Свет дьявола

Виктор Ерофеев

© Ерофеев В. В., 2019

© Оформление. ООО Группа компаний «РИПОЛ классик», 2019

* * *

Нарушитель границы

Чемпион мира

Вся страна тебя хочет, Макаров. Макаров дернул дверь на себя. Блять. Вы чего, охренели? Мелкий, тщедушный, с жидкими волосами, но ручищи сильные, с рыжим отливом. Ручка двери осталась в руке. Он бросил ее на пол. В проеме двери Макаров видел телекамеры, генеральские погоны, дальше женщин с цветами и рясы попов. Впереди всех стоял почтальон с повесткой. Макаров, распишись! Да пошел ты, сказал Макаров, не распишусь. Он стоял в белой майке и серых домашних штанах.

Кряхтя, Макаров пытался засунуть свой полувялый член в колючее лоно жены с морковными волосами на голове, когда раздался троекратный звонок в дверь. Макаров решил не открывать.

— Не туда суешь, возьми выше, — беспокойно проговорила жена.

В дверь забарабанили. Макаров прилег на жену и прислушивался.

— Ну, это что-то с чем-то, — объявила жена с раздвинутыми ногами.

В дверь вдруг ударили так, что закачалась люстра с висюльками.

— Пидоры, — простонал Макаров. — Не открою.

— Макаров, ты что, подлец, натворил?

Жена испуганно сжала ноги и уставилась на Макарова новыми, злыми глазами:

— Макаров! Мало того, что ты уже год не можешь меня трахнуть, так ты еще и бандит?

— Отъебись, — пожал плечами Макаров.

Группа захвата. Пусть выламывают. Кошка от страха бросалась на стены квартиры.

— Макаров, — вдруг заорала жена, скинув с себя мужа, — у нее будет разрыв сердца. Открывай! Они нас убьют!

Макаров, сунув ноги в тапки, выдвинулся к двери. Его голова стала похожа на сжатый кулак. Макарова дружно схватили за руки и вытащили на лестничную клетку. Не отвертишься! — озорно крикнул почтальон. — Подписывай! Ему сунули в руки ручку. За что? — спросил Макаров. — Что я вам сделал? — Он приставил повестку к двери, подумал и подписался: — Макаров. Генерал накинулся на него. Попы загудели. — Ты победил, Макаров! — заорал генерал, пожирая его глазами. — Всё! Ты победил. — С каких хуев я победил? — огрызнулся Макаров. — Кого? — Ты победил всех засранцев! — орал генерал. — Макаров, ты всех победил! — Телекамеры с красным глазком снимали победившего Макарова. — Я чего-то не понял, — сказал Макаров. — Макаровых много. Вы ошиблись дверью. — Ты — наш единственный Макаров, — сказал второй генерал, отстраняя первого. За ним шел третий генерал, дальше стоял полководец. — Поздравляю. Ты — наш русский чемпион мира. Вы извините, что я на «ты», — поправился генерал. — Эмоции душат. Несите цветы. — Внизу во дворе заиграл духовой оркестр. Почтальона оттеснила охрана. — Катя, — обернулся Макаров к жене, — дай свитер. — Жена принесла ему из квартиры черный свитер. На свитере была серая кошкина шерсть. Макаров надел свитер на белую майку. — Как чувствуете себя в звании чемпиона мира? — спросил курчавый телевизионщик. — Кто меня выбрал чемпионом мира? — спросил Макаров генерала. — Народ, — сказал генерал. Рядом стояла жена Макарова, Катя, с серой кошкой в руках. Попы в золотых одеяниях запели что-то торжественное. — По какой дисциплине? — спросил Макаров. — Что такое? — заюлил генерал. — По какой дисциплине я стал чемпионом мира? — Ну, сами знаете, — сконфузился генерал от неожиданного вопроса. — Макаров потер небритое лицо. — Я-то знаю, — сказал он, — а вот вы? — Генерал покраснел от того, что к нему обратился Макаров. — Ветераны вам тоже просили передать фронтовой привет, — козырнул другой генерал. — Спасибо, — сказал Макаров. — Вы не ответили на вопрос, — обратился он к смущенному генералу. Генералы укоризненно посмотрели на смущенного генерала. Полководец выдвинулся вперед. — Вы — чемпион мира на главном направлении, — сказал он. — На царском! — Макаров сжал правую руку в локте и показал полководцу бицепс. — Макаров, — зашептала жена Катя с морковными волосами. — Вернись домой. Ну их всех… Вернись домой, Макаров! — Произошло волнение. Пришли с букетами роз известные деятели культуры, которых Макаров видел по телевизору. — Батюшки! — отвалилась у Кати челюсть. — Здравствуйте, — обрадовался им Макаров. — Здравствуйте, — поклонились ему деятели культуры. — Ну, как вам новая роль? — спросил один из деятелей. — Ведь вам теперь придется объехать все страны, побывать на всех континентах. — Я хочу в Парагвай, — бледно улыбнулся Макаров, — но не люблю ездить и боюсь летать. — Вы облетите весь земной шар, — не унимался деятель культуры. — Будет, предвижу, много работы, — покашлял в кулак Макаров. — Телеграмма из Белого дома! — объявил почтальон. — Макаров принял телеграмму. — Придется засесть за английский, — сказал Макаров. — Я буквы знаю, но смысл не улавливаю. — Научитесь! — сказал почтальон. — Обязательно выучитесь. — Хотя, если честно, нам не нужны их общечеловеческие ценности. Своих хватает! — заметил деятель культуры. Все одобрительно зашумели. — Слушай, — вдруг вспомнил Макаров, негромко обращаясь к деятелю культуры. — Я — чемпион мира. Это понятно. А вот по какой дисциплине? — Вы шутите, — растерялся деятель культуры. — Я, правда, не знаю, — честно сказал Макаров. — Да вы прикалываетесь, — рассмеялся деятель культуры. — Народ вас будет любить за чувство юмора. — Макаров обвел глазами толпу. В толпе он увидел девушку с белыми каллами. — Вот вы, девушка! — сказал Макаров. — Идите сюда. — Красивая девушка подошла без стеснения. Она была намного более красивая, чем жена Макарова Катя с серой кошкой в руках. — Я кто? — спросил Макаров девушку. — Чемпион мира! — с восторгом сказала она. — По какой дисциплине? — весело спросил ее Макаров. — Сказать? — еще более весело сказала девушка. — Говори! — Вы чемпион мира по сексу! — звонко рассмеялась девушка. — Макаров задумался, переваривая новую информацию. Эта девица с безошибочным ртом была на полголовы выше Макарова. Она раскачивалась в черном платье на широко расставленных ногах. Она придавила коленом его пах. — Папа, какая у тебя вкусная конфета! — Что? — Твой член станет эталоном мужского дизайна. В Лондоне ты будешь бороться с педофилией. В основном внутри себя. — Макаров нервно сглотнул. — Ты станешь многоопытным Улиссом. — Кем? — Я выйду за тебя замуж. Ты поймешь, что здоровый секс — это только уловка. Ты будешь фотографировать меня в развратных позах. Моя пизда похожа на жирную устрицу. — Это как? — охренел Макаров. — Это клево, — заверила его будущая жена. — Ты создашь новую цивилизацию под названием «Анфас и раком». — Макаров ухмыльнулся. — Она победит во всех развитых странах. Однажды ты потеряешь доверие к людям и улетишь от мировой славы, угроз, покушений на твою жизнь в Парагвай, но самолет разобьется в джунглях, и тебя сожрут тигры. — Макаров увидел вдали морковные волосы Кати с серой кошкой в руках. — Катя, возьми меня домой, — попросил он. Девица припала Макарову к уху. — Вся Россия хочет тебя, Макаров. — Я тоже ее хочу, — не вытерпел Макаров.

Китайский массаж

В иностранном сознании Китай состоит из трех элементов: даосов, коммунистов и массажисток. Понятно, что это бредовый расклад, но сила бреда и составляет основу жизни. Джен Лан принадлежала к третьему элементу. Ей было двадцать лет. На самом же деле Восток состоит из невнятицы. Джен — всего лишь слуховой глюк. Простые вещи приходится повторять десятки раз. Восток любуется твоей беспомощностью и своей непонятливостью. Я так и не узнал ее подлинного имени. Лан — это орхидея. С даосами мне предстоял разговор послезавтра. В монастыре меня караулила пропахшая благовониями и вонью паломников мудрость, часто неотличимая от глупости московского бомжа. Две стройные девчонки в красно-коричневых униформах гостиничного фитнес-центра конфузливо расхохотались мне в лицо, как только я заикнулся о массаже. Массаж стоил 200 юаней, но в прейскуранте в графе чаевых значилась сумма: 480. Я выбрал Джен из двух предложенных мне и моему попутчику-драматургу массажисток в полутемном коридоре. Они подлетели к нам в спортивных костюмах, плавно, как бесшумные кобылицы. У одной на голове — белый крашеный хвост: оторва-красавица из японского комикса о превратностях диско-жизни. У другой — полурасплющенное лицо с рассеянными глазами, окруженное короткой стрижкой. Я испугался, что драматург первым сделает правильный выбор, и поспешно дотронулся до плеча Джен.

Чанша признан всекитайским чемпионом по массажу. Возможно, в этом южном городе слишком много воров: облезлые фасады домов сплошь зарешечены — не город, а мегатюрьма с бесчисленными вывесками на стенах: массаж, массаж, массаж. Особенности местного массажа не разглашались. На следующее утро я должен был отправиться на малую родину второго китайского элемента: в родную деревню Мао. Перед глазами уже хлюпали рисовые поля. Иногда, глядя из окна машины на людей, я ощущал себя в Казахстане, где никогда не был. Большой памятник Мао овеян тремя чудесами, о которых мне рассказала коренастая экскурсоводша: при наклонах у нее обнажалась добрая половина задницы. Три бабочки, три горлицы, три радуги обнаружились в небе в тот момент, когда с кумира спала простыня. Особенности китайского языка, отразившись в русском переводе, говорили не только об отсутствии времен, но и времени, о брутальной витальности китайских глаголов, похожих на шум водопадов, намалеванных на отвесных стенах близлежащих гор. Экскурсоводша не умокала. Грузовик, в кузове которого должны были привести гранитное чудовище, в раннее туманное утро завелся, несмотря на отсутствие двигателя. Не исключаю, что главное чудо находилось в скрытой половине задницы самой экскурсоводши, но к тому времени безмолвный образ массажистки Джен уже заслонил собой Мао с его кухонной утварью. Правда, китайские пионерки, проросшие вокруг памятника, со своими кривыми зубами так страстно хотели сфотографироваться со мной, что у меня началось затмение. Пионерок сменила стрекозиная армия: умные солдаты, окончившие политехнические институты, пришли принять присягу на верность Мао, и я подумал, что китайские коммунисты для того подкинули Мао — с его бабочками, радугами, грузовиком — в небо, превратив в бога, чтобы он не мешал им дальше жить.

Мы вошли в комнату, точь-в-точь похожую на мой гостиничный номер, только с сауной, размером в тесный шкаф. Мы встали с двух сторон двуспальной кровати и посмотрели друг на друга. У нее были натуральные темные волосы и волевые, слегка затравленные глаза мелкой жертвы неясных мне жизненных и, возможно, генетических обстоятельств. Девушка-жертва может меня и возбудить, и расстроить — это по настроению. Я улыбчиво кивнул ей в сторону горячего шкафа как вероятного предвестника массажа Чанша. Она покачала головой. Я спросил по-английски, что она хочет со мною делать. Она не поняла. Мы въехали в положение языковой клаустрофобии: лифт остановился и дальше не шел — ни вверх, ни вниз. Тогда, взяв белый вафельный халат, она распахнула его передо мной на вытянутых руках.

Массаж Чанша оказался неприятной вещью: она села мне на ноги и принялась массировать спину через халат. Короче, меня, совершенно сухого, вытирали сухим полотенцем. Я терпел, проклиная свои фантазмы. Когда она закончила терзать спину, раздался телефонный звонок. Она что-то вякнула в трубку. Меня контролируют. Не удушил ли я ее в порыве бешенства? Еще нет, но я близок к этому. Повесив трубку, она показала мне на дешевые часы, которые даже не сняла с руки. Не зная почему, я показал ей пальцем на телефон. Когда она набрала номер, я попросил владельца мужского голоса зайти в номер. Я сел в кресло, закурил. Молодой человек в белой одежде корабельного кока явился. Не хватало только белой шапки с помпоном. Он едва говорил по-английски, но, по-моему, считал себя англичанином. Я сказал, что хочу продлить время массажа. Она с удивлением уставилась на меня. Как вас зовут? — спросил я ее. Китаец перевел. Джен Лан, — ответила она. — Можете идти, — сказал я коку.

Когда мы остались одни, я лег на спину и, осторожно раздвинув халат на груди, сказал по-русски:

— Ну, Джен Лан, давай!

Она колебалась.

— Смелее, Джен Лан!

В черном спортивном костюме она по-обезьяньи вкарабкалась на меня и принялась массировать грудь. Массаж Чанша приобрел некоторые понятные мне очертания. Я постепенно забыл о том, что мне завтра нужно ехать в родную деревню Мао, а послезавтра встречаться с даосами. Она словно сканировала меня, время от времени глядя в глаза. Мы, кажется, немного увлеклись, приблизившись к порогу, за которым открывался великий китайский путь ценой в 480 юаней. Она опомнилась только после того, как превратила меня в фонтан.

Вытянув руки по швам, со свободным расплющенным лицом она стояла у кровати. Я дал ей 500 юаней на чай и вызвал корабельного кока. Можно ли назначить мне новый массаж на завтра, на вечер, если она не занята? Они переговорили между собой. Кок сказал, что она готова сделать массаж в моем номере — стоимость та же. Я дал ему тоже немного денег. За перевод.

Завтра я провел с Мао. День был синий и золотой. Я не заметил, как пошел дождь. В резиденции Мао, довольно дурацкой на вид, я сфотографировался с вождем, без особого отвращения обняв его за пластмассовую шею, и дождался снимка. Попутчик-драматург по дороге от Мао рассказал мне историю своего массажа, уместившуюся в одно предложение:

— Она даже не позволила мне снять трусы!

Вечером состоялась чайная церемония. Пекинский журналист рассказывал мне с плохо замаскированной горечью, что о «культурной революции» нынче нельзя говорить ни хорошо, ни плохо. Я подумал, что у Джен Лан есть родители, которые жили во времена «культурной революции», и мне представился большой китайский путь с бычьими яйцами, мотороллерами и смешными автомобилями.

— Вы знаете, какое время наступило сейчас в Китае? Время безвременья.

— Какой ужас! Китайцы наводняют Сибирь. Китайцы женятся на восьмидесятилетних бабулях, прописываются на русских землях. Вот она — китайская угроза.

— Это — любовь, — широко улыбнулся китаец. — Русская женщина для китайца не имеет возраста.

— Спасибо вам за искренность! — прошептал я.

По коридору на моем этаже прохаживались два высоких китайских парня в стальных костюмах. От шеи до уха вились прозрачные шнуры. Педарасы! Диктатура! Я уже беспокоился за нее. Вдруг не придет? Ее расстреляли за буддийским новоделом, что виднеется из моего окна на восемнадцатом этаже, с камнями, красными рыбами, журчанием водопроводных струй…

Она постучала мне в дверь ровно в одиннадцать, как обещала. В зеленой блузке с голубыми кружевами, с голубой кружевной бабочкой на вырезе. Зеленый цвет ей шел. В руках — сверток. Обняв Лан, я понял, что она совсем невысокого роста. Я развернул подарочную бумагу. В коробочке лежала черная ручка с золоченым пером. Пока я разглядывал ручку, Лан села к письменному столу и стала писать, сжимая карандаш в кулаке. Тонкие пальцы левой руки, с серебряным браслетом на запястье, придерживали листок — они выглядели, как нежное экзотическое насекомое. Изобразив подпись и пририсовав к ней цветок, она ловко сложила листок в конверт и со смущенным смехом передала мне. Со стороны, это было похоже на письмо Татьяны к Онегину, написанное в его присутствии и тут же врученное адресату. Развернув записку, я увидел аккуратные домики иероглифов — написанные слова, по ее мнению, мне понятнее сказанных? При свете настольной лампы я заметил, что она слегка красит волосы в рыжий цвет, что губы у нее сжаты, а глаза смотрят с вызовом.

Схватив за руку, я вытащил ее из-за стола. Через секунду мы оказались в просторной, как это бывает в стандартных пятизвездочных отелях, ванной. Она защебетала по-китайски, в глазах возникло сомнение, перемешанное с упрямством, но я не дал ей опомниться — на нас из тарелки душа уже лилась вода. Вода превратила приключение в детскую забаву: она отфыркивалась, моргала, волосы облепили ей лоб и щеки и, как у всякой девушки с мокрыми волосами, вид у нее был вопрошающий. Черные волосы на лобке были свежевыбриты по западной моде. Я вымыл ее от плеч до пяток, завернул в полотенце и отнес на кровать.

Здесь, на кровати, она превратилась в бесстыжую девчонку, жадную до ласк, готовую принимать самые неприличные позы. Но во всем этом был особый восточный колорит: ее глаза, руки, тело лишены христианской вины, ее движения, действия непорочны. На Востоке нет блядства — в этом сила и слабость восточной эротики. В ней есть своя пряность — она извлекает из твоего тела невозможные вещи. Но в ней навсегда сохранилась линейная последовательность.

На Западе в порнографических гравюрах, начиная с XVII века, художники преувеличивали длину возбужденного члена, поднимали его до небес. Шло удлинение не только члена, но и взгляда. Европейский фантазм основан на эротическом грабеже женской стыдливости. Но, когда после оргазма глаз устает вместе с телом, ограбленное тело девальвируется. Голая женщина, стоящая раком, в европейской голове отличается от невесты. В восточных средневековых миниатюрах отсутствует знакомая система координат. На смену ей приходит всего лишь выбор любовного партнера: запреты рушатся в момент обнажения. Дальше — наслаждение и умиление. Вот почему восточный член на эротической картинке куда более правдоподобен, нежели западный. Его примут таким, каков он есть.

Если в кровати христианский фантазм сталкивается с восточной безгреховностью, наступает либо облом, либо — полет. Сидя на моем лице своей открытой промежностью, Джен Лан снаряжала меня в полет. Неожиданно она потянулась к тумбочке, выдвинула ящик, пошарила в другой тумбочке — не нашла. Догадаться, что она ищет, было нетрудно. Тогда она вызвала по телефону коридорного. Тот, войдя в номер, с преувеличенной вежливостью кивнул мне, а в ответ на ее слова покачал головой. Когда он вышел, она присела на край кровати, смерила меня последним оценивающим взглядом и, отбросив полотенце, бросилась в объятия.

В конце концов постель была залита кровью. Мы молча смотрели друг на друга. В тишине раздался телефонный звонок — звонил вчерашний корабельный кок. Он сказал, чтобы я передал ей трубку. По-моему, их разговор был неприятным. Она повернулась ко мне чужой… Через кока я уже не мог с ней договориться. Завтра в массажном отделении ее не найти. Жестами пригласить снова прийти ко мне? Но даже жесты в китайском и русском мирах имеют разные значения. Была глубокая ночь — однако другого выхода не было: я позвонил своей официальной переводчице, которая сопровождала меня в поездке. Как и у всех китайцев, работающих с русскими, у нее был русский псевдоним, Вероника. Она была замужем за русским, жила в России, ее не касалось китайское безвременье, о котором она мне переводила на чайной церемонии. Я разбудил ее. Она была красивой взрослой женщиной. Она, наверное, решила, что я ее хочу. Вероника пришла в халате. Явление юной китайской особы в моем номере ввело ее в ступор. Путаясь в словах, я пытался объяснить:

— Переведи ей, пожалуйста, что завтра…

— Завтра у нас даоский монастырь, — перебила меня Вероника.

— Черт! Я не еду в монастырь!

— А что, собственно, случилось?

Она увидела кровь. Джен Лан что-то сказала ей.

— Ей надо идти.

— Две минуты. — Для вящей убедительности я показал Лан два пальца. Лан кивнула. Я подбежал к столу, сунул Веронике в руки записку. Она пробежала ее глазами:

— Странная записка.

— Переведи!

— Ну, в общем, она пишет, что влюбилась в тебя. — Вероника заговорила с гораздо более сильным китайским акцентом, чем обычно.

— Это я понял, — глупо улыбнулся я.

— Но она не знает, как ей быть. Ты женат, у тебя двое детей.

— Откуда она знает?

— Этого она не пишет… Она не хотела прийти, но ей стало жалко тебя…

— Жалко? Почему?

— Ты бы мог гораздо больше сделать, но ты унижаешь свой дар.

Я с ужасом посмотрел на эту замухрышку в бежевом гостиничном полотенце.

— Кстати, сколько ей лет?

— Девятнадцать, — перевела Вероника. — А еще она пишет, что у тебя есть книга по-китайски и спрашивает, где ее купить.

— Она знает про книжку? Она, что, агент китайской разведки? Спроси эту орхидею, почему она до девятнадцати лет была девственницей? Работала массажисткой, 480 юаней на чай…

Джен Лан хотела что-то сказать, взмахнула рукой — с нее съехало полотенце. Не подбирая полотенца, Лан убежала в ванную. Щелкнул замок.

— Лучше бы она молчала, — сказал я. — Скажи ей, что я завтра хочу с ней поужинать.

Когда Джен появилась в комнате в зеленой блузке с голубой бабочкой, Вероника перевела ей мою просьбу. Джен кивнула.

— Она предлагает внизу, в ресторане.

— На глазах у всех? Ладно.

Они вышли вместе.

Наутро мы с Вероникой поехали к даосам. Ехать до них было дольше, чем до Мао. Вокруг зеленые маленькие горы. Я не выспался. Такие же маленькие и крепкие… — дремал я на заднем сиденье. Машина остановилась, началась пытка. Вместе с нами в гору карабкались сотни людей. Мужчины в джинсах несли на руках детей. Месиво из паломников и туристов. Зазывалы звали перекусить в чайных под тентами. Вероника кокетничала и подсюсюкивала. Я взмок. Больше плавать, меньше курить, — в сотый раз сказал я себе. Доползли до вершины. Развевались знамена. Воздушные шары с драконами. Возле храма люди бросали в печь деревяшки. Деревяшки ухали и стреляли. Люди, упав на колени, прижав лоб к земле, замирали в молитве, потом вскакивали, исчезали в дыму. Мы прошли в темный храм с нестерпимо сладкими запахами. Нам в глаза равнодушно смотрели золотые небожители с отвислыми животами. С поклонами нас провели в заднюю комнату. На ковре сидели два больших мешка под глазами — худой настоятель в синей шапочке. По бокам — двое молодых послушников.

— Как дошли до нас в горку? — усмехнулся настоятель.

— Легко, — сказал я. — Посидим в забытьи?

Настоятель с пониманием поднял брови. Это было начало чистой беседы. Слуга принес чай.

— Как по-русски чай? — спросил настоятель.

Возможно, он знал ответ.

— У вас в сувенирных лавках вокруг храма продают медали и красные звезды с Мао. Он — друг даосов?

— Великий вождь Мао Дзэдун не только наш друг, но и учитель. Он сделал Китай великой страной.

— Я рад за Китай.

— Отдельные люди не имеют значения.

— Волос в моей ноздре значит больше, чем спасение мира. Даосское изречение.

— Человек в любом случае жертва позора или славы.

— Ну, вы — как киники. Начали с отшельников, кончили гедонизмом. Разреши твоему телу делать то, что оно хочет! Я люблю ваши противоречия. Если хочешь стать сильным, объяви себя слабым.

— Краткий курс китайской философии для американских вузов, — догадливо кивнул мальчик-послушник, сидевший слева от учителя.

— А кто — разве не даосы? — проповедуют красоту незнания? — покосился я на него. — Так что, простите, важнее нас? — спросил я настоятеля.

— Например, гора, на которой мы с вами сидим. Ведь что мы сжигаем у храма? Свою гордыню.

— Да вы — даосский фундаменталист! — воскликнул я с недоверчивым смехом. — Из-за таких теорий мир превратился в ад.

— Я не буду это переводить, — сказала Вероника. — Это невежливо, хотя я с тобой согласна.

— Вы пишите книги, — сказал настоятель. — Если вы вкладываете в них свое сердце, они тоже важнее вас.

— Это верно, — согласился я.

— Мы все непоследовательны. Бредем, как ежики в тумане.

— Так и сказал? — переспросил я Веронику.

— Я всегда пользуюсь вольным переводом.

— Про Мао тоже был вольный перевод?

— С китайского невозможно переводить дословно. Иногда приходится переводить прямо наоборот.

— Значит, то, что он сказал, он вообще не говорил? — спросил я, допивая чай.

— В каком-то смысле да.

— Мы здесь теряем время.

— Говорят, в Москве всегда холодно, — задумчиво сказал настоятель. — У вас там не мерзнут ноги?

— Но ведь ноги отдельного человека не имеют особого значения.

Настоятель неожиданно расхохотался.

— Я верю, что вы — писатель. Но вам надо сделать еще несколько шагов, чтобы быть наверху горы.

— Думаете, получится?

— Хрен его знает.

Мы церемонно распрощались.

По дороге вниз мы с Вероникой зашли в забегаловку съесть пельменей.

— За хрен особое спасибо, — поморщился я от вони из открытой двери кухни.

— Если у тебя мерзнут ноги, мы можем успеть до ужина сходить в сауну… Это всегда так, — сказала Вероника, когда мы в белых халатах шли по коридору в сауну. — Чем больше человек верит в Бога, тем больше глупостей он говорит. По-моему, настоятель — полный мудак.

Я промолчал.

— Ты был не лучше.

Она скинула халат и вошла в сауну. Я курил и видел через стеклянную дверь, как розовеет ее тело с полными бедрами. Она легла на деревянную скамью и, подняв ноги, уперлась пятками в стену. Я увидел ее лобок со стародавним веером волос и не спеша затушил сигарету.

— Не обиделся? — Вероника поджала ноги, пропуская меня. — Ты до сих пор надеешься, что тебе откроется истина.

— Атеистка.

— Если бы восточная мудрость знала истину, в Китае не было бы «культурной революции». Моя семья тоже пострадала. Мой папа был профессором.

— Зверства могут быть частью истины.

— На фига мне такая истина? Бог запретил людям знать истину, — тыкала она мне в лицо своей китайской ладошкой, — забил все щели, чтобы мы не подсматривали.

— На фига мне такая клаустрофобия?

— Плесни воды на камни! — неожиданным материнским тоном приказала она.

Она превратилась и в мать, и в девочку. Она то вставала, то садилась, то ложилась, то наклонялась, то распрямлялась — ее тело юлой вращалось в тесной клетке. Она не успокоилась до тех пор, пока не присела на корточки и не стала меня сосать. Мы едва не опоздали на ужин.

Я помчался в лобби встречать Джен Лан. Она пришла в той же самой зеленой кофточке с голубой бабочкой. На этот раз у нее были накрашенные глаза и ярко-розовые губы. В ресторане — суматоха. Мы с трудом нашли свободный столик — официант вручил нам по листу линованный бумаги: у стеклянных витрин, где была выложена еда, записывались желания. Вся мощь Китая в этот вечер собралась в витринах: такого изобилия жратвы я не видел нигде. Я выбрал жареную черепаху. Я никогда до этого не ел черепах. Можно будет загадать желание.

Пока мы с Джен Лан тыкали пальцами в витрины, все было хорошо, но как только сели за стол, возник влюбленный призрак чистой беседы. Мы поулыбались друг другу минут пять, потом снова принялись улыбаться. Лан вела себя непринужденно, несмотря на то, что официанты и повара за витринами глазели на нее. Я ждал Веронику, которую попросил быть на нашем ужине переводчицей, но она не шла. Официант избавил нас от улыбок, набросав на стол кучу разной закуски. Я попросил у официанта китайской водки — он принес ее в синем флаконе с красной пробкой. Я разлил водку по рюмкам — Джен сказала мне что-то. Я подозвал официанта, но тот по-английски знал только названия рыб. Джен крутила в руке рюмку с водкой, как будто не зная, что с ней делать. Напрасно агенты безопасности международной гостиницы навели на нас дистанционные микрофоны: микрофоны молчали. Молчание — стимулятор паясничанья. Я стал показывать Джен, как русские чокаются и выпивают — она кивала, ничего не понимая. Когда я отчаялся объяснять, в стеклянные двери вошла Вероника, как спасательный круг. Она была тоже в зеленой блузке — они обе были зеленые.

— Слушай, — на подходе к столу озабоченно спросила Вероника, растягивая «у», — кто написал «Тихий Дон»?

Мне показалась, что она хочет покрасоваться перед Джен нашим интимным сообщничеством, толкая меня к научной дискуссии.

— Не знаю.

— Как ты не знаешь?

Она раскрыла вызывающе красный рот. Сев за стол, она стала звонить по мобильному телефону.

— Шолохов! — сказала она тоном победительницы.

— Ладно, — примирительно сказал я. — Почему Джен Лан не пьет?

— Я никогда в жизни не пила водку, — ответила Лан. — Но сегодня я выпью.

— Я тоже выпью, — сказала Вероника.

Мы стали есть и пить водку. Что можно сказать о черепахе? Она — студенистая. Даже в жареном виде. Наверное, лучше ограничиться черепашьим супом. Однако желание я загадал.

— После ужина я хочу подняться к тебе в комнату, — сказала Джен. — Но сегодня мне нужна Вероника.

— Я не против, — сказала Вероника.

Съев десерт, мы уехали на восемнадцатый этаж. Агенты в стальных костюмах, увидев нас втроем, переглянулись. Как только мы вошли в комнату, Джен подошла к столу и взялась за карандаш.

— Я хочу, чтобы он все понял, — сказала она.

Иногда она задумывалась, рисуя на полях лилии, которые в вазе стояли у меня на столе. Вероника сидела молча, сложив ладони между колен. Джен вручила ей исписанную бумажку.

— Ну, в общем, так, — сказала Вероника, пробегая глазами текст.

— Только без вольностей.

— Да… м-м-м… да… — Вероника посмотрела на меня. — По-моему, она сумасшедшая.

— Читай! — сказал я, закуривая.

Джен тоже потянулась к сигарете.

— Ты куришь? — удивился я.

— Хочу попробовать.

— Короче, — сказала Вероника, — она начинает с того, что родилась в бедной семье в деревне. Детство было тяжелое. Она не любила отца. Он был слабый и грубый. Когда она кончила школу, уехала в город. Хотела учиться дальше — не получилось. Она стала учиться на массажистку. Тело может о многом рассказать. Это всем ясно. Но так случилось, что она стала читать о человеке то, что она не хотела знать. Люди, которые прошли через нее, сотни людей, — они, — как она здесь пишет, — пустые лесные орехи. Одна скорлупа. Она не хотела спать со скорлупой. Когда она делала тебе массаж спины через халат, она очень разволновалась. Когда она прикоснулась к твоей груди, она чуть не лишилась чувств. Ты — живой среди мертвецов.

На этом месте Джен подавилась табачным дымом и долго откашливалась с выпученными глазами.

— Да ну! — усмехнулся я, наливая Джен минеральной воды из мини-бара. Я нашел там еще китайской водки, в том же синем флаконе. Мы втроем выпили.

— Дальше она пишет, что ты замерз среди мертвецов. Тебя, конечно, согревают твои дети и, наверное, жена, которую она называет царевной-лягушкой.

— Царевной-лягушкой? Ну, это же хорошо!

— Кто спорит! — откликнулась Вероника. — Но она пишет, что тебе не хватает тепла. Ты не можешь себя раскрыть. Ты занимаешься глупостями. У тебя крепкий хуй и трусливые яйца. Какая ерунда! — возмутилась переводчица. — Она пишет, что знает, как тебе помочь.

— Трусливые яйца! — пробормотал я. — Как она может мне помочь?

— Если бы ты не был женат, она бы вышла за тебя замуж.

— Она, что, тоже живая? — спросил я.

— Да, — сказала Джен.

— А я? — спросила с вызовом Вероника.

— Я тебе еще не делала массаж.

— Обойдусь!

— Но ты, — повернулась ко мне Джен, — пустил мертвецов к себе в сердце.

— Она, — перевела Вероника, — хочет их оттуда выгнать.

— Как?

— Ты уезжаешь из Чанши завтра утром?

— Да.

— Я тебе сделаю прощальный массаж.

— Ну, я пошла! — вскочила Вероника. — Осторожно! По-моему, она — провокатор.

— Ты останешься с нами, — сказала Джен. — Сядь на кровать. Ты же была с ним перед ужином в сауне. Чего ты стесняешься?

— Она уже знает про сауну, — огорчилась Вероника. — Ну, хорошо, я останусь. Тебе нужен ее прощальный массаж?

— У меня, возможно, трусливые яйца, но не до такой же степени!

Я разделся и покорно лег на живот.

— Перевернись на спину.

К моему изумлению, Джен тоже разделась догола и села мне на колени.

— Посмотри на свой живот, — сказала она. — Разъелся! Это — дань мертвецам. Твой пупок вылез из живота, как глаз из орбиты. Это предупреждение.

Джен принялась массировать мой хуй.

— Что ты ждешь? — обратилась она к Веронике. — Раздевайся! Он мне сегодня нужен возбужденный. Он любит лесбийские игры! Ну, чего застыла? Ты же хочешь быть живой!

Вероника, путаясь в шмотках, безропотно разделась. Джен нежно поласкала ее жидковатые груди и решительно раздвинула ей ноги с толстыми ляжками.

— Возьмемся за него с двух сторон! — приказала Джен.

Когда все было готово, она села на мой хуй до упора и, медленно двигаясь, стала дотрагиваться ладонями мне до груди. Вероника по-матерински гладила меня по голове.

— Ну, скажи, Лан, что я живая! — жалобным тоном попросила она.

По-моему, она хотела обратить все в шутку.

— Не мешай! — Джен закрыла глаза и продолжала двигаться, руками прислушиваясь к моей груди.

— Я тоже хочу кончить, — капризничала Вероника.

— Прекрати! — рявкнула на нее Джен. Ее полурасплющенное лицо вдруг стало похоже на лицо Чингисхана. Когда жемчужная, как говорит Восток, струя ударила в ее влагалище, Джен Лан упала мне на грудь и так лежала долго, неподвижно. Когда же она поднялась, в лице у нее не было ни кровинки.

— Ты требуешь меня? — сказала она тихо. — Я согласна.

— Сумасшедшая, — пробормотала Вероника.

— Ты ждал от женщин самопожертвования во имя твое. Они думали: мужской эгоизм, а это — единственное, что может тебя спасти.

— Что ты имеешь в виду? — задал я идиотский вопрос.

Джен приложила палец к губам:

— Сегодня я пью водку и курю, но на самом деле я — гимнастка. Я хочу показать тебе несколько номеров.

Тут она принялась прыгать и скакать, ходить по кончику стола и махать руками. У нее в руке вдруг появилась красная шелковая лента.

— Напилась, — шепнула мне в ухо Вероника.

Джен перепрыгнула со стола на широкий подоконник и развела руками тяжелые шоколадные шторы с золотыми кистями.

— Представление продолжается! — Она превратила ленту в красную вьющуюся змею.

Она хорошо смотрелась на фоне окна. Как фотография в рамке. Где-то вдали за ней виднелся храм-новодел, подсвеченный прожекторами. Я зааплодировал. Внезапно раздался звонок. Я взял трубку.

— Bring me her! Your time is finished! — заорал мне в ухо корабельный кок.

— Five minutes! Please!

— Now!

— O.K. Fuck you!

— Тебя зовут, — сказал я.

— Повесь трубку. Какой ты хочешь совет?

— Как мне быть дальше?

— Мальчик! — сказала мне Лан. — Следи за моими движениями!

Она ловко распахнула обе створки окна. В комнату толкнулся теплый ветер. Обеими руками она поймала ногу над головой и, прыгая, стала кружиться на подоконнике. Остановилась. Оперлась на подоконник ногами и, подняв руки с красной лентой, оттолкнулась и полетела вниз.

Я рванулся к окну — в этот момент двое стальных пиджаков и корабельный кок влетели в комнату, ловя меня, голого, за руки. Сверху с болью и грохотом, под хруст выкручиваемых рук, на меня обрушалась мысль. Философии не существует. Ее не было, нет и, наверное, уже не будет. Голая Вероника дико визжала в кровати. На столе лежала большая связка ключей — привет от Джен Лан.

Святые места

В загородном доме на высоком берегу с видом на реку я ел куриный суп с домашней лапшой. Это был когда-то дом отдыха для министров и прочей номенклатуры, куда приезжали отдыхать и мои родители, радостно подтверждая на балконе номера-люкс в полосатых шезлонгах свой высокий жизненный статус. Я никогда не видел мою маму такой веселой и спокойной, как здесь. Стильный конструктивистский дом в виде корабля. Здесь были чудесная библиотека с дореволюционными журналами вроде «Нивы», свезенными, видимо, из разоренных соседних усадеб; большой биллиардный зал; зимний теннисный корт со шведскими стенками по бокам… Советская роскошь со временем полиняла, жизнь пролетела, резко меняясь, критерии сдвинулись, корабль зачах, но кормили по-прежнему вкусно, а медсестры и подавальщицы еще помнили моих родителей, что было для меня важнее пропавшей роскоши. Это было мое детское место, место радости семейного общения, и я выбрал именно его, чтобы погулять на природе, вплоть до нарышкинского барокко церкви в деревне Уборы.

В столовой уже никого не было, я ел обед один на фоне старой пальмы, зимних пейзажей и светлых занавесок. И вдруг задумался с ложкой в руке, глядя в тарелку на вкусную, желтоватую от яйца лапшу. Вернее, даже не задумался, а встрепенулся: будет ли в бессмертии домашняя лапша? И если нет, то жаль, конечно. Какой же рай без лапши?

А ты еще заслужи этот рай, даже если в нем не будет лапши… Тогда мне захотелось сделать то, что никому не рекомендуется: остановить мгновение вместе с куриным бульоном и так посидеть, никуда не мчась. Но мысль, всполошенная тоской, двигалась сама по себе, пока не уперлась в Догон.

Догон — край пигмеев, в Западной Африке. Я шел пешком по южной оконечности Сахары вместе с местным проводником и спросил его, что значит для догонов святое место. Он палкой нарисовал на песке круг, положил в его центр три камня, добавил сухие кости, должно быть, шакала, валявшиеся неподалеку, и, выйдя из круга, стряхивая с ладоней песок, сказал, что вот оно — святое место. В моей тарелке плавали: кусок курицы, мелко нарезанная морковка, которую я, впрочем, не люблю, все та же лапша. Я стал осознавать, что тарелка невольно превратилась для меня в святое место, связав верх и низ.

В святых местах на меня нападают сомнение и хандра. Я принимаю и отталкиваю священные катакомбы. Мне дурно от мощей, свечей и веры в предков. Слетать бы на остров Пасхи, но стану ли я поклонником ярко выраженного примитивизма? Мне некуда засунуть разум: как кости шакала, куриные жертвоприношения Индии, разукрашенные лица, разноцветные флажки на гималайском ветру способны умилить Творца, настроить его к диалогу и произвести чудеса? Сотни паломников, пылящих по дороге к ступе, вокруг которой прыгают обезьяны, или к гроту в Лурде, где висят прибитые к скале костыли исцелившихся людей, поверивших в пришествие Мадонны во Францию, беспокоят меня своим иступленным фанатизмом. В ритуале мне видится, скорее, театр, чем священнодействие, меня коробит от символов, но в то же время в самом дурацком танце на дискотеке мне видится земной путь человека. Неужели этот путь так неприхотлив? Неужели примитивизм и есть крик голой души, а все остальное — лишь декорации, разнообразие, утехи? Неужели там, наверху, нас ждет Бог в простой холщевой рубахе, считающий, как и Ленин, стихи футуристов пустой заумью? Тогда моя лапша и кости шакала уместнее экзистенциальных спекуляций, а религия прямого действия — вуду — через камлания колдунов ведет нас решительно к истине. Но светская мысль о том, что колдун притворяется, валяет дурака, неуместна в африканской деревне. И я вдруг вспомнил, как однажды в Финляндии на поэтическом семинаре возле озера поэты разных стран брали штурмом заявленную как главное блюдо встречи тему святости, и ничего у них из этого не получилось.

Какой же, в самом деле, рай без лапши?

Разведчики дикой крови

Маленькая беременная женщина, чем-то напомнившая мне умершую при родах жену Андрея Болконского, собрала русскую группу, человек двенадцать, возле яблок Сезанна. Светловолосая американка улыбнулась нам чистосердечной заученной улыбкой, призванной, по крайней мере, сохранить к ней внимание до конца экскурсии, представилась и бросилась в черную воду неведения. Единственно, что она знала: перед ней ударная VIP-группа, которая, по соглашению с дирекцией, пришла в Музей современного искусства в неурочный час, до открытия. Это значит, что степень близости людей и картин будет максимальной. Это значит: будет праздник, о котором трудно даже мечтать. Настоящий праздник в Нью-Йорке. Кроме охранников цвета горького шоколада, в залах никого не было. Но насколько этим людям нужно переживание интимной связи с явно несъедобными яблоками Сезанна, из которых получился мармелад мирового авангарда? Самое определенное, что можно было сказать об участниках культурного заплыва — они были сыты. Прежде чем приехать в музей, они съели на завтрак огромные цветные омлеты с помидорами, грибами и ветчиной в своем дорогом отеле и находились в добродушном настроении. Маленькая беременная женщина попробовала их на зуб. Она объявила, что Поль Сезанн — французский художник второй половины XIX века; информация была воспринята с пониманием. Это ее несколько приободрило. Перед ней стояли холеные люди вполне молодого возраста. От них пахло если не богатством, то спокойной уверенностью в себе. Этот запах их объединял. Впрочем, их объединяли и другие запахи. Это были коллекционеры запахов — вкусной еды, новомодных парфюмов, лосьонов, лошадей, автомобилей, разнообразных напитков. Собственно, за запахом и вкусом напитка они в Нью-Йорк и приехали: на мировую премьеру двадцатипятилетнего виски — запуск дорогого продукта, который должен покорить мир.

Маленькая беременная женщина постепенно наглела. Она поверила в русских и, отбросив культурные костыли, необходимые для техасских миллионеров, набирала терминологические обороты. Группа ринулась на взятие бастионов кубизма и абстракционизма. Однако по дороге к победе группа стала разваливаться на куски. Если многометровые кувшинки Клода Моне, которые при большом скоплении народа нельзя рассмотреть, были восприняты одобрительно, то «Авиньонские девицы» Пикассо, оказавшись обыкновенными барселонскими проститутками, вызвали противоречивые мнения. Разве можно так уродовать женщин? Сальвадор Дали убедил, скорее, своим именем, нежели сюжетами. В великой битве Пикассо и Дали, с точки зрения русской бригады, явно побеждал не лупоглазый новатор, записавшийся в коммунистическую партию, а предательский душеприказчик Лорки, поющий гимн тюрьме — вместилищу свободы. Они оба были эротоманами — эти испанские конкуренты. Но у Пикассо эротика — похоть грубого здорового духа, а в видениях Дали — далеко ползущая перверсия, вызывающая сладость, судорогу, дорогостоящее отвращение.

Маленькая беременная женщина закончила экскурсию на патриотической ноте — в американском зале. Но про американских абстракционистов, вроде Поллака, некоторые женщины из русской группы сказали то, за что бы их полюбил Хрущев: мы могли бы нарисовать лучше. Маленькая беременная женщина не спорила и даже складками губ не выразила презрения: она привыкла ко всему. Группа поспешила на обед в ресторан.

Красавица

По дороге в ресторан я позвонил Аньке. Автоответчик сообщил мне, что номер изменился, и продиктовал новые цифры. Когда в сорок семь лет бывшая москвичка, красавица Анька, получила американский паспорт, она не поверила своим глазам. Перепутав семерку с единицей, американские власти омолодили ее на шесть лет. Она прыгала от счастья. Теперь, когда я прилетел в Нью-Йорк, она не стала со мной встречаться, сославшись на хандру и недомогание.

— Для меня это высшая мера наказания, — сказала Анька по телефону, — жить в Америке.

Она начала нью-йоркскую жизнь с того, что вселилась с мужем в фешенебельный дом на Бродвее, соединив две квартиры. Она летала с ним, знаменитым пианистом, по всему миру первым классом, они общались с высшим обществом, ее шкафы трещали от шуб. Она ни разу не надела дважды одни и те же туфли. Затем они развелись: она перебралась в квартиру попроще, но все-таки в престижном квартале, неподалеку от Центрального парка. В результате неудачных денежных спекуляций и загадочного ограбления она оказалась без средств к существованию. Второй раз выйти замуж не удалось. Старые богачи, гениальные теноры, вашингтонские политики слетались на ее красоту, клевали, когтили и разлетались. Несмотря на светские связи, работать она не смогла или не захотела. Она еще раз переехала, ближе к Гарлему. Здесь и родилась мысль о высшей мере наказания.

— Найди мне жениха в Москве, — сказала она и повесила трубку.

Агент

Когда в 1988 году я впервые приехал в Нью-Йорк из штата Вермонт, где читал лекции по русской литературе, у меня начались такие приступы головокружения, что я с трудом ходил по улицам Манхэттена. Энергия города ударила меня по голове. Казалось, что здесь люди не идут, а летят на роликах, с развивающимися галстуками. Казалось, что только здесь делается что-то настоящее, рождается новая разновидность людей. Я еще не успел прославиться «Русской красавицей», а меня уже всюду приглашали, как будто провидели мою судьбу, звали печататься в «Вог» и в «Нью-Йоркер», водили на ужин к хозяину этих и многих других журналов, знакомили со знаменитостями, Артуром Миллером, Филиппом Ротом, и при этом все слушали меня с неподдель-ным американским энтузиазмом буквально открыв рот. Я не понимал, что происходит, за что Нью-Йорк так сильно меня полюбил. Меня отвезли в башни-близнецы полюбоваться видом из высотного бара. Подо мной летали вертолеты и гуси.

