Юлия Ивлиева

Евгений Онегин. Престиж и предрассудки

Серия «Русский лес»

Литературная редактура Анастасии Васильченко

© Текст, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Ледяная сырость пробирала до костей. Мокрые комки перемешанного с дождем снега липли к лицу. Руки в перчатках онемели и, казалось, начали примерзать к чугунной ковке моста. Он подался вперед. Там, внизу, медленно плыла черная марь Невы, прорезанная серыми осколками льдин.

Ночная темень посерела, а потом и чуть посветлела. Розовый восход готовился раскрасить реку и город, очертить голые ветви деревьев, унылые дома, бегущие мимо фигуры и мелкие волны на реке. Нева оголилась. Дело неумолимо двигалось к весне. Хотя до тепла и цвета наступит еще не один рассвет.

Он слышал цоканье копыт. Скоро мостовую заполонят извозчики. Возможно, на него даже обратят внимание. Одинокая фигура посреди моста ранним хмурым утром вызовет вполне понятные вопросы, зачем она здесь и что собирается делать.

А если не обратят? Если не кинутся спасать, заклинать господом богом, утаскивая прочь? Решился бы он? Осмелился? Он знал, что нет. Никому и никогда не признался бы, но нет, у него не хватит смелости и решимости прыгнуть вниз.

Сколько он здесь стоит? Из гостиной Сурова он ушел за полночь.

Какая глупость! Чертово невезение! И что же теперь, губить жизнь из-за дурацких понятий о чести? Что это вообще такое?

Андрей Модест, отставной фельдфебель, утвержденный в дворянстве вместе с отцом и старшим братом по ходатайству Тамбовского дворянского собрания менее двух десятков лет назад, отцепил затекшие руки от перил и покачался с пятки на носок. Туда-сюда. Потом вытащил пистолет, покрутил в руках, любуясь отсветом восходящего солнца на стволе и рукояти и, нервно дернув головой, засунул его обратно. Едва он сделал первые шаги, чтобы уйти с моста, как раздался смех. Вкрадчивый, презрительный и всезнающий. Мерзкий. Молодой человек дернулся, как от удара хлыста, и обернулся.

Сквозь серую утреннюю мглу проступил мужской силуэт. Эту трость со сверкающим золотом набалдашником Андрей сразу узнал. На дорогой бобровый воротник пальто налипла влага, цилиндр слегка подрагивал, а его владелец смеялся. Даже глаза насмешливо поблескивали в темноте.

– Не сомневался, что вы не решитесь. Околел любоваться на вас, дорогой Модест. Помилуйте, так можно и замерзнуть. Тогда бы на вашей совести была не только ваша смерть, но и моя. Однако вы долго размышляли о своей судьбе. Но и здесь мои ставки играют верно. Не решитесь. За версту чую малодушие.

– На что не решусь? – услышал Андрей свой взволнованный голос. Резкий, но неуверенный, даже какой-то дребезжащий. Не получилось у него с ходу взять правильный тон. – Я не заметил вас.

– Вы же пришли с моста кидаться? Или прежде предпочли бы застрелиться? И то верно, высота-то здесь невелика. Пистолет-то все крутили и крутили. – Смех не исчез из голоса незваного свидетеля.

– И не думал даже. Собирался протрезветь и охладить голову. – Это высказывание вышло лучше: легче, безразличнее, более прохладным тоном.

– Ну да, ну да. Конечно-конечно. Очень рад. – Господин не переставал смеяться. – И то верно. Стоит ли лишать себя жизни из-за каких-то пятидесяти тысяч?

– Что за дело вам до моих долгов?

Сейчас Модеста уже изрядно потряхивало. И не только от холода. Больше от нервов, от раздражения и нелепости ситуации. Он чувствовал себя жалким и ничтожным на виду у могущественных и важных господ. Блохой, которая скачет под лупой. Куклой-марионеткой, которую дергают за ниточки. Как же это было горько и унизительно!

– Вы должны Суворову. А Суворов должен мне. И поболее вашего. Еще вы должны Рылееву и, кажется, Борису. Они все должны мне. Как вы помните, сам-то я не понтирую[1], да и вообще играть не сажусь. Но за своими вложениями слежу. Все ваши долговые перейдут ко мне, не сомневайтесь.

– Значит, вы получите сполна, согласно документам, – сухо и холодно, как только мог, проговорил Модест, а после рванул прочь.

Быстро, как будто за ним гнались черти. В спину раздался смех. Почему-то он не затихал и не удалялся, хотя вряд ли важный и досточтимый господин преследовал его. Но Андрей чувствовал, словно за ним кто-то гонится. И это чувство постоянно с ним пребывало. За ним следили. За ним наблюдали, как за говорливой канарейкой в клетке. Как за забавными метаниями таракана в лабораторной банке.

Интерес Канста Петровича Брыля не сулил ничего хорошего. Скорее, даже предвещал всевозможные беды. Этот субъект ловил в долговые обязательства похлеще паука в паутину. И добром это не заканчивалось. Андрей знал такие случаи, о которых без содрогания и думать невозможно.

Он потерял покой, сделался раздражительным, его сон превратился в тревожное забытье, а ночные кошмары стали назойливыми и постоянными гостями. Его изводили злость и ненависть. Долги камнем висели на шее. Как он во все это вляпался?

Разве мог Андрей винить себя в неудачах и проигрыше? Разве он был виноват, что к нему не шла карта? Каждый раз, садясь за стол, он чувствовал, что выиграет. Ощущал, что удача на его стороне. Думал, что вот сейчас всем продемонстрирует, покажет, какой он ловкий и прозорливый игрок, насколько везуч и расчетлив. Не сомневался, что сегодня его ждет непременный успех. Только вот судьба, как продажная девка, манила и обещала, а потом ржала над ним и тыкала в него пальцем, отправляясь к клиенту пожирнее.

Андрей не умел останавливаться. Не мог определить тот момент, когда требуется сказать себе: «Достаточно!» – и выйти из-за картежного стола. Все ему казалось, что удача проверяет его на смелость, на рисковость, на азарт и надо только не спасовать. Еще он совершенно не разбирался в людях и, сколько бы ни всматривался в лица играющих с ним за одним столом, определить, кто блефует, а кто обомлел от хорошей карты, не мог. В общем, он не обладал ни навыками, ни талантами хорошего игрока, но безумно хотел таковым прослыть.

– Суров играл краплеными, не иначе, – пробубнил Андрей зло и раздраженно.

Он знал, что это не так. Во-первых, Суров, как и все, иногда проигрывал. Сегодня, например, проиграл Каверину. Во-вторых, у Сурова собиралась довольно приличная публика, и собиралась именно по той причине, что он сам играл абсолютно честно и никому за своим столом не позволял мухлевать. Суров выступал гарантом, поэтому к нему и шли.

Но как же думать иначе? Как не искать подвох в других? Кто-то всегда виноват. Иначе придется признать, что он, Андрей, играть не умеет. Не в состоянии просчитать партию или по лицам игроков определить их карты. Невезуч, неумен – и за карточный стол ему садиться не следует. Его финансовое положение настолько бедственно, настолько плачевно, что карточная игра и вовсе не про него. Однако про себя плохо думать нельзя. Себя нужно непременно любить. У себя допускать слабости и спускать себе проступки, ошибки, да хоть преступления. А как по-другому? Кого же любить, если не себя?

Рассуждая подобным образом, Андрей не задумывался, что долги его растут, словно грибы в осеннем лесу, а доходы давно и упорно не успевают за расходами.

Вчера у Дерзнева он поил всех шампанским, хоть и продул в тот вечер три тысячи. Зато казался себе удалым, щедрым и способным на широкие жесты. С утра же пожалел о своем поведении, но шампанское уже выпили и записали на его счет. А этот дурацкий букет прекрасной даме на балу у Тихоновых! За каким лешим он участвовал в торгах за него? Зачем подарил букет Лиличке Назыровой, невесте Бориса, которую знать не знал? Правильным ответом было бы – насолить Борису и потрепать нервы за то, что тот выиграл у него пять тысяч, но Андрею больше нравилось счесть себя любимцем женщин, способным на красивые и романтичные поступки. А в холодном, как позавчерашний труп, Борисе разглядеть зависть и неистовство. Впрочем, все потуги Андрея что-то про себя сочинить оборачивались только одним – долги возвышались над ним огромной морской волной и грозили захлестнуть с головой.

Судьбы должника и пловца в шторм схожи: так или иначе оба пойдут ко дну. А вот морскому или долговой ямы – не так уже и важно.

Одна хорошая игра могла бы существенно поправить его положение. Но играть в долг получалось все сложнее. Уже не все приятели садились с ним за карточный стол. Вывод напрашивался один – нужно было где-то раздобыть денег.

Отец отказывал ему в выплатах. Старый вонючий скряга, который тридцать лет носил одни и те же панталоны, на старости лет вздумал учить его уму-разуму. Учить экономить деньги. Сын ждал довольствия, а он взял и вовсе лишил его наследства. Эта мысль моментально испортила Андрею настроение, разозлила и вывела из себя.

«Как назначить мне выплаты, так я взрослый мужчина, который обязан сам за себя отвечать, не юнец, – злился он. – А опозорить меня в обществе, словно глупого мальчишку, лишив наследства, не погнушался. Что есть мочи ругал за карточные игры, словно несмышленыша. Может, только за игрой я имею шанс стать победителем. Только там чувствую себя чего-то стоящим, довольным собой, а не ничтожеством в той серой жизни, что он мне дал».

В голове внезапно всплыл другой вопрос. А вдруг отец еще не лишил его наследства, а только пугает? От него можно всего ожидать. Эх, была бы жива мать, она и заступилась бы за него, и поведала, как и что происходит в делах отца. Но после ее смерти Андрей ничего не знал. Ему было неведомо, чем живет отец. Да и что за важность для него дела отца? Денег от него все равно не видать.

И снова к нему вернулась назойливая мысль о том, что срочно нужно добыть денег. Того гляди нагрянут кредиторы. И завтра у Стоцкого хорошая игра намечается. Он не мог ее пропустить. Стоцкий частенько играл у мадам Боден, в чье заведение не попасть без рекомендации. А Стоцкий мог бы составить ему протекцию.

Измученный тревожными и сумбурными размышлениями, Андрей заснул. Несколько раз просыпался в поту и задыхающимся, а потом проваливался в сон снова.

В итоге проспал до полудня. Его разбудил денщик Егор. Он же подал скудный обед, во время которого назойливо, словно муха, гундел о долгах за квартиру и о кредите в хлебной лавке. Доложил, что приходил какой-то важный господин, не иначе банковский, отчего у Андрея все внутри похолодело.

– Может, повезет в игре со Стоцким? – пробормотал он себе под нос.

А после спешно оделся и отправился к тетке. Вдова императорского генерал-адъютанта Вера Александровна Ухтомская, родственница матери, которая в юности неожиданно пленила красотой и молодостью престарелого и дважды овдовевшего генерала, заслуженного и обласканного императором дворянина, со временем сделалась не только вдовой, но и весьма богатой и влиятельной дамой. Редкая родственница, которая с удовольствием принимала Андрея, пусть денег и не давала. Невыносимая, мерзкая лягушка, которая помыкала им по каждому случаю, она оставалась единственной возможностью Андрея раздобыть хоть какой-то капитал, если включит его в завещание. Над этим он и старался: угодить, обаять, услужить – лишь бы оказаться в наследниках.

Вот только в завещании его все еще не значилось, да и умирать тетка не собиралась, а Андрею требовались деньги. Причем срочно.

Глава 2

Зал уже начинал пустеть, и становилось слышно цоканье ее каблуков. Золотой свет заполнял пространство с высокими потолками, торжественными лестницами, колоннами, лирами и позолоченной лепниной. Еще не прозвенело ни одного звонка, но зрители расходились по ложам, продолжая беседы там. Через бархатные с бахромой занавеси голоса доносились глуше.

Алина Воронова прохаживалась по фойе как будто между делом, от скуки в ожидании представления. Не всякий мог заметить, как ее глаза то и дело устремляются к входу.

«Он появится, не пропустит», – заверяла она себя, что-то внимательно изучая в своей программке.

Алина старательно избегала вопросительных взглядов, которые бросали на нее припозднившиеся зрители. Отчего она до сих пор не в своей ложе? Дело у нее. И какая всем важность?

Алина, вдова графа и генерала Воронова, который снискал славу и почести в многочисленных боях, все еще оставалась молодой и по-прежнему красивой, насколько ее вообще одарила природа. Ее медные волосы были уложены в модную прическу, невысокая хрупкая фигурка затянута в алый шелк того пограничного яркого оттенка, который уже выхватывает взгляд в толпе, но еще считается приличным в свете, грудь подчеркивало манящее декольте, а губы подкрашены кармином. Все женские уловки, которые только можно применить, делали из нее почти неотразимую красавицу. Впечатление портили лишь глаза – маленькие, карие, недостаточно светлые, чтобы искать в них золотые и ореховые оттенки, но и не настолько темные, чтобы считаться колдовскими. При этом смотрели они настороженно и проницательно, выдавая непозволительный для женщины острый ум.

Один за другим звонки оповестили о начале представления, однако она не пожелала покинуть свой пост. Облокотилась на балюстраду и раздраженно постукивала каблучком. Фрау Вебер, ее компаньонка, а в действительности горничная, уже бы шипела, призывая вести себя подобающим образом:

– Слезьте с перил! Подите в зал, иначе ваше отсутствие заметят. Представление следует смотреть. Ваше поведение неприлично!

Только вот Алина чихала на приличия. Она решилась на важный разговор, и он состоится.

– Если Онегин явится, – добавила она очень тихо.

Из зала доносилась музыка. Она лилась, звала за собой, менялась. То задорная, то тревожная или грустная. На сцене балерина Авдотья Истомина выписывала затейливые пируэты, волновала своим танцем, восхищала красотой.

Алина Воронова не смотрела представление, она ждала мужчину. Терпеливо и спокойно. А он все не появлялся.

Она уже надумала уходить, но не в ложу, а совсем отправиться домой, поскольку, по ощущениям, первый акт балета заканчивался, когда расслышала от входа:

– Ваше сиятельство…

Молодой мужчина, тщательно причесанный, одетый по самой последней моде, двигаясь степенно, даже вальяжно и с необыкновенным достоинством, оставил элегантное пальто в гардеробе. Это был Евгений Онегин. Тот, кого она ждала.

Он тоже заметил ее и поклонился, приветствуя. Алина невольно залюбовалась правильными чертами лица, ровным носом, мужественным подбородком, сияющими синими глазами и светлой, почти перламутровой кожей на его лице. Еще недавно у нее имелась возможность любоваться им, когда только захочется, – они встречались, пылали друг к другу страстью. Алина касалась его щеки ладонью и, ощущая шелковистость, удивлялась, как у мужчины может быть настолько нежная кожа. Она водила по четко очерченным ярким губам пальчиком и замирала в восторге от его поцелуя. Она не встречала мужчину красивее Евгения Онегина, и при этом его мужественность поражала не менее его красоты. Алина любила прижиматься щекой к его груди и слушать ровное биение сердца. Удары передавались в ее тело, эхом разносились по нему и превращались в страсть. Пожалуй, даже в любовь. Впрочем, Алина не верила в любовь. Но если она и способна была испытывать нечто подобное, то испытывала это к Евгению.

До сих пор ничего не изменилось. Страсть и нежность не сошли в ней на нет, пусть они и расстались. Евгений сказал, что вышло время. Она намеревалась это время вернуть.

– Я жду тебя. Хотела видеть, – пролепетала Алина, когда он приблизился и легонько поцеловал кончики ее пальцев, и устремила на Евгения взволнованный трепетный взор. Самый нежный, на который только оказалась способна. Дрожащие ресницы, незаметное дыхание и полуоткрытый рот могли бы тронуть любого, кто видел это милое личико, но, кажется, на Евгения оно произвело противоположное впечатление.

Он чуть скривил губы, хотя даже самый внимательный наблюдатель не уловил бы в выражении его лица презрения, слегка прикрыл веки и тяжело вздохнул, при всей внимательности и вежливости демонстрируя скуку и лень.

– Мне кажется, мы все уже выяснили, – медленно и устало произнес Евгений, едва задержав на ней взгляд и явно собираясь пройти мимо.

На Алину его ответ и поведение произвели отрезвляющее впечатление.

– Хорошо. Пусть будет без прикрас, – просто и без эмоций проговорила она и, слегка прикусив нижнюю губу, продолжила: – У меня к тебе предложение, Онегин.

Евгений дернул одной бровью, выразив внимание и заинтересованность. Алина потянула его за руку в небольшую нишу меж колонн. Они по-прежнему оставались в большом зале, но укрытые от посторонних глаз, и слова теперь не разносило эхо.

– Женись на мне, – после небольшой паузы заявила Алина.

Он не удивился, даже не изобразил изумления, не возмутился и не нахмурился. Она нарушила все каноны этикета, все приличия, но Евгений лишь понимающе кивнул и пожал плечами.

– Я поясню, – проговорила Алина и легонько коснулась его рукава, останавливая готовые сорваться с мужских губ слова. Евгений скосил безразличный взгляд в сторону, и она заторопилась: – Мы давно и хорошо друг друга знаем. Думаю, ты, как и я, предпочтешь беседу без светских ужимок и иносказаний.

– О! Прямолинейность – это ценное качество, – признался Евгений, однако в его безразлично блуждающем по сторонам взгляде все еще не появилось интереса.

– Поэтому я скажу как есть, – перебила Алина, стараясь не думать о том, что он с трудом терпит ее присутствие и желает уйти. – Нам было хорошо друг с другом. Мне и тебе. Хорошо, как ни с кем другим. И вместе мы были прекрасной парой. Тебе, как и мне, не требовалось ничего из себя изображать, делать вид, будто нам интересны еще люди, кроме нас самих, лукавить, что мы способны любить еще кого-то, кроме себя. Ты такой же эгоист, как и я, и мне это весьма по душе.

Евгений Онегин просиял и закатил глаза. Он был согласен с Алиной, и ее весьма неоднозначное мнение о них веселило.

Когда Алина обдумывала этот разговор, она не сомневалась, что Евгений оценит и ее честность, и смелость. Именно поэтому и рассчитывала и на его откровенность.

– Ты не считаешь, что есть какой-то высший смысл в жизни, божественная суть, цель или предназначение. Я тоже в это не верю и не притворяюсь, будто меня интересует что-то, кроме себя и развлечений. Вместе мы могли бы знатно повеселиться и хорошо провести время, не отрицая своих страстей и слабостей.

Она снова сделала паузу, давая Евгению осмыслить сказанное. Его кивок и улыбка изрядно порадовали Алину. Он соглашался с ней. Он тоже все это хорошо понимал.

– Ты знаешь всю правду обо мне, даже самую неприглядную. Меня не пугают самые осуждаемые черты твоего характера. Мне безразлично общественное мнение и молва. Быть самим собой хотя бы с кем-то – такое могут позволить себе единицы. Будучи вместе, мы сможем себе это гарантировать. Сам знаешь, честность в наше время – достаточно дорогое удовольствие.

Игриво улыбнувшись, она приблизилась к Евгению вплотную и лукаво посмотрела на него.

– Моя дорогая Алина, – прошептал Онегин, снова притягивая ее пальчики к своим губам.

– Прошу, не перебивай, – так же шепотом ответила она. – Я договорю.

И пусть Алина продолжила обычным легким тоном, будто бы ее слова ничего не значили, но на ее губах играла улыбка, глаза сияли, а грудь в глубоком декольте приподнималась от дыхания.

– Ты знаешь, я очень… состоятельная дама, но при этом… ах, в ловушке. По завещанию покойного супруга, я наследую его капиталы только в пользование. Сама не могу оставить по наследству, не могу передать имущества или счета в дар. Однако тратить… тратить могу сколько угодно. В свое удовольствие. И с кем захочу. И… я хочу с тобой. Любые развлечения, путешествия, предметы роскоши. Я приглашаю тебя в ту жизнь, которую мы только сможем себе вообразить. В жизнь для себя. Будь у меня выбор, я бы, ни на секунду не задумавшись, обошлась без брака. Он всего лишь формальность, а потому мне не нужен. Но боюсь, закоснелый высший свет сделает нас изгоями, если поймет, что мы слишком хорошо живем, не обременяя друг друга предрассудками. Наши свободные отношения станут поводом для осуждения. Сразу пообещаю: в браке мы оба будем свободны и вольны делать все что заблагорассудится. Как видишь, я предлагаю тебе счастливый брак двух понимающих друг друга людей, в котором легко, приятно, беззаботно. В котором компаньону прощаются все проступки и грехи.

Закончив, она снова многозначительно взглянула на Евгения.

До них долетали отголоски музыки. В зале шло представление, и зрители не сводили глаз со сцены. Никто не нарушал уединения Алины и Евгения, а они уже стояли на непозволительно близком расстоянии друг от друга. Рука Онегина лежала на плече Алины, а другой он поигрывал локоном, выпущенным из ее прически. В голове сладкой патокой разливалось воспоминание о том, насколько восхитительна госпожа Воронова, и Евгений уже не припоминал, из-за чего решил с ней расстаться неделей раньше.

– Нам было так сладко вместе, так легко и вольно. – Алина слегка коснулась виском его скулы, с удовольствием втянула его запах и тише, с придыханием добавила: – Ведь страсть никуда не делась.

Они некоторое время стояли молча. Близко друг к другу. Ловя дыхание. Ожидая. Алина провела тыльной стороной ладони по глянцевому лацкану его фрака. Он был безупречен. На Онегине восхитительно сидели костюмы и фраки. Ни единой складки или морщинки. Пылинки будто не смели испортить его вид. И даже боливар, который он снял недавно, не примял прическу. У Алины защемило сердце от одного воспоминания, как его темные волосы рассыпались под ее пальцами, и она захотела испытать это снова. Впрочем, Евгений был слишком высок ростом. Чтобы играть его волосами, наматывать прядь на палец, с ним нужно оказаться в постели. И госпожа Воронова собиралась там оказаться сегодня вечером.

– Дорогая моя, Алина, – начал Евгений, – ваше предложение представляется сказкой, мечтой, которую я не смел бы и нарисовать в воображении, понимая закоснелость этого мира. Полагаю, подобный союз стал бы лучшим событием, которое только возможно. Брак, завернутый в подобную обертку, весьма завлекателен.

Онегин притянул ее к себе, обнял одной рукой за плечи, другой нежно провел от локтя до запястья и, захватив пальцы, поднес к губам. Он не касался их, но Алина чувствовала его дыхание, отчего мурашки разбегались по ее телу. Евгений посмотрел на нее, и Алина прищурилась, напрягаясь. В его взгляде она не обнаружила ни удовольствия, ни радости. Создавалось впечатление, будто он не видел ее, хотя смотрел в глаза.

А когда Евгений продолжил, ее ожидания, иллюзии и мечты полетели осколками по паркету театрального фойе.

– Но я бы тебя обманул, если бы согласился на твое предложение. А ведь перво-наперво мы желаем честности. Обманул бы, потому что моя душа такая же заскорузлая и ленивая, как наш мир, который уже все видел и знает наперед, что будет дальше. Мне невообразимо скучно, и никакими развлечениями от этой скуки меня не избавить. Даже столь прекрасным браком, какой ты предлагаешь. – Он пожал плечами и выпустил Алину из объятий. – Друга. Я вижу в тебе друга. Редкого, особенного и понимающего. С массой удивительных достоинств, не свойственных ни одной знакомой мне женщине: смелостью, решительностью и жаждой жизни. Столь восхитительные и поистине уникальные качества еще надо уметь оценить. Я имею великое счастье наблюдать их в тебе. – Евгений слегка помедлил, ожидая ее реакции на подобную фамильярность, и закончил: – Но ты заслуживаешь лучшего, поэтому не посмею предложить тебе руку и сердце.

Его огромные синие глаза устремились к входу в ложу. На лице Онегина ничего не дрогнуло, словно он и не произносил никаких слов. Красивое лицо смотрелось каменной маской. Но даже безжизненное безразличие его не портило. Евгений выглядел красивой античной статуей, вечной и бесчувственной.

Зал разразился аплодисментами, заставив Алину вздрогнуть. Смысл сказанного доходил до нее с трудом. Евгений же тем временем пылко поцеловал ей руку и отправился в ложу князя Полудина, в которой его в течение первого отделения балета так и не дождались друзья.

Алина постояла еще немного в одиночестве, пытаясь осмыслить свои чувства. Значит, Евгений отказал. Что ж, ей оставалось лишь следовать правилам приличия, которые еще несколько минут назад так легко нарушила, и поверить, что они будут друзьями. А что еще ей делать? Ощутив проявившуюся наконец боль, Алина закусила губу и широко распахнула глаза, чтобы не моргать. Нет, она не заплачет. Во всяком случае, не здесь.

Глава 3

– Чудны дела Твои, Господи! – пролепетала княжна Мария Саврасова и тряхнула головой, отчего подвески на ее диадеме робко зазвенели. В последнее время она злоупотребляла этим жестом, скрывая под ним начавшую трястись от старости голову.

– Согласна с тобой, моя дорогая Мэри, – осторожно кивнула госпожа Далилова, давняя подруга княжны, которая, наоборот, проявляла свой возраст медленными, очень плавными движениями, будто боялась разбить ценную вазу, – чего только не делается в наши времена. Как, говоришь, называются эти бареточки?[2]

– Пуанты, моя дорогая. Никто кроме Истоминой в России их еще не надевал, – подсказала подруга. – Хотя на них и ноги сломать недолго. – Но, согласись, выглядит воздушно и грациозно.

– Соглашусь. – Мария мелко закивала и повернула бинокль в сторону лож с гостями. Обсудить присутствующих ей хотелось больше, нежели балет. – Однако, все дебютантки здесь. На Дарине Александровской платье несколько темнее, чем положено в ее возрасте.

– О времена, о нравы! – поддакнула госпожа Далилова.

– Надо признать, Лизавета Григорьевна Строганова весьма хороша и благовоспитанна на вид, – продолжила княжна.

– За ней и приданое дают основательное, – голос Анны Далиловой сделался выше, демонстрируя не то восхищение, не то удивление. – Григорий Иванович Строганов знатен, богат, обласкан государем, действительный статский советник, барон. Партию для дочери будет выбирать со всем тщанием.

– Согласна, моя милая, – кивнула подруга, демонстрируя полное взаимопонимание, – тут торопиться не следует. Желающих такого приданого, поди, немало, да и невеста хороша.

– Думаешь? А я полагаю, поостерегутся. Девица хороша, приданое заманчиво, но тесть прилагается могущественный да своевольный, в дочери души не чает. Да и сестрица у него – дама ответственная и серьезная. Замуж отчего-то не пошла, при брате живет.

– Это да… – княжна Саврасова лукаво улыбнулась и, прикрыв лицо веером, склонилась к подруге. – Он вдовец. Я вот все думаю… была бы я помоложе…

Подруги сдержанно засмеялись.

Анна только открыла рот, чтобы продолжить обсуждение отца и дочери Строгановых, как ее прервал задорный мужской хохот. Он раздался из ложи его сиятельства графа Полудина и раскатился по всему театру. Неспешно беседовавшие в партере гости вскинули головы, да и обитатели лож уставились на возмутителей порядка. Почтенные дамы – удивленно и осуждающе. Достойные мужи – укоризненно и с легкой завистью. Юные барышни – любопытно и кокетливо из-за краешков кружевных вееров.

Сегодня театр посетили самые сиятельные и знатные господа петербургского общества. Повсюду виднелись меха и фамильные бриллианты, звучали титулы. Представления балерины Истоминой традиционно собирали аншлаг. Впрочем, и публика являла собой не менее интересное зрелище, чем спектакль. Демонстрация роскоши, обмен новостями и сплетнями основательно занимали умы и производили впечатление. А потому и веселье юношей, приглашенных этим вечером в ложу к графу, не осталось незамеченным.

– Вы не можете отрицать, друг мой Евгений, что Дарина Александровская не сводит с вас глаз, – молодой человек с сияющим темным взором и темными кудрями, зачесанными на модный в этом сезоне пробор, улыбнулся и дружески толкнул плечом Онегина. Тот хмыкнул. Он хоть и появился недавно, в антракте, но уже завладел вниманием собравшихся. – На балу у Шереметьевых, если бы ее не увела компаньонка, она так и осталась бы стоять соляным столбом среди зала, не сводя с вас взора.

– Дарина Сергеевна вне сомнений юна и очаровательна. У нее первый сезон и вполне ожидаемо, что ее поведение несколько наивно, – пожал плечами Евгений, с легкой улыбкой на губах рассматривая лица присутствующих на представлении.

Даже самый циничный взгляд не нашел бы на его лице самодовольства, желания возвыситься или добавить себе романтики в облик за счет неоднозначных намеков в сторону юной девушки. Хотя первую часть замечания он проигнорировал намеренно.

В этом был весь Евгений Онегин – настолько милый и обаятельный, открытый в общении и рассудительный в серьезных вопросах, что невольно вызывал симпатию у всех, кому только довелось его знать. Кроме того, на руку молодому человеку играла весьма привлекательная внешность, за которой он тщательно следил. Евгений тратил на нее любое необходимое время, но при этом создавалось впечатление, будто он уже просыпался по утрам с лежащими ровным пробором роскошными темными волосами и спадающими на лоб правильными прядями. Его кожа сияла белизной, а ее гладкости могла позавидовать любая барышня. Никто ни разу не видел его небритым или неряшливым. Одежда Евгения демонстрировала новизну и веяния последней моды. Он словно был живой картинкой из журнала. Даже ногти блестели, поскольку он дважды в день полировал их специальной пилочкой.

Онегин завораживал красотой и обаянием, плавными вальяжными движениями, словно никогда и никуда не торопился. Рядом с ним делалось спокойно и уверенно, что время еще есть и оно подождет. Однажды познакомившись с Евгением, человек попадал под его чары и дальше уже мог только слушать и восхищаться.

– А между тем Дарина одна из лучших партий и за ней дают выдающееся приданое, – продолжил Николай Завьялов, считавшийся другом Онегина. – К ней уже посватался Иловайский и даже наш любезный Турбин.

– Еще бы Турбин к ней не посватался! – едва слышно проговорил один молодой человек в стороне от основной компании другому.

Они стояли, укрытые тенью от тяжелой занавеси, почти в дверях ложи – Андрей Модест, не очень блестящий и привлекательный, вовсе незаметный на фоне собравшейся компании, сыскавший дружбы со многими господами высшего света только благодаря протекции своей тетки-генеральши, и Сергей Радищев, не слишком родовитый дворянин, но заслуживший уважение честью и верностью слову.

Он кивнул, соглашаясь с Модестом.

– За последние полгода Турбин промотал четверть миллиона, а это втрое больше состояния, оставленного ему отцом. Выгодный брак – всегда хороший выход из трудной финансовой ситуации.

– Турбин бретер и гуляка, для него большая жертва отказаться от свободы и общества множества прелестных дам в угоду одной, пусть юной и прехорошенькой. Но что только не сделаешь ради того, чтобы не оказаться в нищете, а то и в долговой яме. – Андрей хотел, чтобы прозвучало шутливо, но получилось зло и завистливо.

– Старший Александровский не такой простак, чтобы единственную дочь выдать за ненадежного человека. – Радищев разговаривал с Модестом, но не сводил взора с окружившей Онегина компании, успевая следить и за их беседой. – Александровский не гонится за состоянием, он искренне желает дочери счастья. А вот достойный род… Турбины – древний дворянский род, это несомненный плюс.

Радищев замолчал, и взгляды обоих молодых людей устремились на Онегина.

– Вот кому все отцы Петербурга будут рады. Да только возможно ль его заманить? И чем? Приданым не интересуется, за титулами не гонится. – Модест завидовал почти откровенно. У Евгения имелось, чему позавидовать.

– А зачем ему? Отец оставил приличное состояние. А уж дядя какое оставит! Старый скряга сумел немало скопить, а наследников не нажил. У него, кроме Евгения, никого нет, а сам, говорят, на ладан дышит. Того гляди помрет.

На щеках Модеста заходили желваки. Ему для того, чтобы выбить крошечное довольствие от тетки, приходилось ходить перед ней на цыпочках. А старуха, надо заметить, выказывала весьма своевольный и взбалмошный характер. Как на Онегина на него наследства не падали. И пусть зависть была плохим советчиком в делах, но Андрей безбожно завидовал и не мог себя контролировать.

– Онегин везунчик и баловень судьбы. Кто ж поспорит! – произнес он, едва сдерживая неприязнь. Благо его лицо со злобным прищуром, направленным на молодого человека, скрывалось в тени.

– Своего разума и рассудительности у него тоже не отнять. – Радищев разговаривал спокойно, поскольку успехи Онегина его не трогали. – В карты не играет, впустую денег на ветер не бросает, с Турбиным хоть и друзья, а в общих гулянках не замечены. Онегин не слывет кутилой. А что до барышень? Возможно, ждет свою любовь. Настоящую и особенную.

– Легко изображать безупречную репутацию, когда в деньгах нет нужды, – сдержанно проскрипел Модест, чувствуя, как внутри у него кипит злоба. Он понятия не имел, откуда она появилась, но его буквально распирало, как будто что-то рвалось наружу.

– Согласен, Онегина любят в обществе. Ему благоволят государственные мужи и почтенные матроны, его дружбы ищут молодые люди и барышни. Пускай он сам и не шибко знатного рода, а если бы хотел, породнился бы уже с кем пожелал. – Радищев сиял, даже рот слегка приоткрыл от сосредоточенности, наблюдая за Онегиным.

Тот легким взмахом головы откинул с лица прядь волос и лукаво улыбнулся, что-то рассказывая собравшимся. Модеста ужасно разозлило, что, даже общаясь с ним, его собеседник любуется и прислушивается к Евгению Онегину.

– Барышни кидаются по нему страдать, едва завидев. И не только молоденькие. – Модест наклонился ближе. – Я уже ожидал, что графиня Воронова и Онегин сочетаются браком.

– Ну, Модест, это старые сплетни. Об этом свет уже отговорил. Евгений клянется на святом образе, что их с Алиной связывает нежная и преданная дружба и ничего более, – отмахнулся Радищев. – Еще при жизни ее престарелого мужа Онегин довольно часто сопровождал ее на балы и в салоны. Госпожа Голицына подтверждает, что они частенько оставались наедине в ее гостиной, и уж что там происходило – одному богу известно. Только и тогда супруг Алины не вызвал Онегина на дуэль. Даже после сцены в ресторане Талона. А ведь мог. Они публично практически целовались! Воронов до самой смерти оставался весьма смелым мужчиной и опытным военным, но Онегин умудрился быть ему другом и не вызывал ни малейших подозрений и сомнений.

– Ему другом и дружком его супруге, – хохотнул Модест.

Радищев пожал плечами.

– Одно вы не знаете, мой друг. – Модест уже осознал, что ему приятно изливать недовольство на Онегина. Каким-то странным образом это тешило его самолюбие. – Вдовствующая графиня Воронова весьма благоволит Онегину, поговаривают, до сих пор испытывает нежные чувства. Инициатором разрыва романтических отношений была не она, а он. А поскольку сама Алина Воронова не прочь заключить брак второй раз, почему не выйти за него? – Он едва заметно кивнул в сторону Онегина. – Моя тетенька, Вера Александровна Ухтомская, – вы, верно, помните, я прихожусь ей родным племянником, – имеет близкую дружбу с Алиной Вороновой и непременно хочет устроить ее личную жизнь. Говорит, молодая женщина скучает и желает мужского общества.

Радищев снова пожал плечами, и Модесту почудилось, что он желает отделаться от разговора с ним, присоединиться к смеющейся компании у борта ложи, на виду у всего театра.

– Немудрено, – заметил приятель ровным тоном, без капли интереса. – Алина еще очень молода. Ну и что, что вдова? Она мила и весьма привлекательна. Характер, правда, не сахар. Может, не воевала, как ее покойный супруг, но характер имеет волевой и жесткий, не стоит покупаться на мягкую внешность и наивный взгляд.

– Говорят, по ее команде в военном корпусе… – Модест склонился ближе к нему и быстро зашептал в последней надежде удержать внимание.

Когда он закончил, молодые люди сдержанно засмеялись.

– Она безумно падка на романтические порывы, – пренебрежительно добавил Модест. – Любые знаки внимания со стороны мужчин воспринимает всерьез. И никакие приличия ей не указ. Вот и тетенька моя как ни пытается ее урезонить, наставить на путь истинный, а не получается.

– Это есть, – снова без интереса кивнул Радищев. – Заведомо-то рогоносцем, пожалуй, никто не захочет стать. Дерись потом из-за нее на дуэлях. Сколько пережить сможешь? Ей-то не привыкать быть вдовой.

– Да и приданое не такое заманчивое в действительности, как на вид. Состояние супруга она не унаследовала, пользуется им только под опекой какого-то банковского фонда. Она богата, но имущество и капиталы не вполне ее и не переходят во владение супруга. Быть при ней картонным мужем, не иметь права распоряжаться деньгами… так себе перспектива.

– Нет, на таких условиях с Онегиным у нее нет шансов. К тому же, сдается мне, что Евгений превыше всего ценит свободу, а узы брака рассматривает словно тюремные кандалы. Его финансовое положение прочно, приданое ему не нужно, так что в брак его никакими силами не загонишь.

– Трудно не согласиться, – буркнул Модест.

Он осознал, что с удовольствием бы понаблюдал, как кто-то поймает Онегина в силки брака. Лишит свободы и радости распоряжаться собой. Получилось бы совсем замечательно, если бы в тести ему досталась персона знатная, волевая, привыкшая, что его слово – закон. С такими родственниками не погуляешь, и к молодой жене придется относиться всерьез.

Радищев тем временем отошел и приблизился к Евгению Онегину, теперь уже в полной мере прислушиваясь к его словам.

Удивительно, но не будучи специалистом ни в одном деле, Евгений умудрился создать о себе впечатление человека дельного и рассудительного. Реальные знания стояли за этим или его особое мнение в связи с отсутствием тех самых знаний, никто толком не понимал, но даже государственные мужи не брезговали послушать его суждения, а порой и воспользоваться советом. Что уж говорить о друзьях, совет Онегина для которых был обязателен. Однажды Евгений предсказал успех акций какого-то литейного завода, потом еще пространно рассуждал о поднятии цены недвижимости на окраине Санкт-Петербурга – и оба раза угадал. Скорее всего, его успех имел случайный характер, но кто ж возьмется об этом судить, если за советами к Онегину стояла очередь. Его дружбы искали, ею дорожили.

Впрочем, сам Евгений своей популярностью никак не пользовался. Казалось, он и вовсе ее не замечал, а раздавая советы, откровенно скучал. Экономика и финансы его не занимали.

Впрочем, если спросить у его близких друзей, что всерьез занимает Евгения Онегина, они бы не нашлись с ответом.

Завсегдатай самых модных салонов, самых популярных ресторанов и театров, он не пропускал ярких балов и гуляний, при этом постоянно зевал, трепета и живости не проявлял и взирал на все с ленивым безразличием.

Молодые прекрасные барышни и дамы полусвета жаждали его внимания, но и здесь он бывал не слишком воодушевлен. Его чувства остывали, не достигнув пика страсти.

Тем временем Евгений, не утратив вальяжного, полушутливого и благожелательного тона, продолжал:

– Боюсь, я не в силах составить счастье юной и прекрасной барышни. Нет во мне сил ни на ухаживания, ни на супружество. Брак мне кажется весьма утомительным занятием. Невозможно постоянно угадывать, чего от тебя ждут. – Он поиграл серебряным театральным биноклем. – Да и Сергея Семеновича не хотелось бы разочаровывать. Он подыскивает удачную партию для любимого чада, а я для юной девушки слишком скучен. Наперед знаю, чем заканчиваются романтические увлечения, и оттого не жажду подобных приключений.

– И тем не менее, по-моему, именно тебя Александровский с удовольствием бы видел своим зятем.

– Мне даже рассуждения на эту тему даются с трудом, – бесстрастно отозвался Евгений. – Я абсолютно честен с Сергеем Семеновичем. Я не принесу его дочери счастье. Но сам всегда к его услугам.

– Что не помешало вам вчера обыграть его в карты, – шутливо напомнил кто-то из молодых людей.

– Сумма незначительна. Я ведь редко играю, лишь по острой необходимости. Он не держит на меня зла. – Евгений закатил глаза, изящно махнул рукой, отчего на пальце сверкнул перстень с зеленым камнем.

– А ведь действительно, на него никто не держит зла, – послышался над ухом Модеста Радищев, впрочем, слова необязательно предназначались ему. – Каким образом Онегин умудряется снискать покровительство всех влиятельных особ, даже оставляя их в должниках? – Дальше вопрос точно адресовался Модесту, поскольку в голосе Радищева сквозила насмешка: – Сколько вы сами ему должны?

– Нисколько. Я с ним не играю.

На самом деле это означало, что те, кто хоть и редко, но играл с Онегиным, нечасто садились за стол с Модестом. Евгений не испытывал тяги к игре и развлекал себя подобным образом, только если волею случая оказывался за столом с сиятельными и важными друзьями, которым приспичило играть.

– У меня есть более интересная забава, чем обсуждение дебютанток и их родителей, – усмехнулся Онегин и достал из кармана сложенный пополам листок.

Картинка на плотном картоне пошла по рукам, вызывая ахи и вздохи.

– Онегин! Где вы это взяли? – Николай Завьялов залился краской. – Дама на картине похожа на госпожу Заславскую!

– Это она и есть, – вздохнул Онегин. – Вы же видите, одно лицо.

– Лицо одно, но… но… мало кто может подтвердить телесное сходство.

Светловолосый молодой человек рассматривал картинку внимательно, не передавал дальше. За его спиной столпились нетерпеливые любопытствующие.

– Эти картинки продают на Невском. Художника я не припомню, – пояснил Евгений безразличным тоном. – Так что вскоре они заполонят весь Санкт-Петербург.

– Она же здесь абсолютно голая! – прошептал еще один гость ложи. – Она сама позировала? Она позировала художнику обнаженная?

– У меня возникло столько же вопросов, сколько и у вас, – рассмеялся Онегин. – Отчего госпожа Заславская вздумала позировать обнаженная какому-то уличному художнику? Давала ли согласие на печать открыток со своим э… подобным портретом? И что на это скажет ее жених Кореновский? Когда там назначена свадьба? В сентябре? Одним словом, вопросов тьма, а вот ответа у меня нет ни одного.

На этом Евгений сделал вид, будто потерял интерес к пущенной по рукам картинке, и устремил взгляд в партер, рассматривая присутствующих.

Молодые люди в ложе продолжали пялиться и обсуждать портрет известной им дамы, пока в зале не погас свет. Картинка к Евгению не вернулась. Он не сомневался, что ее владельцем в самом ближайшем времени станет Кореновский.

Евгений обещал ему подарок на свадьбу. Похоже, вышел отличный сюрприз. Конечно, на открытке была не Заславская. И никому она не позировала. Причиной ее сходства с женщиной на изображении стал Онегин, заплативший за рисунок. Но распространяться об этом он не собирался. Зато свет будет гудеть целую неделю, а то и две. Заславская примется оправдываться, а Кореновский злиться. Непременно бросится на поиски художника, чтобы выкупить оставшиеся картинки. А как иначе? Показывать всем эту единственную открытку выходило смешно. Отличная получилась забава, и Евгений радовался своей выходке.

Звонки, призывающие к началу представления, за разговорами и возгласами удивления остались незамеченными, но первые аккорды оркестра заставили обратить внимание на сцену. Головы молодых людей невольно повернулись на звуки музыки.

– Сейчас появится Истомина, – прошептал кто-то. – До чего же она хороша!

– Думаю, ее мастерство достигается незаурядной силой ног, – отозвался Онегин, не понижая голоса. – Отсюда же легкость и точность движений. Не вижу в ней других достоинств.

– Тонка, грациозна, полувоздушна, – продолжил восхищаться молодой человек. – И дарит такие мечты и надежды…

– Не спешите, не мечты, а все больше ваши фантазии, – пошутил Онегин. – Представительницы богемы известны легким нравом и, ходят слухи, изрядной доступностью.

Разговоры в полумраке залы сделались тише и фривольнее. Однако все, кому надлежало их слышать, слышали.

– Соглашусь, – поделился сплетнями Завьялов. – Турбин полез по пьяни к Телешевой[3], и она ни пощечины ему не отвесила, ни Милорадовичу не нажаловалась. Смеялась заливисто, словно канарейка, да и только.

– Они дарят чересчур легкие победы. Увы, у артисток не слишком крепкие бастионы, – отмахнулся Онегин. – Не успеешь и соловьем запеть, восхваляя, а спелые яблоки уже падают к тебе под ноги. Много ли удовольствия доставляет такая победа? Лично мне – нет.

Друзья поддержали Онегина смехом и многозначительными ухмылками.

– Признайтесь, Евгений. – Голос прозвучал вызывающе, но в темноте Онегин не узнал силуэта говорившего, хотя в ложе не было посторонних. – Вы просто боитесь проигрыша на любовном поприще, поэтому так рьяно отрицаете свои романтические порывы. Хороший ход. Умный. Заводи интрижки лишь с теми, кто заведомо проявляет к тебе интерес, и не придется испытать горечь неразделенной любви.

Онегин развернулся вполоборота, но лица говорившего все равно не различил.

– Вот уж глупость! – Онегину и в голову не приходило, что кто-то мог усомниться в его талантах. – К любой барышне можно подыскать ключик. Я даже прямо сейчас открою вам секрет, как увлечь любую красавицу.

В ложе поднялся воодушевленный шепот, а из соседней на них возмущенно блеснули биноклями. Однако Евгений не обратил на это внимания.

– Угадываете или, еще проще, спрашиваете напрямую ее любимый любовный роман. Сейчас это, скорее всего, будет либо Коттен, либо Нодье. Дальше извлекаете из него сюжетную линию и действуете похоже: назначаете свидание в парке или неожиданно встречаете на набережной. Все как в книге. Говорите те же комплименты и восхищаетесь теми же достоинствами, что описаны в романе. Только начните, потом уже юные прелестницы и сами распалятся так, что только успевай подыгрывать. Дамы очень чувствительны к любовным романам. Все до одной мнят себя их героинями.

– Значит, вы уверены в себе и не побоитесь пари?

Теперь говоривший выступил вперед, и Онегин узнал Андрея Модеста. Он с трудом удержался, чтобы не хмыкнуть. Вот уж не думал, что Модест посмеет выставиться на всеобщее обозрение, да еще настаивать на пари. Обычно тихий и неприметный, вообще удивительно, как он затесался в эту компанию.

Голоса в ложе замерли.

– Нет, не побоюсь. – У Евгения дернулся один уголок рта, и он высокомерно вскинул подбородок.

Никто и опомниться не успел, как было заключено пари. Здесь же, в фойе, рядом с ложей графа Полудина. В присутствии Радищева, Завьялова, Семеновского и Рысева. Между Онегиным и Модестом, на пятьдесят тысяч рублями – сумму весьма немалую. Для одного неподъемную, учитывая нынешнюю финансовую ситуацию, а для другого – невозможную, потому что во столько оценили его репутацию и честь.

– Быть дуэли, – шептали приятели и свидетели, однако спорщики жаждали совсем другого удовлетворения.

Онегин обязался влюбить в себя и вовлечь в романтические отношения любую названную Модестом барышню за время три недели с сего дня. Как итог засчитывалось свидание наедине и публичные знаки внимания со стороны барышни. Спор закрепили. Свидетели подтвердили. Две пары сияющих азартом глаз смотрели на визави.

Модест прищурился, якобы раздумывая над именем жертвы.

Никто не сомневался, что целью пари станет Авдотья Истомина или какая-нибудь другая балерина или актриса, дама полусвета. Спорить на чувства благородной барышни – скандал, на который еще надо решиться. Причем он разразится независимо от того, чем закончится затея.

Когда Модест назвал имя Лизаветы Григорьевны Строгановой, молодые люди не сумели сдержать возгласы изумления.

На лице же Онегина не дрогнул ни один мускул, лишь глаза блеснули в полумраке да губы сжались в узкую полоску. Даже гнев и раздражение неимоверно ему подходили, не умаляя привлекательности, а только делая похожим на гордую и надменную античную статую. Евгений кивнул, подтверждая пари.

После недолгого молчания господа вернулись в ложу на свои места. До конца представления все разговоры прекратились.

Сначала Модест, задрав подбородок и стараясь демонстрировать безразличие, смотрел на сцену, но не осознавал, что там происходит. Казалось, все внимание устремлено на него, не на представление. Внутри все дрожало. Как он на такое решился? Зачем? У него тряслись руки, и Андрей деловито сложил их на груди. Подобная игра должна доставлять удовольствие. Он хотел почувствовать превосходство над Онегиным и над сворой его почитателей, должен был радоваться тревожным обозленным взглядам, брошенным в его сторону, только вот ложа затихла. Евгений как ни в чем не бывало обозревал сцену в бинокль, лилась музыка, Истомина творила чудеса на сцене, а Модест боялся. Его внезапно накрыл страх разоблачения. Он ощущал себя не вершителем судеб, не провокатором хитрых махинаций и авантюр, а вором на ярмарке, которого вот-вот должны схватить. Заключая пари, он ожидал, что немая злоба его отпустит и ненависть ко всему вокруг покинет душу, но вместо этого внутри все пылало, словно в горячке, а пространство вокруг плыло мутными пятнами.

Модест медленно поднялся, отступил во мрак, под укрытие тяжелой бархатной занавеси, и удалился прочь. Из театра он выбежал прежде, чем закончилось представление.

Евгений досмотрел балет. Тепло прощался с друзьями. Поприветствовал, кого не успел, знакомых в гардеробе и фойе. Безразличный и вальяжный, он выглядел котом на печи. Впрочем, как и всегда.

– Прекрасно! Прекрасно держал удар, – расскажет потом Завьялов их общему другу Турбину, жалеющему, что пропустил подобную оказию.

Глава 4

– Я так счастлива, любимый! – пролепетала Лизавета. Глаза юной барышни буквально сияли от радости и предвкушения чуда. – Да, я согласна! Могу повторить хоть сто раз.

Она торжественно вложила свои ручки в ладони Онегина и подняла на него полные эмоций глаза.

«Если она сейчас заплачет, я сбегу», – подумал Евгений. Он только что сделал Лизавете предложение руки и сердца, но сам отказывался в подобное верить. При виде светлых кудряшек и небесно-голубых глаз юной барышни его посещала только одна мысль: «Черт бы побрал этого Модеста с его спором!»

Как он в это вляпался? И что теперь со всем этим делать? Как избавиться от наивной, восторженной и жеманной девицы? И лучше поскорее, поскольку уже сейчас ее общество выводило Евгения из себя. Он едва удерживал на языке колкости, которые просились наружу, а лицо сводило от напряжения, так сильно он сдерживал неприязнь и презрение.

Лизонька радостно подпрыгнула и засмеялась, ведь в ее любимой книжке именно так главная героиня реагировала на признание в любви. Она шагнула к Онегину навстречу и прижалась щекой к его груди.

Наверное, она ожидала каких-то страстных объятий и украдкой сорванных поцелуев, потому что смешно запрокинула голову и выпятила губы. Но Евгения словно паралич разбил. Он с трудом выдавил из себя улыбку и погладил невесту по щеке.

К счастью, юные восторженные барышни очень старательно читали любовные романы, а затем усердно переносили их сюжет в жизнь и делали весьма далекие от реальности выводы. Лизонька решила, будто Онегина тоже переполняют подходящие случаю эмоции. Он счастлив, оттого рассеян, потерян, не слишком радостен и вообще, похоже, напуган.

«Его пугает пылкость наших чувств», – предположила она.

«Такое не могло случиться со мной, – мысленно горевал Онегин. – Не должно было».

– Надо побыстрее сообщить папеньке, – пожелала юная невеста. – Вот он порадуется за нас.

А Онегин едва не заскулил при одном упоминании о ее папеньке.

Не далее как вчера у него состоялся непростой разговор с отцом Лизаветы, Григорием Ивановичем Строгановым.

– Не сомневаюсь в серьезности ваших намерений, – заявил барон Онегину, – поэтому заведомо даю согласие и одобряю действия.

У Евгения голова шла кругом. Казалось, вокруг переплетаются прутья клетки. Его поймали.

– Ничуть не сержусь за вашу с Лизонькой шутку, – лукаво улыбнулся барон и погрозил пальцем: – Признаюсь, и меня вы повергли в изумление и шок, так что проказа удалась.

Он тихо засмеялся, и Онегин вторил ему из последних сил.

– А уж как чуть не попадали в обморок матроны… – продолжил Строганов. – Их причитания меня изрядно позабавили. Я-то сразу понял: вы с Лизонькой танцуете третий танец подряд, поскольку сделали ей предложение. Мне и в голову не пришло, что вы способны на мерзкий поступок – погубить репутацию девушки.

Онегин действительно трижды пригласил Лизавету Строганову на танец, и она не отказала, хотя даже второй раз танцевать с одним и тем же кавалером для юной барышни считалось верхом неприличия. После такого на нее непременно станут коситься, распустят сплетни и репутацию будет неимоверно тяжело восстановить.

Только Онегина не слишком волновала репутация барышни, тогда ему и в голову не пришло, чем подобное обернется. Он и представить не мог, что в восстановлении Лизонькиной репутации ему придется участвовать лично. Там, на балу, танцуя с ней третий танец, он уже не помнил, мазурку или вальс, Евгений не видел счастливых глаз девушки. Не заметил он и ахающих клуш в унылых темных платьях, что вечно сидят в углах бальной залы, и уж точно не разглядел строгого прищура барона, уже решившего вопрос с честью дочери и с его судьбой.

Онегина занимало лишь унылое и ожесточенное лицо Модеста, который проиграл пари, и бравые, довольные лица свидетелей, подтверждающих это.

– Немедля делайте ей предложение, если этого еще не произошло, – все так же смеясь и ликуя, потребовал барон, и в его голосе прозвучали явные металлические нотки. – Я благословлю.

Евгений услышал, как на пленившей его клетке щелкнул замок.

– Если Лизонька боялась, что я не дам благословения, и вы учудили подобное, то она ошиблась. Я бы и без этой шутки согласился и порадовался за любящие сердца. Вы мне нравитесь, Онегин. Вы будете моей девочке отличным мужем.

Он хлопал глазами и соглашался с будущим тестем. Даже осилил улыбку. Евгению до сих пор не верилось, что глупое пари с Модестом ударит по нему подобным образом. Немыслимо! Невозможно! Он не может жениться на Лизе. Он не хочет. Ему рано становиться мужем!

Как ни силился, а Евгений не мог представить дальнейшее развитие событий. Жениться на Лизе и всю жизнь прожить под наблюдением ее отца? Оглядываться на каждый свой шаг? Он понимал, что испугался. Следовало отказаться, но он не смог. Не решился произнести «нет» в лицо барону. Струсил признать, что способен на гадкий поступок. Еще больше испугался угодить в центр скандала. Подвергнуться осуждению и порицанию. Наблюдать, как на тебя косятся, как шушукаются за спиной, как показывают пальцем. У него же была безупречная репутация, с ним не могло такого произойти.

Онегин многократно проигрывал в голове сценарии уже произошедшего разговора со Строгановым. Вот он сообщает, что не станет жениться. Барон краснеет, потом бледнеет и разражается бранью. Хотя нет, такой человек не стал бы браниться, не выдал бы своих эмоций. Скорее, сохранил бы хладнокровие. Но о его чувствах Евгений узнал бы, как только ему перестали бы присылать приглашения в гости и на праздники, как только начали бы отказывать от домов и сообщали, что не желают видеть. Строганов не простил бы ему обиды дочери. А если бы стало известно о самом споре? Какой же он глупец, что поддался на провокацию! Модесту нечего было терять, он и так не шибко блистал в свете. А он сам? Как он мог так подставиться?

За окном сплошной стеной стоял дождь, навевая грусть и уныние. Евгений медленно вышагивал между секретером и окном, лихорадочно прикидывая, что предпринять. В памяти всплыл робкий и неуклюжий юноша с альбомом и карандашом, вечно жмущийся по углам на праздниках и приемах. Дмитрий Бакунин, сын князя Бакунина от первого брака. Застенчивый, почти пугливый, предпочитающий рисовать, а не общаться с людьми. Онегин не мог сказать, интересуется ли Дмитрий хоть какой-нибудь барышней, но наверняка в его альбоме найдутся портреты всех светских красавиц. Евгений хмыкнул и сел писать письмо, уже решив, как это можно использовать.

– Никогда бы не подумал, что сам создам себе соперника, – довольно улыбнулся он, еще раз перечитывая несколько строк, написанных левой рукой.

«Милостивый государь, исключительно из соображений любви и уважения хочу сообщить, что ваш сын Дмитрий Бакунин самым неприличным образом заглядывается на вашу молодую супругу Светлану. Неженатый молодой человек и молодая красавица – это слишком опасное соседство. Если ваша супруга и демонстрирует вам верность и преданность, то со временем может случиться непредвиденное. Надеюсь, что вы примете все надлежащие меры».

Письмо отправилось к адресату в конверте без подписи и обратного адреса.

Князь Бакунин был хорошо известен своей безумной ревностью. Неудивительно, ведь его вторая супруга была молода и хороша собой. Онегин рассудил, что стоит только намекнуть, а все остальное князь раздует сам. Посмотрит в альбом сына для рисования и наверняка найдет там портрет жены. Художники вечно рисовали все, что видят, а мачеху он видел чаще остальных дам. Этого хватит для ревности.

Сына давно пришла пора женить, и, если верить Алине, которая знала все светские сплетни, Бакунин планировал женить его на Лизавете Строгановой. Вот пусть и велит свататься, пока не объявили помолвку с Евгением, иначе сам этот увалень никогда не решится. Онегин еще немного подумал и решил добавить в интригу романтики. Он заказал цветов. Каждую субботу Лизавете станут приносить букеты от неизвестного поклонника. Он сам будет отнекиваться, а она теряться в догадках. Пусть подумает на Бакунина. Люди так глупы и себялюбивы! Стоит только их немного подтолкнуть, а остальное они придумают сами.

«А если не получится? – засомневался он. Впрочем, ответ нашелся сразу. – Да и пусть, придумаю что-нибудь другое».

Мимоходом Онегина даже посетила мысль, что из-за его письма молодая жена Бакунина получит сотню придирок и подозрений в свой адрес, но она же сразу выветрилась из его головы как неважная.

Глава 5

– Крепче перевязывай! Ну же, я держу! – Глаза девушки сверкнули в полумраке, и в зрачках отразилось заходящее солнце. – Чтобы не рассыпался и не утонул.

Светловолосая голубоглазая Ольга Ларина надула щеки, сдавливая в руке стебли цветов и трав. Слегка курносый носик и пухлые губки делали ее почти красавицей, особенно если, как сейчас, волосы спадали на лицо пушистыми прядями, глаза сияли, а на лице играл яркий румянец. Стройная, порывистая, с тонкими запястьями и слегка жеманными манерами, она походила на капризную куколку. Взволнованность и ожидание чуда придавали ей еще большего очарования.

Вторая девушка, с темно русыми волосами, светло-карими, орехового оттенка глазами, прямым, аккуратным носиком и четко очерченными губами, пожалуй чересчур бледная и не столь яркая внешне, подняла на сестру растерянный взгляд. Каждая ее черта не имела изъяна, но все вместе они не сложились в лицо, которое хотелось назвать красивым. Однако серьезность, сосредоточенность и какая-то отчужденность придавали ей таинственности и тем притягивали внимание. В ее облике читались простота и спокойствие. Даже волнение проявлялось иначе, чем у сестры: на лбу выступили капельки пота, прядки волос прилипли к вискам, а глаза блестели лихорадочно, болезненно. Татьяна осторожно, но сильно потянула за два конца свитой из травы веревочки.

– Красивый венок, – признала Ольга, расправляя белые лепестки и еще раз проверяя его на прочность. – Теперь давай твой.

Сестры принялись перевязывать второй венок. Два белых длинных платья светлыми пятнами выделялись меж деревьев. Их окружал густой ночной лес. Он шелестел листвой, пугал странными звуками и разбрасывал жутковатые таинственные тени. Солнце, полыхавшее с утра жарким раскаленным блином, коснулось края озера и, залюбовавшись своим отражением в зеркальной глади, готовилось зайти. С ближайшей поляны уже доносился гомон и смех ребят, которые разжигали костры.

Считалось, что в ночь на Ивана Купалу нечисть выбирается из озер и рек, подстерегает за углом и обещает исполнение любого желания в обмен на душу. От страха и предвкушения неведомого воздух становился гуще, по коже ползли мурашки.

– Нянюшка говорит, если в венок рыбьи пузыри всунуть, между стеблями, то он точно не потонет и до милого доплывет. – Оленька заправила за ухо упавшие на лицо локоны. – Она и пузырей нам приготовила. В оба венка хватит.

– И какое же гадание с такой хитростью? – удивилась Татьяна и помотала головой. – Твой венок поплывет потому, что ты уловкой воспользовалась. Это фокус, а не гадание. Ты венок со своей головы в дар озеру отдаешь, оно тебе правду открывает, где твой милый и выйдешь ли ты замуж в этом году. А если его обмануть, так и оно правды не скажет. Да и ты сама будешь знать, что не озеро твою судьбу решает, а обманка.

– А мне без разницы, я сама или судьба. Главное, чтобы венок поплыл далеко да быстро, в сторону дома Владимира, и свечки не потухли. – Ольга тряхнула свой венок и, убедившись, что с него осыпаются лишь мелкие травинки, надела себе на голову.

– До чего же ты хороша, Оленька! – улыбнулась Татьяна, глядя на сестру. – Милая, красивая, добрая. Зря волнуешься. Никакие рыбьи пузыри тебе не нужны. Ленский любит тебя, а ваша свадьба – дело решенное. На Рождество Святой Богородицы помолвку объявите.

– А вдруг не он мой суженый? – Ольга закусила губу и уставилась на сестру округлившимися глазами, сама испугавшись подобного предположения.

– А кто же? – изумилась Татьяна. – Ты ведь его любишь? Ты же любишь Владимира?

– Люблю, – кивнула сестра.

– Ну вот. Да больше и некому твоим суженым быть, – развела руками Татьяна, предлагая посмотреть вокруг.

– Вот то-то и оно. Из кавалеров в нашей деревне только младший Пустяков, – негромко пробормотала Ольга и хмыкнула, а после мечтательно добавила: – Найти бы папоротник, загадать желание – и все бы в жизни сразу сбылось.

Она глубоко вздохнула, взяла из рук Татьяны венок, осторожно надела ей на голову и, поправляя, быстро заговорила:

– Мне Фроська рассказывала, девчонка Зотовых из дальней деревни. Помнишь, они еще к маменьке за сеном приезжали в прошлом году? Фроська, она горничная у Анны Прокофьевны. Вот она говорит, что хозяйка как раз в прошлом году нашла цветок папоротника.

– Как это? – обомлела Татьяна и быстро-быстро заморгала. – На самом деле нашла?

– Ага! Она сама ей призналась, – кивнула Ольга. – А Фроська все мне пересказала. Ну не мне… – Она слегка замялась. – С нашей Марусей они болтали, а у меня окно открытое было, и я все-все слышала.

– И что? Как нашла? – Татьяна забыла и про венок на голове, и про озеро, напоминающее о себе тихим плеском. Она желала узнать про огненный цветок папоротника.

– Барыня ей подробно-преподробно рассказала все, – Оленька закатила глаза, – что помнит. Потому как когда все случилось, не совсем в себе была. Тоже дело на Ивана Купалу было, но это понятно. Анна Прокофьевна, конечно, венков не плела и через костер прыгать не собиралась, просто хотела на веселье посмотреть. По словам Фроси, у нее все равно бессонница, и она часто просто в окошко по полночи глядит, никакие капли ей не помогают.

– Оля, про папоротник рассказывай! – не выдержала Татьяна. С полыхающими бешеным огнем глазами и бледная, даже губы побелели, она казалась привидением посреди леса.

– Рассказываю-рассказываю, – хихикнула Оленька и поправила на сестре платье, огладила по плечам. – Совсем нетерпеливая ты. Значит, Фрося говорит, что Анна Прокофьевна помнит, как беседовала с кем-то у озера, а потом в один миг как будто свет выключили, а когда включили заново, она уже по темному лесу брела. Ноги утопали во мху, но ни одна палочка не треснула. Ни единого звука. Ветки деревьев и кустов по телу царапали, а она не чувствовала ни боли, ничего. Луна светила вроде яркая, на небе ни тучки, но только в верхушках деревьев свет запутался, и шла она в кромешной тьме. Сердце от страха замирало и стучало гулко. И ей чудилось, будто от его ударов она даже телом содрогается. Она не понимала, куда идет и зачем. Только остановиться не могла. И направлялась специально туда, где темнее, будто сама такую дорогу выбирала или тащил ее кто-то во тьму. Уже и не видела ничего, только руками щупала, а остановиться не могла.

– Ой! – тихо выдохнула Татьяна.

– Да-да, – подтвердила Оленька. – А потом прямо под ее ногами ка-а-ак что-то треснет! Не как обычная ветка, а как что-то большое и стеклянное. И звук этот эхом прокатился по всему лесу.

Татьяна слушала сестру, застыв каменным изваянием. Совсем побледнела, глаза широко распахнулись, а руки подрагивали от волнения.

– Так и бывает. Папоротник с треском открывается, как из-под земли прорезается, – бескровными губами прошептала она.

– Да. Зотова тоже так сказала, – кивнула Оленька. – В первый миг она подумала, это земля разверзлась и что полетит она сейчас в пропасть. Все это понимала, а пошевелиться не могла. Потом по глазам алым полыхнуло, всю темень красным светом залило, ослепило. И вмиг исчезло, как будто в малюсенький огонечек втянулось. В темноте Анна Прокофьевна увидела красную точку. Тут же бухнулась на колени и принялась свое желание шептать. Семь раз, как положено, прошептала. Хотя вроде и не считала, просто говорила и говорила, и когда в седьмой раз произнесла, точно знала, что это семь раз. Она ничего не видела кроме этого огонечка.

Ольга шептала быстро-быстро, на одном дыхании, не моргала, только в глаза сестре смотрела и за руки ее держала. Татьяна и вовсе стояла ни жива ни мертва, дышала тяжело и медленно.

– Ничего Зотова не понимала, все по наитию делала. Только когда желание свое огонечку рассказала, перед ней распустился большой и красивый алый цветок. Лепесточки нежные, каждую прожилку видно. Дрожит и будто звенит тихонько. Тут она немного очнулась. В лесу тоже посветлело. Тогда только она все рассмотреть сумела: и листья папоротника, и кусты непроходимые вокруг, и мох под ногами, и деревья высоченные. Говорит, будто и не наш лес. Мест она не узнала. Медленно прочь побрела, как-то на поляну вышла, там уже костры тушат, расходиться собираются.

Девушки восторженно уставились друг на друга. Каждая видела в глазах сестры красный огонек папоротника. Обе представляли, как нашли огненный цветок.

– Вот бы желание загадать, – прошептала Ольга.

– Вот бы цветок увидеть, – вторила ей Татьяна. Закусив нижнюю губу, она размышляла о помещице из дальней деревни. – Значит, она не сразу увидела, что цветок на папоротнике расцвел. Ее маленький огонек манил.

