвое да выбросили из клуба. Потому знай сверчок свой шесток и не лезь на загнетку. Сгоришь. Вот и сгорел.

И, помолчав мгновение, продолжила:

– Был у нас до прошлой осени председателем райисполкома крутой человек, характерный. Палец на зубы не клади – с рукой откусит. По фамилии Бурлаков. Мальчонкой знала его, вот этаким, по пятнадцатому году. Родом-то он из Камарчаги. Отец у него был совдеповец, как и мой Павел. Когда чехи подняли восстание, Бурлаков-отец не успел уйти али характер не позволил, кто его знает! Как же! Георгиевский кавалер был, сказывают. Вот и взяли чехи да передали белогвардейцам, которые тут же за чехами поднялись. Казнили Никанора Бурлакова, да не одного, а почти что всю семью. И старшего сына, и дочь, и жену, и старуху даже порешили. Всех порубили шашками. А Федька, меньшой, под тот раз гостевал у дяди в Нарве. Как узнал про такую поруху, так и прилетел к нам в Степной Баджей. Так, мол, и так. Спасите, дяденьки и тетеньки. Куда денешь парнишку? Не отсылать же обратно на верную погибель? Взяли мы его. Апосля сам командарм Кравченко приблизил его к себе, вестовым, значит. И на связь посылал, и с пакетами, и в тыл к белякам. А парнишке то и надо. Он будто в игрище тешится, из лица в лицо переходит. Тут и слава пришла к Федьке, как вроде незаменимым стал. Партизаны его прихваливали да подбадривали. Федька и нос задрал. Партизанам то и надо – посмеиваются над парнем. А я тогда еще приметила – недобрый огонек у парня в глазах! Глянет на тебя другой раз, как вроде милость окажет. Что, мол, ты передо мной! Я у самого командарма при штабе место имею!.. Минуло партизанство. Куда девался Федька Бурлаков, никто не ведал. Другой раз Павел мой припомнит, посмеется да скажет: «А ведь парнишка смышленый был! Голову бы только не потерял от всех удач». Оно и правда – удачливый был. За все годы партизанства хоть бы сучок царапнул Федьку, не то что пуля!..

И вдруг, в тридцать шестом, так среди лета, заявляется в Харламовск новый начальник райНКВД. И кто же? Сам Федор Никанорович, которого я шанежками потчевала в отряде да лишним куском оделяла во время перехода через тайгу. А ведь не признал меня этот самый Федька! Я-то ему говорю: так, мол, и так было. Он только губы покривил да глянул на меня сверху вниз, как будто рубль в руки вложил. Ладно, живем. Хлеб жуем, добро наживаем. Павел-то мой председателем колхоза был в Харламовске. Почет имел и уваженье. Потому – мужик-то он хозяйственный, порядок любил. Прижималовку не учинял, а чтоб все шло на совесть. Вот и столкнулся с Бурлаковым…

– Павел Васильевич? – перебил я.

– Кто же боле?

– Я думал – Геннадий.

– До Геннадия дойдет черед. Не перебивай. Про Павла-то доскажу. Вот память-то! На чем перебил-то меня?

– Как он столкнулся с Бурлаковым.

– А! С того и пошло. Нашла коса на камень. Я-то говорю Павлу: «Смотри, Федька злопамятный. И власть у него большая». А Павел мне: «Не Бурлакова власть, а советская». Оно так, только у кого вожжи в руках? Вот Бурлаков и подвел линию под Павла. Заявился ночью с двумя сотрудниками и арестовал Павла. Как врага народа. Вспомнить – в груди холод гуляет. Пять пуль схватил от колчаковцев, а потом во врага переделался! Я-то в ноги упала к Бурлакову, да разве слезой прошибешь такого? Душой-то очерствел от гордости да везучести.

Елизавета Панкратьевна смахнула слезы с морщинистых щек и заложила за уши прядки белых волос.

Мне было тяжело слушать эту горькую повесть о судьбе Шошиных. Я и понятия не имел, что тут такой узел! Туго затянутый временем.

Но почему же Августа Петровна не обмолвилась ни единым словом, что у Бурлакова такое прошлое в Харламовске? И не потому ли она дважды мне напомнила сегодня утром, чтобы я обязательно навестил стариков Шошиных и поговорил с ними? Хотела, чтобы сказали сами Шошины про Бурлакова?

– Хватила я с Гешей и лиха и тиха! А все верила: правда завсегда возьмет верх. Каждую ноченьку, бывало, сижу у окошка и все жду, жду! Не подойдет ли Павел!.. И Бурлакова тоже проняло, должно.

– Как «проняло»? – переспросил я.

– Да в тот же тридцать седьмой год, под Рождество, прошел слух по Харламовску. Говорят, Федор Никанорович заболел сильно. Будто и голова, и руки тряслись у него, как у лихорадочного. Месяца три валялся в каких-то больницах и возвернулся по весне – кожа да кости. И вот, скажи ты, что за тайна – Человек? Думано ли, чтобы сам Бурлаков понаведался ко мне?

– Понаведался?

– Пришел, пришел. Вот на этом самом месте остановился и глядит на меня, а щека прыгает. У меня по заплечью мороз потянул, хоть и весна была. Сижу, и всю трясет. «Уж не за мной ли?» – кольнуло в сердце.

Опять-таки – без мундира и портупеев, в простых брюках, в сапогах и кепку в руках держит. Без кепки вошел в избу-то, слышь!..

– И что же?

– Сижу я на лавке, а руки у меня ходуном ходят. Гляжу я и вижу, что у него по щеке слеза ползет! Глаза не мигают, а от правого глаза слеза ползет. Навек запомнила! «Как живешь-то, тетя Лиза?» – спрашивает. А у меня будто язык отсох, А он потом говорит: «Ты меня прости, тетя Лиза. Не я виноват в аресте дяди Павла. Не я виноват! Больше ничего сказать не могу, только не думай ты, что он враг. Это все надо пережить, тетя Лиза. Ты не думай, говорит, что я не помню, как мы шли через тайгу и как ты меня привечала. Все помню, а вот видишь, говорит, чем я вам отплатил!»

Седая голова Елизаветы Панкратьевны клонится все ниже и ниже к переднику.

– Досказать и то не могу без слез. Вот оно, горюшко-то, какое колючее для сердца!..

Сморкнулась в передник и тихо-тихо всхлипнула.

– Стоит Бурлаков-то, а щека у него все сильнее и сильнее прыгает. Потом шагнул сразу, будто кто толкнул его в спину, и упал головой мне в колени, тут и я заревела в голос. И плачу и его же уговариваю: «Пережить надо, говорю. Пережить надо, Федя».

Елизавета Панкратьевна мнет в руках передник и прерывисто вздыхает:

– Забыл ведь, запамятовал все Бурлаков-то, – продолжала она после раздумья. – Вот оно жизнь как течет: с камушка на камушек, а не по ладошке ровной.

Мгновение помолчала.

– Опосля тридцать седьмого поставили Бурлакова директором Харламовской МТС. И ведь хорошо показал себя! Люди радовались – не кричал, не топал, а все старался проникнуть к людям с душевностью, с заботой, и ему тем же отвечали. Вниманьем! А тут война занялась – всесветное пожарище. Мой Павел возвернулся с отсидки, а через месяц на фронт призвали. Годы подоспели ох какие трудные!..

– Ну а как же Бурлаков?

– На «бронь» поставили, как самого лучшего директора. А потом, после войны, в райком выбрали, секретарем. Вторым аль первым – из памяти вышибло. Тут и заиграл Бурлаков-то! Опять вознесся – ног под собой не чует. Как налетит, бывало, на какого председателя колхоза, так готов с грязью смешать. До того распекать любил. Кровь у него такая или как? Понять не могу?

– Когда его выбрали председателем райисполкома?

Елизавета Панкратьевна всплеснула руками:

– Наврала! Вот память-то, господи! Не был секретарем райкома-то Бурлаков. Это его председателем выбрали.

– Давно?

– Не скажу. Годы-то обязательно перевру. У другого кого спросите.

– А что же произошло с Геннадием? С вашим сыном?

– С Гешей-то? Дак вот я и говорю…

Стукнула сенная дверь. Елизавета Панкратьевна осеклась на полуслове и уставилась на дверь. Но никто не входил.

– Вроде кто стукнул? – успела проговорить хозяйка, как дверь открылась, и на пороге – Гутя.

Гутя-дочь!

И какой странный у нее взгляд! Будто она смотрит сквозь меня и стену, как через стекло. И молчит. Елизавета Панкратьевна ахнула, поднялась с лавки и тут же села – ноги подкосились.

– Возвернулася! Возвернулася! Живая, живая! – протянула руки Елизавета Панкратьевна, но Гутя не сдвинулась с места.

– Да подойди ты, Гутя! Подойди же! Ноги-то у меня будто отказали. Ох, господи!..

Я собрался поскорее, уйти, чтобы не мешать. Схватил свою пыжиковую шапку, кинул ее на голову как попало и, не застегнув пальто, поспешно попрощался с Елизаветой Панкратьевной.

Но – глаза Гути! Они впились в меня, как два сверла из перекаленной стали, и не давали уйти. И надо же было мне так засидеться. Я же должен был знать, что Гутя не утерпит и обязательно придет к Шошиным, чтобы узнать правду: есть ли письмо от Геши.

Но как же мне быть? Она стоит на пороге, и рука на скобе.

Мгновение – и Гутя распахнула дверь на всю руку, повернулась и первая вышла в сени, а вслед неслось страдальческое: «Гутя! Гутя!» Но Гутя так же решительно толкнула дверь на улицу и вышла на крыльцо.

Мне больно за Елизавету Панкратьевну. Гутя хоть бы обмолвилась словом. Вошла и тут же исчезла, точно ошиблась адресом.

– Гутя!

Она остановилась у калитки, но не оглянулась и не отозвалась.

– Ты вернись. Ей тоже нелегко.

Молчит, и глаза в землю. Я взял ее за руку.

– Взгляни на солнце, Гутя. Посмотри, какое оно светлое и чистое сегодня и как пригревает землю. А ночью был мороз, помнишь?

Нет, она не подняла глаз к солнцу, но слушала.

– Так и в жизни: какая бы туча ни нашла, какая бы гроза ни гремела, а все равно каждый верит, что солнце будет светить. Иначе жить никак нельзя.

– А зачем жить? Для чего жить? – и вздохнула.

– Если человек задает такие вопросы, он обязательно должен жить. Обязательно.

– Почему?

– Да потому, что надо получить ответ на вопрос у самой жизни. Понимаешь? На этот вопрос сама жизнь отвечает каждому. Ну, иди, иди к Елизавете Панкратьевне! В старости каждый день для человека дороже золота. А от Геннадия нет никакого известия. Ее надо утешить, сказать, что он, рано или поздно, даст о себе знать. Обязательно, у него такой характер.

– Какой характер? Разве вы его знаете?

– Я вижу твой характер, понимаю его, а значит, догадываюсь, что ты никогда бы не полюбила проходимца или пустого человека. И он тебя никогда не забудет, да, да. Не перебивай, а слушай. Но он не подаст о себе вести до тех пор, пока твердо не станет на ноги и чего-то не добьется. Понимаешь? Он поставил перед собой такую цель. Ведь он же не знал, что ты гналась за ним. И думать не мог. Скажет: поживет, мол, с матерью пока. Не пропадет.

Едва, едва заметная улыбка тронула ее губы. Это была улыбка, улыбка жизни!..

– Он так же говорил мне, перед тем как уехать. Да я плохо слушала.

Я еще раз напомнил Гуте, чтобы она вернулась к Елизавете Панкратьевне.

– Только ты ее успокоишь, Гутя.

– Почему – я?

– Большая любовь греет не только одно сердце, в котором родилась и живет, но и другим от нее тепло. А в твоем сердце такая любовь.

И сразу – вопрос:

– Мама курила?

– Курила? Когда?

– Как будто не знаете! На улице. И вчера на крыльце.

Вот тебе и спряталась Гутя-мама!..

– От таких переживаний закуришь небось. Мало того, на стену полезешь. Иди же, иди к Елизавете Панкратьевне. Или пойдем вместе?

– Нет. Я одна. Скажите маме, что я здесь, и пусть она… не переживает, пожалуйста.

Я проводил Гутю взглядом. И вышел из ограды.

…На другой день, поутру, я уехал с попутной леспромхозовской машиной в Степной Баджей и в другие деревни Заманья: надо было торопиться. Шла весна, а я был в зимней одежде. Не плавать же в валенках!

Простился с Теминым-большим и маленьким, с Марией, с Гутей-дочерью и отдельно – с Августой Петровной.

Она шла со мной до райисполкома, где стояла машина-вездеход Майского леспромхоза.

– Прошу вас. Августа Петровна, очень прошу, пишите, что будет у Гути.

– Напишу, – нетвердо пообещала Августа Петровна. – Я уже говорила в районо. Гутя будет работать библиотекарем при Доме культуры. Надо же ей встряхнуться. Ну и вы пишите тоже.

Пожали друг другу руки, вздохнули разом, закурили по сигаретке, постояли за домом райисполкома, покуда шофер заводил свой вездеход, еще раз попрощались – и я уехал.

Дороги, дороги, дороги!..

Куда они меня только не заносили! Но я всегда помнил, что в Харламовске живут Гутя-мама и Гутя-дочь, Темины и Елизавета Панкратьевна, а по трудным дорогам водит свой грузовик шофер Субботин… Записные книжки всегда лежали в левом углу письменного стола – «под рукой», я перечитывал записи, собирался написать и писал, да ничего не вышло. Все ждал чего-то…

Месяца через полтора, что ли, по возвращении из поездки по Заманью, я получил открытку от Августы Петровны. Она писала, что Гутя устроилась на работу библиотекарем, что живут они у Теминых, тихо и мирно, от Гешки Шошина «ни вестей ни костей» и сама Гутя перестала поминать его каждый день, так что все хорошо, чего, мол, и вам желаю.

Вот и все.

И вдруг вызов на междугородную телефонную станцию. Вызывает Харламовск.

И не узнал ее голос. Совсем не узнал. Переспросил даже, кто говорит.

– Да я же, Августа Петровна, – ответила в ухо телефонная трубка. – Простите, что я вам не писала, да и не о чем писать было, – продолжала Августа Петровна, и я почувствовал, что в Харламовске что-то стряслось. – Вы тогда сказали, если хоть какая весть будет от Шошина, то написать вам. Я подумала – лучше поговорить.

– Нашелся Шошин?

– Да, да. Как будто нашелся. Его еще нет в Харламовске, но Ленька Хорошаев говорит: встретился с ним в городе, и они там чуть не подрались, представьте. Хорошаев сказал, что Шошин в Красноярске на каком-то краевом совещании бригадиров строительства. Насколько это верно, не знаю. Шошин собирается будто после совещания в Харламовск. Представьте, каково Гуте! Она же его почти забыла… Хочу попросить вас, узнайте, пожалуйста, где проходит это совещание, и поговорите с Шошиным. Сколько он скрывался, и вот – пожалуйста!..

Я обещал немедленно встретиться с Шошиным. И, как на грех, часа за полтора до разговора по телефону с Августой Петровной краевое совещание передовиков строительства было закончено, и люди разошлись кто куда – попробуй найди в большом городе на Енисее!

Я побывал в двух гостиницах, в совнархозе, но следов Шошина не нашел. Правда, узнал, что Геннадий Шошин, бригадир бригады монтажников строительства Азаровской ГРЭС, выступал в прениях, но текста выступления не было – кто-то где-то расшифровывал стенограммы, и я махнул рукой: лучше всего самому побывать в Харламовске, хоть и неприятно за одиннадцать дней до нового года отправляться в дорогу. Но, может, я смогу чем-нибудь помочь этим людям.

Собрался и поехал.

В Клюквенной мне повезло: сел на грузовое такси и в десятом часу утра был уже в Харламовске. А морозище жал – будь здоров, успевай оттирать нос!

Хотел сразу зайти к Теминым, но как-то неудобно – незваный гость. Пошел в гостиницу…

7. ОДИН ГОД И ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

У моих ног вьется белая борода поземки. Ветер взвихривает колючий снег возле заборов и кружится, кружится на перекрестке двух улиц. Я стою возле двухэтажного деревянного дома райгостиницы. В первом этаже – райкоммунхоз, как об этом извещает метровая вывеска. Вход в гостиницу с улицы. Половинка двери распахнута, и там видна деревянная желтая лестница. Над покатой крышей поднимается белесый дым, пахнущий березами. На второй половинке двери – квадратная бумажка, и на ней толстым синим карандашом написано печатными буквами: «Гостиница под бронью для геологов. Мест свободных нет». Вот так фунт изюму! Хочешь не хочешь, а надо идти к Теминым и беспокоить их!..

Все-таки решил зайти в гостиницу и узнать: авось место сыщется.

Первое, что я услышал, как только открыл двери гостиницы, был девичий голос. Не голосок, а настоящий голос, задумчивый и мягкий.

Какое-то странное оцепенение грусти и тоски защемило сердце, и я замер у порога, слушая тоскующий напев:

Ночь такая ясная,

В небе луна светится,

Все равно, любимая,

Нам с тобой не встретиться…

В квадратной прихожей возле голландской печи сидел на корточках лысый старик в облезлом рыжем полушубишке и курил махорочную цигарку.

– Где тут заведующая?

Старичок покосился на меня, кивнул:

– Слышишь, поет? Она и есть.

Голос лился откуда-то из отдаленной комнаты. Я заглянул в приоткрытую дверь. Большая комната. Ни души. На окнах тюлевые занавески. В три ряда кровати под розовыми покрывалами. Возвышаются пуховые подушки. В пунцовых наволочках, большущие, издали смахивают на глыбы красного мрамора. Пол деревянный, желтый, с половичками по проходам.

Кругом – необыкновенная чистота и порядок.

Песня все лилась и лилась.

– Певучая заведующая, – сказал я.

– Не девка – птица, – отозвался старичок, выпуская облако махорочного дыма. – Жениха бы!

– Разве мало женихов в Харламовске?

– Эт-то в аккурат сказано. Женихов много. И барахла шибко много, якри ее. Хоть головой об пень, хоть пнем о голову – единый звук, деревянный. А для такой девки, при ее золотых руках да непоседливости, какой жених требуется? Чтоб был звонкий, на углях каленый, на жерновах катанный, умом не в объезд и сердцем вприсест.

– Сердцем вприсест?

– А как же?! У другого положи на сердце стручок перца – он и губы распустил, и нос повесил. Махни ветром – и понесло, беднягу, токмо ноги брякают. У другого, в обратном смысле, кровища ключом кипит, удержу нет. Как вроде сам собой не владеет. Опять-таки не статья. Закрутил экий, пиши пропало! Такой женишок и был у нашей заведующей, не добром будь помянут, хоша и племянником мне доводится через середнюю сестру. Ох-хо-хо! Уродился же человечина – земля и та под ним горит. На одном месте, бывало, пять разворотов сделает, вертиголовый. Забил башку книгами и пошел дурить, свистеть, навинчивать – и то ему не по нраву, и то не эдак устроено! Вот и обожглась девка, пра слово. Вот и говорю, ей бы такого, чтоб сердцем держал себя в нормальности, в аккурате, в горизонтах, и видимость имел широкую!

Старичок открыл дверцу голландской печи, бросил туда окурок, продолжил:

– Эх, кабы мне годов тридцать скинуть с шеи, да я бы, якри ее, подлетел бы темной ночью к экой красотке, хоть бы она была за тридевятью замками, за семьюдесятью сургушными печатями! Перемахнул бы наметом все печати и замки, сграбастал бы красотку в охапку да через седло бы ее, – и пшла, пшла, пшла! До самой Клюквенной, где проживал в ту пору. А тама-ка моментиком за свадебку да в передний бы угол ее, под иконушки. Вот как! Как вроде Богородицу Пресвятую. В самый аккурат вышло бы.

Старик поднялся с корточек, одернул полы полушубчишка и торжественно возвестил:

– К примеру сказать, каким я был при партизанстве…

Песня оборвалась, и послышались торопливые шаги. Старик посторонился в дверях, а у меня от неожиданности дух захватило – передо мною была… Гутя-дочь! Она! В теплой вязаной кофте, в темной юбочке, в черных валенках, стройная и гибкая, как лозинка, она не шла, а будто парила в воздухе. Надо было видеть, как она взглянула – коротко и резко, точь-в-точь ласточка крылом чиркнула.

Веснушки! Те самые, какие когда-то были у Гути-мамы. На щеках и на середине носа. Едва заметные, зимние. Вот удивительно! Как я не заметил у Гути-дочери веснушек в прошлый приезд?

Уставилась на меня круглыми синими глазами и чуть попятилась.

– Здравствуй, Гутя! – подал я руку.

– Ой, как я перепугалась! Гляжу и глазам не верю. Опять к нам приехали?

– Приехал.

– Давно?

– Только что с машины.

– Наверное, к партизанам, записывать?

– Может, что и запишу. А я тебя не узнал по голосу. Ты очень хорошо поешь!

– Еще бы! Волков пугать.

– В театре бы петь.

– Разве сумею?

– Не боги горшки обжигают, Гутя.

– Эт-то в аккурат сказано, – вставил слово старичок. – Теперешние люди самого бога заткнули за пояс. Куда ему! Спутник летает в небе. Это как надо разуметь? А так: стал быть, бога на небушке-то нету. Не проживает. И архангелы со всеми херувимами, а так и святые, от Иоанна Предтечи до самово Георгия-победоносца. Потому, стал быть, революция упразднила Георгиевский крест, как фактическое надувательство затемненных солдат. К примеру сказать…

– Да перестаньте вы, дедушка Ананий! – отмахнулась Гутя и, обращаясь ко мне: – У мамы были? Нет? Она сейчас не у сестры живет, а дома.

– С отцом?

Гутя поджала губы и ответила сердито:

– Их не поймешь. Ходят в разные двери, а через стенку переговоры устраивают. Мама же, знаете, жалостливая, прощающая, и вообще… Сами увидите. Ну, я пойду колоть дрова. Надо в тех комнатах печь протопить, а то вы еще замерзнете. Ведь ночевать будете? Или пойдете к Теминым? – и не успел я ответить, как Гутя схватила десятифунтовый тупорылый колун, выскочила за двери, и тут же раздались ее быстрые шаги вниз по лестнице.

– Видал? – кивнул старичок. – Птица в натуральном смысле!

И вдруг, что-то вспомнив, старичок подошел ко мне, пригляделся.

– По партизанам приехали?

– Может, с кем-нибудь встречусь.

– Кого имеете на примете, в конкретности?

Я назвал фамилии.

– Смеетесь или как? – надвинулся на меня дед Ананий, как его назвала Гутя. – К приблизительности сказать – Таленков. Видимость одна, а не партизан. Ну, сидел при штабе, мобилизацию проводил под ямщину, то-се, и партизанство все. Или вот Захар Трофимов. По дезертирству смылся в тайгу. Али взять того же Покатилова…

Дед Ананий учинил такой погром всем названным мною партизанам, что и мне стало жарко. И даже лысина его будто засверкала зловеще.

– А вот про Кученкова слыхали? Не слыхали? А я сам и есть Ананий Панкратьевич Кученков! Зажимщики, которые только отирались возле партизан, начисто похерили меня из главного алфавиту. Ну, да меня не похеришь! Я – вот он: живехонек, самолично существую. Тальский уроженец, а проживал с началу партизанства на станции Клюквенной. То исть, в Уяре, стал быть. Эх, кабы самого Кравченку сюда призвать! Он бы моментом учинил растребиловку: Дудкину, Сухову, Паршукову, Покатилову и Трещенку треснул бы по башке, апосля расщепал бы на лучину. И самолично указал бы: вот он, Ананий Панкратьевич Кученков! Как был при мне правая рука, так и по сей день правая рука. И учредил бы меня в том алфавиту под номером первым!

– Но ведь первым номером должен быть сам Кравченко, как командующий партизанской армией?

Дед Ананий прищурился:

– Кравченко? А ежели нет, тогда как?

Я развел руками.

– Ума не приложите? – прищурился дед Ананий и, взяв в пальцы пуговицу моего пальто, начал ее накручивать справа налево и слева направо. – Подскажу вам. Кумекайте: идете вы в деревню с оружием. Немногочисленно. Сотня-две с вами, аль более. Не в том загадка. Скажи: как ты можешь вести отряд в деревню, ежели тебе неизвестно, какие силы белых в деревне? Может быть, их там тысяча штыков и пушек понаставлено, как частоколу в ограде. Стал быть, подумай: сам себя и других тащишь на верную гибель? Так или нет?

– Без разведки войны не бывает.

– Не бывает? – подхватил дед Ананий. – А уваженье какое той разведке? На каком месте поставите?

– Думаю, на первом.

Дед Ананий чуть было не оторвал пуговицу от пальто.

– Эге! В точку выражено. А я был в ту пору заглавная фигура тайной разведки самого Кравченки! Смыслишь? Как по-теперешнему сказать – шпиён! Первеющий шпиён. Супротив меня сам Колчак не сработал бы, вот те крест. В каких токмо шкурах я не перебывал, штоб выудить у белых самую таинственность секретных планов, подсчитать все пушки, какие двигались на партизан, сколько рот, кавалерии, кто офицеры от подпрапорщиков до самого злющего генерала! Кто такую работу проворачивал? Шпиён! Я самый и есть.

– Шпион?!

– Шпиён. А што? Для своих работал. С охотностью. У меня, может, талант сызмальства к шпиёнству. Бывало, задумаю выудить какую тайну, три версты проползу на брюхе, а всеж-даки все разнюхаю.

Дед Ананий на глазах преобразился: глазенки сузились, и весь он как-то скособочился и будто на голову меньше стал.

– Думаете сичас: старикашка хвастает аль врет и ног под собой не держит. Ошибаетесь, товаришок! По шпиёнству я собаку съел! Ни разу полковник при золотых погонах, у которого я за кучера пристроился, в сумленье не входил: юродивым, блажным почитал меня и злющим на красных. Как почну, бывало, подпекать его высокоблагородие насчет красных, так он сам краснее клюквы делается. Вот оно как! Нервы ему раззуживал, штоб земля у иво плыла из-под ног. Раззудишь высокого благородия, глядишь, двинул полк под засаду к партизанам, а в обратную сторону возвертываются охвостья без пушек и винтовок, без снарядов и амуниции. Вчистую разделаны!

Я все еще сомневался, что дед Ананий был именно таким всесильным «шпиёном», как он сам себя навеличивал.

– Вижу, доверья не оказываете. Ну, да я вас сичас поддену. Вот мы только что повстречались. Разговорились, а я знаю про вас много-о!..

И дед Ананий погрозил пальцем.

– Что же вы знаете? – усмехнулся я.

– А вот слушай и на ус мотай. Приехали вы из городу – из газеты или радио. Пишете про партизан. Не впервой в Харламовске. Знакомство имеете с Августиной Петровной по фамилии Мельникова, а с мужем проживала Бурлаковым, Федором Никаноровичем. Имели какое-то влияние на Августину Петровну. Самоличное. Через то влияние удивились, что Мельникова ипеть проживает в одном доме с Бурлаковым, но ишшо не знаете, по какой такой причине они вместе, и думаете, через кого узнать причину. Можно через меня – сразу окажу. Потому я знаю всю подноготную как про Бурлакова, так и про Мельникову и по какой такой причине они как муж и жена в пятый раз, может, расходятся и кажинный раз обратно сплываются. И как будут жить в дальнейшем – догадку имею доподлинную! А теперь далее доскажу про вас. Возрасту вы лет на сорок. – И, секунду помолчав, все так же хитро щурясь, спросил: – Сорок четыре вам, не более? Так или нет?

– Сорок три.

– Прошибился малость!

– И все?

– Погоди. По руке вижу – сызмальства дело имеете с письменностью. Проживаете в достатке. При деньгах. Што смеетесь? Без денег такое пальто не надели бы в дорогу! Оно ж, почитай, тыщи на три потянет. Ипеть шарф, как вроде дамский. Дамы офицерские такие шарфы носили при Колчаке. Перчатки новехонькие, куплены в Москве, поди. Сработаны чисто и в акурате. Так или нет?! Эге! Глаз у меня наметанный. Ишо скажу: на Гутю влияние имели и знали ие в другом положении.

– В каком же?

– Не в заведующих гостиницей, а когда она еще с матерью жила. Так или нет?

– Верно.

– Эге «верно»! Насквозь все мне известно. Дале, приехали вы совсем не по партизанам, а по какой-то другой надобности. Может, самоличной.

– А это как вы узнали?

– Да с вашей обмолвки. Когда Гутя спросила, что, приехали записывать про партизан, вы ответили в неопределенности: «Может, запишу». Раз «может», стал быть, явились совсем не по партизанам. Ипеть-таки, в райком не собираетесь, никуда не торопитесь, стал быть, не по командировке. Темина знаете Константина Борисовича, который инженером в Заготзерно. И жену Темину, учительницу. Ну, и про племянника моего, Шошина, тоже слух имеете в доподлинности. Так или нет? Вот оно какой глаз у меня!

Дед Ананий действительно поддел меня. Теперь я ничуть не сомневался, что он был «заглавной фигурой разведки».

– Фамилия Шошина не называлась, – вспомнил я.

– Зачем называть? Догадку надо иметь, говорю. Кумекайте: раз вам в доподлинности знакома Августина Петровна, которая работает заведующей райсберкассы…

– Райсберкассы?!

– Эге! Стал быть, известий из Харламовска не имели года полтора. Потому Августина Петровна уволилась из школы еще на Петров день в прошлом году!

– Почему же она ушла из школы?

– Через мягкосердечность. Што глянули так? Она самая, мягкосердечность. А с учениками нужна строгость. Строгости-то в Августине Петровне и нет. Особливо теперь.

– Почему именно «теперь»?

– И этого не знаете? Хе, хе! Не бывать вам шпиёном. А по обмолвке Гути могли составить мнение. Я бы составил!.. Как не докумекались, что с Бурлаковым, с мужем Августины Петровны, стряслась беда, коль они «через стенку переговоры ведут»? Какие переговоры, мол? Про любовь и всякое такое давным-давно отговорили. Детей вырастили. Стало быть, заноза имеется, которая колет и мужа, и жену.

– Что же случилось с Бурлаковым?

– Непредвиденная авария произошла. Знали, поди, что он был директором молмясосовхоза? Все думали: ну, бывший председатель райисполкома опять горло будет драть, и совхоз рухнет. Не на то вышло. По всем пунктам совхоз лез в гору. И прибыли прибавились, и уборочную проводили в акурате, и урожайность, и по молоку полезли на передовые…

– Так в чем же дело? – не утерпел я.

Дед Ананий прищурил глаза, покачал головой:

– Я же сам намек кинул: «Авария произошла непредвиденная», а вы так и не догадались.

– Авария?

– Произошло такое крушение. Беда приключилась со студентами, которые работали в совхозе на уборочной. Под конец сентября, так, собрались студенты уезжать, а машины у Бурлакова на вывозке хлеба. А студенты жмут: вези, и баста! Што делать? Подвернулась машина, а шофер неумелый, по дорогам харламовским истасканный. «Я, говорит Бурлакову, не имею права везти людей по такой дороге. У меня и так, говорит, машина перевертывалась». Ну, да разве Бурлакова можно убедить? Если сказал – выполняй. Другой линии он не знает. Вот и повез тот шофер студентов на станцию. А тут – грязища, и – р-раз – полозья кверху, то исть – колеса. Машина перевернулась. Шофер успел выскочить из кабины. А среди студентов есть жертвы. Ну, шофер пояснил следствию: так, мол, и так было дело. Человек я городской, в совхозе первый раз на уборочной, а вот спросите с директора, как он мог послать меня отвозить студентов, да еще столько человек!..

Призвали Бурлакова на бюро райкома. Протирали в прениях от семи вечера до вторых петухов. Исключили из партии, сняли с директорства, и рухнула вся его линия! И, окромя всего, под судом. Люди погибли да покалечились, нешутейное дело! А разве может Августина Петровна под такое наваждение не воссочувствовать Бурлакову, с которым, можно сказать, жизнь прожила, детей нажила и все такое, семейное? Не может. Потому как сам Бурлаков машину не перевертывал. Ну, да мне Бурлакова не жалко. Он же, как бы вам пояснить, и через меня перешагнул!..

– Через вас?!

– А то как же? Через что я не имею партизанской книжки? Через Бурлакова! Слыхали, как он парнишкой попал к партизанам? С того и пошло. Кравченко взял его к себе, как вроде вестовым, а так – в секретности держал. В большой секретности! Через Бурлакова я и передавал полные пояснения, что и как происходит у белых. А тот Федька, Бурлаков то исть, докладывал Кравченке. Кумекаете? Окромя Федьки да самого Кравченки, про меня никто ни слухом ни духом не знал. Живо бы меня разоблачили, кабы знали все партизаны. И што ты думаешь? Когда партизаны метнулись через тайгу в Урянхай, остался я в тылу с беляками, у того самого полковника! Потом в побег ударился, да к себе в Клюквенную. Так и таился, пока не заявились красные. И тут – поруха. Сообщили, что я у белых отирался, меня и сграбастали за милую душу. Посадили честь честью. Я то-се, не верят, а запроса Кравченке не делают. Мало ли таких случаев приключалось в ту пору!..

Упекли меня на семь годов в тюрьму. Сижу и мыслью раскидываю, как мне выкарабкаться да в почет пойти. Одна линия – через Федьку Бурлакова!..

А где тот Федька? Сыщи ветер в поле!..

Сижу. Год, два, три, ишшо четыре месяца, и на слабоду выпустили.

Приехал в Клюквенную, в Камарчагу – нету Федьки Бурлакова, а сам Кравченко к той поре помер. Вот беда-то!.. Так и сгило мое партизанство.

Глядь, заявился в Харламовск Федор Никанорович Бурлаков при большой должности в нэкэвэдэ. Шишка! Иду к нему. Так и так. Федор Никанорович похлопал меня по плечу, милостиво угостил папироской, апосля толкует: «Живи, дядя Ананий. Я тебя не трону», – говорит. «А как же мое партизанство?» – спрашиваю. А он мне: «А у тебя, грит, есть какие документы от Кравченко? Письмо ли, бумажка какая?» – «Какой же может быть документ, когда я в секретности находился и все доклады передавал через тебя, словами?» – «Тут, говорит, ничего не попишешь. Слова к делу не пришьешь. Живи, говорит, и сам про себя знай, что ты пользу оказал для революции».

Вот и похерили меня из главного алфавиту. Как корова языком слизнула. Вся моя доподлинность пропала через молчание Федора Никаноровича. Кабы он выступил в газете али на собрании да сказал бы…

Распахнулась дверь, и Гутя вошла с охапкой березовых поленьев. Бросила их у плиты – и к деду Ананию:

– Что ж вы лясы точите, дедушка, а кони в упряжке стоят? Привезли воды, погрелись, ну и поезжайте.

– Погоди, Гутя, погоди. Тут разговор про мое партизанство, как я…

– Шпиёном были? – засмеялась Гутя. – Вы только послушайте деда Анания, он вам такое понаскажет, на три книги хватит. Тоже мне, «шпиён»!

– Погоди, Гутя! Погоди! – засуетился дед Ананий. – Это наговор про меня, истинный бог, наговор. Хошь у отца слово спроси, Федора Никаноровича, как я…

Гутя сердито оборвала:

– Тоже мне, «Федора Никаноровича»!

– С отцом твоим, ежели сказать…

– Будет вам, дедушка. Езжайте же, езжайте! Кони-то продрогли. – И, легонько, но довольно настойчиво подталкивая деда Анания в спину, выпроводила его из прихожей.

И сразу ко мне:

– Надолго приехали?

– Да нет. Завтра уеду.

– Кто вам дает такие короткие командировки? Переночуете и дальше. Как тот раз. Так вы ничего не узнаете и не напишете.

– Напишу, Ласточка.

Синие глаза распахнулись, как окна в знойный день, И уставились на меня не мигая.

– Еще чего! «Ласточка». Придумаете.

– Ты и в самом деле похожа на ласточку. Вспорхнешь и улетишь.

Гутя чуточку призадумалась. Это видно, как она сдвинула черные брови и сузила озера синих глаз. На ее высокой шее бьется тоненькая жилка, как суровая нитка. Мы стоим лицо к лицу. Гутя мне по плечо. Упругая, туго скрученная, как жгут, и такая нетерпеливая, что ей трудно стоять на одном месте. Но я хочу задержать ее, поговорить. Это же Гутя, Гутя! Та, которая тогда молчала и говорила еще, что у нее пропал интерес к жизни! Я ее хочу понять, почувствовать: ждет ли Гешку Шошина, если он еще не приехал в Харламовск.

А что, если он в Харламовске?

– Ты его ждешь?

– Ну, зачем вам? Зачем?!

– Я его искал в городе, но совещание передовиков строительства закончилось, и все куда-то разошлись.

– Когда закончилось совещание?

Она настороженно ждет, что я отвечу. «Значит, Шошина в Харламовске нет. Неужели он и в самом деле забыл про нее?»

А Гутя спрашивает:

– Он выступал? Это правда? Ну вот, я знала.

– Что?

– Ничего, – и вздохнула во всю грудь.

– Он тебе писал?

Гутя закусила губу и смотрит исподлобья.

– Было от него письмо, еще когда я лежала в больнице. Отец получил. Бурлаковой – передали Бурлакову. И отец ответил. Сами понимаете, как он мог ответить.

– Значит, гостиница под бронью? – переменил я разговор, чтобы дать ей успокоиться.

– Для вас приготовлю комнату.

– А если геологи явятся?

– Они только утром уехали. Теперь приедут две бригады строителей железной дороги Абакан – Тайшет. Человек пятьдесят, что ли. Готовят еще общежитие, где жили трактористы МТС. А я тут одна. Вертись, как хочешь.

– С матерью живешь?

– Нет, здесь живу, с Вовкой.

– С каким Вовкой?

– Двоюродный братишка живет у меня. Из города. Мать умерла, а дядя завел новую жену, вот мачеха и выжила Вовку. Приехал ко мне.

– Ты не поругалась с матерью?

– Что нам делить?

– Почему не с ней живешь?

– Мне надо все время быть здесь, если я тут одна. И встречать, и выписывать жильцов, и печи топить, и полы мыть, и кассу вести, да мало ли чего. Как в шесть утра поднимусь, так до десяти вечера. – Мгновение помолчав, проговорила: – А я бы все равно не пошла жить в дом отца, хоть и разными дверями ходить. Я не мама. У меня свой характер. Мама говорит, чтобы я не выступала в самодеятельности, а я не могу – должна выступать, и все.

Гутя не успела досказать, как в прихожую вошла женщина в кроличьей шубке под котик, в теплых ботинках, в пуховом платке, закрывающем наполовину голову, и, не взглянув на меня, спросила у Гути, дома ли Вовка.

– В школе, – ответила Гутя.

– Вовку не допустили до занятий со второго урока. Если бы ты знала, что произошло, – все так же торопливо проговорила женщина и, кинув на меня взгляд, осеклась. – Вы?!

– Здравствуйте, Мария Федоровна.

Она быстро стянула перчатку, раскраснелась и заговорила так просто и задушевно, будто мы только вчера ночью секретничали с ней в передней комнате дома Теминых и она, волнуясь, тайком курила сигаретку.

– Представьте, Гутя никак не может понять, что школа без дисциплины не существует! И Вовку так настроила, что он совершенно отбился от рук. Завуч дала телеграмму дяде в Красноярск. Надо же быть таким человеком! Отправил сына к сестре – к маме – и забыл. Как будто его не касается. Тоже мне, отец! Если он не явится на педсовет, Вовку отправят в колонию. Я тебя предупреждала, Гутя!

– Предупреждала! – передернулась Гутя. – Вы только и делаете, что предупреждаете.

– Вот послушайте! – Мария Федоровна повела рукой, как будто предлагая мне познакомиться со строптивой Гутей. – Вечно она недовольна. Учти, маму тоже вызовут на педсовет. Вот будет красиво!

Гутя ничего не ответила. Набрала дров и пошла топить какую-то печь.

– Как на нее повлиять! Не представляю. Так хорошо работала в библиотеке, вдруг отказалась и поступила сюда, в гостиницу. Была тут уборщица, а вот не понравилась ей, представьте! Добилась, чтобы работать одной. На шестьдесят пять мест гостиница, да сколько ставят раскладушек на время совещаний, что тут нигде проходу нет. И она одна! Голову можно потерять. Я бы с ума сошла, честное слово.

«Очень милая женщина», как я назвал ее в первый приезд, усмехнулась чему-то, спросила, давно ли я приехал и в какую командировку.

– Опять, как тогда?

– Опять.

– Ой, какой вы кочевник! Что же к нам не заехали?

– Не хотел беспокоить.

– Ах, боже мой, «беспокоить»! Да нас никаким взрывом не побеспокоишь. Люди оседлые со времен Ермака, – и захохотала, прикрыв ладонью рот. – Если вы к нам не зайдете, я обижусь, так и знайте. У меня накопилось столько вопросов, сомнений, что просто голова трескается. Придете, да?

– Приду.

– Когда?

– Под вечер.

– Сейчас у нас там няня – старушка одна. В пять придет с работы Темин. Я ему позвоню в Заготзерно, ладно? Я приду в семь вечера. У нас же занятия в три смены. Ужас! Когда построят новую школу, неизвестно. Ну, мы ждем вас. Я тороплюсь. – И, крепко пожав мне руку, шепнула: – Шошина, говорят, видели в городе. Передовик строительства, бригадир монтажников! Просто непостижимо! Гешка Шошин! – и еще тише, с оглядкой на филенчатую дверь: – Она сама не в себе. Ждет. После всего, что было. Ждет! Да я бы…

Махнула рукой и ушла.

Нет, я не ошибся в своем первом впечатлении. Она так и останется в моей памяти очень милой женщиной!..

8. ВКЛАД С ЗАВЕЩАНИЕМ

Я должен увидеть Августу Петровну. Что с нею? В дом к Бурлакову я, конечно, не пойду. Ах да, она теперь работает в сберкассе. Я там и увижу ее.

По дороге зашел в райунивермаг. Надо же что-то купить маленькому Темину. Пусть катает вот этот деревянный автомобиль с плюшевой обезьянкой.

Предупредительный продавец, какие бывают только в райунивермагах, когда к прилавку подходит «человек из города», завернул автомобиль и обезьянку в синюю бумагу и перевязал синей тесемочкой.

И снова улица и мороз. Декабрьский, на всю катушку, как говорят шоферы.

Мимо идут две женщины в толстых пальто, отчего кажутся неуклюжими.

– Не скажете, где здесь райсберкасса?

Две вязаные рукавички показали вдоль улицы.

– В том доме.

Я вижу сразу четыре крестовых дома.

– У которого зеленые ставни и крыльцо в улицу.

– Спасибо. А где средняя школа?

– Вон березовая роща. Видите?

– Вижу. – И я вспомнил, что такие же березы росли на старом кладбище в Потаповой и там выстроили школу… и Гутя боялась по вечерам, когда мы проходили мимо кладбища и березы заунывно шумели. – Там что, кладбище было? – спрашиваю женщин.

– Давно еще. Теперь там парк.

– Извините. – И я пошел улицей.

Возле крылечка сберкассы стояли крестьянские сани-розвальни с выгнутыми отводьями, с умятым сеном, и карий толстоногий заиндевевший мерин, понурив голову, с сосульками на губе, тихо подремывал, точь-в-точь как наш Архимандрит, когда мы с дедушкой ездили в Даурск и оставляли его где-нибудь у ворот или возле кооператива. Он так же широко расставлял мохнатые ноги, отвешивал голову, терпеливо ожидая, когда его тронут вожжами и крикнут: «Ну, ну. Архимандрит! Пшел, пшел!» – и он, тяжело встряхиваясь всем своим могучим телом, трусил по снежной дороге.

Я открыл разбухшую дверь.

От круглой печи, обшитой черной жестью, за три метра пышет жаром. Лед подтаял на окнах, и с подоконников стекает вода по жгутикам из марли в глиняные горшочки. На середине комнаты круглый стол под скатертью, на столе квадратики бланков, чернильница и толстущая кадушка со старым-старым фикусом, упирающимся в побеленный потолок. Глядя на все это убранство – на горшочки под тремя окошками, на фикус, скатерть, на орехово-желтый и чистый пол, можно было понять, что – от заведующей до кассира – в сберкассе только женщины.

Сутулая старушка в черном старомодном пальто и в клетчатой суконной шали, какие носили еще до революции, склонилась к окошечку кассира и пересчитывает стопку желтых помятых рублей сухими желтыми пальцами.

Я заглянул в одно окошечко, в другое, но нигде не увидел Августы Петровны.

Пошел к окошечку контролера:

– Мне бы заведующую.

– Нет ее. А что вам?

– По личному вопросу.

Контролерша уставилась на меня. Твердые отлинявшие губы, обложенные морщинами, отяжеленный жиром подбородок и недоумение в глазах:

– По личному?

– Да.

– Она с бухгалтером в райфо.

Я собрался уходить, но прямо со стены кричал мне в лицо плакат: «Сдавайте деньги в сберкассу! Удобно, выгодно, надежно». Да, именно так: удобно, выгодно и, конечно, надежно! Может, мне сдать на вечное хранение в сберкассу свою первую мальчишескую любовь, которую я так долго и бережно носил в собственном сердце и все-таки потерял, утратил безвозвратно.

Не затем ли я пришел в сберкассу, чтобы передать из рук в руки заведующей – в ее надежные хранилища – остатки моей первой любви, чтобы потом, за день до заката, сказать своим внукам: «Из всех ценностей, какие я сумел нажить, есть у меня один, самый драгоценный вклад в Харламовской райсберкассе. Тот вклад вы можете получить, когда принесете в ту сберкассу собственное сердце. Только помните: сердце должно быть горячим, страстным и вечно зовущим к совершенству».

Так я и сделал. Попросил у контролерши конвертик и конторский клей, сел к столу под толстыми лапами фикуса, взял бланк, заполнил его, а в графе «сумма вклада» написал:

«Сдаю на хранение чистую и ясную любовь. Завещаю получить достойным наследникам по предъявлении ими собственных сердец».

На конверте написал:

«Заведующей Харламовской райсберкассой

Августе Петровне Мельниковой».

На улице повалил снег. Густо-густо, словно его бульдозером спихивали с неба. Иду в гости к Теминым.

…Когда Мария Федоровна пришла из школы, в доме Теминых будто потеплело. И сам Темин оживился, и маленький Темин, который только что оторвал деревянное колесо у новой автомашины и разревелся, – враз притих и, уставившись на мать, протянул к ней ручонки с настойчивым требованием: «На меня, на меня!», – и мать взяла его на руки и, чему-то улыбаясь, вдруг сообщила:

– А я видела сейчас спутник! Небо такое ясное, и заря еще не сошла. Звезд еще нету, а он летел вот так возле горизонта, светился, как звездочка. Мне просто посчастливилось, честное слово. Иду и все смотрю на небо, как будто чего-то жду. И вдруг, летит! А кругом так тихо, тихо! Как всегда вечером. Только собаки лаяли.

– Не на спутник же они лаяли? – улыбнулся Темин.

– Нет, конечно. Но так лаяли, так лаяли! – и чуть в нос, тихо засмеялась.

От ее ли милого хохота, оттого ли, что она вот так естественно держала себя, поглядывая то на меня сияющими карими глазами, то на мужа и сына, то на пушистого сибирского кота, который терся у ее ног, всем стало хорошо и уютно.

Потом она пошла доить корову, а Темин растопил плиту, уселся чистить картошку, а на плиту поставил чугунную сковородку со свиным салом. Мальчонка опять заревел. Темин притащил сына в кухню, поставил в перевернутую табуретку, а сам стал шуровать дрова в плите.

– Вот так мы и живем, – проговорил Темин, недовольный, что дрова не разгорались. – Я день в Заготзерно, она в школе. С мальчонкой водится чужая женщина. – И махнул рукой. – Нет, это непорядок. Я ей говорил, бросай школу. На прожиточный минимум хватит моей зарплаты, но разве ее уговоришь? Любит школу. Так бы и пропадала там день и ночь. Нет, это непорядок. Только вы ей ни слова. Сердится, когда я высказываю соображения. А приходится высказывать.

Но вот вернулась хозяйка с ведром. Белые потеки молока застыли на зеленой эмали ведра. Не снимая полушубка, достала из русской печи двухведерный чугун, в котором еще с утра парился картофель для двух подсвинков. Вывалила картошку в деревянное корыто, посыпала мукой, истолкла и пошла кормить визгливых постояльцев.

Под шестком забеспокоились курицы. Подрались, что ли. Темин прикрикнул на них и пожаловался на петуха, которому он давно собирался отрубить голову за его крикливое горло.

– Это же не петух, а жеребец. Вы только гляньте на его морду. Разжирел, проклятый! А горло? Самого дьявола поднимет из преисподней. Эх, дала бы мне волю, я бы ему давно оттяпал голову.

По ногам прополз холод – снова вернулась хозяйка. Разделась в прихожей, прошла в кухню и стала мыть руки под цинковым рукомойником. Сосок рукомойника стучал мягко и редко.

– Что же ты одну картошку поставил? – и не успел Темин ничего ответить, как она выбежала в сени, притащила свиную лопатку и заставила мужа нарезать мяса и поджарить с картошкой.

За ужином Мария Федоровна опять вспомнила про спутник.

– Он, кажется, летел низко-низко. А ведь высоко, да?

– Рукой не достанешь, – ответил Темин.

– А он большой, этот спутник?

– Порядочный, – буркнул Темин.

– Летает без всякого двигателя?

– Без всякого. Как оторвался от ракеты-носителя, так и пошел по заданной орбите. Или ты не читала газеты?

– А потом что?

– Как – «что»? – удивился Темин. – И дался же тебе этот спутник! То атомные реакторы ее беспокоят, то циклотроны, то водородные бомбы, то атомный ледоход!.. Ты гостя угощай. Разлила бы нам еще по рюмашке.

– Да, да. Кушайте, кушайте, пожалуйста. Выпейте за спутник. И я с вами.

Выпили, пожелали спутнику долгих лет жизни и налегли на жареную картошку со свининой.

– Он и над Америкой пролетает?

У щупловатого и неторопливого Темина от такого вопроса распахнулся рот.

– Мария! Имей совесть. У меня твой спутник и все эти циклотроны в голове мозги расквасили! Это же уму непостижимо!

– Ладно, Костя! Успокойся!

Мария Федоровна улыбнулась мужу и стала помогать сыну работать из чашки ложкой…

9. БРЕВЕНЧАТАЯ СТЕНА

Утром секретарь райкома ехал в Вершино-Рыбную и меня захватил. Я встретился там с одним стариком партизаном, которого не пришлось увидеть в прошлый раз, и, покуда секретарь райкома занят был колхозными делами, успел исписать два блокнота.

Под вечер вернулись в Харламовск. Возле чайной неожиданно столкнулся с шофером Субботиным. Он разговаривал с каким-то шофером в лохматой полудошке и в такой же лохматой шапке.

– Не торопись, Гук! Не торопись, – гудит бас Субботина.

– А што? Давай газанем, – отвечает Гук.

– Говорю же, перемело все шоссе. Всю ночь свистел ветер со снегом.

Я поздоровался с Субботиным – он меня сразу узнал. Спрашиваю, о чем они спорят?

Гук совсем старик, лет под шестьдесят, не меньше.

Субботин кивает на Гука:

– Торопится в рай, старый мерин. Я говорю: дождаться надо, когда из Клюквенной протянут клин, а Гук собирается ехать. А тут снегу навалило, – не прошибешь.

– Прошибем, говорю, – возражает Гук. – Чего тут торчать? Машины тяжелые, запросто проскочим. Было дело.

– Ладно. Ты поедешь первым, – соглашается Субботин. – Вот сейчас поужинаем, подзаправимся, и давай жми на всю железку!

Поодаль от чайной стояли еще три машины, груженные хлебом.

В чайной – дым коромыслом и до того холодно, что за столами сидят кто в полушубках, кто в дохах, и все в шапках. Мы заняли столик у окошка, и Гук сразу вытащил из объемистого кармана дошки бутылку какой-то мутной жидкости. Субботин подозвал официантку Дусю – пожилую женщину в фартуке, и спросил, что у них есть.

– Щи из кислой капусты, жареная колбаса с вермишелью, котлеты с рожками, гуляш с рожками, рожки сами по себе и компот из сухофруктов. Супов нету и картофельного пюре тоже. И картошки нет. Ни жареной, ни вареной.

– Тогда поджарьте вашу заведующую, – сказал Субботин.

– И повара, – добавил Гук. – Заделайте их нам под бефстроганов с хреном и луком.

– Сами заделывайте. – Официантка сложила руки на животе и подозрительно уставилась на отпотевшую, бутылку, заткнутую свертком желтой бумаги. – В бутылке самогонка вроде?

– «Желудочный сок», – соврал Гук и подвинул к себе бутылку.

– Если увидит заведующая – заберет твой «желудочный сок». Заказывайте, а то уйду. Еще на трех столах ждут.

– К новому году дождутся, – подмигнул Субботин. – Давай мне щи, три гуляша без рожек, два компота и два чаю.

– А мне заделай пять порций гуляша вместе с рожками и ножками и три компота. На закуску – Феню из кухни. Я вижу – она у вас жирная стала.

– Тебя бы к плите, холеру, чтоб зубы не скалил.

– Ты на него не сердись, Дуся. Если бы ты знала, какое у него переживание, пожалела бы.

– Гук всегда с переживаниями.

– В субботу у него корова отелилась, и пока он ездил в рейс на Камарчагу – волки сожрали корову вместе с телком. Видишь, какой он жареный?

– Вечно вы зубы скалите. Как не надоест?

Я заказал котлеты, компот и два стакана чаю. В буфете купил портвейн – надо же угостить Субботина. Мне он очень нравился, Субботин.

Обед пришлось ждать долго, и мы успели разговориться. Гук начал со своих высоких показателей и наград, но Субботин умерил его пыл:

– Ты думаешь, что писатель завтра настрочит в газету? Не дуйся, не отметит. Он собирает материал для книги про партизан.

– Фи! – присвистнул старый Гук. – Тогда какой интерес разговор вести!

– Давно шофером?

– Тридцать два года за баранкой.

– В самом деле – тридцать два года?

– Двадцати трех лет зарегистрировался с машиной. Такая была красотка – пальчики оближешь. Чмокнул ее в медную гайку на радиаторе, и она меня околдовала. Никакую бабу не любил так, как свою первую машину. Английская принцесса была. Капризная и норовистая, как дикая кобыла. Три года газовал с ней по Кавказу.

– Как там дороги?

– Дороги? – Гук подмигнул Субботину, вынул вату из уха, сообщив: – Золотуха.

– В вашем возрасте?

– А што? В самый раз. Как вроде во младенчество перешел. А дороги на Кавказе, товарищ писатель, побей меня грех, маслом смазанные. У них там такое масло вырабатывают, специально для поливки дорог, чтоб шофера катались на брюхе, когда машины не везут. Там моя английская принцесса разлетелась на такие куски, что я даже зажигалку не выкроил из ее остатков.

– Ты расскажи, как тебя бык укатал, – попросил Субботин.

– А! – Гук усмехнулся. – То был не бык, а трактор. Как по силе, так и по хватке. Трактор. Паровоз укатает. Под Ставрополем дело было. В тридцатом или тридцать третьем. Года в мозгу перемешались, путаются. Ехал тогда в Ставрополь. Машина новенькая. Полуторка. Дело было зимой. Радиатор у меня был зачехолен красным сукном. Где я добыл то сукно – не помню. Еду, значит. Вижу – гурт гонят в Ставрополь. Подъезжаю ближе, сбавил скорость и жму на дудку, чтобы дорогу уступили. И вдруг, холера его дери, летит на машину бык. Здоровенный бычина и рога уставил, как вилы. Я успел выжать скорость, и – как он трахнет рогами в радиатор, аж машина подскочила. Моментом заглушил мотор, и не успел я вывалиться из машины, как тот бык с нового разбега вонзил рога в радиатор, поднял перед машины и давай лупить. От радиатора ни одной трубки не осталось. Пристрелил бы, будь у меня ружье.

Субботин хохочет:

– Вот и мясо для чайной, если бы застрелил того быка. За три поездки ты бы его заделал вместе с рожками и ножками.

– За три поездки? Да мне бы хватило на год!

– Прикинь: по пять порций враз, три раза в день и раз ночью. В поездке ты бываешь по неделе.

– Ври!

– В Хайдаке сколько сидел?

– Дался тебе Хайдак, черт его подрал.

– Тебе бы по асфальту ездить, а не по горам на принцессах. Сколько ты принцесс покалечил за тридцать два года?

Гук сердито засопел.

– Это у тебя, Субботин, ноздри свистят на асфальтовые дороги. А по мне – век бы их не было. Непривычен в кузове молоко возить. Мне дай дорогу, чтобы кишки выворачивало. Вот ты ждешь, когда протянут «клин», а по мне…

Как раз в этот момент где-то невдалеке послышался грохот и сухой лязг железа. Шоферы прислушались.

– Похоже, что дредноут приполз, – насторожил ухо Гук, предварительно вытащив вату из уха.

Субботин поднялся и вышел из чайной без шапки. Вскоре вернулся и сообщил, что из Уяра пришел трактор с клином.

Гук ничего не сказал и налил себе в стакан мутную жидкость. Я тоже разлил портвейн в два стакана. Официантка Дуся притащила для Гука на большой тарелке пять порций гуляша, а на другой – рожки. Субботину подала щи и в двух тарелках гуляш. Гук выпил свой «сок» не морщась, и я подумал, может, и в самом деле какая-нибудь целебная микстура.

К столу подошел старик в облезлом полушубчишке – и я узнал деда Анания Кученкова. Он подтащил себе стул и подсел ко мне, как будто мы с ним сто лет назад породнились.

– Так вот, значит, товарищок, про партизанство доскажу, – начал дед Ананий, и настроение мое моментально упало, как ртутный столбик во время мороза. – В Харламовске проживает Толокнянников. Слышали, может? Нет? Да это же был первеющий партизан. В бою под Нарвой заглавной фигурой числился. Как самый отчаянный.

Гук сдвинул мохнатую шапку на лоб, уставился на старика до того пронзительно, что дед Ананий поперхнулся.

– Ты что, дед, партизан?

– Вот поясняю товарищу из города, как меня похерили из главного алфавиту. Как, значит…

– Погоди, в бою под Нарвой был?

– А то как же!

– Какое вооружение имел? Пулемет? Тачанку? Трехдюймовку? Или самоварную трубу?

– При пулемете не состоял. Потому как…

– При самоварной трубе состоял?

– Веселый человек, товарищ! – выкрутился дед Ананий. – Оно так, мил человек, всякое вооружение было у партизан. И дробовое, и лобовое, и громовое, как самовар, аль деревянная трещотка, какой волков пугают. Кто с японскими винтовками орудовал. Были такие винтовки…

– Были, дед. Были. Сам имел в руках. Ты на какой стороне Нарвы оборону держал?

– Дык со стороны Нарвы. Одна сторона, значит. Как мы тогда сгарнизовались…

– Со стороны Нарвы, дед, шли белые. И если ты был на стороне белых, то скажи прямо: когда вас партизаны накрыли с гор, ты драпал в какую сторону – на юг или на север?

Дед Ананий не ждал такого подвоха от веселого человека и на некоторое время утратил дар речи.

– Дык… дык… дык…

– Понимаю, – поддакнул Гук. – Ты вот возьми дерни желудочного соку, чтобы мозги просветлели. – Гук подвинул деду Ананию граненый стакан. – Двинь ее залпом, как из двух трехдюймовок, а потом и Нарва выплывет со всеми подробностями. Давай тяни!

Дед Ананий не стал упираться. Понюхал жидкость, подмигнул Гуку, как заговорщик, и, отломив от пшеничного ломтя корку, пожелал всем нам доброго здоровья.

Все произошло в какое-то мгновение. Старик, должно быть, чересчур понадеялся на собственные силы. Запрокинув голову, он хватанул «микстуру» залпом, как того требовал Гук, и задохся. Глаза у него округлились. Жилистая натруженная рука судорожно сжимала стакан с остатком «желудочной микстуры».

– Дыши, дед! Дыши! В обе ноздри дыши! – подбадривал Гук.

– Гос… Гос… поди, по… милуй!.. – едва продыхнул дед Ананий. Лицо его побурело, как свекла, из глаз выкатились крупные слезины.

– Воскрес?

– Воистину вокресе.

– Прояснилась погода?

– Господи помилуй!..

– Двинь остаток. Для желудка, а так и для полушарий.

– Дык это же – первачина горючая. Сто градусов, не мене! Господи помилуй! Где такую вырабатывают?

– Не первач, «желудочная микстура», говорю. За первач моментом милиция взгреет. Ты, дед, поперхнулся от жадности. Думал, может, как бы «микстура» не усохла, вот и хватанул, чтоб дно не мутить. Теперь закусывай. Самое время. Нарву потом припомнишь, когда «микстура» разойдется по двум полушариям и просвежит их.

– Какие такие полушария?

– Ты что, без полушарий?

– Отродясь не слыхивал. Обхожусь, должно быть, без полушарий. За «микстуру» – спасибочка. Промерз ноне за день. Возишь, возишь воду, и хоть бы холера Фроська стаканчик яблочной поднесла! Так и другие. Бесчувственность.

– Жми на гуляш.

– Спасибочка.

На некоторое время дед Ананий примолк, с похвальным аппетитом налегая на гуляш.

Я чувствую, кто-то смотрит на меня со стороны. Вижу, возле стены девушка.

Кого-кого, а Гутю я никак не ожидал увидеть в чайной. Она появилась как-то сразу возле стола, за спиной деда Анания. В светло-синем пальто, в бордовой вязаной шапочке, прикрывающей только на затылке копну ее золотистых волос. Вокруг шеи повязан рукодельный гарусный шарф из красных и желтых полос. Она совсем не тоненькая, как была в гостинице. Что-то есть в ней гордое, повелительное и в то же время озорное, как у отчаянного парня. Она довольна, что захватила меня врасплох с шоферами. Я только что чокнулся с Субботиным и пожелал ему «счастливых трудных дорог», на которых он чувствует себя настоящим шофером.

– А, Ласточка! Присаживайся. – Мне стало неудобно пить вино при Гуте, и я опустил стакан.

– Спасибо. Вы так и не ночевали в гостинице, а я вам оставила комнату.

– Я сказал, что был у Теминых…

– Уезжаете?

– Мы его сейчас в кабину и в гости к нам, в Уяр, красавица, – ввязался Гук. – По масленой дорожке да в рай небесный.

Дед Ананий, набив полный рот гуляша, хотел что-то сказать хозяйке райгостиницы, но передумал: аппетит важнее всего, да еще я подставил ему полный стакан портвейна.

– А вас ждут в клубе.