Я стал ездить в Нью-Йорк все чаще и чаще по заданию разных нерусских журналов. Я писал о Гарлеме и ночных клубах, наркоманах и полицейских, школах и тюрьмах, университетских профессорах и трансвеститах. Нью-Йорк превратился в сладкую розовую вату на палочке. Я ел ее и не мог наесться. В конце концов у меня появился литературный агент — один из лучших в Нью-Йорке, по имени Майкл. Он продавал своих авторов за бешеные деньги и был своим человеком в Голливуде. Майкл представлялся мне воплощением успеха и славы, кудесником, фокусником, американским шаманом. Он запустил меня на околоземную орбиту. Я сидел в Лос-Анджелесе, глядя на пальмы и кактусы в саду, и писал сценарий для Голливуда.

Нью-Йорк кончился в тот день, когда отчаянные арабы пробили самолетами башни-близнецы. Двумя ударами они сначала изнасиловали, а затем зарезали город. Я приехал в октябре, через полтора месяца после теракта. В городе, где обычно пахнет хот-догами, еще сильно пахло жареным человеческим мясом. Все носили патриотические значки со звездно-полосатым флагом. Значки не помогали. Американцы плохо переносят беду, хотя они знают, как от нее отвлечься. Но в стране, где на вопрос «как дела?» можно ответить только «fine!», трудно найти ответ на глобальную катастрофу.

Нью-Йорк — город желтых такси. Это знает каждый, хотя бы по фильмам. До катастрофы нью-йоркские таксисты любили говорить о том, почему они переехали в Америку из своей страны: России, Бразилии, Афганистана, Бангладеш. Они были юркими, спешащими делать деньги эмигрантами. Сейчас они словно отяжелели и делают деньги натужно, через силу. На фоне этих перемен русская команда, прибывшая выпить виски, выглядела столь элегантно и оптимистично, что, казалось, Америка специально выписала ее для возвращения к забытым американским ценностям.

Курс на самоограничение, который изначально был связан с протестантскими нормами, привел Нью-Йорк к тому, что он стал огромным рабочим городом, окраиной самого себя. Сняв яхту для осмотра Нью-Йорка с воды, русская группа увидела не город-мечту и даже не «город желтого дьявола», а гигантскую улитку, ушедшую в себя. Город распался на отдельные виды. Правда, праздник все-таки ждал нас на водном пути. Зеленая статуя Свободы оказалась невозмутимой. Возможно, она и станет лекарством для продолжения американского рода. Увидев ее, русская бригада потянулась к ней со стаканами виски. После нескольких наших глотков статуя явно развеселилась. Всем стало ясно, что она пританцовывает.

Когда настал вечер и русская группа ушла в очередной умопомрачительный ресторан, я получил возможность пригласить туда своего агента Майкла. И не только его. Вместе с ним пришел Роберт Грин, известный в Америке своими книгами, в которых он переписал мировую историю на американский лад, найдя от древнего Египта до нынешней Японии единую мотивацию жизни — путь к успеху. А также — невеста писателя. Они пришли раньше нас, сидели за аперитивами.

И тут я впервые увидел разительную разницу между успешными американцами и успешными русскими. Сценой сравнения стал модный ресторан, в который каждый нью-йоркский сноб хотел бы попасть, но там по записи (надо ждать неделями) и при этом обжигающе дорого. Вот вошли русские, в своем обычном итальянском великолепии шмоток, которые выглядят не то как издевательство над одеждой, не то как одежда для издевательств, попадали на стулья за круглыми столами так, будто сели в простом суши-баре, и даже не заметили того, что они пригласили двух американцев плюс невесту. Пригласили, и ладно — без всякого парада. И американцы в своих дорогостоящих пиджаках с серебряными пуговицами и приличных галстуках выглядели при русских чопорными учителями английского языка на ежегодной корпоративной вечеринке, а невеста словно вчера приехала из какого-нибудь американского Саратова. Русские принялись глушить мохито с мятными листьями и наперебой удивляться тому, что в одни руки в Нью-Йорке отпускают не больше пяти чудо-телефонов, как будто в Советском Союзе, так что нельзя сумасшедшей американской техникой одарить всех знакомых, а мои американцы даже по одному чудо-телефону еще себе не купили. Зато я запомнил про эти пять телефонов в одни руки, а о чем мы с американцами говорили, не помню. Видимо, о литературе. Или о демократии. Русские улыбались ярко, гедонистически, они улыбались очаровательными культурными улыбками, хотя про посещение музея даже ни разу не упомянули, как будто их там и не было. Прощаясь, американцы сказали, что этот вечер для них — праздник, и русская группа с удовольствием пожала им руки. Русским, кстати, ресторан тоже понравился, и они сказали: — Это даже для Москвы высокий класс. — Агент спросил меня: — Кто они? — Как кто? Хорошие ребята. Разведчики дикой крови. — Отвечая на его немой вопрос, я поспешил добавить: — Я вижу в русской бригаде ядро формирующегося русского мира. Конечно, придется чем-то пожертвовать. «Авиньонских девиц» в будущее не пронесешь. «Братьев Карамазовых» мы тоже оставим в покое. Но даже это не совсем так. Культура просто-напросто должна стать гарниром.

Публичная библиотека

Чтобы кого-нибудь удивить, надо сместить понятия. Салман Рушди как-то устроил всемирную писательскую вечеринку среди динозавров в нью-йоркском Музее естественных наук. Тогда можно было подумать, что писатели как класс стали динозаврами, хотя на самом деле под шум полуторатысячной толпы проснулись динозавры… Командный состав шотландского виски решил по-своему воскресить прошлое. Он преподнес Америке подарок, который у нее отобрали в годы «сухого закона». Он вернул американской элите бренд, который был запущен в 1909 году во времена великого пробуждения Америки. Чтобы найти свое будущее, выпейте свое славное прошлое! Со всего мира слетелись посланцы национального гламура: японцы и арабы, китайцы и наш ударный батальон. Это был настоящий день рождения. С духовым оркестром, бесчисленными фотографами, телеведущими с микрофонами в руках, гвардией шотландских мастеров волынки в килтах. Здесь можно было учиться тому, как создать праздник. Из каких элементов он складывается во всемирном масштабе? Главное в празднике — ритуальное таинство мероприятия. Праздник — это пирамида. Среди знаменитостей должны промелькнуть суперзвезды, чтобы заставить волноваться весь зал, но и сами суперзвезды должны быть обрадованы явлением высшего мира: особами голубых кровей. Не демократически избранный президент, а потомок старейшего рода побеждает в элитной схватке. Затем — гастрономический эффект. Еда должна быть узнаваемой, понятной для всех, но поданной с каким-то кулинарным зигзагом, на грани почти невозможного свидания северного краба с тропической папайей. Вина должны быть сугубо номенклатурными, без всяких затей, узнаваемыми, но не подготовленными к гастрономическим причудам. А потому дарующими свой новый привкус. Концерт должен быть принадлежностью города, места встречи. Сделать акцент на Нью-Йорке, а не валить все в кучу. Певица в тот вечер была мировой знаменитостью. Она выглядела столь капризной, что было удивительно, как она все-таки сюда пожаловала, будто она могла побывать одновременно еще на сотне таких же праздников. Когда она припадала к клавишам рояля, извлекая сладкие звуки, похожие на дым американских сигарет, я подумал, что душа Америки — сластёна, и с этой детской привычкой ничего не поделать. Но еще больше, чем ее пение, построенное по законам брутального кокетства, всех волновал вопрос о ее гонораре. Гонорар был сильнее любовных песенок. Он обернулся общей мерой, роднившей бриллианты на белых шеях, обилие еды, успех, смокинги, таланты. Концерт был построен таким образом, что разговоры за столами потеряли значение, и все вытягивали шеи, за исключением двух русских столов, участники которых, слегка прислушиваясь к происходящему на сцене, жили своей телесной жизнью, спаривались глазами, соприкасались коленками, превращаясь в друзей-любовников у всех на глазах. Интимность русского застольного общения на городской площадке нью-йоркской библиотеки — уникальное зрелище, не хуже мировой певицы, и официанты были охвачены этой высокой теплой волной, а те, другие, что вытягивали шеи, чтобы увидеть сцену, оборачивались на нас в недоумении, порой с укором. Потом, конечно, русские побежали курить, посыпая пеплом ступени дождливого вечера; девушки стайками бегали в туалет задирать юбки и заниматься сортирно-лесбийской любовью. Стихия интимных связей у русских не знает правил. Все построено на многослойных метафорах и русском хохоте, который, как тряпка с доски, стирает все, что сказано до него.

Публичная библиотека — культовое здание в сердце Манхэттена. Серое, приземистое, с толстыми колоннами — антинебоскреб. В каком-то научно-фантастическом фильме в нем укрываются остатки нью-йоркского общества, спасшиеся от оледенения планеты. Чтобы согреться, они жгут книги. По сути дела, мы занимались развитием общей метафоры, только вместо камина с книгами мы собрались согреться старым виски в возрожденной бутылке. Наконец на сцену извлекли виновников торжества, мастеров купажа с розовощекими лицами деревенских парней, которые пьют по три стакана молока в день. Каким образом их угораздило пристраститься еще и к виски — так и осталось для меня загадкой. Запищали страшным мужским писком волынки, и разноцветные официанты с официантками понесли раздавать воскрешенный напиток. Вот здесь можно было затаить дыхание, ибо если напиток — дрянь, то к чему балаган? Но такие законы бытия не применимы к празднику. Если бы к столу подали кока-колу, давление приличий и традиций заставило бы зал узреть в ней возрожденное виски. Все с трепетом попробовали. Ну, как? Виски оказалось отменным.

Вермеер

Гости валили домой. Шикарные автомобили подбирали их у подъезда и везли в частную жизнь. Дома они упадут в кресло и скажут устало, как они устали.

Я не верю в нью-йоркский секс в большом городе. Это одни фантазии. Нет, это не значит, что нью-йоркские люди не заводят любовниц и продвинутый в социальную жизнь феминизм не хочет обрести свой сексуальный фетиш, свой вольный дискурс, необходимый для разглядывания мужчин как половых объектов в лупу. Идея американского самоограничения в том, что любое действие должно быть оправдано разумом, подтверждено расхожей моралью. Иначе окажешься в маргиналах, что несовместимо с идеей жизненного успеха. Женская фрустрация, отсутствие достойных мужчин (их давно расхватали) — это понятно; ротация партнеров теоретически допустима. Но американцы воспитаны так, что врать нельзя и смеяться над другими нехорошо. Когда они врут или смеются над другими, в их поведении не только детектор лжи, но и простая интуиция заметит неискренность. Чтобы в таком смешанном обществе, как Америка, относиться к другому так, как ты хочешь, чтобы он относился к тебе, надо начинать с нуля. Надо отказаться и от Сезанна, и от разврата. Садомазохистские кожаные диваны в кабинетах ночного Нью-Йорка столь же физиологичны, сколь и американские лесбиянки. Самоограничение порождает эпидемию самоограничений. Если ты разрешил себе веселиться, будь начеку, чтобы не подвергнуться саморазрушению. Алкоголь помогает, но не надолго. Даже пьющие смельчаки, как ныне покойный Норман Мейлер, на вопрос «как дела?» отвечают «fine!».

Когда все разъехались по домам, русская бригада решила начать гулять. Она завернула на черных лимузинах в свою гостиницу в нижней части города, скинула парадные костюмы и в «казуальных» куртках на желтых такси рванула в клуб под названием «Ящик». Перед «Ящиком» толпилась очередь из молодых маргиналов. Русские запустили в дверь своего лазутчика, который, пробыв в помещении не более десяти минут, решительно вышел через служебный вход и провел в клуб всю компанию. Четкость проделанных движений говорила о знании ночной жизни в размере земного шара. В зале русская бригада растворилась в табачном дыму с похожей на восклицательный знак примесью марихуаны — не самый лучший коктейль для американского полицейского. На сцене клуба творилось легкое непотребство. Пели «голубые» мальчики, пародируя пародистов, и трансвеститы, грудастые, в страусиных перьях, показывали свои нешуточные гениталии. Было громко, пахло дешевым пивом. Американцы сидели и смотрели на сцену, как будто во МХАТе. Только одна девчонка, вдруг вскочив с места, подняла свитер и показала всем груди — публика сдержанно выразила свою молодую радость. Вскоре стало скучно. Схватив желтые такси, русские бросились обратно в гостиницу. Они вынули из карманов чудо-телефоны. Через полчаса прибыли нью-йоркские русские девочки. Высокие, все в черном. Устав от будней своего города, рожденные под дьявольским знаком ануса, они жаждали повеселиться. Компания загудела. Мимолетные страсти оказались понятны всем. Нью-йоркские русские девочки незлобно смеялись над потомственными американцами, которых они называли «найстумитниками»: те, объясняли девочки, приветливо здороваются («Nice to meet you!»), открывая в улыбке зубы, берут пиво с оранжевым сыром, а потом весь вечер не знают, что сказать.

Американец похож на колодец (пусть не глубокий), русские — на разлив рек. Русская бригада не стала размениваться на пиво — она принялась наливаться тем самым двадцатипятилетним виски, которое было только что выпущено в свет в ограниченном количестве бутылок и которым обычный человек готов слегка, из почтения к напитку, промочить горло, чтобы затем многозначительно поднять глаза к небу от удовольствия. Дорогое воскресшее виски, выпитое в большом количестве, раскрыло себя как янтарный свежевыжатый сок. Это был естественный напиток, вырвавшийся из-под гнета дешевого рынка, напиток, который не зря четверть века ждал своего часа, чтобы обрушиться, ломая шлюзы приличий, на русскую бригаду. Московская ночная жизнь, спонтанно организовавшись в Нью-Йорке, затмила американский праздник. Самоограничение сменилось не на вседозволенность, а на непредсказуемость. В каждом движении был отказ от американского фатализма по кличке свободная воля.

На следующий день я обедал в компании моих американских друзей (включая Роберта Грина). Они были рады новой встрече. Это был ланч. Они съели по салату, выпили по рюмке вина и побросали в корзинку из-под хлеба свои кредитки. Я протянул свою — они запротестовали. Я был их гостем. Я поблагодарил и вышел в город. Я шел по солнечному Нью-Йорку и думал о маленькой беременной женщине, которая собрала нашу группу около сезанновских яблок. Я захотел рассказать ей мою историю. Когда я впервые приехал в Америку, меня пригласили в нью-йоркскую студию радио «Свобода» и первым делом спросили в прямом эфире: — Что вам больше всего понравилось в Америке? — Вермеер. — Журналисты уставились на меня. Они ждали услышать восторженные рассказы о свободе и супермаркетах. — У вас в музеях замечательные картины Вермеера, — скупо объяснил я. Им показалось, что я издеваюсь над Америкой. Маленькая беременная женщина со светлыми, почти золотистыми, волосами рассмеялась. Мы пили капучино на свежем воздухе возле Музея современного искусства. — А кто были эти твои русские? — поинтересовалась она. — Я пожал плечами: — Разведчики дикой крови… Бог с ними! Ну, а ты как? — Она прищурилась весело: — Fine!

Нарушитель границы

Я меняю страны, как женщин. Я — Дон Жуан от географии. Не найдя счастья с одной, родной, хочется, не посылая ей на голову проклятия, поискать его на стороне, собрать по крупицам, утонуть в море впечатлений. Идет всемирная игра: нарушители границы против пограничников.

Мой гипсовый гость: кто не помнит статуи пограничника, присевшего в городском парке на одно колено, сросшегося с верной сторожевой? Чем священнее граница, тем радостней ее нарушать. Одни — с собаками. Другие — от собак. Немецкая овчарка впивается мне в горло. Одни не пускают, другие не спрашивают разрешения. Одни стреляют. Другие отстреливаются. Не вызывай напрасно огонь на себя. Если ты сделал что-то стоящее, они и так уже стреляют по тебе. Пограничник ненавидит нарушителя границы. Нарушитель границы, как всякий порядочный контрабандист, презирает пограничника.

Каждый по-своему ничтожен.

Кто вы на самом деле, господин нарушитель границы? Чем отличаетесь от быдла, которое постоянно нарушает человеческие законы, от воров, насильников, убийц? Вы зовете народ к сочувствию, добронравию, а сами бежите вон. Скука жизни, желание выстроить ее как барскую анфиладу комнат, недостаточность вашего общественного энтузиазма, загрязненность отечественного воздуха, неясность метафизических прогнозов — не ваш ли повод нарушить границу? Почему мистикам можно, богеме желательно по определению, молодым людям полагается по возрасту, а «Черной сотне», хакерам, комсомольцам, педофилам нельзя быть нарушителями?

Художник гордо имморален, толпа отвратительна в своей разнузданности. Нравственный инстинкт колеблется от страны к стране, от религии к религии, устаревает, слабнет, звучит архаично. Но Россия — прекрасный раздражитель нравственного инстинкта. Кто-то оградит свои идеи забором: от свиней. Кто-то просто споет. Это мы не проходили. Это нам не задавали. Попы, конечно, нам нужны; они полезны не меньше Интернета. Они — тоже пограничники, будущие орденоносцы, но, не нарушив границы, до Бога не достучаться. Я могу, а ты — нет, он — нет. Я имею право, а она не имеет, ей, женщине, не положено, им тоже запрещено.

Какая разница между вами, господин нарушитель, и главными пограничниками власти, которые нарушают границу по причине своей безнаказанности?

— Мы вам не надоели?

Да и этот гипсовый пограничный идол, всегда ли он охранял истинную границу, он ведь тоже ее нарушает, не отвечал на вопрос, чем родина отличается от империи?

— Бежать надо вовремя. Не опоздай!

Идет всемирная кровавая игра: пограничники борются с нарушителями границы внутри нас самих.

Я — Дон Жуан от географии. Я не хочу есть блевотину отечественной истории, ставшую модным блюдом. Везение — бог нарушителя границы. Нарушитель границы убивает пограничника только в том случае, если тот мешает ему нарушить границу. Пограничник — герой. Нарушитель границы — преступник. Как грачи на меже, мои музы живут на границе. Деятели культуры, играющие в войну, тоже делятся на пограничников и нарушителей границы.

Это игра темпераментов, игра поколений, игра цивилизаций, отчасти игра полов. В этой игре нет судей. У каждого — своя роль. Но я сомневаюсь в незыблемости ролей. Я видел немало нарушителей границы, ставших с годами погранцами. Мне понятны пограничники, изменившие своей присяге, что бы ни значило это понятие. Я хочу быть над схваткой, это — мудрее, только гений гармонично вбирает в себя пограничника и нарушителя границы, но живая свобода мне все же милее. Я всегда любил обнимать пограничный столб на чужой стороне реки. Любая родина однажды опостылит. Я бегу во все стороны света.

Воздушное погребение

Все мертвецы похожи друг на друга независимо от возраста и званий, но абхазские покойники отличны особым нравом. Я потребовал подробностей, но в ответ слышал уклончивые слова. Видно, смерть в райских кущах, под сенью финиковых пальм, полна языческих чудес. Недаром для обуздания излишней резвости природы сюда сошлись три апостола: Андрей, Матфей и брат по плоти Господа, Симон Кананит, домашний свидетель претворения воды в вино, которого здесь и обезглавили. Желто-красный, в помпезном купеческом стиле императора Александра Третьего монастырь на Новом Афоне, на месте возможного погребения Симона, стал словно окриком: «Молчать!» Иначе, крепостью христианского табу. Но сладкий воздух, вид на море — не спится, няня! Не Черноморье, а червь сомнения.

Я приехал в Абхазию неучем по части местных дел, скептиком по отношению к «банановой республике», под гнетом обстоятельств, как я считал, свалившейся в ноги Москве. Меня волновал вопрос собственной безопасности: мне казалось, что я могу стать легкой жертвой абхазских абреков, которых — как мокриц после дождя. В запасе моих абхазских представлений были, в сущности, одни мелочи. До этого я был в Абхазии дважды, но собственно Абхазии не обнаружил. В начале 1980-х годов в Очамчире, невзрачном, сытом городке, я принял участие в местном конкурсе «Кто больше выпьет?» и победил, выпив тридцать два граненых стакана белого домашнего вина. Второй раз я жил поздней осенью в Доме творчества писателей в Пицунде — там не нашлось ни писателей, ни творчества, ни солнца.

Теперь я приехал вовремя. Абхазская история только начинается. Все делится на «до» и «после» войны. Это страна, где дети по свисту пули определяют ее калибр. Грузины, проиграв войну 1992–1993 годов против самопровозглашенной республики, возбудили абхазское самосознание, покатившееся, как колесо, из патриархата в гражданское общество, свободу слова и повальное графоманство. До этого шла предыстория, когда все, кому не лень, из Абхазии хотели сделать не-Абхазию. Чем меньше страна, тем больше она себя любит. Заповедь выживания. Мне дули в уши про Колхиду, размещенную отчасти на месте нынешней Абхазии, про золотое руно, аргонавтов и Медею, в честь которой назвали медицину. Меня нафаршировали сведениями о мировой востребованности абхазской земли: ее колонизировали все, от греков, римлян, византийцев до итальянцев и турков, установивших здесь суннитский ислам (XVI–XVIII в.в.) и разведших прибыльную работорговлю, — но никто ее не завоевал. Абхазский характер вкупе с древним абхазским царством оказались сильнее всех, включая Российскую империю, которая, заглотнув Абхазию в XIX веке, за последующие бунты, конвульсии, мятежи официально объявила абхазцев «виновным населением». Я уже был готов признать Абхазию центром мира.

Прищурив глаз и сделав хитрый вид, Станислав Лакоба, историк, поэт, секретарь по национальной безопасности Абхазии, в сухумской кофейне поведал мне ключевой миф. Когда Бог распределял народам места под солнцем, сказал этот добродушный человек с родимым пятном в пол-лица, Он как-то забыл об абхазцах, народ-то маленький, и потому в конце концов отдал им то место у Черного моря, где хотел жить сам. Бог отправился жить на небо, оставив здесь свой осыпавшийся шлейф божеств и русалок, и абхазцы прописались в его земной резиденции.

В результате каждый, кто приезжает в Абхазию, может легко составить себе впечатление о вкусах и ландшафтных пристрастиях Творца. Ни скромности, ни минимализма. Напротив, буйный субтропический Рубенс. Горы, море, розы, эвкалипты, ущелья, долины, мандарины, гроты, озера, форель, гранаты, земляника, ночные филины, необходимая мелкая нечисть: летучие мыши — длиннокрылы и бурый ушан, а также медведи, серны, кавказские кроты. Торжество природного изобилия всасывает в себя человека: он становится частью природы так же естественно, как в Сибири превращается в ее диссидента в кальсонах. Слияние с природой как полезно, так и вредно для разумного существа. Природный ритм убаюкивает сознание и расковывает инстинкты. Лень и воинственность, похотливость и трудолюбие — все перемешивается в абхазском характере, очевидном вассале природных флюидов. Абхазцы чувствуют себя в язычестве, как рыба в море.

Красоты Абхазии настолько картинны, что не лезут ни в какую картину: иначе она превратится в китчевый образ роскошного ботанического сада, наложившегося на территорию не менее роскошного зоопарка. Маяковский почувствовал китч абхазского эдема: «Вокруг цветы и море синее. То в глаз тебе магнолия, то в нос тебе глициния». Остальные русские писатели, посетившие Абхазию, испытывали по отношению к ней неумеренные восторги. Мандельштам приходил в восторг от сложной абхазской фонетики, шипящих и звенящих звуков, вырывающихся из гортани, «поросшей волосами». Его возбуждало, что все существительные в Абхазии начинаются с буквы «а».

— Не является ли «а» древним артиклем? — На мой вопрос абхазцы отвечали отрицательно, добавляя, что ученые до сих пор не пришли к однозначному выводу. На другой вопрос, правда ли, что по-абхазски лозунг «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!», звучит как «Ленин — хара, Ленин — хура, Ленин — харахура!», абхазцы, слегка обидевшись, объяснили, что это — грузинская клевета.

Так возникает тень грузинской темы. Грузины, с которыми абхазцы как соседи имеют много общего в быту и в застолье, что не мешает им теперь быть смертельными врагами, рассказывают ту же легенду о божественном местожительстве, но только применительно к себе. Это уже повод для конфликта. Сталин решил его просто. В 1936 году он послал своего друга Берию отравить другого своего друга, Нестора Лакобу, глуховатого, популярного коммунистического лидера Абхазии (родственника нынешнего Лакобы). В Тбилиси за ужином Берия отравил Лакобу вином. Вслед за этим началась крупномасштабная грузинофикация Абхазии, которая должна была закончиться депортацией второсортного народа (грузины не считали его себе ровней) абхазцев с Кавказа, но Сталин не успел это сделать — умер. Зато он успел в 1947 году выстроить себе в Абхазии дачу на озере Рица.

Сталин подолгу смотрит вдаль. В воде отражаются снежные вершины Кавказа. Он не был охотником — он был созерцателем. О чем он думал в абхазском уединении? Наверное, оплакивал своего друга, Нестора Лакобу, семья которого, братья, жена, дети, мать, после пыток была истреблена. Писая на сталинской даче в диктаторский унитаз, я был удивлен карликовыми размерами его ванны. Из всех историй о Несторе, которые мне рассказал Станислав, мне запомнилась про связь марксизма с язычеством. Создав в 1917 году свой первый революционный отряд, Нестор привел бойцов к самому почитаемому в Абхазии языческому святилищу на горе Дыдрыпш («Владение Громов»), где они поклялись верности в борьбе за народную власть.

Еще до советской власти Абхазию, с ее 220-километровым черноморским побережьем, решено было превратить в «русскую Ниццу», где средне-январская температура на один градус выше, чем в Ницце. Принц Александр Ольденбурский по приказу родственника, Николая Второго, в начале XX века взялся возводить курорт на месте старой военной крепости. Гагра стала модным местом и конкурентом Крыма: аристократы и купцы выстроили себе шикарные виллы, их жены принимали чудодейственные сероводородные ванны, на набережной появились купальни, в городе — рестораны и казино.

Большевики подхватили курортный запал царя. В 1931 году журнал «Огонек» определил Абхазию как советскую Флориду, а также призвал ее по качеству отдыха догнать и обогнать Калифорнию. Абхазия стала всесоюзной здравницей. Теперь здесь заново налаживают курортное хозяйство. Большинство гостиниц, номенклатурных санаториев сталинской поры (некоторые из них, как «Санаторий имени XVII партсъезда» в Гагре, — волшебные параноидальные дворцы соцреализма) нуждаются в капитальном ремонте, но денег нет, и в потрескавшиеся здания едут непритязательные туристы с ленивыми лицами (главным образом из России). Самшитовые деревья (по рассказам местных жителей, они за сто лет вырастают на один сантиметр) и реликтовые сосны, эти доисторические раритеты, которые, перемешивая свой запах с йодистым зарядом моря, создают обонятельный климат мыса Пицунда, выглядят отчужденно, почти неуместно в окружении совковых построек. Природа — пятизвездочная, а большинство отелей не тянет и на три звезды.

После того, как я объездил все страны Черного моря, я понял, что нам, русским, есть чем гордиться: мы — абсолютные чемпионы курортной гульбы. По сравнению с нами ни золотые пески Болгарии, ни румынские прибрежные камыши, населенные старообрядцами, ни одесский юмор, ни крымские сердоликовые бухты, ни цитрусовый Батуми, ни даже фейерверк босфорских дискотек — ничто не тянет на звание библейского греха. А вот в Сочах — в этом чавкающем слове, в городе, похожем на перезрелый, мутанский, сочащийся гнилью персик, шевелящийся на солнце потому, что он облип мухами, осами и муравьями, — в Сочах вас ждет Содом. И Гоморра. И еще шестьсот шестьдесят шесть удовольствий. Отправьте туда своих сыновей и дочерей — они вернутся домой закаленными воинами греха, многозначительными циниками с плейерами в ушах. Как нам удается из каникул и отпусков на последней, отпущенной Историей полоске субтропической русской Ривьеры, сделать многократный оргазм — это вопрос к русской идее счастья. Нам не к лицу пресные удовольствия. Если гулять, так зажигать. Все включено: на сочинском вокзале ходят старушки с благообразной внешностью, истинные исчадия православия, и говорят приезжим так нежно, так зазывно: «Сынок, девочку хочешь?» Устоять, конечно, можно, но зачем? Взять в руки огромный персик, облиться соком и скушать (на юге мы кушаем, на севере — едим) его целиком, с мухами, осами и муравьями.

Я прилетел в сочинский аэропорт на дребезжащем, как кастрюля с крышкой, советском лайнере, вышел в толпу таксистов со злобно-приветливыми улыбками и оглянулся с растерянным видом. Я был в черных брюках и черной куртке — сочинская ярмарка в горошек и в цветочки, в сандалиях и с полуголыми сиськами глядела на меня с нескрываемым подозрением. В Сочах мне на этот раз нечего было делать. Мой путь, как писали путешественники в XIX веке, лежал в Абхазию. Аэропорт Сухуми не принимал. Он не принимает уже в течение многих лет. Последний раз, когда я читал о сухумском аэропорте, — это была плохая новость. Тогда на подлете к Сухуми сбили пассажирский самолет ТУ-154. Абхазцы потом уверяли меня, что на нем летели боевики с Западной Украины, в полном военном снаряжении — чтобы воевать на стороне Грузии. В нем была моя знакомая — американская журналистка, с которой я как-то обедал в Париже. Я много раз представлял себе последние секунды ее жизни.

Я уже ехал в сторону Абхазии в благополучном «мерседесе» с чудесным долговязым армянским водителем Авиком и никак не мог вспомнить, как звали погибшую журналистку. Так и не вспомнив, я приехал на государственную границу. Мост через Псоу. Псоу, конечно, не речка, а — вино. Приятное абхазское вино. С натуральной сладостью, в которой есть легкая хитрость Востока. Граница, которая в 1990-е годы блокировала въезд в Россию всем абхазцам, кроме стариков и женщин, ныне стала абсолютно вымышленной. Официально я въезжал в Грузию, но об этом нет даже речи. Никаких грузинских «иероглифов», никаких грузинских наименований — все это с корнем вырвали абхазцы. Мне велели взять мой компьютер в руки и встречать машину на другой стороне реки. Российские пограничники отличались привычной солдатской грубостью, но при этом были прозрачными, как родниковая вода: я прошел через них без усилия. Если бы в моей компьютерной сумке был миллион долларов, об этом бы никто не узнал. Но зачем ввозить в Абхазию миллион долларов? На другой стороне горной речки сидел на стуле абхазец полувоенного вида. Я ему кивнул — он мне тоже. Я шагнул в геополитическую пустоту. Надо мной развевался полосатый абхазский флаг с человеческой ладонью.

Дорога еще некоторое время оставалась весьма сносной — как в России. Но если в России вплоть до границы тянулись пыльные пригороды с мелкими палисадниками и бурным движением, то после границы я попал в девственную природу. Оказавшись частью природы, а не пригородов, море приосанилось, приобрело величественный вид, претендуя на миф и на вечность. Оно было пустым, без единого паруса, катера, лодки с веслами — море считается здесь грузинским, и любое судоходство потенциально опасно, с непредсказуемыми последствиями.

Постоянные милицейские блокпосты. Милиционеры высовывались из придорожных кустов навстречу редким автомобилям и штрафам за превышение скорости. Но наш автомобиль, принадлежащий секретарю по национальной безопасности, оказался для них не только неприкосновенным, но даже священным, и они поступали так, как нигде: они не просто отдавали машине честь, но при этом еще и кланялись, как в каком-нибудь мультике, в пояс. Мы приехали на Восток.

Псоу делит восточную часть черноморского побережья на две цивилизации. В советские времена это не слишком бросалось в глаза. Мы все были участниками социалистической глобализации, кавказские консервативные нравы растворялись в советском воздухе. Это уже позже мы заметили на постсоветском пространстве ядовитые цветы религиозного мракобесия. Абхазские женщины советских времен были, как правило, в белых халатах или передниках: они работали нянечками, медсестрами, врачами, официантками или на кухне. Для русских отдыхающих они были таким же сочинским персоналом, только черноволосым и с полным ртом золотых зубов. Гордясь своими золотыми зубами (иметь их здесь было престижно) и брезгливо морщась, они в водных лечебницах Мацесты покрикивали на советских мужчин: «Раздевайтесь догола и идите в ванну!» Однако белый камуфляж передников и халатов был только для отвода глаз. Советская власть на Кавказе уничтожила многих людей, но не разрушила семейный уклад. Он был как гранит — он выстоял. Впрочем, не все так просто. Близость теплого моря, курортная жизнь бывшего Союза привнесли в абхазского мужчину элемент всеобщего средиземноморского гедонизма. Мужчины проходили через опыт пляжных мальчиков, превращаясь в охотников на доступную добычу: одиноких славянских женщин, приезжавших на отдых. Счет шел на десятки, если не сотни. Этот опыт обучал их сладострастию и презрению. Чем больше они побеждали, тем меньше им хотелось, чтобы их сестры были подобной добычей. Крестьяне и воины, абхазцы позволяли себе как мужчины ровно столько, сколько они не позволяли своим женщинам. Крепнущий с годами русский женский лозунг «Мы живем только один раз!», который, по сути дела, стал продолжением карамазовского принципа «Если Бога нет, все позволено», в кавказском сознании превратился в свою противоположность: если тебе дана одна жизнь, то не порти ее. Абхазские женщины не должны быть такими же блядьми, как русские. Абхазцы отрицают свою историческую приверженность исламу, но их гендерный апартеид несомненен. Если в советские времена отсутствие женщин во время застолья можно было назвать варварским пережитком, то теперь оно имеет опору на вековые традиции.

Переезжая границу Абхазии, русский человек, как это обычно бывает на Востоке, вдруг начинает чувствовать себя европейцем. Он обращается в слух и в зрение — местные обычаи дразнят его любопытство, но внутренне он раздражен их ригоризмом. Он поддакивает только из вежливости, которая, в остальных случаях, считается его дефицитом. Побывав на десятке застольев и не встретив на них ни одной женщины, я почувствовал себя, как в казарме. Лишь подавальщицы тенью летят к столу, бросая искоса любопытные взоры. Русскому человеку явно не хватает за столом женского смеха и женского загорелого тела. Еда, даже если она вкусна и обильна, — для него всего лишь повод для нарушения этикета. В русском тосте всегда есть двусмысленность, пусть даже она не осознается тем, кто его произносит. Абхазский тост — тавтология. Вставая, чокаясь и садясь, и еще раз вставая, и еще раз садясь, ты пьешь за ценности, которые очевидны. Бесконечные повторы вызывают ощущение школы для слабоумных, и только тост за погибших на войне размыкает привычный круг, и ты невольно отряхаешься от скуки.

Абхазия — остановившийся глаз времени. После войны, которая стала возможной в результате сделки Шеварднадзе и Ельцина, время в Абхазии встало. Завтра перестало существовать (его до сих пор нет). Боль от потерь была слишком велика. Никто не хотел вперед во времени уходить от погибших мальчиков, от их могил. Когда с грузинских вертолетов начали в первый же день войны стрелять по людям, лежащим на пляжах, это был знак того, что грузины готовы на геноцид. В этот момент Грузия потеряла лицо. Дальше начался героизм поначалу совсем безоружных абхазцев. На всех дорогах я встречал музеи боевой славы. Я зашел в один из них около Нового Афона: на меня смотрели глаза сотен погибших юношей. После этого Грузии в Абхазии делать нечего. А где похоронили грузины своих мертвецов? Их сбрасывали с вертолетов в море…

Но это было не то воздушное погребение, которое считается темой абхазского язычества. Воздушное погребение — языческий стиль захоронения абхазских мужчин в бычьих шкурах на верхушках деревьев. Трупы, сотни трупов висели на деревьях до тех пор, пока птицы не объедали мясо. Затем кости складывали в кувшины и хоронили в пещерах (трупы женщин сразу зарывали в землю). Грузины устроили абхазским юношам воздушное погребение, расстреливая их из танков и пулеметов. Куски их тел повисли по всей Абхазии. Жертвоприношение богу войны. Особенно пострадала южная часть страны. В районе Очамчиры я увидел десятки разрушенных деревень, сотни сожженных домов, да и самой Очамчире досталось. Мэр города предлагал мне купить сохранившиеся особняки за смешные деньги. Из 70 тысяч жителей, которые жили здесь до войны, в Очамчире остались четыре тысячи.

Всего этого я еще не знал, когда ехал под вечер из Сочи в Сухуми, который, утратив присвоенное ему Сталиным грузинское «и», теперь звучит по-абхазски, суховато для русского уха, — Сухум. Меня поселили на госдаче, рядом с дворцом президента: антикварная роскошь советских номенклатурных времен. Наутро познакомили со Станиславом Лакобой, ключом к моему путешествию. Я увидел все, что хотел: от людей — руководителей страны, писателей, священников на Новом Афоне — до обезьян в сухумском питомнике.

Обезьяны порадовали меня своими детенышами. Перед питомником стоит большой памятник обезьяне — кажется, единственный в мире. Жаль только, что цель питомника, отразившаяся в надписи на памятнике, выражается в опытах, которые призваны спасать людей за счет обезьян. Я понимал, глядя на возрождение обезьянника, что этот вопрос, который теперь мучит политкорректную Европу, в стране послевоенных инвалидов еще долго не будет иметь никакого смысла.

Под руководством статного и седого Ксан-Ксаныча — русского человека, который командует абхазским военно-морским флотом, — я сделал круг по сухумской бухте на военном катере. Катер был допотопен и трижды перекрашен, как старый трансвестит. Морю явно надоело быть пустым. Поощряя нашу военную активность, оно тут же послало нам в помощь дельфина, который решил погоняться с нами наперегонки.

Война не испортила Черное море. Оно плескалось легкомысленной волной. Трудно придумать более курортное море. Оно буквально все окружено пляжем. Но оно лишь прикидывается курортным. Оно умеет быть черным. Это странное море обладает сероводородным слоем, консервирующие свойства которого сохраняют как металлы, так и бумагу. На дне, среди гор и ущелий, в подводном музее будущих поколений, собрана коллекция тайн. Купальщики с веселыми криками бросаются плыть по кладбищу кораблей всевозможных флотилий, навстречу братским могилам десятков тысяч людей. Их приветливо хватают за ноги утопленники с теплохода «Армения», затопленного 7 ноября 1941 года немецкой авиацией близ Ялты, когда он плыл на Кавказ. Семь тысяч трупов! Четыре с половиной тысячи немцев разгуливают по дну — жертвы советской бомбардировки нацистского транспорта «Тейя».

Сухумский маяк с моря выглядел ненужной игрушкой. На рейде стоял лишь один турецкий сухогруз — он выглядел пиратским судном. Море беспечно плескалось, а Сухум померк, одичал. Вокруг него бродят волки, в предгорьях развелись ядовитые змеи, почта не работает. Кроме того, добавила местная русская журналистка, ее дважды насиловали. Один из насильников сидит в тюрьме. Остановившееся время превратило абхазскую интеллигенцию в читателей и телезрителей российских каналов. Ко мне отнеслись как к чуду, сошедшему с экрана. Быть чудом крайне некомфортно. Меня спасло только то, что я искренне принял абхазскую сторону и сохранил хладнокровие. Мои оценки носили волюнтаристский характер. Я чувствовал себя Хлестаковым, которому приснился дикий сон о том, что он должен выбрать: Абхазию или Грузию. Наконец, я догадался: в войне с Абхазией потерпело поражение грузинское высокомерие.

Станислав Лакоба удовлетворил все мои желания, кроме одного. Можно подумать, что он отказался познакомить меня с президентом страны и его грузинской женой, но как раз это он сделал. Лакоба, скорее, делился со мной своими сомнениями, нежели пропагандировал абхазский образ жизни. Я понял, что его страна попала в капкан, но в Сухуме было жарко, и мне хотелось из остановившегося времени выбраться на природу. Однако именно то, что связано с природой, Лакоба мне не показал: абхазцы скрывают в горах идолища, паганища, капища, которые обжигают, как огненный куст, неподготовленного или непрошенного гостя. Говорят, что грузины испытали это на собственной шкуре — пропадали в тех местах заживо. Возможно, это военный фольклор. Зато я узнал наконец секрет летальной витальности.

«Он из разряда преданий, рифмуется с культом плодородия, боязнью приведений и заговорами против нечисти, — скажут скептики. — Язычество питается эротическими соками, фаллическими видениями. Отсюда вечные распри с сексом у поклонников мирового монотеизма».

Однако в обычной стране лишь повешенный отвечает абхазским стандартам, связывающим воедино концы и начала параллельных миров. В самой же Абхазии, живущей на земном месте Бога, повешенные — не исключение: новопреставленный мертвец лежит в гробу со стоящим членом. Он обладает стойкой эрекцией, которая не отпускает его, превращая в неугомонного духа. Тогда, по обычаю, в семье зовут вдову:

— Жена, успокой покойника!

Зареванная женщина, задрав черные юбки, с опаской карабкается на мертвого мужа и занимается с ним любовью, пока он не кончит. Семя мертвеца способно оплодотворить вдову, а, освободившись от посмертной обузы, покойник освобождает и свою душу.

Выслушав этот рассказ, я успокоился: Абхазия непобедима.

Ананас-экспресс

Старая мудрость Европы гласит: душа по природе своей — христианка. Я бы добавил: путешественница. В каждом путешествии есть буйство реинкарнации. Мы лезем на стену, а думаем: мы путешествуем.

С детства я впился зубами в экзотику. Все началось с ананаса. Праздники отождествились у меня с ананасом. На семейном столе ананас — значит праздник. Неземные кратеры кожуры, пальмовидный хвост, сок, покусывающий уголки рта, нежные пахучие внутренности возбуждали меня. Где и как растут ананасы? Меня влекло в ананасные страны. Ананас — ты мой первый дорожный знак! Много лет спустя, собрав в кулак деньги, заработанные чтением лекций в американских университетах, я рванул на острова ананасовой мечты, на Гавайи. Посреди Тихого океана, на плоскогорных плантациях, из невиданного краснозёма буднично рос частокол любимейших плодов. Среди них, скорее, я выглядел невидалью.

Первый крик новорожденного — не что иное, как сигнал отправления. Какое туристическое агентство придумало мой маршрут, взяло на себя хлопоты по проживанию, изобрело препятствия и способы их преодоления? Или все отдано, как в плохой фирме, на откуп случаю, и мы выброшены в мир, предоставленные самим себе? Есть только грубые наметки ответов. Тайна пути не обещает свободы передвижения.

В детстве, ложась спать, я любил перевоплощаться в других людей. Это как ночлег в незнакомой гостинице. Я на цыпочках проникал в чужие тела и жил там примерочной жизнью, глазея чужими глазами и шевеля наемными мозгами. Мне нравилось заселяться в нашу домработницу, в родительских знакомых, в соседей по лестнице, в советских вождей, смутно отражавшихся в черно-белом аквариуме несовершенного телевизора, наконец, в постового на нашей улице Горького. Живя в домработнице, как в шумном двух-звездочном отеле с фамильярными нравами, я восхищался ее походкой, округлостями тела, которое она подолгу полоскала в ванне. В милиционере я уважал его высокую сопричастность светофорам. Хрущев мне казался просто веселым жуликом. Я нехотя возвращался в себя: ведь чужие жизни интереснее и богаче моей. Первые детские экстазы подсказали мне то, что Камю называл параллельными жизнями актеров и Дон Жуанов. Даже теперь, в разных странах, я провожу тот же эксперимент: сицилийский продавец рыбы, непальская крестьянка с корзиной гималайского хвороста за спиной легко становятся жертвами моего любопытства. Раздразнив в детстве воображение, я должен постоянно его подкармливать. Иначе оно сожрет меня самого.

Книги тоже шли в печку воображения. Я не делал различия между русскими сказками и Тимуром с его командой. Меня одинаково волновали сказочная возможность прокатиться на мотоцикле и судьба брата Иванушки, превратившегося в козленочка — книги я воспринимал, как путешествия. В голове застревали экзотические названия. «Вы не в Чикаго, моя дорогая!» — Меня интриговало не столкновение мистера Твистера с советской действительностью, а его чикагское местожительство. В Чикаго я позже приехал как на родину мистера Твистера.

Турист убог и высокопарен в своем желании приобщиться к магии имени. Не быть в Париже — показатель социальной ущербности. Но побывать там — значит вынести свои приговоры:

— Ничего особенного!

— Я не ожидал, что здесь так хорошо!

Восторженная душа придет в экстаз и от уличного писсуара.

Еще не открыв Жюля Верна, я созрел как внутренний путешественник, каким и был сам Жюль Верн. Но затем я тронулся в путь, а он остался дома. Из внутреннего мира можно извлечь любую фантазию. Но столкновение с внешними мирами не менее креативно. Можно представить себе море, ни разу его не увидев, но переживание первой встречи с морем рождает вереницу ассоциаций, которая превратит вас не только в пловца, но и в любовника. Я знаю людей, которые, живя рядом с морем, не видят в нем ничего, кроме «большой лужи», но тупость восприятия наказуема даже как форма наигрыша. Сопротивление красоте, равно как и неспособность ее воспринимать, порождает душевное бессилие.