– Да, потом только, когда уже загадала и цветок раскрылся, – подтвердила Ольга. – И желание, Татьяна, желание у нее исполнилось! Она и рассказала все Фросе потому, что та у нее спросила.

– Про цветок спросила? – просияла Татьяна.

– Да нет же, про желание! Анна Прокофьевна болела сильно. Ей даже врач сообщил, что сделать ничего нельзя. Зиму она не переживет. Сердце не выдержит, разорвется. Она и ходит-то с трудом, задыхается, устает сразу, – перечислила Ольга.

– А за папоротником по лесу бежала, не задыхалась? – недоверчиво прищурилась Татьяна и тут же опомнилась: – Ой, нехорошо так говорить! – и робко добавила: – Наверное, ей папоротник сил и придал?

– Наверное, – не стала спорить сестра. – Она в беспамятстве по лесу бегала. Чувствовала, наверное, что-то. Ты дальше слушай! – потребовала Ольга внимания. – В общем, Зотова сильно болеет. Ну и по виду понятно, что ей нездоровится: глаза мутные, дышит тяжело и всякое такое. А тут, по словам Фроси, похорошела хозяйка, бодрая да румяная стала. Ну она и спросила: «Вы, барыня, здоровой выглядите – наверное, молились хорошо и Господь вас исцелил?»

Ольга подождала, когда сестра как-нибудь отреагирует, но она молча слушала.

– Та сначала мялась, но, видно, тоже поделиться хотела. Кто же такое в себе удержит? Ну она и рассказала Фросе про папоротник, – закончила Ольга.

Сестры помолчали. Каждая думала о своем. Среди деревьев уже полыхали языки пламени. Шум и гам стал громче и веселее. Белые рубахи мелькали совсем рядом. Ребята прыгали через костер, кто выше и дальше, демонстрируя удаль молодецкую, а девушки направились к озеру венки по воде пускать.

– Я бы тоже хотела найти папоротник, – призналась Ольга. – Только где же его искать? А желание заветное есть.

– А какое у тебя желание? – спросила Татьяна. Сама она хотела только папоротник найти. Каково ее заветное желание, с ходу она сказать не смогла бы. Хотя и у нее оно было, наверное. У всех было.

– Я блистать хочу в Петербурге, – восторженно прошептала Ольга. – И чтобы платья красивые, и кавалеры, и муж тоже был, серьезный и важный.

– А Владимир? – удивилась Татьяна.

– Вот Владимир пусть и будет важным и серьезным мужем, который меня сильно любит и буквально боготворит.

Татьяна кивнула и пожала плечами:

– А я не хочу в Петербург. Говорят, там бесы поселились и вольготно себя чувствуют. Живут в обличье людей, и их не различает никто.

– Танюша, какие бесы? – всплеснула руками Оленька. – Там балы, театр, модные магазины, праздники и литературные салоны. Ленский мог бы в них читать свои поэмы. Ах, там столько знатных, умных и сиятельных господ! Как интересно! Мы бы увидели фейерверк!

Ольга посмотрела на сестру, ожидая увидеть в ее глазах восторг, который у нее самой вызывала столица, но Татьяна лишь с сомнением покачала головой.

– Может, сходим в лес, отойдем подальше, поищем папоротник? – лукаво предложила Ольга. – Если в самую темень зайти… только я одна боюсь. Пошли вместе.

– Вместе нельзя, – покачала головой Татьяна. – Папоротник только кому-то одному является. И искать его поодиночке надо.

– Нет, одна не пойду. Страшно. Ночь на Ивана Купалу все-таки. Вся нечисть из озер да рек выбралась, по лесам шарит. Попадется еще! – отмахнулась Ольга. – Встретишь беса или водяного, потом никакого Петербурга не надо будет.

Татьяна пожала плечами и посмотрела в лесную чащу. Нечисти она, конечно, тоже боялась. Но уж очень хотелось убедиться, что волшебство существует, и полюбоваться на цветок папоротника. Пусть она и страшилась, но искать все-таки собиралась. Оставалось только незаметно от всех отойти подальше. Или не ходить? У нее и желания-то не было. Она поглядеть только хотела, увериться, что цветок этот действительно есть. А вдруг увидит его и желание сразу появится? Сердце Татьяны замирало от подобных мыслей. Как же хотелось знать, что волшебство на самом деле случается!

– Там ваша нянюшка заснула, – раздался рядом звонкий насмешливый голос. Татьяна узнала Николая Пустякова, сына соседа-помещика. – Всех ведьм да чертей вокруг себя соберет. На телеге сидела-сидела, облокотилась на тюк да задремала. Унесет нечисть вашу няньку.

– Никто ее не унесет, – буркнула Ольга и, поправив на себе венок, потянула сестру в сторону поляны.

– Как не унести-то? Знамо дело, в ночь на Ивана Купалу по свету вся нечисть гуляет, только таких вот заснувших и разыскивает. В эту ночь спать нельзя, иначе нечисть заиграется и с собой унесет.

Не слушая угрозы соседа, девушки побежали к няне.

– Будет вас потом какой бес с бородой нянчить, – донеслось им вслед.

– Похоже, это тебя бес вынянчил, – проворчала Оленька, – а нас уже поздно нянчить. Выросли мы.

Свою Филипьевну сестры не собирались давать в обиду. Ни чертям, ни соседу. Они стремительно проскользнули меж костров, отбиваясь от рук, которые приглашали их перепрыгнуть через пламя и на год избавиться от всех болезней и напастей, получить защиту от злого духа и хвори. В глазах мелькали тени ребят, плясали всполохи огня, в темное небо взлетали снопы искр, оглушали вскрики, смех и музыка.

Вырвавшись из круга лиц и оставив веселье позади, они уже медленнее двинулись к повозкам на краю поляны. Их снова окружила ночь. Шум здесь звучал глуше, и Татьяна расслышала шелест листьев над головой. Рядом метались огоньки, не то меж темных стволов, не то в ее глазах. Она остановилась и замерла. Казалось, шаг в сторону – и она потеряется в темноте леса. Ее так манило сделать этот шаг! Она вглядывалась в лес, искала в листве тени – признак нечисти, которая водит свой хоровод.

– Ой! Оленька, ты же моя красавица. Да не сплю я, не сплю. – Бормотание няни выдернуло Татьяну из оцепенения. – Девоньки мои. Танюша!

– Таня, ну что ты! – Ольга потеребила ее за руку. – Тоже, что ли, заснула? Пойдем венок пускать. Девчонки ушли уже!

У озера царила торжественная суматоха. Луна серебрила его поверхность, освещала берег. Камыши гнулись под легким ветерком. Ночь выдалась теплой и приятной. Девушки волновались. Самые смелые и нетерпеливые стояли по колено в воде. Другие переминались с ноги на ногу на берегу, выжидая, что у них получится. Известно: если в ночь Ивана Купалы пустить венок по воде, по тому, куда и как он поплывет, можно узнать свою судьбу. Со стороны, куда венок направится, суженый приедет. Если быстро поплывет да долго не утонет, значит, свадьба будет быстрой и ладной, без препятствий, по любви. А если венок потонет, жди беды.

– Не рыдай, глупая! – постаралась утешить няня Лариных рыжеволосую и веснушчатую девчонку, у которой венок расплелся и утонул почти у берега. – Куда торопишься? Еще совсем малая же. Что ли тебе у мамки с папкой плохо? Вон сестер замуж раздадут, одна останешься, тебя сильнее всех любить будут. Поживешь в радость. А замуж через год выйдешь. Куда торопиться-то? Последний годок в девках, знаешь, какой сладкий?

Ольга с Татьяной хихикнули, прикрыв рты ладошками. Их Филипьевна из всего могла хорошее извлечь. А замуж спешить никому не наказывала, говорила: «Работы в три раза больше, да муж с капризами. В родительском доме-то как сыр в масле каталась». Только сестры Ларины знали, что их нянюшка замужем-то никогда и не была.

– А ты не подталкивай венок в нужную сторону! – на берегу возник Николка Пустяков и шлепнул Машу, горничную помещицы Антоновой, по рукам. – Тебя замуж за кузнеца отдадут, хоть сама с венком топись. А он кривой да со шрамом. Твою судьбу батька решил, не озеро.

Неугомонный Пустяков растолкал девчонок и принялся в сторону венков воду горстями загребать, отчего пошли волны, полетели брызги. Девчонки такого несправедливого вмешательства в их судьбу не стерпели, накинулись на Николку гурьбой да вытолкали из озера.

– Олька, сегодня ветер к усадьбе Ленских дует, все венки туда поплывут, – не унимался сын Пустяковых. Он залез в озеро поодаль от девушек и пинал воду, поднимая скопище брызг. – Соперниц у тебя за сердце Володьки будет тьма! Выходи лучше за меня замуж!

– Я лучше лягушку поцелую! – со смехом отозвалась Ольга. – А ты подглядывать пришел? Невесту, что ли, себе присматриваешь? Может, у кого венок к вашему дому поплывет?

– Больно надо мне! – обиделся парень. – Моя невеста еще в люльке лежит, а вы для меня старухи.

– Хочешь в невесты ту, которая тебя с соплями не видела? – улыбаясь, спросила Катерина, его сестра. – Верно решил. Меня задобрить не забудь, а то я и не такими подробностями с твоей невестой поделюсь.

Смеяться шустрый Пустяков перестал. Насупился. Против старшей сестры не поспоришь. Между Николаем и Екатериной было целых пять лет разницы, и оба они были поздними детьми у помещиков Пустяковых, уже пожилой пары. К моменту, когда они подросли, те уже пребывали в приличном возрасте, не могли должным образом уследить за детьми. А потому брат с сестрой, часто предоставленные самим себе, бегали с деревенскими ребятами.

– А у тебя венок на голове вспыхнуть должен, – тихо пробурчал Николка. – Такую дылду никто замуж не возьмет. Если только оглобля какая посватается.

Но девчонки уже не обращали на него внимания, внимательно следя за своими венками.

Татьяна потянула сестру за руку.

– Ух смотри, как твой венок быстро поплыл, и свечи горят ярко, даже пламя не дрожит.

– Верной дорожкой плывет, барышня, – во весь рот улыбнулась Машка, горничная помещицы Антоновой. – Владимир как раз в той стороне живет.

Довольная Ольга улыбнулась в ответ.

– А куда ваш венок поволокло, барышня? Смотрите! – всплеснула руками Машка. – Там и деревень-то нет. Дерево русалочье только. Поля там да луг.

Машу перебила девчонка в платье с синей вышивкой на груди, которая вышла из воды и теперь выжимала подол:

– Моя бабушка говорит, у ее барышни два года подряд на Ивана Купалу венок к русалочьему дереву уплывал, один, против всех венков. В деревне уже поговаривали, что стать ей утопленницей и сидеть на этом дереве русалкой…

– Что ты несешь! – зашипела на девицу Маша, озираясь по сторонам, посмотреть, кто слышал предсказание в сторону господской дочери. Но она не смогла найти Татьяну взглядом. Маша нахмурилась. Ушла? Даже за венком недосмотрела?

– Ничего не несу! Потом к ним родственники из столицы приехали, замуж она вышла за их сына и в Петербург уехала. В той стороне, – ткнула девушка в высокое раскидистое дерево на другом берегу озера, ствол которого обвивал плющ, – как раз город-то и находится.

– Слышала, Татьяна, каких женихов тебе ждать? – засмеялась Ольга. – У нас, правда, из родственников там…

Младшая Ларина осеклась, не найдя Татьяны возле озера.

Та и сама не поняла, как сделала несколько шагов по берегу, следя за своим венком, потом как-то неловко оступилась, отошла чуть подальше, еще, и вдруг оказалась в кромешной темноте.

Деревья взмыли перед ней стеной, смолкли плеск озера и голоса. Ее словно чем-то отгородило от подруг. Сердце замерло, а ноги сами ступали все дальше и дальше в темноту. Сердце в груди обмирало, но Татьяна двигалась без остановки. Ноги проваливались в мягкий влажный мох, ветки цепляли тонкий подол платья, пахло листвой, сыростью и грибами, а легкий ветер трепал волосы. Луна спряталась за тучу, и мир вокруг Татьяны совсем исчез. А она медленно брела дальше. На ощупь различала жесткую шершавую кору на деревьях, кочки, покрытые листьями, и траву под ногами. Чудилось, будто она плывет в темной воде.

Татьяна до боли в глазах всматривалась в ночной лес, желая увидеть крошечный красный огонек. Страх холодной рукой сжимал сердце, но отступать она не собиралась.

Странный всхлип раздался совсем рядом, заставив ее замереть. Затем еще раз. Татьяна вгляделась во тьму, но ничего не увидела. Она сделала шаг вперед и наткнулась на дерево. Развернулась и прижалась к нему спиной, слыша, как совсем рядом шуршит трава под чьими-то ногами. «Или копытами», – пронеслось у нее в голове, и по спине пробежали мурашки. Татьяна перестала дышать.

До нее донеслась бессвязная прерывистая речь, словно кто-то читал заклинание. Татьяна не разбирала слов, но они эхом вибрировали в ее теле, которое сначала залил жар, а потом холод.

– Потерпи немного, Козырь. Идем же, идем. Сейчас твою ногу посмотрим. Давай вылазь, – различила Татьяна. – Ну на что ты рычишь? Чего боишься? Идем.

Ее ноги подкосились, она тихо, без сил сползла вниз и повалилась на траву. Вокруг хороводом плясали демоны и бесы, меняли свои обличья, строили ей рожи, гоготали и орали. Хоровод сходился, ее окружали. Дьявольский танец замер, и над Татьяной склонился человек – нет, чудище с мужским телом и головой большого кудлатого медведя. Ее душа как будто покинула тело и воспарила вверх. Она увидела себя и человека-медведя со стороны. Он огромной когтистой лапой провел по ее груди и прошел сквозь нее, словно Татьяна была бесплотным духом. В его человеческой руке с тонкими изящными пальцами и длинными ногтями билось ее алое сердце. Она закричала, но не услышала себя. Как рыба, выброшенная из воды, забилась, беззвучно открывая рот.

– Таня! – Окрик и, кажется, легкие пощечины вернули ее в чувство. Над ней склонились Оля, няня и Маша.

– Очнулась! – выдохнула няня и оперлась на ближайшее дерево, схватившись рукой за сердце. – Ох, Таня, душа моя…

– И что это вам, барышня, вздумалось по лесу бегать? – проворчала Маша, отряхивая и поправляя на Татьяне платье.

– Ты видела? Ты нашла цветок папоротника? – опаляя жарким дыханием ее ухо, прошептала Оленька.

Татьяна покачала головой, и сестра разочарованно закусила губу.

Глава 6

– Барин! Барин!

Евгений, продрогший, в сырой одежде, грязный, измотанный, вынужденный слоняться полночи по лесу, только ступил на двор, как в него репьем вцепился Лукьян, слуга дяди. Он был таким же старым, как его хозяин, кривым и морщинистым, что еще сильнее бросалось в глаза при свете восходящего солнца. Только лишь цепкий взгляд исподлобья оставался живым, подвижным и требующим внимания, как и в годы молодости. Такое требование никак не получалось игнорировать.

Онегин выпустил поводья бестолкового Козыря, и конюх, завидев хозяина с конем, неспешно поплелся к ним.

– Эта скотина понесла меня, – пожаловался молодой барин, небрежно стягивая с рук вымазанные глиной перчатки. Глины хватало и на его костюме, и в волосах. Евгений вообще не припоминал, чтобы хоть раз в жизни настолько напоминал голема из грязи. Хотелось прямо здесь скинуть с себя испорченную одежду и сигануть в бочку для полива огорода, которая стояла у забора. Онегину претила грязь, он физически ощущал ее на себе. – Влетели в овраг. Как голову мне не сломал? – проворчал Онегин. – Я вытащил его, хромает на две ноги. Посмотри, что там.

– Костров, поди, испугался, – низко протрубил конюх Иван, похлопывая непослушную животину по крутому боку. – Постой-ка, милый, не дергайся.

– Пожалуй, костров, – не спорил Евгений.

Упрямый конь и так вымотал ему все нервы и силы. Создавалось впечатление, будто Евгений на себе дотащил его до поместья. А уж как увещевал и уговаривал, пока тянул его из оврага, и вспомнить неловко. Чего только коняге не пообещал: и яблок из райского сада, и кобыл с крупом, достойным падишахов.

Настойчиво требуя внимания, Лукьян жестом заставлял конюха замолчать и не лезть со своей скотиной.

– Сегодня, может быть, сейчас уже Андрей Александрович испустит дух, – сообщил старик, удивленно и вместе с тем деловито оглядывая молодого Онегина. – Поторопились бы вы, барин. Уж как держится, не знаю.

Евгений невольно подумал, что после ночных приключений ему и самому грозит испустить дух от усталости. И случится это с ним наверняка тоже уже вот-вот. Но сопротивляться не стал и направился в спальню умирающего.

Кто бы сомневался, что дядя, два месяца в этом захолустье промучив его своими причудами, капризами и придирками, выберет для смерти, которую Евгений, не скрывая нетерпения, уже ждал, самое неудачное утро. Оставалось уповать лишь на то, что это действительно сейчас случится.

Прибыв в деревню в конце весны, Евгений не мог и представить, что его дядя, почтенный Андрей Александрович, будет медлить со своей кончиной. Уверенно лежа на подушках, вредный старикашка удумал напоследок всласть поиздеваться над племянником, так сказать морально окупить свои посмертные вложения. Дядюшка стремительно и властно установил порядки и правила, не подчиняться которым не имелось никакой возможности. То одно у них было принято, то другое считалось благоразумным, и Онегин сам не заметил, как уже ходил по струнке, подвластный воле взбалмошного старика.

Во-первых, Евгения оставляли наследником, а это подразумевало любовь и почитание. Ну или хотя бы создание подобного вида. Еще по прибытии сюда Евгений смирился с потерей времени и сил, готовился праведно и терпеливо исполнять роль любящего племянника.

Во-вторых, Андрей Александрович умирал, а воля умирающего по непонятным для Евгения причинам считалась законом, особенно в этом доме. Ну или хотя бы требовала проявить деликатность и понимание.

С утра Евгению надлежало непременно являться к любимому родственнику, желать ему доброго утра, интересоваться самочувствием и выслушивать пожелания на день. Далее лично проверить качество завтрака: не пригорела ли каша, свеж ли хлеб и точна ли установленная порция масла в тарелке. Обязательно следовало продемонстрировать, что сам он поглощает ту же самую бурду для слабых и больных, которую здесь именовали кашей, и ограничивается такой же единственной ложкой масла. Дядя требовал тщательной экономии, разумеется выдавая ее за радение о здоровье и состоянии организма.

– Тело следует держать впроголодь, – кряхтел Андрей Александрович, не вызывая никакого интереса к своим теориям у Евгения. – Тогда оно бодро и постоянно готово к физическому труду.

Евгений не возражал ни против голода, ни против труда, ни даже против экономии на беконе и сливочном масле, что, по сути, увеличивало переходящий к нему капитал. Хотя искренне не понимал, при чем здесь масло в его тарелке и почему впроголодь следует жить ему.

От нечего делать он как-то разбавил кашу больного холодной водой, рассчитывая наконец услышать жалобы, угрозы и требование заменить завтрак на съедобный, но увы, дядя и не пикнул. Съел все как было, чем поверг племянника в недоумение.

Терпения самого Онегина хватило на одну неделю, а дальше пришлось приказать кухарке Глафире готовить приличный завтрак, который ему подавали сразу после первого, пока дядя проделывал утренние гигиенические и водные процедуры. До ресторана «Талон»[4] ему было далеко, но в сытое и оттого хорошее расположение духа Евгения он приводил.

До самого обеда племяннику следовало читать вслух наискучнейшие труды Гомера и Феокрита. И пусть дядя разделял его мнение, что понаписали они чистейшие глупости, чтения это не отменяло. Даже когда аккомпанементом служил храп Андрея Александровича.

Далее следовал скудный, пресный и невыносимо скучный совместный обед, приправленный той же экономией, суетой Лукьяна с подвязыванием салфетки вокруг шеи, укладыванием дополнительных подушек, оброненными ложками и причитаниями. Тревожные и призывные взоры кухарки, которая по распоряжению молодого барина готовила дополнительный обед и каждый день боялась быть в этом обличенной, поскольку запах мяса не спрашивает, куда ему распространяться. Она не могла ослушаться будущего хозяина и нетерпеливо ждала, когда уже Евгений съест свой обед, уничтожив следы ее непослушания старому барину.

Потом племянник высиживал у постели больного бесконечные часы нравоучений и воспоминаний, до тех пор пока они не превращались в хриплые усталые вздохи, переходящие в храп.

До ужина Евгений располагал недолгим свободным временем. Обычно он отправлялся на недолгую прогулку или безмолвно сидел на крыльце, созерцая уходящие вдаль поле и лес.

После ужина, едва спускались сумерки, дядя засыпал и следовало радоваться свободе, но деревня не могла предоставить хоть каких-то развлечений, а потому Евгений постепенно и невольно перенял местные привычки рано ложиться и вставать на рассвете.

Ему полюбились эти утренние свежие и чисто умытые рассветные часы. Ранние прогулки с Козырем – единственным свидетелем и участником его скачек, когда сочный травяной ковер уползает под копыта коня, а темный лес несется вровень по правую руку.

Впрочем, и это незатейливое развлечение ему быстро наскучило. Рассветы стали похожи один на другой, Козырь казался медленным и ленивым, а лес потерял таинственность.

Во всем остальном Евгений жил словно затворник. Узник, запертый с больным и взбалмошным стариком.

Он пробовал читать, но библиотека дяди не могла похвастаться разнообразием, а учетные и хозяйственные книги чуть ли не со времен деда его дяди навеяли такую хандру, что Онегин три дня не мог заставить себя выйти прогуляться.

В итоге дядя остался его единственным развлечением, как и он у дяди.

Лизавета Строганова писала ему исправно, дважды в неделю. На множестве страниц, которые Онегин осиливал не каждый раз, хоть они и были окном в столичную жизнь, она рассказывала все последние сплетни и новости, описывала свои наряды и сны, делилась какими-то мыслями о прочитанных романах и прослушанных операх. Онегин решительно не понимал логику ее суждений, и часто ее письма казались ему нагромождением отдельных, не связанных между собой фраз. Как платье Дарины Александровской повлияло на два сделанных ей единовременно предложения руки и сердца? С чего она взяла, что Турбин вызвал Карского на дуэль из-за нее, если Турбин избирал невозмутимого и недалекого Карского объектом своих насмешек уже много лет, задолго до появления Лизаветы в свете?

Каждый раз, получая письмо, написанное крупным детским почерком, Евгений недоуменно и ошарашенно вспоминал, что у него теперь есть невеста. Из-за дурацкого спора, в который он ввязался по глупости, ему пришлось сделать предложение Лизавете Григорьевне.

Больше всего Онегин стыдился самого спора. Он попался на крючок, словно неопытный юнец. Дал себя зацепить и вовлечь в скандал. Внушить барышне любовь несложно, но не стать изгоем в обществе и врагом ее отцу, после того как откроется обман, было задачкой похитрее. Похоже, его затея с сыном Бакунина не принесла успеха, хотя Лиза вроде бы писала, что жену князь из ревности посадил под домашний арест. Онегин сделал мысленную пометку как-нибудь спросить, а что с сыном. Вдруг еще что-то и выгорит?

Очень кстати пришли тогда известия от дяди. Под предлогом отдать последний долг умирающему Онегин стремительно уехал в деревню. Теперь получал от невесты письма и надеялся, что все исправится само по себе. Мысль о том, что он женится на Лизавете Строгановой, упорно не соглашалась приживаться у Евгения в сознании. Он не видел невесту уже два месяца, и ее облик совершенно изгладился из его памяти. Ну нельзя же жениться на том, кого даже не помнишь. Время шло, и все воспоминания о пари, о Лизе Строгановой и ее отце таяли в его сознании, казались событиями, которые случились не с ним. Евгений даже подумал, что было бы неплохо, если бы и она, и ее папенька вот так забыли о нем, как он не вспоминал о них.

Пока же все его время занимал дядя. Хоть не миновало и дня, когда Евгений не поднимал глаза к небу, уточняя, не готов ли Господь прибрать его родственника. Однако в присутствии умирающего он старался вести себя сносно и даже терпеливо. Как единственный наследник, Онегин не очень боялся, что на финишной прямой его обскачут какие-нибудь земские больницы, но все же не следовало пускать дело на самотек.

Когда благонравный племянник преодолел короткий путь до спальни умирающего в сопровождении суетящегося позади Лукьяна, он и сам убедился, что дядя на последнем издыхании. Тот лежал неподвижно, тяжело и сипло дышал, сильно осунулся и пожелтел. Ничего в нем не напоминало живого человека.

– Явился, словно черт из преисподней, – одними губами прошептал дядя, подняв на Евгения помутневший взор. По всей видимости, таким образом он высказался о неопрятной внешности племянника.

Впрочем, ни уточнить, что конкретно имел в виду Андрей Александрович, ни оправдаться за свой вид Евгению не довелось, ибо мученик закатил пустые бесцветные глаза и испустил дух.

– Слова, достойные конца, – прошептал Евгений, стараясь сосредоточиться на своих ощущениях. Понять и запомнить, что чувствует в момент, когда остался единственным представителем рода Онегиных на земле.

Он смотрел на маленькое, иссушенное болезнью, а скорее просто старостью, тело под простынями, которое только что покинула жизнь, и думал о том, кто будет стоять у его смертного одра.

Да, он больше не имел родственников. Не имел сестер, братьев, племянников. Вот прямо сейчас назначать душеприказчика было не из кого. Но, будучи мужчиной, Евгений вполне мог жениться и наплодить наследников. Дать роду новую жизнь. Новую силу. Цена, которую он должен будет заплатить за продолжение рода, – суета, невероятная деятельность, потерянная свобода, жена, дети, толпа людей рядом – его совсем не устроила. Онегин не видел себя ни мужем, ни отцом. Вернее, не желал видеть. Он привык считаться только со своими желаниями, потакать собственным капризам и менять ничего не хотел.

– Гори огнем он, этот род!

Онегин развернулся на пятках и пошел прочь.

Он отогнал сумрачные мысли, сочтя их издержками лишенной событий деревенской жизни. В конце концов, у него еще полно времени и нет никакой необходимости решать здесь и сейчас.

Казалось, его накрыла мертвая тишина. Однако Евгений не почувствовал в ней злого рока, приближающегося одиночества или неминуемо надвигающегося конца. Он был молодым, интересным, беззаботным, обеспеченным человеком, который только что стал полноправным владельцем приличного состояния.

Где-то в глубинах старого, не слишком богатого на события дома, в котором не жила любовь, не пылали страсти, по которому не бегали дети, завыла служанка. Ей вторила кухарка.

– Отмучился, – сухо, по-мужски, всхлипнул за его спиной Лукьян и отчитался Евгению: – К похоронам все готово. Старый барин сами давно распорядились и про крест, и про гроб.

– Да, хорошо, – рассеянно кивнул Онегин. – Мне ванну и завтрак подай.

Он подумал, что наконец-то выпьет нормального кофе и съест пирога с мясом, которому хоть и далеко до страсбургского нетленного пирога[5], который подавали в столице, но все же жизнь покажется благополучнее. Потом он припомнил кое-какие и свои обязанности в связи с похоронами и жестом остановил Лукьяна, уже покидавшего гостиную.

– Лукьян, батюшку позови отпеть усопшего. И посыльного пришли ко мне, кого-нибудь из мальчишек, приглашения на поминки по соседям разнести.

Глава 7

Через три дня Евгений, облаченный в траурный наряд, который захватил с собой еще из Петербурга, чинно стоял возле добротно сбитого гроба, обтянутого красным и черным бархатом. Бледное, чуть желтоватое лицо усопшего дяди с церковным венчиком на лбу не вызывало у него никаких эмоций, кроме усталости. Впрочем, на его внешности это никак не отражалось. Онегин и в трауре был необыкновенно хорош. Статный и мужественный, в изысканном костюме, он сразу приковывал к себе внимание. И уж потом, при рассмотрении его подробнее, на ум приходило сравнение с ангелом, спустившимся с небес поучаствовать в мирских делах и поменявшего крылья на земную одежду, – тот же строгий и четкий профиль, безразличие в синих глазах и гордая осанка.

Лицо Евгения выражало едва ли намного больше переживаний, чем лицо виновника мероприятия. Его взгляд медленно и спокойно переползал от одного гостя к другому и ни на ком не останавливался. Он с удивлением отметил слишком большое количество венков и посмертных букетов, которые возлежали вокруг гроба. Цветам в его понимании все-таки надлежало демонстрировать некоторый трагизм и сожаления, а откуда их взять, если покойнику столько лет, что, продолжись его жизнь, это вызвало бы больше недоумения, нежели смерть.

На похороны приехало огромное количество людей, большую часть из которых Евгений не только знать не знал, но даже не догадывался, кто это. Он точно не рассылал такое множество приглашений.

Гости друг за другом представлялись, выражали соболезнования скорбящему племяннику, почтение усопшему, заверяли, что являются добрыми соседями (наверняка так и было, согласно их представлениям), и только после оставляли Евгения в покое.

Их слова, взгляды и действия почти не отличались от гостя к гостю, и Онегин едва сдержал смешок, когда догадался, что все дело в пресловутой деревенской скуке. Отсутствие развлечений даже из похорон делало важное событие, которое посещали семьями – себя показать и на людей посмотреть. За неимением оперы и балета, литературных салонов и ресторанов обитатели деревень развлекали себя как могли. Так сказать, чем бог послал.

Евгения окружали траурные костюмы, помпезные и почищенные специально для сегодняшнего дня шуршащие подолы и головы в чепцах, покрытых черным муслином.

Сначала священник, одетый в строгую и торжественную рясу, распевал на все лады и никак не мог отпустить покойного. Потом бесконечная вереница добрых соседей кидала землю в яму, не желая ускорять шаг. После эта же вереница соседей произносила одинаковые речи под кутью и кисель, вспоминая давно забытые, а может, и не происходившие вовсе случаи из дядюшкиной и деревенской жизни. Наконец речи сменились усиленной работой челюстями и настала почти тишина.

Соседи общались друг с другом, а Онегин страстно желал избавиться от всех скопом и остаться одному. Он уговаривал себя потерпеть еще немного, поскольку его пребывание и на похоронах, и в деревне вообще шло к завершению. Он отсиживал наискучнейшие концерты, дослушивал длиннющие заунывные арии, неужели не вынесет одних похорон?

Впрочем, уже к концу поминального обеда Евгений решил, что своему терпению он предложил непосильное испытание. Гости упорно не желали расходиться. «Похороны могут закончиться вторыми», – уныло и раздраженно подумал он.

Евгений нетерпеливо поглядывал на часы и с утомлением думал, что, женившись, к суете, связанной со свадьбой, содержанием семьи, рождением и воспитанием детей, стоит добавить еще один большой недостаток – похороны бесконечных родственников, которых ты приобретаешь, породнившись с другим родом. Жутко утомительным, скучным и никчемным мероприятием представлялись ему похороны. Только чтобы миновать их, стоило никогда не обзаводиться семьей.

Евгений окинул взглядом присутствующих, поднялся из-за стола и покинул зал. Удивление, с которым воззрились на него соседи, Онегина не интересовало. Объяснение, которое найдут его уходу, тоже не слишком его занимало. Как им угодно: непочтение к гостям, неуважение к усопшему, пример, что всем пора на выход.

Во время похорон взгляд Евгения невольно обращался к одному и тому же молодому и живому лицу с ясным серым взором. Молодой человек, симпатичный и весьма приятный, светловолосый и румяный, словно здоровый младенчик, всякий раз, когда Евгений смотрел на него, легко кивал и улыбался одними глазами, при этом сохраняя подобающую событию серьезность. Евгений с удивлением отметил, что ему становилось несколько легче и спокойнее переносить тягостные похороны. Еще приятнее было обнаружить его на улице, у входа, будто он ждал хозяина поместья.

Молодой человек с сияющим взором улыбнулся.

– Наконец-то имею честь представиться вам. Владимир Ленский, сын обер-офицера царских армейских полков, помещика Николая Ленского. И хоть не являюсь ни вашим прямым соседом, ни знакомым вашего усопшего дяди, а пропустить возможность познакомиться со столичным гостем не мог, – просто произнес он, протягивая Евгению руку.

– Евгений Онегин.

Ленский произвел на Онегина самое приятное впечатление. Ему хотелось поскорее остаться наедине с новым знакомым, чтобы обсудить что-нибудь поинтереснее дядиных похорон, но тут из дома повалили гости, к счастью решившие покинуть мероприятие, и начались долгие рукопожатия и прощания. Особенно долго Онегину не удавалось вырвать ладонь из цепких пергаментных ручек сухонькой на вид, но оказавшейся весьма крепкой старушенции.

– Мамка твоя с папкой молодыми были, бегали под мою яблоню целоваться, – кряхтела бабулька, тряся руку Евгения. – А я не гоняла. Надо молодым где-то миловаться. Что ж, я не понимала, что ли? Сама такая была.

Евгений усиленно улыбался, пятясь назад. Соседка наступала.

– Хоть они у меня и воровали малину. А потом ты народился. Славный голожопый малыш и тоже мою малину лопал от души. За ушами трещало…

Евгений с таким развитием событий не спорил, хотя отродясь в этой деревне не бывал, да и мамка с папкой его миловались где-то на улицах Петербурга. Но он соглашался на любые биографические данные, лишь бы побыстрее отделаться от надоедливой старушки.

Проводы покойного наконец закончились, все ушли и Евгений смог уделить время новому знакомому.

– Признаюсь, я вам рад, как никому из пришедших проститься с усопшим. Строго говоря, ему уже без разницы, кто оказывает почтение, а кто нет. А мне вы оказали немалую поддержку своим присутствием. Единственное лицо в толпе, не вызывающее тоски и желания сбежать.

Владимир Ленский улыбнулся, радуясь подобному приему.

Оба молодых человека и не заметили, как за разговорами побежало время, и они с удобством разместились в гостиной дядюшкиного, а теперь онегинского поместья. Глафира подала им хорошо подогретого сбитня, курицу, залитую яйцами, и соус из моркови с луком.

Несмотря на связанную с похоронами суматоху, Евгений не забыл распорядиться о добротном ужине. При этом он отдавал себе отчет, что недремлющее око дяди если и следит за ним с небес, то вряд ли сумеет как-нибудь повлиять на ситуацию. Евгений больше не желал ограничивать себя в еде.

А теперь и компания отыскалась. Ленский оказался поэтом, и темы для обсуждения находились сами собой.

– Жуковский внес эту суровую моду на унылую элегию, – поделился Онегин последними новостями о течениях в лирической поэзии. – Однако не уверен, что она задержится. Слишком часто подвергается критике.

Восторженный Ленский, поэт и романтик, кивнул, соглашаясь.

– И оды снова войдут в моду!

Евгений был темноволосым, с бледной, словно фарфоровой кожей, вальяжным, слегка высокомерным взором и неторопливыми повадками. Владимир же обладал румяным и загорелым лицом под шапкой светлых кудрей, сияющими глазами, порывистыми и стремительными манерами. Сильно отличаясь внешне, они производили впечатление братьев или очень близких друзей, которых связывает так много, что они уже привыкли друг к другу, угадывали мысли и движения, по мимолетному взгляду понимали настроение и узнавали эмоции.

Владимир впервые без стеснения и страха осуждения читал свои стихи Евгению. Как будто и не помнил, что они вот только познакомились. Он хоть и считал себя поэтом, даже поэтом, имеющим опыт в литературе и поэзии, потому что недавно осмелился отправить в петербургский литературный журнал свои творения, но обычно испытывал робость при чтении своих виршей на публику. Но почему-то Евгения он воспринял как самого близкого и понимающего друга, а потому никакого страха или смущения перед ним не ощущал.

– Легкий слог, яркие образы, точная передача чувств, – похвалил Евгений. – Дама твоего сердца поистине счастливица, раз удостоилась подобного почитания.

– Ты угадал! – смутился Ленский. – Стихи посвящены моей невесте.

– Тут и гадать нечего, – рассмеялся Евгений. – Кто-то непременно должен воспламенить сердце поэта.

– Она муза, она нимфа, моя Оленька! – Ленский залился краской смущения. – Она самая прекрасная девушка на свете. Красивая, добрая, нежная. Маленький бесенок, покоривший мое сердце и душу. Девушка, любовь к которой вдохновляет меня на поэмы и на подвиги. Скоро мы объявим помолвку и назначим день венчания. Ее мать, Прасковья Ларина, хочет, чтобы мы непременно венчались в церкви Преображения Господня, а там идет реставрация. Впрочем, отец Димитрий обещал, что работы закончатся в самом ближайшем времени.

– Я почти завидую ей. – Евгений хлопнул друга по плечу. – Надо быть воистину особенным человеком и непревзойденной красавицей, чтобы увлечь поэта в пучину страсти. А ты хоть и юн, но рассуждаешь с необыкновенной жизненной мудростью.

Евгений вдруг осознал, что его действительно до глубины души тронули стихи Владимира, и чуть ли не впервые в жизни он желал успеха и славы юному дарованию. Более того, он искренне захотел помочь и поучаствовать в его творческой судьбе.

Юный пылкий поэт, пишущий красивые романтичные оды прекрасной даме, – Евгений уже видел Ленского в литературной гостиной Петербурга, скажем у госпожи Бекетовой или Голицыной. Заходящее солнце падает на его светлые локоны, голос льется страстно и уверенно, звучит тихая музыка, придающая его стихам еще большей драмы и трагизма. Глаза Ленского сияют. Слушатели взирают с восторгом и внемлют каждому слову поэта. Он, Онегин, стоит поодаль, сложив руки на груди, и наблюдает…

Онегин уже начал прикидывать, протекцией кого из своих столичных друзей можно воспользоваться и кому показать стихи Ленского.

– И тебе я завидую, мой друг, – проговорил он рассеянно, пока Владимир, не переставая, восхвалял Оленьку.

– Чему же?

– Твое сердце переполняют чувства: любовь, радость, восхищение. Тебе все ново и привлекательно, тогда как мне уже надоело. Я не способен на столь яркие переживания. Мне скучно, лениво, я все знаю наперед. Еще целуя даме руку в первый раз, я знаю, что скажу ей на прощанье.

– Ах, мой друг, тебе нужны новые люди и новые знакомства.

Ленский не мог поверить, что Евгений говорит о себе. В подобном унынии он винил усталость, тяжелый день, похороны и поздний час. Время близилось к полуночи, за беседой они и не заметили несколько пролетевших часов.

– Завтра я поеду к Лариным. Не хочешь ли со мной? – предложил Владимир, уже прощаясь с другом у порога. – У нас в деревне, конечно, в сотни раз скучнее, чем в столице, не так изысканно и не все представители нашего общества образованны и талантливы, ты привык к иному, но мы тоже можем развлечь. Уверен, Ларины, да и все остальные, будут тебе рады.

– Не извиняйся заранее. Вряд ли есть что-то скучнее этого дома и общества моего покойного дяди. Ты и не представляешь, к чему я здесь привык, – рассмеялся Онегин, желая сделать ему комплимент. – Твоего таланта с лихвой хватит компенсировать даже полное молчание всех остальных.

– Ну тогда я заеду за тобой, – обрадовался Ленский.

– Я не против, – откликнулся Евгений, хоть и понимал, что пожалеет о своем обещании, как только за Ленским закроется дверь. Знакомство с местными он не заводил умышленно. Не хотел. Не собирался оставаться здесь дольше, чем будет необходимо. Не желал терпеть скучных деревенских жителей. Ему хватало и родственника. Но, несмотря ни на что, Евгений продолжил: – Дядя занимал все мое время, я не ездил по гостям и не принимал у себя. С удовольствием посещу Лариных. Твоя рекомендация лучше любого приглашения и репутации. Кроме того, твоей компании мне уже достаточно.

– Вот и славно! Я познакомлю тебя со своей Оленькой. Сам увидишь, как она хороша и мила, – разулыбался Ленский. – А еще с ее сестрой Татьяной. И с Петушковым. Он постоянно цитирует экономиста Смита, во всем ссылается на него и считает, будто следует его законам. Не знаю, насколько можно следовать им здесь, в деревне, но дела у Петушкова идут хорошо.

Глава 8

С утра Евгений искренне верил, что посетит Лариных с удовольствием и немного развеется, поскольку уже засиделся дома. В конце концов, чем поездка в гости хуже блуждания по холмам и лесу? К обеду он яростно убеждал себя, что визит, скорее всего, доставит ему радость, хотя бы тем, что там будет Ленский.

Ближе к назначенному сроку произведенное Владимиром впечатление изрядно потускнело. Онегин понимал, что от отказа его удерживает только данное новому другу обещание. Сей факт раздражал и приводил в уныние. Он даже малодушно подумывал сказаться больным. Впрочем, это только отложило бы экзекуцию. Ленский с нетерпением дождется его выздоровления и повторит свое приглашение. А за это время раздражение Евгения достигнет апогея, и он совершенно точно не пойдет к Лариным. Поэтому Онегин не стал откладывать скучное мероприятие и решил не разочаровывать Владимира.

Как выяснилось, дом Лариных как две капли похож на поместье его дяди: те же четыре колонны на крыльце, такой же покатый мезонин и сводчатые окна. Лишь цвета стен и крыши различались: дом Лариных был выкрашен в светло-зеленый и накрыт коричневой кровлей. Более детально внешний вид Онегин изучить поленился.

«Должно быть, и внутри они устроены одинаково», – подумал он и про себя посмеялся, представив какого-нибудь мелкого помещика, по пьяни забредшего не в свое имение. Без каких-либо трудностей он доберется до спальни и не глядя уляжется под бочок к чужой жене.

В веселой шустрой девушке, выбежавшей встречать их на крыльцо, Онегин мгновенно узнал невесту Ленского, Оленьку Ларину. И так же стремительно определил в ней обычную, заурядную красавицу, милую, смешливую, жеманную, все действия которой известны наперед. Девицу, наизусть знающую Мальвину, Софи Коттен, но не отличающую плуга от сохи.

Онегин изящно поцеловал ручку младшей Лариной, думая, что для неискушенной деревни она, конечно, необыкновенно мила и хороша. В Петербурге же очаровательных красавиц с завитыми белыми локонами, губками бантиком и голубыми наивными глазками хоть строем води.

В каком-то дамском журнале он встречал статью о том, как благородных девиц учат флиртовать и правильно бросать безразличные взгляды на молодых людей, чтобы пленить их чарами и заинтересовать. Примерно таким же макаром их учили выбирать шляпки и наносить румяна на щеки. У него еще тогда мелькнула мысль, что вряд ли у молодых людей будут пользоваться успехом похожие друг на друга барышни, одинаково румяные, в одинаковых шляпках, со взглядами по одному образцу.

Оленька наверняка читала не так уж много модных журналов. Во всяком случае, когда они доходили до деревни, модными быть переставали и превращались просто в дамские журналы. Даже если она не стремилась походить на девиц с глянцевых страниц, это с ней случилось.

Она хлопала глазами, глядя на Онегина, и хихикала. Ленский держал ее ладошку обеими руками, украдкой гладил пальчики и смотрел пьяным от любви взором. У Онегина это неожиданно вызвало неприятие. «До чего же глупую и заурядную девицу выбрал Ленский», – решил он.

Мать Ольги, Прасковья Ларина, оказалась весьма приветливой дамой средних лет, еще не утратившей красоту окончательно, но явно настолько глубоко посвятившей всю себя хозяйству и дочерям, что вот эта печать забот и волнений за будущее детей сделала ее строже и старше на вид.

Она любезно проводила гостей в дом, обставленный с большим вкусом, чем можно было ожидать. Явившись к дяде, Онегин принялся уничтожать мещанский уют. Его раздражали салфетки на всех столах и комодах, рюшки на занавесках, фарфоровые вазочки, выстроенные по высоте на камине.

Но в доме Лариной подобного не встречалось. Здесь царила простота и почти изысканность. Евгений не заметил ни одного предмета роскоши, которые нынче были в моде в столице: ни каменных статуй животных, ни позолоченных рам у зеркал, ни дорогих шкатулок. При этом единство цвета портьер, обивки мебели и ковра радовало взгляд. Бежевый, словно сливки в кофе, оттенок не раздражал и не угнетал. Висевшие по стенам картины тоже были выполнены в едином стиле, изображая виды на цветущий сад, и буквально приковывали к себе внимание. Здесь же обнаружилась и единственная напольная ваза, но с композицией из настоящих орхидей.

– Это я выращиваю в оранжерее, – покраснев, призналась Ларина. – У меня есть редкие сорта.

– Очень красиво, – честно похвалил Евгений. – И насколько я понимаю, сложно и трудоемко. Необычные и капризные цветы.

– Словно дети, у каждого своя особенность, – улыбнулась Прасковья Ларина, довольная комплиментом.

Онегин видел, что она с удовольствием бы побеседовала о своем увлечении, о любимых цветах, но этикет требовал знакомства с гостями.

Ему представили помещика Ивана Ивановича Петушкова, того самого любителя Адама Смита, крепкого, энергичного мужчину с уже округлившимся животиком, обтянутым атласной жилеткой, с внимательным взглядом и выражением ожидания на лице.

– Рады, рады гостям из столицы! – пожал он руку Евгению. – Очень рады. Как свежий ветер, ворвавшийся к нам с новостями. К нам, сами понимаете, доходит с опозданием все: идеи, новшества, изобретения. Ваши рассказы в связи с этим очень ценны.

– А какого рода новости хотите знать? Какие именно у вас интересы? – Евгений старался быть вежливым, хотя уже чувствовал, как унылая гримаса наползает на лицо.

– Меня все больше занимают экономика и финансы.

Иван Иванович как-то резко взял Онегина в оборот, подхватил под локоть, оттеснив Ленского. Подвел к дивану и усадил. Могло даже создаться впечатление, будто он хозяйничает в собственном доме.

Девушка Лариных поднесла бокалы с шампанским.

– Я поддерживаю труды Адама Смита и стараюсь внедрять в своих делах, – без перерыва продолжил помещик. – Закон конкуренции, закон свободного рынка и закон спроса и предложения – я все умудрился реализовать в делах поместья и деревни.

Онегин лишь кивал. Поддерживать тему не хотелось совсем. Цитирование американского экономиста было сейчас в такой моде, что, даже не читая и не понимая, о чем тот вещал, можно прослыть его знатоком, достаточно просто наизусть повторять его принципы, которые у всех на слуху.

– Нынче молодежь все больше предпочитает точным и финансовым наукам творчество, – взгляд Петушкова скользнул в сторону Ленского, и помещик отвесил ему легкий поклон. – И совсем не задумывается, что жизнь стоит денег, причем немалых.

– Было бы очень неплохо, если бы имелась возможность об этом не задумываться, – вяло поправил Онегин, – но жизнь, как правило, расставляет приоритеты как угодно ей. Сейчас такой век, что средства нужны на все: образование, содержание дома, развлечения, туалеты… буквально все требует финансовых вложений.

– Как вы рассудительны! Как я во всем с вами согласен! – заверил Петушков, не выпуская его руки. – Мне приятно слышать столь разумные речи от совсем еще юного мужчины. Вступая в общение с молодыми людьми, я все больше привык объяснять и доказывать верность своих суждений о том, что с младых ногтей следует заботиться о состоянии своих финансов и об обеспечении жизни.

– Я рано покинул отчий дом, и мне сызмальства пришлось самостоятельно заботиться о своей жизни, – пояснил Евгений, привыкший к светским, ничего особенно не значившим беседам.

Между тем он желал как можно скорее оказаться рядом с Ленским и продолжить их вчерашнее весьма приятное общение. У Онегина была для него новость, и он не сомневался, что она обрадует друга.

– Молодость можно понять. Когда юн, когда вся жизнь впереди, к тому же влюблен, все вокруг кажется ярким, цветущим и радостным. Не спорю, это прекрасно. Естественное качество молодости. Все представляется в розовом цвете. Проблем и сложностей не видится.

Речь из Петушкова лилась непрерывным потоком, гладким и ровным, словно спокойная чистая речка меж двух бережков. У Онегина даже зародилось подозрение, что Иван Иванович заучил ее, хоть такое и казалось странным. Да и зачем? Он ведь не знал, что познакомится с Евгением или с кем-то еще.

Позже стало понятно, что Петушков слишком много раз читал эту назидательную речь его сверстникам вроде Ленского с Ольгой, да наверняка и своим, и соседским детям. Должно быть, отпрыски Петушкова были чуть младше Евгения. К тому же Иван Иванович объяснял жизненные резоны соседям и друзьям, настаивал на своей точке зрения и регулярно повторял свою речь. Так часто повторял, что выучил наизусть. Поэтому она перестала быть порывом сердца, сделалась лишенной интонаций и страсти.

– Молодость – прекрасное время. Еще сам помню эти беззаботные дни, хоть и сызмальства был занят делом и настроен сделать приличный капитал.

– Дорогой мой Иван Иванович, – спасла ситуацию хозяйка дома, позвав гостя самым любезным тоном и так нежно и ласково улыбаясь, что Петушков выпустил Евгения из своего настойчивого окружения, – вы слишком заняли нашего гостя, а между тем все ищут его общества и внимания.

Ленский наконец смог занять место рядом с другом, и Евгений надеялся, что в течение всего вечера он не покинет его.

Прасковья Ларина между тем принялась представлять Онегина остальным гостям.

Когда его познакомили с четой Пустяковых – тихой пожилой парой, которая взирала на всех с необыкновенным спокойствием и благодушием, Ленский прошептал ему на ухо:

– Они редко участвуют в разговорах и обычно со всеми соглашаются. Их дочь хоть и очень молода, а сама занимается всеми делами, и родителям просто нечего делать. Вечера у Лариных – единственные и редкие их развлечения.

– Так сколько им лет? Как не развалились? – улыбнулся Онегин. – Они небось не слышат ничего из того, что вокруг говорят, и не видят половину, вот и соглашаются со всем.

Ленский тихо засмеялся, стараясь держаться в рамках приличий.

– Петр Зарецкий, штабс-адъютант в отставке, – отрекомендовала Прасковья Ларина следующего гостя.

– Говорят, в былые времена был перспективным военным и весьма интересным молодым человеком. Фартовым игроком, – прошептал на ухо Ленский. – Ему пророчили большое будущее, но что-то пошло не так.

Евгений тоже заметил следы былых побед на лице нового знакомого. Наверняка когда-то он был брав, хорош собой, широк в плечах, с ясными глазами и волевыми чертами лица. Но сейчас, по прошествии лет и вследствие пережитых напастей, облик его померк, поблек, силуэт существенно оплыл. Естественно, не в последнюю очередь сказалось на его лице злоупотребление горячительными напитками.

– Господин Зарецкий как раз твой сосед справа, – сообщил Ленский.

– Совсем небольшое имение, немного земель, сотня душ, – пояснил Петр. – Отец распродал большую часть лесов еще при жизни, я уже не унаследовал ни лесопилок, ни просторов. Впрочем, меня это не занимает.

– Сдается мне, все, что его занимает, – это бутылка, – прошептал Онегин Ленскому, когда они рассаживались по местам за большим круглым столом, покрытым красивой кисейной скатертью.

Вокруг суетились девушки, обнося гостей блюдами.

– На самом деле он редкий гость у Лариных, – отозвался Ленский.

– Ларины не наливают грога в необходимом для него количестве, вот его и не занимают. К тому же вряд ли ошибусь, если предположу, что в прошлом он игрок и дуэлянт, который проигрался, но привычек не утратил. Ему здесь попросту нечего делать.

– Верно. Ходили слухи, что из столицы он бежал от скандала. Едва не разжаловали, – подмигнул Ленский, с удовольствием подхвативший игру в угадывание биографических подробностей присутствующих. – Именно поэтому мать Оленьки его не слишком жалует. Две девицы, одна из которых на выданье, – это все-таки необходимость соблюдать осторожность. Зарецкий не тот господин, за которого родители с удовольствием выдают своих благовоспитанных дочерей.

Онегин кивнул, соглашаясь, и расстелил на коленях столовую салфетку.

Владимир на мгновение задержал взгляд на его руках. Как ловко, стремительно и вместе с тем изящно он справился с салфеткой. Похоже, это результат многочисленных застолий в высокопоставленных домах, а может, и во дворце государя. Как бы Ленскому и самому хотелось быть столь легким и изящным в движениях! Все вроде между делом, однако насколько точны и ловки его жесты. Казалось, он может бесконечно наблюдать за тем, как Евгений подносит ко рту вилку или отрезает кусочек мяса.

Владимир поморгал, сбрасывая наваждение, и продолжил:

– В деревне небольшой выбор кавалеров. Строго говоря, выбирать не из кого. В такой ситуации кто-то из впечатлительных барышень может польститься. У Харликовых невеста уже престарелая. Пустяковы дочь рано или поздно должны будут отдать замуж. Юным девушкам просто не в кого влюбляться. Пусть в наше время браки и заключают, руководствуясь меркантильными соображениями, но и здесь Зарецкий незавидный жених.

Услышав это, Евгений мысленно отметил, что и в столице, и в деревне интересы и разговоры текут по одним и тем же руслам одних и тех же рек. Ничего нового.

– Прасковья Ларина не станет противиться, если дочь искренне полюбит. Конечно, вряд ли с Зарецким выйдет хороший брак, но мать желает ей счастья, а потому, скорее всего, уступит, – старался ввести Онегина в курс дел в их деревне Владимир, а тот лишь думал: «Господи, о какой ерунде мы говорим! Зачем мне это все?» – Главы семейства Лариных нет в живых, волю проявлять некому, так что тревогу матери понять можно. Пока Татьяну не сосватают, нежелательных кавалеров лучше удалять с глаз. Вот, кстати, и она.

Онегин и забыл, что у Прасковьи Лариной две дочери. Оленька представляла интерес как объект любви Ленского. Евгения занимало, на какие прелести, черты характера и милые недостатки мог польститься тонкий, умный и искренний Владимир. Со вчерашнего дня Онегин пытался представить его избранницу. Ему рисовался изысканный в своей простоте, тонкий и необычный портрет. Но, честно говоря, он остался разочарован. Оленька оказалась совершенно заурядной красавицей. От второй сестры Онегин и вовсе не ждал каких-то впечатлений.

Среди гостей она появилась незаметно, не привлекая к себе внимания. Тихо поздоровалась и улыбнулась новому гостю скромно и просто. Темно-русые волосы девушки были забраны в строгую гладкую прическу и ни единой прядки не выбивалось, чтобы притянуть к себе мужской взгляд или намекнуть на игривость или кокетство. Ореховые глаза смотрели без выражения и особого участия. В ней вообще не было ни озорства, ни искры молодости. Создавалось впечатление, будто она вовсе лишена краски. Весь ее облик словно был подернут поволокой, припылен.

Да и оделась она не в пример сестре тусклее, в простое серое платье, лишенное даже кружев. И в манерах оказалась скромнее, спокойнее и бледнее.

Уделив новому гостю положенное согласно правилам хорошего тона время, она словно тень скользнула на свое место за столом рядом с матерью.

– Вряд ли мы сумеем удивить господина Онегина изысканностью блюд. Полагаю, он привык к совсем другому столу, – смущенно проговорила Прасковья Ларина. – Но позвольте яблочный пирог, который я готовлю сама. Сегодня он удался. И взбитые сливки Аксинья приготовила наисвежайшие, прямо к столу.

– Не стоит беспокоиться, сударыня, – вежливо произнес Онегин. – За последние несколько месяцев в доме дяди я привык даже не столько к простой кухне, сколько к весьма скудному питанию. У него были заведены строгие порядки в вопросе экономии. Вашу кухню я нахожу весьма приятной и вкусной. Попробовал с большим удовольствием, – и, понизив голос до шепота, добавил: – Ваш пирог буквально тает во рту. Лучший яблочный пирог, что я ел. Только не говорите господину Талону.

– О, приношу свои соболезнования, – скорбным тоном пробормотала Прасковья Ларина, и ей поддакнули Пустяковы, хотя они присутствовали на похоронах.

Но по лицу хозяйки дома скользнула радость и благодарность за оценку ее кулинарных способностей. Как же все-таки этот Онегин был мил и добр!

– Замечу, что скромность в наипервейших потребностях, по моему разумению, очень правильное положение вещей, которое приводит в тонус, закрепляет на всю жизнь основы экономии и бережливости, – предпринял очередную попытку оседлать любимого конька помещик Петушков. – Мое почтение вашему покойному дядюшке за это. Если не возражаете, продолжу свою мысль. – Поскольку желающих его перебить с ходу не нашлось, он снова заговорил: – Если молодой человек растет в обществе родителей и прочих старших родственников, которые с почтением и тщанием относятся к каждой копейке, скорее всего, он и сам обретет навыки экономить и беречь, чтобы потом перышко к перышку складывать свое состояние.

Евгению не очень хотелось раз за разом обсуждать своего дядю и его порядки, а потому он попробовал переменить тему.

– Но почитаемый вами Адам Смит придерживается мнения, что потребность скопить состояние есть не что иное, как удовлетворение тщеславия, – принялся рассуждать он, уже не впервой высказывая свое мнение по данному поводу. – А как иначе проявить свое тщеславие, если не выставлять напоказ роскошь, не демонстрировать привычки к хорошей, богатой жизни?

– Так в этом и заключается суть тщеславия. Когда человек с минимума, данного ему от рождения, вырос до приличного состояния, приумножил, усилил, скопил. Такие достижения, способности, воля и таланты не останутся без внимания. Вот тут-то и настигнет истинное восхваление, почет, из которых расцветет тщеславие, – со всем уважением проговорил Иван Иванович, впившись подобострастным взглядом в столичного гостя, и, выражая почтение, слегка поклонился.

– Вы полагаете, можно что-то существенно изменить в своем финансовом положении, данном от рождения? – пренебрежительным тоном поинтересовался Зарецкий, сопроводив свои слова таким же взглядом поверх бокала, который вертел в руках. – А вы, милостивый государь, не считаете, что с рождения мы обречены довольствоваться тем, что нам от этого самого рождения досталось?

– Нет, так я не считаю, – быстро возразил Петушков. – Вы хотите сказать, что состояние можно приобрести только в наследство? Нет, я так не считаю.

– Я хочу сказать, что выше головы не прыгнешь. Все зависит от семейства, в котором ты родился. Если уж судьбой уготовлено родиться с золотой ложкой во рту, пить-есть с серебра да фарфора, одеваться в бархат и меха, то жизнь твоя удалась и, сколько ни потрать, деньги так и будут к тебе липнуть. К богатой семье прилагаются и связи, и знакомства нужные. Тебе рады в любом обществе. А если судьба распорядилась иначе, то не видать тебе богатства, как ни старайся его приумножить, ибо и возможностей никаких нет.

– А мне кажется, подобными речами люди оправдывают безделье и нежелание трудиться. Трудиться упорно, работать не покладая рук. Не переставая учиться жизни, – и не думал сдаваться Петушков, встретив отпор своим суждениям, иную точку зрения и, кажется, спор. Наоборот, возможность порассуждать на данную тему доставляла ему огромное удовольствие.

Онегин и Ленский переглянулись. И пусть один ничего не сказал другому, они все поняли без слов. Петушков не поменяет своего мнения, какие бы доводы ни приводил Зарецкий. Даже тона рассуждений Иван Иванович не сменит, так и будет с почтением и уважением призывать трудиться и цитировать модного экономиста. С добротой и снисходительностью, которые свойственны старшим, пожившим и убежденным, что знают жизнь, людям. Зарецкий не уступит и останется при своем мнении. Ровно по тем же причинам. Ставя на свою сторону жизненный опыт и пережитые трудности.

– Вы призываете смириться с данностью? Совсем ничего не делать? Пропагандируете лень и бездействие? Опасные суждения! – в голосе Петушкова не звучало ни страсти, ни возмущения, все те же вежливость и почтение.

– Я призываю не ждать от судьбы чудес, – откликнулся Зарецкий. – Призываю трезво оценивать возможности и будущее. Еще в родительском доме, еще в совсем юном возрасте можно представить, что нас ждет. Не щадя себя, честно ответить на вопросы о своей жизни. Не ждать великих свершений и поворотов в судьбе, если взяться им неоткуда. Тогда тебя, во всяком случае, ждет меньше разочарований, – хмыкнул Зарецкий и пожал плечами. – Если повезет сразу родиться в знатной и богатой семье, если отец делец, уже обеспечивший состояние семьи, даже если просто знатен и за семьей стоит немалый капитал, то и всем отпрыскам уготована замечательная участь. Тут и бездетная тетушка какая подкинет состояние, а то и не одна. И партия подвернется удачная, которая приумножит доход и жизненную уверенность. Все получится, за что ни возьмись. Все на руку будет. Золото и благости сами на голову будут сыпаться. А уже если фортуна изначально не улыбнулась вам и родились вы в бедной, не шибко знатной семье, где на завтрак хлеб да каша, то вам в жизни мало что светит, как ни силься. Я хочу сказать, что все зависит от удачи. Либо повезет, либо нет. Мы под властью внешних влияний. И никакие усердные труды и способности не заменят этой самой удачи.

– Удача неплоха во всех отношениях. Кто же спорит! – всплеснул аккуратными ручками Петушков. – Но наша судьба в наших руках. Упорным трудом, стараниями, стремлениями и верой в себя можно все изменить. Главное, не впадать в уныние. Сила характера и определяется способностями человека пробираться сквозь уготовленные жизнью дебри и препятствия. Кто слаб и сдался, тот остановился на середине пути, тот покатится назад, тот не получит никакого результата. А кто сжимает волю в кулак… – Иван Иванович продемонстрировал, как именно надо сжать кулак, и Онегин с Ленским едва не прыснули со смеху, настолько пример выглядел комичным. Кулачок у помещика Петушкова оказался некрупным, почти детским. У него были на удивление маленькие и пухлые ручки. Много воли в такой кулачок явно не поместится. – Сложить лапки и сослаться, что не повезло, – позиция удобная, вроде как от тебя ничего и не зависит, необременительный жизненный принцип, делать-то с этим ничего не надо, ибо признали уже, что невозможно сделать. И виноваты не вы, а какая-то эфемерная судьба, которую назначили ответственной. Никакого чувства вины. Как по мне, не похоже это на позицию сильного волевого человека.

Зарецкий многозначительно уставился на помещика Петушкова. В его глазах плескалось презрение. Казалось, сейчас он выдержит паузу, чтобы придать своим словам веса, и расскажет, в каких боях и сражениях проявляется настоящая воля. Но Ленский стоял к Зарецкому вполоборота и на каждую их реплику с Петушковым обменивался с Онегиным выразительными взглядами, поэтому, не заметив порыва Петра, пылко произнес:

– Вы все о финансах и капиталах. Будто, кроме этого, нет в жизни других ценностей и смыслов. А как же стремление души? Призвание? Желание свершений, ради которых стоит вставать по утрам? Смотреть на все с любознательностью и ожиданием. Спрашивать, какие еще сюрпризы преподнесет жизнь. Так много всего, что доставляет настоящую радость и удовольствие.

Ленский был пылок, страстен, его голос звенел серебром. «Хорош!» – подумал Онегин, взирая на него с восхищением. Решительно, ему нравился этот молодой человек. Впервые в жизни Евгений наслаждался и внешней формой, и талантом. Он получал эстетическое удовольствие, глядя на красавца Владимира, а тембр и модуляции его голоса ласкали слух.

– Господа, вы же понимаете, счастье человека не измеряется одними лишь деньгами. И одни лишь деньги не сделают человека счастливым. В жизни так много прекрасного! Любовь, радость общения с интересными людьми, красота природы, творчество… дело, приносящее удовольствие и удовлетворение! Состояние, когда душа поет! Разве вы не испытывали этого? – Ласковый восторженный взгляд юного поэта достался его невесте. Та чинно опустила глазки и улыбнулась, принимая внимание.

Онегин поморщился.

Вот здесь помещик Петушков и штабс-адъютант оказались солидарны.

– Увы, когда не хватает средств свести концы с концами, солнце и родные просторы очень быстро перестают радовать. Когда голова забита заботами, как покрыть долги и не помереть с голоду, тяжело посвящать себя творчеству и любви. Да и любимые, как правило, не святым духом питаются. Им и брошечка какая в подарок нужна, и петушок на ярмарке бесплатно не дают. – Иван Иванович умильно сложил руки на груди и поджал губы, щурясь на Ленского.

– О! На любование жизненными красотами и муки творчества нужен какой-никакой комфорт. А он, увы, невозможен без стабильного финансового положения, – подтвердил Зарецкий. – А пока усиленно сводишь концы с концами, уже не до творчества.

– Думаю, не получится обобщить всех жизненных принципов в несколько предложений. Жизнь существенно сложнее, и одного правила не вывести, – не смог оставить дискуссию без своего особенного мнения Онегин. – Да, к сожалению, или, скорее, к радости, все мы рождаемся в разных условиях. Одни богаче, другие беднее. Но и способности у нас у всех тоже разные. Кто поумнее и поэнергичнее, кто соображает туго и не шибко расторопен. Темперамент закладывает природа, а она не смотрит на знатность и богатство. Уж как раздаст своей рукой. И какие бы исходные данные и возможности ни были, а развилок в жизни, на которых решает сам человек, предостаточно. И тут уж как сами дорогу выберем, что себе определим. Можно и в корне поменять свою судьбу. Мало ли примеров, когда нерадивый отпрыск проматывал состояния, десятилетиями накапливаемые дедом и отцом или, наоборот, полунищий помещик вкладывал в какое-нибудь никому не известное, крошечное предприятие и по итогу взлетал к успеху вместе с этим предприятием. Все знают примеры выигрышей целых состояний.

– Вот эти надежды обычно и питают самых азартных игроков, – хохотнул Зарецкий.

– И проигрышей оных тоже, – согласно кивнул Онегин. – Как и в картах. Кто-то выигрывает с плохими, а кто-то умудряется продуть с козырями. – Евгений рассуждал спокойно, без каких-либо эмоций, явно демонстрируя, что он не стоит ни на чьей конкретной стороне. И вообще, все это для него не имеет никакого значения. – Но одно, господа, я вам скажу наверняка. Нет ничего сложнее, чем поддерживать свой собственный интерес к жизни, зная и отдавая себе отчет в том, что все мы неуникальны. Жизнь миллионы раз ходила по этому кругу. У всего есть начало и в каждом начале сразу виден печальный конец. Все повторяется раз за разом. И до нас кто-то так же любил, страдал, смеялся, грустил и страстно чего-то желал. Мы лишь повторяем его опыт. И после нас все повторится еще сотню раз. Уныло и скучно. – Он с сожалением вздохнул. – Любая жизнь заканчивается смертью. Все бессмысленно.

– Вот! – Зарецкий нашел в словах Евгения подтверждение своей теории. – Любое живое существо стремится лежать и не растрачивать свои силы. Самое разумное – сидеть и не совершать лишних действий. Если судьба будет благосклонна и повезет, будут вам и деньги, и любовь. А распорядится иначе, так хоть не жалко потраченных усилий, ничего не делал и ничего не ждал. Не настигнет разочарование.

Прасковья Ларина сияла, не столько радуясь теме разговора, сколько тому, что он протекает живо и с интересом. Она несколько раз отлучалась по хозяйству, распоряжалась принести еще чаю, потом подать шампанского, а потому нить рассуждений утратила. Но гости пребывали в хорошем расположении духа, и это радовало. Она боялась показаться скучной столичному гостю, не подозревая, что тот сам желал демонстрировать эту скуку, безразличие и равнодушие.