– Меня? Кто ждет?

– Наши ребята из самодеятельности. Думали, приехал писатель, скажет что-нибудь интересное или почитает.

– Вот как! Ну что ж, я не против.

Подошла Дуся. Я уплатил за обеды, пожелал Субботину и Гуку доброго здоровья.

Когда вышли из чайной, Гутя остановилась. Я не узнал ее глаз. Темные, неподвижные. Никак не могу понять, что в них лукаво порхает?

– Это я сказала ребятам, что вы придете в клуб. Не будете сердиться?

– Ты хорошо сделала.

– Из Уяра звонили, чтоб гостиницу полностью держать для строителей. Завтра к вечеру приедут две бригады.

– Как же мне быть? После клуба ночью идти к Теминым?

– Я приготовила вам комнату. Позвонила секретарю райкома, и мне разрешили.

– Спасибо, Ласточка.

– Пожалуйста, в клубе, при ребятах, не называйте… Ласточкой. Просто Гутей.

Идем по переулку. Под ее черными валенками мягко и задумчиво скрипит снег. Мороз как будто сдал, но все еще щиплет щеки и нос. Небо прояснилось. Я не помню, какое было небо, когда я шел в чайную. Может, и тогда мерцали звезды, но я их не видел, уткнувшись в далекое прошлое.

– Вы еще не встречались с мамой?

– Нет. Меня весь день не было в Харламовске.

– Тогда мы сейчас зайдем.

– Не поздно?

– Мама у нас никогда не ложится так рано. Сейчас еще семи нет. Отец в тайге, они ведь врозь живут. Смешно просто. Из горницы прорубили дверь, и там поселилась мама. Она все ждет, когда отец переменится. Только не дождется. Я-то знаю. Он и сейчас называет себя «временно отчисленным»… Разве может быть человек «временно отчисленным» из партии?! – Гутя повернула к большому крестовому дому. – Вот мы и пришли. В этой половине отец, а тут – мама. И двор разгородили на две половины. – И, мгновение помолчав, спросила: – А душу можно разгородить на две половины? Вот бы интересно! Душа на две половины.

Крестовый дом. Обыкновенный, бревенчатый, посредине дома – круглые лбы бревен от завалинки до карниза. Это и есть граница между мужем и женой. Как в сказке: жили-были муж да жена, пробежала между ними черная кошка, махнула хвостом, и образовалась бревенчатая граница. Нет, граница, наверное, накатывалась временем по бревнышку, пока не поднялась под самую крышу. С одной стороны в улицу три окошка со ставнями и с другой – три окошка. На стороне мужа ставни распахнуты, в окнах темно. На половине жены – ставни закрыты, и свет пробивается тоненькими ручейками через щели.

Гутя прошла к новому крыльцу. На отгороженной половине двора видна стаюшка для коровы, сметанное сено и поленница березовых дров.

Из холодных сеней – войлоком обитая дверь.

Все обычное. Но почему я так волнуюсь? Что за чувство воскресло в моем сердце? Былое опьянение ее присутствием? Или тоска, когда я ее потерял? Или совсем другое…

Огонек, мелькающий в ночном окошке… Что в нем? С улицы смотришь, и хочется, чтобы крохотное пламя всегда светило тебе…

Теплом обдало лицо, и я сразу резко увидел Августу Петровну в коричневой пушистой кофте.

– А! – вскрикнула Гутя-мама. – Вот и мой необыкновенный вкладчик! Очень, очень рада! Здравствуйте, путешественник.

Рука у Гути-мамы горячая.

– Принят мой вклад? – спрашиваю.

– Знаете, я подумала, что сберкассы сохранятся и при коммунизме для таких вот вкладов, как ваш. Очень нужный вклад. Ты знаешь, Гутя…

И Августа Петровна, улыбаясь, рассказала дочери о моем вкладе в Харламовскую сберкассу. Потом она попросила дочь подогреть самовар – угли в ведре, щепки возле плиты.

Я определил свое тяжелое пальто на вешалку.

И огляделся. Слева шифоньер с зеркальной дверцей, узорчатый ковер под ногами, сиреневая ситцевая занавеска, за которой стояла узкая кровать, буфет в переднем углу, два окна во двор и между окнами, в простенке большое трюмо в черной раме, занавешенная плита справа, стол у стены с грудою книг, еще одна полка с книгами под потолок. И во всем порядок, слаженность.

– Что там натворил Вовка? – спросила мать у дочери.

– Мария наговорила?

– Ты знаешь, что на педсовете поставлен вопрос об исключении Вовки из школы?

– Еще бы!

– Что же ты думаешь?

– Не беспокойся, мама. Я прекрасно все понимаю, Я сама пойду на педсовет. Вместо Вовкиных родителей. Легче всего отправить куда-нибудь…

– Нельзя так, Гутя. Ты не веришь учителям… Они тоже…

– Еще бы верить! Если моя мать не выдержала и ушла из школы!

Августа Петровна быстро взглянула на меня, прошла к письменному столу, что-то там поискала и, не оглядываясь, ответила:

– Знаешь ли ты, что такое усталость?! Дай бог тебе ее не знать. Никогда. Я убеждена, человек должен менять профессию, если он почувствует усталость на какой-то работе. Я устала!.. Очень. А чтобы работать учительницей, надо быть всегда энергичной, бодрой и в хорошем настроении. Разве можно портить настроение детям?..

Я услышал, как стукнула сенная дверь. А мать и дочь переглянулись.

– Гутя, это отец, – тихо сообщила мать.

Гутя выпрямилась возле самовара и уронила щепки.

– Разве он дома?

– Вчера приехал из тайги, – ответила Августа Петровна, не взглянув в мою сторону.

И мне стало неудобно и неловко в ее обжитой, уютной комнате! Видно, опять нам не удастся поговорить.

И ничем я ей не помогу…

И вот он вошел, Бурлаков, человек, на которого я посмотрел настороженно, Гутя-дочь – враждебно и зло, как на врага, ее мать – растерянно и жалко, как на неизбежность. Он сказал всем «здравствуйте». Ответили двое: я и Августа Петровна.

Чуть сутулый, в полосатом пиджаке и в клетчатой рубахе с расстегнутым воротником, в новых черных валенках. Медлительный и тяжелый на ногу человек.

– Очень приятно, что вы не забыли нас, – подал мне руку Бурлаков. – У нас есть о чем писать.

– Про «временно отчисленных» из партии, например, – зло подсказала Гутя.

Бурлаков оглянулся на дочь – резко, вполоборота, и я заметил, как нервный тик передернул его левую щеку.

– Давайте будем пить чай, – поднялась Августа Петровна.

Гутя взялась за пальто:

– Нам пора в клуб, мама. С чаем в другой раз.

– Что ты! Сейчас будет чай.

– Мне надо идти, – отказалась дочь.

Я тоже поднялся. Бурлаков остался сидеть у стола. Сутулый, тяжелый.

– Думаете с кем встретиться? – спросил Бурлаков у меня.

– Приехал взглянуть на землю, где когда-то воевали партизаны с белыми.

– Тогда надо съездить в Степной Баджей.

– Там я побывал в прошлом году.

– А здесь с кем разговаривали?

– Пока с Кученковым. Ананий Панкратьевич. Вы его знаете?

– В том-то и дело, что я один его знаю.

– Он что, в самом деле был партизаном?

– А вы его приняли за чудака?

– Забавный старик.

– Понятно. А в действительности – Кученков был глаза и уши партизанской армии. Знал его только Кравченко, командарм. По поручению Кравченко Ананий Кученков орудовал в тылу у белых. Я тогда был мальчишкой. Кравченко поручил мне держать связь с Кученковым. Мужик он был хитрый. И с обозами ездил у белых, и при штабе самоварничал, у полковника вестовым и кучером побывал. А потом, когда нас разбили и мы вынуждены были уйти через тайгу в Урянхайский край, – а там думали пробраться в Туркестан, – Кученков застрял у белых. Когда мы вернулись, вернее часть из нас, Кученков сидел в тюрьме за сотрудничество с белыми. Я и так доказывал, и эдак, а документов никаких. Спрашивают: кто может подтвердить? Кравченко, говорю. Меня подняли на смех. А смешного мало было. Потом я написал письмо Кравченко, но, видать, оно не дошло. Умер Кравченко. Так что, если вы заговорите с кем из бывших партизан про Кученкова, просмеют. И не пытайтесь…

Гутя оделась и ждала меня у двери.

Бурлаков не оглянулся на дочь, но я видел, как у него все время прыгала левая щека и мигал глаз.

Дочь отказалась чаевничать за одним столом с отцом. И он это понимал.

Между ними открытая война. И ни он, ни она не согласятся на перемирие.

До клуба мы не обмолвились ни единым словом с Гутей. Я шел и думал: о чем они сейчас говорят, разведенные супруги?..

10. ВЫСОТНИКИ

В фойе клуба парни играли на бильярде, курили и громко разговаривали. Все оглянулись на меня и Гутю. Я слышал, как кто-то хохотнул: «Гляди, Гутька нового хахаля подцепила». Гутя и бровью не повела.

Мы прошли через пустой зрительный зал на сцену, за занавес.

Знакомлюсь сразу со всеми. Олег Дрын, белобрысый, щупленький парень, худрук клуба и он же местный «Миров». Миша Кучуй – такой же белобрысый, высокий и тонкий, начинающий поэт и баянист, прославился в районе как «Райкин». Еще забавная пара: эквилибристы-комики, молодожены – Леня и Оля Хорошаевы. Тот самый Леня Хорошаев! Высокий, плечистый, в широких шароварах с красным кушаком, и Оля – худенькая, смуглая и черноглазая, «подручная» для силача Лени.

– А вот и мои подружки по песням. – Гутя подозвала двух девушек: Галю и Люду. Обе как на заказ краснощекие, полненькие, темноволосые. У Гали коса по пояс, у Люды «конский хвост», перехваченный алой лентой.

– Вы нам не подкинете сюжетик для выступления? – сразу же набрасывается на меня Олег Дрын. – Что-нибудь злободневное, сатирическое?

Я вспомнил сцену в чайной. «Желудочная микстура» – чем не сюжет?

Тонкая шея Олега Дрына вытянулась, он оценивает мое предложение.

– Здорово выйдет, Олег, – сказал Миша Кучуй. – Ты понимаешь, как мы хлестанем по самогонщикам и по пьяницам? У вас это вышло, как у Гешки Шошина, – вырвалось у Олега, и он, кося глазом, поглядел на Гутю. – Вот сюжеты выискивал! Гвоздем проходили.

– Почему же он ушел из самодеятельности?

– Не ушел, а «ушли» его.

Я взглянул на Леню Хорошаева – тот и бровью не повел.

– Хватит вам, ребята, – вмешалась черноглазая Галя. – Покажите лучше свою сцену.

– Еще покажем, – успокоил Олег и тут же: – Переходите к нам работать в клуб. Я вам отдам свою должность худрука. А что? Здорово выйдет. Через два года у нас выстроят Дворец культуры, а мы откроем народный театр. У нас будут свои пьесы, свои скетчи и все самое злободневное, современное, мы так поставим дело, что завоюем право выступать в Кремлевском театре. А? Что?

Хороший парень Олег. Большеголовый, подвижной, энергичный, вихрастый, переполненный всевозможными идеями, как кувшин орехами, и эти орехи сыпались из него сверкающими самородками. Когда-то он закончил в Харламовске десятилетку на сплошных тройках, на которых не проедешь ни в один институт, прилепился к клубу, зажег сверстников, и они сколотили ядро самодеятельности. Заработали признание у жителей района, возмужали и готовы теперь сколотить народный театр. Глядя на торчащие уши Олега, на его тонкую шею, которая, казалось, вот-вот переломится – до того он безжалостно эксплуатировал ее, – я невольно вспомнил себя в те давнишние годы, когда, самоотверженно изображая клоуна, смешил всю деревню.

Миша Кучуй внешне не похож на Олега. Говорит с паузами, с раздумьем.

Показали свое искусство эквилибристы-комики – Леня и Оля Хорошаевы. Сперва у них что-то не получалось, и Оля два раза сорвалась с шеи Лени. Но вот они начали «танец Мефистофеля с девушкой» и всех развеселили. Я тем временем набросал сцену «Желудочная микстура».

Удивительно, как быстро мчится время, когда ты находишься в кругу веселых, энергичных и суматошных молодых людей!

Была уже половина первого ночи, когда Гутя начала спевку со своими подругами. Девушки запели:

Однозвучно гремит колокольчик,

И дорога пылится слегка…

И мне почудилось, что я слышу, как по ровному степному полю где-то в Хакасии, а может, в Алтайском или Приволжском степном раздолье уныло льется песня чем-то опечаленного ямщика. И «столько грусти в той песне унылой, столько чувства в напеве родном, что в груди моей хладной, остылой разгорелося сердце огнем».

А переливчатый голос Гути уже спрашивает:

Не для тебя ли в садах наших вишни

Рано так начали зреть?..

Ей подпевают слабые подголоски – Люда и Галя:

Если б гармошка умела

Все говорить не тая…

И я подумал: Гутя умеет сказать в песне про свои потаенные думы и надежды, про свое большое небо. Лети же, Ласточка, лети! Счастливый путь!

Я вышел за кулисы покурить. Вижу, двое парней спрятались в просвете между боковыми драпировками. Я их впервые вижу. Один был в бобриковой тужурке, в белых фетровых сапогах и в толстой ворсистой кепке, какую носят поздней осенью. Он пристроился на подоконнике и неотрывно смотрел на сцену, в сторону девушек. Рядом с ним, привалившись спиною к косяку, парень в лохматой полудошке, как у старого Гука, в сдвинутой на затылок кожаной шапке, от него на метр разило водкой.

Парень в бобриковой тужурке резанул меня острым, схватывающим взглядом и прищурил черный глаз, вскинул правую бровь. Русый кудрявый чуб свисал у него на лоб. На сильной шее красный шарф.

Другой кивнул на сцену:

– Вот дает! Объявимся?

– Заткнись, – коротко и властно цыкнул парень в бобриковой тужурке и посмотрел на меня:

– Учитель?

– Нет. Почему учитель?

Он не удостоил меня ответом и опять стал глядеть на сцену тем же тревожным взглядом.

– Здешний? – спросил парень в дошке.

– Приезжий.

– Откуда?

– Из Красноярска.

– Самодеятельность двигаешь?

– Писатель.

– Ну? Не врешь?

– Не вру. А что?

– Да ничего. Так. Ради интереса. Гешка принял тебя за учителя.

– Заткнись, Костя! – оборвал парень в тужурке и еще раз мгновенно и жгуче одарил меня своим странным, как бы подстерегающим взглядом.

Гешка! «Глаза черные, как у цыгана», – вспомнились слова Гутиной сестры.

Никакого сомнения, это он, Шошин. Могучие богатырские плечи, чуть сутуловатый и очень сильный, должно быть. Так вот он каков, Гешка Шошин, этот беглец, бросивший Гутю на произвол судьбы.

Мысль завертелась быстро-быстро, как белка в клетке. Я должен узнать, что он «за фунт изюму», но как это сделать? Вызвать на откровенность Гешку не просто. Чего доброго, оборвет на полуслове и уйдет.

Я обращаюсь к его приятелю:

– Погляди вон на ту девушку в синем платье. Блондиночка…

А Гутя-Ласточка с подругами голосисто вытягивала:

Жди меня, мой ласковый, мой радостный,

Я к тебе в заветный час приду…

Парень в дошке покосился на Гешку, усмехнулся:

– Понравилась тебе?

Отвечаю так, чтобы слышал Шошин:

– Судьба у нее трагическая. С ее матерью мы в одной деревне когда-то жили, и с отцом встречался, с Бурлаковым… А главное, с матерью одного парня… Напишу рассказ о ее жизни. Невыдуманный.

Костя хотел что-то сказать, но Гешка моментально одернул его, выпрямившись, точно ему кто всадил гвоздь в спину.

– Невыдуманный рассказ? – И черные, цыганские глаза Гешки заискрились недобрым светом. – Говорите, встречались с ее матерью, с Бурлаковым, ну и… с другими, и это все, что ли?

Я миролюбиво ответил:

– Для рассказа достаточно. Я ее встретил, когда она с матерью возвращалась из красноярской больницы завода Сибтяжмаш. Только чудом спаслась от смерти. Хотели ампутировать ноги, но врачи победили все-таки. Нелегко было, а победили. Я говорил с врачами. Ребенок у нее был – еще грудной. Умер. И все это произошло потому, что она сердце свое отдала одному парню, который потом ее бросил с ребенком.

Выстрел мой попал в цель. Лицо у Гешки потемнело, как небо перед дождем или грозою.

– Здорово! – вырвалось у Кости, но Гешка схватил его за рукав и отвел в сторону, от меня.

Наши глаза сцепились.

– Парня того опишете бандитом? – процедил он сквозь зубы.

Я спокойно пожал плечами, хотя по спине у меня гулял нервный холодок.

– Почему – бандитом? – спросил. – Напишу про него так, как говорили люди. Разные люди, и разные мнения.

– Понятно. – Гешка глубоко вздохнул. – Ну а ваше мнение, писатель, какое будет?

– Мое мнение? – Я призадумался. – Чтобы составить какое-то мнение о человеке, надо, как говорят, пуд соли съесть с ним. А я того парня в глаза не видел. Я думаю, тот парень – безусловно, честный и стоящий, если его могла полюбить такая вот девушка, как Гутя Бурлакова. Есть такая поговорка: «Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Я знаю эту девушку. Какого парня она могла полюбить? Да такого же непримиримого ко всякой несправедливости. Ну а ты как думаешь?

Гешка Шошин молчит.

На его щеках играют желваки.

А голос Гути-Ласточки жалуется:

Жаль не то, что я тобой покинута,

Жаль, что люди много говорят…

Гешка достал из кармана папиросу, неторопливо прикурил ее и, вскинув на меня свои черные глаза, заговорил:

– Того парня не видели, значит?

– Нет. Но с матерью, Елизаветой Панкратьевной, часа два разговаривал.

– У матери – своя жизнь, а у парня своя. Никто чужую жизнь не повторяет.

– Это верно, – согласился я.

– Ну, так вот. Парень тот – я. Как у нас все произошло с нею, – кивок на сцену, – говорить нечего. Сложилось такое положение, что мне тогда труба пришла. Надо было как-то выцарапаться. Одному – легче. Махнул на стройку. Про то, что она бежала за мной, – не знал. Хотя думал, как бы она такой номер не выкинула. Еще предупреждал отца – своего отца, да он недоглядел, старик. Какой я человек? Говорить тоже не будем. Если имеете такой интерес, приезжайте на строительство и поработайте в моей бригаде, как вы сказали – «до пуда соли». Тогда картина прояснится.

Заглянул Олег Дрын, загородив собою просвет между двумя боковыми занавесками.

– Здорово получилась «Желудочная микстура»! – И, уставившись на Гешку Шошина, раскинул руки: – Гешка! Дьявол! Откуда?

Две руки сцепились в крепком пожатии.

– Ну, брось. Не жми. Знаю – сила. Откуда взялся?

– С высоты, Олег. С высоты.

– Со спутника свалился, что ли?

– Угадал. А ты все еще самодеятельностью заправляешь?

– Надо же веселить публику.

– Не только веселить… – ответил Гешка и покосился на меня. – Разве в Харламовске перевелись жирные индюки и индейки. Или ты примирился с ними?

– Да нет, почему? Вот сейчас подготовили три миниатюры. Завтра в совхоз поедем. Ты надолго?

– Там видно будет.

Олег возвестил всем, что приехал Гешка Шошин, и песню Гути-Ласточки с подружками как ножом обрезало. Когда я пришел на сцену, Гути не было. Люда шепнула мне, что Гутя ушла в гостиницу и будет там ждать меня. «Это же тот самый Гешка заявился, – шептала Люда. – Вы еще ничего не знаете… Может, Гутя расскажет…»

Подвыпивший Костя затянул фальцетом:

Не кочегары мы, не плотники,

Но сожалений горьких нет…

Участники самодеятельности обступили Гешку: всем интересно узнать, откуда он явился?

– Говорю же вам, с высоты. Дело идет к пуску первой очереди ГРЭС, а без нас, высотников, такое никому не провернуть. Мы еще не сдали трубу. Что смеешься, Галка? Какая ты румяная, как шаньга. Ты стала интересная, Галка. И ты, Людка. Поете?

Костя атаковал Галю:

Не откажите мне в любезности,

Со мной пройтись слегка туда-сюда,

А то погибнут в неизвестности

Моя любовь и красота…

Девчонки хихикали, отступая от Кости. Лично мне не по душе пришлась сегодня песня. Я бы никогда не стал вот так кривляться: «слегка туда-сюда»!

– Хорошо зарабатываете? – спросил Миша Кучуй.

– Заколачиваем будь здоров, – хвастался Костя. – Попробуй, поднимись на высоту в сто пятьдесят четыре метра и поработай там! Это же, можно сказать, в космосе! Когда спутники летают – за наши шапки цепляются. Одному как царапнул, так полбашки и оторвал.

Девочки смеялись, и только Леня Хорошаев, этот богатырь с младенческим выражением лица, одиноко жался на обочине сцены. Собрался уходить с Олей, уложив баян в черный футляр.

– Ты что там колдуешь, Ленька? – кивнул Гешка Шошин.

– Ничего не колдую.

– Женился, говорят, а все еще спину выгибаешь? Ты ведь на все руки мастер. И совесть через колено можешь перегнуть, лишь бы тебя не припекало. Битюг, а душа – заячья.

Хорошаев махнул рукой, забормотал, оглядываясь на ребят – не поддержат ли.

– Ты вот что, Гешка, давай проваливай. Разве ты не поломал Гуте Бурлаковой всю жизнь? Разве не из-за тебя умер у нее ребенок? И сама она чуть не замерзла? Или ты думаешь, что в Харламовске – телята, все спустят? Не лезь, говорю!

Гешка кинулся было на Леню Хорошаева, но Олег Дрын с Мишей Кучуем схватили его за руки.

– Хватит вам, хватит! Или в газету проситесь? И ты, Гешка! Ну что ты привязался к Леньке? И тогда вечно ссорились, и опять за старое.

– Погоди, мы с тобой еще встретимся, бугай, – проскрипел Гешка. – Соглашатель. И тогда подсевал нашим и вашим, и теперь работаешь на две стороны? Еще к самодеятельности прилепился! Здесь честность нужна!

Хорошаев поспешно потопал со сцены, а за ним – притихшая Оля, как снегурочка, в белой дошке.

11. ГРЕЗЫ И ЯВЬ

Тишина и звезды. Пушистые, яркие, они тянут к себе в морозную синеву, и я хочу понять их, эти далекие звезды. Они тихо-тихо шепчутся. Я слышу тонюсенький, почти детский шепот Вселенной, льющийся в морозном воздухе. Меня провожают Олег Дрын и Миша Кучуй и говорят про Гешку Шошина. Как Ленька Хорошаев, покладистый парень, уговаривал когда-то Гешку не заедать районное начальство, но Гешка нарвался на Бурлакова, тот и разнес его. Потом дело разбирали на бюро райкома комсомола, и Леня Хорошаев выступил против худрука Гешки Шошина, и Гешку с треском высадили из клуба. «И он стал пить как черт. Надо было драться, а он стал пить. Потом подхватил Гутю Бурлакову и смотался на прииск Мину. И там пил. Всю свою жистянку помял по пустякам». Олегу Дрыну полюбилось такое определение, и он раза четыре повторил его, чтоб я нутром почувствовал, какая произошла драма с Гешкой.

– Там у них, кроме ГРЭС, углеразрез имеется, – продолжает Олег. – Говорят, что скоро сдадут Дворец культуры. Гешка, конечно, займет там первое место. Зовет меня с Мишкой.

– Поедете? – спрашиваю.

– А тут кто будет работать? – отвечает Миша Кучуй. – Не всем же ехать на большие стройки, надо кому-то и в районном масштабе заворачивать.

– Правильно, ребята.

– А я думаю смотаться, – возразил Олег. – Это же очень интересно – народный театр. Есть где развернуться! Не то что у нас в клубе. Шесть дней в неделю крутят кино, а один день для самодеятельности.

– И у вас будет народный театр.

– Когда еще!

Тишина, тишина!..

Морозная, бодрящая, щиплющая руки и щеки. Только сухо скрипит снег под ногами, да кое-где в оградах лают собаки. Простуженно, лениво.

Возле гостиницы распрощались со мной ребята и попросили, чтобы я ничего не говорил Гуте про стычку Гешки с Леней Хорошаевым. «Не надо ее расстраивать, сами понимаете».

Гутя открыла мне дверь. Она в нарядном бордовом платье, и волосы у нее рассыпались по плечам.

Почему она нарядилась на ночь глядя? Она какая-то странная, незнакомая, и глаза далекие.

– Сегодня я – король в гостинице?

– А что, боитесь?

– Чего же бояться?

– Будете чай пить?

– Спасибо, Ласточка.

– Вы же проголодались, однако? У меня есть молоко, сметана, хлеб, сало, конфеты. Если хотите – пожалуйста.

– Я плотно поужинал.

– Как хотите. Пойдемте, я покажу вам комнату.

– Ты сегодня чудесно пела, честное слово. Я никогда не забуду, как ты пела.

– Вы думаете! Все могут петь так. Любая девчонка.

– Далеко не любая. Тут уж ничего не попишешь. Вот твои подружки – Галя и Люда – тоже пели, но голоса их тонули, и я их совсем не слышал.

– У нас тут есть одна учительница, у нее голос лучше, чем у меня.

– Ты убежала от Шошина?

Гутя насупилась и отступила на шаг.

– Что мне от него убегать? Просто не хотела слушать, как они схватятся с Ленькой Хорошаевым. Они там не подрались?

– Нет, не дрались. Но действительно поцапались.

– Я так и знала!

– Ты с ним встретишься?

– Пойдемте, я покажу комнату.

– Извини, Гутя. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

– После всего – про счастье говорить… – И нетерпеливо махнула рукой. – Не будем говорить про счастье.

– Почему? Разве над тобой низкое небо?

– Скажете! Небо над всеми одинаковое.

– У каждого человека, Ласточка, есть свое собственное небо. И оно бывает разное. Если оно черное, гремучее, когда скрещиваются молнии, значит, человеку трудно, и он несчастен. Когда небо высокое, голубое, человек будто поднимается на крыльях. И он счастлив. Бывает небо серое, неприглядное, тогда человек просто существует, и про него говорят – «житель».

– Ну вот, я и есть «житель». Существую.

– Неправда. В песнях ты была совсем другая. Я видел, как ты поднималась высоко-высоко в голубое небо.

– Еще стихами начнете говорить. Пойдемте. Вам же надо выспаться.

– Выспаться успею. Хочу поговорить с тобой.

– Что нам говорить? Кому польза от разговоров?

И опять она показалась мне далекой, как золотистое облако в зените. Она чего-то ждет. Внешне совершенно спокойная, а внутри бушует пламя. Глаза ее – то озаряются внутренним теплом, то вдруг становятся холодными, безразличными.

Какая она красивая в этом бордовом платье. В ее красоте трепет жизни – с запахами леса, с пряным ароматом хвои, с таежными тропами…

Я долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок и к чему-то прислушивался. Где-то залаяла собака, спросонья, что ли? Потом что-то гулко треснуло. Может, земля от мороза? Или треснул угол старого дома? Луны не было, но в два окна лился белый, безжизненно-холодный свет.

На окне отпечатался узорчатый рисунок: листья диковинного, искристо-белого растения.

Звуки притихли. Тишина, тишина, тишина!..

«Затишье перед бурей», – какой-то голос шепнул мне. Ко всем чертям! Тишина может стать предвестником великой поэзии, великих открытий и мудрости людской.

Кто-то плачет. Еще чего не хватало! Ну что за беспокойная ночь? Единственный гость в гостинице, и все равно нет покоя. Или мне показалось? Нет, слышится самое настоящее рыдание. Оно сочится из стены. Тут где-то была дверь, потом ее заколотили, побелили, но ниша еще видна. Косяки, филенчатые выпуклости. Из-за этих дверей раздается рыдание.

Ба! Да ведь там комната Гути. Это она плачет.

Жду. Рыдания не стихают. Посмотрел на часы при свете спички. Семнадцать минут четвертого. Глубокая ночь.

Что я лежу! Неужели я настолько оледенел, что меня не могут поднять с мягкой постели даже рыдания?

В темноте оделся и потихоньку прошел через большую комнату в прихожую, постучал в дверь комнаты Гути. Меня встретил испуганный Вовка – подросток лет тринадцати.

– Что вам, дяденька? – шепчет Вовка, вытаращив светлые глаза. Забавный мальчишка.

Уткнувшись лицом в подушку, в том же бордовом платье, всхлипывает Ласточка.

Тихо вошел в комнатушку и прикрыл дверь.

– Что она плачет? – спрашиваю шепотом.

– Не знаю. Она часто так. Как выступит в самодеятельности, так потом плачет.

– Не может же быть, чтобы так просто плакала?

– Зачем – «просто»? – мигает белыми ресницами рыжий Вовка. – Она по Гешке Шошину плачет.

Комнатушка маленькая, с одним окном. Узкая железная кровать с двумя подушками, на которой лежит Гутя, поджав под себя ноги. Сооружение из упаковочных ящиков, накрытое матрацем и теплым одеялом, – это кровать Вовки. Малюхонький столик с чайником, чашками, с графином, какие ставят по казенным кабинетам; на подоконнике глиняная кринка, круг колбасы, еще что-то, завернутое в полотенце. Три чемодана друг на дружке, стянутые ремнями. Возле порога самотканый коврик, черные чесанки Гути и подшитые пимы Вовки. На вешалке у двери – полушубок Вовки, шапка, зимнее пальто Гути и еще что-то под простыней. С потолка свешивается пузырь лампочки в двести ватт, отчего комната кажется неестественно белой.

Я чуть дотронулся до затылка Гути. Она резко подняла голову.

– Что случилось, Ласточка?

Она смигнула две слезинки с ресниц и вытерла ладонями щеки.

– Кто тебя обидел?

Ни слова.

– Если ты его любишь…

– Да вам-то какое дело, кого я люблю и кого жду?

– Ты же так плакала…

Гутя сердито поджала размякшие от слез губы и спустила босые ноги на пол.

– Ну что вы за человек! Ни сна, ни покоя. Идите! Не терплю, когда лезут в душу. Копаются, тычут. Или вам нечего делать?

Пришлось уйти…

Засыпая, я слышал какой-то стук. Хотел бы вспомнить, что мне снилось в эту беспокойную ночь! Проснулся в двенадцатом часу дня. Причудливые серебряные листья неведомых растений растаяли на стеклах окон, и комнату залил тускловатый свет зимнего дня. Когда я взял полотенце и собрался идти к умывальнику в прихожей, в комнату вошла пожилая женщина в темном платье и смеясь спросила:

– Как спалось-то под замком?

– Почему – под замком?

– Да ведь вы спали под замком. Гутя-то ночесь сбежала.

– Сбежала?!

– А как же! Собрала свои вещички, повесила замок на входную дверь и умчалась со своим миленьким Гешкой Шошиным.

– Не может быть, – я не хотел верить. – Как же так, вдруг сразу!

– И, милый человек! Все может быть с теперешней молодежью. И ведь никому ни слова. Ни отцу, ни матери, ни в райкоммунхозе. Никого не предупредила, не уволилась, чтобы все было честь честью. Собрала вещички, взяла с собой Вовку – и шасть на все четыре стороны! Лови ветра в поле. Ключи передала старухе Шошиной, чтоб та занесла их утром к Августине Петровне, да еще записочку матери. Так, мол, и так, не сердись, мамочка, а я вот уезжаю с Гешкой Шошиным, как он есть моя судьба. И не ищи меня, и не устраивай погоню. Вот ведь девка, господи прости! Мало ей того, что этот самый ветрогон Гешка обманул ее и чуть до смертушки не довел, так еще и в новый побег ударилась с ним. В девятом часу Августина Петровна явилась в коммунхоз с ключами и попросила, чтобы приняли у нее гостиницу. Наш начальник сперва хотел вызвать милицию, но потом послал меня со счетоводкой коммунхоза, чтобы произвели сдачу-прием гостиницы. Часа два возились, пересчитывали простыни, наволочки, одеяла, подушки, кровати, матрацы и всякую всячину. Все на своем месте без всякой недостачи. Ни одной тряпки не пропало, так что и милиции делать нечего. Деньги-то сама Гутя сдала еще вчерась утром, как уехали строители с геологами. И записочку вам оставила. Читали? Вон, возле графина лежит.

Я схватился за записку, как за хвост улетающей птицы, когда в руках остаются только перышки. На перышке:

«Не сердитесь на меня, пожалуйста. Я должна была уехать, чтобы начать настоящую жизнь на стройке. Если бы вы знали Геннадия, вы бы совсем по-другому думали про него. Я хотела вчера все рассказать, да не вышло. Поговорите с мамой, пожалуйста, пусть она не ругает меня. Буду работать на строительстве ГРЭС.

Если встретите ребят из самодеятельности, Олега и Мишу, скажите, пусть не ругают меня тоже. В Харламовске много девчат, есть кому петь в самодеятельности.

Не сердитесь, пожалуйста! Даже из-за Вовки мне надо было уехать. Если бы заявился отец Вовки, был бы скандал. А Вовку устрою в ФЗУ, и он будет учиться на монтажника. Сейчас это самая интересная профессия.

Гутя»

Вот и все.

Мне стало почему-то грустно и тоскливо, будто вместе с Ласточкой упорхнуло солнце.

Невольно подумал: вот как бывает в молодости! Разве может человек почтенного возраста так круто повернуть свою жизнь?

Новая заведующая гостиницей сказала, что меня ждет Августа Петровна.

– Она в той комнате, где жила Гутя.

В прихожей возле открытой дверцы голландской печи сидел на корточках дед Ананий в той же позе, как я его встретил позавчера, и курил цигарку. Глянул на меня снизу вверх, кивнул на дверь:

– Слыхали? Певунья-то наша упорхнула. Вот ты и возьми! В акурат сделано, как я обдумывал. Чтоб, значит, моментом обернулась. Августа-то Петровна убивается, а я ей грю, что все произошло в нормальности. Может, шалапутный Гешка взялся за ум, а? Как думаете?

Да, я это знаю!

– С партизанами не встречались?

Из комнаты вышла Августа Петровна. Я вижу ее глаза – не те глаза, не Ласточкины. Шаль на плечах, седеющие волосы, и такая усталость на лице!

– Доброе утро, – и грустно усмехнулась.

– Добрый день.

Я умылся, прошел с Августой Петровной в комнатку и не узнал гнезда Гути-Ласточки. Голые упаковочные ящики, голая железная кровать с продавленной сеткой, на которую сброшена всякая рухлядь, обшарпанная столешня маленького столика, две табуретки – собственность гостиницы, и голые стены с торчащими гвоздями.

Мы сели друг подле друга. Помолчали минуту, как будто кто умер. Наша юность, что ли?

Маленькие уставшие женские руки на ткани синего платья. Ее руки, той самой Гути, которую я знал в Потаповой.

– Она вам не сказала, что собирается уезжать?

– Я ее видел в четыре часа утра и не подозревал даже, что она собирается куда-то.

«А чемоданы, стянутые ремнями?» – будто кто напомнил мне.

– Вчера в клубе был Шошин…

– Видел.

– Она с ним не говорила в клубе?

– Ни слова. Как только Олег Дрын сказал, что явился Гешка Шошин, так сразу же ушла. Ночью плакала. Я попытался утешать, но она выпроводила меня…

Августа Петровна молчит. Она, наверное, думает о беспокойной дочери, которая опять по-своему повернула судьбу.

А я думаю о ней – Августе Петровне.

Я вижу Гутю – ту самую Ласточку, порхающую возле Жулдета, когда я, босопятый, озорной, бесшабашный, опустился под отвесный яр и пробовал раскачать ржавую столетнюю колоду, а надо мной раздался голос: «Не надо! Не надо!» – и это был голос милой Ласточки…

Застенчивая, давнишняя и знакомая улыбка осветила лицо Августы Петровны.

Как понятна и близка она мне с этой постоянной, как бы успокаивающей кого-то улыбкой!..

«Ты помнишь? Помнишь?» – слышу голос Времени, как звук струны под пальцами.

О чем звенит струна?

«Как хороши, как свежи были розы!..»

Лика

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

У счастья, как у солнца, одно лицо: жаркое, щедрое.

У несчастья много рук, и лицо его страшное, тупое и таинственное.

Счастье приходит к человеку всегда бурно, с хмелем; оно само себе поет гимн восторга – в чужих песнях блекнет.

Несчастье зачастую подкрадывается исподтишка, по-лисьи осторожно, славно остерегается спугнуть жертву. Шаги его так же обманчивы, как и лицо: войдет тихо, а половицы гнутся…

Нежданно к Илье Васильевичу постучалось чужое несчастье. Просто с улицы. Пройти бы мимо, а не сумел; характер не позволил.

Он только что сошел с пассажирского теплохода-флагмана, на котором плавал механиком. Лил проливной августовский дождь. Город на Енисее нахохлился, как мокрая курица. Улица возле пристани размякла; бурлили мутные потоки по глубоким канавам. Илья Васильевич укрылся от дождя под стареньким резным карнизом у чьих-то ворот, невдалеке от пристани. Притиснувшись в нишу калитки, стояла женщина в армейском плаще с ребенком на руках.

Кутая ребенка в полу плаща, она стояла, сгорбившись, какая-то странно пришибленная, озирающаяся по сторонам, одинокая. Это он сразу почувствовал, когда женщина обратилась к нему: здешний ли он?

– Здешний. Знаю город вдоль и поперек. – Он подумал, что она хочет спросить, как ей найти какую-то улицу или переулок.

Но она спросила совсем не о том:

– Помогите мне, пожалуйста, если это возможно, – начала она, глядя ему прямо в лицо черными глазами. – Я совершенно не знаю, куда мне прислонить голову. Если бы я одна! С ребенком, видите.

Он, конечно, видел, что она с ребенком. Но она распахнула полу армейского плаща и показала на что-то завернутое, скрученное, бесформенное, прижатое к груди.

– Ну, да. Понимаю, понимаю, – пробормотал он, еще не разобравшись, о какой помощи просит женщина.

– Просто не знаю, что делать, – жалостливо лепетала женщина, накрыв ребенка полою плаща.

Слышно было, как ребенок тонюсенько пищал, точно мышонок. Не плакал, а пищал. Страдающе и тихо.

– С парохода я. Приехала из Енисейска. Не знаю, куда прислонить голову. Хоть с берега и в воду!..

– Вот тебе и раз! Так сразу и в воду. – Илья Васильевич оглянулся по сторонам, будто кого ждал. Но кругом – мокрый, струистый воздух. Дождище. В одну сторону улица круто поднималась в гору, и оттуда бурлил мутный поток грязи и мусора. Прямо на Енисее разворачивался двухпалубный пароход «Спартак». Возле острова, друг за другом, тянулись баржи за буксирным теплоходом «Красноярский рабочий».

– Ни денег у меня, ни родных, ни знакомых. Никого! Совсем никого! – бился голос женщины с ребенком, навевающий тоску и озабоченность. – Думала, заеду к знакомым. Они здесь живут, в этом доме, – кивнула женщина на тесовую калитку с железным кольцом. – Зашла к ним, руками замахали: нельзя, самим тесно. А дом у них большой, и семья четыре человека. Иванчуковы их фамилия. Сын Иванчуков в Краслестресте; вместе с моим мужем работал в Енисейском леспромхозе. Там он год жил у нас, потом перебрался сюда, к родным. Отец у него главный бухгалтер в тресте. Если бы я знала!.. Еще вот дочь родилась в Енисейске. Куда я с ней? С ума сойду…

Женщина примолкла, а дождь припустил сильнее. В трех шагах пузырилась лужа. К ненастью, наверное. Здесь редкая осень бывает без ненастья. С августа и по ноябрь.

Илья Васильевич поглядел на большой чемодан у ног женщины и на толстый постельный сверток.

– Как же так у вас вышло?

– Мужа у меня… понимаете… Я… ничего не знаю!.. У меня ребенок, видите. Родилась я в Ростове-на-Дону. Да там сейчас никого нет. Не знаю, не писала тетушкам. Я выросла у тетушек. Отец и мать в голодный год умерли, а я – у тетушек выросла. Потом уехала в Сибирь, в Томск, и училась в мединституте. А он… Ах, ничего не знаю!..

Из беспорядочного, сумбурного горя женщины Илья Васильевич уяснил немногое: женщина с ребенком одинока, что-то стряслось с ее мужем, а что? Женщина боязливо умалчивала. Он не стал расспрашивать. К чему? Если найдет нужным – сама скажет. Самое главное – помочь ей. Но как?

– Мой муж работал главным инженером в леспромхозе за Енисейском. Жили мы в Енисейске. Росляков его фамилия. Про него еще в газете писали, он применил новый метод трелевки леса. Не читали?

– Нет, не читал. Я механик с теплохода, на котором вы приплыли.

Женщина на шаг отступила.

Дождь пятнил лужу стеклянными иголками и прозрачными пузырями.

– Помогите мне, пожалуйста, перекинуть через плечо постель.

Постельный сверток был соединен с чемоданом армейским ремнем.

– Куда же вы?

– Не знаю. В заезжий дом, может.

– Погодите. Придумаем что-нибудь. Я живу на правом берегу рядом с затоном. Если вас устраивает – поедемте ко мне. Сейчас у меня свободное время. Дом у меня свой. И семья небольшая: подросток сын и сестра моя. Поладите, может. Сам я до конца навигации буду в плаванье.

– Нет, нет! Не хочу вас обременять.

– Почему, позвольте вас спросить?

Женщина посмотрела пристально и тихо ответила:

– Муж мой… арестован… Вот! Но он не виноват! Нет, нет! – И, потупя голову в красном берете, заплакала, одной рукой размазывая слезы по щекам, другой поддерживая пищащего ребенка. – Иванчуков даже слушать не стал; замахал руками. А он он разве не знал Андрея? Они же вместе учились в институте. Андрей сколько помогал ему, муж мой. Вот! А теперь… – И еще сильнее полились слезы.

– Всякое случается, – бормотал Илья Васильевич, успокаивая женщину. – Перемелется – мука будет. Обомнется, и будете жить хорошо.

– Кончена моя жизнь!

– Вот чудеса-то. Совсем молодая, и жизнь кончена. Мне вот тридцать восемь лет, а думается другой раз, что жизнь еще не начинал, хотя пережил немало. И лиха, и тиха…

– Если бы вы знали!..

– Переживал – знаю. Мою жену застрелили кулаки в деревне. Ездил проводить коллективизацию и – вернулся один.

– Вашу жену застрелили? Как?

– В окно из обреза. Может, из винтовки. Наповал. Не охнула. Как сидела за красным столом на собранье крестьянок-беднячек, так и ткнулась головой в стол. И я был рядом. Плечом к плечу. А вот не в меня выстрелили, а в нее. Так вот! Сын остался. Живу с ним да со своей сестрой – инвалидкой от рождения. Думал – не очухаюсь. А видите – живой. Такое дело; жить надо. Если не для себя, для сына, для других. А там, может, и твоя очередь подойдет. Туман поднимется, и берег откроется.

– Да, да… – И без всякой связи с утверждающим «Да-да» снова заговорила про мужа – Андрея Рослякова: – Он был всегда честный и принципиальный. Еще мечтал вывести леспромхоз в передовые. И он бы это сделал, а вот – нашлись такие, которые сумели подсидеть и свели счеты. Чужими руками. Он мне еще говорил: «Боюсь, как бы меня не завалили проходимцы-горлодралы». Он так называл технорука и еще трех с отстающих лесоучастков.

– Горлодралы умеют пакостить, – подтвердил Илья Васильевич, что-то вспомнив. – И счеты сводить умеют. Всякое бывает. Но и до них дойдет черед. Разберутся, думаю. Погодите. Не сразу, а разберутся. Пережить надо. Самое главное – пережить.

– Как пережить? Я вся почернела за два месяца! И с работы меня выгнали в Енисейске. Я операционной сестрой работала в горбольнице. А как взяли мужа – на другой день меня уволили. Вызвал хирург и сказал: «Я не могу держать вас в больнице; уезжайте». А куда ехать? – И опять оглянулась на мокрую улицу.

– Вы институт-то не кончили?

– С третьего курса выскочила замуж. Семнадцати лет в институт, а двадцати – замуж.

Он где-то слышал точно такой голос, но не мог вспомнить. Мягкий, грудной, будто туманом окутывающий сердце. Он давно, давно слышал такой голос. Ах, да! У Грани был такой голос. У милой покойной Грани!..

– Ее голос! – вырвалось у него невзначай.

– Голос? От слез охрипла.

– Я не про то. Голос у вас, как у моей покойной жены. Чудно! Как-то сразу вспомнил. Не забыл, значит.

– Давно это было?

– В марте тридцатого года. Восемь лет прошло. Сыну двенадцать лет.

Она внимательно поглядела на профиль его горбоносого лица, на чуть сутулую спину. Он кажется старше тридцати восьми лет.

– Что же, пойдемте ко мне?

Она испугалась. Шутка ли – войти в дом вдовца? И как примет ее какая-то его сестра, и еще сын?

Дождь опять припустил вовсю, с карниза лили струистые потоки, похожие на пряжу, сквозь которую, втянув голову в плечи, глядела женщина на пустынную улицу – неуютную, безлюдную. Что она так упорно разглядывала в синеющем пространстве? Там, за Енисеем, сквозь плотную завесу дождя едва виднелись горные хребты, подступающие к пустынному правому берегу.

– Боже мой, как трудно!

– Утрясется. Повремените, и все наладится. Тут вот в речной больнице у меня знакомый хирург Щепетов. Завтра я поговорю с ним, и может, он возьмет вас в больницу.

– Да? Но… я… у меня там, в Енисейске, была няня, когда я работала в больнице. Дочери еще шести месяцев нет.

– Устроится. Если остановитесь у меня – сестра поможет. Поговорю с ней. Как вас звать-величать?

– Варвара Андреевна.

– Ну а я Илья Васильевич Зыков.

Они не подали друг другу руки.

Когда Илья Васильевич взял вещи и повел женщину к пассажирскому катеру, только что причалившему к барже, мимо прошел человек в прорезиненном плаще.

– Это Иванчуков, который жил у нас в Енисейске, – сообщила женщина.

Илья Васильевич кивнул:

– Понимаю! Такие проходят, не оглядываясь.

На катере они сидели плечом к плечу. Илья Васильевич сгорбился и, опустив руки между колен, о чем-то крепко задумался. Женщина с ребенком поглядывала на него украдкой, как бы стараясь разгадать, что он за человек, механик с теплохода.

Так же молча сошли с катера на правый берег невдалеке от затона. Под ногами хрустела мокрая галька. Илья Васильевич показывал на деревянный дом на горе с голубеющими ставнями:

– Вот и мои хоромы, Варвара Андреевна. Если будете работать в больнице речников, каждый день будете плавать на катере. Во время ледохода и рекостава – дорога дальше. Поездом со станции Злобино. Есть и на нашем берегу больница, но без хирургического отделения.

– Мне все равно!..

– Нельзя так. Бодрее держитесь. Пойдемте. Как дочку-то звать?

– Лика. Она еще совсем маленькая.

– Вырастет.

Он помнит, как женщина задержалась на высоком крыльце, как она пугливо оглянулась на лохматого Полкана, когда тот залаял на нее, и потом как она извинялась, а дочь ее, Лика, сучила ножонками, так что видно было, как шевелилось байковое одеяло.

– Проходите, проходите!

– Мне так стыдно!.. Я же совсем не думала…

– Ну, ну. Чего там. Какое может быть стеснение, если человек человеку подал руку? Обыкновенно. Чего же тут? Не я, другой кто-нибудь помог бы. В жизни чего не бывает? И горькое, и сладкое. Горькое – помнится; сладкое – забывается.

Из дверей избы дохнуло желанным теплом и приютом. Илья Васильевич сразу же заговорил со своей сестрой, Клавдией Васильевной, как он ее представил, и сам взял на руки дочь Варвары Андреевны. Со стороны подозрительно поглядывал рослый белобрысый подросток, Павлуша, сын механика.

– Раздевайтесь, раздевайтесь! Гостьей будете, – скупо приветила Клавдия Васильевна, горбатая, низенькая, придирчиво взыскательная. Она стояла посредине передней избы, как чучело в огороде. На полу самотканые половики, у порога мохнатый коврик, на кухонном столе медный самовар с посудой, шкаф, лавка, три стула и филенчатая дверь, возле которой, как страж, стоял вихрастый подросток в клетчатой ковбойке.

Все было чужим, неведомым, случайным, как и сама встреча с механиком теплохода. И яркий свет электрической лампочки без абажура казался чужим и неестественным, и белые стены, и русская печь, и горбатая Клавдия, и подросток у двери, и собственные руки, когда Варвара Андреевна протянула их к дочери.

– Собирай ужин, Клавдия. Молоко у нас есть? Ладно! Может, каши манной сварить? – распоряжался хозяин.

Женщина застеснялась; надо дать грудь дочурке, но как можно при посторонних, а тем более при подростке?

– Нет, нет. Она еще маленькая. Я хочу… – и, потупя голову, тихо добавила: – Покормить.

Хозяин сообразил, в чем дело. Открыл филенчатую дверь и позвал за собою женщину.

– Тут у нас гостиная. И сестра здесь же, – показал на высокую кровать с горкой подушек. – А вот еще две комнатушки. В одной я с сыном, в другой – устраивайтесь. Комнату мы сдавали. Так что там все необходимое имеется. Занимайте, а потом, если понравится, пропишитесь. Если не возражаете – стол общий с нами. А там, когда будете работать, сочтемся.

Женщина ничего подобного не ожидала. Как все просто и, вместе с тем, как это чудесно! Она будет иметь комнату, стол, найдет работу, будут и деньги, и она, конечно, рассчитается. Какой он хороший, добрый человек, Илья Васильевич.

В маленькой комнатке жалась к стене односпальная железная кровать, у единственного окна – простой стол под скатертью, цветы в горшках на подоконнике, желтый стул с прямой спинкой, самодельный шифоньер с зеркалом между кроватью и дверью, половик, копия с какой-то картины в красной раме. Вот и все, что было в комнатушке.

– Не каюта-люкс, но жить можно.

– Нет, тут очень хорошо. И Енисей видать. Спасибо… Илья Васильевич, – с запинкой назвала она хозяина и опять, как тот раз у калитки, прямо поглядела ему в лицо.

Он смутился, но выдержал ее взгляд. Поразили ее глаза – глубокие, как два колодца, и тревожные, затененные черными ресницами. Он постеснялся заглянуть глубже в колодцы ее черных глаз; он вообще не стал разглядывать – какая она, эта женщина.

После ужина Илья Васильевич занялся с сыном, а потом, когда сын уснул, прочитал передовицу о надвигающейся уборочной кампании, пошарил глазами по заметкам и перескочил на международное положение. Все о том же! Фашизм – и война! Гитлер произнес угрожающую речь в адрес консервативной Англии; Муссолини вытаптывает Италию; Франко – Испанию. Даже газетный лист будто пропитался порохом. Поднеси спичку, и взорвется.

Ночью он слышал, как женщина плакала – тихо, сдавленно, наверное, в подушку.

«Вот она какая, жизнь!» – и день за днем, как бы оглядываясь назад, перебрал минувшие годы.

В молодости он никогда не задумывался, счастлив ли он? Жизнь была такая стремительная, беспокойная, сложная, иногда трудная и запутанная, что ее никак нельзя было подвести под какое-то определение счастья или несчастья.

Раздумье пришло позднее…

Начал Илья с кочегара, так же, как и отец его, Василий Савватеевич.

Отец на Енисее слыл за лучшего машиниста. Купцы и хозяева акционерных пароходных обществ переманивали машиниста Зыкова с парохода на пароход.

В феврале семнадцатого года отец сказал: «Баста! Сами попробуем хозяйничать на Енисее».

В июле восемнадцатого, когда белогвардейцы подняли чехословацкий мятеж, отец ушел с батальоном енисейских речников на Мариинский флот и не вернулся – попал в плен к белым, а те изрубили его на куски.

Сын Илья родился двадцать восьмого декабря тысяча восемьсот девяносто девятого года. Но когда совершилась Октябрьская революция, из декрета, подписанного Лениным, он узнал, что помолодел на двенадцать дней. Так он стал человеком рождения двадцатого столетия.

После гибели отца Илья скрылся в Тасеевскую волость, где проживал его дед Савватей Митрофанович. Вместе с дедом ушел в партизанский отряд. Белые прозвали Илью Зыкова «красным чертом». Бесстрашный и неуловимый, отчаянный и хитрый, Илья рыскал по тылам белых, взрывал склады с боеприпасами, врывался в деревушки, занятые белыми, поливая огнем из ручного пулемета золотопогонников, и так же внезапно скрывался в глухомань. Тяжелый ручной пулемет он всегда держал поперек луки седла или таскал на плече, как здоровущую дубину. На поясе Ильи болтались бомбы-лимонки и маузер в деревянной кобуре. Все свое вооружение он достал у чехов и итальянцев, примкнувших в ту пору к белогвардейцам. Каждую выпущенную очередь из пулемета или пулю из маузера Илья сопровождал коротким напутствием: «За отца и деда!»

Деда Савватея казнили белые в Тасеевой.

Старика долго мучили. На спине его вырезали ремень в ладонь ширины и на груди пятиконечную звезду.

– За звезду благодарствую, ваше благородие. Кресты пусть останутся вам, – сказал дед офицеру, который тут же пристрелил старика.

Настоящий был старик, Савватей Митрофанович…

В детстве Илья жил у деда в маленькой деревушке на реке Усолка. «Нашу деревню, Илья, можно спихнуть в речку пяткой», – говорил дед.

Высокого, жилистого и лохматого старика звали на деревне «анчихристом» – в бога он не верил, лба не крестил, на черта отродясь не оглядывался. Рыжую бороду он стриг овечьими ножницами, а усы подпаливал огоньком лучины, отчего они торчали, как две тупые пики. У него были сильные мускулистые руки и могучие плечи. Летом от холщовых шаровар деда терпко несло рыбьей шелухой, зимой – березовыми стружками.

Дед с бабушкой жили в маленькой избушке с тремя окошками в ограду. «Ни к чему нам окна в улицу, – сказал дед бабке, когда строил избу. – На темноту деревенскую можно не глазеть – сама через забор перелезет, да ты еще притащишь со своими божьими угодниками».

Половину избушки занимала русская печь со множеством печурок и с голбцом, где грела старые кости бабка Меланья, тихонькая, юркая старушонка в посконье. Старик иногда садил бабку Меланью на свою широкую ладонь, пересаживая с пола на печь, где была молельня бабки – иконы, тлела негасимая лампадка с деревянным маслом, а по ночам часто мигали восковые копеечные свечки. Дед с внуком спали на деревянной кровати, сработанной из цельных круглых берез, – конем от пола не оторвать. В переднем углу избушки, на божнице, вместо икон лежал топор – выщербленный, с лопнувшим обухом. «Кто меня кормит – на того молюсь», – пояснил дед внуку.

…Таким и запомнился дед – Савватей Митрофанович, ссыльнопоселенец с Оки, где он в пору своей молодости хаживал бурлаком.

Когда Илья Васильевич впервые увидел картину Репина «Бурлаки», то долго не мог оторвать глаз от картины. В переднем лохматом старике, натужно налегающем грудью на лямку, он узнал деда. Такой же он был костистый, угрюмоватый… силища!..

На Иртыше судьба свела Илью Васильевича с Граней.

Безродная, бог весть откуда, тихая, забитая и кроткая девушка плавала на пассажирском пароходе посудницей; разносила по каютам обеды, стирала белье для капитана и лоцмана. То и дело слышалось: «Эй, Граня, ко мне!» И Граня, послушная, немедленно шла на зов.

Однажды Граня вышла из каюты капитана пьяненькая и, не помня себя, свалилась в кочегарку на сосновые дрова: пароходы в ту пору топились дровами.

– Илья Васильевич, глянь, Граня лезет в топку! – ржали кочегары, потешаясь над Граней.

Илья Васильевич увел Граню из кочегарки к себе в каюту, уложил спать, а сам пошел говорить с капитаном. Тот встретил его отчужденно и зло. Скажите-ка! К нему явился механик-коммунист из пролетариев! К нему, к капитану, который когда-то носил золотые погоны мичмана, имел собственный геральдический герб!

– Я, как коммунист, буду говорить прямо, – начал Илья Васильевич. – Бесчеловечным издевательствам над Граней настал конец. Или я вынужден буду говорить с комиссаром в порту.

– О! – Тонкогубый рот капитана презрительно округлился.

– Оставьте Граню в покое. Она вам не постельная принадлежность. Вот что хочу сказать.

– О? Я вижу, она вам понравилась? – Неулыбчивые глаза капитана глядели на механика с откровенным презрением.

– Слушайте, вы, барин, время ваше кончилось, – вспылил Илья Васильевич. – И никогда не вернется. Вам никто не позволит издеваться над женщиной, какая бы она ни была. Зарубите это себе на носу сейчас, если революция вас не научила до сих пор, – сказал Илья Васильевич чопорному старому капитану и ушел, не закрыв за собою дверь капитанской каюты.

Утром, когда Граня проспалась, Илья Васильевич разговорился с ней.

– Ты откуда будешь. Граня?

– Иртышская я-то.

– Из деревни, что ли?

– Откель ишшо. Из самой нашей деревни.

– Из какой? Деревень на Иртыше немало, но у каждой есть название.

Граня помигала карими глазами, жалостливо улыбнулась.

– И моя с названьем, – ответила. – Потрошилово.

– Оно на то и похоже, – покачал головою Илья Васильевич, глядя на Граню. – У вас что же, все девки такие?

– Какие?

– Да вот как ты. Тебя потрошат, а ты и голос подать не можешь. Как же ты будешь жить в дальнейшем?

Граня стыдилась глядеть на механика. Он стоял перед ней, как грозный судья, – молодой парень, умелый и образованный, а все люди, подобные Илье Васильевичу, для Грани были в некотором роде загадочными. Она смотрела на них снизу вверх, как на недосягаемые горы. Шуточное дело – механик парохода!..

На Гране была бумазейная кофтенка, заляпанная на груди, коротенькая юбчонка из грубой материи – «чертовой кожи», а на ногах подобие сандалий, смахивающих на колодки водолаза. И вся она толстенькая, коротенькая, с толстыми икрами, грудастая, далека была от того, чтобы назвать ее красивой. Лицо у Грани было маленькое, густо усеянное лепехами веснушек, – в ладонь собрать; рот большой, лоб низенький и брови белесые, едва заметные. А вот волосы у Грани были как у настоящей русалки со дна синего моря. Коса толстущая, в ладони не зажать. Когда Граня распускала косу, пышные рыжие волосы, как пламя, закрывали ей всю спину, и плечи, и ноги и свитком лежали на полу: необыкновенная коса. Обычно Граня укладывала косу витками короны, и тогда голова ее будто увеличивалась на несколько дюймов вверх. Как всякая девушка, Граня, конечно, понимала, что единственное ее достояние – коса, и она ее умела показать. Некрасивость Грани шла изнутри, из того глубокого колодца забитости, откуда девушка никак не могла выбраться без посторонней помощи. Над нею потешался барин-капитан, толстый лоцман, похотливые пассажиры, каких немало было в годы нэпа, но никто ее не пожалел, не поговорил по-человечески. Постепенно Граня уверовала, что она никчемная, что ее судьба повиноваться мужчинам, тем более образованным, таким, как капитан и лоцман. И она привыкла держать себя тихо, покорно, стыдясь поднять голову. Ходила по пароходу, как говорили матросы, «бесплатным приложением», которым не грех было воспользоваться. Одевалась Граня до того дурно и безвкусно, что еще больше казалась некрасивой.

– Тебя, Граня, надо выпрямить, – сказал Илья Васильевич. – Что ты гнешь голову, будто тебя стукнули молотком в затылок. Ты же девушка!

– Несмелая, однако, я, – воркнула Граня. Голос у нее был удивительно приятный, вкрадчивый, женственный. С таким бы голосом мед разливать да гостей потчевать.

– То-то и плохо. Нельзя так жить при советской власти.

Граня испуганно сжалась.

– Прогоните, значит, с парохода? Куда же я? В городе-то Омске безработица. На бирже труда меня не станут содержать вдругорядь. Куда я сунусь? В Потрошиловку никак нельзя. Пожалейте, Илья Васильевич! – И бухнулась на колени.

– Да ты што? Ущербная или как? – Механик смотрел на Граню сверху вниз, как на одну из ошибок природы. И «ошибка природы» охотно подтвердила:

– Ущербная! Ущербная! Только не гоните с пароходу, сильно люблю пароход.

Илья Васильевич поднял Граню и усадил на стул.

– Вот что, Граня. Если хочешь, чтобы тебя не прогнали с парохода, тогда рассказывай все по порядку. Кто твои родители? Отчего ты такая неотказная. От дурости или забитости?

– От забитости, Илья Васильевич, От самой ее – забитости. А родителей у меня нету-ка. Мать померла от тифа, еще когда шла германская война, а тятьку замучили казаки-колчаки – нагайками забили. Корову не хотел отдать. Жили мы ох как бедно. Одна и была у нас корова – Краснушка. Семеро было ртов, а корова одна-разъединственная. Еще старенький Сивка. На нем пахали, и так все работали. Потома-ка ходили по миру, и я, и меньшая Гланька, а потом и Варька-конопатая. А как тятьку замучили казаки, нас всех раздали по разным деревням. Меня взял богатей потрошиловский, Боженька. Из староверов. Сусик такой. Хитрый-хитрый! Вина не пьет, табак не курит, а на деньги до того жадный – копейку переломану в руки не даст. А как што, так за советскую власть разговор ведет. Увещевает! Всю жисть буду помнить сусика. Лицо у него такое кругленькое; толстенький, с брюшком, и набожный-набожный! Народ так и прозвал: Боженькой. Мне-то всего было годов четырнадцать, может. Вот и взял меня Боженька. И лошадей у него табун, и коров сорок штук, и овец – видимо-невидимо. Как я пришла в дом Боженьки, он сказал, что я буду для него как горничная. «По хозяйству управляйся днем, а по горнице – вечером». И ноги заставил обихаживать. Такая у него болесть была царапучая. Покуда не нацарапается – не уснет. Другой раз забудешься, как пнет ногой, так и полетишь по горнице. Вот и сижу я да царапаю ноги Боженьке. Не шибко так, а чтоб щекотно. Он и уснет, проклятущий. Вот он и надругался надо мной… Потом убежала в Омск. Полгода ждала места на бирже труда. Сами знаете, как плохо на бирже-то…

– Как же ты не пожаловалась на Боженьку? В сельсовет, что ли?

– Неграмотная я. И стыд же, как жаловаться?