Мне повезло. Мне не нужно было учиться путешествовать, обеспечивая себя мотивацией. Она заложена во мне вместе с творческим даром. Один и тот же пакет божественных предложений. Но я не раз наблюдал, как люди, скептически относившиеся к путешествиям, начинают втягиваться в это занятие и не могут от него отказаться. В любом случае, первое путешествие нужно переварить — оно не должно быть чрезмерно насыщенным. Люди боятся обнаружить свою беспомощность. Первое путешествие лучше всего совместить со знакомой страстью или слабостью. Я ничего не имею против путешествия до первого ресторана или состоящего из того, что в Японии называют «лестницей»: от одной барной стойки к другой. Гастрономический туризм не нуждается в оправданиях. Есть стойкий закон путешествий: в Италии не пить французских вин; во Франции сторониться пиццы. Вино и кухня — привилегия гения места. Плевать на спор между музейным интеллектуализмом и легкомысленной витальностью. Кто убежден, что Флоренция или Мадрид дороги нам музеями, не ошибется, если вернется домой с ощущением города, а не музейной дурноты. Париж открылся моей молодой жене не через Мону Лизу, а через городской каток на площади Мэрии. Катание на искусственном льду вместе с возбужденными от ледяных опытов парижанами оказалось убедительным доводом в пользу Парижа.

Мне повезло дважды. Я не только хотел, но и мог: «железный занавес» был для меня, в отличие от большинства соотечественников, прозрачным. Благодаря отцу-дипломату я оказался в том самом Париже, когда мне было восемь лет. Запрет на путешествия вне страны — одно из самых больших преступлений советской власти. Боязнь мира как враждебного пространства до сих пор ощущается в поведении и мыслях многих русских людей. Впрочем, любое консервативное сознание националистического толка болезненно относится к заграничным путешествиям. Мне трудно представить не только Гитлера, праздно гуляющего по Манхэттену, но и Элвиса Пресли в Третьяковской галерее. Путешествие — разгерметизация национальной души. Родине положено быть самодостаточной. В метафизическом измерении любое заграничное путешествие — измена родине, точно так же как заинтересованный взгляд на чужую жену можно счесть попыткой измены. Не важно, удачна ли попытка: сравнение уже подразумевает релитивизацию ценностей и сомнение.

Мы выехали в августе 1955 года с Киевского вокзала в Прагу в мягком спальном вагоне. Тогда еще не было прямого сообщения с Парижем. Проводник принес маме, папе и мне три стакана чая в мельхиоровых подстаканниках. Окно в купе было прикрыто белыми занавесками МПС. Я выбежал в узкий коридор с ковровой дорожкой, схватился за узкий поручень и прилип к окну. Окно превратилось в экран. Короче, я поехал.

С тех пор я видел много подобных фильмов, разного формата, разной скорости превращений. С борта теплохода на Рейне природа выглядит овальной. Другое дело — нестись на «лендровере» по твердому, как подбородок, покрытию Сахары и вдруг утонуть в черном, как грифель, песке. С палубы частной яхты на подходе к Капри хорошо смотрятся перекрещивающиеся в небе радуги, напоминающие логотип «Макдоналдса». Из иллюминатора самолета китайской юго-западной авиалинии, чьи стюардессы похожи на фарфоровых куколок с тонкими бровками, я увидел Эверест в венчике белых роз, в которые сложились облака. Из путешествия, как с охоты, возвращаешься с преувеличениями. А вертолет? Я залетел в вибрирующем трюме в закрытое для иностранцев азиатское королевство в королевстве, и ничего — остался жив. В седле лошади, пылящей рысью по бесконечным мексиканским пляжам, я чувствовал себя конквистадором.

Найдено слово из Гумилева. Начав с невинных забав, путешественник мечтает завоевать мир. Он «метит» глазом покоренное пространство, как животное — свою территорию. Посредством сравнения обретает способность суждения. Первоначально я одомашниваю мир, вводя в него свои законы и удивляясь несоответствиям. Но аналогии имеют свой предел. Они нужны как мост, а не как вывод. Я коллекционирую не сходство, а непохожесть.

Хотите узнать человека — возьмите его с собой в путешествие. Свадебное путешествие полно угроз, если оно не отрепетировано предшествующими поездками. Чем отличается турист (в этом слове есть мерзкий привкус грехопадения) от путешественника? Доверием к платным услугам цивилизации? — Дело не в способе поездки, а в личностной реализации. В шумной группе или один, почему я часами хожу по итальянским городам, словно я там что-то потерял? Неужели мне нужен мазохизм собственного признания, что я упустил какие-то возможности? Туризм — как профанация паломничества — предельный эгоизм. Идеал туризма — совместить красоту, чудо, наслаждение и сфотографировать этот памятник на память. Из этих трех компонентов — самый загадочный, как ни странно, не чудо, а красота.

Путешественник колонизирует пространство. Каждая колония обслуживает его различные интересы. Так поступали французы и англичане: в одной стране они сажали арахис, в другой — занимались добычей слоновых бивней, в третьей — получали удовольствие от отдыха. Туристы, особенно на первых порах, не справляются с нахлынувшими эмоциями. Почему бы не оставить на соборе надпись: «Я здесь был!»? В варварском восторге есть своя логика: сохраниться в потомстве. Варвар оставит на памятнике и родное матерное слово как вызов достопримечательности, отказ подчиниться ее воздействию: мы тоже не лыком шиты. Фотографирование, конечно, не сравнится с выцарапыванием надписей гвоздем. Это переход в культурное пространство. Однако жадность до съемки — это тоже потребность вступить в интимные отношения с памятником. Чем дальше от дома, тем более значимым кажется путешествие. Японцы нередко снимают «на цифру» больше, чем видят глазами.

Базар сувениров — искушение вкуса. Приехав в Толедо, где кафедральный собор, по количеству культурной информации, выглядит Интернетом в камне, можно, разумеется, купить тарелку с изображением города. В сущности, он мною уже покорен — остается получить сертификат, подтверждающий победу. Сувенир — это трофей, который я вывожу из покоренного города, в свою очередь, будучи им покоренным. А может быть, покупка сувенира — это обмен белыми флагами при взаимной сдаче в плен? Хорошо, конечно, купить майку с названием города и носить ее дома — все, что «на память», то полезно. Можно купить альбом, чтобы пересматривать его, вспоминая увиденное. Но дома почти никогда нет времени пролистать купленную книгу. Она становится мертвой книгой. Не лучше ли купить гравюру? Оригинальная гравюра — не только воспоминание, но и продолжение искусства, излучаемого городом. В Африке я покупаю маски. Африканцы знают вкусы белолицых туристов. Для убедительности они натирают маски из черного дерева черным гуталином. Однако нередко на большом базаре есть то, что называется нетуристическим товаром — такие маски изначально созданы для ритуалов. Возникает парадокс: турист хочет выскочить из шкуры туриста. Преодолевая свое поверхностное покорение пространства, он стремится найти в чужой культуре знаки универсального смысла. В культурах есть два уровня высказывания: локальный и всеобъемлющий. Многие века, до сегодняшней глобализации, различные культуры, существуя автономно, были носителями информации об абсолютных ценностях. Страсть к путешествиям превращается в страсть разгадки всемирных знаков. Но вывести из города китч типа брюссельского писающего мальчика — тоже дело.

Съеден не только ананас, съедены киви с манго. Русские дети запретных плодов, освободившись от пространственного герметизма, будут еще долго оглядываться на свое прошлое и в каждой новой поездке побеждать его, подсчитывая приобретения. Средневековые города на вершинах холмов, пейзажи Тосканы — великая вещь, но никакое пространство не внушит столько уважения к своей красоте, сколько это сделает самовнушение.

Культурный туризм — на колени! Ползком, ползком… Афины и Рим нуждаются в нашем преклонении. Замки Луары следует заселить собой, чтобы лучше понять не только устои монархии, но и значение революции. Или — Иерусалим. Встреча с ним будит тему одиночества. На Голгофе даже Бог богооставлен. Не всегда ясно, зачем, куда едешь и что найдешь. Непредсказуемость составляет подпольную сладость поездки.

Эти миры, как две собаки, долго принюхиваются друг к другу: путешествие — встреча внешнего мира путешественника с его внутренним миром. Сейчас они разбегутся, или начнется собачья свадьба. Значит ли это, что к путешествиям нужно готовиться, как к школьному экзамену, обложившись справочной литературой? Встреча обладает свежестью не замыленного зубрежкой «ах!». Но глупо прийти на свидание полным невеждой, не знающим элементарных правил.

Когда входишь в римский собор Святого Петра, похожий на старый вокзал для святых, не надо жадничать, гоняться за искусством — одной Пиеты хватит на целый день. Можно отметить, что Микеланджело создал свой шедевр в 26 лет, а можно увидеть колени Христа, в которых собрана скорбь и беззащитность мира.

Чем неустойчивее внутренний мир путешественника, тем больше он нуждается в подпорках, которыми его обеспечивает гид. Гид — инструмент сводничества. Он расхваливает красоту выставляемого предмета, повышая его ценность бесчисленным количеством подробностей. Цена предмета растет на глазах. Все зависит от того, как использовать трещащего и бурно жестикулирующего сводника. Можно с его помощью развить вкус, но вполне может быть, что вы навсегда окажетесь в плену его суждений, боясь сделать собственный выбор.

Если в путешествии момент завоевания играет серьезную роль, зачем скупиться? Завоеватель, считающий каждую копейку, мало что завоюет. Стильная машина, взятая напрокат, напомнит вам о колеснице полководца. Ресторан с изысканной едой — не только тщеславие, хотя эмбрион тщеславия всегда живет в сердце путешественника. Есть разница между Парижем, в который вы выходите из молодежной ночлежки и который наблюдаете с балкона пентхауса. На границе Индии и Непала я жил в гостинице за один доллар в день, где в номере было бесчисленное количество саранчи, — в Париже мне доводилось жить в роскошных апартаментах за 8000 евро в сутки. Возможно, чтобы понять, что представляет собой «третий мир», надо погоняться полночи за саранчой, но, когда на Париж смотришь не снизу вверх, а как будто ты с ним на равных — это сильное впечатление даже для души, далекой от буржуазности. То же можно сказать о горнолыжных курортах. Альпы лучше обозревать в хорошей лыжной экипировке. Сегодняшняя культура, потеряв представление о верхе и низе, имеет такое же отношение к лыжным ботинкам, как и к Джоконде. Джоконду можно посмотреть и в альбоме, но Джоконда в Лувре — ваше личное достижение, фактически — знакомство. Это знакомство требует от вас хороших лыжных ботинок. Или что-то здесь непонятно?

Современная жизнь выносит на первый план принцип удовольствия. Кто не с нами — те мимо нас. Устав от культурных скитаний в поисках совершенства, лучше всего сесть за руль и поехать по винным дорогам. Путешествовать по Европе на машине — театральное удовольствие. Пожирание автострадных километров или медленная езда по провинциальным дорогам имеет характер различных медитаций. На автостраде вы превращаетесь в спидометр, единую стрелку пространства и времени. Когда же, съехав с трассы, вы оказываетесь в гуще чужой жизни, стоит остановиться в незнакомом городке и выпить кофе — невольно превратитесь в инопланетянина. Вот рядом с вами сидят две студентки. Одна — в черных широких брюках, другая — в короткой юбке и в черно-белых чулках. Где вы? Кажется, в Инсбурге. Вы откусываете кусок штруделя, поднимаете голову: они целуются. На глазах у всех. Взасос. Вы протираете усталые от долгой дороги глаза. Или вам показалось? Девчонки с хохотом выбегают из кафе, хлопнув дверью.

Виноградный пояс, опоясывающий мир в Северном и Южном полушариях, — возможно, лучшее место для жизни. Ближе к экватору — жарко и влажно, ближе к полюсам — волки, снежное поле. Виноградные листья, особенно осенью, — знак щедрости жизни. Вино — свидетельство того, что в нас теплая кровь. Я готов зимой и летом часами смотреть на виноградные поля. Мне нравится мускулистость лозы, ее сплетения, сжатые кулачки сочленений. Виноделы — народ, как правило, краснощекий. Такое впечатление, что они только что вернулись с удачной прогулки. В виноделии есть наваждение. И почему всех так тянет спуститься в погреба, понюхать запах винных бочек? Чтобы проверить, что запасы жизни еще не исчерпаны?

Недаром хвост моих ананасов похож на пальму. Русская культура посадила пальмы не только в кадки престижных офисов и кремлевских поликлиник, не только высадила их в сочинский грунт — она вбила нам в головы, что пальмы лечат от невзгод. Путешествие в земной рай окружено заботой пальм. Это могут быть Караибские острова, Бали, Панталлерия (вулканический итальянский остров между Сицилией и Тунисом) — хорошо отдыхать на островах. Это отдых от безбрежности родины. Но дело не только в этом. Остров с пальмами и золотым пляжем — победа рекламы над честным обывателем. Все соответствует картинке с точностью до миллиметра. Не стоит гнушаться обывательских уподоблений. Иногда надо потакать растительному человеку в себе, порой полезно лениться. Этнические танцы лучше всякой диеты. Когда в Африке видишь женщин, которые, согнувшись в пояснице, танцуют под тамтам, похожие на глазастых гусениц, — понимаешь красоту человека. И только в Исландии нет национальных танцев — поди, потанцуй на сквозняке.

Путешественник не только конквистадор, он еще и рак-отшельник. Он хочет забыться. Ему нужны пространства саванны, чтобы затеряться. Возможно, охота — отрыжка человеческой кровожадности, но сафари в любом случае лучше войны. Фанатики риска плывут на яхте через Атлантику. Если бежать — то на край света. В Южной Африке солнце движется против часовой стрелки. Пойти вместе с солнцем в обратную сторону целебно. Некоторые обожают скалы и ледники. Я тоже люблю Аляску. Летом она пахнет березовым веником. В Африке бывают такие грозы, что симфонии Бетховена кажутся по сравнению ними Шопеном. Мне же дорог тихий час дня, после пяти, когда солнце медленно, словно на стропах парашюта, спускается к горизонту, чтобы затем раскаленной монетой погрузиться в его копилку. То ли потому, что в Африке меньше машин, чем в Лондоне, то ли камни и песок имеют там религиозную силу, но баобаб вместе со стаей шумных птиц на закате приобретают янтарную завершенность. Густота и прозрачность заката, запахи трав, перемешанные с тонкой гарью костра кочевников, заунывность тропиков, похожая на тоску животного после совокупления, — все создает ощущение, что боги близко: вот там, за песчаной дюной.

Вудуны тоже недалеко. Возможно, из Сахары мы уже незаметно на такси-буш перебрались к Атлантическому океану, в Бенин. Я пробовал там купаться в океане — никому не советую. Лучше обратиться в местный бассейн. Волны идут стеной, по сравнению с которой (когда путешествуешь, невольно прибегаешь к сравнениям) бывшая Берлинская стена кажется оградкой на русском кладбище. Я зашел в океан по колено — он взял меня за ноги и поволок в пучину. Насилу вылез на берег. Там есть колдуны, которые заговаривают погоду. Вернувшись оттуда, знаешь, что солнце добывается не только солью, которой в праздник сыпет на тучи московский градоначальник.

Пора, однако, рассказать о Японии. Есть поездки забываемые и — незабываемые. О разнице между ними догадываешься уже в пути. Первые — когда в конце концов тянет домой, вторые — когда забываешь о доме. Но это всего лишь предчувствие. Незабываемость раскроется позже, когда поймешь, что ты стал другой. После всякой поездки становишься немного другим. Даже после Минска можно стать другим, но это еще не повод ехать в Минск, хотя, если хочется, почему бы туда не поехать? Но я имею в виду внутреннее перерождение. Я еще до Японии был в незабываемом путешествии. На Тибете. Однако Япония — особая статья. Часто говорят, что мы в Японии видим то, чего уже нет, что дорисовываем реальность. Каждая страна состоит из двух частей. Есть вечная Россия, и — сегодняшняя. Они переплетены, но не тождественны. Путешествуя, инстинктивно видишь вечные страны Колизеев и Вестминстерских аббатств. Сегодняшняя жизнь тебе кажется, скорее, пеленой. В Японии я увидел страну совершенной формы. Может быть, только античная Греция была еще способна создавать чудеса формализма. Есть города с красивой архитектурой, как Амстердам, есть страны, красивые и вкусные, как Италия, а есть Япония: от Хоккайдо до Окинавы это — братское вместилище богов. Я сначала думал — здесь эстетика важнее этики. Или: какая толерантность! Японцы считают себя самым нерелигиозным народом на свете. Но когда в течение нескольких недель ешь много сырой рыбы, иногда приходят мысли, не связанные со сравнениями. Ты понимаешь, что японская религия — открытая форма, ставшая содержанием.

Чем больше я путешествую, тем более таинственным становится представление о красоте. Меня смущают мои же оценки. Я приехал зимой в Амстердам: по каналам, обнесенным пристегнутыми к оградам велосипедами, катались на коньках взрослые и дети — это была любовь. Большие и малые голландцы, вместе с дельфскими изразцами, вдруг ожили. С другой стороны, Берлин как город оставляет меня равнодушным. Не такой, конечно, романо-германский уродец, как Брюссель, но — прусский стандарт, ничего особенного. Однако среди берлинского населения есть неожиданные экземпляры. Ночью на Савиньи-плац мы пили водку с добродушным писателем Тильманом Шпенглером, племянником Заката Европы. Высокий гей-кельнер принес нам по третьей стопке, и я обратил его внимание на то, что неровно налито: «У моего друга в рюмке больше». Кельнер сравнил и, согласившись, отпил из той, где было больше: «Так лучше?» Мы расхохотались. Хранить вечно.

Я понимаю, что нельзя совместить Тадж-Махал с собором Парижской Богоматери. Хотя почему — нет? В октябре 2001 года я видел Нью-Йорк. Притихший, он поразил меня своей человеческой красотой. Когда же именно красота природы выводит нас из эстетического равнодушия? Что мы любим на этой Земле? Скалистый берег океана. Пляжи Довиля, где я впервые увидел море. Лазурная вода вокруг островов Адриатики. Кленовые краски индейского лета в Канаде. Людоедские маски с острова Тойфи в Южной Полинезии. Высокие секвойи, стоящие в своей опавшей хвое, набухшей красно-рыжим цветом в сыром калифорнийском лесу. Гордые морды верблюдов из Арабских Эмиратов. Суровое небо над нежными газонами шотландского Абердина. Гора торпедных арбузов в Марокко. Косые лучи заходящего солнца, воспетые Достоевским. Почему эти образы притягивают, как огонь костра? Что в них за отрывки глубокой правды о нас?

Красота? Это влажность глаза, необходимая для зрения. Она преодолевает трение двух входящих друг в друга начал: мира и человека. Это та самая эротическая секреция, которая заботится о продолжении удовольствия, но, в конечном счете, речь идет о продолжении жизни. Без красоты жизнь суха и мертва. Красота — увлажнение творения, его праздничный бонус. Красота — это влага души.

Авианосец Крым

Перенести столицу в Севастополь, единственный город империи, за который не стыдно… Николай Второй шел по царской тропе в Новом Свете (надо сюда заехать: скалистые хаосы, грот Шаляпина с дивной акустикой, транслирующей скороговорку экскурсоводов и шум полураздетой толпы), в немом сопровождении князя Голицына (автор крымского шампанского, стоит попробовать), и об этом думал. Начать сначала. Обновить нацию. Офицеры свезут сюда красивых женщин со всей страны. Женщинам нравятся загорелые, в тельняшках, моряки. От них народится красивое потомство. Да вот беда: не загуляют ли дамы?

Революционная мысль: сдвинуть столицу из комариных чухонских болот в синеву небес. Николаю Второму к тому времени уже надоело, что его величали Вашим Величеством. Для него эта кличка стала похожа на «Василий Иваныч». Ему хотелось совершить подвиг. Столица в Крыму — ход ферзем. На яхте «Штандарт», отделанной со скромным английским шиком, он часто всматривался в карту полуострова: Крым — масонский знак. У царя замирало сердце. Вот я и стану новым Петром Великим. Сорву замыслы бунтовщиков. Удивлю Европу. Запугаю Турцию. Из Севастополя все видно. Возведем белый город. А жить буду в Ливадии. Кто владеет Крымом, тот владеет миром. Здесь, на земле греческих и итальянских колоний, Россия обрящет новое дыхание. Отдохнет от бурь. Но не слишком ли много восточной экзотики? Крым, как большая цикада, звенит от татарских названий. Справимся. Не говоря никому ни слова, царь принял решение перенести столицу в 1924 году (см. тайные, неопубликованные записи монарха). Схватив в охапку князя Голицына, царь тут же, на царской тропе, стал танцевать Севастопольский вальс.

Фитонциды

Патриотом Крыма считается тот, кто, не задумываясь, скажет, что Крым красивее Италии, даже если он никогда в Италии не был. В азартном заявлении есть доля правды. Италия — сложившаяся страна и завершенная культура. Ее красоты находятся под колпаком passé composé, состоявшегося прошедшего времени. Они перемешаны с общезначимым гением зодчества. Кипарис становится продолжением мраморной колонны, розовый куст, оливковый сад полны устойчивых человеческих значений. В Крыму же ничто не доведено до конца, ничто не собрано воедино, многое брошено на полпути, оборвано, разбито, кое-что вообще не началось. Нет даже приморской железной дороги. Дикая, не обузданная человеком красота, не подчинившаяся несчастной истории, — вот что такое Крым.

Все говорят об ауре, ауре, ауре. Но только в Крыму проникаешься этой темой. Солнечным майским днем между Симеизом и Форосом спускаешься с горы, в окружении фитонцидов, по неровной тропе к морю среди мелколистных каменных дубов, которые росли здесь всегда и везде, и чувствуешь, как углубляется дыхание, расширяются глаза — ты во власти первозданной ауры. Такое мне случалось встречать на южном скалистом берегу ЮАР, но где страна Лимпопо и где мы?

Остров Крым

Самая глубокая тайна, связанная у меня с Крымом, постыдна. Много лет назад пришел ко мне в гости Василий Аксенов, еще до «Метрополя». Сказал, что хочет писать книгу «Остров Крым». Мне стало страшно. Потому что у меня тоже были мысли написать что-то подобное. О русской Формозе. Но он сказал — и все, уже поздно. Я с женой по этому поводу говорил — темы спускаются с небес. Кто первым поймает. Я Аксенову до сих пор в этом не признался. Он написал — Крым получился золотопогонным, плейбойским.

Борьба лилипутов

Они похожи на свифтовских лилипутов с их размежеванием на тупоконечников и остроконечников. Крымоскептик высмеет и Крым, и крымофила. Борьба этих партий нарастает. Если в советские времена она касалась легких — бытовых, эстетических, климатических — измерений, велась на основе курортных противопоставлений, то теперь она углубилась, проникла в политические, ностальгические, межнациональные сферы, и все загноилось.

Сегодняшний крымофил — реликтовая порода. Его верность настояна на старомодной болтовне: Крым бесподобен, уникален, неотразим, он имеет богатейшую историю, сказочную археологию, самоцветные пляжи, мистическую составляющую легенд, пещер, гротов, монастырей. Однако у староверов возникли и державные мысли: Крым — святая земля. Здесь, в Херсонесе, крестился князь Владимир, здесь первому русскому туристу Пушкину пришла мысль о «Евгении Онегине», здесь поручик Толстой защищал Севастополь, здесь шли кровавые бои против фашистов, и Сталин на Ялтинской конференции удачно продвинул идею поствоенной советской империи. Крымофилом может быть и поэтический поклонник Киммерии, и московский градоначальник, друг Севастополя, и просто любитель доступного отдыха, и поклонник секс-туризма. Однако в основе крымофильства лежит, как правило, семейная быль поездок: я здесь первый раз увидел море!

Портрет крымоскептика изначально близок портрету его противоположника. Крымоскептик тоже в детстве ездил в Крым, возможно, в «Артек», затем пил на ялтинской набережной портвейн из цистерны и в ту же ночь потерял девственность. Но прошло время, романтик разочаровался. С высоты сегодняшнего времени он увидел тяжелые изъяны Крыма: набережная — не та, еда — не та, климат тоже испортился. Такого крымоскептика, если он знаменит, используют турагенства кавказского направления для вербовки клиентов. Дело этим не ограничивается. Несовершенный крымский сервис, разрушенная курортная инфраструктура — только повод для мысли об исторической неверности и фальшивости Крыма, от потемкинских деревень до всесоюзной здравницы, от бандитов 1990-х до нынешней неразберихи с украинизацией и татарскими претензиями.

Сверху вниз

Как посмотреть на Крым без предвзятого манихейства, пользуясь методом остранения, не подвергая память насилию и в то же время не отказываясь от нее? Крым по-прежнему остается «жемчужиной» местного значения, его обаяние почти не выходит за границы СНГ. В иностранном сознании Крым существует как расплывчатое пятно: кто-то слышал о Крымской войне как пробном шаре мировых войн, кто-то пил крымское шампанское, кто-то что-то читал о Ялте, о Чехове. Крым — лоскутное одеяло. Иностранная речь в Крыму слышится редко, на нее оглядываешься. В основном это польская речь. Небогатые молодые люди. Иногда немцы. Совсем редко слышится английская речь. Негусто. Иностранцы, с которыми я говорил о Крыме в Европе или Америке, представляют его себе на конце света — как туда добраться?

Между тем один час скрадывается благодаря разнице временных поясов, и в Ялту или Коктебель — если вылететь из Москвы с утра — можно приехать к обеду и предзакатные часы провести на пляже. До недавнего времени в Крым летали только советские самолеты, в которых удобно думать о преждевременной смерти. Теперь появляются альтернативные решения, и в Симферополь, случается, летишь на поношенном «Боинге». Сам полет — если безоблачно и сидишь у окна — прямолинейное бегство из лесов в степные вольные юга. На подлете к аэропорту зачерпываешь взглядом неожиданное серебро моря, которое не видится внизу, и видишь землю ярко-баклажанного цвета.

Из-за своей изношенной формы пограничники Симферополя выглядели дезертирами Советской Армии. Теперь их американизированные мундиры (особенно темно-зеленые широкополые техасские шляпы на пограничницах) становятся первыми встречающими тебя знаками украинских намерений потесниться к Западу. Впрочем, эти первые знаки в Крыму могут оказаться и последними. Если у тебя есть лишние доллары, можно, минуя толпу, отправиться в VIP-зал аэропорта (предварительно созвонившись). Опустившись в мягкие кресла под звук каблуков высоконогих официанток, бросившихся принести тебе местное пиво, ловишь носом из форточки запах вечнозеленых кустов (они в твоей молодости, впрочем, почему-то пахли куда более впечатляюще), чувствуя первое курортное расслабление.

Симферополь

В Крыму побывали все, от Гомера до Моцарта и немецких фашистов. Но было бы опрометчиво взять машину и поехать осматривать Симферополь. Иначе — тягостное разочарование. Симферополь (по шкале воображаемого путеводителя: минус ***) на редкость безобразен. Административная изнанка Крыма, негатив крымских красот. Скопище дешевой советской архитектуры, уставшей стоять на ветрах и под солнцем, может быть удачной кинодекорацией той «бездарной страны», о которой еще в год революции пел Вертинский. Архитектурный Симферополь — скелет бюрократии, шмыгающей по длинным коридорам Совета министров автономной республики. Ни зелень садов, ни веселые лица симферопольских студентов не скрашивают бренности существования. Случай привел меня в большую симферопольскую больницу навестить больного. Это было травматологическое отделение, где все лежали в тесных палатах с высоко поднятыми сломанными ногами. Сосущие взгляды выздоравливающих больных на костылях, курящих на лестницах, запахи больничной кухни и морга… Не ломайте ног в Симферополе!

Искусственные цветочки

Все дороги в Крыму ведут в море. В машине можно заранее надеть плавки. В сторону Феодосии? Не лучшее шоссе, не правительственное, как дорога на Ялту, но можно доехать, если не разобьешься. На обочинах по всей трассе стоят, тесня друг друга, кресты с искусственными цветочками, палеными шинами, овальными фотографиями жертв: они разбились, сгорели в лобовом столкновении, пьяные или трезвые — таксисты, жадные до денег, везли их как курортный хлам.

Поначалу едешь в индусском варианте вечного пригорода: мелькают куры, сидящие на корточках мужчины, кладбища, бензоколонки, белые мазанки с синими рамами. Далее — религиозные новшества: придорожное соревнование внушительных христианских перекладин и мечетей. Каждый заявляет о своей единственной истине. На бетонных балках, стенах недостроенных домов попадаются политические выкрики промосковского толка. Правда, на выезде из Симферополя я увидел кучку людей с выгоревшими оранжевыми флагами — они выглядели как злоумышленники: крымская действительность оттеснила их за кювет.

После растянутого Белогорска дорога веселеет. Преображение внезапно. О чем-то задумаешься, как вдруг, посмотрев в окно машины, видишь, что за тебя взялись горы и долины. Природа превращается в пространство обещаний. За поворотом готов блеснуть рукав Амазонки, вот-вот появится туча слонов. Но, раскрывшись, природа скромно складывается в лесной перевал, где растут грибы и белые колокольчики, а затем следует поселок Старый Крым, включающий в себя невидимое глазу цветущее татарское прошлое, хрустящий половицами мелкий музей Александра Грина и бывшую столицу советских туберкулезников, обозначенную разрушенными заборами санаториев. Начинаются виноградники и степи. В конце концов стокилометровая дорога предлагает нехитрый выбор: налево — Феодосия; направо — коктебельский пляж. На развилке съезд милицейских машин, стерегущих татар. Время от времени здесь возникает татарский табор. Эти люди хотят присвоить себе Тихую бухту — гордость Коктебеля. Почему-то им ее не дают.

Айвазовский

Феодосия — это вам не Симферополь. У нее, по крайней мере, фирменные серебристые тополя. Местные жители ходят по Итальянской улице с загорелыми, но почему-то чахлыми лицами. Они, как правило, грубы и пугливы. А этот маленький человек с тщеславным усатым лицом — тонкая загадка человеческой природы. Он осчастливил Феодосию железной дорогой, галереей девятых валов и кораблекрушений. Картины висят в его собственном полудворце, находящемся в аварийном состоянии. Айвазовский куда более примитивен, чем Пиросмани. Основатель китча неотразим: его классическое ремесло и придворный конформизм обеспечили ему вечную дружбу мирового снобизма, которое изнывает от желания приобщиться к его шедеврам хотя бы в репродукциях. Снобы видят в морском примитивизме бескрайние горизонты человеческой ограниченности.

Из Крыма, как из пыльного ковра, выбили всю историю. Мне попался рисунок средневековой Феодосии: прибрежный город, похожий на итальянский. Он совершенно не сохранился. История так отутюжила Крым, что остались черепки и обломки. Воспоминания о воспоминаниях. Есть, правда, Херсонес. С несколькими колоннами. Я пробую представить себе, как князь Владимир здесь крестился. В греческом городе. Приехал в греческий город, где стоят языческие храмы, цветут маки, и крестился… Наслушавшись о том, что Феодосии больше двух тысяч пятисот лет, нужно сразу стереть это знание, зато виллы, особенно табачника Стамболи, — материальное доказательство утраченного будущего.

После ухода белых в Феодосии собрали всех недобитых поваров, прочих слуг и — расстреляли восемнадцать тысяч человек. Это больше, чем польских офицеров в Катыни. Но мы — удивительный народ, забывающий о собственном уничтожении. Прислуге только теперь поставили памятник как жертвам красного террора, однако в последний момент из осторожности выбросили слово «красный».

Феодосия — не только порт, но и климатическая развязка. Полупустыня начинается уже в ее восточных пригородах и тянется до Керчи. Но если развернуться и поехать в сторону Коктебеля, Крым быстро превращается в волошинские пейзажи цветущего края.

Коктебель

В нашем недостроенном доме возле Верблюд-горы мы устроили в августе первую вечеринку. Засиделись. Около трех ночи Саша Соколов подозвал меня к окну. Под лунным светом окрестные горы были совершенно серебряными. Коктебель знаменит природной театральностью. Когда над Карадагом встает луна, кажется, что сейчас запоют минералы. Окруженный голыми библейскими горами с востока и южнокрымской «зеленкой» с запада, Коктебель вбирает в себя слишком многое, чтобы быть единым для всех. Каждый придумывает его, баюкает в свой душе. Кто не обладает фантазией, тот следует культурной традиции. Она не дремлет. Профиль Волошина, вырезанный ветрами на Карадаге за тысячи лет до его рождения, служит не столько эмблемой Коктебеля, сколько путеводной звездой. Коктебель начинается с этого профиля, продолжается домом Волошина (его только что отремонтировали так, что построили заново) на набережной в центре бухты и заканчивается его могилой на горе, куда стекаются тысячи паломников, многие из которых о Волошине никогда и не слышали.

Если на ЮБК ты ходишь по вертикали, карабкаешься по переулкам Гурзуфа, то здесь бери лошадь и скачи за горизонт. Сухой морской воздух даст тебе бодрость на год вперед. Однажды суровая зима уничтожила в садах инжир, гранатовые деревья, кипарисы и вечнозеленые кусты. Но никакая зима не уничтожит дело Волошина. Андрей Белый писал, что одна пятая поэтов и художников Серебряного века перебывала в Коктебеле, и я убежден, что русская культура стала менее северной и куда более солнечной, чем ей суждено было быть благодаря коктебельскому солнцу.

Коктебель, пожалуй, единственный курорт Крыма, где не водятся проститутки. Здесь каждый найдет себе бесплатную подругу. Это самый горячий ночной клуб Крыма, куда свезли тонны молодого женского тела. Казантип на Азовском море тоже зажигает, но только в богемные дни фестиваля — Коктебель гуляет весь сезон. Повсюду целуются, а с утра едят белые персики. Те же, кто любят экстрим, летают по небу и морю на всем подряд. Будущая судьба пока что еще глубоко совкового Коктебеля просматривается — дорогие гостиницы, приморская роскошь. Хорошо, что я строюсь в горах, подальше от будущего.

Голая Лиска

Жаль, что Феллини так рано умер! Ему бы приехать в Лисью бухту — там есть все, что нужно для фильма: красота и уродство, смех и грех, тоска и музыка. Но и без Феллини там день и ночь, с мая по октябрь, идет реалити-шоу по законам его эстетики. И ехать далеко не надо. От Коктебеля сорок минут на машине в сторону Щебетовки. Дорога, правда, ужасная. Непролазная. И слава Богу! Была бы хорошей, Лисьей бухты уже бы не было. Был бы обычный крымский пляж. А так, если посмотреть на Лиску, как зовут Лисью бухту завсегдатаи, с моря, то кажется: разбило лагерь на берегу невиданное племя. Доисторическое. Полощутся на ветру флаги, тенты, палатки — живут дикари, язычники. Шатаются туда-сюда преимущественно голыми, ничего не делают, какать ходят группами в Долину сникерсов. Языческие бездельники.

А еще спрашивают: чем богата сегодняшняя Украина? Да одна только Лисья бухта войдет в историю страны как ни на что не похожее языческое безобразие! Раньше хиппари много пили и курили всякую дурь, жарили на сковородках коноплю. Теперь язычники побрили себе гениталии, и всем стали понятны маршруты энергии. Женское бритье, обнажившее начало начал, произвело переворот в местной астрономии, похожий на открытие Коперника. Если раньше мужчины ходили с опущенными головами, то теперь их телескопы находятся в рабочем состоянии. Звезды стали гораздо ближе и доступны для наблюдения. Некоторые вступают со звездами в непосредственный контакт: одни — на земле, а другие — в море. Те, кто в море, братаются также с медузами.

Но постепенно вымирает анархическая республика растаманов. Все меньше флагов Ямайки. Повзрослев, юноши и девушки с гитарами и барабанами оказались человеческой посредственностью. В Лиске в последнее время стала главенствовать мелкобуржуазная публика со своими автомобилями, которая склонна к уединению и ради которой татары здесь развели базар и мелкие кафе. Это в основном влюбленные пары, в купальниках, по крайней мере, первые полчаса, но потом раскрепощаются и начинают у всех на глазах объясняться друг другу в любви. Они возвращаются в Лиску уже с детьми. Их дети курчавы и приветливы, а растамановское потомство сидит на берегу с голодными глазами и разбитыми носами. Сидит и ест арбузы с пляжным песком. Я спросил растамана по кличке Неф («неформал»), где же его рыжая подруга, а она, оказывается, не выдержала того, что он зимой живет в Воронеже на автомобильной свалке: взяла и свалила.

Разделение идет не только по богатству, но и по географии. Народ приезжает в Лиску из разных постсоветстких стран, о политике спорят мало, но белорусы все равно обижаются. «Для вас всех, — говорят они, — Белоруссия — это диагноз». Провинциалки приезжают в Лиску с распущенными крашеными волосами, а столичные — с короткими стрижками. Есть также одинокие девушки, может быть, киевлянки, которые, помазав себя внимательно кремчиком, загорают, выставив попу, вместе с книжкой. Красивые, они, возможно, ждут вас. Приезжайте. Здесь самые крупные в Крыму звезды. Носите на шее куриного бога. Камешек с дыркой обещает счастье не только в личной жизни.

В сторону ЮБК

Я дал обещание друзьям навестить их в Симеизе, где они воссоздали пионерскую организацию; откуда возможны экскурсии в разные стороны. Хотя между Восточным Крымом и ЮБК существует душевный конфликт, я поехал туда без предубеждений.

Каждая гора в Крыму на что-то похожа: моя — на верблюда, другая — на медведя, третья — на задницу. Дорога через Судак и Новый Свет нуждается в очередных метафорах. Не раз видишь, как из остановившейся машины выползает изнуренный живописными зигзагами призрак ребенка или женщины. Генуэсская крепость в Судаке внутри поросла травой. Но в сезон в ней идут рукопашные рыцарские бои, стенка на стенку. Стреляет крепостная пушка, кони с всадниками кружат по полю, плачут дети в рыцарских доспехах. Все, как везде, портит дешевая архитектура здравниц.

Основное население и большая часть отдыхающих считают себя обманутыми, под оккупацией. Правда, марионеточная автономная Республика Крым является неким буфером, но это только подливает масло в огонь. Сдерживающим фактором до поры до времени оказываются татарские претензии. Они выражаются в лукавых формах экономического и морального возмущения. Мои знакомые татары недовольны тем, что их степные помидоры уступают приморским, и возмущаются заезжими девками с голыми пупками. Молодые татарки надели длинные платья и спрятали волосы под косынкой — на крымской набережной это выглядит модно. Но что стоит за всем этим, покрыто тайной, которую татары и сами не понимают. Татарский самозахват земель — поступь будущего хозяина? Одни преуменьшают угрозу, другие преувеличивают, видя в татарах завтрашних властителей Крыма, но уже теперь ясно: Крым — пороховая бочка.

Вилла «Ксения»

Крым распадается на четыре стороны света. Каждая из них права. Прав индустриальный север, заявленный в Крыму разбитой индустрией. Прав экзотический юг, ханский потомок. Прав русский восток, скорбящий о потере Крыма. Прав запад, желающий Крыму европейскую нормативность. Парадокс в том, что на ЮБК все памятники, дворцы и парки, которые посещают орды невинных туристов, принадлежат тем системам, которых уже нет и не будет. Экскурсии по роскошному небытию.

В эту поездку я наконец понял, что значит для меня ЮБК. Прогулка в поисках утраченного времени. Чем не Пруст? Ливадия, Алупка, Мисхор, бывшая брежневская дача, на которой до сих пор живут дельфины. Это — ласточкино гнездо, из которого улетели все ласточки. Брежнев — самая большая наша ласточка! Остались стреляные воробьи. А советские объекты — фонтан слез. Вот уже, было, достроили санаторий Академии наук под Симеизом, даже сантехнику завезли, туннель прорыли, чтобы к пляжу спускаться напрямик — и, смотрю с пляжа, в середине дыра — внутри щепки в воде плавают. Рядом обсерватория с кипарисами. И тоже — руины. И дореволюционная вилла «Ксения» в центре Симеиза — бывшая коммуналка, с разбитыми стеклами. Мои товарищи-пионеры говорят: вилла «Ксения» — с привидениями. Да не с привидениями! С мертвыми душами! Все поникло. И цифры старых построек кричащие: 1908, 1911, 1913. Не долго кутили обитатели мавританских вилл, среднеазиатских особняков, купеческих дач с башенками. На три года дольше, чем в Питере и Москве. Сносить дорого, достраивать еще дороже.

Однако живучий Крым снова зашевелился. Красота ищет новых жертв. Повсюду идет индивидуальное строительство, кто во что горазд. В Симеизе меня приняли в пионеры со всеми вытекающими отсюда последствиями: горном, линейкой, медосмотром, зарядкой, знаменами и пионерскими песнями. Это не просто тоска по молодости: успешные люди среднего возраста, в основном из Москвы, получают удовольствие от пионерского формата как идеала радостного коллективизма. В приморском Крыму постепенно складывается коммуна московской элиты, которая уже насладилась прелестями Лазурного Берега и Тосканы, и она возвращается сюда в надежде отдохнуть среди своих по-нашему.

Когда наш отряд под красными знаменами посетил Севастополь, его встретили ликованием. Если бы на приморском бульваре был открыт прием в пионеры, галстуки повязала бы добрая половина города. Более того, в той же компании я посетил «Артек», свято хранящий свои сады и легенды. Экскурсовод вдохновенно рассказала и о ВОВ, и о Гагарине. Ничто не забыто. Крым законсервировался коммунистическим зверинцем.

У меня в детстве марка такая была — я ею очень гордился: севастопольский памятник затонувшим кораблям. На самом деле исподний Крым со своими названиями, повадками — татарская закусочная, чебуречная. В одной чебуречной — вкусно, но все чужое, манерное, на стене изображены женщины в прозрачных шароварах, одалиски. В другой — отравишься, побежишь в туалет, и там все чужое, унитазов нет, в Турции есть, а здесь — орлом. Провинция. И думаешь: вон красавица сидит с кавалером — и ей тоже орлом? Куда Ющенко смотрит? В сортирную дыру уйдут все мечты о возрождении Крыма.

Черноморский флот

Я побывал на одном из наших линейных кораблей в Севастопольской бухте. На его корме красуется герб уже не существующей страны. Широкоплечий капитан не скрывает, что гордится гербом. Я испытывал смешанные чувства. Я быстро понял, что этот усталый корабль — чудо военной техники. Все придумано просто и складно. Как будто Левша сделал. Я вспомнил, как мне в Калифорнии рассказывал американский астронавт, что он тоже был поражен простотой дел в Байконуре. Пришел в зал, там лежит ракета, что за ракета? Она завтра полетит в космос. Русский мир основан не на соплях, а на полном доверии к простоте мира, без осложнений. То же самое с кораблем. Пушка — 100 выстрелов в секунду, распилить может вражеский корабль, а выглядит, как самострел. Ракеты — их, кажется, восемь — крылатые — пол-Земли уничтожат, ядерные, а посмотришь на них — железки. И капитан — такой милый, чистенький. Насквозь советский, прозрачный до мозга костей. И офицеры — такие застенчивые! Правда, грубили немного друг другу, когда думали, что я их не слышу — но по-доброму, как некультурные девушки. И все худенькие. Хотя, говорят, что едят хорошо. Но худенькие. Даже жалко. А моряки тоже худенькие и тоже застенчивые, даже глаза отводят. Все у них чистенько, кроватки застелены, как у девушек. Но капитан пожаловался, что с образованием у моряков — не очень. Неужели не умеют читать и писать? — встревожился я. Он умно улыбнулся. Умеют, конечно. Но по интеллекту двадцать пять процентов от того, что имели советские моряки.

У них там в коридоре висит самодельная карта: за сколько минут ракеты противника долетят до Москвы. Какого противника? В городе мне понравились плакаты. «Здравствуй, НАТО!». На них моряки Дейнеки изо всех сил бросают гранаты в — но тот край отрезан. Фашистов не видно. «Здравствуй, НАТО!». Мне снова стало жалко и флот, и капитана, и все остальное. Вот ведь повезло Украине! Все лучшее забрала. И Львов польский, и Севастополь русский, и Одессу еврейскую. За что такое счастье? Они, конечно, скажут: за голодомор. И что ответить? Но все равно: мне было наших жалко. Они — одни, без союзников, а НАТО — их там двадцать шесть, как бакинских комиссаров. И еще Украина к ним соседится. Как справятся моряки, если мы постепенно умираем от редкого деторождения? А рядом Балаклава — тоже кровью умытая. Мы там пошли по набережной, которая превращается в южнофранцузское комфортное захолустье, с разными магазинчиками, а с западной стороны дырки в скале — настежь. «В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы, /Круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле Устья…». Лучше не скажешь. Гомер в переводе Жуковского. Правда, крымоскептики за свое: это Гомер не о Балаклаве, а о бухте Мезапос на острове Крит. Но все равно похоже! Там подземная гавань стоит, под ремонт субмарин создана… «Объект № 825 ГТС». Туннели, куда входили суперзасекреченные подводные лодки, в скале им атомные бомбежки были не страшны — а теперь все двери нараспашку, будто обыск в публичном доме.

Бахчисарай

В Бахчисарае я оказался под вечер. Милиционер не хотел пускать в ханский дворец ни за какие деньги. Вокруг стояли татарские торговки и предлагали чурчхелу. Она похожа на женскую радость, — говорили они бесстыдно. А другие советовали идти в ресторан есть чебуреки. Но все-таки двери открылись, и фонтан слез открылся. Такой скромный дворец, новодел, на месте сгоревшего в XVIII веке, но об этом не пишут, предлагают как старый, аутентичный. Гарем, мечеть. Что в этом слышится? Я прошел во внутренний двор, к кладбищу. Красивое мусульманское кладбище принцев и принцесс, надгробия красивые, с розами. Отравились. Все горе от чебуреков. Или отравили. Чебуреками. Веротерпимость. Тут же поблизости старый город караимов. И русский монастырь в горе. Братство иноверцев. Я дал милиционеру двадцать гривен, сел в «фольцваген» и уехал. Вот «фольцваген» — это и есть будущее Крыма. Есть ли там какие-то знаки европеизации? В Севастополе средь бела дня мы искали книжный магазин — все закрыто. И в Бахчисарае — закрыто. Зато долина на обратном пути в Ялту — дивная! Но путь через Ай-Петри закрыт, и правильно: надвигался вечер. Я остановился в ресторане около Фороса. Опять шашлыки — татарское, кстати, слово — и чебуреки! (надоело). А внизу под искусственной черепицей объект «Заря» — здесь все еще томится шильонский узник Горбачев. Конечно, по здравому рассуждению, Ельцин зря Крым сдал, так нельзя. Но, с другой стороны, мир будет без границ, какая разница, если мир пойдет в одни ворота. Но зачем им идти с нашей непредсказуемой страной, уж лучше в НАТО. И получается: на русской стороне — непуганые пенсионеры, население, которое верит слухам и завтра вымрет, а на другой — подрастающее поколение, русскоговорящая команда, да не слишком русская. Я дал милиционеру двадцать гривен — нет, я об этом уже сказал. В сущности, взяточники.