Оленька бросила восторженный взгляд на жениха, ожидая от него одобрения и поддержки, и легонько коснулась рукой. В ответ получила влюбленный взор, полный обожания и нежности. Она просияла и с улыбкой проговорила:

– Нет ничего прекрасней самой жизни! Это самый волшебный дар, который мы имеем. Он дан нам всем одинаково. И если жить с любовью, интересом, любопытством, то и жизнь будет прекрасной. Жизнь как любовь. Ты любишь сильно, преданно, не требуя ничего взамен, и тебя любят в ответ так же. Если ты стремишься жить, жаждешь испытать новое, увидеть, узнать неизведанное, то и жизнь наградит тебя средствами и возможностями для этого.

Оленька была мила и очаровательна в своей наивности и радовала взор. Думать, о чем она рассуждает, едва ли имело смысл.

– Любовь может остаться безответной, – буркнул Зарецкий.

– Ах, молодость! – сладко причмокнул Петушков. – Как наивна и восхитительна! Ольга Дмитриевна, вы само очарование. Любые мысли из ваших уст звучат словно музыка.

Оленька зарделась от комплимента скорее потому, что в ее представлении юная прекрасная барышня должна была повести себя именно так, нежели от реального смущения.

Ленский улыбнулся избраннице, в его сияющем взоре читались любовь и гордость. Онегин даже испытал укол ревности. Эти двое смотрели в глаза друг другу и видели каждый свое отражение. И казалось, больше никто им не нужен, они друг для друга весь мир.

– Я прочитала в одной книге, – голос Татьяны прозвучал так тихо, что его не сразу расслышали и не поспешили обратить внимание. – Это притча. Мудрость.

Наконец присутствующие обратили на девушку взоры. Она сначала нахмурилась, сжалась, непривычная ко всеобщему интересу, а после вскинула подбородок и, не поднимая глаз, продолжила:

– Один человек просил Бога о выигрыше в лотерею. Он прочитал, что где-то во Франции одна старушка выиграла безумную сумму денег и сумела осуществить все свои мечты. Умерла счастливой. Он тоже так захотел. Усердно молился Богу. Ходил в церковь и молился, прося послать ему выигрыш. Дома молился, старательно, долго. Но выигрыша с ним никак не случалось, и он по-прежнему жил своей обычной жизнью. Год пролетал за годом. – Татьяна неожиданно завладела вниманием всех гостей, ее слушали так, как до сих пор не слушали никого, буквально впитывая каждое слово. – Ничего не происходило. Человек не выигрывал. Время шло, он не терял настойчивости и продолжал усердно молиться. Однажды апостол Павел, в очередной раз услышав молитвы этого человека, спросил у Господа: «Отче, раб твой усердно молится, просит, почитает тебя и чтит все твои законы. Отчего ты не подаришь ему то, о чем он просит? Он так настойчив и чистосердечен. Пусть уже выиграет. Да и надоел он порядком, его молитвы заглушают молитвы других людей. Из года в год молит об одном и том же. Дай ему уже этот выигрыш!» На что Господь наш улыбнулся и развел руками: «Я бы с радостью. И сам его молитвы устал слушать. Но чтобы получить выигрыш, ему надо хотя бы купить лотерейный билет».

В гостиной госпожи Лариной повисла тишина. Однако несколько мгновений спустя гости засмеялись. Сначала робко и несмело, дальше весело и во весь голос. Татьяна с робкой улыбкой дождалась затишья и снова подала голос:

– Я думаю, это очень полезная притча, и следует понимать ее как «на бога надейся, а сам не плошай». Прежде чем молить об удаче, удостоверься, все ли ты сделал, что зависит от тебя самого. А чтобы чувствовать себя довольным и иметь желание жить, заниматься надо тем делом, которое тебе по душе, по сердцу. Скажем, если есть желание ухаживать за огородом или садом, то цветы воздадут тебе благодарность, будут цвести пышно и красиво. Там и прибыль как-то сложится. – Татьяна улыбнулась матери.

– Девочка моя! – радостно всплеснула руками та и явно насилу сдержалась, чтобы не кинуться к чаду с объятиями. Потом кивнула гостям: – Подтверждаю, мои орхидеи покупает госпожа Романова из Тверской губернии и желает приобрести помещик Семеонов из Воронежской для венчания своей дочери.

– Судьба обязательно найдет способ помочь, если и сам постараешься как следует, – подытожила Таня.

Онегин усиленно вспоминал, в какой книге встречалась эта притча, и не находил. Он не слышал ничего подобного. А между тем до этого он пребывал в уверенности, что юные барышни не отличаются разнообразием в интересах к чтению. Он безошибочно угадывал, если называл один из двух десятков модных любовных романов. Ни в одном из них не было этой притчи. Такого вообще в любовных романах не писали.

Онегин отдавал себе отчет, что не слишком рьяный читатель, во всяком случае гораздо менее заядлый, чем производил впечатление в обществе. Чтение, как и все другое, не увлекало его надолго, быстро наскучивало. Но ни в одной книге, что была прочитана им самим или ходила в обществе цитатами, такой притчи не содержалось.

«Где же деревенская барышня могла такое прочитать? – спрашивал себя Евгений. – Пожалуй, ее суждения весьма необычны».

Разумеется, признать, что взгляд Лариной превзошел по особенности его собственный, он не мог.

Глава 9

– Во всяком случае, старшая Ларина может не беспокоиться, – небрежно заметил Онегин Ленскому. – Суждения Татьяны так существенно отличаются от принципов Зарецкого, что вряд ли юная барышня польстится на него. Я не заметил ни интереса, ни вовлеченности в его разговоры.

– Согласен, – подтвердил Ленский. – Здесь она может быть покойна.

Евгений с Владимиром не последовали с остальными гостями за Прасковьей Лариной в оранжерею полюбоваться на ее орхидеи. Евгений не пожелал присоединиться к толпе, а Ленский пользовался любыми минутами уединения с невестой. Оленька смеялась, увлекая его за собой во двор. Татьяна и Онегин направились за ними, но потеряли влюбленных в ночной темноте. До них доносился только смех младшей Лариной.

– Оленька хорошо знает наш дом и двор, – тихо проговорила Татьяна. – Легко находит дорогу в кромешной тьме. Маменька шутит: «Словно кошка».

– А вы? – просто так спросил Евгений, дивясь тому, как умудрился остаться наедине с девушкой.

Он совсем не собирался проводить время ни с одной из местных барышень. Не хотел знакомиться, узнавать кого-то поближе, и уж совершенно точно – внушать романтические надежды. Прекрасно осознавал, что для деревенских родителей он перспективный жених, но у него никаких таких интересов не имелось. Скорее, наоборот, он держался от потенциальных невест подальше, взглядов не разбрасывал, комплиментов не отвешивал. Поэтому внезапно оказаться с девицей Лариной наедине стало для него полной неожиданностью, которая не должна была случиться. «Надеюсь, Ленский не специально такое устроил», – хмуро подумал Онегин.

– А я ожидаю чего-то неожиданного. Вдруг что-то поменяется, – с придыханием призналась Татьяна.

Евгений покосился на нее, не понимая, о чем она, и вновь всмотрелся в темноту, надеясь различить силуэт Владимира.

– Что поменяется? Что может измениться в вашем родном доме без вашего ведома?

– Мы так многого не знаем об этом мире. – Голос Татьяны зазвучал таинственно и тихо. – Разве можно с уверенностью утверждать, что знаешь все?

Их почти окутывала тьма, но на Татьяну падал свет из окна. Светлая линия проходила по лицу и плечам. Евгений смотрел на нее, поскольку больше смотреть было не на что. Смех Оленьки хоть и доносился до них, но откуда-то издалека. Идти к ним по темноте, по чужому двору, представлялось жуткой глупостью и возможностью переломать ноги.

Татьяна распахивала ресницы, будто удивлялась чему-то неведомому, ее странный взгляд, направленный в саму себя, вдруг поменялся и устремился прямо на Онегина. Он смешался, не понимая, чего от него ожидают с таким трепетом и любопытством. Одобрения? Чему?

Евгений ничего не ответил, и Татьяна продолжила:

– Мне кажется, иногда я чувствую присутствие чего-то невидимого и неизведанного. Потустороннего. Ощущаю, что мир полон тайн и секретов. Уж конечно, нам неизвестно всего. Даже больше того, та часть, которая видима человеку, – она существенно меньше, чем другая, тайная. Очень маленькая. Лишь отголосок чего-то иного и огромного.

Евгений с легкой улыбкой, которая подходила для беззаботной светской беседы, медленно кивнул. Ее речи звучали настолько странно и необычно, что он чуть ли не впервые не представлял, о чем говорить с барышней.

Татьяна расценила его молчание и ободряющую улыбку как интерес и снова принялась взволнованно рассуждать:

– Иначе бы не было поверий и примет. Откуда-то же берутся эти крупицы знаний о неведомом? О привидениях, мороках, ведьмах, нечистой силе, бесах?

Евгений пожал плечами и снова рассеянно кивнул. Ни капли не беспокоясь о том, сочтут ли его неразговорчивым букой или вовсе невоспитанным, он подумывал покинуть сей дом не прощаясь.

– Как бы я хотела хоть одним глазком заглянуть туда, – вздохнула Татьяна, – и убедиться, что все не вымысел. Возможно, выяснить что-то новое. Знаете… – Она помолчала, раздумывая, поведать ли Евгению свои сокровенные мысли или нет, а после, тщательно подбирая слова, все же призналась: – Я на Ивана Купалу ходила искать цветок папоротника. Хотела поглядеть… Если нечисть вылазит из всех рек и озер, бродит по земле, тогда вероятность встретить ее намного больше. Я венок по воде вместе с девушками пускала и даже не поняла, что случилось. Меня как потянул кто-то. Я пошла за папоротником. Сквозь лес брела и не чувствовала страха. Вообще ничего не чувствовала. Только на кончиках пальцев… как покалывание, что ли.

Она развернула ладони перед собой, показывая их Евгению. Тот снова кивнул, подивившись тому, какая Татьяна все-таки странная. Какие в ее головке причудливые сплетения мыслей. Он легонько коснулся кончиков ее пальцев. Они были горячими. Щеки Татьяны порозовели, в желтоватом свете из окна румянец казался резче и производил впечатление болезненного. Барышня явно волновалась. А ведь в гостиной за ужином она была спокойной и очень бледной.

У Евгения даже мелькнула мысль, что с пылающими щеками, лихорадочно горящими глазами и дрожащими губами Татьяна и сама выглядит сейчас под стать какой-нибудь нечисти, ведьмой или банницей например.

– И какое ваше заветное желание? – спросил Евгений, наконец-то перестав вглядываться в ночь в поисках Ленского, а решив отчитать его за вынужденное свидание с Татьяной позже.

Все до единой женщины, которых он встречал ранее, всегда являлись для него открытой книгой. Он легко угадывал их желания и ожидания, знал и понимал чаяния и надежды. А вот гадать, чего хочет эта маленькая, несуразная и странная девочка, о чем она мечтает, он бы не взялся.

– Какое желание? – удивилась Татьяна и подняла на него глаза, в которых пылало что-то странное и непонятное.

– Вы хотели найти папоротник. Шли за ним по ночному лесу. Не побоялись. Значит, у вас есть страстное желание? – пояснил Евгений, отпустив ее пальцы.

Татьяна покраснела еще сильнее и сложила руки на груди. Евгений отстранился, прислонился к балюстраде веранды и спрятал руки за спину, как будто против его воли они могли коснуться девушки.

– Не знаю. Я не подумала о желании. У меня не было желания. Я хотела найти папоротник. Главное ведь отыскать его, и тогда будешь знать наверняка, что иной мир существует. Существует нечисть и волшебство, сверхъестественное и неизведанное. Это же перевернет все с ног на голову. Все поменяется, станет иным. Мы думали, что наш мир вот тако-ой. – Татьяна развела руками, – а на самом деле наш мир вот такусенький. – Она свела указательные пальчики, оставив между ними совсем небольшое расстояние. – Мы просто совсем ничего не знали.

– Вот поэтому папоротник не попался вам на пути, – рассмеялся Евгений. Впрочем, вышло немного через силу. Он понятия не имел, как поддерживать столь странные разговоры. – Согласно преданию, цветок встречается тем, кто чего-то очень хочет. А вы ничего не хотели, вот папоротник и не пожелал попасться в ваши руки. Испугался, что вы растерзаете его, желая узнать тайну. А кто же захочет раскрывать свой секрет?

– Вы думаете? – воскликнула Татьяна, и ее глаза округлились от испуга. – Я только посмотреть хотела… действительно, надо было желание загадать.

– Какая вы странная, – заметил Евгений раньше, чем подумал о том, что для юной барышни это будет не самый приятный комплимент.

Однако Татьяна, похоже, так не сочла или просто не обратила внимания.

Евгений внезапно успокоился и перестал рваться покинуть дом Лариных. На него нахлынуло умиротворение. Легкий теплый ветерок трепал волосы и приятно гладил кожу. Дышалось очень легко и свободно. Над головой простиралось бесконечное небо и мерцали звезды. В сравнении с ними все земное воспринималось несущественным. Евгений вовсе ни о чем не думал. Мысли покинули его разум, осталась раз за разом крутиться лишь одна: «Как хорошо и вольно». Даже компания подобралась удачная. Татьяна не походила на светских красавиц, беседы с которыми всегда шли по одному сценарию и которые в каждом слове силились угадать двойной смысл. Татьяна болтала какие-то глупости, а значит, не ждала в ответ любезностей. Можно было дышать полной грудью, молчать и не шибко ее слушать.

Однако девушка смотрела на него вопрошающим, ищущим ответа взглядом и чего-то ждала. Видимо, наслаждаясь теплым ветром и ночью, он упустил нить разговора. Онегин нахмурился. Ему сделалось неловко, и он не понимал почему.

– Какая у вас любимая книга? Вы производите впечатление образованной барышни. – Евгений попробовал направить обсуждение в привычное для себя русло.

– Сонник, – тихо и смущенно произнесла Татьяна, чем ввела его в ступор. Разговор, похоже, следовало заканчивать.

К счастью, гости Лариных принялись расходиться. Евгений без зазрения совести покинул веранду, вернувшись в дом, и предоставил Татьяну гостям.

Ленский нежно простился со своей невестой и вызвался проводить Онегина до поворота к его поместью. Евгений не желал признаваться даже себе, но весь вечер оказался не таким, как он себе представлял. С самого начала все шло не по плану, и это его раздражало. Он искал общества Ленского, собирался сообщить важную новость, но друг постоянно был занят. На его внимание и время претендовала Оленька Ларина, и хотя, будучи его невестой, она имела на это право, у Онегина сей факт вызывал досаду и обиду. Какой смысл взывать к справедливости, как должно быть, а как нет, если он уже негодовал и злился и делать с этим ничего не собирался. Чьи еще чувства он должен брать в расчет, кроме собственных? Какая может быть честность, если речь о нем самом? Так он и предполагал изначально, что ничего хорошего из этого визита и знакомства с местным обществом не выйдет. Только зря потраченное время и скверное настроение. Лучше бы спокойно побеседовали у него.

Ленский, конечно, не подозревал о недовольстве друга и полагал, что вечер прошел прекрасно.

– Как тебе они? Ларины? – В его голосе звучало нетерпение и любопытство.

Онегин пожал плечами. Ему и в голову не приходило, что Владимиру потребуется его мнение о деревенском обществе.

– Тебе понравилась моя невеста?

Онегин засмеялся.

– Звучит двусмысленно, – уколол он Владимира. – Главное, чтобы тебе нравилась твоя невеста и жизнь с ней не виделась наперед сущей скукой.

– Ну нет, я без ума от Ольги, – протянул Ленский. – С кем с кем, а с ней жизнь не будет скучна. Она только кажется благонравной барышней, покорной каждому материнскому слову. Знали бы вы, как она непредсказуема, каких сюрпризов полна. – Он смутился, слегка понизил голос и продолжил: – Однажды мы вместе воровали яблоки в саду помещиков Скотининых. Она ловкая и гибкая, как белка, и без смущения с забора залезла на дерево. А как-то перебирались через ручей после дождя, мостик снесло потоком, но она не побоялась ни ледяной воды, ни замочить подол. По скользким камням перешла на ту сторону быстрее меня.

Онегин лишь снисходительно улыбался, размышляя о том, что Оленька даже в шалостях и непослушании предсказуема и банальна, как любая из девушек.

– Дайте-ка угадаю… – предложил он. – Она раскрывает тебе свои невинные тайны под самым большим секретом, как единственному человеку в мире, на которого может положиться, одновременно вверяя себя в твои руки. Еще частенько целует страстно и самозабвенно, без стыда и без оглядки, словно падает в омут с головой, а потом так же самозабвенно и безутешно рыдает от стыда, словно слезами жаждет искупить смертный грех.

Легонько постукивая себя по плечу кнутом со сложенным хлыстом, Онегин прикрыл веки. После медленно и удовлетворенно покивал, по растерянности друга поняв, что угадал все до мелочей, а потому не стал продолжать.

– Ты наивен и совсем не искушен в женских уловках, – мягко и добродушно улыбнулся Евгений. Себя-то он считал не в пример опытным в сердечных делах. Хотя, если прислушаться, в его словах и интонации едва заметно, но сквозили восхищение и зависть. – В этом твое самое большое очарование и счастье, – добавил Евгений, видя, что друг нахмурился. – И Ольгино тоже, ведь она в своих уловках и кокетстве тоже абсолютно честна и наивна. Любовь изменила ваши сознания. Подарила возможность не замечать недостатков, видеть все ярким, милым, прекрасным. Это удивительное чувство. Оно так недолго длится и так мимолетно, что могу только посоветовать испить его до дна, вполне насладиться им.

Ленский заметно повеселел.

– Сердцу не прикажешь, – подтвердил он предположения Онегина. – Какими бы ни казались в глазах других людей, мы с Оленькой влюблены и счастливы.

– О, Владимир, поверь, я самым искренним образом желаю тебе счастья и нескончаемой любви. – Евгению вдруг показалось, что он несколько перегибает палку в своем цинизме и откровенности, а его рассуждения становятся бесцеремонными и даже обидными, и поэтому он постарался исправиться. – На самом деле я завидую тебе, Владимир. Разумеется, в хорошем смысле. Мне бы тоже хотелось с головой погрузиться в сладкий омут любви. Испытать это волшебное пьянящее чувство, когда все вокруг кажется восхитительным и радостным. Иметь такие сияющие, как у вас с Ольгой, глаза. Отражаться во взглядах друг друга. Спасение от жизненной скуки и от вечного разочарования. Ах, Владимир! Но увы, мой опыт, знания и сложный характер не пускают меня в радужный, все изменяющий мир влюбленности.

Онегин попал в точку. Ленский радостно и воодушевленно воспринял его признание и снова пребывал в прекрасном расположении духа.

– Уверен, это пока не нашлась девушка, способная растопить твое сердце. Но подобное обязательно случится, – отозвался он. – А Татьяна? Что ты скажешь о ней?

Онегин вяло пожал плечами.

– Совершенная противоположность Ольге. Пожалуй, вообще противоположность современной юной барышне. У Татьяны напрочь отсутствует желание нравиться. Как будто ей это и вовсе безразлично. Она не пользуется ни одной женской уловкой, хотя при ее довольно блеклой и обыденной внешности кое-что не помешало бы. Она вся такая, какая есть, без малейших украшений. – Онегин рассуждал просто, без интонаций, словно говорил о книге или театральной пьесе, про которые высказаться можно, но изменить ничего нельзя и воспринимать следует как данность, так, как есть. – Впрочем, если ее скромность посчитать задумчивостью, прибавить сюда весьма странную, отличную от ровесниц рассудительность и весьма своеобразные мысли, то Татьяну можно счесть загадочной и даже по-своему интересной. Во всяком случае, она время от времени способна поражать собеседников неожиданными суждениями и преподносить сюрпризы. – Онегин немного помолчал, словно прикидывая что-то в уме, и закончил: – Так что, мой друг Ленский, Татьяна, на мой взгляд, представляет больший интерес, нежели ваша избранница Ольга. Странность и загадочность против веселости и миленького личика.

Ленский засмеялся, к счастью ничуть не обидевшись.

– Как это отрадно! Мой друг Евгений, я очень рад, что ты нашел мою невесту милой, симпатичной и доброй. – Ленский всплеснул руками и, когда их кони сблизились, легонько толкнул плечом Онегина. – Кроме того, я рад, что тебе она совсем не понравилась как девушка и ты увидел в ней лишь мою невесту. Хотя, признаюсь, поначалу я опасался: вдруг она тебе приглянется и все мы окажемся в довольно щекотливом положении? Вот уж в ком меньше всего я хотел бы видеть соперника, так это в тебе. Выбирать между возлюбленной и другом? Помилуй бог!

Ленский заметил лукавый и возмущенный взгляд Онегина.

– Что? Да, я уверен в Ольге. Уверен в ее любви, в своих чувствах и серьезности наших намерений. Однако ж Оленька – милый бесенок, который очень легко увлекается всем новым, ярким, интересным и привлекательным. И как прикажешь деревенской, юной и совсем не искушенной барышне не плениться столичным франтом? Как не забыться и не прельститься умным, образованным, импозантным молодым человеком?

– Ты мне льстишь, Владимир, – вальяжно улыбнулся Онегин. – Я всего лишь обычный продукт светского общества, как и любой другой молодой мужчина с берегов Невы. Отличаюсь разве что тем, что раньше других вкусил все забавы и соблазны, которые открывает жизнь, и поэтому разочарования постигли меня так же рано. Увы, я точно и наперед знаю, как сложатся любовные отношения, чем завершатся романтические привязанности и жизнь вообще. Поэтому мне невыносимо скучно. Порой я ощущаю себя старым, как само мироздание, которое в тысячный раз идет на один и тот же виток. Повторяется. И все для него слилось воедино. Уж ничего не ново и не забавно. Вот для меня так же.

– А Татьяна тебя не увлекла?

– Увы. Такого и случиться не могло.

Евгений подумал, что он так и не сообщил Ленскому приятной новости, которую заготовил на вечер. Теперь тем более не скажет. Владимир слишком много времени уделил невесте и совсем мало – ему, пусть теперь пребывает в неведении. Евгений отказывался радовать его новостями.

До развилки, где Ленскому следовало свернуть к себе в поместье, чтобы не возвращаться той же дорогой, а лишь сделать круг, осталось несколько лошадиных шагов. Друзья вот-вот должны были попрощаться. Сизые облака, освещенные серебряным лунным светом изнутри, расступились и пропустили на темный бесконечный небосклон белый, сияющий полумесяц, и тот любопытно оглядел свои владения на сегодняшнюю ночь, красуясь своей белизной на темном небе.

Один и тот же месяц ронял свет на мирно бредущих рядом лошадей с беседующими всадниками и на зашторенное окно в усадьбе с зелеными стенами и с парником, гордо именующим себя оранжереей.

– Ну что ты, девочка моя, с чего вдруг такие волнения? – запричитала в ночи старая нянька, в который раз уже меняя холодную, смоченную в воде с уксусом тряпицу на голове девушки.

Темно-русые волосы беспокойным пламенем расползлись по подушке, тонкие прядки прилипли к влажному лбу. На бледных щеках горел болезненный румянец, а в глазах сиял свет безумия. Девушка переворачивалась то на один бок, то на другой, и няня уже заметила мокрую спину на ее ночной рубашке.

– Мне душно! Я задыхаюсь! И жарко так, – прошептала Татьяна. – Не беспокойся за меня. Не волнуйся. Не болит у меня ничего. Но внутри как будто печка пышет.

Няня покачала головой, глядя на свою девочку и не зная, что и думать. Как было тут не тревожиться?

Позже температура спала, и Таня заснула уже под утро. В недолгом беспокойном сне крепкие мужские руки сжимали ее тонкие пальцы, притягивая к себе. Она, словно в пропасть, проваливалась в бездну этих объятий. Жаркое дыхание опаляло ее висок. Прохладные длинные пальцы касались лица, гладили по щеке, по губам. В ясных синих глазах она видела красный огонек. Он распускался нежными яркими лепестками, рос, окружал ее алым светом, поглощал целиком. Теперь у нее появилось желание. Самое заветное.

Солнце уже уверенно заняло небосклон, когда, завернутая в шаль, она сидела у окна и в сотый раз вспоминала заинтересованный взгляд молодого человека, который внимательно и с любопытством слушал ее рассказы о папоротнике. Улыбался и, казалось, не хотел с ней расставаться. Она видела в нем то же, что и в себе, – желание узреть тайное, познать неизведанное. Или ей только почудилось? Больше всего она жаждала увидеть его снова. Посмотреть в его ясные синие глаза, коснуться пальцами его лица, волос, приблизиться, ощутить его запах. Насколько же он был красив в свете луны! Будто таинственный принц какого-то потустороннего мира. Татьяна закрывала глаза, и ей грезилось, как она положит руки на его ладони и их мгновенно унесет в волшебную сказку. Куда-то далеко. Она не представляла, что там их ждет. Но там будут они вдвоем. Сердце замирало, кончики пальцев кололо искрами, по телу расползалось тепло.

Она все повторяла и повторяла его имя – Евгений.

Глава 10

Как выяснилось, добираться на перекладных – очень плохая идея. Бесконечное ожидание на каждой перемене. Постоянные препирательства с ямщиками и станционными смотрителями, которые выставляли непомерную плату, потому что у него не было подорожной[6]. Ах, как он жалел, что не потрудился в Петербурге подписать ее. Следовало все-таки найти знакомых, кто бы мог это сделать и заплатить за бумагу. В дороге он бы экономил не только время, но и, что важнее, деньги. Да и смотрели бы на него намного уважительнее, чем сейчас.

Ему постоянно доставались ужасные кибитки, грязные и разбитые, которые тащились по ухабам и грязи, как будто ямщик специально выбирал самые отвратительные дороги. Ему приходилось перекладывать собственный багаж из одной перекладной в другую. И хоть единственный кофр был невелик, но суета по этому поводу всякий раз напоминала о его ущербном положении в этом мире. В шестом или седьмом прогоне – он к тому времени сбился со счета – лошадей выдали таких, что, казалось, они вот-вот издохнут. В каком-то другом прогоне извозчик завел кибитку в грязь и опрокинул, изрядно помяв всех путешественников. Теперь у него болели ребра и грудь. В итоге к концу путешествия он сполна насладился скукой, руганью и унижением.

Андрей Модест удовлетворенно осмотрел двуколку, которой предстояло доставить его до самого поместья Петушкова. Совсем скоро он окажется в хоть каких-то удобствах. В цивилизации, которую только может предложить деревенская усадьба зажиточного помещика. Развлечений и хоть мало-мальски сносного досуга не предвиделось, но ванную, хороший ужин и мягкую постель он обрести рассчитывал.

Впрочем, и с развлечениями должно сложиться наилучшим образом, если в добытой им информации не содержалось никаких ошибок.

Иван Иванович Петушков был тем редким представителем его знакомых, у которого не имелось к Модесту никаких претензий. Их не связывали долги, увиливание от обязательств и обманутые обещания. Скорее всего, потому что знакомство они свели в те времена, когда Андрея еще не окутывал дурман азарта и Петушкова не постигла участь стать его кредитором.

Они состояли в редкой переписке. Иван Иванович поддерживал знакомство со столичным жителем ради престижа и возможности добавить себе важности. Модест не прекращал контакта, подозревая, что у помещика можно будет разжиться деньжатами. Хотя бы раз. Или вот как сейчас – переждать смутное время.

Андрею и в голову бы не пришло по собственному желанию ехать в такую глушь, но судьба свела воедино, в одно время и в одно место, сразу несколько интересов.

Во-первых, у него возникла необходимость покинуть Санкт-Петербург и пересидеть где-то карточный скандал, в который он оказался вовлечен. Его приятель Бегичев пользовался краплеными картами и в паре с ним выиграл немалую сумму. Мошенничество вскрылось, но Модест, разумеется, не собирался возвращать выигрыш и вообще хотел предоставить Бегичеву самому отбрыкиваться за содеянное. Для Андрея все могло сложиться удачно при условии, что он не станет мозолить участникам скандала глаза и сделает вид, будто знать ничего не знал.

Во-вторых, был Канст Петрович Брыль, делец, который так и сидел у Модеста над душой, и долг ему после выплаты за проигранное пари с Онегиным стал гигантским. Брыль, казалось, даже с удовольствием ссудил ему деньги на пари, тем самым сохранив честь хотя бы в глазах общества. Стоит ли уточнять, что чувствовал себя Модест прескверно. В долгах по самую шею, притом самому жуткому и пугающему дельцу, с которым и вовсе не следовало связываться. Андрею уже снились кошмары, в которых он проваливался в черную вонючую яму и летел, летел, так и не упав, только сердце обмирало и билось редко, словно по удару выдавая ему остатки жизни.

Брыль вот-вот должен был начать требовать возмещение долгов. Модест с ужасом ожидал этого, придумал сотню достойных речей и объяснений, как отложит выплаты, как выкроит еще время, хотя точно знал, что, когда дойдет до разговора, станет лебезить и трястись, словно мокрый щенок, и никакого уважительного отношения к себе не заслужит. Поэтому, когда Канст Петрович пообещал списать часть долга, если Андрей передаст небольшую посылку, как раз по пути в эту самую глушь, несказанно обрадовался. О том, что лежало в небольшом свертке, тщательно завернутом в оберточную бумагу, Модест старался не думать. На станции в Мшинском Андрея действительно встретили. Трое столь явной бандитской наружности, что он изрядно трухнул и еще два перегона готов был вскочить на козлы и погонять дряхлых лошаденок, чтобы те бежали резвее.

Едва его мысли обращались к Кансту Петровичу и долгу перед ним, у Модеста все холодело внутри. Ходили слухи, что дела свои Брыль вел весьма необычным способом, который способствовал исчезновению соперников и конкурентов. А к роли тех, кто будет устранять конкурентов, он принуждал своих должников. Модест боялся «небольших и необременительных» просьб от дельца как черт ладана. К тому же его долг по размеру тянул на весьма внушительное дело. Едва Андрей вспоминал об этом, у него начинали трястись руки, сердце замирало где-то под коленкой, а ноги делались ватными. Он тряс головой и стремительно переходил на мысли о чем-то другом.

Ну и самым примечательным, хоть и не имевшим сколько-нибудь деловой выгоды, оказалось то, что деревня, в которой проживал помещик Петушков, граничила с владениями дяди Онегина, а теперь, стало быть, самого Евгения. Вести об увеличении состояния франта в связи с получением наследства уже облетели Петербург.

В последнем своем письме Иван Иванович похвастал, что свел знакомство с досточтимым гостем из столицы. Естественно, чтобы придать себе веса и значимости, не подозревая, что подольет масла в огонь обид Андрея Модеста.

Проигранное пари до сих пор сидело занозой в его самолюбии и жутким долгом перед Брылем. Онегин ловко выпутался из скандала, сделав барышне Строгановой предложение. И если уж Андрею довелось остаться в проигрыше и расплатиться, то он желал увидеть Онегина пойманным в силки и окольцованным. Лизонька Строганова ожидала возлюбленного в Петербурге, и о помолвке с Онегиным то и дело заходила речь.

Так что предвкушение удовольствия от кислой мины франта, когда он напомнит о предстоящем браке и конце свободы, придавало Модесту немалой стойкости в сложном и весьма утомительном путешествии.

Настроение его улучшилось, только когда двуколка подкатила к крыльцу и навстречу вышел хозяин имения.

– Счастлив! Счастлив! – приговаривал Петушков и улыбался пусть и заискивающе, но искренне и добродушно.

Андрей вышел из повозки. Лакей стащил его не слишком объемный и шикарный кофр, но проявленные обходительность и внимание дали ему почувствовать себя важным и значимым, пролились словно бальзам на сердце.

Сколько-нибудь живописного вида с крыльца дома Петушкова не открывалось. Окна упирались в лес, вырубленный лишь под двор. Солнце уже закатилось за верхушки, пыльная, липкая, невыносимая жара, терзавшая Андрея всю дорогу, спала. На смену вот-вот ожидалась прохлада, но он уже чувствовал сырость и влажность, которыми потянуло от старых деревьев и, скорее всего, недалеких болот, поэтому догадался, что его ждет новое неудобство – удушливая мшистая промозглость.

Впрочем, пока его встречали радушно, как дорогого гостя. Крепко сбитая розовощекая девица по приказу хозяина подала знатный кувшин квасу, и Андрей не удержался, обсмотрел и облапил всю ее взглядом, прикидывая, насколько свободны взгляды в деревне и что сойдет с рук столичному гостю.

Иван Иванович болтал без умолку, сразу предложив умыться, привести себя в порядок в отведенных для гостя покоях и проследовать к раннему ужину, который ему приготовили, поскольку с нетерпением ждали.

За ужином Андрей в первый раз осознал, что он знать не знает этого Ивана Ивановича, да и у того весьма туманные представления о нем. Они свели знакомство давно, случайно и мельком, обстоятельств этого знакомства оба уже толком не помнили и теперь были вынуждены провести некоторое время перебирая знакомых. Так или иначе, а общих разыскали. Кажется, по отцу. Общих тем для разговора никак не подбиралось. Совместных интересов тоже не нашлось. Иван был старше Андрея, но в отцы не годился. Андрей не занимался бизнесом и делами экономики, не торговал, не сдавал в аренду помещений, не водил дружбы с банкирами, разве только встречался за картежным столом. Но скорее всего, с настолько мелкими и незначительными чинами, что им не возбранялось играть, и вряд ли они владели ценными и важными знаниями.

Знатными знакомствами Модест тоже похвастать не мог, врать опасался: вдруг Петушков попросит о какой-нибудь услуге? Оценить, насколько преувеличивает свою деловитость и осведомленность хозяин дома, не мог, и, если совсем откровенно, Андрею не было до этого никакого дела.

Гость быстро перешел на банальные светские сплетни, стараясь нащупать тему, наиболее интересную для Ивана Ивановича, а дальше уже старался перейти к той, которая занимала его самого, – житье Евгения Онегина.

– Дядюшка его досточтимый скончался совсем недавно. На пару неделек бы пораньше посетили нас – и на похороны бы успели, – посетовал Иван Иванович. – Все провели чинно-благородно. Достойный был помещик. Экономный, с деловой хваткой.

– Наверное, Евгений уже оформил все дела на себя и торопится покинуть ваши живописные места? – вставил Андрей. – Насколько припоминаю, он большой почитатель светского общества, завсегдатай модных салонов и театра. Вы по нему, должно быть, сразу приметили: одевается под стать лондонскому денди, общение ведет легко, манеры приятные.

Петушков довольно закивал, соглашаясь.

– Все так, все так.

– В Петербурге он оставил многие развлечения, надо думать, за столько времени здесь соскучился, – продолжил Модест.

– Возможно-возможно, деревня не может предложить обширных развлечений, но может статься, что наши живописные места и благоприятный для здоровья климат пришлись ему по душе. Поскольку, познакомившись с ним у Лариных, я давеча посещал их снова, мне не показалось, что Онегин спешит вернуться в столицу. Думаю, его отвлек молодой Ленский. Они, кажется, очень сдружились. Хотя почем знать, может, и сами Ларины. Обе – миловидные девицы на выданье. Ольга, младшая, просватана за того самого Владимира Ленского, а вот Татьяна…

– Евгений не стремится к брачным узам, – хмыкнул Андрей. – Красивых, богатых барышень знатных сословий в его распоряжении предостаточно и в столице. Вряд ли он польстится на барышню из глубинки. Когда надумает жениться, будет учитывать и престиж, и выгоду.

Андрей решил раньше времени не открывать тайну, пока известную ему одному. Хотя с трудом удержался, чтобы не похвастаться значимой деталью из жизни так почитаемого здесь Онегина. Он с удовольствием самолично напомнит об этом казусе самодовольному франту и с еще большим удовольствием полюбуется на его досаду и раздражение. Раз Евгений утаил сей факт от деревенских знакомых, значит, обнародование его скорой помолвки весьма покоробит героя. Модест и не сомневался, что пара местных девиц жаждет его внимания, а то уже мечтает и о замужестве со столичным гостем.

– В наше время все чаще имеет место любовь – тот странный порыв чувств, который я бы уж, скорее, назвал болезнью, но его весьма постоянно и неразумно предпочитают расчету и выгоде.

Модест лишь рассеянно покивал головой, соглашаясь, однако беседу не поддержал. Что хотел он узнал – и теперь раздумывал о своем. А потому хозяину дома пришлось самому продолжить рассуждения, чтобы заполнить паузу, грозившую стать неудобной.

– Завтра Ларины как раз устраивают свои традиционные вечера. Уверен, они будут вам рады. Вы к тому времени как раз отдохнете, и я с удовольствием вас познакомлю с нашим скромным деревенским обществом. Евгений Онегин бывает у них регулярно, у вас будет возможность поприветствовать его и обновить знакомство. – Петушков сделал паузу, дожидаясь подтверждения, что гостю подходит его план, и только после этого предложил альтернативу. – Или можем в честь вас собрать ужин здесь. Наши тихие и скромные посиделки, разумеется, не обладают ни блеском столичных балов, ни изысканностью или образованностью общества, но тоже смогут вас развлечь.

Между тем Петушков очень обрадовался, что его гостю понравилось именно предложение посетить Лариных. Тем самым он убивал двух зайцев сразу. Во-первых, утверждался выше в своих глазах, а также в глазах своих знакомых, приведя в дом интересного гостя. А во‑вторых, не обременял себя излишней суетой по поводу устроения праздника в честь приезда знакомца у себя. Суета эта требовала не только времени и забот, но и изрядных дополнительных трат, а траты Петушков Иван Иванович очень не любил. К тому же находил все эти балы и встречи, посиделки за чаем и гуляния с непременным фуршетом совершенно бесполезным переводом денег.

Глава 11

Татьяна закусила губу, не сводя глаз со старинных настенных часов, которые принадлежали еще ее деду. Если она выйдет около пяти утра, то минут за двадцать быстрым шагом дойдет до края опушки. Если ехать к Хохлатому холму, опушки не миновать. Она никак не сумеет проскочить мимо. Конечно, можно и самой проехаться на лошади, но тогда без помощи конюха не обойтись. Тут уж маменька узнает. И Оля. Вопросы начнут задавать, а то и с ней увяжутся. Лучше пешком. Прогулки поутру очень полезны для цвета кожи и фигуры. Самое лучшее время, когда роса витает в воздухе и прямо-таки впитывается в личико, делая его гладким да румяным.

Примерно так рассудила бы Оленька или еще какая нормальная девушка. А Татьяна взглянула на себя в зеркало и нахмурилась. Да, румяность ей бы не помешала. Бледная, словно туман, глаза безумные, губы дрожат, будто замыслила что-то преступное. От легкомысленной красавицы и следа нет. Отродясь у Татьяны не получалось быть смешливой и беспечной, смотреть открытым и лукавым взором. Много чего не получалось из того, что нравилось молодым людям: кокетничать, улыбаться, соглашаться и не спорить, слушать с большим вниманием всякие глупости. Только Евгений не такой. Он совсем другой. Он умный, добрый, понимающий. И ее слушал внимательно, и сам глупостей не болтал. Мнением других интересовался, а не только похвалы себе слышать желал.

«А мне прогулка поутру не помешает, – заключила она и отошла от зеркала. Села в кресло и тяжело вздохнула. – Ой! Кого я обманываю? Я же просто иду искать встречи с ним. Хочу увидеть. Очень хочу увидеть».

Дня три назад Милка, дворовая девка, ходила к своей тетке в деревню Онегиных и рассказывала, будто барин каждое утро по полям прокатиться выезжает. Сразу после рассвета. И возвращается к завтраку. Таня как услышала это, сразу все придумала. Она поутру отправится в лес. Ничего особенного, пойдет прогуляться и встретит его. Не захочет Евгений с ней разговаривать, так поздоровается и мимо проскачет. А повезет, так они вместе пройдутся.

И больше уже эта мысль не давала ей покоя. Казалось, так легко: выйди прогуляться и увидишь его. И Онегин ничего плохого о ней не подумает, они ведь случайно встретятся. Он гуляет на рассвете, она тоже.

Больше она ни о чем и думать не могла. Ее тянуло к Евгению. Никогда еще Татьяна не испытывала такой тяги к другому человеку. Хоть издалека на него посмотрит, а наверняка легче станет. Иначе сердце то бьется как заячий хвост об пенек, то замирает, того гляди остановится. Она желала видеть Евгения. Хотела рассматривать его лицо, четко очерченные губы, лучики морщинок, разбегающихся от насмешливых глаз, каждый волосок в пряди, спадающей на ровный гладкий лоб. Как же он был красив! Татьяна не видела ни одного мужчину, который был бы красивее его. Нет, она не могла ждать еще одного визита к ним. Это слишком долго. Да и придет ли он еще? Какие развлечения они могли ему предложить? Свое деревенское скучное общество? Он, наверное, и тот-то вечер выдержал с трудом. Смешные и глупые разговоры, простой ужин, ничего интересного.

Татьяна думала о них. Думала о себе самой – заурядной деревенской девушке, ни красоты, ни блеска, ни ума. Потом думала о нем – ярком светском красавце, желанном госте всех изысканных гостиных Петербурга. Что у них может быть общего? Ничего. Вместе с тем, казалось, Татьяна умрет, если не увидит его еще раз. Жизнь потеряет всякий смысл.

«Если не захочет разговаривать, проедет мимо», – в который раз убеждала себя Татьяна, вышагивая утром по мокрой траве. Ноги и подол платья уже намокли, солнце еще не грело, и по коже бежали мурашки. Она плотнее куталась в шаль и прибавляла ходу. Вон там, на краю поля ее будет видно со всех сторон. Он сразу заметит. Обязательно подъедет поздороваться. Сердце колотилось как сумасшедшее, будто Татьяна бежала навстречу своему счастью. Еще немного, и она окажется на заветной опушке. Она спешила, устремив взгляд к холму, на котором, согласно рассказам прислуги, любил резвиться их барин. Татьяна торопилась, смотрела вдаль, а не перед собой и не глядя вылетела из-за деревьев на тропу.

– Тпру! Стой! Черт!

Солнце в одно мгновение погасло, на нее пала тьма, над головой вскинулись копыта и махина конской грудной клетки. Татьяна завизжала и присела, закрываясь руками.

– Тпру! Стой, черт побери!

Копыта рухнули в траву рядом с ней, конь пошатнулся, подгибая передние колена, всадник перекосился на бок и вынужденно спрыгнул на землю.

– Черт бы вас побрал, Татьяна! Что вы тут делаете? Удумали изображать ведьму и насылать порчу на коней и их наездников? – вскричал Онегин, выпутываясь из стремени.

Его приветствие не отличалось любезностью, глаза и вовсе метали молнии и пылали от ярости. Неудивительно, ведь она столь неожиданно выскочила навстречу, что Евгений едва успел остановить коня и не задавить ее.

Не дыша от страха, неожиданности, неловкости и собственной глупости, Татьяна сидела в траве.

«Вот дура-то!» – ругала она себя.

Ей ли, неуклюжей и неловкой, устраивать случайные встречи? Как они только не убились оба! От страха, что Онегин мог слететь с коня и свернуть шею, ужас заполнил ее всю и превратил в неподвижное изваяние. Татьяна представила его бездыханным, лежащим на земле. Увидела, как жизнь покидает его прекрасное тело, лицо становится мертвенно-бледным, губы теряют цвет. Глаза мгновенно наполнились влагой, и одна за другой крупные слезинки покатились по ее щекам.

Евгений взирал на нее сверху вниз и думал о том, что странная она все-таки девушка. В какой-то книге он читал о плачущей в лунном свете статуе. Надо полагать, выглядела она примерно так же, как сейчас эта дурочка: не шевелится, не дышит, глазами не хлопает, только слезы рекой. Не упала бы в обморок! Татьяна выглядела такой несчастной, опечаленной и нелепой, что Онегину сделалось ее жалко. Злость отступила. К тому же все обошлось, никто не пострадал. Он сам даже не упал, а ловко спрыгнул с коня. Чего ж браниться-то, если ничего не случилось.

Евгений протянул ей руку.

– Из вас не получится ведьмы, как ни старайтесь. Ведьмы злорадствуют и радуются несчастьям, а вы того и гляди рухнете в обморок от страха.

Он рассчитывал, что шутка приведет ее в чувство, однако Татьяна продолжала сидеть неподвижно, поток слез не иссякал. Евгений покачал головой. Так не пойдет. Она и в самом деле вот-вот лишится чувств. Он наклонился, подхватил ее за подмышки и, легко подняв, поставил на ноги.

Татьяну захлестнуло волнение. Сердце подпрыгнуло и забилось быстрее. Ее обволокло запахом Евгения – ароматом фиалковых пастилок для свежести рта и мужского одеколона, щеку опалило жарким дыханием. Глаза оказались так близко, что Татьяну затянуло в эти два синих омута и в голове поплыл туман. Она ничего не видела, только собственное сердце стучало, пока его ладони скользили по ее плечам и рукам. Татьяне захотелось придвинуться к нему еще ближе, она склонила голову и уткнулась лбом в его грудь. Ноги подкашивались.

Почувствовав, что девушка пошатывается, Онегин не выпустил ее из объятий. Одной рукой держал за плечи, другой несильно стискивал талию. Потом, подняв двумя пальцами за подбородок, обеспокоенно всмотрелся в лицо.

– Вам плохо?

Только таких приключений ему не хватало спозаранку! Видимо, придется транспортировать девицу домой. Он бросил взгляд на коня, и бесстыжая скотина стремительно отошла от него, явно давая понять, что двоих не повезет.

– В ней весу-то как в баране! – прошипел, обращаясь к Козырю, Евгений, но в ответ услышал лишь недовольное фырканье.

Он устремил взор на Татьяну и терпеливо ждал, когда та возьмет себя в руки. Она, похоже, постепенно приходила в себя.

– Держитесь за меня, – предложил Евгений, разворачивая ее к дому. – Давайте тихонько пройдемся. Не торопитесь. Дышите. Сейчас станет лучше. Здесь просторно, дышится вольно.

Татьяна сделала неуверенный шаг, затем другой. Небо и луг слились в одно золотое марево. Ей чудилось, будто теперь она сможет дышать лишь только его запахом, а без него и вовсе задохнется. Онегин обхватил ее ладонь своими тонкими музыкальными пальцами, и по телу Татьяны раскатилась волна тепла, будя в ней водоворот таких чувств, которых она и не представляла в себе.

«Сейчас я умру, задохнусь от волнения», – подумала она, больше всего на свете желая, чтобы Евгений не отодвигался и не выпускал ее из объятий.

– Я не специально напугала вашего коня, – едва слышно прошептала Татьяна.

– Уж конечно, не специально, – насмешливо хмыкнул он. – Простите мне мою грубость. Я не ожидал никого встретить и уж точно обнаружить под копытами Козыря. Он не самый сговорчивый конь. Подчас им нелегко управлять. Я уже решил, что задавлю вас.

Татьяна быстро-быстро моргала и, кажется, уже могла дышать. Евгений выпустил ее талию, и она поняла, что сейчас он отодвинется на предписываемое приличиями расстояние. Татьяна в последний раз вдохнула его чарующий аромат, а когда он отошел на шаг, почувствовала себя немыслимо одинокой и несчастной.

Евгений что-то говорил, вроде бы расспрашивал, что она делает в лесу в такую рань. Татьяна уставилась на него широко распахнутыми глазами, и смысл слов доходил до нее с опозданием. Зато звучание его серебристого голоса доставляло необыкновенное удовольствие. Ласкало слух, словно звон колокольчика.

– Думаю, если вам впредь захочется прогуляться на рассвете, лучше это делать на лошади, – посоветовал Евгений, и улыбка обнажила его белоснежные ровные зубы.

Как Татьяну завораживала его улыбка! Она шла не разбирая дороги, потому что не могла отвести от него взгляда.

– Пожалуй, я обойдусь без утренних прогулок, – с трудом выдавила Татьяна.

Она не сразу осознала, что страстно хотела услышать из его уст приглашение прогуляться вместе. Например, завтра на рассвете. Она придумала бы какой-нибудь предлог для маменьки, может, даже солгала бы. А потому не сумела сдержать разочарованного вздоха, когда он произнес:

– Одобряю эту идею. Нежным барышням следует гулять в парке или по тротуару в сопровождении компаньонки или няни. Лес слишком опасен. Кочки, ямы, поваленные деревья. С конем будет тяжело справиться.

Няни? Евгений что же, думает, что она маленькая девочка? Она задохнулась, но на сей раз от возмущения. Открыла рот, собираясь рассказать, как умело скачет на лошади, берет барьеры, как прекрасно знает этот и все рядом расположенные леса и однажды зимой вытащила свою лошадь из проруби, в которую они угодили, но Евгений опередил ее:

– Отсюда видна ваша усадьба. Вы бы предпочли, чтобы я проводил вас до дома или распрощался здесь?

Онегин развернулся к ней, и они снова оказались очень близко, а его лицо отгородило от Татьяны весь мир. Из головы сразу вылетело все, что она хотела ему сказать. Татьяна просто любовалась им. Любовалась тем, какая у него гладкая фарфоровая кожа. Если придвинуться совсем близко, наверное, в его щеке можно увидеть свое отражение. Татьяна отшатнулась, поняв, что уже приподнялась на цыпочки и пытается прильнуть к нему. Что ж это с ней творится под взглядом Евгения Онегина? Она теряется, уплывает неизвестно куда, она не понимает, что делает и что говорит.

– Дальше я пойду одна, – пробормотала Татьяна, с трудом выбираясь из плена его глаз. И не заметила, как положила свои ладони на его скрещенные на груди руки. – Благодарю, что проводили.

– Пустяки. Не гуляйте больше по утрам одна. Так будет безопаснее и приличнее, – напутствовал Евгений, легко кивая ей на прощанье.

Ладони Татьяны соскользнули с его рук, а Евгений словно и не заметил этого. А мгновение спустя она шла к дому, медленно, не торопясь, силясь расслышать за спиной шорох его шагов по траве.

Какая же она идиотка! Стоило ли вставать чуть свет, стоило ли подстраивать якобы случайную встречу, чтобы выставить себя дурочкой, глупышкой, неуклюжим ребенком? Как все ужасно получилось! Что он теперь о ней подумает? Уж точно ничего хорошего или романтичного. Деревенская неловкая дурнушка! Не иначе.

Боль сожаления накрыла Татьяну, обида сжала грудь, ноги сделались деревянными, и она зашагала быстрее. Еще недавно она таяла в объятиях Евгения, и весь мир сжался до них двоих, а сердце затапливало счастье. И вот сейчас, когда пришло осознание, что на самом деле произошло, злость на саму себя вернула Татьяну из прекрасной сказки в жестокую реальность.

Маленькая деревенская дурочка! Что же еще?

Она сильно закусила губу, рассчитывая, что физическая боль заглушит боль сердечную и обиду. Встреча должна была стать прекрасной. Они бы провели время наедине, среди красивых деревьев, перед ними расстилался бы живописный луг, залитый рассветным солнцем. Ее рука в его ладони. Только вот все получилось хуже некуда. Татьяна сама все испортила своей неуклюжестью. Теперь он точно не приедет к ним. Никогда! Кто захочет вспоминать подобный случай? Она сама все испортила. И что теперь делать?

Глава 12

Еще несколько дней назад Татьяна была полна решимости. Замысел представлялся ей не только лучшим ответом на все вопросы, он казался единственно возможным продолжением событий.

Теперь же она не находила себе места. Словно беспокойный призрак, металась по поместью, пугая обитателей своим растерянным видом, вызывала озабоченность и настороженность у нянюшки.

Сама Татьяна сразу догадалась, что испытывает. Узнала это чувство. Бесстрашно его назвала. Оно грезилось ей в мечтах, представлялось в фантазиях. Теперь жило и росло в сердце, заставляя его то сладко замирать, то бояться всего, то сиять, словно звезда, то дрожать, как испуганный котенок.

Ночной горячки больше не повторялось, но спала Татьяна беспокойно, вздрагивала и пробуждалась от каждого шороха, от любого непонятного звука.

Ветер и мрак пугали ее, в них она видела предсказание беды, предчувствие какого-то несчастья. В мятущихся снах Татьяна оказывалась в водовороте своих чувств. Она представлялась себе тряпичной куклой, которую бросили в бурный ручей, вода и камни терзали ее, швыряли в разные стороны, били, толкали и грозили порвать на части. Она боялась. Она радовалась. Она мучилась и страдала. Она торжествовала и стыдилась. Одним словом, Татьяна любила.

Как же медленно тянулось время. Она бы подтолкнула стрелки часов, если бы это помогло. Когда уже наступит вечер и она снова увидит Евгения? Ленский обещал Оленьке, что Евгений приедет к ним еще раз. Заглянет как-нибудь вечером. Оленька радовалась столичному гостю, который вносил в их вечера блеск и очарование. Маменька удовлетворенно кивала, ведь это значило, что они были достаточно милы и воспитанны, раз он почтит их присутствием еще раз. И только Татьяна ждала его для себя. Просто чтобы увидеть.

Пусть Евгений придет еще раз. Она сможет тайком любоваться на него, запоминать черты, ловить каждый жест, каждый взгляд. Наблюдать, как он разводит руками, рассказывая о чем-то интересном, как довольно вскидывает подбородок, удостоверившись, что всеобщее внимание приковано к нему, как легким взмахом головы откидывает прядь со лба, как достает и убирает часы в карман, так и не взглянув на них. Уже сейчас Татьяне всюду мерещился его аромат. Еще сильнее, в этом она и вовсе боялась себе признаться, Татьяна мечтала оказаться рядом с ним, посмотреть в глаза, увидеть свое отражение в зрачках, замереть от прикосновения к своим плечам, ощутить его горячее дыхание на щеке, раствориться в крепких объятиях. Остаться там навсегда. Она представляла, как Евгений возьмет ее за руку и поведет за собой. Все равно куда. Она послушно пойдет.

Татьяна знала, что желает невозможного, что хочет того, чего хотеть нельзя. То, о чем не должна мечтать воспитанная благородная барышня, но не могла с собой ничего поделать.

Она смотрела на сестру, на сияющую и веселую Ольгу, которая буквально парила, не касаясь пола, щебетала без умолку, дышала полной грудью, явно чувствовала себя счастливой, любимой и любящей. Почему в ее, Татьянином, сердце это же прекрасное чувство отзывалась беспокойством и страхом?

Татьяна измучила себя так, что мир поплыл пятнами перед глазами, голова отяжелела и кружилась, ноги не каждый раз ее слушались. Жизнь сделалась невыносимой. Она нашла только одно решение – открыться Евгению. Не хватало мочи больше терпеть и выносить эту муку. Татьяна признается ему и все узнает. Конечно, она ни за что не сможет произнести этого, поэтому напишет письмо. Послание, в котором все объяснит, все откроет.

Ни один человек не способен полюбить вот так сильно и невозвратно, как она. Полюбить просто так, не рассчитывая ни на что взамен. Полюбить беззаветно, так, что даже крошечная искра интереса к себе сделает ее невообразимо счастливой. Ее любовь сделалась огромной, не помещалась в груди, рвалась наружу. Ею непременно требовалось поделиться. Татьяна не ждала ничего в ответ. Но, может быть, ее любовь удостоилась хотя бы крошечной взаимности? Где-то в глубине души слабой искрой теплилась призрачная надежда на взаимные чувства. При знакомстве Евгений не старался избегать ее общества, пошел за ней в сад, так смотрел на нее, внимательно слушал, интересовался ее чувствами и мыслями, держал ее руки в своих. А вдруг Татьяна ему тоже понравилась? Может же такое быть? Она хотела знать. Неважно, каков будет исход. Ей точно станет легче, если она будет откровенна и признается Евгению. Даже если потом все рухнет и он будет испытывать к Татьяне только презрение. Сейчас она хотела знать ответ.

Татьяна ждала его вечером. Ольга сообщила, что Владимир непременно будет у них, а в последнее время Онегин и Ленский стали неразлучны.

Луша, помощница кухарки, ходила по грибы и рассказывала, что баре вместе на лошадях гуляли. Еще кузнец из деревни Заимки подковывал лошадь Владимира, который направлялся в поместье Онегина.

Татьяна хотела еще раз увидеть его перед тем, как отдаст письмо. Свое заветное послание. Она исписала, наверное, сотню листов, и каждая версия вскоре рассыпалась пеплом в камине. Всякий раз слова на листе выглядели глупыми, выражающими не то, что Татьяна хотела сказать. Ей не хватало слов, ни русских, ни французских. Потом вдруг оказывалось, что письмо получилось похожим на письма Мальвины из любимого маменькиного романа Софи Коттен и все это вовсе не ее, не Татьянины слова.

Нянюшка нашла сажу в камине, который не разжигали с весны, и сразу же заподозрила неладное. Принялась внимательно присматриваться к своей воспитаннице и донимать ее вопросами. Татьяна отнекивалась, отмалчивалась, даже шутила, чем вызывала еще большую тревогу. Внимание няни не угасало, и Татьяна чувствовала себя под надзором.

Наконец влюбленная написала письмо и немного успокоилась. Чтобы оно не попалось на глаза Оленьке или няне, Татьяна носила его с собой. Постоянно. Но теперь еще сильнее боялась, что в самый ответственный момент ей недостанет решимости его отправить.

– Ты чересчур бледна, душа моя. – Нянюшка зашла к Татьяне перед самым ужином. – Может, лучше скажешься больной и не пойдешь к гостям? Отдохнешь?

– Нет! – ответила Татьяна столь поспешно, что даже человек, знающий ее намного хуже родной Филипьевны, заподозрил бы неладное. – Мне непременно надо поддержать маменьку. Иван Иванович Петушков приедет с гостем из столицы, и на маму это произвело большое впечатление. Она переживает, что наш салон становится по-настоящему светским, столичных гостей все больше, а блеска недостаточно.

Нянюшка поджала губы и прищурила один глаз, явно не веря подопечной, но спорить не стала. К тому же ее очень вовремя отвлекла Оленька, которая сегодня с большой тщательностью подбирала туалет.

– Мне нужна хорошая модистка. Лучше такая, которая работала в Санкт-Петербурге, – волновалась белокурая красавица. – Если мы поедем к сезону в столицу, у нас же совсем нет модных нарядов. Как мы предстанем в свете?

– Можно пошить там, – рассеянно предложила Татьяна, глядя на себя в зеркало.

Неужели она и впрямь так бледна? Или зеркало слишком мутное? Вроде бы маменька уже говорила, что в ее комнате слишком старое зеркало, посеребренное полотно помутнело и потрескалось. Пора менять. Не может же она быть такой бледной?

– Как бы мне хотелось пошить платье у мадам Цихлер! – всплеснула руками Оленька. – Я видела ее платья в «Модном телеграфе», только он за прошлый год и уже совсем не модный. Я хорошего роста и стройна… голубые глаза. Мне подошел бы голубой… Татьяна, ты меня слушаешь?

– Слушаю, – спокойно отозвалась та, не отводя взгляда от зеркала. – Ты очень хороша собой, такой красавице подойдет почти любой цвет.

В глубине души Татьяна знала, что виновато не зеркало. Она сильно встревожена, и поэтому бледна. Она воспользовалась методом, который подсмотрела у Оленьки. Защипнула кожу на щеке и хорошенько потрепала. Потом еще несколько раз пощипала щеки. Те порозовели, и легкая боль отрезвляющей волной проникла в сознание.

Татьяна решилась: она не отступит. Отражение в зеркале чуть больше напоминало живого человека, чем раньше. Она прижала руки груди, к лифу платья, за которым прятала письмо. Уже некуда отступать.

Долгожданный вечер наконец настал. Татьяна готовилась по взгляду, по словам, по жестам, возможно по стремлению подойти к ней поближе определить, померещился ли ей интерес Евгения к себе или нет. Крошечная искра надежды теплилась в ее сердце, и Татьяна надеялась разжечь ее, распознав намеки на ответные чувства. Но Иван Иванович Петушков привел гостящего у него Андрея Модеста, своего друга из Санкт-Петербурга, представлял его всем, требовал внимания. К тому же тот, как выяснилось, знаком с Онегиным. Хотя Татьяне показалось, что Евгений не рад видеть этого петербуржца.

Она робкой тенью стояла в уголке.

– Не ожидал вас встретить здесь.

Евгений выглядел почтительным и вежливым. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Ни следа недовольства или раздражения не проскользнуло на челе. Только кто-то хорошо его знающий мог заметить крошечную морщинку на лбу, выражающую неприязнь.

– Я тоже в изумлении, – ответил Модест. – Совместил дела и отдых, так сказать, приятное с полезным. Вот навестил давнего друга Ивана. – Петушков при этих словах зарделся от удовольствия. – Большой неожиданностью стало, что вы живете рядом.

– Мой дядя, – поправил Евгений. – Дядя жил неподалеку.

– Кстати, примите мои соболезнования. – Модест слегка поклонился, приложив руку к груди. – Ну или, между нами, поздравления. Довольны ли вы приобретенным наследством?

– Я давно свыкся с мыслью, что в конечном итоге останусь единственным преемником всех дел, начатых моими старшими родственниками, – проговорил Евгений в свойственном ему пренебрежительном и усталом тоне. – Для меня это скорее неизбежные хлопоты, нежели желанное приобретение. Так что никаких неожиданностей, все закономерно.

– Рад, что в ваших делах наблюдаются сплошные подъемы и приобретения.

Модест долго раздумывал, но так и не сумел определиться, как себя повести. Идея втихую подзуживать, исподтишка раздражая Онегина и выводя из себя, очень его прельщала и забавляла. Соблазнительно было стать этаким бесом, который имеет власть над душой баловня судьбы и на свой лад манипулировать его настроением, злить, дразнить. Или сразу оповестить всех присутствующих о предстоящей Онегину женитьбе, поведать об их споре и повергнуть местное добропорядочное и бесхитростное общество в ужас и возмущение? Заодно выкинуть Евгения из рядов желанных женихов для местных невест, что наверняка поумерит к нему внимание. А ничто так не злит франта, как отсутствие внимания к себе. Модест не смог оскандалить Онегина в столице – хотя бы скандалом в деревне себя порадует.

Он тянул время, юлил, выражался иносказательно, непонятно на что намекал. По мнению Модеста, он оставлял себе возможности присмотреться, выяснить положение вещей и уже после нанести Онегину удар. Однако в глазах новых знакомых он казался странным и нелепым. Впрочем, как переглядываются гости Лариных и смущенно опускают взоры, он не замечал. Только Татьяна видела, как хмурая туча наползает на лицо ее возлюбленного, хотя тоже не понимала смысла происходящего.

– С одной стороны, ваша семья понесла утрату. С другой стороны, вот-вот пополнится и приобретет новых родственников. А дальше и вовсе забурлит яркими красками и обогатится цветами жизни. Ох уж эта семейная жизнь! Вы, должно быть, не дождетесь ее радостей? – едва не пел он сладеньким голосом и дрожал от удовольствия, заметив в глубине синих глаз Онегина злость и раздражение.

Модест предпочел не огорчать себя размышлениями, задет ли Онегин его возможными знаниями, или просто вся его персона вызывает в том неприятные чувства.

– Но я бы на вашем месте поспешил в столицу, а то как бы не прийти к шапочному разбору. – Модест многозначительно скосил глаза в сторону.

– Вы что-то конкретное имеете в виду? – холодно уточнил Евгений.

– Не могу поручиться за достоверность… – протянул Модест и выдержал длинную паузу, рассчитывая на нетерпение Онегина. Но лицо того выражало только безразличие, и ему пришлось продолжить: – Поговаривают, князь Бакунин жутко приревновал свою молодую супругу к сыну, да так яростно, что запер ее дома и не выпускает. А сына жаждет стремительно женить.

– Отчего бы нет? – пожал плечами Онегин, прикладывая усилия, чтобы не выдать своего интереса. – Рано или поздно молодым людям надлежит вступить в брак.

– Говорят, юный Бакунин влюблен в вашу невесту. – Модест пристально вгляделся в его лицо, ожидая увидеть там удивление, раздражение, если повезет – злость. – Даже ухаживает за ней. Стать рогоносцем до того, как сделаться мужем? Интересно? – Андрей поиграл бровями.

– Отродясь не боялся соперников. Надо думать, вы в этом уже убедились, – произнес Онегин так, что вокруг заледенел воздух, и покинул Модеста, давая понять, что разговор окончен.

Татьяна стояла не шелохнувшись и едва дышала, внимательно следя за лицом любимого. Она не слышала беседы, но оторвать взгляда от Евгения не могла. Они обсуждали какой-то вопрос, который волновал Онегина. Он сердился и был раздражен. С Модестом они, пожалуй, не друзья. Даже не добрые приятели. Татьяна ни разу не видела, чтобы Онегина покидало беспечное и насмешливое настроение. Что такого сделал этот Модест, чем так разозлил ее любимого?

Татьяна с трудом перевела взгляд на нового гостя, когда их представили друг другу. Модест вел себя с ней вежливо и крайне обходительно. Это ее смутило. Она не желала сближаться с человеком, который не нравился Евгению. Только вот Модест буквально преследовал ее. Каждый раз, когда Татьяна отходила в сторону от основной компании гостей или от стола, оказывался рядом. Интересовался ее мнением по каждому неважному поводу, расспрашивал о деревне, присутствующих здесь гостях и о ней самой.

Татьяна что-то отвечала, а сама искала глазами другого. Как Евгений посмотрит на нее, ведущую разговоры с Модестом? Наверное, ему это не понравится. А Модест все докучал ей своим вниманием. И чего он к ней прицепился?

Увы, Евгений не смотрел на нее. Татьяна ни разу не смогла поймать его взгляд. Он беседовал с Ленским, потом возле него крутился Петушков, а затем Онегин и вовсе распрощался и ушел. У Татьяны так и не получилось поговорить с ним. Она понимала, что и ей лучше покинуть гостей, она все равно растеряна, отвечает невпопад, не в состоянии выдавить из себя улыбку. На нее будто опустили непроницаемый купол, отгородив ото всех.

Пусть Татьяну выручила ее обычная молчаливость, ведь никто не ждал от нее смешливости или говорливости, но мать и сестра все же заподозрили неладное и встревоженно косились на нее. Прасковья выяснила украдкой, не болит ли у нее чего, и после рассеянных ответов, кажется, больше рассердилась, чем успокоилась. Затем потребовала проявить к Модесту почтение и вежливость, но Татьяна оторопело избегала нового гостя, не понимая, зачем он к ней так внимателен.

В конце вечера она и вовсе сникла, поняв, что Евгений больше к ним не придет. Хотя бы потому, чтобы больше не встречаться с гостем Петушкова. И Ленский ни за что не сможет его уговорить.

Тем хуже для нее. Татьяна решила открыться ему? Пора это сделать. Завтра же она отправит свое письмо, свое признание.

Решимость придала ей твердости и спокойствия, впервые за долгое время Татьяна спала крепким сном. А может быть, она просто устала от переживаний и водоворота эмоций.

Глава 13

Евгений чувствовал себя вулканом, который с трудом сдерживается, чтобы не скинуть с верхушки камень и не выплеснуть из себя пылающую ярость. Вот и надо было этому Модесту оказаться здесь! Какого лешего он притащился? Зачем? Онегин не находил ни одной причины Модесту приехать в деревню, да и какое ему до этого дело? Ему неприятно видеть этого прохвоста в одной гостиной с собой! Как он смел отпускать бесстыдные и скабрезные намеки на предстоящую помолвку? Этот человек вызывал у Онегина неприязнь, досаду и жуткую злость.