Илья Васильевич долго думал, глядя в окно каюты на проплывающие мимо камышистые берега Иртыша.

– Ты знаешь, какая сейчас власть? – спросил.

– Слышала. Советская.

– Она только слышала! После разгрома Колчака прошло пять лет, а она только слышала. До каких же пор ты будешь спать, деревня?!

Граня непонимающе уставилась на механика.

– Как же сплю, коль разговариваю?

– Разговаривают и во сне, голубушка. А ты, похоже, беспробудно спишь. Советскую власть проспала! Разве можно так жить в дальнейшем? На пароходе есть два коммуниста, судовой комитет, ты и этого не видишь. Знаешь, что такое судовой комитет?

– Неграмотная я.

– Фу ты, боже мой. Да вот я перед тобою коммунист. Я гнал Колчака в три шеи и всех иностранных интервентов. Били мы их почем зря – и казаков, и всех прочих белогвардейцев.

Граня прилежно слушала механика и ничего не понимала. Человек как человек, приятный даже, но к чему он говорит про какие-то профсоюзы, про женские права, как будто есть такие права! Что уж говорить. Граня испытала на своей шкуре все права женщин. Позвали – иди; гонят – беги. В руку положили – бери; из руки взяли – отдай и не оглядывайся. Известное дело – судьба бабья. Везде одинаково. Позвал капитан – разденься и начинай изображать русалку. Скажет «довольно!» – уметайся без лишних слов, и никому ни слова – выгонит. Вот и все права. Другое дело – обязанности. Попробуй не простирай белье капитану или лоцману! Или обед подай не так, как следует, – с почтением, с кротостью и без лишних слов.

– Понимаешь?

– Понимаю, – воркнула Граня.

– Так вот, слушай. Если хочешь плавать на пароходе…

– Сильно, сильно хочу!

– Тогда ты должна раз навсегда покончить со своей прежней жизнью. И чтоб никаких русалок! Ни для капитана, ни для лоцмана.

– Ежли скажет, тогда как?

– Ты ответишь: «Меня взяли на пароход не русалку изображать, а работать». И чтоб было в точности. Никаких русалок! – И после минутного раздумья неожиданно сказал: – Хочешь выйти замуж?

– Это я-то замуж?!

– Ну, не я же!

– Кто же такую возьмет-то? Одначе никто не возьмет.

– Человек найдется, не беспокойся. Только заруби себе на носу: со всей прежней жизнью покончено. Ты девушка, должна себя уважать, в конце концов! И держаться, как полагается. Пусть тебе вся твоя прошлая жизнь во сне приснилась. Ясно? Смыслишь?

– Смыслю? – усомнилась Граня. – Должно, смыслю, – вздохнув, подтвердила.

– Хочешь учиться грамоте?

– Еще бы! Буковки-то я самоучкой выучила. Боженька дал мне букварь.

– К свиньям твоего Боженьку. Чтоб ты его никогда не вспоминала. Мы еще доберемся до Боженьки – небу жарко будет. Погоди, настанет такой час. Социализм будем строить.

Граня, безусловно, понятия не имела ни о каком социализме. Может, новый город или что речное. Но крепко запомнила последние слова механика: если она хоть раз изобразит русалку, то ее высадят на первой пристани. Граня не в шутку перепугалась. Верила – механик исполнит свое слово. Но как же быть с капитаном и лоцманом?

Не прошло дня, как сам капитан позвал Граню. «Ну, Граня, подберись, поднарядись и приходи в половине девятого изображать русалку». У капитана было одно время – половина девятого.

Сразу от капитана Граня пожаловалась механику.

– Я же сказал, никаких русалок! Забудь, что он тебя звал. А если спросит завтра – скажешь, что ты работаешь не в должности русалки.

Граня так и поступила. Капитан дважды посылал за нею своего верного матроса, Каланчу, но она отказалась наотрез. На другой день капитан заявил Гране, что он спишет ее на берег.

– Тогда я пойду к механику, – ответила Граня.

Капитан вылупил белые округлые глаза и выругался, как последний извозчик.

– Катись!..

Но с парохода не списал. Это была первая победа Грани, и она почувствовала, что и у нее есть права!..

Хуже было с лоцманом. Когда Граня отказалась от роли русалки, лоцман сграбастал ее в охапку и повалил на постель. Граня заорала во все горло и вцепилась в остатки скудных лоцманских волос на висках. Лоцман схватил Граню за горло, но тут кто-то сорвал дверь с замка. И не успела Граня глазом моргнуть, как грузная туша лоцмана, как надувной шар, отлетела в сторону. И только тут Граня увидела Илью Васильевича.

– Спасите-е! – залилась Граня. – Сильничать хотел, лоцман-то. Ой, матушки!..

Потом Граню вызвали на заседание судового комитета, а неделю спустя на пароход явился комиссар из порта. Не Граню, а лоцмана списали на берег…

Когда над обмелевшим Иртышом начали пениться белокурые туманы, а с прииртышских степей подули холодные ветры с песком, у Грани с Ильей Васильевичем состоялся еще один разговор в той же каюте. Илья Васильевич сказал ей, чтобы она привела себя в порядок, поднарядилась бы и пришла бы к нему вечером. У Грани от таких слов механика екнуло сердчишко: «Ужли русалку изображать?» – подумала она. Капитан говорил так же. «Одначе все мущины на одну колодку, – вздыхала Граня, со старанием промывая свои роскошные волосы. – Для Ильи-то Васильевича покажу себя. Приглянулся он мне очень! Обходительный человек. Душевный и внимательный. Ишь, как лоцмана-то турнули. Знать, власть вся у Ильи Васильевича, даром что он неприглядистый. Вот уж покажу себя!..»

После бани нарядилась в единственное сарпинковое платье с красными маками по белой ткани, изумительно уродующее толстенькую, приземистую фигуру Грани. Оно ей нравилось – другого не имела.

Перед дверью каюты механика едва перевела дух: страхота! А вдруг механик заметил что за ней да позвал, чтобы вынести свой приговор? «Господи, хоть бы добром кончилось», – печалилась Граня, едва осмелившись поднять руку. Постучала позвонком пальца, как дятел носом, и замерла в ожидании.

Дверь открыл сам Илья Васильевич.

– Ну, проходи, гостья.

У Грани шея сама по себе втянулась в плечи.

– Проходи, проходи. Чего испугалась? – удивился Илья Васильевич. – А я думал, что ты окончательно выпрямилась.

– С испуга я.

– Когда у человека чистая совесть, ему нечего бояться. Держись смелее. Сегодня у нас последний рейс. Знаешь? Ну вот. Потолкуем, как жить в дальнейшем. Я на Иртыше не останусь. На Енисей потянуло. Садись к столу – невестой будешь.

На столе был собран обед на два прибора. В двух бутылках темнело виноградное вино, какое Граня видела только у капитана. Илья Васильевич сам разлил вино по рюмкам и подал Гране.

– Вино-то под запретом, Илья Васильевич.

– Не вино, а водка и самогонка под запретом. Как же можно справить свадьбу без вина?

– Свадьбу? Аль кто женится?

– Не кто, а мы с тобой. Или я для тебя неподходящий жених? Смотри, Граня, тебе виднее.

– Што вы! Што вы, Илья Васильевич! Смеетесьто зачем, одначе?

– Не смеюсь. Правду говорю. На всю жизнь, Граня, какая бы она ни была, – горькая или сладкая. Вот и говорю: поженимся давай да махнем на Енисей. Заживем во как! Горя ты повидала. Хватит, кажется? При советской власти на одном горе жить нельзя. Времена стали другие. Ты их, правда, не заметила. Но тут твоей вины нет. Мы еще не успели многое сделать после гражданки. И сусики живут, и лоцмана такие, какого мы списали. Но погоди, другая будет жизнь. Социализм будем строить. А при социализме в нашей жизни не останется места для сусиков и проходимцев-лоцманов – выметем! Как навоз из конюшни. Вот и будем мести вместе. Согласна?

– Аль вправду говорите?

– Вправду, Граня.

Граня от неожиданности то краснела, то бледнела.

– Согласна?

– Если вправду, я… молиться на вас буду! На колени стану!

Илья Васильевич не дал стать на колени.

– Ну, ну! Без унижений! Ты такая же, как я. Без всяких унижений. – И как того не ожидала Граня, Илья Васильевич обнял ее и поцеловал.

– Душу мою израненную пожалели, – лепетала Граня сквозь слезы, прижимаясь к Илье Васильевичу. – Сколько раз думала: ужли бог не видит, как я мучаюсь? Знать, увидел! Он все видит, бог-то!..

– Не надо слез, Граня. Что же ты ревешь?

– От счастья плачу, Илья Васильевич.

– Для тебя я теперь Илья.

Граня никак не могла успокоиться от нежданного счастья, и плакала, и что-то бормотала про то, как она мучилась семнадцать лет одна-одинешенька.

А за окном каюты тяжко стонал осенний вечер. Каюта выстыла, но им было все нипочем, молодоженам.

С Иртыша – на Енисей, на новые пароходы…

Граня выучилась и читать, и писать, и постепенно, как того давно ждал Илья Васильевич, выпрямила спину. Потом у них родился сын Павлуша. И вот еще что интересно: когда Граня с Ильей Васильевичем появилась на Енисее, все заметили, какая хорошая, ласковая и внимательная жена у механика-молчуна. А кое-кто из злоязычных соседушек говорил: «Он ее не стоит!»

Раза три Илья Васильевич побывал за границей, где получал новые суда для Енисея и Оби. Граня к тому времени закончила вечернюю школу для взрослых. Глядя на них, многим хотелось иметь такую же дружную семью. Ни разу, ни единого раза Граня не слышала попрека от Ильи Васильевича за ее прошлую жизнь. Как будто и в самом деле это было только кошмарным сном. Он ее звал: «Моя девочка». Сперва стеснялась, но потом привыкла и поверила, что она и в самом деле еще девочка.

– Погоди, мы еще дотянем до социализма!..

И Граня ждала, когда же, наконец, настанет такая жизнь, которую назовут социализмом.

Между тем Илья Васильевич был в некотором роде человек со странностями, и никто, кроме Грани, не знал, что же из себя представляет молчаливый механик. На собраниях он почти никогда не выступал, держался как бы в стороне. Одним он казался нелюдимым, другим – себе на уме, третьим – черствым и суровым. «А, Илья Васильевич!» – обычно встречали его знакомые и товарищи, на что он отвечал скупым кивком головы: праздных разговоров терпеть не мог.

Дизели он изучил в совершенстве. Значительно глубже, чем самого себя. То считал себя твердым, принципиальным, знающим; то называл себя тряпкой, тупицей и эгоистом. Одно время ему думалось, что он достиг потолка и ему не к чему стремиться. Но вот на Енисее появился теплоход в тысячу шестьсот лошадиных сил. 1600! Легко ли сказать? А он когда-то плавал на пароходах в 160 лошадиных сил! И вдруг в десять раз сильнее паровика. Это же громадища!

«М-да, силища по Енисею. Красота, достоинство!»

Это была высшая похвала судостроителям, создавшим громадину. Но когда к Илье Васильевичу подошел первый помощник и начал хвалить громадину, Илья Васильевич, насупившись, пробурчал себе под нос:

– Теплоход, как все – обыкновенный!

– Ну нет! Это же, черт дери, гигант!

– Вот именно, черт дери, и больше ничего.

Таков был Илья Васильевич. Свои подлинные радости он обычно прятал глубоко, никому не показывая, будто стыдился их. И наоборот, свои неудовольствия, мизерные огорчения вытаскивал на свет, как бы говоря: «Глядите, какая вышла со мной оказия!»

Недели не прошло после встречи с речной громадиной, как Илью Васильевича вызвали в управление пароходства. И каково же было его удивление, когда ему сказали, что он назначается механиком на теплоход-гигант. Внутри Ильи Васильевича бушевал вулкан, кипела и пенилась радость – наконец-то он испытает себя на речном гиганте! И гигант будет послушен его воле, как малый ребенок.

– Принимаете, Илья Васильевич?

Илья Васильевич ответил не сразу. Он стоял перед начальником Енисейского пароходства – огромный, большеголовый, плечистый, точь-в-точь сам дед Савватей Митрофанович, и, глядя в окно на Енисей, думал о речном гиганте.

– Так как же, принимаете?

– Другого никого не нашли?

– Вы у нас лучший механик-дизелист.

– Самоучка.

Начальник напомнил, что у Ильи Васильевича не было ни одной аварии, что он получил столько-то грамот и премий за безаварийную работу дизелей, за экономию горючего и смазочного материала и что если бы все были такие механики, как он «самоучка», тогда бы пароходство было лучшим во всем Советском Союзе.

– Согласны?

– Посмотреть надо.

Три дня Илья Васильевич выстукивал и выслушивал дизели, проверял их под нагрузкой с той же тщательностью, как врач выслушивает тяжелобольного человека. Дизели были новыми, еще не утратившими глянец заводской краски.

В том же кабинете начальника пароходства Илья Васильевич подробно рассказал, что из себя представляют машины нового теплохода и как себя ведет теплоход под разными нагрузками, какая у него маневренность.

– Значит, принимаете?

– Согласен. – И больше ни слова. С тем и покинул кабинет.

– Бирюк. Настоящий бирюк, – заметил ему вслед главный инженер. – Какое-то бесчувственное создание.

– Ну нет! – возразил начальник пароходства. – Илью Васильевича понимать надо. За теплоход-гигант можем быть спокойны – попал в надежные руки.

Тем временем «бесчувственное создание», выпечатывая мокрую землю резиновыми подошвами штиблет, летел к себе домой на парусах радости. Он любил свой домик на самом высоком берегу Енисея, из окон которого всегда видел затон и все, что творилось в затоне: какие пароходы и теплоходы ставали на ремонт, какие уходили и кто первым начинал навигацию.

Как только показалась голубенькая оградка дома, парус радости немедленно был убран. Немножко остыв, Илья Васильевич прошел в свою ограду, где его встретила Граня. По его особенному виду Граня догадалась, что у мужа большая радость. Наверное, получил премию или грамоту. Ждала, что вот-вот Илья Васильевич выложит свою радость на стол, коротко кинув: «Сунь в сундук».

Но он ничего не сказал. Умылся, снял костюм и новые штиблеты, натянул на себя шаровары, вышел поработать в огороде. Граня кинулась по карманам – пусто.

– Должна же быть грамота! – бормотала Граня. – Уж я-то его вот как знаю. По лицу вижу, что у него есть и премия, и грамота. Куда он только спрятал?

Предчувствуя великую радость. Граня собрала на стол «капитанский обед» – поставила в бутылке коньяк трех звездочек, открыла баночку зернистой икры, обед подала в сервизных тарелках, какие вынимала из буфета по большим праздникам – в Октябрьские и на Первое мая.

– Смотри ты! – удивился Илья Васильевич. – Позволь узнать, девочка, в честь чего «капитанский обед»?

– За лето раз бываешь дома и спрашиваешь.

– Чудеса! Как я помню, вчера «капитанского обеда» не было?

– То вчера, то сегодня. Вижу вот, ваш теплоход все еще стоит на ремонте дизелей. Может, после «капитанского обеда» скорее закончишь ремонт.

– Што-о? – вытаращил глаза Илья Васильевич. – На ремонте дизелей? В середине навигации? Тогда бы меня гнать надо в три шеи с должности механика! Дизели мои, Граня, всегда в полном порядке.

– Сам же говорил – прободение.

– В дизелях «прободение»? Вот это здорово! В корпусе, голубушка, прободение. Сам капитан напоролся на камень.

И, кивнув на стол:

– Значит, «капитанский обед» в честь «прободения»?

– Ах, отстань, пожалуйста! Будто я не вижу по твоей хитрой физиономии, что ты притащил грамоту в кармане или премию.

– Аля-ля-ля-ля! Вот до чего дожил. Милой девочке начинают сниться денежные сны. Ай-я-яй! Надо бы тебе, Граня, пойти к невропатологу. Я лично ничем не могу помочь. Грамоты еще не заслужил. Ты что же думаешь, грамоты падают, как листья с осины? Ну, ну, не сердись. За «капитанский обед» спасибо скажу. Есть такая причина.

– Какая же?

– Назначен механиком на гигант. Видела его?

– Ой ли?

– Вот тебе и «ой ли»!

Так они и жили – в счастье и любви, хорошие обыкновенные люди.

Может, они прожили бы всю жизнь в таком вот человеческом счастье, без взлетов на небо и падений в ямы, если бы не случилась беда…

В середине февраля 1930 года, когда особенно свирепо лютовали морозы, Илью Васильевича вызвали в окружком партии, где он до полуночи просидел на партийном совещании. Пришел он домой на рассвете – озабоченный и задумчивый. На вопрос Грани «что случилось?» коротко ответил:

– Посылают в деревню проводить раскулачивание и по коллективизации. А я деревню давно не нюхал. Страшновато!

– Ах, если бы мне с тобой поехать, – откликнулась Граня. – Я вот как знаю деревню. Ходила бы с бабами да агитировала.

– Что ж, поедем. Это даже очень хорошо.

– Павлушу с кем оставим?

– Клавдея поводится. На какой-то месяц-два. К навигации вернемся.

И они поехали в Тасеевский район, в ту самую деревню, где в оные времена жил дед Савватей Митрофанович.

Коллективизацию проводить оказалось нелегко. Мужики на сходках туго помалкивали. Граня ходила из дома в дом «по бабам», как она поясняла. Она говорила просто, припоминая свою жизнь у потрошиловского «сусика». Беднячки ей верили, но боязливо оглядывались на мужиков. И вот ночью, в пургу, когда Граня совместно с коммунистами ячейки проводила собрание беднячек, раздался выстрел. Граня даже не вскрикнула, не охнула, а просто повалилась грудью на стол, покрытый красной материей.

Впервые в жизни в ту ночь Илья Васильевич, тридцатилетний мужчина, плакал, как ребенок. «Почему ее, а не меня? – тупо твердил он. – Ее, а не меня?! Она же не уполномоченная!»

Убийцу не удалось поймать. Ночь. Пурга. Темень, собачий брех, задворки, тайга лохматая!.. Ушел.

Никуда не мог уйти от горя Илья Васильевич. Оно было вот тут, рядышком, в собственном сердце: стонало, замирало и билось в отчаянье.

Из деревни он вернулся хмурый и тяжелый, присыпанный ранним снегом седины…

Нескоро зарубцевалась рана. Долго кровоточила. Подрастал сын Павлуша – энергичный парнишка, ничуть не похожий на Илью Васильевича…

И вот в доме, в той самой комнатушке, где он когда-то жил с Граней, – чужая женщина…

Не спится Илье Васильевичу. Чем он так встревожен? Чужим горем? Кто она ему, женщина, случайно встреченная у калитки чьих-то ворот?

Ее горе – чужое горе. А чужое ли?

Илья Васильевич прислушался. Тонкая перегородка, разъединяющая две комнаты, набухла от тишины. И там, за этой набухшей перегородкой – чужая женщина. Она спит. Ни звука, ни шороха, ни вздоха. Тишина!..

А он, Илья Васильевич, не может уснуть. Ему хочется разорвать тишину в клочья. Ударить бы локтем в стену, чтоб пробить ее насквозь. Но он не бьет локтем. Прислушивается. Долго-долго. И кажется ему, тишина, как повилика, пробилась сквозь перегородку и над кроватью Ильи Васильевича распустила свои тонкие, неестественно прозрачные, как стекло, перепутанные побеги. На побегах раскрылись чашечки с фиолетовыми цветочками. Чудно! Тишина цветет густо-густо. Илья Васильевич карабкается куда-то в поднебесье. Из-под ног сыплются камни и бесшумно падают в пропасть безмолвной тишины.

– Помогите мне, пожалуйста, – слышит Илья Васильевич голос покойной Грани. Но ведь она умерла, Граня? – Если бы я одна. С ребенком, видите? – И Граня – живая и совсем непохожая на Граню женщина, протягивает ему на ладонях вместо ребенка маленькую, беспомощную желтую птичку. И птичка бьется на ладонях своими короткими крылышками, пробует взлететь и не может. – Ни денег у меня, ни родных, ни знакомых. Совсем никого! – тихо журчит голос Грани.

«Как же так? Ведь я ее муж, а она говорит, что у ней никого нет», – соображает Илья Васильевич и пытается схватить Граню в руки вместе с ее желтой птичкой. Не успел!.. И Граня, и птичка исчезли.

Потом он ее искал, Граню. Звал, но не слышал собственного голоса.

– Папа, папа!

Илья Васильевич сонно вздохнул и открыл глаза. В окно льется сизая клейкость раннего утра. Рядом сын Павлуша.

– Ты что, Павлик?

– Я… я вчера соврал… про учительницу, – мямлит сын, не глядя на отца. Лобастый, упрямый и своенравный. – Это я разбил окно в школе. Нечаянно.

– Как же тебя угораздило? – Илья Васильевич поднялся и, одеваясь, почему-то вспомнил Граню с желтой птичкой. – И на учительницу наговорил. Как же ты так? А?

– Она вредная. Вот! И всегда заставляет меня стоять у доски. А я что, подпорка для доски, что ли?

Илья Васильевич прикуривает, думает. Как быть с Павликом? Парнишка отбился от рук. Оставлен на второй год в четвертом классе, вместо дополнительных занятий в школе носится по всему пустынному правому берегу, да еще вот окно высадил в школе.

– Папа, а это кто – тетенька? Зачем она пришла к нам?

– Надо же где-то жить ей? – отвечает Илья Васильевич, недовольный вопросом сына. – У нас есть свободная комната, вот и пусть живет.

Павлик надулся:

– Ну ее! Пусть уходит.

Павлик, конечно, не мог объяснить, чем ему не понравилась чужая тетенька с ребенком. «Пусть уходит!» – вот все, что он мог сказать.

Отец его не послушал.

Собираясь на теплоход, Илья Васильевич наказал сестре Клавдии, чтобы она помогла Варваре Андреевне устроиться на работу – если не в больницу речников, то на переселенку, на правом берегу.

– Ладно ли ты задумал, Илья? – предостерегла Клавдия. – Соседи-то што скажут?

– Плевать на кумушек!

– По всему пароходству разнесется. Да и Павлику надо отдельную комнату.

– А может, ему хоромы нужны? Ты это брось, Клавдия. И не внушай дурных мыслей Павлику. Женщина будет жить у нас. Если найдет что лучше – уйдет сама. Без твоей помощи.

– Да мне-то что? Пусть живет. Может, еще женишься на ней. Не век жить вдовцом, – кольнула Клавдия и ушла кормить Полкана. Илья Васильевич постоял на крыльце, поворчал себе под нос и спустился по крутому яру к пристани.

Три недели он пробыл в далеком рейсе на Севере и никак не мог избавиться от мысли: как она, чужая женщина, устроилась в его доме? Хорошо ли ей? Найдет ли она работу? А может, уехала на поиски своих тетушек в Ростов? Он бы хотел повидать ее, поговорить, как-то успокоить. Сказать, что жизнь не всегда идет гладко, как по маслу подшипники, и что даже дизели капризничают и выкидывают неожиданные фокусы. А он лучше самого себя знал дизели!

Откровенно говоря, он был очень рад, когда по возвращении из рейса увидел на дебаркадере женщину с ребенком. Он ее сразу увидел у деревянной опалубки – высокую, в бежевом осеннем пальто и в красном берете. Лику, завернутую в байковое одеяло, она держала на одной руке.

Как только плотный косяк пассажиров поредел, он сошел на дебаркадер и встретился с ней. Она первая подала руку, проговорив чуть в нос:

– Здравствуйте, Илья Васильевич.

– Ну, как вы тут? Живы-здоровы?

Она просияла:

– Я устроилась в больницу переселенки старшей медсестрой. Так все удачно получилось. У них уволилась старшая сестра.

– Ну и славно. А вы хотели с берега и в воду, – обрадовался Илья Васильевич и провел ее в свою каюту. – А я вот свеженькой нельмы привез. В нашем подвале всю зиму можно хранить свежую нельму.

– Я просто не знаю, как вас благодарить за помощь. Мне было так трудно. Будто свет потух в окошке. Если бы не вы…

– Ну, ну! Обыкновенная история.

– Совсем необыкновенная, Илья Васильевич. У вас очень доброе сердце. Очень!

– Обыкновенное.

– Нет, нет! Почему меня Иванчуковы не приняли тот раз? Испугались, будто я из чумного барака пришла к ним.

– Случается. Низких и мелочных людей немало в жизни. Они как камни торчат из воды. Да вы присаживайтесь, Варвара Андреевна.

Сейчас он разглядел ее. Она очень красивая. Совсем молоденькая, румяная, с кудряшками черных волос на висках, со вздернутой верхней губкой и точеным носиком, совсем не похожая на Граню.

– Вы в Туруханск плавали?

– В Игарку. Мы еще собираемся сделать туда три рейса, если управимся.

– О! – Она чему-то улыбнулась. Ее отдохнувшие черные глаза влажно блестели, на впалых щеках рдел румянец.

– Я еще утром ждала вас, – сообщила она и покраснела, потупив голову. От нее пахло духами, точно она выкупалась в настое майских цветов.

– На Казачинском пороге задержались, – ответил Илья Васильевич, избегая встречи с ее черными глазами.

– Я, знаете, не сказала главврачу, что муж мой… арестован. – И посмотрела долгим взглядом, будто спрашивая, хорошо ли она поступила.

– Ну а Лика как себя чувствует? – Илья Васильевич протянул руку к девочке. Кучерявая светлая головка Лики еще плохо держалась, склонялась то в одну сторону, то в другую.

– Смеется! Ишь ты, а? Синеглазая. Я вот тоже ждал дочери, а – не дождался.

– Она такая удивительная! И. знаете, совсем не похожа на меня. Видите, какие у ней синие глаза? И такие большие. И кудри.

– Красавица вырастет.

Потом они вместе пошли домой. Он тащил свежую рыбу в куле и в корзине, а Варвара Андреевна, довольная, что удачно устроилась на работу, говорила, как бы она хотела стать врачом. Если бы не выскочила замуж, она бы закончила институт.

– Время еще не ушло, – отозвался Илья Васильевич.

– Что вы! Куда мне с Ликой?

– Если поставите перед собой цель, то помехи можно одолеть. Институт надо кончить.

– Нет, нет! Я и мечтать не смею. Вот Лика вырастет, тогда, может быть, она…

– Да вам-то сколько лет, Варвара Андреевна?

– Двадцать два.

– Так я и знал. Девчонка еще!

На катере, когда они переплывали Енисей, Илья Васильевич заметил, что мужчины липуче поглядывают на Варвару Андреевну. Ничего удивительного, она интересная и молоденькая. А вот на Граню редко кто оглядывался, когда она плавала посудницей на Иртыше. И только он, Илья Васильевич, заметил Граню и вытащил ее из ямины.

Ночевать он не остался – в четыре часа утра теплоход уходил в рейс.

Когда Илья Васильевич возвращался из второго рейса, он подумал, что Варенька не придет встретить – тем более, теплоход опоздал на одиннадцать часов; туманы задержали. К городу они подошли в двенадцатом часу ночи. Погода выдалась холодная: сентябрь супился тучами.

Но она пришла, Варенька.

Ему сообщили в машинное отделение, что пришла какая-то девушка…

– Там девушка к вам явилась, Илья Васильевич, – сказал моторист. – Во какая!

Илья Васильевич впервые почувствовал себя неловко, поспешно выбираясь из машинного отделения. Она поджидала его возле двери каюты.

– Как же вы, а? Ночь ведь! – смутился он, глядя на свои промасленные руки.

Она как будто растерялась или чувствовала себя в чем-то виноватой.

– Здравствуйте, Илья Васильевич!

– Да у меня руки в масле, – и все-таки крепко пожал ей руку, что, конечно, заметил один из помощников. – Ночь ведь? И – холод.

– Да, очень холодно. И такой злой ветер, – промолвила Варенька, входя в каюту. – В шесть вечера сообщили, что вы будете в восемь. А потом на одиннадцать перенесли. – И тихо, глядя в пол, спросила: – Вы не сердитесь, что я прихожу встречать вас?

– Кто же может сердиться, если его встречают? Я очень рад. Да вот как вам торчать на дебаркадере? Не лето.

– Мне что! – повеселела Варенька. – Только катера не будет до утра. Как я попаду домой?

– Домой-то попадем. Возьмем шлюпку и поплывем вниз по Енисею до самого затона.

– Да? Вот хорошо-то! Я так волновалась. У Лики зубы режутся, и она стала такая беспокойная. Я ее оставила с Клавдией Васильевной.

В шлюпке Варенька сидела напротив Ильи Васильевича – удивительно притихшая, чего-то ожидающая. О чем она думала? Что ее тревожило? Что она так взглядывала на него, будто кипятком поливала?

Ночью он долго не мог заснуть в своей комнате и все прислушивался. Лика проснулась и заплакала, и он услышал ее голос…

Сблизились они не сразу. Варенька упорно искала встречи с его глазами. А он все еще боялся ее жгуче-черных глаз. В них светилось что-то новое, неизвестное, в чем он еще не разобрался. Она почему-то ничего не говорила о своем муже. Это лежало где-то в глубине ее души нетронутым пластом.

В феврале Илья Васильевич должен был поехать за границу получать новые суда для Енисея, но его не послали. Он не стал спрашивать, за что его отстранили от заграничной командировки; работал в затоне на ремонте судов. Время настало смутное, тревожное.

Как-то ночью Илья Васильевич засиделся в кухне – читал газеты. За окном гудел ветер, скрипел ставень, а здесь, в кухне, приятно потрескивали дрова в плите. Варенька что-то задержалась в больнице, и он начинал беспокоиться. Но вот раздался стук.

– Это я, – узнал он голос Вареньки, торопливо открывая дверь. И она вошла в сени – холодная, запорошенная снегом. Они нечаянно столкнулись во тьме и – притихли. На несколько секунд, которые показались долгими, как жизнь в истоке. – Вы меня ждали, да? – спросила она. – Я задержалась в больнице. Несчастный случай. Привезли одну женщину в тяжелом состоянии. Еще девчонка, а что с ней сделала какая-то бабка! Ужас.

В кухне Варенька отряхнула снег с меховой шапочки и опять, как в сенях, столкнулась с Ильей Васильевичем. Он наклонился за веником, чтобы подать ей обмести валенки-самокатки.

– Лика спит? – Варенька глянула на дверь.

– Спит.

– Не уросила?

– Лика не уросливая. Весь вечер теребила меня за уши.

– Да? – Варенька чуть затаила дыхание, стягивая теплое пальто. Илья Васильевич взял ее пальто, повесил на вешалку.

– Замерзла? Садись к плите. Я специально подбросил дров. Думал – явишься льдиной.

– И правда, я так замерзла, что зубы стукали. Такой противный ветер. И снег, и ветер, и мороз.

– Тут всегда ветер. Тринадцать лет живу в этом доме, и редкий день без ветра. По Енисею рвет, как в трубу.

– Если в такую пургу захватит на Енисее – страшно. Унесет куда-нибудь.

– Город рядом, никуда не унесет. В любую пургу видны огни города. И левого, и правого берега.

Она присела на табуретке к плите, сняла валенки и, подставляя ноги в чулках к огню, заговорила как бы сама с собою:

– Я вот иногда думаю, что такое счастье? Есть ли оно? И в чем счастье? С Росляковым мы часто спорили. Он вообще со мной никогда не соглашался. Думаю, мы не понимали друг друга. А у меня часто бывает такое состояние, что я теряюсь. Чего-то хочу, к чему-то тянусь, а к чему – не понимаю. Помните, как вы меня встретили у калитки Иванчуковых? Это было страшно. Потом все прошло. Настала другая жизнь, в которой я еще не разобралась. Вот я задержалась в больнице и очень беспокоилась: как у нас дома? Как будто это мой дом, моя семья, мое счастье. А ведь я просто квартирантка. Да! Смешно, правда? Клавдия говорит, что я для нее как родная. И мне тоже кажется. Мы часто разговариваем с Клавдией. Она очень славная и добрая, как вы. Но ведь я же квартирантка все-таки? Чужая. А Лика… Лика зовет вас папой.

У Вареньки точно захватило дух от последних слов, и она украдкой взглянула на Илью Васильевича. Он сидел на стуле – рукой дотронуться. Мощные плечи и руки, крупная голова. Силища!.. Большой и сильный. Варенька слышала от главврача поликлиники, Таисьи Аверьяновны, что механик Зыков – диковатый и грубый, и не из красавцев. Но что она понимает, главврач?

– Я вам не сказала: еще до Нового года я была у Иванчуковых…

– Ну, и как они?

– Иванчуков-сын глаза вытаращил. Говорит, что не ожидал встретить меня в городе. И что мне лучше бы уехать подальше.

– Понятно! Чтобы не припекала совесть.

– Думаю, у такого, как Иванчуков-сын, нету совести. Я ходила, узнавала про Рослякова…

– Ну, и что?

Варенька отодвинулась от плиты и, подобрав свои маленькие ноги под табуретку, ответила:

– Страшно выговорить!.. Иванчуков сказал, что… Рослякова нету в живых. Что его судила тройка за вредительство… Была будто какая-то группа, какая-то организация, и что Росляков будто собирался с той группой захватить самолет и улететь в Японию, что ли. Через Север. Не понимаю! Если правда – как он мог скрыть от меня? Или он не доверял мне, или… Или Иванчуков… Ах, как это тяжело, ей-богу!

Илья Васильевич не знал, что сказать. Он понятия не имеет ни о Рослякове, ни об Иванчукове. Он с ними никогда не встречался. Да и сама Варенька только что обмолвилась, что часто спорила с Росляковым и что они даже не понимали друг друга.

– Тогда, в Новый год, помните, я всю ночь ревела у себя в комнате?

Илья Васильевич, конечно, помнил. И он тоже плохо спал в ту праздничную ночь.

– Это я после разговора с Иванчуковым. Целую неделю ходила сама не в себе. И думала, думала. За эти семь месяцев, как я живу у вас, я много передумала и перечувствовала. И знаете – не хочу жить одним прошлым. Жить одним горем. Помните, как вы сказали, когда приплыли из последнего рейса, что на одном горе никто не проживет?

Да, Илья Васильевич помнит…

– Если он… если он… обманул меня, кого же я могу ждать? Он и Лику обманул. Вот! А Лика должна век носить его фамилию, да?

Илья Васильевич помалкивал.

– Как вы думаете, права я или нет?

Илья Васильевич подумал.

– На этот вопрос я не могу ответить, Варенька. Я же не знаю Рослякова. Может, Иванчуков бессовестно наврал, оклеветал Рослякова? И такое бывает.

– Я… я была там… в управлении НКВД, – едва выговорила Варенька. – Еще в ноябре меня вызывали. Из переселенки прямо. Тогда я скрыла от вас. Боялась, что откажете от квартиры.

– Фу, какая глупость! – покачал головою Илья Васильевич.

– Вы меня простите, да? Простите?

– Да что прощать-то? Не вижу никакой провинности. Просто ты еще, Варенька, не освободилась от страха. А надо гнать страх. Гнать, гнать!.. Легче будет жить.

– Спасибо, Илья Васильевич.

– И что сказали в управлении?

– То же самое, что потом Иванчуков. Только не ответили, где Росляков. Сказали, что можно написать заявление и тогда, может, ответят. А что писать? Что писать? Не хочу!

В ее голосе Илья Васильевич не услышал стона отчаяния, как тогда в августе, когда они встретились. Сейчас Варенька будто отталкивала от себя что-то мешающее, беспокоящее, чуждое, и это что-то – был ее муж, Росляков.

Дня три спустя, в воскресенье, Варенька пригласила Илью Васильевича в кино. Обычно они ходили всей семьей. А тут Варенька принесла билет только для Ильи Васильевича на десятичасовой сеанс. Погода выдалась сносная; пахнуло долгожданным мартом. Под ногами хрустел ледок. В белесом мареве кутались реденькие электрические огни. Они шли по темным закоулкам кривых улочек поселка речников, и Варенька незаметно, будто невзначай, взяла Илью Васильевича под руку. В фойе кино Илья Васильевич купил ей шоколадных конфет. Потом они смотрели старую картину «Закройщик из Торжка». Варенька от души хохотала, и так же, как в улице, положила свою теплую ладонь на руку Ильи Васильевича. И он пожал ее руку. И не отпустил. Варенька примолкла. Со всех сторон раздавался смех, а они сидели, как на торжественном собрании, – подтянутые, настороженные, прислушиваясь к тому новому и важному чувству, которое, постепенно разгораясь, жгло им щеки.

Илья Васильевич подумал, может ли он жениться на такой красивой женщине, как Варвара Андреевна? Ему – тридцать девять, ей – двадцать третий. Не малая дистанция. И ко всему человек он совершенно обыкновенный. Он себя знал и не обманывался. Он только механик. Им останется до конца своих дней. Обыкновенным, как миллионы ему подобных. А ей, Варваре, надобен рыцарь, герой в некотором роде.

«Чего нет, того не могу дать», – ответил себе Илья Васильевич, но руку Вареньки не выпустил. Так и вышли из кино.

На обширном пустыре, невдалеке от поселка, Варенька вдруг остановилась и, повернувшись к Илье Васильевичу, глядя на него снизу вверх, прошептала:

– Илья Васильевич!

Она позвала его, и у ней горячо и влажно блестели глаза – черные смородины. В его сильных руках она выгнулась, как лозина, запрокинув голову, и ждала чего-то. Он это сразу почувствовал, что она ждет. Ее короткая верхняя губка чуть приподнялась, приоткрывая полоску белых зубов.

– Я сама! Сама! – проговорила она быстро и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в губы и тут же ткнулась головой ему в плечо. Пуховый платок скатился у ней с головы, и прическа рассыпалась. Он поцеловал ее в пахучие, щекочущие волосы. «Ты такой сильный, настоящий и – порядочный, – шептала Варенька, не поднимая голову. – Ты будешь меня любить, правда? И Лику? Да? Она хорошая, Лика!»

– Варенька!..

Но Варенька не слушала.

– Завтра я получу новый паспорт, – сообщила она скороговоркой. – Так было трудно! Три раза ходила в краевое управление НКВД, в райзагс, писала в Енисейск, чтоб выслали метрику Лики. Потом заявление подала о разводе. Теперь все, все кончено! Завтра я буду Шубина. Такая моя фамилия девичья. Он еще не хотел, чтобы я тогда меняла фамилию. Да, да! Мы еще спорили с ним. Это я сама настояла, дура. Теперь я опять буду Шубина. Но я терпеть не могу свою фамилию.

Она и спрашивала, и отвечала. Илья Васильевич не знал, что Варенька подала заявление о разводе с Росляковым, куда-то ходила, с кем-то говорила, хлопотала о метрике для Лики, и еще что-то, и вот теперь она будет Шубиной.

– Ты будешь меня любить, да?

Он ничего не ответил: не собрался с духом. Так неожиданно налетел на него вихрь чувств Вареньки. Он, конечно, успел полюбить Вареньку. Но он ее побаивался, словно она вся состояла из какого-то неконтролируемого адского заряда. Только один неосторожный шаг, и она взорвется, и тогда он, Илья Зыков, взлетит на воздух. Было в ней нечто странное, властное, что ли. Она сумела подчинить себе горбатенькую Клавдию, и та чуть не молилась на нее, всячески нахваливая квартирантку неразговорчивому брату. Илья Васильевич еще осенью догадался, что между Варенькой и Клавдией существует тайный заговор. Сколько раз Клавдия заводила разговор, что не пора ли Илье жениться, и что он еще совсем молодой, и киснет вдовцом по своей нерасторопности и безынтересности к женщинам. И что Варенька очень славная, милая, и ей, понятное дело, надо выйти замуж за самостоятельного человека, который бы не бросил ее с ребенком. Все эти разговоры подтачивали крепость Ильи Васильевича, как ветер точит камень.

– Варенька! – позвал он, будто голова ее не лежала у него на плече. – Я тебе буду помогать всю свою жизнь, чем могу. Ты для меня не чужая, не квартирантка. И ты очень красивая, Варенька. Прямо надо сказать – красавица. Даже страшновато. Ну а я, чего говорить, не из красавцев. И на язык не мастак.

– Неправда! Неправда! – горячо возразила Варенька. – Для меня ты самый красивый. Самый настоящий. Такого, как ты – первый раз встретила. Честное слово. И добрый, и настоящий. Да, да!

От ее таких простых и откровенно сказанных слов кровь кинулась ему в лицо, и он поцеловал Вареньку в полураскрытый рот.

– Ты меня будешь любить?

Он не мог ответить: язык не поворачивался. Такого с ним еще не бывало. С Граней было все просто и обыкновенно.

– Ты скажи, скажи! – требовала нетерпеливая Варенька.

Илья Васильевич едва перевел дух.

– Ох, Варенька! Если бы я мог не полюбить тебя, наверное, было бы лучше. Ты же, как мед – на тебя все шмели будут лететь. Где уж мне справиться со шмелями? У них и крылья, и проворство, и ловкость. Как ястребы.

Варенька захохотала.

– От шмелей и ястребов – я сама отобьюсь.

– Дай бог, Варенька. Дай бог. Тогда я буду самый счастливый во всем пароходстве.

– Правда?

– Куда вернее!

– Ты думаешь, я очень красивая?

– Прямо скажу: не по моей физиономии корона.

– Да? Вот еще! – Варенька млела от счастья. Глаза ее жгли, губы требовали жарких поцелуев. Ее колени уперлись ему в ноги, и она опять изогнулась, запрокинув голову, глядела в небо. Словно и от неба ждала такого же подтверждения, что она очень красивая.

– Ты бы могла найти лучше меня, Варенька.

– Да? Такого, который потом бросит на дороге, или обманет через месяц, или его арестуют, да?

– Ну, не все же такие!

– Мне никого не надо. Ты самый настоящий. Взгляни, сколько звезд! Я бы сейчас поднялась и полетела.

– Тогда мне за тобой не угнаться.

– Если бы я кончила институт!..

– Ты его закончишь, Варенька. На будущий год можешь поехать в Томск и будешь учиться. Лика останется со мною и с Клавдией. Как-нибудь управимся.

– Правда?

– Как чистая вода.

– Тогда я… тогда я… просто не знаю, как буду любить тебя!

У Вареньки на ресницах сверкнули слезы.

– Если ты не против, Лика будет моей дочерью.

– Она хорошая, правда?

– Как синичка.

– Помнишь, как она назвала тебя папой? Мне было так неловко!

У Лики получилось ловко.

– Скоро она начнет ходить. Только бы не захворала. В городе эпидемия кори и ветрянка.

– Павлик у меня переболел всеми хворями. И корью, и ветрянкой, и скарлатиной, и свинкой. А ничего парнишка, крепкий. Разбаловался, правда, паршивец. Надо бы за него взяться.

Варенька ни словом не отозвалась о Павлике. Она просто не хотела знать, что у Ильи Васильевича есть сын. Нет, Варенька ничем не проявляла своей неприязни к Павлику. Но Павлик жил рядом, учился в четвертом классе, что-то мастерил из железа, катался на санках с горки, отчаянно дрался с мальчишками, грубил учительницам, дружил с сомнительными ребятами, рвал штаны на складах железного лома, где доставал всякие металлические штуковины, и очень любил отца!

А отца не стало. Это почувствовал Павлик в то мартовское утро, когда проснулся и не увидел отца в своей комнате. Потом отец вышел из комнаты квартирантки и даже не взглянул на сына. Павлик задохнулся. Ясное дело, отец женился на этой противной тетеньке с черными глазами.

В этот же день, вместо школы, Павлика занесло с дружками на маленькую станцию Злобино, где он, по наущению Мыла – так звали здоровяка-парня – залез в товарный вагон, предварительно сорвав пломбу, и выкинул из вагона квадратный деревянный ящик с банками говяжьей тушенки. Мыло думал, что в вагоне есть что-нибудь стоящее, а оказались консервы! Но он похвалил Павлика:

– Ты пацан правильный, не хлюзда! Будешь с нами работать. Со мной и с Бобом.

– А что, я согласный. Отец у меня теперь женился, и я что хочу, то и делаю.

– Только смотри, если продашь – шарик отвинтим.

– Могила! – Павел усвоил воровскую клятву.

Потом отца вызвали в сорок шестую школу и спросили: что с Павликом? Он же и без того второгодник из самых отстающих, да еще целую неделю в школу не ходит.

Илья Васильевич вытаращил глаза на классную руководительницу.

– Как же так? Он каждый день в школу уходит.

– Вы же отец, должны знать, с кем связался Павлик. Вчера его видели возле киоска в бане на седьмом участке. Говорят, там у кого-то вытащили деньги из кармана. Павлика водили в милицию, но отпустили. Может, не он, конечно. Но дружит он с такими, что просто страшно.

Это был гром среди ясного неба. Илья Васильевич явился домой сам не свой и застал Павлика в ограде возле будки лопоухого Полкана. Ничего не подозревая, Павлик дрессировал Полкана.

– Взятка! Взятка! Взятка! – Павлик указывал на черемуховый прут, который должен был взять Полкан в зубы.

Прут взял в руки отец.

– Ты был в школе?

У Павлика, не ожидавшего такого вопроса, даже веснушки почернели.

– Где ты пропадал всю неделю? Говори! – Отец схватил Павлика за шиворот пальтишка, но Павлик так круто повернулся, что вырвался из рук и стрелой вылетел из ограды.

Павлик исчез надолго. А Илья Васильевич ломал голову: как он мог проглядеть единственного сына? Как?

Шли годы – разные, всякие.

В тяжелые годы войны Варенька закончила институт, стала врачом. Но она не любила Илью Васильевича с той беззаветностью и преданностью, как любила его Граня. Это он почувствовал вскоре после женитьбы. Свою любовь он перенес на Лику.

«Лика не бросит меня под старость, – с горечью думал Илья Васильевич, частенько коротая одинокие зимние ночи, когда жена, Варвара Андреевна, капризно уходила от него в комнату дочери. И все чаще стучалась в сердце тишина, набухая, как губка от воды. – Вот она какая, жизнь!..»

Думал ли он, Илья Васильевич, что из-за чужой женщины потеряет единственного сына?

«Она меня никогда не любила», – и это была правда. Самая горькая, неприятная, от которой никуда не уйдешь.

А Лика уже училась в школе. Илья Васильевич как-то и не заметил, что Лика выросла на его глазах и стала красивой девушкой. Кем она будет, Лика? Надолго ли она задержится в его доме?

«Как птица, расправит крылья и улетит!» – И все-таки не хотел верить, что Лика покинет его и он останется один на один со старостью. Да вот еще горбатенькая сестра Клавдия…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Окончательный разлад в семье Ильи Васильевича начался в марте 1956 года. Сам Илья Васильевич ничего не знал о надвигающейся перемене. Он проводил зимовку в Подтесовой, невдалеке от Енисейска. К апрелю должен был закончить капитальный ремонт пассажирского теплохода «Стремительный», на котором плавал три навигации, и обещал приехать домой. Отпуск он отгулял осенью; ездил на Большой порог к брату в гости.

Житейское небо, казалось, не предвещало ни ветра, ни бури. Только вот с мамой Лики, Варварой Андреевной, творилось что-то неладное. Она стала какая-то замкнутая, чем-то встревоженная, и на все расспросы отвечала скупым обещанием: «потом, потом!..» Лика подумала: наверное, мама опять увлеклась каким-нибудь врачом. Такое с ней случалось. И хоть мать скрывала свои сердечные дела от дочери, но шила в мешке не утаишь. Варвара Андреевна сама себя выдавала чересчур частыми дежурствами в поликлинике да еще тем, что пряталась от мужа в комнате Лики.

Илья Васильевич в такие дни деликатно помалкивал. И вообще никто не огорчал моложавую и красивую Варвару Андреевну; она была свободна в своих поступках.

Так уж повелось: никто не говорил Лике, что она не родная дочь Ильи Васильевича. За восемнадцать лет все привыкли, что Лика – дочь Зыкова. И соседи, и речники. Илья Васильевич души не чаял в ней, не один раз брал Лику в плавания на Север, в Минусинск. Покупал ей обновы, не забывал о подарках в день рождения и вообще был самый лучший папа, каких мало на белом свете, – как думала Лика.

Все шло, как и обыкновенно, каждый день. Варвара Андреевна ходила на работу в поликлинику. Лика – в десятый класс школы, тетя Клава домовничала: шила модные платья по журналу и никому не мешала – тихая, вечно за работой. Все наряды Варвары Андреевны – от шелковых платьев до бархатных, и даже пальто Лики сработаны были руками тети Клавы. Лика не забывала благодарить милую тетю Клаву; Варвара Андреевна принимала все, как должное.

Вечерами собирались у телевизора.

Тогда только что начались первые передачи, и всем было интересно глядеть на светящийся голубым сиянием квадрат, на рамку с цифрами и всевозможными линиями и особенно на разговаривающих человечков величиною со спичку.

Но потом все переменилось…

Никто не оглядывается на минувший день несчастья. Стараются поскорее уйти от него, забыть. Но кто знает, когда под ногами несчастья заскрипят половицы?..

Лика – оглянулась…

Она еще не знала, что несчастье совсем рядом и что оно обрушится на нее как лавина.

Сейчас она была счастливая.

Трехэтажная средняя школа, похожая на огромный океанский корабль, плывущий по пустырю правобережья в неведомые дали, светилась широченными квадратами окон. И там, за этими окнами, осталась частица Лики – десять лет жизни. Еще три месяца после каникул, и Лика навсегда покинет школу. Начнется другая жизнь, студенческая, что ли, но она столь же неведомая, загадочная, какой была и вот эта средняя школа, куда впервые пришла Лика в сорок шестом году с папой и мамой.

Папа сказал тогда:

– Ты не робей. Лика. Держись смелее. Ты умная, будешь получать пятерки.

Мама наказала:

– Одна не уходи домой. Еще заблудишься или под машину попадешь. Я зайду за тобой из поликлиники.

Тогда она была совсем маленькая, Лика, и у нее были до того кудрявые белокурые волосенки, что их не брал гребень. Мальчишки дергали за кудряшки, и она горько плакала. Потом стала драться, и мальчишки враз отстали.

Папа и мама, и тетя Клава, и учителя – все привыкли за десять лет к пятеркам Лики. Подружки завидовали ей, а ребята косились: «Эта птичка не про нас, – говорили они, прокатываясь по адресу Лики. – Вот увидите: схватит золотую медаль, проскочит без конкурса в институт и потом выскочит за профессора замуж».

Нет, Лика не собиралась «выскакивать за профессора». Она сумеет сама стать профессором, если захочет. Но Лика еще и сама не знает, чего хочет. В архитектурный или медицинский?

Завтра первый день каникул…

Сердце Лики переполнено радостью, восторгом и той необоримой жаждою, с какой перелетные птицы, возвращаясь из далеких странствий, вьют свои гнезда, чтобы растить в них своих птенцов.

«Я еще успею на шесть сорок в кино, – подумала Лика, сворачивая в сторону кинотеатра. Мешала толстая сумка с книгами и тетрадями. – Я зайду к Наде и оставлю у нее сумку».

Так и сделала. Подружка Надя тоже пошла в кино.

Им было хорошо и весело. Жизнь распахнулась перед ними, как небо. Взмахни крыльями и лети. Впереди – простор, необжитая даль!..

Поздним вечером Лика шла домой в деревянный поселок речников.

Тьма. Весенняя, насыщенная запахом сырости подтаявшего снега и еще чем-то вязким, горьковатым, как прелая солома.

Кривые закоулки, похожие на щели, деревянные домики, почти вросшие в землю, дощатые ограды, и – тишина, тишина.

Ни звезд, ни луны. В такой час приятно помечтать, вспомнить что-нибудь интересное из того, что видела в кино, представить себя на месте героини или слушать волшебную музыку.

Лика шла и мечтала.

Под ногами хрустели подмерзшие льдинки – тоненько и мелко. Лика глядела куда-то вдаль, через видимое пространство. И там, за этим пространством, за далью гор и времени, таинственное будущее; звучная, поющая даль. Лика знала, что она сейчас там, в неведомом. Взглянуть бы на себя хоть одним глазом: какая она там, Лика? Что она там делает? Она строит необыкновенный дворец, какого нет во всем мире. Дворец, наполненный простором и музыкой, где потолки исчезают в синеве небес, не давят на затылок, не втискивают живьем в землю, а струятся мягким, обволакивающим светом без тени. И музыка, музыка. Необыкновенная, чарующая, нездешняя. Звуки музыки отражаются на экранах дворца в удивительных картинах. Тихие мелодии – в любви и дружбе; грустные – в картинах далекого прошлого; бодрые и призывные – в феерическом, волшебном вальсе, как «Сказки венского леса»…

«Это был бы такой дворец, как мечта, – думала Лика. – Я хочу быть архитектором. И мама, и папа тоже мечтают, что я буду архитектором».

В ограде к Лике подкатился белым комом Самсон (Полкан давно издох) и лизнул ей руку в знак нижайшего почтения к юной хозяйке.

– Тебе скучно, Самсон, да?

Самсон кинулся на грудь Лини и успел лизнуть ее в подбородок. Лика оттолкнула его и поднялась на крыльцо. Дверь открыла тетя Клава.

– Где же ты так долго была?

– В кино.

– Варвара Андреевна так волнуется.

– Ну, вот еще. Что я, маленькая, что ли?

Привычные темные сени, войлоком обитая дверь в избу и передняя – квадратная комнатушка с двумя лавками, с двумя столами – обеденным и столом тети Клавы, где стояла швейная машина «Зингер», такая же старенькая, горбатая, как сама тетя Клава.

Лика заметила, что мать чем-то взволнована и ей не терпится высказаться. Лика села ужинать, а мать ходила по передней – прямая, полнеющая, черноволосая. Тетя Клава притихла на лавке, как мышь возле норы. Ветер бился в два ставня, и они противно попискивали на ржавых петлях. Мать долго ходила по передней, потом сказала, что ей надо очень серьезно поговорить с дочерью. От матери пахло устойчивым запахом поликлиники – карболкой и йодом, что ли. Или всеми запахами лекарств.

– Как ты похожа на отца, боже мой, – вдруг проговорила мать, приглядываясь к Лике, точно видела ее впервые. – И тот же большой лоб, и такие же кудрявые волосы, излом бровей, и глаза, и характер. Вся, вся как он!

Лика захохотала, сплеснув молоко из стакана.

– Ты что, мама, забыла, какой папа?

Лика, конечно, знает, что она вовсе не похожа на отца. Илья Васильевич какой-то неопределенный, как старое дерево. Грубоватый, сильный, с жилистыми руками, с горбатящимся носом, утяжеленным подбородком, тихий, молчаливый, как аккумулятор. Лика не помнит, какие у папы глаза – синие или серые? Они кажутся ей бесцветными, отлинявшими, что ли, как ситец на солнце. И брови у него сросшиеся над переносьем, и залысины на голове чуть не до затылка, да и волосы не золотистые, вьющиеся, как у Лики, а темные и тусклые, не отражающие света.

– Я тебе должна сказать…

Мать коротко взглянула на тетю Клаву и, прикусив нижнюю накрашенную губку, замолчала.

– Что, мама?

– Ты кончила ужинать? Пойдем ко мне.

Лике почудилось, что тетя Клава совершенно растворилась на лавке, исчезла. Она не ушла, а испарилась. Так исчезают тени, когда наступает ночь.

За крохотной передней – маленькая гостиная с мягким диваном у одной стены и тахтой у другой. Посредине круглый стол под скатертью с цветочной вазой, пузатый буфет, шифоньер, вешалка, кругом ковры, радиоприемник и телевизор в простенке, и две двери – в маленькую комнатку Лики и в большую – отца и матери.

Лика удивилась: мать плотно закрыла дверь своей комнаты и задернула плюшевые драпри. Возле стены двуспальная кровать с никелированными спинками. Во всю стену китайский ковер, подвернутый у пола. И под ногами пушистый китайский ковер, смягчающий шаги. Красный плюшевый диван с зеркалом в резном карнизе спинки. Двойное окно, завешенное тюлем. У самой двери шифоньер с зеркальной дверцей, два коричневых стула, копия с картины «Аленушка», туалетный столик с разными флакончиками, с лакированной палехской шкатулкой и со всякими безделушками. Все такое привычное, знакомое.

Нарастающая тревога матери, ее внутреннее беспокойство, замешательство передались Лике, и она, вся напружинясь, притихла на диване. Мать ходила по комнате. От двери до туалетного столика и обратно. Медленно-медленно, будто экономила силы. Она очень моложавая и красивая, мать Лики, Варвара Андреевна, врач-хирург поликлиники завода тяжелого машиностроения. У Лики такая же коротенькая верхняя губка, как и у матери. Но это, пожалуй, единственное общее, а во всем остальном они непохожи. У матери смуглое лицо, рдеющее тусклым вишневым румянцем, у Лики – белая кожа и до того нежный румянец, что кажется – тронь пальцами, и румянец испуганно вспорхнет и улетит. У матери черные-черные волосы, у Лики – золотистые, полные воздуха, кудрявые на висках и особенно на шее – из кольца в кольцо. И нос у Лики чуточку вздернутый, а у мамы – прямой, точеный, с сильным вырезом ноздрей. У матери сильная шея с морщинками, у Лики – высокая, тонкая, и посадка головы гордая. Кто-то из девчонок сказал однажды, что у Лики шея особенная, а мальчишки уточнили: «гусиная» будто, чем не в малой мере была оскорблена Лика.

Лика часто думала: в кого она такая? Ни в маму, ни в папу.

Еще давно-давно кто-то сказал Лике, что она приемная дочь Ильи Васильевича Зыкова, но это ее ничуть не тронуло. Пронеслось мимо, как порыв ветра с дождем. Тем более мать уверила: «Другого отца у тебя нет, Лика. Мало ли что ни скажут болтливые соседи». И Лика ответила: «Мне другого отца не надо. Папа у меня чудесный!..»

– Мама, ты что-то хотела сказать?

– Да, да. Я хочу тебе сказать… Ах, Лика, милая, как мне трудно! Ты не представляешь. Как тебе объяснить? Дело в том, что твой отец…

– Что, что с папой? Да говори же ты, мама!

– Твой отец реабилитирован, Лика. Ты не представляешь…

– Папа?! Реабилитирован? А что случилось, а? Что случилось?

Мать прижала ладошки к щекам, покачала головой.

– Ты еще ничего не знаешь. Лика. Только сейчас, сейчас все узнаешь…

И мгновение помолчав:

– Твой отец не Илья Васильевич. Ты еще не знаешь, кто твой отец. Он… он был арестован в тридцать восьмом году. Ты была совсем крошка. Что я только пережила в тот страшный год, боже мой. Какие унижения, какие муки!.. Ты не можешь представить…

На Лику внезапно обрушилась какая-то тяжесть, втиснула ее в мягкое сиденье дивана, и она ссутулилась, не в силах поднять голову и взглянуть в лицо матери. «Неправда! Неправда!» – хотела она крикнуть, но рядом стояла мать и говорила, говорила о каком-то Рослякове, о Томском медицинском институте, о Енисейском леспромхозе, где родилась Лика. И как Рослякова арестовали августовской ночью, и мать осталась одна в казенной леспромхозовской квартире, и ее потом выселили как жену врага народа, и она покинула Енисейск…

– Ни денег у меня, ни знакомых, ни родных – решительно ничего не было. Я не помню: куда ехала на теплоходе? Зачем ехала? И где остановлюсь. Тут, в городе, живут Иванчуковы. Сын Иванчуков, инженер, работал год в Енисейске и жил в нашем доме. Когда Рослякова посадили, я приехала к ним. Они меня дальше порога не пустили. Какой ужас, боже мой!.. А вот теперь, когда прошел Двадцатый съезд партии, сам Иванчуков встретил меня в городе и сказал, что еще в прошлом году он получил письмо от Рослякова из Хабаровска и что меня разыскивает Росляков. Ты представляешь?

Мама говорила поспешно и беспорядочно, перескакивая с одного на другое.

– Ты понимаешь, Лика, какое счастье?

Лика ничего не могла ответить.

– Я в тот же день – телеграмму в Хабаровск и получила ответ на главпочтамт. Потом послала письмо авиапочтой и все написала про Иванчукова и как он меня обманул.

– Кто обманул?

– Иванчуков! Он тогда сказал, что Рослякова нет в живых и что мне надо бежать из города. Мерзавец! И он сейчас, как ни в чем не бывало, работает на большой должности в тресте. Подлец! Вот приедет твой отец, он с ним поговорит.

Лика подумала: какой отец? Илья Васильевич или тот Росляков, про которого она впервые слышит?

– Сегодня я говорила с ним по телефону…

– С кем? – вздернула брови Лика.

– Ах, боже мой, с твоим отцом!

– Ты сказала папе про Рослякова?

Мать всплеснула руками.

– Я же сказала: твой отец Росляков! Андрей Витальевич Росляков! Он твой настоящий отец, и другого у тебя нет. И я с ним говорила по междугородному телефону. Я его сразу узнала по голосу, будто не прошло восемнадцати лет!.. Боже мой, восемнадцать лет!.. Какой ужас!.. И он спросил про тебя. Я сказала, что ты кандидатка на золотую медаль и что поступишь в архитектурный институт. Как он обрадовался, если бы ты знала!

Лика ничуть не обрадовалась. Притихла и опустила голову.

– У него была любимая песня: «Мы дети тех, кто наступал на белые отряды и кто патроны подавал, сам шел на баррикады». Он ее пел вечерами. Помню, он нес тебя из роддома и все время говорил: «Дочь будет архитектором и построит дома-дворцы, в которых люди будут жить при коммунизме». Да, да, Лика. Он мечтал, что ты будешь архитектором. Тебе и учителя говорят, что ты лучше всех рисуешь. Вот какой был твой настоящий отец! Я как сейчас вижу его. У нас была красивая жизнь, замечательная. Сколько я потом выплакала слез, если бы ты знала!.. О, скорее бы он приехал. Он обещается к Первому мая. Мы его будем ждать, правда? И встретим цветами. Он очень просил, чтобы ты пришла поговорить с ним по телефону. Хочет услышать твой голос. Жить, жить бы нам вместе! И ты, и он, и я!..

– А как же папа?

Мать словно окунулась в холодную воду. Есть у Лики папа! Не Росляков, которого она не знает, а Илья Васильевич Зыков, механик теплохода…

– Я не Рослякова, а Зыкова.

– Зыкова?

Мать открыла свою черную лакированную сумочку с медными застежками и подала дочери пожелтевшую от времени бумажку, прорванную на сгибах.

– Прочитай. Твоя настоящая метрика. Первичная! Я ее тогда сохранила и получила повторную, когда Зыков записал тебя на свою фамилию.

Вот как! У мамы, оказывается, давным-давно все обдумано и приготовлено. И метрику первичную сохранила.