Бес попутал

— Бес попутал, — на следующее утро сказала дама с собачкой, стоя перед зеркалом. — Мелкий бес.

Анна Сергеевна, что это с вами — влияние климата, розового масла или аморальность души? Современники империи писали, что, когда в Ницце все закрывалось к десяти вечера, в Ялте только все разворачивалось. Татарские проводники, возившие дам в горы, становились их любовниками. Об этом с подробностями сообщалось в столичных газетах. Дама с собачкой — не исключение, а адюльтерный стиль ялтинской жизни.

Теперь, при отсутствии аристократии, нравы совсем опростились, и никто из этого не делает тайны. Посылая жену одну на отдых в Крым, можно быть полностью уверенным в том, что ее там кто-то выебет. Мужчинам тоже совсем не обязательно приезжать сюда с женой. В Крым едут отдыхать девушки из восточных районов Украины, некоторые из них — хорошенькие, они быстро спускают свои маленькие деньги на фрукты и мелкие пляжные утехи (даже такси для них слишком дорого). Споры из-за денег среди девушек слышны на каждой набережной Крыма, и девушки становятся легкой добычей для мужчины со средствами. Ресторан — деньги — секс — азбука курортного марксизма. Крым постепенно станет магнитом мирового секс-туризма.

Пьяный авианосец

Всякий раз, когда я не пишу в течение некоторого времени, будь то месяц или даже неделя, а затем сажусь писать, мне ночью снятся кровавые кошмары. Я просыпаюсь с колотящимся сердцем, ворочаюсь и долго не могу прийти в себя. Таинственная зависимость между включением в слово и следующим за ним наказанием, подчеркнутая постоянством, заставляет меня думать о каких-то неназванных соответствиях. Крым болен подобным явлением. Всякий раз, когда он просыпается от спячки, переборов свою негу, и обращается к действию, его накрывает волной кошмаров, и его жизнь превращается в кольцо Сатурна с крутящимися сочленениями: нега — активность — кошмар.

О сходстве Крыма с авианосцем мне впервые поведал старый крымчанин Леня Петров, бывший директор коктебельского Литфонда, и я не сразу поверил ему. Мы все преувеличиваем географическое место нашей жизни. Но чем больше я думаю о его словах, тем больше осознаю его правоту. Крым стал одним из немногих мест на Земле, где может возникнуть конфликт, который приведет к новой мировой войне. Противостояние реально как на идущей из недавнего прошлого оси Восток — Запад, так и на растущей из будущего оси Север — Юг. Крыму снятся кошмары не зря.

Вечерней линейки не будет. Будет пьянство. Украинская водка победила первой, это важное завоевание. Русской не видно и не слышно. Аюдаг с годами еще больше похож на медведя. Нужно купить две пальмы в Никитском ботаническом саду. Суук-су. Повеситься на Суук-су. Там возводили казино, а получился Артек — так и весь Крым. Гитлер велел отдавать крымские земли своим лучшим эсэсовцам. По кусочку торта. Они уже обжились, думали навсегда, я видел на фотографиях их улыбающиеся лица на пляже: отдых офицера. Странно все-таки выглядит полуостров Крым (см. карту). Похож на глубоководную рыбу с хвостом там, где Керчь. Или на тайный знак: раздавленную пентаграмму. Арбатская стрелка трепетно бьется, как жилка на шее. Пионерские песни перед сном. Авианосец. Пьяный авианосец. Плывет куда-то.

Новый декаданс

Декадансом веет из всех щелей. Начинается время изломанных линий, томных взглядов, бесчисленных «куршевелей». В культуре — подозрительное затишье. Социальные иллюзии — в прошлом. Какой-то французский посол в конце XIX века писал, что в России фрукты начинают гнить еще до того, как созреют — прямо на ветке. Гниют фрукты наших экономических реформ. Гниют устои демократического строя. Люди становятся мелкими и трусливыми. Одни все больше боятся, другие все больше хотят мстить. Возникает новая передоновщина. Новые Арцыбашевы встали за руль порносайтов. Люди приходят в отчаяние. Люди снова находят истину в вине.

Пора писать новые песни об упадке русской литературы. Но на этот раз декаданс возникает на просторах виртуального пространства. Интернет — мегагерой нового декаданса. Интернет — декадентная опухоль нашего мозга. Он всасывает в себя людей с головой, он всасывает в себя и безголовых. Рождается новый язык общения. Женщины поголовно гнусавят. Как и сто лет назад, откат в частную жизнь, под сень девушек в цвету, в сладкие дебри индивидуализма идет на фоне успехов русского рубля и удалого, крепнущего черносотенства. Хочется забыться, заснуть, спать долго. Тусовки перерождаются в декадентный парад уродов. В светских журналах печатаются наши герои: у них глаза вылезают из орбит, безумный вид, лица и тела раздуты, как у утопленников. Во время первой русской революции Розанов пишет книгу «Когда начальство ушло». Это аукается с ельцинским временем, с нашим покойником-богатырем. Но когда начальство приходит вновь, то оказывается, что распад необратим.

Начинается мода на бананово-лимонные сингапуры. Экзотика путешествий, мастурбация впечатлений, экстримальный спорт, лесбийские чмоканья, наркотический triр — символика нового декаданса. Аура большого города протухла. Центробежные силы уносят людей на далекие острова. На родину они возвращаются лениво, с трудом, почти обреченно. Всюду правительству видятся заговоры. Под каждым камнем — оранжевые черви революций. В каждой капле воды — рыбий глаз американского шпиона. Все под контролем. При этом у всех на глазах Чечня неожиданно обретает свою долгожданную независимость.

Новый декаданс свил свое гнездо в гламуре. Реабилитация плоти, предложенная Мережковским, обретает современные черты. Это — погружение в идею сверхчеловека, одетого по последнему слову моды. Это — новая утопия тленного совершенства, скафандр неприкосновенности. С модой в ногу — на остальное смотреть через форточку.

Мы начинали свой декаданс с детской болезни оккультизма, с широкими полномочиями астрологии, с тихими мистическими позывами. Но, как и сто лет назад, настоящий декаданс пришел к нам под флагом возврата к православным ценностям, активизации идеи православной цивилизации, духовного лидерства и роли скептической культуры в этом вечном движении по кругу. Неверие в народ порождает новый виток декадентного цинизма. Неверие в будущее порождает здоровый декадентный страх.

Новый декаданс любит человеческие слабости. Ему понятна тяга к наживе, воровству, коррупции, смене вех. Новый декаданс любит людей, которые любят деньги, роскошь, бриллианты. Он любит стоны дорогих проституток, попавших в объятия олигархов. Он особенно любит ту человеческую слабость, которая стремится к культу силы. Новый декаданс преисполнен эстетических переживаний. Омоновские дубинки полны витальной державности и живописны. Государство-паук — что может быть прекраснее на свете? Праведный гнев — йес! Мазохизм также приветствуется. Несостыковки — аромат наших подмышек. Но и революционные страсти — хороший сор для нового искусства. Дави все. Вали все в кучу. Горький обещал буревестника и бурю. Он тоже был декадентом.

Сибирская учительница

Когда я был маленьким мальчиком, я даже не знал, что женщины занимаются онанизмом. Мне казалось, что у них для этого нет нужного устройства. Кроме того, они не посвящали меня в свои тайны. Женский онанизм был глубоким подпольем, вроде революционного терроризма. Но в течение одной моей жизни все перевернулось: женщины стали предельно откровенны. Их тайны поднялись наружу, очутились на кончике языка. Они не только готовы на первом свидании снять трусы и взять в рот, но и навалить перед случайным любовником целую кучу тайн. Возможно, Интернет, в самом деле, взломал границы дозволенного, предложив своим юзерам под масками всяких «лисичек» раздеться до костей. Хотя, скорее всего, дело в мужчинах.

Я познакомился с сибирской учительницей в большом сибирском городе. В Сибири еще не забыли литературу. Читают хором: поколениями, сословиями. После выступления я подписывал книги:

— Подпишите мне книгу с любовным признанием!

Я поднял глаза: она смотрела на меня с мягким испугом, доверчиво и вызывающе. Обычно так смотрят красивые женщины, которые решились идти ва-банк.

— Давайте попьем вместе чаю, — предложил я.

Это было trip-чаепитие, которое унесло нас за тридевять земель. Заглядывая друг к другу в чайные чашки, мы изрядно познакомились. За время нашего краткого знакомства она не задала мне ни одного личного вопроса, словно опасаясь, что моя личная жизнь ненароком сотрет ее в порошок, но зато о себе рассказала все.

Главная боль ее жизни: она никогда не встретила ни одного достойного мужчины. В свои сорок лет она готова уже подвести черту. Если бы передо мной сидела «синий чулок» (спущенный или наоборот натянутый, как струна), считающая себя неотразимой, я бы в который раз задумался на тему человеческой неадекватности. Но сибирская учительница оказалась темпераментной, страстной, далеко неглупой женщиной. То, что она цитировала Пастернака и разбиралась в хитросплетениях отечественной литературы, меня не особенно взволновало. Поражало то, что она все еще булькает, наполненная невыдуманной энергией, открытая авантюрам: ездит по городу на велосипеде, любит свое тело, умеет зарабатывать деньги, ходит в далекие лыжные походы со своими учениками. У нее есть сын. Она рассталась с его отцом (они замучили друг друга, как это часто бывает с близкими людьми, и он бросил ее), о котором до сих пор старается говорить тепло как о творческом человеке с размахом (показала мне, между прочим, сборник его афоризмов: отъявленная пошлость, претендующая на интеллигентность). Вот так всегда: в Пастернаке уметь разбираться, а в качестве мужниных афоризмов — нет.

Сибирская учительница, которой, впрочем, в Сибири не хватает ярких южных красок Крыма, где она когда-то работала в детском лагере, оглянувшись вокруг себя, поняла, что никого нет. С одним она пошла в кино, но тот ничего не понял в знаменитом на весь мир фильме, и она орала на него в тот вечер по телефону, проклиная его идиотизм. Со вторым, третьим, десятым, сороковым происходили подобные истории:

— Они не так пахли, не так одевались, не то говорили, были тупыми людьми и плохими, молчаливыми в постели любовниками… Они все до одного молчали!

Мне показалось, что передо мной проходит в образах душевно кастрированных мужчин из верхов и низов общества сибирская трагедия, наполненная мужской несостоятельностью.

Сибирская учительница преподавала в нескольких школах. В одной из них она наконец встретила подругу, тоже неплохо знавшую литературу. Они сошлись. Глубокой ночью на скрипучей сибирской кровати в полумраке старого, советского уюта они, как два больших тюбика зубной пасты, выдавливают друг из друга страсть и лезут на стену, обклеенную обоями в крупный горох, общаясь между собой бессмертными цитатами из сонетов Шекспира в переводе Маршака. Но у подруги тюбик оказался поплоще, подешевле, через два года он и вовсе стал пустым, и моя сибирская учительница выбросила его в мусорное ведро.

Тем временем она ездила по городу на велосипеде с модным оранжевым рюкзачком на спине, и ученики оглядывались на нее: она умеет крутить педали. Ученики объяснились ей в любви. Они подходили к ней:

— Я вас хочу.

— Правда, что ли? — смеялась она.

— Неужели ни разу?.. — усомнился я.

— Я терпела до последнего. — Она сделала паузу. — До последнего звонка!

Как только он раздавался, ситуация менялась. Она полюбила молодых людей. Она мне жаловалась на то, что у некоторых из них, по молодости лет, такие крепкие члены, что наутро ей больно ходить, но зато она может делать скидку на человеческую незрелость и не плакать от их беспробудного идиотизма. Она меняет юных любовников чаще, чем постельное белье. Звонкий, синий голос ее оргазма будит соседей. Рассказывая об этом, она смеется.

— Как? Как вы сказали? — перебивает она меня. — Каждому овощу свой фрукт? Сами, что ли, придумали? Я запомню!

В этот момент она выглядит счастливой.

Европейский смысл жизни

История про мальчика, который кричал: «Волки! Волки!» — когда волков не было, а когда они пришли, никто ему уже не поверил, и волки съели его, в современной интерпретации похожа на телефонный звонок в полицию с ложным предупреждением о теракте. Звонок потому и возможен, что в европейском воздухе разлит ужас перед терроризмом — новым образом волка, который везде и нигде, который еще не дошел, но дойдет. Освальд Шпенглер, в сущности, тоже писал о волке, который съест Европу. Книга стала модным сочинением, которое философски санкционировало декадентный образ мысли. Игра с волками стала интереснее, чем борьба с ними. Но в конце концов Европа дождалась волков — они в нее пришли.

Образ волка, который съест Европу, меньше всего похож на мусульманского иммигранта. Иммигрант, скорее, — последствие волков, а не их аналог. Правда, Европа интуитивно почувствовала угрозу и успела объединиться к приходу волков. Если бы этого не случилось, наверное, было бы хуже. Так что объединение Европы стало последним шансом продления ее существования. Иначе говоря, затяжным и нарядным «sunsetoм», который ассоциируется с солнечным, в пальмах, бульваром в Лос-Анджелесе. Давайте запустим воздушные змеи! Или я сгущаю краски?

Задолго до Шпенглера Достоевский искал старые камни Европы и не любил европейскую новь. Возможно, полнотелое рубенсовское существо Европы ищет каждое поколение. В советском Ленинграде была гостиница «Европейская» — красивая дореволюционная гостиница с негодным советским сервисом. Но, несмотря на сервис, сама идея европейской гостиницы в Советской России была неким вызовом тогдашним ценностям и порядкам. Каждый, кто в нее никогда не попал, представлял ее по-своему, но всегда с положительным знаком. Казалось, что именно там, в баре, можно выпить чешского пива, а в ресторане отведать ну если не устриц, то хотя бы бифштекс с кровью. Очевидно, это была пустая мечта, но сама Европа рисовалась именно так: с большими светлыми окнами, начищенными паркетами, цветами, люстрами и горой вкусной еды. Кроме того, это было, кажется, единственное место в городе, где продавалась иностранная пресса, хотя с опозданием в несколько дней и только для иностранцев.

Такой куцый образ Европы, как ни странно, был верной проекцией подлинного. Он манил к себе тех, кто проходил мимо гостиницы и боялся грозного швейцара, который не пускал местное население вовнутрь. Допускались только избранные. Теперь эта гостиница расширилась: туда переехало много бывших прохожих. Образ не обманул. Еды и напитков оказалось достаточно, хотя и по очень высоким ценам. Паркет оказался начищенным. Пресса тоже присутствует — уже без опоздания. Но этим дело и ограничилось.

Европа живет по инерции. Волки, которые могут съесть Европу, — ее отощавшие и переродившиеся ценности. Это ценности, которые все больше лишаются своего первичного содержания и существуют в основном в формальном измерении. Энтропия выматывает. В результате Европа живет случайной жизнью. Об этом на всех перекрестках говорят современные европейские писатели, считая случайность хорошей сюжетной игрой. Игра замещает смысл. Если проанализировать жизнь европейского человека, то в ней нет главного — смысла жизни. Об этом не принято говорить. Разговор о смысле жизни, как и о любых метафизических категориях, вызывает раздражение и презрительную улыбку. Европа ассоциирует метафизику с учением Церкви, которую она воспринимает как пережиток истории. Европейский человек рождается в комфорте вещей, ценность которых равна усилию, нужному на их приобретение. Классические ценности Европы — как латынь, которая сформировала современные языки, но сама стала мертвым языком для мертвых. Общество потребления сделало европейца заложником моды. Работа превращается в гонку за второсортным престижем. Чтобы понять, о чем я говорю, достаточно посетить квартиру обычной европейской семьи. Недаром в России возникло понятие евроремонта. Это — белая пустота, которая наполняется тем самым мещанским уютом и бытом, который изо всех сил стремится не показаться мещанским. Такое усилие обеспечивается представлением о стиле. Европеец постоянно занят, даже отдых он превратил в занятие, которое не оставляет его один на один с самим собой. Это и есть бестелесные волки Европы: человек потерял представление о самопознании. Самопознание из экзистенциальной категории перешло в категорию практического знания о красоте, здоровье и времяпрепровождении. Жизнь стала скучной, но скука не замечается изнутри этой жизни, потому что жизнь заполнена до предела борьбой за достойную, с точки зрения общей нормы, жизнь.

Идеология Европы свелась к набору общеупотребительных понятий. Демократия перекрасилась в политическую корректность. Либерализм превратился в толерантность. Была утрачена иерархичность культуры как форма неуважения к электорату. Культура стала горизонтальной. Власть между тем сохранила свою пирамидальность, но об этом неприлично говорить. Европейцы почувствовали дискомфорт пустоты и вернулись к архаике национализма. Это еще один волк, против которого пока что есть слабая защита — объединение континента. Однако протест против европейской конституции — это неверно найденная точка боли.

Когда приезжаешь в новую Европу, вроде Польши, видишь, как грустна эта Европа. Варшава стала пригородом Вены. Киев надеется стать пригородом Варшавы. Ради безопасности надо уничтожить любые жизненные риски. Борьба с курением — только первый шаг. Если футбол плодит агрессию болельщиков, почему бы не кастрировать футбол? Европейский человек озабочен агрессией, которую он излучает. Он не хочет признать, что она в природе человека точно так же, как в женщине неискореним сексуальный объект. Европа утрачивает свою человеческую живописность. Мужчины, которые боятся быть сексистами, становятся кроликами или сусликами. Человек не может в один присест поменять свою сущность без того, чтобы не выглядеть смешным. Смените пол — и вы поймете, о чем я говорю. Дальнейшее расширение Европы обещает ей реально встретиться с Азией. На своих восточных рубежах она может получить заражение крови. Но восточные рубежи, вроде Украины и Турции, тоже нуждаются в безопасности. Европа становится бесконечным бегством в приют для престарелых, с улучшенным питанием. Правда, из этого приюта можно ездить в Африку или на Кубу, чтобы порадоваться экзотике. Наконец, можно завернуть в Россию — и облегченно вздохнуть, возвращаясь домой из непредсказуемой страны. Мир стал прост, как меню бизнес-ланча. Европа бросилась в кусты от бандитов с большой дороги. Не имея ни Бога, ни атеизма, не имея ярко выраженных правых и левых форм политической жизни, она все больше становится предметом насмешки со стороны тех самых иммигрантов, которых она когда-то из чувства вины и политической щедрости пригласила к себе.

День рождения в Европе отмечают всё более и более скупо. Во-первых, неудобно, во-вторых, возраст, в-третьих, дорого. После отлива сексуальной революции секс вошел в свои берега. Порнография выставила свой идеал человека: любовную машину с фонтанчиком спермы. Ее рекламу можно увидеть по специальному каналу в каждом номере гостиницы средней руки.

Зато свадьба — праздник! Поход в лоно церкви. Никто не знает, как там себя вести. Поэтому всем весело. До встречи на похоронах!

Смерть европейского человека — помеха на пути к покупке инвалидного кресла. Родственники в обиде на покойника: ну еще бы, их родственник оставил после себя мертвое тело! Как будто не спустил воду в туалете. «Он использует нас», — говорят родственники. Он заставляет нас заниматься похоронами. После похорон они, недовольные, разъезжаются по домам на машинах среднего класса. По Европе расползается подозрение, что каждый использует каждого. Боюсь, что это показатель утраты любви.

Европа, как женщина, думает о том, что она привлекательна. Все будет в порядке до тех пор, пока она не утратит эту иллюзию.

Кровь на льдине

Я шел по набережной Москва-реки, неподалеку от Кремля. Был серый воскресный день, с неба падал колючий снег. Возле небольшого православного храма я увидел толпу людей с иконами в руках. Бородатые мужчины, женщины в платках. Они стояли молча, как будто во сне или в романе Кафки. Кто-то из толпы узнал меня, вперед просунулся мужчина с одутловатым лицом.

— Кто вы? — спросил я его.

— «Союз русского народа».

— «Черная сотня», что ли? — удивился я.

— Да, — спокойно ответил он и протянул мне тонкую книжку: программу «Союза…». Поколебавшись, я взял ее: полезно знать, на каком свете я живу. Я рассеянно полистал ее.

— «Черная сотня» зовет вернуться к юлианскому календарю? — спросил я с улыбкой.

— Смешно? — сверкнул он глазами.

— Да.

Толпа подошла ближе, чтобы нас слышать. С иконами и сильно пахнущими свечами. Мне был неприятен запах свеч.

— Мне смешно, что вы так сверкаете глазами. Как в немом кино.

— А пострадать не хочешь?

— Пострадать? Я и так страдаю. Даже губа немеет от страдания, — признался я.

— Отчего же ты страдаешь?

— Да так, — неопределенно сказал я. — Жена загуляла.

— Тьфу, гадость! — сказал мужчина.

Толпа окружила нас. Я поморщился.

— Не нравится запах свеч? — почти с участием спросила женщина.

— Не нравится.

— Да он же сатана! — крикнула женщина, оглядываясь по сторонам.

— Сатана! — кликушески подхватили бабы.

На противоположной стороне реки машины стояли в бесконечной пробке. Сверкнул золотом Кремль.

Мужчина поерзал всем телом и вынул из пальто топор.

— Придется тебе пострадать.

Россия — дрейфующая льдина. Она плавает сама по себе. В редкие либеральные времена своей истории она дрейфует в сторону западной цивилизации, хотя так никогда и не прибилась к тому берегу. Но обычно ее гонят другие ветры, и эти холодные ветры она знает лучше, они ей более понятны — она несется в открытый океан, чтобы жить там по своим собственным законам и беззакониям.

На нашей льдине всегда было странное единение и противостояние народа и власти. Подавляющее большинство населения приветствует холодные ветры, считая их здоровым природным явлением, а некоторые мечтают об еще более крепких морозах. Одновременно с этим вопреки всякой логике на льдине растет недовольство. Нет, этим алогичным народом управлять, действительно, трудно.

Я не хочу революции. Я не хочу репрессивного режима. Я не хочу теократии. Не слишком ли многого я не хочу, лежа в кровавой луже на дрейфующей льдине?

Крах калифорнийской мечты

Там и сейчас стоит первозданный гул океана, который, если перевести эту мантру на человеческий язык, расскажет о тайне мироздания, о гибели и воскресении богов. Возможно, что и сам эсаленский институт родился из океанской пены и водорослей, пузырчатыми гирляндами выброшенных на узкий скалистый берег. Калифорнийский НИИ, посвященный, как песня песней, не меньше чем сути всех сущностей, стал храмом-мечтой, заветным паролем для эзотериков и оккультистов всех стран. Эсален мало назвать самым красивым местом в Соединенных Штатах Америки. После Маркса и Фрейда Эсален обещал стать третьей попыткой не только объяснить, но и переделать мир. Хвойно-йодистый Эсален парил как над океаном, так и над всеми конфессиями, над их предрассудками. В идеале он обещал новую метафизическую революцию.

Когда я впервые увидел хозяина Эсалена Майкла Мэрфи в его викторианском особняке в Милл Вэйли под Сан-Франциско, я подумал, что это не человек, а герой американского романа о совмещении всех возможностей. Красив, богат, предприимчив, в меру высокомерен. Он хорошо бегал и писал книги. Его ум был похож на короткий поводок: не давал мыслям разбегаться. Майкл заразительно смеялся и выглядел как достойный кандидат на эстетически пустовавшее после Джона Кеннеди президентское место. Он выглядел как прагматик-кудесник. Я захотел стать своим человеком в его команде. Я даже был согласен ради этого пить местное калифорнийское вино.

Крупнотелая русская писательница, большая любительница пожрать и позлословить, с которой я тогда дружил, послала меня ко всем чертям в рай. Ты туда обязательно съезди. Не пропусти. Повелела она по телефону. Я жил в ту весну 1989 года в Лос-Анджелесе, на вилле польско-еврейской вдовы, возле Голливуда, читал лекции в университете USC о смерти советской литературы. Вдова отдала мне свой старый стильный БМВ. Я кружил на нем по автострадам. Вдова была крепкой и дряблой одновременно, как это случается с интеллигентными вдовами. В этом я убедился в джакузи. Это корыто стояло у нее во дворе. По вечерам, когда я не ездил на голливудские тусовки, мы погружались в его просторное лоно. В джакузи мы пили вино из ее запасов и говорили о парадоксах культуры. Я был у нее в долгу. Я предложил ей отправиться в Эсален вместе, на уик-энд.

Мы плохо знали, куда едем. Модное место: дорогой отель на берегу океана? Я предварительно позвонил в Милл Вэйли. Беззаботный женский голос сказал, что перезвонит. Сбор информации. Ответ: приезжайте! Мы выехали после обеда, ехали через Санта-Барбару, затем долгой извилистой дорогой вдоль океана. Едва нашли. Приехали за полночь. Остановились у освещенной будки с длинноволосым сторожем. Тот дал нам ключи от хозяйского дома. Пахло мокрым секвойевым лесом с рыжим настилом иголок. Деревянный дом стоял на скале над бурлящим океаном. Мы с вдовой завалились спать.

Утром пошли в столовую. На волейбольной площадке играли голые люди. У кого подпрыгивали груди, у кого — хуи. Газон стриг тоже совсем голый человек. Я решил, что — галлюцинация. Ведь это — Америка, где по определению нет голых людей. Я даже подумал, что нас с вдовой ночью зарезали, и мы идем завтракать уже после смерти.

Чудеса стали плодиться и множиться. Нас привели к павильону с открытыми ваннами. В ваннах различной конфигурации в горячей минеральной воде сидели разнополые американцы и глядели в океан. В океане плавали киты. На берегу лежали морские львы, похожие на сардельки. Природные горячие источники. Любимое место Генри Миллера.

Из ванны вылез Генри Миллер и пошел на нас с косой ухмылкой. За ним — две его японские подружки. Тут же сидел тщедушный Кастанеда с обиженным лицом тщеславного гения. Оранжевые настурции стекали лавиной с гор. К тому времени Миллер умер, а Кастанеда еще жил. В небе возник вертолет. Приземлился, угнетая ветки лимонов и пальм. Из него вылезла четверка Битлов. Роняя небрежно одежды, они двинулись к ваннам и заняли самую круглую.

— Не пропусти массаж! — крикнул мне Генри Миллер.

— Ты придешь на мой семинар? — спросил Кастанеда.

Польско-еврейская вдова разделась. Ее дебелое тело вызвало повальную эрекцию у знаменитостей. Рыжая красавица с немецким акцентом повела меня на массаж. В молодости она была террористкой из Мюнхена.

С тех пор я был в Эсалене десятки раз. Нетрудно догадаться, что Эсален стал любимым местом. По своей энергетике он ни с чем не сравним. Огромный кусок цветущей земли, поделенной надвое узкой горной рекой с водопадом, стал в 1960-е годы кузницей философии Нью Эйдж.

Дед нынешнего хозяина купил эту землю за гроши. Но до начала шестидесятых семья не владела территорией. На ней жили воинствующие бродяги, монахи и колония гомосексуалистов. Эта пестрая публика никому не подчинялась. Полиция предпочитала с ней не связываться. Молодой, крутолобый Майкл Мэрфи был решительным человеком. Он мобилизовал своих друзей, включая певицу Джоан Баэз. Их вооруженный десант высадился в Эсалене с собаками. Война длилась пять дней. Сначала сдались монахи. За ними — любители горячих источников — гомосексуалисты. Последними покинули территорию бродяги, покусанные собаками.

Над территорией решили не поднимать американский флаг, потому что никто из нападавших не любил официальную Америку. Территория была объявлена свободной от газет, телевидения, радио, пиджаков и галстуков. По заветам русского философа Дмитрия Мережковского произошла реабилитация плоти. Голые и одетые люди получили равные права. Информацию решили черпать из новых источников. В ход пошли парапсихология, марихуана, русская водка, шум Тихого океана, танцы под тамтам. Резко возрос спрос на буддизм. Статуэтки Будды расставили в разных местах сада. На грядках стали расти тыквы и баклажаны. В столовой сделали акцент на вегетарианской еде, но согласились быть непоследовательными. Раз в три дня кормили бифштексом или курицей. Философия была провозглашена служанкой медитации. Новая культура основывалась на возможностях человеческого тела и разума. Молодые оптимисты считали их безграничными. Они видели в людях богов, а в богах — людей.

Так Майкл создал Эсален — самый неортодоксальный институт Америки. В перерывах между занятиями пили пиво и курили траву. Майкл любил гольф и русскую философию. С тяжелым американским акцентом он произносит имена Бердяева и Владимира Соловьева. Русское направление стало одним из приоретных. Власти заподозрили Эсален в коммунистическом воспитании чувств. Восточный академический берег Америки решил, что Эсален — это несерьезно. Эсален признал всех существующих богов. Но только в качестве масок. Майкл женился на красавице. На стене хозяйского дома висела фотография счастливой пары в байдарке, плывущей по университетским водам британского Кембриджа.

Ее звали Далси.

Коллективные поиски нового откровения неизбежно бросают друг к другу в объятия ясновидцев и маньяков, гениев и дураков. Как только объявишь о создании нового бога, нет отбоя от идиотов. Они рвутся в апостолы. Христос, должно быть, испытывал то же чувство.

Эпилепсия и эпиляция перемешались.

Америка даже в Эсалене не перестала быть Америкой. Как скрестить медитацию с коммерцией? Нью Эйдж обязан приносить доход. Решили Эсален сделать таинственным местом. Для посвященных. Открытые ворота объявили закрытыми. Заработали три программы: философская, гуманистическая и развлекательная. На философских семинарах до сих пор ищут смысл жизни. На гуманистических преобладает психоаналитическая программа выхода от стрессов. На эти семинары приезжают брошенные жены и случайно выжившие жертвы катастроф. Жертвы учатся брататься. Они надолго замирают в объятиях друг друга, как изваяния.

Развлечение Эсалена — это подглядывание. Ни в чем себе не отказывай. В обслуживающий персонал набрали красивых девиц. Они ходят в минеральные ванны на заре, когда перламутровый океан еще спит. От их лобков с торчащей шевелюрой валит пар молодых, нереализованных желаний. Миллионеры из Чикаго и Филадельфии слетелись. Сюда же подтянулась голливудская братва. По выходным из ванны или бассейна высовывались персонажи знакомых фильмов.

Три вида вод как три составные части Эсалена: океан, река, горячие источники, — и великий секвойевый лес, стоящий по периметру территории, превращают мастурбацию в песню буддийских труб. Ночью горячие источники становятся приютом скоропостижной любви. Гениталии набухают. Массажистки становятся одалисками.

Я приезжал в Эсален в разных качествах. Я участвовал в конференциях, призывавших сплотить американскую цивилизацию с русской культурой. Я вел семинар о философии русской любви для бледнолицых медсестер с Аляски и студентов-переростков со Среднего Запада. Я участвовал в кутежах, слушал ночами напролет африканских певцов и буддийские гимны, целовал интеллектуалок и работниц столовой. Я приезжал и как writer in residence. Последнее было малопродуктивно. Могучая, вязкая природа Средней Калифорнии превращала слово в пустой звук. Руки были тяжелыми или слишком легкими. Хотелось чего-то несбыточного, то есть пахло навозом нашего Серебряного века. Лучше пишется под русскими березами.

С годами началось перерождение Эсалена. История крутилась на месте. Короткий поводок хозяина оказался слишком коротким. Сгущалась чеховская пошлость. Никаких открытий не было. Все это было великой иллюзией. Окрепло окружение хозяев: милые люди, имитирующие духовные поиски. Таких везде хватает. Они хлопотали о будущем мира: футурологи-бездельники строили свои прогнозы в солнечный калифорнийский день, который мне хотелось провести на пляже. О России у них были непредвзятые фантастические идеи, несмотря на то что Майкл с Далси зачастили в Москву.

— I fell in love with the Soviet Union, — недавно призналась мне Далси.

— Мы не боялись ваших ребят из КГБ, — добавил Майкл. — Многие из них стали нашими друзьями.

После званных «русских» ужинов в Эсалене хозяева, конспиративно подмигивая мне, пересчитывали столовое серебро. Какой-нибудь чайной ложечки почему-то всегда не досчитывались. Мне было совестно за всех сразу. Русские шарлатаны на расстоянии неотличимы от мыслителей. Хозяйка влюбилась в одного из таких обаятельных оригиналов. Он выглядел богатырем. Они вместе пили из литровых бутылок «Столичную». Утром вставали, как в Конотопе, с перекошенными рожами.

Майкл продолжал бегать трусцой, и однажды он тоже забежал далеко от семьи. У супругов под эвкалиптами возникли свободные отношения. Они спали платонически в одной кровати. Половые органы хозяев пахли другими людьми.

Хиппари исчезли. Курить запретили даже на открытой ветрам веранде. Повеяло Большой Сестрой. Теперь уже никто, как бывало, не телепатировал через океан японцам. Появилось много веснушчатых немцев-нудистов. По ваннам в тоске бродил огромный гермафродит. Богатырский «лавер» умер в далекой Москве, и Далси вошла в мою комнату в короткой ночной рубашке сообщить о своем горе, а я подумал — чего это она? В общем, оказалось, что возможности тела небезграничны.

Загорелое лицо Майкла покрылось старческими пятнами. Он по-прежнему заразительно смеялся. Он по-прежнему водил дорогие машины. Он задавал те же вопросы, что и двадцать лет назад. Его сын, гордость семьи, подростком прекрасно игравший в бейсбол, оказался слабым студентом.

Вдруг — цунами. Оно разрушило прибрежные ванны. Эсален осиротел. Он стал, как птица с подбитым крылом. Понадобились большие деньги. Эсален круто пошел в сторону дорогого досуга. Массажи подскочили в цене, медитация из них испарилась. Был, правда, один волшебный русский массажист из Твери — но он сбежал. Россия между тем превратилась в заурядную страну. Мережковский больше никого не волновал. Сами же американцы после найн-элевен потеряли веру в себя, как солдат с вывернутыми кишками. Интерес переметнулся к арабам. Но арабы не спешили поселяться в ваннах.

Я приехал в Эсален, наверное, в последний раз. На семинаре подвели итоги русско-американских метафизических проектов за последние двадцать пять лет. Выпили скромно вина. Съездили в ресторан «Вентана» возле Биг Сура поужинать. С холма любовались океаном, густо обложенным туманом. Дух Генри Миллера отлетел. Давненько Майкл не играл с ним в пинг-понг. Правда, Майкл все равно заразительно смеялся. Без причины. В пустоте. Я по-прежнему их обоих любил: Майкла и Далси.

Северная Голгофа

Ветер — шквальный. Над городом вместо птиц и бумажных змеев пляшут дикие стаи пластмассовых пакетов. Черные, голубые, лиловые, белые — побочные дети цивилизации и стихийного бедствия. Снижаясь, они прилипают к радиаторам автомобилей, ко всем трем тысячам городских фонарей, которые призваны зимой бороться с полярной ночью, к лицам прохожих. Увернешься от белого, прилипнет лиловый. Дома тоже разноцветные, пестрые, разрисованные, как индейцы. Своей принудительной раскраской они должны поднимать настроение горожан. Но только настроишься позитивно, как тут же расстраиваешься, присмотревшись: дома жутко обшарпаны. Вбитые в вечную мерзлоту, их сваи ведут себя непредсказуемо, время жизни у них ограничено. Умерший дом сверкает пустыми глазницами окон — его сносят: улицы лишаются домов, как зубов.

Только враг человечества мог построить город в таком гиблом месте. Ощущение того, что все это — адский замысел, рождается по разным поводам. В городе слишком часто пахнет серой. Горожане считают, что у них не все в порядке с розой ветров, но я думаю, что роза здесь ни при чем. Металлургические комбинаты загрязняют воздух на сотни и тысячи километров — на это загрязнение жалуются в Финляндии и Канаде. Кроме того, в городе подозрительно много красивых женщин и салонов красоты — такое впечатление, что здесь решили кого-то серьезно соблазнить, но еще не знают, кого именно. Однако хуже всего обстоит дело с короткой историей города.

В то время, когда идея вернуть памятники Сталину катится по городам России, приехать в Норильск невредно. Впрочем, доехать до Норильска по земле можно только в собачьей упряжке или на такси через Дудинку по очень плохому шоссе, поскольку пассажирские поезда с Енисея уже давно не ходят. Значит — лети.

Я полетел с наивным желанием увидеть цветущую тундру, полярных сов и зеленых невест-берез, но жестоко ошибся: Таймыр в середине мая еще и не думал растаять. Передо мной была бескрайняя снежная пустыня — унылая и монотонная, как это самое предложение. Когда самолет приземлился, пассажиры первым делом надели в салоне меховые шапки. Норильск — город головных уборов. На вещевом рынке их так много и они таких причудливых видов, что кажется, будто проходит вечный фестиваль шляпочного искусства. На фестиваль пускают далеко не всех. Не успели пассажиры надеть шапки, как в самолет нагрянули полярные милиционеры. Вроде бы внутренний рейс: Москва — Норильск, однако покажи паспорт. Будь я украинцем или казахом, меня бы в Норильск не пустили — нужно специальное разрешение для всех иностранцев, и только белорусы, вместе с русскими, могут лететь сюда в неограниченном количестве. Почему Норильск обладает атавизмом советского режимного города? На это мне не смогли ответить, но по дороге в город показали рукой на какие-то затерянные в снегах ракетные установки, которые, очевидно, нельзя увидеть с американских военных спутников.

В 1935 году в новорожденный поселок Норильск прибыла первая партия заключенных в количестве 1200 человек. Говорят, что они почти все быстро вымерли. Город, состоявший в основном из заключенных и их бараков, находился в ведении НКВД вплоть до 1953 года. Главным зданием был Хитрый дом — штаб-квартира чекистов, который до сих пор выглядит добротно, зазывно, даже игриво. Мне рассказывали, что в нем должны были отмечаться оттрубившие свой срок заключенные: в назначенные дни очередь выстраивалась длиной с улицу. Возможно, что Хитрый дом — это не только история, но и мечта о порядке, который нужен нашей стране. В Норильске я не заметил отрицательных эмоций по этому поводу. Ленин работы Меркулова поставлен на высоком постаменте так, что крестный отец лагерей смотрит прямо в их сторону. Шоферы такси возят пассажиров к Хитрому дому, как в Диснейленд, где, предварительно договорившись с администрацией, можно также заглянуть в рудники (с местным ударением на у) и посетить кладбище зеков. Желательно иметь общенародные нервы: равнодушно (лучше: наплевательски) относиться к потерям. На месте кладбища стоят несколько памятников. Самый красивый — польский: в виде рельсов, уходящих в небо, с крестами вместо шпал. Поляки даже в Норильске отметились нравственно и эстетически. У них в России — бескрайняя Катынь. Рядом — монументы прибалтов с именами погибших, построенные в 1991 году.

Чуть в стороне — православная часовня с хлопающей на ветру железной дверью. На алтаре я нашел недоеденный пасхальный кулич, горстку сегодняшних металлических рублей и десяток разнокалиберных сигарет, которые бы с удовольствием выкурили перед смертью взбунтовавшиеся заключенные. Но мои гиды ни словом не вспомнили о восстании норильских каторжан летом 1953 года — одном из самых трагических и вместе с тем героических эпизодов русской истории ХХ века, — зверски подавленном солдатами и городскими добровольцами: комсомольцами и коммунистами, вооруженными металлическими штырями. Никто до сих пор не знает число убитых. Полторы тысячи? Больше? Неважно. Неинтересно. Впрочем, мятежников прямо здесь, на кладбище, не расстреливали — их убивали в другом месте. Здесь же закапывали умерших: в траншеях глубиной меньше метра. Возле часовни — давно увядшие венки, расставленные вокруг мемориальной надписи, сделанной на лежащей в стылой воде каменной доске. Ступени, ведущие к этому месту, утопали в жидком, хлюпающем, так никогда и не застывшем бетоне.

Было такое ощущение, что это памятник не людям, а бездомным собакам, застреленным по случаю того, что они стали бешеными.

Сколько вообще в Норильске погибло людей, мне никто не сказал, но то, что жертвы исчислялись многими десятками тысяч, очевидно. Я хотел еще походить по этой земле неотпетых страдальцев, но было ветрено, сыро (в тот день потекли трехметровые сугробы); к тому же, по расписанию пора обедать и ехать на Медный завод.

Не могу сказать, что у меня после Голгофы, как называют в городе это место, испортилось настроение и я отказался идти в ресторан. В нашей стране мы настолько хорошо научились контролировать свои чувства, что нас не удивить и не запугать народной трагедией. Мы победили немцев, но самих себя нам не победить! Если расстраиваться по всякому подобному поводу, вообще будешь ходить голодным. Наша черствость — воля к жизни. Наша невнимательность к мертвым — вера в бессмертие. Однако, несмотря на такие сильные мысли, я все-таки с отвращением смотрел в окно машины на город, который забыл своих мертвецов. Я был, конечно, неправ.

Только в Норильске я понял, что Север чудовищно, сверхъестественно богат. В конечном счете, это наше национальное несчастье. Если из рудников можно извлекать богатую цветными металлами, играющую на солнце руду и здесь же, разъедая глаза и воздух газом, на Медном заводе в огненных ваннах, с голливудскими спецэффектами зеленых и оранжевых фейерверков, плавить миллионы тонн шихты, чтобы изготавливать трехсоткилограммовые слитки меди высшей марки (99,99 % меди), то зачем еще что-то делать, о чем-то думать? Государство больше почти не превращает (и на том спасибо) людей в рабских зеков, но советская сущность города умирает слишком медленно, чтобы поверить в то, что мы скоро переродимся. В этом городе грязного черного снега есть хорошие рестораны, магазины, где продаются сказочные рыбы, есть краеведческий музей с американским дизайном, Театр Маяковского, библиотеки. Я знаю, что люди, которые обогащаются от производства никеля и меди, хотели бы (местные профсоюзы в это не верят, как не верит вся страна в капитализм) сделать город цветущим: с зимним футбольным полем, спортивными комплексами, прочими радостями жизни. Но энтропия сильнее мечты. В городе нет уже того зоопарка, который был в старые времена. Из пригородных коровников исчезли все коровы — пошли на мясо. Деревьев в городе не сажают. Анютины глазки уже многие годы не появлялись на летних клумбах. Однако положительное влияние вымерших культурных заключенных на местное общество — не легенда. Я был на спектакле в Театре Маяковского — я видел исключительно благодарную публику. Мои норильские читатели тоже были благодарной публикой. Они не жалели, что живут в Норильске. Они возмущались тем, что пенсионеров выдавливают из Норильска жить на Большой земле — это кажется им несправедливым. Восемнадцатилетняя официантка Настя рассказала мне о том, что она хочет от жизни. Это — складная программа нарождающегося среднего класса. В городской гостинице открыли массажный кабинет «Умелые ручки». На домах заранее повесили гуманные весенние надписи: «Осторожно, сосули!»

Я купил себе в гастрономе пару золотых сибирских рыб и отправился назад в Москву с чувством, что мы все — патриоты нашей Голгофы.

Три Польши

Если женщина подходит ко мне с вопросом: — Am I sexy? — я, не задумываясь, говорю ей «да». Просто меня так воспитали. Пусть ей будет приятно. Но, сказав ей «да», я теряю к ней интерес. Более того, она мне противна. Нет, я, конечно, могу с ней переспать, но так, без особого энтузиазма. Женщины, которые мне нравятся, такой вопрос не задают. Его задают в трех случаях. Его задает молодая дура, которая первый раз в жизни накрасила губы яркой, в блестках, губной помадой и при этом перепачкала ею пальцы. Или — это вопрос проститутки, которая появляется в проеме бордельной двери, со спины освещенная красным светом. Оторвавшись от бордельного телевизора, она хочет содрать с тебя деньги. Или — наконец, это вопрос стареющей женщины, охваченной страхом возраста. Я знаю, что у нее в лифчике дряблые груди, но она с жалкой улыбкой еще готова нравиться и постоять за себя.

Если сегодня Польша мне задает вопрос: — Am I sexy? — то кто же она такая? Мне трудно представить себе ее юной дурой с накрашенными губами. Хотя лет тридцать назад, совсем в другом историческом контексте, я встречал в Польше подобных паненок, и они даже вовсе не были дурами. Они были, напротив, продвинутыми девчонками, поборниками сексуальной революции, с блестящими глазами, не скрывавшими своих желаний, обольстительными.

Они мне нравились — вижу, что противоречу самому себе, но они мне очень нравились: с ними было классно целоваться, они многое позволяли с собой делать с первого раза, а если честно, то — просто всё позволяли, они первыми с веселым мяуканьем лезли тебе в штаны, а потом, уже под утро, мы долго занимались теоретическими проблемами, апеллируя к новой французской философии: считать ли минет более интимным видом секса, чем траханье, или не считать?

Это была молодая, разгоряченная, шальная, отвязная Польша, которой явно повезло с заклятым другом, Советским Союзом. Он был могуществен, но неуклюж; страшен, но смехотворен; и на его фоне Польша выглядела ослепительной красоткой, которая носила короткие юбки, танцевала рок, молилась по воскресеньям в костеле после бессонной субботней ночи, читала Хласко и бегала смотреть американские фильмы. Она могла кончить от одного только вида американского флага.