– Ты раздраженный и рассеянный. – Ленский поудобнее устроился на низком диванчике, и с явным удовольствием вдохнул аромат свежесваренного кофе. – Я еще вчера понял, что тебя этот Модест выводит из себя. Никогда еще не слышал, чтобы ты столь презрительно обращался с человеком.

Владимир, как всегда, был в прекрасном настроении, бодр, улыбчив и непосредственен.

Евгений же, словно ветер меж деревьев, метался по собственной гостиной, задевая широкими полами халата ножки стульев и вазы с цветами, свозя ворс недавно постеленного ковра. Он распорядился достать из кладовых, проветрить и расставить по дому множество найденных у дяди весьма приличных и даже роскошных предметов интерьера: штор, картин, ваз и ковров, да ту же оттоманку в турецком стиле, которая так полюбилась Ленскому. Получилось если не изысканно, то весьма симпатично и даже модно. Только вот сейчас все это его не радовало.

– Меньше всего я ожидал увидеть здесь его, этого Модеста, – проворчал Евгений. – Явился непонятно зачем. Называет меня своим другом! Какой он мне друг? Мы вовсе не якшались, если не считать одного неприятного инцидента. – Онегин вздохнул и помотал головой – Прости, я забыл о прогулке. Плохо спал. Поздно встал.

– Мелочи. И погода сегодня пасмурная, того гляди, дождь польет, – легко отмахнулся Владимир. – Я как тебя у нашего валуна не встретил, сразу догадался, что ты остался дома. – Он довольно улыбнулся. – К тому же я не прочь подкрепиться. Из дома уехал рано, без завтрака, так что предпочтительнее поесть, а не скакать на голодный желудок по полям. Твоя кухарка печет великолепные булочки со взбитыми сливками. Я не могу от них отказаться.

Вскоре Евгений уже улыбался, наблюдая за тем, как Ленский уплетает одну булочку за другой, щедро сдабривая их взбитыми сливками и сахарной пудрой.

– Строго говоря, это должны быть маленькие булочки из заварного теста со сливочным кремом внутри, профитроли называются. Но Глафира не видит принципиальной разницы в размерах, и в тесте тоже, так что в ее понимании это они и есть. Зачем портить, как она выражается, хорошую булочку, делая из нее комочки?

– Они восхитительны! – хихикнул Ленский. – Моя мать говорила, главное сдоба, она либо хороша, либо нет, а кремом облить – невелика забота.

Евгений уже успокоился, взял себя в руки, мысленно отметив, что друг на него весьма благотворно влияет.

– Хорошо, что ты приехал ко мне. Я рад. Ты унял мое раздражение и развеял тоску.

Он тоже уселся за стол и первым делом, выпив кофе без сахара, черного и крепкого, принялся за добротную порцию яичницы. Сосредоточенно жуя, он замер на мгновение, когда с удовлетворением отметил, что мысли снова вернулись в привычное русло, а потом изрек:

– Наконец-то мне готовят нормальные завтраки и не тайком.

Но Ленский не пожелал оставить раздражающую хозяина дома тему и поинтересовался:

– Что это за Модест? Откуда он взялся? Ты знаешь его по Петербургу? Он об этом упомянул раз пять.

Владимир задавал вопросы легко, как бы между делом, желая поддержать беседу, но Евгений с улыбкой обратил внимание, что друга разбирает любопытство. Все-таки деревня не слишком щедра на события, любые мелочи кажутся важными. В общем, он и не видел смысла что-то скрывать.

– Да, мы знакомы по Петербургу. Имеем общих приятелей. Знаешь, Петербург не такой уж и большой, если присмотреться. Все так или иначе имеют общих знакомых, – начал Евгений. – Мы разных кругов и разных интересов. Модест – игрок. Насколько я помню, не очень везучий и даже имеет ощутимые долги. Но по сути, нас ничего не связывает.

– А женщины? Вчера он был весьма любезен, кажется, со всеми дамами у Лариных. Даже почтенная Анфиса Харликова удостоилась его внимания. То-то она пребывала в удивлении. – Ленский смешно вытаращил глаза.

Онегин засмеялся.

– Это, кстати, очень странно. Я не припомню, чтобы Модест слыл дамским угодником, – пожал плечами он и медленно покивал головой, размышляя. – Вроде как ничего, кроме карточного стола, его не занимает. Никаких других интересов. Тем страннее, что он оказался другом Петушкова. Тот ярый противник такого вида развлечения как…

– Как неэкономного и расточительного, – со смехом поддакнул Владимир.

Друзья расхохотались во весь голос.

– Не знаю, воля случая это или все-таки чей-то злой умысел, но нас с Модестом столкнула жуткая глупость и недоразумение…

И Евгений поведал всю историю спора с самого начала, с ложи графа Полудина.

Рассказывал он спокойно и без интонаций, правдиво и без утайки подробностей. Не жалел себя, не рисовал себя пострадавшим или обманутым. В который раз вспоминая этот случай с кем-то или сам с собой, он, кроме глупости, ничего в произошедшем не находил.

– А вы в Петербурге не скучаете! – глаза Ленского приобрели размеры хорошего яблока, не меньше. – И ты теперь вынужден жениться на Лизавете Строгановой?

На первый взгляд, сложившаяся ситуация действительно потрясала воображение: спор на юную барышню, угроза жуткого скандала. Впрочем, Онегину везло. Ничего не всплыло, сплетни не разошлись по столице, не вызвали пересудов и дальше тех, кто и так был свидетелем спора, не пошли. Не женитьба волновала Онегина сильнее всего. Он искренне рассчитывал, что помолвка сама отменится под каким-то предлогом, тем более глупец Модест похвастал, что в семье Бакуниных скандал и отец надоумил сына поухаживать за Лизой. Может, все еще сложится, как хотел Онегин. К тому же оказаться брошенным женихом Евгения вообще не смущало. Лишь бы жениться не пришлось. Но этого он не стал говорить Ленскому.

– Не знаю. Скорее всего, да, женюсь, – честно признался Евгений. – Если я отменю помолвку, этот спор снова вылезет наружу, а граф Строганов не тот человек, с которым стоит ссориться. – Он беззаботно улыбнулся. – Сначала следует вернуться в Петербург, а дальше разберемся. В конце концов, все когда-нибудь женятся. Так, пожалуй, Лизавета Строганова получше других будет. – Евгений снова раздраженно дернул плечами. – Но вот отчего этого Модеста принесло сюда именно сейчас? Совпадение? Что-то их многовато стало. Думаю, у него есть причина.

– Может, это чей-то злой умысел? – предположил Ленский. – И то, что он спор затеял, и то, что теперь приехал проведать, как у тебя дела?

Евгений пожал плечами.

– Кому это нужно? Ума не приложу. И, если честно, не желаю об этом думать. Мне вообще кажется, что он занял слишком большую часть моих мыслей, слишком регулярно всплывает в разговоре. Много времени ему уделяем и много чести. Это мне не нравится даже больше, чем совпадения.

Владимир смотрел на друга одновременно с удивлением и восхищением. Ему самому явно недоставало хладнокровия и рассудительности Онегина. История, которая его никак не касалась, взволновала, переполошила все сознание. Он и представить не мог, какие эмоции испытывает Онегин. Хотя друг выглядел, как всегда, безразличным и насмешливым, будто его самого не волновали ни помолвка, ни предстоящая свадьба, ни скандал, который мог разразиться в Петербурге.

– О! У меня есть отличная идея! – вдруг вспомнил Ленский. – Поехали завтра в балаган. Он уже неделю стоит в деревне Харликовых, она по местным меркам самая большая в округе и с площадью. Здесь недалеко. Вот и развлечемся!

– Нет-нет! – рассмеялся Онегин. – Скоморохи и петрушки? Помилуй, Владимир. Я каждый год заболеваю простудой, как по расписанию, лишь бы пропустить масленичные гулянья, а ты хочешь, чтобы я добровольно отправился смотреть цирк?

– Ну, поехали же! – принялся уговаривать Ленский, уже настроенный на поездку. – Кроме представления и скоморохов, приехали самые разные лавочники, итальянские торговцы и даже индийские! Посмотрим диковинки! Может быть, тебе что-то понравится.

Евгений закатил глаза.

– Даже не уговаривай!

– Кто ездил, все остались довольны, – заверил Ленский. – К тому же там есть лавка с книгами и писчими принадлежностями. В нашей деревне не так просто раздобыть перья и хорошую бумагу. Я не могу такого пропустить. А ты наверняка перечитал все здешние фолианты, тебе точно хочется чего-то новенького.

– Нет! – решительно отказался Евгений.

Однако уже на следующее утро ни свет ни заря тащился с Ленским в деревню Харликовых. Его недовольный вид и ворчание должны были стать укором Владимиру, но, получив свое, а кроме того пребывая в уверенности, что поездка и балаган развлекут друга, тот не утратил хорошего расположения духа.

– Сегодня будет отличный день! – радовался Ленский.

– С чего бы? – Онегин состроил недовольную физиономию. – Дождь моросил всю ночь, небо серое, на солнце и намека нет.

Ленский буквально сиял, радуясь поездке. Ему самому впору было заменять солнце. Но сегодня даже счастливый вид друга Онегина не радовал.

Они привязали лошадей у трактира и вошли через ворота без забора, обозначавшие вход на ярмарку. Тоже неимоверная глупость, проходить под перекладиной на двух столбах, когда можно спокойно сделать это рядом!

Все оказалось еще хуже, чем Онегин мог себе представить. Толпа собравшихся людей раздражала суетливостью и гамом. Откуда только взялись? Со всех окрестных деревень, что ли, съехались?

То и дело со всех сторон доносилось:

– Митька, здоров! Давно не виделись!

– Барин, купи шальку для барышни!

– Семен! Семен! Сюда иди! Погляди чего!

Евгению чудилось, будто за него все цепляются, толкают, норовят наступить на ногу. С одной стороны несло кислым пивом, с другой – какими-то душными забористыми духами, с третьей – до тошноты дурманили пряности, что-то жирное и черное палили на костре, из-за чего дым столбом стоял до неба.

Ленский, словно ребенок, попавший на кондитерскую фабрику, метался между лавками, то и дело демонстрируя другу «интересную штучку», которую обнаруживал у понаехавших торгашей. То какие-то колокольчики, то примитивную фигурку слона. Они невольно приближались к сцене, где разыгрывалось главное действо, ради которого сюда съезжался люд.

Мужик в красном колпаке и девица в рыжем парике так горланили, что перекрикивали толпу. Людей вокруг стало еще больше, и Евгений уже не контролировал свое перемещение, его теснили дальше. Ор становился еще громче. Онегину сделалось дурно при одной мысли, что он сейчас попадет в самую гущу толпы у сцены.

– Пожалуй, с меня хватит! – Евгений глубоко вздохнул и, работая локтями, ринулся прочь.

– О, господин Онегин, не ожидал встретить вас здесь, – прозвучал совсем рядом любезный голос Петушкова.

– Я и сам удивлен, что я здесь, – буркнул Евгений.

Если мгновение назад он был убежден, что хуже этого балагана с ним ничего случиться не может, то мысль в придачу к Петушкову повстречать сейчас Модеста повергла его в ад.

– Вы один здесь? Без вашего гостя? – сразу уточнил Онегин, решив не тянуть с неизбежным.

– Да, в одиночестве. Андрей, кажется, предпочел компанию Петра, и, на мой взгляд, то сложилось к лучшему.

– Это вам действительно повезло, – неразборчиво пробормотал Евгений. – Хорошо, что Зарецкий его отвлекает. Только денег в долг не давайте.

– Денег в долг? – захлопал глазами Петушков, а Онегин мысленно отметил, как все-таки деревенские наивны, даже самые предприимчивые.

– Как вам балаган? – переменил он тему, оставив Петушкову самому додумывать смысл сказанной фразы.

– Я собирался одним глазком взглянуть на сей балаган и, собственно, не нашел ничего любопытного. – Иван Иванович принялся долго и скучно разглагольствовать о своих делах, а в конце все-таки вынес вердикт: – Сущее безделье. Не зря церковь наша святая осуждает сие действо. Слышали, как говорят? Скоморошья потеха – сатане на утеху.

Онегин, который прекрасно обходился и без этих сведений, хмыкнул. А после махнул Ленскому, который искал его взглядом от подиума факира, приготовившегося плеваться огнем. Жутко воняло керосином. Онегин приложил носовой платочек к носу и кивнул Петушкову. Скорее всего, его сочтут грубым и неучтивым, но это не имело никакого значения. Евгений быстрым, насколько возможно, шагом отправился прочь. Ему в спину что-то там бормотал Петушков – и, кажется, окрикнул Ленский.

– Хорошего понемногу, – буркнул Онегин, покидая ярмарку.

Люди почти рассеялись, и Евгений уже мог дышать полной грудью и убрать от носа платок. Он почти достиг тех нелепых ворот, свобода уже виднелась на горизонте, как совершенно неожиданно подъехали телега и разбитая кибитка, загруженные молодыми парнями и девками. И как их столько поместилось на эти две на ладан дышащие повозки? Ребята буквально гроздьями свешивались по краям – и уже пребывали в угарно удалом настроении: горланили песни, шутки, громко ржали и толкали друг друга. По всей вероятности, крестьянская компания расступится перед хорошо одетым и явно знатным барином, но Евгению совершенно не хотелось идти через развеселую толпу.

Он раздраженно скривил губы, проклиная Ленского за то, что тот затащил его в этот кошмар, и повернул вправо. Проследовал узкими рядами между повозками, потом мимо каких-то построек – и добрался до домов. Теперь выход с этой дурной площади ему загораживали какие-то сараи, пришлось обходить их.

Он уже почти достиг дороги, когда до него донесся крик. Евгений нахмурился, прикидывая, что это может быть. Он явно слышал звуки борьбы и хриплые возгласы. Что это? Кто-то дерется? Совсем рядом с толпой народа? Скорее, стоило ожидать драки прямо в балагане. А всхлипы и крик были явно женские. Евгений не успел опомниться, возня стала громче и перед ним предстала неприятная картина. От неожиданности он оторопело замер на месте.

Три грязных бородатых мужика, замызганных и облезлых, в драных и перепачканных простых рубахах и лаптях, окружили юную барышню. Бродяги и нищие, каких всегда полно рядом с балаганом, шипели и причмокивали.

– Ну не убудет, поди, с тебя!

– Да не ерепенься, тебе понравится! Сейчас всем хорошо станет!

Один уже схватил девушку и завел ее руки назад. Другой шарил по телу лапищами, раздирая на ней накидку и платье.

– Дотрепыхалась, птичка! – Третий потирал руки и медленно, предвкушая удовольствие, двигался к дружкам и одновременно развязывал портки.

Евгений вздохнул. Ввязываться в инцидент не хотелось. Какие-то забулдыги схватили такую же, не самую приличную девицу. Какое ему дело? Он что, герой или спаситель? Он испачкает, а то и порвет одежду, уделает в грязи обувь. Его и так изрядно потрепали в толпе. Зачем ему это? Пусть развлекаются как хотят.

Евгений уже развернулся на каблуках, собираясь уйти, пока его не заметили.

Девица дергалась, не сдаваясь, а бандиты держали крепко. Ее платье сильно перепачкалось в грязи, видимо, до этого она упала, а растрепавшиеся волосы пеленой свисали вперед. Когда Евгений бросил на компанию последний взгляд, девица вскинула голову, пряди откинулись назад и открыли лицо.

«Татьяна Ларина! – Онегин остолбенел. Изумление вытеснило все остальные мысли. – Не может быть! Она-то тут откуда?»

Немного оправившись от удивления, он рванул к бродягам. Первый удар хлыста пришелся ровно по роже уже спустившего штаны урода, который обернулся на шум. Тот неловко дернулся и повалился в сторону. Поскольку на размах хлыста не оставалось места, а Татьяна стояла слишком близко, второму досталось рукояткой с металлическим наконечником. Он схватился за разбитые в кровь лоб и глаз и согнулся пополам, получив от Евгения ногой в живот. Оставшийся злодей выпустил добычу и пятился назад, что-то шамкая губами. Ему дважды крест-накрест попало хлыстом, потому что Татьяну Онегин уже успел притянуть к себе. Кровь брызнула в разные стороны, заливая лицо и рубашку бандита, кнут впечатляюще рассек кожу.

Едва столкнувшись с отпором, бродяги и не помыслили нападать – наоборот, поползли прочь. Все закончилось в несколько мгновений.

Евгений держал спасенную девицу за талию, прижимая к себе, а она безжизненно повисла на его руке. Татьяна медленно подняла на него затуманенный взор и тут же потеряла сознание, а Евгений так и не понял, узнала она его или нет.

В последнее мгновение жизни Татьяна очутилась в объятиях возлюбленного. Пусть ей это только привиделось, пусть это лишь грезы, но она умрет счастливой. Татьяна блаженно улыбнулась.

Сегодня с ней случился жуткий, отвратительный кошмар. Грязные лапищи грубо хватали ее, зажимали рот и шарили по телу. Над ней скалились беззубые улыбки. Ее тошнило от отвратительной вони из их ртов, пота и перегара. Она рвалась, сопротивлялась, хотела кричать, но во рту пересохло, а язык стал ватным. Она почувствовала удар в висок, и в глазах потемнело, а все звуки затихли. Чудилось, будто по ужасным мордам расползлись кровавые полосы и на Татьяну полилась чья-то кровь. Наверное, ее. Ее рвали на части, но она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала.

А потом ей стало очень хорошо и радостно. Евгений смотрел на нее своими сияющими синими глазами. Стоило умереть, чтобы навсегда остаться в его объятиях. Ведь если Татьяна увидела его в последний момент своей жизни, значит, будет видеть его на том свете всегда?

Вот только он хмурился. Зачем? Неужели сердится? Чем-то недоволен? Это немного грустно, ведь Татьяна так любила его белоснежную насмешливую улыбку. Впрочем, ей все равно сейчас было так хорошо, сладко и восхитительно! Евгений даже пах по-настоящему. Она четко улавливала волшебный запах фиалок и горьковатый аромат одеколона.

– Татьяна! Таня!

Ну уж нет. Она не собирается никуда улетать из своего сна. Если уж умерла, то останется здесь. Не заманишь ее никакими небесами и раем. Ее рай тут, в объятиях возлюбленного.

Она почувствовала боль на щеке. Не сильную, но ощутимую. Потом еще раз.

– Давай же, открывай глаза!

В сознание проникли какие-то звуки. Похоже, где-то играла музыка. Как хорошо, что его лицо не исчезло!

– Евгений! – прошептала она. – Вы со мной?

– Да уж куда деваться? – недовольно проворчал он. – Если вы не перестанете попадать в переделки, мне придется ходить за вами охраной.

Татьяна захлопала глазами, ничего не понимая.

– Как вы только не убились до того, как я приехал в деревню? – продолжил выговаривать ее любимый, явно пребывая в плохом настроении.

Он жестко тряхнул Татьяну за плечи, и она наконец-то полностью пришла в себя.

– Я… вы? Что случилось?

Медленно оглядывая подворотню, Татьяна ощущала запах помоев и плесени. Как выяснилось, она полулежала на тюке каких-то тряпок вперемешку с соломой, а над ней с суровым недовольным видом склонялся Евгений.

– Вообще-то, это мне впору спрашивать. Какого лешего вы делаете на задворках чужой деревни в обществе нищих и бродяг? – довольно резко и даже с неприязнью прошипел он на Татьяну.

– Почему нищих и бродяг? – спросила она – и только после вспомнила, что случилось.

– Вот уж не знаю, почему вам приглянулась их компания. Но именно из их лап вас пришлось вытаскивать.

– О боже! – Сердце замерло и внутри все похолодело. – Чего же они хотели?

– Да уж известно чего! – Евгению не понравилось приключение, а потому он и не думал вести себя любезнее. – Явно не ваш кошелек с мелочью.

Вздрогнув, Татьяна схватилась за талию. Когда же обнаружила, в каком состоянии ее платье, быстро прижала руки к груди, поскольку пуговицы отлетели, а из разодранного выреза виднелась нижняя рубашка и лиф под ней. Увидев перепачканную кровью ткань, она провела по лицу, и на пальцах тоже осталась кровь. Один рукав был разорван, второй и вовсе отсутствовал.

В отличие от ее наряда, одежда Онегина оставалась чистой, безупречно отглаженной, и даже булавка в шелковом галстуке сидела ровно. Ни капли крови или грязи. Словно они к нему не прилипали, как ни старались. Длинная прядь спадала на высокий лоб – так ровно и аккуратно, словно он только что причесался. Евгений выглядел так, точно не бился с бандитами, а только что отошел от гардеробного зеркала. А Татьяна опять предстала перед ним замарашкой, теперь еще оборванной и побитой. К тому же она чувствовала вкус крови во рту, разбитая губа болела, висок саднило, щипали царапины на пальцах рук.

– Мы с Ольгой приехали. И с Настасьей, вдовой папиного друга. Она нас и отпросила у маменьки посмотреть на балаган, – принялась объяснять Татьяна, но получалось нескладно, слова как будто не шли с языка. – Я на минутку заглянула к Прасковье, тетке нашей Филипьевны, гостинчик от няни передала. Она здесь недалеко живет. А когда уже возвращалась, наверное, заблудилась… или что-то перестроили. Раньше здесь по-другому было.

Татьяна огляделась вокруг и закусила губу. Ну она никак не могла здесь оказаться! Ну как такое случилось?

Евгений смотрел изумленно и с издевкой.

Татьяна тихо заскулила, осознав, что очередная встреча с юношей, которого она любит, на которого хочет произвести хорошее впечатление, проходит в какой-то грязи, в жутких, ненормальных условиях. Она должна представать перед возлюбленным красивой, ухоженной, утонченной, а вечно получается какой-то оборванкой, обляпанной грязью, в неловкой, отвратительной ситуации. Неуклюжей, перепуганной и на грани обморока. Хотя нет, на сей раз и в обмороке.

– Вас маменька не учила, что приличные барышни не шастают по подворотням в одиночестве?

По всей видимости, к Евгению возвращалось обычное насмешливое настроение. Только вот смысл сказанных им слов поверг Татьяну в ужас.

Она нарушила все правила приличий для молодой девушки. Еще бы ему не подумать, что она бесстыжая и непристойная девица. Она себя опозорила! Самое ужасное, что может произойти с девушкой, почти случилось у него на глазах. Татьяна вскочила, в панике осознав, что ее поведение недопустимо и непростительно. Что же она натворила? Как такое случилось? Как она будет с этим жить? Он теперь и не взглянет на нее. Кому захочется с такой, как она, общаться?

Слезы подкатили к горлу. Сердце билось, словно церковный колокол. Татьяна задыхалась от ужаса. Она уже видела побледневшую от стыда мать, укоризненно смотрящую Ольгу. Уже сейчас Татьяна пылала в огне позора.

Ей надо немедленно вернуться к экипажу! Ольга и Настасья не уедут без нее. Наверное, ее уже ищут. А она в таком жутком виде. Что она скажет? Как все объяснит?

Татьяна прошагала вправо, затем влево, потом вернулась. Встретилась взглядом с Онегиным. Тот наблюдал за ней с любопытством, вскинув брови и скривив рот в насмешливой улыбке.

– Не понимаю, отчего вы заметались, словно птичка в клетке. Хотя это значит, что вы точно пришли в себя, – хмыкнул он, вставая и легко отряхивая несколько соломинок с панталон, буквально сиявших белизной в тени, которую создавали стены построек.

Татьяна поискала глазами свою накидку, желая хоть как-то укрыть полуголую грудь. Ее нижнее белье было выставлено напоказ, и Евгений пялился на нее без зазрения совести. А чего уж стесняться? Она почти падшая женщина. На нее теперь только так и можно смотреть – с презрением и неприязнью. Должно быть, она ему противна. Из-за нее он попал в гадкую ситуацию. Татьяна отмела мысль, что бандиты могли накинуться и на него, он мог пострадать, быть ранен или убит. Нет, об этом она не будет сейчас думать, иначе снова упадет в обморок. Тогда Евгений уж точно ее возненавидит.

Татьяна вздохнула, стараясь сдержать рыдания, и ткань на груди с треском разошлась окончательно. Она схватила остатки в порыве стянуть их, но это оказалось абсолютно бесполезно. Это стало последней каплей, и она расплакалась.

– Татьяна, ну что вы, – тихо и устало протянул Онегин, притягивая ее к себе и кладя ее голову себе на грудь.

Она зашлась рыданиями.

– Все это неважно. Всего лишь мелочи и глупые предрассудки, – принялся уговаривать он, поглаживая Татьяну по затылку и по спине. Его голос звучал уверенно, нежно и успокаивающе. – Вы остались живы. Вам не причинили никакого вреда. Мне страшно представить, что случилось бы, если бы я не свернул в эту подворотню, если бы не услышал вашего писка. Кстати, почему вы не кричали? Почему громко не звали на помощь?

– В горле пересохло. Я думала, им деньги нужны. Кошелек отдала сразу. А потом догадалась, что они удумали, и не смогла уже ничего крикнуть, – пролепетала Татьяна. – Да и кому кричать?

– Все-таки непонятно вы рассуждаете, – покачал головой Евгений.

Татьяна подняла голову. Слезы и грязь с ее рук размазались по его галстуку и жилету. От Онегина отскакивали пылинки, грязь не смела порочить его безупречную внешность. Даже в борьбе с бродягами его волосы остались лежать теми же ровными прядями, которые он уложил с утра. Но стоило Евгению столкнуться с Татьяной, она приводила его одежду в негодность. Заляпывала грязью, а сегодня еще и кровью, мяла, сжимаясь в его объятиях, заливала все слезами.

Она уткнулась носом в грудь Евгения и тихонько вложила ладонь в его руку. Татьяна ожидала, что сейчас Евгений оттолкнет ее и больше они никогда не увидятся. Ни один нормальный человек не захочет встречаться с девушкой, которая вечно притягивает неприятности. Однако Евгений не отталкивал. Продолжая утешать, рукой собрал мешающие пряди и откинул Татьяне за спину. Осторожно погладил ее по щеке, стер оставшуюся слезинку. А потом запустил руку в ее волосы, притянул к себе и поцеловал.

Сердце перестало биться, мир вокруг рассеялся, Татьяна закрыла глаза и полетела с обрыва. Теплый воздух держал ее, ласкал, не давал упасть и дарил блаженство. По телу растекалось тепло, что-то небывалое творилось с ней. Она не сразу осознала, когда Евгений отстранился. Но стоило открыть глаза, и его синий взгляд заполонил весь ее мир.

– Ну вот! Кажется, вы окончательно пришли в себя, – спокойно произнес он. – Перестаньте переживать. У вас нет и малейшего повода плакать. Все обошлось. Вы переоденетесь, отдохнете, выпьете горячего чая, и это происшествие станет казаться выдумкой, кошмарным сном. А потом и вовсе забудется. Не думайте, не вспоминайте, не перебирайте в памяти деталей, и мозг очень скоро вытолкнет неприятный инцидент из вашего сознания. Я всегда так делаю. Стоит только сосредоточиться на чем-то другом, сделать усилие и прогнать дурные мысли, как неприятность тускнеет и рассеивается вовсе.

Татьяна медленно кивнула.

«Вот уж нет, – подумала она. – Этого я не забуду. Ни за что».

Ведь кроме ужасного нападения, кроме тех страшных грубых бродяг, было еще чудесное спасение и вот сейчас – поцелуй. Евгений обнимал ее, Татьяна уютно нежилась в его объятиях, впитывала его запах, шепот и слова утешения. Ей хотелось пошевелиться, поерзать и прижаться еще ближе, но она боялась, что Евгений отодвинется и волшебство исчезнет. Татьяна не дышала, замерла, мечтая как можно дольше побыть рядом с ним. Однако Евгений все же отстранился, и Татьяне почудилось, будто ее душа отделилась от тела и осталась возле него.

– Я испортила вашу одежду, – пробормотала она.

– И я ничуть не переживаю по этому поводу. Одежда чистится, чинится, покупается новая, а вот жизнь и честь бесценны. Главное, что вы остались живы. – Евгений вновь насмешливо улыбнулся.

Как Татьяна любила эту улыбку! От нее все вокруг делалось простым и неважным – и только они здесь и сейчас имели значение. Своей беззаботной улыбкой Евгений словно бы потешался над самой жизнью. Она подкидывала неприятности и задавала сложные задачки, а Онегин лишь смеялся: «Глупости! Ерунда!»

– Оставьте в покое свое платье. Его не стянуть руками. – Евгений снял с себя сюртук и накинул ей на плечи. – Вашу накидку они прихватили с собой, или следует искать ее где-то в грязи. Поверьте, мой костюм вам идет ничуть не меньше. В столице давно существует мода, согласно которой дамы надевают некоторые предметы мужского туалета. – Он застегнул на Татьяне пуговицы. – Все? Так вы чувствуете себя лучше? На ваш взгляд, вы достаточно прикрыты?

Она лишь кивнула.

– Тогда пойдемте искать ваших и Ленского.

Евгений взял ее за руку и повел на оживленную улицу, а Татьяна с грустью обернулась на темень проулка. Она совершенно не запомнила тех ужасных мужиков, не помнила страха и ужаса, которые испытала в их руках. Перед ее мысленным взором в этом проулке стояла пара людей, сплетенных в объятиях, словно в коконе из собственных чувств, и укрытая от всего мира. Пожалуй, в этой подворотне ей было хорошо, как нигде. Рядом с ее Евгением. Ведь Татьяна могла называть его так? Евгений ведь принадлежал ей, потому что Татьяна его любила. Она любила, а все остальное не имело значения. Сейчас Евгений был с ней. В эти самые мгновения.

Татьяна прикрыла глаза и сосредоточилась на своей руке, которую он держал, увлекая за собой между каких-то телег, мимо людей. Внутри растекалось тепло, волной поднимаясь к ее сердцу, оно грело ее и заставляло блаженно улыбаться. Татьяна хотела раствориться в его прикосновении, в близости их тел. Вот так идти ей тоже нравилось. Евгений бы держал ее за руку, а она бы шла за ним и шла.

Однако вскоре ее счастье и умиротворение сменились ахами, вздохами, криками и расспросами. К ней кинулась Ольга, за ней Ленский. Мамина подруга, вдова отцовского друга Анастасия Сергеевна, попыталась упасть в обморок. Даже ее кучер смотрел на Татьяну хмуро. Что-то скрыть не было никакой возможности. Татьяна чувствовала себя тряпичной куклой, которую теребят во все стороны, требуют ответа и объяснений, заставляют раз за разом пересказывать, как на нее напали и как появился Евгений.

– Чего они от тебя хотели? – пробормотала Ольга, судорожно стискивая ее руки.

– Видимо, ограбить, – пожала плечами Татьяна. Сейчас ее убогий потрепанный вид прикрывал сюртук Онегина, а дома в своей комнате она избавится от платья. Лучше пусть будет ограбление. – Все в порядке, Оля.

– У тебя кружится голова? Тебе плохо?

– Чего они от тебя хотели? – задала вопрос Анастасия.

– Ограбить, – в очередной раз повторила Татьяна, с ужасом представив, что все то же самое будет повторять дома для матери. Они сведут ее с ума расспросами.

Тяжело вздохнув, Оленька решила взять на себя обязанности главы семейства.

– Евгений, я хотела бы поблагодарить…

– Не хочу показаться невежливым, но я очень спешу. – Тон Онегина был самым почтительным и обаятельным, а с лица не сходила очаровательная улыбка. Нет, решительно, таким людям, как он, все прощают. – С Татьяной все в порядке, об остальном поговорим в следующий раз.

Не дожидаясь ни ответа Ольги, ни вопросов Ленского, он вскочил на коня и поскакал прочь. Татьяна с тоскою проводила его взглядом. Сердце упало вниз и перестало биться, лишь едва заметно трепыхалось. Вместо его ударов Татьяна слышала теперь стук копыт удаляющегося коня Онегина.

Евгений точно больше не захочет ее видеть. Татьяна доставила ему гору неприятностей, вовлекла в неловкое положение, заставила рисковать собой, подвергла опасности. Он уедет в Петербург, а она умрет от горя и тоски.

Татьяна сжала похолодевшие пальцы в кулаки, поскольку очень хотелось прижать ладони к лицу и заплакать. Сильно, громко, долго. Чтобы вместе со слезами из нее вылилась вся боль. Ну почему она не может быть милой, изящной и веселой, как остальные девушки? Почему так неуклюжа и нелепа? Татьяна закусила губу. Евгений скоро уедет, а он непременно уедет: что же ему делать в их глуши? Хотя он поцеловал ее. Он ее поцеловал. Может… Сердце защемило, даже в мыслях Татьяна боялась представить то, чего ей хотелось.

Она откроется Евгению. Расскажет, что любит. Любит сильно, безумно, до такой степени, что чувства льются из нее и обжигают кожу. До такой степени, что горит все внутри. Она же собиралась ему открыться? И письмо уже написала. Сегодня же его и отправит. Пусть она и не достойна ничего, кроме презрения и осуждения, но ее разорвет на части этой любовью. Татьяна не могла больше носить ее в себе. Она хотела поделиться с ним, и будь что будет.

«Еще причитаний этих клуш мне не хватало! Только чтобы не терпеть ничего подобного, следовало бросить девчонку на произвол судьбы, – ворчал про себя Онегин. – Эти ахи и вздохи, приправленные горючими слезами и обмороками, выводят из себя. Аж челюсть сводит. Эта Татьяна просто магнит для неприятностей. Нормальные девицы не отходят от мамкиных и нянькиных юбок, а эта вечно шастает где вздумается. Она заслуживает взбучки. Хорошей такой трепки! Вряд ли ее мать практикует наказание хворостиной, а между тем девчонке не помешало бы».

Евгений хмыкнул и помотал головой, желая избавиться от назойливых мыслей. О какой хворостине он говорит, если сам растаял от жалости, едва увидел несчастные, перепуганные глаза Татьяны. Хорошо еще, быстро опомнилась и не пришлось тащить ее на руках к родственникам. Она чуть не лишилась чести и, скорее всего, жизни, а беспокоилась о платье! Какая глупость!

Да уж, девушек не учат, как вести себя, если бандиты покушаются на их честь. В книжках подобные сцены описывают доблестно и красиво, а на деле случается грязно, похабно и мерзко. Еще и воняет. Потому что в приличных местах подобные инциденты крайне редки, а происходят в подворотнях, в закутках, на задворках, где обязательно отыщется какая-нибудь помойка. Евгению казалось, что запах гнилья и тухлятины до сих пор не выветрился с его одежды.

Между тем он с удивлением обнаружил, что жалеет Татьяну. Бедная деревенская дурочка решила, будто может везде гулять, как в своей деревне, и угодила в лапы уродов. Она небось и мужчин-то в своей жизни видела столько, что на пальцах рук пересчитать можно. Собственные крепостные и глаз на нее не поднимают, а тут такое. То-то не понимала, что творит и что происходит. Переживала за какое-то платье, когда едва не лишилась будущего. Вряд ли бродяги оставили бы ее живой после того, что собирались сделать. Все же вовремя он подоспел. Хотя, положа руку на сердце, предпочел бы ни с чем подобным не сталкиваться. Онегин ненавидел такие ситуации. К счастью, он нечасто в них угождал.

Перед мысленным взором всплыли безумные, восторженные и затуманенные чувствами глаза Татьяны. Чего доброго, девчонка в него влюбится. И так смотрела, как собака, которая выпрашивает ласки. О нет! Только не это! Евгений и поцеловал-то ее, чтобы она отвлеклась, очнулась, вернулась в действительность.

«Это все Ленский со своим балаганом. Бумаги и перьев ему в деревне не хватало!» – недовольно фыркнул про себя Онегин и закатил глаза.

Евгений злился. Вот как он умудрился в это все влезть? Зачем ему это нужно? Пора собираться и уезжать в Петербург.

Глава 14

На следующее утро Ленский как ни в чем не бывало появился у Онегина во дворе. Поздоровавшись со слугами и дворовыми, почти по-хозяйски прошел в дом и с лучезарной улыбкой занял место на своем излюбленном турецком диване. И хотя Евгений к тому времени уже не сердился, но его непринужденность обезоруживала. Онегин покачал головой. Как Владимир мил и беспечен! Непосредственен, словно дитя.

– Ларины сходят с ума, изыскивая способ тебя отблагодарить.

– Я подскажу им способ. Давайте сделаем вид, будто ничего не произошло, и я буду им очень благодарен. Меня воротит от подобной суеты.

– Онегин, ты же герой! Ты достоин славы и почестей!

– О, только не начинай! – Евгений состроил презрительную физиономию. – Кричали женщины: «Ура!» и в воздух чепчики бросали[7], – процитировал он. – Если они будут настаивать, а ты им потакать, я немедленно уеду в Санкт-Петербург.

– Героя украшает скромность.

– Это юную барышню украшает скромность, а еще осторожность. Пусть лучше Татьяна ведет себя разумней, а ее мать тщательнее следит за выходками дочери. Выйдет отличная мне благодарность. А ты приглядывай за невестой! – проворчал Евгений, чем вызвал смех Владимира. Пусть Ленский изрядно испытывал его терпение, но у Евгения не получалось на него сердиться. – Между прочим, это ты виноват. Именно ты затеял эту никчемную поездку в балаган. Там и смотреть было нечего. Я сразу так и говорил. Сидел бы со своей невестой на качели и не мешал мне спокойно жить!

– Ты уверен? Я виноват?

– Конечно! А кто же?

– Значит, я виноват и в том, что ты спас Татьяну. Если бы я не затащил тебя в балаган, не водил бы по всей ярмарке и не показывал слонов, хрустальные бусины и прочее, ты не вышел бы из себя, не решил бы уезжать, не свернул бы в тот проулок и не спас Татьяну?

Онегин прищурился, прикидывая, куда друг клонит.

– Значит, я тоже спасал Татьяну. Немного. Я тоже в этом участвовал.

– Ленский, ты изрядный засранец! Ты втянул меня в черт знает что! – злился Онегин, но в его глазах блестел смех.

– Значит, я тоже немного герой, – продолжил свои рассуждения Владимир. – Ольга должна отблагодарить героя страстным поцелуем, ведь я спас ее сестру.

Онегин засмеялся, дивясь тому, насколько легко ему в компании Ленского.

– Поедем на прогулку?

– Там дождь с утра и ливень точно станет сильнее. Я уже по твоей милости вчера вымок и перемазался в грязи.

Кряхтя и шаркая ногами, в комнату вошел Лукьян.

– Почта для молодого барина, – оповестил он, подавая на серебряном подносе небольшую стопку писем.

Некоторое время Евгений лениво и между делом рассматривал конверты. Одно послание было из регистрационной палаты об оформлении перехода в его владение поместья, другое из банка, еще пара весточек пришла от петербургских друзей. С каждой неделей, проведенной им в деревне, бывшие друзья забывали его все основательнее. Если в первую неделю он получил больше десятка писем от знакомых и друзей из столицы, то сейчас приветы прибывали даже не каждую неделю. Вот сегодня, например, доставили письмо от Антона Антоновича Дельвига.

– Мой организм отапливается любовью и счастьем. Его тепла нам хватит на двоих. Я щедро поделюсь с тобой! – продолжал разглагольствовать Ленский.

Евгений пробежал взглядом по строчкам и почувствовал, как улыбка засияла на его лице. Что сразу заинтересовало Ленского.

– Сейчас твой организм взлетит до небес, – пообещал Онегин.

Он так и не рассказал Владимиру о своем порыве помочь ему стать известным поэтом. Не нашлось подходящего времени. Тем лучше. Теперь выйдет прекрасный сюрприз. Он не ожидал, что ответ придет так скоро. Это обещало хорошие вести. Кроме того, ему понравились стихи Владимира, а своему вкусу Евгений доверял. Дельвиг наверняка тоже оценил их по достоинству.

Евгений бросил на друга взгляд, полный загадок и лукавства.

– Что? – Ленский приподнялся на диване, явно взволнованный любопытством. – Ты что-то хочешь мне сказать?

– Хочу, – медленно и еще более загадочно признался Евгений.

Он развернул конверт и заскользил глазами по строчкам.

– И что же? Ну, говори! – поторопил Ленский, которого мучили догадки и подозрения. Он понимал, что все ответы в листках, которые держал Евгений.

– Сейчас скажу, – совсем тихо проговорил Онегин.

Он удостоверился, что новости хорошие, и довольно улыбнулся. Снова пытливо и хитро посмотрел на Ленского.

Тому мерещилось то, что он желал услышать. Очень хотелось оказаться правым, но он даже подумать боялся, даже помечтать.

– Ну… Евгений! – Ленский уже дрожал от нетерпения.

– Когда ты прочитал мне свои стихи, я был очень впечатлен, – издалека начал Онегин. – Мне понравилось. Твоя поэзия достойна самых высоких похвал.

– Я безумно рад, я счастлив, – пробормотал Ленский, с восторженным взглядом и с придыханием ожидая продолжения.

– Ты оставил у меня несколько листов со своими стихами. И я подумал… У меня есть друг в Санкт-Петербурге, он издатель, редактор газеты и журнала, да и сам талантливый поэт, – не торопясь, произнес Онегин. – Антон Дельвиг.

– О! – только и смог вымолвить Ленский, потому что не смел даже вообразить того, о чем рассказывал Онегин. Он обхватил свою голову руками и помотал ею, не веря в происходящее.

– Я отправил ему те стихи с предложением оценить их взглядом эксперта и критика. Может быть, что-то посоветовать.

– О боже, мои стихи читал сам Дельвиг! – прошептал Владимир, не веря в происходящее.

– Антон прислал ответ. Ему понравилось. Он готов их напечатать. – Евгений протянул Ленскому листок. – Вот же, прочитай сам. Это несколько строк для тебя.

Он понимающе и добродушно улыбнулся, заметив, как трясутся руки у Владимира, когда тот брал послание.

– Милостивый государь… – одними губами прошептал Ленский начало письма.

Евгений внимательно следил, как взгляд Владимира бегает по строчкам. Первый раз быстро просмотрел, не веря в происходящее. Затем прочел медленнее и внимательнее. И после того глубокого вздоха еще раз. А уж потом он, наконец, снова поднял счастливые глаза на друга.

– Он напечатает мои стихи в альманахе «Северные цветы» и в «Литературной газете», – прерывисто дыша, поделился Ленский.

– Я тебя поздравляю! – искренне обрадовался Онегин.

– Евгений, друг мой, он приглашает меня в Петербург. Говорит… говорит, я талантлив и у меня большое будущее! – Юный поэт взволнованно закашлялся.

Евгений засмеялся и похлопал его по спине.

– Ты – талантливый поэт, который достоин славы и собственного поэтического сборника, гонораров и литературных вечеров в самых известных салонах…

– О, остановись, пока я не упал в обморок от счастья! – прошептал Ленский и его голос сорвался от волнения.

Евгений смеялся от души и от всего сердца радовался за друга.

– Я же говорил, – удовлетворенно заметил он. – Я сразу понял, что встретил бриллиант. Думаю, тебе следует собираться в Петербург. Я уже вижу, как ты блистаешь в свете как самый юный и самый талантливый поэт.

Владимир пребывал в очень возбужденном состоянии. Попеременно смеялся, затем принимался читать свои стихи, строить планы на предстоящую поездку в столицу, дальше бросался благодарить Онегина. Тот отнекивался, хотя и не очень настойчиво, и возвращал комплименты. Прочие письма для Онегина легли на стол непрочитанными.

Во всех этих волнениях и вспышках радости уголок голубого конверта, совсем тонкого и без штемпеля почты, остался и вовсе незамеченным.

Почти весь день друзья провели вместе. Ленский воодушевленно планировал свое будущее, кажется прочитал все свои стихи, которые помнил на память, и уже начинал сочинять новые. Онегин радовался и поддерживал друга обещанием всех возможностей, которые только может предоставить столица.

– Следует привести в порядок свои черновики. Провести ревизию того, что у меня уже есть, – поделился с ним Ленский. – Скорее всего, я успею написать еще что-то новое до поездки.

– Непременно. Я думаю, после твоего дебютного успеха в журнале новые творения понадобятся незамедлительно. Не за горами печать сборника, похоже, даже придется основательно поработать.

– Я готов писать днем и ночью! – пылко пообещал Ленский.

После обеда снова пошел дождь, мелкий, серый, унылый. Друзья все же выехали на прогулку. Ленский резво скакал по лугам, подначивая Онегина его догонять.

– Владимир, подо мной только конь, причем довольно посредственный. У меня нет крыльев успеха и любви, меня ничего не поднимает в воздух, так что я ощутимая тяжесть для этой своенравной скотины.

– Тебе следует приобрести хотя бы крылья любви, – пошутил Ленский. – Это восхитительное чувство. Настоящее чувство полета!

Почти к ужину они собрались возвращаться по домам. Ленский решительно отказался составить компанию Онегину за столом, хотел поработать над своими черновиками. Они почти разъехались, когда Евгений бросил взгляд в сторону дома Лариных. Пусть тот и находился вдалеке, но с холма, где друзья прощались перед расставанием, виднелся отчетливо.

– Чей это экипаж? – не удержался от вопроса Евгений.

Владимир прищурился.

– Петушкова. Точно, это двуколка Петушкова, – сказал он, узнав синюю окантовку под крышей и возчика, который едва помещался на козлах. – Только что он делает у Лариных в такое время?

– А это не Петушков. – Евгений тоже прищурился и внимательно рассматривал приехавшего гостя. Тот как раз выбирался из-под брезентовой крыши. – Не его манера держаться, этот идет вразвалку. Широкие шаги и рост не его…

– Да, – протянул Владимир, подтверждая его догадку. – Иван Иванович низенький, коренастый и основательный.

– И скупой на движения, – закончил Евгений. – Это не Петушков, это Модест.

Евгений и Владимир переглянулись.

– Что он делает у Лариных?

– По-моему, тебе не о чем беспокоиться. – Евгений расценил волнение друга как ревность. – Вряд ли он приехал из-за Ольги. Скорее уж к Татьяне. Она не просватана, и, насколько я понимаю, мать подыскивает ей жениха.

Ленский кивнул, хотя нахмурился. Предположение друга ему все равно не нравилось.

– Да брось, – постарался успокоить его Онегин. – Татьяна – старшая сестра, согласно традициям, предпочтительнее, чтобы она вышла замуж первой. Тогда ваша с Ольгой свадьба не будет иметь вообще никаких преград. А скажи-ка мне, наверное, за Татьяной дают большее приданое, чем за младшей сестрой? Она завидная невеста? – В его голосе не звучало ни капли интереса, скорее насмешка. И презрительная улыбка закралась в уголок четко очерченных губ.

Ленский рассеянно кивнул, с любопытством посмотрев на друга.

– Я не смотрел на приданое. Я люблю Ольгу. Но… да, за них дают разное приданое… так распорядился отец. – Он снова посмотрел на экипаж возле дома с коричневой крышей. Модест тем временем скрылся в усадьбе. На миг в проеме мелькнул подол женского платья. Очевидно, гость собирался остаться на ужин. – Их имение отойдет к супругу Татьяны. Еще за ней дают ту часть леса, где весьма доходная переправа… через реку. Ты думаешь, Модест хочет к ней посвататься?

Евгений безразлично пожал плечами.

– Я думаю, тебе не стоит переживать за себя и Ольгу. Вам предстоит поездка в Санкт-Петербург, о ней и следует думать. А судьбу Татьяны оставьте решать ее матери и ей самой. Хотя Модест – не самая хорошая партия для юной девочки. Кроме того, что просто неприятен, он в долгах, игрок и не имеет хоть сколько-нибудь перспективного будущего. Будь я на месте родителей Татьяны, не дозволил бы брака с ним.

Они еще раз посмотрели на дом Лариных, и оба расстались в некотором волнении и тревоге. Впрочем, ее точная причина была неясна. Ни один из друзей не мог сказать толком, что взволновало в этом визите именно его.

Онегин спешил домой. Он хотел спокойно дочитать письмо Антона Дельвига и других друзей. В присутствии Ленского он просмотрел почту бегло, но видел на конверте округлый вензель, который обычно ставил Николя Завьялов. Евгений предвкушал спокойный и неторопливый вечер.

Глава 15

Дождь кончился, хотя успел изрядно промочить Онегина. На деревню опустились угрюмые сумерки, которые принесли туман и сырость.

Евгений окончательно продрог, пока добирался до дома, его одежда насквозь пропиталась влагой и холодила тело. Он морщился от мурашек по телу, сутулился под сырым потяжелевшим рединготом.

Глафира поддерживала самовар постоянно горячим, и сейчас Евгений был очень рад этой деревенской привычке. Не без труда он вылез из влажной рубашки и, прежде чем надеть халат, который висел недалеко от камина и прогрелся, обтерся теплым полотенцем. Лукьян на удивление ловко помогал. В его заботе чувствовалось больше от старой заботливой няньки, чем от онегинского лакея – француза Гильо. Евгений задумался: а не стоит ли велеть, чтобы подобрали кого-то помоложе? Старик, конечно, уступит свое место, хотя и будет обиженно ворчать. Впрочем, ворчанием он сопровождал все свои действия.

С другой стороны, Лукьян старательно, и даже чересчур, заботился о молодом барине. Выговаривал за излишнее, с его точки зрения, расточительство, но слушался и все исполнял. Молодой будет раздражать неумелостью и неловкостью. Когда еще обучится? В конечном итоге Евгений подумал, что ему просто лень что-то менять, и решил все оставить как есть.

Он сел в глубокое, очень удобное кресло, закинул ноги на специальное подножие, придвинутое к огню ровно настолько, чтобы пламя приятно прогревало ступни, но не обжигало, и, велев подавать ужин, принялся читать.

Как он и предполагал, Антон писал не только касаемо Ленского, но и оповещал о других делах. Жизнь в Петербурге бурлила. Дельвиг писал о революционных настроениях, о литературном кружке «Арзамас». Впрочем, Онегина не прельщали либералистические веяния.

Друг Николай больше писал о столичных сплетнях. Не без интереса, но совершенно не волнуясь, Онегин прочитал про помолвку графа Милославского и дочери статского советника Аненкова. Девицу он не припоминал, хотя точно был знаком. Затем о болезни старой сплетницы госпожи Сомовой и удалении ее от света. И наконец, о казусном случае на бульваре, где собачка Алины Вороновой покусала ее любовника. Эта история его порядком насмешила.

После Евгений пространно порассуждал о том, насколько правдиво высказывание «С глаз долой – из сердца вон». Стоило ему на несколько месяцев покинуть Петербург, и сразу же люди, которые были близки, чье мнение играло важную роль, отдалились. Они от него, а он от них. Друзья, враги – Евгений уже не думал о них как о реальных и существующих личностях, не представлял их мыслей и поступков. Лица расплылись, словно на театральной сцене, если смотреть на нее издалека.

Мысль, что его забыли так же скоро, как он их, поначалу испортила Евгению настроение. Впрочем, хмурая морщинка исчезла со лба, едва он привел мысль к другому результату. Вдруг и Строганов со своей дочерью забудут его и помолвка отменится? По естественным причинам: жених и невеста забыли друг друга. Получился бы отличный результат. А потому Онегин решил, что следует пожить в деревне еще немного, возможно до самых холодов.

Хотя фантазия, в которой он очутился на каком-нибудь блистательном балу в окружении дам и кавалеров, занял их внимание, наблюдает, как к нему прислушиваются, была приятна. «Ах, господа, жизнь в деревне прочищает мозг, выстраивает все мысли другим порядком, учит созерцать, не торопиться, ценить саму жизнь. Представьте, мир намного шире, чем пара столичных гостиных», – разглагольствовал он в воображении.

– Ужинать пойдемте, – позвала Глафира, вернув его из-под сияющих люстр в гостиную деревенского дома, ставшую для него по-настоящему уютной и теплой, – чтобы блины не простыли. Больно хороши вышли.

С другой стороны, спокойная жизнь в деревне его устраивала не меньше, чем столичные развлечения. Лукьян и Глафира заботились о нем со всем радением. А скучно Евгению было везде одинаково, что здесь, что в городе. Тут хотя бы Ленский вносил некоторое оживление в его бытие. Его поэзия и милый характер здорово развлекали Евгения. В Санкт-Петербурге же он знал наперечет все надоевшие рожи со всеми их пороками и мелкими мыслями.

«Невеста твоя Лизавета Григорьевна ждет тебя с нетерпением, убеждена, что ты переживаешь кончину дяди и множество хлопот с похоронами, – продолжал Завьялов в письме – По ее рассказам, едва ты вернешься в Санкт-Петербург, помолвка будет объявлена».

Онегин хмыкнул и решил, что пока для него достаточно новостей, а дочитывать письмо он будет после ужина. Однако глаз уже выхватил имя Модеста в строчках, написанных мелким ровным почерком человека, который часто и много пишет. И Евгений продолжил читать уже за столом, чем вызвал недовольство кухарки.

«Так вот оно что! – подумал Евгений, и гримаса презрения исказила его красивые тонкие черты. – А ведь, пожалуй, я не ошибся, предположив причину визита Модеста к Лариным».

Евгений принялся за котлеты, которые Глафира по требованию молодого барина принесла прямо на сковороде, где они только зажарились, поставив ее на деревянную подставку и прихватив стеганой варежкой, чтобы он не обжегся. Однако взгляд его то и дело возвращался к письму, на время отложенному в сторонку.

Онегин с трудом сумел остановиться не то на шестом, не то на седьмом блине, и то лишь поняв, что от такого обилия еды его никакой моцион не спасет. По его же распоряжению кормили Евгения теперь вкусно и сытно.

Мысли снова обратились к новостям Завьялова, и он снова взялся за письмо, собираясь перечитать часть про Андрея Модеста, но тут внезапно узрел голубой уголок. Евгений вспомнил этот конверт. Взял его с подноса и повертел в руках. Почтовый штемпель отсутствовал. Должно быть, кто-то из соседей прислал с мальчишкой. Простое «Евгению Онегину» это подтверждало.

– День богат на события и загадки, – пробормотал он себе под нос, вскрывая конверт.

Брови удивленно поползли вверх, когда Евгений прочитал имя отправителя. Что могла написать ему эта девочка? Внезапно почувствовав прилив бодрости и любопытства, он снова вернулся в свое любимое кресло, велел подать горячего чаю и развернул письмо Лариной. Евгений не сразу осознал, что она писала на французском языке, и только прочитав несколько строк, удивился. Из глубин сознания всплыли слова госпожи Вороновой. Алина изящно взмахивала ручкой, закатывала глаза и капризным тоном требовала: «На французском! О любви говори со мной на французском языке. Дамская любовь, Евгений, не выражается на русском. Любовь и страсть изъясняются исключительно по-французски». Кстати, любовные записки она тоже всегда писала на французском языке.

Что могло быть общего у искушенной светской львицы и маленькой провинциальной девочки? Любовные романы на французском языке. Ощутив себя героем такого романа, Евгений поморщился.

«Я к вам пишу… Пусть мне и следовало молчать… Но не имея надежды хотя бы изредка видеть вас… Я не в силах хранить эту тайну… Я вас люблю… Я не питаю надежд на взаимность… Не жду ответных чувств… Вы посланы мне богом… Мое сердце отныне принадлежит вам… В вашей воле наказать меня презрением… Навеки… Люблю…»

Закончив просматривать послание, Евгений тяжело вздохнул и принялся читать снова. На сей раз он заставлял себя быть сосредоточеннее и внимательнее, но осилил только до середины и отложил лист на книгу.

Он потянулся к столу за чашкой уже немного остывшего чая, и книга вместе с письмом упала на мягкий ковер. Закладка и конверт разлетелись в разные стороны. Евгений не стал поднимать, отпил чая и уставился на огонь.

Волнение и любопытство, возникшие поначалу, исчезли. Он снова скучал, хандрил и томился бренностью бытия. Евгений поменял перекрещенные вместе ноги местами и вздохнул.

Признание в любви от Татьяны не согрело его душу, не добавило в жизнь огня и даже не льстило, как могло бы польстить, например, подобное послание от какой-нибудь признанной петербургской красавицы. Впрочем, признанные столичные Афродиты подобных невинных и безыскусных писем не писали.

Евгений уже и не мог счесть любовных посланий, полученных им за всю жизнь. Похожих. Нет, не похожих. Совсем иных. Да какая, по сути, разница! В столице признание в любви не считалось значимым или редким событием и уж точно не вызывало столько страхов и опасений, как у Татьяны. Женщины там обладали некоторой свободой. Разумеется, в рамках приличий. Впрочем, порой эта свобода переходила все разумные границы.

Он вдруг испытал печаль и даже жалость по отношению к Татьяне Лариной. В памяти всплыли слова из ее письма – «наказать меня презрением». Онегин на мгновение вспыхнул. Как она могла угадать его чувства?

Но тут же успокоил себя. Он реагировал на письмо презрением не по причине, которую указывала Татьяна. Не потому, что она совершила что-то неприличное или неуместное, написав ему письмо о своей любви. Вовсе нет. Просто Татьяна оказалась в своей любви слишком обычной. Такой, каких Евгений уже встречал множество. Еще одной.

Глава 16

Владения Онегина, унаследованные от дяди, плотным кольцом окружали деревню и состояли из просторных лугов, щедрых полей, где уже начиналась уборка, густого темного леса, в котором скрывались озеро, речная протока и затон.

Михайловское, словно жемчужина в ракушке, расположилось в самом центре, а барская усадьба – и вовсе на возвышенности, с которой открывался вид на все природные богатства и на одну интересную проплешину перед утесом.

Вид на этот утес также открывался из дома Лариных и, скорее всего, из поместья Харликовых, которым он и принадлежал. Время медленно и неизбежно разрушало и осыпало выступ, ветра оголили его от травы и кустов. Лес рядом казался чудовищем, которое затаилось, готовясь напасть. Полезных свойств эта земля не имела и владельца не занимала, поэтому там завелось развлечение – качель, большая и основательная, увитая ленточками и цветами. Может, усилиями деревенских, может, по распоряжению какого барина, уже никто не помнил, но что она стала весьма подходящим местом для свиданий приличных барышень, не было никаких сомнений.

Сначала красивая и романтичная прогулка через рощу, потом неспешный разговор меж ленточек и цветов. Качель стояла не слишком близко к краю, то есть в достаточной безопасности для впечатлительных барышень, при этом кавалер имел возможность сопроводить девицу к обрыву и романтично поддерживать за локоток, если вдруг случится головокружение.

Влюбленные находились наедине, никто не слышал их бесед, тайных признаний, не видел смущения, заливавшего оба лица краской. Вместе с тем они оставались под надзором, ведь скамейку было видно из трех поместий и с дороги, что обеспечивало свиданию благопристойность.

Вот и сегодня с утра качель занимали Ленский с Ольгой.

Если маменька сестер Лариных следила за честью возлюбленной дочери, то Онегин с нетерпением ожидал завершения их бесконечного свидания.

Евгений успел отобедать, от лености и безделья поохотиться на мух с мухобойкой, собственноручно сооруженной из палки и подошвы от старого дядюшкиного башмака, полистать книжку и счесть ее скучной, не прочитав ни строчки.

Возлюбленные все сидели на качели. Ленский уже дважды водил невесту к краю обрыва, трижды присаживался рядом и поднимался, принимаясь ее раскачивать. Примерно с час как Оленька и Владимир, словно два изваяния из мрамора, недвижимо замерли на качели. Уже впору было думать, что они там померли и присохли, когда место влюбленных наконец опустело и парочка не спеша побрела к дому. И только еще через час Евгений узнал на дворе топот копыт коня Владимира Ленского.

Мой первый друг, мой друг бесценный! И я судьбу благословил, Когда мой двор уединенный, Печальным снегом занесенный, Твой колокольчик огласил[8], —

продекламировал поэт, спешно соскакивая с коня.

Владимир, как всегда, пребывал в прекрасном настроении. Его жизнь играла яркими красками и благоухала волшебными ароматами любви и счастья. Испытав легкий укол ревности, Евгений небрежно отбросил в сторону мухобойку. Не завидовать счастливому Владимиру представлялось ему почти невозможным.

– Друг мой, я не могу остановить потока стихов! Из меня так и льется! Все утро терзал поэзией Оленьку, боюсь теперь, что она передумает выходить за меня замуж, – поделился он с Онегиным и тут же просиял: – Меня не покидает вдохновение!

– Невелика беда, – буркнул Евгений, с трудом сдерживая раздражение. – Готов побыть твоей музой.

Торжествующий Ленский не заметил сварливого настроения друга. Онегин постарался взять себя в руки и улыбнуться. Ему внезапно подумалось, как это, должно быть, здорово – просыпаться каждое утро и быть просто счастливым, радоваться солнцу и небу, находить прекрасным все вокруг.

Когда кто-то близкий влюблен и искрит счастьем, это передается и окружающим. Ты тоже испытываешь эйфорию, и собственная жизнь начинает видеться ярче и радостнее. Онегин все ждал, когда и на него просыплется пыльца восторгов, ликования и влюбленности, но увы. Его опыт, всесторонние знания и трезвый взгляд на жизнь отгораживали его от людей и защищали от чувств. Делали его существование безопасным и скучным.

– Ты не поверишь, Евгений. – Ленский смелыми шагами прошелся по гостиной Онегина и размашисто плюхнулся на излюбленный диван. – У этого Модеста точно планы относительно Татьяны.

– Он снова в доме Лариных? – догадался Евгений.

– Да! – всплеснул руками Ленский, принимая из рук Лукьяна крынку с компотом.

Онегину очень нравилась эта свойская, почти хозяйская манера поведения друга в его доме. Милый, обаятельный, непосредственный Ленский устанавливал вокруг себя легкую приятную атмосферу. Все, кто оказывался рядом, стремились о нем позаботиться. Лукьян встречал Владимира компотом, уточнял, не желает ли молодой барин чего перекусить, Иван поил коня, того гляди кухарка начнет интересоваться, что из еды любит Ленский, и специально готовить лакомства на ужин перед его приходом. Впрочем, булочки, именуемые Глафирой профитролями, у них и так не переводились.

– Я проводил Оленьку до дому, мы были слишком заняты беседой, и я не заметил экипажа Петушкова. Вхожу в гостиную Лариных, а там Модест с Татьяной, – продолжил Ленский, изумленно выпучив глаза. – Уж не знаю, о чем разговаривали, при нашем появлении сразу смолкли. А Оля, как мне кажется, удивилась не менее моего.

– Попомни мое слово, – равнодушно заметил Евгений. – Он еще ее руки попросит.

– По-твоему, Модест влюбился в Татьяну? – И пусть в тоне прозвучало любопытство, но тревожная морщинка мелькнула меж бровей Ленского.

– Нет. При чем здесь любовь? Никто не говорит о любви. – Евгений удобно устроился в своем кресле. – Я говорю, что Модесту есть резон жениться. Так почему бы не на Татьяне?

– Ты точно знаешь что-то, чего не знаю я. – Ленский внимательно посмотрел на друга. Его глаза лукаво блестели. Руки он сложил на груди, всем видом показывая, что намерен выпытать секрет. – С чего ты взял, будто он попросит руки Татьяны? Прасковья Парфеновна пребывает в приподнятом настроении. Уж не случилось ли этого уже? – Но, слегка скривив губы, он прищурился. – Нет, не может быть. Оленька бы в любом случае узнала первой. Они с сестрой близки. Если Татьяна влюблена, Ольга бы уже знала.

– Владимир, ты торопишь события, – рассмеялся Евгений. – У Модеста есть резон жениться, а уж кого он выберет, мне неведомо. И ты опять про любовь! Ты неисправим. Я же имею в виду деловой интерес.

– Да расскажи же, что ты знаешь! – Ленскому уже не терпелось. – Я ничего не понимаю в делах, а уж мешать с ними любовь и вовсе не представляю как.

Онегин помолчал еще немного, испытывая его выдержку. Многозначительно улыбнулся другу, на что тот порывисто и требовательно всплеснул руками и закатил глаза.

– Ну-у!

– У Модеста в Петербурге есть тетка. Генеральша Ухтомская. Весьма влиятельная и состоятельная дама. Разумеется, как возле любой высокопоставленной, богатой и, что немаловажно, престарелой тетки, вокруг нее кишмя кишат родственники, охочие до самых разных милостей с ее стороны, а многие и до части ее состояния. А оно таково, что даже если разделить на два десятка наследников, каждому достанется приличная доля, – ровным, ничего не выражающим тоном поведал Евгений, своим безразличием и равнодушием лишь подогрев любопытство Ленского. – Модест, конечно, не входит ни в первые наследники, ни в любимчики тетки, что не мешает ему ошиваться в ее доме и питать надежды. Как по мне, много ему никак не светит, но… – Онегин полюбовался своими ногтями, потом поболтал квас в высоком стакане, который уже давно нагрелся. – Сегодня душно. Ты не находишь? К дождю, наверное?

– Евгений! – со смехом воскликнул Владимир. – Ты меня намеренно дразнишь?

Онегин тоже засмеялся и признал:

– У тебя слишком сияющие любопытством глаза, не смог удержаться.

– Ну? И что тетка?

– Тетка, как дама, окруженная яростным, мутящим сознание вниманием, жутко взбалмошна и капризна. Думаю, если сыграть на этом, ублажать ее, преклоняться, почитать и потакать ее прихотям. – Евгений на мгновение закатил глаза, демонстрируя отношение к причудам престарелых дам, – даже Модесту можно обскакать пару наследников. – Он закусил губу, потом приложил палец к уголку рта и добавил: – Это лишь мои предположения. Но, по всей видимости, так и произошло. Модест как-то особенно ублажил и порадовал родственницу, поскольку она все-таки включила его в завещание.

– Теперь Модест стал богатым наследником? – радостно догадался Ленский.

– Не торопись, мой друг. – Евгений медленно покивал. – В завещание-то она его включила, но не из соображений милости и добродетели, а из желания распоряжаться чужой жизнью. Править собственным маленьким мирком. Любят престарелые дамы поучать да советовать, особенно тем, кому от их советов деться некуда.

– И что из этого? – Ленскому пока не открылась суть всей интриги. Это Евгений, закаленный долгой жизнью в Санкт-Петербурге, в момент смекнул, что к чему.

– Тетка включила Модеста в завещание при условии, что он женится. Так сказать, остепенится. Заведет семью и детей. – Евгений пожал плечами. – Может, хочет спасти его жизнь, надеясь, что если он займется семьей, то станет серьезнее и рассудительнее. Может, рассчитывает, что семья отвлечет его от карт и разгула. А может, так, глумится для развлечения. Но она выставила самые серьезные условия, и Модест получит наследство, только если соблюдет их.

– А такое возможно? – Ленский удивленно захлопал глазами.

– Почему нет? – снова пожал плечами Онегин. – Мне о завещании генеральши Ухтомской мой друг Николай Завьялов написал. И Дельвиг тоже. А у него не только литературный журнал, но и новостной листок, так что он по долгу службы владеет всей нужной информацией. – Евгений повел рукой и, как будто только вспомнил, добавил: – Турбин, и тот написал. А он вообще не любитель писать письма. Но он наверняка знает все подробности, поскольку тоже частенько играет в карты. И если не с Модестом, то в приятелях по карточному столу они точно пересекаются. Модесту нечего делать, кроме как соблюсти все требования, выставленные его теткой. Я ведь уже упоминал, что Модест – транжира, игрок и мот. Он так стремительно просаживал состояние отца, что тот отказал ему в выплатах и даже из завещания исключил. Модест по уши в долгах. У него в кредиторах Брыль, а этот человек способен на все. Уж ему-то точно придется возместить все затраты. Я не интересовался подробностями, но наследство от тетки ему очень нужно. Оно чуть ли не единственная возможность для него поправить свои дела. Модест не упустит шанса. Так что, думаю, он всерьез собирается угодить тетке и жениться.