С предельной ясностью записано черной тушью:

«Гр-ка Рослякова Гликерия Андреевна. Родилась 17 марта 1938 года – семнадцатого марта тысяча девятьсот тридцать восьмого года, о чем в книге записей актов гражданского состояния за 1938 год 25 числа марта месяца произведена соответствующая запись за № 231. Отец – Росляков Андрей Витальевич. Мать – Рослякова Варвара Андреевна…»

Все смешалось и перепуталось в голове Лики. Пепельного цвета метрика с государственным гербом в заголовке мелко и противно дрожала в руке. Лика перечитала ее трижды…

– Я… я… ничего не знала!.. Как же, а? А – папа? Как же папа? – лепетала Лика, не в силах взглянуть на мать. Ее, Лику, восемнадцать лет обманывали! Восемнадцать лет она целовала чужого человека, искренне веря, что он – ее единственный отец, ее милый папа – механик теплохода, труженик. А он ей вовсе не отец, а отчим, что ли.

– У меня же паспорт на Зыкову?

– Ах, боже мой! Успеешь сменить паспорт.

Лика насупилась, что-то соображая.

– А – душу? Душу как?

– Что – «душу»?

– Как ее сменишь, душу? Сердце? А? Как? Нет, нет, мама!.. Ты подумай: как я могу отвернуться от папы – от Ильи Васильевича? Он для меня единственный папа!..

– Ты же сейчас все узнала. Что еще?

– Что узнала?

– Про отца. Или ты деревянная? Твой отец, Лика, не такой уж плохой человек! Ты его еще узнаешь.

– Тогда… тогда… как ты вышла замуж второй раз?

Мать с досады хрустнула пальцами.

– А ты знаешь, в каком я тогда была положении? Ты знаешь, что такое без угла и без куска хлеба? Я все это пережила в ту страшную осень.

Лика ничего не сказала матери – она еще не умела высказать свои собственные мысли, да и мать была слишком взволнована. Шли дни, недели. Лика ждала отца из Подтесовой – другого знать не хотела. Когда пришел теплоход, мама не пошла встречать отца…

Семья вдруг сразу распалась, будто ее и не было. Папа жил в своей комнате, мама в своей. Лика с тетей Клавой. Редко домочадцы собирались даже у телевизора. Если к телевизору подсаживался Илья Васильевич, мама уходила к себе. Лика рвалась и к тому, и к другому, а соединить разорванную нить семьи никак не могла. Отец заботился о ней по-прежнему; мама занята была только ожиданием Рослякова.

Когда в городе появился инженер Росляков, Лика не пошла с мамой в номер гостиницы, где он жил.

– Откуда мне известно, что он за человек! – сказала она матери. – Я-то ведь не знаю Рослякова. Он – твоя жизнь. Твоя! Если ты столько лет молчала, то я не понимаю, зачем ты его воскресила сейчас? Совершенно не понимаю. Я могу тебе поверить – я знаю, тебе было очень трудно, конечно. Ты столько пережила! Но я-то твоих переживаний не знала. Я-то в стороне была. Ты сама поставила меня в сторону от своей жизни.

Лика видела, как округлились глаза у матери.

– Ты эгоистка! – кинула мать. – Ужасная эгоистка! Не ожидала, что у меня вырастет такая дочь.

– В чем я эгоистка?

– Только сама себя признаешь, вот в чем. Сама собой любуешься. Стыдись, Лика. У меня была красивее жизнь, чем у тебя. Я верила в человека. Даже чужие страдания у меня вызывали слезы. А ты!..

– Что я? Что?

– Черствая, вот что. Вижу тебя насквозь. Ах, как ты огорчилась, что твой отец не тот Муму, к которому ты привыкла. Есть, оказывается, другой. С тяжелой судьбой. Конечно, разве ты можешь признать отцом человека с такой судьбой!

– Мама!

– Довольно. Больше ты от меня не услышишь ни единого слова об отце. О твоем настоящем отце. Живи Зыковой, если тебе нравится. Пусть твоим отцом будет вечный Муму!

– Не я за Муму во второй раз выходила замуж, а ты, – выпалила дочь. – Не я оформила дочь на Муму, а ты.

– Замолчи! Не смеешь! – крикнула мама и долго потом плакала у себя в постели, уткнувшись лицом в подушку.

С того дня между матерью и Ликой установились взаимоотношения терпимости; настало то самое сосуществование, какое бывает на заезжем дворе, в гостинице, в трамвае, куда собираются разные люди.

На выпускной школьный вечер мать не пришла: дежурила будто.

Лике торжественно вручили серебряную медаль.

После школы – отдых ума. С поразительной быстротой улетучивались из памяти формулы по химии, физике, квадратные корни, синусы и косинусы.

Мама редко бывала дома; папа плавал на теплоходе. Лика с тетей Клавой скучали, слоняясь по дому, недовольные друг другом.

Июнь брызнул цветами; в собственном садике Зыковых, в ограде молоком залились яблоневые деревья, ранетки, зацвела черемуха.

А в начале августа Лика уехала в Москву сдавать экзамены в архитектурный институт. Мама всплакнула на вокзале, совала деньги, рассказывала, как найти квартиру двоюродного брата. «Только будь осторожнее, Москва не наша периферия. Там такое движение!..»

Движение, движение…

Лику встретила Москва оглушительным шумом и грохотом, людским половодьем на узком, как щель, Арбате. Ей показали переулок Вахтангова, и она поздним вечером позвонила у двери под номером тринадцать. «Лика приехала! Какая большая дочь у Вареньки! Она же красавица, честное слово».

Начались экзамены, институтская суета. Странно получилось: по рисованию и черчению, любимым предметам, она схватила тройку. По химии еще одну тройку.

В конце августа в Москве разнепогодилось. Лили убористые грибные дожди. Лика ходила пешком по шумным улицам Москвы, понурая, без дум и желаний…

…Сентябрь и в Сибири выдался непогожим. Сразу за Уралом – дожди, слякоть. Лика всю дорогу провела возле окна в коридорчике вагона, мучительно перебирая в памяти все, что с ней случилось, раздумывая, как ей жить дальше.

На вокзале Лику встретила мама и сразу же, не успели они сойти с перрона, сообщила, что отец ее, Росляков, сейчас в городе.

– Мы так хорошо будем жить, Лика! – радовалась мама.

А Лика не находила слов, чтобы выразить деликатнее свое возмущение. Опять тот же Росляков!..

– Мама, ты еще не кончила эту историю? – вдруг спросила она.

– Какую историю? – насторожилась мать.

– С Росляковым. Разве ты не понимаешь…

– Тебя, видно, в Москве бешеная собака укусила, – ответила мать вполголоса, озираясь на прохожих: в толпе не разговоришься на интимную тему.

– Меня не укусила, а вот тебя, мама, я совсем не узнаю. Ты все как девочка!..

– Довольно. Хватит!

– Если я когда-нибудь увижу твоего Рослякова, я ему кое-что скажу, – пригрозила Лика. – Я ему скажу!.. Если у него ни стыда, ни совести…

Мать круто повернула в сторону и ушла.

Папа встретил утешением. Он уверен, что Лика все равно поступит в институт, и обязательно в архитектурный. Но он почему-то не поцеловал Лику, как всегда. Отвернулся. На Лику пахнуло мерзким перегаром водки. Папа пьет! Она его должна поддержать обязательно.

Как-то в выходной день отец собрался к своим механикам-друзьям. Лика догадалась: отец идет куда-нибудь в закусочную, где, спрятавшись в укромный уголок, будет пить водку.

– Пап, я хочу в лес. Пойдем, а? Так хорошо в лесу осенью, если бы ты знал.

Лика тормошила, звала, рисовала чудные картины осеннего леса, и отец согласился.

Они пошли пешком за город, куда-то за Лысую гору к Черной сопке.

Осень!..

Шли лесом. Шумел листопад. Багряно-желтые листья кружились в воздухе, устилая блеклую, жухлую траву, высохшую на корню, словно из нее выцедили зеленый сок. Кровцой налились черемушник, таволожник, осинник. Местами по взгорью березы совсем оголились и стояли сейчас притихшие, чернея сучьями, как скелеты, и жаль было их: озябнут зимою, будут коченеть от морозов, хрустко ломаясь тонкими сучьями в сильный ветер.

Осень навевает глубокое раздумье.

Так же, как листья с деревьев, осыпались дни жизни!

– Лика! – позвал отец, одолевая одышку.

– Что, папа? – И будто синим светом плеснула в лицо отца. Какая у него красивая дочь! Она всегда ходит вот так прямо и голову держит твердо, будто несет на ней кувшин с водой.

– Не поспеваю, Лика. Тебя будто ветер несет. Легкая!.. А у меня вот одышка после дизелей. Еле выбрался в гору. Фу, ты! Старею, значит, если землю вижу в желтом и сером! А ведь еще цветы встречаются. Поздние, осенние, а все-таки цветы. Может, у меня такой дурной фокус со зрачком? У стариков это бывает. Под старость все меняется в человеке: и зрение, и слух, и нюх. Кости и те сжимаются. Разве я такой был в восемнадцать? И ширина плеч не та, и рост сжался. В землю, видно, врастаю. А рановато. Что за годы пятьдесят семь? Дизель еще тянет, – прислушивается отец к собственному сердцу. – В гору вытянул. Хоть с передышками, а вытянул. И горою сколько идем.

– Разве ты старик, папа?

– Ну, ну, помолоди немножко.

– А что молодить? Ты и так молодой. Я никогда, папа, не вижу тебя стариком. Ты еще такой сильный! Я видела, как ты позавчера в машинном отделении один поднял ту здоровущую штуку. Как ее?

Илья Васильевич хитро усмехается.

– А много ли в этой штуке? Каких-то сто килограммов. Пустяк! В молодости я таскал по восемнадцати пудов, а то и больше. С грузчиками состязался.

– А твой первый помощник и сейчас не поднимет сто килограммов. А молодой мужчина.

– Шалыгин? Куда ему. Каши мало ел. Не в той квашне, милая, замешен. Я вот тебе рассказывал про деда, какая у него была силища? Бурлак, одним словом. Или отец. Возьмет вот такой гвоздище, положит на палец гайку да как нажмет пальцем, так гвоздь по шляпку в стену влезет. Сила!.. Порода у нас такая. Меня, правда, дизели подходяще вымотали.

– Ты же, папа, можешь сейчас уйти на пенсию. Механики с пятидесяти пяти лет уходят по закону.

– Ишь ты! Сама же сказала, что я молодой, а – на пенсию, выходит, старик, а?

– Вот еще! Просто отдохнуть.

– Рановато, Лика. Это у меня после навигации усталость. Весной соколом взовьюсь и к своим дизелям. Без них мне никак нельзя. Вот на Волге появились дизель-электроходы. Думаю еще поплавать на дизель-электроходе. Интересно все-таки. Начал с парохода в шестьдесят лошадиных сил, а закончить навигацию жизни на дизель-электроходе. А? Как ты думаешь?

Лика вовсе не думала о дизель-электроходах, ее волновали синеющие дали безбрежной тайги. Так бы она и шла, шла лесом, сама не зная куда, лишь бы вперед!..

– Какие нежные тона, папа! – мечтающе сказала Лика. – Я очень люблю такие вот нежные переходы красок. Вдали – мягкая аквамариновая синь и кубовые тона у горизонта; внизу – желтое, красное и черное с серым. Паровое поле – черное, а жнивье – золотое или чуть-чуть оранжевое в лучах солнца. Гляди, как Черная сопка голубеет. Или вот лес. Сколько тут разнообразных тонов и полутонов. Сосны – ядовито-зеленые, а рядом с ними – бордовые осины. Так бывает только осенью, правда? Сейчас бы акварельные краски, и писать, писать пейзаж!..

Отец глубоко вздохнул. Он не видит ни тонов, ни полутонов, ни мягких красок горизонта и неба. Перед глазами два цвета: желтое и серое.

– Очень интересные тона, Лика. Ты бы их запросто нарисовала.

– Нет, папа. Не сумею. Желание есть отчаянное, но… Знаешь, когда я в архитектурном сдала свои рисунки, мне там на экзаменах сказали: «Вы, говорят, поступаете не в художественную академию!»

«В самом деле – почему Лика не прошла в архитектурный? Она же такая умница! И вот, затерли, провалили. Надо ее обязательно поддержать. Пусть за год основательно подготовится, а потом птицею влетит в институт».

Они идут некоторое время молча. Под ногами скрипит трава, как железные опилки. Ветер потряхивает лес, и он высоко шумит. Старик совсем не слышит шума леса. Ему кажется, что кругом так тихо, будто они идут во сне. К такой давящей тишине старик непривычен. Он всю жизнь провел в грохоте машинного отделения. Дизели огрубили слух; но именно в грохоте дизелей он чувствовал себя, как рыба в воде – нормально.

– Слышишь, пап, как шумят вершины деревьев? Особенно сосны.

– Сосны? А! Погода, должно, переменится. Если сосны шумят вершинами – жди большого ветра.

– На нашем правом берегу всегда ветер!..

– Что правда, то правда. Вот если бы ты была архитектором нашего города, ты бы сообразила, как надо расположить главные улицы на правом берегу, чтобы ветра меньше было.

– Не в улицах дело, а в излучине Енисея. Он так изогнулся, что весь ветер бьет на правый берег.

– Лесу, лесу больше! И ветра будет меньше.

– Ты любишь лес, папа?

Старик сказал, что он жить не может без леса, а в самом деле в лесу ему всегда чуждо. Ползешь между огромными деревьями, как козявка какая-нибудь! Другое дело степи – выйдешь среди ковыльного раздолья, и кажется тебе, ты главнокомандующий над равниной. Самый большой и самый важный. Все остальное – трын-трава.

«И что меня тянет в степи? Вырос на Енисее, а всю жизнь тянет в степи, как вот иртышские. Какое там раздолье! Глазом не окинешь».

– Мы вот в степи еще съездим. Не бывала в степи?

– Мне там будет скучно.

– Может быть.

По тому, как отец хмурил свои лохматые русые брови, как он вздыхал, что-то припоминая, и какими глубокими затяжками курил сигаретку, Лика догадалась, что отец и в лесу не избавился от тяжелых дум.

«Папе очень тяжело, особенно сейчас, когда мама в доме как чужая, – думает Лика. – Если бы я знала, кто такой Росляков! Я должна была узнать, встретиться с ним, что ли. Сказать ему, что я никогда не буду его дочерью. Никогда! И пусть папа знает».

– Папа?

– Ну!

Отец действительно думал в этот момент о своей нескладной жизни. «Подрезала мне крылья милая Варварушка, – думал он. – Если она уйдет – окончательно пригнет меня к земле. И Лика уйдет с нею. Останусь один, значит. В большом доме, как вот сейчас в лесу».

– Папа, я хочу тебе сказать, чтобы ты знал. Я… я вот все думаю: мама тебя совсем не понимает! Мне очень обидно, папа. Правду говорю. Когда приехала из Москвы, я ей сразу все сказала. Она меня встретила на вокзале. Ты был в последнем рейсе.

– Что ты ей сказала?

– Сказала, если она уйдет с тем… Росляковым, то пусть не думает, что я уйду с ней. Никогда! Если… ты меня… поймешь, папа.

Лика хотела сказать: «Если ты меня сам не прогонишь».

– Тебя понять? – В его глазах светилась такая глубокая радость, что Лика смутилась, опустив голову. Сейчас отец показался ей совсем стариком в своем синем бушлате и в форменной речной фуражке. Она видела его сахарные виски, изрезанный морщинами лоб и особенно глубокие складки горечи вокруг рта. И все из-за мамы! – Тебя понять? – повторил отец. – Без тебя у меня, и в самом деле, крылья свернутся. Но опять-таки – мать… Она ведь тоже переживает!..

На опушке, откуда с горы виден был весь город – разросшийся правый берег и далекий, тонущий в дымке левый – с древней часовенкой на горе, отец присел отдохнуть у березового пня. Лика ушла побродить по лесу. Она еще совсем девчонка. Лика! У ней все еще переменится: и походка, и осанка, и то, как она сейчас помахивает руками. Только бы ей попасть в институт на будущий год. Старик все для нее сделает, что в его силах.

«Повлиять на кого бы, да у меня с ученым миром, можно сказать, шапочное знакомство, – размышлял старик. – Да и неловко проталкивать! Как я заявлюсь в институт? Сам не попал туда, да и времени не было, ну а Лика должна кончить институт».

Березовый пень податливо сжался под стариком, как подушка. Старый пень сгнил совершенно. Старик пнул его носком штиблета, и пень рассыпался в желтый дым.

Осталась береста, как свинцовый кожух, свалившийся с круглого мотора.

«Давно, видно, отработал дизель у пня, – подумал старик, подразумевая под дизелем жизненные силы дерева. – Так и человек: живет, пока тянет дизель. Мой еще тянет. У Лики совсем новый. Ее дизель и после меня будет работать. Может, помянет добрым словом?»

От корня развалившегося пня, сцепившись внизу, отходил второй пень в рост старика. Когда старик пригляделся, то увидел, что второй пень был в некотором роде особенным. Не толстый, он был еще достаточно ядреным, неподатливым. И странно, вершина пня не была срублена, а сломана. Какая-то дикая сила свернула хребет молодой березы. Внизу, в нескольких местах, видны были глубокие ссадины от топора, зияющие черными яминами, как провалы глазниц у черепа. Но не от этих ссадин погибла молодая березка… Дурная, не ведающая жалости и толку сила согнула березу в дугу и потом сломила. Рядом темнело пятно от костра. Может, кто сжег вершину сломленной березы на костре?

«Так вот погиб отец мой, – вспомнил старик. – Жил бы еще лет сорок, а сломили белые».

Старику было жаль отца. Хороший он был человек, могучий и самобытный, как и дед Савватей Митрофанович…

Поодаль, шагах в трех от двух пней, роняли бронзовые листья молодые березы. Старик насчитал шесть берез, а возле них толпился молодняк. Значит, все они, шесть средних берез и молодняк, отошли от двух старых берез.

Жизнь продолжалась.

«Так и наш род, Зыковых, – обобщил старик. – Дед и отец погибли, а мы, сыновья, остались. Пятеро братьев!..»

«Какая сложная штука жизнь! – думал старик, глядя на пни. – Значит, не напрасно шумели здесь две березы, если кругом поднимается здоровый молодняк».

Вернулась Лика из гущи леса. Радостная, довольная, румяная.

– Пойдем, папа, домой. Ты хорошо отдохнул?

– Куда с добром!

– Давай каждый выходной ходить в лес?

– С удовольствием. Тут вот я, пока ты набирала свой букет, размышлял. Презабавная штука – жизнь!.. Одно погибает или там умирает, а жизнь будто еще сильнее набирает силу. Вот хотя бы взять меня: немало хлебнул горького, а как-то выветрилось из памяти. Живу!

– Я все понимаю, папа.

– Умница!

– Никакая я не умница.

– Умница! Вся моя жизнь в тебе. С Павлом что-то нас мир не берет. Возгордился на своем Сибтяжмаше – токарь-скоростник… До трех тысяч, слышал, зашибает. Ну а я тоже не из поклонных…

– Наш Павел весь под каблуком у Тани. – Лика так тряхнула головою, что ее вязаная шапочка съехала на лоб. Пряди золотистых волос затеняли ей лоб и виски. Она только сейчас заметила, как сильно папа сутулится. Весною он был будто чуть-чуть прямее и выше. Лицо у него в морщинах, как боевое знамя, затрепанное ветром, в грубых складках. Руки у него черные, непромываемые.

Где-то далеко в низине протяжно-стонуще прогудел гудок завода.

– Сибтяжмаш гудит, – сказала Лика.

– Сибтяжмаш? – Отец прислушался. – Похоже, он самый. У нашего судоремонтного и цементного не такие басы, помягче.

– Наверное, Павел сейчас включит свой станок.

– Не знаю, в какой он смене, – насупился отец. – А ты разве знаешь?

– Давно я не была у них.

– И я тоже, – отозвался отец. – Вот и выходит, Лика, Павел по всем статьям прав. Я к его жизни, можно сказать, не проявил интереса. Как он ушел с нашего судоремонтного, с тех пор я у них не бывал.

– И все из-за мамы!

– Ну, не во всем она виновата. Моей вины больше. Я ему отец, а через самолюбие перешагнуть не сумел: духу не хватило. Пусть жена у него с винтом в характере, да у какой жены нет своего винта? У каждого дизеля свой каприз. У одного клапана заедают, у другого форсунки, у третьего компрессия.

Лика захохотала.

– Ты все сворачиваешь на дизели!

– На дизели? А куда еще мне сворачивать? С кем поведешься, от того и наберешься.

Черная змея тропинки круто падала вниз с Лысой горы. Под горою, как в чаще, лежал правый берег. Синеватое облако заводского дыма и копоти плавало над чашей, затеняя белые коробки домов, широкие ленты асфальтированных улиц и корпуса заводов. Торчали трубы Сибтяжмаша, подпирающие облако дыма. Стеклянные крыши завода тускло блестели. Далеко, на свинцовой полосе излучины Енисея, ползли катера и пароходики пригородного сообщения. В муть, как в доху, укутался левый берег старого города. Деревянные избы и каменные коробки карабкались там в гору. Огромным сундуком чернел на отшибе хирургический корпус. Белой иглою торчала древняя часовенка времен первых землепроходцев, чуждая в новом времени, но все еще упорно напоминающая о былом и почти забытом.

– Пухнет наш берег и в ширину, и в глубину!

– Если все дома строить в два этажа, да еще одной улицей, то город можно растянуть до Иркутска, – сказала Лика.

– Крепко сказано! – отозвался отец, молодецки прямя спину.

– Тянут, тянут одну улицу, – продолжала Лика, – и никак вытянуть не могут.

– Вытянут, Лика. Такое теперь время.

– А какие огромные разрывы между участками? Я бы прежде всего их застроила.

– И совершила бы ошибку. Я тебе еще один пример приведу из дизеля. Что самое главное при сборке? Укладка коленчатого вала. Механики так и говорят: «Как уложил вал – так и плавать будешь». Вал – главный нерв дизеля. Положи вперекос – жди аварии. Мотылевые подшипники можно переложить в пути; коренные сразу не переложишь – разбирать надо весь дизель. Так и город. Прежде всего надо проложить генеральный нерв – главную улицу. От нее и танцуй.

– По ней не то что танцевать, а и пройти нельзя. По одной главной все движение правого берега. И автобусы, и такси, и грузовые машины, и похоронные процессии. Еще вот укладывают трамвай…

– Мда-а, – отец усмехнулся. Цепкий глаз у Лики, и голова работает не на холостом ходу. А ведь еще девчонка!

И вот они стоят двое – старик и девушка. Перед ними один и тот же берег, а видят они его всяк по-своему.

Старик припоминал, каким безлюдным и пустынным был берег в двадцать шестом году, когда он купил домик на берегу Енисея рядом с затоном. Где-то тут, в чаще, он бродил с речниками с облавой на волков. На станции Злобино, дикой и страшноватой, обитали бандиты. Угрюмо жилось в ту пору на правом берегу. По зимнику с декабря по апрель день и ночь тянулись подводы гужевого транспорта с дровами, хлебом, с мерзлыми тушами баранов. И морозы в ту пору держались в Сибири до того лютые, что не дохнуть. Вышел на улицу – и нос прихватило. Сейчас совсем не то! И морозов не стало таких, и берега обживаются. Не сразу, не в один год, а пустыри исчезают. И климат переменился, и люди. Со временем на правом берегу настанет жизнь веселая и шумная. И театры будут, и концертные залы, и свой сад – настоящий, а не карликовые тычинки за железными оградами, как возле клуба Сибтяжмаша.

Лике чудилось другое…

Где-то здесь, в каком-то домике, живет тот, которого она полюбит и будет счастлива с ним. Он будет самый умный, самый красивый, самый вежливый и нежный! И конечно, парень-богатырь!..

Легко шагая с крутизны вниз по змеистой тропке, Лика запела:

Куда, куда, тропинка милая,

Куда зовешь, куда ведешь?

Кого ждала, кого любила я,

Уж не догонишь, не вернешь!..

За той рекой, за тихой рощицей,

Где мы гуляли с ним вдвоем,

Плывет луна, любви помощница,

Напоминает мне о нем…

Никакой луны не было, не было и парня, которого ждала и любила Лика, но девичья грусть, бьющаяся вот тут рядом, как буравчиком, точила сердце-дизель у старика. Уйдет от него Лика! Не сегодня, не завтра, а уйдет! И может, навсегда.

Сразу под горою, в Суворовском поселке, старик с Ликой сели в автобус и через двадцать минут доехали до остановки «Затон».

Из автобуса старик вышел будто в том самом кожухе, какой свалился с пня березы.

Дома их встретила Варвара Андреевна – молчаливая, далекая, как та Черная сопка, про которую говорила Лика в лесу.

«Скорее бы к одному концу», – с горечью думал старик, косо поглядывая на молодую жену.

Но конец настал не скоро…

За зимою подули теплые ветры апреля, от которых у речников, как они сами говорят, «земля плывет из-под ног», тянет на воду, в новую навигацию.

Не успел еще Енисей очиститься ото льда, как из затона первыми вышли катера, и сразу же настало оживление. Над рекою бодрыми мелодиями поплыли гудки пароходов…

Настала навигация.

В середине июня теплоход «Стремительный», на котором плавал Илья Васильевич, вышел на Крайний Север, до Игарки…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Знаете ли вы, как величаво красив погожей июньской ночью Енисей?

Плывешь вверх по течению, и кажется тебе: берега плывут, лес плывет, пятятся замшелые утесы по берегам, а сам Енисей дремотно неподвижен. И только лунная серебряная дорога напоминает о том, что ты на воде, а не на суше. И ты смотришь и смотришь на лунную дорогу, и постепенно, минута за минутой, начинают тебя одолевать какие-то странные, возвышенные фантазии. И кажется тебе, несет Енисей куда-то в беспредельное и неведомое. И ты с нетерпением ждешь, а что же там, дальше, вон за теми огоньками – манящими, лучистыми, терпкими, как девичья рука на ладони парня? Не к тем ли огонькам, будто выплеснутым из глубины бурных вод, несет тебя великий Енисей?!

А вода журчит, журчит! Бормочет и бежит, бежит. Куда? К Ледовитому океану. Но и там нет для нее отдохновения. Она вливается в мощные течения океана, и кто знает, где будут плескаться через год-два те самые струи, на которых ты только что проплыл? У Гренландии или Исландии? А может, у Америки?

Время, как и река – никогда не стоит на месте. Оно течет и течет, наращивая гигантские мощности.

Мощность и скорость – позывные нашего времени.

Вспомните, какими были самолеты три десятка лет назад? Двукрылые тихоходы, неуклюжие и неповоротливые. Но они казались нам в ту пору чудом. И мы говорили: «Вот оно, последнее слово техники!» Как будто техника, а значит – человек не могли шагнуть дальше.

Шли годы. Упругие, памятные, каждый из которых ложился на чашу весов новинами, одна другой лучше. Где теперь самолеты тридцатых годов?

Время многое изменило. Тот же самолет как-то вытянулся, стал похож на стремительного сокола. Вместо одного мотора появились два, три, четыре, шесть! В воздух поднялся «Максим Горький» – с типографией, с кухней, с целой агитбригадой. Несчастный случай оборвал жизнь гиганта. Мы пожалели: «Наверное, такого не построить! Какой был красавец, а?»

Илья Васильевич видел этот самолет-гигант на аэродроме в Тушине. Помнит, смотрел во все глаза, а по коже пробегали мурашки: «Вот это техника!» И когда гигант погиб, у Ильи Васильевича долгое время было такое ощущение, словно от сердца оторвался кусок.

И вдруг – наши, родненькие, отечественные рванулись на Северный полюс, а потом и в Америку. Весь мир замер в напряженном ожидании: долетят ли до Америки! Не постигнет ли аэронавтов участь Амундсена?

Долетели и приземлились: «Здравствуйте, янки! Как вы тут поживаете?»

У хвастливых янки впервые – именно в то время – впервые глаза полезли на лоб: русские?

А прилетели не просто русские, а советские люди: новые люди, перед которыми надменная Америка задирала нос, хвастаясь на весь мир фордами, студебекерами и всякой всячиной. Они тоже делали самолеты, но не рисковали рвануться через Северный полюс!

И опять – годы и годы…

Советские, упорные люди шли и шли вперед. Наш человек продолжал мечтать. Мел железной метлой фашистскую нечисть с пространств Отчизны, мел ко всем чертям до самого логова в Берлине и там прикончил. Воевал и мечтал о новых мощностях и скоростях.

Таков был призыв времени: мощность и скорость!.. Остановиться нельзя – обгонят другие. А время без скорости – птица без крыльев. Время без мощности – птица без сердца. И так, и этак не полетит.

И вот настал день, когда в синеву рванулся «ТУ–104»! Не в Америке, не во Франции, не в Британии, а у нас! За океаном, прикусив губу, со скрипом признались: «У русских, кажется, что-то получается!..»

Им все еще «кажется».

Огни, огни! Робкие, тихие, мигающие.

Теплоход «Стремительный» подходил к Подкаменной Тунгуске. Большой, сияющий электричеством, разрезая бурное течение стерляжьим носом, он шел на полной мощности двух дизелей в восемьсот лошадиных сил – старожил Енисея.

На палубе безлюдье: пассажиры отдыхают. Хорошо в такой поздний час пройтись по палубе, вдыхая свежинку реки и спящего черного леса по берегам. Кругом все черно, точно на берега и на Енисей небо выплеснуло деготь.

Старик стоит у опалубки, вглядываясь в огни Подкаменной Тунгуски.

Старик думает о времени, о мощностях. Нынче на Енисее появятся дизель-электроходы. Жаль, не послали Илью Васильевича за дизель-электроходами. А он ждал, не скажут ли: «Ну, старик, ты еще должен испытать дизель-электроход». И он испытал бы, проверил, что собой представляет современный потомок русского «Вандала» – первого дизель-электрохода, построенного в 1903 году на Сормовском заводе! На «Вандале» было установлено три дизеля мощностью в триста шестьдесят лошадиных сил при двухстах сорока оборотах в минуту. Электрический ток от генераторов поступал к электромоторам, вращая гребные винты. Такая передача энергии к гребным винтам вызвана была отсутствием в то время реверсивных двигателей – устройства, позволяющего быстро менять направление вращающегося коленчатого вала, чтобы судно могло двигаться не только вперед, но и назад.

«Видать, устарел я для дизель-электрохода!» – вздохнул Илья Васильевич, сутулясь у опалубки.

Что ж, он еще с ними посоревнуется на своем теплоходе «Стремительном»!..

«Сила и у нас есть подходящая, – думает старик. – Главные дизели отдают на гребной винт каждый по четыреста лошадиных сил! А там, на дизель-электроходе, немало потеряется мощности в самом генераторе, в электромоторах. Да и осадка, наверное, увеличится, что невыгодно для Енисея».

Енисей – не тихая мечтательница Волга с мягким дном, как пуховик, да еще вот плотины гигантских электростанций создали там искусственные водохранилища. На Енисее – что ни сотня километров, то десяток препятствий. Там он рвет и мечет по камням, здесь течет – не течет, омывая острова. А в другом месте бурлит, как бешеный, на пороге, как вот на Казачинском, где не каждое судно может преодолеть подъем собственной силой.

Еще пять-шесть километров, и пристань Подкаменная Тунгуска. И вдруг теплоход будто приостановился. Старик почувствовал собственным телом, что один из дизелей заглох. Левый или правый?

Бухая ногами по железным ступеням, старик в один миг скатился вниз, в машинное отделение, залитое электрическим светом. Левый главный дизель молчит. Первый помощник Шалыгин возится у топливного насоса. Старик зашел с другой стороны. Привычные к гайкам, винтам, ключам руки сами потянулись к топливному насосу. Рослый моторист Андрей, как операционная сестра у стола хирурга, подавал механику и первому помощнику необходимые инструменты, а второй помощник Гаркуша тем временем выполнял команду капитана.

– «Тихий!» – перемещалась стрелка на приборе.

И через некоторое время еще одна трель звонка:

– «Самый тихий!»

И последняя команда:

– «Стоп!»

Гаркуша выключил муфту сцепления с валом гребного винта, и правый дизель, как бы освободившись от тяжести, некоторое время работал на малых оборотах легко и весело.

Старик махнул рукой. Гаркуша перекрыл подачу топлива в правый главный дизель, и он остановился, все еще отдавая тепло от всей своей массы в жаркое машинное отделение.

Продолжали работать два вспомогательных дизеля, каждый по 120 лошадиных сил, установленные параллельно с главными дизелями.

Чем быстрее вращается коленчатый вал двигателя, тем больше грохота и шума в машинном отделении.

Главные дизели при обычной нагрузке работали в 240 оборотов коленчатого вала. Вспомогательные – в пять раз быстрее. Каждый вспомогательный дизель приводит в движение генераторы, а те, в свою очередь, – динамо-машины. На теплоходе главный труженик – электричество. И якорь поднимает, и судно ведет, и обеды готовит, и белье стирает, и заливает светом палубы, служебные и пассажирские помещения, и даже на шишечке высокой мачты ярко горит электрическая пуговица.

Неполадка в топливном насосе вскоре была обнаружена. В руках старика – злополучный поршенек насоса: лопнула пружина, и сам поршенек задрался. В прошлую навигацию дважды меняли пружину. Старик распорядился поставить новый поршенек.

Глазастые приборы смотрят на старика десятком круглых зрачков – безмолвные, живые, трепетные, с тонкими усиками черных стрелок. Они не обманывают и не увиливают от трудной службы. Глядя на них, старик определяет, в каком состоянии находятся дизели: есть ли в них масло и какова его циркуляция там, внутри двигателей, нормально ли поступает топливо в двадцать четыре цилиндра, какой запас топлива в баках, нет ли перегрузки дизелей, какое давление в камерах сжатия, как работают динамо-машины, генератор? Без этих умных приборов старик бродил бы, как слепой и глухой, в грохочущем машинном отделении. Сколько возможных аварий и катастроф предотвратили умные приборы!

Дизели!..

Теперь строят дизели облегченного типа. Механик слышал, что на дизель-электроходах коленчатый вал вращается в два раза быстрее при той же мощности, а сами дизели куда легче вот этих двух главных! Если этим старикам дать сейчас пятьсот оборотов в минуту, они разорвутся в куски, и собирать нечего будет. Мало того – теплоход разорвут, как яичную скорлупу. Самое большое, что из них можно выжать – три сотни оборотов, да и то на час от силы. Старики! А он привык к ним, к таким вот тяжелым двигателям. Один коленчатый вал любого из них весит две с половиной тонны. Немало! А на новых дизелях он в два раза легче. Удивительно, какие доброкачественные и стойкие сплавы дают теперь металлурги промышленности. Это они, сталевары, доменщики, мастера легированных сплавов, сумели дать промышленности такие устойчивые и крепкие металлы, что в воздух поднялся реактивный самолет! Какие же там, должно быть, крепкие сопла и камеры сгорания, если выдерживают чудовищные температуры!

И все ради скорости и мощности!

Любопытно все-таки, до каких вершин техники способен подняться человеческий ум! Что он еще придумает? Что еще откроет, изобретет? Разве мыслимо в теперешнее развитие техники, чтобы какой-то аника-воин изобретатель ревел толстым басом на всю округу? Недавно старик читал книгу про мытарства одного изобретателя и диву давался, до чего же он оказался чуждым в мире техники, когда возомнил себя бог знает кем; как он ел картошку в мундире, а вокруг него копошились какие-то уродливые людишки-недоноски, картонные министры, и все его били, толкали, покуда не определили в тюрьму, просто так, чтобы отвязаться.

«Могло и такое произойти, – размышлял старик над книгой. – Оклеветать человека – раз плюнуть. Да вот такого изобретателя я что-то не видывал. Ни у себя на заводе, нигде. Чепуха! Теперешняя техника – орешек не по зубам одному человеку. Все потеем! От сталеваров, доменщиков до конструкторов разных профилей и направлений».

Лика тоже прочитала книгу того писателя и страшно возмутилась бюрократизмом: «Папа, что же это такое? Какое издевательство над инженером! Разве можно терпеть такое издевательство?»

Старик ответил:

– Если тебя, Лика, пропустить через дымовую трубу – тебя не то что подруги, а и мать не признает.

И он рассказал Лике, как изобретен был двигатель-дизель.

– Был такой немец Рудольф Дизель. Он первый построил двигатель с самовоспламенением от сжатого воздуха. Но на испытании двигатель захлебнулся. Сам изобретатель махнул рукой: не вышло, дескать! На подмогу немцу пришли русские умельцы. Позвали Рудольфа Дизеля к себе на завод в Санкт-Петербург и там начали сообща думать и совершенствовать двигатель. И вот, в 1897 году, такой двигатель был построен. А еще через два года с керосинового топлива перешли на нефть, и двигатель-дизель, названный по имени изобретателя, начал втискиваться в промышленность. Еще через четыре года построили четырехтактный компрессорный двигатель мощностью в пятьдесят лошадиных сил. Потом русские умельцы построили первый в мире дизель-электроход «Вандал».

Сколько же ума, настойчивости, дотошливости понадобилось инженерам, чтобы из первого блина комом создать настоящий дизель? И этого достигли русские!..

Но можно ли сказать: дизель – совершенство? Да и есть ли в технике совершенство? Настанет ли когда-нибудь такой день, когда человек скажет: точка! Дальше ехать некуда. Я достиг совершенства!..

Лика внимательно слушала отца, а потом сказала:

– Ты, папа, механик первого класса.

Старик не стал возражать. Он действительно механик первого класса.

«Она у меня умница, Лика. Из нее выйдет толк», – подумал старик, старательно вытирая тряпкой свои черные, сильные руки.

Он любит постоять вот так минуту-две, размышляя, глядя на приборы и дизели, вдыхая привычный запах дизельного топлива и машинного масла и еще тот особенный, тонкий, едва ощутимый аромат машинного отделения, какой улавливают только ноздри человека, влюбленного в мощность и скорость!

Мощность и скорость!

Здесь, в машинном отделении, ее можно видеть въявь, огромную мощность. Она и в тонком запахе двигателей, и в камерах сжатия в цилиндрах, и в струях топлива, бьющих из форсунки с такой силой, что одной струей можно насквозь прошить любую лошадь хоть с головы до хвоста, хоть в обратную сторону.

Но скажите, пожалуйста, что общего между сивым мерином и вот хотя бы вспомогательным дизелем в сто двадцать лошадиных сил?

Когда старик смотрит на двигатели, у него невольно возникает какое-то страшное ощущение человеческого недоразумения.

Четыреста лошадиных сил! Восемьсот! Тысяча сто двадцать! А ну-ка, попробуй потянуть такой вот теплоход, как «Стремительный», лошадьми, если даже их будет восемьсот в упряжке?

Но так уж повелось, лошадиная сила!

Вернее было бы, если бы силу двигателей сравнивали с энным количеством предельной силы человека. Это он творец двигателей! Это он наращивает скорости и мощности!..

«Чего только не передумаешь за свою жизнь с дизелями, – подумал старик, чему-то усмехаясь. – А без них мне никак нельзя. Силища, красота! Должно, сжился я с ними».

Недаром старик собственное сердце называл дизелем. «Молодцы, ребята, давай, давай», – обычно обращался он к дизелям, и те, будто понимая его, добросовестно отдавали всю силушку на гребные винты.

Он всегда был с ними, с дизелями. И в плаваниях на далекий север или на юг, к Минусинску, и во время зимнего ремонта, и даже во сне ему чаще всего снились дизели, грохот машинного отделения, знакомые лица помощников и мотористов, и редко, очень редко виделось что-то постороннее: лес ли, город или кто из близких… Иногда, зимою, он видел во сне Граню. Но не ту милую Граню, тело которой нес в сосновом гробу с сельскими коммунистами на деревенское кладбище, а какую-то другую, строгую, с короткой губой и округлыми черными глазами, красивую и далекую. И эта другая, чуждая, как лес, приходила к нему всегда холодная, морозом прохватывая его тело. Тогда он моментально просыпался, привычным жестом доставал из-под подушки сигаретку с коробком спичек, курил, лежа в постели, и долго не мог заснуть.

Не повезло в личной жизни!..

Да кто знает, что такое личная жизнь, в чем она? Он еще и сам толком не разобрался. Все недосуг. Дизели, плавания, затоны, ремонтные бригады, товарищи, поездки за новыми судами – вот она какая его личная жизнь!

Дизели были его большим смыслом жизни. В их силе была и его сила, сноровка, умение и весь его долгий опыт механика.

В осеннюю пору, когда на ветру коченеют руки, ему всегда было тепло в машинном отделении. Там, на капитанском мостике, куда он редко поднимался, капитан кутался в тулуп, притопывая ногами, а он, механик, сидит себе в машинном отделении в одном кителе, покуривает сигаретку, поглядывая на приборы, и – думает. Именно думает. Грохот дизелей летел мимо его ушей. Для него здесь была тишина, удобство – трудовой ритм жизни. Но вот странно, он стал глохнуть. И первый помощник Шалыгин тоже жалуется на слух.

«Обычная история, – думает старик. – Барабанные перепонки грубеют, вот и все. Не воспринимают тонкие звуки. А мощность разве сосуществует с тонким звуком?..»

– Илья Васильевич! – перебивая мысли старика, зовет моторист Андрей.

– А?

– Капитан просит в рубку.

– Просит в рубку? Ну, так я пойду.

Старик бросил тряпку на баллон со сжатым воздухом, оправил китель и пошел к капитану.

Был полдень, знойный, июньский.

Горчичник солнца жег горбатую спину земли, и земля до того прокалилась, что временами, казалось, стреляла суматошными вихрями. Они взлетали вдруг сразу, скручивались в тугой жгут конусом вниз и, как бы ввинчиваясь в землю, ожесточенно мели улицы и пустыри правобережья города на Енисее. На склонах лысых гор зеленели картофельные заплаты. Тополя в улицах, недавно такие нарядные, пышные, развесив зеленые уши листьев, стояли притихшие, точно погрузились в дрему. Собаки, вывалив языки, как ломти сырого мяса, прятались в затенье.

Зной, пекло, ни облачка, ни тучки.

Духота.

Земля и воздух и все вокруг было горячим, жаждущим прохлады и дождя.

Над полноводным Енисеем, затопившим низменности двух островов, – стрижи и ласточки; пароходные черные косы, пахнущие каменным углем и нефтью, и марево, марево.

Оживление, солнце и волны.

Промчится какой-нибудь катер, грузно оседая на корму, взбунтует толщи мутных вод, и тогда волны летят к берегу, бьются с размаху, рассыпаясь сыпучими брызгами.

Лика кидалась в набегающие волны грудью и, качаясь на них, барахталась в воде, как большущая рыбина в бредне. Бросая гибкие руки, саженками плыла от пригородного дебаркадера вдоль берега. Золотым пузырем вздувались ее пышные расплетенные косы, плавали на ее загорелых плечах, путались прядями на пуговке лифчика, туго стягивающего грудь. Гибкая, как таволожина под ветром, легкая и проворная, полная веселья и жизни, девятнадцатилетняя девушка будто спорила с Енисеем в резвости движения. Она держалась на воде, как поплавок от невода. Ее спину и покатые плечи теплило солнце, а грудь и ноги студили бьющие снизу родники. Лучики солнца проникали вглубь, как перлоновые нити.

– Лика, Лика, давай в перегонки «кролем»! – плескались рядом подружки с Паромной улицы, проворные, стремительные, хохочущие.

У причального пирса грузились самоходные баржи; готовился караван судов на Север. Медленно ворочались высоченные хоботы подъемных кранов, переносящих груз. Словно скала из кварца, возвышался на берегу бетонный холодильник в пять этажей высотой.

– Лика-Ликерия! Лушка-Лукерия, – орал петушиными переливами соседский парнишка, черноголовый, как жук.

Лика страшно сердилась, когда ее звали Лушкой. Кинулась в глубь реки за озорником, но с берега раздался певучий голос матери:

– Ли-ика-а!..

У матери особенный голос, бархатный.

Лика прищурилась – до берега метров сорок, определила на глаз. Помахала рукою матери, повернулась навстречу мощному течению, вдруг подняла руки над головой, соединив их ладошками, и, как веретено, ушла в воду. «Вот мама сейчас заохает! Как тут много воды! Скоро ли дно?» В ушах шипела вода. Пальцы ног коснулись гальки. «Ах, если бы один-единственный вдох!» Лика старалась продержаться под водой как можно дольше и, наконец, не выдержав, пружиня ноги, оттолкнулась от дна, пошла вверх, работая упругими ногами и руками. В глаза плеснуло солнце. Лика прищурилась, оглянулась. Не успела перевести дух, как накатилась волна, ударила в затылок, накрыв словно подушкой. Лика захлебнулась, закашлялась, отплевываясь. Быстрое течение тащило ее к порту. Еще две-три минуты, и она не успеет выплыть – помешают самоходки у пирса. Тогда ее понесет далеко, до нефтебазы. И кто знает, выберется ли на берег. Хватит ли силы проплыть такое расстояние? Кашляя, слабея, стараясь упорядочить дыхание и движение рук и ног, Лика плыла к берегу. Мешали буруны волн. Налетали сзади, окатывали. Лика видела, как перепуганная мать бежала берегом и что-то кричала. Еще метров двадцать.

И вдруг судорога, как свинцовым бичом, перепоясала по плечам, скрутив правую руку и ногу. Какая-то страшная сила ввинчивалась в мускулы шеи, оттягивала голову вбок, парализуя движения. Лика знала: под нею глубина – метров десять. Лика успела перевернуться на левый бок, не в силах одолеть болезненного состояния шеи, спины, руки, ноги. Еще две-три минуты, и она пойдет на дно. Тут утонуло немало людей. Может, вот так же крутила их судорога? У Лики захватило дух от страха. Рядом – никого. Подружки барахтались где-то возле дебаркадера пригородного причала. Еще десять-двенадцать метров! Как близко, и в то же время далеко-далеко!.. У Лики от страха расширились глаза. Мать видела, что Лика бьется изо всех сил, и кому-то кричала, чтобы помогли: «Сюда, сюда, по-жалуйста-а-а!» – летел над Енисеем голос матери. Но Лика знает: если она сейчас нырнет в воду – никто ей не поможет…

Лика не вышла, а выползла на берег, корчась от несносной боли. Рядом краснела широкая полоса по корпусу самоходки. Она видела красную полосу, перепутанное проволочное заграждение, уходящее в воду, и еще что-то серое, яр, что ли. Все ее литое, точно наполненное солнцем тело дрожало, кожа ошершавела, будто ее засеяли пшеном, зубы противно стучали. Мать прикрыла ей спину ситцевым платьем, что-то говорила о девчоночьем сумасбродстве и что ей пора на двадцатом году жизни набраться ума, как будто без ума можно было жить до двадцати лет; ругала напропалую Енисей, скверные берега, где людям негде искупаться, причалы, затон, не забыла помянуть утопленников: какой-то молодой мужчина утонул вчера, и его вытащили за нефтебазой, парнишка захлебнулся позавчера, и еще кто-то из шалопутных – на прошлой неделе.

Лика сидела у ног матери. Со страхом и злобой глядя на всхлипывающую воду возле борта самоходки. Мать с кем-то разговаривала. Лика не слушала. Сейчас она везде будет говорить, как Лика чуть не утонула.

– Вечно, вечно пропадает на воде! – жаловалась кому-то мать.

– Так вот они и тонут.

– Но и берега на Енисее, надо сказать!

– Хуже не придумаешь. Сколько населения на правом берегу, а люди не могут даже искупаться в реке. Это же вопиющее безобразие!

– Обратите внимание, как загадили реку. И нефтью, и отходами заводов. Залезешь в воду чистым, а вылезешь весь в мазуте.

На этом разговор оборвался, и Лика слышала, как один за другим, хрустя галькою, разошлись люди.

Постепенно отходило тело. Но мать еще не успокоилась.

– Будто ты не знаешь, как тонут! – сказала она.

– Как же не знаю! Сейчас чуть не утонула. Если бы судорога схватила на глубине, не выплыла бы. Ох, и глубоко там, где я ныряла! Земснарядом вырыли такую ямищу – думала, дно не достану.

– Девчонка, и больше ничего.

– Не волнуйся, пожалуйста.

– Конечно! Дочь тонет, а мать беги берегом и танцуй от радости.

– Не утонула же?

– Нет, нет, с меня довольно, довольно…

Лика пересела с гальки на горячий песок возле яра, накрыв колени ситцевым платьем.

– Если ты меня ничуть не уважаешь, то по крайней мере, по крайней мере – сама себя уважай.

– Скажешь тоже!

– Ну, что это за тряпка? – ухватила мать платье Лики, потрясая им перед носом дочери. – И не стыдно тебе щеголять в третьегодняшнем ситце? Просто возмутительно! Удивляюсь, до чего ты безвкусная.

Она еще некоторое время удивлялась, возмущалась, потом сказала, что сейчас сходит домой и принесет Лике платье и продуктовую сумку, чтобы дочь сходила в магазин.

Лика глянула на мать исподлобья, промолчала.

Мать стояла в нарядном крепдешиновом платье, с мелкими цветами по синему полю, со сборчатыми рукавчиками, буфиками, вспухающими у округлых локтей, в китайских замшевых туфлях, с газовым шарфиком на полных плечах, красивая и цельная: ее сразу видишь всю. Ее черные волосы были собраны в толстый узел на затылке. Возле приплюснутых ушей с малюсенькими сережками, в которых лучились камешки, колечечками вился черный пух. Мягкие, как теплая ночь, черные глаза смотрели до того покойно, что Лику потянуло ко сну. Она очень красивая, мама. И совсем молодая. Ей никто не даст сорок лет. У нее нежная смуглая кожа, пухлые руки с ямочками, и вся она – медлительная, плавная, высокая – производила впечатление уютной женщины. Именно уютной. Глядя на нее, можно было подумать, что она не умеет мешать людям и портить им настроение.

Но Лика знала другую маму. Ту, которую никто из посторонних не видел. Холодную, как железо, и далекую, как синие горы хмурых Саян. И эта другая мать вот уже три года портит настроение отцу: не разговаривает с ним, обращая на него столько же внимания, сколько прохожий на забор, мимо которого идет. «Мы сосуществуем» – так определил взаимоотношения с матерью отец, смирившись с ее безразличием. Лика на стороне отца. Он хороший и добрый… Последнюю неделю мать совсем переменилась. Что-то устраивает, кого-то ждет. Наверное, Рослякова.

– Ты слушаешь?

Лика ничего не слышала, что говорила мать.

– Слушаю, – ответила.

– Хоть бы скорее к определенному берегу, – вздохнула мать и ушла с платьем и тапочками Лики тропою к затону, где на высоком берегу, словно скворечник, глядел на Енисей голубенькими ставнями их домик.

Лика легла вниз животом и, подгребая ладонями горячий песок под грудь, наслаждаясь теплом и солнцем, загляделась на большой остров с купами высоких тополей, где она еще не была нынче. В левобережье, застилаемый маревом, темнел старый город, карабкаясь в гору. Громко шлепая плицами, причалил к дебаркадеру пароход.

Подошла мать с крепжоржетовым платьем дочери и с продуктовой сумкой. Вместо тапочек принесла удобные и красивые туфли, чулки капрон из тонкой паутинки, перлоновую сорочку и даже лакированную маленькую сумочку с нефритовым жуком, подаренную Лике в день девятнадцатилетия.

– Одевайся поскорее. Сходи в магазин. Купи бутылку коньяка, самого дорогого, и бутылку портвейна.

По тому, как мать взглянула на Лику, как мяла в руке батистовый платочек, вытирая шею и лицо, как у нее подергивалась укороченная от рождения губа, Лика поняла, что затея с переодеванием не случайна.

– У нас гость, – тихо сообщила мать.

– Гость? Кто? – Лика вздернула бровь.

– Увидишь.

Мать вся вспыхнула. И щеки, и шея, и руки – все пылало. Короткая губа еще выше поднялась.

– Что ты меня так наряжаешь?

Мать помогла дочери прибрать волосы.

– Я же сказала: у нас гость. Долгожданный гость.

– До-олго-жда-анный? – Лика вздрогнула. – Начинаю догадываться. Он, да? Тогда я не пойду домой.

Коротенькая губа матери вся приподнялась, обнажив верхний ряд крупных зубов.

– Ты что, опять дуришь? Или у тебя ни стыда, ни совести? В какое положение ты меня ставишь?

«Мама заботится только о своем положении. А в какое меня ставит – ее не касается», – подумала Лика.

«Встретиться с человеком, который фактически и законно является твоим настоящим отцом, ты должна. И конечно, не грубить и не дерзить какому-то Рослякову, которого в глаза не видела?» – думала Лика, твердо выдерживая чугунную тяжесть материнских глаз.

– Ни тот, ни другой перед тобою не виноваты. Это мое личное несчастье, что у меня так сложилась жизнь. Мое несчастье! Теперь этот узел распутается наконец-то. Кончится мое двусмысленное существование в доме Зыкова. И я очень рада! Как гора с плеч.

«Папа для нее как посторонний, – свела брови Лика, – значит, мама уйдет. Как же папа? Она его так измучила! Под старость он остался одиноким. Это совершенно несправедливо!..»

– Разве ты можешь остаться в доме чужого для тебя человека?

– Папа мне не чужой.

– Чужой, как любой прохожий.

– Неправда! Нет, нет! Папа лучший человек из всех, кого я знаю. Он, он… лучше тебя. Да, да.

– Что?!

Глаза матери округлились, как пуговицы.

– Да, да. Лучше тебя и меня.

– Не смей! Как ты смеешь! – вспыхнула мать. Ее полные щеки густо покраснели.

– И мне стыдно, стыдно и за тебя, и за себя, – с придыханием проговорила Лика. – Не сердись, пожалуйста. Но я не могу не сказать правду. Если бы не папа, ты бы никогда не стала хирургом. Никогда! Ты можешь, конечно, не любить его, но ты не можешь, никак не можешь вычеркнуть девятнадцать лет из жизни. Он меня вырастил. Что-то было между вами!

– Сосуществование. И больше ничего!

– Тогда почему ты сразу не ушла? Тогда еще, в тридцать восьмом году?

– Бессовестная!..

– Я? Бессовестная? Ну нет. У меня есть совесть, мама. И ты это знаешь. Прекрасно знаешь! И я не поступлю с папой бессовестно. Теперь, когда он старик, – его можно бросить, он никому не нужен. Зачем нужен старик? Пусть уходит на пенсию и живет в одиночку: нет, нет, так не будет. Никогда! У меня есть совесть… А с Росляковым я встречаться не хочу.

– Можешь не встречаться! – как бы издалека прозвучал голос матери, наполненный волнением и слезами. – Можешь не встречаться! И со мной также. Прощай!..

– Мама!

Лика ухватилась за теплую, мягкую руку матери, но та вырвала руку, пошла тропкою в гору. Лика шла след в след. Из-под ног сыпался песок. На пригородный пароход шли и шли люди: чужие, незнакомые, не подозревающие, какое горе стеснило юное сердце Лики! Лика видела и не видела прохожих – слезы застилали глаза, и она гнула голову вниз. Девичье, глупое, непонятливое сердчишко сжалось в комочек и больно ныло.

– Мама, я пойду в магазин.

– Не надо. Ты же не хочешь встретиться с отцом? Не надо! Может, поумнеешь, поймешь…

Мать говорила с паузами. Слышно было, как она тяжело дышит после подъема в гору. Ее широкая спина посутулилась. На ткани платья резко отпечатались узорчатые кружева сорочки.

– Мама, ты что, уедешь, да?

Мать ничего не ответила. Они шли в противоположную сторону от своего дома.

– Мама, не уезжай, пожалуйста!

Мать остановилась на безлюдном тупичке Кривой улицы, оглянулась на дочь.

– Слушай: я уезжаю с твоим настоящим отцом. Уезжаю. Он назначен главным инженером в Дымовский леспромхоз. Через год-два леспромхоз станет первым в крае, и Росляков будет работать в тресте. У тебя отец талантливый человек, Лика. Сейчас он восстановлен в партии. Я горжусь им.

Лика не могла сдержать слез, и они катились по ее розовым щекам, горячие, нагретые сердцем.

– А… а… как же папа? – вырвалось у Лики.

Мать подтянула укороченную губу и прикусила нижнюю.

– А ты не спросила «папу» – нужна ли ты ему вообще?

– Мама!..

– Ты ему не нужна. Ему вообще никто не нужен, кроме дизелей и Енисея. Если твоего уважаемого «папу» оторвать от дизеля – он умрет в тот же день. А если тебя от него оторвать – он только вздохнет с облегчением. Не перебивай! Слушай! Я все-таки лучше знаю Илью Васильевича, чем ты.

– Мама, мама, что ты говоришь!..

– Горькую правду, и больше ничего.

– Неправда, неправда. Папа очень любит меня. И тебя!

– Какие нежности, скажите, пожалуйста. Что же он не любит своего единственного сына Павла?! У него же есть сын и даже внучка.

– Павел? Из-за тебя Павел ушел, и все так случилось из-за тебя!

У матери от слов Лики перехватило дух.

– Из-за меня!.. Пентюх, столько мне крови испортил, и ты же обвиняешь? Он же настоящий пентюх.

– На Сибтяжмаше Павел лучший токарь, мама. Сколько раз о нем писали в «Красноярском рабочем». Ты же знаешь!..

– Оставь свои детские глупости, пожалуйста. Избавь меня от подобной информации о Павле Зыкове, избавь. Я как-нибудь сама разберусь, кто и что стоит. Без газеты, милая. О боже мой, когда это кончится?

Как раз в этот момент, сотрясая горячий воздух, призывно и властно прогудел густой, долгий гудок Сибтяжмаша, самый сильный на всем правобережье. И мать, и дочь невольно оглянулись в сторону толстущих труб, торчащих на синем фоне неба. То были трубы Сибирского завода тяжелого машиностроения, на котором работал токарем сын Ильи Васильевича Павел Зыков…

«Мама кругом виновата перед Павлом! Она поссорила Павла с папой», – подумала Лика.

«Как у нее повернулся язык сказать мне о Павле!» – с неудовольствием подумала мать.

– Мама, ты должна дождаться, когда вернется из рейса папа. Ты не можешь уехать так просто!..

– Как то есть не могу?

– Разве ты не понимаешь!..

– Все понимаю, милая! Прекрасно понимаю. Между мною и твоим уважаемым папой давно все покончено, и мне нечего ждать. Я не могу обтирать углы в чужом доме. Да, да, в чужом доме! И знай: если в доме нет любви, там нет семьи, а есть одно несчастье. Ты его не видела, несчастья, а я его ношу в собственном сердце девятнадцать лет!.. Девятнадцать лет. Немало, думаю. Всему должен быть конец, и даже несчастью. Я хочу жить, милая. Мне еще сорока нет. А он, твой папа, давным-давно старик. Кроме дизелей и теплохода ему никто не нужен. Будь покойна. Обойдется и без тебя, и без меня. И мы как-нибудь проживем без него.

– Я так не сделаю, мама.

– Ты еще такая наивная!..

– Пусть наивная, но я не уйду крадучись из дома, в котором я выросла.

– Не говори глупостей, Лика. Сегодня мы уедем. Старик еще вчера вечером получил телеграмму, что мы уехали.

– Я буду ждать папу. Вот и все!

Минуту помолчали – родные и в то же время далекие друг от друга.

– Так ты идешь в магазин?

– Иду.

Лика направилась через пустырь в гастроном; мать – в сторону дома на берегу Енисея, где она прожила столько лет и не прижилась…

Илья Васильевич, меж тем, в тот самый час, когда Лика купалась в Енисее и чуть было не утонула, лежал у себя в каюте – он был пьян. Со вчерашнего вечера старик места себе не находит на теплоходе. Он помнит, как поднялся на капитанский мостик возле Подкаменной Тунгуски и радист теплохода, Миша, передал ему радиограмму о том, что жена, Варвара Андреевна, а вместе с нею Лика навсегда покинули его дом!.. Навсегда!..

Над головою плавало реденькое облако, похожее на распластанное крыло лебедя.

Запрокинув голову, Лика глядела в глубину синеющего купола.

На востоке перламутровым крестиком, сверкающим и лучах солнца, поднимался «ТУ–104», совсем крошечный.

«Как я должна держать себя с Росляковым, – думала Лика, глядя на «ТУ–104». – И мама, тоже мне, ничего не понимает!»

«Лететь, лететь», – как бы говорили широко распахнутые глаза Лики, влюбленные в небо, и небо щедро плеснуло в них синевою. Стройная, тонкая в перехвате, с мягкими округлыми чертами, выгнув высокую шею, она как бы устремилась ввысь за реактивным самолетом. Мгновение – и она взлетит! И нет ее, земной, бескрылой, и в то же время до того легкой, что можно подумать – она в воздухе.

Перламутровый крестик, каким «ТУ–104» казался с земли, похоже было, ввинчивался вертикально в космос.

«Папа говорит: мощность и скорость – главные приметы нашего времени, – вспомнила Лика, – «ТУ–104» совсем недавно появились, а как они сразу захватили небо от востока до запада! Такая теперь стремительная жизнь. Самое страшное – отстать!.. Какой же он красивый, этот «ТУ–104»! Хоть бы разик пролететь на таком самолете и поглядеть на город с высоты. Виден ли оттуда наш домик на Паромной?»

Лика еще выше подняла голову, наблюдая, как «ТУ–104» гнул крутую дугу над городом. Белесая дымовая дуга, разбиваемая воздушными течениями, расходилась двумя рукавами, тающими на востоке. Не прошло трех минут, как «ТУ» стремительно покатился вниз, как санки с горы, и вскоре будто зарылся носом в землю – ушел за горизонт.

Лика глубоко вздохнула: бескрылая…

Волны плещутся,

Волны говорят – вернешься… —

пел кто-то песню.

Лика оглянулась. Тропинкою навстречу ей шел парень в футболке и в бутсах. Она сразу узнала парня. Жора! Тот самый скалолаз Жора!..

Нагнув голову, Лика свернула с тропки – хотела обойти Жору, чтобы не встретиться. Но тот узнал ее.

– Бог мой, Лика!.. – крикнул он, распахнув руки. – Вот так встреча! Где ты пропадала столько времени?

И сразу же припомнилась та жуткая ночь в заповеднике Столбы. Лика вспыхнула и, закусив губку, остановилась.

– Что вам надо? – спросила.

– Вот так здорово! – ахнул парень. – Зазналась, что ли? Я же из-за тебя вылетел из ДОСААФа, а ты нос дерешь. Какая ты стала хорошая, честное слово. В институте, да?

– Нет.

– Что так? Или, может, провалилась на конкурсе, а?

– Вам-то какое дело – провалилась я или нет? – кинула Лика и побежала.