Той Польши давно уже нет, потому что ту Польшу сформировал идиотский враг, кичливый «кацап», который прогнил и рухнул, как нос сифилитика. Польша с врагами теряла и вольность, и душу, теряла много крови, но теперь ей предстоит воевать с собой — эта непредвиденная для многих война будет намного серьезнее прочих. На Польшу накатил особый вид советизма после того, как советизм исчез. Родился и окреп жлобский тип поляка — некоторые мои польские друзья предсказывали его рождение еще в 1970-е годы — значит, в Польше были пророки. Нечто подобное было и в Советской России. Только после смерти Сталина, уже при Хрущеве, сформировался монстр советского человека: дореволюционные манеры пережили ГУЛАГ, но умерли затем по генетическим законам бытия.

Вторая Польша, как проститутка, спрашивающая меня: — Am I sexy? — живет до сих пор в берлинских борделях. Во всяком случае я ее там встречал. Это — женщины, которые по самым разным причинам рванули на Запад и очутились на дне. Сравнивая их с сегодняшними украинскими проститутками, которые выдавливают своих польских «коллежанок» из тех же борделей, скажу, что между ними есть ощутимая разница. Украинские проститутки не чувствуют на работе каких-либо угрызений совести, они относятся к своему занятию просто. Напротив, у польской проститутки — воспаленная, изуродованная душа. Где-то там, в Легнице, у нее дочь или сын. Это какая-то полуевропейская душа. Душа на распутье. Она полна моральной истерики. Жадная до денег, расчетливая, но невезучая, фальшиво смеющаяся и слезливая. Можно представить себе, какая она — «секси»! В старой Европе она выглядит почти что азиатской провинциалкой (какая уж тут Средняя Европа!), для украинских курв польская проститутка — «варьятка». Курица — не птица, Польша — не заграница. Этот лозунг советских туристов оказался в исторической перспективе не таким глупым, как он мне казался раньше. Я уже не говорю о том, что поляки — это единственный народ, который с русскими пьет водку наравне, а затем пытается петь песни. Живя в Лос-Анджелесе, я заметил, что американцы вообще не видят разницы между русскими и поляками. Конечно, это обидно для всех.

Но сегодняшняя Польша, видимо, больше всего похожа на третий род женщин, задающих вопрос: — Am I sexy?

Эта женщина, как я уже сказал, поражена страхом. И растерянностью. Она никогда не думала, что она такой станет. Я тоже не думал. Но она такой стала. Дело не в том, что она постарела. А в том, что она постарела дурно. Есть такие женщины без возраста — с ними скучно. Они недоверчивы. Польша стала скучным довеском Европы. Раньше в Польше была позитивная недоверчивость — к русским. Самым недоверчивым типом человека в Польше был крестьянин. Он сорил «курва-матерями» на каждом шагу. Он меня веселил. Но сейчас я думаю — в этом типе коренится сегодняшняя беда. Крестьянское упрямство, страсть к охоте, нелюбовь к умным и безграничная любовь к костелу, как в Советском Союзе — к коммунистической партии, — все это превратилось теперь в политический флаг. Как только умерли Войтыла, Милош, Лем, все, словно в театре, перевернулось. Яйцеголовые люди с лисьими улыбочками, со старыми язвами вроде национализма и антисемитизма, с провинциальным мессианством стали вершить судьбами поляков. Польша превратилась в мелкую карикатуру на романы Оруэлла. Мораль, справедливость, порядок вывернуты наизнанку. Европа молчит: она боится польского национализма меньше, чем польского водопроводчика. А позиция польской интеллигенции оказалась позицией стареющей дамы. Скандал налицо, но сил сопротивляться ему нет: за годы свободы роль интеллигенции уничтожена самым банальным обществом потребления.

За что такое наказание?

Есть старый советский анекдот. Гомулка просит Хрущева открыть для поляков границы.

— Ишь ты! Хочешь, чтобы мы с тобой остались одни?

Сексуальный такой анекдот. Гомосексуальный. Любая авторитарная или стремящаяся к авторитаризму власть неминуемо становится гомосексуальной. Даже тогда, когда она борется с гомосексуализмом. Неужели это будущее Польши? Скажи-ка, брат: — Am I sexy? Так можно дойти и до инцеста.

Луна — не кастрюлька

— Знаете, как появилась на небе луна?

Берни стояла в придорожных кустах и срывала молодые листья. В тундре цвел весенний июнь. Я вежливо покачал головой.

— Луна появилась потому, что человеку в красной кухлянке сломали ногу.

Джим выскочил из джипа и умоляюще сложил руки.

— Бред! Я уважаю эскимосские сказки. Но она в это верит! Эмансипированная эскимосская женщина, вечерами сидит в Интернете, у нее есть я — белый американский бизнесмен, у нас трое детей, которые ни во что не верят, кроме своих игрушек, а она верит в то, что человек в красной кухлянке со сломанной ногой улетел на небо!

— Взяв с собой кастрюльку, — тихо вставила Берни.

— Ага, с кастрюлькой! Она не делает разницы между сказкой и реальностью.

— А что такое реальность? — спросила Берни.

— Вон на горе радар. — Джим оглянулся. — Он следит за русскими ракетами. Это наша реальность на Аляске.

— Да, но человек в красной кухлянке был не здешний…

— Пусть я палка, воткнутая в грязь возле Берингова пролива, и ничего не понимаю в жизни, — не на шутку разозлился Джим, — но луна — не кастрюлька!

— Вы послушайте меня, женщину с острова Малый Диомед, — сказала Берни, не обращая внимания на мужа. — В тундре жил оленевод с двумя сыновьями. Отец делал им копья. Копья быстро ломались. Он делал их еще толще. Наконец сделал копья толще своих и почувствовал, что сыновья стали взрослыми.

— Толстые копья! Это — секс! — захохотал Джим.

— Секс разлит во всем. Понял разницу?

— За ужином расскажешь, — сказал Джим. — Поехали ужинать.

— Я накормлю вас листиками с тюленьим жиром. Это наш эскимосский салат.

Соблазн сравнения

Умом я знаю, что жизнь состоит из потерь. Как всякий человек, я ненавижу терять. Но, как всякий русский, я люблю подсчитывать потери. Это — не мазохизм, а жадность саморазрушения. История России этому потакает. Она состоит из захвата земель, невозможности ими управлять, из камуфляжа бесчисленных жертв. Теперь понятно, почему я поехал на Аляску? Что мы там потеряли?

Но я не просто поехал на Аляску потомиться русским духом. Азию и Америку на Дальнем Севере разделяет узкий Берингов пролив. В древние времена там был перешеек, по которому можно было перейти с одного континента на другой, не замочившись, — что и сделали эскимосы. Перешеек ушел под воду, и на его месте остались два острова. Их отделяет всего только две с половиной мили. При продаже Аляски остров побольше сохранился за русскими; другой стал американским.

Два эскимосских острова в цепких руках сверхдержав. На одном эскимосы поют «Очи черные» и песни о Ленине, на другом любят Элвиса Пресли. На русском квасят водку в промасленных телогрейках; на американском катаются с горки на снегокатах, предпочитая виски.

Самая резкая граница времени в мире: если на американском острове — полдень в понедельник, на русском — вторник, 9 утра. На глобусе где-то должен быть шов смены дней, но все-таки странно, что на соседних островах русские завтракают, а американцы уже обедают. Как тут понять друг друга?

«Мы идем охотиться сегодня, — говорили американские эскимосы, традиционно ходившие в русские воды бить морского зверя. — Мы убиваем завтра. А вчера мы, разделав мясо, едим его». Идеальное место сгрести в охапку Восток и Запад для несуществующего нынче туризма. Вот только климат… Равнодушная природа то слепнет в тумане, то принудительно скачет под Борей. По словам французского анатома морей Жака Кусто, добраться до этих островов — одно из самых опасных путешествий на свете. Там каждый год гибнут авантюристы, мечтающие, как я, посмотреть, где целуются завтра с сегодня.

У меня разыгралось воображение, но я уперся в русское воздушное бездорожье. Лететь из Москвы на Чукотку и — дальше на русский остров — пустая затея. С островом нет регулярного сообщения. За чартерный рейс вертолета чукотские авиалинии запросили с меня 5000 долларов. Короче, я решил лететь через Америку. С ней всегда договоришься, если заявишь себя любопытствующим путешественником с прозрачными целями. На другом конце света, в череде «емелей», замаячило имя Эрика — единственного человека на свете, который регулярно, по средам, летает на остров Малый Диомед с материка. Если погода позволяет.

Русская Америка

Уже к вечеру я был в Анкоридже. Жилплощадь половины населения Аляски, ее главный город, присягнувший на верность американским градостроительным стандартам. Он забирает меня своим густопсовым березовым запахом, морем цветов с дачной грядки в белые ночи, взятые напрокат из стихов гимназистки о Санкт-Петербурге (с Анкориджем на одной параллели). У Аляски русская прапамять морских офицеров, давших имена здешним горам, и — креольское потомство алеутским Венерам в мехах. А что теперь? Несколько православных церквей, деревня старообрядцев и базарная армия контрабандистских матрешек, рассыпанная по всей Аляске.

В Анкоридже у меня начинается «русская болезнь»: тоска по виртуальной истории. Окрестности Анкориджа напоминают Финский залив, но во всех смыслах круче: гряда снежных гор, переходящих в облака, и облака, мимикрирующие под горы.

— И этот пейзаж мог быть наш, — сказал я Вику Фишеру. — Представляю себе, как мы бы его засрали!

Бывший сенатор штата Аляска Вик Фишер — сын автора известной книги о Ленине, — рассмеялся, не согласившись со мной:

— Беспочвенная ностальгия. «Русская Америка», как у вас называли Аляску, была обречена. Правда, сначала русские сделали все, чтобы здесь укрепиться, хотя их численность никогда не превышала 800 человек. Под началом генерала Баранова они превратили Аляску в выгодную коммерческую монополию, но их политика была близорукой и беспощадной. Они разорили местное население, скупая пушнину по бросовым ценам. К тому же, русских привлекал, скорее, Китай, и уже император Николай I охладел к Русской Америке. Во время русско-британской войны в середине 1850-х годов англичане вынашивали план захвата Аляски, и русские стали склоняться сбыть ее более дружественным американцам. Но те не спешили с покупкой. Аляска им была не нужна. Русские нервничали. У них не хватало денег на содержание колонии. В конце концов госсекретарь США Уильям Сьюард уговорил президента купить территорию, сделка состоялась в 1867 году, и только почти через сто лет, в 1959 году, Аляска стала самостоятельным штатом.

Жизнь после золотой лихорадки

Бывший сенатор снабдил меня полезными телефонами, и я улетел из Анкориджа на северо-запад, на побережье Берингова пролива, в легендарный поселок Ном — место золотой лихорадки начала ХХ века. Если Анкоридж — это еще полноценная «макдоналдская» Америка с жарким летом и длинной зимой, то Ном — уже луна.

Бесконечное полярное солнце, предлагающее свою ласку даже в два часа ночи, освещает разгром. По углам города разброшены, как игрушки выросшего ребенка, допотопные паровозы, ковши, экскаваторы, лебедки, грузовики, — весь этот «последний поезд в никуда» золотых пионеров.

На берегу пролива, где ветер, как острый нож, веселые придурки из разных штатов по-прежнему моют в тазах каменистый грунт в поисках буксующей мечты. Они всунули мне таз почти насильно — это было своего рода совращение. На дне таза, после того как руки окоченели от ледяной воды, я нашел две крупицы золота и огляделся: глубокосиний горизонт был сплющен, как в смелом ракурсе Эйзенштейна. Носились по бездорожью на битых джипах, не пристегнувшись, с сигаретами в зубах белые американцы, своим поведением бросающие вызов Америке, помешанной на безопасности и ненависти к курению. Одного из них звали Джимом Стимпфлом.

Не успел я повесить трубку, условившись с Джимом о встрече, как он уже влетел в мой Bed & Breakfast, издалека крича мне русское «здравствуйте» и предлагая меня тут же куда-то вести, что-то показывать, суя ключи от машины и кольт 47 калибра с мешочком патронов, чтобы меня не загрызли медведи. Бритый, очкастый Джим — тот счастливый случай 50-летнего мужчины, у которого все еще впереди. Он закрутил меня в танце гостеприимства, но был столь ненавязчивым, что я сразу принял его советы — и не жалел. Он тащил мой чемодан к двери, обещая жилище получше, четырехкомнатную квартиру за смехотворную плату, по дороге заявляя свое кредо по отношению к русским: мир, дружба, секс!

— Почему секс?

— Только ни слова моей жене Берни — она эскимоска и очень ревнует!.. Мы в Америке совсем потеряли представление о женственности. А когда я первый раз приехал на Чукотку, нас встретили на аэродроме, повели обедать: Боже! у женщин накрашены губы, легкие платья, туфли на каблуках. Каждую сразу захотелось пригласить на танец — и русскую, и эскимоску, и чукчу! У вас все женщины — красавицы, даже если они не очень красивые! А протокол! Вы — страна протокола! Я чувствовал себя у вас греком, попавшим в Римскую империю, где все носят тоги!

Фирменный салат

— У Джима есть своя производственная сказка — исполинский туннель через Берингов пролив! — сказала Берни, готовя фирменный салат из листиков с тюленьим жиром. — Чистый бред!

— А луна-кастрюлька — не бред? — вставил Джим.

— Русский меня поймет! — с надеждой кивнула она на меня. — Так вот, слушайте дальше. Братья выросли и ушли с толстыми копьями в тундру. Видят: много женщин и мужчина в красной кухлянке ловят рыбу в белую ночь. Старший брат говорит:

— Пойдем, убьем мужчину и женщин возьмем себе.

— Политически некорректно! — закричал Джим.

— Старший взял лук и стал стрелять, — продолжала Берни. — Мужчина подпрыгивал, и стрелы не попадали в него. Братья испугались и побежали. Мужчина в красной кухлянке поймал их:

— Зачем убегаете? Пошли ко мне.

Дома он спросил старшего, есть ли у него жена, и предложил поменяться женами.

— Интересное предложение, — заметил Джим.

Я вдруг почувствовал подспудную силу этой истории. Я уже понимал: это — не сказка, а тот архетип эскимосской жизни, которому Берни верна под боком американского мужа.

— Угощайтесь. — Она положила мне салат и темно-красный кусок вяленого тюленя.

Я попробовал тюленя — ну, так себе. Подцепил вилкой эскимосские «овощи» и отправил в рот. Боже, что со мной стало! Я оглох, ослеп, задохнулся. Тюлений жир связал язык. Я не мог не выплюнуть, не проглотить. Я проклинал свое любопытство. Слезы текли из глаз. Я не был готов к эскимосской жизни.

Русско-американская борьба полов

В 1989 году был подписан договор о безвизовом режиме для эскимосов двух стран. В Номе подготовились к туристам: открыли курсы русского языка, местные магазины стали принимать рубли. Но после прилива чувств наступило охлаждение. Если в начале 1990-х годов 40 самолетов аляскинской компании Bering Air летали каждый месяц на Чукотку, теперь летает один. Почему?

Сравнивать положение дел на Чукотке и Аляске так же бессмысленно, как провести футбольный матч между командой дворовых хулиганов и сборной страны.

— С русскими трудно общаться, пожаловалась мне главный редактор газеты «Номский слиток» Нэнси Макбюир. — Они требуют, чтобы вы с ними пили водку, и так много курят, что приходится после них всю одежду отправлять в стиральную машину.

— Вы печатаете новости с Чукотки?

— Нет места. У нас и без русских хватает гостей — японцев, канадцев, шведов.

По-американски полная, отекшая, но со свежим по-северному лицом, Нэнси — явная противница сближения с Россией. Ее отпугивает непонятная культура, где успех считается подозрительным делом, инициатива наказуема даже с точки зрения морали. Обе большие нации слишком самоуверенны. Им кажется, что их базовые ценности лучше всех.

Война ментальностей идет и в самом Номе. Миловидная, сладкая Саша Т., воспитательница детского сада, побывала замужем за американским коммерсантом, открывшим магазин в ее родном поселке Провидение:

— Не представляете себе, как трудно жить с американцем! Мы привыкли быть нежными, сентиментальными, нам нравится, чтобы нам говорили ласковые вещи, а он ест суп и молчит. Вкусно? — Что-то хмыкнет и снова молчит. И каждый в семье складывает деньги в свой кошелек, скрывает заработки. Он с меня даже деньги за бензин брал, когда куда-нибудь вез! Ну, как после этого с ним ложиться в постель? Одно унижение. То ему кажется, что мне лет больше, чем надо, то — сиськи криво висят. А он выпьет пива и — в бар, с эскимосками целоваться. Они — доступные… Он и в постели молчит. Тебе хорошо? — Молчит. Тебя поласкать? — Молчит. Американцы только на людях скалят зубы, у них всё nice, а как придут домой — из них такое прет! Он и посудой бросался в меня, и даже бил в живот — вот вам и nice!.. Я сбежала от его издевательств. Он не поверил, когда я ушла. Он даже с цветами приходил уговаривать, чтобы вернулась. Я посмотрела на букет и говорю:

— Что же ты такой дешевый букет купил, слабый ты человек!

А мужчины бесятся, когда их слабыми называют — он букет швырнул в угол… но потом все равно приходил, упрашивал. Я не вернулась.

Русские исповедуются с отчаянной легкостью, словно раздеваются на публике.

— После Америки возврата в Россию нет, — неожиданно добавила Саша. — Здесь заряжаешься силой предпринимательства, она в России еще редкость. Хочу открыть свой детский сад. И я здесь нашла Бога. Через пастора… Он неженатый.

В дверях ее скромного дома возник человек, о ком я уже был наслышан от Саши — Николай Борисенко. Горный инженер бежал с Чукотки:

— Я чудом остался жив, — признался он. — На Чукотке все воруют. А я, урод, — честный. Вот и сижу здесь. Сначала работал в золотой компании, теперь таксист. Поездим ночью на моем «вэне»?

Ночь была бурной. В Номе пьют не хуже, чем в России. Эскимоски-алкоголички, теряя туфли и украшения, требовали везти их, не вяжущих лыка, из одного ночного бара в другой, то одних, то с мужчинами. Когда Николай простаивал без дела, он крыл Ном не хуже Чукотки:

— Знаете, на чем стоит Ном? На паразитстве! Федеральные власти разрешают эскимосам бить морских животных, во всем льготы. И те деградируют, дерутся, домогаются малолетних дочерей — из политкорректности об этом не принято писать. Эскимосы сосут ссуды из государства. А белые крутятся вокруг эскимосских денег. Некоторые женятся на эскимосках, как на кредитной карте!

Я вышел на рассвете из такси, как отравленный. Есть черта у русских правдолюбцев— утопить мир в чернухе. И я понял, почему Саша предпочитает Николаю неженатого пастора.

Странный американец

Я слонялся по Ному несколько дней, в ожидании полета на острова Диомеда, пока не встретился с хозяином магазина «Чукотско-Аляскинская компания», Виктором Голдзберри. Он торгует изделиями из кости морских животных, матрешками, всем чем угодно, но для себя составляет родословную эскимосских семей. Он зарылся в эскимосскую реальность так глубоко, что у него от этого погружения огромные черные круги под глазами, медленная, вязкая речь и вера в шаманство.

— В поселке Коцебу, — рассказал Виктор, — несколько лет назад умер самый уважаемый шаман. Но местные жители говорят, что они встречают его на улицах. На земле эскимосов все возможно. Тем более, что эскимосы сильно натерпелись и должны защищаться. Их травили обе страны, и Россия, и Америка. Но по-разному. Шаманов в Советском Союзе считали классовыми врагами, в Америке — злом, несовместимым с христианством. Эскимосские танцы зажимались в России как пережиток язычества. В Америке миссионеры уничтожали ритуальные маски. В 1950-е годы изучение эскимосского языка в СССР каралось как проявление буржуазного национализма. На Аляске говорить на местном языке в школе считалось учителями «неамериканским делом».

Вместе с тем русские и американские эскимосы общались и тогда, когда Советский Союз закрыл все границы. Острова Большого и Малого Диомеда были единственным исключением. Даже во времена великого террора 1930-х годов Сталин принял парадоксальное решение не мешать эскимосам жить. Однако в 1948 году, по рекомендации Суслова, граница была закрыта в один день, и полярная «берлинская стена» простояла до 1989 года.

— Но хотя граница была на замке, — заметил всезнающий Виктор Голдзберри, — случались невероятные истории. В 1970-х годы разыгралась эскимосская версия Ромео и Джульетты. Эскимоска Марта Озенна с Малого Диомеда влюбилась в солдата советского гарнизона. Они тайно встречались на американском острове. Ее родители не препятствовали любви. Напротив, решили познакомиться с солдатом. В гостях у своих новых друзей солдат выжрал бутылку бурбона и обменял советское обмундирование на американские унты и меховую парку. Пора возвращаться в гарнизон, а он настолько пьян, что не может идти. Марта посадила его в снегоход, довезла до русского поста. Солдат, как бревно, вывалился в снег. Больше его Марта не видела, что стало с ним — неизвестно.

С тех пор на Малом Диомеде запрещена торговля спиртным.

Кексовые острова

Если вас греет такой фантазм — развлечение со смертью, спросите о нем у Эрика Пениталла. Бывшему офицеру американских ВВС во Вьетнаме, молчаливому индейцу-силачу не хватает одиночества в воздухе. На досуге он делает сани для собачьих упряжек и мчится тысячи миль один по полярной пустыне полярной ночью из Нома в Анкоридж. А по средам связывает остров Малый Диомед с США. На малогрузном ярко-зеленом вертолете «Мессершмитт», берущем на борт только одного пассажира, я невольно принял участие в его фантазме.

Взвившись над плешивыми холмами, вертолет взял курс на север. Он пролетел по кромке побережья, а затем пошел над Беринговым проливом. За нас взялся ветер. Мы были люлькой, повисшей над айсбергами и смертоносной водой, человеческими игрушками с огромными наушниками. Нас стало так болтать и крутить, что я проникся жизненной интригой Эрика: это — наркотик риска. Во время полета я задал один вопрос:

— Как было на войне?

Он повернулся ко мне и сказал:

— Хорошо.

Вертолет так качнуло, будто рядом взорвалась ракета. Эрик резко спланировал вниз. Теперь мы шли почти над поверхностью пролива. Мы были компьютерной гонкой между айсбергами, с запасом по одной жизни на каждого.

Через час на горизонте всплыли острова — испеченные кексы с белым верхом. Русский кекс — продолговатый, другой — овальный. Один — на семейный десерт; другой можно съесть в одиночку.

На подлете к полярной выпечке, к этим кексовым островам, я вдруг понял, что в океане сошлись две огромные страны — это было неразделенное одиночество вдвоем. На скалах американского острова, вверх по горе, ютились дощатые домики эскимосского поселка Иналик — прямо напротив русского НИЧТО. Мы прошли по центру узкого пролива между островами, по разделительной линии стран и дней, и сели на пятачке у воды, пугая чаек. На русском острове Эрик никогда не был.

Я открыл дверь вертолета и буквально свалился на голову встречавшему меня родному дяде Берни, Патрику Омиаку — эскимосскому старосте острова, горделиво назвавшему себя the President of the Native Village of Diomede, командиру около 200 жителей.

Внучка, не бросайся какашками!

Реальность делает шпагат, когда имеет дело с эскимосами. С одной стороны, Патрик — обычный эскимос с гутаперчивым лицом и американскими лозунгами.

— Мой идеал — культура и свобода, — по-свойски объявил он, когда, разместившись у него в доме, мы поглощали горячую куриную лапшу из пакета.

Но, с другой стороны, он даже и не Патрик, а Тинарий, духовный вождь племени. В него вошли душа и имя умершего лидера чукотских эскимосов:

— Его слепой сын на Чукотке ощупал меня и сказал: «Ты унаследовал даже тело моего отца: такой же худенький!»

Пятилетняя внучка Тинария-Патрика, подсевшая к лапше, перекрестилась и с минуту молилась христианскому Богу. Иисус висел картинкой возле буфета с русским сине-белым чайным сервизом. В доме царили идеальный комфорт: «Мы — часть великой Америки!» — говорили холодильник, телевизор, новейшая отопительная система; и свойственный эскимосскому жилью беспорядок: одежда, еда, простыни — все было перевернуто. Другая внучка, совсем еще маленькая, сидевшая на горшке в центре комнаты и евшая шоколад, принялась бросаться в сестру своими какашками.

— Внучка! — крикнул президент острова. — Перестань бросаться какашками!

Но та бросалась, и — была отшлепана президентом по рукам. Внучка ревела, американский телевизор рвало боевиком, звонил телефон, вбегали и выбегали разгоряченные мальчишки, игравшие в прятки. Лица мальчишек были доисторические, похожие на широкие удивленные морды морских животных, шкуры которых развешаны по поселку для просушки. У мальчишек были странные физические дефекты глаз, ушей, зубов — словно им передались по наследству искореженные борьбой за существование лица предков. При этом это были истинные американцы: в шортах, белых носках, с загорелыми ногами. На куртке одного из них крупно написано: «NO FEAR». Мальчишки носились друг за другом по всей деревне, по снегу и талой воде, по ручьям, бегущим с горы, но не со звонкими криками, а с шумным утробным дыханием и с мороженым в руках — для них наступил разгар лета. Парадокс: им не могут найти здесь учителя эскимосского языка; они почти его не знают. Скоро они все вольются в общеамериканский котел и растворятся средним классом.

В центре деревни на большой завалинке сидели пожилые эскимосы и смотрели перед собой неподвижно. Из открытого окна виднелся русский остров. Патрик усмехнулся:

— Вот телефон. — Он говорил с сильным эскимосским акцентом, бегло и неразборчиво, будто гонял во рту камни. — Я могу позвонить хоть в Австралию, но не на Большой остров. Случись что, у нас даже нет «горячей линии». Там как-то раз солдат сорвался со скалы, был при смерти. Русские звонили на Камчатку, те — во Владивосток, те — в Анкоридж, те — в Ном, те — нам, через полмира! Мы послали лодку и вызвали Эрика — парня спасли.

Он засмущался: мне надо платить за посадку на острове 100 долларов. Будь я эскимосом хотя бы на четверть — тогда бесплатно. Единственное место в США, где платят за въезд по этническому признаку. Кроме того, запрещалось фотографировать местных жителей. Я хотел было пройтись по поселку, но это не место для гулянья. Подняться в гору — целая экспедиция. Я огляделся: церковь, школа, кругообразное сооружение для выработки пресной воды, один деревенский полицейский и десять эскимосов береговой охраны. Но мне оказали великую честь: Патрик отвел меня в дом старейшины — по здешним патриархальным обычаям, Мойсес Миллигрок решает все конфликты. Его жена в 1948 году девочкой случайно оказалась на Малом острове в день закрытия границы. Они с отцом остались на американской стороне; мать — на советской. Старейшина вынул из большой коробки письма, открытки родственников с Чукотки: «Живем нормально… Мама умерла в прошлом году… Дядя Николай пропал на охоте…» Между русских строк сочилась тоска людей, не понимающих, что с ними происходит: эскимосов в 1948 году насильственно выселили с Большого Диамеда на материк.

Несмотря на договор 1989 года, Патрик тоже не виделся с родственниками на Чукотке много лет.

— Ваш губернатор забаррикадировался! — сердился он. — Люди на таможне в Провидении — как звери. Недавно зубные врачи из Канады привезли на Чукотку оборудование, чтобы бесплатно лечить. От них потребовали такую пошлину, что они вылетели, как пробки. У нас есть история о великане, который двигал горы, а потом лег отдыхать. Всю зиму проспал. Занесло его снегом. Весной пришли звери, а любопытный медвежонок даже в ноздрю к великану забрался. Чихнул великан — звери разлетелись в стороны. Проснулся великан, встал, побрел. Долго смотрели ему вслед удивленные звери… Это о вашей стране. Не надо туда ехать.

Родина-сон

Я не послушался мудрого человека и поплыл в «завтра». Мертвый остров проснулся. Лодка юных солдат с чумными физиономиями:

— Разрешение на въезд есть?

— Я только на несколько часов. Вот мой российский паспорт.

Они взяли паспорт и заставили пересесть в их лодку. Подплыв к берегу, мы стали карабкаться в гору. Запыхавшись, я увидел гарнизон: несколько низких построек. Издали — гостиница, вблизи — скотный двор.

— Нарушаете? — спросил капитан, не здороваясь. — Это зона с особым режимом.

— Я не знал, — соврал я.

Как только попадаешь в Россию, невольно начинаешь врать, чтобы легче жилось. Вранье — русский жизненный баланс, как шест акробата.

Капитан пошел звонить по инстанции о «происшествии», оставив меня под охраной двух солдат. Я достал американские сигареты, предложил им — они покачали головами. По двору их голые по пояс товарищи гоняли футбольный мяч под лай двух собак. Их всего-то на острове 15 человек и две собаки.

— Где у вас туалет?

Они отвели меня в уборную на дворе: дощатый сарай — шесть «очков» в один ряд, свисавший над пропастью. Вонь была сильной, но имелась туалетная бумага, жесткая, как наждак.

— Как же вы зимой? Небось, моча замерзает.

Солдаты застенчиво улыбнулись.

Девочка лет шести в вязаной шапке и зимних коричневых колготках, похожая на капитана, как два острова Диомеда, играла в песок и камни. Русские всегда кутают своих детей — это зовется «заботой о детях».

— Ты откуда? — спросила она меня.

— Из Москвы.

— А я думала, из Америки.

— В каком-то смысле из Америки, — согласился я.

— Ну, и как Америка?

— Америка? Я не знал, что ты здесь. Я бы привез тебе Барби.

— В следующий раз привезешь?

— Хорошо. А ты что делаешь?

— Рою туннель.

— Куда?

— В Америку.

— Катя! — на пороге стояла мать. — Иди сюда.

— Здравствуйте, — сказал я.

Она не ответила. Подошел капитан.

— С Петропавловском-Камчатским нет связи. Ждите.

Я вынул книгу из куртки. Он сравнил фотографию на задней обложке с моим лицом. Он меня и хотел, и боялся, и ненавидел — во всем этом был какой-то бюрократический гомосексуализм.

— Пошли, — сказал он.

Мы вошли в его кабинет с большой картой мертвого СССР, криво висящей на стене.

— Ну, что мне с вами делать?

— Я хотел бы посмотреть остров.

— Нечего тут смотреть. Есть хотите?

Мы оказались в пустой столовке с киноэкраном на стене.

— Фильмы у нас только старые, про войну с Гитлером, — пожаловался капитан. — По сто раз крутим. Но солдатам нравится.

— Откройте книгу.

В книге лежали сто долларов.

— Подпишите, — неожиданно попросил капитан.

— Часто к вам летает вертолет?

— Военная тайна, — усмехнулся он. — Хотите водки?

Солдат принес чай в подстаканнике, черный хлеб и тарелку пельменей. Мы выпили водки.

— Тут есть эскимосское кладбище. И поселок, который вымер от голода в 1910 году, — сказал я.

— Зворыкин! — крикнул капитан.

Вошел лейтенант, похожий на молодого Фиделя Кастро.

— Покажи ему кладбище.

Мы пошли с «Фиделем» по тропинке, проваливаясь в снег. Кладбище — с расшатанными деревянными крестами, как это бывает в вечной мерзлоте. Туманно, тоскливо.

— Не говорите, что были здесь у меня, — сказал «хозяин» острова, возвращая паспорт. — Мало ли что.

— Будем считать, вы мне приснились. А чего не откроете остров? Американские эскимосы просили передать, что им негде собирать зеленые листочки.

— Обойдутся! Пусть лучше не рубят моржам головы на продажу клыков. Варварство! Плавают тут в проливе на красных от крови льдинах безголовые туши.

На берегу меня ждала лодка. Я вернулся в теплую реальность Америки.

Губернатор

Русский переход от коммунизма к капитализму плодит монстров. Встретиться с губернатором Чукотки оказалось сложнее, чем прилететь из Москвы на Малый Диамед. Я ловил его несколько месяцев, по телефону, через помощников, и никогда бы не встретился, если бы не случай. Я оказался с ним соседом по передаче на «Эхо Москвы». Коренастый, он был надменным и неуверенным одновременно. Молодые дикторы за глаза звали его «бронетранспортером».

Мы сели в баре. Что же вы забаррикадировались, Александр Викторович? Почему свирепствует таможня?

— Так американцы под видом туристов и врачей ездят к нам скупать кровь местного населения. Мы их ловим на границе со шприцами и пробирками! А теперь они стали проповедовать новую секту, засылают миссионеров, отбирают у населения деньги и перекачивают в Америку.

Он напустил на себя свирепый вид. Я вспомнил, как русская эскимоска Роза из поселка Чаплино, живущая теперь в Номе, рассказала мне, что на Чукотке жизнь прекратилась: «Цены на вертолет стали астрономическими. Школу закрыли. Потом — поликлинику». Но Назаров упрямо выгораживает себя:

— Я хотел построить в Анадыре международный аэропорт — чтобы качать деньги! Военные не разрешили, по стратегическим соображениям. Откроем границу — все сбегут в Америку. Помнишь, в 1989 году натерпелись позора. Организовали пробег «Дружба» на собачьих упряжках с Чукотки на Аляску. Между островами начертили желтую полосу границы по льду. Горбачев с Бушем прислали приветственные телеграммы. Мы прилетели на четырех вертолетах. Откупорили бутылки шампанского — за свободное передвижение! Мы верили и не верили, но ладно — вдруг получится? И что получилось? Двое желторотых журналистов сразу сбежали. Мы думали — они куда-то пропали, замерзли, провалились под лед. Стали искать — вместе с американцами. Не нашли. Окоченевшие, злые, улетели домой — на следующее утро выяснилось: американцы с самого начала знали, что они сбежали, но молчали. Беглецы находились под защитой США всю ночь без света в поликлинике! Сорвали праздник! К черту нам эти унижения! У нас слишком большой экономический перепад, чтобы сотрудничать на равных. У них на Аляске автострады, а у нас царь и бог — вездеход. Открывать границу, чтобы плодить новых беглецов, контрабандистов, бандитов, чтобы те начали терроризировать жителей Аляски? Спасибо большое! Не при мне! Им подавай обмен людьми — а мне не нужны лишние трупы. Местных трупов хватает.

— Вас полощет Николай Борисенко, который сбежал от вас в Ном. Распустили местную мафию. Собираете с нее дань.

— А ты посади Борисенко на мое место — думаешь, он был бы лучше меня? В России власть, как бешеная корова. Раз оседлал ее, держись крепче! Не то — пиздец.

— Теперь понятно, почему вас не любят на Аляске, — сказал я.

Губернатор выпил залпом рюмку коньяка:

— Ты что такое говоришь! — возмутился он. — Кто не любит? Прежний губернатор Аляски был мой френд. А новый… Я прилетел в Анкоридж, он встретил меня в аэропорту, выпили кофе, он и говорит: мне пора ехать. Я развернулся и улетел. Зачем мне такое неуважение?

Речь зашла о расовых проблемах на Чукотке.

— Они были. Я их решил. Это моя главная заслуга. С эскимосами непросто. Заносчивы, считают себя избранным народом. Американцы от них откупаются, а мы заставили их работать. Приезжай, посмотри наши рыболовецкие хозяйства! Образцовые!

Губернатор надел узкий плащ, застегнулся. Пуговицы торчали у него на груди, как ордена.

— А как же туннель через Берингов пролив?

— Ты знаешь фантазии Джима Стимпфла? Хороший мужик, но наивен, как все американцы. Туннель будет через 1000 лет… В общем, приезжай! — губернатор тряхнул мне руку.

— Спасибо, не приеду, — ответил я.

Человек в красной кухлянке

— Ну, как острова? — спросила Берни.

Мы сидели в местном ресторане. Над Беринговым проливом струи фейерверка били в белую ночь. Ном праздновал 100 лет золотой лихорадки. Все гуляли. С утра играл шотландский оркестр, затем — ритуальные эскимосские танцы под бубны. Виктор, Джим, Берни, их дети, я, даже редакторша Нэнси — все танцевали, превращаясь то в охотников на китов, то в детей медведя и эскимоски, с медвежьими ушками.

— Привет тебе от Патрика, — сказал я.

— Спасибо. У нас гости, — сказала Берни. — Узнаешь?

Человек в красной кухлянке кивнул мне.

— Вы из музыкального ансамбля?

— Отчасти.

— Стойте! — вспомнил я. — Вы предложили старшему брату поменяться женами. А он?

— Не поменялся. Тогда я сразу его убил.

— Откуда эта жестокость? — нахмурился Виктор Голдзберри.

— Если убийство — кульминация соперничества, — примирительно улыбнулся человек в красной кухлянке, — то это — красиво.

— Не понимаю вашей логики, — сказал Джим. — Принесите нам еще по пиву! — крикнул он официантке.

— Младший брат стал тренироваться, чтобы отомстить мне за старшего. Мы сражались на копьях целый день. Он устал, но к вечеру сломал мне ногу. Я упал, говорю с земли: «Возьми всех моих женщин. Эти женщины похищены: кто со звезд, кто здешние». Он взял одну женщину. А я — только кастрюльку. Остальных женщин я раскидал в разные стороны. Попрощался и полетел. Я стал маленький-маленький…

— Сначала видны были кончики рук, ног и голова, — подхватила Берни. — Потом одна лишь белая заплатка на груди. И кастрюлька. И превратился он в луну. С тех пор луна появилась.

Унитаз 007

— Когда фотограф кричит «снимаю!», он снимает не вас, а с вас, раздевает до последней нитки. Любая фотография раздевает, но ты, Араки, самый неугомонный раздевальщик из всех, кого я знаю, — сказал я, надвигаясь на японского фотографа.

Ловкий любитель плотного телесного контакта, будь то с крабом на суси, рыбьим глазом, цветком банана, мокрицей или ногой собеседника, Араки сидел напротив меня на диванчике в белой майке, страстно оттягивая толстые красные подтяжки, в которых нуждались его черные широкие штаны, готовые сорваться с живота. В таком же одеянии деревянная куколка Араки висела рядом на шнурке его камеры. Оба были в круглых черных очках. Если бы в Японии существовало интеллектуальное сумо, то бойцовский толстячок Араки благодаря шестидесятилетней тренировке был бы в этом занятии непобедим, состоя по крайней мере наполовину из скандального каталога собственных цитат, вырванных из интервью и телепередач, по которым был известен всей стране.

— Я снимаю женщин так, — взорвался словами Араки, плюясь и молотя кулачками мне по плечам, — как все мужчины хотели бы их снимать: голыми, связанными кинбаку, униженными, шальными и бесстыжими, с торчащим от страха кустом волос на лобке, с небритыми потными подмышками, широко распахнутыми ногами, — но мужчины этого боятся, а я — нет.

— Почему ты не боишься?

— А кого мне боятся? — слегка удивился Араки. — Жена у меня умерла.

Возникла пауза, потому что мы выпили виски.

— Знаешь, что главное в жизни? — Араки уставился на меня черными очками. Мы сидели с ним в очень коварном баре. Есть такие очень коварные бары в Токио.

— Знаю, — твердо ответил я. — Громко кричать и хлопать в ладоши.

— Откуда, Эротос, ты это знаешь? — сказал Араки, сладострастно коверкая мою фамилию на манер названия его прогремевшего на весь мир фотоальбома.

— Ты — клоун, — сказал я Араки. — Когда умерла твоя жена? Ведь до смерти жены ты тоже не боялся.

Араки громко закричал и стал бить в ладоши.

— Ты лезешь мне в душу, Эротос, — сказал Араки. — Но ты напрасно теряешь время. У японцев нет души.

— А что вместо нее?

— Так, пустота, — легко объяснил Араки. — Мы — марионетки. Одни работают в банке. Другие танцуют. Третьи гладят в выходной день оленей в парках Нары. Мы наколоты, как бабочки, на шило традиции. Но иногда нас пронизывает божественный ветер. Моя жена не любила, когда я раздевал женщин. Она очень нервничала, но терпела, потому что она была красавица и делала вид, что ей все равно. Кроме того, японки терпеливы.

Араки захлопал в ладоши, подзывая к себе хозяйку бара. Та подошла, сладко и многозначительно улыбаясь во весь рот. Он взял ее за руку. Поодаль сидели два панкообразных голландца с телекамерой. Араки посмотрел на них и сказал, забыв о хозяйке:

— Вот они — мертвецы. А мы с тобой настоящие, Эротос.

Он подтянул хозяйку к себе:

— Она бывшая оперная певица. Ты знаешь, что такое караоки?

— Русская болезнь, — ответил я.

Не дослушав объяснения, Араки сказал:

— У нее уже дряблая шея, но если я прикажу, она разденется, и я буду ее снимать. Нет ни одной женщины в Японии, будь то старуха-миллионерша, дочь министра или одноногая малолетка, которая бы отказалась от моего предложения. Хочешь, я разложу ее на стойке, задеру кимоно?

— Ну, ты — японский бог, — развел я руками.

— Давай я лучше сам спою, — сказал Араки.

Он взял микрофон, приставил его к штанам между ног. Хозяйка в незадранном кимоно опустилась на колени, стала ласкать яйца Араки через штаны. Голландцы схватились за телекамеру. Араки посмотрел на экран телевизора, осторожно приблизил микрофон ко рту. Он поднял лицо вверх и запел дурным голосом в темный потолок. На экране густо падали красные листья. Когда он кончил, из-под черных очков у него текли слезы, а хозяйка бара сморкалась в кружевной платок.

— Моя жена умерла от рака, — сказал Араки. — Возможно, я этому помог. Я же говорю тебе, что она сильно нервничала.

— Ты ее тоже снимал голой?

— У меня такое впечатление, будто я сам задаю себе вопросы. Ты знаешь, что Япония скоро утонет?

— Сейчас ты скажешь очередную шутку, — предупредил я его.

— Почему ты такой добрый, Эротос?

— Для тебя слова не имеют никакого значения, — ответил я.

— Япония скоро утонет потому, что у нас появилось много толстых женщин.

Он громко закричал и стал бешено бить в ладони.

— В этом баре есть деревянная лестница, — сказал Араки. — Она ведет вниз. Туда людей с круглыми глазами не пускают. Я не люблю делать фотографии на цифровых камерах. Фотография должна быть мокрой.

Он поднялся с дивана, выпил виски и снова сел.

— Послушай, — сказал Араки, — когда моя жена умерла от рака, я решил ее сфотографировать. Я думал: мне надо ее сфотографировать мертвой. Я никогда до тех пор не фотографировал мертвых любимых женщин. Я подумал, что наступил очень важный момент: я буду фотографировать мертвую любимую женщину в первый раз. Я вынул из кармана вот эту маленькую камеру «Минолта» и решил начать с рук. У нее были окаменевшие пальцы с длинными, хорошо отполированными ногтями, красивого, страшного воскового цвета. Ты когда-нибудь целовал руки мертвым женщинам? Об этом в другой раз, — перебил он себя. — Ты когда приехал в Японию?

— Сегодня утром, — сказал я. — Она меня встретила в аэропорту.

В углу сидела маленькая женщина и улыбалась, как зверек.

— Эээээээ… — сказал Араки.

— Ты чего?

— У меня такое впечатление, что на прошлой неделе мы с тобой были на Хоккайдо, — сказал Араки. — Охотились на лис.

— Ооооооо… — недоверчиво сказал я.

— У меня такое впечатление, что завтра было вчера, а послезавтра будет совсем давно.

— Я знаю, — сказал я. — Смотря что брать за точку отсчета. Многие немцы рассказывают, как их бабушек насиловали русские солдаты и офицеры. С таким чувством, что теперь наконец можно. Раньше нельзя, а теперь анестезия прошла. Как будто война началась в 1944 году.

Араки вдруг весь просиял.

— Только не говори мне слово ГАРМОНИЯ. Мы все здесь ее лицемерные заложники. Мы пойдем теперь в очень особую баню, и ты тоже с нами пойдешь.

Акико зажала ладони между колен.

— Разрешите вам сказать, что сопровождающие не имеют права ходить с Виктором Владимировичем в турецкие бани за счет принимающей стороны.

— А у тебя где принимающая сторона? — вежливо поинтересовался Араки. — Я уверен, что у тебя розовые соски, а не коричневые. Я угадал?

Акико превратилась в смущенного зверька.

— Японские женщины очень покорны, — объяснил Араки. — Они сопротивляются совсем чуть-чуть. Правду я говорю, Акико?

Акико радостно закивала головой.

Мы двинулись вниз по узкой винтовой лестнице.

— Каждый школьник знает, — скрипел ступенями Араки, — что американцы поступили гуманно, взорвав над Японией две атомные бомбы. Ты прав, все зависит от точки отсчета. Японский милитаризм, как гигантская опухоль, охватил тихоокеанские острова, вплоть до Австралии. Мы дошли до Индии. Ты был на Окинаве?

— Я прилетел сегодня утром из Москвы.

— Эээээээ… — недоверчиво сказал Араки. — Мы были чемпионами на воде.

Он запел песню о чемпионах. Мы шли, держась за сырые стены, вниз. На Акико были джинсы коричневого цвета.

— Я бы хотел посмотреть на Японию глазами русского писателя, — сказал Араки. — Я бы хотел вползти в тебя, как солитер, обменяться с тобою SIM-картами дней на пятнадцать. Если бы бомбы не взорвались, погибло бы больше народа. Остальное — пропаганда. Японский флаг, в отличие от свастики, стал снова официальным в 1999 году.

Где-то совсем внизу раздавались голоса голых людей.

— Черти, дверей не закрывают, — сказал Араки. — Мы рождаемся по-синтаистски, женимся по-христиански и умираем, как буддисты. Нет более безрелигиозного народа, чем японцы.

— Фотография тоже безрелигиозна.

— Поэтому все и случилось. Моей первой фотографией была вагина матери. Я вылез из нее и тут же сфотографировал.

— Араки, — укоризненно сказал я, — по-моему, об этом написали уже все журналы на свете.