– Тогда о судьбе Татьяны не нужно беспокоиться? – тихо протянул Ленский. Он еще не понимал, пользу или вред принесет Татьяне брак с Модестом. Не представлял, радоваться или тревожиться. За последнее время в их скромное и тихое общество ворвалось столько новостей, что он не успевал оценивать свое к ним отношение. – Брак с обеспеченным мужчиной, к тому же о судьбе которого печется влиятельная и серьезная тетушка, – это же хорошо? Все девушки стремятся выгодно выйти замуж. Так ведь?

Ленский обратил взор к другу в поисках одобрения в его глазах. Но тот лишь хмыкнул и в который раз пожал плечами.

– Не знаю. Не возьмусь судить, о чем мечтает юная девушка, собираясь замуж, какие иллюзии расцветают в ее фантазиях и что действительно сделает ее счастливой.

Онегин залюбовался огнем в камине. Хоть на дворе стояло лето и дело только шло к осени, вечерами становилось сыро и прохладно. Он не любил зябнуть, ежиться, не терпел мурашек, липкой сырости по телу и тяжелой влажной одежды. Как истинный сибарит, он в первую очередь заботился о собственном комфорте, о собственном удобстве и обо всех земных удовольствиях для себя, поэтому велел Лукьяну каждый прохладный вечер разжигать камин. Сейчас теплый прогретый воздух оказался весьма кстати. Евгений наслаждался теплом, и судьба Татьяны отодвинулась на задний план. Он рассуждал пространно, отстранившись, словно размышлял над сюжетом какой-нибудь пьесы или драмы, которую модная столичная труппа собралась ставить на подмостках маленького деревенского театра. Понравится зрителю или нет? И в целом это все было неважно.

– С одной стороны, Андрей Модест совсем не принц на белом коне, не благородный герой, каких обычно описывают в романе, поэтому вряд ли Татьяна, да и вообще любая молодая девица, мечтает о таком муже. – Онегин умильно посмотрел на друга и улыбнулся. – А у Татьяны еще такой пример перед глазами! Оленька влюблена в прекрасного и истинного героя романа: молодого, красивого и пылкого поэта.

Ленский зарделся, как нежная барышня, и смущенно пробормотал:

– Евгений, ты мне льстишь. Впрочем, я согласен. Да-да, Оленька тоже читает много французских романов. И Монро, и Лакло.

– Модест точно не прекрасен и не романтичен. Во всяком случае, после заключения брака он наверняка сильно поменяет к ней отношение. – Евгений и не заметил, как его собственный тон стал нравоучительным и похожим на речи умудренного опытом мужа. Хотя сам был старше Татьяны лет на пять, не более, а Ленского и того меньше. – Но во всем можно найти хорошую сторону.

– И какую же? – с интересом уточнил Ленский, который уже успел нарисовать в воображении, как грустна и холодна будет жизнь Тани в браке с Модестом. А ведь он искренне любил сестру своей Оленьки. И даже считал себя в некоторой степени ответственным за ее судьбу. – Нет, что до меня, я не нахожу никакого проку в браке, который заключен без любви. – Он рассеянно посмотрел на Онегина. – Это же так восхитительно – любить, пылать ожиданием, считать часы до встречи, надеяться на любящий взгляд, на нежное прикосновение, грезить о поцелуе!

– Ах, Владимир, это тебе так кажется, потому что ты влюблен. Это тебе все ново и прекрасно, а с точки зрения жизни брак без пылких чувств, скорее всего, гораздо устойчивее и надежнее.

– Ну уж нет! – возмутился Ленский.

Онегин рассмеялся.

– Ты только представь, сколько людей уже влюблялись, пылали страстью, горели чувствами, видели в своих возлюбленных совершенный идеал, чаяли их внимания, прикосновений и поцелуев, а потом обжигались, страдали, мучились разочарованием, проклинали свою любовь, – проговорил он, внимательно наблюдая за Ленским.

Однако тот упрямо мотал головой, не соглашаясь.

– Ну уж нет! Все не так! Тебе решительно необходимо влюбиться, Евгений. Сильно и всепоглощающе. Тогда все твои пасмурные мысли, тоску и скуку как ветром сдует. Оглянуться не успеешь, как будешь соскакивать с кровати до рассвета, чтобы собрать для любимой свежих, влажных от росы, только что распустившихся цветов и нести их к ее пробуждению.

– Мокрые цветы? Холод утра? Ну уж нет, – фыркнул Евгений. – Оставьте это для романтичных дурачков, а я могу простудиться и умереть.

Ленский засмеялся, настолько комично тот изобразил на лице испуг и возмущение.

– Я с удовольствием посмотрю, когда с тобой случится любовь, – не сдавал он свои позиции.

Онегин лишь выпучил глаза и нахмурил брови, выражая сомнения и неверие. Потом махнул рукой и продолжил свои рассуждения:

– Насколько я вижу по складу характера и жизненным интересам Андрея Модеста, женщины его не слишком занимают. На самом деле, я не припоминаю ни одного случая, чтобы он был замешан в истории с дамами. Не помню его увлечений и романтических историй. – Евгений немного подумал. – Да, точно. Я, конечно, не слишком следил за его жизнью, но достоверно могу утверждать, что нет, за ним не водится вообще никаких любовных интриг. Вроде бы он чаще всего игнорирует женщин. Вот вист или другая карточная игра, пожалуй, самая настоящая его любовь. Под силу ли Татьяне или кому-то еще изменить его пристрастия? Маловероятно. Поэтому, скорее всего, после свадьбы она будет предоставлена сама себе. В этом не так мало плюсов, как кажется на первый взгляд. С одной стороны, она обзаведется статусом замужней дамы, а с другой, муж будет не слишком ей докучать.

– Но тогда она будет лишена восхитительного чувства, лишена любви. – Владимир определенно огорчился.

– Ах, Ленский, без любви можно прекрасно прожить. Спокойно и мирно… Татьяна…

Онегин вдруг смешался, вспомнив о Татьянином письме. Сначала он собирался поведать о нем Владимиру. Их беседы носили весьма откровенный характер, они близко подружились. Евгений ему доверял. С другой стороны, Ленский наверняка захочет воссоединить любящие сердца, даже если одно из них совсем не любящее. Ох уж это неразумное, ничем не объяснимое желание влюбленных видеть вокруг таких же влюбленных и счастливых! Он точно будет сопротивляться сводничеству, и Владимир обидится. Евгений не желал ссориться.

– Прасковья Ларина не отдаст дочь без любви, – невпопад предположил Ленский.

Его мысли путались. Владимиру не нравилось происходящее, но он не мог назвать конкретной причины, почему не хотел бы, чтобы сестра его милой Оленьки вышла замуж за Андрея Модеста. Блаженный, как и все влюбленные, он желал, чтобы в его окружении все были счастливы и сияли ярче солнца.

Онегин хмыкнул.

Они еще некоторое время продолжали беседу, то возвращаясь к этой теме, то снова уходя. Ленский делался грустным, понимая, что не в силах как-то повлиять на ситуацию. Даже по пути домой он все время возвращался мыслями к их разговору, а также к сидящим в гостиной Лариных Татьяне и Модесту. Беспокойство в душе нарастало.

«Прасковья не отдаст дочь без любви», – попробовал Владимир утешить себя.

Глава 17

Татьяна издалека завидела мальчишку, который медленно, считая ворон, брел по опушке леса. Он с таким упоением сосал яркого красного петушка на палочке, что никаких сомнений не оставалось: кто-то только что снабдил его монетой, на которую и был куплен этот самый леденец.

Среди недели и не в праздник снабдить мальчишку монеткой на петушок мог только щедрый барин за какое-нибудь не тяжелое, но достаточно важное дело. Что можно поручить мелкому карапузу? Сбегать куда-нибудь, отнести что-то легкое.

Все это промелькнуло в голове Татьяны за пару мгновений, и вот она уже с нетерпением, постукивая пальцами по перилам крыльца, ждала малолетнего балбеса с письмом. А Татьяна не сомневалась, что он несет письмо именно ей. Но, как назло, мальчишка самозабвенно поглощал свою сладкую добычу и никуда не торопился. Она замерла и пристально вглядывалась в посыльного, стараясь поторопить его взглядом.

– Вот поросенок! – не выдержала Татьяна. – Что ж так медленно идет?

Когда красный петушок вместе с чумазой физиономией возник возле ворот Лариных, она уже стояла там, умаявшаяся от ожидания.

– Старшей из юных барышень, – важно продекламировал мальчишка, доставая из-за пазухи конверт, перепачканный сладкими пальцами. Он прищурился и, спрятав послание за спину, грозно уточнил: – Татьяна?

– Татьяна! – зашипела на него девушка и вырвала конверт.

Ах, как жаль, что он был такой тонюсенький! Один листочек, не больше.

Татьяна встретилась взглядом с малолетним посыльным. Тот не уходил, став невольным свидетелем нахлынувших на нее разочарования и грусти. Она порылась в кармане платья и достала монетку.

– А барин больше дал. На большой петушок, – сообщил мальчик, покрутив перед ее носом леденцом без головы.

– Попа слипнется! – улыбаясь, пригрозила Татьяна.

– Не, не слипнется! – помотал он головой.

Она добавила еще монетку и посоветовала:

– Пирожок купи. Зубы от леденца выпадут.

– Хороших новостей, барышня, – подмигнул ей довольный мальчишка и побежал прочь.

Татьяна сжала в ледяных от переживаний пальцах тонкий конверт, убрала со лба выбившиеся пряди волос и вздохнула. Хотя бы у ребенка сегодня будет счастливый день с пирожками и леденцами. А ей это не грозило – уж очень тонкий был конверт.

– Барышня, пришел кто-то? – окликнула ее Аксинья, маменькина помощница.

– Нет, я тоже подумала, но показалось, – с улыбкой отозвалась Татьяна, пряча письмо в кармане.

– А то барыня Мефодия с рынка ждет…

Аксинья бормотала еще что-то о своих неотложных делах и приказах барыни, но Татьяна уже взлетела по лестнице к себе в комнату и поспешно вскрывала конверт.

Внутри и в самом деле обнаружился один-единственный листок с одной-единственной строчкой: «Поутру жду вас у большого дуба. Поговорим без свидетелей. Е. О.».

Стоит ли упоминать, что день плавно потек в вечер? Медленно и тягуче, он никуда не торопился. Он шел своим чередом. Татьяна не находила себе места и только твердила, что если Евгений желает поговорить, то ему есть что сказать. Если бы он испытывал презрение после ее бестактного, дикого поступка, если бы Татьяна стала противна ему, Евгений бы все возникшие у него чувства уложил в такую же одну, но другую по содержанию строчку – «Более не пишите мне никогда». Ну или что-то вроде того.

Да нет же! Она тешит себя надеждой. Все это пустое.

Татьяна до рези в глазах всматривалась в вензеля на букве «Е» и на букве «О». Она представляла, как Евгений стремительно и легко их выводит. Как голова склонилась над бюро, на лоб упала прядь волос, как рука скользит по бумаге. Он делал это тысячу раз. Пренебрежительно чиркал свои инициалы. Для Евгения они значили его имя, а для нее – целый мир. И какой же у него красивый ровный почерк!

Чуть погодя Татьяна еще раз перечитала строчку и решила, что это плохой знак. Она писала ему на французском, а Евгений ответил на русском языке. Не поддержал ее тон, а значит, не отвечает на ее признание взаимностью. Что она себе возомнила? Да разве она может ему нравиться хоть сколько-нибудь? На что надеется? Но, вспомнив поцелуй, Татьяна почувствовала, как вспыхнули щеки.

Нет, она не может впасть в горячку. Если случится очередной приступ жара, то нянюшка, чего доброго, останется спать в ее комнате, надумает менять ей тряпки на лбу и греть ноги. Тогда она никак не сможет выйти из дома поутру.

Татьяна будет сильной и смелой до конца. Ей следует не думать о Евгении, о его письме и о том, что произойдет далее.

Она села шить, чтобы отвлечься, но мысли все равно назойливо лезли в голову. Иголка никак не сбивала их ход, хотя Татьяна дважды уколола палец. Она не могла прекратить размышлять об Онегине и предстоящей встрече. В конце концов она взяла книгу и только тогда сумела отвлечься. Ее мысли и память все же затянуло на страницы, уводя от собственных тревожных раздумий. Только вечером, перед сном, она отложила том.

– У тебя не жар? – забеспокоилась Филипьевна.

– Нет-нет, все хорошо, – поспешила отмахнуться Татьяна и, стремительно обняв по очереди сестру, мать и няню, отправилась спать.

В своей комнате она истуканом простояла у окна, дожидаясь рассвета. Вот уж когда мысли вволю поплясали в голове, доводя сознание до безумия. И только холод и сырость темной ночи удержали ее от обморока.

Дом еще крепко спал, лишь кухарка шебуршала на кухне и доносились окрики пастуха, выводившего стадо пастись, когда Татьяна тенью выскользнула со двора.

Она шагала быстро, не оглядываясь. Нет, вовсе не боялась передумать и вернуться. У нее и мысли не возникало отказаться от встречи. Скорее, Татьяна боялась, что кто-нибудь из домашних увидит и остановит. Только скрывшись из виду родительского дома, она поняла, что придет слишком рано. Ее поведение совсем уже перестало походить на поведение приличной благовоспитанной барышни. Что о ней думает Онегин?

А вдруг он умышленно ее провоцирует? Подначил прийти и тем самым доказать и себе, и ей, что она бесчестная и распутная девка, потому таскается за молодым мужчиной, куда только тот позовет. Впрочем, такую мысль Татьяна отмела сразу же. Нет, ее любимый был на такое не способен. Он не мог намеренно обидеть человека или унизить. Онегин ни за что не стал бы использовать во зло доверенную ему сокровенную тайну. Он благороден, добр, прекрасен душой и ликом.

Он ждал Татьяну. Евгений пришел еще раньше и спокойно стоял у массивного дерева, прислонившись к нему спиной и запрокинув голову. Он слушал звуки леса и радостное пение встречающих новый день птиц.

Татьяна замерла, залюбовавшись им. Его профилем, четко очерченным на фоне темного ствола. Красивым, изысканным, благородным. Она бы могла вечно любоваться этим мужчиной.

Евгений заметил ее, услышал шелест подола платья о траву.

– Вы пришли.

– Вы сомневались? – спросила Татьяна, и в ее голосе не прозвучало столько спокойствия и уверенности, как в его.

– Нет, – ответил он просто. Евгений улыбался, и его синие глаза светились добротой и нежностью. Вернее, Татьяне очень хотелось, чтобы это была нежность. – Поэтому и позвал вас сюда. Смелости у вас не занимать. А вот прятать своих чувств вы не умеете.

Татьяна силилась расслышать в его голосе что-то для себя важное, но стук собственного сердца и волнение мешали, приглушали остальные звуки.

– По вашему лицу можно читать как по открытой книге. Вы совсем не умеете лгать и скрывать, – спокойно произнес Евгений.

Он не поменял позы, не отошел от дерева и, увы, не устремился к ней навстречу.

– Никогда не думала, что этому следует научиться, – призналась Татьяна. – Возможно, когда-нибудь у меня получится.

– О, ни в коем случае не делайте этого! Вы потеряете свою особенность и неповторимость. Даже, пожалуй, часть привлекательности, потому что именно решительная, на грани бесстрашия, абсолютная честность придает вам таинственности и безумной притягательности.

Щеки Татьяны залила краска. Она не привыкла к комплиментам. Растерялась. К счастью, Евгений не делал пауз, в которые ее смущение стало бы очевидным.

– Поэтому я позвал вас поговорить без свидетелей. Если бы нам пришлось беседовать на глазах родных, друзей или соседей, даже не слыша слов, они бы догадались, что вы в смятении, взволнованы и смущены. А тут ваши чувства увижу только я – и, клянусь, унесу вашу тайну в могилу.

Татьяна кивнула.

– Ваше письмо, Татьяна, меня удивило, но еще больше порадовало. – Евгений слегка повернул голову и опустил глаза. Он знал, что если посмотрит на девушку, то увидит, как на ее лице вспыхнула надежда. А он не желал наблюдать за тем, как невольно ее внушает. – Вы дали мне возможность ощутить себя особенным, достойным светлого и прекрасного чувства. Ощутить жизнь. Испытать то, что я уже давно не способен испытывать: удивление, восторг, радость. Вы всколыхнули в моем сердце множество чувств, поразили меня. Вы, юная, совсем наивная и невинная, при этом смелая и решительная, полюбили меня. Выбрали из толпы. Со всей открытостью и честностью признались в чувствах, при этом давая мне возможность не ответить вам взаимностью, не рассчитывая на отклик.

– Более того, – спокойно заметила Татьяна, уже осознав, что ее надежда оказалась ложной, – я ожидала презрение, разочарование и порицание со стороны человека, которого люблю. Но, несмотря на это, я бы продолжила любить.

– Никогда вы не сможете вызвать во мне разочарование и презрение! К вам, Татьяна, я всегда буду испытывать глубокое уважение и симпатию. Буду восхищаться и даже завидовать вашим смелости, решимости, пылкости, способности любить. Но увы, я не могу ответить на ваши чувства, и это безмерно меня огорчает. Я испытываю неподдельную печаль, потому что мне бы очень хотелось любить вас, быть рядом с вами, заботиться о вас. Как бы я хотел полюбить вас! Как бы я хотел вообще уметь любить. Но, к сожалению, моя жизнь сложилась так, что после всех событий, разочарований и понимания неизбежности я обречен лишь на одиночество. Я сам сделал такой выбор, чтобы не отравлять жизнь никому другому. Ведь, полюбив вас, я непременно бы пожелал сделать вас счастливой, а для этого нет никакой возможности. Я полон разочарования в жизни. Я точно знаю, что все душевные порывы приводят к сожалениям и безысходности, ничего не имеет смысла, ибо кончается всегда печально. Я могу только заразить вас унынием и скукой. Я не умею делать счастливыми. И никогда не прощу себе, если погублю вас.

Странный и жуткий комок эмоций зародился где-то в животе и медленно покатил к горлу. Татьяна не хотела знать, что такое ворочается у нее внутри. Не сейчас. Она положила руки на солнечное сплетение в надежде остановить ком и не дать ему вырваться из себя страшными рыданиями.

Нет, она не рассчитывала на взаимную любовь. Любовь умного, одаренного и блестящего молодого человека к бесцветной, ничем не примечательной девочке. Однако то, что с ней происходило сейчас, Татьяна не могла контролировать, не могла остановить.

Евгений был во всем прав. Наверняка удостоил ее встречи и разъяснений лишь из жалости. Хотя она и этого недостойна.

Татьяна внезапно осознала, что стоит тяжело дыша, заламывая руки и до крови кусая губы, а Евгений читает на ее лице все охватившее душу смятение, смотрит на нее сочувствующе и по-доброму. Какая же она глупая! Татьяна едва сдержала всхлип и рванула прочь не разбирая дороги. Слезы застили ей глаза.

Евгений со вздохом подумал, что не в пример многочисленных раз, когда объяснялся с другими молодыми барышнями, Татьяну он меньше всего желал обидеть и по-настоящему сожалел о произошедшем.

Треск веток, испуганный крик и какое-то чавканье сбило его с размышлений о себе.

Татьяну он обнаружил поодаль от тропинки в двадцати шагах от дуба, у которого они разговаривали. Она сидела в луже грязи и беспомощно озиралась по сторонам полными слез глазами. Наконец ее взгляд остановился на Евгении.

Татьяне показалось, что сейчас он брезгливо сморщит нос и презрительно засмеется. Тогда она точно умрет. Вот прямо тут, в грязи. Ну и хорошо, тогда все ее мучения закончатся. Она дернулась вверх, силясь подняться на ноги, но тут же снова шлепнулась в лужу. Оказалось, она основательно увязла в глине, почти по колени.

Евгений мило улыбнулся как ни в чем не бывало и подошел ближе. Прошагал по поваленному рядом стволу дерева, схватился за тонкую березку, прогнувшуюся под его весом, и, наклонившись к Татьяне, обхватил ее за талию. А потом подтянулся за березку, увлекая Татьяну за собой. С жутким, позорным чавканьем она выбралась из грязи и что-то жалобно проскулила. Евгений, словно не чувствовал ноши, ловко прошел по стволу, вернулся вместе с Татьяной на тропинку и поставил ее на ноги.

Оцепеневшая, залитая краской стыда, она не мигая смотрела на него.

– Я бы предложил вам платок, но боюсь, это бессмысленно, – пожал плечами Онегин. Он ничуть не смущался ситуации, будто по три раза на дню вытаскивал барышень из луж.

– Как же мне стыдно! – пробормотала Татьяна. – Так бы и сгорела.

– Отчего? – удивился Евгений. – Не стоит поднимать окружающую температуру, сейчас выйдем на солнце – грязь и сама подсохнет.

Татьяна шмыгнула носом.

– Да бросьте, ничего страшного не случилось! – отмахнулся он. – Вы целы, голова, руки, ноги на месте. Разве что платье, скорее всего, придется выбросить. Но оно точно не стоит слез. Хотите, я куплю вам новое? Впрочем, дарить юной барышне одежду неприлично, вряд ли ваша маменька позволит. Но в любом случае не стоит огорчаться из-за тряпки. А что до меня, то я видел вас и в более плачевном состоянии, меня уже можно считать близким родственником. – Евгений лукаво подмигнул ей и, взяв под локоток, повел по тропинке в сторону дома. Он совершенно не боялся, что грязное платье испачкает его сапоги и панталоны, да и руки Татьяны не блистали чистотой. – Давайте пройдемся, я провожу вас. Вы успокоитесь, и мир покажется вам намного лучше.

Татьяна с обомлевшим сердцем семенила рядом с Онегиным, сдерживая тяжелое дыхание и стараясь не думать о том, что, кроме внешнего сходства с глиняным истуканом, она еще и пахнет болотом. Ну как такое случается? Почему с ней? За последние три недели она мазалась в грязи больше, чем за всю предыдущую жизнь. И это не имело бы никакого значения, если бы ее позор постоянно не случался на глазах Онегина. Какая же она глупая и неуклюжая! Какой любви она может ожидать к себе?

– Ваша лошадь! – невпопад вспомнила Татьяна.

– Она привязана, уверен, не сбежит, – махнул рукой Евгений. Он медленно и уверенно вел Татьяну по тропинке, будто это была аллея в саду и они мило прогуливались от безделья. – Подождет. Этой скотине не повредит урок терпения.

– Я опозорила себя окончательно, – вздохнула Татьяна.

– О, я вижу это иначе, – лукаво отозвался Онегин. – Вы возвысили меня, дали возможность почувствовать себя героем и спасителем. М-м-м… да, даже принесли в жертву свой наряд. И при этом мне не потребовалось сражаться с разбойниками.

– Спасителем от лужи с грязью, – улыбнулась Татьяна и закатила глаза.

– Думаете, подвиг несущественен и мне следует приплести два десятка свирепых волков?

Евгений, очевидно, веселился от всей души. При этом Татьяна не чувствовала, что он потешается над ней.

– Волки в этом лесу? – хихикнула она. Всю ее неловкость как рукой сняло. – Тогда вы, скорее, прослывете сказочником, а не героем и спасителем.

Глава 18

Его Пегас хорошо знал дорогу к дому Лариных. Если Владимир с утра направлял его к лесу, дальше конь уже сам безошибочно выбирал путь.

Сегодня Ленский выехал пораньше. Он планировал застать мать любимой во дворе, отдающей распоряжения на день, до того, как Ольга проснется. У него имелся серьезный и конфиденциальный разговор к будущей теще. Не то чтобы тему обсуждения Владимир держал в секрете от Ольги, но с Прасковьей Лариной хотел поговорить наедине, чтобы никто не влиял на мнение женщины и у него была возможность сразу увидеть ее реакцию и выяснить дальнейшие планы.

Беседа предстояла тонкая и деликатная. И пусть сам Владимир уже считал себя супругом Ольги и, следовательно, чувствовал ответственность за всю семью как единственный мужчина, Прасковья Парфеновна была женщиной, и надлежало соблюдать приличия.

Погруженный в свои мысли, Ленский не потрудился направить Пегаса в объезд, куда тропа еще не была толком протоптана. На основную дорожку буквально позавчера повалилось дерево, и его еще не успели убрать. Поэтому когда Владимир потянул лошадь влево, той пришлось обходить поваленное дерево через кусты.

Треск и окрик заставили вздрогнуть обоих.

– Ленский, приветствую вас! – донесся голос Петра Зарецкого.

Он пробирался через кусты навстречу Владимиру. В расстегнутой, мятой и перепачканной рубахе, в высоких грязных сапогах, растрепанный, с листьями в волосах и непрерывными ругательствами на устах.

– Мое почтение, Петр, – поздоровался Владимир.

– Вы, наверное, к Лариным? Так рано… – Это больше походило на утверждение, чем на вопрос.

– Да, сегодня так получилось, – рассеянно пояснил Владимир. – Сказал бы, что рад вас встретить поутру, но вижу, вы озабочены какими-то делами. Судя по всему, моя радость не придется кстати. У вас что-то случилось?

– Ничего нового, – закатил глаза бывший адъютант, направо и налево рубя кнутом густые поросли крапивы – Пастух, малолетка тупоголовая, проспал стадо – оно и увязло в болоте. Пришлось вытаскивать. Пока с Федором тащили, лошадь, такая же тупоголовая, как пастух, убежала. Пришлось искать, лучше бы бросил волкам. Насилу нашел.

– Главное, что все обошлось. Скот не пострадал? – участливо поинтересовался Владимир.

Лошади Петра он не видел, но ржание до них доносилось, значит, соседу не требовалась помощь. Ленскому хотелось поскорее продолжить свой путь, а потому он не стал спешиваться.

– Не пострадал, – отмахнулся Зарецкий. – Одна корова вывернула ногу, но это мелочи. Спина пастуха пострадает, уж я этим лично займусь.

Ленский поморщился. Он не был сторонником телесных наказаний дворовых, но провинность серьезная, и мальчишке никак не отвертеться.

– Уж давно просил Ларину засыпать это болото, но она ни в какую. К ее делам оно касания не имеет, на окраине владений хлюпает, а мне сплошные беды с него, – пожаловался Зарецкий.

Ленский смутно вспомнил, о каком болоте идет речь. Оно действительно располагалось на земле Лариной, и та никак не могла его засыпать: руки не доходили, работников не хватало, денег на все необходимые материалы выделять не хотелось. Да и выгоды для нее это дело не принесло бы, потому что тогда телеги и обозы махом проложат по этому месту дорожку, а дальше станут перебираться через реку вброд. Люди-то точно через высушенное болото начнут ходить. При таком положении дел переправа Лариной сильно потеряет в прибыли.

– Да я все понимаю, ей не нужно это болото. Хлюпает и хлюпает. А у меня скот вечно сюда забредает, – продолжил Зарецкий, словно пытался доказать свою правоту Ленскому, чтобы тот, в свою очередь, убедил будущую тещу. Петр выбрался из кустов и, заправив выбившуюся полу широкой рубахи за пояс, добавил: – Только в этом месяце третий раз самолично по топи лазаю.

– Сочувствую вам. – Ленский постарался, чтобы голос прозвучал искренне. Его действительно огорчали ситуации, которые разрешить миром никак нельзя, поскольку одному они доставляли горести, другому выгоду, а в случае исправления становилось наоборот. – После смерти супруга все заботы на хрупких плечах одной Прасковьи Парфеновны, а она хоть и хорошая хозяйка, а все одно женщина, и можно понять, что сил и рук не хватает.

– А я не горюю. Сам скоро все исправлю. Осталось дождаться, когда возможность такая представится, – отмахнулся Зарецкий, улыбаясь и демонстрируя, что он не унывает.

– Хотите предложить ей засыпать это болото самостоятельно? – предположил Ленский, казалось бы, самый очевидный исход.

– Это болото – маленький кусок земли среди двух моих кусков. Понятия не имею, как у отца и Дмитрия Ларина так получилось, но я хочу присоединить это болото к своим владениям, а потом уж засыпать. Все же в свою землю вкладываться разумнее, нежели в чужую, – поделился он планами и, отряхнув кнут о голенище сапога, направился в сторону ржущей лошади.

– Прасковья Парфеновна согласна продать участок земли?

Ленский тоже потянул поводья, готовясь покинуть случайно встреченного соседа. Ничего необычного в продаже земли не было. Удивительно, как помещики ранее об этом не договорились.

– Собираюсь забрать его в уплату долга, – небрежно бросил Петр Зарецкий, сияя улыбкой, которая явно говорила, что он очень доволен ловко обтяпанным дельцем.

Ленский нахмурился. Он не слыхал, чтобы у Лариной имелись долги перед Зарецким. И вообще, зная Прасковью Парфеновну, он мог поклясться, что в долги она не полезет. Что-то неприятное резануло сознание. Владимир спрыгнул с лошади и двинулся вслед за Петром.

– Прасковья Ларина и в самом деле задолжала? – И пусть его голос звучал спокойно и равнодушно, но морщинка меж бровей свидетельствовала об обратном. Впрочем, Зарецкий не приглядывался.

– А? Нет. Мне Модест вчера почти десять тысяч проиграл. – Зарецкий ничуть не смущался разговора. Он не видел причин проявлять деликатность и конфиденциальность. Ленский же не мог упустить возможность и не узнать подробностей. – Как только он в приданое эти земли получит, так я свой долг этим болотом и возьму. И ему хорошо – на кой ему это болото, и мне. Я наконец-то избавлюсь от своих напастей, да без убытку. Деньгами-то, думаю, с него все одно не дождешься.

– Какое приданое? – Ленский остолбенел. – Какое приданое Модест получит?

– Так что, вы разве не слышали? – искренне удивился Зарецкий и с изумлением уставился на Владимира. – Как уж так? Вы, да не знаете? Вы ж им почитай родственник. Уж Ольга-то непременно должна была раскрыть сердечную тайну сестры.

– Какую тайну сестры?

У Ленского в голове закружился вихрь из мыслей. Смешалось все: их вчерашний разговор с Евгением, предположения, которые ну никак не выглядели реальными и уж точно не должны были исполниться столь стремительно, визит Модеста к Лариным, радостная возбужденность Прасковьи Парфеновны и удивление Оли. Он только вчера видел свою невесту. Что могло случиться за половину дня и вечер? Сердечная тайна Татьяны? Не может такого быть!

– Модест собирается жениться на Татьяне Лариной, – спокойно, не меняясь в лице, сообщил Зарецкий как будто об уже решенном деле.

Ленский никак не мог прийти в себя. А может, и впрямь дело уже решенное? Вчера утром, на качели, Оленька имела весьма загадочный вид и явно намекала на тайну, которая появилась у Татьяны. Но тогда он подумал, что невеста только подозревает изменения в сестре по каким-то едва уловимым признакам. Сейчас же ему казалось, она изъяснялась достаточно откровенно. Почему тогда удивилась, увидав Модеста?

Мысли кружились бешеным хороводом.

– Как только он женится на Татьяне, так сразу станет владельцем этой земли. Ее ведь дают в приданое за старшую из сестер Лариных? Вы-то, наверное, точно знаете? Подтвердите мои предположения?

Ленский не сразу понял, что от него хочет Петр. Но тот ждал, и он рассеянно кивнул.

– Отлично. Вы меня успокоили. – Зарецкий довольно осклабился – Мы вчера у меня играли в вист, и Модест безбожно продул. Рисково играет, часто неоправданно. Блефовать не умеет. Я даже удивлен, что он считается опытным игроком. – Петр стоял уже вполоборота к Ленскому, явно демонстрируя желание расстаться и вновь заниматься своими делами. – Так вот, болотом я свой долг и верну, – изложил он свой нехитрый план.

– А как же Татьяна? Она его полюбила? Между ними все сговорено? Так быстро! – прошептал Ленский, хотя не мог точно сказать, кому задает этот вопрос: себе самому или Петру.

– Ой, Ленский, понятия не имею, нравится он девице или нет. Это все истории для дамских романов. Прасковье Лариной, хочешь не хочешь, надо выдать дочь замуж. А за кого? Не за кого! В нашей глуши выбор невелик. Да и Татьяна – барышня со странностями. Вы-то сами на младшую позарились, и я вас понимаю.

Владимир даже возразить не успел. Его терзали собственные мысли, а потому слова Зарецкого доходили, словно эхо через туман. Он лишь поднял на соседа возмущенный взгляд, но тот неопределенно махнул рукой, дескать, чего уж, разговариваем по-свойски.

– Так что Модест еще не самая плохая партия. Все лучше, чем в девках остаться. Он не стар и живет в Петербурге. Хотя навряд ли он захочет жену в столицу везти. Да и его самого в деревне не удержишь. Кроме приданого-то, у него нет резонов жениться. Так что для Татьяны ничего не поменяется, останется жить здесь. А то, может, в монастырь ее отправит, и дело с концом. Останется при земле да при поместье.

– Как – в монастырь? Петр, что вы такое говорите?

– Ничего не говорю. – Петр внезапно смутился, поняв, что действительно зря разоткровенничался с Ленским. – Понятия не имею, как у них все сложится. Мне до этого никакого дела, и лезть я не намерен. Меня только вот этот чертов кусок болота интересует. Мне скотину обезопасить надо. – Зарецкий неприятно хмыкнул, пожевал нижнюю губу и закончил: – Хотя, знаете, Ленский, Андрей за карточным столом уж очень уверенно похвалялся. Он, конечно, был изрядно пьян. Да только что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. И говорил он, что такая жена, как Татьяна, ему в самый раз. – Петр пожал плечами. – Дескать, ей без разницы, где призраков бояться и книжки читать, а ему главное, чтобы не обременительная была: сидела в деревне либо, еще лучше, в монастыре и не мешала.

Несомненно, от Петра не укрылось, как Ленский побледнел от всех тех новостей, что он на того обрушил. Затем Владимир покраснел от закипающей в душе ярости, а после снова побледнел. Но в Зарецкого будто бес-подстрекатель вселился, он не мог остановиться. Этот молодой, яркий и всеми любимый поэт вечно смотрел на него презрительно, с укором, будто лучше его, будто указывал на его неудачную жизнь, а теперь Зарецкому представилась возможность отыграться. Он чувствовал, будто это не Модест, а он сам, штабс-адъютант в отставке, осуществит ловкий план, одержав верх над благовоспитанными и высокомерными Лариными.

– Между нами, он прав. Татьяна тиха и нелюдима. О ее странностях вся округа знает. Ее в монастырь приведи – никто и не усомнится, что она не в себе. Так, может, ей и самое место среди святых сестер? – Зарецкий нахмурился. Не нравился ему вид собеседника. Да и придумал он все. Не смотрели на него ни Ларины, ни Ленский свысока. Все это фантазии да его собственные страхи и сожаления. А потому он продолжил: – Вдруг так все и к лучшему сложится. Ну представьте другое: попадет девчонка в руки какого-нибудь… не знаю, старого развратного паука. Он же с нее требовать начнет как с настоящей жены. Хозяйство веди, угождай супругу, рожай ему по ребенку в год… – Петр поспешил распрощаться, оборвав неудачный разговор.

Ленский дрожал от негодования. Его колотило от одной мысли, что Зарецкий и Модест в пренебрежительном тоне, с легкостью и безразличием рассуждали о судьбе невинной девушки. Каждый из них искал выгоду и не думал о другом. Но Модест! Каков подлец! Мерзавец! Без стыда и совести планировал бесчестные махинации, наглую аферу, еще бесстыдно похвалялся ею за карточным столом.

Когда Ленский доехал до поместья Лариных, он почти успокоился. Реальная жизнь вернулась в его мысли, хотя воображение продолжало рисовать ужасные картины будущего Татьяны. Сначала он собирался вызвать Модеста на дуэль. Но, подумав, остыл. За что он вызовет его на дуэль? Модест по-честному сватался к Татьяне, просил руки у матери. Он не похищал, не оскорблял, не обижал девушку. Татьяна Ленскому не возлюбленная и не невеста. Может, сестра Ольги и в самом деле влюблена в Андрея? А он наслушался предположений совершенно постороннего соседа, сплетен, распущенных на нетрезвую голову. Зарецкий ни за что больше не повторит того пьяного разговора, что произошел между ним и Модестом за карточным столом. Да и произошел ли? А ведь у соседа свои резоны. Каковы же реальные намерения Модеста – никто не знает.

Когда Владимир вывернул из леса и на дворе поместья Лариных заметил широкие темно-синие юбки матери семейства, он притормозил коня, собрался с мыслями и усилием воли выровнял дыхание. Вот сейчас он все и выяснит. Ленский планировал поговорить со своей будущей тещей откровенно. Так он и поступит. Прасковья Парфеновна ответственна за обеих своих дочерей и, несомненно, желает им добра.

Глава 19

Прасковья Парфеновна Ларина вставала рано. По собственному внутреннему призыву организма или по необходимости ведения хозяйства – значения это не имело. Хозяйке имения и деревни в триста душ следовало еще поутру раздать распоряжения, проверить и проконтролировать дела до зенита солнца. После смерти супруга она в одиночку вела хозяйство и за всем следила. Все дела легли на ее хрупкие плечи.

А ведь мало кто помнил, какой она была в юности смешливой красавицей, неспособной самостоятельно надеть туфельки и уложить волосы, как прибыла в деревню восторженной девочкой, искренне полагающей, что молоко берется из крынки, которую приносила кухарка, а булочки достаются из печки.

Сейчас она и сама с улыбкой вспоминала те времена. Потом, с нежностью и тоской, времена, когда сделалась взрослой женщиной, любимой женой и матерью двух малышек. Была окружена любовью и заботой супруга. Теперь она находила вполне естественным, что пришел ее черед заботиться, опекать и оберегать.

Она заслужила репутацию строгой и рачительной хозяйки, деловой и не без хитринки, неизменно вызывала уважение у домочадцев, дворовых и крестьян. Ни у кого и мысли не возникало попробовать ее ослушаться.

В ее поместье так же, как и во всех владениях, дела шли прекрасно. Она справлялась с хозяйством, с торговлей сеном, с управлением паромом и переправой, растила орхидеи и двух дочерей. Жизнь ее была проста и понятна. Волнений серьезнее убежавшего молока да ремонта моста не предвиделось. И только судьба старшей из дочерей, Татьяны, тревожила ее и вызывала желание усерднее возносить молитвы Богу перед отходом ко сну.

В их глуши было совершенно не за кого выходить замуж. Уже лет пять назад, еще при жизни супруга, они задавались вопросом поиска для дочерей подходящих партий. И если отец, ее покойный возлюбленный муж Дмитрий, имел более широкие возможности выгодно и достойно сосватать дочерей, то после его смерти Прасковье Парфеновне придется выбирать из ближайшего окружения. А выбирать было не из кого.

Слава богу, повезло с Ольгой. Ленский был хорошей партией, кроме того, между детьми случилась любовь. Прасковья Ларина хоть и огорчалась, что первой сосватана не старшая дочь, как полагалось бы по порядку, а перечить любви не имела намерения. Какой же они были красивой и очаровательной парой! Ее милая Оленька и статный, харизматичный Владимир. Старшая Ларина умильно сложила руки на груди, как делала всегда, когда думала о предстоящих помолвке и замужестве младшей дочери.

Однако вскоре тонкая морщинка тревоги прорезала ее лоб, и мысли переключились на Татьяну. Той, по всей вероятности, грозило остаться старой девой, что в понимании Прасковьи было совершенно недопустимо. Обеим ее дочерям непременно следовало обрести статус замужних дам. Хотя выдать замуж Татьяну оказалось не в пример тяжелее. Она не блистала ни красотой, ни веселым нравом, скорее уж, пугала странностью, нелюдимостью, излишней для юной девушки рассудительностью. Прасковья, положа руку на сердце, не понимала, как у нее родилась такая дочь. В Ольге она видела себя и Дмитрия. В Татьяне не узнавала ничего из своей молодости. Словно совсем чужая девочка. Эти мысли заставляли мать быть еще внимательнее, терпимее, нежнее.

Втайне она ждала, что все изменится. Однако время шло, Татьяна становилась совсем непонятной, а хоть сколько-нибудь достойных претендентов на ее руку не появлялось. В конце концов, Прасковья Парфеновна смирилась с мыслью, что поговорит с дочерью об Иване Ивановиче Петушкове. Да, он вдовец и у него растет сын от первого брака, но он еще не стар и, самое главное, обеспечен. Татьяне будет с ним надежно.

Но и здесь старшую Ларину ждало разочарование. Раз за разом Прасковья замечала, что дочь все чаще не соглашается с соседом на вечерах у них, избегает его общества и даже вступает в спор. При таком положении вещей сосватать ее за Петушкова не имелось никаких возможностей. Против сердца дочери она не пойдет. Впрочем, и сам Иван Иванович не выказывал подобных намерений.

Впрочем, сегодня с утра мать семейства пребывала в прекрасном настроении. Кажется, Господь внял ее молитвам и все сложности, которые она видела, едва начинала думать о старшей дочери, вот-вот разрешатся с помощью Андрея Модеста, столичного гостя Петушкова. Он был молод и хорош собой, из приличного рода, в родственниках имел почтенную и сиятельную вдову генерала, кроме того, со слов Петушкова, деловит и экономен, а Иван Иванович не дал бы положительной характеристики человеку пустому и расточительному. И Андрей Модест проявлял к Татьяне весьма однозначный интерес.

Прасковья Парфеновна не стала выжидать, сразу напрямую поговорила с кавалером и получила заверения в самых серьезных намерениях с его стороны. Она уже видела две помолвки в один день, а может, и две свадьбы, но главное, счастливыми и благополучно пристроенными обеих своих дочерей. С Татьяной она еще не проводила беседу, но в последнее время дочь имела такой взволнованный и рассеянный вид, не иначе влюблена. Похоже, как раз в Модеста. Как хорошо-то! Все складывалось наилучшим образом.

Прасковья Ларина прочитала все утренние молитвы, перекрестилась перед образами, поцеловала портрет супруга и вышла во двор.

Никто в поместье не мог взять в толк, отчего хозяйка так весела и благожелательна с утра, но ее настроение передалось и работникам. Дела с утра спорились.

Завидев Ленского, Ларина и вовсе расцвела, представив себя в старости с двумя зятьями, с оравой внуков, вполне чинной и благополучной матроной.

– Доброе утро, – поприветствовала она молодого человека. – Оленька еще не вставала. А вы, наверное, желаете поговорить со мной?

Владимир рассеянно спешился и поцеловал протянутую ему руку.

Он частенько слышал житейскую мудрость, мол, выбирая супругу, следует смотреть на ее мать, поскольку вот с такой женщиной вам суждено провести всю жизнь. Не так важно, что имелось в виду: избранница станет похожа на мать с возрастом или теща будет присутствовать в их жизни, Владимира устраивали обе перспективы. К Прасковье Лариной он относился с нежностью и уважением, находил ее серьезной, умной и здравомыслящей, все еще изящной и привлекательной для своих лет и ничуть не возражал, если его супруга со временем сделается на нее похожей.

– Да, именно с вами, – признался Ленский. – У меня наметились перспективы в моем поэтическом творчестве.

– Поздравляю! Сердечно за вас рада. – Судя по выражению лица, она ни капли не кривила душой.

– Мои стихи по рекомендации Евгения Онегина взяли в литературный журнал Санкт-Петербурга, и редактор приглашает меня в столицу.

Ленский рассказал всю историю довольно подробно, и ни в коем случае не умаляя заслуг Евгения Онегина. Сам старался сдерживаться и не демонстрировать в полной мере своих восторгов, надежд и чаяний, которые связывал со стихами и поездкой в столицу. Он видел, что Прасковья Парфеновна за него очень рада, ее глаза сияли удовольствием и восхищением будущим зятем.

– И по этому поводу я считаю необходимым обсудить с вами предстоящую свадьбу. Нашу с Ольгой. Мы говорили о следующем годе, весне или даже осени, но я хотел бы устроить ее сразу после помолвки. Да и помолвку объявить в самое ближайшее время.

– К чему так торопиться? – удивилась мать семейства. – Помолвку, конечно, можем ускорить, но венчаться? Сейчас вам совершенно негде венчаться. В нашем храме идет ремонт, все обложено лесами… колокола на реставрации… как же так. – Она рассеянно хлопала глазами и теребила пояс платья. Прасковье не хотелось отказывать Ленскому, но ее естество протестовало против нового плана, и она пока не могла понять причины. – Между помолвкой и свадьбой следует выдержать приличный срок, а это никак не менее полугода. И венчаться… вам сейчас негде венчаться. Вы же не можете не предстать перед образами?

На самом деле Ларина уже поняла, что, протянув немного со свадьбой младшей дочери, сможет идеально соблюсти правила приличия и выдать девочек замуж по порядку, который предписывало общество. Сначала Татьяну как старшую, потом Ольгу. Ну отчего бы Ленскому и Оленьке не подождать немного?

– Но я непременно хочу видеть Ольгу рядом с собой в Санкт-Петербурге. На всех выступлениях. Я не желаю расставаться. К тому же самая большая мечта Ольги – это блистать в столице. – Ленский почти подошел к задуманному предложению. – Объявив помолвку, мы могли бы ехать вместе, как раз к началу сезона, а свадьбу сыграть уже там.

Прасковья нахмурилась. В рассуждениях будущего зятя имелось немало резонов. Если Оленька не приобретет официального статуса рядом с молодым поэтом, тот отправится в столицу один. А там никто не сможет предсказать, чем закончится разлука. Столица полна соблазнов, а Владимир юн и пылок. Но она совершенно не собиралась выезжать из деревни.

– К тому же у вас есть необходимость представить в свете Татьяну. Как раз и подыщете ей хорошую партию в Санкт-Петербурге. Возможности, которые предоставляет столица, не идут ни в какое сравнение с нашей деревней.

– О, вот здесь как раз необходимость отпала, – сразу призналась Прасковья Парфеновна. – Я и сама думала, что придется. Затея мне, конечно, не нравилась, дорого и утомительно, но все разрешается самым удачным способом. Андрей Модест, гость Петушкова, хочет жениться на Танюше и в самом ближайшем будущем планирует сделать предложение. – Она понизила голос до доверительного шепота. – И мне кажется, у Татьяны тоже есть некие романтические чувства к нему. Все так удачно складывается!

Ленский замер. Он ничего удачного в ситуации не находил. После разговора с Петром Зарецким он почти убедил себя, что тот где-то ошибся. Такого просто не могло быть! События слишком стремительно развивались для их неторопливой деревни. Владимир вообще не припоминал, чтобы становился свидетелем или участником столь спешных решений. А тут столько всего разного и одновременно.

Мысли снова ворвались в голову Ленского и принялись терзать его со всех сторон. Ему срочно требовалось остаться одному и подумать. Он даже не мог объяснить, что конкретно его огорчает. Конечно, если Татьяна примет предложение Модеста, то семейству Лариных нет никакого смысла ехать в столицу. Если только просто совершить прогулку. Но Прасковья Ларина явно не желала подобных развлечений. Каким образом так получилось, что планы совершенно постороннего Модеста, которого здесь вовсе никто не ждал, да еще сомнительные в своей порядочности, стали оказывать влияние на их с Ольгой отношения, на его жизнь?

Прасковья Ларина взирала на Ленского с вопросом, как будто ждала чего-то, а ему было нечего сказать.

– Я прекрасно вас понимаю, – начала она. – Вы желаете предстать в свете с молодой женой. Да и хлопоты, связанные с помолвкой и свадьбой, желательно закончить до того, как вас поглотят столичные заботы, выступления и прочие дела. Я понимаю, другая жизнь. Я бы и сама с удовольствием уладила бы все без сложностей, но свадьба – очень серьезное дело. Здесь не стоит спешить. Следует подойти со всей ответственностью, – растерянно произнесла Прасковья, с трудом подбирая слова и внимательно наблюдая, как Владимир на них реагирует. – Но я не вижу никакой возможности нам всем поехать в Санкт-Петербург. Более того, не вижу в этом никакой необходимости. Может, вам отложить поездку? Перенести на некоторое время. Не спеша сыграем свадьбу, как и собирались, и потом уже вы отправитесь вместе с Ольгой? Я поговорю с отцом Пименом, и мы совершим венчание в церкви, как только станет возможно.

Ленский совсем потух. Отложить поездку в Петербург? Отложить только начавшие сбываться мечты? Он порывался возразить, но вдруг испугался, что получится довольно резко. Смешался и неопределенно мотнул головой.

От неловкости его спасли внезапно показавшиеся на дороге Онегин и Татьяна.

Прасковья Ларина так удивилась вышедшей из лесу дочери, что несдержанно ахнула и во все глаза уставилась на парочку.

Ленский тоже смотрел на Онегина изумленно и ошарашенно, даже забыл свою недавнюю озабоченность.

В полном молчании, стараясь сделать хотя бы менее удивленные лица, Ленский и мать Лариных ждали приближения молодых людей.

– Доброе утро, – как ни в чем не бывало поздоровался Онегин.

– Рад тебя видеть, – пробормотал Ленский.

Он старался не смотреть на густую грязь, которая облепила платье Татьяны, на ее совершенно поникший вид, на серые и бурые разводы на панталонах друга. Никаких сомнений не оставалось: с этими двумя опять что-то случилось. Евгений тем временем как обычно имел вид спокойный и благодушный. Настроение у него было тоже обычным, мирным и слегка высокомерным.

Прасковья Ларина от шока и удивления нашла в себе силы только кивнуть и в качестве приветствия буркнуть что-то неразборчивое. Когда же немного пришла в себя, то быстро захлопала ресницами и пролепетала:

– Танюша, я думала, ты еще спишь! Когда ты успела уйти из дома?

Мать нервно теребила кружевной платочек, но обмахиваться им не решилась. Хлопала глазами, беззвучно лепетала губами.

Ленский внимательно всмотрелся в лицо будущей тещи. Ситуация создалась странная, необычная, но что конкретно привело ее в беспокойство, он не представлял.

– Но ты… ты… ты же ночевала дома? – наконец выдавила из себя Прасковья и покраснела так, будто сама грешила тем же. – Ты не могла… я точно видела, как ты уходила вечером в свою комнату укладываться спать.

Татьяна вскинула на мать изумленный и несчастный взгляд. В нем отражалось все, кроме чувства вины. Расценить его было можно как угодно.

– О, что вы, сударыня! Я встретил Татьяну вот только что, и, смею заверить, она шла прямиком из дома. Ранняя прогулка, не более того, – спешно заверил Евгений и с совершенно беспечным видом продолжил: – Я тоже решил спозаранку прогуляться. В последнее время сам по себе начал просыпаться ни свет ни заря. Видимо, спокойная, размеренная деревенская жизнь пошла мне на пользу и организм принялся жить согласно природным ритмам. Сам себе удивляюсь. – Он изящно взмахнул рукой, будто не замечая, что пальцы и ладони испачканы в грязи, и пошутил: – Скоро как петух начну просыпаться, с рассветом.

– Можешь даже кричать из окна, – поддержал шутку Владимир. – Если докричишь до меня, я с удовольствием перейму твою привычку и начну вставать пораньше. Говорят, это весьма полезно.

Старшая Ларина хлопала глазами, словно не понимала, что происходит и как к этому относиться.

– Мое гуляние по утренней росе затянулось, не заметил, как забрался в ваши леса. Услышал собачий лай, крик, затем увидел Татьяну. Ее собаки испугали. Должно быть, с чьего-то двора сбежали. А там лужа огромная после дождя. Вот она и поскользнулась. Думаю, ничего страшного. Руки-ноги целы, а с платьем можно как-нибудь справиться.

Евгений уперся вопросительным взглядом в Прасковью Парфеновну, и та кивнула, принимая его объяснения.

– Так что с нами случился небольшой казус, не более того. – Евгений произнес «с нами», но все неловкое и комичное явно относилось к девушке. – Право слово, не вижу ни одной причины огорчаться. Если только за перепачканное платье.

– Платье?

Прасковья как будто только сейчас заметила, что одежда дочери по пояс испачкана густой грязью. Впрочем, на солнце, уже уверенно занявшем горизонт, глина подсыхала и превращалась в жесткий кокон. Еще чуть-чуть, и оцепеневшая от происходящего Татьяна и вовсе сможет сойти за глиняную болванку, по которым расписывали хохломских кукол.

Татьяна смотрела прямо перед собой. Внутри ее шла какая-то борьба, эмоции раздирали ее на части. Синяя жилка билась на шее под белой прозрачной кожей, грудь проваливалась под плечи против такта дыхания. Она насилу сдерживала рыдания. Глаза не моргали и болезненно сияли, пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в подол, побелели.

Ленский поймал себя на мысли, что, увидь ее монахини вот такой, как сейчас, без сомнений и колебаний примут в монастырь, запрут в келье и еще бесов изгонять примутся. Выглядела Татьяна пугающе и печально.

На голоса вышла Ольга, еще неприбранная со сна. С распущенными волосами и в легком белом шелковом пеньюаре.

Ленский расплылся в улыбке, его глаза восторженно засветились. До чего ж его возлюбленная была хороша! К нему будто ангел спустился с небес.

– Владимир! – просияла она, а потом кокетливо заправила прядь светлых волос за ушко и поправила ворот пеньюара.

Как удачно она вышла покрасоваться в естественном домашнем виде! Оленька живо подумала, что сейчас она очень мила и привлекательна. Глядя на нее, Владимир наверняка представит, как будет любоваться ей, такой красивой и близкой, по утрам, когда они поженятся.

– Маменька? Танюша? – Оленька попеременно обращала лицо то к одной, то к другой. – Что случилось?

– Ничего страшного, – самым милым образом заверил Евгений. В его тоне не слышалось ни раздражения, ни нетерпения. С совершенно спокойным видом он бы повторил историю снова.

Он легко поцеловал перепачканные пальцы Татьяны и вложил их в руку матери.

– Думаю, будет лучше, если мы с Владимиром сейчас вас оставим, предоставив вас домашним делам, но мы непременно вернемся в более подходящее время.

Никто и опомниться не успел, как Онегин попрощался с дамами и утащил Ленского прочь. Тот вел за собой коня на поводу.

Только когда они удалились на приличное расстояние и их точно не было не только слышно, но и видно из окон усадьбы Лариных, Владимир накинулся на друга с вопросами.

– Что случилось? На Татьяне лица нет. Бледна, словно привидение, и дрожит. Вы ее спасли? Спасли от бесстыжих лап Модеста?

– Что? О боже, нет! Владимир, вы фантазируете. Это уже похоже на сказку, не на поэзию. Хотите сменить жанр?

Ленский резко выдохнул, понимая, что он и вправду слишком увлекся.

– Она действительно шлепнулась в лужу. Я ее оттуда достал. Успокоил, привел домой. Все. – Евгений пожал плечами.

– Я ошарашен новостью. Не могу прийти в себя. – Владимир провел рукой по волосам.

– И какой же?

– Модест действительно собирается просить руки Татьяны. Они уже беседовали с Прасковьей, и та дала согласие. Ну и Татьяна, похоже, в него влюблена. В такой ситуации его предложение выглядит не корыстным, а весьма привлекательным и желанным. У меня нет ни одной причины вмешиваться в это дело.

– Татьяна его не любит. С чего мать так решила?

Ленский помотал головой.

– Я тоже поверил, что Татьяна неравнодушна к Андрею. Стоит на нее взглянуть. Она сама не своя. Оленька намекала и шутила, что с сердцем сестры что-то творится. Как тут не поверить? – Владимир снова помотал головой, сопоставляя в уме два разговора.

– Да, она сама не своя и влюблена, – хмыкнул Онегин и вздохнул, – но при чем здесь Модест? Она любит вовсе не его. Давайте зайдем за моей лошадью. У этой скотины хоть и скверный характер, а бросать ее в лесу жалко.

– А кого она любит?

Онегин подозрительно покосился на друга, как будто заподозрил, что тот интересуется чувствами лошади.

– А, ты о Татьяне! – Евгений виновато улыбнулся. – Владимир, мой друг, даже если бы знал эту тайну девичьего сердца, я не имел бы никакого права поведать ее кому бы то ни было. Ты со мной согласен?

– Согласен! – пылко признал Ленский. – И ты ее знаешь. Не зря же ты, Онегин, все утро гулял с Татьяной в лесу? Ты наверняка застал ее на свидании… – принялся он строить догадки под тихий смех друга. – И кто это мог быть? Точно не Модест?

Евгений отрицательно покачал головой.

– Значит, вы спасли ее из рук неизвестного бандита! – надулся Владимир, понимая, что Онегин не уступит и не расскажет.

– Ага, целого десятка злобных бандитов и двух десятков свирепых волков, – смеясь, подначил Евгений.

– В этом лесу нет волков.

– А бандиты есть?

– Нет, и бандитов нет, – фыркнул юный поэт. – А на нее точно не напал Модест, собираясь обесчестить?

– Нет! – Евгений уже смеялся в голос. Друг выглядел растерянно и уморительно. – Модест спит в поместье Петушкова и проспит до обеда, не меньше. Он всю ночь играл в карты с Петром Зарецким.

– Ох, и об этом ты знаешь? – Ленский закусил нижнюю губу и закатил глаза. – Все-то ты успеваешь. Мне и рассказать тебе нечего.

– Об этом я знаю ровно столько, сколько услышал от бранящихся мужиков Зарецкого. Они спорили, кто пойдет будить барина. Кому, стало быть, влетит спросонья, потому что Петр наверняка рассердится, если его разбудят, когда он только лег. Почти до утра он играл в карты с Модестом. А что знаешь ты?

Ленский поведал всю историю с самого начала. Подробно. Во-первых, ему требовалось с кем-то поделиться. А во‑вторых, он доверял Евгению, считал его советы дельными и своевременными. И, похоже, его рассказ произвел впечатление на друга. Тот остановился и, перекатываясь с носка на пятку, о чем-то задумался.

– Интересная складывается картина. – Евгений сморщил лоб и прищурил глаза. – Вот уж не ожидал такой прыти и способностей плести интриги от этого примитивного и недалекого Модеста.

Когда они добрели до коня Онегина, тот даже не обратил на них внимания. Лениво и неспешно обдирал губами мох со ствола дерева.

– Пойдем, друг мой, позавтракаем у меня. Тебя дожидаются твои любимые булочки. Сдается мне, нам есть о чем побеседовать.

Глава 20

– Ловко удумал, негодяй! – сокрушался Ленский. – Каков подлец! И ведь не подкопаешься! Выглядит правдоподобно и достойно. Всех вокруг пальца обвел. Прасковья Парфеновна его привечает, видит женихом дочери, болван Петушков рекомендует самым распрекрасным образом…

– А у нас никаких доказательств, – закончил за него Евгений. В отличие от Ленского он не метался, словно пожар по лесу, но тоже порядком злился.

Владимир остановился и удивленно уставился на друга.

– Как это – нет доказательств?

– А что мы можем предъявить?

Евгений осознал, что с трудом сохраняет внешнее спокойствие, но был вынужден признать: на сей раз Модест его не на шутку взбесил.

Какой выискался прохвост! Онегин еще не успел прошлую его шутку с пари разгрести, хотя старательно об этом не думал. Но неизменно, стоило вспомнить о своей невесте и ее отце, его накрывали раздражение и злость из-за того, что в его жизнь вмешалась и завела на эту дрянную тропинку чужая воля. Воля Андрея Модеста.

С себя самого Евгений вины не снимал. Он сам по глупости и спесивости влез в этот спор. Сам поддался на провокацию, сам не пожелал отступать, хоть и знал, что в случае победы потеряет больше, чем мог бы быть денежный проигрыш. Во что бы то ни стало не захотел быть побежденным.

Но чего уж теперь об этом? По приезде в Санкт-Петербург ему еще предстоит встретиться со всеми сложностями лицом к лицу и, по всей видимости, все-таки жениться. Однако то, что Модест удумал на этот раз, не лезло ни в какие ворота. Не отвечало понятиям чести и человечности. Евгений – взрослый разумный мужчина, который все свои решения принимал сам. Сейчас же Модест опутывал интригами и пытался погубить невинную девушку.

– Нам же не в суд идти с доказательствами, – не сдавался Владимир. – Нам надо только разоблачить мошенника перед Прасковьей Лариной, чтобы она отказала Модесту, не отдала свою дочь за него замуж. Татьяна и вовсе сама не захочет, ты же говоришь, что она любит не его.

– Любит не его, – согласился Онегин. – Только, боюсь, как раз сейчас она замуж за Модеста-то и выйдет. – Он медленно покачал головой. – Очень неудачное стечение обстоятельств.

– Тот, кого она любит, не сделает ей предложение? – прищурился понятливый Ленский, и друг помотал головой:

– Нет.

Евгений уже предположил, что Ленский обо всем догадался: и кого любит Татьяна, и почему он об этом знает. А догадок не озвучивает по причине хорошего воспитания и приличий, бережно охраняя тайну Татьяны.

– Значит, она огорчена, уязвлена, не в себе от переживаний? – перечислил Ленский и тяжело вздохнул. – Пожалуй, в таком состоянии человек способен натворить каких угодно ошибок. В смятении чувств она выйдет замуж за первого встречного.

Евгений едва сдержался, чтобы не вспылить. С его точки зрения, нормальный разумный человек в таком состоянии предпочтет сначала прийти в себя, успокоиться и уже после принимать какие-то решения. Только вот они имели дело не с разумным человеком, а с юной барышней во власти эмоций. А ей руководили обиды, переживания, душевные порывы и романтические представления о жизни, почерпнутые в книжках.

– Увы, знаю немало подобных примеров, – согласился Евгений.

Как ни удивительно, но он испытывал угрызения совести. В некоторой степени он винил себя за то, что не ответил на чувства Татьяны и поверг ее в пучину печали, сомнений и обид.

Удивительно, но его никогда не мучила совесть из-за Лизы Строгановой или из-за любой другой барышни. Евгений частенько играл чувствами, не старался вести себя осторожно, аккуратно или мягко. Не задумывался, что испытывают его пассии. Редко рассуждал о том, насколько сильно мог обидеть или уязвить барышень столицы. Возможно, потому что красавицы не были уж столь наивны, насколько хлопали глазками, не были так беззащитны, как хотели казаться, и сами умело вели любовную игру.

Но почему-то наивная и бесхитростная Татьяна всколыхнула в нем совесть и желание защитить. За нее ведь и в самом деле некому было заступиться. Странная волна незнакомых чувств поднималась в Евгении.

– Вот уж не хватало еще одной девицы в моей жизни, – пробубнил он.

– Да, Татьяна согласится выйти за Модеста, – после некоторых раздумий заключил Владимир. – И Прасковью Ларину нам не переубедить.

Он тяжело вздохнул и уставился перед собой пустым взором. Не желая соглашаться с подобным положением вещей, он жалобно уставился на Онегина.

– Нужно что-то сделать. Придумать. Хотя бы попробовать.

Евгений был с ним согласен. Он отчетливо осознал, что никогда себе не простит, если сейчас позволит Модесту погубить жизнь Татьяны.

– Я все же попробую убедить Прасковью Парфеновну, – решил Ленский, не в силах придумать что-нибудь еще. – Она не обречет Татьяну на печальную участь. В конце концов, Ларина не позволит пустить с молотка родовое имение, в которое она вложила столько сил, всю свою жизнь. После свадьбы усадьба и большая часть их владений пойдут уплатой за долги Модеста. Тогда она уже ничего не сможет сделать. Татьяна и, может быть, она сама, окажутся в монастыре.

– Боюсь, Прасковья просто не сможет представить подобной корысти и коварства в людях. Зарецкий никогда не подтвердит того пьяного разговора, а Петушков не признает, что привел в дом соседей мота и мошенника. Татьяна и вовсе рассудит… – здесь Онегин не договорил.

Владимир вскинул на него огорченный взор, будто ожидая, что друг сейчас все исправит.

– Можно попробовать иначе. Хитростью. – Евгений весело ему подмигнул. – Десяток волков из любого прохвоста сделают героя. А барышни до беспамятства любят героев-спасителей. Особенно барышни, страстно желающие замуж. Тут был бы повод… Владимир, вы дружны с Кормским?

Он кивнул, хоть и ни слова не понял из того, что говорил Евгений, но тот явно что-то придумал, и это вселяло надежду. Настроение Ленского моментально улучшилось. Вновь вспыхнула уверенность, что все будет хорошо.

Евгений изложил свой план. До вечера они обсуждали детали. Только пред самым ужином Владимир вспомнил, что не навестил невесту. Он отправился к Лариным, а Евгений сел писать письмо Алине Вороновой, своей хорошей подруге и бывшей возлюбленной.

Глава 21

Летний Петербург давил нестерпимой духотой, липкой влажностью и скукой. Можно было часами лежать на оттоманке перед распахнутым окном, маяться бездельем, изнывать от жары и ждать. Ждать ветра, ждать прохлады или дождя. Ждать визитеров, ждать вечера, ждать хоть каких-то перемен.

Ждать получалось хорошо. Сонно и лениво. Изменений не происходило. Вечером к скуке добавлялась темнота, прорезанная россыпью мелких огней, и печаль.

Алина Воронова скучала и грустила. Тоска ее ощущалась совершенно невыносимо, поскольку ей не находилось причины. А значит, устранить причину и развеять грусть не представлялось возможным.

Большая часть петербургского общества разъехалась по курортам. Алина уже побывала на всех – тоска.

Кое-кто вечерами прогуливался по Невскому проспекту, но она не желала их видеть. Ее раздражали надоевшие рожи с одинаковыми, как из-под трафарета, выражениями лица. Тоска.

Обсуждать шляпку госпожи Милявской? Да пускай наденет хоть ночной горшок. Болонку Екатерины Бакуниной? Ей своя блохоловка осатанела визгливым тявканьем. Что ли, покусала бы кого, как в прошлый раз? А то лежит на руках безвольной тряпкой. Уж скорее бы дотерпеть до начала петербургского сезона. Балы, поэтические вечера, может, кавалеры новые появятся. Кто-то интересный приедет из Москвы или из-за границы. Ах!

«Вот тоска!» – вздохнула Алина.

Тетка, генеральша Вера Ухтомская, которая, строго говоря, теткой не была, а приходилась женой дяди покойного мужа. Да какая разница! Так вот, Вера Александровна настоятельно рекомендовала Алине выйти замуж. Она и сама была не прочь. Очень даже за! Она мгновенно представляла себя рядом со статным кавалером, который приносит ей шампанское на балу, беспрестанно восхищается ей, исполняет все ее поручения, вечерами читает ей стихи, развлекает и вызывает бесконечную зависть подруг. Еще он должен быть не слишком себялюбив, потому что любить ему следует ее, Алину. Не слишком ревнив, поскольку она не намерена лишать себя флирта с другими кавалерами. Терпелив, услужлив, не ворчлив, легок в общении… Вот только где взять такого кавалера?

Вера обещала подсобить, но казалось, это уже никогда не случится. Алина не молодела и не хорошела. Увы, даже деньги, оставленные ее покойным супругом, ничего не могли с этим поделать. К тому же каждый сезон появлялись молодые дебютантки. Хорошенькие и юные. Как с ними конкурировать?