В гастрономе – духота; люди горячие, вялые, потные. Чье-то липучее тело в майке приклеилось к спине Лики, и она вышла из очереди в кассу, отошла в сторонку. За бутылку коньяка в три звездочки и бутылку портвейна уплатила семьдесят шесть рублей: немало! Надо очень много зарабатывать, чтобы позволить себе пить портвейн и коньяк и еще хорошо питаться. За спиной отца жить хорошо. Каждый месяц Илья Васильевич приносит в дом две тысячи семьсот рублей, с премиальными. А что может заработать Лика, не имея профессии? Триста-четыреста рублей? Как жить? И чем жить?

Веселый у них домик! Из окон виден Енисей, затон, пароходы, два острова и левый берег города. Домик стоял на песчаном берегу с голубыми квадратами окошек, из которых Лика смотрела на мир – доверчиво и просто, как птенец из скворешника. Она любила домик, палисадник с кустами черемух, яблоневый садик в ограде, огородные грядки, поднавес с токарным станком, где в выходные дни работал отец.

Кончилось детство! Как обидно, что оно мигом пролетело и Лика не девочка в школьной форме, а девушка.

На крыльце в ограде Лику поджидала тетя Клава. Удивительная женщина. Она ходит в какой-то немыслимой штапельной кофте и в грубой юбке, а шьет шикарные платья на заказ, наряжая посторонних женщин. Лика не знает, когда тетя Клава появилась в доме Зыкова; она ей на всю жизнь запомнилась за швейной машиной, за кухонной посудой. Вечная труженица! Все ее несчастье в уродливой фигуре. Низенькая, большеголовая, горбатая, она будто сама себя приземлила, расплющилась, чтобы доставить удовольствие расцветать и хорошеть другим. Она вынянчила Павла и Лику, она терпела любые капризы мамы, повиновалась ей во всем.

– Заждалась тебя, – поднялась тетя Клава с приступки крыльца, и горб ее неприятно выпятился, а глаза – карие, точно размытые солеными дождями, окатили Лику с головы до ног чем-то вязким, как тина. – Уедешь теперь с отцом-то, – бормотала тетя Клава, оглядываясь на открытую дверь в сени. – Варвара Андреевна так рада! Да и отец твой хороший человек, обходительный. Дай бог вам счастья.

– Счастья? – отозвалась Лика, и сразу как ножом по сердцу: кому счастья? Маме, которая покинет дом, куда ее прибило волною несчастье, и она спаслась здесь, в прибежище, и теперь бежит, «исчерпав моторесурс», как говорил о дизелях папа, Илья Васильевич? – За что счастье? За что? За обман?

– Што ты, што ты, Ликочка! – испугалась тетя Клава.

– Пожили, поели, «исчерпали моторесурс», можно и к другому дому за счастьем? – язвила Лика, и щеки ее то пламенели, то медленно остывали, покрываясь пятнами. – Как это все несправедливо!

– Што ты! што ты! – замахала руками тетя Клава. – Знать, судьба такая у Ильи Васильевича. – Тетя Клава всех навеличивала, и даже родного брата. – Куда ему теперь до Варвары Андреевны? Старик, да и смолоду не красавцем был. А Варвара Андреевна чистая красавица. Повидала горе, поживет и в счастье, может.

– Какое горе? Стыдно, стыдно, вот что! Если бы мне крылья – поднялась бы и улетела куда глаза глядят. От стыда бы подальше. Как я встречусь теперь с папой? Что ему скажу?

– Разве ты не уедешь с матерью?

– Я? С какой стати?

– Ликочка! Милая! Как я рада-то, господи! И правда останешься? Или, может, потом уедешь? Отец-то у тебя очень представительный мужчина, инженер. Я как глянула, сразу увидела, на кого ты похожа. И глаза у него, как у тебя, – синие-синие.

Из глубин дома раздался голос матери:

– Кто там, Клавдия?

Тетя Клава поспешно сообщила:

– Лика пришла.

Еще что-то спросила мать, Лика не расслышала, тревожно и жалко оглядываясь по обширной ограде. Сейчас она встретится с отцом. Кто же он? Каков он, Андрей Росляков? Отец же, отец! Мама столько раз напоминала, что она, Лика, «капля в каплю он». Неужели он, Росляков, в кипении ее юной крови? В синеве ее глаз? В ее упрямом и неломком характере? Но ведь что-то есть в ней от папы, Ильи Васильевича? Если он и не папа ей по крови? Пусть не в синеве ее глаз, не в золотом облаке ее волос. Но он же воспитал ее, любил, а разве любовь – не кровь жизни?

Сердце не вмещает неведомое. Как же оно, сердце Лики, вместит в себя Рослякова-отца?

В умоляющих глазах мамы Лика почувствовала страх, растерянность, и не успела собраться с духом, как синяя волна света плеснулась на нее с высоты. Сине-синяя волна! Ее волна, Лики! Она не видела лицо, а только этот синий, не холодный предутренний, а жаркий, как из мартеновской печи, свет, и этот свет обжег Лику. Моментально вылетела из головы вся ее девичья неразбериха, беспричинная озлобленность, и она услышала:

– Лика! Моя Лика!..

Не голос, а бездна, сгусток двадцатилетней горечи и ожидания несказанной встречи со своей кровинкой. У Лики похолодели руки, и она, стиснув зубы, собрав всю свою силу, уставилась себе под ноги – это было единственное место, куда она могла смотреть без страха: под ногами бездны не было. Бездна была выше, на крыльце, и медленно приближалась к ней по скрипучим приступкам.

– Милая Лика!..

Горячие ладони прильнули к ее телу выше локтей, у плеч, и Лика враз обессилела. Ладони притянули ее к себе – отцовские ладони. Это он, отец, отец, которого она не хотела видеть! Так что же она не бежит от него, а ткнулась лбом в его сорочку?

– Какая ты красавица, Лика! Я и не представлял, что ты у меня такая красавица! – бормотал отец. – Там, на Колыме, я всегда помнил, что у меня есть Лика, но не думал, что ты стала такая большая!..

На Колыме? Да, да! Это где-то очень далеко! Лика мельком слышала про Колыму, а вот он, ее отец, с Колымы! И если он ее помнил там, как же ей быть теперь? «О мама, мама! – билось отчаянье. – Как ты могла столько лет скрывать от меня всю эту страшную и жестокую правду! Как ты могла?!» – И Лика расплакалась, тыкаясь носом в жесткую грудь отца. Она не помнит, как поднялась с отцом на крыльцо и как убежала в кухоньку, долго плескалась холодной водой из рукомойника, а он, отец, стоял рядом, и ладони его жгли ее спину.

– Если бы я знала! Если бы знала! – не оборачиваясь, проговорила Лика, и отец ответил:

– Несправедливо, что ты ничего не знала! Ты должна была все знать и твердо держать голову. Я никогда не был врагом народа и всегда верил, что настанет время, и я буду оправдан. Полностью оправдан. И вот, настало такое время после Двадцатого съезда. Если бы ты знала, Лика, как все мы, жестоко оскорбленные и безвинно осужденные, ждали Двадцатого съезда! Не все дождались. Не все!..

Теперь она видела, какой он, ее отец. Он выше ее на голову, плечистый, костлявый, в желтой рубахе с длинными рукавами, вправленной в серые брюки, и голова у него совсем седая, как у папы, Ильи Васильевича, только залысины у висков продвинулись выше. Он совсем не прямой, как говорила мама, а сутуловатый, и правое плечо у него ниже левого, а зубы вставные, металлические. «На Колыме свои оставил», – обмолвился. Но глаза! Глаза светились, как две синие лампочки. И от света этих глаз лицо его казалось молодым, хотя и в глубоких морщинах.

«Как же папа? Как же папа? – вспомнила Лика. – Я его не оставлю. Нет, нет! В такое время! Он совсем сопьется».

И он, отец, догадался, о чем подумала дочь Лика.

– Мне говорила Варя… мать, и я все знаю. Лика. Мне страшно подумать, что ты останешься в чужом доме… – И тут же поправился, глядя в сторону: – Для тебя этот дом никогда не был чужим. Ты здесь выросла. Я не знаю, что за человек… Зыков. Так же, как и он меня не знает. Но если ты выросла такая вот, какую я вижу, он не плохой человек, выходит.

– Папа? – вырвалось у Лики. – Он чудесный! Добрый и такой отзывчивый!

– Да, да, – глухо отозвался Росляков-отец. – Для тебя он папа, вижу. Больно мне, но… не я в том виноват, Лика. Не я в том виноват.

– Он сейчас такой старенький!..

– Старик? Да, да. Мать говорила. Но… одного не могу понять, как он мог…

– Что? Что? – вцепилась Лика.

– Воспользоваться своей добротою и жениться на твоей матери, если она никаких чувств не питала к нему?

И тут Лика обрела свой голос:

– Неправда! Совсем неправда! Мама сама… сама стала женой Ильи Васильевича. Полгода жила в доме, а потом – сама, сама. Она должна сказать правду. Должна!

Но Росляков-отец почему-то не стал выяснять этот вопрос или безоговорочно доверял маме, Вареньке? И Лике стало стыдно за маму. Как она посмела оговорить Илью Васильевича, который столько сделал добра! И для нее, матери, и для Лики? Как же так можно?!

Стол ломился от яств. Тетя Клава извлекла из погреба все богатства дома. И балык таймений, и семговая теша, и маринованные грибы, любимые Ильи Васильевича, и туруханская сельдь, и ветчина, и охотничьи колбаски, и огурцы с рассолом, и печенье всех сортов, и варенье – клубничное, малиновое и морошковое, и мед сотовый – тетя Клава достала из улья, – а в дополнение ко всему – чай с лимоном.

Лика обратила внимание на четыре чемодана в парусиновых чехлах, на толстый постельный сверток и еще на один сверток, в который, наверно, сложены мамины пальто и дошка.

«Уезжает от папы крадучись», – прожгло Лику. Встать бы и уйти от позора.

– Андрюша, как я счастлива видеть вас вот так рядом, похожих, родных, – промолвила Варвара Андреевна, восторженно глядя на дочь и отца.

– Надеюсь, нам все-таки улыбнется счастье, – ответил отец.

– Выпьем за счастье! – Варвара Андреевна подняла синюю рюмку и, смягчая голос до шепота, стараясь угодить дочери, чтобы та не выпряглась да не наговорила бы дерзостей, попросила:

– Ликочка, выпьем же за твое и наше счастье!..

– Ну, дочь, пожелаем друг другу счастья! – обратился отец, заглянув в глаза дочери: – Синева! Милая синь моря. Ну, ну, Лика, смелее!

Лика подняла рюмку портвейна, не зная: пить ей или нет? «За счастье? За чье счастье? Если за их – значит, за папино несчастье», – и выпила разом, чуть откинув голову на спинку дивана.

– Ты не сердилась на меня, Лика, за имя?

– На вас? – У Лики не поворачивался язык назвать отца-Рослякова на «ты».

– Ну, да. Мать хотела назвать тебя Светланой, а я записал Гликерией.

– Понятия не имею, почему выбрали такое ископаемое имя – Лукерья, – вздернула подбородок Лика. Вино разом разошлось по телу, согрело.

– Лукерья – искажение. Имя красивое – Гликерия. Но я его выбрал не случайно. Имя моей мамы было Гликерия.

Росляков стал рассказывать, какая у него была мать, учительница средней школы. Как она любила учеников и единственного сына; как она умерла тихо – пришла из школы, проверяла ученические тетрадки и умерла за письменным столом; жили они в Минске. И что отец, тоже учитель, недолго пережил мать – умер в тот же год. Остался на белом свете Андрей Росляков один на восемнадцатом году жизни. Уехал из Белоруссии в Сибирь, сам не зная почему и зачем, и поступил в Красноярский лесотехнический институт, жил на стипендию и случайные приработки в порту, где работал грузчиком в выходные дни и вечерами. И как он встретился с мамой – Варенькой, и они поженились…

– У меня было суконное одеяло и подушка. А у нее – две подушки и байковое одеяло.

– Ты еще забыл сумку! У меня была продуктовая сумка и еще чемодан. А у тебя чемодана не было.

– Помнишь, как мы шли из загса и пели «Веселый ветер»?

– Да, да! На нас все оглядывались.

И еще раз Варвара Андреевна наполнила рюмки.

– Я хочу, чтобы Лика поступила в архитектурный институт, – сказала она, поднимая рюмку.

– Я не поеду в архитектурный!

– Почему?

– Я сказала: не выйдет из меня архитектора.

– Да?

Отец закурил сигаретку, точно такую, как Илья Васильевич, – «Прима». И так же приятно от него пахло дымом. Как Лике хорошо было, когда папа – Илья Васильевич – беседовал с нею зимними вечерами за шашками! Илья Васильевич не умел говорить темпераментно, энергично, но он был папой – лучшего не бывает. Отцовство Ильи Васильевича было подлинным: оно грело и нежило, как солнце купы подрастающих деревьев.

– Варя, ты не забыла песню моей матери? – спросил Росляков. – Давай, споем. – И затянул приятным тенором:

Ой, нэ ходы, Грицю, тай на вэчэрныци…

И опять Лика оказалась чужой в застолье. Мать и Росляков, глядя друг на друга, слаженно пели песню, слова которой были далекими и непонятными для Лики. У них, конечно, своя жизнь, свои заботы и печали, своя любовь. Как разрумянилась мама, с каким она восторгом глядит на Рослякова – так и тянется к нему через стол. Не будь Лики на диване, они бы не песню пели, а сидели бы рядышком и целовались.

«Я им буду только мешать, – приглядывалась Лика. – У меня теперь своя жизнь. Как-то я ее должна начать», – и опять наваливался сковывающий страх. Куда пойти Лике в большом городе? Где устроиться? На завод что-то боязно, она же такая неумелая, неопытная.

«Пойду на шелковый комбинат, – надумала. – Там есть художники. Буду писать новые рисунки шелковых тканей; как-нибудь пристроюсь».

А два голоса влюбленных бились вот тут рядом, сливаясь в единый, и третий только бы мешал им.

– Ну а теперь, Лика, давай споем твою песню, – вспомнил Росляков о дочери. – Затяни, а мы с матерью поможем.

– У меня еще нет своей песни.

– Вот и неправда! – встрепенулась пунцовая мама, наливая вино в рюмки. – Сколько раз ты пела эту, как ее… слова еще в ней «волны плещутся, волны говорят – вернешься…»

Лика вспыхнула, как факел:

– Ненавижу эту песню! Ненавижу!

– Что ты, Лика? – испугалась мама. – Споем другую. Вот хотя бы эту: «Вьется дорога длинная, здравствуй, земля целинная», ну а дальше я слов не знаю.

– Мама, коньяк льешь на скатерть.

– Ай! Замечталась, честное слово, – и как-то наивно, по-детски, исподлобья глянула на Рослякова.

«Она вся так и светится, – насупилась Лика, кусая пухлую губу. – Только он и только для него. Папы как не бывало! А мне и за нее, и за себя стыдно. Какая-то невезучая, везде «чужая».

– Еще есть песенка из картины «Весна на Заречной улице», – попыталась восстановить престиж песни мать, но на этот раз не вспомнила даже мотива.

Так и не удалось спеть песню Лики – не вспомнили, не нашли подходящую.

– Половина шестого, – посмотрел Росляков на свои наручные часы, хотя на стене, на белом циферблате, было без четверти шесть. – Пожалуй, Варя, пора собираться. В шесть тридцать уйдет наш катер. Сейчас подойдет такси. Ты, Лика, едешь с нами?

– Нет.

Молчание на несколько секунд, но какое оно тяжелое, давящее на Лику двумя парами глаз.

– Лика?!

– Я тебе все сказала, мама.

– Ну а мне ты можешь объяснить, почему остаешься в доме Зыкова?

Голос, словно лезвие ножа: холодный, отполированный мужской выдержкой.

– Я выросла в этом доме. – Лика спокойно выдержала тяжесть синих глаз отца-Рослякова. – И даже не в этом дело. Я здесь буду устраиваться на работу.

– На работу?! – ахнула мама.

– А в институт?

– Раз сорвалась – второй не хочу. Поступлю с производства.

– С какого производства?

– Мама, ты пролила вино.

– Ах, ерунда! С какого производства, говорю?

– С шелкового комбината. Думаю пойти в ученицы.

– В ткачихи?!

– В ткачихи.

– У нее горячка. Не иначе.

– Никакой горячки, мама. В архитектурный я не поеду. В мединститут – тоже не хочу. В лесотехнический – я слишком люблю лес, и у меня руки не поднимутся рубить его. А на шелковом комбинате…

– Работающем на сырье срубленного леса, – вставил Росляков-отец.

– На шелковом комбинате, – продолжала Лика, – работающем на сырье срубленного леса, я попытаюсь устроиться ученицей. Я умею рисовать. Люблю растительный орнамент и декоративные росписи. Вот и буду художницей по тканям – хотя бы рисунками напоминать людям о красоте леса и растений. Если что выйдет – пошлют учиться.

– Дорога длинная, Лика, как та земля целинная!

Лика сверкнула глазами. Росляков не одобряет ее план. Что же, тем лучше. Она им всем докажет.

– Пусть длинная, а коротких сейчас нет. Я их что-то не вижу. Вот мама поступала в мединститут в сорок первом году, когда шла война – двери были широко открыты. В институте был недобор студентов. А сейчас на одно место сто кандидатов. С производства легче поступить.

– Но ты не можешь остаться в этом доме! – кинулась мать в новое наступление. – Будет очень мило, если ты здесь останешься! Мать уехала, а дочь осталась. Очень мило! Я дала радиограмму старику, что мы с тобой уехали. Он ее получит в Енисейске. В какое положение ты меня и отца ставишь?

Лика хотела спросить – какого отца? Но промолчала.

– Я думаю, Лика, нам пора восстановить семью, – спокойно начал Росляков. – В Дымове нам освободили целый дом. Есть где жить. Материально мы будем обеспечены. Село большое, на Енисее, пристань хорошая. Проживешь до осени, там будет видно.

Росляков говорил обстоятельно и долго. Слова его ложились плотно, как кирпичи в стену, спаянные цементным раствором – не оторвешь друг от друга. Он все продумал, взвесил, кроме чувств и привязанностей Лики. Не учел пустяка – дивана, на котором сидела сейчас Лика. На ее памяти диван трижды обновлялся. Одно время он был затянут зеленым бархатом, и когда продырявился, Илья Васильевич перетянул его синим бархатом. Тогда шла война и мама ходила через Енисей в мединститут, эвакуированный в Красноярск из Ленинграда. В доме у них жили на квартире профессор мединститута Николай Иванович и его жена, миленькая молодая женщина, наивная, как девочка. Вечерами на диване собирались все обитатели дома Зыкова: профессор с женой, Илья Васильевич с Варварой Андреевной – студенткой, и конечно – Лика с тетей Клавой. Лике было пять лет, и она помнит, как любила теребить папу за разросшиеся лохматые брови. На диване обсуждали положение на фронтах, бешеные цены на картошку, масло и мясо, а после войны Илья Васильевич еще раз перетянул диван, на этот раз китайским красным плюшем по семьдесят рублей за метр. На диване Лика читала «Историю искусства» Гнедича, рисовала орнамент, придумывала пейзажи, и здесь же зрели ее архитектурные планы.

И на этом же диване сейчас она сидит бок о бок с отцом-Росляковым…

– Такси приехало, – заглянула тетя Клава в дверь.

– Ну, пора, – сказал Росляков.

– Лика, умоляю!..

– Не надо, мама.

Лика замерла возле дивана, как гвоздь, вбитый в пол, – ни вытащить, ни свернуть на сторону.

– Может, еще приедешь к нам? – спросил Росляков.

– Если не устроюсь на работу, – приеду.

– Лика, ради бога, не кидайся в омут очертя голову! Ты еще девочка, боже мой!..

– Сегодня ты мне сказала, что мне – двадцать лет.

– Двадцатый! Зачем ты мои слова передергиваешь?

– Какая разница?

– Давайте присядем перед дорогой.

Лика опустилась на валик дивана, мать и Росляков – на стулья.

– А теперь в дорогу! Что ж, поднимем еще раз рюмки?

Лика первая подняла рюмку и впервые произнесла тост.

– Я хочу, чтобы вы были счастливы, мама, и – вы, отец. Не сердитесь на меня, если я такая вот угловатая, что ли. Не умею я иначе; фальшивить не умею. Какая есть. Да и вам к чему фальшивая? Хоть угловатая, но я – от всей души. Если принимаю – принимаю, не принимаю – не принимаю. По-другому не умею, не училась. Я не хотела вас обидеть и не обижаю. Не моя вина, что я стала дочерью… Ильи Васильевича. До девятнадцати лет он растил меня и учил, и все, все!.. И если он сейчас старик, совсем старик – я его не брошу. Никогда. Вот. Не сумею. Он вот тут у меня… Что я могу поделать? Такая есть. Вы же меня совсем не знаете. Я верю – вы хороший человек, настоящий. И знаю – настоящий коммунист. И я буду рада. Очень! И… как за отца рада. Понимаете? Хочу вам счастья!.. Но я не виновата, что все так получилось…

Никто не пригубил рюмок. У матери по щекам катились слезы, Росляков, ссутулившись, стоял возле стола, точно держал на плечах шестипудовый куль и он гнул его к земле.

У Лики вино плескалось из рюмки.

– Что же вы, а?

– Тост твой грустный, Лика, – глухо ответил Росляков, не взглянув на дочь.

– Ах, нет же! Совсем нет!

– Ты же не едешь с нами?

– Я же… Не могу бросить Илью Васильевича.

– Боже, боже, что ты делаешь со мной, Лика? Хоть бы мне умереть!..

Мать упала на стул, стукнувшись лбом в тарелку и опрокинув бутылку портвейна. Загремела посуда, что-то сломалось – кажется, блюдце с чашкой. Со стола полилось на пол вино, посыпались осколки посуды. К ногам Лики подкатилась бутылка, из которой, булькая, вытекал портвейн. Росляков подскочил к жене, обнял ее, прижался щекою к ее голове, что-то говорил, успокаивал, поглаживая ладонью плечи и спину Варвары Андреевны. Лика отошла от стола, бледная, жесткая, готовая в душе упасть на колени перед матерью, просить прощения, как бывало в детстве, но что-то мешало ей, сковывало движения, и она, не приблизившись к матери, прислонилась к косяку филенчатой двери в комнату Ильи Васильевича, откинув голову, замерла. «Не могу иначе, не могу, не могу», – шептали ее бледные губы.

С улицы доносился звук сирены грузового такси. Тетя Клава еще раз заглянула в комнату и тут же убрала голову.

– Варя, милая, я здесь! Я с тобой! – твердил Росляков.

– Андрюша, брось меня, пожалуйста. Ты видишь, видишь!..

– Ну, что ты! Что ты!

– Вечный укор! Вечный укор! Я не переживу этого!.. Не переживу!

– Варя, прошу тебя! Варя!..

– Вечный укор! Вечный укор!

Росляков оторвался от жены, глянул на дочь.

Лика до боли прикусила изнутри щеку, чтобы самой не расплакаться, ответила:

– Сами… понимаете… никакого укора.

– Ты… ты… вечно меня обвиняешь! – кричала мать сквозь слезы. – Мимо тебя все прошло!.. Деревянная!.. Бесчувственная!

На зубах Лики хрустнул мускул щеки, и солоноватый привкус крови разлился по языку. И сразу стало легче. Вздохнула полной грудью.

– Мама, не надо истерики. Все можно по-хорошему. Я же сказала: будьте счастливы. Что же еще?

– Деревянная!

– Варя, милая, мы можем опоздать на катер, – вспомнил Росляков. Взгляд Лики вдруг охватил все враз – и холодные глаза Рослякова, и большую комнату, заставленную шифоньером, буфетом, этажеркой, круглым столом, дюжиной венских стульев, сработанных Ильей Васильевичем. Все в доме, начиная от стула, кончая потолком и обоями, делано и много раз переделано, перекрашено руками папы – Ильи Васильевича. Натруженными, мозолистыми, привычными к работе.

Вошел шофер. Росляков сказал, какие выносить вещи, а сам повел жену – Вареньку. Для него она Варенька, а для Лики мама – одна-разъединственная. Шофер потащил два тяжелых чемодана. Тетя Клава, скособочившись, волокла постельный тюк. Шофер вернулся и унес плетеную корзинку с продуктами и посудой. И еще что-то. Потом Росляков с тетей Клавой потянули двуспальную кровать с панцирной сеткой и никелированными спинками, мамину кровать. Тетя Клава потащила ковер, и тоже из комнаты мамы. Но странно – дом не пустел. На привычном коричневом столике остался телевизор «Знамя», радиоприемник «Восток», остался в комнате толстый буфет, этажерка, книжный шкаф, стулья, картины на стенах, стол с неприбранным обедом и Ликин диван.

Похоже было, что из дома вынесли все лишнее, неприжившееся, мешающее.

Лика стояла, как каменная, на том же месте, надавив спину и плечи о дверной косяк. Мимо нее ходили Росляков, тетя Клава, шофер и, кажется, не видели ее или принимали за неподвижную часть дома, вроде подпорки. Она так и стояла, подпирая косяк двери в комнату Ильи Васильевича. И стоило убрать ее, рухнул бы весь дом. Такое впечатление вынес Росляков, взглянув на Лику, когда волочил панцирную сетку кровати.

Где-то за стеною, совсем рядом, фыркнула автомашина, коротко вякнула сирена, и все стихло.

С улицы, в настежь открытые двери, не вошла, а будто вкатилась тетушка.

– Ликочка!

Тетя Клава прижалась к Лике и, будто распрямив горб, вытянулась в росте, поцеловав мокрыми губами Лику в подбородок.

– Если бы ты видела, как я переживала!

Журчали слова тети Клавы – тихие, умиротворяющие. Лика ее не слушала, устремив неподвижный взгляд в пустоту большой комнаты и в открытые двери. В квадрате света мелькнула чья-то широкая тень и заслонила свет бордовым сиянием, а потом и вовсе закупорила. Неповоротливое, оглядывающееся, любопытное тело двигалось по тоннелю сеней, прошло в переднюю комнату и, озираясь, перекатывая круглые глаза из стороны в сторону, выдвинулось в большую комнату.

– Перемены у вас вроде, Клавдия Васильевна? – мыльными пузырями поплыли по комнате пухлые бабьи слова. – И Лика дома? Гляди ты! А я-то думала, переезжают на новую квартиру. Думаю: кому дом продали наши суседи. А вы – здесь. Знать, Варвара Андреевна в командировку поехала?

Вот она, первая пятипудовая ласточка в бордовом сиянии!

Сколько же наслышался бы от соседей папа Лики, если бы и она покинула его? И гнул бы он свою усыпанную снегом голову, топором вырубая из памяти и сердца девятнадцать минувших лет! Не одним взмахом вырубишь из проруби вмерзшее туда ведро; не сразу выровняешь биение сердца, если вдруг заест какой-то клапан!

У тебя хорошее сердце, Лика, ты еще вся в первозданном сиянии девичьей чистоты. Отчего ты так посутулилась. Лика, спрятав между плотными коленями свои маленькие розовые ладони? Верь – минуют, как тучи, первые житейские горечи, отольют ранние дожди-слезы, и когда-нибудь, потом, в далеком, смахивая осенние росы с ресниц, ты обязательно вспомнишь, как вот сидела в июньский вечер под развесистым кустом черемухи в ограде домика на берегу Енисея, и тебе будет жаль тихую оградку, домик, черемуху и узкую тропку к бурным водам реки, по которой ты бегала купаться или скользить по льду на певучей стали коньков. И ты будешь тянуться к далекому, воскрешая памятью девичью явь, перемешивая ее с легендами. И скажешь тогда первенцу – сыну ли, дочери: «У нас такой был домик, весь из хрусталя и солнца! И в этом домике жил мой папа, добрый, как Дед-Мороз». Может, и про черемуху вспомнишь, но никогда не увидишь себя такой, какая ты вот сейчас – потерянная и одинокая, вдыхающая трепетными ноздрями обволакивающий аромат черемухи, проникающий тебе в сердце и навевающий странные грезы. Ты сейчас видишь себя девочкой, а черемуху – хилым деревцом. Давно выросла развесистая черемуха, а вместе с нею – ты, Лика!..

Нежные недотроги-лепестки падали с куста, как белые слезы, на мягкое, сияющее золото Ликиных волос, рассыпавшихся по плечам и спине. Под ногами Лики будто кто разбрызгал молоко.

Отцветает черемуха!..

В ее июньском цветении всегда есть нечто запоздалое и суматошное. Она иногда отцветает в первой половине мая. И редко, очень редко вот в такое время, как сейчас. Весна удалась холодная и затяжная, потому и черемуха роняет поздний цвет. Она, казалось, на один день нарядилась в венчальное платье и, не успев повеселиться на собственной свадьбе, ускоренно отряхивается от богатого наряда, чтобы заняться своими детками – пуговками-ягодками. В ней, в черемухе, есть нечто девичье, целомудренное и такое же непостоянное, переменчивое. Начинает расцветать робко, стыдливо пряча в густой листве свои крошечные белые глазки, потом постепенно набирает силу и вдруг в какую-то ночь вся наряжается в ослепительно белое, распространяя окрест пьянящий, хмельной аромат. И, словно в отместку ей за такое буйство, солнце в такие дни обычно прячется в тучи, и люди говорят: «Холодом потянуло на черемуху». Но ей-то что! Цветет до того роскошно, что листвы не видно. Куда только прячется ее осенняя чугунная чернь?

И так же, как черемуха, вчера еще неприглядная, вдруг стала самой нарядной, ослепительной в момент цветения, так и девушка раскрывается с той же стремительностью, хорошея с каждым часом весны, набирая красоту и впечатлительность. И разве не в девичьих глазах разлита такая же нега, свежесть, прозрачность, как и в белых чашечках черемухи? И кто знает, может, с пьянящим запахом черемухи, с ее отмытой дождями белизною девушка вдыхает аромат самой жизни – всю ее новизну и необъятность?..

– Ай, Ликочка! – разбудила от грез тетушка Клавдия. – Вещи-то твои мать увезла. Из памяти вышибло, ей-богу. Я бы ей сказала. И пальто, и платья, как есть все из твоей комнаты. Как же ты будешь? Теперь уж не застать их на пристани. Ах, дура я, дура!

Лика молча прошла в дом.

В папиной комнате она долго стояла у шашечной доски с недоигранной партией. Когда им доведется доиграть эту сложную партию? Белые Ликины пешки занимали выгодную позицию. Папа тогда спешил на теплоход и допустил грубую ошибку. Хлопал потом по карманам пиджака в поисках очков, будто без очков не видел Ликиных наступающих на центр пешек. «Ишь ты, а? Жмешь, Лика. Ну нет, милая. Погоди – вернусь из рейса, выровняю позицию».

Навряд ли папа сумеет теперь выровнять позицию…

Шумейка

1

Все цвело, тянулось к солнцу, отцветало, и снова пробивалась новая поросль жизни там, где вчера еще гремели трактора на запоздалом севе яровых. Над отрогами таежного синехребетья колыхалось марево, похожее на легкую, невесомую ткань. По обочинам дороги пестрели цветы – розовые, фиолетовые, лиловые, синие с желтыми длинными тычинками, оранжевые, неприглядно-лохматые, колючие с шипами, как у осота, дурно пахнущие, как медвежьи вонючки, пушистые, махрово-грубые, наглооткрытые, стыдливо свернутые головками вниз, – пестрели они, распространяя окрест медовотерпкий запах. По низинам цвел разлапистый кустообразный донник, словно обрызганный молочной пеной. На дороге лежала толстым слоем пыль, и даже от слабого ветра она поднималась облаком, густо припудривая сочную зелень трав. Хлеба едва закрывали землю, отчего пашни смахивали на зеленые заплаты.

Шумейку не радовал ни веселый щебет птиц, ни разлив вешних цветов, ни простор, полный леса, ни торная дорога, по которой она шла в Белую Елань, – все было чужим, впервые встреченным. Вот она, родина Степана Вавилова!.. Подтайга. Сибирь. Хотя тут совсем не холодно, как она о том думала в Полтаве, но и нет на душе тепла от сибирского зноя. Степан ее не ждет; она явится к нему незваной гостьей. Вот уже четыре года, как они потеряли друг друга. Она думала, что забудет его, изживет из сердца, но ее почему-то тревожила неизвестность. Она хотела увидеть его своими глазами, напомнить ему тревожные дни декабря 1944 года, когда они вдвоем брели по степям Украины, обходя полустанки и станции, в поисках партизанского отряда. Тогда Шумейке было всего девятнадцать лет; она только что закончила медицинский техникум, когда грянула война. И он ее забыл, Степан?..

Когда Шумейка сошла с автобуса в Усть-Дарьиной и спросила у колхозника Трофима, с которым ехала из Минусинска, про дорогу в Белую Елань, Трофим ответил довольно неопределенно.

– Дойдете до первой елани, – говорил Трофим, разводя руками, затем сужая их, – дойдете до первой елани, возьмете левее. После первой елани надо свернуть вправо, а можно и влево, на объездную дорогу. После третьей елани, и как бы вам не соврать, я и сам не знаю, где вам лучше идти: верно, займищем лучше. А можно и зимовьем. Ежели мост стоит – проще пареной репы: шпарьте через мост, а там до Белой Елани – рукой подать берегом Амыла.

Шумейка понятия не имела ни о еланях, ни о займищах, поняла лишь, что дорога в Белую Елань путаная, кривая, как и вся ее нескладная жизнь. Вчера еще она проплывала угрюмые енисейские скалы, и у ней на душе было так хорошо! Она радовалась, что скоро доедет до места, встретится со Степаном, а вот тут, когда сошла с парохода, ей стало не по себе.

– Что вы называете еланью, займищем? – спросила она у бакенщика. – И как я найду дорогу, если их, как вы говорите, три?

– Экая несмышленая, пра-слово, – огорчился Трофим. – Я ж тебе говорю: дойдешь до первой елани, свернешь влево, а можно и вправо. Окромя дорог не будет, две и есть – займищем и зимовьем. Будет третья, та круто своротит в горы, стал быть в Ермолаевку, а там, далее, в райцентр. Так это ж в обратную сторону, голубушка! Стал быть держись белоеланской дороги – левой или правой. Ежли левой – выйдешь через две елани к мосту. Поглядишь там: стоит мост – крой дальше, и вся недолга. Но ежели мост рухнул – иди в обратную сторону к первой елани, на правую дорогу. И шпарь до леса-кордона. Там живет лесообъездчик Хазымов. Ежлив Хазымов переплавит на лодке через Амыл – тут тебе и Белая Елань.

Трофим подумал малость, поскреб пальцами в окладистой бороде, дополнил:

– Да вроде мост стоит, дева. А может, и рухнул: вечор еще вернулся «С–80», что шел в Белую Елань. Но ведь «С–80» трактор, а что ты? Невесомость. Пройдешь как-нибудь иль по затору перелезешь.

Долго еще коренастый рыжий Трофим на кривых, вывернутых наружу ногах, в броднях с обвисшими голенищами и в телогрейке под опояской, пояснял, как найти дорогу. И чем больше он пояснял, тем меньше понимала его Шумейка, одетая в простенькое пальто, с узлом за плечами. Ее большие синие глаза смотрели грустно и устало. Она так измучилась за дорогу от Полтавы.

Они стояли возле избушки Трофима. Невдалеке виднелись баки нефтехранилища МТС. Маленькая щупленькая старушонка, в клеенчатом нагруднике, босоногая и простоволосая, с такими же, как у ней, синими глазами принесла ей для ребенка бутылку молока.

– Вот тебе, дева, – сказала старушка, заворачивая в газету бутылку с молоком. – У те сродственники в Белой Елани али знакомые?

– Знакомые.

Она отдохнула на крылечке почты и пошла дорогою в тайгу. За поскотиной ей встретился старик с удочками. Его лысина поблескивала, как полированный медный таз, до того она была опалена солнцем. Он ее уверил, что до Белой Елани действительно рукой подать и что мост через Жулдет еще не рухнул.

Ухабистая дорога, извиваясь по мыскам, текла к реке. Невдалеке чернели конусообразные ели. Мост был отрезан разливом воды. Шумейка постояла, потом разулась и побрела с Лешей на руках, оголив по колени ноги.

Жулдет пенился, ревел в сваях, серебрясь каскадами брызг. Коренная вода, хлынувшая из подтаежья, вышла из берегов, заливая низины, курьи, отстаиваясь в логах, отражая в себе кудреватый ивняк с клейкой пахучей листвою и красный кустарник. Заматерелые тополя, увитые лебяжьими сережками пуха, стояли по левому берегу за мостом, как титаны, оберегающие утреннюю прохладу и сумрак зеленоватых вод. Птицы порхали с дерева на дерево, проносились плотными стаями в Усть-Дарьино, мелькая в косых лучах солнца черными хлопьями крыльев. Воздух был прозрачен и звучен. Где-то стукали топором, а чудилось, что стукают в тридцати местах с обоих берегов.

На мосту стоял человек в полосатой косоворотке и в брезентовых штанах, вправленных в болотные сапоги. Он внимательно глядел вниз, изредка покрикивая; «Левее, левее! Эге-ге, Матюшин, не прыгай, черт тебя, не видишь, что ли! Эй, верхние, чего вы там спите!..» На мосту он стоял, вероятно, давно. Брезентовая куртка, плащ-палатка, полевая сумка без ремней лежали на перилах. Сапоги его были выпачканы илом. Рядом с ним торчал воткнутый костылем в плаху длинный багор.

Взглянув на Шумейку и на ее ребенка, он кивнул ей головой, как старой знакомой, и снова стал смотреть вниз.

– А мне говорили, что мост рухнул, – сказала Шумейка, отжимая низ платья.

– Кто говорил? – быстро и резко переспросил человек в полосатой косоворотке.

– Там, в Усть-Дарьиной.

– А!.. Он действительно скоро рухнет. Пять свай вырубили. Теперь мост на весу, как в Ленинграде через Неву. Если пустить трактор, он завалится. И вообще мост построен неправильно. Река сплавная, а мост на сваях. Здесь нужно построить перекидной или на быках. Я пять лет доказываю приречинцам, что им легче построить новый мост, чем ремонтировать каждый год старый. Не стойте на середине!

Шумейка взяла свой узел, перешла на другую сторону моста, спросив у незнакомца, как ей скорее попасть в Белую Елань.

– Самолетом скорее всего, – ответил тот, не улыбнувшись.

– Да?

– Ну конечно! Если бы подвернулся реактивный, два раза чихнул бы – и Белая Елань. – И, взглянув вниз, прокричал: – Перекур! Эге-ге-ге, Матюшин! Пере-ээкур!.. Разводите костер, обедать будем. – И, повернувшись к Шумейке, облегченно вздохнул.

– Ну, теперь можно и поговорить. Значит, в Белую Елань? Должен вам сказать, эта Белая Елань, черт бы ее подрал вместе с потрохами, вот где у меня сидит, – шлепнул он себя по загривку. – Скажите там Вавилову, что прораб Таврогин земно кланяется ему, как старому другу, грехи которого никогда не простит. Я ему этот номер припомню, будь здоров.

У Шумейки разом прилила кровь к щекам, и она опустила глаза, будто прораб Таврогин уличил ее в чем-то постыдном.

– Снял людей на посевную, а вот уже середина июня, а людей все нет, – продолжал прораб Таврогин, усевшись на перила моста. – Когда же он, бирюк, отсеется, а? Бегемот в сапогах крокодила! Как он меня подвел, если бы вы знали! Тут вода прет, как из прорвы, а у меня… – Прораб Таврогин развел руками, скроив кислую рожу. – Во время посевной я двинул к нему в колхоз всех рабочих – шестьдесят человек, вытягивал его за уши, сивого, да разве «предивную-прорывную» вытянешь? Скорее сам вытянешься в восклицательный знак, а «предивная-прорывная» останется той же ленивой коровой, черт бы ее подрал. У него, видите ли, трактористы разбежались. Ну, а я при чем? Держи их, если можешь. Заинтересовывай человека, и он никуда не уйдет. Верно говорю, а?

Шумейка не знала, что и сказать. Леша, поглядывая то на реку, то на прораба Таврогина с черными глубоко запавшими глазами, смиренно помигивал. Он доволен был видом реки и рад был повозиться на мосту.

– Что же вы молчите? – удивился прораб. – Не люблю, когда не отвечают на вопросы. Есть, знаете, такие люди, которые не отвечают, а угадывают ответы. Вот так смотрит в лицо и ловит, как бы впопад ответить. А по мне, говори хоть горькое, да свое.

– Я ж не знаю, какие у вас отношения с Вавиловым, – проговорила Шумейка, с любопытством присматриваясь к поджарому высокому человеку, назвавшемуся прорабом Таврогиным.

– Самые разлюбезные отношения, – заверил Таврогин. – От всей души завидую Егорычу. Влип он по уши, так что и трактором не вытянешь. Мы вместе с ним начинали войну на западной границе, да по-разному кончили ее. Если бы он был стратег, он не стал бы на якорь в «предивной-прорывной».

Прораб Таврогин поскреб в затылке, покачал головой и, зажмурив глаза, затянулся сигаретой.

Снизу позвали его к артельному котлу. Он пригласил женщину с ребенком, но она отказалась, пошла дальше.

2

Навстречу Шумейке из тайги ползла лиловая туча. Сталкиваясь с упругими лучами солнца, она нехотя сворачивала в сторону, еще более ширилась, погромыхивая вдали глухими и долгими раскатами. На ее фоне темнела уродливая крона сосны и особенно ярко выделялась плакучая береза, распустившая до земли нарядные сережки. В зените стояло косматое черное облако, похожее на папаху горца. Оно как будто поджидало лиловую тучу, чтобы совместными усилиями потрясти землю.

Шумейка часто останавливалась. По ее лицу скатывались солоноватые градины. Заплечный узел оттянул ей ключицы. Сердце все сильнее стучало, нагнетая кровь к голове и вискам. Лицо у нее было смугло-розовое, еще совсем девичье, хотя у глаз успели сбежаться тонюсенькие морщинки, а углы полных губ чуть опустились, как у человека, не стряхнувшего с плеч горе. Маленький, чуть вздернутый нос с едва заметной горбинкой и обширный лоб, и особенно глаза, думающие, тревожные, без слов говорили о ее упорстве, выносливости.

На избитой дороге волчками вспыхивали вихри, оставляя крошечные воронки в пыли. Взад-вперед сновали жирные суслики. Вертясь в воздухе, то внезапно падая, то стремительно ввинчиваясь вверх, пели жаворонки, как это бывает перед грозою и дождем. А солнце жгло. Оно будто хотело выплеснуть на землю все тепло, какое недодаст потом в непогодье.

– О лихочко, где ж та Белая Елань?!

На пригорке росли березы, отбрасывающие тень на сочное дикотравье. Четыре березы росли из одного корня. Внизу они сплелись, как сиамские близнецы, а потом оторвались друг от друга, устремляясь каждая по-своему вверх. Средний ствол, затемненный двумя крайними, изогнулся коленом до земли, обойдя третью крутым изгибом и потом затемнив ее своей развесистой шапкой, отчего третья зачахла, вся покрывшись сучьями. Две крайних вытянулись, как по уровню – стройные, без сучков до вершин.

Шумейка смотрела на семейство берез, будто понимая их, как им трудно было вырасти из одного корня, как они воевали друг с другом за тепло, солнце, как ненавидели тень одна другой.

Взяв Лешу на колени, она стала кормить его степлившимся молочком, давая прикусывать рассыпчатое печенье. Наевшись и напившись, Леша стал играть в тени берез, а она все еще сидела на обочине дороги, устремив взгляд вдаль по дороге, о чем-то задумавшись. Она не видела, как туча, захватив половину неба, вплотную приблизилась к солнцу; не видела, как молния, чиркнув за ее спиною, на миг разрезала лиловую тучу на две половины. Она смотрела дальше, за пределы видимого и осязаемого. В ее широко открытых глазах не отражалось ни горечи, ни восторга картиной лета с надвигающейся грозой – глаза ее светились ожиданием чего-то значительного и важного. Казалось, они так широко открыты были потому, что где-то, быть может, вон за той разлапистой сосной, за стеной пихтача и ельника, что рос по берегам Амыла, там, где небо смыкается с землею, вот так же ищуще глядела другая пара глаз, заглядывая ей в душу через пространство и тревожа ее молодое сердце. Теплый ветерок обдувал ее лицо. Темно-русые волосы застилали ей то щеку, то лоб, но она все так же глядела вдаль странным взглядом.

Вдруг сразу все потемнело, будто землю накрыли черной шалью. Туча наползла на солнце; маленькое облачко слилось с большим. С ложбины потянуло волглостью, но птицы все еще пели. Жаворонок, как дымок выстрела, мелькнул над ее головой и упал в траву.

– О, хмара! Какая поганая хмара! – проговорила она, торопливо собравшись. Ребенок, почувствовав тревогу и страх матери, обхватив ее шею ручонками, прильнул к ее груди, как к единственной защитнице от всех напастей.

Ударил гром, словно лопнуло небо. И сразу же хлынул дождище – крупный, прямой. Дождевые горошины, упав на пыльную дорогу, взметнули вулканчики. Леша захныкал. Она остановилась, вытащила из узла суконную шаль, укутала ею сына и снова пошла вперед. И странно, в то время, когда она смотрела на тучу издали, она боялась ее. Но как только над головою прогремел удар грозы, она успокоилась. Лицо ее стало серьезным, готовым встретить любую напасть. Дождь лил и лил, а она все шла и шла. Когда на туфли налипло много грязи, она сняла их и пошла босая, печатая маленькими ступнями размякший чернозем. Мокрое штапельное платье, обтянув ее тело, холодило плечи и спину. Леша, с силой высвобождая руки, сердился, но молчал. Когда Леше удалось высвободить одну руку, она снова запрятала ее. Леша надул губки и, наверное, разревелся бы, если бы дождина не шлепнула его по шишечке носа.

На мостике через какую-то речушку Шумейка споткнулась и чуть не уронила сына, завязив ногу между плашками. Поднявшись на пригорок к развесистым кустам черемухи, она укрылась здесь под листвой, поеживаясь от дождевых капель, срывающихся с пахучих листьев.

Дорогою шел старик, разбрызгивая бахилами грязь и энергично размахивая рукой. Узкая с короткими рукавами телогрейка едва доходила ему до пояса – так он был высок и нескладен. Прямые плечи топорщились, как у ястреба крылья. На голове его припечатался изрядно выцветший поношенный картуз, бог весть какой давности, с лопнутым и сшитым нитками козырьком.

– Эге! Гостья? – спросил он, остановившись. Наклонив голову к плечу, он пристально посмотрел на Шумейку, потом подошел поближе, все так же присматриваясь. – Гостья! И офицер на руках! Здравия желаю!

– Здравствуйте, дедушка! Я хочу спросить: це шлях в Белую Елань?

Этот вопрос удивил старика. Он выпрямился, как на параде, и не менее торжественно ответил:

– Удивительный вопрос, понимаете ли. Если я иду оттуда, – значит, из Белой Елани. Все дороги, которые идут туда – в Белую Елань. И если вы, к слову сказать, путь держите дальше в тайгу, например, на прииск Благодатный, на Разлюлюевку, в Сухонаково или, к примеру сказать, гм, кхе, дальше нет никаких населенных пунктов в этом направлении. Тайга! Великая, неохватная, так сказать, астрономическая, медвежья. Сколь звезд в небе – столь в ней лесу. Соображаете? – И поставил перед своим носом указательный палец.

Помигав на старика с толстым висячим носом и рыжими усами, Леша миролюбиво прощебетал:

– Чис, чис, чис.

– То есть в каком смысле «чис»?

– Он говорит: часы, – пояснила мать. Она только сейчас заметила, что у старика не было левого уха. На щеке, чуть пониже того места, где была ушная раковина, темнел застарелый шрам – значит, ухо отрезали. На узком, сжатом с висков лбу тоже темнел рубец в палец толщиной.

– Часы? Гм! Удивительная штука. От горшка два вершка, а – часы. Современность. Люди зреют не годами, а часами. Молодец, добрый молодец. Время – кровь жизни, не выцеди ее, пока сидишь в пеленках, м-да. Ну а ты, дева, куда путь держишь?

– В Белую Елань.

– Чья будешь, позволь спросить?

– Я… Шумейка.

– То есть как Шумейка? В каком смысле Шумейка?

– Фамилия моя Шумейка. Я з Украины, с Полтавы.

– Э! С Полтавы? Великолепно! Значит, Шумейка? Очень приятно. Ну а я, как меня все зовут здесь, Кандибобер. Мамонт Петрович. Если путь держишь в Белую Елань, должна слышать про меня.

– Я сюда еду в первый раз, дидо.

– Едешь? – Кандибобер повел глазами слева направо, но не заметил никаких средств передвижения Шумейки, вскинул лохматые рыжие брови, помолчал. На чем же она едет? Наклонив голову, посмотрел за кусты черемух. Но и там ничего не заметил. – Едешь? А к кому, э?

Минута замешательства.

– Так вот… В отпуск.

– Э? С Полтавы в Белую Елань? Гм! Не близкий свет, знаете. Не близкий свет! Пожалуй, весь отпуск пройдет в дороге, а?

Шумейка тяжело вздохнула.

– Я вже тринадцать дней в дороге. До Красноярска поездом, а тут пароходом два дни и автобусом. А тут гай, хмара, гай, хмара, и все гай, гай, пид самое небо. Я ще не бачила ни такие громады гор, ни той Енисей; все такие большое, неохватное, как море или Карпаты. В Усть-Дарьиной попутчик сказал, шо до Белой Елани рукой подать. Я и пошла пеши. И все иду, иду, а Белой Елани нима.

– Рукой подать? Совершенно справедливо. Тут не больше двадцати километров с небольшим. А вот отсюда, до Гремучего ключа, можно считать, что вы дома. Перевалим через Лебяжью гриву, минуем сельхоз леспромхоза, заимку Спивакова – тут тебе и Белая Елань. Верст пять, не больше. От силы семь с половиной.

– О! – вздохнула Шумейка, наконец-то поняв, что значит по-сибирски «рукой подать».

– Значит, Шумейка? Ну а я, как выше сказано, Кандибобер. Фамилия смолоду была Головня, но тут уж народ такой, в рот им дышло. И с чего прозвали Кандибобером? Сам удивляюсь.

И, как бы утверждая важность своего сообщения. Кандибобер весьма энергично протрубил в носовой платок, похожий на отымалку.

– Я не из кержаков, – продолжал Кандибобер, – доподлинно выражаясь, зимою, перед Рождеством одна тысяча девятьсот одиннадцатого года, я, так сказать, упал в Белую Елань с этапа. Был сослан за умысел взорвать саратовского губернатора в его гнездовье. А – прошибся. Взрыв произошел не у губернатора, а в собственной мастерской: я краснодеревщиком был. Ну-с, как и положено, следствие, цапнули книжонки, то, се, а там – этап в Сибирь! Долго ли с нашим братом?

И, секунду помолчав, двигая рыжими бровями, дополнил:

– А вот тут, в Белой Елани, прикипел на всю жизнь. Предсказываю тебе то же самое. Сибирь – сторона с гвоздем. Как появишься в ней, так тебя как будто кто пришьет к Сибири. Не вырвешься. Так-то, дева Шумейка.

Кандибобер говорил чеканно, отсчитывая слова, как разменную монету, стоя перед Шумейкой навытяжку и пристально сверля ее своими маленькими глубоко запавшими глазами, похожими на буравчики. Дождь ничуть не беспокоил его, хотя и лился ему за шиворот.

– А… Вавиловых тут много? – спросила Шумейка, о чем-то задумавшись.

– Хо! Хоть лопатой отгребай.

– А… Егор Вавилов?

Старик щелкнул языком.

– Эге-ге-ге, и Егора Андреяныча знаешь? Знать, дошло до самой Полтавы! Занозистый мужик. Главнейший из кержаков, хотя и хвост у него изрядно обломан за тридцать лет советской власти.

– А Степан Егорович?

Кандибобер, пригнув голову на длинной жилистой шее, как бы к чему-то прислушиваясь, промолчал.

– Степан Егорович? Эге-ге-ге! Так вот про какого Егора ты спрашивала! Здесь. Где же ему быть? Мой полный единомышленник. Он – пред. колхоза, я – старший конюх. Э, а ты как знаешь Егорыча, а?

Шумейка смутилась и, не зная, как объяснить свой приезд в Белую Елань, сказала, что когда-то в дни войны встречалась с Вавиловым.

Маленькие, круглые, как шпульки, глаза старика, весело выглядывающие из глубоких впадин, метнулись по лицу Шумейки и, столкнувшись с ее настороженными глазами, виновато мигнули, прячась под метелкой бровей. Так вот в какой она отпуск едет!..

– А парень чей?

– Мой.

– А другая половина чья? Природа, дева Шумейка, из двух половинок – мужской и женской. Может, на прочих планетах есть люди из одной половинки, про то ничего неизвестно, а наша планета земная, скрозь из двух половинок. А глаза у офицера – вавиловские, дева Шумейка, в точности Степана Егоровича. Едучие, как редька.

Белая лента молнии, раздвоившись вилкой у тучи, резанула зигзагом мутный свод неба. Вслед за молнией ударил гром с раскатом, словно по небу в тридцати трех местах протарахтели по булыжнику железные бочки. Дождь хлынул как из ведра, пригибая ветви черемух и прибивая траву. Гремячий ключ вздыбился пузырями. С пригорка с шумом сбегал мутный поток, размывая дорогу.

– Ну, дева Шумейка, прополощет до селезенки. Пойдем, непогодь не переждешь. Тут вот, за Гремячим, тракторный вагончик. Завернем в гости к старому Зыряну, а там, глядишь, и дождь утихнет.

Делать было нечего. Шумейка пошла за Кандибобером в гости к старому Зыряну.

Невдалеке от мостика, на пригорке, стоял тракторный вагончик. Еще не доходя до вагончика. Кандибобер обратил внимание своей спутницы на тяжелый ЧТЗ, тянувший трехкорпусный плуг особой конструкции.

– Это вот чудо-юдо старого Зыряна, – сказал Кандибобер, ткнув пальцем по направлению трактора. – Дует теперь на ЧТЗ тремя корпусами без отвалок на глубину в полметра! А? Гляди, как надувается трактор, вот-вот разорвется от натуги, а тянет. Сам старый Зырян за рычагами.

Шумейка не могла поддержать Кандибобера! Она же фельдшер, не агроном. Да и на уме Шумейки совсем другое! Ей не до парового поля в полметра глубины!

Трактор подошел к концу загонки и остановился на повороте, в трех шагах от Кандибобера и Шумейки.

– Тянет ЧТЗ-то? – Кандибобер кивнул головой на плуг, некогда сконструированный полеводом Мальцевым из колхоза «Заветы Ленина» Курганской области.

Старый Зырян, в дождевике с капюшоном, поглядывая на незнакомую женщину, сошел с мостика и, косолапя, прошел мимо плуга, а тогда уже, усадив вместо себя молодого тракториста, который сидел на подкрыльнике, махнул рукой, чтобы продолжали пахоту, подошел к Мамонту Петровичу.

– Тебя вот, Петрович, Маремьяна Антоновна сколько лет тянет за нос, а ты так и не уяснил себе: куда же она тебя тянет?

Кандибобер отряхнул мокрую фуражку, фыркнул носом, но ничего не ответил старому Зыряну.

– А вот ЧТЗ знает, что тянет и куда тянет.

– Это с какой стороны понимать?

– Со всех сторон, Петрович, понимай, как можешь. – И взглянув на Шумейку прищуренными глазами, спросил: – Ко мне? Что же вы с малым-то, а? Дождина-то переполощет, простудите.

Не доходя до тракторного вагончика, Кандибобер не удержался и вдруг бухнул:

– Хотел бы я знать, Зырян, какой сегодня сон приснился нашему Егорычу, а?

– С чего тебя потянуло на сны Егорыча? – буркнул старый Зырян.

– Имею такую сонную чувствительность, Аркадий Александрович. Это вот, товарищ, – Кандибобер кивнул на Шумейку, которая шла вслед за стариками, сама не своя, сгорая от стыда и от того неловкого положения, в которое она попала, – Шумейка с Полтавы. Фронтовая подруга Егорыча…

– Как?! Как?! – Старый Зырян остановился, круто повернувшись к Шумейке. – Фронтовая подруга?

– Да.

– Вон оно какие дела! – покачал головою старый Зырян, отбросив на спину капюшон.

3

Гроза стихла, но мелкий дождичек все еще пенил лужи. Шатровые двускатные черные крыши, видневшиеся в низине, вздымались над землею в каком-то беспорядке. Слева по хребту чернел хвойный лес, справа, в березовой роще, торчали в зелени трав черные кресты кладбища.

И это деревенское кладбище, и хмарь леса, и черные крыши домов – все, решительно все было чужим, незнакомым, навевающим тоску и страх. Так вот она, Белая Елань, куда Шумейка стремилась всеми помыслами души, воображая, что Белая Елань если не райский уголок земли, то во всяком случае нечто необыкновенное! А тут такая серость, чернота, мутнина!.. И здесь живет Степан, ее девичья любовь? Как он тут живет? И чем он живет в глухомани? Кандибобер так много наговорил ей о нравах и характерах старожилов стороны Предивной, что ей стало не по себе. Что за Агния, законная супруга Степана? Она уже познакомилась с отцом Агнии, старым Зыряном. Он такой отзывчивый старик! Почему Степан почти ничего не говорил ей об Агнии, как она ни расспрашивала его. Любит ли он ее?

Если она ошиблась в Степане, она проклянет тот день и час, когда впервые встретилась с ним возле хутора Даренского!

– Агния Аркадьевна, – говорил меж тем Кандибобер. – Всю тайгу искрестила вдоль и поперек.

– Она молодая?

– В соку. Как на погляд, как по силе – доброму мужику впору.

Шумейка невольно покраснела, опустив глаза в землю. Она еще не привыкла к таким откровениям попутчика.

– Как вы с ней поделите Егорыча – ума не приложу.

Шумейка вовсе не намерена делить Егорыча.

– Сердце нельзя разделить, Мамонт Петрович.

– Как сказать, дева. Моя Маремьяна, теперешняя моя супруга, тоже клялась, что не подпустит меня на ружейный выстрел. Как и водится, выждал момент, моей стала. Вот уже двенадцать лет, как моя.

– И она вас любила?

– Всякое приключалось. Любовь не краюха, не откусишь, ежели в рот нече положить.

С подола мокрого платья Шумейки стекала вода. Ее голые ноги, чуть не по колено выпачканные грязью, оставляли на обочине дороги глубокие вмятины. Темно-русые волосы прядями липли на ее висках и лбу.

Возле дощатого забора, придерживаясь руками за драннощепины, выбирая места, где посуше, шла соседка Кандибобера, Устинья Степановна, в красном платке, румянящем ее широкое плоское лицо с белесыми, едва заметными отметинами бровей.

Посторонилась, заглянула на ребенка.

– Никак ребенком обзавелся?

– Соответственно, Устинья Степановна.

– То-то познаешь счастьице.

– Счастье, Устинья Степановна, бескрылая птица. Как воздух! Напахнет, дыхнешь, не успеешь отведать, и – нету!

– Бит да умен, два угодья в нем. А в те, Кандибобер, все три угодья.

Польщенный похвалой соседки, Кандибобер пошел дальше, балансируя у забора.

Когда Кандибобер ввел Шумейку в ограду, на резном крыльце между двумя столбиками показалась, как в раме, высокая женщина с засученными по локоть рукавами. Ее горбатый нос, похожий на рукоятку бритвы, и тонкие поджатые губы, особенно тяжелый подбородок, говорили о ее властном, неуживчивом характере.

– Где пропадал, мерин?! – зычно подала она голос, уперев одну руку в бок.

Кандибобер сразу же посутулился, стал как будто на вершок ниже своего роста и, к удивлению его спутницы, заговорил сиплым, незнакомым голосом:

– Позволь молвить, Маремьяна Антоновна. Сейчас изложу полную информацию.

– Я те изложу! Где солома?

– Нет соломы, Маремьяна Антоновна. Все тока обошел.

– Какие тока?

– За Гремячим.

– Скажите, куда его черт утартал! Нет соломы – паяльную лампу нашел бы. Я же сказала, у старого Зыряна есть паяльная лампа, чтоб тебе лопнуть. Боров-то ждет ножа. С утра не кормлен.

– Ты погоди, Маремьяна Антоновна. Вот зашла дорожная женщина.

Прищурив бельмоватый глаз, Маремьяна Антоновна пригляделась к незнакомке, сошла с крыльца. Она не стала спрашивать пришлую, откуда она и куда – какое ей дело! Своих хлопот полон рот. Кивнув головою на крылечко с выскобленными до желтизны приступками, указав супругу, чтоб он почище обтер о соломенный мат свои рыжие бахилищи с отвисшими голенищами, спровадив его в избу, ввела за ним Шумейку. И все это не спеша, чинно, будто совершала некий обряд.

В крашеной избе густо пахло творогом, жужжали одинокие мухи. К лавке был прикручен пузатый сепаратор. В эмалированном ведре под марлёю стояло молоко обеденного удоя от знаменитой на всю округу Маремьяниной коровы, Даренки, трехведерницы. Даренка давала от тридцати до сорока литров молока, чем и жила Маремьяна Антоновна, своеобразная единоличница в колхозе. Выработав с грехом пополам минимум, а чаще и не вырабатывая, Маремьяна жила лучше всех работяг. Она продавала молоко приискателям и рабочим леспромхоза по двойной цене, да еще разводила его водичкой. Оттого-то сундуки Маремьяны ломились от добра! Водилось и золотишко.

На столе, застланном узорчатой скатертью с длинными гарусными бахромами, в стеклянной кринке иссыхали оранжевые огоньки вперемешку с пахучими ирисами. На полу самотканые половики в крупную клетку. Во всем чувствовался тот особенный порядок, свойственный одиноким старикам, которые, вставая утром, до вечера ходят по одной плашке, ступая с носка на пятку.

– Издалека? – опросила Маремьяна, поведя глазом на Шумейку.

– С Украины.

– Ишь как!

И повернувшись к Кандибоберу:

– Ну?! Боров-то ждет ножа.

– Ждет? Вот еще статья, а? Я так соображаю, Маремьяна Антоновна, содрать бы с него шкуру. По всем статьям полагается, гм, кхе, содрать. Каждая шкура на учете. А палить… Как бы участковый не припалил нам хвост с фланга закона, а? Смыслишь?

Красиво подбоченясь, Маремьяна Антоновна ласково улыбнулась той многообещающей коварной улыбочкой, за которой кто знает, какие таятся каверзы! От ее бельмоватого щурого глаза до мясистого подбородка масляным потоком стекла улыбочка, притаившись в губах, открывающих верхний ряд стальных зубов. Единственный глаз Маремьяны Антоновны, не утративший зоркость, прошелся алмазным зерном стекольщика сверху вниз по Кандибоберу, словно расчленяя его на две половинки. Кандибобер чуточку попятился, но попал петелькой на крючок пальца супруги, которая подтянула его к себе, как пескаря на удочке.