— Учти, Эротос, я повторяю только правду.

— А на самом деле?

— У меня был школьный друг, который меня изводил. Он сказал, что у моей матери большой пупок. Это самое страшное детское ругательство в Японии.

— Почему?

— Большие пупки бывают у бедных людей.

Мы вошли в клубы пара. Араки выловил из тумана молодого красавчика, которого мыла банщица. В воздухе пахло корицей и спермой.

— Твой коллега, — закричал он. — Писатель! Он пишет роман о современной любви. Как доказать то, что ты любишь?

— Надо съесть какашки любимой, — не задумываясь, сказал красавчик, манерно поводя головой, как рысак.

— Говно — самая модная тема новой японской литературы, — объявил Араки. — Ты кого сегодня возьмешь, мальчика или девочку? — поинтересовался он, скидывая ботинки маленького размера и коротенькие носки.

Это какой-то детский сад, подумал я, — японские столы и стулья. Все такое низенькое. Раздевшись, Араки остался в черных очках.

— На самом деле я вешу тринадцать кило, — сказал он. — Это вес полного собрания моих фотографий, которое выпустили немцы.

— Разрешите сказать, что сопровождающая не имеет права раздеваться в присутствии Виктора Владимировича.

— На Окинаве все позволено, — вдруг закричал на нее Араки.

Кислотно-пронзительно представилась мне Окинава: океан, коралловые скалы, ананасы в цвету, американская база за бесконечной колючкой, японки в строгих старомодных купальниках. Никто не купается, кроме отчаянных камикадзе вроде меня: дети рыбаков генетически боятся быть съеденными в воде. Вода в океане 36 градусив. Почему градусив? Потому что такого не бывает. Липкие жаркие сумерки сентября в городе Наха на главной улице Кукусай. В Японии запрещены казино. Банкоматов на улицах почти нет. Уличной рекламы тоже мало, японская реклама вся ушла в Москву. Мучительно мало людей говорят по-английски, и мне на улице Кукусай остается играть с Акико в мелаллические шарики «пачинка», азартную игру русских дошкольников.

— Большой человек на телеканале Фудзи, — Араки шлепнул по животу молодого представительного японца.

— Не канал, а тошниловка, — строго сказал телевизионщик. — Развлекаем публику бесконфликтными шутками.

— Почему вы так откровенны? — искренне удивился я.

— А что еще остается? Вы любите корейскую пищу?

— Да.

— И я люблю, несмотря на то что секретная полиция Северной Кореи воровала у нас людей. Слышали?

— Краем уха.

— Америку любите?

— А что?

— Там у всех одинаковые возможности. Для меня на первом месте стоят деньги, дальше — жена, потом — японские ценности.

— Вы бы сделали себе харакири, если бы вам сказали, что у вашей мамы большой пупок?

— С этим, конечно, не шутят, но я не самурай, — захохотал телевизионщик.

— Вы когда надумаете отдать наши острова? — выплыл из тумана консервативный японский сенатор совершенно узбекской наружности.

— Вот помоюсь и надумаю, — многообещающе улыбнулся я. — А у вас, говорят, с традициями стало неважно.

— Вы имеете в виду крашеных девок на роликах? — Две разнополые банщицы мыли сенатору уши. — Болезнь роста. Не забудьте об островах.

— Я только притворяюсь перед журналистами, — вступил в разговор Араки, — что не читаю книг со школьных времен. Прочти ты нам лекцию по русской литературе.

— Русская литература полна утопленницами, — лаконично обобщил я.

Аудитория разделилась на две категории: на банщиц и тех, кого они хороводом мыли, кому хороводом отсасывали. На северном острове Хоккайдо местная публика моется, сидя на низких табуретках, внимательно глядя на себя в большие зеркала, чтобы не дай бог что-либо не осталось недомытым. Вставая, северные целомудренные мужчины, не то что токийцы, прикрывают свой срам друг от друга длинными белыми тряпочками. Но особенно красивы японские унитазы в первоклассных гостиницах, удивительное чудо техники с различными зелено-красными кнопками на боковых панно.

Я приподнял крышку, заглянул внутрь, откинул ее до упора и сел, осторожно осваиваясь. Для начала нажал первую попавшуюся кнопку. Сидение наполнилось комнатным теплом, как обод руля у автомобиля с подогревателем. Я попробовал кнопку со значком, имеющим конфигурацию многослойного игрека. Унитаз понимающе заурчал, щелкнул датчик: фонтан воды с ароматной пеной ударил мне в задницу, и чьи-то нежные лапки принялись меня подмывать, как родного и близкого им человека. Рядом на стене висел телефон. Поколебавшись, я позвонил в администрацию.

— Унитаз 007? — раздался в трубке доброжелательный женский голос.

— Вероятно, — ответил я, запоминая свой порядковый номер.

— Готовы к взлету?

— А на что нажимать?

— На большую зеленую кнопку с буквой «С» посредине.

Я потрогал ярко светящуюся кнопку.

— Унитаз 007 готов к полету!

— Только, пожалуйста, не сбрасывайте нам на голову…

— Да вы что! Я уважаю Японию.

— Счастливого полета!

Плавно нажимаешь на зеленую букву «С» и отрываешься, уносишься ввысь, словно на скоростном лифте, и вот уже летишь в ночном небе, среди звезд и самолетов, глубоко дышишь всей грудью, поднимаясь все выше и выше над автострадами американизированного Токио, небоскребами, заливом, портом, зашедшими в него со всего мира кораблями, над телебашней, над притаившейся в далеком мраке Фудзиямой, над лесами, над жертвами секретной полиции, над своими житейскими проблемами.

— Наш полет, — ласковым голосом сообщил унитаз 007, — проходит на высоте ваших жизненных установок, со средней скоростью вашего полного превосходства над миром.

— Хуйня тоталь! — подбоченился я, цитируя крылатое выражение одной продвинутой французской переводчицы. Однако кто ты, ночной летчик? Внезапно полет на унитазе 007 вызвал во мне поток непрошеных, внетуристических мыслей. Я летел и думал, что нередко был неоправданно жесток с женщинами моей жизни, что растрачиваюсь, действительно, на тотальную хуйню, прижигаю слабых авторитетом, который стал неотделимой частью моей органики, халтурю, суечусь, занимаюсь самоповторами. Вернулся я под утро в свой номер покорителем неба с чистой жопой, но весьма недовольный собой. Взял из мини-бара саке, глотнул из горлышка мини-бутылки. Саке, по японской пословице, лечит от ста болезней, но порождает тысячу новых. То же можно сказать и о путешествиях. Они разрушают вестибулярный аппарат моей самоидентификации.

— Ну, как тебе Япония? — спросил Араки.

— Полет на унитазе отрезвляет, — признался я с аскетическим лицом.

После массажа кожа Араки заметно помолодела.

— То ли еще будет! — заметил он, берясь за плетку.

Каждый русский писатель, приехав в Японию, обязательно хочет о ней написать. Давно уже никто не пишет ни о Франции, ни о Карибских островах, но Япония, как и прежде, ждет с нетерпением отзыва русского писателя о себе. Если русский писатель в очередной раз о ней не напишет, не расскажет о том, что чем больше живешь в Японии, тем меньше ее понимаешь или что на Хоккайдо растут райские яблоки, а еще там делают варенье из помидоров, то Япония лишится своего неотъемлемого права на существование. Мы с Араки разложили мою сопровождающую Акико-сан на лавке и сладко отмассировали ей спину плеткой. Соски у нее в самом деле оказались розовыми. В квартале безумных токийских развлечений она попросила, чтобы мы взяли ее на представление. Она отказалась от русских и украинских проституток, ленивых, обиженных на весь мир сук, которых невозможно рассмешить, предпочтя им родных японских блядей. В сравнении с классическим придворным танцем, который можно еще увидеть в Киото, японский стриптиз не менее изыскан. После танца, уходящего корнями в осеннее небо с перистыми облаками, которые в Японии называют облаками «иваси», как селедку, танцовщицы позировали посетителям в самых нескромных позах, причем каждый японец мог стать на пятнадцать секунд Араки, получив на прокат «полароид» и сделав нехитрую карточку звездной промежности. Позднее, когда Араки уехал смотреть Японию глазами русского путешественника, он мог заметить, что в буддийских храмах подают неплохой зеленый чай с пенкой. Пользуясь моим именем, он посетил в жизнерадостных бамбуковых кущах затерянную в мшистых валунах бумажно-бамбуковую буддийскую обитель в горах над Киото. Его школьный друг по кличке Культурка сделал карьеру международного дизайнера по интерьеру, работал в Милане, но неожиданно стал настоятелем монастыря. Для этого Культурке даже не понадобилось сменить одежду. На встречу с русским писателем он пришел в футболке и в джинсах, сел в позу лотоса и разговорился. На вопрос, зачем он стал монахом, Куль-турка сказал, что ему надоела международная конкуренция. Только такой тщеславный человек, как Араки, может биться за славу, добавил он, подмигнув. Буддист разглядел в Эротосе друга детства. Культурка извинился за большой мамин пупок, но Араки признал, что у мамы действительно был налитой, как луна, пупок, не имеющий к бедности прямого отношения, который он подсмотрел в скважину. Ему было девять лет, и он понял, что скважина — его стихия. Наутро отец купил ему в супермаркете первую «мыльницу». Помолчав, Араки поклонился Культурке в пояс, поблагодарил и в конечном счете простил. Они поцеловались в рот. Араки просунул Культурке остренький язычок, пахнущий «Мальборо-лайт»; в ответ получил запах пенистого чая.

— Что же мне теперь делать? — спросил Араки монаха.

— Оставаться верным скважине, — сказал монах.

В результате путешествия Араки понял, что русская литература вышла из моды уже лет двадцать назад, отцвели Достоевский, Тургенев, Толстой и Чехов, отцвел и Горький, так что любая русская книга в Японии обречена на провал, о чем ему со всей японской вежливостью сообщил японский издатель.

— Из Токио без взаимности, — сказал мне Араки, когда я расписывал популярность японской литературы в России.

Потолкавшись в токийском университете, поговорив с профессором Нумано, Араки мог удостовериться в том, что Шостакович и Прокофьев — единственная русская валюта. Да и как иначе? Нет ни одной русской ценности, которую способна воспринять Япония. Там, правда, тоже иногда любят придурков, но это несоразмерно с русским обожанием дураков. Вместо вечно спящих русских шоферов и хронически нищих работников почты японцы имеют таксистов в белых перчатках, меняющих каждый день в салоне горшочки с настурциями, фиалками, гиацинтами, а служащие почты повышены в социальном звании почти до небес. Если в Америке почта военизирована, то в Японии она — душа общества. Что же касается спорных северных территорий, то четыре острова на карте существуют даже там, где они не нужны. В каждом атласе полетов японских авиалиний их можно внимательно изучить с пропагандистскими целями, хотя никто туда не летает. Когда мы ужинали прощальным ужином перед моим отлетом в Москву, в окружении пяти технологически безупречных гейш в ультрамини-юбках, Араки признался, что ему не хочется, чтобы русские отдали эти острова.

— Знаешь, Эротос, — конфиденциально сказал он, — я против того, чтобы японцы навели на них порядок. Пусть уж лучше русская помойка. Исторически так более экологично.

Услышав такую крамолу, гейши весело прошлись по стойке бара на руках, обнажив красные ультрамини-трусы.

— А я не знал, что у тебя при съемке такой прямой контакт с женщинами, — признавался я ему в свой черед, поскольку много снимал за него во время метаморфозы Араки — Эротос. — Я ошибался, называя тебя клоуном.

Я дважды выступил за него на японском ток-шоу и мог подвести некоторые итоги. В отличие от русского телевидения, этой гавани компроматов, японцы выставляют вперед актеров, которые бросаются уничтожить даже видимость конфликта.

— Они облизывают жизнь, хотя не любят, когда их облизывают, — сказал я, познав у снятых мною японок второе национальное ругательство: не облизывай меня!

Вместе с тем я подписал петицию против бесконечного, бесчеловечного ожидания смертной казни в японских камерах смертников. Из истории, однако, известно, что японцы содержали команду «Варяга» и прочих русских военнопленных в санаторных условиях. Простыни менялись по пять раз в неделю.

Русские, которых Араки встречал в Японии, выступая с моими «славистскими лекциями», поразили его своей подозрительностью ко всему на свете. Японские русские, задержавшиеся в гостях, с жадностью ловят любое слово критики в адрес Японии. Им трудно дается мысль, что японцы — трудолюбивый и сильный народ. Им нравится, что Японию разбил кризис. На рассказ о том, как громко приветствуют японцы входящих в суси-бар посетителей и как быстро они крутятся, русские угрюмо замечали:

— Это они только делают вид.

— Ну, хорошо, что они именно такой вид делают, — недоуменно пожимал плечами Араки.

В театре Кабуки он вместо меня посмотрел спектакль, смысл которого сводился к тому, что обманутый мужчина должен убить обманувшую его любовницу. Я прожил две недели в темных очках, сложа небольшие ручки на животе. В белой майке и красных толстых подтяжках. На губах у меня холод восковых мертвых ладоней. Я не люблю целовать мертвецов, но тут сделал исключение. Я стал на время японским богом. Унитаз 007 мне часто снится теперь по ночам.

Кое-что о сущности Франции

Есть много людей, которые любят фотографироваться со знаменитостями, находя в этом если не смысл, то оправдание жизни. Есть много мелких знаменитостей, которые любят фотографироваться с крупными; крупные знаменитости любят фотографироваться с гениями и королями; гении и короли любят фотографироваться друг с другом, в окружении своих собак, лошадей, семей, яхт, новинок техники. На пирамиде славы и тщеславия Шанель занимает особое место верховной жрицы, пророчицы грядущих времен, соединяя в себе королеву и гения своей поднебесной империи. Источник ее бессмертия заключен не только во флаконе духов, покоривших мир, но и в том, как она этот мир изменила, оставшись навечно современницей последующих поколений. Она победоносно освободила женщин, расколдовала их, подвергнутых многовековому гипнозу, превратив из напыщенных кукол с птичьими гнездами на головах в живые человеческие существа, потому что освобождение началось с нее самой, она первой подвергла себя освобождению, получив тем самым право освобождать других. Женщины до Шанель и женщины после Шанель — это два разных физических и моральных мира, все равно что мир до Ньютона и после него, это изобретение не очередного стиля, а нового закона и новой благодати.

Как искры из далекого костра, долетали до нас в Россию образцы французской моды. Аскеты и снобы духовной жизни, русские интеллигенты зачастую видели в них лишь миграцию форм, игру силуэтов, барочные излишества. Между тем цельная культура включает в себя уважение к каждой детали. Обогащенная метафорическим языком, французская риторика всегда так красноречиво расписывала страсти моды как модные страсти, что это вызывало некоторые подозрения. Не делается ли все это в угоду рынка и телесных соблазнов? Шанель положила свою жизнь на то, чтобы доказать обратное.

Талант и честолюбие провинциальной французской девочки-сироты, мечтающей о карьере певицы, актрисы, наконец, просто обеспеченной содержанки, стремящейся из полусвета выйти в звезды, обеспечили ей жизненный старт, открыли перед ней ту беговую дорожку, которая была ей понятна, именно на ней она и хотела оказаться той незамысловатой Коко, производной от галльского петушиного пения, но, в сущности, она устремилась в другую сторону. Она начинала как лояльная современница «прекрасной эпохи», однако по дороге, и, кстати, довольно быстро, она вобрала в себя то, что стало закваской для современной женщины: стремление к самостоятельности, равенству возможностей, комфорту, успеху, известному моральному релятивизму. Чтобы бежать вперед и вверх, нужна соответствующая форма одежды, которая не сковывает движения, не стесняет дыхание, которая останавливает на тебе внимание и в то же время создает устойчивую амбивалентность. Ты — женщина — сохраняешь себя как сексуальный объект, но при этом не заявляешь о себе лишь как о невесте, жене, будущей матери, а претендуешь на право быть деловым партнером, скакать на лошадях, водить спортивные автомобили. Наивное выпячивание груди и бедер, этот средневековый эксгибиционизм, остается в прошлом. Наступает эпоха камуфляжа и провокации.

Несчастное детство здесь было порукой удачи. Шанель так быстро поднималась наверх, что в ее жилах кипела кровь, но она не забыла забрать с собой навыки работы и стиль рабочей одежды, вплоть до рыбацкой робы с накладными карманами, она не превратилась в целенаправленную неулыбчивую маску, вырезанную на носу корабля. Она любила влюбляться, кокетничать, веселиться, танцевать и faire l’amour, она создавала себя и свой стиль непринужденно, по неписанным заветам искусства. Шанель щедро одарила женщин: выкинув из женских гардеробов кучу хлама, она подарила им революцию шляпок, брюки, маленькие черные платья, купальники, радость загара, считавшегося до тех пор вульгарным, спортивную одежду, новые запахи, короткие прически, заложила основы унисекса. Она вывернула снобизм наизнанку, доказав, что высшим проявлением снобизма может стать простой свитер, но не забыла о праздничных и театральных костюмах.

Теперь, когда идешь по улицам любого города мира, большие и маленькие «шанели» встречаются у тебя на пути. Весь мир окончательно ошанелил уже после Первой мировой войны, и это — необратимый процесс. Шанельная страсть к естественности, к элегантной демократии вкуса не просто совпала с великими переворотами в живописи, театре, литературе, с обнаружением возможностей кино, но и превратилась во взаимное проникновение. Пикассо и Шанель, Моран и Шанель, Стравинский и Шанель, Дягилев и Шанель — это естественные творческие пары, это зеркала, в которых отразился и преумножился уникальный расцвет всех искусств, не уступающий, как мы видим на расстоянии, итальянскому Ренессансу.

Но, создав объемный, загадочный образ современной женщины, полный жизненных удач и противоречий, Шанель стала личной жертвой своих радикальных нововведений. На фаталистическом Востоке сказали бы, что, бросив вызов общей женской доле, она нарушила мировое равновесие и должна была за это ответить. Преуспевающая, красивая, умная, окруженная друзьями, подругами, покровителями, поклонниками, помощниками, работящая и требовательная к себе, перфекционистка Шанель была наказана бурной, но бесплодной интимной жизнью. Она не сшила для себя подвенечного платья, не стала ни женой, ни матерью. Она перепробовала все: у нее были русские, английские, немецкие периоды любовных связей, она жила во дворцах, плавала на шикарных яхтах своих молодых и седовласых любовников с голубой или просто горячей кровью, но ей катастрофически не везло в создании своей семьи. Одни любовники гибли в автокатастрофах или на теннисном корте, другие были заняты или не видели смысла на ней жениться, но и это было еще полбеды.

Беда пришла в тот момент, когда Франция ликовала, живя победой, одержанной над Гитлером. Коко Шанель препроводили в патриотический комитет по чисткам как коллаборационистку, сожительницу немецкого офицера, под «крышей» дипломатического атташе работавшего в Париже еще с довоенных времен по линии нацистской пропаганды. Что за гнездо гадюк свилось в ее релятивисткой, декадентской, знаменитой на весь мир голове? Не зная Франции, нельзя понять Шанель, не зная Шанель, нельзя понять Францию. Она ценила тонкую перверсию предательства, спала с геббельсовским, моложе ее на пятнадцать лет пророком Новой Европы, она любила победителя: простого белокурого труженика Холокоста, — а он оказался лузером, и только благодаря высоким английским связям, видимо, Черчиллю, который когда-то тоже фотографировался с ней, ее не растерзали, не выставили, обрив и раздев догола, на парижский уличный позор. Швейцарское добровольное изгнание стало ей легкой мерой наказания.

Она окончательно вернулась в Париж, как и Селин, только в 1950-е годы, после того как на горизонте возник мощный соперник, Кристиан Диор, пожелавший женщинам забыть о военных и послевоенных несчастьях, предложив им новую женственность. Она отстояла жизненность и вечную своевременность своего развивающегося стиля, осталась до конца своих дней на высоте. Ее снова любили: манекенщицы и короли, карикатуристы и экзистенциалисты. Великие фотографы мечтали ее сфотографировать. Многие, очень многие, обычные люди и новые знаменитости, мечтали сфотографироваться с ней. Жизнь щедро и безжалостно отнеслась к королеве моды, освободительнице своих современниц. Но, если горечь складками легла на ее постаревшее лицо, горечи и бессилия нет в ее произведениях. Они, как долины и горы Франции, излучают свет.

Европа на Неве

Чайки совокупляются с голубями. Питерская погода, будто в русском романе XIX века, где между явлениями природы и человеческими характерами существуют стопудовые ассоциативные цепи, отражает туманно-дождливое сознание горожан с редкими проблесками солнечных мыслей. Сырость города бесстыже рисует на лицах питерских женщин эротические видения, переходящие в ранние морщины. С другой стороны, белые ночи июня и черные дни января превращают город в графические пейзажи вопреки утверждениям многих русских писателей о том, что Петербург — призрачный город с расплывчатыми очертаниями предметов и чувств.

По Москве едешь, а по Петербургу ходишь. Москва смотрит, а Петербург видит. Он — глаз России. Через триста лет после своего создания Петербург остается по-прежнему единственно осмысленным городом страны, соответствующим первоначальному замыслу. На этом связь города с его сегодняшним населением закончена. Между городом и горожанами идет глухая война за первенство. За городом остаются его былая слава, мифы, колонны, дворцы и мосты, за населением — возможность окончательно нагадить городу, превратить его в исторический мираж. Я не знаю другого такого города в мире, где население и город были бы так не похожи друг на друга.

Если пользоваться старым русским словом, то Петербург, начиная с 1930-х годов населен сволочью, то есть людьми, свезенными сюда из разных мест. Современное значение слова «сволочь» имеет также место быть. Но город настолько дисциплинарен, что сволочь заставляет себя уважать, а имея в виду советское сознание сволочи, это выглядит чудом. Петербург похож на старую барыню, выселенную из дворца в коммунальную квартиру, изнасилованную в темном подъезде пьяной компанией и, казалось бы, окончательно униженную. Но барыня, всем на удивление, утром выходит на общую кухню и варит на засранной газовой плите настоящий кофе, запах которого распространяется по всей квартире и даже витает в уборной. Переименование города в Ленинград, которое было попыткой выбить из города память, оказалось бесполезным занятием. Ленинград — саркофаг Петербурга. Ленинград — смирительная рубашка, наброшенная на Петербург. Город замкнулся, ушел в себя, но с ума не сошел.

Выносливость Петербурга кариатидна. Построенный на костях крепостных рабочих, свидетель злодейств царского и советского времени, задушенный революционным террором и немецкой блокадой, он тем не менее представляется мне не как соучастник, а как жертва преступлений. Не зная, что с собой сделать, он, собрав свои колоннады, прикинулся городом-музеем, растворился в пыли домашних библиотек. В свои школьные годы почти бессознательно я ездил в Петербург в поисках европейского воспитания. Там на книжной полке в маленькой квартире родительских друзей я отрыл Ницше; в Эрмитаже увидел «Танец» Матисса. Сегодня я думаю о том, что мой отец, родившийся в Петербурге в 1920 году в скромной мещанской семье, впитал в себя дух Европы и сохранил его, несмотря на свое позднейшее советское бытие. Будь он из Тамбова или Перми, я, может быть, никогда бы не написал этих строк. Однако я никогда не верил в моих современников-ленинградцев.

Я проходил сквозь них, как будто они были фантасмагориями. Мне казалось, что Питер, чтобы сохранить себя, высосал из них последние соки. В питерском метро я видел ужасно бледных людей, мертвецов, которые ехали посетить мертвецов соседнего кладбища. Моряки, дети, девушки с крашеными волосами — все они с синими прожилками вен встали из гробов, чтобы прокатиться в вагонах, а затем вернуться в свои гробы. Заниматься любовью с этими крашеными блондинками мне казалось занимательной некрофилией, изысканным извращением московского жителя. Споры с ленинградской интеллигенцией, пуповиной связанной как с Серебряным веком, так и с советской глухоманью, тоже были по-своему некрофильны. Ленинград был уникальным городом пищевой неприхотливости. Они там ели и пили так невкусно, что это было трудно назвать пищей людей. Город смеялся над своими гражданами. Оккупированный живыми мертвецами, он все больше утверждался в мысли, что создан для туристов: в основном финских пьяниц.

По-моему, город до сих пор не поверил тому, что ему вернули имя Петербург. Он так стоически переживал свое ленинградское существование, что оказался застигнутым врасплох. Он свыкся с мыслью, что во дворцах поселились пионеры, которые занимаются в кружках шахматами, а в туалетах — онанизмом. Дворцовую мебель сожгли в голодные годы. Бывшие хозяева дворцов вымерли. Сегодняшнее состояние города смехотворно и драматично. Город стал насыщаться приметами капиталистической жизни. Все завертелось: сначала появились американские сигареты, сносная колбаса, затем рестораны, потом гостиницы и агентства путешествий. Принялись реставрировать разбитые мостовые, в город завезли мощи царской семьи и торжественно захоронили, девушки захотели быть гордыми валютными проститутками. Вместо поэтов появились торговцы и бандиты. Содрогнувшись, город вспомнил силу денег.

Празднование 300-летия города и другие известные обстоятельства подстегнули его, как тощую лошадь. Петербург поскакал вслед за памятником Фальконе. Народ расслоился. Одни остались мертвецами с героическим прошлым защитников города или ветеранами КГБ. Обвешанные советскими орденами и медалями, которые теперь продаются на барахолках, мертвецы выходят на парады, считая нынешних правителей предателями их молодости. Другие ожили, стали скупать квартиры, бриллианты, дома. Крашеные блондинки купили свои первые итальянские туфли в бутиках на Невском и надели их на свои красивые ноги. Близость к Европе приобрела характер первоначального накопительства.

Я сел на кораблик и проплыл по речкам и каналам под низкими изнанками мостов. Погода благоприятствовала. Хотелось понять, идет ли примирение города с жителями. Возвращение прошлого, восстановление исторической справедливости, религиозной морали, о чем интеллигентно рассказывала гид на кораблике, дымя папиросой, — обещание Летнего сада жизни. Липы пахли. Дворцы и мосты в ясный день мне показались даже несколько самодовольными. Городская архитектура вновь блистает своей геометрией, несмотря на то что подворотни, расписанные мелким почерком графоманов, влачат жалкое существование. Глаза прищурены, жопы подвижны. Молодые люди фестивального вида открыто целуются на улицах и столь же непринужденно мочатся во дворах. Я знаю, что это — фасад, за которым интриги, небрежность к жизни, перестрелка. Но городу придется смириться с мыслью, что у него может выдаться европейское будущее, а людям — с тем, что они еще долгие годы будут недостойны города, в котором живут.

Петр Первый изобрел замысловатый город на болоте. Знай он, какое у города предназначение, он бы вряд ли его построил. Но поскольку город есть и, возможно, он уже пережил свои худшие времена, кажется, что у потомства крашеных блондинок, купивших итальянскую обувь на Невском, будет более солнечное сознание, меньше тумана в головах, чем это предполагает связь явлений природы с городской жизнью.

В ожидании снега

Как только забрезжило серое утро, чернявый пан Иосип на цыпочках вошел ко мне в комнату, присел на корточки перед сервантом и отчаянно загрохотал посудой. Чертыхнувшись, он с хитрым лицом полез на стол, чтобы заменить лампочку в люстре, и в комнате сильно запахло носками. Так начался мой отдых на горнолыжном карпатском курорте Славьско.

Что это был за отдых! Пан Иосип и его жена кормили меня, как домашнюю скотину, на убой. Стояла нестерпимая духота. Окна в доме не открывались. Стены в доме были обиты вагонкой — это считалось роскошью. Снега не было. На улицах была черная грязь. По двору бегали черные куры. Боулинг был закрыт. В сауне не было воды. У пана Иосипа не было туалетной бумаги. По ресторанам ходили ряженые дети и пели колядки — это напоминало вымогательство. По черной грязи улиц быстро ездили грузовики, обдавая несостоявшихся лыжников океанскими волнами. Таксисты были дороги. Я хотел сбежать от пана Иосипа в гостиницу на горе, но там был свободен только люкс, который стоил немереных денег. Я заболел гриппом и успокоился, хотя по ночам не спал — от пережора разболелись зубы. Лежал, вспоминал рассказы таксиста, который долго вез меня из Ивано-Франковска в Славьско. Он рассказывал о ночных грабежах на дорогах и любил Советский Союз. Зато у вокзала в Славьско на подводах продают теплые тапки и пуховые платки. Пан Иосип с хитрым лицом выходил во двор, курил — ждал снега. Снег так и не выпал.

Я — не фанат лыж. Но ровно через два месяца судьба отправила меня в Швейцарию, в Санкт-Мориц. Стоял холодный солнечный март. Снег был как на заказ. Лыжных трасс с подъемниками было не меньше, чем трамвайных линий в большом городе. Директор гостиницы ни разу не ворвался ко мне в комнату спозаранку. Сауна работала — воды хватало на всех. Одно отделение было смешанное, другое — только для женщин. Особой роскошью считалось ужинать не в зале, а прямо на кухне ресторана перед плитой — на кухне не было неприятных запахов. В Санкт-Морице все на редкость приятно. Я разговорился с приятной киевской парой — они сказали, что их нельзя фотографировать. Они здесь инкогнито. И еще две девушки из Киева были тоже инкогнито, а одна даже призналась, что муж может в лучшем случае ее побить, если узнает, что она здесь была. А вот в Славьско все фотографировались — там никто не был анонимно, всё открыто и все — на виду.

И вдруг я с тоской подумал о пане Иосипе, бывшем строителе, любителе лакированной вагонки. Пусть там тоже дорого, в Славьско, но какие простые нравы! И, конечно, понятно, почему украинские курорты, от Крыма до Карпат, выигрывают по сравнению с Ниццей и Швейцарией. Там, конечно, хитрят, тянут деньги и сервис совковый, но зато открываются сердца и души, там понятно. А в Санкт-Морице — все через жопу. В Санкт-Морице летят сломя голову с гор, а потом прячутся от своих киевских мужей по углам.

О пане Иосипе, о блинах и помпушках его незабвенной жены можно писать поэмы, можно восхищаться конструкцией его унитаза, бережливостью и страстью к деньгам, его личным отвращением к лыжам. А швейцарский директор Гранд-отеля — человек непонятной ориентации: принимает у себя миллионеров, а сам летом ходит в горы пешком с рюкзаком. Ест мало, худой, а наш пан Иосип — мужик в теле, солидный мужчина. Хорошо бы поменять их местами. Направить пана Иосипа руководить швейцарской гостиницей — он бы везде вагонку прибил, закрыл бы окна, навел бы порядок. А безымянный директор из Санкт-Морица ходил бы по улицам Славьско, и грузовики бы экологической грязью его поливали, и он бы кур разводил на дворе. Украинские курорты перспективны — они дорожают из года в год, а швейцарские деградируют: здесь все так чисто, что даже скучно. И в сауну идти не хочется, даже с киевскими анонимными девушками, потому что анонимная девушка — это уже не девушка, а игра природы. Я обязательно вернусь в Славьско, давайте встретимся там, несмотря на отсутствие снега.

Клешня господня

Будь у Бога клешня, она была бы похожа на Камчатку. Клешня, завершающая собой конец света на берегах Тихого океана, длиной в 1200 километров, грозно вытянувшись с севера на юг, утверждает себя как надежное оружие и защитницу мира.

От такого предназначения Камчатки можно сойти с ума. Когда в советские времена молодые люди приезжали сюда за длинным северным рублем, чтобы затем вернуться на материк, обогащенными опытом и деньгами, они, в конечном счете, сдавались на милость камчатской природе и оставались здесь навсегда. Гипнотическое воздействие камчатской природы сделало ее раем для фотографов со всего света: они слетаются сюда, как ночные бабочки на пламя свечи. И они часто обжигают крылья. Природа Камчатки богаче любого человеческого представления о ней. Ее слишком много, через край. Камчадалы никогда не назовут ее дикой или первозданной, или суровой. Они считают ее просто природой — все остальное на Земле им представляется всего лишь человеческой иллюзией. Природа в этих краях состоит из редкого единения макро— и микрочастиц. Она восстает из макрокрасот действующих вулканов, пульсирующих гейзеров, каскадов водопадов, горячих рек, глубоких пещер, вечно снежных вершин, бирюзовых озер, долин каменных берез, узловатых, выносливых, которые не боятся ветров и тайфунов, пурги, заметающей снегом дома до самой крыши. Вечно меняющиеся картины неба. Все подвижно, стремительно, закончено и начато вновь, доведено до крайности; здесь неясны в своей прозрачности начала и концы. Природа изобилует и микрокрасотами — это страна, где в садах не созревают яблоки, зато множество ягод: продолговатой, как ноготь, сине-фиолетовой жимолости, а также ежевики, голубики, черемши. Страна цветов — ромашек и шиповника, который цветет в начале июля в полях, гладиолусов и георгинов. Это край не только ягод, но и красной икры, которую продают на московских рынках, край не только фотографов, но и рыболовов. На Камчатке бесчисленны сорта лососинных рыб. Рыболов без труда выловит чавычу длиной в полтора метра. В море живет бог-краб, гневный бог, опустошающий подводную флору, самый вкусный из всех возможных крабов — бога тоже везут, подморозив, в Москву на продажу. Когда я хочу устроить себе праздник, я покупаю камчатского краба.

Русские пришли на Камчатку в XVII веке. Мелкие отряды казаков без особой стрельбы присоединили к России край каряков и прочих северных народов, которые сохранили до сих пор верность оленеводству. Иван Иванович Камчатой, казак с Енисея, один из завоевателей полуострова, увековечил здесь свое имя: сначала река, а затем и вся клешня стала называться в его честь. Сексуально оголодавшие завоеватели вступили в тесные контакты с местными женщинами. Так возникли истинные камчадалы: курчавые черноволосые молодцы.

Камчадалы больше всего любят не свое лето, когда в океане можно купаться, а осень, которую по бешенству красок листьев сравню лишь с канадским листопадом. Природа Камчатки медленно раскрывалась людям. Чудо Долины гейзеров, расположенной в Кроноцком заповеднике, который знаменит пихтами, излучающими голубой свет, было обнаружено только в 1941 году. Коварство гейзеров, неожиданно бьющих из травы кипятком на высоту до 12 метров, не раз приводило к поспешной отправке ошпаренных туристов вертолетом в Петропавловск-Камчатский; до столицы края отсюда полтора часа лета. Наравне с такими божьими приколами существует поистине мистическое молчание вулканов. Самый высокий из них, Ключевский вулкан (4750 метров), считается командным вулканом Евразии. Находясь в непосредственной близости от вулканов, в почти космической тишине проникаешься странным ощущением безмятежности и трепета, ощущением радостной ничтожности своей сущности. Возникает чувство присутствия невидимого Хозяина этих мест.

Петропавловск-Камчатский не блещет красотой, зато в самом центре — большое пресное озеро: зимой (обычно мягкой) — городской каток, летом — ловят карасей. Нынешний форпост Тихоокеанского военного флота чтит героев: здесь случилась отрыжка Крымской войны, когда в 1854 году в широкую тихую Авачинскую бухту вошли военные корабли англо-французского альянса. Врагов отбили, несмотря на их троекратное преимущество в пушках и моряках, а погибшие похоронены фактически вместе: и англичане, и французы, и русские. Впрочем, защищая честь России, камчадалы до сих пор чувствуют свою отчужденность от населения материка, с которым их связывает теперь в основном воздушный флот. Погруженные в быт, толерантные к разным национальностям, жители Камчатки из собачьих упряжек пересели в подержанные японские автомобили. Вместе с собачьими упряжками ушли в прошлое знаменитые камчатские лыжи: их делали из березы и подбивали снизу нерпичьим мехом песочно-болотного цвета. Таких лыж уже нет, но морская охота на нерп продолжается. Охотники бьют нерп с лодок. Ставят транзистор. Играет музыка. Нерпы любопытны — это их губит. Нерп не едят, но из меха делают шапки, сапоги и кухлянки.

Островное сознание жителей этого полуострова, приобщившихся к обществу потребления и выращивающих помидоры в теплицах, все же вновь просится на рыбалку и на природу. Действующие вулканы интереснее уличных фейерверков, современных политических интриг. Камчатка воспитывает в людях хладнокровное отношение к трудностям жизни. Клешня господня требует: к миру, а также к туристам, открывшим моду на Камчатку и превратившим горячие источники в бани удовольствий, относиться философично. Камчатка — чудо света. Я никогда там не был.

Роскошь

Роскошь

Я почувствовал, что лезу зачем-то на стол.

— Господин директор! — крикнул я сверху. — Я беру курс на роскошь. Долой хлеб! Да здравствуют пирожные!

— Не упадите! — бросился директор, увидев, что я скольжу на гусином паштете.

Он принял меня в свои объятья.

— Ах, русские, вы так не осторожны! Рождественский прием в парижском

George V был в разгаре. Лакеи, сбившись с ног, поливали хохочущих и визжавших миллионеров шампанским Dom Perignon из огнетушителей. Дамы мазали друг друга белужьей икрой, как грязью. Директор, прекрасный, как три мушкетера, носил меня на руках. Увидев, что безобразию нет конца, он разразился ослепительной улыбкой. Его свита, юный женский Пиар в долгополых серых сюртуках, ударяя в ладоши, принялась пританцовывать. Репутация лучшей гостиницы мира была подтверждена.

— Модильяни, — сказал директор, спуская меня на пол со всеми предосторожностями, как корабль на воду, — плывите в свой шикарный номер…

— Хочу еще.

— Чего?

— Всего.

Я никогда не подозревал, что роскошь способна вызвать во мне внутренний скандал чувств. Наверное, я просто не думал о роскоши, которая на расстоянии казалась мне минным полем бриллиантовых манекенов. Да и зачем о ней думать, если за меня ее разоблачили Толстой и Пруст?

— Я был на днях на вашей выставке в Люксембургском дворце, — почтительно зашептал директор мне в ухо. — Какой успех! Очередь черных и разноцветных зонтов выстроилась до самого театра «Одеон». Вы доказали, что нищета — не порок, как полагал Достоевский, а эротическое шоу. Зачем вам роскошь?

— В моей культуре, господин директор, роскошь — очаг пафоса и равнодушия. Мое воспитание сбивалось на пункте роскоши в сторону отторжения и беззвучного смеха. Вы курите?

Усатый властелин покоев распахнул окно. Шум теплого вечернего Парижа вошел в меня.

— Идея «утопать в роскоши», — закурил я, — лишена для меня метафорической подкладки: я готов сочувствовать этим утопленникам.

Мы посмотрели в зал. Дамы продолжали мазать друг друга белужьей икрой.

— Меня особенно смешит рекламная подача роскоши, — продолжал я. — Брошюрный винегрет из комфорта, элегантности, атмосферы изготовлен околороскошной прислугой, в чьем словаре вообще нет слов.

Директор нахмурился, стремясь поймать смысл.

— Но моя командировка в George V и в его лиссабонский собрат Ritz, надеюсь, обострят во мне ощущение новой антропологии.

— Поясните, — взмолился директор.

— Только растирая шваль, как окурок, я даю шанс продолжения жизни. В эпоху отмены идеологий и смерти гуманного утопизма роскошь целебна, как рапорт об увольнении. Служба на благо человечества закончилась, господин директор.

— Я, как бывший марксист, трусоват, — строго сказал директор. — Что у вас за программа?

— Магнетизм роскоши сильнее песни о братстве. Нам нужен лозунг Бухарина «Обогащайтесь!» Только разводя вокруг себя роскошь, скупая предметы не первой необходимости я могу принести пользу своей стране, заехав в счастье с другой стороны. Ваши французские интеллектуалы не любят роскошь: она подрывает их представления об иллюзорности мира, миражности любви и красоты.

— Роскошь — иллюзия в квадрате! Что ты мне говоришь! Я в ней работаю каждый день!

Роскошь закрутилась и унеслась в канализационную трубу. Дальше не помню.

Утром за чашкой кофе я думал, глядя, как пузырятся занавески и весенний декабрьский воздух наполняет их паруса: почему Париж — такой домашний город? Выходя на улицу через крутящуюся дверь под пожелания доброго дня, расточаемые портье в залихватских касках, я попадаю, наконец, к себе домой. Пахнет самшитом. Запах моего детства. Русский человек до недавнего времени имел представление о роскоши в основном по дворцовым экскурсиям. Я не знаю ни одного понятия, к которому русские относились бы так напряженно, как к роскоши. Она перемешалась с грабежом, непонятно только с чьей стороны. Тем не менее, все слушают о роскошной жизни, разинув рты, втайне примеряя ее на себя. Представления о роскоши у русского населения сбились по случаю скучного быта. В интеллигентском кругу у нас говорили лишь о роскоши человеческого общения. «Автомобиль, — садились те, кому повезло больше других, в Запорожец, — не роскошь, а средство передвижения». В литературе до сих пор принять ванну с пеной, выпить коньяка с лимоном, выспаться в чистой постели — критерий роскоши. Клоповоняющие Чернышевские! Когда вы подохнете?

Вошел на цыпочках директор.

— Пошли смотреть гостиницу, что ли? — сказал он.

Утром он уже не выглядел, как три мушкетера. Возможно, как два. Но не больше. Апартаменты гостиницы делятся на одиннадцать категорий. После посещения королевского люкса (в ванной — джакузи с телевизором) за девять тысяч долларов в сутки, обычный номер, цена которого в семь раз превышает стоимость трехзвездочного отеля, кажется такой бедной комнатой, что, войдя в нее, я невольно расплакался.

— Ты чего, Модильяни? — сказал директор, подавая мне чистый платок величиной со скатерть.

— Вид роскоши одиннадцатого разряда наводит на мысли не об относительности сущего, — признался я, когда мы пили пиво в баре, — а об иерархии мира как неизбывной форме порядка. Роскошь не добра и не зла, но в ней есть внутренние неврозы. В советские времена была казенная роскошь. О цэковских санаториях ходили легенды. Но единственным человеком, который знал кое-что о настоящей роскоши, был Генеральный Секретарь ЦК КПСС. Он ничего не имел, но зато у него все было, как определил русский язык имущественное положение в нашей стране: роскошь напрокат без права передачи. В нищих представлениях о роскоши, которые объединяли наш народ, сохранился элемент христианского сомнения: нужно ли это нам? Было ясно: предложат — ни за что не возьмем.

— Я расскажу вам, что такое роскошь, — оглянулся по сторонам директор. — Однако здесь есть прислуга…

— Долой стыд! — не вытерпел я.

— Тогда сам говори, — обиделся директор.

— Роскошь — слабость великих людей и — сила слабых, — задумавшись, сказал я. — В этом ее первый парадокс. Роскошь изначально избирательна, но — второй парадокс — сегодня она всеядна. Роскошный отель — единственное место встречи известного тенора и теневого миллионера.

— Мнимая встреча реального равенства денег, — Директор указательным пальцем постучался мне в грудь.

— Но она фиксирует положение вещей, — возразил я и продолжал: — Роскошь не подлежит огульному анализу. В случае с великими людьми она — каприз, дорогая игрушка.

— Или — подарок от благодарного человечества, — допил пиво директор.

— Ты лучше знаешь, — согласился я. — В остальных случаях отношение к роскоши зависит от человеческих качеств. Если я покупаю роскошную машину в расчете на самого себя и меня не заботит мнение окружающих, я растворяю роскошь в своем удовольствии. Но если я самоутверждаюсь за счет роскоши, она для меня — пафосная форма престижа.

— Неофит! Даже покупка дорогой машины меняет мировоззрение в сторону презрения к людям в малолитражках. Мир превращается в муравейник неудачников.

— Погоди, — сказал я. — Dom Perignon, которым вчера обливали миллионеров, соболиные шубы, крупные бриллианты, костюмы Versace, машины Ferrari, коньяк Hennessi Timeless — любая роскошная вещь претендует на то, что она — произведение искусства.

— Это все лишь рекламная пауза, — усмехнулся директор.

— Ангел мой! Роскошь — абсолют ценностей, именуемых себя бесценными. В этом третий парадокс роскоши. По своей первичной идее роскошь дороже денег. Она — атавизм, дарвинистская борьба за существование, наконец, эмблема власти, исторически раскрученная в столбовую дорогу аристократии.

— Ты говоришь о монархии как колыбели роскоши.

— Давай, я тебе закажу еще пива, — предложил я. — За мой счет.

— У нас пиво стоит, как яйцо Фаберже. Давай я лучше закажу сам.

— Монархия — колыбель роскоши, — согласился я. — Но, смотри, когда монархия становится пережитком, происходит замещение кумиров. Роскошь выставлена на аукцион. В этом ее метафизическая уязвимость. К роскоши стремятся те, кто скупает вечность (антиквариат — один из символов вечности), и вечность является к ним выраженной в материальном эквиваленте. Вот почему в твоей гостинице, в двух минутах ходьбы от Елисейских Полей, больше всего американцев. Их засылают сюда продавцы роскоши. Я видел их вчера на коктейле. Сладкие, всесезонно загорелые лица и желтые галстуки соблазнителей.

— Туристические агенты — опора гостиницы, — улыбнулся директор.

— Американцы знают цену бесценным вещам, включая цену на Бога. Сегодня Бог стоит дороже Porsche, но чуть меньше личного самолета.

— Бога нет, — сказал директор.

— Ты и впрямь мазохист.

Роскошь начинается с вешалки, если вешалкой можно назвать парижский аэропорт Шарль де Голль. Роскошь сильнее границ, ибо встречающая меня дама из отеля важнее виз и формальностей: я пересек шенгенский барьер, не раскрыв паспорта. В лимузине беспрекословный водитель передал мне свой «портабль»: директору гостиницы не терпелось узнать, что я хочу съесть на завтрак. Изобилие круассанов напомнили мне мусульманскую концепцию рая, где можно есть всего вдоволь, не отрывая задницы от ковра.