Вот эта вот невыносимая скука и бессмысленное, бесконечное ожидание непонятно чего заставили Алину стремительно собраться в дорогу. Едва получила письмо от Онегина, молодая вдова переполошила дом, растормошила сонных неповоротливых служанок и велела закладывать экипаж для дальнего путешествия.

Прислуга, осознав, что барыня сейчас уедет, шевелилась расторопно и угодливо. Даже демонстрировала сообразительность и упреждала желания.

В своем воображении Алина рисовала себя в цветастом домашнем платье, с солнцем, играющим в распущенных волосах. Представляла, как сидит вечерами в плетеном кресле на веранде, а горничная подает молока в крынке. Она пьет через край, любуется заходящим солнцем и чувствует себя довольной и отдохнувшей. Евгений качает ее на качелях (в деревне непременно должны быть качели) и рассказывает смешные неприличные анекдоты, которые только он умел рассказывать так, что не произносил ни одного вульгарного слова, но все равно становилось понятно и жутко смешно.

Алина поглядела на конверт, который до сих пор пах дорогим мужским одеколоном, хоть и побывал в руках почтарей, и в предвкушении закусила нижнюю губу. В ее взгляд закрались лукавые огоньки.

Приглашение Евгения Онегина прибыло очень вовремя, и она его с радостью приняла. У Алины и самой где-то имелась деревня, даже не одна, которую она в последний раз посещала еще с супругом и больше посещать не планировала. Это же совсем разные деревни! То родовое гнездо мужа, где ей придется букой сидеть в одиночестве, в качестве развлечения считать мух и гонять кур по двору. А то деревня Евгения Онегина и его очаровательная компания в придачу.

Садясь в экипаж в сопровождении фрау Вебер, она ни на секунду не питала иллюзий, зачем зовет в гости милый друг, который совсем недавно ее отверг. Видать, в деревне ему настолько скучно, что Алина стала весьма привлекательна в качестве непритязательного развлечения. Она не возражала. Компания Онегина слишком хороша и занимательна, чтобы отказываться. К тому же кто знает, какие возможности могут внезапно перед ней открыться.

Лес сменял поля, потом снова лес и поля, изредка встречались деревеньки, и опять лес сменял поля. Считая бесконечные придорожные столбы, которые навевали еще большую скуку, нежели опустевший Петербург, она утешала себя мыслью, что проведет в деревне пару восхитительных недель в дивном и очаровательном обществе лучшего на берегах Невы кавалера.

Ехала Алина в своей кибитке, но меняла лошадей на почтовых станциях. Когда-то один из бывших возлюбленных снабдил ее весьма ценными советами по путешествию.

– Душа моя, непременно поезжай в своей кибитке, она и чище, и комфортнее, и багаж, которого у тебя наберется немало, перекидывать не надо, а значит, ничего не упрут и не потеряют. К тому же свой транспорт у тебя будет новый, а стало быть, если бог даст, все прогоны пройдешь без поломок. Поверь, быстрее и удобнее способа нет, – поведал ей мужчина, нежно поглаживая ручку.

Он же выписал ей через знакомых «подорожную по государственной надобности», которую фрау Вебер держала перед собой на манер защитного креста, отправляясь договариваться о свежих лошадях и плате за следующий прогон. И правда, они почти нигде не задерживались и не испытывали трудностей с переменой лошадей.

И тем не менее дорога показалась Алине жуткой и невыносимой, гостиницы и таверны – пугающими и замызганными, а люди – страшными и безумными. По возможности она и вовсе старалась не покидать кибитку. И уже представляла, как по приезде без сил рухнет Евгению на руки, позволит себя утешать и баловать.

Если старание возниц и почтарей можно было заслужить дополнительной монетой и Алина охотно пользовалась этой возможностью, то дороги платы не брали и позволяли ямам, ухабам и грязи расползаться как им вздумается.

«Отдохну, похорошею, наберусь впечатлений», – уговаривала она себя, когда кибитка подскакивала на очередной колдобине, и судорожно хваталась за ручку. Еще на втором перегоне Алина поклялась себе, что более никогда не покинет столицу. Ни за что.

Фрау Вебер сидела напротив нее и, нервно поджав губы, либо читала, что было не всегда возможно в таких условиях, либо молилась. Поймав взгляд нанимательницы, дежурно улыбалась в ответ.

Дабы соблюсти приличия, Алина взяла с собой компаньонку, которая, по сути, являлась горничной. Ох уж эти приличия, как они мешали Алине! Порой и шагу свободно ступить не давали. Впрочем, Барб Вебер, скучную, некрасивую, а главное, старше ее, Алина хотя бы выбрала самостоятельно. Она специально нанимала таких горничных, служанок и кухарок, абсолютно убежденная, что таким образом подчеркивает свою молодость и красоту. Только глупцы считают, будто надо окружать себя юными красивыми девочками, чтобы поддерживать ощущение молодости и бодрости. На их фоне будешь казаться еще старше и опытнее. То ли дело на фоне фрау Вебер!

– В гостинице нет мест, – сообщила компаньонка, когда они остановились у старого обветшалого здания уже в конце пути. До деревни Онегина оставалось рукой подать.

– Я не буду тут спать, – зашипела Алина на несообразительность компаньонки. Уже сколько раз она это повторяла. – Еще несколько часов, и мы прибудем в нормальный дом!

К распахнутой дверце кибитки подошел невысокий коренастый мужик в простой, но чистой и новой одежде.

– Ваш кучер нажрался. Пьяный он. Не поедет никуда.

Барб Вебер кивнула и поджала узкие губы, подтверждая сказанное незнакомцем.

– Я могу кибитку повести, если барыня заплатит, – предложил он. – Васькой меня кличут. С ветерком домчу. Еще не рассветет, доедем.

– Барыня заплатит, – кивнула Алина и полезла в кибитку, считая вопрос решенным.

– И какая мне разница, как тебя кличут? – прошептала она, поудобнее устраиваясь на сиденье.

Ничего в сердце Алины не екнуло. Никаких подозрений не промелькнуло в голове. Она принялась ожидать окончания пути. Еще немного, и ее ждет удобная кровать, вкусная еда и внимание Евгения Онегина.

Вебер уселась напротив, и это означало, что все бытовые вопросы решены. Кибитка тронулась.

Глава 22

Фрау Вебер спала, негромко похрапывая. Ее голова моталась из стороны в сторону в унисон с экипажем, легонько стукаясь о стенку. Алина то проваливалась в сон, то открывала глаза, пребывая в какой-то полудреме, не сразу понимая, где она и как тут оказалась. Она ужасно устала и озябла. Почти все время, что они отъехали от последней почты, кибитка ползла среди леса, который наполнялся холодным туманом.

Алина не сразу поняла, что происходит. Шум, крики, лай, всполохи огня. Она уставилась на компаньонку, а та, вытаращив бесцветные глаза без ресниц, глухо охала и тряслась. Страх закрался в душу Алины и постепенно нарастал. Кибитку нещадно трясло, она вцепилась в ручки с двух сторон, растянувшись, словно на распятии. Лоб и спина покрылись испариной.

– Что происходит? – прошептала Алина больше себе, чем очумевшей от страха фрау.

Жуткий, пронзительный вой огласил округу, и ее сердце ухнуло в пятки.

– О боже, что это? Волки?

Паника и ужас захватили в плотные объятия ее сознание. Вебер, похоже, и вовсе ничего не соображала, только шептала без остановки:

– Ваша светлость, ваша светлость…

«Ваша светлость» отчаянно пыталась взять себя в руки. Она несколько раз глубоко вздохнула, но справиться с паникой не удавалось. Они остановились, и Алина выпустила ручки кибитки. Вокруг продолжали орать, ржали лошади, лай и вой повторялись. В мутные, запотевшие окна разглядеть ничего не получалось. Что-то тяжелое бухнуло в стенку, потом еще раз. Кто-то заорал. Судя по голосу, их извозчик. Заставить себя открыть дверь Алина не могла. Вскоре вроде бы стало тише. Во всяком случае, шум и гам явно уменьшились. Дверь распахнулась, мелькнул чей-то силуэт, и мужской голос проревел басом:

– Выходи!

Алина трясущимися ногами ступила на подножку и шагнула в темную ночь. За ней в панике выкатилась фрау Вебер и сразу же осела на землю. Она бормотала на немецком и тряслась так, что Алина ощущала вибрацию воздуха у своих ног.

Вокруг них кишели волки. Она не могла их посчитать. Десяток, может, больше. Всполохи пламени сверкали в их янтарных глазах, они рычали и скалились. Алина замерла и старалась даже не дышать.

Трое мужиков в тулупах с шапками по самые брови и повязками на одном глазу обшаривали сундуки, которые уже успели стащить с кибитки. Вокруг стеной стоял лес. Их, видимо, завезли на поляну вдалеке от дороги. Какие-то листки бумаги догорали в воздухе, превращались в пепел и таяли, не долетая до земли. Женское платье или рубашка, насаженная на воткнутую в землю палку, полыхала огнем. В траве чадили несколько брошенных факелов.

Возле дерева сидел их возчик, связанный и кулем прислоненный к стволу. Алина не рассматривала, жив он или мертв. Ее взгляд метался по поляне, никак не мог ни на чем остановиться. Что же делать? Неужели ее убьют?

Волки что-то поедали в траве, иногда поднимая на нее свои пасти, блестящие окровавленными зубами. Она заметила, что не вся стая состоит из волков. Некоторые точно были собаками. Она присмотрелась внимательнее, но встретилась с жутким взглядом черных человеческих глаз.

Один из напавших на них людей жестко приказал:

– Глаза долу. Нечего пялиться.

Алина покорно опустила взор.

Наверное, стоило бы начать договариваться, но она абсолютно не представляла, как это сделать. Что сделать в первую очередь? Назвать свое имя? Сообщить, что готова заплатить за себя выкуп? Господи, какой выкуп! Все, что у нее с собой, они и так отнимут. Алина могла бы написать письмо, и ей прислали бы денег. Только куда слать? В лес? Неужто она будет жить с разбойниками в лесу?

Алина осторожно подняла руки к лицу и вынула из ушей серьги. Все равно снимут, лучше отдать самой. Она слышала, что госпоже Долгополовой, которую в прошлом году ограбили почти у самого ее дома в Петербурге, грабители порвали ухо, сдергивая серьги. Украшения она купит еще. Ухо не заживет. Лишь бы они ее не убили.

– Ну че? Где этот? Долго еще ждать? – прорычал второй мужик, закутанный в тулуп.

Что-то толкнуло Алину под коленку, и она осторожно перевела взгляд. Серая здоровенная псина тыкалась в нее носом и чесала о ее платье ухо. Ее шерсть была испачкана кровью.

– Вервольф, – пробормотала очнувшаяся Вебер и снова упала в обморок.

Алина посмотрела на нее сочувствующе, но бросаться на помощь не стала. Возможно, в данной ситуации беспамятство – не самое плохое состояние.

Вдруг разбойники насторожились. Переглянулись. Откуда-то издалека раздались выстрелы. Среди деревьев замелькали огни. К ним кто-то скакал.

– Все! Быстро! Уходим!

Три увальня бросили сундуки и саквояжи, покидали в траву факелы и рванули в лес. Свора собак и волков унеслась следом. Алина осталась на поляне одна. Не успев толком понять, что сейчас произошло, удивленно разжала кулак и уставилась на собственную ладонь. Украшения, которые она собралась отдать бандитам, сияли в свете луны и огня от догорающего платья на палке.

На поляну выскочил серый в яблоках конь с красавцем-ездоком. Молодой темноволосый мужчина палил в воздух и грозно сиял глазами. Увидев Алину, он стремительно спешился и кинулся к ней.

– Сударыня, вы в порядке? – спросил он, оглядывая Алину. Красавица оказалась не связана, не безутешна, даже как будто не очень напугана. Как ей помогать, молодой человек не представлял, а потому уточнил: – Они не причинили вам зла?

– Не успели, – испуганно и с придыханием произнесла она. Скорее всего, робкой и обомлевшей от страха девице следовало упасть в обморок, но Алина понятия не имела, как из обморока продолжать беседу и уточнять подробности, поэтому приложила руку к груди и изобразила, будто тяжело и взволнованно дышит. – Вы меня спасли. Не представляю, что бы со мной случилось без вас!

Она изучала взглядом молодого человека и находила его симпатичным, обаятельным, галантным, очень милым. Своим спасителем. Настоящим героем.

– Я услышал лай и крики, понял, что разбойники на кого-то напали. Ринулся на помощь, – герой осмотрел поляну. – Позвольте представиться, фельдфебель армии Его Величества, Андрей Модест, дворянин.

– Графиня Алина Воронова, – протянула руку Алина, и Андрей ее поцеловал. Она не стала уточнять, что вдова, впрочем, это и не понадобилось.

– О, мы не имели чести быть представленными, но моя тетушка, Вера Александровна Ухтомская, вдова императорского генерал-адъютанта, часто о вас рассказывает.

– Ах, вы племянник Веры? Как это приятно! Кто бы мог подумать, что в такой глуши, на темной лесной дороге можно встретить знакомых, благородных и смелых людей. – Алина улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой. Молодой человек нравился ей все больше. Она почти оправилась от происшествия и чувствовала себя в безопасности. К ней возвращались ее обычные мысли и интересы.

Пятнадцать минут спустя Вебер была приведена в себя, возчик освобожден, лошадь Модеста привязана к кибитке, а он сам и Алина восседали на козлах, мирно направляя повозку в деревню Онегина.

– Рядом с вами мне ничего не страшно, – пропела молодая вдова, плотнее прижимаясь к Модесту. – Внутрь я больше ни ногой. Меня теперь будет преследовать страх закрытых пространств.

В голове у нее уже созрел небольшой и очень интересный план, реализация которого требовала нахождения рядом со спасителем.

В кибитку поместили фрау и возчика. Одна хоть и пришла в себя, но была в состоянии говорить только на немецком. Впрочем, сейчас Алине было не до нее. Другой хлебнул пару раз из своей фляжки и на каком-то повороте, где вдалеке мерцали тусклые огни селения, спрыгнул с подножки и помахал им вслед.

– Вы ехали по каким-то делам?

– Да, но в целом я припозднился и уже все равно бы не успел, – браво отозвался Модест. – Так что вышло даже к лучшему. Страшно представить, что случилось бы с вами, если бы я проехал здесь ранее и не застал этого кошмара.

– О нет, даже думать об этом не желаю! – испуганно пискнула Алина.

Они и дальше мило беседовали в подобном ключе. Спасенная всячески восхваляла подвиг и героя, а перед самой деревней устало уснула, положив голову на его плечо. Со стороны картина выглядела невероятно трогательно.

Модест уже сообразил, как выгодно сможет использовать знакомство с подругой тетки. Какими фразами опишет свой героизм и важность оказанной услуги. Она непременно должна оценить его поступок, возможно даже оценить в какую-то конкретную, ощутимую сумму. Она ведь очень любит свою подругу? В уме он уже составлял письмо этой старой взбалмошной грымзе, прикидывая, как корректно, но однозначно намекнуть на стоимость своего поступка.

Алина тоже мысленно писала письмо своей подруге, Вере Ухтомской. Только его содержание существенно отличалось от планов Андрея Модеста. Про ночное приключение она, несомненно, расскажет, не упустив ни одной детали, но главное – опишет, как ей нравится Верин племянник, какой он смелый и галантный. Очень милый.

Хоть и с разными целями, а Модест и Воронова находили общество друг друга весьма полезным.

Глава 23

Оленька Ларина в последний раз коснулась пальцами клавиш рояля и замерла, изящно склонив голову. После секундного замешательства раздались аплодисменты. Она лучезарно улыбнулась и благодарно посмотрела на зрителей. Скромное общество, которое снова собралось у них в гостиной, не скупилось на комплименты юной пианистке. Гости восхищались ее мастерством и музыкальностью. Оленька уже видела себя в каком-нибудь блистательном музыкальном салоне Санкт-Петербурга, так же чудесно играющей на непременно белом рояле. А на месте нынешних гостей перед ее мысленным взором представали уважаемые и знатные господа, тонко разбирающиеся в музыке и оценивающие ее по достоинству. Ей грезились цветы, комплименты и приглашения на балы.

Рядом материализовался ее возлюбленный и нежно поцеловал ее тонкие пальчики. Она просияла в ответ, осторожно расправила складки на новом платье и чинно вышла из-за рояля. Они с Владимиром будут прекрасной, безумно красивой парой на любом светском рауте в столице.

Оленька оглядела гостей. Их маленький деревенский дом за последнее время превратился во вполне себе модный салон. Ну почти. В том понимании, которое она имела из романтических книг.

Так много гостей из Петербурга они не собирали никогда. Даже при папеньке, хотя она плохо помнила те времена, поскольку была еще совсем малышкой.

Сначала приехал Евгений Онегин и начал баловать их визитами. Потом Андрей Модест. Этот хоть и не был столь мил и остроумен, как Онегин, но Петушков создавал вокруг него поле важности и частенько привлекал к нему внимание. А теперь вот госпожа Воронова – настоящая великосветская красавица. Так и получилось, что у них собралось довольно изысканное общество.

Маменька тоже вроде была довольна, хотя на новую гостью поглядывала с тревогой. Но Оленька решила не переживать по этому поводу. Маменька настороженно относилась ко всем новым людям.

– Тебе не кажется, что этим летом у нас в деревне довольно интересно? – поинтересовалась Оленька у Владимира, который пребывал в очень бодром и хорошем настроении.

– Согласен, мой ангел. События разворачиваются так стремительно, что очень походят на приключения.

Ленский легонько погладил ее по руке и нежно обнял за талию, впрочем прижимая не слишком тесно, дабы не нарушить правил приличия.

Оленьке захотелось закружиться вокруг Владимира и, бросившись ему на шею, крепко обнять. Такие порывы теперь одолевали ее часто. Оленька считала, они предвестник чего-то очень хорошего, что неотвратимо шло в ее жизнь. Она чувствовала себя безумно счастливой. Ей хотелось смеяться, прыгать и танцевать. Но, конечно, для юной барышни такое поведение недопустимо, и она лишь улыбалась и притопывала ножкой в такт музыке.

– Но мне все равно очень хочется в Петербург, – вздохнула Оленька.

Они так и не получили согласия Прасковьи Лариной на поездку в столицу.

– Все уладится, мой ангел, вот увидишь, мы поедем в Петербург, – постарался утешить ее Ленский и снова поцеловал кончики пальцев.

Оленька ему верила. Все указывало на приближение поездки: маменька распорядилась пошить им всем по новому платью, суетилась больше обычного, собираясь закончить дела к некоему определенному сроку. Она не говорила к какому, но Оля с Таней переглядывались и улыбались. А теперь еще Оленька вчера зашла к маменьке в комнату и увидела, как та пишет письмо своей петербургской подруге. Она четко разобрала название столицы, выведенное на конверте маминым красивым округлым почерком, и имя подруги.

– Страху я натерпелась, конечно, жуткого, – проворковала Алина, в который раз рассказывая историю, приключившуюся с ней по пути сюда. – Если бы не Андрей, они бы прикончили меня на месте.

– Какая она красавица! – тихо восхитилась Оленька.

В первую очередь она имела в виду туалеты молодой графини, которые каким-то чудесным образом уцелели при нападении бандитов. Ольга не уставала рассматривать детали: штрипки, пряжки, россыпи камней, прятавшихся в складках ткани. Ее интересовало даже то, как Алина так затянула талию, что та стала совсем тонюсенькой.

А вот Татьяна зря не надела нового платья. Она хоть и выбрала скучный серый цвет, а он ей очень шел. И фасон модный, и крошечные жемчужинки были прелесть как милы. Оленька дала бы ей свои перламутровые бусы, которые можно заколоть в волосы, и они обе выглядели бы ничуть не хуже госпожи Алины.

Оленька, конечно, преувеличивала: Воронова блистала не только нарядом. Неудивительно, что Андрей, такой любезный с Татьяной всю прошлую неделю, внезапно переметнулся к этой красотке. Хотя они, по всей видимости, были знакомы или имели общих друзей. Она хотела спросить об этом у Владимира, но тот отошел от нее и разговаривал с Онегиным.

– Я не помню, сколько их было, пятеро или шестеро. – Алина драматично прижала руку к груди. – Я от страха и себя не помнила.

– Не зря мы делали ставку на женские чувства и фантазии, – усмехнулся Евгений над самым ухом Ленского. – Через неделю она будет уверена, что их было не меньше десятка.

– Я тоже не успел посчитать, – поддакнул Модест. – Только пятки в лесу мелькали, едва я ворвался на поляну. Они удирали, побросав добычу и факелы. Погони я устраивать не стал, кинулся на помощь дамам. К тому же ловить преступников – дело полиции. Но двоих я ранил точно.

– Если бы он еще немного помедлил в кустах, убеждаясь, что поляна опустела, вполне могли бы напасть настоящие бандиты, – тихо фыркнул Ленский, реагируя на бахвальство бутафорского героя.

– Я уже молилась перед смертью, ожидая, что их волки меня загрызут, – продолжала вещать Воронова. – Не знаю, как они их приручили, но звери огромные, выли, рычали, с клыков текли слюни и кровь. Таким сожрать человека – как нечего делать.

– Милейшие и добрейшие псы и не подозревают, что едят человечину, – хихикнул Ленский. – Ведро говяжьей печени по поляне раскидать пришлось, чтобы они там задержались и не пытались играть с людьми. Как их Кормский заставил выть, я и вовсе ума не приложу.

Молодые люди отошли подальше от компании, расспрашивающей героев ночного приключения, и смеялись в свое удовольствие. Ленский поднял бокал и осторожно, почти неслышно цокнул его край о бокал Евгения.

– Вы гений, Онегин. Я не верил почти до самого конца, что все так складно получится. Разыграли как по нотам.

– Мы действовали во благо. У нас должно было получиться, – отмахнулся Онегин. – Ваш Кормский молодец, а псы его просто умницы. Лайки – умнейшая порода. Да и он прекрасный заводчик.

– Да, ловко мы подставили Модеста, – хмыкнул Ленский.

Никому и в голову не пришло, что ночное нападение, которое Алина и Модест описывали, с каждым разом добавляя новых подробностей и ужасающих деталей, было от начала и до конца спланированным представлением.

– Самое главное, что Кормский вместе со своими псами согласился участвовать в нашей затее.

– У него великолепные псы, умные, воспитанные, игривые. К нему в питомник приезжают из Москвы и из Санкт-Петербурга. Моего Барса тоже он подарил, еще в детстве, при живом отце, – вспомнил Ленский.

Заводчик лаек и друг старшего, ныне покойного, Ленского, Николай Кормский вызвался им помочь, едва они поведали ему суть затеи и причину.

– Нельзя обижать молоденьких девиц, – постановил он и, кажется, не без удовольствия ввязался в дело. Его жизнь тоже была скучна и небогата на приключения.

Васька, его помощник, споил возчика Алины и, заняв его место на козлах, завез кибитку на подготовленную поляну. Сам Кормский с еще двумя своими парнями закутались так, что одни глаза остались, никто бы не признал. Они поорали, потрясли экипаж с дамами внутри, постучали по стенам. Собаки, перемазанные краской для устрашения, выли и гавкали, поддерживая суматоху. По поляне тряпок раскидали, сундуки перевернули, бумаги пожгли да платье. Барахло Ленский с Онегиным по своим домам собрали. Разве что пришлось связать возчика. Остальное сделала фантазия чувствительных дам.

Самым сложным было направить Модеста нужным путем в нужное место. Здесь уж Ленский проявил весь свой артистизм. Рассказал Модесту, что неподалеку есть таверна, в которой харликовские мужики играют в вист. Играют плохо, не умеючи, их обставить раз плюнуть, а деньги у них водятся приличные. И Зарецкий, кстати, туда частенько наведывается. Выигрывает. Ленский и дорогу подробно описал. Модест возможности не упустил и поскакал прямиком к своему счастью.

Госпожа Воронова самозабвенно описывала окровавленные клыки волков и героизм Андрея. Вот уж лайки Кормского не подозревали, насколько они злобные хищники.

– Говорят, такое нередко случается. Я тут читал в одной газете, – поделился Петушков, которому хоть и нравилось слушать Алину, ведь слушать такую красавицу нравилось всем, но он спешил перейти на полезные разговоры, поскольку считал основным преимуществом подобных вечеров обмен дельными советами. – Французы подметили, что стаи бездомных собак нередко примыкают к стаям волков и перенимают их повадки. Так вот, появились дрессировщики, которые пытаются запустить обратный процесс. В объединенной стае дрессировать волков через собак.

– Только мы никогда не слышали, чтобы в наших краях водилось так уж много волков. А чтобы они нападали на людей – и подавно, – посетовала Пустякова.

Их чета оставалась единственными, на кого обаяние Алины не произвело впечатления, и вся история представлялась им подозрительной. К счастью, к ним не очень прислушивались.

– Так я и намекаю на то, что это бандиты с дрессированной стаей волков и собак. – Петушков выпучил глаза, демонстрируя, как старательно он намекает.

– Господа, в полицейском участке меня заверили, что никакой стаи в наших краях нет. Наши леса по-прежнему тихи и спокойны, а стая и ее хозяева были набегом, так сказать, с гастролями, – с апломбом сообщил Андрей Модест. – Слишком яркими чертами обладают налетчики, чтобы подолгу задерживаться на одном месте.

Ленский и Онегин снова переглянулись. Разумеется, Модест не ездил ни в какой полицейский участок.

– Как же мне повезло! – в очередной раз воскликнула Алина и с нежной благодарностью посмотрела на своего героя, который еще не догадывался, чем ему это грозит.

– Несомненно, моя дорогая, – поддержал ее Онегин и поднял бокал. – За вас с Модестом!

Он настолько задорно и искренне произнес тост, что у Модеста в голове на миг мелькнули тревога и сомнение, однако его внимание снова отвлекла госпожа Воронова.

Онегин зацепил внимательный и задумчивый взгляд Татьяны. Она лукаво и весело улыбнулась им с Ленским. Создавалось впечатление, будто она все знает. Знает, что они подстроили. Татьяна посмотрела на Модеста, и теперь в ее глазах сквозили сочувствие и толика презрения. Евгений смешался. Может, она действительно в курсе? Он покосился на Ленского. Не утерпел и поделился с Ольгой?

Евгений снова повернулся туда, где стояла Татьяна, но ее там уже не оказалось. Он нахмурился, откинул со лба волосы и подумал, что эта девушка постоянно вносит в его душу какое-то непонятное смятение. Он никогда не угадывает, чего от нее ожидать.

– Я должна быть вам благодарна, – совсем рядом проговорила Татьяна.

– За что же? – Евгений изобразил удивление.

– За то, что вы отвлекли от меня внимание Андрея, пригласив в гости столь яркую светскую красавицу, – тихо пояснила она. – Он был у нас частым гостем, и маменька уже надеялась, что он сделает мне предложение, которому я бы совсем не обрадовалась. А теперь Андрей занят госпожой Вороновой, и я могу быть спокойна.

– Это случайность. Так совпало.

Онегину стало неловко. Мелькнула мысль, что он и не припомнит, когда ему так часто делалось неловко в чьей-то компании. Он вырос в светском обществе и с детства знал правильные ответы на самые неудобные вопросы. А на абсолютные простодушие и бесхитростность Татьяны не находил что сказать. Она его совершенно обезоруживала, снимала все маски. С ней не хотелось ничего разыгрывать или придерживаться каких-то ролей. Да, Евгений готов был признать, с ней ему легко.

– Это неважно. Случайность – это имя, которым подписывается судьба, когда не хочет называть свое. – Татьяна весело и беззаботно улыбнулась.

Она не сводила с Онегина взгляда. Открытого, чистого, золотого в свете вечерней люстры. Завороженный им, Евгений на миг замер.

Похоже, Татьяна не сердилась на него за отказ. Не злилась за свою безответную любовь. Евгений не читал на ее лице ни малейших признаков грусти, печали или ненависти. Как будто она не мучилась любовью. Не страдала. Татьяна просто с восторгом взирала на него, она ему радовалась.

«Она радуется своей любви, – догадался Онегин. – Она счастлива, что любит. Довольна тем, что просто видит меня, может находиться рядом».

Он быстро-быстро заморгал, осмысливая это открытие, а потом смутился еще сильнее. Разве такое возможно? Просто любить и быть от этого счастливой? Любить и радоваться, не получая никакого взаимного подтверждения?

– Спасибо, – шепнула ему Татьяна.

От нее исходило такое умиротворение, такой восторг, что Онегину очень захотелось прикоснуться к ней, ощутить то же, что и Татьяна. Евгений и не заметил, как взял ее за руку.

Она не вырвалась, не убежала, ничего не сказала. Молча стояла рядом и одаривала его своим теплом.

«Как странно, – подумал Онегин. – Разве так бывает?»

Глава 24

Модест пребывал в прекрасном расположении духа. Теперь он наверняка знал, что поездка в деревню может стать весьма и весьма полезной. Так сказать, решением многих важных дел.

Андрея, конечно, изрядно раздражал Петушков, который требовал его мнения по всякому ерундовому поводу. Откуда, спрашивается, он должен знать, с какой выгодой продавать тому сено? Он и сена-то толком не видел.

Старый глупый болван Петушков! Но у него в гостях Андрей словно сыр в масле катался. Вставал поздно, когда хозяин уже отбывал по делам. Его плотно кормили и всячески ему угождали. После обеда Модест отправлялся с визитом к Лариным. И только вечером, за добротным сытным ужином, удостаивал вниманием Ивана Ивановича. Если играл в карты с Зарецким, возвращался за полночь и сразу валился спать.

Основная выгода, на которую рассчитывал Модест, приближалась.

Сегодня он собирался сделать предложение Татьяне. Разговаривать, конечно, он будет с матерью. Ее резоны ему понятны, поэтому объяснения даются проще. У нее старшая дочь незамужняя, да еще со странностями, того гляди в девках засидится. Тут шибко-то в женихах копаться не станешь. Очередь за барышней не стоит. А так за петербуржца замуж выйдет. О том, что петербуржец снимает угол у бабки, полгода должен денщику и за квартиру, он умолчал. Наоборот, расписал свое жилье как этаж в особняке. Такой особняк и взаправду имелся. Только не у него, а у Русакова. А он там пару раз в гостях бывал.

Общение с будущей невестой давалось ему тяжело, поскольку она оказалась очень странной барышней, не от мира сего. Любила порассуждать о поступках каких-то людей из книжек. Спрашивается, какая разница, что там сделал какой-то вымышленный персонаж? Его не существовало, а писатель выдумал. Но это еще ничего! Когда она рассказывала о духах, призраках и страшных снах, у него по спине бегали мурашки. Он не представлял, как с ней разговаривать. Не понимал, что она такое. Глаза вытаращит и ждет чего-то. Может, больная какая? Ну и славно, проще в монастырь определять будет.

Сразу понятно, деревенская глупышка. Однако Модест подозревал, что она не слишком-то ему симпатизирует. Она не радовалась его приходу, не спешила навстречу, напротив, сидела и вздыхала, как будто тяжкое бремя несет. А потому он решил, что лучше иметь дело с ее матерью. Так вернее. До чувств Татьяны ему не было никакого дела. Как поженятся и приданое ему отойдет, так пусть хоть книжки читает, хоть призраков ждет. Ему за ненадобностью. Жаль, приданое не шибко богатое, только долги маленько закрыть.

Главную прибыль Модест ждал от тетки. Она дом доходный в наследство обещала и содержание сорок тысяч в год. К счастью, условия, что он жену в Петербург привезет, не поставила. Есть ли разница, какая дурочка ему письма из деревни писать будет? Супруга? Супруга! Все, он условие выполнил. Позже он имение Лариных продаст, еще прибавка. Говорят, в монастыре не так плохо. Татьяне может и понравиться. В мечтах Модеста все складывалось очень гладко.

Потом он снова вспомнил об Онегине. Тот приданое знатное возьмет, не чета его. И Лизавета Строганова не в пример Лариной красавица. Но там и папенька волевой, с собственным мнением и с порядками. У такого тестя не забалуешь. «Нет, не все коту масленица, этому Онегину. Минусов в его женитьбе больше», – утешал себя Модест.

Его мысли метались с одного на другое, никак не могли остановиться. Кухарка прервала его размышления, когда внесла поднос с чаем, блинами и всякими добавками: сметаной, вареньем.

– Вот, барин, завтракать пожалуйте. И почта вам.

Модест удивился, увидев целую пачку писем. Это кто ему писать надумал? Да еще сюда.

Первое письмо было от Егора, его денщика.

«Он что же, писать умеет?» – удивился Андрей.

Впрочем, содержание послания заставило его пожалеть, что пишет Егор плохо, коряво, а ситуацию описал скудно и коротко. Как Модест понял, против него завели долговую тяжбу, комнату просили освободить к концу месяца, вещи, какие были, описали и забрали.

Из других конвертов он достал целый ворох повесток в суд и решений приставов. Сроки на погашение долгов давались в две недели. Платить ему было нечем. По приезде в Петербург его ждала долговая яма. Тетка точно денег не даст. Тюрьма? Каторга? Ну как же так? Вот только жизнь играла яркими красками, и все потухло в один миг.

Не иначе Канст Петрович все это затеял. Чего потребует на сей раз? Какую услугу? Бывают такие услуги, за которые на каторгу еще быстрее отправят, чем за долги. Модест помнил сплетни про поручика Ломова, которого осудили и сослали за убийство владельца какой-то фабрики, Демина. Только убивать Демина у поручика никакого интереса не имелось, а вот долгов перед Канстом Петровичем – в избытке. Земли, которые Демин собирался купить, достались Кансту Брылю, а Ломов через три месяца подох на каторге. По спине Модеста побежали ледяные мурашки.

Может, занять у Лариной? Должна же она дать денег будущему зятю? А вдруг это наведет ее на мысль, что он не такой уж и хороший жених для старшей дочери? Тогда все рухнет.

Можно попробовать занять у Алины Вороновой. Она на каждом углу вопит, что он ее спаситель, она обязана ему. Обязана жизнью. Жизнь Алины ему и даром не сдалась, пусть расплатится наличными.

Поглощенный такими мыслями, он открыл последнее письмо от тетки. Модест еще на прошлой неделе отправил ей рассказ о том, как доблестно спасал ее подругу от неминуемой смерти, не забыв упомянуть, что во время подвига пострадал, в том числе финансово. Потрепал костюм, придется покупать новый, повредил ногу, понадобилось врача вызывать, и лошадь захромала, конюх плату содрал, не постеснялся. Сейчас он собирался оценить размер теткиной благодарности.

Тетка славилась нелюбовью к пустой болтовне о пустяках и погоде. Все положенные приветствия и рассказы о здоровье он прочитал вскользь. Последние строки пришлось перечитать трижды, поскольку смысл до него дошел не сразу.

«Жену бери не абы какую. На госпоже Вороновой женись. Я подсоблю, она не откажет. Лучшей партии тебе не найти. А вместе с моим благословением получишь и прибавку к содержанию».

Сказать, что ответ старой перечницы ошарашил его, – ничего не сказать. Модест замер с письмом в руке и открытым ртом. Потеребил воротник рубахи. Ему почудилось, будто на шее сомкнулась удавка. Потому что стать мужем Алины Вороновой – то же самое, что добровольно принять рабство. Она ведь не мужа искала, она жаждала слугу и жертву в одном лице.

Из забытья его снова вывела кухарка.

– Может, барину еще блинов принести?

Она посмотрела на пустое блюдо, на котором еще недавно ровно лежало не менее трех десятков ажурных кружочков размером с добрую тарелку. Теперь было пусто. Модест не заметил, как проглотил все.

Он вздрогнул, когда померещилось, как с обеих сторон от него распахнулись две клетки: брак с вдовой и долговая яма. Обе призывали в свои объятия. Модест сидел не в силах пошевелиться, пока горничная не объявила:

– К вам госпожа Воронова.

Он лишь моргнул, не успевая осмысливать происходящее.

В комнату ворвался запах терпких духов и шуршание широкого подола платья. Алина танцующей походкой прошлась по простой деревенской гостиной Петушкова. Модест ошарашенно уставился на нее, словно не узнавал. В светло-голубом костюме для прогулок и дивной модной шляпке она смотрелась экзотической птичкой. И так же, как счастливая певчая птичка, прощебетала:

– Я пришла позвать вас на прогулку. По-простому, по-деревенски, по-соседски. Это так мило. Вы не находите?

Модест вежливо предложил даме руку. По ощущениям, он повел на прогулку самку богомола.

Евгений и Ленский наблюдали Модеста и Алину на качели влюбленных, украшенной ленточками и цветами. Нежное осеннее солнце ласкало пару своими лучами. Лица Модеста они не видели. Алина смеялась. Шутил кавалер или нет, значения не имело.

– Иногда для чуда достаточно стаи волков, – хохотнул Евгений, кивнув в их сторону.

– Или одну смышленую голову, – засмеялся Ленский. – Ты гений, друг мой Онегин.

Глава 25

Ореховые глаза Татьяны сияли неожиданным золотом. Казалось, кроме трех десятков свечей, которые горели на веранде в честь прощального вечера у Лариных, было еще две, но их видел только Евгений. Огоньки, подернутые дымкой, танцующие робкий прощальный танец.

Вечер еще оставался теплым, но от леса уже тянуло холодом, напоминая, что осень входит в свои права и короткое бабье лето – лишь краткий миг прощанья.

Неподалеку на столе, который кухарка и горничная накрывали к чаю, пыхтел самовар, неспешно беседовали люди. Татьяна и Евгений не слышали их. Они отгородились ото всех взглядами, направленными друг на друга.

– Не думала, что мы отбудем в Петербург раньше вас, – заметила она, стараясь выглядеть веселой. – Деревня должна была надоесть вам уже сотню раз. И я не сомневалась, что вы сорветесь в ночь, ни с кем не попрощавшись, лишь бы к утру увидеть огни столицы.

– О, до Санкт-Петербурга ехать существенно дольше, чем рисует ваше воображение, – снисходительно улыбнулся Онегин. – Вам предстоит это оценить. И испытать все прелести и тяготы дорожной жизни.

Татьяна улыбнулась в ответ, не сводя сияющих грустных глаз с возлюбленного. Она стояла к нему близко-близко, совершенно наплевав на приличия. Какая разница, кто и что подумает, через несколько дней ее уже здесь не будет. Лишь бы он не отодвинулся, не отошел. Татьяна хотела запомнить его до мелочей: глаза, лицо, губы, волосы и руки, чтобы его образ являлся ей в грезах и снах. Впитать запах Евгения, чтобы по желанию вызывать его в памяти. Навсегда запечатлеть те ощущения спокойствия, радости, блаженства, которые у нее возникали рядом с ним.

Ей остался только этот вечер. И Татьяна молилась, чтобы ей никто не помешал. Сердце замерло. Она чувствовала, будто вот-вот сорвется в пропасть.

– К тому же я не посмел бы покинуть вас, вашу сестру и мать не попрощавшись, – сообщил Онегин как всегда, легким и чуть снисходительным тоном. – Это было бы как минимум невежливо. А про меня можно сказать все что угодно, но только не то, что я хам и грубиян.

Глядя на то, как легкий ночной ветерок треплет прядь волос возле ее виска, Евгений боролся с желанием заправить его за ушко.

Ему вдруг показалось, что за последний месяц они стали необыкновенно дружны и близки. Хотя виделись всего-то несколько раз, а говорили и того меньше. Признание Татьяны и его отказ – удивительно, но не породили между ними неприязни, вражды или неловкости. Татьяна даже время от времени упоминала о своих чувствах, легко, немного печально и смиренно. Как будто они касались только ее, а к Евгению не имели никакого отношения. Она не воспылала ненавистью к нему за отказ. Наоборот, была счастлива своей безответной любовью. А Евгений почти жалел, что не имеет возможности полюбить ее.

– К тому же я сам себе удивляюсь и никому никогда в этом не признаюсь, лишь вам одной. Знаю, вы не выдадите мой секрет, – начал Онегин, понимая, что ни слова не лукавит. – Я привязался к деревне. Полюбил ее. Мне многое здесь по нраву.

– О, Евгений Онегин стал деревенским жителем? Вот так сюрприз! Вот это тайна! – засмеялась Татьяна.

– Сам удивлен. Но сердцу стал мил чуть ли не каждый уголок, – пылко отозвался Онегин. – Я дорожу каждым моментом, проведенным здесь. Любуюсь всеми явлениями: солнцем, луной и россыпью звезд. Нахожу их краше бриллиантов и милее городских удобств. – Он поднял лицо к низкому осеннему небу, на котором сейчас, в темноте, лишь тучи освещались луной. – Что может быть краше и богаче небосклона? Сейчас, осенью, все так восхитительно меняется. И листва, и поля, и река.

– Да вы поэт, Евгений.

– Увы, этим талантом, как и многими другими, я не наделен. Я весьма заурядный человек, однако видеть красоту мне это не мешает. А вот как воспевает природу Ленский, слушать приятно. Уверен, он покорит салоны и литературный мир столицы.

– Не без вашей помощи. Он твердит об этом не переставая. А вы? Вы не хотите лично полюбоваться на его успех? Не собираетесь ехать в Петербург?

– Думаю, его слава хоть и нахлынет стремительно, а задержится основательно. Я успею застать ее во всей красе. Я приеду, но существенно позже. Может быть, ближе к Святкам.

– Я бы с удовольствием посмотрела столицу такой, как ее видите вы, – призналась она и тихо добавила: – Вместе с вами.

Татьяна постаралась, чтобы ее голос прозвучал обычно, просто, так, как говорят с друзьями. Так, как она бы сказала Ленскому. Но получилось грустно, без надежды на исполнение желания.

– Боюсь, это стало бы огромной ошибкой с вашей стороны и бессовестной глупостью с моей. Вы молодая барышня, ваша мать рассчитывает найти вам хорошую партию, и я от всей души желаю вам встретить достойную пару. – Евгений не узнал собственный голос. Да, он сказал то, что должен был сказать в подобном случае, только вот не чувствовал этого. Хуже того, он чувствовал вовсе не это. И сказать хотел другое. Да, он с радостью покажет Татьяне столицу. Покажет такой, какой любит ее сам. Какой знает только он.

– Партия – это такое слово. Удачно подобранное, но просто слово. Оно означает ровно то, что означает. Скорее, процесс торга и покупки. Сердце и душа в манипуляциях с партией не участвуют, – тихо заметила Татьяна, глядя ему в глаза.

Она смотрела открыто, не смущаясь, без кокетства. Молодые девушки на выданье не должны так смотреть на мужчин. Но Татьяна смотрела, и в душе у Евгения что-то происходило. Он не мог разобраться, что именно. Он не заметил, как руки Татьяны оказались в его руках, не заметил, как подошел настолько близко, что ее волосы коснулись его губ. Евгений не понимал, почему хочет, чтобы весь мир вокруг померк и они остались вдвоем. Он дотронулся губами до ее виска. Татьяна замерла и перестала дышать. Она надеялась… Не смела, но до безумия хотела. Даже слегка запрокинула голову. Пусть случится. Она будет помнить об этом всю жизнь.

Пространство вихрем завертелось вокруг них. Ожидание. Надежды. Почти ощущение. Ей уже мерещилось.

А в следующее мгновение Татьяна осталась одна.

Евгений хмуро наблюдал, как Прасковья Ларина разливает чай. Он улавливал в себе какие-то перемены, и это его беспокоило. Он избавил Татьяну от жуткой участи с Андреем Модестом и теперь ощущал нечто похожее на ответственность за нее. Вот только зачем это ему? Татьяна ему не сестра, не родственница и уж точно не возлюбленная. Однако Евгения что-то беспокоило. Он не понимал что. Но мысли начинали раздражать.

«Благо сейчас все разъедутся», – успокоил он себя.

Если уезжать, то это следовало делать первым. Сейчас Евгений предпочитал остаться, побыть одному. Вернуться к самому себе.

Модест и Алина убыли на прошлой неделе. Она – счастливой невестой, а он – пойманной птицей в клетке. Евгений даже устроил вечер в их честь у себя в усадьбе, раз уж Алина была его гостьей. Лично открыл шампанское и первым выпил за молодых.

Графиня сияла. Модест кипел от ярости и непонимания, как он оказался в таком положении. Его потускневшее лицо выглядело словно припорошенным сизым пеплом, а когда он улыбался, демонстрируя мнимую радость, маска трескалась и пропускала жар гнева.

– Как же ты мне удружил, голубчик! – прощебетала тогда Алина. – Удружил и порадовал. С ужасом думаю, что случилось бы, если бы я не поехала к тебе в гости. Ой! Сидела бы в этом замшелом Петербурге и умирала от тоски. А тут такая любовь вспыхнула. Свадьбу закачу! Я с Андреем обрету счастье в своей жизни.

Евгений в ответ поцеловал ей руку и поздравил с помолвкой.

Верила она в любовь Модеста, которую тот не ленился изображать, или не верила, а понимала, что птица он подневольная, не играло никакой роли. Алина нашла подходящего по всем параметрам кавалера, выходила замуж и бескрайне этому радовалась.

Модесту тоже следовало отдать должное. Он извлек выгоду из своего положения. Изыскал способ избавиться от своих долгов. Он не стал тянуть и объявил помолвку здесь, в деревне, – стало быть, приедет в столицу к своим кредиторам уже весьма перспективным должником. Завидев подобные изменения в его финансовой судьбе и предвидя денежные вливания, они не станут спешить. Не упустят шанса получить расчет сразу. Это гораздо лучше, чем годами выбивать долги.

Прощание с Ленским далось Онегину тяжелее всего. Ощущение, что он прощается с важной частью себя самого, чувство утраты, какой-то непонятной потери, не покидало его несколько дней. Евгений не припоминал за собой грусти по похожему поводу, и это его сильно обескуражило.

С утра он застал качель влюбленных пустой. Она грустно покачивалась на ветру, осыпаемая осенними листьями.

Обе груженные багажом кареты уже катили по разбитым и слякотным дорогам в сторону столицы. Онегин ощутил усталость. Его в Петербурге ждала невеста, он не сможет прятаться в деревне вечно. Не стоит портить отношения с бароном Строгановым и дожидаться от него самоличного письма.

От подобных мыслей он и вовсе устал нестерпимо и, кое-как позавтракав, вернулся в постель.

Глава 26

Проснулся Онегин, когда уже вечерело. По потолку над кроватью ползли мрачные тени. Он наблюдал, как почти зашедшее солнце окрашивает их в багровые и малиновые цвета, как окно заливают последние лучи, а потом приходит темнота. Ему некуда было ехать. Его никто нигде не ждал.

Он много ворочался, потом лежал недвижимо, долго, сколько смог выдержать. Дважды заходил в комнату Лукьян, тихо справлялся, не разболелся ли барин. Убедившись, что единственным недугом, который мог сразить хозяина, являлась лень, он удалялся. Онегин провалялся в кровати еще ночь и половину следующего дня.

Голод оказался единственным гостем, который почтил его своим присутствием и к обеду стал нестерпим. Сначала Евгений хотел затребовать еду в постель, но потом решил спуститься вниз. Может, в хозяйстве появились какие-то дела? Если он продолжит лежать в кровати, его точно не осмелятся беспокоить, а спустившись вниз, он узнает хоть какие-то новости. Евгений маялся бездельем и в своем положении новости о пополнении в хлеву или каком-нибудь сваленном поперек дороги дереве счел бы вполне себе развлечением.

Впрочем, для поваленного дерева была нужна гроза, а на улице стояла тихая молчаливая осень и низкие серые тучи укрывали небо.

Он посидел на крыльце, завернувшись в одеяло поверх халата, а на прогулку не поехал.

– Не озябните, барин, – предупреждал Лукьян.

Но Онегин не слышал его, уставясь в одну точку перед собой.

Опасаясь, что барин заболеет, Лукьян растопил камин и принес Евгению теплого компота, в который кухарка бухнула столько разных специй и трав, что он больше походил на горячую микстуру.

Евгений усмехнулся, представив, как Глафира вытряхивает из своих холщовых мешочков травы и добавляет в отвар, согласно предполагаемому ею диагнозу. Вот этих, чтобы барин не простыл, этих, чтобы не хандрил, этих от живота, а то несварение непременно случится, если есть редко и помногу, вот этих – против тяжелых дум да упаднических настроений. И вот уже кипятка получалось меньше, чем травы.

Он еще раз усмехнулся, но прилежно выпил все.

Отвар помог только против простуды. Скука продолжила его терзать с неменьшей силой.

Внезапно подумалось, что деревня здесь ни при чем, он и в блистательном Санкт-Петербурге скучал изрядно. В памяти мгновенно всплыли театральная ложа, яркие огни салона Натальи Голицыной, ресторан самого Талона, изысканные блюда, шампанское рекой, прогулки по набережной Невы и десятки глаз, взирающие на него с восторгом и ожиданием.

«Мне скучно здесь, мне скучно там», – постановил Евгений, соврав самому себе, что ничто не встрепенулось в его сердце.

Отправившись наконец на прогулку, он и сам не понял, как оказался на этой пресловутой качели, которую бросили все влюбленные пары. Скамейку основательно засыпали сухие листья. Онегин стряхнул их затянутой в перчатку рукой, а потом качался и некоторое время испытывал радость и восторг, но потом очнулся, нахмурился и отправился домой. Он приходил еще несколько раз, любовался полями и лесами, вид на которые открывался с утеса.

Евгений даже пробовал писать стихи, хотя и знал, что не имеет таланта к этому делу. Строчки выходили неказистые, рифма не ладилась, смысла не появлялось. Одно бумагомарание, дело глупое и пустое. Совсем иное – поэмы Ленского. Когда Владимир с горящим взором декламировал свои вирши, на Онегина это производило неизгладимое впечатление. Причем каждый раз то, которое задумывалось в стихах.

Пришло письмо от Ленского. Он подробно расписал свои успехи в литературном салоне, радовался словно дитя публичным выступлениям, делился казусами, которые с ним случались на этих чтениях, а в конце приписал «у Лариных все прекрасно» и добавил пару стихотворений нового сочинения.

Алина Воронова прислала приглашение на свадьбу. Оно хоть и было подписано ею совместно с Модестом, а Онегин не сомневался, что жених подписывал нужное количество пустых открыток исключительно для сохранения приличий. От себя она еще приложила несколько строк. Как счастлива в любви, как предвкушает еще более счастливое и радостное замужество. Как считает Евгения своим Амуром и ангелом-хранителем и ни за что не простит ему отсутствие на своей свадьбе. Последней строкой Алина добавила «встретила Лариных, у них все прекрасно».

Сами Ларины ему не писали.

Онегин смотрел на пушистые снежинки, которые ложились мягкими клочками на черную землю. Первый снег. Через месяц он ляжет основательно. Дороги придется чистить. До почтового отделения добираться на санях. Если он не хочет провести в пути вечность, долго и мучительно преодолевая сугробы, следует поторопиться.

Свадьба Алины, помолвка Владимира и Ольги – у него нашлось немало причин для возвращения в Петербург. Только садясь в дорожную кибитку и наблюдая, как возчик и Лукьян крепят его багаж, он вспомнил о существовании собственной невесты.

Что ж, тем хуже для него. Вполне возможно, они справят помолвку с Ленским в один день. Удивительно, но он не помнил лица Лизы. Ему мерещился лишь локон у виска, который нестерпимо хотелось заправить за ушко. Почему-то пепельно-русый локон. Странно, ведь Лиза была блондинкой.

Глава 27

Петербург его встретил мокрым снегом, который превращался в воду, едва долетал до мостовой. И как он умудрился забыть низкое, пасмурное и бесконечное небо Петербурга, эти лужи, эту сырость?

Домой Онегин прибыл вечером. Несколько раньше, чем планировал, и известил своего камердинера Гильо. В пути случилась оказия, они никуда не заезжали, всем попутчикам было до Петербурга, лошадей меняли исправно, и дорога пролетела быстро.

Сначала Евгения неприятно удивило, что его не ждали. Гильо обхаживал на кухне новую кухарку. Вместо полной, мягкой и пахнущей хлебом Семеновны к печке прижималась, уворачиваясь от поцелуев Гильо, тощая и прыщавая девица.

Евгений с трудом вспомнил, что именно такие нравились его камердинеру: высокие, молодые, с плоской грудью. А ему очень нравилась стряпня Семеновны. Да и вообще, ее присутствие в доме. Добрая и смешливая, она приходила и готовила Онегину вкусные блюда, простые или изысканные, по своему настроению. Сама и подавала, когда он был дома, одним жестом отпихнув щуплого Гильо в сторону.

Онегин воспринимал ее стряпню не только как пищу для тела, но и как лекарство для души. В ее пирогах содержалось чуть больше сахара и корицы, чем положено, в блинах чуть обильнее масла, а в глазах чуть заметнее заботы, и все это поднимало настроение.

Он решил позже сам проверить, почему ушла Семеновна и откуда взялось это недоразумение с длинным носом. За любовные похождения камердинера Евгений не собирался платить своими неудобствами. Совсем разбаловались в его отсутствие, к приезду не подготовились. В деревне Евгений привык, что кормят его со всем тщанием, любят и ухаживают, словно за малым ребенком.

– Приветствую, Евгений Данилович, а мы вас к утру дожидались, – поклонился выпустивший девицу Гильо.

– А печь топить ночью, что ли, собирался? – с порога выказал недовольство Онегин. – Давай шевелись. Ванну мне, халат погрей, печь топи и грелку в спальню поставь. Ужин подавай. Есть что на ужин?

На ужин Евгению подали свежего хлеба и запеченного мяса. Скорее всего, голубки готовили себе и явно не экономили в его отсутствие.

После принятия ванны и еды настроение Онегина улучшилось.

Он посидел перед окном, за которым шел мокрый снег. Думать о чем-то нужном не получалось, мысли перескакивали с одного на другое. Он написал несколько писем, которые велел поутру разнести: Ленскому, друзьям, Алине, и только после Евгения сморил сон.

До обеда ему пришлось заниматься хозяйственными делами. Отдавать распоряжения и потом еще наведаться в государственную контору, дабы все документы о своем наследстве и владениях держать в порядке.

Первым его светским посещением следовало сделать визит к невесте. Евгений неожиданно обнаружил, что его жизнь в деревне была столь насыщена событиями, что он не уловил момента, когда Лиза перестала ему писать. Не сказать, что находил ее письма сильно увлекательными и ему их не хватало, но приличия заставляли вести себя необходимым образом. Должно быть, что-то произошло.

Каково же было удивление Евгения, когда барон Строганов сам, в обход дочери, назначил ему встречу в ресторане Талона. Он не воспротивился.

Евгений должен был явиться чуть раньше будущего тестя. Он с предвкушением эстетического и гастрономического удовольствия перешагнул порог модного петербургского ресторана и обозрел элегантно сервированные столики, мимо которых деловито сновали грациозные, словно танцоры, официанты. Предвкушая аромат и вкус изысканных блюд, он скинул пальто на руки метрдотеля и прошел за уединенный столик, где его уже ожидал барон. С ходу, по одному выражению лица будущего тестя, Евгений догадался: его ждут новости.

– Надеюсь, у вас дома все в порядке? – любезно начал он после приветствия. – С моей невестой и с домочадцами?

– Да, к счастью, все прекрасно. И Лизавета, и Анна в полном здравии. Собачка издохла с месяц назад, но мы нашли абсолютную копию и даже имя дали такое же.

Евгений силился вспомнить про болонку, но не смог.

После замены животного переходить к обсуждению смерти дяди казалось неловко, но у них не осталось иного выхода, поскольку она стала причиной отсрочки помолвки, а речь так или иначе должна была зайти о ней.

Они недолго помялись на выражении соболезнования, потом заказали аперитив, закуски, и, когда все способы, которыми можно отложить разговор иссякли, Строганов сконфуженно произнес:

– Я хотел поговорить с вами наедине. До того, как вы появитесь в свете после своего отъезда, и до визита к нам.

– Весь внимание. – Евгений заинтересованно вскинул брови.

– Я, право, не в совсем удобной ситуации, но, если бы у вас была дочь, Евгений, вы бы меня поняли, – промямлил барон. Подобная, несвойственная ему, манера разговора обескураживала.

Евгений поперхнулся, но потом все же нашел слова:

– Попробую представить. Вы расскажите, что случилось.

– Вы долго отсутствовали в столице, а у Лизоньки уже второй сезон, и все знают, что она на выданье. Сами понимаете, какие все вокруг сплетники, людям лишь бы позлословить. Моя сестра уж очень переживала. Непонятная, невразумительная ситуация. Мы долго не могли решить, но Лизонька – совсем юная, неопытная девочка, поддалась порыву. А я как могу заставить дочь силком?

Он бы мялся бесконечно, благо Евгений отличался сообразительностью – и еще большее благо, что сумел не взвизгнуть от восторга.

– Вы нашли Лизе другого жениха? Лучшую партию? – самым милым тоном, на который только оказался способен, предположил он, чтобы Строганов ни в коем случае не заподозрил ни обид, ни злости, ни претензий. Только понимание и дружелюбие.

– Нет-нет, – забормотал барон, и у Евгения все внутри оборвалось от разочарования, но он быстро понял, что Строганов проявляет вежливость. – Разве может быть партия лучше вас? Разве может быть зять желаннее вас? Но сын от первого брака князя Бакунина пленился красотой и кротким Лизонькиным нравом, он был настойчив, красиво ухаживал… Князь сам сразу заверил меня в серьезности их намерений и сделал предложение. Мы не знали, что решить, ведь помолвки не было. Время играло против нас.

Евгений старался сиять не ярче серебряного блюдца, на котором ему принесли сухофрукты и сыр.

– О, я все понимаю. Вы абсолютно правы, нельзя идти поперек любящих сердец. Главное решение здесь должно принять сердце Лизаветы Григорьевны.

– Меньше всего я бы хотел, чтобы между нами остались какие-то обиды и непонимание…

– Ну что вы… я безмерно рад тому, что моя любимая Лизонька нашла свое счастье, пусть и с другим.

Они еще некоторое время заверяли друг друга в дружбе и уважении. От радости и упоения свободой у Евгения кружилась голова.

– И я должен вам услугу. При малейших жизненных трудностях прошу ко мне. Только поставьте в известность, и мы все решим, – наконец попрощался барон.

Евгению хотелось подпрыгнуть и изобразить трюк, который он несколько раз видел на комичных открытках. Юху! Онегин велел подать шампанского, и его ничуть не смущало, что пить он будет один. Хотя не один. Втроем! Со своей свободой и удачей.

Впрочем, компания ему нашлась быстро.

Едва Евгению принесли бутылку и котлету по фирменному рецепту шеф-повара, его глаз выхватил среди темных мужских панталон и цветочных ваз яркие бордовые переливы женского подола. Не кто иной, как госпожа Воронова плыла по проходу меж столиков, сияющая, разрумяненная, гордая и довольная, в сопровождении жениха. Впрочем, тот больше походил на мальчика-слугу или, на французский манер, пажа, который сопровождал свою госпожу. Модест следовал за ней на шаг позади, нес сумочку невесты и крошечную беленькую собачку.

Казалось бы, куда еще лучше? Но возможность поделиться последней новостью с Модестом вознесла настроение Евгения до небес.

– Как я рада тебя видеть! – заворковала Алина и бросилась в объятия старого друга чуть более резво, чем полагалось без пяти минут замужней женщине.

– Ты завела болонку? – восторженно поинтересовался Онегин, попеременно глядя на собачку и на ее носителя.

Модест скривился, словно сброшенная с колен использованная салфетка. Создавалось впечатление, будто от такой наглости его лицо замрет в этой гримасе и никогда уже не примет нормального выражения.

– Да, они сейчас в моде. Они такие милые, послушные и чудно шевелят носиком. А если мыть специальным шампунем, то у них приятный шелковый мех, – радостно засмеялась Алина. – Они могут целыми днями сидеть на ручках и спокойно терпят, пока их тискают.

Модест придвинул невесте кресло, а сам уселся между ней и Евгением, хотя за круглым столиком все сидели примерно на одинаковом расстоянии.

– Говорят, эта мода пришла из Франции. Еще при Людовике XIV обожали маленьких собачек, – продолжил развивать тему Евгений.

– Да ты что? Серьезно? – Алина умильно сложила ручки. – Как же я скучала по твоему уму и кругозору! Всегда рассказываешь что-то интересное.

Виновница обсуждения отнюдь не проявляла спокойствия и умиротворения, вертелась на руках Модеста, мешая тому посмотреть меню.

– Да! Все дело в одном милом качестве этих собачек, – улыбнулся Евгений.

– И каком же?

– Температура их тела немного выше температуры тела человека. А знаешь ли, моя дорогая… я ведь могу по дружбе и дальше называть тебя «моей дорогой»?

Госпожа Воронова кивнула, нетерпеливо дожидаясь завершения истории. Она даже ради приличия не посмотрела на будущего супруга, явно не собираясь менять привычки после вступления в брак.

– Говорят, Европа не слишком чистоплотна, а в те времена и вовсе пренебрегала гигиеной, так что разные насекомые, вши и блохи были обычным делом даже у знатных господ. – Евгений снова покосился на Модеста. – А эти паразиты предпочитают кровь погорячее.

Евгений замолчал, дожидаясь, пока подруга осознает суть сказанного. Наконец она рассмеялась.

– О! Если собачка находилась у дамы на руках, то блохи предпочитали кусать псинку, а не хозяйку? – уточнила Алина и округлила глаза, догадавшись: – Поэтому собачек и называют блохоловками!

– Именно так, – самым серьезным тоном подтвердил Онегин.

Их взгляды уперлись в Модеста, который пытался усмирить болонку и заставить ее спокойно улечься у себя на коленях. Онегин и Воронова задорно и заговорщически засмеялись. Модест тоже выдавил из себя натужный смех.

– Милый, тебе не грозят укусы вшей и блох, – сообщила Алина, шутка ей, очевидно, понравилась.

– Об этом следовало позаботиться заранее, – прошептал себе под нос Евгений.

Впрочем, Модест наверняка расслышал, поскольку его лицо вдруг превратилось в каменную маску.

Алина на мгновение задержала на нем взгляд и капризно попросила:

– Милый, закажи для меня что-нибудь из того, что я люблю. – И, не отвлекаясь больше на меню, обратилась к Онегину: – Андрюша так быстро выучил мои вкусы! Не устаю восхищаться его памятью и пониманием.

– Он просто любит. Когда любишь, сразу запоминаешь все, что связано с любимым человеком, – самым милым тоном пояснил Евгений. – Вы такая интересная пара. Безумно рад за вас. К слову сказать, ваша свадьба – один из самых существенных поводов, почему я вернулся в Петербург. Не мог такого пропустить.

– А разве ваша собственная помолвка и свадьба не стали поводом? – Настала очередь Модеста насмехаться. – Не думаю, что Лизавета Григорьевна Строганова пожелает поселиться в деревне. Она молода и, уверен, охоча до развлечений. Да и ваш будущий тесть не захочет расставаться с дочерью. Кажется, в откладывании помолвки вы испытали терпение всех, теперь не отвертеться. – И тут же, наивно хлопнув глазами, поправился: – Я хочу сказать, у вас наверняка больше нет желания откладывать.

Модест сверлил глазами Евгения, но на того это не производило никакого впечатления. Он, как всегда, демонстрировал безразличие и снисходительность. Тонкими пальцами держал изящную чашку и даже не забывал из нее пить.

– О, как раз здесь произошли изменения. Вы будете первыми, кто узнает последние новости, – благодушно улыбнулся Евгений. – Барон выдает дочь за другого. За сына князя Бакунина. Пока я занимался последними распоряжениями дяди и его похоронами, между молодыми случилась любовь. Юноша поспешил сделать предложение, и, поскольку нашу помолвку еще не объявляли, Лиза приняла его. Я безумно рад за них! Кто я такой, чтобы мешать влюбленным сердцам? Вот только что встречались с бароном и заверили друг друга в дружбе и уважении. Так что я снова свободен.

Модест частенько проигрывал в карты, в том числе по причине, что не умел держать лица. Не всегда получалось справиться с эмоциями. Но эта новость поразила его в самое сердце. Уголки губ дернулись вниз. В глазах вспыхнули ненависть и зависть.

Нет, так быть не должно. Он вспомнил слова Рысева: «Не рой другому яму, самому в нее придется лечь». Они оказались пророческими.

– Как ты, Евгений, великодушен, – Алина легонько тронула друга тонкими прохладными пальцами, – и благороден.

Далее они обсудили еще что-то, кажется их свадьбу, последнюю моду на шляпки и погоду. Алина и Евгений пребывали в прекрасном настроении. Модест застыл истуканом и кивал невпопад.

– Сегодня Ленский будет читать стихи у госпожи Голицыной. Поэмы о любви. Он так мил, этот ваш молодой поэт, – восторженно проговорила Алина. – А я буду играть на рояле. Соберется весьма интересная компания. Все ценители поэзии и музыки. Ты не должен этого пропускать.

– Ни за что, – пообещал Евгений, целуя молодой вдове и невесте ручку.

Глава 28

Зал буквально сиял от многочисленных свечей в канделябрах и светильников в хрустальных абажурах. Гостиная Натальи Голицыной представляла собой очень изысканное пространство. Высокие французские окна и узкие зеркала переливались мириадами огней, превращая дам и кавалеров в таинственные тени. В начищенном паркете отражалась потолочная люстра, углы комнаты сторожили бронзовые псы. На импровизированной сцене, поднятой над полом на добрых полметра, стоял великолепный белый рояль.

Зала постепенно наполнялась людьми. Разговоры становились все громче, смех радостнее. Гости предвкушали интересный, полный эстетических и культурных удовольствий вечер.

– Как я тебе рад! Ты даже не представляешь, как я тебя ждал! – Ленский кинулся к Онегину, едва тот вошел в зал. – У меня новый стих. Я посвятил его Ольге, но имя ее не упоминаю, называю иносказательно – «К Эльвире»[9].

– Да-да, я наслышан об этом. Жуковский использует его и еще кто-то. – Онегин крепко обнял друга. Оказывается, он безумно по нему соскучился. – Многие поэты прибегают к подобному трюку, это позволяет сразу нескольким дамам представлять себя в роли Эльвиры.

– О нет! Поэма посвящена Ольге, как и все мои творения. Ну и она-то точно знает, – замотал головой Ленский.

– Разве Дельвиг не объяснил тебе? Чтобы оставаться на пике популярности, надо непременно сохранять немного тайны и оставлять надежду всем юным барышням, – пожурил Онегин.

Ленский засмеялся.

– Дельвиг говорит, что я буду самым невероятным литературным открытием сезона и в дальнейшем стану весьма популярным поэтом.

Евгений благодушно улыбнулся и потрепал друга за плечо.

– Никогда не сомневался! Ни на йоту!

Ленский выглядел счастливым, и Евгения это очень радовало. Столица приняла молодое дарование благосклонно, даже с распростертыми объятиями, его стихи находили отклик в сердцах людей. Евгений гордился и собой. Ведь он тоже в некоторой степени приложил руку к успеху Владимира.

– Госпожа Голицына просила, чтобы сегодня, на этом вечере, все стихи и поэмы были о любви, – перешел на шепот Ленский.

В гостиной потушили светильники, зал погрузился в полумрак, и бриллианты на дамах засверкали, отражаясь в зеркалах. Погасла большая люстра. Освещенной осталась только сцена и рояль на ней.

Онегин удивился, как много людей присутствовало. Он не сразу находил в толпе знакомых – настолько внимательно приходилось всматриваться.