– Каждая шкура на учете, говоришь?

– Соответственно.

– То-то ты меня и манежил! А я-то жду, жду…

– Да я же искал. Все ноги избил.

– Искал? Так ты искал? А ну, выйдем во двор! – И, кивнув головою на крытую охрой дверь с медной надраенной скобой, увлекла за собой в сени заметно струсившую «вторую половину жизни».

Шумейка сжалась в комочек на диване подле Лени, невольно жалея несчастного Кандибобера. Вот так любовь Маремьяны Антоновны и Кандибобера!

А в сенях:

– Всю мою кровушку!.. Всю мою жисть!.. Придет, нажрется, и хоть трава не расти!.. Да ты что, кормить я тебя обязана, что ли? Обихаживать? Паршивца такого!

– Маня, Маня! Да ты погоди… Манечка…

Кандибобер вылетел из сеней к ограде, как стрела, пущенная из лука, и, не оглядываясь, вздымая брызги в огромной луже посредине улицы, помчался в проулок с резвостью стригунка. И в этот же момент из-за поворота дороги завернул в проулок кто-то в рессорном тарантасе с железными подкрылками у колес. В ходке ехали двое: один широкий, с вожжами в руках в брезентовом дождевике; второй на голову ниже первого, в темном плаще и в кепи блинчиком. Каурый иноходец, вздернув гривастую голову к дуге, размашисто бросал стаканы копыт в грязь. Шумейка видела, как Кандибобер, заговорив с человеком в дождевике, что-то показывая ему на свой дом и на дорогу, махал руками, как крыльями, потом он посторонился, а тот, с кем говорил, спрыгнув с тарантаса, быстрыми шагами направился в сторону дома Маремьяны.

Это был он, Степан! Ее Степан!

Вся напружинясь, прижимая ладонь к груди, не чувствуя, как истошно забилось сердце, то бледнея, то краснея пятнами, она смотрела в окно широко открытыми глазами. Он ее увидел. Остановился, развел руками, словно хотел обнять ее через пространство, потом шагнул, спотыкнулся, выпрямился во весь свой богатырский рост, тая летучую веселинку в толстых губах, подошел к палисаднику и, весь подавшись вперед, встретился с ее глазами. По обе стороны ее лица, прильнув к щекам, краснели герани, за ее спиною колыхалась белая занавеска.

– Миля?! Миля?!

Скорее почувствовала, чем услышала Шумейка, вздрогнув всем телом: холодило мокрое платье. Она что-то хотела сказать, но, беспомощно опустившись на лавку рядом с сепаратором, закрыв ладонями лицо, вся сжалась в комочек. Горечь, обида, давнишние тернии ожидания, сполохи апрельских ночей, когда она, роняя слезы, до утра просиживала у плетня хаты, скованная тревожной думой: «Вернется ли к ней Степан?» – все это как-то сразу хлынуло на нее, схватив спазмами горло. Как много довелось ей выстрадать за свою нескладную любовь, и как мало она видела счастья!

– Миля!..

Она подняла голову. В рамке дверей, пригнув голову у притолоки, стоял Степан. Черные узко поставленные глаза, смуглое прямоносое лицо, углистые широкие брови, смыкающиеся у переносья, дождевик нараспашку, медные пуговицы поношенного кителя…

– Миля!..

Она хотела что-то сказать, но солоноватая перламутрина слезины, щекоча, скатилась на ее вздернутую губку, в ямочку…

Грубоватые мужские ладони легли на ее плечи и с силою притянули ее к дождевику. Напахнуло сыростью ила, истоптанной травой и еще чем-то вязким, горьковатым, как прелая солома.

– Степушка!.. Ридный Степушка!..

И сразу же, жарко дохнув, твердые обветренные губы прижались к ее полураскрытому рту, поцеловали в зубы, в нос, в щеки. Хмелем ударило в голову; она почувствовала, как зазвенело в ушах, и, пьянея, теряя силу, повисла на его руках, запрокинув голову. И только сейчас сквозь слезы увидела все его лицо, обросшее черным жнивьем, ввалившиеся щеки, пропыленные кирпичной пылью загара, глыбу упрямо нависшего лба, – какое она всегда видела, когда думала о нем. Живчик передернул его щеку и веко правого глаза. Он что-то хотел сказать, но, судорожно глотнув, прокатил комок по горлу, отчего кадык поднялся и опустился.

– Миля!..

– Ни одного письма!.. Хоть бы какая весточка!.. Я так ждала!.. Я все время ждала!.. Я столько ждала!.. Хоть бы какая весточка!..

И ручьями полились слезы, облегчающие сердце. Он гладил ладонями ее вздрагивающие плечи, с жадностью вдыхая знакомый запах… На диване проснулся Леша и, подняв черную головенку, испуганно уставился на чужого человека, который почему-то прижимал его маму к себе.

– Дюсь, дюсь, дюсь! – выпалил Леша, округлив глазенки.

Он и она враз повернулись к дивану. Он – с недоумением, помигивая, будто спрашивая: «Ребенок? Чей ребенок?» – «Твой сын!» – ответили ее мягкие глаза.

А в это время Маремьяна Антоновна, притаившись в сенях, жадно прислушивалась к их разговору. Так вот какую гостью ввел в ее дом непутевый Кандибобер! Что же будет с Агнюшкой? С ее милой крестницей? Немало добра перепало Маремьяне Антоновне от крестницы. Но и крестная не осталась в долгу. Всеми правдами и неправдами помирила ее с мужем!

Дочь Маремьяны, Мотя, заведуя белоеланским почтовым отделением, не пропустила ни одного письма Шумейки. А было много за зиму писем от Шумейки! И каких писем! Более всего Мотя боялась, как бы Степан не стал разыскивать свою фронтовую любовь.

– Это Леша. Твой сын, Степа, – донеслось из избы.

– Леша?! Мой сын?!

– Я же писала тебе, Степа.

– Ты писала? Я ничего не получал! Ни одного письма.

– Как же?.. Я стилько писала!..

«Накося, выкуси», – с ехидцей подумала Маремьяна.

Чего-чего, а Маремьяну не учить, как заметать следы. На большой грех она не пойдет, но к маленьким сызмала пристрастилась. «Маленьким» грехом она называет проникновение в чужие тайны, потихоньку пакостить тому, кого невзлюбит. Случается, если ей какая девица поклонится в ноги приворожить парня, она, взяв соответствующую мзду натурой, пустит в ход весь свой арсенал хитрости и так или иначе, а женит парня. А если надо, то и разведет.

«Как частит-то, как частит-то! Что твой пулемет», – с неудовольствием отметила Маремьяна.

– Шумейка, ты моя Шумейка!

– Я все Шумейка, Шумейка, твоя Шумейка!

– Где ж твоя скрипка? Оставила?

– Ни! Как же я могу без скрипки! Я вже Лешу учу музыке. Он такой понятливый, Степа. Взглянь – у него твои глаза. Такие едучие, вавиловские, с отметиной. Чемодан я оставила в Усть-Дарьине у колхозного конюха Трофима Поликарповича. Такой добрый старичок! Ехал со мной из Минусинска и все говорил о Лешачьих скалах. Там такая жуть на Енисее. И звезды лежат на скалах. Правда, Степа! Когда смотришь на них с берега, кажется: звезды на скалах. Но где же мои письма, Степушка?

Когда Степан взял на руки Лешку и заглянул ему в глаза, случилось то, чего он и сам не ожидал. Сразу как-то обмякло сердце, ему стало так приятно: у него на руках был сын, его сын… от Шумейки.

…Есть, говорят, у любви какое-то шестое чувство. Ни осязание, ни зрение, ни слух, ни вкус, ни обоняние не могут проникнуть в тайник сердца, как и что там? Любовь проникает всюду.

Когда еще Степан вошел в избу Маремьяны Антоновны, Шумейка, взглянув на него, скорее почувствовала, чем увидела, что Степан не тот, совсем не тот, каким она знала. Что-то было в нем согнутое, натруженное. В его усталом взгляде, во врезавшейся складке между бровями, в жалостливой улыбке обветренных губ было что-то чужое, наносное.

Они шли сторонкой к главной улице, держа путь к дому родителей Степана. Он нес Лешу.

– Как ты переменился!

– Да, есть немного, – вяло ответил Степан, вздохнув во всю грудь. – Есть немного. Досталась мне Предивная. Но ничего, вытянем.

Бесстрастная вялость Степана оскорбила Шумейку. Она остановилась у тополевого палисадника избы Мызниковых, сказала, что она заехала в Белую Елань, чтобы повидать его, но не для того, чтобы липнуть к нему, как липучка к платью.

– Я не репей, не пристебнусь.

– Я совсем не о том, Миля!

– Боже ж мой, зачем я тико ехала в такую даль! Все от поганого сирдца, шо ное, та стогне, как гай в бурю.

Он взял ее за руку. Она увидела, как живчик снова передернул его бурую щеку, поросшую черной щетиной.

А из квадрата окна мызниковой избы, как из скворешни, высунувшись по груди, русокосая Ирина в пестрой кофточке, приоткрыв тонкогубый рот, полный беличье-мелких зубов, вся насторожилась, так и впилась в Шумейку.

– Ты что, Ирина? – спросил Степан.

– Так… ничего… Колька где-то пропадает. Вот смотрю.

– Что не с телятами?

– Так гроза была и дождь.

– Пасти-то разве мешает дождь?

– А што им подеется, телятам? Сами пасутся.

– Вечером – в правление. Слышишь?

– Не глухая!

Ирина попятилась и захлопнула створку.

А в избе между невесткой и свекровкой произошел такой разговор:

– Ой, что я видела! Егорыч-то, пред, никак жену новую привез из района! Вот тут-та, у палисадника, стоит и уговаривает ее, обихаживает, как не знаю кого. «Миля! Милушечка!» – интересно! И такая в голосе мягкость, как у того кота.

Свекровь разогнула спину над корытом, утерла руки о холщовый фартук.

– Не поблазнилось?

– С чего! Провалиться!

– Знать, сбылось. Все верещала Таисия Хлебникова – не жить Степану с Агнией Аркадьевной. Характеры у них разные, грит. А по мне: характер у всех одинаковый. Есть который объезжен, который не объезжен.

– Так уж, одинаковый. Сколь людей – столь характеров.

– Ты ить тоже на Степку заглядывалась.

– Когда? Выдумают же!

– Чо выдумают? Я-то небось на выдумку не остра. А вот у те, что ни день, то выдумка.

Ирина, поводя красивыми полными плечами, прошла в горницу, посмотрела в зеркальце, поплевала на мушиный засев, потерла его ладонью, еще раз взглянула и, как видно, не вполне удовлетворившись отражением собственной физиономии, швырнула зеркальце на столик, вышла на крыльцо и еще оттуда посмотрела вслед Степану и незнакомке, как они, о чем-то разговаривая, перебирались обочиной проулка к главной улице. Более всего ее удивило то, что Степан нес на руках ребенка, как городской человек: в деревне так не принято.

Застегнув кофточку, протопав по скрипучим порожкам крыльца, она сошла в ограду и, не задерживаясь, наметом перепрыгнув через почерневший заплот, поспешила к соседям Шумковым с новостью, на ходу поправляя развившиеся на сенокосе кудряшки волос.

4

И, как водится в деревне, не прошло и часа, как вся нижняя улица и акимовская забегаловка знали уже, что к Степану Егоровичу приехала вторая жена. Разливу этой вести не в малой мере посодействовал длинновязый Кандибобер, у которого, по определению его супруги, не задерживалась теплая водичка. Отмахивая метровики, будоража грязь в улицах, он успел за час обежать домов семнадцать – благо было заделье: поиски паяльной лампы! – и везде, как бы между прочим, заводил такой разговор:

– Любопытная встреча, знаете ли!

– Какая? – спрашивали у него.

– Иду, значит, из-за елани, вижу: стоит под кустом черемухи, как вроде на распутье, женщина с ребенком. Ну, подошел, поприветствовал, и, представьте, у ее парня – вавиловские глаза! Точь-в-точь Степан Егорыча!

– Что вы?!

– Истинно.

– Кто же такая?

– Вот с этого пунктира начинается туманность новой звезды, знаете ли. – Как известно. Кандибобер увлекался астрономией. – Ее зовут – как бы вы думали, а?

– Да черт ее знает, как ее зовут!

– Знает ли черт – сомневаюсь. А вот я знаю. Ш-у-м-е-й-к-а! э? Имейте в виду, не Шумкова, а Ш-у-м-е-й-к-а, так сказать, полтавчанка. А? Что?

Если Кандибобер встречался с бабами на улице, то разговор шел по другому руслу.

– Ну-с, бабоньки, едрит-твою в кандибобер, на вашем горизонте показалась туча!

– Какая туча?

– Коя затмит вас.

– Вот диво-то, где же эта туча? – И бабы, подняв головы, смотрели в небо.

– Не туда смотрите. Глядите в оба по улице, едрит-твою в кандибобер! – И переходя на таинственный бабий шепоток: – К Егорычу, кхм, кхе, так сказать, приехала пешим ходом из Полтавы боевая подруга по фамилии Шумейка. Имейте в виду: не Шумкова, а Ш-у-м-е-й-к-а!.. Глаза!.. взглянешь – помнить будешь: во какие, да синие, как, м-м, достаточно синие. Представляете? С лица хоть воду пей: молочная зрелость.

– Пра-слово?

– Не молод врать.

– Ты и соврешь – не дорого возьмешь.

– В таком случае, я, собственно говоря…

– А кто она, Егорычу?

– Соображайте.

– Вот диво-то! А как же Агния?

– Как отжившая статья, Аркадьевна посунется в сторонку, а?!

– И молодая?

– Говорю же: молочной зрелости. Как цветок, вчера распустилась и уже, так сказать, дала внушительный плод. И у плода – вавиловские глаза! Э?

Но надо же было случиться так, что Кандибобер на обратном пути, на стыке проулка с главной улицей, встретился с Марией Спиваковой. Она шла с фермы. Статная, полногрудая, в темном платье и, как всегда, настроенная насмешливо. Ведь знал же ее характер Мамонт Петрович – заковыристый, цепкий, едучий, прилипчивый, так нет же, не утерпел, заговорил:

– Почтение Марии Филимоновне!

Мария Филимоновна прошлась черным глазом по Кандибоберу, как швея иглой по строчке.

– Куда с лампой-то?

– Да вот, Маремьяна Антоновна обязала.

– Палить борова?

– То есть в каком смысле палить?

– Известно в каком! Все бы вам сальца со шкуркой!

– По мне, Филимоновна, хоть со шкуркой, хоть без шкурки, лишь бы сальца. Впрочем, Антоновна сейчас находится в расстройстве духа и потому петуха не зарежет. А я и подавно.

– Опять двадцать пять, дружба врозь?

Кандибобер что-то хотел сказать, но поперхнулся. До чего же любопытен народ! Никакой гвоздь не спрячешь – непременно узрят. Вся деревня знает, что не проходит недели, как они с Маремьяной Антоновной делят горшки и черепушки, запираясь – один в переднюю избу на диван, другой в горницу, и там живут, обходя друг друга, как солдаты двух воюющих армий. В такое время в их доме царит хаос первоздания. Они подолгу спорят, уточняя и утверждая правила внутреннего распорядка: кому утром доить корову, кому вечером, кому в обед, кто должен присматривать за курицами, индюшками, гусями, поросятами, кто и когда обязан скоблить в сенях и на крыльце. В дни таких междоусобиц зачастую корова уходит в табун неподоенной; гуси беспрестанно гогочут, надоедая соседям; дед Аким Спиваков, чья изба начинает «забегаловку», хворостиной гоняет поросят Маремьяниных, и вообще творится черт знает какая неурядица! И что обиднее всего, в такие дни Кандибобер до того тощает, что еле ноги волочит: то обед не успевает сготовить для себя, то печь занята, то хворост вышел, то посудина прибрана в горницу супруги, куда ему путь заказан.

– На сей раз мы в миру, Филимоновна. Но вот встретил я в некотором роде фронтовую подругу Егорыча…

Крючок был заброшен, Мария насторожилась. Ее глаза лучатся неистребимым огоньком любознательности. И как же она хороша, Мария Спивакова!

Чавкнув грязью, Кандибобер переступил с ноги на ногу, как застоявшийся мерин в стойле. Делать нечего – надо выкладывать новость. Как-то ее встретит норовистая Спивачиха!

– Да вот, Егорыч, так сказать, м-да…

– Что Егорыч?

– Встретил вот пришлую женщину…

– Какую?

– Говорит, из Полтавы.

– Из Полтавы? Кто?

– По фамилии Шумейка.

Вер! Рука Марии легонько просунулась под руку Мамонта Петровича.

– Отойдемте в проулок, Петрович.

– Мне бы к дому надо, Филимоновна.

– Дом не козел – в лес не убежит.

Они отошли за повислую ограду Ухначевых, откуда виднелась залитая солнцем, щебетом птиц, мычанием коров обширная пойма, поросшая кудрявым подорожником по тропам. По берегу, там, вдали, зубчатою стеною стоят величавые ели и пихты, как великаны в остроконечных шлемах. За их спиною, толпясь, вольготно развалившись ветвями, заросли черемушника, калинника, ивняка, боярышника. А над всей падью, сотканное из тончайших паутин, струится волглое марево, поливаемое щедрым солнцем, склонившимся в заполуденную грань. Редкие облака, подзолоченные снизу, замерли высоко в небе. И только на северо-востоке, где-то над Амылом, виднеется мутнина тучи. Сразу под горою папахами возвышаются копны сена.

Три пестрые коровы и одна красная безрогая, с раздувшимися боками, бродят среди кустарников по обочинам горы. Пахнуло мятой и прелым сырым запахом низины. Над заречьем вьется кудреватый дымок, стелющийся по зубцам прибрежных елей.

Скрестив на груди полные загорелые руки с ямочками на локтях, Мария слушает Кандибобера. В ее толстых губах копится язвинка смеха.

– И – все?

– Соответственно.

Поздно почуяв промашку, Кандибобер шлепнул себя ладонью по морщинистому загривку.

– Ну приехала эта Шумейка, ну встретились они, поцеловались в засос, аль так, а – вам которое дело? Иль вас припекает слепневая нуда, что вы машете хвостом?..

– Я, Филимоновна, не мерин…

– Истый мерин! Про меня-то что несли на неделе? «Мария-то Спивачиха убивалась по Михаиле, а тут, подумайте, вышла за Пашку Лалетина» – И повернувшись грудью, приблизившись вплотную, искря бесстыжими глазами: – Аль вас завидки берут?

У Кандибобера побагровело лицо, словно от натуги, брови поползли на лоб.

Он еще раз шлепнул себя по загривку, как бы поучая, чтобы впредь не встревать в разговор со Спиваковой.

– Вон видите ту березу?

– Вижу. А – что?

– Не сидели под ней ночью?

– Гм. Кхе. Не доводилось.

– А я сидела. Тогда я еще в седьмом классе училась. И вот… ночью сидела под березой. Кругом такая шумливость: лес шумит, шумит, а над березой звезды, да такие рясные и ясные, как ровно омытые! Потом деревня стихла, а лес все шумел. И звезды стали ярче и гуще. А я все лежу, вот эдак раскинув руки. И так мне чего-то хочется, аж сердце щемит. Сама не знаю, чего хочу, а слеза так и катится по щеке. Угадайте, чего я хотела?

– Не могу сказать, Филимоновна.

– А! Тогда не встревайте в чужую жизнь, коль не знаете, с чего начинается любовь.

Остановившиеся глаза Кандибобера свирепо уперлись в злополучную березу, будто хотели срезать ее.

– Выдру-то продали?

– То есть какую выдру?

– Да ту, которую колдовством взяли?

– Я? Выдру? Колдовством?!

– Как будто не понимаете!

– Что ты! Что ты! Филимоновна!

– Не пужайтесь! Видела своими глазами, хоть выдры и под запретом, а вы ее цапнули в Малтате у Мельничной плотины. Вспомнили? Надо бы мне, дуре, разблагостить по деревне, да язык у меня не трепливый. Вот ведь беда-то!.. Не там я уродилась.

– Едрит-твою в кандибобер, кажись наша корова! – Кандибобер кинулся вниз, срезая каблуками бахил траву по взгорью.

5

– Видела?

– Кого?

– Иль за работой все забыла?

– Что ж еще видеть? Мое дело – работа.

– Так доработаешься – спать не с кем будет.

На круглых пухлых щеках Устиньи Степановны – ямочки, ровно кто пальцем ткнул в обе щеки.

У Агнии что-то подкатилось под ложечку и так это заныло.

– Знать и впрямь не видела? Ну и краля! Телом не так что бы полная, но – сдобная, как ватрушка. Глаза больно завлекательные. Я заглянула – обожглась. Синее моих. И ресницы, как ровно бычьи понатыканы: длиннущие, а у зрачков – точечки. Истинный бог, не вру. Ну и ну! Видела красавиц – такую первый раз.

У Агнии подкосились колени, словно кто ударил ребром ладони по поджилкам. Едва отошла под навес. Присела на порожний ящик. А пальцы мнут цветастое платье, скребут, словно что-то ищут.

– Ее фамилия – Шумейка.

– Шумейка?

Вот она, змея подколодная! Приехала. Комок подкатил к горлу. Хоть бы слезу выжать – облегчить сердце.

– Увел ее к своим. Как-то еще встретит Аксинья Романовна!

Черные брови Агнии дрогнули. И в самом деле – есть же Аксинья Романовна, Егор Андреяныч, да мало ли родичей? За мужика надо драться, коль к тому час подвел.

– Взглянуть бы, как они встретятся.

Васильковые, круглые глаза Устиньи Степановны пронизывают до сердца. Широкий луч солнца, пробиваясь сквозь расщелину в крыше, полосою клинка режет подол платья.

6

Густились тени. Улица пошумливала вечерней суетой. На двух телегах с шумом и летучим тающим говором проехали колхозники лалетинской бригады, на ходу спрыгивая каждый возле своего дома. Агния шла к дому и все слышала, как пели Анка Валявина и Груня Гордеева – обе румяные, видные собой, в полинялых отгоревших платьях, старые девы, из-за которых не в одном доме бабы перецапались с мужьями.

Анка смотрела прямо на Агнию черными глазами, голосисто вытягивая знакомую песню:

Ой вы, грезы, мои грезы,

Зо-олотые сказки…

Про-олетела-а мо-олодость

Бе-ез лю-убви и ласки…

Что со мной случила-ся-а?

Я сама не знаю…

В ночь по-одушку мо-окрую

К се-ердцу прижи-има-аю-у…

И сразу же, тут в улице, на глазах у всех, ручьем хлынули слезы. Опустив свою несчастную голову, ускоряя шаг, Агния торопилась к дому, сопутствуемая сострадательными взглядами сельчан. Она не видела, как открывались створки то в одной, то в другой избах, как Авдотья Романовна, сестра Аксиньи Романовны, жена Павла Вавилова, погибшего под Ленинградом, стоя у открытой калитки, засунув руки под холщовый фартук, смотрела на нее печальным взглядом, а у самой горем выжатые слезинки, пристывшие у подглазья, поблескивали вечерними росами. Не сладка вдовья жизнь, но и не сахар, когда мужик бежит из дома.

Встретила мать, суровая Анфиса Семеновна, такая же рослая, черноволосая, прямая и ширококостная, как и Авдотья Романовна.

– Знаешь?

– Слышала!

– Ну, вот…

В просторной ограде, обнесенной заплотом в лиственных столбах, петляя в багрянце угасающих лучей, более обыкновенного жужжали хлопотливые труженицы-пчелы, летящие то с крошечками желтой поноски на лапках, то с клейким пахучим прополисом, суетились на летке, деловито обнюхивались, то густо шли в пойму, к цветущему доннику, щедро выделяющему нектар после пригрева солнца, набирались живительной влагой и, отяжеленные, довольно жужжа, возвращались в ульи, торопясь залить прозрачные восковые соты переработанным нектаром жизни.

На другой день вечером, когда уснули тени, по прохладному таежному сумеречью, дохнувшему в улицу из тайги, пришел домой Степан.

Еще в ограде он встретился с Анфисой Семеновной, перекинулись колкими немирными словами, взаимно жалящими друг друга, и, чуть задержавшись в темных сенцах, наливаясь непомерной тяжестью, переступил порог на половину Агнии. Ни Федюхи, ни старого Зыряна не было дома…

Тюлевые шторы на трех окнах, хватаемые ветерком, пучились в комнату. Тяжелые коричневые часы с двумя гирями под стеклом белели эмалью круглого циферблата. Пахло каменным зверобоем и фиалками до того резко, словно кто перетер цветы в ладонях. На круглом столе под узорчатой скатертью, свисающей бахромами до ковра на полу, хрустальный графин с веселыми, еще не изведавшими дыхания смерти цветами, питающимися илистой речной водой: они еще живут, пахнут, твердо держат головки на торожках.

Смуглая щека Андрюши и такой же, как и у отца, прямой мясистый нос с крутым вырезом ноздрей, широкое покатое плечо – зыряновская покать: у Вавиловых прямина; этажерка, отяжеленная книгами в равный рост и толщины; столик-треугольник у окна с живыми повислыми маками; зеленая кадушка с фикусом, вымахавшим под потолок, широко разбросавшим лапы-листья, и – такая тишина! Будто все замерло в ожидании чего-то важного, что должно совершиться в эту минуту. Слышно, как замедленно, с перерывами дышит Агния, опустив голову, как Андрюшка, переступая с ноги на ногу, вдавливает скрипящие половицы.

Взгляд враз все схватил и отпечатал навечно в памяти.

Он пришел сказать о перехваченных письмах, сказать, что фронтовую любовь никогда не забудет, сказать ей, Агнии, что сошлись они просто по недоразумению, а главное, из-за Андрюшки, что у него есть еще сын, и она, Агния, постыдно скрыла письма Шумейки, где было сказано о рождении сына, но он ничего не сказал. Язык сжевала тишина.

– Я… бумаги возьму. И – шинель.

В ответ глубокий вздох Агнии.

Он достал из шифоньера гимнастерку, брюки, снял с вешалки шинель и форменную фуражку с кровяной каплей звездочки и только было повернулся уходить – ноги сами понесли к порогу, как тишину смял голос Агнии:

– Степа! Степушка! Куда ты? Куда? А?

– Знаешь.

– А-а…

Хрустнув хрящами, прямя спину, Андрюшка крикнул:

– Пусть уходит. И без него проживем. Постоялец.

– Ты помалкивай.

Глаза сына округлились, как пуговки, брови сплылись, сдавив кожу над переносьем:

– Это почему же я должен помалкивать? – спросил он. – Иди, жених. Всю войну мать гнула спину на вашу семью – тогда ничего было, все хорошо. Молчать не буду.

И голос Андрюшки, по-мальчишечьи ломкий, бил, как железным прутом по туго натянутым нервам. Не по годам рослый отрок готов был кинуться за мать в драку. И как всегда в такую минуту, в горле тонкими коготочками заскреблась сухость…

– Что ж, уходи. Так будет лучше, – глухо проговорила Агния. – Это, фактически, не жизнь. Я вот хочу разобраться, что же произошло. Была ли я действительно замужем? Ты ушел в армию. Помнишь, как ты ушел? Что ты мне сказал о беременности? Что ты написал о рождении сына? И что ты вообще писал? Ты ничего не писал, а отписывался! Тебе не о чем было писать. Ты меня совершенно не знал! Это, фактически, и было разводом, затянувшимся разводом. А сын рос… Он же не знал тебя. И если он встретил тебя, как отца, это значит, что я постоянно говорила ему о тебе, что ты на фронте, хотя в моей душе ты уже не жил. Надо говорить так, как было. Зачем мы только сошлись? Мы же совершенно разные люди! Вот что я хотела тебе сказать, Степан. Можешь на меня не сердиться, но я сказала правду. Еще не всю правду!..

– Говори всю, – глухо прозвучал голос Степана. Он стоял у стола, тяжело дыша, будто на плечи свалилась непомерная тяжесть. Подобной отповеди Агнии он не ожидал и не был подготовлен к ней. Значит, все это она держала на сердце?

В окно падал сумеречный свет, играла вечерняя зарница, льющая багряный поток в окно, выходящее на запад. Широкая полоса света пролегла через всю комнату, разъединяя мужа с женою. Ни тот ни другой не сделали шагу через эту полосу. Степану надолго запомнилась именно эта красная полоса и то, как он смотрел на Агнию, но не видел ее лица. Глаза его упирались в сгустившуюся пустоту. Из этой пустоты звучал ее чужой голос.

– Говори всю правду. Все, что хочешь сказать, – повторил он, медленно переводя дыхание.

– Ты все равно ничего не поймешь. Что говорить-то? Уходи! Проживу как-нибудь одна, – и отвернулась.

Багряная полоса померкла, будто ее и не было.

7

Когда Шумейка подошла со Степаном к усадьбе Егора Андреяновича, ее так и подмыло удивление:

– О, це ваш дом? И лес, и гора! Я ще не бачила найкращего места!

И в самом деле, было чему удивляться. Домик с двускатной почерневшей крышей, поставленной до того круто, что на ней только воробей мог бы усидеть, с трех сторон затемнен был толстущими березами, распустившими до земли сережки. В улицу корзиной выпирал частоколовый палисадник, где по осени ряснились черемухи, калинник, смородина, малина и гроздьями висела кроваво-красная кислица. Неезженная улица зеленела подорожником и пучками пикульника. Здесь был тупик – дальше улица не шла. За домом верблюжьим горбом щетинилось разнолесье Лебяжьей гривы, перехваченное, как ножом, речушкой Малтат. И все лес, лес, лес! По тихому Малтату – ели, пихты, лиственницы, стройные мачтовые сосны, а еще дальше – аквамаринная синь тайги.

– Боже-ж мой, кабы на Украине було стико лесу! Вы, одначе, виляете такой лес на дрова?

– Еще потолще пилим. Двухметровой пилой. Еле отвалишь чурку.

– Чурку? Какую чурку?

Степан усмехнулся и показал руками, что значит отвалить от бревна чурку.

– О! разумею. А лесничий?

– На колхозной земле лесничих нет. А земли у нас – вот такой, какую видишь, – с лесами, реками, оврагами, горами, пашнями, лугами, поймами – пятнадцать тысяч га. Пашни – тысячу семьсот га. Целины и залежей – три тысячи. Есть где развернуться. Ты еще познакомишься с подтаежьем, а сейчас – пойдем.

Степан ввел Шумейку в просторную ограду с тесовыми поднавесами, двумя амбарушками и белеющей изгородью огорода. В глубине ограды, рядками – дадановские ульи на колышках с зелеными, красными и пестрыми крышками: чтоб пчелы не путались. Каждый улей со своей приметиной. Пестрая однорогая корова, с опустившимся чуть не до земли выменем и свисающим морщинистым подгрудком, стоя возле навеса, переминала жвачку, сонно скосив на пришлых меланхолический глаз. От крайней амбарушки, гремя кольцом по проволоке, черным клубком выкатился остроухий кобель, тут же попятившийся от взгляда Степана.

Тишина. Сонность. Предзакатная дрема.

На крыльцо вышла Аксинья Романовна, еще ядреная, но поотцветшая, с остреньким носом на плоском, как перезревший табачный лист, желтом лице. На ней ивовым лыком коричневела кофта из домотканого холста. На ногах – чирки из сыромятной кожи собственной выделки.

Вычертив губы в тоненькую линеечку, спрятав руки под фартук, она стояла на возвышении крыльца, как капитан на мостике, взирая на сына с ребенком настороженно и подозрительно.

– Гостья?

Тоненько звякнул голос Аксиньи Романовны.

Поднимаясь по приступкам, Шумейка погнула вниз голову, будто на нее навалилась тяжесть.

– Моя гостья. Мелентина Шумейка, про которую я вам говорил. Приехала ко мне из Полтавы. И вот – сын мой, Леша, Леонид.

Аксинья Романовна выпрямилась, как вязальная игла, и – хоть бы слово – ни здравствуй, ни прощай. Еще тоньше вычертила линию скупых тонких губ, посунулась в сторону, пропуская Шумейку следом за Степаном. Зыркнула на нее сверху вниз, посмотрела на икры – не понравились: как точеные! И вся будто на станке обделанная. В лицо не взглянула. Найдя заделье, чертыхаясь, слетела вниз, забежала в амбарушку, перевернула махом порожнюю бочку, приготовленную к замачиванию в речке; сдвинула тяжелый станок, на котором Егор тайком отминал кожи; еще что-то хотела сдвинуть, но, всплеснув руками, так громко выругалась, что Черня, поджав хвост, поспешно заполз под амбарушку.

– Дока-анывают меня! До-ока-анывают!..

Сказать правду, в Белой Елани редко кто не матерится. Если ненароком расшевелить любую Романовну – греха не оберешься. Как начнет катить, как гущей обольет. Кандибобер иной раз слушает, слушает да и скажет:

– Языки бы вам обрезать, канальи! Иль на Юпитер переселить. Планета отдаленная, студеная, там бы вы, едрит-твою в кандибобер, живо бы остыли!

Долго кипела Аксинья Романовна. Понаслышалась она про Шумейку от сына. И вот – змеища, заползла к ней дом! Она ее выживет. Не сегодня, так завтра. Из деревни выживет! Пиголица какая-то, не баба. То ли дело Агния!..

Степан позвал в дом. Аксинья Романовна помешкалась, поостыла, взошла на крыльцо и в переднюю избу деревянным шагом.

– Чо звал-то?

Взгляд сына, такой же тяжелый, как и у отца, укротил без слов.

– Доконаете вы меня с отцом, – скрипнула натруженным голосом, будто вчера была запевалой в хоре, – доконаете! Тот, старый кобель, чтоб ему треснуть, сидит на пасеке с Нюркой-потаскухой да ты еще! Когда насытитесь?

– Молоко у нас есть?

– Откель? Не доила еще.

– Обеденное?

– Посмотреть надо.

Шумейка вышла в избу из горницы с Лешей на руках.

– Степа! У меня е гроши. Сходи, купи.

– Тут на гроши молоко не продают. Пять рублей литра.

– Не жадничайте.

Аксинья Романовна, как и все ее сестры, слывшая на деревне скопидомкой, нехотя вышла из избы и вскоре принесла из подвала кринку снятого молока, Степан взял, попробовал, посмотрел на мать из-под бровей, толкнул ногой дверь и, не размахиваясь, запустил кринкой в открытую дверь. Молочная дорожка пролегла от порога до крыльца.

– А-ах леший!..

– Тут не свиньи. Пойлом не потчуй.

И сам пошел за молоком.

Шумейка подошла и села на лавку рядом с Аксиньей Романовной. Ту так и передернуло, будто кто кольнул шилом в бок. Посунулась к столу.

Рука Шумейки легла на плечо Аксиньи Романовны.

– Ты чо оглаживаешь? Я не корова – не доюсь! – И встав, пересела подальше от Шумейки.

Степан сам вынул из печи чугун со щами, тушеную картошку в утятнице, пригласил мать пообедать вместе, получив отказ, перенес снедь в горницу и там пообедали с Шумейкой.

Аксинья Романовна вышла в ограду и до темна провозилась у пчел, то расширяя летки, то сужая, то смотрела, не лезут ли прилетные воровки. Тут и встретилась с невесткой Мызниковых. Потом подошли сестры: Марья Романовна и Анна Романовна с Марией Спиваковой. Сколько они уж повздыхали, покляли всех незаконных жен, что таскаются к чужим мужьям через весь свет! И вот еще надо заметить: все сестры Аксиньи Романовны не удачливы в браке. Слов нет, бабы работящи, проворны, заботливы, припасливы, а мужья бегут от них как от чумных.

Вечером у Степана побывали Вихров-Сухорукий с Пашкой Лалетиным. Оба, как на подбор, поджарые, светло-русые, лицом разные. У Пашки маленькое лицо, с мальчишеской ухмылкой, веснушчатое и чуть конопатое, с вечно умничающими глазами под наплывшими татарскими веками. У Сухорукого – продолговатое, с прямым тонким носом, надрезанное по щеке глубоким шрамом.

Пашка Лалетин за все время, покуда был в избе, глаз не сводил с Шумейки. Разговорился, в расспрос ударился, да Степан незаметно одернул его. Вихров, наоборот, ни разу не взглянул на Шумейку, будто ее и в избе не было.

Поговорив о простое тракторов, ушли вместе со Степаном, оставив свиток махорочного дыма. И сразу же, словно сороки-белобоки, в избу со двора поналетели бабы с охами, ахами, судами да пересудами. Шумейка отсиживалась в горенке, как медведица в берлоге, обложенная охотниками..

– Вот уж не повезло Агнии!..

– Горемычная головушка! То Демид мутил ей голову, а потом уехал и – ни звука. То Степан…

– Так уж повелось, Романовна. Столкнутся на проулке – вот те и сошлись… до первой оглядки.

– Ни сыт, ни голоден.

– Воля портит – неволье учит.

– Лизка-то Ковшова разошлась с Ветлужниковым.

– Ноо?

– Ей-бо!

– Хворостылевы вечор передрались. Из-за Груньки-потаскухи.

– И, бабоньки!..

И почему-то все захохотали. Заговорили все враз, не разобрать, кто о чем.

– Осподи, скоко я намыкалась с самим-то, а тут и сынок попер в его кость! Ить, кобелина треклятый, всю жисть рыскает, что волк. От него и Степка набрался.

– Не велика беда, коль влезла коза в ворота. Можно и от ворот поворот указать.

– Она-то где?

– Хоть бы посмотреть, что за птица.

– В горнице отсиживается, чтоб ей там околеть!..

Распахнув филенчатую дверь, Шумейка вышла в избу с Лешей на руках. Бабы, рассевшиеся по лавкам и у застолья, зашевелились, но ни одна не растерялась. Вот уж любопытству утеха! Сама вышла. А ведь слышала, поди, как перебирали ее косточки? Молодка с характером. Две Романовны – Мария и Анна, – еще не видевшие пришлую злодейку, так и впились в нее колючими буравчиками. Аксинья Романовна, привередливо поджав губы, смотрела в пол, держа на коленях серого кота. Мария Спивакова повела черным глазом по Шумейке и облегченно вздохнула: ей нравились смелые женщины. Такая живо отошьет! Афокичева Анютка, ширококостная, белая, с круглым, как зарумянившийся блин, лицом, щелкая кедровые орехи и складывая шелуху в подол, первая заговорила:

– Сразу видно не здешнюю. У нас девки крупные.

– И, крупные! Есть и пиголицы.

Шумейка посунула ногою табуретку и села насупротив двух Романовных.

– Леша, це тетеньки дюже добрые. Не пугайся! Глянь, как они лузгают орехи?

Мария Спивакова громко захохотала и, подойдя к.Шумейке, заглянула Леше в глаза.

– Так и есть, Степановы!

По избе метнулся шумящий вздох трех Романовных. Снежкова и Афоничева хихикнули, невестка Мызниковых подтверждающе кивнула головою.

– Ишь, какой видный парень-то! – сказала она.

– Он же в породу Вавиловых, – напомнила Мария.

– Лицом-то вылитый Степан, – сказала невестка Мызниковых, сестра Марии, привередливо выпятив губы и надув толстые щеки.

– Ишь как!

– Примерещется же!

– В мальстве ребенок на всех похож.

– Да ты взгляни! Глаза-то, смуглявость, головенка – чьи? Все Степаново.

– Андрюшка-то Агнии мене схож со Степаном, – совсем некстати сказала Афоничева, чем и досадила трем Романовным.

Аксинья Романовна ругнулась на кота, сбросила его с колен, сунулась в куть, что-то там передвинула, заглянула в цело, вытерла руки о фартук и нырнула в сенцы за корытом: приспичило белье замочить.

8

По осени падает лист – с желтинкой, с красноватыми прожилками, словно в листьях позастыла кровь; багряный, будто жженый в гончарне, жухлый, оранжевый. Ветерок отряхивает деревья от летних нарядов, а зимою, когда дуют с Белогорья ледяные ветры, голые сучья постукивают друг о дружку, как костями.

Осень – пора увяданья.

Так и прожитая жизнь Агнии. Много опало листьев, а все жадное сердце чего-то ищет, ждет, томится… Агния никак не верит, что настала пора ее осени! Давно ли она цвела лазоревым цветком девичества? А минуло столько лет! И каких лет? Сколько пережито за эти годы? Сколько передумано? Была ли она хоть один день счастлива? Ах, если бы она могла удержать Демида!.. Как-то вот вышло так, что они не сошлись. После разгрома банды диверсантов, когда Демида подстрелили на Лиственной заимке, Агния еще во что-то верила. Ушел. И от нее, и от Бело-Еланской тайги, где ему так не повезло!..

Листья прожитого падают и падают, гоня дрему.

Тихо в горенке. По углам таятся дегтярные сгустки тьмы. Тюль на окошке то полыхнет пузырем внутрь, то втянется в окно отощавшим брюхом. Поскрипывает кроватка под Андрюшкой. Он крепко спит. За окном – огоньки цигарок. Птичьим линялым пером закружились во тьме горенки обидные слова, занесенные тиховеем ночи:

– Как, интересно, Аркадьевна теперь, а?

– Она – приискательница. Выдержит.

– Дрыхнет и окно настежь.

– А та, брат, не нашей породы!

– Видел? Как она?

– В перехвате, как оса, а бедра и…

– Ха-ха-ха…

– Теперь у Степана медовые ночи.

– Интересно, где теперь Демид?

– Хватил же он лиха!.. Теперь его в нашу тайгу калачом не заманишь, – докатился хрипловатый голос Вихрова-Сухорукова.

– Демид махнул на Колыму, – лениво ответил Лалетия.

– М-да-а, хваткий человек!.. Без него как-то скушно в деревне.

И снова все стихло. Агния, закусив губу, потихоньку всхлипнула. Ах, как ей скучно!.. Сама себе испортила жизнь. Зачем ей было хитрить со Степаном? Из-за Андрюшки?! Вот и осталась – и без Степана, и без Демида. И во всем виноваты многочисленные родичи Вавиловы. Они всякими правдами и неправдами свели ее со Степаном!.. Это они закидали полынью дорогу между нею и Демидом.

А листья падают и падают, гоня дрему.

9

Не чаяла Аксинья Романовна, что изведает еще раз счастьице бабушки. Когда Леша проснулся и стал звать мать, Аксинья Романовна помешкалась маленько, переваливаясь с боку на бок на скрипучей кровати, ругнула крепким словом в адрес Шумейки, прислушалась: не идут ли? – потом закрыла дверь на крючок – чтоб не застали ее в роли бабушки, а тогда уже прошла в горенку. Леша, раскидавшись, твердил свое «чис, чис» с таким усердием, что Романовна осерчала:

– Ты чо, воробей, што ли? Чис, чис!

Чужой неласковый голос испугал ребенка, и он расплакался, сбивая ножонками одеяльце. Пришлось вздуть огня и взять забияку на руки. Взыскивающе вглядывалась в черты лица Леши – вспомнила давнее.

– Осподи, уродится же ребенчишка! Хоть бы каплю перенял, а ведь весь ковш кровинушки выхлебал, дотошный! Степка, истый Степка. Уродила же хохлушка! И до чего настырная – через весь свет приперлась! Осподи! Ну, чо орешь? Я те хто? Бабушка. Да ты это, таво, говори по-нашему, по-чалдонски. Чтоб не слышала «чис, чис»! Помолчи маленько. Вот выну молоко из загнетки, покормлю. Для тя грею, леший. Харчей хватит, живи.

Как ни крепилась Романовна, а поцеловала Лешу в пухлые губенки. Тут и началось, покатилось, не сдержаться! Будто с души льдина сползла, затомилось под ложечкой. Чужое теплое тельце стало до того дорогим, будто на руках убаюкивала собственное сердце.

Покормила. Положила спать с собою.

На зеленом на лугу

Потерял мужик дугу,

Шарил, шарил, не нашел,

Сам заплакал да пошел…

Сам заплакал да пошел,

Себе Степушку нашел…

Леша, спи, Леша, спи…

Сладкий сон к себе возьми…

Пела Аксинья Романовна. И голос-то у ней переменился. Куда девались ворчливые крикливые ноты, от которых бросало в дрожь даже Черню? Журчал, что таежный родничок, пробившийся сквозь мшарины дымчато-изумрудных мхов, узорами устилающих брусничные места, где каждое летичко хаживала с совком за ягодами.

Но с Шумейкой так и не помирилась. Не лежало к ней сердце. Особенно серчала она на нее, что она ровно присушила к себе Степана. Ночами, прислушиваясь, как сын миловался с молодой женой, так и кипела: «Замурдует, истинный бог!.. Как целуются, как целуются-то, а? Осподи! Вытрусит окаянная присуха всю силушку из мужика! И сам был смолоду такой же, да я ему укорот сделала: мужику надо не миловаться с бабой, а робить!»

Так от ночи к ночи накапливала злобу на сноху.

Утрами будила на заре. Чуть забрезжит сизоватый сумрак, как пора уже вставать.

– Милка! До коль спать будешь, фельдшерица! Проспишь все царство небесное!

– Зараз, мамо!

– Сама ты «зараза!» Сколько раз говорено: не суй мне «заразу»! Я, поди, чище тебя.

Как ни поясняла Шумейка, что в ее словах нет ничего обидного для Аксиньи Романовны, убедить старуху не могла.

– Милка, чугун ставь в печь, – как-то сказала Аксинья Романовна: сама возилась с Лешей.

Шумейка сперва храбро взялась за двухведерный пузатый чугун, но не осилила – от полу не оторвала.

– Не поднять!

– Да ты чо, хвороба? Ночью-то Степку до беспамятства устряпываешь, а на чугуне руки опустила? Ставь, говорят!

Пришлось Мелентине понатужиться, а чугун поставить.

На корове поссорились. Пеструшка была ведерницей. Таких коров на деревне было три: у Маремьяны Антоновны да еще у Анатолия Васильевича Ложечникова.

Послала Романовна Шумейку подоить Пеструшку, та и принесла ей неполное ведро. А вечером Пеструшка давала ведро с верхом.

– Ты чо, окаянная, аль выдоить не могла?

– Скико було, все выдоила.

– Скико! В ней не «скико», а ведро. Растирала вымя-то? Я ж те показывала, как подходить к Пеструшке! Ежлив не дается – песню мурлычь, да ласковую, нежную.

И пошла сама додаивать. Полчаса сидела под коровой, мурлыкала песенку: «Ой уты, ой уты, ой утятки маи-и…» Пеструшка, меланхолично нажевывая жвачку, слушала, смежив сладостно глаза. А молока так и не спустила. Ни капли. Тут-то и вскипела Аксинья Романовна. Испортила хохлушка корову! Ночью глаз не сомкнула, ждала утра.

Спозаранку вышла доить сама. Пеструшка, не допив хлебное пойло, лежала под навесом в прохладке. Аксинья Романовна огладила ее от шеи до объемистого брюха, вздымающегося, как мех в кузне, похлопала ладонью по стегну – вставай, мол, хозяйка пришла, но Пеструшка, лениво приподняв хвост, забросив его на задние ноги, никак не хотела встать. Романовна и так и сяк оглаживала ее и, вскипев, пнула ногой в брюхо.

Зло скосившись на хозяйку, мостящуюся на стульчике с эмалированным подойником, Пеструшка туго раздоилась, снова недодав молока.

Романовна побежала за бабкой Акимихой. Акимиха приплелась в ограду, ощупала подгрудок у коровы, приподняв веко, заглянула в глаз, пощелкала языком, понюхала метелку хвоста и – тоном прокурора:

– Изурочена.

У Романовны аж дух сперло.

– Полечи, Николаевна! Уважь, милая. Добром отплачу.

– Полечить не стать, да как бы костылем до неба не достать! Сын-то у те пред, парцеец, как лечить-то? Я слово – оно тут и отскочит.

Брызгаясь слюной, щеря белозубый еще рот, бабка Акимиха до того разошлась, подергивая по забывчивости хвост Пеструшки, что та, не выдержав такую издевку над ее хвостом, подняла ногу да как свистнет Акимиху что твой конь, так старушонка и покатилась, гремя языком проклятья. А тут еще на беду подоспел Черня, который, не разобрав, в чем дело, приняв стремительное падение бабки Акимихи за сигнал к действию, рыча, наметом кинулся на жертву и, вцепившись ей в воротник кофты, так полоснул, что от кофты полетели хлопья. И откуда взялась прыть у Акимихи!

– Цыц! Цыц! – вопила она истошным голосом.

Романовна утюжила Черню. Отбив руки, поспешила к Акимихе, пристроившейся на крыльце. Как же тут не разберет зло на Мелентину, из-за которой Пеструшка вроде сдурела?

В субботу из тайги пришел сам Егор Андреяныч. От людей наслышался о Шумейке. Романовна в тот день пасла Пеструшку в заречье. Дома была одна Шумейка. Когда Андреяныч вошел в избу, Шумейка, подобрав платье выше колен, хлюпая вехоткой, домывала пол.

Расправив вислые усы, широко шагнув от двери, Андреяныч прошел в передний угол, успев высмотреть все достоинства снохи. Слаб был старик на бабью красоту. Еще позавчера, когда ему Нюрка Шарова, навестив пасеку, рассказала о Шумейке и ее красоте, Андреяныч прежде всего сбрил седой усев на щеках, выпарился в бане, а тогда уже, отдохнув денек, двинулся к гнездовью.

Выпрямившись у порога, Шумейка вопросительно поглядывала на старика. Под его бродни подтекла лужа грязи. Она узнала его не по тем засиженным мухами фотокарточкам, что висели в рамках по стенам горницы, а по черным молодым глазам и метелкам бровей. Отец был крупнее и осанистее сына. Прямя спину, поглаживая широченной ладонью по истертой клеенке, старик смотрел на нее веселыми глазами.

– Корень зеленый, познаешь?

– Егор Андреяныч?

– Хе-хе! Аль на мне прописано, что я Егор Андреяныч?

Шумейка виновато помигала. Смущали ее глаза старика, липучие, похотливые, как у Мазепы, что соблазнил Марию Кочубей.

– Коль познала, привечай, Мелентина. Так, что ли?

Вытерев руки о холщовое полотенце, свешивающееся с маральего рога у печи, Шумейка робко протянула руку с выпрямленной ладонью, но старик, встав во весь свой богатырский рост, проведя ребром ладони по усам снизу вверх, пояснил:

– Об ручку – с пришлым! С мной, как водится, троекратно поцеловаться надо.

Вся вспыхнув, Шумейка не успела опустить протянутую руку, как Андреяныч сграбастал ее в объятия; щекоча усами, впился в губы. От старика пахло пихтачом и резким, как мускус, пряным запахом пчелиного клея – прополисом. От его загрубелых рук разило хлебиной, чем кормят пчелы детку. Холщовые штаны с болтающейся мотней, испачканные медом и загрязненные, лоснились, как лакированные. Рыжие бахилищи с отвисшими голенищами, по союзкам пропитанные дегтем, вдавливали половицы – так он был тяжел на ногу.

– У те глаза, как картина – вся душа видна. Что, испужалась? И – легкая, корень зеленый! Я думал: ну, Шумейка, украинка, фельдшерица, знать женщина во какая в объеме! А ты вот какая! – И еще раз приподнял усы вверх.

От трехкратного поцелуя у Шумейки помутилось в глазах. Потупя голову, она ушла в горницу, где на полу играл сын.

Андреяныч осмотрел внука, спросил, сколько у него зубов, и, узнав, что вырезались все молочные зубы, удовлетворенно похлопал Шумейку по плечу.

– Старуха-то, поди, не приветила, как я? Она у меня с валявинским душком – ни тепла, ни живинки. Немочь.

Заметил футляр скрипки на столе, открыл, вынул скрипку, тронул струны загрубелыми пальцами.

– Играешь?

– Смычка нема – нету. Я просила Степана принести волос, но он еще не принес.

– Нашла кого просить! – ухмыльнулся Андреяныч, присаживаясь возле стола. – Ему с мальства медведь на ухо наступил. Ни в музыке, ни в барабане – ничего не смыслит. Что тальянка, что двухрядка – единый звук. Не уродился же в меня, корень зеленый! Я и в тайге музыку слушаю. Другой раз поднимешься на зорьке, выйдешь за омшаник, тут тебе и пошло, полилось! Всякая тварь свою песню насвистывает: живет, радуется. Медведь и тот не живет без музыки. Как-то шел за орехами, года три назад, вижу, сидит косолапый верхом на сухостоине и так это раскачивает ее. Сухостоина попискивает, скрипит – тем и доволен медведь. Или, к примеру сказать, утро. Синь над тайгою, пчела идет в первый лет, ульи пошумливают, приложишь ухо и слышишь, как хлопочет матка возле детки. По звукам угадываю старицу. Ежлив звук толстый – убирать надо; насадит свищей – не оберешься. Тоненько попискивает – молодка хлопочет. Живи, голубушка!.. Кругом музыка. Я в молодые годы играл на тальянке-однорядке. Девки гужом, а я знай наигрываю сербиянку с переборами. Степка ухайдакал тальянку. Чинил ее, копался во внутренностях, ну и рассыпал. Ему бы машины, трактора, танки, артиллерию – в этом он имеет толк.

Так оно и было. Степан не любил музыки.

На другой день Андреяныч притащил Шумейке целый пучок конского волоса, которого хватило бы на сотню смычков. Сам помог натянуть волос, наканифолить и попросил сыграть ему что-нибудь задушевное, тяжелое. Степан молча посмотрел на затею отца и, не дожидаясь, когда Шумейка начнет играть, ушел из дома, хоть Шумейка-то и старалась из-за него. И сразу же будто по избе полыхнул сквознячок. Так и полезли мурашки по заплечью.

Долго настраивала скрипку. Пальцы стали какими-то чужыми, деревянными. Андреяныч поторапливал.

– Чо бренькаешь-то, сыграй!

– Що ж вам сыграть?

– «Глухой неведомой тайгой» – знаешь? Или «Ланцев задумал убежать»? а?

И вот полились мягкие, сочные звуки, такие же загадочные, чуточку грустноватые, как и сама тайга. Сперва неуверенно, робко, а потом все смелее и смелее играла Шумейка песнь о тайге. И грезилось ей Лебяжья грива, половодье дремучего леса, где она еще не была; вспомнился белоеланский шлях, по которому шла с пристани; змея, ползущая по дороге; прямые, как поднятые крылья, плечи Кандибобера… И дождь, дождь!.. Звуки ширились, нарастали, как снежный ком, выплескиваясь через открытые окна, будили дремотную улицу. Андреяныч слушал, низко склонив голову и беспрестанно теребя седой пышный ус, выжав скупую слезину на полнокровную загорелую щеку. Ему свое мерещилось. Не Лебяжья грива – это еще не тайга! – он видел непролазные дебри, полные звуков жизни; медвежьи тропы в густотравье, сохатиные стежки на солонце, где сиживал на лабазе с братом Санюхой… Видел себя молодым, безусым, задористым и бесстрашным. Эх, если б вернуть те давние годы!..

Забросив игрушки, сияя восторженным личиком, Леша следил, как мать, прижав щекою и подбородком деку скрипки, смотрела на него тем далеким взглядом, который он никогда не понимал и боялся. Соседи Снежковы и Афоничевы высыпали к палисаднику. Кто-то пролез к окну и, выставив голову подбородком на подоконник, распахнув удивленные глаза, смотрел на Шумейку, как на колдунью.

Ночью Андреяныч поссорился со старухой.

– Не жить ему с ней, – ворчнула Романовна.

– Сопи в подушку!

– Ишь как! Иль те по вкусу пришлась?

– Дура варфаламеевская!

– Сживу с деревни, окаянную!

– Тьфу ты, пропастина! Шипунья-надсада.

Поднялся и вышел на крыльцо в белых подштанниках – высокий, угловатый, белоголовый, как лунь, бывший матрос первой статьи. Самому ему невесело подле Романовны. Маялся всю жизнь, только и спасение – тайга-матушка, глухомань, дебри. Отчего бывают такие разные люди? Один весь век шипит, брюзжит, суетится, тащит то отсюда, то оттуда – а зачем? Для чего? Ужели в этом жизнь? Без веселинки – сердцу остуда. А Романовна так и прожила весь век, как кочерга… Ни в компании веселья, ни дома утеха!..

Присел на порожек. Вдыхая травянистоволглый запах с заречной стороны, напахнувший на деревню с ветром, вспомнил о давнем. Там, в заречье, непочатый край целины! В единоличном житье Андреяныч не сумел добраться, а колхоз пристыл на испаханных землях. И вспомнилось, как он, лет тридцать назад, вставая с зарею, закладывал тройку в сенокоску, первым выезжал из деревни на покос. Тогда они жили одним домом с Никитой. Справно жили: и хлеб, и масло, и мясо, и зверину не поедали круглый год! Нет у Степана хозяйской хватки. Гнать бы лишних лодырей правленцев в поле, дать по шее Лалетиным, присосавшимся к колхозу…

Крапчатый голландский петух с веером изогнувшегося хвоста, проснувшись на шесте за спиною Андреяныча, округлив удивленную пуговку красного глаза, тревожно хлопнув крыльями, проорал во все горло ку-ка-ре-ку…

– А ты чо орешь? – Андреяныч посмотрел на петуха, погрозил крючком пальца и пошел в дом. Лег на полу, вытянув чуть не до порога длинные ноги.

Через неделю Степан перебрался с Шумейкой в дом, отремонтированный колхозом под квартиру председателя. В доме было пусто – ни половиков, ни занавесок, ни постели. Стол, деревянная кровать да три некрашеных табуретки. Две лавки по подоконью – вот и вся мебель. Романовна уделила сыну из своего хозяйства гусака с кривой шеей. Степан отрубил голову гусаку – тем и отпраздновал новоселье.

10

Шумейка засиделась на бережку тиховодного Малтага, у костра, разложенного на залившихся голышках камней.

Плотная стена топольника в замалтатье казалась таинственной, как мутнина омута – ткнись и потеряешься. На деревне мычали коровы, лаяли в разноголосье собаки. Звуки по реке отдавались так резко, будто деревня пряталась в чащобе поймы. Леша уснул на коленях матери под теплой шалью. Ночь удалась теплая – ровно парное молоко струится в воздухе; так и клонит в дрему. В огонь засунута замшелая коряга, чадящая вонючим дымом, отчего не наседает комарье. Веет с гор теплинка низовки. Речушка певуче перебирает камни, воркует, всплесками зализывая мокрые пески.

Все та же думка! Как жить здесь, в глухомани? Суровые тут люди! Скупые на приветливость. Степану надо бы не отмалчиваться, а говорить целыми речами, чтоб пронять таких людей, как Аксинья Романовна и ее сестры.

По берегу шел Степан, хрустя галькою. И сразу же по заплечью прошел морозец, будто кто царапнул.

– Ты что здесь?

– Так. Сидай рядом.

– Мать что-нибудь?

– Ни. А… что с шинелью?

– Тебя укрыть.

Он накинул на нее шинель. Посидели возле огня – друг против друга. Она смотрела на него из-под воротника шинели. Тот же лоб, широкие брови, смыкающиеся над переносьем, тяжелый подбородок. Все в нем угловатое, могучее, грубое. Ждала – не заговорит ли? Но он, уставившись в огонь, молчал, схватив колени руками. Угли тухли, покрываясь пленкой пепла.

– Леша спит?

– Спит вже.

– Пойдем домой.

И, не ожидая ответа, взял Лешу на руки. У ворот попросил ее побыть на дворе: они еще посидят у костра…

Прильнув щекою к теплому столбу ворот, она почувствовала, как истомо заныло сердце… Он взял ее за руку, притянул к себе – какая она легкая!..

– Степушка!..

Сразу за огородом начиналась Лебяжья грива, поросшая у подножья березняком. Как медведь продираясь в зарослях, Степан шел в гущу леса, не чувствуя на руках тяжести ее тела. Она говорила что-то бессвязное, случайное, обвив руками столб Степановой шеи, жарко дыша ему в щеку.

– От тебя пихтачом пахнет, – сказал он каким-то странным, срывающимся голосом. Под ногами шуршала трава, цепляясь за бахилы, рвалась, прямилась; алмазами помигивало небо. Где-то в низине ухал филин и голосисто заливалась собака.

– Куда ты, Степа?

– На гриву елани. Там – красиво, – выдохнул он, прерывисто дыша. Она чувствовала, как все сильнее стучало его сердце, словно хотело выскочить из груди и улететь птицей.

– Я пиду сама, Степа!

– Ничего. Подниму!

– А – гадюки?

– Спят. Расползлись которая куда.

– Ой, ктой-то? А?

– Филин ухает.

– Боже ж мой, скико лесу?

Он еще сильнее прижал ее к себе и все шел, шел, поднимаясь пологим взгорьем.

Рассказы

Большой лоцман

1

Огромный плот строевого леса на причале у берега бурной Тубы. Ворчливая река шумит и поблескивает в сумерках серебрящейся рябью. По ту сторону реки черною стеною высится хвойный лес. И чем гуще сумерки, тем ярче выделяется огненное пятно костра на высоком берегу Тубы.

Сплавщики ужинают! Они лежат вокруг костра вразвалку. На их лицах играют багрово-красные блики. Сам лоцман Прелюбов, косматый мужик в брезентовых штанах и в широкой брезентовой куртке, в стороне от сплавщиков важно пьет чай из кружки и, косясь одним левым округлым глазом, присматривается к угрюмому парню, сидящему на колодине, поросшей зеленовато-сизым мхом.

– Экий ты ершистый, – говорит лоцман парню. – Просишься в бригаду, а разговор толком вести не желаешь. Откуда ты вышел из тайги? Матушка тайга велика. Говори, где был, как нашел леспромхоз, кто тебе указал нашу бригаду, чей будешь, как твое имя? На воде, паря, всякое приключается, якри ее, а вдруг утонешь? И весть подать некому будет. Все надо сказать. А тогда мы подумаем – принять тебя в сплавщики али не принять.

– Раньше вас не утону, – угрюмо ответил парень, сверкнув большими серыми глазами из-под черных ресниц. – А плавать-то я не хуже вас сумею.

Сплавщики расхохотались, а один из них, с рыжими усиками и такой же рыжей бородкой, подмигнул товарищам и сказал:

– Послушайте-ка, ребята, да ведь это сам Большой Лоцман!

– Лоцман и есть.

– Оно на то и похоже.

– И повадка у него лоцманская.

– Ха-ха-ха!..

Угрюмый парень сердито смотрит на хохочущих сплавщиков и мнет в руках старенькую выцветшую фуражку. Лоцман Прелюбов, пощипывая пальцами черную бороду, пристально, по-мужичьи тяжелым взглядом из-под бровей посматривает на парня и что-то старается вспомнить. Где он встречал точно такого сердитого паренька? На Амыле? Кизыре? Козыре? Или на Енисее? Но где-то, где-то встречал.