Я живу в suite speciale, специальном люксе (от латинского слова luxus — пышность, этимологический корень роскоши) гостиницы George V, размером более ста «квадратов», где каждая вещь, за исключением двух технологичных ванных комнат, напоминает мне о Наполеоне. Вот бюст самого Бонапарта, вот портрет Жозефины, вот мебель эпохи империи — все настолько подлинно, без всякой подделки, что, кажется, сам Наполеон был постояльцем этих покоев перед тем, как уехал на Святую Елену, завещав мне свой бюст. В наполеоновских апартаментах я за четыре дня пропитываюсь наполеоновским духом, как торт-наполеон — кремом. Посетивший меня бывший посол Франции в Москве, Анри Фроман-Мёрис, осмотрев мой люкс, смущенно спросил, не стал ли я премьер-министром. Во всяком случае, со мной он держался как со старшим по званию.

Выбор Наполеона мне кажется неслучайным. Англичане его называют гением саморекламы. Я выхожу на бескрайнюю террасу — мои владения, — с которой я, как Наполеон с Поклонной горы — Москву, рассматриваю Париж как будто в первый раз. Мне не хватает только треуголки и подзорной трубы, но, если я позвоню в Room Service, я непременно буду ими обеспечен, как обеспечен с утра до вечера экзотическими фруктами, виноградом, красной смородиной, тучей шоколадных конфет. Париж с террасы George V выглядит совсем не так, как из окошка гостиницы на Монпарнассе. Он выглядит покоренным городом. Французы выглядят французиками, как в оперетте. Сейчас они все запоют.

Однажды какие-то шведы из Нобелевского комитета рассказывали мне, как их огорчила роскошь Московского Кремля — расписные палаты византийской политической придури. Я поддакивал, стоя с ними в холодном стокгольмском холле. Дворцовая роскошь — сознательная агрессия власти, рассчитанная на истребление сопротивления, подавление противника. Кремль — всего лишь изнанка тюрьмы. Однако массаж горячими камнями, сделанный по традиции древних индейцев Южной Америки, который предлагает вам George V, едва ли рассчитан на подавление человеческой личности. Личность растворяется. Когда в руки писателя кладут горячие отполированные булыжники и такие же горячие камни кладут ему на пятки, его сознание недолго сопротивляется. Оно отлетает при первом прикосновении крупнотелой французской массажистки, которая растирает ему спину все теми же горячими отполированными камнями. Писатель впадает в космическую прострацию, которую неспособна вызвать никакая буддистская медитация. Писатель чувствует себя частью Вселенной, потому что другого ему не дано.

Когда превращаешься в космическое Ничто, ты видишь будущее. Мне померещилось, что после возврата в Москву я еду морозной ночью на дачу, вижу серп молодого месяца над сельпо, ставшего минимаркетом, въезжаю в ворота дачного поселка Красновидово, подруливаю к коттеджу и проваливаюсь в сугроб. Я держал в ладонях горячие камни и отчаянно буксовал. Я вылез из машины, дошел по скрипучему снегу до охранника: милиционера по имени Иван.

— Иван, — сказал я, — помоги.

— Один не справлюсь, — сказал Иван. Мы двинулись в котельную за подмогой.

Позвонили в хриплый звонок. Позвонили еще раз. Раздались шаги.

— Кто там? — крикнул женский голос.

— Дачники, — не по погоде ответил я. Железная дверь распахнулась. На пороге котельной стояла женщина не то пятидесяти, не то восьмидесяти лет — так она невменяемо выглядела. Женщина осмотрела нас. Я — в большой волчьей шапке с Аляски, и небольшого роста Иван в летней фуражке, с лихо заправленной в угол рта дымящейся сигаретой.

— Мужчины у вас есть? — спросил я истопницу.

Она еще раз взглянула на нас.

— Не нужно мне никаких мужчин! — и грохнула дверью. Эхо грохнуло в свой черед. Мы с Иваном переглянулись.

— Во как! — с удивлением сказал я.

Но еще удивительнее оказался Эдуар Мане, который был выставлен в моей голове вперемежку со старыми испанцами и, прежде всего, Веласкесом. Вдруг выяснилось, откуда что взялось: и завтрак на траве, и флейтист, и портрет Золя. Стало ясно, почему у них такие желтые испанские рожи. Вместо идеи оприхоженной вечности, испытанной Рафаэлем, испанцы принесли с собой переживание момента, которое, отразившись в отверженном Салоном Мане, превратилось в россыпь пятен и впечатлений, которые мы донашиванием в виде увлечения новизной, модой и формализмом, обруганным советскими критиками. Вот здесь-то мир и сошел со своей оси. Советские искусствоведы, сами не ведая того, служили не марксизму, а богу объективности. Об этом, кстати, догадывался Лосев. Лежа с горячими камнями на массажном столе, я подозвал к себе Мане, поскольку мы вместе с ним стояли в программе человеческой комедии, и поразился его роли в трансформации мира. Он потянул за собой всю флотилию модернистских ценностей. Но разговора не получилось. Впрочем, эту тайну я сохраню для себя.

Волнующие легенды об эротических тайских массажах превращаются в собрание подростковых анекдотов о прелестях орального секса. Ты восстаешь после индейского массажа горячими камнями скорее пристыженным своими прошлыми предрассудками, нежели окрыленный новыми пороками. Роскошь благотворно сказывается на мне. Хочется быть светлым и здоровым — желание, которое редко забредает в русскую голову. Фитнесс центр в George V обещает продлить жизнь вплоть до полной победы клонирования. По бесконечной ленте существования, среди орудий физических имитаций, шагают американцы разных цветов кожи, взяв обязательство перед своим президентом всех обогнать.

Конечно, я начал с подсчетов и тяжбы. Исконно русская недоверчивость требует бесконечной инвентаризации окружающих предметов, отдельных судеб и эсхатологии. Плавая в бассейне, замышленном как Версальский парк с перистыми облаками над головой, я без калькулятора подсчитал, что стоимость моего номера в минуту равна трем долларам. И даже если я смягчил это познание внутренней ссылкой на то, что мой любимый американский журнал, когда я в форме, платит мне три доллара за слово, а, стало быть, мы с роскошью квиты, я вынужден признать, что пошел по неправильному пути. Хотя я давно отказался от мысли строить жизнь сообразно со страданиями африканского племени, вырезанного на реке Конго по всем правилам бесчеловечности соседними племенами, я все-таки похож на улитку, оставляющую за собой мокрый след. Я так и сказал директору:

— Я похож на улитку.

Я сказал директору после массажа горячими камнями:

— Я знаю теперь, что роскошь — парад бесчеловечного достоинства. Тут вырезается не африканское племя, а право на скептицизм, чем занимается весь персонал гостиницы от тебя до консьержа.

По дну бассейна ходит черноволосый восточный принц с волосатой спиной и совсем безволосой грудью. На руках у него французская красавица в голубом купальнике — водоплавающая кукла, продающаяся на пляс Пигаль. Он говорит ей:

— Же тэм, же тэм.

Явление восточного принца наводит меня на мысль о владельце гостиницы, перестроенной кардинально четыре года назад. Есть тайны творчества, не подлежащие сдачи. Нежнейший Пиар гостиницы в длинных сюртуках и директор ожидали от меня, что я буду выворачивать им руки, требуя журналистских признаний, сколько международных Есениных удавились в люксах. Пиар деликатно обходил вопрос о саудийском принце — хозяине этой сети (как мне сказал еще в Москве друг-телеведущий). Говорить в нынешней международной обстановке о принце — табу, точно так же, как для писателя признаться, какой мир его обслуживает энергетически: горний или нижний.

— На самом деле, меня интересует технология роскоши, — сказал я директору.

— Пора покушать, — ответил он.

Рождественский обед в гостиничном ресторане le Cinq продолжается четыре часа. Описывать меню не входит в мое представление о роскоши. Роскошь не мелочится на описания. Я по рассеянности оставил именную карту меню на столике в ресторане. Блюда роскошной пищи, как правило, включают в себя несколько грамм севрюжьей икры, мелкие предзакуски, нежно-сопливого вида порей, трюфеля, гусиный паштет, в который я вляпался во время коктейля. Ну, конечно, омары, какую-то мелкую дичь, чья косточка украшена кружевным излишеством, похожим одновременно на дамские трусы и поварской колпак. К обеду возьмите бутылку Saint Emillion хорошего года, но для начала выпейте два бокала шампанского. Дальше — десерт, чай и новая туча конфет. Только в роскошной гостинице понимаешь, что роль шоколада в культуре Франции не меньше готики и Виктора Гюго. Шоколад в вашем сюите лежит на столиках, подушках и под подушками. Роскошь возвращает вас в детство.

Легендарный шеф-повар ресторана, получивший в 1996 году почетное звание Лучший Рабочий Франции, едва не подрался со мной во время обеда. Ко всем посетителям он подходил с веселым лицом, а на меня напал с кулаками. Он, видите ли, был обижен, что его блюда в полусъеденном состоянии, слегка размазанные мною по тарелке, снимались моей спутницей на крошечный фотоаппарат («Минолта», $1300, роскошная вещь, подарок). Повар видел в этом одновременно издевательство и нарушение «копирайта». Он высказал мне свое неодобрение с такой пролетарской прямотой, словно дал уже в зубы, чем испугал стайку рыб из официанток и официантов. Потом они снова приплыли, как ни в чем не бывало. Впрочем, явление к десерту моего знакомого французского циркача из Нантера, не предусмотренного протоколом, да еще без пиджака, их снова разволновало. Они надели на силача, который носит на представлениях по пять человек на плечах, узкий наемный пиджак, похожий на смирительную рубашку, что не позволило бедному Сержу ни съесть ничего, ни выпить.

Ресторанное обслуживание напоминает групповое изнасилование нежностью и чувством собственного достоинства. Нас насилуют все время, безостановочно, с разных сторон, с таким чувством, что они только затем и появились на свет, чтобы обслужить, убрать за нами и — умереть. Представить себе, что они после вашей трудно произносимой русской фамилии, осмелятся, изменив вам, произносить так же интимно чье-то другое имя, невозможно. Роскошь имеет адресный характер. Чтобы я не забывал своего имени в нирване, мне его напоминает каждая горничная. Если отношения с поваром не сложились, то соме-лье Эрик Бомар показал мне глубоко под гостиницей свой винный погреб-лабиринт, где можно будет укрыться на случай войны с непрошеными «друзьями» того же хозяина. Там будет что выпить, сидя в противогазе: тридцать пять тысяч бутылок роскошных вин лежат на камнях, оставшихся от строительства Триумфальной арки. Самое старое из вин, португальский портвейн, налито в бутылку в 1827 году, и могло быть выпито еще Пушкиным, если бы его кто-нибудь сообразил пригласить в Париж. Коллекционные вина входят составной частью в роскошь, наравне с фламандскими гобеленами семнадцатого века, висящими в гостиничной галерее, где подают коллекционные чаи. Все строится по принципу селекции и отбора. Гостиничные приглашения на коктейль выписываются от руки витиеватым дамским почерком, знакомым с чистописанием, но не ведающим, что такое компьютер. Это наводит на мысль, что с формальной точки зрения роскошь ни что иное, как свод рукотворных коллекций.

Рождественская публика в ресторане на семьдесят мест оказалась многочисленной, но плохо запоминающейся. Исключение составила французская пара за соседним столиком.

Им было лет по восемьдесят, и, судя по долетавшим словам, они продолжали быть тайными любовниками в течение последних шестидесяти лет. Это была крупная буржуазия с зобом, пигментными пятнами и нравственными убеждениями, не склонная менять свои опасные связи. После обеда они выдвинулись в номер, и там она, как водится, сняла перед ним свои голубые чулки. Ну, что ж, это — тоже роскошь.

Парижское Рождество было самым теплым за последние сто лет. Эйфелева башня стала похожа на букет цветов. Если фотосъемка блюд была ошибкой, то вторую я совершил в беседе с флористом. На Рождество в George V — миллионы белых цветов. Директор недаром сказал (я забыл это отметить), что у них «благоуханная роскошь». Букеты аранжирует известный на весь мир Джеф Литем, родом из захолустного штата Юта: безупречная «голубая» внешность, серьга в ухе. До того, как стать флористом, он был моделью. Джеф отказался фотографироваться: сказал, что простужен, но потом забыл, что простужен, и сфотографировался. Каждую неделю грузовик из Голландии везет ему цветы. Джеф работает с цветами смело. Некоторые букеты он погружает в огромные вазы вверх ногами: из прозрачных ваз торчат корешки, а сами цветы плавают под водой. Но торговой маркой Джефа можно назвать выпрыгивающие из ваз букеты: они на пределе выпадения на пол. Выпрыгивающие цветы обладают энергией чистой радости. Они похожи на вокзальные объятья, когда люди бросаются друг другу на шею и — застывают на фотографии, снятой далеким от семейных эмоций чьим-нибудь двоюродным братом. Джеф и есть дальний родственник всех гостиничных встреч. Он доказал, что роскошный интерьер не имеет права быть этикетным. Этикетных букетов хватает во всех гостиницах мира, кроме ночлежек. Эти букеты заявляют вам, что гостиница не скупится. Но заявление вызывает у вас сомнение своей навязчивостью. Растормошив цветочную знаменитость нехитрыми домыслами о его творчестве, я получил в качестве награды вопрос о русских цветах.

— Вы когда-нибудь нюхали кокаин? — спросил я флориста, работавшего до Парижа в шикарных отелях Беверли Хиллс и Лас Вегаса.

Флорист уставился на меня, превратившись в американца из штата Юта. Он не сказал ни да, ни нет, чего с ним, видимо, не случалось последние десять лет.

— Розовые поля иван-чая на русском Севере похожи на кокаиновые видения, — дружески сообщил я.

Джеф просиял от радости узнавания. Тогда я спросил:

— Вам не страшно работать с трупами?

— Трупами?

— Срезанные цветы — это трупы.

— Почему трупы?

— Они мертвые и гниют. Их надо менять каждый день. Это все равно что выставлять в холле мертвецов в белом гриме.

— Цветы — не мертвые, — растерянно сказал Джеф, теряя остатки благоприобретенной светскости.

— Это — только мнение, — спокойно возразил я.

Я понял, что Джеф никогда не задумывался ни в качестве голубой модели, ни в качестве флориста над проклятыми вопросами срезанных цветов как знака «роскошной смерти», вопросами, которыми кишит русский писатель. Когда флорист ушел, неуверенно помахав мне ручкой, писатель остался в баре, думая, что флорист был недостоин казни. Если он будет думать о цветочных трупах, это не пойдет на пользу его выпрыгивающим букетам, а если не будет об этом думать, это не пойдет на пользу ему самому. Однако идея пользы в этом случае показалась мне недостаточно верной. Вечером я пожаловался директору на самого себя:

— Если вегетарианец говорит мне, что я ем за обедом трупы животных, я скорее считаю это бестактностью, нежели откровением. Мир устроен таким образом, что его несовершенство кажется очевидным, однако между видимостью и реальностью всегда встает стена закономерности.

— Расскажи мне о русских гостиницах, — попросил директор.

— Не расскажу.

У нас столько людей летом тонет в водоемах, а зимой замерзает насмерть, что нам нужны морги, а не гостиницы. Я не люблю русские гостиницы, где недоверчивый персонал имеет все основания не доверять клиентам. Арабский хозяин George V открыл отель в Праге и думает дальше идти на Восток, включая Москву. Это — правильная идея. В Москве найдется немало людей, готовых поселиться в роскоши гостиничной сети «Четыре времени года». Я не теряю надежды, что ситуация выправится, и через два-три поколения мы наконец приблизимся сначала к Риге, а потом уже к Праге.

— Твоя гостиница навела меня на мысль, что такое пятизвездочный писатель, — сказал я директору в последнее утро. — Это — роскошный зверь. Он питается обидами друзей и врагов, различия между которыми ему безразличны. С людьми у него мало общего. В отличие от них, он не вдается в подробности существования. Он слишком богат воображением, чтобы размениваться на деньги.

Грустил ли я о George V? Хотел ли я вернуться в то место, где я работал заместителем Наполеона? Я понимал всю двусмысленность положения «наполеонозаменителя», но хотелось, уезжая в Лиссабон, поделиться с директором мыслями о смысле творчества в несовершенном мире.

— В России нет тех литературных инстанций, которые бы смотрели на читателя с доброжелательным достоинством персонала George V. В конечном счете, неважно, насколько личные качества французской массажистки соответствуют качеству ее массажа, однако условия гостиничной жизни заставляют ее быть с клиентами лучезарной. У нас эксклюзивный литературный массаж заключается в том, что в читателя втирают говно.

— Литература в России не боится выглядеть претенциозно, — покачал головой директор. Помолчав, он сказал: — Нет ничего страшнее в роскоши, чем гламур. Особенно меня пугают гламурные женщины.

Не удовлетворившись моими познаниями в роскоши, сеть гостиниц «Четыре времени года» отослали писателя в Лиссабон в фирменный Ritz. Насколько, однако, Ritz, написанный латинскими буквами, где каждая буква змеится роскошью, отличается от недоноска — кирилло-мефодиевского «Ритца». Если Талейран сказал, что все чрезмерное — незначительно, то Ritz в этом контексте выглядит абсолютно внушительным. Недаром завершение его строительства воспел сам Салазар в своем специальном письме от 25 ноября 1959 года к инвестору и народу. Роскошь достучалась до нежного сердца диктатора.

«По своим архитектурным качествам Ritz мало отличается от щедрого модернизма отеля «Россия», — писал я директору в открытке из Лиссабона в Париж, — но лиссабонская «Россия» попала в хорошие руки хунты, и в нее заезжали все великие люди мира, включая Черномырдина. Я полюбил Лиссабон с первого взгляда — старые трамваи, устье реки Тэж, их государственный флаг, немного похожий на африканский и португальское слово «бригада», что значит «спасибо» и объясняет лингвистические корни местного фашизма — несмотря на то, что дежурный по моему завтраку просил простить его за погоду. В конце декабря не больше семнадцати в тени. Я вижу, что сервис в Ritz способен к христианскому покаянию».

«Ты знаешь, я, кажется, понял, — написал мне в ответ директор из Парижа. — Роскошь — это не бассейн и не часы от Cartier. Роскошь — это серая пыль на подоконнике, которую забыла стереть моя уборщица».

Один старый армянский экономист сказал мне, что через пятнадцать лет, если не будет чумы и дефолта, мы будем жить, как в Португалии. Ну, если как в тамошнем Ritz, так ведь это как в сказке! Надо будет нам как-нибудь всей Москвой заглянуть в Ritz — посмотреть на наше будущее с доброй улыбкой. Возможно, мне там не хватало Наполеона, врага Португалии, но печальные песни морячек «Фадо» до сих пор стоят у меня в горле: я обожрался какой-то морской рыбой, которую на мое горе выловили в то утро. Она приехала на раздаточном столе — голубая, как халат операционной сестры. Господин директор, пишите мне письма о роскоши! Я хотел было уехать к вам обратно в Париж, но жестокие летчики Air France сдали меня сельскому милиционеру Ивану.

Почему я не Шанхай?

В Шанхай я приехал, как в самого себя. На моей окраине Цэянваль я разместил невысокий храм нефритового Будды. Моя память нашла нефрит в Бирме. Все зависит от освещения. Иногда нефритовый Будда кажется олигофреном, нажравшимся шпилек, но порой в предзакатный час он улыбается улыбкой застенчивого андрогена. У меня хранится коллекция буддистских текстов Цинского периода, привезенная моим другом, основателем храма Хуй Гэнем. Однако излюбленным местом моих прогулок остается сад Юйюань, разбитым вторым моим другом, мастером парковой культуры эпохи Мин, Чжан Нанъяном. Собственно, Чжан и Хуй — мои единственные друзья. Мы часто гуляем по саду радости, смотрим на воду с многоколенчатых мостиков, защищающих нас от искушений, на белых и розовых карпов. Наш покой — предвестник перемен. Чжан выступает против ломки старого города. Я разрушаю методично дом за домом, квартал за кварталом, закрывая их вместе с жителями зеленой пластмассовой сеткой. Я не только не помню себя. Я не хочу помнить о тех временах, когда китайских юношей насильно забирали служить на иностранные корабли, напоив предварительно джином.

— Не шанхай меня, — говорю я Джану. — Давай лучше нюхать цветы камелии.

— У тебя только один путь успеха, — нашептывает мне Хуй.

— Либеральный ресурс исчерпан, — подхватывает Джан.

Я строю дороги, которые окольцовывают меня, как драконы. По ним я намерен быстро перемещаться. Я запускаю поезд на магнитной подушке. Возле морского порта я наставил синие и красные контейнеры до самого неба и теперь взялся за приморские парки. Я сажаю пальмы. Мне в лицо дует свежий ветер фашизма. Гудит фашизмом морской прибой, разбиваясь об искусственные скалы милитаризованной зоны. Соленые фашистские брызги щекочут ноздри. Мои друзья относятся ко мне как к городу будущего.

— Тебе не хватает смелости, — говорит Хуй. Я знаю, к чему он клонит.

— Друг мой Хуй, — говорю я, — я восстановил сад радости, сад Юйюань. Я привел в город за руку тысячи инвесторов, биллионы долларов США. Я накормил народ. Ты посмотри на эти молодые здоровые лица.

— Что ты сделал с русским храмом? — спрашивает меня Хуй.

— Да, — говорю я. — Я превратил русский храм в «Ашанти Ресторан & Бар».

— Зачем? — спрашивают меня Хуй и Чжан.

— Потому что вы, ебаные китайцы, подбили меня на это, — спокойно объясняю я.

— У тебя над входом в православный храм вместо иконы висит румяный Мао в кепке, — смеется Чжан.

— Да, висит, — соглашаюсь я. — Мало ли что еще у меня намалевано. Этим самым я спас храм от разорения в культурную революцию.

Они отказываются меня понимать.

— Я — жемчужина Востока, — говорю я. Они молчат.

— Я — китайский Париж. Я состою из платанов и магнолий. Ребята, не запускайте мне в душу воздушные змеи!

В себя самого можно плыть морем, огибая Индию и Индокитай, через весь мир или ехать на поезде, отстукивая километры, взволнованно готовясь к встрече, через Сибирь и Пекин. На машине или верблюде тоже можно и, наверное, это лучше всего: с мукой, лишениями, с ячменем на глазу, без спешки, но это другой жанр — экспедиция.

По недостатку времени, нетерпеливости, лени я выбираю девять часов в самолете «Аэрофлота». Как ни банален сам по себе современный полет, в нем сохранен сакральный обман времени, воровство часов. Неожиданность приземления в центре себя ведет к старой мысли о случае и законе.

Я перенаселен китайцами, окутан иероглифами, вывесками, треском и шелком. Во мне много желтой воды, текущей в Восточно-Китайское море. Меня можно есть палочками, как свинину с бамбуком. Мои таксисты на стоптанных автомашинах живут в старом времени боязни иностранцев. Они уезжают от них с раскрытыми дверьми в полной панике.

— Стань фашистом, — говорит Хуй. — Это так просто. Все станет на свои места.

— Открой свое сверхчеловеческое сердце для политической мистики, и ты — спасен, — угощает меня китайской сигаретой Чжан.

— Так мы дошли до сути, — киваю я. — Я объявлю ГУЛАГ школой жизни. Я вычеркну весь негатив из советско-немецких анналов, возненавижу жидов, прокляну Америку.

Я считал, что говорю на языке, мне понятном, а, если что не так, я перехожу на английский с взрывной интонацией, приравненной к представлению об успехе. Но это, как я догадался, слабое ускорение. В шанхайском аэропорту ко мне отнеслись с искренним равнодушием. Стеклянная коробка, гастрономически разрезанная на удобные для потребления сегменты, оказалась больших размеров: места хватает всем. Я сел в минибас, присланный немецкой страховой компанией, и был быстро доставлен по автостраде в район французских концессий. Гостиница располагалась в вечнозеленом саду. Там жили Никсон и Хо Ши Мин.

— В моем дачном поселке Подушкино под Москвой, — говорю я Чжану и Хую, — «шанхаем» называют самострой, выстроенный на грядках, обнесенный вместо забора дверями и железными кроватями. В этом представлении о Китае — вся наша скромная русская спесь.

Но такими песнями их не накормишь. Признав меня городом будущего, они хотят, чтобы я расстреливал наркоманов в день борьбы с наркотиками выстрелом в затылок. Они хотят от меня не поступки, а завоевания.

— Мы построим в честь тебя храм в тысячу раз более величественный, чем храм памяти генерала Хуо Гуан, — говорит мне Чжан. — Только научись говорить правильные слова.

— Садись в тюрьму, тони в говне, ищи обман — ты будешь чистым, как лед, — советует Хуй.

— Насри на Европу, — учит Чжан. — Удиви свой народ борьбой за правое дело.

— Взлети драконом презрения на высокую гору, на снежный склон, посмотри сверху на толпу и спокойно скажи: смирно, подонки! — улыбается Хуй.

Я знаю: мои друзья правы. Крылатые ракеты интереснее подвыпившей богемы, пивной дрисни.

— Ты всегда боролся за власть, но только не с той стороны, — говорит мастер парковой культуры эпохи Мин.

— Константинополь должен быть наш, — говорю я с присущим мне юмором.

Я иду в русский храм рисовать в алтаре голых женщин в духе итальянского возрождения. В солнечном Шанхае моей головы творится решительное дело: я берусь перестраивать город сверхскоростным методом, оставляя для памяти избранные куски земли. Мне хочется сохранить здание, где в 1921 году была основана коммунистическая партия Китая. Мне не нужны частные воспоминания. Лучшей метафоры склероза трудно себе представить. Весь мой город снесен за последние десять лет. Его недобитые остатки готовы к ликвидации через две-три недели. В них теплится старая жизнь, висит на ветках деревьев белье. Нечто, пахнущее говном, жарится в жаровнях. Прошлого не существует. И хотя оно бегает по мне стариками в ушанках китайской народной армии, оно лишено своего содержания. Я оставляю Мао на бумажных юанях. Его бюсты сдаю на барахолку.

Мао стоит на барахолке среди зеленых будд, тарелок, ваз, живых птиц, толстяков, показывающих жопу лежащей на животе девушке. Мао с протянутой рукой, которая просит милостыню. Кумир переплавлен со знаков на значки. Каждый житель имеет удивленный вид. Люди охуели от быстрых перемен. Народ идет в будущее с вырванным языком.

В центре — телевизионная башня. Здесь смотрят не телевидение, а телебашню. Она — полководец. За ней — тысячи небоскребов. Деловые люди Запада кормят меня итальянским обедом на пятьдесят пятом этаже. Они говорят, что тридцать процентов строительных кранов мира собраны в Шанхае. По реке не плывут — скачут баржи. Их больше, чем карпов в прудах. Чтобы посрамить Лужкова и русское правительство, их надо привести в Шанхай, поднять еще выше, на восьмидесятый этаж.

Что вы делали десять лет?

То, что сделано в Москве, — видимость. Шанхай заткнул за пояс Нью-Йорк. В Шанхае производится десять миллионов мобильных телефонов в год. Сидит китаец возле последней лачуги, не бездельничает — скупает макулатуру.

Лужкова и русское правительство — с восьмидесятого этажа! Уверен, однако, что дело не только в них. На международный женский день мы нарядили Шанхай весенними облаками. Китайцы едут на автобусах в шанхайскую Венецию: кататься на джонках. Кто остался — запускает в небо драконы. В городе мало машин.

— Сначала постройте капитализм до конца — потом и катайтесь, — говорю я трудолюбивому народу.

Шикарных машин нет даже у иностранцев. Джонками правят девушки в синих блузах. Они выворачивают кормовое весло по правилам восточного единоборства. Плывут и поют птичьими голосами. Правительственных чиновников, которые занимаются коррупцией, Чжан и Хуй расстреливают в застенках в затылок. Брызжет нечестивая кровь. В лавке с барахлом ко мне навстречу встает маоподобный хозяин. Коммунистический жест рукой.

— Здравствуй, товарищ.

В городе, где пел Шаляпин и шесть лет жил Вертинский, где русская эмиграция выпускала свои журналы и газеты, расцвела русская проституция. Я всегда знал, что русские бабы — проститутки. Но их количество, преданность блядству по всему миру восхищает даже меня. Я — пучок света. Мне противен вечный русский кризис, но одним только кризисом русское блядство не охватишь. Вторую русскую церковь, масштабом побольше, я превращаю в коммерческий банк. Пьяный американец женат на казашке. Мы едем есть вместе с русскими проститутками шашлыки. Наши Наташи и Тани со скользкими славянскими лицами — то страшно черные, то дико белые волосами.

— Вы — очень приятный человек, — хором говорят мне девчонки.

Русский флаг над зданием консульства пропал среди небоскребов. Дальний Восток отдать на перековку. У меня слезятся и щурятся глаза от желания стать китайцем.

— Я — ваш, — хрипло говорю Чжаю и Хую. — Выбираю не блядство и сифилис, а светлое будущее.

Получив Лун, желаю Сычуань. Я — двадцать второй век. Я — его китайская витрина. Хуй, подай мне чаю! Неси арбуз! Будучи по-фашистски сентиментальным эстетом, любителем редких собак, пытливым физиологом, я отреставрировал желтый советский подарок, провалившийся в тартарары: выставка достижений китайского хозяйства с советским зверолицым гигантом на входе, рвущем цепи и меридианы.

Я строю культуру. Я верю музыке. В большом концертном зале молодой пианист Ли исполняет Шопена для тысяч восторженных меломанов. Все сидят в верхней одежде. У меня не забалуешь. Криминалу — бой. Китай южнее Янцзы принципиально не отапливается. Особенно пламенно Ли исполняют революционные глупости. Вечер. Дождь. Велосипеды. Желтые плащи. Собравшись с мыслями, я спрашиваю в ночном клубе у Чжана:

— Как у вас с диссидентами?

— Никак.

— В Китае знают, что Мао любил трахать двенадцатилетних девочек?

— Он тоже был человеком, — с китайским смешком и достоинством отвечает Хуй.

Он разъясняет, что компартия превратилась в коллективного императора. Я разрешаю богатым китайцам вступать в шанхайское отделение КПК. Китайский бизнес построен на тысячелетней китайской интуиции.

— Нам нечего их учить, — говорят мне немецкие бизнесмены, — пора нам учиться китайскому языку.

— Китай — дракон в себе, — соглашаются Чжан и Хуй.

Я возвращаюсь с ними к нефритовому Будде. У нас впереди целая ночь издевательств над русскими проститутками, подпольный шанхайский массаж и благовонная молитва на тихой заре. Я хожу по своим владениям в ушанке китайской народной армии. Каждый иностранец знает, как можно быстро уехать из Шанхая. Оденешь с утра футболку с надписью СВОБОДНЫЙ ТИБЕТ, выйдешь на улицу — вечером очутишься в Европе.

Шанхай — Москва, 2003

Гора икры

Если взять за единицу жизненного успеха количество черной икры, которое человек съедает в течение жизни, то я могу считать себя вполне преуспевающей личностью. С этой мыслью, попрощавшись с семьей, которую я оставил на вилле моего итальянского издателя возле Милана, я бросил сумку с вещами в багажник взятой напрокат машины, туда же с нерусской аккуратностью поставил черную сумку с компьютером и выехал за ворота в ночь в сторону Санкт-Морица.

О Санкт-Морице я имел расхожее представление как о чуде света для снобов, которое в данном случае материализовалось в виде шикарного горнолыжного курорта, но которое с тем же успехом могло оказаться многопалубной королевской яхтой или заоблачным автомобилем. В моем воображении Санкт-Мориц рисовался альпийским Монте-Карло с безвкусными, ярко освещенными особняками, декоративными елками с золотыми шишками. Однако легендарная страсть Санкт-Морица к черной икре, даже если она была деталью снобистской декорации, страсть, которую, в сущности, я разделяю, наполняла меня живым любопытством. Увидеть икорную столицу Европы, увидеть обмазанные икрой дома, площади, лица прохожих, увидеть падающие с неба вместо снега икринки на горы, перевалы, замершие озера — какие только фантазии ни рождаются в ночной голове…

Был уже второй час ночи, когда я выехал на автостраду, ведущую к озеру Комо, откуда, судя по карте, до Санкт-Морица рукой подать. Италия вымерла. За всю дорогу до Санкт-Морица мне попалось не более десятка движущихся машин. Я проехал вдоль озера, которое не спало, а только красиво томилось своим ночным одиночеством, увидел поворот на Швейцарию и повернул в сторону невидимых в темноте гор. Дорожный знак предупредил меня о близости границы. Хотя в мой паспорт была вклеена веселая желтенькая швейцарская виза, которая в Москве выдается с адскими муками, и только мои дипломатические знакомства перепрофилировали этот ад в мало-мальски комфортное чистилище, я забеспокоился, опасаясь, что швейцарцы подозрительно отнесутся к моему позднему визиту. Итальянский пограничник, сидя в стеклянной будке, заспанно махнул мне рукой: проезжай! На швейцарской стороне были погашены все огни, пограничники, видно, ушли домой спать — дорога свободна. Шоссе немедленно стало ровнее, как будто его покрыли ровным слоем твердого шоколада. Температура за бортом быстро падала. Я поднимался в горы. Вскоре появился придорожный снег: сухой, швейцарский, почти искусственный.

Я всю жизнь живу не по средствам, — думал я, кружа ночной птицей по швейцарским горам. — Количество черной икры, которую я сам купил в жизни, смехотворно по отношению к той икре, которой меня кормили и угощали. Хорошо ли это? Сначала меня кормили любящие, кремлевские родители, затем пошли дружеские застолья. Дальше — издательские ужины, светские приемы, свадьбы, презентации, какие-то олигархические новоселья. Я всегда был маньяком икры. Меня волновал ее бешеный, ни с чем не сравнимый вкус. Икра — моя энергия, мой керосин… Я не могу остановиться, пока не съем всю банку икры. Порой это выглядело неприлично. Икры надо есть много, ложкой, от души, до отвала, икру нельзя дегустировать, икрой надо объедаться — иначе это то же самое, что пить пиво из водочных рюмок.

На этой последней фразе я въехал в предутренний Санкт-Мориц и только подумал, зевая, о том, как мне найти свою гостиницу, — тут же наткнулся на нее. Она стояла на въезде в город величаво, раскинув свои широкие крылья, как объятия. Я подрулил к пустынному подъезду, вышел из машины, ежась не от холода, а от нестерпимой чистоты воздуха, в ожидании встретить запертую дверь, но в регистратуре ярко вспыхнул свет, навстречу ко мне бежал портье, бодрый администратор тут же вручил желанный ключ, за мной понесли вещи. В угловом номере, обещающем хороший вид, я нашел вазу с цветами, кучу конфет и фруктов, приветственное, написанное со швейцарским достоинством, письмо директора и рукописную записку, полную несказанной радости от будущей встречи со мной и восклицательных знаков — от немецкого фотографа, с которым я призван был работать над воссозданием образа бессмертного курорта.

Наутро я сделал сразу два открытия. Во-первых, «мой» немец-фотограф безумен. Он готов отдаться, продаться, напиться, повеситься — лишь бы его фотоматериал был прекрасен. Во-вторых, молодая женщина, которая была выделена гостиницей для нашего сопровождения, обладает тем необходимым набором телесных и душевных качеств, когда хочется не только задавать ей вопросы, но даже выслушивать ответы, украдкой следя за ее походкой. Не теряя времени, я сказал фотографу о своих прогнозах:

— Если нам в Санкт-Морице не встретятся русские или же мы с ними не познакомимся, то проведем ленивую неделю: загорим и покатается на лыжах. А будут русские — будет цунами.

Не успел я это сказать, как русские посыпались на нас, как из дырявого мешка. Первым попался мне Николай, стремительный, коренастый парень с медвежьей походкой. Я познакомился с ним в баре, где мы пили утренний кофе. Николай представился хозяином спортивного магазина то ли в Берне, то ли в Базеле, поставляющим сюда лыжное снаряжение. Он был с утра с тремя молодыми девчонками в таких голых вечерних платьях, которые могут надеть на себя только русские женщины. Их «русский стол», наверное, озадачил бы Томаса Манна. Одна из девчонок, с лягушачьим ртом, дыша парфюмом и алкоголем, немедленно стала что-то доказывать мне, стуча ладонью по моей коленке, но Николай их тут же всех куда-то сорвал.

— До вечера! — прокричал он.

Так что, перед тем, как начался цунами, мы все-таки успели выйти в город. Санкт-Мориц — стройный городок. Ему сам Бог определил быть курортом, и оттого что он — естественный курорт с великими лыжными трассами, он адекватен своему призванию. Конечно, в нем есть слишком много кашемировых магазинов, и рестораны не радуют дороговизной, но он честно работает курортом, исполняет свои функции слажено, без скрипа, как первоклассный фуникулер. Что же касается швейцарцев, то они порой не знают самых простых вещей.

— Кто у вас президент страны? — спрашиваю я сопрово ждающую нас Викторию.

Ей даже не стыдно, что она не знает — ей это не надо. Швейцарцы — самозаводящиеся часы, они тикают сами по себе — без президента. Иногда кажется, что они действительно состоят из пружин и колесиков. У них нет зазора между словом и действием. Это меня пугает. У человека должен быть люфт. Он должен двоиться, даже мерещиться. Он должен отбрасывать тень. Я шел по Санкт-Морицу, светило солнце (оно, правда, быстро скрылось): туристы отбрасывали тень вместе со своими лыжами. А жители Санкт-Морица — нет. Кое-кто из них, правда, отбрасывал бледную, совсем тощую тень, но большинство шли без всякой тени.

— Виктория, вы отбрасываете тень?

— Что? — она почти вскрикнула, словно я спросил, носит ли она нижнее белье.

— Вы не сердитесь. Русские всегда лезут в душу. Это у них в крови.

Она очаровательно улыбнулась.

* * *

Свидание было тщательно подготовлено. Оно состоялось в главной штаб-квартире икры, в тихом проулке в центре Санкт-Морица. Впрочем, войдя в штаб-квартиру, я изменил свое мнение. Это было не что иное, как храм икры. Здесь ей поклонялись как верховному божеству. Вместо икон на стенах висели плакаты икорной атрибутики. На стеклянном шкафу, заполненном разнообразными баночками икры, стояли часы, сделанные из консервной икорной банки. В сущности, это и был алтарь.

Настоятелем храма оказалась крупная англичанка с большими ухоженными руками. Нам потребовалось немного времени, чтобы понять, что мы с ней принадлежим к одной религии. Вместо церковного вина и просвиры англичанка поставила на стол предметы своего культа, попросила прислужницу открыть шампанское, и мы углубились в таинства икрологии. Сначала наш религиозный энтузиазм был тих и благопристоен. Мы обменивались мнениями о разных рыбах, которые мечут икру, каспийских промыслах, старых икорных рынках России, азербайджанских производителях, недавних запретах на продажу икры и тайных пружинах этих запретов, ценообразовании, иранских поставщиках. Разговор стал приобретать все более личностный характер, и немец-фотограф деликатно покинул наш стол, понимая, что он не вполне соответствует икорной религии, но мы даже не заметили, как потеряли его. Наконец настал момент истины. Настоятельница нашей религии стала доставать огромные банки икры и, не считаясь со своими коммерческими потерями, предложила мне попробовать разнообразные образцы божества. Я не ударил в грязь лицом. Я далек от вопросов, связанных с оптовой продажей икры, но чувство икры, знакомое мне с детства, у меня на должной высоте. Я раскритиковал то, что нуждалось в критике, иронически посматривая на мутные икринки без ясных «глазок» — обычное ресторанное угощение. Но когда на столе появились банки серо-желтой икры с поволокой, где каждая икринка была отдельна от других, на языке не трещала, как горох, и не растекалась, как французский зрелый сыр, а достойно сдавалась, отдаваясь моим вкусовым ощущениям, мы буквально взорвались. Мы хватали друг друга за руки, то шептались, то кричали, то молча смотрели друг другу в глаза. Фотограф издали поглядывал на нас с беспокойством, даже его очки волновались на лбу: он решил, что икра спровоцировала экстаз, и мы отлетели в астрал. Он был прав.

На столе возвышалась гора золотой икры. Я замер. Я давно мечтал взглянуть на это чудо. Теперь я видел его перед собой — такой икры Иран производит каждый год считанное количество килограммов. Она, действительно, на вес золота. От ее томного малосольного запаха у меня зашевелились, встали торчком волосы на руках. Чтобы не испортить трапезу, англичанка позвала свою седовласую мать, видимо, не доверяя уже прислужнице, и попросила ее принести из семейных запасов редкое шампанское. Не проронив ни слова, мы съели всю гору золотой икры, не дотронувшись до хлеба, и одновременно достигли оргазма.

Когда мы отдышались, она спросила меня тем чисто интимным голосом, который редко достигается в эротических песнях или рекламах мыла:

— Ты не знаешь, почему русские называют икру черной? Они страдают… как это?.. ну, в общем, они не различают цвета?

Речь, понятно, шла не о тех многочисленных дальтониках, кто считает красные яйца лососины тоже икрой, чем нарушает икорную религию, но я вступился за русский народ.

— Знаешь, у нас и Черное море — не очень черное. Это просто привычка.

Вернувшись к нормальному состоянию, мы стали обсуждать более низменные предметы. С чем есть икру? С блинами? Я рассказал о кружевах блинов русской масленицы, которые лишь подчеркивают вкус икры. Она верила мне на слово. Затем она застеснялась.

— У меня есть слабость. Я иногда ем икру с печеной картошкой. Режу картошку пополам — мажу на нее икру.

Я посмотрел на нее недоверчиво. Так иногда бывает: сблизишься с человеком, поверишь в него, а он вдруг окажется извращенцем.

— Попробуй.

Я молчал. Я не хотел ее обидеть.

— Ну, пожалуйста. Только не говори, что тебе не нравится, — сказала она, намазывая икру на картошку.

Я деликатно попробовал. Я явно не был сторонником этого дикого нововведения в нашу религию. Икра требует старообрядчества.

— Ну, как?

— Ты знаешь, — сказал я, тщательно обдумывая ответ. — Это все равно как надеть пиджак от самого модного кутюрье вместе с дешевой черной футболкой. Это считается стильным.

Она облегченно рассмеялась. Я тоже вздохнул с облегчением. В нашем храме не случилось скандала. Она принесла плоскую баночку итальянской черной икры, выведенной искусственным образом, так называемой фермерской икры. Я подцепил ее кончиком ножа и отправил в рот — отвратительная гримаса, отразившаяся на моем лице, заставила ее расхохотаться. По консистенции икра напоминала мне паюсную, но только по консистенции.

— У меня тоже есть своя слабость, — признался я. — В детстве я любил паюсную икру…

— Это — прессованная, как брикет?

— В детстве я намазывал ее на калач, который был обсыпан мукой. Вкуснее трудно было что-либо придумать.

Я рассказал ей, что покупал много икры только во времена перестройки: за заграничные переводы своих книг я уже получал доллары, и на дорогостоящую тогда валюту она была мне доступна. Счастье быстро кончилось — гора икры вновь стала для меня заповедной.

— Я мог бы в те годы распорядиться грамотно с заработанными деньгами, но я — лопух, — добавил я. — Иначе не писал бы сейчас бесконечных статей на заказ, а только «Войну и мир».

Речь невольно перешла на икорные цены в Санкт-Морице. Они были, с моей точки зрения, запредельные, приманка для контрабандиста, на порядок выше, чем на московском рынке. Взять бы сюда килограммовую банку икры — и провести беззаботно месяц в Италии. Я знал, что некоторые видные люди московской творческой элиты так и поступали в 1990-е годы. Но у меня, видно, другое жизненное призвание.

В икорный храм зашли итальянские туристы — знакомые моей новой английской подруги. Мужчины и женщины потребовали икры с картошкой. Храм быстро превратился в кабак. Горнолыжники с поджаренными на склонах лицами готовы были потратить немало денег. Англичанка, извинившись, пересела за их стол, а затем поманила меня. Люди были богатые, милые, скучные. Нормальные люди. Их веселье мне показалось натужным. Я подмигнул фотографу. Пора было выдвигаться на русский цунами.

* * *

Если на Земле есть место, где русских считают самыми богатыми людьми в мире, так это Санкт-Мориц. Русские останавливаются в лучших гостиницах города, едят в лучших ресторанах, скупают легкие, как пушинки, соболиные шубы, бриллианты. С утра они — мастера спускаться на лыжах по самым крутым склонам, а поздно вечером — танцевать до упада на дискотеках и пить так много, как никто не пьет. Молодой бармен Майкл из роскошного и в то же время душевного Гранд-отеля, где любят останавливаться русские нувориши, сказал мне, что, если русские собираются в баре дружеской компанией, они требуют только лучшее — давай лучшее шампанское, лучшее виски, лучшие коньяки: «Для них бутылка в несколько тысяч евро — просто ничто!..»

— Если бы вы знали, — шумно вздохнула она, — как трудно в Санкт-Морице…

Она замолчала, многозначительно уставившись на подругу. Та сидела с закрытым, на всякий случай, обиженным лицом. Мы познакомились минут пятнадцать назад, не совсем понимая, зачем. Николай свел нас за один стол и тут же сбежал по своим делам. Худой высокий официант, как бы пританцовывая для оживления питейного пространства, принес подругам джина с тоником. Крашенные блондинки разулыбались и, когда он отошел, в один голос сказали:

— Красивый…

— Как трудно в Санкт-Морице быть порядочной русской девушкой, — наконец закончила свою мысль Таня.

— Почему?

— Да потому что скучно! — выкрикнула Ира. — Николай нас никуда не берет. Мы каждый вечер сохнем в баре. Напиваемся и — спать. Вот куда он сейчас ушел? Две девчонки ждут в его номере, чтобы заниматься сексом!

— Почему не с вами?

— Да потому что мы порядочные! — в свою очередь горестно выкрикнула Таня.

— Правда, что ли?