Хозяйка вечера, госпожа Голицына, вышла на сцену. В темном муаровом платье она казалась настоящей волшебницей. Золотые свечи мерцали в складках гладкой черной ткани, придавая ему вид тяжелого золота.

Ленский исчез, предупредив Онегина легким касанием руки о своем уходе. И тот поймал себя на мысли, что совсем забыл справиться об Ольге и Татьяне, которые непременно должны были присутствовать на этом вечере.

– Господа, позвольте представить вам нашу новую звезду, – объявила Голицына приятным бархатным голосом.

Онегин отвлеченно подумал, что его давняя знакомая, хозяйка одного из самых популярных вот уже много лет салонов, точно знала, как завлечь гостей. И умело использовала все возможные уловки: игру света, стекол и зеркал, музыку, собственное обаяние и мягкий голос, приглашала лучших гостей, которые могли усладить слух и зрение.

На сцену взошел Ленский. Он был пылок и воодушевлен, красив и безумно романтичен. Онегин слышал, как в зале томно вздыхали барышни и дамы. Но сам же, пусть и не отдавал себе в том отчета, продолжал искать глазами семейство Лариных.

Затем к зрителям торжественно и степенно вышла Алина. Она горделиво улыбалась и заливала всех сиянием своих темных глаз. Спокойный и серьезный бордовый оттенок сегодняшнего наряда подчеркивал ее хрупкость и красоту. Ее тонкие пальчики извлекали из инструмента дивные звуки, которые дарили гостям то грусть и печаль, то любовь и восторг, то надежду и спокойствие.

В итоге вечер удался на славу. Гости получили истинное наслаждение.

– Даже из деревни вы умудрились привезти алмаз, – делали комплименты Онегину. Ленский восхвалял друга беспрестанно и не скрывал его роли в своей судьбе.

– Я имею к этому лишь опосредованное отношение. Владимир прекрасно обошелся бы без меня. Ему достаточно было доехать до столицы, довезти свой талант, и те же двери распахнулись бы перед ним сами собой, – скромно отмахивался он.

Евгения вновь окружала толпа, ловила каждое слово, внимала всем его речам и суждениям. Все вернулось на круги своя.

В качестве еще одного развлечения хозяйка устроила лотерею.

– Все собранные средства пойдут на благотворительный взнос в женский пансионат, которому я с недавних пор покровительствую, – пообещала Наталья Голицына.

Она выставила на продажу большую, по пояс взрослому человеку, куклу работы молодого немецкого мастера, которую ей недавно привезли из-за границы. Гости принялись активно предлагать суммы.

– Онегин, я рада вас видеть. Мы давно заметили вас в зале, но не решились отвлекать внимание во время концерта. – Голос Оленьки звучал серебряным колокольчиком.

– Ольга, милая, даже у вас не получилось бы отвлечь ничье внимание, хоть вы и непозволительно хороши сегодня. Все внимание безраздельно принадлежало Ленскому. С каким же удовольствием я наблюдал восторг, который он внушает слушателям!

– Он великолепен! Вы же это видели? Видели? А какая тишина стояла в зале! Гости внемлют каждому его слову. – Ольга очень старалась следовать этикету. Говорить размереннее, вести себя степенно, держаться скромно и чинно. Но ее жизнерадостный характер, природная резвость и счастье, которое она испытывала, не удерживались в столь хрупкой фигурке. Она вздыхала, быстро кивала и хлопала легкими ресницами, пританцовывая на месте.

Раздались громкие аплодисменты.

– Князь Вяземский, поздравляю вас. Кукла ваша. Она воистину великолепна. Ее наряд – точная копия женского платья со всеми подробностями, только в миниатюре. – Наталья Голицына сняла с пьедестала игрушку, которая оказалась довольно крупной и больше походила на ребенка. Очень изящная и красивая, в широкополой шляпке, словно живая. Даже просто держать эту куклу в руках было удовольствием.

– Прекрасный подарок. Кому он достанется? Какая прекрасная дама удостоится такого великолепного и редкого дара? Может, вы хотите оставить ее себе?

Вяземский, статный взрослый мужчина с умным взглядом и волосами, которые уже тронула седина, с улыбкой посмотрел в зал.

Евгений мысленно отметил, что раньше светлейший князь был нечастым гостем светских мероприятий. Время от времени присутствовал на больших балах каких-то важных персон, редко в театре. Но чтобы посещал литературный вечер в модном салоне?

– Князь Вяземский начал посещать светские вечера? – Вопрос адресовался скорее самому себе, нежели Ольге. Они недавно в столице. Откуда ей знать? Та и ответила Евгению непонимающим, но светлым и радостным, словно у той куклы на сцене, взглядом.

Князь тихо что-то проговорил, волна шепота пошла с первых рядов, но до Онегина и Ольги добраться не успела. Госпожа Голицына просияла и уже громче провозгласила:

– Татьяна Ларина, великодушнейше прошу пройти к нам.

До Евгения Онегина не сразу дошло, что прозвучало имя той самой Татьяны Лариной, которую он знал. Некоторое время он даже перебирал в уме имена знакомых барышень, чтобы понять, к кому благоволит светлейший князь. Но почему-то не припоминал ни одной девушки с таким именем, ни одной светской красавицы.

Оленька рядом с ним захлопала в ладоши. Возле них появился Владимир Ленский, который тоже вовсю рукоплескал барышне и ее щедрому кавалеру. Только Евгений стоял изумленный и ошарашенный.

– Наша Татьяна снискала симпатию его светлости, князя Дмитрия Николаевича Вяземского, – сообщил Ленский. – Он к ней очень внимателен, проявляет интерес.

– Я бы сказала, что просто интерес быстро перерастает во что-то еще более интересное, – хихикнула Оленька. – Он стремится проводить с нашей Танюшей очень много времени.

Евгений слышал слова друзей, другие разговоры, овации, глухо, будто из соседней комнаты. Он смотрел на юную барышню с большой красивой куклой в руках и не узнавал в ней ту невзрачную и странную девочку из деревни.

Она была одета в простое, почти строгое платье, светлое, но того самого едва заметного оттенка «шампань», которое делало почти белый цвет шелка сияющим золотым. Из украшений ее плечи, грудь и талию окутывал легкий газовый шарф, а множество крошечных бусинок усеивали ее волосы и наряд. Они сияли в свете люстр и свечей, казалось, что девушку обнимает облако в брызгах дождя. Из строгой, больше подходящей взрослой женщине прически, как обычно, выбился один непослушный локон у виска. Ее наряд не походил ни на одно платье присутствующих здесь молодых барышень. Он выглядел просто и элегантно, а сама Татьяна зачаровывала.

– У Тани полная комната цветов и подарков от князя, – похвасталась Ольга. – Он даже котенка ей подарил.

– Живого? – ошарашенно спросил Евгений.

– Конечно, живого. Настоящего персидского котенка. А еще он пишет ей письма, – не унималась Ольга.

Она гордилась сестрой, ее успехами в свете и не замечала, что Онегин изумленно уставился на нее и во взгляде его бушуют доселе невиданные в этих глазах эмоции.

– Он пишет Татьяне любовные письма? – не смог сдержаться Онегин.

Он и сам не понимал, почему настолько изумлен, что не в состоянии скрыть чувств.

– Ну нет. – Оленька немного подумала. – Не любовные. Нет, точно не любовные. В любовных пишут, какая ты красавица, как тебя любят и мечтают о тебе. Татьяна такое не упоминала. Надо расспросить подробно. Она мало рассказывает об этих письмах. – Оленька капризно сморщила носик.

Онегину захотелось как следует тряхнуть глупышку за плечи. Неужели она не способна конкретно обрисовать, что там на самом деле происходит у Татьяны и Вяземского? Но он тут же испугался своих желаний и замер, словно неуклюжий истукан.

– Он написал, что этот котенок мягкий и нежный, у него особенный, гордый и серьезный, характер, прям как у Татьяны. И котенок будет ей настоящим другом, а не глупая безвольная болонка. Потому что у такой особенной барышни, как Таня, все должно быть иным, нежели у других, и подходящим только ей, – поделилась Ольга.

– Какой котенок? – погрузившись в водоворот мыслей, Онегин утратил нить разговора.

– Персидский котенок, порода такая. Князь подарил, – напомнила Ольга погромче и немного склонившись к уху Евгения, как будто если он будет лучше слышать, то до него быстрее дойдет.

«Как же он барышням-то нравится? Простых вещей не понимает», – подумала Оленька, но вслух только вздохнула.

– Вяземский вдвое ее старше, – буркнул недовольный Евгений, не понимая, на что злится.

– Он светлейший князь, – пожала плечами Ольга. – И он не женат.

– Не вдвое, ты преувеличиваешь, – возразил Ленский. – К тому же многие пары имеют большую разницу в возрасте и при этом очень счастливы в браке.

– Мой папенька был старше маменьки на десять лет, – тут же привела пример Ольга.

Онегин кивнул. Он устал. Ему внезапно захотелось остаться одному, чтобы перестать искусственно улыбаться, не беспокоиться о том, как выглядит и что подумают люди. Пережить обуревающие душу эмоции наедине с собой. Разобраться, что с ним. Похоже, он отвык от большого количества людей. Ему казалось, что голова скрипит и скрежещет, будто в маленькую игольницу воткнули сотню игл, им тесно, они трутся друг о друга и вытесняют соседей.

– Пожалуй, пойду поздороваюсь с Татьяной и попрощаюсь с хозяйкой, – не слишком разборчиво пробормотал Онегин. – Увидимся.

Он двинулся в сторону Татьяны и светлейшего князя, которые с тонкими изящными бокалами в руках мило о чем-то беседовали. Князь открыто любовался и восхищался своей собеседницей. Его взгляд светился восторгом. Евгений сказал бы проще: Вяземский явно был влюблен. Татьяна легонько кивала своему кавалеру и улыбалась. От этой улыбки у Евгения что-то заходилось внутри. Сердце начинало выписывать восьмерки, сбивалось. Переставало хватать воздуха.

Евгения постоянно кто-нибудь останавливал и выражал соболезнования утрате, про которую он с трудом вспоминал, или изъявлял радость встречи. Создавалось впечатление, будто он пробирается к Татьяне через многочисленные тернии, препятствия, барьеры и препоны. Люди, знакомые и просто возникшие на пути, ужасно раздражали его, мешали добраться до девушки. Вот перед ним кто-то снова возник с приветствиями, Евгений заглянул за спину знакомого, Татьяна его наконец-то увидела и помахала рукой. Когда помеха с пути исчезла, Онегин прошел оставшиеся до нее три шага, поднял взгляд, но Татьяны и Вяземского у окна уже не было. Они исчезли.

Онегин стоял посреди салона ошарашенный и удивленный, голова кружилась от раздирающих душу эмоций. Он чувствовал себя странно. Будто бежал за чем-то ценным, хотел схватить, но в руках остался лишь воздух, а мираж растаял.

Глава 29

Темнота никак не расступалась. Евгений лежал с открытыми глазами и слушал звуки улицы. Слышал, как покатили колеса повозок по мостовым, потом захлопали окна и двери пекарни, в которую пришел хозяин, дворник заработал метлой. Нога, которую он высунул из-под одеяла и ритмично ею покачивал, замерзла. Что бы он про себя ни думал, а выражало это движение раздражение, досаду и ожидание. Он ждал треклятого серого и сырого петербургского утра, когда уже можно будет встать с постели и не показаться прислуге неупокоенным призраком. Наконец утро забрезжило неярким розовым светом.

– Сегодня пасмурно, – сообщил Гильо, явившийся помогать одеться и растерянный из-за странной привычки вставать чуть свет, которая с недавних пор завелась у барина.

– Не припомню в Петербурге иного, – раздраженно буркнул Онегин.

Он не спал всю ночь и чувствовал себя скверно. Так и пролежал, гоняя мысли почище деревенских мух. Мысли его одолевали назойливые и в основном одни и те же. Из головы не выходила Татьяна.

Почему она вчера не подошла к нему? Так была занята князем? Что князь нашел в ней? А он сам? Татьяне нравится князь? Ольга упоминала, что они с князем часто видятся. А как же он? Стало быть, его она разлюбила?

Евгений пришел к выводу, который не желал признавать. Но мысль – это не слово. Мысль стремительно возникает в голове и уже никуда не девается. Слово можно не расслышать, принять за какое-то другое, с собственными мыслями так не получалось.

Онегин ревновал.

«Ой, оказалась такой же легкомысленной девчонкой, как и все! Стоило только увидеть сонмище блестящих кавалеров, и она сразу потеряла разум», – внезапно подумалось. Однако Евгений тут же затряс головой, словно упрямый баран, прекрасно понимая, что все совсем не так.

Ему следовало отправиться к Лариным с визитом и выяснить все самому. Совершенно нормальное действие по отношении к старым знакомым. К тому же действие, ни к чему не обязывающее. Виду, что его терзают чувства, он, конечно, не подаст. Будет мил и легок в общении, как всегда.

Одевался Евгений тщательно, продуманно, но чтобы выглядело небрежно. Уложил волосы. Воспользовался одеколоном. Если бы не усталый, какой-то заморенный вид, остался бы весьма доволен своим отражением в зеркале.

Он снова и снова представлял разговор. Татьяна была честна и бесхитростна, стоит ее немного подтолкнуть – сама выложит все свои тайны. Она ведь доверяла ему свои тайны ранее? Не могло все так быстро перемениться. Татьяна не могла его забыть. Слишком мало времени прошло, она искренне и трогательно любила. Евгений же видел. Да и сама она говорила. Он снова начинал непонятно на кого злиться.

А вдруг действительно разлюбила? Татьяна больше не походила на провинциальную девочку. Одета была строго, изысканно и с большим вкусом. Вроде бы совсем без модных рюшек и бантов, а как элегантно! Держалась спокойно и уверенно, без стеснения и суеты, будто выросла в модных салонах Петербурга и все ей здесь привычно. Неудивительно, что она понравилась князю! Видел бы он ее в деревне.

Решив больше не портить настроение разговорами с самим собой, Евгений зашагал на улицу к коляске.

Вот он увидит Татьяну, и все сразу встанет на свои места. Конечно, она его по-прежнему любит. Иначе и быть не может. А князь? А что князь? Это хорошее, полезное знакомство. Евгений и сам поддерживает с ним дружеские отношения.

Проехав по пасмурным серым улицам Петербурга, не узнавая их, размышляя о своем, Евгений вышел из коляски на мокрый тротуар перед домом госпожи Демидовой, дочери генерал-майора и вдовы статского советника, давней подруги Прасковьи Лариной, у которой гостило семейство. Дверь открыла горничная. Пригласила внутрь.

В гостиной он сразу же встретил Оленьку, а Татьяны дома не оказалось. Онегин и сам знал, что на его лице явственно проступили удивление, разочарование и грусть. Все сразу пошло не по плану. Но Оленька, как обычно, была занята собой и ничего не заметила.

– Совсем в жуткую рань за ней заехал светлейший князь, – зевая, сообщила она. – Кажется, вчера он ее куда-то пригласил.

Она хоть и была рада раннему визиту Онегина и, в отличие от своей матери, уже поднялась с постели и даже поменяла пеньюар на домашнее платье, но все равно выглядела сонной, зевала и только собиралась выпить кофе с булочками.

– Мне очень пекарня Золотарева нравится. Они такие плюшки пекут и яблочный пирог с кремом! Не говорите маман, но лучше, чем она, – захихикала Оленька. – Сейчас принесут, я каждое утро посылаю за ними. Давайте, Евгений, кофе выпьем.

– А Татьяна уехала из дома без завтрака? – постарался он вернуть Ольгу к интересующей его теме.

Та пожала плечами.

– Не знаю. Но кофе точно не пила. Я бы от аромата проснулась, – поведала она. – Мы все в Петербурге обзавелись разными привычками, которых у нас не было в деревне. Маман вот стала спать не меньше чем до одиннадцати утра. Я страсть как полюбила кофе с булочками. А в деревне мне кофе совсем не нравился. Думаю, из-за того, что кофе разный. Анне Семеновне Давыдовой какой-то особенно хороший привозят. Она уехала к племяннику в Москву, через месяц вернется, не раньше, а дом нам в распоряжение отдала и была очень рада гостям. Мило, правда?

Онегин кивнул и снова уточнил:

– А Татьяна?

– Что Татьяна? – удивилась Ольга.

– Какие привычки в столице появились у Татьяны?

– Она гуляет. Все время. В музеи какие-то ходит и памятники смотрит. Странно, правда? Что в этом интересного? Читает книги по истории. Там столько дат, ужас! С Анной Ватель подружились. Та в карты Таро верит, у нее даже гадалка есть своя собственная. Татьяна говорит, что не верит, но они все время это обсуждают. А что ей нагадали, она мне не призналась. Вот! Еще скрытная она здесь стала. Молчит. Ну и с князем. Он часто ее приглашает то на прогулку, то на пикник. Это когда еду в корзинке приносят и на природе расстилают одеяло. Говорят, летом было модно. А сейчас стало холодно и снег уже идет. Так они с князем в оранжерею ездят. Князь даже велел что-то там специальное для Тани посадить, – милым и наивным тоном вещала Ольга. – Вот и сегодня она, скорее всего, в оранжерею поехала.

– Он уже сделал Татьяне предложение? – неожиданно для себя спросил Онегин.

Оленька помотала головой.

– Нет пока. Но мы с мамой думаем, что предложение не заставит себя ждать. Мне Ди, Диана Дивеева, рассказала, что никогда не видела князя таким влюбленным и романтичным. Он красиво ухаживает за Танюшей. Ей каждую среду и субботу присылают букет от «Императорских букетов». Это князь так повелел.

Онегин на нервах съел три булочки и, грустно пожевав нижнюю губу, подумал, что не ожидал. Ничего из того, что происходило, он не ожидал. Теперь даже не представлял, как на это реагировать.

Евгения настолько поглотили собственные думы, что он не заметил, как раздался дверной звонок, зашла горничная и в гостиной, где они с Оленькой поедали булочки с кофе, появился Ленский.

Онегин растерялся и поднял на друга удивленный и смущенный взор. Ленский, уже бросившийся приветствовать друга и жать ему руку, внезапно остановился. Внимательно осмотрел свою возлюбленную, потом друга. Почему они так смущены, будто он застал их за чем-то предосудительным?

На Ольге было простое светло-зеленое платье, отделанное кружевами по вырезу. «Не слишком ли открытое декольте для дома? – мелькнула мысль у Владимира, хотя он уже видел это платье. – Под верхней юбкой явно нет подъюбника, и очертания форм угадываются слишком откровенно».

Выражение лица Онегина явно свидетельствовало, что ему неловко и даже стыдно. За что? Что здесь происходит?

– Прасковья Парфеновна еще спит? – поинтересовался Ленский. – А ты, Онегин, отчего так рано прибыл?

– Хотел сразу выразить свое почтение всем Лариным, – просто пояснил Онегин, не заметив смятения друга. – Мне не хватало вас в деревне.

– Мама спит, Таня на прогулке, – отчиталась Оля.

– Стало быть, ты одна? – как-то странно произнес Ленский.

Оленька не поняла, что его беспокоит, пожалуй, даже не заметила.

Впрочем, Ленский тоже стремительно отогнал странные и подозрительные мысли. Дальше разговор потек легко и привычно.

Глава 30

Модест мерил шагами комнату. Все еще его крошечную, убогую комнату. Красиво и на широкую ногу жила его невеста, не он. Он по-прежнему ютился в своей арендованной комнатенке. И даже плату за нее, накопленные долги и два месяца аренды вперед оплатила Алина. Для соблюдения приличий ему следует жить у себя. Хотя какие уж тут приличия, когда она купила его с потрохами?

Алина устраивала свадьбу, шила платье, рассылала пригласительные, которые он подписал еще пустыми бланками и понятия не имел, кому она будет их отправлять. Его даже иногда ставили в известность, какой будет их свадьба.

– Я взяла в аренду особняк на Фонтанке. На полгода, – поделилась планами Алина. Однако Модест знал, что она не с ним разговаривала, а озвучивала свои замыслы. – Все украсят, я еще не решила, в каком цвете. Но в меню обязательно будут канапе и эклеры. Они такие маленькие, удобные и милые.

Андрей безразлично кивал, понимая, что невесте не нужно его согласие. Она воплощала в жизнь свою мечту. Он лишь был частью этой мечты. Молчаливой и покорной.

Временами Модеста удивляло, что при всем своем щебетании, умильном хлопанье ресницами и уменьшительно-ласкательных «Андрюшечка», «душечка», «голубчик», «пироженка» и «яишенка на завтрак», от которых его выворачивало наизнанку, Алина была по-мужски прагматична, точно знала, чего хочет, и, когда это требовалось, рассуждала строго по делу. Кроме того, она всегда понимала, за что платит.

– Помолвка пошла тебе на пользу, – сказал ему приятель Борисов, давний напарник по игре. – Ты перестал плодить долги, ночами спишь, не просиживаешь за карточным столом, даже выглядеть стал лучше.

– Моя невеста так выматывает меня за день, что к вечеру я валюсь с ног, – закатил глаза Модест. – Завтрак у одной подруги, обед у другой, вечером непременно салон с какими-нибудь музыкальными или поэтическими глупостями, – вздохнул он.

– Это вы еще не живете вместе и с тебя не требуют исполнение супружеского долга, – поддел приятель. – Хотя твоя невеста – красотка.

– Точно приятнее кредиторов.

Модеста больше всего на свете пугала долговая яма. Туда однажды угодил Бровин, тогда они еще были дружны и Андрей навещал его в тюрьме. Его очень впечатлило увиденное: грязь, унижение, страх, стонущие убогие заключенные, кровоточащие раны, жуткое зловоние и потухшие от безысходности глаза сидельцев. Нет, в жизни нет ничего хуже. Лучше смерть.

Супружеский долг? Женитьба? Все что угодно, только не долговая яма.

В их первый же день в столице Алина погасила все его долги. Отправила поверенного, и тот все уладил. Важный и высокомерный банковский служащий показал ему стопку документов, удостоверяющую, что госпожой Вороновой оплачены все его обязательства. Долговые выкуплены. Даже Брыль криво улыбнулся и отступил куда-то в воспоминания. Вроде бы даже пожелал счастливого супружества.

По сути, теперь Модест превратился в должника Алины. Она постаралась, и рыбка с крючка не соскочит. Впрочем, он и не думал сопротивляться. У него попросту не имелось такой возможности. Едва он изъявлял несогласие или собственную волю, невеста щурилась и капризно предлагала:

– Думаю, в выходные надо навестить Веру Александровну.

Две невыносимые грымзы обложили его со всех сторон. Он не знал, каким образом они это провернули, но с Модестом больше никто не садился играть. У него руки тряслись и чесались от желания схватить карты, но едва Андрей подходил к столу, игроки молниеносно сворачивались.

Две стервозные бабы испортили Модесту жизнь под видом, будто спасают его. Он хотел их убить, желательно перед этим долго помучив. Впрочем, это было невыгодно. По брачному договору, Андрей не являлся наследником будущей жены. Так что если он хотел финансового благополучия, то долгие лета Алины были в его интересах.

Наверное, жизнь Модеста становилась не такой уж плохой. Его ждали достаток, полная беззаботность, все удовольствия, которые можно купить за деньги, и весьма симпатичная женщина в придачу. Да, его выводили из себя все эти бесконечные целования пальчиков, требования комплиментов и нежностей, принуждение угождать ей и ее подругам, но Алина не была ни злой, ни сварливой, не унижала его в открытую, даже наоборот, изображала пылкую любовь. Что до сплетен, так его и раньше не шибко уважали, а теперь он разбогател и мог посылать всех к чертовой бабушке.

И лишь одна мысль не давала ему покоя: Онегин выпутался из всех передряг и умудрился остаться при этом чистеньким. Барон еще должником себя считает и испытывает чувство вины, что не отдал дочь за спорщика.

– Ну почему таким, как Онегин, все достается задаром? Почему так везет?

Желание испортить ему жизнь не утихало. Уязвленное самолюбие мешало получать удовольствие от изменившегося положения. Модесту мерещилось, будто Онегин надоумил Алину обратить на него внимание. Сам-то Онегин не захотел жениться на этом цербере в юбке, а ведь они были любовниками, это все знают. Онегин подставил его. Это наверняка.

Андрей так пристально наблюдал за своим врагом, что не смог не заметить, какими безумными глазами тот смотрит на Татьяну. Уж не влюбился ли он в Ларину? Тогда все становилось понятно. Модест мгновенно догадался, что светский франт испугался конкуренции. Не мог позволить, чтобы Татьяна вышла замуж за Модеста. Не мог позволить, чтобы Андрей обскакал его и увел возлюбленную. Все из-за Татьяны. Кто бы мог подумать! Злость сверлила Модеста и толкала к мести.

– Князь влюблен в Татьяну, этого только слепой не видит, – однажды обронила его будущая жена и беззаботно продолжила: – Хорошая партия. Повезло девчонке. Взрослый, серьезный и обеспеченный мужчина, притом влюблен как мальчишка.

И тут Модеста осенила мысль. Лучшая его идея. Он придумал, как отомстить. Как устроить так, что Онегина будет ненавидеть светлейший князь и весь свет вдобавок. Такая неприязнь, а если повезет, то и месть, кому угодно боком выйдет, не только Онегину.

Если он испачкает в грязи имя возлюбленной князя, оскандалит Татьяну Ларину, спустит ли Вяземский такое с рук? Маловероятно. Как будет житься Евгению с таким врагом, как светлейший? Несладко. А то, может, и сошлют куда.

План созрел в его голове быстро, оставались мелочи и детали.

«А все-таки насколько проще и приятнее жить, когда у тебя есть деньги», – подумал Модест и на мгновение почувствовал себя всемогущим. На лице засияла довольная улыбка, как у кота перед миской сметаны.

Глава 31

– Какая-то высшая сила непременно есть, – рассуждала Татьяна, серьезно нахмурив лоб и устремив взгляд вдаль. – Но не такая, как написано в церковном писании, не подвластная вере человека, а настоящая, всемогущая.

– Вы сомневаетесь в Боге? – В глазах светлейшего князя царило лукавство. – Не бойтесь, я не расскажу об этом вашей маменьке.

Они сидели на траве в императорской оранжерее. Камердинер светлейшего князя расстелил им покрывало, положил подушки и корзинку с едой, к которой пока никто не притронулся. Вяземский и Татьяна были заняты разговором. С утра они оказались первыми гостями заполненной зеленью и диковинными цветами залы и по стечению обстоятельств, которые тоже обеспечил камердинер, оставались в уединении. За окнами набирало сил петербургское ненастье, а для них благоухали цветы и зеленела трава.

– Разве этот мир мог быть сотворен без участия кого-то великого и всемогущего? Кого-то, кому все подвластно? Только посмотрите, как все складно устроено! Каждая травинка, деревья, птички и животные, – завороженно перечислила она. – Ни одного лишнего существа, ни одной ненужной вещи. Все гармонично, все на своем месте.

– Бог? – улыбаясь, поинтересовался князь. – Не это ли рука Господа?

Татьяна смущенно и неуверенно покачала головой, опустила взгляд, но все равно позволила себе не согласиться:

– Нет. То есть даже если это Бог, то не тот, о котором говорят в церкви. – Татьяна посмотрела на князя широко распахнутыми глазами, страстно желая, чтобы он понял, о чем она говорит. – В церкви говорят о соблюдении тысячи законов, о разделении на греховное и праведное. Если бы мир создавали по наущению церкви, отчего он сразу не такой, как хотят батюшки?

Князь любовался ее сосредоточенным лицом, умными глазами и спокойными, неторопливыми жестами. А с какой серьезностью она рассуждала! И нравилась ему все сильнее и сильнее. Он ловил себя на том, что все чаще желает видеть Татьяну. Постоянно видеть рядом. Слушать ее сдержанные суждения, знать, что она думает.

Он, серьезный человек, государственный муж, придумывал интересные свидания, совершал романтические поступки, играл в какие-то совсем ненужные игры. Цветы, конфеты, прогулки, эта кукла на виду у всего света. Он ломал голову, что бы для Татьяны придумать еще. Зачем это все?

Князь встретил барышню под стать себе. Татьяна будто бы скроена под него. Скромная, рассудительная, серьезная, словно взрослый, умудренный опытом человек, при этом она была хорошенькой молодой барышней, на которую приятно смотреть. Князь все понимал про себя и нее, все осознавал. И чего тогда тянуть? Он ведь уже принял решение.

– Татьяна, я хотел поговорить с вами о важных вещах. Очень надеюсь, что важных не только для меня, – медленно и аккуратно начал князь. – Мой возраст и положение диктуют обсудить данную тему с вашей матерью, но я безмерно вас уважаю, считаю мудрой и здравомыслящей девушкой, поэтому уверен, что подобные вопросы вы имеете право и должны решать самостоятельно.

Вяземский видел, что Татьяна слушает его внимательно и заинтересованно, но внезапно у него мелькнула мысль, что она не понимает и даже не догадывается, о чем он ведет беседу. Возможно, она и не замечает романтических ухаживаний с его стороны и не считает его отношение любовной привязанностью. Сердце неприятно пропустило удар, потом еще один. Дружба. То, что так ценно, и то, чего он меньше всего хотел бы от Татьяны. Дмитрий Николаевич прогнал от себя эти мысли и продолжил уже начатый разговор:

– Наверное, вы уже догадались, что я испытываю к вам нежную привязанность. Мы много времени проводим вместе, и у меня имелась возможность убедиться, что вы – именно та женщина, которую я хочу видеть рядом с собой в качестве спутницы жизни. Мы с вами смотрим на реальность одинаковым образом. Я вижу в этом крепкую основу для отношений.

На лице Татьяны мелькнула тень. По всей видимости, к ней приходило понимание того, что сейчас произойдет. Эта тень не понравилась Вяземскому. Похоже, он все-таки ошибся в отношении Татьяны к нему. Однако останавливать начатое уже было поздно, и князь озвучил ту самую важную фразу:

– Я предлагаю вам руку и сердце. Предлагаю вам стать моей женой.

Дмитрий Николаевич молчал, стараясь осознать, что произнес, достаточно ли внятно это прозвучало и что можно сказать дальше, если барышня молчит.

А Татьяна молчала. Лицо резко побледнело, казалось, она не дышит. Она сидела, опустив глаза, и вся как будто сжалась в комок.

– Понимаю, что смутил вас и поверг в растерянность. Понимаю, что именно по этой причине предложение руки и сердца делают родителям. Чтобы не смущать юное, невинное сердце. Но в мои намерения входит узнать именно ваше мнение… И без вашего согласия я не предприму разговора с Прасковьей Парфеновной.

Татьяна не шевелилась и не поднимала взор. Князь не знал, что и думать на ее молчание. Одно он понимал точно: это не радость и не предвкушение счастливого исполнения мечты.

– Я достаточно долго тянул с женитьбой, уже не в том возрасте, чтобы быть подверженным юношеской романтике. Мне нужна серьезная супруга, способная занять достойное место рядом со мной как с государственным мужем. Но в первую очередь я хочу видеть рядом с собой человека близкого, понимающего, который мной дорожит. Женщину, с которой меня связывают настоящие чувства, любовь. Я бы ни за что не хотел вас неволить. Насильно пытаться занять место в вашем сердце. Поэтому мне нужен ваш ответ. Любите ли вы меня и станете ли моей женой?

Наконец Татьяна вздохнула и посмотрела на него.

– Вы стали для меня самым близким человеком. Вы слушаете меня, понимаете, никогда не смеетесь над глупостью моих суждений, не призываете к порядку или благообразию. Принимаете такой, какая я есть. А между тем даже в родной семье я не нахожу понимания. Часто чувствую себя чужой и таю свои мысли от всех. С вами же я беседую без оглядки, ничего не боюсь и не стесняюсь, – слова давались Татьяне тяжело, но она улыбнулась. – Я и не представляла, что подобное случается. Для меня нет человека важнее и ценнее вас. – Она замолчала и снова вздохнула. – Ваше предложение – самая большая честь, которую только можно представить. Я и мечтать не смела, что столь благородный, щедрый и добрый мужчина проявит ко мне интерес настолько, что сделает предложение. Вряд ли можно осчастливить девушку более того. – Татьяна снова помолчала, тиская в руках платочек. – Однако я солгала бы, если бы сказала, что люблю. Любовь – это совсем иное. Нам не дано вызывать любовь в собственном сердце по желанию, она либо послана нам, либо нет. Такой любви к вам у меня в сердце нет. Но есть чувства более глубокие, важные и ценные, которые мы в состоянии осознавать и подчинять себе. Дружба, уважение, преданность и благодарность – вот что я испытываю к вам в полной мере. Ваша светлость, я не посмею отказать вам. Если после всех моих слов вы еще хотите видеть меня своей женой, я ею стану. Верной, преданной – и приложу все усилия, чтобы не разочаровать вас.

Князь смотрел на маленькую смелую девочку, на лице которой застыла решимость. Малодушные мысли, проносившиеся в голове, удивили его самого.

«Могла бы соврать, – подумал он, а после исправился, попеняв себе: – Ты хотел правду, ты ее получил. И что теперь будешь с ней делать?»

В его сердце закипали обида и злость. Дмитрий Николаевич вдруг почувствовал себя простым смертным, который подвластен всем самым обычным страстям. Годами он считал себя чуждым мелким человеческим чувствам, ставил себя выше других, пребывал в уверенности, что уж его-то ничего подобного не коснется, его обойдет стороной. У него род, титул, положение, он выше всего этого.

И вот его, умного, серьезного и выдающегося, отвергла женщина. Даже не женщина, девчонка. По простой и банальной причине: она его не любит.

Даже не так. Она принимала его дружбу, уважение, положение и место в обществе – все, что Дмитрий Николаевич важным считал и сам. Она готова была соответствовать ему и быть благодарной. Что может быть лучше благодарной жены? Но ее сердце, простое человеческое сердце ему принадлежать не будет. Мелкие и презираемые им чувства, которых сейчас он так жаждал, она ему подарить не могла. Женское сердце не состоит на государевой службе.

Тем временем с ее признанием теперь требовалось что-то делать, а на Дмитрия Николаевича напали тоска и безысходность.

Он смотрел на Татьяну и думал, что она понятия не имеет, о чем он рассуждает. Пауза затягивалась. И пусть Татьяна сидела спокойно, даже умиротворенно, и ничего не ждала, молчание делалось неловким. Она ответила честно, как князь и хотел. За что же тогда злится на нее? Презрения и злости достоин только он сам.

– Вы любите другого? – догадался Дмитрий Николаевич.

Татьяна медленно и все так же спокойно кивнула.

– Люблю, хотя мои чувства и безответны. Любовь сама по себе – это дар. Любить – великое счастье.

Татьяна резко преобразилась. Глаза сделались ясными и яркими. В них плескались нежность и восторг. Вот только они предназначались не ему. А князю хотелось, чтобы на него она смотрела такими глазами. Он хотел, чтобы Татьяна его любила.

Светлейший князь Вяземский Дмитрий Николаевич медленно кивнул и легонько похлопал Татьяну по руке, потом поднял ее руку к своим губам и долго и нежно целовал ее пальцы.

– Я благодарен вам за честность. За дружбу и за объяснения. – Он помолчал, подбирая слова. Татьяна слушала его внимательно и с почтением. – Мои намерения не изменятся. Я желаю видеть вас своей супругой, но я хотел бы, чтобы вы меня полюбили. К этому разговору мы еще вернемся. А пока будет лучше, чтобы все оставалось как было прежде, если вы согласны.

Татьяна лишь кивнула.

Глава 32

– Там девка пришла, – сообщил Егор, помявшись на пороге.

В последнее время его хозяин, Андрей Модест, постоянно пребывал в дурном расположении духа, и денщик старался попадать в его поле зрения только по необходимости.

В прошлый раз ему прилетело стаканом, потому что Модесту не угодил черствый пирог. А какой он должен быть, если куплен четыре дня как, а трапезничать изволили лишь вчера? Так и до кочерги дело дойдет. А кто хочет кочергой по башке? Никто не хочет. Вот Егор и предпочитал не хотеть от порога, подальше от горячей руки.

– Какая еще девка?

Модест не ждал гостей. Никогда. Друзья его не навещали, женщины тем более. Алину в этот квартал тортом не заманишь. Она предпочитала назначать, куда явиться ему.

– Приличная. Не из таких. Не из уличных. Нормальная девка. На служанку похожа или даже на горничную, – пояснил Егор. – Чистенькая, лицом кругленькая, говорит правильно. Сверток принесла, но мне не отдает. Говорит, лично. – Он почесал лохматую голову и добавил: – Денег, поди, надо.

«Черт, горничная!» – вспомнил Модест и раздраженно зыркнул на слугу.

– Зови, тупая твоя башка. Если приличная, чего во флигеле держишь?

– Так она странная. На башке платок так чудно повязан, будто лицо прячет… – оправдания Егора стихли в коридоре, он кинулся исполнять приказ.

Девица и правда оказалась странной: воротник пальтишка поднят высоко, прикрывая щеки, сверху платок повязан на лоб, до самых глаз и на плечи. Явно не желала быть узнанной. И Модест узнал ее не сразу.

– Принесла? – спросил он, едва она закрыла за собой дверь.

– Угу, – кивнула она, осматривая комнату. Презрение и разочарование слишком откровенно нарисовались на ее лице, чтобы Андрей не заметил.

Когда барин договаривался с ней о поручении, он выглядел прилично. Знатный и хорошо одетый. Не просто дворянин, а деловой франт. А жил-то, вон, в конурке. Один диван да стол, не шибко чисто, да еще и темно. Но барин был тот же самый, и она протянула сверток.

– Не старое какое? Точно ее?

– Какое старое? Нет у них старого ничего. Все новое, красивое, в магазине мадам Цихлер куплено.

– Хорошо.

– Носила его барышня достаточно. На прогулку они часто ходят. Все видели. Все как вы сказали.

– Ладно. – Модест отсчитал ей сумму, на которую они договаривались. – Через два дня приходи. Обратно заберешь.

Девушка кивнула, довольно отметив, что, несмотря на замызганную комнату и какие-то странности с этим барином, денег он отсчитал прилично. Как обещал.

Она покинула комнату. Модест слышал, как она глухо взвизгнула где-то в глубине дома, должно быть, от не самого почтительного знака внимания Егора.

Андрей посмотрел на сверток, который лежал на стуле. И в его взгляде на обвязанную бумагой тряпку было с избытком злости, которая никак не унималась, унижения и надежды, что месть наконец-то свершится и все мучившие его страсти отпустят. От этого взгляда сверток мог бы вспыхнуть. Но он спокойно лежал на стуле.

Девица выбежала на мокрые серые улицы. Окинула взором дом, будто запоминая, куда ей надлежит прийти еще раз, через несколько дней. Два дня – недолго. Пока можно барышне и другое пальто подсунуть, тем более дождь зарядил, похоже, основательно. Темная одежда больше подходит. А про это сказать, что чистят долго. Барышня не побьет и даже не накричит. Барышня хорошая, спокойная и добрая.

Барышня хорошая, а она вон как поступила. Отдала ее пальто постороннему человеку. Мужчине. А что он с ним будет делать? Ничего такого и не сделает, если возвращать собрался.

Не иначе, ворожить станет. Говорят, за Трехчастным мостом пророчица живет, не только будущее предсказывает, а заговаривает на любовь или на деньги. Для этого вещь человека нужна. Вот этот барин, наверное, в барышню влюбился и хочет приворожить. Нехорошо это – силой заставлять человека любить. Зря она позарилась на оплату.

Девушка покусала губы от досады и шмыгнула носом. Да кто ей эта барышня? Она даже не у нее служит! А тут целых сто рублей. И батюшка в церкви учил, что нельзя в такое верить, в колдовство. Грех это. Надо молиться усердно, и никакие черти тебя не приберут. Так что ничего-то страшного она не сделала. Глупости это все. Только надо листья платана купить в лавке, перед тем как за пальто пойдет. Они от колдовства хранят.

Сто рублей грели карман. Угрызения совести таяли быстрее, чем снег в луже.

Глава 33

Сильве, она же Сашка Дыбенко, не везло от рождения. Она не родилась ни в знатной семье, ни в богатой, ни красавицей, ни счастливицей. Зубы кривые, глаза маленькие, мать служанка в дешевом трактире, отца она и вовсе не видела. Вот только грудь хороша. Больше никаких подарков судьба не подкинула. Сильва ее и выставляла. Когда в декольте поглубже она проходила поближе, то у мужиков отключался мозг. С такими достоинствами, казалось бы, одна дорога, но Сильва выбрала театр.

Правильно нанесенный грим перерисует многие недостатки, а нехватка ткани на груди и вовсе сделает из тебя красавицу. Однако долго ее фурор не продлился – режиссер нашел с такими же выдающимися округлостями, но посмазливее. В служанки она не хотела, грязь убирать даже за господами противно, а потому так и осталась в театре на мелких ролях. Без успеха, зато не шибко голодно.

Когда странный господин, которого привели Думка и Килька, осмотрел ее внимательно и отыскал в ней неизвестные ей достоинства – подходящий рост и цвет волос, она удивилась. Когда он сказал, что нанимает на хорошую роль, она даже про настоящий театр подумала. Но нет, речь шла не о театре. Впрочем, обещанная оплата компенсировала разбитые иллюзии.

Ничего особенного в роли не было. Ей все подробно объяснили. Там играть-то ничего не надо. Так, постоять рядом. Молодого человека ей показали два раза. Сильва его и близко поглядела, не ошибется. В кабинеты мадам Боден она и раньше ходила, у нее там бывшая подруга по сцене работает старшей горничной.

Ну если только с Думкой и Килькой делиться придется, так она много не даст. Они все равно не знают, сколько барин отвалить обещал.

К представлению Сильва готовилась тщательно. Хорошенько помылась с розовым мылом, белье чистое надела и платье простое, неяркое, ну и пальто, которое ей барин принес. Никаких каблуков, простые ботинки, чтобы одного роста быть с барышней, которую она играла.

Кабинеты мадам Боден имели хорошую славу. Туда только знатные господа ходили и любовниц, соответственно, не из простых приводили. Своих барышень мадам Боден не держала, она приличное заведение имела, только комнаты сдавала, красивые, чистые и дорого обставленные. Сильве подруга показывала, тайком, когда горничной работать звала. Там внутри все было не просто богато и дорого.

Саша-то всякое видела. Однажды они постановку давали у какого-то графа и у них гримерка оказалась вся в золоте, с хрустальными светильниками и зеркалами в полстены. Он даже слуг отрядил на помощь актерам, чаем поить велел и кормить.

У мадам Боден было очень необычно. Темно, светильники едва светили, все портьерами бархатными завешано и в зеркалах словно тени скользили, до того все таинственно. На полу лежали мягкие ковры, на стенах висели картины с обнаженными девушками.

На входе портье стоял и сразу дверь открывал, чтобы на улице господа не задерживались и на глаза случайно кому-нибудь любопытному не попались. Еще в карты там играли. Тоже знатные господа да молодые дворяне. Но эти вываливались гурьбой, им до секретности никакого дела не было.

Внутрь Сильва попала без препятствий. Не то выглядела по-настоящему, словно молодая барышня, которая пришла на свидание, одета-то была хорошо, говорить много не говорила, лицо капором прикрыла, делала вид, будто не хочет быть узнанной. А может, нравы у них такие были свободные.

Швейцар ее пропустил сразу и Катюшу позвал. Сильва старалась вести себя уверенно. Выпрямилась и двигалась медленно и степенно. Дворянки-то не жались по углам, не суетились.

На первом этаже располагалось маленькое кафе, где подавали только напитки да пирожные. Сильва купила шоколадное и эклеры. Для себя и для подруги. Ей барин и денег дал на расходы, если понадобится. Сашка не без удовольствия заметила, что Катюша разглядывает ее и явно завидует. Она с подругой завела беседу, будто просто так навестила, мимо проходила, а сама по сторонам зыркала, чтобы нужного молодого человека не пропустить.

Все удачно получилось, хотя она уже не знала, что еще Катюше поведать, а потому принялась сочинять. Успела рассказать, что тайно с дворянином встречается и он даже ее любит, и тут как раз молодой человек появился в компании какого-то приятеля.

Они выпили кофе за столиком, а когда собрались покинуть заведение, Саша сначала испугалась, что вдвоем пойдут. Ей велели только одного сопроводить. Но потом второй, ей не нужный, снова ушел куда-то наверх. А ее молодой человек направился к выходу. Саша стремительно чмокнула в щеку Катюшу и побежала прочь, на выходе налетела на молодого человека и рассыпалась в извинениях, пряча лицо.

– Вам чем-то помочь? – предложил он, и это стало большой удачей.

– Буду вам очень признательна, если вы посадите меня в экипаж, – пролепетала Сильва голосом наивной дурочки дворянки. – Не думала, что окажусь в столь неловкой ситуации.

– Ничего страшного. К утру все пройдет. – В его голосе проскользнула грусть. – Любовные дела – вещь тонкая, часто видится непоправимой, но поверьте, будет новый день и все покажется не таким пасмурным, как накануне. Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

Молодой человек предложил ей руку, и Сильва оперлась на нее. Из комнат мадам Боден они вышли, будто старые знакомые.

– У вас что-то случилось? Кто-то ранил вас в самое сердце? – поинтересовалась она, стараясь увлечь его беседой и задержать подольше.

На улице уже вечерело, собирался дождь, они стояли под самым фонарем, а экипаж все никак не подъезжал. Обычно в этом месте в ожидании стояло сразу несколько возчиков, но недавно из комнат вышла большая и шумная компания. Видимо, они разобрали все коляски, чем подарили Сильве еще несколько минут на улице с незнакомцем.

– Вы верно подметили, кто-то кого-то ранил в самое сердце.

Сильва грустно улыбнулась. Когда поднимала голову к своему незнакомому спутнику, она обеими руками придерживала капор, чтобы лицо не было видно прохожим или случайным наблюдателям.

А таковые имелись – и совсем не случайные.

– Неужели такому статному и красивому молодому человеку кто-то смог отказать?

– Могу вернуть вам ваш комплимент, – уже веселее предложил незнакомец.

– Увы, я некрасива, и мне на это частенько указывают. – Сильва не помнила, из какой пьесы были эти слова и какая романтическая героиня произносила их с подмостков театра.

Юноша улыбнулся совсем весело. Он не слишком вглядывался в лицо незнакомки, но даже в полутьме, в свете уличного фонаря, видел, что она абсолютно права. Красавицей ее не назовешь. Но у него было грустное романтическое настроение. Говорят, если хочешь преодолеть робость в большой компании, надо найти кого-то еще более робкого и взять на себя опеку о нем. Стало быть, если поддержать того, у кого тоже разбито сердце, может, и самому сделается лучше.

А эта барышня явно находилась в более печальном положении, чем он. Покидать столь неоднозначное заведение в одиночестве, да и вообще оказаться в нем в столь юном возрасте – должно быть, кроме боли израненного сердца ее мучили смущение и стыд.

Он приподнял девицу за подбородок, заглянул в ее глаза и прошептал:

– Красота в глазах смотрящего.

Девушка вдруг поднялась на цыпочки, облокотилась на его плечи и стремительно, так что он не успел опомниться, отодвинуться или дернуться, поцеловала в щеку. Через мгновение она уже запрыгнула в подъехавший экипаж и тот умчал ее вниз по улице.

– Ух! – Молодой человек рассмеялся. Романтические приключения в его планы не входили. Впрочем, если учесть, что это был поцелуй некой таинственной незнакомки… – Нет, все равно не радует.

Настроение по-прежнему оставалось таким же пасмурным, как осеннее петербургское небо.

Через минуту он уже забыл странное происшествие, а на случайных зрителей с противоположной стороны улицы даже не взглянул.

А вот парочка, ставшая свидетелем произошедшего, событием заинтересовалась и забывать не собиралась. Разглядывали они разъехавшихся молодых людей самым тщательным образом.

– Ниночка, не может быть! Это что, Онегин? – протараторила Алина Воронова, когда улица опустела. В предвкушении чего-то неслыханного на ее щеках сразу же вспыхнул румянец. Хоть еще было рано и не по погоде, но молодая женщина уже укуталась в меха. Она в притворном смущении прикрывала воротником носик и выныривала из меха, любопытно оглядываясь по сторонам.

– Так и есть. Я хорошо рассмотрела его лицо. Отсюда прекрасно видно. Совершенно точно, это он.

Вторая дама, блондинка в аккуратной шапочке с пером и в добротном теплом пальто, выглядела не менее элегантно. Ровно до тех пор, пока не посмотришь в ее лицо. Его выражение сразу нарушало всю гармонию. Сморщенный крючковатый нос и губы, сжатые в узкую полоску. Будто ей дохлую мышь под нос сунули. Весь петербургский свет знал, что этим своим крючковатым носом она лезла во все дела. И подробности этих дел, причем часто искаженные и приукрашенные, становились достоянием общественности. Нинон Морозова слыла первой сплетницей столицы.

– А ты видела? Видела, кто с ним был? – Нинон театрально приложила руки к груди.

– Нет, я не верю своим глазам! Они выходили из комнат… этой Боден. Это же публичный дом.

– Ну-у-у не публичный… – протянула Нинон.

Алина не стала тыкать в подругу подозрением, что та бывала гостьей этих комнат, вместо этого драматично вздохнула:

– О, бедный Ленский!

Их причитания и всхлипы прервала подъехавшая коляска, в которую дамы стремительно забрались.

Разбрызгивая по сторонам лужи и снег, рассекая мглистый и сырой воздух Санкт-Петербурга, коляска везла их в дом к графине Вороновой.

– У меня мы выпьем чаю и поговорим обо всем как следует. – Алина приложила холодные пальцы без перчаток к горящим щекам. – К тому же сейчас Анна приедет.

– Да, я так растерялась. Горячий чай будет весьма кстати.

Завтра эту новость будет обсуждать весь Петербург, но сегодня они первые посплетничают всласть.

Глава 34

Модест начинал привыкать к роскоши. Что ни говори, а дом графини был обставлен изысканно и богато. Мало кто в Петербурге мог позволить себе жить в целом доме – слишком дорого снимать, а пользование обходилось в приличный капитал.

Алина же имела весьма обширные владения. Гостиная переходила в малую гостиную, справа располагался салон, затем будуар хозяйки и маленькая оранжерея. Широкая лестница по центру вела наверх, к спальням. Все комнаты были обставлены дорогой, шикарной мебелью, на полу лежали персидские ковры, в которых ноги утопали по щиколотку, на стенах висели картины, добрая половина из которых – портреты хозяйки. Освещение было устроено самое современное – газовые светильники в хрустальных шарах. Ванная комната сияла золотом и фарфором. Модест такого никогда не видел. Алина спала на кровати из красного дерева, огромной, под балдахином, а под свой гардероб отвела целую комнату.

Он обнаружил, что в горничных и служанках у нее не имелось ни одного симпатичного личика. Даже наведывался в девичью. А когда убедился, пришел к выводу, что Алина так специально отбирала.

Он уже оставался в доме ночевать и подумывал окончательно здесь поселиться. Все равно свадьба – дело решенное. Прикидывая, как убедить в этом будущую супругу, Модест развалился в малой гостиной и пил грог. Дивный напиток, пришедший из Англии и прекрасно приготовляемый кухаркой Алины.

Когда он окончательно переедет сюда, обязательно станет пить шампанское на завтрак. Сегодня он принял ванну и ему принесли грелку. Завернувшись в шелковый халат, он мысленно отметил, что жизнь – весьма приятная штука. Все в этом доме его радовало и доставляло наслаждение, только Алина была лишней.

На этом моменте рассуждений о своей жизни у него всегда портилось настроение.

Будущая жена становилась все требовательнее и требовательнее к комплиментам, нежностям и ласкам. Эти бесконечные целования пальчиков, запястий и плечиков. Шептание на ушко ласковых эпитетов. Он просто не знал столько слов, сколько она желала слышать. Алина даже выдала ему три каких-то любовных романа для пополнения словарного запаса. Порой он с ужасом представлял, что будет после свадьбы. Она, как черная паучиха, оплетет его паутиной и заставит петь себе дифирамбы и целовать, целовать, целовать…

Алина не экономила на своем будущем муже. Ему следовало выглядеть под стать ей, как все ее вещи, дорого и элегантно. Она не экономила, она просто диктовала, что ему нужно. Выбрала ему одежду на свое усмотрение. Какую хочет Модест, она не спросила. Просто решила сама. Даже этот шелковый халат. Он хотел зеленый, а Алина купила фиолетовый.

– Он лучше оттеняет мой бордовый. И в интерьере смотрится спокойнее.

Другой бы подумал, что она ему перечит, но увы, Модест прекрасно отдавал себе отчет: Алине было просто плевать на его мнение. Она не брала его мысли в расчет.

Челядь относились к нему настороженно и, чего греха таить, презрительно. Они служили знатной и богатой госпоже, которая привела в дом плешивого кота. Она одевала этого кота, купала и ждала, что он будет в благодарность лизать ей руки. Собственно, все так и происходило.

Все договоры и брачные документы он уже подписал. В любом случае Модест ничего от нее не получит, кроме того, что Алина дает. Ему был невыгоден развод, невыгодна гибель супруги, выгодна только ее любовь, которой Модест не выносил.

Он поерзал в кресле, переложил ногу на ногу и громко крикнул любому, кто услышит:

– Еще своего варева подай!

К нему приблизились шуршание платьев и голоса Алины и ее подруги-сплетницы Нинон.

Андрей встрепенулся, приготовившись выяснить, сработал ли его план. Он облизнул губы, предвкушая, что сейчас дамы порадуют его дивными сплетнями. Наконец-то Евгений Онегин упадет в пропасть осуждения и общественного презрения. Модест почти ликовал.

Запах духов и пудры ворвался в комнату вместе с двумя женщинами.

Модест закрыл книгу, которую якобы читал, и бросился к невесте, изображая радость встречи. Обнял ее за плечи, долго и нежно смотрел в глаза, медленно досчитав до пяти, провел ладонями по плечам, взял за кисти и поцеловал сначала одну ладошку, потом другую. Алина довольно улыбнулась.

Нинон презрительно сморщила носик на милующихся жениха и невесту, но зависти к подруге скрыть не смогла.

– Ты не представляешь, что мы видели! – начала довольная, как кошка, Алина.

– О, современные нравы стали совершенно порочны, – поддержала Нинон. – Посреди улицы, не таясь… у всех на виду.

– Вы же, кажется, ходили в магазин мод? – Модест как мог изобразил удивление.

Как будто не он обмолвился три дня назад, что госпожа Бекетова, любимица императрицы и законодательница мод, которую Алина и Нинон никак не могут обставить по модным обновкам, покупает шляпки в салоне мадам Серин. В пятницу утром ее туда отвозит денщик мужа, с которым Модест играл в карты. Самые модные шляпки. Прямиком из Парижа. Стоило ли сомневаться, что Нинон и Алина отправятся за обновками в ближайший четверг, чтобы оказаться у шляпок первыми?

В салоне они не нашли ничего интересного, а вот напротив, в комнатах мадам Боден, повстречали Онегина в компании милой барышни, за честь которой непременно вступится князь Вяземский. Судя по выпученным глазам сплетниц, все прошло по плану.

– Ну хорошо, посещать такое место мужчине, даже дворянину – это еще куда ни шло. Они все падки на развлечения, – возмутилась Алина, сложив руки на груди.

– Девочка моя, там играют в карты и неплохо варят кофе. Даже самые приличные люди посещают это заведение, – заметил Модест, стремясь еще сильнее ее раззадорить.

– Не люди, Андрей, а мужчины! – поправила Нинон. – Мужчинам прилично. А женщины туда попадают в качестве любовниц этих мужчин.

Модест лишь пожал плечами.

– Из женщин там бывают только женщины легкого поведения. Порочные и опустившиеся, – подтвердила Алина.

– Индивидуалки, – выпалила Нинон, поджав губы.

Модест мог поручиться, что Нинон и сама являлась нередкой гостьей этих комнат. Во всяком случае, по молодости. Сейчас она растеряла и те скромные крохи привлекательности, которыми обладала. Кроме страха оказаться в центре каких-нибудь мерзких сплетен, других чувств у мужчин она не вызывала.

– К тому, что Евгений посещает комнаты мадам Боден, у меня никаких вопросов. Об их с Кавериным и Турбиным чудачествах в этом салоне ходит немало анекдотов, – судя по заблестевшим глазкам, Алина явно намекала на что-то неприличное.

– Когда в подобное заведение на тайные свидания бегает замужняя дама, тут главное не быть застуканной, – поддакнула Нинон, и они обе хихикнули. – Скандал, конечно, разразится, но не смертельно.

– Однако для молодой девицы это позор. Это смерть репутации. Это ничем не исправишь. Даже если Онегин женится на ней, всю жизнь свет будет тыкать, что они встречались в комнатах Боден. – Алина покачала головой. – Удивлена, что Онегин решился испортить репутацию невесте друга. Он ведь порядочный молодой человек.

– Согласна, я шокирована. Онегин с Ленским искренне и близко подружились. Казались преданными друзьями. Такого я не ожидала. Никак не могла подумать. Крутить роман с любимой друга! Соблазнить невесту! – Нинон возмущалась слишком эмоционально, явно переигрывала. Скорее, ее возбуждал резонанс, который вызовет данный инцидент в обществе.

Модест удовлетворенно покачал головой. Он поддакивал дамам и предвкушал скандал. Почти вживую видел, как от Онегина сначала отворачивается светлейший князь, потом весь свет. Позор! А потому до Андрея не сразу дошел смысл слов Нинон. Кровь отлила от лица, а разум до сих пор отказывался принимать правду.

– Милый, так ты разольешь грог. – Алина взяла стакан из его рук и поставила на стол.

– Ольга Ларина и Евгений Онегин – вот так конфуз. Немыслимо! – не могла остановиться Нинон.

– Ольга? – побелевшими губами пробормотал Модест. – Татьяна!

– Да нет же, Ольга Ларина. Мы ясно видели, – хором убеждали сплетницы.

– Да, лицо я видела мельком, его скрывал капюшон, но это ее пальто. Я точно знаю. Фиалковый голубой, отделанный белым пухом и цветами по подолу, – перечислила все особенности Нинон. – Только у Ольги на подол пришиты пушистые комочки меха. Кажется, помпоны. Да, помпоны. Она хвасталась, что это ее придумка, ей специально пришивали. Так только у нее одной.

– Да-да, – подхватила Алина. – У Ленского в стихотворении есть строчка, что-то про нежный образ в брызгах дымки. Так что это точно было ее пальто. Если бы мне шел голубой цвет, я бы непременно купила себе такое.

– Ну, дорогая, дело не в цвете. Оно для молоденьких девочек. Такое обилие вышивки по подолу! В твоем возрасте украшение должно быть более дорогим. И мех, полноценный мех, а не комочки, – не упустила возможности уколоть подругу Нинон.

У Модеста все поплыло перед глазами. У него не получилось. Он снова проиграл.

– Это не могла быть Ольга Ларина, должна была быть Татьяна.

Модеста бросало то в жар, то в холод. Лицо пылало. Все мысли перемешались в снежную кашу, как на мостовой Петербурга.

– Почему не могла? – удивилась Алина. – Мне кажется, Ольга как раз и могла. Она более поверхностная и легкомысленная. Татьяна не такая. Бука букой. Она не способна на подобные фортели.

Голоса сплетниц стихали в сознании Модеста. Голова шла кругом, и не только грог стал тому виной.

В дверях появилась третья подруга, и сплетницы принялись смаковать происшествие с новой силой.

Андрей медленно и тихо вышел из гостиной. Его распирала ярость.

Как все могло так случиться? Почему на месте Татьяны оказалась Ольга? Боже, он ведь знал, там вообще не было ни той, ни другой! Горничная просто перепутала пальто.

«Этому Онегину черт ворожит, не иначе, – с горечью подумал Модест. – Опять выкрутился».

Глава 35

Время давно перевалило за полдень, хотя на улице так и не стало светлее. Утро привело в город серую пасмурную мглу и низкие тучи. Они не желали уходить. Обычный день поздней осени в Санкт-Петербурге. Один из многих между небом и Невой. Один-единственный, который сестры Ларины запомнят как день, в который рухнула их жизнь.

– Должен быть какой-то выход. Должен быть! – лепетала Оленька, заламывая руки и едва сдерживая слезы. – Так не бывает! Должно быть как-то иначе.

Татьяна не смотрела на сестру, она уставилась в окно. На ее смертельно бледном лице залегли тени горя и печали. Покрасневшие глаза явственно говорили о проплаканной напролет ночи.

Ольга, не останавливаясь, металась по комнате. Юбка выходного платья шуршала, когда она разворачивалась, шаги глухо раздавались по паркету и становились неслышными на ковре. С утра она уже нанесла несколько неудачных визитов. Ленский ее не принял, его слуга сказал, что юного поэта нет дома. От подруг, которые завтракали у Талона, она выбежала разъяренная, опрокинув чашку кофе.

Часы отсчитывали час за часом.

Татьяна сидела недвижимая и бледная, под стать алебастровой статуе, которую хозяйка дома привезла из Италии.

– Надо что-то придумать, – пробормотала Ольга. – Это все какая-то глупость. Чья-то дурацкая шутка.

В гостиную вошла Прасковья Ларина с подносом, на котором расположились чашки и чайник, тарелка с пирожками и слойками. Горничную с едой девочки отсылали уже дважды, отказываясь от завтрака. Получалось, что обе не ели со вчерашнего вечера. Да и за ужином клюнули что-то несущественное, поскольку как раз за ужином им принесли письмо, в котором какая-то приятельница Оленьки сообщала о разгоревшемся скандале.

Это письмо и сейчас, истертое и зачитанное, скомканное и разглаженное много раз, лежало на столике. Прасковья отодвинула листок и заняла место подносом.

– Сейчас вы обе сядете и выпьете чашку чая не менее чем с двумя пирожками, – распорядилась она, строгим выразительным взглядом демонстрируя полную серьезность своих намерений впихнуть в юных барышень еду.

Впрочем, она сразу стушевалась, поняв по пустым, занятым своими мыслями лицам дочерей, что ее не просто не испугались, даже не услышали.

– Вы не можете ничего не есть! К тому же это бессмысленно, – попробовала она еще раз призвать детей к разуму. – Ваша голодовка ничем не поможет.

Татьяна задумчиво взяла с блюда булочку и отломила от нее кусочек, но до рта не донесла, досадливо закусила губу.

– Мне нужно поговорить с Владимиром, – решительно заявила Ольга. – Я все объясню. Не знаю как, но я смогу все объяснить. Он разумный человек, он должен понять.

– Он не желает тебя видеть, – напомнила сестра.

– Может, застать его на чтениях? Не осмелится же он проигнорировать меня публично, – предположила Оленька. – Он приглашен в салон госпожи Бекетовой, но это во вторник. До вторника так далеко! – Она тяжело вздохнула. – Владимир прислал мне записку, что отменяет нашу встречу у Оленевых. Записку! Он даже не хочет со мной объясниться! – Ольга повторяла это уже пятый или шестой раз, не в силах поверить, что попала в подобную ситуацию. – Я даже написала письмо Дельвигу, но он не отвечает. Предпочел показаться невежливым и промолчать, но не хочет вмешиваться в это.

– Либо, как и Ленский, считает, что ты предала будущего мужа. Поверил сплетням. – В голосе Татьяны не звучало ни упрека, ни осуждения. Она только констатировала факт.

– Он не может так считать! – Глаза Ольги наполнились слезами. – Он умный, серьезный человек. Он не может верить в сплетни!

Татьяна пожала плечами.

В поисках поддержки Оленька не сводила взгляда с сестры. Но что та могла ей предложить? Она всю ночь мучила себя мыслями, как же так получилось и что можно предпринять, чтобы все это исправить, и не нашла ни одного решения.

– Это недоразумение, и я считаю, что ты здесь самая пострадавшая сторона, – проговорила мать.

– Конечно недоразумение! Я не могла быть в тех комнатах хотя бы потому, что уж точно не пропустила бы этого сама! – вспылила Ольга. – Я пока в беспамятство не впадаю. Точно помню, где была, а где нет.

Ольга испытывала истерические приступы обиды, злости, еще целый ворох эмоций, от которых она дрожала всем телом. Ей хотелось в неистовстве кричать и топать ногами. Ей сегодня в лицо сказали, что она находилась там, где ее не было, и убеждали, что это она запамятовала или ошибается.

– А-а-а! – не выдержала Ольга, сжав кулачки.

Сегодня утром, после того как Ленский не захотел ее видеть, она пришла в ресторан Талона, где три раза в неделю завтракали барышни, которых Оленька считала подругами. Госпожа Зимина пригласила ее присесть за столик и выразила сочувствие, что ее так неудачно застали в комнатах мадам Боден.

– Варвара, а помните ли вы, что мы с вами и Татьяной в тот вечер пили чай в кофейном доме «Азалия»? – напомнила ей Ольга, сдерживая улыбку. Тогда она еще пребывала в уверенности, что это недоразумение быстро рассеется. – Вы припоминаете, во сколько мы расстались?

– Почти в шесть, – так же мило улыбаясь, отозвалась Варвара Зимина.

– А до скольки работает шляпный салон? До шести? – продолжила Ольга.

В этот раз кивнули все собравшиеся дамы.

– Стало быть, дамы, которые якобы видели меня напротив этого салона, находились там не позже шести, иначе бы он был закрыт? От кофейного дома до комнат мадам Боден не менее получаса езды. Как, по-вашему, я могла расстаться с вами около шести и в это же время оказаться у мадам Боден?

Ольга ждала удивления и осознания ошибки, бессовестности сплетен, но получила совершенно замечательный ответ:

– Должно быть, вы очень спешили на свидание к возлюбленному!

И вдобавок еще три кивка от барышень, которые сидели с ними за столом.

Оленька чуть в обморок не упала от такой глупости и до побелевших костяшек пальцев вцепилась в стол.

– Это была не я! – четко и размеренно произнесла она.

– Но вас видели. И это точно был Евгений Онегин.

– Варвара, вы лично видели меня в кофейном доме! Вы верите сплетням или собственным глазам?

– Возможно, я ошиблась, – пробормотала та, – и вы ушли намного раньше шести.

Ольга столкнулась с абсолютно невероятной, никак не преодолимой глупостью. Люди не верили себе и своим глазам, не желали замечать очевидных несостыковок, зато с возмущенными, изумленными и ошарашенными лицами повторяли услышанные сплетни, искренне им веря. Ни в какую не желали знать что-то другое.

– Анна! – Ольга обернулась к другой девушке. – В тот же день, тремя часами ранее мы встретились с вами в салоне мадам Цихлер. Мы поздоровались и перекинулись парой фраз. Вы это помните?

– Конечно, – кивнула Анна. – Я забирала свое платье. Оно сейчас на мне. – И она жестом призвала полюбоваться обновкой.

– Прекрасно. А в каком пальто я была? Вы помните? – Ольга все еще надеялась, что подруги опомнятся.

– В пальто цвета экрю, – отчиталась Анна, демонстрируя знание всех модных в этом сезоне оттенков. – В том самом, в котором пришли сюда.

– А в каком пальто я была, когда меня видели с Онегиным выходящей из комнат мадам Боден?

– Голубое с фиалками, – почти хором подтвердили все три девушки.

– Мне Дивеева сказала.

– А мне сама Нинон.