– Вроде узнаю тебя, паря, – говорит лоцман и, широко улыбаясь, вразвалку подходит к колодине. – Ты чей будешь? Не из Казачьего ли Каратуза Черемных?

– Черемных.

– Ивана Матвеича сын? Гришкой тебя звать?

Парень сердито свел брови, нехотя ответил:

– Я и есть. А што?

– С этого бы и начинал, – упрекнул чернобородый лоцман Прелюбов и обратился к сплавщикам: – Зря мы пошутили, ребята. Это парень бывалый. И кровь у него натуральная, лоцманская. Только разве купель лоцманскую не изведал. Так это еще впереди. А Иван Матвеич Черемных – лоцман, каких мало. Да разве вы не помните, какие плоты водил он по Енисею? И ни разу не сиживал на мели. Лесные караваны водил вплоть до Енисейска! То-то и оно. Помню я тебя, парень, – опять повернулся он к Грише. – Ты еще вот такой был, – лоцман показал на аршин от земли, – а уже на плотах с отцом отирался… А что ж ты в грамоту не ударился? В теперешние времена молодежь из деревни в грамоту ушла. А ты?

– Я буду плавать.

– Ишь ты! Стало быть, грамота не далась тебе? Жаль…

– Семилетку в Каратузе закончил, – перебил словоохотливого лоцмана Гриша Черемных.

– Семилетку? – Лоцман удивленно покачал головою. – И не пожелал идти дальше? Пошто так? Теперь грамотные люди нужны. Свои заводы строим. Лесопильные. Машины вырабатывающие, стекольные. И разные фабрики. Все предусмотрено по пятилетке. Али ты в Каратузе не слышал про пятилетку? Колхоз-то у вас есть или нет?

– Колхоз будет.

– Как не быть, будет, знамо дело, – согласился лоцман. – Вот ты бы и шел на агронома учиться.

– Я буду плавать, – еще раз напомнил бородатому лоцману Гришка Черемных и вздохнул с облегчением: разговор окончен.

Сплавщики согласились принять Гришу Черемных в свою бригаду. Но никто из них и не думал в этот момент, что это их согласие – серьезное. В охотку, мол, Гриша сплавает разок, а там и отстанет. Но именно с этого дня Гриша и стал считать себя членом знатной бригады лоцмана Прелюбова.

Настала ночь. Сплавщики вокруг тлеющего костра, всхрапывая, спали вповалку. Грише не спалось, и он долго сидел на гребневой бабке на плоту, прислушиваясь к шуму воды.

Вспомнилось родное село на Амыле, Казачий Каратуз, и, точно въявь, встал перед глазами крестовый домик отца с зелеными ставнями. В палисаднике зреет малина, наливаясь пунцовым соком. В ограде хлопают крыльями курицы. Под навесом, в тени, смолит новую лодку страдающий ревматизмом отец Гриши. Как всегда летом, отец в валенках. Он свое отплавал. Теперь он будет смолить лодки, рыбачить и потихоньку доживать свои дни в домике с зелеными ставнями. «А ежели тебя манит на воду, – как-то сказал Грише отец, – иди в леспромхоз и начинай плавать. Куда-нибудь приплывешь. Я доплыл до лоцмана».

В последнюю ночь перед уходом из дому Гриша долго бродил по сонному Каратузу, останавливаясь на перекрестке каждой улицы, внимательно присматривался к домикам, к переулкам, к оградам, к большой школе, – точно старался запомнить родные углы. И вот Гриша на плоту. Он так хотел плавать!.. Он будет плавать. Бурная Туба, ревучий Кизыр, дремотный Енисей, – да мало ли рек и речушек в Енисейском бассейне, по которым проплывет Гриша Черемных!

Гриша проснулся на зорьке. Плот готовился к отплытию. Лоцман, в брезентовой куртке нараспашку, важно отдавал команду:

– Отдай причалы, Трофим!

– Можна-а. Отдаю.

– Егор Денисыч, поднажми на кормовое!

– Можна-а. Вдарим.

– Головные, бей вправо!

– Вдарим.

Трое сплавщиков у головной греби, голые по пояс, напрягая мускулы и покачиваясь вперед и назад, бьют тяжелой, огромной гребью. Плот скрипит, потрескивает и, подхваченный быстрым кипящим течением Тубы, боком отходит в реку.

К Грише не торопясь, валко подходит лоцман.

– Ну што, паря, плывем? – спрашивает он.

– Плывем.

– Ну а, может, в Красноярске останешься? Там и на пароход устроиться можно. Робята помогут тебе, с капитаном поговорим и все такое. Все-таки на пароходе ловчее, чем на плотах.

– Мне и на плотах будет хорошо, – ответил Гриша и, внимательно присмотревшись, как отходит в реку плот, сказал: – Там впереди коса. Вы ее знаете? А плот идет как-то боком. И фарватер остался вон где. – Он деловито указал старому лоцману вправо на стремительное течение. – Как бы нас не подвернуло на отмель.

– Эвон как! – удивился лоцман. – Ну, это мы поправим. Эй, корма, подравняйсь! Вдарь влево! Али не видите, на верхотуру гонит? – крикнул лоцман сплавщикам и улыбнулся Грише. – А ты молодец, хорошо помнишь Тубу. Память-то у тебя лоцманская. – И, подмигнув округлым левым глазом, ушел в сторону шалаша на средину плота.

Берега Тубы медленно уходили назад. Пологие, крутые, скалистые, голые и заросшие кустарником и лесом. Проплывали мимо отмели, острова, деревушки, рыбачьи землянки… Гриша с наслаждением засматривался на зеленокудрые острова и радовался тому, что огромный плот строевого леса течение уносит все дальше и дальше.

Так они плыли пять дней. Из бурной Тубы вошли в широкий и тихий Енисей. Минули множество поселков, красных и белых бакенов, пять ночей стояли на причалах, два раза чуть не сели на отмель и к вечеру на шестые сутки подошли к берегам Новоселовой.

Близ новоселовской пристани прелюбовцы загрузили плот бочками с медом, с маслом, кипами с шерстью, огромными корзинами с первой зеленью, взяли одиннадцать пассажиров и трех представителей новоселовской потребкооперации и с таким грузом шли еще пятеро суток до Осинового порога.

На плоту было весело. Частенько играла гармонь. Беззаботные пассажиры пели песни, пили водку, закусывая сочными огурцами, и многие с восхищением говорили, что плавать на плоту по Енисею в летние погожие дни куда приятнее, нежели париться в душных пароходных трюмах четвертого класса.

Да скажите – кому не любо проплыть по величавому Енисею в летнюю пору?

Он по-своему красив, пробившийся сквозь скалы Саянского хребта, сквозь горы, дремотную непролазную тайгу, славный красавец Сибири, Енисей! А взгляните-ка вы на Енисей с высоты лилового утеса лунной ночью. Что за великолепное зрелище откроется вдруг перед вами! Чудо, прямо чудо! Как он прекрасен! – невольно вскрикнете вы. А каким вы ничтожно маленьким покажетесь в отражении на его зеркальной глади!

А проплывите от архипелага Кривинских островов и до Усть-Енисейской губы! Вот тогда вы воочию убедитесь, что прекраснее, живее, интереснее нет другой реки в мире. Каких только чудес вы не увидите, каких страхов не наберетесь в таком плаванье! Вас будут крутить громадные, белой пеной подернутые водовороты, вас будет угрожающе подергивать на перекатах и порогах, кое-где вы будете мчаться по течению с быстротой чайки, а в иных местах с трудом заметите, что вы все-таки плывете.

Вы будете проплывать такие ущелья, в которых Енисей, беспощадно сдавленный скалами, протекает узким рукавом. Здесь страшно. В таких ущельях Енисей ревет и стонет. И мчит, мчит так стремительно, что, кажется, вот-вот поднесет вас к подножию грозной скалы, ударит о нее, и вы, не успев ахнуть, пойдете на дно. Но зато какой же зеленокудрый блаженный простор встретит вас после ущелья! Острова, пологие берега, спокойствие, дрема…

Истинно, велик и прекрасен Енисей!

В эти дни плавания Гриша Черемных, коричневый от загара, исходил плот вдоль и поперек. От скуки он рассматривал каждое бревно, каждую связь звеньев на черемуховых кольцах. Сплавщики, палимые нещадным зноем, отсиживались в шалашах вместе с пассажирами. В ночную пору Гриша постоянно дежурил на плоту, придремывая на кипах с шерстью. «Скучноватое плавание, – подумывал Гриша. – Бывают же на Енисее бури, дожди, непогодина, туман? А тут сколько уже времени плывем, как по сонному озеру».

Еще на берегах Тубы Гриша думал о том, что вот, мол, выйдет плот на Енисей и сразу же грянет буря. Завоет, засвищет, забросает плот синими брызгами волн, разгонит дрему у сплавщиков и пассажиров… Но на Енисее вторую неделю царило необыкновенное спокойствие. Жаркие июльские дни сменились на такие же палящие августовские. Задыхающиеся от зноя пассажиры и плавщики частенько ныряли в воду и плыли за плотом. Даже лоцман Прелюбов в полуденную пору, придерживаясь за конец длинной веревки, погружался в воду и, отдуваясь в расплывшуюся на воде свою черную бороду, щуря глаза, наслаждался водной прохладой. Искуснее всех плавал и нырял Гриша. Дважды он отрывался от плота и, выплывая на берег, обгонял плот бегом по берегу и снова ловко и проворно выплывал навстречу.

В десяти верстах от Осинового порога вечером подул сильный ветер с юга. Взвыла буря. Именно такая, неистовая буря, которая возникает внезапно и бывает только после долгих знойных дней и удушливого затишья.

Тяжело нагруженный плот отжимало ветром от южного берега, где он должен был стать на причал. Сплавщики и пассажиры встревожились. По Енисею перекатывались волны. Вспенившиеся зеленые брызги воды окатывали Гришу с головы до ног. Черная грозовая туча нависла карнизом над Енисеем. Молнии огнисто-белыми лентами рвали черную тучу, оглушая простор орудийноподобными ударами грозы. Громовое эхо гулко отдавалось в расщелинах скал на левом северо-западном берегу реки.

По Енисею летел ураган.

Гриша не испытывал страха.

Он стоял на носу плота, невдалеке от лоцмана Прелюбова, и, подставляя всего себя ревущему ветру и дробящимся о бревна волнам, зорко всматривался вперед, в надвигавшуюся тьму. Лоцман Прелюбов отдал команду – стоять у гребей всем пассажирам.

– Греби, ребята, вовсю! – кричал лоцман. – Нас отжимает ветром. Худо, ребята. Худо! На Осиновом перекате расхлещет нас, худо! Наддай. Еще крепче наддай! Корма, поднажми на гребь. Поднажми!

Сплавщики и пассажиры, мокрые от воды, изо всех сил налегали на выгибающиеся, поющие греби. А плот едва-едва приближался к южному берегу. Молнии все чаще и чаще крестили черное небо. Дождя не было, но волны уже хлестали через весь плот.

– Нажми, ребята, наддай! – подбадривал лоцман.

– Шест не берет дно, – сообщил белоголовый мужик, пробуя упереться шестом.

– Эх, лодки нет, – пожалел лоцман. – До берега бы добраться да чалку взять. А эдак нам не прибиться. Верно, хлестанет нас на Осиновом. Хлестанет! И всегда в этом месте дурная погода. Наддай, ребята, крепче налегай!.. Ежели протянет нас так еще с версту, тогда конец нам всем. Фарватер мы потеряли, а на пороге, по камням, раскидает весь плот по бревнышку.

Гриша внимательно прислушивался к словам лоцмана Прелюбова и, подумав немного, сказал:

– Дядя Еким, а что если поплыть на берег с бечевой да подтянуть канат?

– Экий ты прыткий, – отозвался лоцман, даже не взглянув на Гришу. – Да кто же это поплывет в такой дурнине к берегу? Волна за волну переходит. Экие буруны гонит ветер! И темень сгущается. Нет уж, не пристать нам к берегу. Ежели чудо какое спасет… Да где? Чуда ждать неоткуда! – безнадежно проговорил лоцман и покачал головой.

Гриша бросил острый взгляд на южный пологий берег, взъерошивая свои черные жесткие волосы, подумал: «И до берега-то не больше полсотни сажен. Ужели не доплыву?»

– Выплыву на берег! – вдруг заявил Гриша лоцману. – Я выплыву. – И, сбросив с себя рубашку и штаны, схватил прикрепленный к канату конец бечевы с привязанным к нему для забрасывания на берег гладким камнем.

– Ты што это, Гришка, сдурел! – крикнул лоцман и сделал шаг к Грише, пытаясь удержать отчаянного парня.

Но Гриша легко прыгнул на край плота и, вытянув руки, кинулся в волны. Набежавший водяной вал скрыл его под собою, однако через секунду он вынырнул в пяти саженях от плота и, взмахивая руками, изредка зарываясь головою в пену волн, поплыл к южному берегу.

– Сдурел парень, сдурел, – прошептал лоцман и бросился распутывать и травить бечеву, прикрепленную к толстому, свернутому в кольца канату. Сплавщики головной греби столпились вокруг него и жадными взглядами искали в бушующей реке черную точку – плывущего человека. Но вот и черная точка исчезла среди волн, хлеставших о берег.

– Знать, утонул, – сказал мужик в синих мокрых штанах.

– Вот ты и возьми.

– Жалко парня.

– Отчаянная голова.

– Ишь ты как вышло, а?

Лоцман взглянул на берег, и лицо его вдруг расплылось в широкой улыбке. Он заметил, как черная точка возле берега вдруг стала подниматься все выше и выше над водою.

– Пошто гребь оставили! – рявкнул он на сплавщиков. – Нос на верхотуру повело, али не видите?

– Еким Митрич, корма ближе к берегу, – заметил лоцману один из сплавщиков.

Прелюбов окинул положение плота на реке, приказал:

– Чалку, чалку живее в воду! Всем грести! Бейте вправо! Подведите нос оборотным ходом к берегу. Эй, корма, приналягте на гребь. Прина-алягте! Хлеще! Еще!

Плот скрипел. Потрескивал. Волны били все сильнее и сильнее. Гриша, еле переводя дух, вытянул, наконец, за бечеву чалку на берег. Напрягаясь изо всех сил, упираясь ногами в камни, скользя и падая, он подтащил тяжелый канат к толстому тополю, захлестнул его вокруг ствола и проворно взял свой конец на мертвый узел. Вдруг канат поднялся над волнами, натянулся, и в этот же миг лицо Гриши побагровело, затем посинело и побелело. Мышцы на его шее, на спине, на руках вздулись. Лицо искривилось, и он, извиваясь, пронзительно закричал. Левой рукой он бессознательно упирался в ствол дерева, точно старался оторваться и не мог, а правая рука оказалась намертво захваченной петлей каната. Пальцы ее попали в узел каната и были скручены в сплошной свистящий кровью кусок мяса. Кровь обагряла канат, ствол тополя и струилась под ноги Гриши на примятую отаву недавно скошенной травы.

Гриша замолк. Изредка вырывался из его груди тяжелый, надрывный стон. Прислонившись головою к стволу дерева, он даже не взглянул, как лоцман Прелюбов охотничьим ножом обрезал его безжизненные и бесформенные пальцы правой руки и бросал куски этого сочащегося кровью мяса в Енисей. Не слышал Гриша и того, как ему заботливо перевязали руку, – все это прошло для него, как тяжелый, кошмарный сон. Но он видел, ясно видел, как тяжелый плот выписал крутую спираль в реке и, подойдя вплоть к берегу, остановился на туго натянувшемся канате.

– Худо парню, худо, – сказал лоцман Прелюбов столпившимся вокруг тополя сплавщикам и пассажирам. – Но токмо, ребята, ежели бы не он, конец был бы нам всем! Ну, мы не останемся в долгу перед парнем. Вот она какова, лоцманская купель! Что и говорить, теперь Григорий Иванович сам Большой Лоцман. Поможем ему подняться на ноги, а? Как думаете, ребята?

– Знамо дело, – поддержали лоцмана сплавщики.

– О чем и говорить… Поможем, сообща поможем подняться на ноги Григорию Ивановичу, – сказал за всех приземистый мужичок в синих штанах с рыжими усиками и рыжей бородкой.

…Шли годы. По Енисею и его притокам много проплыло плотов.

Григорий Черемных после своей первой лоцманской купели избороздил все реки и речушки в бассейне Енисея. Его знали в тайге, на лесосеке многих леспромхозов. По угрюмым притокам Енисея и по самому Енисею он доставил к лесопильным и дереворазделочным заводам миллионы кубометров великолепного строевого сибирского леса. Не зря же в тресте говорили о нем как о прорабе «миллионных кубометров». И, как это ни странно, почти никто не знал, когда и почему этого неутомимого, энергичного прораба прозвали Большим Лоцманом. Но еще девять лет тому назад, когда он впервые появился в тресте, а затем в отстающих леспромхозах, он уже был известен под именем Большого Лоцмана. Кажется, прозвище родилось вместе с его именем.

2

Мое знакомство с Большим Лоцманом началось с небылиц. Некий Иронов, местный журналист, высокий, сухой и горбатый, как надломленная жердь, на мой вопрос, каков из себя Большой Лоцман, охарактеризовал его как человека необыкновенной физической силы, нелюдимого и мрачного.

– Это, знаете ли, чудовище, – сказал Иронов. – В плечах – во. Бородища – во. Брови – мохнатые. Разговаривает совсем мало. Он, знаете ли, если сожмет руку, то, я думаю, глаза выстрелят. У таких бородатых сила необыкновенная. Я пишу о нем рассказ для альманаха. Вы прочитаете. Материал очень богатый. Он, этот лоцман, прославленный прораб во всех леспромхозах. Как говорится, в воде не тонет, в огне не горит, а в тайге встретит медведя – или убьет сразу, голыми руками, или дружбу с ним заведет и за лапу потом здоровается. Силища! Перед таким, знаете, и муравьятник – щенок.

И, довольный своим острословием, Иронов засмеялся мелким, зыбким, тающим смехом.

– А вы встречали его?

– Кого? Медведя?

– Большого Лоцмана?

– Да я только что из Д. – леспромхоза, – ответил Иронов. – Мои сведения из самых достоверных источников. Я, знаете ли, за этим Большим Лоцманом гонялся, как собака, по всем лесосекам. А морозище! Снега. Безлюдье. Лесоповал и все такое. Измучился в этой проклятой глухомани.

Я спросил журналиста, как фамилия Большого Лоцмана.

Хихикая и потирая тонкие, ссохшиеся, желтые ладони, Иронов ответил:

– Фамилия? Э-э, нет, пока не скажу, это мой авторский секретец. Прочитайте мой рассказ – узнаете. Я уже пишу.

Рассказ Иронова я так и не прочел, но вскоре после разговора с Ироновым случайно встретил Большого Лоцмана.

В те дни я жил в подтаежном селе Покровском на реке Малтат, в доме молодой гостеприимной вдовы Анны Романовны Чухаловой.

Как-то в дождливую летнюю ночь в отведенной мне вдовою горенке я делал свои путевые заметки. Керосиновая лампа с выщербленным стеклом тускло рассеивала свет по горенке, обитой коричневыми обоями. Вокруг лампы роем вились светлые и черные бабочки.

Я не слышал, как кто-то подошел к открытому окну, и вздрогнул, когда раздался голос:

– Хозяйка дома?

– Хозяйка? – переспросил я, обернувшись.

В окно были видны плечи незнакомца в мокром плаще. С головы его струилась вода. Он смотрел на меня хмуро и серьезно. Усталым движением левой руки он смахнул дождевые капли с прямого тонкого носа, вздохнув, щурясь, выслушал мой ответ.

– Анна Романовна только что вернулась с заседания правления колхоза, – ответил я. – Она спит. Вам необходимо ее видеть?

– Нет, – ответил незнакомец. – Но, бывая в Покровском, я всегда останавливаюсь в ее доме. Я из тайги. Главный прораб Д. – леспромхоза. И мне все-таки придется здесь переспать эту ночь.

Говоря это, он улыбнулся. Но и улыбка, как и все его движения, была усталая.

Я открыл калитку ограды и ввел в дом незнакомца, назвавшего себя Григорием Ивановичем Черемных.

Поговорить нам не пришлось. Главный прораб сразу же, как только вошел в горенку, заявил, что он всегда спит на голом жестком диване в углу горницы. Полусонными движениями он сбросил мокрый дождевик, снял тяжелые болотные сапоги и, подложив под голову кожаную тужурку, лег на диван и мгновенно заснул.

Спал он на спине. Молодое, скуластое, обросшее сизоватой щетиною лицо было спокойно, губы плотно сжаты. Черные стриженые волосы на голове щетинились. Грудь и руки, укрытые армейским кителем, возвышались горбом. Рядом на стуле лежала армейская зеленая фуражка.

В эту ночь мне почти не пришлось спать. Не успела еще дрема отуманить мое сознание, как кто-то дробно забарабанил в окно рядом с моей кроватью. Опираясь рукой о подоконник, я выглянул на улицу. За окном отбеливало. Разорванные гряды лиловых облаков лениво ползли на север.

– Кто там? – окликнул я.

К окну подошел мужик в тужурке, прислоняя широкое бурое лицо к стеклу, присматриваясь, сказал:

– Вроде не узнаю.

– Кого? – спросил я, открывая окно.

– Так оно и есть.

– Что? Вам кого нужно?

– Да самого надо. Он говорил, будет тут.

– Кто? Григорий Иванович?

– Он самый. Скажите ему – у моста затор. Вот-вот сорвет мост. Измучились мы и не знаем, что делать. А лес все напирает и напирает. Эдакий заторище, прямо беда! – Мужик вздохнул, поправил картуз, сидящий лепешкой на его голове, и для убедительности пояснил: – Непременно сорвет мост. Непременно. Эдакий заторище! Беда.

– У моста затор? А вы что же, проспали, Васильев? – вдруг глухо спросил прораб Черемных.

– Я с бригадой у Малтата стоял. Да вот не сдержали, – попытался было оправдаться Васильев.

Похрустывая болотными сапогами, прораб ушел. Любой позавидовал бы расторопности этого человека и тем более лисьей чуткости его сна.

Утром, после его ухода, я увидел на диване черную руку. Обыкновенную искусственную кисть руки в черной перчатке. Рассматривая ее, пробуя сжимать и разжимать пальцы, я невольно думал о войне, об инвалидах, так или иначе приспособляющихся к трудовой жизни.

В горницу вошла, мягко ступая, Анна Романовна. Здесь, в Покровском, Анна Романовна – бухгалтер колхоза. Дородная, приземистая, светловолосая, с лицом румяным, как мякоть спелого арбуза, она имела характер добродушный, но твердый. Ей тридцать лет. Бездетная. Муж ее до войны был бухгалтером колхоза. Погиб на фронте еще в первый год войны. Прослушав шестимесячные курсы, в 1943 году Анна Романовна стала бухгалтером. Колхозники ее хвалят и частенько говорят: «Не подломись, Анна Романовна. Не подломись». Лодыри, обиженные Анной Романовной, предупреждают: «Считай, да не просчитывайся. Видим все. Много путаницы делаешь. Неуч». Но все это мало трогает Анну Романовну. Конторские книги у нее всегда в порядке. Залежалых ведомостей, не разнесенных по книгам, у нее нет. Годовой отчет в прошлом году сдала раньше всех колхозов района. В доме у Анны Романовны всегда полная чаша и порядок. Ее мать, согбенная годами старушка, с лицом, напоминающим смятый табачный лист, хлопотливо следит за огородом, ухаживает за маленьким ягодником вокруг дома, присматривает за коровой и за домашней птицей. Старушка с ранней зорьки и до поздней ночи на ногах. И все это хозяйство – большой крестовый дом, корова, два десятка кур, одиннадцать уток, семь голов овец, огород, ягодник, три колодки пчел – лежит на двух женщинах. И во всем порядок. И все делается вовремя.

Анна Романовна улыбалась.

– Ох, как же вы плохо спали, – сказала она, сияя розовым лицом. – И кто это вас беспокоил, прямо не могу понять. Ни клопов, ни блох в моем доме нет. А вы то шумели, то что-то двигали и даже разговаривали. Я уже хотела ночесь спросить…

Анна Романовна замолчала. Ее взгляд случайно упал на круглый стол, куда я только что положил черную руку прораба. Лицо Анны Романовны вспыхнуло. Ее высокая грудь под белой кофтой поднялась до глубокого вздоха.

– То-то вы и плохо спали. И давно он ушел?

– Ночью же и ушел, – ответил я.

– И всегда он так. – Анна Романовна свела свои тонкие брови. – Явится ночью, а исчезает с зарей. Когда он отдыхает, я и понять не могу. Летом у него – лесосплав. Зимою – лесозаготовки. Осенью – лесосплав. Весною, пока на реках лед, подготовка к лесосплаву. И всегда он спешит. И все срочное.

Говоря так в раздумье, Анна Романовна думала о чем-то своем, сокровенном.

– Вы хорошо его знаете, Анна Романовна?

– Еще бы, – призналась хозяйка. – Пять лет как я знаю его.

– И давно он с фронта?

– Да он не фронтовик. Ах, это вы про руку? Это он еще в своем первом плавании руку потерял. Тогда он был еще молодым парнем. Плыли они по Енисею. Буран захватил их у Осинового порога. Могли утонуть все, если бы вовремя не причалили. А буря отжимала плот от берега. Он бросился в воду, подтащил бечевой чалку к берегу и, когда заматывал канат вокруг дерева, как-то второпях оставил пальцы правой руки в узле. Так и отрезало. Вот с тех пор его и прозвали Большим Лоцманом.

– Так это и есть знаменитый Большой Лоцман?

– Ну да, – улыбнулась Анна Романовна. – А вы и не знали?

Взяв со стола черную руку, она вышла из горницы, а я решил разузнать, как Большой Лоцман справился с лесным затором.

После завтрака я вышел на реку Дербину, по которой плавили лес бригады рабочих Д. – леспромхоза. Утро стояло жаркое. Струистое марево синей дымкой застилало пойму Дербины. В кустарниках визжали ребятишки. Пугливые пернатые обитатели кустарника, мелькая крыльями, чирикая, посвистывая, обрадованные солнечным днем, кувыркались в воздухе. Близ Покровского моста на сваях через реку Дербину трое рабочих, голые по пояс, в мокрых штанах, босиком, ловко перебегая с лесины на лесину и работая баграми, проталкивали бревна под мост.

На пологих берегах, на отмелях виднелись груды леса, вынесенного во время затора. Вода в Дербине мутная, ревучая, холодная. Лесины, толстые, ослизлые, обтертые друг о друга, мчались бесконечной вереницей. Некоторые из них ныряли, поднимались вертикально над водой и с грохотом ложились поперек. Их подхватывали баграми сплавщики, направляя в общую слаженную цепь. Работа сплавщиков трудная. Необходимо иметь не только ловкость рук, смекалку, но и проворство ног. Малейшая оплошность – и можно угодить под лес. Сплавщиков подстерегала опасность на каждом шагу, на каждом прыжке.

Большой Лоцман стоял на мосту, широко расставив ноги, и внимательно наблюдал за проворной работой сплавщиков. На мосту он стоял, вероятно, давно. Кожаная тужурка, китель, дождевик лежали на перилах. Сорочка расстегнута, рукава засучены, сапоги испачканы илом и грязью. Рядом с ним торчал воткнутый костылем в плаху длинный багор.

Взглянув на меня синими большими глазами, Большой Лоцман кивнул головой, как знакомому, и снова стал смотреть на плывущий лес.

– А мост вы все-таки спасли? – спросил я.

– Не спасли, – сердито ответил Большой Лоцман.

– Разве опасность не миновала?

– Да он и так еле стоит. Разве вы не заметили вырубленные сваи? Пять свай вырубили. Теперь мост на весу. Если пустить трактор или две груженые телеги, он завалится. И вообще, мост построен неправильно. Река сплавная, а мост на сваях, и каждый лесосплав здесь заторы. Здесь нужно построить мост перекидной, на весу. Я пять лет доказываю покровчанам, что им легче перестроить мост заново, чем ремонтировать каждый год старый. Нынче осенью, я думаю, мы сами перестроим мост за счет леспромхоза.

Я закурил.

– У вас тут, я вижу, только трое рабочих. Не мало?

– Хватит. – Большой Лоцман улыбнулся. – Ночью Васильев поставил тут двадцать человек, но они только мешали друг другу.

«Да, он настоящий деловой человек», – подумал я, оставляя Большого Лоцмана на мосту. Неделю я присматривался к этому человеку. Каждый вечер он приходил ночевать в дом Анны Романовны. Он был малоразговорчивым, даже угрюмым. В леспромхозе и тресте его любили и побаивались, авторитет у него был всюду огромный. Он хорошо знал механику, двигатели внутреннего сгорания, знал ботанику и лесное хозяйство, технологию разделывания древесины. Свои обширные познания в лесном деле он приобрел в упорной работе.

В конце июля я уехал из Покровского. Свои дела, свои заботы вытеснили из моей головы образ Большого Лоцмана. Я думал, что узнал его хорошо после этой первой встречи. Но при второй встрече с ним я убедился в обратном, то есть в том, что в это время я еще слишком плохо знал Большого Лоцмана.

3

Случилось это уже осенью.

Я приехал в город Б. и остановился в гостинице. В воскресный пасмурный день, после обеда, я заглянул в биллиардную по соседству с ресторанным залом и, к своему изумлению, увидел Большого Лоцмана с кием в руке. Поздоровавшись, я присел на диван, решив от нечего делать понаблюдать за игрой.

– Семеркой в одиннадцатый, пятерку в угол, – сказал Большой Лоцман.

– Удар за партию – идет? – усмехнулся его партнер.

– Я не хочу, чтобы вы так быстро проиграли. Но пятнадцатый будет в лузе, – спокойно проговорил Большой Лоцман.

Шар «пять» при игре в пирамиду большим счетом принимается за пятнадцать.

Любители встали с диванов и, тихо посмеиваясь, следили за каждым движением безрукого игрока. Положить пятерку двойным переходным ударом шаров можно было только при условии классической точности.

Я взглянул на руку Большого Лоцмана и заметил: кий накрепко был притянут к ладони руки-протеза резиновым жгутом.

Большой Лоцман перегнулся на левое плечо, отвел кий, секунду смотрел на шары острым взглядом, затем раздался сухой короткий удар по «своему» – шар толкнул в бок семерку, семерка прорезала поле узким коридорчиком между шарами и ударила в лоб одиннадцатый шар, а этот тихонько толкнул стоявшую у лузы «пятерку».

– В лузе!

– Ударчик ничего себе! – раздались голоса.

– Интереснейший моментик в жизни! – загадочно произнес обескураженный партнер Большого Лоцмана.

Ко мне подошел полный, приземистый человек на коротких ногах в осеннем драповом пальто, в сапогах, в кепке, мой новый таежный знакомый, директор Д. – леспромхоза, Иван Никитич Пивников. Мы разговорились. Я с восхищением отозвался о мастерской игре Большого Лоцмана.

– Игрок, горячий игрок, – усмехнулся Пивников. – Это он руку свою тренирует. Без таких упражнений мышцы руки совсем ослабли бы, атрофировались. А игрок Григорий Иваныч горячий. Да он и в деле таков. С огнем. Такие люди подхлестывают жизнь, знаете ли. Крепко подхлестывают. Обжигают. Без таких людей жизнь была бы неинтересной…

– Да-а, – помолчав немного, снова заговорил Иван Никитич, – я вот тоже горел в юности. Но плоховато. Большого огня из меня не вышло, а просто – деловой человек. Нас много – мы сама жизнь. Их меньше – они пламя жизни. Вот он во время войны, в трудные годы, случалось, лазил по тайге без сна, без отдыха, без передышки месяцами. Голодный, переутомленный, а горячий. Чудеса творили рабочие на лесосплаве. А какие рабочие? Женщины больше, девушки да подростки. Мы все недосыпали. Испытывали трудности. Но он по-особенному горел.

Я знал слабость директора леспромхоза – в свободные минуты он любил поговорить, даже пофилософствовать. Говорил он пространно, обстоятельно и спокойно, как бы рассуждая вслух, а я, не перебивая, слушал.

– Я, батенька мой, читал у Горького про сердце Данко, – продолжал директор. – Горький хорошо нарисовал кривую хода таких горящих. Объяснил их. Жил ведь человек, который грудью навалился на ствол стреляющего вражеского пулемета? Жил. Второй направил свой гибнущий самолет во вражье скопище. Третий творит в тайге чудеса. Выжимает из невозможного возможное. Дает миллионы кубометров леса. Их много, таких горящих. А кто они? Огни нашей жизни. И чем больше их – тем интереснее, значительнее жизнь. Я определенно так думаю…

– Вот сегодня мы выплываем на «Голубой стреле» за сто верст к нашей гавани в леспромхоз. Штурман «Стрелы» отдал свои якоря: наотрез отказался вести пароход вверх по Енисею. Рейс опасный. Утонуть можно. Погода, знаете, скверная. На Енисее ледок. Забереги. В верховьях выпал снег. А плыть надо… Утром я получил телеграмму: мотористы не выводят катера из гавани и просят разрешения уходить вхолостую в зимний затон. Что делать? Семь тысяч кубометров запрудили всю гавань. Пять-шесть дней промедления – и выкатывай лес на берег. Всю зиму будешь вырубать изо льда. И финансы подрежешь, и леспромхоз. А лес распределен: пять тысяч кубометров в Сталинград на новостройки, две тысячи – экспортный. Возможно ли оставить такой лес? Нельзя. Берем трестовскую «Стрелу» и идем к своим берегам. Плаванье предстоит, знаете ли, этакое сердцещипательное.

– Кто поведет «Стрелу»? – спросил я.

– Большой Лоцман.

– И это в самом деле опасный рейс?

– Испытайте! «Стрела», знаете ли, чудесный полукатер, полупароход. С двумя винтами. Мощная. Побывала на дне три раза.

– Как это – три раза была на дне?

– Отдыхала. В двадцать седьмом году затонула в Верхне-Енисейском пороге, в тридцать четвертом году лежала на дне порога Тубы, в тридцать девятом где-то около Турана в устье Тубы. Тогда утонула вся команда – шесть человек. Как видите, «Стреле» не привыкать…

– И когда вы в рейс?

– Часа через два. А вы что, хотите прокатиться?

Нашему разговору помешал шум в биллиардной. Большой Лоцман выиграл, но удивлен этим был, кажется, из всех присутствующих один только я.

Вечерело. Тяжелые густые тучи нависли над великой сибирской рекой. Осень стояла дождливая, потому-то Енисей и разбух по-весеннему. «Голубая стрела» – быстроходный большой катер – зыбко качалась на волнах. Волны катились гряда за грядой. Весь день шумел ветер навстречу течению, студеный, северный. Енисей раскачался. Холодно. Я спрятал руки в карманы пальто и втянул голову в плечи. Пивников, вразвалку, на коротких толстых ногах, поднялся по трапу на борт «Стрелы». Мы приехали последними из тех, кто идет в этот опасный рейс.

В большом штурманском салоне светло и уютно. В сборе вся команда. Коренастый штурман в короткой меховой тужурке и он же капитан Илья Бекасов стоит у окна и смотрит куда-то на воду. Рядом с ним на стуле, положив ногу на ногу, рулевой по фамилии Синенький. Черномазый механик Стамов, второй молоденький механик Петя Желичев, радистка, белокурая девушка Варя Звягинцева, мотористы, кочегары, мужик с русыми, вверх закрученными усами, участник совещания в тресте – все они, эти люди, идущие в опасный рейс, напряженно и выжидающе посматривают на Большого Лоцмана. А тот сидит за красным круглым столом в мягком черном плаще с капюшоном и барабанит тонкими сухими пальцами о крышку деревянного портсигара.

– Все в сборе? – глухо спрашивает Большой Лоцман и медленным, тяжелым, испытующим взглядом поводит по лицам. – Давайте отчаливать, Илья Данилыч. Пора.

Илья Данилыч Бекасов, похрустывая сапогами, отходит от окна.

– Ну что же, отчалим, – отвечает он. – Только я должен еще раз предупредить: Енисей в качке. Бакены не видны. Тучи набухли, и жди снега. Невозможный рейс. Да, невозможный. Гибельный!

Большой Лоцман встал. Щуря по-близорукому глаза, сердито ответил Бекасову:

– Кто заранее говорит о невозможности, тот расслабляет силы и волю. Не спорю, рейс будет трудный. Но партия доверила нам большое государственное дело. Об опасностях ли нам думать? – Мгновение помолчал. И, отводя взгляд от Бекасова, обратился к команде: – «Стрелу» веду я. Енисей бурлит? Пусть. Кромешная тьма? Пусть. Я поведу «Стрелу» вслепую. Промером проведу! Но завтра утром мы должны быть в нашей гавани и не дать заморозить семь тысяч кубометров леса… По местам, товарищи. Синенький – наверх, в рубку, Стамов, Желичев, Ильин, Зубов – к моторам.

Замыкая цепочку за уходящими из салона, Большой Лоцман закрыл за собою дверь. Гулкие шаги его сапог раздались на железных сходнях капитанского мостика.

Он поднялся наверх. Мужик с закрученными усами решил пойти в машинное отделение. «Там ловчее спать, – сказал он уходя. – Тепло и дремотно. Ну а ежели, не ровен час, «Стрела» затонет, то сонному тоже ловчее идти на дно». Вероятно, к такому выводу он пришел во время ссоры Большого Лоцмана с капитаном-штурманом Бекасовым.

«Стрела» вздрогнула, накренилась на левый борт и зигзагом пошла в реку. Дул попутный ветер. Неистово ревели моторы. Из черной трубы валил густой дым. Стерляжий нос «Стрелы» был приподнят и безжалостно резал водную толщу, вспенивая ее и отваливая на две стороны толстыми серебряными пластами. Правобережные горы, чернеющие в ночи, светлячки промышленных огней у подножья гор уходили назад. Мы обогнули остров Молокова и вошли в основное русло.

«Стрела» мчится быстро, словно летит над водою. В носовой части капитанского мостика у фок-мачты пытливо всматривается во тьму Большой Лоцман. Разве он носит очки? Да, он в очках и кажется еще строже, тяжеловеснее.

– Тихий. Идем под мост, – говорит он.

– Тихий! – отдает команду Бекасов в рубку Синенькому.

Бекасов и Большой Лоцман разделили между собою командование, хотя «Голубая стрела» и передана в полное распоряжение Большого Лоцмана.

Мост остается позади.

– Полный. На все обороты. Дать свет в прожектор… Идем левобережной? – спрашивает Бекасова Большой Лоцман.

– Левобережной, – отвечает Бекасов. – Синенький, лево руля!

«Стрела» с креном загибает влево и, все так же вздрагивая под ударами двух винтов, входит в левобережную протоку. Небо мутное, тучи ползут так низко, что кажется, вот-вот лягут на «Стрелу» дополнительным грузом.

На мостике в носовой части установлен мощный прожектор. Белые полосы ярко-ослепительного света щупают берега. Третий столб света лежит вдоль реки, покачиваясь. Мы идем невдалеке от левого берега. Матрос Васюк, в белом полушубке и в валенках, направляет свет прожектора по команде Большого Лоцмана и Бекасова. Бекасов частенько смотрит в бинокль, а «Стрела» мчится и мчится на полных оборотах. Иногда она резко меняет курс, отходит в глубь реки – в такие минуты с трудом удерживаешься на ногах.

Я возвращаюсь в салон погреться. Там по-хозяйски восседает за столом Иван Никитич Пивников. Батарея пивных бутылок полукольцом стоит перед ним. Осанистый, медлительный, он смотрит на меня маленькими колючими глазами, спрашивает:

– Плывем? – и, не давая ответить, продолжает: – Да, батенька мой, плывем. Как она хлещет! Испытал я ее с Большим Лоцманом и на малых, и на полных оборотах. Садитесь. Угощу. Захватил на всякий случай. Люблю жигулевское с искорками! Водка – гадость. А пиво замечательно бодрит. Ну а волноваться особенно нечего. Григорий Иванович у нас с хорошим глазомером.

– Глазомер-то у него, пожалуй, неважный.

– Это из каких источников?

– На мостике он в очках.

– А-а. Значит в очках? Случается. Страдает близорукостью. Очки редко носит. В крайнем случае. А вы попытайтесь вступить с ним в соревнование по стрельбе в цель. Он меня однажды так осадил, что больше не спорю. Рука у него тверда, а сердце… О сердце умолчу. Не знаю. Ну, что же вы пьете такими длинными глотками? Пиво, батенька ты мой, пьют для беседы или для думы.

– О чем же вы думаете?

– Как о чем? Я должен был сегодня вечером выступить в прениях по вопросу прорыва в Сесимском леспромхозе. Там у них сплошные прорывы: лесосплав – дыра, лесовывоз – другая, рабочая сила – третья. И так до пяти, я свои замечания передал моему соседу, директору Елгашинского леспромхоза. Вот сижу и думаю, как он сейчас кроет на все корки сесимцев. И все ли он предусмотрел? Запутается. Скомкает. Потеряет нить обстоятельности – и конец! Лучше бы мне самому выступить. Не удалось. А жаль. Очень жаль!

Вдруг «Стрела» резко накренилась. Бутылки пошатнулись, звякнули. Иван Никитич с не свойственным для него проворством успел схватить всю батарею в обнимку.

– В третий раз! Это они курс меняют. И хлещет же!

Во второй половине ночи, после беседы с Пивниковым, я уснул крепким сном на диване.

Как долго я спал – не знаю, но меня вдруг схватило какое-то чудовище за шиворот и с легкостью пушинки приподняло в воздух. Я открыл глаза. Пивников усердно тряс меня за плечо и за голову.

– Ну, спите! – рявкнул он. – И на дне бы не проснулись. Нет, куда там. Ну, спите!

– А что?

– Тонем!

– То есть как – тонем?

– Обыкновенно. В носу пробоина. Кажется, налетели на подводный камень. Разве вы не чувствуете, что мы не плывем, а стоим на месте? А как нас тряхнуло. Ого! – На бесстрастном, невозмутимом лице Пивникова я не прочел ни волнения, ни страха, ни сожаления. Точно путешествие на дно реки не являлось для него трагедией, а только изменением курса «Стрелы», о чем он и сообщал мне. Однако очутиться в ледяной воде Енисея мне, человеку сухопутному, вовсе не улыбалось.

– Если мы действительно тонем, надо же что-то предпринимать? – спросил я, окончательно освобождаясь от сна.

– Вот я и разбудил вас.

– А что я? Ничем не могу помочь. Я ничего не понимаю ни в речном плаванье, ни в этих подводных камнях. Пробоину невозможно заделать?

– Это мы посмотрим. Вы будете здесь. И, пожалуйста, никакой паники! Иначе Большой Лоцман высадит вас на какой-нибудь необитаемый остров. Главное – спокойствие. Там радистка подняла шум и уже запаслась выговором. Она же и меня разбудила. А тут снег повалил. Ничего не видно. Сердцещипательное плавание, батенька мой. Сердцещипательное.

И ушел. Думая о судьбе «Стрелы», о словах Бекасова и упрямстве Большого Лоцмана, обвиняя его в неосмотрительности, я застегнул пальто на все пуговицы и поднялся наверх.

Ни зги не видно вокруг. Темно. Мрак. Ослепительный свет прожектора не пробивает свистящей мглы. Ветер и ветер! Холодно, сыро, хуже, чем зимою. Валит густой снег. И какие же это мрачные края! Да утихнет ли этот ветер и перестанет ли идти этот снег? «Вот она какова, Сибирь, в действительности!» – думаю я, хмуро озираясь вокруг. Мне нестерпимо холодно от студеного ветра. Мне холодно от снега. Мне холодно и от этой неизвестности, в которой находится «Голубая стрела». Сыро. Гадко и сыро на душе. А где-то далеко на юге так ослепительно сияет солнце золотой осени!..

На капитанском мостике похрустывает липкий снег. У рубки я наталкиваюсь на сугроб, иду дальше, к черной фигуре человека, управляющего прожектором. Но где мы стоим? У берега на якоре? В реке? Мне кажется, мы стоим в реке. Машины работают на малых оборотах. Потому-то «Стрела» и дрожит, точно в лихорадке.

Матрос Басюк, широкоплечий детина в черном бушлате, перебирает ногами на одном месте, словно танцует, присматривается ко мне, хладнокровно спрашивает:

– А что же вы не спите, товарищ? В такую погоду только и спать, не высовывая носа на ветер.

– Что-то не спится, – отвечаю я. – Мы где стоим?

– Да в реке. Пробоину заделываем. Налетели вот – экое непроглядище! Здесь, на Манском перекате, подводных камней чертова пропасть. И почему их не подорвут аммоналом? Удивленье. И каждый год здесь кто-нибудь да налетит… Вот заделают механики пробоину, и поплывем дальше. Нам надо утром быть в гавани.

– До гавани еще далеко?

– Да нет, почему далеко? – говорит Васюк. – Близко. Большой Лоцман человек бывалый, братишка. Он хорошо знает Енисей и вдоль и поперек. Сказал – утром будем, значит, должны быть. Это уж определенно. Человек он, как я гляжу, с морским характером. Ему бы в море плавать, а вот прилепился он к этой реке, не оторвешь… Эх, как запорошило прожектор! Я вот сейчас продраю стекла, да пощупаем берег. Я, товарищ, и на фронте возился три года с прожекторами. Вы слышали, как мы слепили немцев? Нет? Как же это!.. Гм… В газетах про то было описано досконально. Факт эдакий, братишка, новый. Родился в нашей армии. Да-а. Когда мы сжали гитлеровцев в кольцо, командование отдало приказ: направить ночью все мощные прожекторы на их линию. Эх, и здорово же мы их тогда прощупали! Как на ладонь положили. А двадцать две тысячи орудий дали им такую припарку, что ввек не забудут, как подползать к Москве! Я пять ночей не спал. Душа горела: скорее бы в их логово, в Берлин! И мы ворвались… Эх, золотое времечко, есть что вспомнить. – Васюк глубоко вздохнул. – Вы курите, товарищ?

Я угостил матроса папиросой. Он, наклонив голову, заслонил ладонями пламя моей спички, прикурил и, взяв тряпку, стал протирать стекла прожектора. А внизу кто-то из дежурящих на промере затянул песню:

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море.

И ранней порой

Мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой…

Васюк перегнулся через опалубку и, заглядывая куда-то в темноту, вниз, крикнул:

– Эй, Норкин! Какое тебе тут море?.. И я что-то не помню твой «платок голубой». Тебе что, приснилось?

Норкин не ответил. Помолчав немного, он снова затянул унылым голосом песню с того же куплета. Васюк отошел от опалубки, заметил:

– Вода шумит со льдом. А снегу, видать, конца не будет. Дурной здесь климат… И-эх, и поет же он!

В салоне Большой Лоцман открыл летучее совещание. Весь мокрый, блестящий, в плаще, он стоял, положив свою черную руку на отполированную поверхность буфета, и слушал выступление матроса Митюрина.

– …Вот я и говорю, – продолжал Митюрин свое обстоятельное выступление, – промер с моего борта мели не показывал. Вроде все шло хорошо, и вдруг – тр-рах!.. Нос у «Стрелы» повело вверх и вроде набок. Значит, съехали со скользом с камня. Надо вести промер с двух бортов. Так мы еще пройдем. Прожектор светит впустую. Ему полундра, Васюк не успевает протирать глаза. Такая пороша сыплет. Как лопатой бросает!.. А промером пройдем. Определенно. Сатана их возьми, эти камни. Вроде все шло хорошо, и вдруг – тр-рах!.. Да ладно, что шли на малых оборотах. А то бы… были на дне. Я вот помню в сорок третьем году, на «Академике Павлове» мы плыли из Енисейска…

– Ну, про «Академика Павлова» ты, Митюрин, расскажешь в гавани, – перебил матроса Большой Лоцман. – А сейчас мы пойдем дальше. И полным ходом пойдем. Время терять нельзя. Я думаю, Майский перекат мы прошли. Это мы рванулись на Осиновском, у Лебяжьей перевалки. Дальше здесь, вплоть до нашей гавани, все пойдет хорошо. Все ясно… А теперь по местам.

И, строгий, худощавый, деловитый, первым покинул салон. За ним вышли Бекасов и матросы.

…И вот мы снова идем. «Стрела», окутанная непроницаемой мглою, мчится полным ходом вверх по течению хмурого Енисея. Мокрый снег, разбиваемый встречным ветром, липнет на палубе, на рубке, как пластырь. Стерляжий приподнятый нос «Стрелы» мнет рыхлые льдины. Прожектор, нащупывающий левый берег, теряет свой ослепительный белый свет в толще снежной пороши.

– Эх, и погода же здесь, – ворчит матрос Васюк. – Ну что это такое, товарищ? Пять часов подряд валит снег. Я думаю, мы, пока дойдем до гавани, обрастем льдом. А смелый человек Большой Лоцман: полный ход дал!.. Значит, хорошо знает фарватер. Люблю смелых людей: с ними веселее жить. А глупых не люблю. Глупый человек сейчас бы пустился в рассуждения: да как это можно? Да не опасно ли? Да не лучше ли не рисковать? Да то, да се… Эх, ну и погода! – И, пританцовывая у прожектора, поворачивает сноп света то вправо, то влево.

А холодно! Ночь, снег и ветер…

Трап, ведущий с мостика, заметен снегом. Придерживаясь за настывшие поручни, я сошел вниз. В салоне на широком диване всхрапывал толстый, спокойный Пивников. Под круглым столом, стукаясь о ножки, каталась черная бутылка. Мужик с закрученными усами курил трубку, восседая на двух сдвинутых стульях.

– Хорошо плывем, паря?

– Хорошо, – ответил я мужику.

– Погода-то, паря, не приведи господи какая. А доброй погоды теперь неоткуда ждать. Время минуло. Правильно он рассудил, Григорий Иваныч. Ежели в эти три дня лес не возьмем из гавани, там ему и хана… Застынет во льдах. В этом и дело. А мужик он хваткий. Вслепую, где промером, где так, а непогодицу одолеет. Непременно. Бывалый лоцман. Не зря его прозвали прелюбовцы Большим. Случалось и мне плавать с ним по Кизыру…

Слушая мужика, наблюдая за перекатами черной бутылки, я задремал.

…Утром мы были в гавани.

Сибирь, 1947 г.

Павлуша-проводник

1

С Павлушей-проводником у меня связаны воспоминания об одном путешествии по тайге, когда я чуть не утонул в горно-таежной речке Жебек. Интересное это было путешествие, но самое яркое впечатление о нем оставил в памяти мой проводник Павлуша.

Весной и летом 193… года мне пришлось работать агрономом-консультантом в экспедиции научно-исследовательских работников, изучавших растительный и животный мир сибирской тайги в бассейне реки Енисея. Помню, в июне, в день солнечного затмения, я выехал с проводником Павлушей из приискательского города Артемовска в тайгу. Горными тропами нам нужно было пробраться к Верхнему Сесиму, где находилась временная база нашей экспедиции.

В это время из Артемовска на Верхней Сесим еще никто не проезжал, даже не ходила почта, потому что на отрогах Саянских хребтов еще лежали толстые наметы снега, и все таежные реки, речушки, ключи были в знатном июньском разливе, а по взбухшему синему Енисею шла коренная вода.

Павлуша (я не помню его фамилии) обладал довольно невзрачной внешностью. Белобрысый, веснушчатый, с каким-то слишком спокойным выражением светло-голубых глаз, он с первого взгляда показался мне весьма недалеким деревенским пареньком, совсем не похожим на тех шустрых, находчивых и предприимчивых подростков, которых мне приходилось встречать в качестве проводников. Познакомился я с ним случайно. Три дня я бродил по Артемовску в поисках проводника с лошадью. И с кем бы я ни заговаривал из бывалых артемовских старожилов, все мне отвечали в один тон:

– Эко, чего захотели! Да кто же в эту пору поедет с вами на Верхний Сесим? Да ить это на верную гибель. Сесим со всеми притоками в разливе; Жебек, этакая подлая речушка, бурлит; Кизыр – не подступись… Господи, везде вода. Да и какая! Утопнешь, туды тебе и конец! Нет, хоша вы и ученый человек, а наших краев не знаете. Ране Петрова дня и думать нечего!

Но ждать июля я не мог: двадцать семь научных работников в ожидании агронома-консультанта и материалов, которые я вез, сидели без дела… «Да и почему не рискнуть? Подумаешь, дело – переплыть какую-то горно-таежную речушку!» – думал я в те молодые годы… И вот, на мое счастье, на четвертый день случай свел меня с Павлушей. Он приехал из Курагиной на отцовской пегой лошадке попытать золотое счастье в городе приискателей. Познакомившись с ним подле конторы прииска, я спросил:

– А ты в тайге бывал, паренек?

– Оно смотря где: у себя, в Курганской, бывал, – ответил Павлуша. – А вам в тайгу надо?

– Надо.

– Дак ить я с лошадью.

– Мне с лошадью и надо.

– А-а! – Павлуша призадумался и сдвинул ушастую шапку с затылка на лоб. – В тайгу на телеге не проедешь, а я ить приехал наниматься, вроде возчиком, руду возить. Да вот ишшо прораба нет… – (Было раннее утро.) – А возчики-то знаете сколько зарабатывают? – вдруг спросил Павлуша и внимательно осмотрел меня с головы до ног своими светло-голубыми глазами, точно устанавливал мою платежеспособность.

– Нет, не знаю, – ответил я.

– То-то и оно, не знаете!.. По семнадцати рублей! – Павлуша прибавил два рубля к существовавшей таксе.

– Только-то? – спросил я, изображая на лице веселое удивление.

– А рази мало? – Павлуша оставался серьезным.

– Я заплачу больше, – сказал я и предложил по тридцать пять рублей в сутки до Верхнего Сесима и по семнадцать рублей за обратный путь. – Овес будет мой, – добавил я. – Ну а сено – какое будет в тайге. Дорога трудная. Ехать придется только вьючно.

– Знамо дело, вьючно, – согласился Павлуша. – А задаток? Я ить без задатка никуды не тронусь.

Я поспешил тут же вручить деловому пареньку пятьсот рублей задатка и пятьсот рублей страховых. Это на тот случай, если Павлушин «пеганок» погибнет в таком опасном пути.

Много раз я потом вспоминал, что тогда этот с виду хрупкий белобрысый паренек словом не обмолвился о том, как труден будет наш путь. Точно я его подрядил на самую обычную работу.

2

Солнечное затмение застало нас на высоком снежном хребте горы километрах в пятнадцати от Артемовска. Это было забавное явление. Город приискателей был виден, точно на ладони, и так сверкал, словно был полит серебром. Внизу перед нами в отдалении гулко шумел полноводный Кизыр и темнел хвойный лес, а по обе стороны от нас тянулся белый хребет с редким хвойным лесом… И вдруг яркий солнечный день постепенно начал темнеть, точно между землею и небом летела какая-то гигантская птица, отбрасывающая огромную тень на землю. Небосклон в этот момент был чистый и приятно, по-июньски, голубой. И вот совсем потемнело. Павлуша встревожился и подъехал на своем пеганке вплотную ко мне.

– Что же это? – спросил он. – И долго это будет? А в стеклышко-то разве что видно?

– Видно, Павлуша, видно, – ответил я. – Вот посмотри сам. – И я передал моему проводнику темно-синее стекло, через которое наблюдал, как медленно надвигался темный лунный шар на солнце.

– Глянь-ка, солнышко-то темнеет, а по бокам вроде как брызги летят! – сказал Павлуша и вдруг пожалел: – Эх, дяди Ефима нет!..

– Какого дяди Ефима?

– Да нашенского, курагинского. Он у нас старик мудрый, на всю округу славится. Тут бы он и сказал, к чему затмилось солнце. Он бы сказал!

Я объяснил Павлуше причину солнечных затмений. Павлуша прослушал внимательно и ничего не возразил, но, помолчав немного, заметил:

– А все-таки дядя Ефим занятнее объясняет, что к чему. А сколько он годов прожил! Говорят, ему больше ста лет. Он весь белый и бороду носит за поясом, чтобы не мешала. Живет на бакенах, в землянке на берегу Тубы. А книги у него какие! Нашему учителю Авдею Николаевичу такие и во сне не снились… Вы к нему понаведайтесь, он все знает.

– Понаведаюсь, Павлуша, обязательно побываю у вашего мудреца, – ответил я, и мы тронулись дальше.

Путь был трудный. Нагруженные тяжелыми сумами, кони проламывали корку наста и грузли в мокром снегу по грудь. Мы все время шли пешком и вели за собой коней. Часто они ложились на снег, и нам приходилось их подстегивать, особенно моего солового. На соловом я приехал в Артемовск из Минусинска, где я купил эту лошадь в одном степном колхозе. И это было моей ошибкой: степные лошади плохо ведут себя в тайге.

К вечеру мы перевалили Марьин хребет и заночевали в огромной долине, полной талых весенних вод. Спали мы с Павлушей почти в воде. На другой день усталые кони, плохо отдохнувшие за короткую летнюю ночь, лениво тащили нашу поклажу на подъем высокой горы, где никогда не таяли снега. Мало сказать, что путь был трудным, он становился невыносимым. Мой соловый, фыркая, прядая ушами, часто падал, спотыкался и в кровь избил колени передних ног. Павлуша морщился и что-то бурчал себе под нос о том, что люди, не бывалые в тайге (такие, вероятно, как я), берут первую попавшуюся лошадь и думают по буреломам да по горам ехать так же спокойно, как по тракту из Курагиной в Артемовск. Я, разумеется, помалкивал, тем более что Павлушин пеганок принял на свой хребет больше половины поклажи со спины моего солового.

Подниматься на гору было трудно, а спускаться и того труднее. Спуск с огромной горы начинался головокружительной крутизной. Там, где мы ехали, тропы не было. Был сплошной лес, толстые наметы обледеневшего снега и затеси на деревьях, заплывшие слезками смолки, сделанные когда-то и кем-то. Вот эти-то затеси и подвели нас к головокружительному спуску. С вершины горы открывался вид тайги на сто верст. Впереди синели далекие горы, темнели леса, виднелись в разливе реки – Сесим и Жебек. Много рек и речушек было видно с высоты – там, где мы остановились и раздумывали: спускаться ли нам здесь, где ведут затеси, или поискать другое место. Признаюсь, меня вовсе не радовал прелестный пейзаж. Реки в разливе пугали своей неприступностью, а леса – те темные, далекие, – какие еще неожиданности таили они в себе?

– Что же, спускаться будем? – спросил Павлуша.

И я заметил на его лице беспокойство: этот спуск пугал юного пятнадцатилетнего проводника.

– А выдержат наши лошади? – спросил я.

– Может, выдержат, может – не выдержат.

– Но если мы, Павлуша, разобьем лошадей, то ведь груз, который мы везем, нам не дотащить?

– Знамо дело – не дотащить.

– Тогда надо поискать другой спуск.

– Другого нет.

– Это почему ты так думаешь?

– А потому, раз затеси здесь, значит, другого нет. Люди-то до нас тоже, верно, искали другой спуск, да не нашли. Нет, другого нет, решительно заявил Павлуша и, обнажив голову, пригладил свои всклокоченные и мокрые белесые волосы.

Я был почти согласен с моим юным проводником, но все-таки решил побродить по горе в надежде найти где-нибудь другой, более отлогий спуск. Потерял почти полдня и ничего не нашел. Подле горы бурлил страшный Жебек. Белые, пенящиеся воды этой реки широким ревучим потоком бились у самого подножья горы. И только в одном месте, там, где стояли наши лошади, можно было, умеючи, спуститься благополучно.

Ждать больше не имело смысла – сильный холодный горный ветер прохватывал нас до костей. Сначала мы обкайлили обледенелую тропу, дабы не разбились лошади, наточили напильником шипы у подков, а потом уже повели, вернее, не повели, а начали спускать наших лошадей. Павлуша додумался привязать веревки к хвостам пеганка и солового. Захлестывая веревки за деревья, мы удерживали скользивших вниз лошадей. Пеганок сошел хорошо, а соловый съехал на разбитых коленях, оставляя кровянистый след на ледяной тропе спуска. Теперь предстояло главное – переправиться через бурлящий, беснующийся Жебек.

3

Ночевали мы у берега, обдумывая, каждый по-своему, способы предстоящей переправы. Ночь была ясная, июньская, звездная, а на берегу горно-таежной реки было так холодно и сыро, что мы с Павлушей уснули только на зорьке, когда хорошо обогрелись у костра и просушились. После завтрака Павлуша долго бродил по берегу, выбирая брод. Ширина Жебека была не более двадцати метров, но течение так стремительно рвалось по каменистому руслу, что страшно было ступить в бурлящие воды. Глубина реки сразу у берегов превышала сажень. Павлуша шестом еле доставал дно. А главное, огромные, облизанные водой камни-валуны угрожающе возвышались на середине реки. Помню, я долго смотрел на один камень, который выступал над пенящейся и шумящей водой более чем на метр. Учитывая глубину, не трудно было определить, что этот камень был величиной с хороший дом. Я смотрел и думал: а вдруг нас снесет к такой громадине да трахнет об нее!..

– Тьфу ты, проклятая! Ить где ни меряю, везде глыбко! Ить это погибель, – проворчал Павлуша, вытаскивая шест из воды и отбрасывая его в сторону. – Я так придумал, – сказал он, подходя ко мне. – Мы завалим вон тот высокий кедр и по кедру перетащим на ту сторону груз, а потом уж поплывем на конях. Как думаете?

– Да что же тут думать, когда ты придумал? – ответил я Павлуше, теперь уже всецело полагаясь на сметливого парня.

Не прошло и пяти минут, как мы в два топора уже рубили высокий, стройный, красивый кедр. Дерево звонко отдавало звуки наших топоров, точно стонало от боли. Влажные желтоватые щепы падали к нашим ногам. Потом дерево слегка зашаталось. Еще удар… Кедр вдруг резко накренился к реке, что-то хрустнуло внизу у пня, будто дереву переломили хребет, и оно с треском и шумом пало, задержавшись вершиной на приземистых елках по ту сторону Жебека.

– Вот и мост! – обрадовался Павлуша. – А солнце-то к вечеру клонится. Как долго мы провозились! Да и проспали здорово. Я-то проснулся на зорьке: лошадей перевязал, рыбу отварил да все такое… Ну, что же, будем перетаскиваться?

Мы перенесли грузы на другой берег, а потом, не мешкая, Павлуша первый попытался переплыть на пеганке Жебек. Отпустив подпруги у седла, он направил коня в ледяную воду. Конь с первого шага у берега нырнул и скрылся в воде с головой. Я так и подумал, что дело будет плохо, но вскоре голова пеганка показалась на поверхности, и он, фыркая и отдуваясь, держась грудью навстречу бьющему течению, поплыл спокойно и уверенно к противоположному берегу.

Хуже получилось у меня на соловом. Он так же нырнул и скрылся под водою, как и пеганок, но, когда вынырнул, поплыл по течению.

– Дядя!.. Утопнете!.. Што вы делаете? Держите его навстречу воды!.. Поворачивайте ему голову!.. Голову поворачивайте! – кричал мне Павлуша, но все мои попытки повернуть солового головою навстречу течению оказались напрасными. Мой испуганный мерин, перепрядая ушами, не слушаясь моих поводьев, изо всей силы работал ногами и… плыл по течению. Нас понесло. Недаром же я приметил на середине Жебека огромный валун, выступавший на метр над водой. К этому камню в какую-нибудь минуту меня поднесло на соловом.

– Дядя, прыгайте вправо!.. Прыгайте вправо!.. Вас закрутит у камня!.. Ай, мамочка, что же такое делается!.. Ай, мамочка, мамочка!..

Я еще уловил эти слова и рыдание метавшегося на берегу Павлуши, а потом вдруг меня крутануло под воду, и я, уже не помня себя, хлебнул холодной, обжигающе-холодной воды… К счастью, взмах дурного течения выбросил меня к тому берегу, где был Павлуша, но мой соловый и легкие переметные сумы на нем, набитые моими личными вещами, исчезли в бурных водах Жебека.

– Где же соловый? – спросил я, когда немного опомнился от пережитого.

– Игде! Пропал соловый, и все пропало!

– Как это пропал?

– Так и есть натурально.

– Да не может быть! Где же нибудь он да выплыл?

– Да игде же он выплывет? – хладнокровно возразил Павлуша. – Его трахнуло головой о камень. Ежели бы не он, вы бы ударились. А потом я видел, как что-то мелькнуло вон там, далеко, за изгибом. Да вить это мелькнул, может быть, и не соловый, а так это, вода! Там Жебек, сами видели, рвется по камням вниз, с горы.

Так и было: соловый погиб. Его унесло вниз к водопаду, разбило о камни, и уж, разумеется, я не нашел у берегов Жебека ничего из моего имущества. Мне было жаль моего белья, спального мешка и записных книжек. О том, что могло быть со мной, тогда как-то не думалось. А ведь и сам-то я остался жив только по воле простой случайности. Как говорил Павлуша, головой о камень мог трахнуться не соловый, а я.

4

Вторую ночь мы проводили на берегу Жебека. У меня сильно болел бок, ныли ноги и руки, а главное – шея… Я не мог повернуть голову ни вправо, ни влево, точно дурное течение свернуло мне шейные позвонки. Павлуша разложил большой костер и сушил мой бушлат и другие вещи, которые были на мне во время купанья в Жебеке. Разговаривая с Павлушей, я только в эту ночь, на третьи сутки нашего таежного путешествия, узнал кое-что из деревенской жизни моего проводника. Ведь недаром же говорят, что сибиряк носит сердце в шубе – то есть если и заговорит, то не вдруг и не сразу распахнет перед тобой свою душу. Нет, сибиряк сначала присмотрится к тебе, выпытает у тебя, что ты за человек, а потом уж либо вовсе не станет с тобой вести разговор, либо будет весь твой.

– Так ты и уехал из Курагиной? – продолжал я расспрашивать Павлушу.

– Так и уехал. Отец мой самый что ни на есть коренной приискатель. Исходил Саяны вдоль и поперек. На Нижнем Кизыре открыл прииск, его все знали на Саянских приисках, – говоря это, Павлуша глубоко вздохнул.

– Ну а все-таки, почему же ты уехал из Курагиной? – поинтересовался я. – Ведь ты же колхозник?

– Да почему? Я же вот и говорю. Мать у нас в колхозе «Коминтерн». Это главный курагинский колхоз. Одной пашни в «Коминтерне» тысяч восемь га, дойных коров тысяча штук, лошадей более тысячи… всего хватает! Мать да еще три меньших брата – Васька, Пронька, Лукьяшка – работают по хозяйству. Ну а мы с тятей робили на Саянском прииске. Ноне весной, во время обвала ледников, батю пришибло. Похворал он недели две и умер. А за день до смерти он меня позвал к себе в больницу да и сказал вот што: «Я, говорит, видать, не оправлюсь. Худо мне, Павел. Грудь расшибло. Ну а ты не плачь. И духом, говорит, не падай! Ежели на этом прииске после моей смерти робить не будешь, то поезжай на Ольховку». Это Артемовский. В народе его Ольховкой прозвали. «Там, говорит, работай и живи. Да приискателем будь почетным. Таким, чтобы на тебя пьяные пальцем не показывали». – Павлуша помолчал, осмотрелся кругом и закончил свою речь так: – А тятя-то мой был знатный! Его артель Красное знамя имела. Сам директор прииска речь держал, когда его хоронили. Вот ведь как случается… Понаведался я после похорон домой, в Курагину, пособие, деньги тоись, матери отвез, да и подался на свою линию в тайгу. А что же мне делать в деревне, ежели у меня все нутро лежит к тайге, к золоту? Ведь вам этого не понять! Вы люди приезжие в тайгу. А я, может, и родился в тайге! – Павлуша взглянул на меня исподлобья, точно проверяя, не смеюсь ли я над ним?

– А разве ты не в тайге родился, Павлуша?

– Это почему же не в тайге? В тайге и есть. Отец тогда робил на Балахчинском прииске, в старательской артели. Им в то лето не везло в золоте. Ну, вот он и взял мать с собою и говорит ей: «Поедем со мною, может быть, если не на твою руку, то на того, кто в тебе, нам выпадет счастье». Это так верят приискатели. И счастье пошло. Старательская артель в то лето намыла более девяти фунтов чистого, а робили на старых разработках. Там я и родился, где-то в таежном месте, за Балахчином. А теперь поехал сам в тайгу на тятином неганке. Так и есть: мне сразу повезло!

– Где же это тебе повезло? – невольно удивился я. – Ведь ты еще на руднике и не работал.

– Ну, дак ведь я же в этот день подрядился к вам!

– Так разве тут тебе повезло? На горе мы чуть не погибли, в Жебеке могли утонуть. Да и чуть не утонули. А впереди еще более семидесяти верст!..

– Ну и што жа? Это все дело привычное, дело таежное. А ежели не смерть, – никогда не умрешь. Чуть не утонули да чуть не упали! Так до самой смерти не даст умереть это самое «чуть»…

Говоря это, Павлуша спокойно помешивал деревянной ложкой варево в черном закоптелом котелке. А между тем легла ночь. Парная, мягкая, благоухающая ароматами хвойного леса. Меня удивляла такая резкая перемена в погоде: прошлую ночь мы провели на склоне горы по ту сторону Жебека в двух верстах от этого нового места. Там было сыро, холодно, а здесь тепло и по-летнему дремотно.

5

На шестые сутки нашего путешествия от Артемовска мы вышли на какую-то зеленую лужайку, где стоял стог прошлогоднего сена. Время было под вечер, и мы решили устроить наше ночевье близ стога. К тому же отощавший пеганок так напал на сочный подножный корм, что его немыслимо было и тронуть дальше. Ведь за все шесть суток он питался только овсом да сухими прошлогодними травами, что росли на горах.

Павлуша уверял меня, что где-то недалеко от этого места должно быть человеческое жилье, либо охотничье становье, либо пасека, либо лесной кордон. Иначе кому бы это понадобилось скосить траву и застоговать ее?

– Вероятно, где-то здесь люди, – согласился я.

– А как жа? Оно самое: люди и есть. Видите, и стог огорожен, и таган, – здесь бывал костер. Да и на поляне этой траву косили кажный год, потому она и растет ровная.

– Ты прав, Павлуша. Я думаю так: ты побудь здесь у стога, разведи огонь, отвари рыбы, потом свари кашу. А я пока осмотрю местность.

– Да нет уж, не будем осматривать, – возразил Павлуша, снимая седло с пеганка.

– Это почему же не будем осматривать? – удивился я.

– Да завтра вместе осмотрим. А то что же, вы уйдете, а мне сидеть здесь у стога одному? Нет уж, лучше завтра.

– Да ты что – боишься?

– Я-то? Оно смотря где. Ежели в тайге – не боюсь. А тут, похоже, жилое место. А у жилого, знаете, всякое мерещится… Нет уж, здесь я один не останусь. Очень мне это место не приглянулось.

Я в то время мало знал тайгу, и меня несколько удивили страхи маленького проводника. Но от осмотра местности я отказаться не мог. Ведь как-никак мы находились в пути шестые сутки, причем последние дни шли таким кружным нелепым направлением, что, чего доброго, вместо Верхнего Сесима мы могли оказаться где-нибудь на Нижней Дербине.

– Тогда вот что, – заявил я Павлуше, – все наши вещи запрячем в стог, пеганка спутаем подальше от этого места и вместе пойдем осмотрим местность.

– Вот оно как приспичило! – проворчал в ответ Павлуша, но все же согласился с моим предложением.

Седло, переметные сумы и все остальные вещи, даже уздечку с пеганка мы зарыли в сено у основания стога и с ружьями (у Павлуши была отцовская побитая берданка) двинулись берегом маленькой речушки. Шли мы долго, с трудом пробираясь в зарослях кустарника, потом вдруг наткнулись на нисходившую к речушке горную тропу. Этой тропой поднялись к какому-то сонному таежному поселку.

– Что же это такое? – спросил Павлуша. – Домов много, а огней не видно. Неужто все спят в такую-то рань?

– Да не очень и рано, – заметил я, взглянув на циферблат часов при свете спички: уже первый час ночи.

– Так много?.. Э, куда же мы это зашли?

– А вот сейчас узнаем.

Мы вошли в поселок и не успели миновать первые три избы, как нас окружила свора здоровых и злющих собак. Они с таким остервенением кидались на нас, что мы, орудуя нашими ружьями, как палками, еле отбивались от них.

– Цыц вы, проклятые!.. Цыц!.. Цыц!.. Да што это они, очумели? – удивлялся Павлуша.

И было чему: меня одна из наседавших собак сцапала за ногу и прокусила голенище сапога. Такое нападение заставило меня перевернуть ружье и выстрелить. Пораненный кобель пронзительно взвыл, а свирепая, рычащая и беснующаяся свора, к которой, очевидно, присоединились все собаки деревни, готова была разорвать нас. Плохо бы нам пришлось… Но вдруг собаки несколько притихли, и до нас из темноты долетел голос:

– Эй, хто тут стреляет?

– Я.

– А хто ты?

– А што это за собачий поселок? – вместо ответа спросил Павлуша.

– Не собачий, – сердито возразила Павлуше темная фигура, – а Верхний Сесим.

– Верхний Сесим! – Я даже не поверил своим ушам. – Да неужели Верхний Сесим? Так мы же приехали, Павлуша!

– Приехали? Ну, значит, я свое отработал. Уж коли повезет, так повезет до конца, – спокойно отозвался Павлуша, довольный, однако, не меньше моего.

Собаки на нас больше не наседали, а лишь басовито лаяли с почтительной дистанции. Это всегда так: если на них не обращаешь внимания, они теряют свой воинственный пыл.

Вот так совершенно неожиданно завершился мой трудный переезд из Артемовска на Верхний Сесим.

Давно это было. Затушевались в памяти и опасные спуски – перевалы, и бурный Жебек, и даже тот момент, когда я тонул, а вот проводника Павлушу я помню и по сей день. Где и кто он теперь? Удачливый, славный паренек! Такие в жизни не пропадают.

1941

Медвежатники

1

В самом начале зимы, еще до снегу, по Дербине прошел слух, что охотники-медвежатники артели «Красный зверолов», братья Черновы, Митюха и младший – Антон, приволокли из тайги живого черного медведя. А, как известно, черный медведь-муравьятник, с белой шерсткой-ленточкой вокруг шеи, самый свирепый и самый страшный для охотников. Случается, он бродит всю зиму по тайге и не ложится в спячку. В такое время не попадайся ему в лапы – обдерет, не успеешь и глазом моргнуть.

Как-то раз вечером в ограду Антона Чернова зашел рослый, плечистый парень в короткой брезентовой тужурке. За плечами у него было одноствольное многозарядное ружье, винчестер. Из кожаной охотничьей сумки виднелся черно-серебристый хвост лисицы. Антон Чернов, чернобородый косматый мужик в ситцевой рубахе и в добротных яловых бахилах, встретил парня недружелюбно.

– Ну, што надо? – спросил он грубоватым хриплым голосом.

– Да вот… – парень неловко замялся, – говорят, вы из тайги привели живого муравьятника? Зашел посмотреть. Тятя мой до войны, случалось, охотился с вами. Бывало, и он один на один на медведя хаживал. Я Прутова, Петра Александровича, сын. Михаилом звать. Из Поселенческого Огура.

– А-а, ну-ну, – буркнул младший Чернов, все так же угрюмо из-под бровей взглядывая на парня. – Петюху Прутова знавывал. А ты, знать, лисицу добыл? – спросил Чернов, косясь на торчавший из сумки пушистый хвост лисицы.

– Добыл, – ответил с достоинством молодой охотник. – Девять дней она меня манежила. Измотался, покуда накрыл. На Сомском перегоне, за Волчьими овражками у меня капканы стоят. Да охота-то неподходящая. Ваши дербинцы балуются. Три капкана изуродовали, а из двух добычу вытащили. В одном вроде колонок побывал. В другом – заяц. Ну, ежели кого накрою, – худо будет. А лиса добрая. Черно-серебристая, по хребту седина. Впервые удалось такую добыть.

Антон промычал что-то невнятное себе под нос и, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, молча провел Мишу Прутова к бревенчатой амбарушке, в которой сидел на цепи черный медведь.

– Ты близко-то не подходи, Михайло, – посоветовал Антон. – Видишь, как у него глазищи горят! Злющий за десятерых. Измучились мы с ним – еле совладали, а все-таки приволокли. Таперича у нас с братухой фронтовой обычай: ежели глаз увидит – то и зуб возьмет. Это будет мой последний, сороковой. До войны я добыл тридцать три да вот этот седьмой, послевоенный. Таперича моя охотничья статья по медвежьей линии закрыта. Буду охотиться за горностаями, зайцами, лисами, а в тайгу, к берлогам, дорога мне заказана. Вот оно што, паря.

– Это почему же заказана? – удивился Миша.

– Как так – почему же?

– Да ведь вы же охотники-медвежатники? В районе других таких нет, как вы…

– Ну и што? Знамо дело, охотники. А ты знаешь охотничью примету, сорок убил – сорок первого бойся. Непременно задавит.

– Про это знаю. Да ведь это старинка, побасенки. Не верю я в эти приметы, – возразил Миша, поглядывая в приоткрытую дверь амбарушки на муравьятника. – А я вот нарочно завернул к вам. Хотел было попроситься в напарники на медвежью охоту.

– Эко! Ишь ты, – удивился Антон. – А духу хватит? Медвежья охота, паря, тяжела, и ох какой твердый характер требуется. Ежели малость усомнился в своей силе, – тут тебе и конец. Да и других подведешь… Говори с Митюхой. Он себе напарника ищет. Да ты-то какой напарник, господи? – Антон критическим оком осмотрел Мишу с головы до ног. – Да тебе сколько годов-то? – спросил он.

– Шестнадцать будет весною.

– Только-то?

– А што, мало?

– Ну, парень, иди! Я с тобой разговоров не имею. Эдакая сопля и вдруг – на тебе, в губернаторы… Медвежатник! Да у тебя, паря, от одного медвежьего рева душа в землю уйдет. Внутренностью захвораешь. И, чего доброго, руки-ноги от страха отымутся у берлоги. Вот оно што. Иди, парень, иди.

Так всегда случается с Антоном. Сначала он примет хорошо и даже поговорит малость, но вдруг ударит ему что-то в голову, – он прекратит разговор, осмотрит с головы до ног того, с кем имеет дело, а уже после такого осмотра либо выгонит со двора, либо пригласит в избу и усадит за стол чай пить… Мишу выгнал.

Старший Чернов жил в другом конце улицы в более просторной избе, но такой же неказистой и черной, как и у младшего брата. Митюха был человеком еще более неразговорчивым и угрюмым. Взглянув на Мишу из-под черных нависших бровей, он слушал долго, но не отвечал.

«Да что же это за охотники? – подумал Миша. – Один ни с того ни с сего взял да и выгнал. А этот и вовсе молчит, вроде языка не имеет. А какой косматый… Вроде, после фронта ни разу не причесывался. Да и, верно, пьян этот Митюха?»

– Значит, вы меня не принимаете, дядя Митрий? – спросил Миша, намереваясь уходить из избы. – А я думал, примете. Хотел бы я побывать на медвежьей охоте.

– Кто будешь? – вдруг вместо ответа спросил старший Чернов.

– Я-то?

– Ты-то.

– Огурский.

– Кто будешь?

– Я же говорю: из Поселенческого Огура.

– Чей будешь? – На этот раз Митюха осерчал, что было заметно по тому, что он широко открыл глаза и слегка выпрямился на лавке.

– Я Прутова, Петра Александровича, сын.

– А-а, знаю. До войны он вроде охотился с нами. Ловкий мужик. Жив он али нет?

– Убили. Под Курском. Еще в сорок втором году из части два его ордена прислали.

– Ну, это другое дело. С этого бы и начинал, – упрекнул Митюха. – Тогда готовься. В марте выйдем. А знаешь, что надо готовить?

– Знаю.

– Какое имеешь ружье?

– Американский винчестер.

– Дрянь! – коротко бросил Чернов. – Это восьмизарядный? Дрянь! Масло застывает в таком ружье. Возьмешь на охоту мою винтовку. Вот эту. – И Митюха указал кивком головы на закоптелую стену, где висел его кавалерийский карабин.

2

Весною, в марте, когда зори румянили небо и в тайге образовался устойчивый наст, братья Черновы (Антон переборол свои предчувствия) и Миша Прутов уходили на лыжах в глубь северо-восточной енисейской тайги. Переваливали горы, рассохи, увалы, шли реками и только на пятые сутки в верховьях реки Кижарт остановились в своем зимовье. За дорогу Миша быстро привык к братьям Черновым. С Антоном никогда не надо было начинать разговора первым. Заговорит, – тогда слушай и не перебивай. С Митюхой разговаривать было легче. Ему можно было говорить с утра и до вечера, он будет слушать, но сам при этом не проронит ни слова. Так и делал Миша вечерами в зимовье. Садился на нары и начинал какой-нибудь рассказ из прочитанных книг. Митюха слушал и либо сопел, либо кряхтел в ответ, но никогда не засыпал, не предупредив: «Ну, хватит…»

Был день, – Миша запомнил его на всю жизнь. С вечера накануне братья Черновы поругались. У подножья одной невысокой горы Митюха отметил большую берлогу. Антон сходил к берлоге после брата, осмотрел ее со всех сторон, а вечером заявил:

– К этой берлоге я не пойду.

– Это почему?

– Не пойду – и все тут. В ней самка-старица и молодой самец. Да и с медвежатками… Ты осмотрел куржак с надветренной стороны и туда – к логу?

– Ну?

– То и дело. В берлоге семья, не пойду!

Митюха после заявления брата так рассердился, что впервые за все время таежных дней высказал подряд более сорока слов. Он бы нашел напарника не из трусливых и время не тратил бы попусту в тайге. А если отступиться от этой берлоги, какой смысл идти ко второй, где окажется, может быть, две семьи? И главное, Антон теряет смелый охотничий дух!.. Миша сидел на корточках у маленькой железной печки и, подкладывая сучья в огонь, слушал сердитый разговор братьев. «Эдак мы набьем медведей, – думал он. – Да чего же бояться? У нас три винтовки!»

Антон после ссоры с братом всю ночь не спал. Ворочался с боку на бок и все раздумывал, в каких местах надобно крепче упаковывать берлогу и где будет более выгодно оставить выход растравленным медведям. Митюха спал как убитый. Миша долго не мог заснуть. Думал то об охоте, то об отце, погибшем на фронте.

За стенами избушки шумел хвойный лес. В крошечное окно заглядывала круглоликая луна. «Какая же она насмешливая», – подумал Миша и сам невольно усмехнулся, а вернувшись к думам об отце, громко и тяжело вздохнул.

– Ты что это? – спросил все еще не спавший Антон.

Миша не ответил. – «Спросонья, должно. Вот и парня напужал своими разговорами», – с укором себе подумал Антон, нисколько не сомневаясь, что Миша бредит медведем.

3

С утра падал снег – пушистый, весенний, но не обильный, снежинка за снежинкой он медленно опускался на землю. Антон только под утро заснул, потому и встал с нар сердитый и мрачный.

– Худой в тебе ноне дух, – ответил Митюха.

– Уж какой есть, – проговорил нехотя младший брат.

Наскоро позавтракав, все трое отправились к берлоге. Собаки шли между деревьями впереди и, точно зная, где удобнее проходить на лыжах, бежали именно там, где проходили потом охотники.

Берлога была под огромной выскорью, образовавшейся на месте вывороченного бурей кедра. Братья Черновы долго раздумывали молча. На север от берлоги виднелась заросшая темным лесом гора, на юге расстилалась большая пойма реки Кижарта, на запад уходила рассоха от горы, а на восток – лес в белом уборе зимы.

– Приступаем? – спросил Антон.

– Приступаем.

– Выход оставим в гору?

– В гору, – согласился Митюха. – Только ты не робей! Всякая примета – дура! А ты, Михайло, стань вот под этот корень и ширяй шестом в берлогу.

Но Мише не пришлось долго ширять. Кто-то там, под землею, вдруг схватил шест, и он с треском пополз под землю, в берлогу: Мише стало страшно. Впервые ему довелось встретиться с таким зверем, который способен драться с человеком палками и шестами.

«Вот еще!.. А вдруг эта самая старица выскочит на меня с моей стороны?» Это «вдруг» пугает человека своею неожиданностью. И Миша хотел предусмотреть всякую неожиданность. Поставив карабин на боевой взвод, он осмотрелся кругом.

Собаки, разгребая лапами снег, рвали седоватый утренний воздух тайги надрывным лаем. Две из них, пестрые, поджарые, маленькие, с короткими ушами, лаяли часто и без умолку, пронзительно взвизгивая. А Черня, здоровый вислоухий кобель на белых лапах, тявкал басом и лениво, точно он знал, что расходовать силы пока нет надобности. Митюха с винтовкой наизготовку стоял со стороны горы, где был оставлен выход: с двух сторон охотники завалили берлогу валежником. Антон был на противоположной стороне от Миши и злил шестом обитателей подземелья, где раздавалось тяжелое рявканье медведицы и злое ворчание самца. Лыжи и охотничьи сумки были оставлены в стороне от берлоги, под лиственницей. Митюха, в черном полушубке, перепоясанном ремнем, в шапке-малахае, с большим ножом в ножнах на ремне, имел более спокойный вид, чем Антон, который заметно волновался. Антон то с остервенением тыкал шестом в берлогу, то оглядывался на собак, которые были с его стороны, то смотрел на спокойного Митюху, точно читал его указания по выражению лица.

– Вдарь крепче! – скомандовал Митюха.

Антон ударил с размаху. Под землею раздался такой страшный рев, что Миша выронил палку и схватился сначала за винтовку, а потом за нож. Эти его движения не остались незамеченными охотничьим глазом Митюхи.

– Михаиле, дух держи!..

И только раздались эти слова, как земля под ногами у Миши вздрогнула, и он расширенными от страха глазами уставился на узкую щель в подземелье, запорошенную куржаками от медвежьего дыхания, и не заметил, как вынырнул самец со стороны Антона. Охотник отскочил в сторону, и в этот же миг раздался меткий выстрел старшего Чернова. Бурый обитатель подземелья ткнулся головой в снег, покрытый коркой наста, но не был убит. Через мгновение он поднял голову, раздвинул пасть и, пятная снег дымящейся струйкой крови, подался грудью вперед – и вдруг прыгнул!.. Антон сделал крупный шаг в сторону, три раза на ходу передернул затвор винтовки и ни разу не выстрелил… «Что такое? Почему он не стреляет?» – только и успел подумать Миша, как новая обстановка потребовала его действий. Антон второпях сделал неосторожный тяжелый шаг, провалился в снег по самую грудь, бросил винтовку и выхватил нож. Свирепый самец был почти рядом с ним. Зверь был настолько разъярен, что даже не оборачивался на собак, которые, извиваясь вокруг него, рвали его зад. Тут-то ленивый Черня и показал себя: он прыгнул на спину медведя и вцепился ему в шею. Миша выстрелил, медведь присел на лапы и сровнялся со снегом.

Все это произошло так быстро, что ни Миша, ни Антон не приняли участия в главном; медведица выждала момент, когда собаки и люди были заняты самцом, и вынырнула не там, где ее ожидали, то есть у горы, а пошла тем же следом, что и самец. И если бы была она одна! Одновременно с самкой-старицей в этот же миг, – вернее, на несколько секунд раньше, – из берлоги со стороны Чернова-старшего показалась молоденькая самка, годовалый детеныш медведицы. Это-то и ввело в заблуждение бывалого охотника… Молоденькая самка, предусмотрительно отворачивая голову под корни выскори, вышла не головою, а как-то бочком. Митюха не стрелял, ожидая, что будет дальше. «Экая хитрая бестия! – думал он. – Да это же молодая, а не старица? Вот те и на! А рявкала, ровно старица. Или это самец так ухал?» И в тот момент, когда Митюха выстрелил в молоденькую рявкнувшую самку, старица одним прыжком перелетела через колодину и оказалась рядом с ним. Все это произошло с такой быстротой, что старый охотник не успел заслать в ствол патрон… «Экая тварь!.. Экая хитрющая тварь!..» – несколько оторопев, пробормотал Митюха, понимая, что ему предстоит схватиться с хозяйкой берлоги врукопашную.

Но огромная темно-бурая медведица не поднялась на задние лапы, как того ожидал Митюха, она осталась на четырех и, не рявкая, как обыкновенно, а молча, пожирая охотника злым взглядом красноватых глаз, двинулась на него с поспешностью, какой нельзя было ожидать от нее. Корка наста под ее тяжестью осела, и Митюха, проваливаясь в глубокий снег, ухватился рукой за торчащий из-под снега корень дерева, под корневищем которого была выскорь. И только успел он выбраться из ямы, как в этот же момент растравленная самка схватила пастью, как клещами, ступню его ноги, обутой в унт.

– Братуха!.. Братуха!.. – раздался надрывный вопль старшего Чернова.

Миша вздрогнул и кинулся широкими, по-мужичьи, прыжками в сторону Митюхи. А с Антоном произошло необыкновенное и трудно объяснимое. Такое, что потом, много времени спустя, припоминая этот момент, Антон спрашивал себя: «Да как же это могло быть? Будто меня кто-то околдовал тогда!..»

А случилось вот что: Антон слышал зов старшего брата, но, вместо того чтобы кинуться на помощь, стоял подле убитого самца в состоянии крайнего замешательства и раздумывал: «Да как же это я забыл зарядить винтовку?..» Думая о том, почему в магазинной коробке его винтовки не оказалось ни одного патрона, Антон осматривал поле недавней битвы, где он подвергался смертельной опасности. Самец прополз саженей тридцать от берлоги, кровавый след и смятый вдавленный снег узкой полосой показывали его путь. У издохшего медведя – клочья выдранной шкуры с заду, объеденные Черней уши. А убит он был выстрелом Миши. «Да как же это я забыл зарядить винтовку?» – спросил еще раз сам себя Антон, безучастный к окружающему, и вдруг вздрогнул от надрывного лая собак и двух выстрелов, раздавшихся один за другим где-то за его спиною.

Чернову-старшему было в этот вечер после охоты плохо. Самка-старица так изуродовала его левую ногу от ступни и до паха, что страшно было смотреть. Лежа на нарах, он не стонал, как стонут тяжелобольные, а разговаривал, точно ему от разговоров было легче. Он разговаривал с Мишей. Рассказывал юному охотнику бывальщину из охотничьей жизни… Он доволен, что взял с собой Мишу в тайгу. Это он, Миша, двумя выстрелами в голову пристрелил страшную тяжелую медведицу, когда она навалилась на него.

– Ты, Михайло, охотник. Ты и есть самый что ни на есть охотник, – говорил Митюха. – Ежели когда почувствуешь в себе дух слабый, не бывай в тайге… Тайга – она любит веселых, смелых. Да и проворных! Оплошаешь, оробеешь под горячий момент, – тут тебе и крышка. И на фронте бывало так же, как на охоте. Сноровкой да проворностью человек брал. Я и в разведки хаживал. На чешской и на польской земле в окопах лежал, а вот жив остался. И раненья не довелось испытать. Пронесло мимо. А вот тут, видишь, как получилось? Оплошал. Знать, не обо всем подумал. Малость поторопился. Если бы не ты, тут бы и остался в тайге, на шестьдесят четвертом медведе. Отец-то твой ловкий был охотник. Помню, хорошо помню. Он мало говорил, но зато поворачивался круто. Вот оно как. И ты круто сумел повернуться у берлоги. За то тебе мое спасибо. Напарника спасти во время беды большое добро, паря. Большое!..

Митюха говорил, преодолевая мозжащую боль в ноге, а Антон, мрачный и подавленный, молча сидел у печки. Правда, старший брат ни одним словом не упрекнул Антона, будто ничего и не случилось, но Антон понимал и без слов, что значит, когда старший брат ни разу даже не взглянул ему в лицо после того, как они с Мишей принесли его на руках в зимовье. Теперь уже Антон не оправдывался перед своей совестью сороковым медведем. Если пострадал не он, а Митюха, какое же это отношение имеет к сороковому Антонову медведю? А счет старшего брата давно перевалил за шестьдесят. «Подвел я Митрия!.. Да что же это со мной приключилось? Ровно кто подменил меня на этот раз! А Михайло молодец! Не будь его, пожалуй, и мне несдобровать бы».

Так решил Антон и почувствовал, что ни зависти, ни враждебности к молодому охотнику у него нет.

После выхода из тайги Дмитрий Чернов долго болел. Железный организм на этот раз победил смерть, но охотник на всю жизнь остался хромым.

1946

В колхозе

Из путевых зарисовок

В первое послевоенное лето, будучи в Минусинске, я решил побывать в деревне Кривой. Путь я выбрал пеший, но дороги не знал, а сведения, полученные у одного из старожилов, были довольно неопределенны: «Дойдете до первой елани, – говорил старожил, – возьмите левее. После второй елани надо свернуть вправо. А после третьей… я уже и сам не знаю, как: верно, берегом лучше идти… Видите ли, дороги в Кривую путаные, кривые».

На заре я вышел из Минусинска.

Утро было свежее, бодрящее, и шел я быстро, – хотелось добраться в Кривую до солнцепека. Первая лесная елань виднелась далекой темной стеной на горизонте. По обочинам дороги расстилались огороды горожан: квадраты, косые углы, треугольники. И все это было засажено картофелем. Большая протока Енисея, образовавшая Татарский остров, была еще в тумане, и воды в протоке казались молочно-сизоватыми. Птицы еще не проснулись, было необыкновенно тихо… Но вот зардела восточная кромка неба алыми полосками, и сразу же по-особенному запела степь. Из травы вылетали птицы и, делая круги в воздухе, радостными напевами встречали восход солнца. По дороге стали попадаться встречные: на телегах, пешеходы с узлами и корзинками – все они спешили в город.

Миновав третью елань, я оказался на распутье: три дороги расходились веером в разные стороны, – какая же кривинская? Как потом я узнал, все три дороги вели в Кривую: одна, правая, для пешеходов и верховых, средняя – для автомашин и левая – объездная. По правой дороге в Кривую 15 километров, по средней – 25 и по объездной – 40. Я пошел прямо лесным массивом и шел не менее семи километров. В лесу было прохладно, хотя солнце поднялось высоко и начинался знойный день. Но вот кончился лес, и тропа вдруг как-то сразу потерялась, словно ушла под землю. «Вот еще оказия!» – подумал я, озираясь вокруг. Прямо передо мной упиралась в небо высокая лысая гора. Палящее солнце засушливого лета так опалило эту гору, что она была не зеленой, а седой, точно постарела. Взбираться на гору мне совсем не хотелось, но другого пути, видимо, не было. Вдали, на склоне горы, ходил какой-то человек, он и указал мне дорогу через гору к протоке Енисея.

С вершины лысой горы моим глазам открылся красивейший вид. Признаюсь, такого живописного уголка я не встречал нигде на Енисее: с высоты горы я увидел огромную дугообразную излучину реки со множеством зеленых островов, опоясанных протоками. Далеко вдали синели горы противоположного берега широкой, как море, реки.

Тропа вела по склонам. Пробираясь в зарослях кустарника, я частенько применял пластунский способ передвижения на опасных кручах, при этом камни, тронутые мною, катились вниз и бухались в глубину зеленоводого Енисея (у островов вода Енисея казалась именно зеленой).

В восьмом часу утра я вошел в поселок и осмотрелся. Дома в Кривой срублены из цельного леса – высокие, крестовые, с большими окнами. Каждый дом обнесен заплотами из толстых плах. Меня это удивило. Жителям деревни, несомненно, приходилось доставлять дрова сплавом по Енисею, может быть, за десятки километров, а они за все эти годы войны не тронули ни заплотов, ни надворных построек. В других деревнях, как я наблюдал, ни у одного дома не осталось заплотов, – все переведено на дрова. А ведь и в Кривой во время войны все работы выполняли почти одни женщины да старики. В чем же тут дело? В характере жителей? Это было мне непонятно.

– Далеко ли правление колхоза? – спросил я у девочки в белом платьице и с русыми косичками.

– А вам который колхоз? Тут два: «Тринадцать лет Октября» и «Пятнадцать лет РККА».

– Да хотя бы «Тринадцать лет Октября»!

– А вот она тут, контора, – девочка указала мне на высокий дом с голубыми ставнями, где помещалось правление колхоза. – А вон и председатель.

Близ ворот ограды колхозной конторы копытил землю вороной жеребец, запряженный в легкий тарантас. У тарантаса стоял человек в офицерском мундире с гвардейским значком и двумя полосками орденских ленточек. Он встретил меня пытливым взглядом серых глаз, спросил:

– Вы ко мне?

– Да не то чтобы к вам… Мне нужен председатель колхоза.

– Я и буду.

– Вы? А мне показалось – вы человек военный.

– Так оно и есть, – подтвердил председатель. – Две недели тому назад я прибыл из Калининграда. Может, знаете, наш город теперь есть такой в бывшей Восточной Пруссии?

– Как же. Вы офицер?

– Был гвардии капитан, демобилизован в запас…

Гвардии капитан, председатель колхоза, Прокопий Сергеевич Малышев был человек среднего роста, плотный, загорелый и весьма степенный. Говорил он четко, по-военному. Тут же при мне он отдал хозяйственные распоряжения бригадиру третьей полеводческой бригады и кладовщице, которую назвал Аннушкой.

– Ты, Аннушка, собери подводу на базар с огурцами. Мы уже имеем пятьдесят тысяч рублей доходу от парников, а должны иметь сто тысяч. Трудодень будет денежным… Ты это знаешь?

– Знаю, Прокопий Сергеич, сделаю, – ответила Аннушка, будто она не только отправит подводу с парниковыми огурцами, но и сделает все возможное, чтобы получить сто тысяч рублей доходу от парников.

Аннушка была в темно-коричневой кофте и в серой юбке. В ее плотном здоровом теле, в каждом ее движении, в мускулистых руках и даже в красивой посадке головы на крепкой загорелой шее чувствовалась большая сила. Лицо и руки у Аннушки были бронзовыми от загара.

– Я думаю, – сказала Аннушка, – отправить с огурцами редиску второй подсады, викторию первого сбора… Отправлю всю. Разным уполномоченным ничего не буду оставлять, купят и на базаре. – Аннушка метнула в мою сторону лукавый взгляд. Она не знала, что я не уполномоченный, а просто посетитель. – Да отправлю луку. На викторию да на лук в городе большой спрос, Прокопий Сергеевич. Мы выручим хорошо.

– Делай, Аннушка, делай, – подтвердил Прокопий Сергеевич. – Нам нужны деньги. Деньги и деньги!.. Хозяйство надо поднимать, хозяйство подзапустилось.

Аннушка ушла. Я проводил ее взглядом и подумал о том, что кривинцы крепко сидят на земле. Это для меня было приятно и радостно потому, что в некоторых колхозах мне приходилось наблюдать другую картину: бесхозяйственность и отсутствие всякого расчета.

– Я вас не буду задерживать, Прокопий Сергеевич, – сказал я председателю. – Тем более, я не уполномоченный. Но меня интересуют некоторые явления в вашем колхозе. Почему, например, у вас в деревне заплоты целы? Ведь у вас дрова далеко. Да и это самое… Вон там даже новые постройки – ограда, поднавесы, а это, должно быть, конюшня и кузница? – Я указал на правую сторону улицы. – Вот я встретил в поле трех инвалидов, они что – тоже работают?

В этот момент из-за конюшни вышел на главную улицу человек, покачивающийся, словно он находился не на земле, а на море, и его слегка встряхивал шторм. Он был пьян и пел, но таким диким голосом, словно вместе с заунывно-стонущим напевом выворачивал из себя душу. Голос его то шел на высоких, резких нотах, то вдруг стремительно падал до хриплого баса и через две-три секунды снова срывался на дребезжащий фальцет. Становилось смешно.

Э-эх, Милка-а ма-я,

Милка да-рага-ая…

Он пел. А следом за ним бежали бойкие ребятишки и наперебой писклявыми голосами передразнивали:

Ех, Милка-а мая…

Милка, Милка-а мая…

Председатель забыл ответить на мой вопрос. Он забросил вожжи на круп поблескивающего сытого вороного жеребца и, сказав ему: «Стой здесь!» – направился, сердитый, с хлыстом в руке, навстречу «Милке». Я подумал, что грозный Прокопий Сергеевич намеревается вздуть нарушителя трудового порядка деревни, и пошел следом за председателем… Известное дело: мы люди записывающие. А уж такой момент разве утерпишь, чтобы не записать?

Увидев приближающегося к нему сердитого гвардии капитана, «Милка» вдруг оборвал свой дикий напев и оглянулся – точно выбирал место, куда удрать. Ближе всего к нему были новые тесовые ворота, у которых не была заложена подворотня. К этим воротам он и направился. Но в тот момент, когда пьяный «Милка» наклонился туловищем вперед, точно намереваясь щукой нырнуть в подворотню, широкая загорелая рука гвардии капитана легла ему на плечо.

– Здравствуй, Карп Федорович!

– Здравствуйте, Прро-оккопий Сергеич.

Наступило молчание. Я удивился спокойствию Прокопия Сергеевича. Ведь всего минуту тому назад его лицо пылало таким гневом и так горели его глаза, что я всерьез опасался за судьбу пьяницы. Сейчас слегка побледневшее лицо председателя было совершенно спокойно, только его серые глаза смотрели пронизывающе-строго. Карп Федорович под этим взглядом все больше съеживался и временами вздрагивал.

Молчание продолжалось долго. Прокопий Сергеевич взглядом приказал ребятишкам удалиться и молча осматривал Карпа Федоровича с головы до ног. Был Карп Федорович крепкого телосложения и совсем не инвалид, но являл собою зрелище довольно жалкое: волосы у него были всклокочены и в грязи, лицо заросло сизоватой бородой, как щетиной. Военная гимнастерка и порванные сзади брюки, вероятно, цвета хаки, тоже были настолько грязны, что потеряли свой цвет.

– Та-ак, значит, продолжаете, Карп Федорович? – Карп Федорович, потупя глаза в землю, угрюмо молчал. – Та-ак… Это в тот момент, когда колхозники надрываются на сенокосе, а хлеба подпирают нас с уборкой? Это в тот момент, когда бабы из верховья плавят плоты, чтобы Карпу Федоровичу было тепло зимой? Это в тот момент, когда проклятая засуха выжгла наши травы, срезала нам урожай? Карп Федорович пьянствует… Вон подростки везут на быках телеграфные столбы. Это Карп Федорович зимой будет слушать у себя дома радио, и плясать, и песни петь!

Я взглянул на улицу. В самом деле: десять пар быков в сопровождении трех молодых женщин и подростков тащили по главной улице длинные стволы деревьев.

– А вы пьете?.. Оно ведь и понятно, Карп Федорович, работать труднее, чем пьянствовать! Пьяному что: все хорошо! И все гладко!..

– Втянулся в проклятую. – Карп Федорович еле выдавил из себя эти слова и судорожно сглотнул, отчего лицо у него сморщилось еще больше.

– Врешь, Карп Федорович, врешь! Ты ведь не легче пробки, чтобы тебя пробка потянула за собой. Ты думаешь, Прокопий Сергеевич не любил выпить? Да с моим удовольствием!.. Мне было бы спокойнее храпеть где-нибудь под забором (и пусть даже собаки изорвали бы все штаны!), чем мотаться от полосы к полосе и собирать каждый колосок, который не сожгла засуха. Да вот еду в подтаежные колхозы искать сенокосов. А для чего это мне? Не лучше ли мне взять пол-литра да под ракитами с Карпом Федоровичем посидеть? Но тогда что будет? Ты вот тоже два месяца как пришел с фронта и два месяца пропиваешь фронтовой заработок…

– Прокопий Сергеич…

– Ну?

– Простите… Я… мы… вы… я и сам… – А дальше Карп Федорович всхлипнул и, пошатнувшись, оперся рукой на столб у ворот. Он готов был разрыдаться.

Гвардии капитан взглянул на меня и так же спокойно, но уверенно, как говорил и с Карпом Федоровичем, сказал:

– Вы спросили у меня, товарищ, почему наши жены без нас не перевели на дрова заплоты? Да потому, что мы – кривинцы. я здесь председателем с тридцать девятого года бессменно. То есть в июне сорок первого года я был мобилизован и ушел на фронт. Но мы все, фронтовики, кое-что пописывали домой… А заплоты зачем же жечь? Дом без ограды да без заплота, как обгорелый пень! И жильем не пахнет в таком доме. А с фронта нас вернулось больше сотни человек. На отходничество ушло одиннадцать человек, – все шоферы. Мы их отпустили правлением. Карпа Федоровича я считаю работающим в колхозе. Но вот видите, что получается? Он еще не проснулся!..

– Это я-то, Прокопий Сергеич? – вдруг воспрянул Карп Федорович. – Я не проснулся? А это мы посмотрим, Прокопий Сергеич, как я не проснулся! – И Карп Федорович, четверть часа до этого распевавший «Милку», вдруг твердо и уверенно пошел в направлении колхозный кузницы.

Гвардии капитан, наблюдая за движением Карпа Федоровича, который старался идти ровно и не шататься, сказал:

– Сегодня-то он работать не будет. Проспится в кузнице. А вот завтра он – работник. Он у нас колхозный механик. Вы уж извините, я уезжаю. Видите, Вороной копытит?

Действительно, Вороной открыто выражал свое нетерпение. До этого момента он стоял спокойно, как вкопанный, изредка перепрядая ушами, точно прислушивался к тому, что говорил его хозяин Карпу Федоровичу. Но не успел Карп Федорович скрыться в черном зеве кузницы, как Вороной начал бить копытом землю и подавать свой голос, будто звал хозяина в деловую поездку.

Козырнув мне по военной привычке, Прокопий Сергеевич вскочил в тарантас и взял в руки вожжи. Вороной с места тронул крупной рысью.

Через час, напившись холодного молока у одной гостеприимной колхозницы, я пошел на реку искупаться. Карпа Федоровича нигде не было слышно. Лишь загорелые, краснощекие ребятишки напоминали о недавнем инциденте. Приплясывая голыми пятками в горячей и мягкой, как пух, дорожной пыли, они задорно напевали с разными вариациями:

Е-ех, Ми-илка мая,

Милка Карпа подвела…

1946

Саша

1

В октябре 1945 года над Хакасской степью проносился небывалой силы ураган. Я в этот день на овцеводческой ферме «Георгиева Коса» наблюдал за обмолотом хлебов. Ферма была расположена на высоте 1800 метров над уровнем моря.

Овцеводы «Георгиевой Косы» еще утром обратили внимание на странное явление: птицы улетали с фермы. С шумом и свистом мчались в низменности к Енисею воробьи, вороны, сороки, зяблики, и даже орлы-стервятники, ютившиеся в каменных ущельях близ «Георгиевой Косы», улетали куда-то на восток.

А между тем с утра и до полудня была такая необыкновенная тишина, что, выпусти из рук пушинку, она на вершок не уклонится от линии вертикального падения. Небо было ясное, чистое, по-осеннему высокое и прозрачно-голубое. В полуденную пору по-весеннему пригревало солнце.

И вдруг, под вечер, над фермою повисло огромное клубящееся черное облако с белесыми обводами вокруг. Солнце скрылось. Дохнуло холодом и сыростью. Овцеводы заволновались.

– Эка беда, буран, видать, разыграется? Как бы снежок с морозцем не ударил!

Меня с управляющим фермой, Ермолаевым, ураган настиг на пути к поселку. Он дунул нам в спину. Дунул с такой страшной силой, что я чуть-чуть не вылетел из седла. А тут и началось!

Наши лошади еле успевали переставлять ноги. Их гнал ураган. Корноухая красавка, монгольская горная кобылица, всхрапывая, спотыкаясь, мчала меня галопом. Вслед за нами в воздухе неслась солома, обломанные ветви деревьев, палки, увядшие осенние листья берез и мелкого высокогорного кустарника. С грохотом и звоном у самых ног моей лошади прогромыхала пустая железная бочка. Вероятно, где-то поблизости размещался стан тракторной бригады.

Но все это было только начало урагана.

Не прошло и четверти часа, как небо совершенно потемнело. Тучи низко нависли над землей. Повалил мокрый снег. Вернее, он мчался вместе с ураганом. Он лип, как пластырь, на стены изб, на стекла окон, облепил деревья. Все кругом вихрилось, свистело, завывало, стонало. Казалось, вот-вот поглотит тебя этот мятущийся вихрь, схватит, окрутит и умчит куда-нибудь к дьяволу на кулички. С двух кошар снесло крыши. Двадцатипятитонный пустой бак нефтехранилища подняло в воздух, подбросило и укатило куда-то во мглу.

«Георгиева Коса» гудела.

Мы с Ермолаевым выбрались из дикой пляски бурана и уже в тепле, за семейным ужином, с наслаждением, перебивая друг друга, рассказывали о бурях, тайфунах и ураганах.

Павел Семеныч Ермолаев, молодой еще, лет тридцати пяти, белобрысый, с зеленоватыми задорными глазами, офицер – участник Отечественной войны, похаживая по комнате, с удовольствием рассказывал, как однажды на фронте в такую же вот бурю он шел в разведку с группой бойцов и блестяще выполнил оперативное задание.

Вдруг кто-то настойчиво трижды постучал в окно. Что-то случилось, – решили мы. Иначе кому бы это понадобилось в такой свистящей мгле пробираться к управляющему?

В переднюю вошла жена старшего чабана фермы, Марьяна Горина. Она была в снегу с ног до головы и смахивала на снежную бабу, что лепят мальчишки.

– Павел Семенович, – плаксиво заговорила Марьяна сразу же, как только переступила порог, – дочурка-то моя, Саша, пропадает невесть где! А вить буран. Свету белого не видно. Ветрище с ног валит.

– А где она, Саша-то ваша?

– С отарами. Невесть где. О-ох, беда! – И Марьяна разрыдалась на весь дом, приговаривая: – Сашенька, Сашенька, голубка моя… Что же делать-то, господи? Павел Семеныч, спасите дочку! В степи вить она осталась, с отарами.

– Как это в степи? – сразу взволновался управляющий. – Разве отары не в пригонах? – Даже голос у Ермолаева переменился, стал грубее и хриповатее.

– То-то и дело, что не в пригонах, – ответила всхлипывающая Марьяна. – Три отары: Опришникова Максима, Сулина Ивана, нагульные, и наши отборные мериносы, все у ней, у Саши!

Три отары! Овцы-мериносы. Знатная, первоклассная порода. Ермолаев даже побелел от такого сообщения. И было отчего: три отары овец составляли три четверти всего поголовья «Георгиевой Косы». Положение было катастрофическое. Овцы, как и козы, против ветра не идут. А «Георгиева Коса» – на огромной возвышенности, окружена пропастями, обрывами, весьма опасными для овец.

– Они пошли за ветром, – продолжала Марьяна. – Все чабаны и арбичи уехали с бригадиром Волковым остатнее сено прибирать. Да вы сами велели, Павел Семенович. У отар на пастбище остались арбич Мишка Косоногов – эдакий слюнявый, господи, вылитый отец, – да Матрена Опришникова, да я, да Саша. В обед я ушла домой. У меня ведь их шестеро – один одного меньше. Саша – старшенькая. А когда повисла туча, я кинулась к стойбищу. В дороге меня хватил буран. Я чуть дошла до стойбища. Матрену Опришникову застала в копне сена, а Мишка Косоногов убежал еще засветло домой. Я и туды, и сюды – нет отары, и нет Саши. Как ветром сдуло! А тут эвон какая буря свищет. Эвон какой снег!.. Да что же мне делать-то, господи? Сашенька, Сашенька… – И слезы у Марьяны снова полились в три ручья.

Разбираться в том, кто виноват, что три отары оказались на попечении малолетней Саши, не было времени. Ермолаев по-военному решительный человек. В один миг он был уже в шинели, с ружьем и в папахе, по-зимнему. Я как агроном совхоза не отстал от управляющего. Менее чем через полчаса мы трое – управляющий, старший конюх и я – выехали в трех направлениях в дымящуюся снежным бураном степь.

Подо мною был Гнедик – здоровый широкогрудый мерин. Я выбрал себе путь наиболее тяжелый – в юго-восточном направлении, навстречу ветру. И хватил же я горя в этом юго-восточном!.. Ни зги вокруг. Мокрым снегом забивало глаза, уши, ноздри, рот – ни дышать и ни видеть. На лбу образовалась ледяная корка. Я то и дело снимал этот ледяной панцирь. Откуда мело такую пропасть снега? От неба ли к земле или от земли к небу? Все крутилось, взвихривалось и выло на разные лады.

Ехал я долго. Но куда? Я даже не был уверен в том, что продолжаю свой путь в юго-восточном направлении. Что можно увидеть и как определиться, если непроглядная воющая мгла скрыла даже уши моего мерина? Только одна надежда, что я могу случайно натолкнуться на отару, руководила мною. А о том, чтобы что-то рассмотреть или услышать голос Саши, я и не мечтал. На сопках «Георгиевой Косы» хозяином был в эту ночь буран.

2

Сколько я ехал, не знаю, вдруг чувствую, падаю. Куда? Бог весть! Вылетел я из седла, грохнулся оземь и стремительно покатился куда-то вниз. Где мой Гнедик остался – я и понятия не имел.

Оказался я в каком-то огромном логу. С первых шагов в одну сторону натолкнулся на отвесную крутизну. И в другую сторону то же самое. Я пошел вдоль по логу. Спотыкался, падал, налетал на камни и на невидимые во мгле деревья. А буря, страшная буря, выла где-то вверху и кидала в лог охапки снега.

Шел, шел – нет Гнедика. Бесследно исчезла лошадь. Я повернул в другую сторону, вниз по логу. Шел еще с полчаса, но Гнедика так и не нашел. Для меня как гостя на ферме потерять лошадь было весьма неприятно. И я злился, ругал себя, а поделать ничего не мог.

В лог намело такие огромные сугробы мокрого снега, что я пробивался вперед грудью, утопая в снегу выше пояса. Так шел я до тех пор, пока не упал от усталости. А ночевать в снегу опасно. Под утро ударит мороз, и тут тебе конец – окоченеешь. С трудом я выбрался в степь, разыскал стог сена, окопался и уснул сразу же мертвым сном.

Утро настало, как и минувшая ночь, буранное.

К обеду я вышел на ферму. Мой широкогрудый Гнедик спокойно поедал овес в конюшне.

– Ну как, живы? – спросил меня скуластый, в легкой тужурке, конюх. – Только Ермолаев приехал на лошади, а я и вы вот – пешие. И у меня такая же оказия. Ехал, все ничего, и вдруг, на тебе, – свалился куда-то к лешему. Малость плечо пришиб. И какая же дурная природа у нас в Сибири! Вчера такой славный день был и вдруг – завыло, загудело. Эвон как метет этот окаянный снег. А Саши нет, и овец нет. Беда! – И конюх сокрушенно покачал головой.

Саши нет. И овец нет.

Ермолаева я встретил, злого и угрюмого, в конторе фермы. Припадая на левую, укороченную ранением ногу, в шинели внакидку, с воспаленными, красными глазами, он вел разговор с Мишей Косоноговым и Матреной Опришниковой. Миша, черномазый, смахивающий на цыгана, в брезентовой куртке, высокий парень лет восемнадцати, потупя голову, молча слушал выговоры управляющего. Матрена, жилистая пожилая женщина, стриженая, черноволосая, в грязной кофте с масляными пятнами на груди и на подоле серой юбки, огрызалась:

– А што я? Пропадать мне, што ль? – спрашивала она. – Как дунуло, как дунуло – с ног сшибло! Тут и овцы затабунились. Бараны вдарились туды (показала рукой) – и не удержишь. Ежели б мужики были под эту руку, тогда другое дело.

Взгляд Матрены, устремленный на мужиков, просил о поддержке. Чабаны – Максим Опришников, Иван Сулин и Матвей Горин, седеющий человек лет сорока пяти, отец Саши, – не ответили на просящий взгляд Матрены.

– А Саша, как Саша могла пойти с овцами? – строго говорил Ермолаев. – Почему она не залезла в сено? Или ей в буране не холодно? Да сколько лет Саше? Двенадцать? В три раза моложе тебя и в три раза честнее. Да как же можно так жить? И ты!.. – обратился Ермолаев к Мише Косоногову. – Этакий верзила, под самый потолок вымахал. Двухпудовыми гирями балуешься, а в буре дрогнул? Ты просился послать тебя на курсы бригадиров. А что бы ты делал бригадиром? – Ермолаев все более распалялся. – За гибель овец и Саши будете отвечать перед судом! Три отары овец, шутка сказать! В них вся наша новая пятилетка! Да о чем вы думали там, на стойбище? Я спрашиваю: о чем вы думали?

Матрена всхлипывала, вытирала мокрый толстый нос концом головного платка. Косоногов, уронив всклокоченную голову на грудь, напряженно думал: пропала Саша с отарами или не пропала?

Чабаны, молчавшие, тяжелые, каждый по-своему размышляли о том: где могли быть овцы и Саша? Им памятен 1933 год. Так же осенью, в октябре, у двух чабанов угнало бураном две отары. Из четырех тысяч голов овец в живых осталось тогда только около пятисот. Овцеводческий совхоз после такой катастрофы за пять лет еле успел восстановить поголовье в прежних цифрах.

И вот прошло двенадцать лет, и снова стихия наносит страшный удар, – под угрозой гибели на этот раз три отары первоклассных мериносов. А на языке овцеводов это значит: восемнадцать тысяч килограммов шерсти, сто пятнадцать тысяч килограммов мяса. А приплод? А перспективы развития животноводства в новой послевоенной пятилетке?

Положение поистине угрожало катастрофой, и Ермолаеву было отчего приходить в ужас.

«И как я допустил все это? – думал он. – Почему я не предусмотрел этот проклятый ураган? Что будет мне за потерю шести тысяч мериносов? Погиб я, погиб! И все мои фронтовые заслуги полетят к черту. Какими глазами будет смотреть следователь на мои ордена? «Там вы хорошо воевали, – скажет. – А здесь вы завалили весь район. Совхоз. Область». Так и будет говорить… Нет, не бывать этому!» – упрямо возразил себе командир и обратился к чабанам:

– Как думаете вы, овцеводы?

– А чо тут думать? Надо искать. Дурнина-то зарядила на неделю. Не переждешь. Надо искать.

– Да, искать. Все будем искать! – подтвердил Ермолаев.

И вскоре все чабаны и управляющий, с ними и я, выехали верхами в дымящуюся от липкого снега высокогорную степь.

3

Так прошло двое суток. Ни Саши, ни отар мы не обнаружили. А буран уже затихал. В полдень на третьи сутки ветер стих и снег перестал падать. Навалило его даже в степи по колено. Встречаясь после бесплодных поисков, мы не разговаривали. Многие из нас были твердо убеждены в том, что и Саша, и овцы погибли. Но где? В каком овраге замело их снегом? Разве скоро найдешь их на территории совхоза в сто двадцать семь тысяч гектаров?

Вечером мы четверо снова выехали на поиски в разных направлениях. Подо мною на этот раз был ленивый длинногривый пегий мерин. Он тащился нога за ногу и, как я его ни подхлестывал плеткой, только махал куцым, обрезанным хвостом и, зло всхрапывая, не ускорял шагу.

Настала ночь. Ясная, звездная, с морозцем. Ледяная корка снега похрустывала под стаканами копыт грузного мерина. Кое-где одиноко жались у оврагов белые березы, и так же белел запорошенный снегом мелкий кустарник.

До полудня я перевалил Фомичев хребет и ехал склоном горы в направлении станции Шира. На соседних с «Георгиевой Косой» фермах знали о происшествии с отарами. Более ста человек искали маленькую Сашу с ее отарами в эти дни.

На одной из ферм у подножья Фомичевой горы мне посоветовал старый чабан круто изменить направление и выехать к 42-му конезаводу, что отстоял в двадцати километрах от «Георгиевой Косы». Я так и сделал. Проезжая угрюмые овраги, я подавал голос и стрелял дуплетом из ружья. Степь и горы отвечали на мои выстрелы слабым эхом. А Саши, Саши и здесь не было.

На усадьбе 42-го конезавода я обогрелся у сторожа конюшни и подался в обратную сторону через Орлиный перевал.

Предутренние звезды тускнели. Подмерзший снег звонко хрустел. Усталый мерин, отвалив голову, плелся так вяло, что я не был уверен, что он на ходу не спал, убаюканный моим напевом. А я тихонько напевал:

По Дону гуляет

Казак молодой.

О чем дева плачет

Над быстрой рекой?

И так без конца одно и то же. Разумеется, передо мною плачущей девы не было, но все-таки для вдохновения и бодрости я пел именно о ней. Иначе я уснул бы в седле и свалился в снег, чему весьма обрадовался бы ленивый Пегашка.

И вдруг из Орлиного оврага раздался звонкий призывный детский голос:

– А-у-у!..

Я так и подпрыгнул в седле.

Пришпорил Пегашку и ответил:

– Са-аша-а!

– Сю-уу-ды-ы! Зде-еся-а!

У Пегашки навострились уши. Он, вероятно, никак не ожидал такого рьяного нападения с моей стороны. Я немилосердно хлестал его по бокам, стремясь поскорее выехать на голос по склону оврага. Чем дальше, тем все более и более суживался овраг.

Вдруг я увидел: навстречу бежал кто-то маленький, чуть отличимый от снега. Это Саша, Саша! Она что-то кричала, махала руками. Но какая она маленькая!

Встретились.

Сначала она напугалась. Остановилась в трех шагах от меня, присмотрелась и дрогнувшим голосом спросила:

– Вы… откуда?

– Да не бойся меня, Саша, – успокоил я. – Разве ты меня никогда не встречала? А я думал, ты такая большая: всех знаешь и ничего не боишься.

– Я и не боюсь, – ответила Саша. – Да вы, одначе, агроном? На бахчах я вас видела. Помню, за арбуз вы ребят гоняли.

– Было дело, – признался я.

Я осмотрелся. Впереди овраг как-то чудно овалом закруглялся. В этом округлом тупичке было застоговано в трех скирдах сено. Травы в оврагах всегда в пять раз больше, чем на горах. Вся площадь от первого стога и до овального тупичка оврага была забита овцами. Кругом на снегу лежали какие-то неподвижные темные пятна. Эти пятна оказались обыкновенным сеном. Оказывается, Саша кормила овец все эти трое суток.

Мы развели яркий костер из сена. И только тогда, при свете пылающего костра, я хорошенько разглядел маленькую Сашу, дочь чабана Горина. Это была девочка с приятным обветренным лицом, курносая. Черные спутавшиеся волосы закрывали ее высокий лоб. Пытливые, слегка щурящиеся впалые глаза следили за каждым моим движением, точно она изучала меня. Маленькие кисти рук она прятала в рукава летнего пальтишка и зябла.

В сумке у меня нашелся хлеб, сахар и ветчина. Жаль, не было кружки, чтобы вскипятить снеговой воды. Впрочем, и закуски оказались пока ненужными. Саша уснула, сидя у костра. Я поднял ее на руки и, пробираясь среди овец и наступая на них, отнес под стог и уложил на сене.

Утром после раздачи корма я задумался, как мне доставить Сашу на ферму за двадцать километров? И что делать с овцами? Вероятно, следует выехать за помощью на ближайшую ферму. Так и решил. Саша выслушала меня и ответ дала неожиданный.

– Нет, не поеду, – сказала она. – Мне так было тяжело во время бурана. Я думала – где-нибудь умру. И овцы. Они такие непослушные. Теперь я никуда не уйду от них. Вы поезжайте на ферму, к нам. Мама-то, однако, плачет? А я тут подожду… – И, взглянув на меня, вздохнула: – А ведь они чуть-чуть не пошли к Мертвому обрыву. Ох, как я испугалась!

– К какому Мертвому обрыву?

– Да у нас там, на ферме. За осенним стойбищем сразу. Там давно как-то, говорят, все овцы разбились.

– А как же ты этих удержала, Саша? – спросил я, удивляясь хладнокровию маленькой Саши и ее рассудительности.

– Да как?.. Трудно было, а удержала. Их ведь много. Три отары, да еще нагульные. И вот как они пошли туда к Мертвому обрыву через ложок, я еле-еле обогнала их. Они уж поднимались на другую сторону ложка. А за ложком сразу обрыв. Они все сгрудились, жмутся друг к другу и ни туда ни сюда. А ветрище гонит к обрыву. Они всегда идут по ветру. Вот я и погнала первых по ложку, и все пошли за мной. Тут есть такой баран. Я вам покажу его. Здоровый такой меринос с закрученными рогами, он всегда идет первым. Я села на него и поехала. И все овцы пошли за мной. Нас гнало, гнало. Я думала, умру. А снег такой липкий, и так было темно. Я и плакала, думала, замерзну, и грела руки в шерсти. Он, меринос-то, пушистый!.. Вот и пригнала сюда. Здесь сено, и лог уперся в гору. Они против ветра-то не пойдут, а в гору подняться не могут. Сгрудились все и своим теплом сами себя согревали и меня. Так и спаслись. Только не знаю: все ли? Буря-то была эдакая дурная!..

Через два дня опытные чабаны с трудом перегнали все три отары овец на ферму. Двенадцатилетнюю Сашу Горину все население «Георгиевой Косы» чествовало как героиню.

1947

Content

Алексей Черкасов
Ласточка

Синь-Тайга

Ласточка Лирическая повесть

Лика

Шумейка

Рассказы

Большой лоцман

Павлуша-проводник

Медвежатники

В колхозе Из путевых зарисовок

Саша