Ольга устремила на них вопрошающий взгляд, ожидая, что приятельницы сообразят сами, но те как ни в чем не бывало хлопали глазами. Тогда она подсказала очевидный вывод, которого жаждала от них.

– Могла ли я после магазина успеть доехать домой, переодеться и уже к четырем быть в кофейном доме «Азалия»? Вы, вероятно, вспомните, Варвара, что я пришла несколько раньше четырех?

Варвара кивнула и нахмурилась, будто припоминала.

– Неужели я перепутала цвета? – ахнула Анна. – Наверное. Мне так нравится ваше пальто цвета экрю, что оно мне всегда на вас мерещится, дорогая Оленька. Как бы я хотела, чтобы этот цвет был мне к лицу!

Анна легонько погладила Ольгу по руке. Она не шутила и не осуждала. Они все искренне старались ее поддержать в сложной ситуации.

У Ольги закружилась голова. Ей хотелось завыть от ярости и бессилия. Она выбежала из ресторана, опрокинув на Анну чашку с кофе. Опрокинула случайно, но до нее донеслись женские вскрики.

«Надеюсь, она обожглась!» – мстительно подумала Ольга.

Половину пути она бежала домой и слезы ручьями текли по щекам.

«Какая же все это глупость! Ложь, клевета, жестокие сплетни! Из-за этой бессмыслицы и глупости-глупости-глупости… – Ольга едва не задохнулась от ужаса, – глупости и лжи Ленский вызвал Онегина на дуэль».

Стоило вспомнить об этом, ей виделось тело Владимира на земле и кровавая лужа, медленно растекавшаяся вокруг. Перед глазами все мутнело, ноги подкашивались. Дома она долго сидела в кресле, тупо уставясь перед собой. Одетая. Не в силах подняться и раздеться. На столе валялось это проклятое письмо. В каждой его строчке Ольга видела только одно слово – дуэль.

– Задета твоя честь! – Мать то заламывала руки, то поджимала губы. Она никак не могла определиться, как относиться к происходящему. – В мое время следовало поступить следующим образом…

– Мама, какое имеет значение моя честь? – перебила Ольга. – Это вранье и домыслы. Рано или поздно правда откроется. Все поймут. Но сейчас… сейчас надо что-то сделать, чтобы остановить… – она осеклась, не в силах произнести это слово. Как будто, если она его скажет, выстрелы прогремят прямо сейчас.

– Тем более надо этому открытию помочь, – согласилась мать. – Следует попросить о покровительстве какой-нибудь важной и значимой в свете особы, которая развеет эти слухи. Публично обнародует правду.

Ольга тяжело вздохнула и бросила на мать усталый и обиженный взгляд.

– Маменька. – У Татьяны получалось быть спокойнее. – Оленька хочет сказать, что сейчас мы попали под удар сплетен, но этот скандал уладится. – Она немного помедлила и добавила: – Сам по себе или при помощи влиятельной особы. Но на это уйдут дни, возможно недели. А дуэль между Онегиным и Ленским состоится в самое ближайшее время. – Татьяне тоже с трудом давались эти слова, но она договорила: – Дуэль может унести одну или обе жизни. А тот, кто останется… жив, окажется в тюрьме, поскольку дуэли противозаконны. Нет у нас времени. Дуэль надо остановить сейчас.

Мать семейства кивнула.

– Но Оленька не должна говорить, что ее честь – это несущественная мелочь и неважна. Это самое главное для девушки.

Прасковья Ларина тоже предпочла разговаривать с Татьяной. Ее спокойствие и бесстрастность, которые в иные времена представлялись недостатками для молодой барышни, сейчас пришлись очень кстати. В Ольгу же словно бес вселился. Она металась по комнате, рыдала, злилась и даже грубила матери.

«Это ее столица так испортила, – решила Прасковья Парфеновна. – Здесь молодежь совершенно неуправляема и своевольна. Нужно поскорее уехать в деревню». Однако думать о том, что в деревню она вернется с обеими дочерьми, вновь оставшимися без мужей и даже без женихов, она не хотела. Что же делать? Ах, Ленский был таким хорошим женихом!

– Защищая вот это самое главное, Владимир и вызвал Онегина на дуэль! – всхлипнула Оленька.

– Оли там не было, так что ничья честь не пострадала. А дуэль – это… дуэль

Татьяна резко вздохнула, тоже с трудом удерживаясь, чтобы не заплакать. Вот только делу этим не помочь.

– Ну, во‑первых, – Прасковья Парфеновна опять изобразила строгость, – не произносите эти слова в моем доме. Дуэли запрещены. Это противозаконно и ужасно. Я не желаю слышать ни о чем таком. Ваш отец не участвовал ни в одной дуэли. Как только мы поженились, я тщательно за этим следила. Это недопустимо.

Девушки могли бы возразить, что до брака она не знает достоверно, участвовал ли их отец в дуэлях, а после свадьбы они все время жили в деревне, там просто не с кем стреляться, но сейчас подобный экскурс в историю не имел никакого смысла.

– А во‑вторых, дуэли случаются постоянно, – продолжила старшая Ларина. – Не все погибают. Так что надо молиться, и все обойдется.

Сестры переглянулись.

Император строжайше запретил дуэли, но они, действительно, по-прежнему случались. Тех, кто остался в живых, непременно настигало наказание – тюрьма или даже каторга, иногда ссылка. Поэтому ничего хорошего ждать не приходилось. С таким исходом молитва служила слабым утешением.

– Нужно попробовать поговорить хоть с кем-то, – решила Татьяна и вопросительно посмотрела на Ольгу. – Может, поговорить с Онегиным и попросить его отказаться от дуэли? Он ведь как никто знает, что все домыслы лживы.

– У них это вопрос чести, – тихо и печально заметила Ольга. – Никто из них не откажется от дуэли. Честь – это слово, за которое льют кровь.

– Не слово, а честь. Как же без чести? – нахмурилась мать.

Порой она не понимала, о чем говорят ее взрослые дочери. Когда они успели подрасти и почему так разительно отличаются от них в эти же годы. Она всегда слушалась старших, признавала их правоту, считала их мнение единственно верным и непоколебимым. А ее дети подвергают сомнениям все жизненные устои, сами проверяют истины, рассуждают независимо. В их глазах не все ценности такие уж ценности.

– Чем же руководствоваться в жизни, если не честью? – рассеянно пробормотала старшая Ларина.

– Разумом, – тихо отозвалась Татьяна.

– Чувствами, – добавила Ольга. – У нас есть те, кого мы любим, и те, кто любит нас. Разве не следует беречь их чувства, заботиться об их спокойствии и благополучии? – Она быстро-быстро захлопала глазами, собираясь снова заплакать. – Что будет со мной, если с Владимиром что-то случится?

Ольга представила свою участь, и слезы непрерывным потоком хлынули из ее глаз.

В гостиную ворвался Серов, ближайший друг Ленского. Он отодвинул горничную, тяжело вздохнул и, глядя прямо на Ольгу, объявил:

– Завтра в три. На Черной речке. – Это было время и место дуэли. Дополнительных слов не требовалось, но Серов продолжил, видимо посчитав, что дамам требуются подробности: – Со стороны Онегина секундант Турбин, у Владимира – ваш покорный слуга. Стреляются на пистолетах… оба пистолета Лепажа[10]. Одновременно, сойдясь на пять шагов. – Серов глотнул воздуха и добавил: – Почти в упор.

Ольга упала в обморок. Мать и горничная принялись хлопотать вокруг нее. Серов оторопело взирал на развернувшуюся сцену.

Воспользовавшись суматохой, Татьяна схватила так и лежавшее на кресле пальто сестры и выскользнула из дома. Она не могла не попытаться.

Глава 36

Как выяснилось, на улице прошел дождь со снегом. В лужах еще таяли комки из слепленных вместе ледяных хлопьев. Местами бульвар был припорошен тонким белым слоем, на котором оставались мокрые следы от сапожек. Последние перед сумерками лучи солнца пробились сквозь тучи и обманывали обещанием света и тепла.

Татьяна не чувствовала ни холода, ни ветра в лицо, наоборот, ее окатывало каким-то странным жаром. Когда они проехали Английскую набережную, она попросила возчика остановиться, изъявив желание прогуляться. Если одинокая молодая девушка, желающая пройтись вдоль реки, и вызвала у кучера подозрения, то он предпочел не обратить на это внимание.

Татьяна брела по тротуару. Нигде в Санкт-Петербурге не было такого простора, такой широты, как на набережной Невы. Словно бескрайнее поле простиралось перед ней, только не зеленое, пахнущее травой и солнцем, а серо-синее, прижатое холодом и равнодушием.

Она так и не поняла, понравилась ей столица или нет. Санкт-Петербург должен был впечатлить красотой, роскошью и величием. Он и поразил, удивил, ошеломил. Но понравился ли? Хотела ли она здесь жить?

Она свернула к Миллионной улице, потом к Летнему саду. До дома Онегина оставалось два десятка шагов. Она знала, зачем направлялась к нему. Она не знала, что ему сказать.

Если бы имелась возможность поднять на человека глаза, посмотреть внимательно-внимательно, вложив в этот взгляд все смыслы, которые хочешь передать, и человек бы понял, она бы так и сделала. Но ей придется найти слова.

Вечер на город спустился стремительно. Вот только пасмурное небо заливал серый свет, как вдруг исчезли последние солнечные лучи, а улицы погрузились во тьму. Тротуар освещали только пятна света, словно бы выпрыгивающие из окон, и мутные фонари.

Уже касаясь ручки двери, Татьяна забеспокоилась о том, что не застанет его дома. Владимир не принял Ольгу, а Евгений мог не открыть ей.

«Нет – значит нет», – решила Татьяна и дернула дверной звонок.

Она зябко куталась в Ольгино пальто, пока ждала отклика. Стало холодно. Слякоть подмерзла, под ногами появилась скользкая корка. Висевшая в воздухе морось превратилась в легкие светлые снежинки. Ей не отпирали. Она посмотрела на окна. Вот эти три окна должны быть его. Она не бывала здесь раньше, но точно знала окна. Захочет ли он ее видеть?

Наконец Евгений открыл сам. Из дома пахнуло теплом. Капюшон ее пальто упал назад, и волосы взметнулись на ветру. Только сейчас она поняла, что вышла из дома неприбранной. Волосы растрепаны, на ней домашнее платье. Она опять нарушила все правила приличия. Хотя какое это сейчас имело значение?

Перед лицом взвился вихрь снежинок и отгородил ее от Онегина. Сквозь мутную пелену на Татьяну смотрели его синие сияющие глаза, а она смотрела на него.

На мгновение мелькнула надежда, что вот сейчас они поймут друг друга по этим взглядам. Но через миг надежда рассеялась и Евгений просто сказал:

– Проходите.

Он не был приветлив, не был рад Татьяне, не расточал любезности и комплименты. Евгений не желал видеть ни ее, ни кого-то другого. Ему было все равно, что Татьяна пришла.

Ступени под ее ногами несколько раз скрипнули. Татьяна показалась себе неловкой. Она поступила глупо, явившись сюда. На что надеялась? Как посмела вмешиваться в то, что ее не касалось? Какое имела право?

Опустив голову, она вошла в гостиную, хотя, скорее, кабинет. Ходили слухи, что Евгений редко принимал у себя кого-то. Сразу стало понятно, что так и есть. Гостиная была обустроена с расчетом на одного человека.

В полутемной комнате горела пара светильников и пылал камин. На пушистом дорогом ковре, занимающем весь пол, расположились два маленьких диванчика и объемное кресло с подставкой для ног, развернутое к огню. Несколько картин с пейзажами украшали стены, в углу блестело зеркало. С секретера слетело или было сброшено несколько исписанных листов. Перочинный нож и перья покоились на столе. На кресле Татьяна заметила книгу, перевернутую обложкой вниз.

– Я отпустил прислугу, – сообщил Евгений, рассеянно глядя на нее. Он не помог Татьяне снять пальто. Она сняла сама и положила на диван, оставшись в простом платье и домашней кофте. – Чай могу приготовить только сам, придется подождать.

– Нет, не нужно, – слишком поспешно остановила Татьяна, не желая, чтобы он ушел. Она опасалась, что вся ее решимость испарится, если будет сидеть здесь одна и ждать.

Они молчали. Татьяна понимала: Евгений ждет, что скажет она. Объяснит, зачем пришла к нему. Она то опускала глаза долу, то поднимала на Евгения. Дыхание сбивалось. Она волновалась все сильнее и сильнее. Слова, которые следовало сказать, не приходили на ум. Чем дольше она молчала, тем становилось сложнее.

Евгений смотрел на нее. Просто, спокойно, не таясь, разглядывал ее лицо, волосы и фигуру. В его взгляде не сквозило ни ожидания, ни нетерпения.

– Ну что ж вы не присаживаетесь? – тихо спросил он. – Хотите поближе к огню?

Евгений жестом предложил на выбор кресло или канапе. Она присела на диванчик. Жар все еще жег ее изнутри, хотя, глядя на свои покрасневшие пальцы, Татьяна понимала, что замерзла.

Евгений смотрел на нее, словно на видение, которое явилось, потому что о нем очень много думали. А он беспрестанно думал о Татьяне. Позавчера, вчера и весь день сегодня. И вот она здесь, как будто немой ответ на его ожидание. Евгений смотрел на нее и не понимал, что теперь делать. Она молчала, и это было кстати. Он не желал, чтобы мираж рассеялся.

Евгений любовался ею. Какой удивительный у нее оттенок глаз! Татьяна вошла с холодной мокрой улицы, и радужка блестела серыми прожилками на ореховом фоне, а сейчас в ее глазах плясал огонь камина и опаловые разводы светились золотом.

Он понимал, что Татьяна пришла зачем-то, не просто так. Поставила под удар свою репутацию. Незамужняя девица в гостях у мужчины. Но он не начинал беседы. Любоваться ею Евгению хотелось больше, чем разговаривать о каких-то посторонних ненужных вещах.

Ее взгляд упал на письмо, листы которого лежали на столе и на полу.

– Вы кому-то пишете? Я отвлекла вас? – нашла в себе силы заговорить Татьяна.

– Пишу, – кивнул Евгений и так же спокойно добавил: – Вам.

– Мне? – изумленно переспросила она. Такой ответ казался немыслимым.

Евгений внезапно понял, что просто не в состоянии следовать светскому этикету, что-то изображать и делать важный вид. Придумывать для Татьяны, честной, искренней и непорочной, красивые округлые фразы представлялось оскорблением или даже святотатством.

– Да, я пишу тебе, – громко выдохнул он, переходя на «ты». – Пишу целый день. Выверяю каждую фразу, чтобы она выражала точно то, что я хочу сказать. Но у меня не получается. Два десятка попыток. На русском языке и на французском. Все одно. Видимо, я разучился писать, – он улыбнулся грустно и печально, – разучился думать.

Татьяна растерялась. Она уставилась на Евгения и хлопала глазами, не в силах взять в толк, что происходит. В нем все переменилось. Однако Татьяна не понимала, что именно. Она пришла говорить о другом. О чем? Она помотала головой. В сердце что-то зашлось. Что-то острое и глухое. То, чего она еще не понимала, а сердце уже догадалось.

– Я не понимаю… вы… ты мне пишешь… скажи, – бескровными губами попросила она. – Я же здесь. По-русски или на французском… скажи…

– А ты хочешь знать? – едва слышно прошептал Евгений.

Татьяна быстро кивнула, пока еще могла двигаться. Сердце замерло, и она не слышала его ударов. Не успевшие отогреться пальцы кололо иголками, тело онемело и не шевелилось, только губы дрожали.

– В письме, быть может, лучше? – Евгений старался звучать спокойно, но его вдруг одолел страх.

Его судьба решится здесь и сейчас. У него на глазах. Не потом, когда Татьяна наедине с собой прочитает письмо, а вот тут. Евгений увидит свой приговор в ее глазах безотлагательно.

– Нет-нет, сейчас. Скажи уже! – В ее голосе зазвенели требовательные нотки.

Она слышал себя будто со стороны, а в глазах потемнело. Казалось, если она – нет, не она, а ее сердце – немедленно не услышит то, чего ждет, оно остановится и не будет больше жить. Сознание уже покидало ее.

Евгений не моргая уставился на свои трясущиеся руки. Его знобило, словно в горячке. Он на мгновение задержал дыхание и признался:

– Я тебя люблю.

Он медленно поднял взгляд на Татьяну. Что бы сейчас ни увидел – презрение, неприязнь, злорадство, – он хотел это видеть. Любые чувства на лице любимой он желал рассмотреть подробно, до мелочей. Его словно магнитом притягивало к Татьяне, он даже слегка качнулся вперед. Больше всего на свете Евгений хотел придвинуться к ней, и если не коснуться Татьяны, то хотя бы ощутить тепло ее тела рядом. Но страх и ожидание держали его оковами, Евгений не смог пошевелиться.

Глаза Татьяны округлились, губы удивленно раскрылись. Она пыталась вдохнуть полной грудью, но получалось лишь сделать короткий глоток воздуха.

– Знаю, я недостоин тебя. Я не заслужил ничего, кроме презрения, – продолжил Евгений, приняв ее потрясение за негодование. – Я не смог разглядеть чудесного сияния в юной девочке. Ты была честна, безгрешна и совершенно открыта. Мне следовало хвататься за тебя как за соломинку, как за единственное спасение в этом мире, – пылко произнес он. – Но я был поглощен самим собой и ничего не видел вокруг. Болван. Тупоголовый болван. Больше про меня ничего не скажешь.

Татьяна немыслимым трудом вернула себе дыхание. Ее плечи подрагивали, в широко распахнутых глазах застыло изумление. Она не представляла, что сказать. Происходящее окружило ее какой-то странной оболочкой, в которой она утратила ощущение времени и застыла, словно жучок в смоле.

– Еще в деревне мне стало не хватать тебя, когда вы уехали. – Евгений покачал головой, припоминая. – Нет, раньше. Я ощутил рядом с тобой что-то волшебное, необычное, то, что никогда не чувствовал до этого. Но не понял. Не поверил себе. И осознал, только когда все потерял, – спокойным и обреченным тоном признался он. – Увидев тебя у Голицыной, я был ошарашен. Та девочка, которую я знал, исчезла без следа, как будто ее и не было никогда. Передо мной стояла светская барышня, яркая и блестящая. Столичная красавица, которая поражала своей красотой, грацией, манерами, и при этом такая другая, не похожая ни на одну из сотни стоявших рядом девиц. Только тогда до меня дошло, как я ошибся. Только тогда смог увидеть тебя настоящую. Образ бесстрашной девочки, с которой я говорил о цветке папоротника, с которой гулял в лесу, стал единым с элегантной, строгой, светской барышней, тонко чувствующей, умной и необыкновенной. Я нашел в тебе все, что давно перестал искать, поскольку не верил, что подобное совершенство возможно. Я на миг узрел свое счастье и… упустил его. Все, что я вижу в тебе, чувствую к тебе, было всегда. Но я слепец! Не замечал.

Татьяна, которая подалась навстречу к нему, отпрянула. Она вспомнила нищих бродяг, которые на нее напали, свое позорное падение в лужу, неуклюжие попытки признаться в любви, и ее лицо снова залила краска стыда.

Евгений посчитал, будто смущает ее, что Татьяна не желает огорчать его, и поэтому молчит. Не говорит, что ее сердце принадлежит другому. Даже после всего, что он ей сделал, после боли, которую причинил, она жалела и оберегала его чувства.

– Как жесток и бессердечен я был! Как я наказан. Поделом мне. – Евгений соскользнул на пол, встал перед ней на колени, накрыл ладонями лежащие на платье руки и сжал их. – Прости меня, Татьяна. За мою слепоту и жестокость, за мою глупость. И за то, что сейчас, когда ничего нельзя изменить, когда я бесповоротно все испортил и обречен жить с разбитым сердцем, не смог сдержаться и сделал тебя свидетельницей своей любви и боли. Открылся, не уберег твоего покоя.

Не выпуская ее рук из своих, Евгений уронил лицо ей в ладони.

Молния пробежала от кончиков пальцев по ее телу, жар потек горячей лавой, и лицо Татьяны вспыхнуло. Она чувствовала его губы на своих руках, длинные шелковые волосы Онегина щекотали ей запястья, дыхание обжигало. Вдруг что-то изменилось. Едва заметные лучики разошлись от ее глаз. Улыбка робко дернула щеки. Евгений не видел этих перемен, не заметил озарения, которое кралось по ее лицу.

– Я много дней уже в бреду, пишу тебе письма и сжигаю. Не нахожу слов, вижу твое привидение и разговариваю с ним. – Его слова звучали глухо. – Меня так влечет к тебе, что кажется, сейчас душа вырвется наружу и полетит навстречу. Я твердо решил не перечить судьбе, не мешать твоему счастью, исчезнуть с твоих глаз, словно недоразумение. Лишь иногда, если судьба позволит, видеть тебя украдкой, издалека… Я все решил. Я готов был обречь себя на муки, но сохранить твое счастье и спокойствие. Но ты вошла, и не знаю, как получилось… я тебя люблю. Я достоин лишь твоего презрения.

– Любишь? – тихо повторила Татьяна. – Любишь меня?

Ее голос дрожал. Она говорила и хлопала глазами растерянно, будто не понимала, что происходит.

Кивнув, Онегин оторвался от ее рук и заглянул в лицо.

– В этом есть какой-то фатализм. Ты любила меня. Я не ответил взаимностью. Теперь моя очередь любить тебя. – Он горько усмехнулся.

– Какого же ответа ты хочешь от меня? – спросила она спокойно, даже холодно. Но какой ценой ей это далось! Внутри все превратилось в лед, Татьяне не хватало воздуха, сердце глухо ухало, причиняя боль каждым ударом.

– На что я могу надеяться? – Евгений прикрыл глаза. Его лицо сделалось мертвенно-бледным. – На взгляд? На мимолетную улыбку издалека?

Стук двух сердец заглушил тиканье часов, треск огня в камине, скрежет колес по мостовой за окном. У Татьяны все плыло перед глазами, отчетливо она видела лишь синие глаза Евгения и свое отражение в них. Она скользнула вниз, к нему на пол, и прошептала:

– Я люблю тебя.

Их ослепило сияние. Весь мир исчез в зареве света. Лишь где-то слились два силуэта на персидском ковре в темной гостиной.

Руки Татьяны взлетели к нему на плечи. Евгений прижал ее к себе так сильно, что она ощутила словно впитывается в его тело. Жар его дыхания обжег щеку, губы коснулись виска и заскользили ниже. Татьяна чувствовала под своими пальцами его сильные плечи, разгоряченную кожу и волосы. Евгений целовал ее, она пьянела от счастья и вся устремлялась к нему поближе, не желая отстраняться даже на миг, отрываться, чтобы глотнуть воздуха. Татьяна хотела, чтобы он стал еще ближе. Она хотела одно дыхание на двоих, его жадные губы на своих губах, его сильные руки на своем теле.

Евгений стал всем ее миром. Татьяна стала для него воздухом. Евгений держал в объятиях любимую, целовал ее, чувствовал, как она прижимается к нему. Ее тонкая, бледная, словно фарфоровая, кожа была прохладной под его пальцами, а губы мягкими и податливыми. Его мир сжался до зрачков ее ореховых глаз. Время выписывало восьмерки, даря им несуществующие минуты. Время исчезло совсем.

Татьяна очнулась в его объятиях. Ее голова покоилась у Евгения на плече. Она слышала, как стучит его сердце, знала, что улыбка играет на его губах.

Евгений чувствовал тяжесть ее тела в своих руках. Знал, что она не бесплотный призрак. Он гладил Татьяну по волосам, перебирал тонкие теплые пальцы, легонько прикасаясь к ним губами. Она здесь. Она с ним. Он обнимает ее и целует. Он счастлив.

Татьяна водила пальчиком по его запястью, поднималась до локтя и опускалась к ладони. Она чувствовала себя счастливой и любимой.

Она подняла взгляд на окно. В щель между портьерами светил желтый фонарь. Темнота поглотила улицу. Ей следовало возвращаться домой. Впервые в жизни ее не волновало, что скажет маменька, что вообще кто-то что-то скажет или подумает.

Внезапно пасмурные тучи набежали на ее лицо, взгляд изменился. Евгений посмотрел на нее вопросительно.

– Завтра дуэль. Ты отменишь ее? Вы же не будете теперь стреляться с Владимиром?

В ее голосе звучала надежда, на губах играла улыбка. Татьяна чувствовала себя безмерно счастливой и не могла представить, что ее счастье что-то способно омрачить.

– Дуэль? Ах да, дуэль, – рассеянно подтвердил Онегин. – Не волнуйся, душа моя, я жуткий везунчик и баловень судьбы. Мне обязательно повезет. А уж теперь со мной точно ничего не случится.

– Нет-нет, – Татьяна заерзала в его объятиях и приподнялась, – дуэль не нужна. Она не должна состояться. – Татьяна схватила любимого за руки и отчаянно их затрясла. – Ни твоя смерть, ни смерть Ленского. Нет, никто из вас не должен умереть. Никто не должен угодить в тюрьму. Евгений, дуэли запрещены. Подумай! Смерть или каторга – какая разница? Я не вынесу этого. Ольга не вынесет этого.

Евгений посмотрел на нее с любовью, с нежностью, но с удивлением и недоумением. Он отрицательно покачал головой, не соглашаясь ни с чем из того, о чем она говорила.

На Татьяну нахлынули тысячи эмоций. Они, словно камни, в один миг выстроили стену между ней и любимым.

– Танюша, девочка моя, дуэль отменить нельзя. Это дело чести. Я не желаю смерти Владимиру и не собираюсь его убивать. Но он оскорбил меня. Он бросил мне вызов. Если не хочет стреляться, пусть извинится.

– Но ты же знаешь, что с тобой была другая девушка. Там, в комнатах мадам Боден. Ты же знаешь, с кем был. Не с Ольгой! – произнесла Татьяна, не веря, что Евгений ее не понимает. Она внезапно осознала, как безмерно устала. Что больше так не может.

– Не был я ни с какой девушкой! – нахмурился Евгений. Его возмутило, что Татьяна допускала мысль, будто он был с кем-то другим. Он любит ее. Как она могла такое подумать? – Я понятия не имею, кто это был. Она встречалась в комнатах с каким-то своим кавалером. Она вышла одна и попросила посадить ее в коляску. Я помог. Все.

– Но Ленский… он любит Ольгу. Он ревнует. Ему больно. Это единственная его вина.

– Он оскорбил меня своим недоверием, – перебил ее Онегин. – Он поверил сплетням, а не мне. Он прислал вызов. Даже не пришел сам.

– И из-за такого недоразумения ты готов умереть или стать убийцей? – тихо спросила Татьяна.

Она вскочила на ноги и металась по комнате, не находя себе места, не умея подобрать нужных слов, чтобы Евгений ее наконец понял. Еще мгновение назад счастье кружило ее в небесах, а теперь небо рухнуло на нее и придавило невероятной тяжестью.

– Я готов умереть или стать убийцей, как ты изволила выразиться, защищая свою честь. Я был ему другом. Я доверял ему. Он усомнился, и тем оскорбил меня, – спокойно проговорил Евгений. – Завтра состоится дуэль.

Татьяна посмотрела ему прямо в глаза. Евгений не отвел взгляд. Она не могла больше этого выносить.

– Как же ты не понимаешь! – прошептала она одними губами.

Татьяна стремительно пронеслась по комнате, схватила с дивана пальто, в котором пришла, и выбежала в ночь раньше, чем Евгений смог ее остановить.

Глава 37

На город опустилась ночь. С неба сыпал мокрый снег. Он покрыл рыхлой ледяной коркой тротуары, перила, ступени и окна домов. Облепил желтые светильники фонарей, и по земле разливались совсем тусклые, едва заметные лужи света. Татьяна не замечала тьмы вокруг, глаза ей застилали слезы горя. Голова кружилась, ноги подкашивались. Она брела по улице, шатаясь и ничего не видя перед собой. Ей казалось, она так и пройдет по тротуару, потом рухнет в реку, опустится на дно и замерзнет навсегда.

Завтра Санкт-Петербург окутает снег. На Черной речке он выпадет холодным ровным слоем. Она видела лужи крови, расползающиеся по белой земле. Она слышала:

– Он мертв.

И не имело значения, чье имя прозвучит и кто его произнесет.

– Нет! Нет! – шептала она.

Зачем все это? Как так случилось? Она ведь счастлива. Они могли быть счастливы. Зачем судьба дала ей это волшебное чувство? Этот миг. Обещание, что все возможно. Закружила ее радостью и любовью. Чтобы сразу отнять все? Чтобы боль оглушила и отняла ее жизнь совсем?

– Он мертв.

Нет. Она не переживет это.

– Танюша? Ларина?

Татьяна не узнала голос, который ее окликнул. Она не помнила, как оказалась в карете. Кто-то хлопал ее по руке и что-то говорил. До нее не доходили слова. В нее не проникало тепло. Только когда горло обожгло что-то жутко пряное, обжигающее и горькое, она закашлялась и очнулась.

– Во-от! Так уже лучше, – заметил все тот же голос, и в ее руку лег белый платок. Барон Строганов кивнул и едва заметно улыбнулся, видя, что барышня пришла в себя.

Татьяна коснулась лица и поняла, что оно залито слезами. Она вытирала щеки, но они все равно оставались мокрыми. Она плакала и плакала. Не могла прекратить.

– Что же случилось такого, что вы оказались в ночи, одна и под снежным дождем? – спокойно и доверительно поинтересовался Григорий Иванович тем тоном, которым Татьяну расспрашивал бы отец. Тоном, который не оставлял сомнений, что ее беда важна, ее выслушают, утешат, сделают все, чтобы помочь.

Всхлипывая, Татьяна заговорила:

– У Ленского и Онегина завтра дуэль… из-за сущего пустяка…

Она рассказала все как есть, ничего не скрывая и не утаивая. Возможно, вчера они едва были представлены друг другу, но сейчас у Татьяны не нашлось никого ближе и роднее. И даже если в сложившейся ситуации барон не мог помочь, ей непременно требовалось разделить с кем-нибудь свою беду.

– Ох уж эти мальчишки! – тяжело вздохнул Строганов. – Все бы им рисковать жизнью, что-то доказывать, играть в благородство там, где его и в помине нет. Личные представления о чести и достоинстве. – Он покачал головой, о чем-то думая. – В жизни надобно иметь достойные цели, вот что я вам скажу. Надобно творить благие дела, защищать родину, заботиться и беречь любимых. – На лбу барона пролегла глубокая складка, глаза сузились. История его огорчила. – Завтра, говорите?

Татьяна кивнула.

– И примирение, конечно, невозможно?

Она покачала головой.

Некоторое время они ехали молча. Татьяна перестала всхлипывать и дрожать, глаза высохли.

– Сложная ситуация, – признал барон. – Любой исход дуэли знатно испортит всем участникам жизнь.

– Кто бы из них ни погиб, кто бы ни остался жив, как мы с Ольгой будем после этого жить? С постоянным напоминанием, что ее муж стал убийцей моего любимого? Как мне любить разрушителя счастья моей сестры? – вздохнула Татьяна.

– В такие моменты я безумно радуюсь, что у меня дочь. – Он по-отечески погладил Татьяну по щеке, и та печально опустила глаза. – Я бы очень хотел помочь вам, Танюша, – барон с сожалением улыбнулся, – но не вижу, как это сделать.

– Я понимаю. Чем здесь поможешь? Нас может спасти только чудо. Только где же это чудо взять? Я очень вам благодарна. Вы выслушали меня. – Татьяна сжала его большую теплую руку в своих пальцах. – И спасибо за то, что подвезли.

Уже несколько минут экипаж стоял возле ее дома.

– Не горюйте, девочка. Господь Бог все видит. Он защитит чад своих.

Барон Строганов помог Татьяне выйти. Он еще некоторое время наблюдал, как мокрые комки снега шлепаются на крыльцо и превращаются в белое покрывало. К ночи изрядно похолодало, снег не таял. Барон велел трогать. Всю обратную дорогу Татьяна Ларина не выходила у него из головы. Ее залитое слезами лицо стояло у него пред глазами. Она плакала совсем как его Лиза. Не всхлипывала, не кусала губы, не морщила нос и лоб. Просто смотрела не моргающими, широко распахнутыми глазами и огромные слезинки одна за другой катились по щекам. Как две струи хрустального водопада.

Милая чистая девочка, наивно доверяющая людям. Ради своей Лизы он сворачивал горы. Барон и представить не мог, что она заплачет. А кто может защитить от горя Таню Ларину?

Дома Григорий Иванович поужинал в кабинете, попробовал работать, но дуэль глупых мальчишек путала его мысли. Он посидел немного в гостиной, слушая щебетание дочери о подготовке к свадьбе. Они с Анной, ее теткой и его сестрой, выбирали не то вышивку, не то украшения. Как его Лизонька мила и хороша собой! Его умница, его солнышко, его до боли любимая девочка. Ни одна туча не омрачит ее жизнь. Он не допустит.

Совсем поздним вечером, перед самым сном, взгляд барона Строганова упал на литературную газету. Он пробежал ее глазами и ухмыльнулся. Молодежь стала остра на язык. Во времена его молодости за эпиграмму в адрес императора без промедления упекали в тюрьму, могли и головы лишить. Сейчас даже ссылка в монастырь или на военную службу могла пройти мимо бунтаря. Псевдонимы, под которыми острословили поэты, никогда не оставались такой уж тайной, а тут и вовсе в открытую. «В. Ленский» – значилось в подписи к обличающему стишку. Барон снова вспомнил про злосчастную дуэль и про горькие слезы одной юной барышни.

– Ты меня не слушаешь, – попеняла ему сестра, заметив, что Григорий пребывает в задумчивости.

– Мои мысли занимают дела. Прости, душенька моя, – попытался оправдаться он, на что Анна лишь покачала головой.

Барон Григорий Иванович Строганов поднялся ни свет ни заря, что, конечно, с ним случалось нередко, но не в воскресное утро. Он оделся тихо, чтобы не разбудить домочадцев, и отказался от кофе. Торопился.

По свежему тонкому слою снега экипаж отвез его к давнему приятелю по лицею Славке Сырскому, а ныне шефу особенной канцелярии Его Величества, Владиславу Федоровичу. Его даже в воскресное утро стоило искать на службе.

– Приветствую. Я не с праздным визитом, ты уж прости, что в воскресенье, – с порога начал Строганов, когда миновал все посты, проверки и преграды казенного заведения на особом положении. – Дело есть.

Глава 38

– Дорогая, ты куда-то собираешься?

Маменька выглядела словно сова, которая бодрствовала всю ночь, притомилась и собиралась лечь спать, но ей помешали, и теперь она вертела головой, таращила глаза и совершенно не понимала происходящего.

Последние события сильно повлияли на ее жизнь. Обе дочери пребывали в смятении, все планы об устройстве их судеб висели на волоске, она не успевала ни отслеживать изменения, ни реагировать на них должным образом.

– Собираюсь домой. – Татьяна не подняла головы и продолжила складывать вещи. – И вам рекомендую поступить таким же образом.

– Но у Оли свадьба через месяц… – Прасковья вдруг напрочь забыла, зачем она предприняла это утомительное путешествие в Санкт-Петербург. В голове все как-то скомкалось. – Владимир собирается снять особняк… подготовка…

– Боюсь, Олина свадьба не состоится. – В голосе Татьяны звучали ледяные ноты. – К вечеру Владимир окажется либо убийцей и узником крепости за незаконную дуэль, либо мертвецом. Свадьбы точно не будет. А вместо белого платья Ольге придется надеть траурный наряд.

– Нет, ну как же так? – захлопала глазами мать семейства. – Может, еще все обойдется? Живы останутся оба и… Так же бывает?

– Они стреляются при сближении. При таком виде дуэли – нет, не останутся. К тому же… – Татьяна тяжело вздохнула, развернулась к матери и спокойно, чуть громче, чем разговаривала обычно, сообщила: – Мама, я люблю Евгения Онегина. И если Ленский станет его убийцей, я не смогу присутствовать на свадьбе сестры.

– Как – любишь? А он сделает тебе предложение? – спросила Прасковья, понимая, что говорит что-то не то. Вся эта ситуация совершенно подорвала ее душевное спокойствие и даже здоровье. – А как же князь?

Татьяна внимательно смотрела на мать, дожидаясь, когда та сама осознает, что совершенно не о том беспокоится.

Их прервал шум и вскрики из гостиной. Мать и дочь бросились туда. Ольга плакала всю ночь, то затихала до всхлипов, то принималась рыдать в голос, написала шесть писем Ленскому и, совершенно обессилев, с утра походила на собственную тень. По всей видимости, с ней случилась еще одна истерика.

В гостиной Серов залпом выхлебывал воду из бокала, который ему подала горничная. Бледная Ольга устремила на него отсутствующий взгляд.

– Простите, сударыни. – Серов вернул пустой стакан на поднос. – Всю дорогу бежал. Запыхался.

– Что-то случилось? – поинтересовалась Татьяна, которая единственная умудрялась сохранять спокойствие в круговороте событий, но только лишь по той причине, что уже смирилась с самым худшим исходом, который только возможен.

– Да, Ленского арестовали, – сообщил Серов. – Сегодня утром.

У Татьяны закружилась голова, ноги сделались ватными, и она медленно осела на диван.

– Скажите… а второй участник… Евгений – жив? – едва слышно пролепетала она.

– Что? При чем здесь?.. А! Нет, дуэли не будет, – улыбнулся Серов. – Дуэль не состоится. Владимира арестовали за эпиграмму в адрес государя.

– Эпиграмму? – нахмурилась Оленька, не представляя, радоваться или огорчаться. – И что теперь будет?

– Ну это зависит от многих обстоятельств. Мы составим ходатайство о его освобождении, Дельвиг обещал содействие влиятельных лиц. Думаем, на первый раз все обойдется.

– А дуэль не состоится? – Татьяна вопросительно посмотрела на Серова и прочитала на его лице утвердительный ответ. – Дуэль не состоится.

– В таких условиях это абсолютно невозможно, – кивнул он. – Онегину сообщат, я направил письмо.

Татьяна просияла. Это было настоящим чудом. Какие-то высшие силы все-таки существовали.

Она не слышала, как открывалась входная дверь, как кто-то приходил. Не сразу распечатала письмо, которое поднесла ей горничная.

Ее душа ликовала. Ленского из тюрьмы выпустят. Непременно выпустят. За эпиграмму не казнят. Возможно, на время вышлют из Санкт-Петербурга. Но это неважно. Дуэли не будет! Значит, все хорошо. Главное, что они оба останутся живы.

Она развернула конверт. Незнакомым почерком было написано всего одно предложение: «Я нашел способ сотворить для вас чудо. Г. И. С.».

От счастья закружилась голова. Высшая сила имела вполне реальное лицо. Лицо барона Строганова.

Татьяне хотелось петь и танцевать. Как же она была счастлива! Ни одному из ее близких и любимых больше не грозила опасность. Эта проклятая дуэль не состоится. Судьба Ленского, конечно, ее волновала, да и Ольга тревожилась, хоть и перестала безудержно рыдать.

– Меня не пустят к нему? – уточнила она у Татьяны, и так зная ответ.

– Нет, тебя не пустят, – подтвердила та.

– Ну вот пусть посидит! – Ольга назидательно взмахнула указательным пальцем. – Посидит и подумает, до чего могут довести бездумные поступки. Ему будет полезно.

Татьяна кивнула.

– Между прочим, я должна обидеться на то, что он не пожелал со мной разговаривать, объясняться, поверил сплетницам, а не мне… Я обиделась. А он пусть посидит и подумает.

Ольга взволнованно покусала губы и встревоженно посмотрела на сестру.

– Его же не казнят?

– Нет конечно, – поспешно заверила Татьяна.

Она не рассказала сестре о вмешательстве барона Строганова, но и сама мыслями постоянно возвращалась к аресту Ленского. Барон не мог способствовать его заключению, не убедившись, что все обойдется. Владимира посадили ненадолго. Не всерьез. А как же иначе?

Тревожные мысли не давали Татьяне покоя. Онегин говорил, что по ее лицу можно читать как по открытой книге. Все чувства, все мысли на виду. Чтобы мать и сестра ничего не заподозрили, она удалилась к себе и попробовала читать. Ничего не получалось. Смысл романа не проникал в ее сознание, занятое другими мыслями.

Почему не приходил Евгений? Про арест Ленского он знал. Понимал, что дуэли не будет. Арест считался достаточно уважительной причиной для примирения. Но почему же он не явился к ней? Не желал ее видеть?

Татьяна вызвала в памяти их вчерашний разговор. Она кричала, что дуэль и честь – это глупости. Назвала его убийцей. Неужели обидела его? А он? Евгений не обидел ее? Не подумал о том, как она умирала от страха и горя? Как она не смогла и глаз сомкнуть всю ночь, а только и представляла его мертвым?

Слезы навернулись на глаза, а по коже снова побежали мурашки. Ей хотелось крикнуть: «Я обиделась! Я для тебя неважна! Ты не услышал меня. Не захотел понять».

Однако Татьяна знала, что все это не так. Ничего такого она не чувствовала. Она хотела видеть Евгения. Просто увидеть. Живым, здоровым, улыбающимся, глядящим на нее с усмешкой и нежностью.

Время от времени она смотрела на часы. Те отсчитывали час за часом. Никаких новостей. Страх охватил ее сердце. Похоже, Онегин думает, что между ними все кончено. Татьяна убежала, и это можно расценить как нежелание его видеть.

«Он так и подумал, – решила она. – И он больше не придет. Не захочет меня видеть».

Может, написать ему письмо? Но она не представляла, что сказать.

В смятении чувств, в тревоге и страхе прошла вся ночь. Татьяна спала плохо, хоть и вымоталась за последние несколько дней. Устала и уже не понимала, что чувствует и чего хочет.

Рассвет наступил серый, слегка розоватый, будто уже уставший, как и сама Татьяна. Горничная внесла в гостиную букет розовых роз.

– Барышня, вам, – сообщила она и застыла в ожидании распоряжений.

Татьяна совсем забыла о князе. К счастью, у них не назначено встречи. Она не в состоянии сейчас выходить из дома. Оцепенение и какое-то отупение держали ее в плену. Она двигалась, даже улыбалась, но перестала испытывать хоть какие-нибудь эмоции.

От влажных благоухающих цветов веяло жизнью, которой ей сейчас так не хватало. Татьяна сама поставила цветы в вазу, чтобы прикоснуться к бутонам, ощутить под пальцами прохладу шелковых лепестков, даже оцарапаться о шипы. Боль – это жизнь. Ей нужны были эти капли жизни.

На белой, картонной карточке значилось одно слово – «прости». Татьяна мгновенно узнала почерк с обилием вензелей. Князь писал скупо, просто. Цветы принесли не от него. Она поднесла картонный квадратик к лицу. Запах любимого перебил аромат роз. Запах фиалок и мужского одеколона вливался в нее и возвращал к жизни.

Второй букет принесли к завтраку. Чайные розы и крошечная записка. Снова «прости».

Ольга вскинула бровь, ожидая объяснений. Татьяна сияла и сделала вид, будто не замечает сестры.

– Князь так романтичен! – восхитилась маменька. – До чего красиво ухаживает.

– Цветы не из «Императорского букета», – с лукавой улыбкой заметила Ольга.

Татьяна промолчала.

Еще через несколько часов доставили яркие розовые розы. А потом белые с красной окантовкой. До вечера Татьяна получила семь букетов. Аромат цветов наполнил дом, а она опьянела от счастья. Она летала, не касаясь пола, смеялась без повода, голова кружилась, перед глазами летали золотые искры.

– Что-то происходит, – решила Прасковья Парфеновна. Она не узнавала Татьяну. Ее тихая, спокойная дочь так себя не вела. Никогда. – Я уверена, что-то происходит.

– Конечно, происходит, – улыбнулась Ольга. – То, что ты видишь, то и происходит. Татьяна влюблена.

Прасковья Парфеновна подняла на младшую дочь слегка испуганный взгляд.

– Не в князя?

– Нет, – покачала головой Ольга.

Онегин объявился вечером. Он был почтителен, насмешлив, безупречно красив и слегка смущен.

– Следует подать чай, – произнесла Прасковья Парфеновна.

– Ой, мне срочно нужно… в шляпный салон. Мама, пойдем со мной, – прощебетала Ольга и стремительно обернула мать в пальто.

– До завтра не подождет? Оля, что с тобой? – попробовала сопротивляться Прасковья Парфеновна, но младшая дочь ее настойчиво тащила прочь из дома.

– Мама, пойдем. Подышим перед сном, – заявила она, натягивая на голову капюшон.

– Оля, дождь же!

Онегин и Татьяна не заметили суматохи вокруг, а после и вовсе остались одни. Они смотрели в глаза друг другу и видели свои отражения. Наверное, следовало что-то сказать. Но слова – это так мало, так несущественно, когда двоих переполняют чувства.

Онегин шагнул навстречу. Татьяна тоже сделала шаг. Он взял ее руки в свои, перевернул ладонями вверх и поднял к губам. Она почувствовала жар его дыхания, поцелуй. А потом закрыла глаза и потеряла связь с реальностью. Только ощущала сомкнувшееся вокруг кольцо объятий, крепкое тело рядом, настойчивые ласки и жаркие требовательные губы. Они закружились в водовороте прикосновений, поцелуев, ласк. Татьяна смеялась и подставляла губы, лицо, всю себя его рукам и губам.

– Ты выйдешь за меня? – прошептал он между поцелуями.

Она быстро-быстро закивала, задыхаясь от счастья и любви.

«Наверняка предложения добропорядочным барышням делают как-то иначе», – мелькнуло в голове у Татьяны, но она не желала отрываться от любимого ни на миг. Даже для того, чтобы он, как полагалось, встал на одно колено.

Нет, она не добропорядочная барышня. Она счастливая.

Глава 39

Ленский вздрогнул и проснулся. Снившийся сон мгновенно истаял, зато проступила неприглядная реальность. Темные, нависающие со всех сторон стены, высокий каменный потолок, усиливающий впечатление узости камеры. Сырость и холод, запах плесени. Жесткая койка. Одинокий голубоватый луч перед глазами. Лунный свет лился из окна, на самом верху, под потолком. Единственная светлая полоса во всей темной камере. До света хотелось дотронуться, попасть в поле его сияния, но дотуда не достать ни с койки, ни в прыжке. Он уже пробовал.

Он натянул на плечи тонкое куцее одеяло, подоткнул под себя, хоть это не слишком добавило тепла, и продолжил пялиться в потолок. В камере было не так уж и холодно, но сырость пробирала до дрожи. Где-то далеко капала вода.

Из соседней камеры доносилось поскуливание и шепот. Он не видел того узника. Наверное, какой-то сумасшедший, иначе почему он ни на миг не перестает скулить или бубнить что-то речитативом. Постоянно. Без остановки. Без сна и отдыха.

Через сколько Ленский сам превратится в такого сумасшедшего? По всей видимости, скоро. Он потерял счет времени. Очень жалел, что не начал ставить какие-нибудь зарубки на стене, когда только попал сюда. Хотя бы знал, сколько он уже здесь сидит. Тогда он не верил происходящему. Даже не понимал, за что арестовали и чем ему грозит заточение. Что будет дальше?

Его кормили иногда. Ровно столько, чтобы не умереть от голода и постоянно хотеть есть. Зато воды было вдосталь – целое ведро с плавающим на поверхности черпаком. Она не отличалась чистотой и кристальностью, но и не воняла плесенью, как вся камера.

Впрочем, не голод и сырость стали основными его мучителями. Владимира терзали одиночество и сожаления. После того как его втолкнули в эту крошечную камеру, с ним ни разу никто не заговорил. Никто ничего не объяснил.

«За эпиграмму на царя», – сухо бросил один из конвоиров, которые явились к нему домой. Ленский смутно вспомнил колкий стишок, сочиненный в редакции ради шутки. Нет, не может такого быть. Это несерьезно. Его же не могут осудить за какие-то глупые четыре строчки? И приговорить? К чему? Он перебирал в голове все известные случаи, когда кого-то из его знакомых, или их знакомых, или совершенно посторонних людей судили за преступление против государя и самодержавия. Вариантов предоставлялось на любой вкус: от штрафа или предупреждения до смертной казни или ссылки.

«Это всего лишь стишок!» – мысленно возмущался Ленский, качая головой. Владимир его даже не помнил. Он не был сторонником какого-нибудь модного политического движения, он был поэтом. Он писал о любви! Он в шутку зарифмовал оброненную кем-то в редакции фразу!

Время шло. У его двери никто не появлялся, никто его не навещал. Охранник, приносивший еду, похоже, и вовсе был нем.

Сначала Владимир декламировал стихи, громко и нараспев. Ему казалось, так он займет мысли и не сойдет с ума. Прочитал все, которые вспомнил. Даже сочинил парочку новых. Увы, возможности записать ему тоже не дали.

Обитатель соседней камеры стал громче скулить и немного подвывать. Других реакций на его декламацию не последовало. Поняв, что его никто не слышит, Ленский рисовал себе мрачные картины своей одинокой и безвестной кончины на этой серой и убогой койке. Он умрет. Тихо и незаметно.

Возможно, в литературной газете напишут некролог в несколько строк. Что можно о нем написать? Поэт? Талантлив? Вряд ли. Были невеста и друг. От этой мысли ему стало совсем печально. Костяшки пальцев начинали ныть, сердце сжималось, на глазах выступали слезы. Как бездарно он потратил жизнь! Как глупо все потерял. Любимую невесту и единственного настоящего друга. То, что казалось немыслимым, оскорбительным, невыносимым еще недавно, теперь ясно представлялось таким же невыносимым и немыслимым в своей глупости.

– Надутый индюк! – прошипел Ленский на самого себя, и его поддержали из соседней камеры, сменив скулеж на шепот.

У Владимира не укладывалось в голове, как он смог быть таким слепым, таким чудовищно глупым. Онегин и Оленька? Какая чушь! Следовало плюнуть в морду тому, кто это сказал. Что за глупость!

Он снова посмотрел на луч света под потолком. Голубой, яркий, сияющий, как глаза его Оленьки. Как остро он теперь ощущал, что она самое важное в его жизни, что Ольга верна и предана ему. Как ясно осознал, что Евгений был с ним всегда искренен, всегда честен, всегда на его стороне.

И чем же ты им отплатил? Голова раскалывалась от мыслей, каждая из которых питала сожаления и чувство вины.

– Ты готов был умереть? Ты хотел умереть на дуэли, лишь бы не выносить позор и муки ревности? – проговорил Ленский вслух. – Ну вот, ты умер. Ты заживо похоронен в этом каменном гробу. Ощутил, каково это: понимать, что больше никогда не увидишь любимой, никогда не почувствуешь поддержку друга?

Он взмахнул рукой и ударил кулаком в стену. Острая боль пронзила кисть и разлилась по всему телу. Это немного отрезвило Владимира.

– Я схожу с ума. Разговариваю сам с собой, – заключил он, разглядывая ссадину на кулаке.

В соседей камере снова заскулили.

Когда в очередной раз в замке заскрежетал ключ, Ленский не оглянулся на дверь. Миска похлебки и кусок хлеба его не интересовали. Наверное, ему действительно лучше умереть.

«Может, сократить свои мучения, – подумал Владимир, – и умереть с голоду?»

Но металлическая посуда не лязгнула об пол. Тот, кто отпер дверь, застыл на пороге. Сердце пропустило удар, потом второй. Это могло означать только одно. Его время пришло. В голове закрутился водоворот мыслей. Будет суд? Или его казнят сразу? Казнят сегодня? Сейчас?

Ленского знобило, по спине лил ледяной пот. Собрав все свое мужество в кулак, он обернулся.

Охранник кивком указал ему на выход. Ленский не сразу сумел встать на ноги. Колени не выпрямлялись. Перед глазами все плыло. Его поведут на казнь.

Он плелся перед охранником, не в силах поднять голову и посмотреть вперед. Все силы уходили на то, чтобы держаться вертикально, не осесть на пол. Когда писал эту злополучную эпиграмму, Владимир понятия не имел, что все может закончиться так. Он не думал. По правде говоря, он вообще ни о чем не думал. Ему показалось интересным зарифмовать простенький смысл. Какой там был смысл? Он даже не помнил.

Он уперся в дверь. Охранник распахнул ее перед Владимиром, подтолкнул перешагнуть через порог. Яркий свет ослепил поэта.

«Я умру при свете солнца», – отметил Ленский, и вымученная улыбка заиграла на его лице.

Тени едва проступали в его глазах, он слишком долго пребывал в темноте. Но голос он узнал сразу.

– Да уж, видок у тебя так себе.

Ленский помотал головой, рассчитывая обрести зрение, но не получилось. Скорее, воображение дорисовало к голосу облик Евгения Онегина.

– Тебя не били и не мучили, говорят, даже исправно кормили, так отчего ты выглядишь как голодная измученная псина? – Голос друга звучал насмешливо и по-доброму, без сочувствия, укора или обвинений.

Ленский хлопал глазами, не в силах оторвать взгляда от его лица. Перед ним действительно стоял Евгений Онегин, улыбался и, казалось, радовался встрече. Друг не злорадствовал, непохоже, что пришел навестить его перед казнью.

В голове Ленского все перемешалось. Почему Онегин здесь? Следовало ответить ему какой-нибудь остротой, но слов не нашлось. Владимир не представлял, как себя вести. Он только осознавал, что очень рад видеть друга. Даже если в последний раз в жизни. Даже если тот явился посмеяться над ним за глупость, по которой он попал сюда. Все равно, какое это счастье – видеть Евгения! Губы Ленского задрожали и никак не желали складываться в улыбку. Дыхание выходило прерывистым, глаза смотрели не моргая.

Онегин небрежно склонил голову набок и состроил задумчивую физиономию.

– Понимаю, что ты провел две недели в полном одиночестве, но это слишком мало, чтобы лишиться дара речи. Ты же поэт, говорливость и красноречие у тебя в крови.

Ленский покачал головой, сам не понимая, что этот жест означает. Он сделал пару шагов навстречу Онегину, а тот шагнул к нему. Они столкнулись плечами, и Ленский почувствовал руку друга на своей спине. Глухие рыдания наконец вырвались из его груди.

– Так глупо. Так глупо. Прости, – прошептал Владимир, схватив Онегина за плечо. – Я безмерно рад, что увидел тебя перед смертью.

– Да полно тебе, и ты меня прости, – спокойно отозвался тот. – Действительно, глупо все получилось… Почему перед смертью? – Евгений отодвинул от себя друга и вопросительно посмотрел ему прямо в глаза.

– За эпиграмму… меня казнят, – пробормотал растерянный Ленский.

– А, это! Нет, не казнят. Даже суда не будет. Тебе вынесли предупреждение. – Онегин, как всегда, немного растягивал слова и говорил пренебрежительно, словно речь шла о каких-то пустяках. – Не думаешь же ты, что мы с Дельвигом две недели оббивали пороги государственных учреждений ради того, чтобы наблюдать, как тебя повесят? Ну уж нет, мои труды дорогого стоят. Я собрал на тебя шесть ходатайств от весьма могущественных людей. – Евгений многозначительно округлил глаза. – И четыре положительные характеристики. Тебя выпускают. Я как раз за тобой приехал.

Ленский сглотнул и просиял, не в силах поверить своему счастью. Твердая рука друга поддержала его, иначе бы он упал в обморок.

На улице светило солнце, будто вечно пасмурный Петербург выдал Ленскому индульгенцию и разрешил насладиться простыми радостями: солнцем, речным простором и ветром в лицо. Владимир несколько раз вздохнул полной грудью, а потом широко развел руками, удостоверяясь, что по сторонам от него нет холодных каменных стен. Он запоминал вкус свободы, чтобы знать, чем дорожить.

– Мне надобно немедленно ехать к Ольге, – заволновался он. – Вымолить у нее прощение за то, что не поверил… о боже, даже не стал ее слушать! За то, что повел себя как полный болван! Поверил сплетницам!

– О, сплетницы переменили свое мнение. Еще две недели назад с исступлением доказывали, что я встречался с Ольгой в комнатах сомнительной репутации, а теперь с тем же исступлением утверждают, будто это была чья-то дурная шутка. Якобы над ними кто-то хотел пошутить, – засмеялся Онегин. – А Ольга? Я уверен, Ольга простит тебя. – Он насмешливо вскинул бровь и обвел друга оценивающим взглядом. – Но я бы на твоем месте сначала привел себя в порядок.

Ленский ахнул, только сейчас поняв, что выглядит просто ужасно.

– Да! – кивнул Онегин, наморщив нос.

– Я в неоплатном долгу перед тобой, – проговорил Владимир.

– Ужин в ресторане «Талон», и я не плачу за особняк, в котором состоятся обе свадьбы.

– Обе? – округлил он глаза.

– Ты много пропустил в своей тюрьме, – со смехом сообщил Онегин. – Уверен, сестры пожелают свадьбу в один день.

– Что? Сестры?

Глава 40

– На нормальной женщине жениться надобно! – ворчала старая нянька, ставя поднос с чаем и пирогами на низкий столик. – На взрослой и серьезной, а не на соплюхе с ветром в голове. Сам-то, поди, уж не мальчик.

В платке, повязанном концами вверх, в простом коричневом платье, всегда в коричневом платье, у нее и не было других, его старая, уже дряхлая настолько, что едва ходила, нянька Зинаида сгребла со стола письмо и запихнула в карман юбки. Это письмо князь Вяземский получил с утра от Татьяны Лариной.

Князь пригласил ее на прогулку. Татьяна сообщила ему, что выходит замуж. Вежливо, открыто, до того как он узнает новость от светских сплетниц.

– Чего в ентом письме сто раз читать? Чего ты там с первого раза не понял? – проворчала нянька, проследив за взглядом князя.

Однако обратно он письма не потребовал. Оно навсегда исчезло в складках коричневого платья.

– Вот и правильно, – похвалила нянька его смирение. – Чаю откушай и делами займись. Свое разбитое сердце государю императору вместо докладу не принесешь.

Дмитрий Николаевич хмыкнул. Его старая Зинаида являлась одной из тех редких людей, которых он помнил в своей жизни с самого рождения, и единственным человеком, кто разговаривал с князем в таком тоне. Она и в его детстве была прямолинейна, резка и называла вещи своими именами, сколько ни грозил Зинаиде наказанием за это его отец.

– И нечего смотреть на меня грустными глазами. Не любовь, поди, неземная. Ты взрослый мужик, зачем тебе девчонка? С молодыми девицами что? Романтика всякая нужна, гулянья, признанья, обжимания, в общем козлом вокруг скакать. А тебе когда? У тебя то совет, то визит. То посол прибыл, то министры чего предлагают. Или, думаешь, она тебя дома ждать стала бы? – Лицо няни сделалось строгим и серьезным. – Не дури! Бога благодари, что от этой обузы тебя избавил. И заодно от позора. Есть ли у тебя время, желание и силы ловить молодую жену по салонам да чужим гостиным? То-то и оно! Выбрал государеву службу, вот и неси свой крест.

Князь перевел взгляд за окно, и хоть за прозрачным стеклом лил мрачный серый дождь, который за сегодняшний день уже несколько раз переходил в снег и снова в дождь, а перед его глазами возник образ императорского дворца.

Может, нянька и права: все обернулось к лучшему. Ему порядком надоело это утомительное романтическое приключение, которое никак не складывалось, не приводило ни к браку, ни к разрыву. Хорошо, пусть не надоело, но мешало, тревожило, отнимало массу времени и сил. А ему действительно нужны светлая голова, ясный ум и спокойные нервы.

Нянька еще что-то бубнила про бесполезность молодости и про подбор подходящей невесты. Князю вспомнились слова друга, дважды разведенного генерала Салтыкова: «По всей видимости, я женат на Государственном совете, ни одна женщина не выдерживает конкуренцию с ним».

– Кабинет прогреть вели, – перебил он причитания няньки. – Мне поработать надо.

– Да уж давно все прогрели! И чай стоит на столе, как ты, ваша светлость, любишь, – всплеснула руками Зинаида. – Иди-иди, работай!

Глава 41

Бал у госпожи Бекетовой был значимым событием. Она всегда придумывала что-нибудь необычное: то оповещала дам, что одеться следует исключительно в розовые тона, и украшала зал пионами, то заполняла зал ледяными скульптурами, которые постепенно таяли и превращались в прозрачные тени, теперь вот выдумала украсить все в бордовых цветах, а дамам рекомендовала надеть светлые платья. Такой праздник призван был поражать с первого взгляда.

В назначенный день зал блистал свечами, хрусталем и зеркалами, гремела музыка, а шампанское лилось рекой. Бордовые портьеры украсили окна, гирлянды роз раскинулись по стенам и балкону с оркестром. Яркий насыщенный цвет радовал взор и согревал душу, в то время как за окном бушевала холодная мокрая пурга, с неба падал липкий снег, а сырость пронизывала до костей.

– Дорогая, тебе не кажется, что это напоминает… напоминает… – щелкнула пальцами, вспоминая слово, Мария Саврасова, отчего подвески на ее диадеме жалостливо звенели.

– Напоминает публичный дом, – поджала губы ее подруга, госпожа Далилова, и Мари вытаращила на нее глаза, как будто не имела в виду то же самое.

– Не могу утверждать уверенно, все-таки я там не бывала, – засомневалась она.

Госпожа Далилова посмотрела на нее обиженно, словно ее только что обвинили в посещении недостойного места, но заострять на этом внимание не стала.

– На последние дни перед Рождественским постом выпало такое количество свадеб, что бал Бекетовой потонул бы в других праздниках и не остался бы в воспоминаниях, так что подобное оформление, возможно, и оправданно.

– Согласна с тобой, моя дорогая, – медленно кивнула Далилова. – Как с ума посходили, все выходят замуж. Нынче никто не придерживается правил. А между тем, с помолвки и до свадьбы должно пройти не менее полугода.

Они покивали друг другу и принялись вспоминать торопливых невест.

– Лизавета Строганова. Отец нашел достойную партию. Удачный будет брак, – предсказала Далилова.

– Алина Воронова, – кивнула Мари в сторону смеющейся женщины в темно-зеленом платье, единственной, кто не внял совету хозяйки.

– Ну здесь все понятно. Ветреная вдовушка спешит к супружеским утехам, – прикрывшись веером, сообщила подруге престарелая сплетница.

– Да, муж нашелся как раз такой, как ей надо: услужливый и безропотный.

Они обе поискали глазами жениха Алины. Но за последнее время Модест так свыкся с ролью пажа у своей будущей супруги, ссутулился, потерялся, что почти не отличался от мебели в зале. Дамы с трудом обнаружили его в толпе.

– Ольга Ларина. Молодые влюблены. Юному и пылкому поэту пойдет на пользу стать семьянином.

– Князь Вяземский? – вскинула брови Мари.

– Ты думаешь, нас ждет еще одна свадьба? Его интерес к Татьяне Лариной очевиден. Да и планы тоже. – Анна закатила глаза.

– Взгляни-ка, моя дорогая. – Мари кивнула в сторону танцующих пар. – Боюсь, шансы князя тают, как снег по весне.

В центр танцевального зала как раз выходили пары. Старшую из сестер Лариных вел под руку Евгений Онегин. В светло-сером платье, украшенном россыпью мелких жемчужин, она словно плыла по воздуху. Евгений смотрел на юную барышню с такими любовью и восторгом, что, казалось, больше не видел ничего вокруг. Зазвучала музыка, и Татьяна подняла глаза на кавалера. Их как будто окружило золотое сияние, флюиды любви распространились вокруг, и гости в зале не могли оторвать от влюбленных взора – так они были красивы.

Евгений подумал, что впервые в жизни у него нет слов, чтобы поведать о своих чувствах. Как было бы хорошо так пристально и внимательно посмотреть на Татьяну, чтобы она все поняла. Поняла, как он ее любит, как будет заботиться и беречь. Как будет осторожен и нежен.

Он смотрел на нее внимательно, не отрываясь, вкладывая во взгляд все, что хотел передать. Какая она красивая. Она смысл его жизни. Лучшее, что с ним случилось.

Татьяна невероятно его притягивала. Он на миг представил их не в этом зале, а в каком-нибудь темном сказочном лесу, где пели ночные сверчки, деревья шуршали листвой и звезды сияли серебром для них одних. Евгений едва удержался, чтобы не потянуться к ней губами, вспомнив, что в огромной зале на них устремлена сотня глаз.

Татьяна улыбалась. Она чувствовала, как тает под взглядом Евгения, словно воск от огня, растекается в его руках, впитывается в кожу. Она не слышала стука своего сердца, она слышала музыку. Музыку, которая играла для Евгения.

«Как он красив!» – восхитилась Татьяна.

И в его глазах она видела восхищение. Вся нежность мира плескалась в глазах любимого, и она каждой клеточкой тела чувствовала его любовь. Она чуть придвинулась к Евгению, голова кружилась от его восхитительного запаха, от прикосновений, от ясного взгляда. Сильнее всего в эту минуту Татьяна желала оказаться наедине с ним.

– Я люблю тебя, – прошептал он одними губами.

– Люблю тебя, – отозвалась она.

Послесловие

Две недели спустя Прасковья Парфеновна Ларина приняла две коробки с бальными платьями от посыльного из магазина мадам Цихлер. Обе ее дочери восторженно принялись разворачивать бумагу и снимать ленты.

Ольга предпочла светло-голубое, расшитое кружевом и отделанное широким газовым кантом по подолу. Татьяна выбрала сливочно-желтый цвет и ее любимый жемчуг, который прятался в складках многоярусной юбки, казавшейся перевернутой чайной розой.

Две ее красавицы дочери были абсолютно разными и обладали совершенно разными вкусами, но наконец Прасковья Парфеновна могла спать спокойно. Ее девочки выходили замуж.

Вчера она дала согласие Евгению Онегину на брак с Татьяной.

– Господи, пусть они будут счастливы! – прошептала мать.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Понтировать – делать ставку против банка.

2

Бареточки – это уменьшительно-ласкательная форма слова «баретки», которое в просторечии означает закрытые туфли на шнурках или пуговицах; полуботинки.

3

Екатерина Александровна Телешева (1804–1857) – русская балерина, любимая ученица Дидло и Е. И. Колосовой, наследница обедневшего дворянского рода.

4

«Талон» – один из первых ресторанов французской кухни в Санкт-Петербурге, открытый французским поваром Пьером Талоном и просуществовавший, предположительно, с 1814 по 1825 год. В тот период «Талон» считался самым престижным рестораном города, впечатлял качеством блюд и ценами.

5

Страсбургский пирог нетленный – это изысканное блюдо французской кухни, которое представляет собой паштет из жирной гусиной печени (фуа-гра) с трюфелями. Запекается в тесте для сохранения формы. Название «нетленный» связано с тем, что блюдо предназначалось для долгого хранения, например для перевозки из Франции в Россию.

6

Подорожная – государственный документ, имевший применение на Руси и в Российской империи в XV – конце XIX века для получения казенных лошадей во время проезда через ям (позже почтовую станцию).

7

Цитата из комедии «Горе от ума» А. С. Грибоедова.

8

Стихотворение А. С. Пушкина «И. И. Пущину».

9

Собирательное женское имя, в то время используемое поэтами.

10

Пистолеты Лепажа – это дуэльные пистолеты, изготовленные французским оружейником Лепажем, считались лучшим дуэльным оружием, отличались изяществом и тщательностью отделки.

Content

Юлия Ивлиева
Евгений Онегин. Престиж и предрассудки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Послесловие

Примечания