— А что, не видно? Мы с Николаем в Москве просидели три года за одной партой, — объяснила Таня. — Он меня сюда пригласил вместе с подругой. За роскошный номер с видом на горы платит. За рестораны тоже. За все платит — никуда не берет.

— Мы тоже хотели бы жить в Швейцарии, — сказала обиженно Ира.

Русские приезжают в Санкт-Мориц в четырех видах. Одни — с друзьями. Другие — с семьями. Третьи — с любовницами. Четвертые — с женами и любовницами, а кроме того с друзьями. Икры они все едят много, но при этом ее не замечают. Подчеркивать количество икры на столе — дурной вкус. Икра для них не более чем закуска. Под водку.

Запад недоумевает, как же ему относиться к русским. Сотни тысяч русских людей открывают для себя западный мир не по принуждению, как это было с послереволюционной эмиграцией, а по собственной инициативе, нередко с большим удовольствием. Понятно, что русские студенты должны учиться на Западе, пропитываясь общечеловеческими ценностями, а с русской мафией надо воевать. Но как быть с лавиной богатых русских, которые обрушились на Запад со своими нравами? Если деньги есть — все позволено?

Странностей, конечно, у русских хватает. В Санкт-Морице в часовом магазине я вел разговор с хитроватым хозяином-итальянцем Лучиано о том, чтобы он оформил мне обычную скидку на вывоз часов за границу. Для этого мне надо было показать свой паспорт. Лучиано признался, что он еще ни разу не видел русского паспорта, поскольку русские делают все анонимно, без указания имен. Конечно, мои постсоветские соседи по гостинице, которые купили на день рождения своему боссу часы за полмиллиона долларов (о чем шептались служащие гостиницы), видимо, имели что скрывать.

Они залетели в Санкт-Мориц на один вечер. У них была холеная восточная внешность (я так и не понял: калмыки, что ли? каким бизнесом занимаются?) и строгая, хунтовская субординация. В гостинице говорили, что они — восемь человек — прилетели на семи собственных самолетах. Они заметили меня в баре и пригласили за стол. Как это часто бывает с олигархами, они принялись нежно вспоминать студенческие годы в Москве. Все, что случилось с ними позже, было, похоже, дьявольским миражом, готовым исчезнуть в любую секунду. За соседним столом сидели их жены. В глубине бара — столик любовниц в голых платьях. Вокруг голых платьев крутился Николай.

Семь самолетов — экстремальная странность, однако в Санкт-Мориц едут не только олигархи. Не только «бывшие» бандиты. Русские курортные компании в основном состоят из зажиточных людей, которые работают в банковских системах, строительных компаниях, рекламном бизнесе. Русские со старых времен любят роскошь и порой из последних сил стремятся угнаться за ней. Сегодня гламур и престиж стали знаковыми словами их словаря. Подвыпившие, они шумят в барах и громко кричат «ура!» по самым незначительным поводам, они чураются других туристов, находятся в самоизоляции, бывают грубы с официантами. Но, как сказал все тот же бармен Майкл, если они к тебе привыкнут, то станут друзьями.

Жители Санкт-Морица давно знают русских. Когда-то здесь строилась резиденция для последнего русского царя — она стала гостиницей. В честь русских клиентов в местном ресторане вы найдете блюдо из лососины «Доктор Живаго», услышите от швейцарского бармена «Все хорошо?», четко сказанное по-русски, а на горной трассе, в ресторане на привале, можно заказать гастрономический симбиоз культур: пиццу с икрой — равный по стоимости паре шикарных лаковых ботинок. Глядя на двух маленьких русских девчонок, которые в длинных платьицах с бантами бегали по богатым залам гостиницы «Палас», я вспомнил, как однажды летел в Лондон: самолет был буквально забит русскими подростками. У некоторых мальчиков черты лица были еще похожи на папины бандитские физиономии. Но они летели жить в английские семьи, учить в течение лета английский язык — они вырастут другими, вряд ли похожими на отцов.

* * *

Глубокой ночью русская компания шумной цыганской толпой направилась в мою комнату. Николай с девочками в голых платьях отстал по дороге. Комнаты в дорогих гостиницах в этот час превращаются русскими в дорогие бордели. Администрация гостиниц об этом не знает или не хочет знать. Назавтра все снова катаются на лыжах. От общения с русскими немец-фотограф пришел в восторг. Те его тоже полюбили, кричали, что он похож на клоуна — это у нас комплимент иностранцу. У меня в комнате разгромили мини-бар, съели подарочные конфеты, завели разговор о смысле жизни. Одна из девушек с интеллигентной внешностью и пронзительными глазами захотела знать мое мнение. Я отшучивался:

— В чем смысл жизни? В том, чтобы съесть гору икры!

— Но в этом нет ничего духовного, — понурилась девушка.

— Икра — материальный эквивалент духовности! — выкрикнул какой-то миллионер в белой рубашке. — Есть еще водка?

— Чем масштабнее русский человек, тем больше он любит икру и тем меньше считает ее деликатесом, — провозгласил я.

Духовная девушка захлопала в ладоши. Я вполголоса рассказал ей, что последний раз я ел горы икры в Москве в качестве члена жюри на конкурсе «Мисс Россия»:

— Красавицы и икра. Николай по Интернету выписывает сюда красавиц из Петербурга, Сибири и Москвы. Не понимаю, каким образом эти девки получают швейцарскую визу…

Она укоризненно покачала головой. Фотограф всех удивил. Он сделал в нетрезвом виде стойку на голове.

При этом на нем был всего лишь махровый гостиничный халат. Девушка, мечтающая о духовности, смущенно отвернулась.

— Я бы хотела остаться с тобой. Есть о чем поговорить. Я из Белоруссии. Я люблю твои книги. Ненавижу режим Лукашенко.

— Чем он тебя обидел?

— Я тебе расскажу… А ты мне утром сделаешь… — она быстро посмотрела на меня, — маленький подарок?

Я ни о чем еще не догадался. Смотрел в ее прекрасные глаза.

— Пятьсот евро! Ладно?

— Ты хочешь купить себе маленькую горку икры?

— Ну, хорошо. Триста пятьдесят, жадина!

Не по дороге

Страна-огонь

Южная Африка — звонкая, как золотая монета, метафора. Кто ездит в метафору? Она и так уже в голове, самоценная альтернативная реальность. У нас своя географическая метафора: Сибирь. Нет иностранца, который бы не мечтал проехаться по Транссибирской магистрали. Ехать же по ней — суетное безумие: менять мечту на скуку дней. Сибирь — мороз, ЮАР — огонь. Язычеством географических понятий мы все и живы. Но тем, кто в детстве потрошил куклы и смотрел, что у них внутри, кто в полной памяти любит открывать консервы метафор, — сознательным конквистадорам подкорковых явлений поездка в ЮАР будет в кайф. И я проехался по трансюарской автомагистрали от Кейптауна до Претории с непередаваемым наслаждением взломщика.

К тому, что в ЮАР ходишь вниз головой, привыкаешь немедленно, если об этом долго не думать. Солнце, встав на востоке, резко уходит на север — тоже можно привыкнуть как к космическому последствию левостороннего движения в этой стране. А вот то, что пресловутая ЮАР, колыбель монстра-апартеида, обруганная в наших «Правдах» до дыр, похожа на Россию до того, что кажется страной-близнецом, — это, конечно, культурный шок.

Но что значит: похожа? Физически Южная Африка — «постер» из глянцевого журнала. В томной бабе все сладострастно: и ноги, и взморье, и грудь — холмы Африки. К тому же ЮАР богата, породиста. Бьют по глазам небоскребы Кейптауна, скоростные дороги, эстетские виллы, рестораны на любой вкус; честь и совесть ЮАР — ее виноградные вина. Все обеспечено золотом и алмазами. Но чем больше говоришь с людьми, оторвавшись от лоб-стеров и страусиных стейков, тем яснее, что они больны «нашими» проблемами. Такие же, в сущности, «бедные люди».

ЮАР обжигающе опасна. Заедешь заправиться в глухомани на бензоколонку — получи пулю в лоб от какого-нибудь цветного эксцентрика. Это — запросто. Ярко-синее небо безморщинисто натянуто на купол цирка, где дикие звери, растерзав укротителей, принялись жрать воскресную публику, в панике бросившуюся к выходу, а заодно — и друг друга. Так считают не только фанатики сладкого прошлого. В стране каждую третью девушку раздевичивает изнасилование. Если учесть, что каждый третий черный заражен СПИДом, изнасилование завершается затяжным убийством. Ежедневно гибнет в стране полицейский; вероятность насильственной смерти южноафриканца в восемь раз выше, чем в США. В моде зулусская песенка: «Моя мама очень рада, когда я бью белого…» Экстремизм черных освободительных движений превратил ЮАР в место мести с библейским слоганом «око за око».

В такой стране хорошо родиться писателем. В ЮАР меня привели детская мечта увидеть реку Лимпопо и статья в английском журнале. Речь шла о мужском стиле жизни, и бурский писатель М. подавался ее образцом. Прочтя, что его автобиография называется «Мое сердце предателя», я догадался слиться с двойником. Вырвав визу в южноафриканском консульстве в Москве, поразившем меня дурацкими придирками и отметкой в паспорте, запрещающей давать интервью местной прессе, я через Лондон улетел в Кейптаун. Мы часто куда-то прилетаем невыспавшимися и в своем зевающем импрессионизме ясно видим новый город как остов сна. Мой утренний Кейптаун был крепким и солнечным посланием о радости птичьей жизни: птицы перечирикали остальные звуки и впечатления. Он так и остался в памяти райским скворечником попугаев и воробьев — антиапартеидом неба с доминирующей над городом круглой, вертящейся со сна горой-столом, накрытой под дорогое угощение, с тротуарной добавкой людского населения. Но в холле гостиницы «Виктория и Альфред» на набережной, заметив немереное количество секьюрити, равное московскому «Метрополю», я спохватился: город шалит. Не только гостиница, но и весь район набережной с историческим портом оцеплен и под охраной — резервация преуспевающих белых.

М. оказался неприступной знаменитостью. Где русский консул? Благодаря ему, лицом похожему на пожилого, но еще расторопного Одиссея, я оброс цветными бизнесменами, кураторами галерей, плейбоями. Все сулили мне встречу с М., но прежде спешили объясниться по поводу ЮАР:

— Бойкот способствовал ей много к украшению. Стимулировал экономику, стали производить свое.

— Раньше в Кейптаун в день прилетало шесть самолетов, теперь — девяносто.

— Скоро ЮАР скатится в Африку. Черные требуют передела. Вся надежда — на СПИД.

— Мыс Доброй Надежды? Португальский открыватель назвал его Мысом Штормов, но его король настоял на Надежде.

От нечего делать я съездил с консулом на этот мыс. Маяк, утес, туман. Но можно и по-байроновски обалдеть, собрав энергию фантазии таким образом, чтобы увидеть фрегаты и Антарктиду во льдах. Я пошел третьим, испытанным русским путем — в ресторан, но до этого посмотрел на колонию пингвинов с розовыми бровями. Ныряя, они ничем не отличались от уток, но, выйдя на берег, превращались в бальных увальней.

С М. было сложнее увидеться, чем с кейптаунским Лужковым, который с вершины власти обрушил на меня ушат информации о городе и стране. Уильям, очень чернокожий мэр, пленил меня своим необоснованным оптимизмом. Хохоча, попивая кофе с бисквитами, он рассказал, что половина черных — безработные, из криминального центра города разбежались все зубные врачи, но особенно поражало миллионное количество изнасилований. Почему их так много?

— Черному человеку нужно самовыразиться.

Наконец клан кураторов и плейбоев закатил ужин: М. пришел, когда надежды на него уже рухнули, бритым и забуревшим, в пальто вроде долгополого сюртука. Знакомясь, он заметил, что гибель апартеида была мастерски произведена из Москвы чиновником международного отдела ЦК по фамилии на букву Ш или Щ. Поужинав, мы стали менять бары, как стаканы.

— Знаешь, что такое jol? Основной стиль местной жизни. Выпивка, косяки, солнце, трах. Пир во время чумы. Мне надо в Ёбург на выступление. Едешь со мной?

До Йоханнесбурга — полстраны на красном джипе с мордой триумфатора. Мы мчимся на восток по взморью, через «белые» деревни, строгие копии староголландских ферм со стадами страусов (страусы похожи по телодвижениям на стриптизерок), пока не упираемся в мыс, разделяющий Атлантический и Индийский океаны, самую южную оконечность Африки.

— Мой предок, Дэвид, сошел с корабля на эту землю не оккупантом, а скромным фермером. Это была пустая земля. Потом сюда с севера пришли африканцы, и Дэвид усвоил простую истину: если ты не наступишь черному сапогом на грудь, он извернется и перегрызет тебе глотку. — М. достает из кармана бутылку: — Выпьем за подлую мистику рас.

Чем дальше на восток, тем меньше Голландии, больше Африки. Берег покрыт чащами, валуны громоздятся один на другой. Многометровые волны врываются в гроты невыносимо нежного цвета, похожие на утробы. Стоит дикий, праматеринский дух. Кажется, что именно здесь зачалась жизнь на Земле. Непонятно только, зачем? Въезжаем в толпы дряблых людей. Здравствуй, дежавюшный «третий мир»! Город Порт Элизабет размазан по трасе бесконечными «черными» пригородами; дети и козы изрешетили дорогу, у взрослых в глазах сосущая тоска — отстойный депресняк.

— Расскажи, как ты предал белых, — прошу я.

— Апартеид держался на лозунге, достойном Оруэлла. Он объявлял все расы «равными, но разделенными» для их же пользы. Я инстинктивно стал коммунистом еще в школе. Это имело, — усмехается М., — сексуальные последствия. Однажды на танцах черная женщина подошла ко мне, пьяно улыбаясь… Ночью я постучался в железную дверь. Она открыла в сатиновой ночной рубашке, обхватила меня руками, и я задохнулся в ее запахе. Я был всей душой за черных, но целовать эти губы? Как коммунист я боялся ее оскорбить и — впился в бездонный рот.

Мы смеемся, сидя на грязном городском пляже Дурбана, главного порта Африки. Дурбан — обшарпанная коммуналка с множеством комнат, углов, чуланов, надписей на стенах, карманных воров, крыс, укладов жизни, где индусы вечно возятся с едой, а чернокожие волокут непомерные канистры морской воды.

— Пьют после еды, — поясняет М. — Чтобы проблеваться.

Из Дурбана едем в горы. По склонам валяется большая перевернутая глиняная посуда. Вроде как великаны, пообедав, побросали ее в высокой сухой траве. Это круглые, без окон, хижины зулусов. Мужчины слоняются с копьями, в шкурах зверей, а женщины трясут голой грудью и щелкают языком, как затвором, изъясняясь на диковинном птичьем наречии. Вся их жизнь, возможно, проходит в ожидании туристов, но те не едут, ожидание затянулось, и экзотическое население устало.

Шлагбаум. Зулусов за шлагбаум не пускают. Вохра — из тех же зулусов — сверкает зубами, признав в нас богов и героев. Вот мы и в Дракенсберге — Драконовых горах — перед подъездом роскошной гостиницы. Оазис великосветской курортной жизни — прикол стилистически грамотного, как любой зрелый фашизм, апартеида. Гостиничные феи, да и все белые южноафриканки, отличаются поверхностной доброжелательностью, под которой скрыта жесткость и нетерпимость к малейшим отклонениям. Свернешь с тропы, закуришь в ресторане, и, выхватив из трусов револьвер, они откроют беспорядочную стрельбу. Белое население — всего-то 11 процентов страны — упёрто и обречено на кусание ногтей. Когда путешествуешь, главной фигурой неминуемо станет бармен. Его зовут Ганс.

— Апартеид — страшилка! — наливает он мне юарскую водку «Пушкин». — Когда-то надо сказать всю правду. Черные официанты ничего не понимают в заказах.

Мы подозвали пожилую официантку с темным лицом вангоговской крестьянки и заказали по несложному ужину. Она нас выслушала с серьезным видом и принесла, перепутав все.

— Они что, глупые? — спрашиваю у М.

— В лесу они совсем не глупые, — сухо отвечает он.

— Как вы будете жить? Теперь они не в лесу, а у власти.

Путь наш лежит в полицейский участок. После университета М. стал работать в прогрессивной газете «Стар» криминальным репортером и до сих пор по стране имеет полицейские связи. В участке все ему очень обрадовались.

— Зайди-ка в морг, дорогой писатель, у нас есть что тебе показать. А ты кто, русский? АК-47! Ха-ха! Welcome!

На цинковом столе лежит тело 10-летнего чернокожего мальчика. У него отрезаны пальцы, гениталии. Ритуальное убийство — мути. Вудуны нуждаются в органах для ворожбы.

— Вот так себя ведут твои черные друзья, — ласково обращается к М. начальник полиции.

Мы выходим на улицу, закуриваем.

— Чтобы не служить в расистской армии, я сбежал в США, — говорит М. — Американцы ни хрена не понимали в моей стране. Во всяком случае, я не мог им рассказать, как стал предателем черных. В июне 1976 года они подняли мятеж. Я болел за них — мы ведь спортивная страна. Но потом… Представь себе, какой-нибудь каффир (ругательно — черный. — В. Е.) бежит по улицам белого города с топором, кричит «Африка! Африка!» и рубит случайным прохожим головы.

— Значит, ты теперь против всех?

— Кроме зверей. Слышал о национальном парке Кругера?

Мы остановились в палаточном лагере юных рэнджеров. Саванна, обнесенная металлической сеткой, размером в небольшую европейскую страну, вполне может стать членом ООН, чтобы защищать мировые права зверей. Ездишь на машине, смотришь на жирафов, зебр, слонов, носорогов, львов — все соответствуют своим описаниям (разве что жираф красивее всех описаний). Вроде, они у себя дома, здоровые и любопытные. Но нет, их то пусто, то густо, по особому расписанию твоего собственного сознания. Ждешь их — они (кроме мелочи антилоп) не идут, забудешь — появляются неожиданно, особенно ночью. В общем, живут, скорее, в тебе, и тебя ими время от времени глючит. Помимо зверей, в этом приграничном парке водятся беженцы из Мозамбика. Поскольку государственная граница охраняется здесь силами самих зверей, беженцы, спасаясь от последствий социализма, становятся ночью легкой добычей хищников. Окровавленная одежда мозамбикцев висит на деревьях, как новогоднее украшение.

— Доволен? Пора в Ёбург. Но сначала — в ад.

Конечно, Йоханнесбург — не морской, капитанский Кейптаун, а большая куча колючей проволоки, растущей из завтра на заборах белых кварталов стальным плющом предупреждения. Но если на Земле есть ад, так это — Соуэто, негритянский город-спутник. Правда, М. рад тому, что там недавно установили уличные телефоны-автоматы, но никакая сила не сметет миллионы бараков, где люди трутся друг о друга если не боками, то взглядами. Воров вешают на столбах; продавшихся белым, облив керосином, сжигают. В сельских районах, по признанию М., обгорелые останки врагов, бывает, едят, но в Соуэто ими явно брезгают.

В тот же вечер М. ведет собрание в поддержку либеральной партии демократов. Аудитория «новых африканеров», просвещенных потомков буров, проводит отпуск в Европе, коллекционирует картины и ценит М. — «злого парня новой бурской литературы». Писатель говорит им, что они отвратительны: само слово «африканер» стало синонимом духовной отсталости, нравственного падения. «Новые африканеры» приветствуют его стоячей овацией. М. выходит ко мне с ледяными глазами и в мокрой рубашке.

У Южной Африки открытое настежь будущее, как у России. Немного стран могут похвастаться такой поэтической непредсказуемостью. На смену африканерам идет класс «новых африканцев» — крашенные черным спреем «новые русские», с той же голдой. На них с иронией глядят наши посольские парни в Претории, не слишком изжившие в себе расизм. Дипломаты устраивают мне выступление в университете Претории. Я выступаю в той самой Претории, мировой метафоре абсолютного зла? Не бред ли? С таким же виртуальным успехом я бы мог выступить перед братьями Карамазовыми. Я стою посредине низкорослой столицы, все еще гладкой, как холеная попа, куда более безопасной, чем Ёбург, до сих пор похожей на Америку-сад, где победили бы южные штаты. Страна-огонь пощадит ли ее теперь? Страна-огонь самосожжения или очищения? Страна-огонь готова выгореть до тла.

— Ты меня прости, — устало говорит М. — Не показал тебе Лимпопо. Лимпопо — некрасивая река и уж больно далеко на севере. Лень ехать.

Сорвалась мечта. А так хотелось, чтобы в Южной Африке круг моего детства счастливо замкнулся.

Осень

Есть такие сны — они бесконечны и томительны, как сама идея ожидания, где нет выхода, но зато много ловушек и присутствует обещание несбыточного сентиментального путешествия в сослагательном залоге времени. Как правило, такие сны красочны и красивы: вдруг всплывают теплая солнечная осень, далекие плавные горы, шоссейная дорога и багряный пряник букового леса. На буках растут апельсины. Самолет, густо мурлыкая стародавними пропеллерами, садится на неведомом тебе аэродроме — его выходит встречать горстка людей в неясных до конца мундирах. Пройдя в гулком зале не вполне понятные тебе формальности таможенных инициаций и паспортных придирок, ты оказываешься в странном углу цивилизации, которая взяла на себя смелость не бежать, а остаться на месте.

Мощенные улицы города, где можно легко сломать себе и ногу, и разум, и память, дают тебе смазанную картину каких-то когда-то прочитанных книг, обрывков воспоминаний, не имеющих к тебе практически никакого отношения. Хочется верить, что ты стоишь на твердой земле. Здесь все запущено и перемешано: итальянские дворики, намекающие на бесснежные зимы, немецкие аптеки, имеющие вид музеев, в которых продают допотопных пиявок, шокирующе крепкий кофе под лампами «модерна», развалы книг с готическим шрифтом. Улицы названы в честь народов, здесь торговавших и здесь же расстрелянных.

Как водится во сне, из-за ближайшего поворота должен выбежать ужас. Он может принять различные военные формы, но вместо ужаса сначала видишь Христа, сидящего на крыше в позе задумавшегося роденовского человечка — наверное, его туда загнали разные обстоятельства и он оттуда еще неизвестно когда добровольно слезет. Здесь живут молодые люди, которые готовы строить баррикады и слушать стихи. Плачущий каменный лев на обложке городского путеводителя, написанного на языке, который многие твои соотечественники склонны считать пародией на их собственный, имеет много поводов расплакаться. На этот город претендуют многие культуры, считающие его своим, и — комиссары в пыльных шлемах, которые до сих пор не могут понять, каким образом они его потеряли, а если потеряли, то надолго ли. Надо быть очень безруким империалистом, чтобы так лажануться, как это сделали пыльные мамонты. Я слышу обрывки птичьей польской речи, сконцентрованной в группах туристов, приехавших сюда чуть ли не на пригородном автобусе, и запоздалое раскаяние тевтонского ордена, которого здесь готовы премировать не по заслугам.

Вечером тебя выводят из подворотни, пропахшей многовековой кошачьей мочой, и отправляют в многолюдный подвал, где зрительный зал тонет в темноте. Что сказать этим людям, которых ты не знаешь и не видишь? Можно отделаться шутками о том, что, будь ты жителем этого безвременного города, лишенного современного водопровода, где вода дороже пива, ты бы тоже стал великим мазохистом. По сути дела, это беседа наедине с собой. Однако невидимый народ требует от тебя самоопределения. Время ответственное — с кем вы, мастера культуры?

Трудно спорить с трудностями климата. Когда в этом городе дует холодный ветер, он дует из твоей страны. Он обрывает оранжевые листья. Когда твой язык называют грубыми словами, объясняя это сложностями момента, ты понимаешь, что терпимость — твоя вторая натура.

Наутро тебя вывозят из города. Ты морщишься. У тебя ложное ощущение, что в городе уже началась перестрелка. Тебя везут в машине милые талантливые люди — в тебе просыпается свойственный этим местам романтизм. А вот и город разрядом поменьше, но тоже оранжевый от красок времени. Вот ратуша, достойная воображения Корбюзье. Прежнюю взорвали. Кто? Неважно. Слишком много динамита скопилось в истории. Еще один — новый подвал. Там снова ждут от тебя откровений. Какой-то пьяный романтик, поэт по кличке Крэзик, дарит тебе целую газетную стаю бумажных голубей. Спасибо и другому романтику, на улице протянувшему тебе пластмассовую бутылку местного пива в знак братства — мы еще не однажды сольемся в этом горьком экстазе. Здесь кормят прикарпатскими ужинами, в которых, помимо достойного гурманства, тоже есть вкус запрещенного кем-то братства.

А дальше дорога превращается в заморочки Феллини. Шофер машины рассказывает тебе о местном цирке, обезьянах и канатоходцах — бах, сквозь полуродную речь ты узнаешь о страшной смерти акробатки! Дома увиты виноградными лианами — возникает подозрение, что тебя тайно перевезли через границу. Здесь уже Папа Римский не сливается в поцелуе с православными ценностями — кладбища принимают вид пригорков и ручейков иной культуры — по дорогам идут покойники, похожие на усатых румын. Немного терпения, и ты въедешь в город, который прославлен своим стрельчатым университетом. На кафедре иностранной литературы ты рассматриваешь свои первые книжки, изданные еще в СССР, уже контуженной державе, говоришь со святыми филологами о Михаиле Булгакове, который в этих местах резал руки и ноги раненым солдатам, чтобы окончательно разочароваться в медицине и пристраститься к морфию. Ты ожидаешь увидеть еврейский рыночный город — а тут Бухарест с Будапештом тихонько брачуются — опять же какая потеря для комиссаров! Все уехали: евреи, поэты, прозаики — город сдан на произвол судьбы, и в маленьком плюшевом театре на двести мест происходит твоя встреча с местной интеллигенцией. Они пришли, как будто на прощальный для всех нас прием. Седовласые дамы прекрасно причесаны — в городе столь же много салонов красоты, как и парикмахерских вместе с похоронными конторами в известном сочинении советской классики. Что им, с поджатыми губами от презрения к личным невзгодам, прочесть, чтобы они не умерли от перегрузок? Молодая учительница французского языка просит у тебя автограф на французском языке. Запасы ассоциаций исчерпаны. Приходится признать, что большая культура куда-то утекает, через неведомые дырочки, через нестыковки между поколениями. Здесь любят русскую культуру последней любовью навзрыд — что будет дальше, никто не знает. Но ты-то знаешь: дальше в кабинете директора будет пьянка. Там поименно вспомнят всех, о всех расспросят с пристрастием, а директор снимет очки и спросит: слушайте, а кто мы? Наутро будет пиво вместо чая, аэропорт эпохи антипартийной группы Молотова, когда-то прикарманившего этот край с согласия Гитлера, еще немного пива со спутниками, ставшими друзьями. Ты просыпаешься в салоне винтового самолета — культура твоего сна найдет себя и без твоих усилий.

Волшебная яхта «Полный отстой»

Считайте, что это был бред со сполохами зарниц по краям ирреальности. Память удержала не все подробности, на фотографиях остались в основном пейзажи. Мы взяли напрокат две яхты. Маршрут прост, как сюжет немого кино. Нужно проплыть от Солерно до Капри и вернуться назад. Не спрашивайте только, кому это нужно. Нетрудно представить себе, что это было незабываемое путешествие.

Все можно списать на морскую болезнь, но, скорее всего, виновато мое воспитание. Я воспитан в добрых традициях отличать свет от тьмы, красивое от безобразного, правду от обмана, хорошее от плохого. Это никогда не помогало мне в жизни, но служило, скажем так, маяком. Я — не католик, хотя идея чистого удовольствия мне всегда представлялась чем-то греховным. Я старался не выходить за рамки отечественных приличий. Между тем яхта — чистое, ничем не прикрытое удовольствие, на ней случаются всякие чудеса. В русском сознании яхта — даже не символ, а вымпел роскоши, нарушение метафизических пропорций. Строго говоря, яхта похожа на клитор; при умелом обращении с ней можно дойти до многодневного оргазма. Но, если клитор есть у половины человечества, то этого не скажешь о яхте.

С другой стороны, это всего лишь лодка с парусом. Я вырос из старых желаний, как из коротких штанов. Светло-карий прибой пруда, запах камышей на закате солнца, старый лодочник-пьяница, выносящий весла к причалу, черная вода на дне лодки под синими рейками, которую нужно вычерпывать консервной банкой с рваной крышкой из-под сардин в томате, скрип уключин и твоя первая прыщавая спутница, от неловкости телодвижений показавшая тебе при посадке трусы до пупа в голубой горошек — все это разрешенный воскресный разврат, под присмотром парковой гипсовой скульптуры, скромно названный спортивно-культурным досугом. Если мне раньше нравилось кататься на лодочке по подмосковному пруду, значит, продолжение следует. Однако яхта — страшное бесконечное слово. Оно разматывается в разные стороны. Оно исторически граничит с Древним Египтом. Яхта как идея бесцельна подобно творчеству. Спортивный автомобиль или личный самолет куда более функциональны. Они куда-то едут, летят. Яхта плывет в никуда. Вот здесь и начинается яхто-бред, порождающий множество странных явлений. На яхте ты призван, непонятно зачем, мериться силой со стихией, тебе неподвластной. Ты знаешь, что море тебя сильнее, но ты его дразнишь, как дикого зверя. Возможно, в этом есть тайна человеческой природы, но, чтобы это понять, нужно быть состоявшимся или, по крайней мере, состоятельным человеком — яхта нивелирует эти понятия. Ты стесняешься перед поездкой сообщить родным и близким, что собрался путешествовать на яхте, да еще вдоль берегов Италии. Это благоразумно. Иначе всю оставшуюся жизнь они будут просить у тебя деньги взаймы.

На самом деле яхта как реальность более человечна, чем как идея. Во всяком случае та тридцатифутовая яхта, на которой я плыл вокруг Капри. Особенно меня тронула система канализации, о которой редко пишут, но с которой часто приходится сталкиваться. Это все равно, что качать спущенную шину автомобиля ручным насосом, да и вообще все, что находится внутри, под палубой, от кровати до кубрика, производит впечатление ушибленного сознания. Однако ты не затем плывешь на яхте, чтобы копаться в ее анатомии. Ты плывешь, потому что ты сказал «хочу!».

До Солерно из Рима можно добраться на поезде, но я взял машину напрокат и поехал к другу, который уже ждал меня на берегу с двумя яхтами. Почему их было две, я не знаю — возможно, в глазах двоилось. Вот так двоится и моя жизнь, но, если прищурить один глаз, то ничего, можно жить. У друга было задание снимать красоты, у меня — их описывать. Красот в Италии пугающе много, и с ними надо быть строгим, иначе растеряешься. Когда я приехал в порт, то облегченно вздохнул. Там было так много всяких яхт, больших, почти зловещих, с американскими флагами, и совсем маленьких, что все это хозяйство устаканилось в моем сознании как бытовое явление, подверженное девальвации: мне вдруг показалось, что у всех в мире, кроме меня, уже есть яхта, и лишь я один опоздал к распродаже. Впрочем, эта иллюзия рассеивается, как только выходишь из порта. Яхта в открытом море превращается в скорлупу твоего жизненного одиночества, мотив распродажи превращается в мотив потерь и даже страданий, но это — если особенно прислушиваться к себе. Перед тобой же, сказал я себе, стоит другая задача. Вот тебе море, вот тебе скалы, ты их и описывай. Однако какой из меня Айвазовский? Ну, море, ну, скалы… Я лучше скажу о лимонах.

Когда я был на Гавайях, то там, знаете, какие ананасы! Некоторые — длинные и толстые, как подзорная труба. А здесь, на амальфитанском побережье, сногсшибательные лимоны. Их так много, что весь берег кажется совершенно лимонным. Но они в камуфляже, как американский солдат в Ираке: на них накинута маскировочная сетка, чтобы птицы их не сожрали, хотя, будь я птицей, зачем мне жрать горько-кислые лимоны? А какие там есть лимоны-уроды! Они огромны, ну прямо арбузы, и когда я привез одного такого урода в Москву, он еле-еле залез в холодильник (а у меня нормальный, большой холодильник, не то что мини-холодильник на яхте), и все были поражены до глубины души, и он до сих пор там лежит, отдыхает, крупнопористый. Кроме того, это край красных, длинных, отчаянно острых перцев — местная основа гастрономического пожара. Во рту все горит, летает, плавится, как будто военные склады взрываются, и ты все это тушишь плотным и тугим, как пожарная кишка, красным вином.

На моей яхте шкипером был итальянец Клаудио, которого все быстро стали звать Клавкой, и я подумал: русский человек весь мир может переименовать по-своему, что, верно, является формой психического расстройства. Клавка олицетворял собой безмерное итальянское гостеприимство, но по контракту не он нас кормил, а мы его, и потому ему было трудно самовыразиться, хотя в конце путешествия Клавке все-таки удалось угостить всех нас по чашечке кофе. На другой лодке сосредоточилась русская команда. Хорошо, что на море нет морского ГАИ. Плыви, как хочешь. Если бы Артюр Рембо был жив, он бы переписал свою драматическую поэму «Пьяный корабль», потому что у этой команды есть чему поучиться поэту. Во всяком случае, заболеть на их яхте морской болезнью было легче, чем у Клавки — они так быстро неслись вперед, преодолевая и штиль, и шторм, что мы на сутки теряли их из вида. Красоты Италии их не волновали, а между тем красоты сгущались.

Солерно, конечно, совсем не плох, но разве его сравнишь с Амальфи? В этом городе есть такой ренессансный, похожий на стираную тельняшку, собор и такой монастырский сад глобальных бесед за собором, что ради этой красоты можно все бросить, и родину, и любовь. Но не спеши, читатель, разбрасываться. Лучше сохранить итальянскую красоту в своем сердце, сделать любительские фотографии и показать их, возвратясь на родину, любимой подруге-жене. Это мудрее, надежнее. Но если еще с красотой Амальфи можно кое-как справиться, то, поднявшись в такси в экстремально живописную деревню Равелло, надо сказать себе: ты попался. Может быть, это не чудо света, но уже его окрестности: мраморные бюсты незабываемого парка смотрят тебе в душу на фоне безбрежного моря с немым вопросом: «Кто ты? Что ты здесь делаешь?»

Молодая французская туристка с синим рюкзачком за спиной, плакала, глядя на это зрелище. Мы тоже с моим другом сидели, насупившись. Почему у них все есть: и климат, и статуи, и розы (какие там розы!), и демократия, а у нас? Что у нас?

— Хорошо, что еще пускают сюда посмотреть, — сказал мой друг.

— Да ну, отстой! — сказал я.

— Что — отстой?

— Да всё — отстой. Италия — отстой, и статуи — отстой…

— И наша яхта — полный отстой!

Тогда-то мы и переименовали нашу морскую волшебную флейту в «Полный отстой». Нам сразу полегчало. Найти правильное слово — ключ к продолжению жизни. Что жизнь! Она состоит из множества переживаний. От всех не отмахнешься. Но подсядь на верное русское слово — и ты спасен. Стоит ли говорить, что и следующий итальянский город — Позитано — был полным отстоем? Нежные руки позитановских лодочников вынули нас из яхты, и катер, взревев на ходу, домчал нас до ближайшего ресторана на набережной. Был час обеда — священный час. Обедали все: крутили вилками и ложками спагетти с прилипшими на них дарами моря, — и тут я понял, что нам не хватает общенациональных ритуалов гастрономии. Мы все едим в своих собственных норах, в разное время, разный корм — нас не объединяют ни морские гады на вилке, ни радость жизнь.

— И все-таки мы — не отстой, — сказал я.

Мой друг согласился. Мы пошли в гору шляться по магазинам. С точки зрения нормального человека, итальянские магазины набиты одной ерундой. Висят расписные тарелки, в углу — расписные горшки. Зачем? В Италии вообще нечего купить, кроме шмотья от Версаче. В баре, пропахшем ванилью и кофе, я выпил граппы. Вот это вещь! Но все равно, все равно — не то. Тоска. Изводит тоска. Хочется чего-то другого, непонятно чего.

Но друг сказал, что завтра будет Капри.

Я люблю Капри тупой любовью. Возможно, что это самая тупая любовь моей жизни. Я знаю, что Капри любить нельзя. Это все равно, что любить Третьяковскую галерею. Да и за что любить Капри? Ничего там хорошего нет. Ну, есть один приличный ресторан «Верджинелло» (по-русски — девственник), где мы когда-то с моей итальянской любовницей, у которой был шикарный нос Анны Ахматовой, любили ужинать. Мы специально ездили с ней на Капри из Милана туда ужинать, потому что там такая простая еда, что она кажется незаметной для желудка. А так, в остальном — отстой. Вилла Тиберия — отстой: одни руины. Голубой грот — полный отстой. И зачем на Капри жил Горький — непонятно. Но все равно притягивает. А в этот раз мы приплыли, как короли, на двух яхтах, и стало страшно, сердце бьется: отстой, отстой, отстой, отстой. Что же делать?

Домой не хочется. Ничего не хочется. Резать вены тоже не хочется. Здравствуй, Капри!

Необыкновенный фашизм

Норвежские власти запретили своим гражданам курить во всех общественных местах, включая бары и рестораны. Возможно, это не самая крупная веха в истории современной Европы, но она знаменательна. Не курить в баре, как знает каждый человек, туда хотя бы изредка заходящий, — все равно, что не пить там алкогольные напитки.

— Я против этого закона, — сказала мне молодая красивая норвежка, встречавшая меня в аэропорту Осло. — Но я подчиняюсь мнению большинства.

Я прилетел в Норвегию на университетский конгресс, где обсуждали судьбу гуманизма в XXI веке. Мои позиции отличались идейной путаностью. Я курю, но в принципе я против курения. Я понимаю все значение его вреда, но мне не совсем понятно, зачем продавать сигареты в магазинах, если на каждой пачке страшными черными буквами написано, что табак убивает или что «курение сделает вас импотентом». Я — за демократию, но, зная судьбы литературы и науки, вроде астрономии, в Европе прошлых веков, я осторожно отношусь к мнению большинства, стараясь как можно меньше ему подчиняться. Очевидно, что Европа двинулась за Соединенными Штатами Америки в борьбе за здоровую жизнь, смысл которой и решает демократическое большинство, избравшее Буша или запретившее аборты в Польше. Конечно, у каждого есть свое представление об абортах, но мой старый друг Адам Михник, бывший диссидент, а теперь владелец большой газеты в Польше, рассказал мне в той же Норвегии, что немцы строят крупнейший «абортарий» на самой границе, во Франкфурте-на-Одере, для своих польских друзей.

Михник устроил ужин в честь нескольких гостей конгресса в рыбном ресторане на берегу столичного фиорда. Курить мы выбегали с ним на свежий воздух, что представляло собой северное сочетание дождя и сильного ветра. Сигареты либо мокли, либо сгорали в момент. Мы чувствовали себя обманутыми. Зато еда была удивительно вкусной. Не обошлось, впрочем, без приступа гуманизма. За нашим столом сидели в основном американцы и норвежцы, люди ученые и рассудительные. Все они взяли по рыбному филе, а я заказал шикарного лобстера. Маленькая черноволосая официантка, видно из Турции, принесла показать мне морское чудовище, еще шевелящее клешнями, впрочем уже совсем несмело. Я только собрался одобрить будущее блюдо, как сидящая рядом американка язвительно заметила мне, что своим кивком я обрек лоб-стера на заклание. Я, конечно, мог бы ей напомнить о пытках, которые устраивали американские солдаты в Ираке, но в конце концов гуманно рассудил, что она к этому не имеет прямого отношения. Между тем я имел прямое отношение к закланию лобстера. Весь стол смотрел на меня, потому что когда спорят с русским, то всем интересно. Я уже успел сделать свой доклад о гуманизме в России, который много раз прерывался здоровым смехом. Особенно смеялась ученая братия, когда на вопрос, считаю ли я Путина гуманистом, я не моргнув глазом ответил:

— Да.

Но теперь моя задача было более сложной. У всех на глазах я пожелал смерти лобстеру. Правда, венгр, румын и поляк Михник были, скорее, на моей стороне. И не только в деле лобстера. Вообще в Европе все складывается довольно странно. На конгрессе были фантастические доклады западных гуманитариев, считавших, например, что идея Бога и гуманизм несовместимы, что напомнило мне светлый образ Чернышевского. Был, правда, седой и длинноволосый ирландец, поклонник некой универсальной Церкви, который напирал на то, что всем нам вместе надо учиться петь «новую песню», но, по-моему, он еще не придумал ее содержание и все только повторял «God bless you!», а мне специально сказал «God bless Russia!». Так вот, Восточная Европа, не успев избавиться от русских и переименовать себя в Среднюю Европу, стала стремительно находить с русскими много общего. Во-первых, они все курили или хотя бы пили много пива и других напитков. Во-вторых, они обладали чувством здравого смысла и отделяли гуманизм от программ левых партий. Румын так вовсе был наш человек: с животом, веселый и неряшливый. Единственно, в чем он мало походил на русского, — он знал французский язык. За столом еще были два норвежца. Один представился как космополит, другой как националист. Разницы в их воззрениях я не обнаружил, к тому же они братались с подозрительным хватанием друг друга за разные места. Когда находишься в чужой стране, разница политических позиций видится, как в мутном зеркале. Не знаю, какой сделать из этого вывод. То ли политика умирает на расстоянии, то ли она малозначительна, если страна нормальна. Впрочем, национализм Норвегии оказался реальным делом. В магазине, куда я зашел купить сигареты, брали только норвежские кредитные карты, что выглядело абсурдом. В ресторане, где я обедал, старушка с испитым лицом матери викинга, наорала на меня за то, что я разговариваю не по-норвежски, будучи в Норвегии, а я ей глупо и мило улыбался, потому что ничего не понимал. Когда же я понял в чем дело, она уже потеряла ко мне интерес, потому что официант принес ей виски.

Вернемся к лобстеру. Много лет назад в ресторане ЦДЛ я поспорил с Петрушевской по схожему поводу. Ей принесли жареную рыбу, целиком с глазами, и она сказала, что ей ее жалко. Я заметил, поморщившись, что это — рыбий гуманизм, после чего мы до сих пор не можем найти общего языка. Подобная ситуация поджидала меня в фиорде. Наученный горьким опытом, я понял, что надо действовать по-другому. Пока лобстер предсмертно лебезил на подносе, я спросил у турецкой официантки:

— Сколько он стоит?

Она задумалась, не понимая, к чему я клоню. Поскольку в Европе люди умеют считать деньги, она подумала, что принесла слишком большого лобстера, и предложила мне обменять его на поменьше. Скупость европейского человека всегда приводила меня в волнение. В Польше люди готовы были взойти на костер во имя «Солидарности», но стоило попросить у них сигарету, как они делали недовольное лицо. В тот же день, перед тем как мы собрались в ресторане, мы всем своим гуманистическим коллективом отправились кататься на кораблике, и к нам присоединилась одна тетка из местной газеты, которая освещала наш конгресс. Так ей университет отказался платить за билет, а стоил билет около четырех долларов; она устроила по этому поводу скандал, и ее в результате не пригласили на ужин из принципа. Чтобы загладить перед ней вину, я пригласил ее в кафе, мы славно провели время, но когда она уходила, она попросила у меня деньги на такси, раз я ее пригласил в кафе. Я сделал круглые глаза, но так, чтобы не заметила, а потом дал ей денег на такси, включая щедрые чаевые. Со щедростью в Европе надо быть осторожным. Щедрость — примета бандитов. Мне рассказывали в Инсбруке, что русские дают огромные чаевые тем, кто учит их кататься на горных лыжах. Они думают, добавили австрийцы, что таким образом быстрее научатся кататься. Но все равно, чтобы о вас ни подумали, если вы в Европе, удивляйте всех щедростью. Давайте таксистам и официантам большие чаевые. Есть шанс, что после этого Европа начнет говорить по-русски.

Я достал деньги и положил на поднос с лобстером.

— Этого хватит? — спросил я.

— Да.

— Тогда отнесите его и выпустите в море.

Что же касается необыкновенного фашизма, то это совершенно другая история. Мы как гуманисты осмотрели достопримечательности Осло. Среди нас еще была и та журналистка, которую позже не накормили за скупость. Нас отвезли в парк со скульптурами. Невероятное зрелище. Норвежский скульптор Альфред Вигиланд заполнил пространство парка большими телами здоровых и сильных людей. Там есть и дружба, и эротика, но больше всего темы отцовства как великого покровительства сильного слабому. И голые старухи из гранита с честно увядшей грудью. Когда немцы вошли в Норвегию, они помогли деньгами скульптору закончить свою композицию из двухсот с лишним работ. Вигиланд, умерший в 1943 году, — выдающийся скульптор. Он увидел будущее без табака и других вредных привычек.

— Ну как? — спросил меня норвежцы.

— Необыкновенный фашизм, — признался я.

Очень плохо, что Вигиланда совсем не знают в нашей стране.

Тетя Зина едет в дом отдыха

Непуганые китайцы утопают в цветах, катаясь на роликах, как в Калифорнии. Но чтобы их не путали с Калифорнией, они построили телебашню, как пагоду, улетающую в небо. Получилось, как будто в небо Тайбея летят картонные коробки Макдоналдса из-под картошки «фри».

Я с детства мечтал о Тайване. Из-за почтовых марок. Марки Формозы — так называется прекрасный остров по-португальски — с солнечным диском в верхнем углу были полны мужского достоинства. Повзрослев, я полюбил остров-эмигрант. Чем был бы сегодня Китай, если бы в 1949 году Мао проиграл гражданскую войну и вместо Чан Кайши сбежал бы с китайскими коммунистами на Тайвань? Плевать на историю, если она не терпит сослагательного наклонения: нас лишили возможности быть непугаными.

Я прилетел в Тайбэй по случаю книжной ярмарки. На Тайване утопия «Острова Крыма» оказалась явью. Страна-сад на вулкане: остров имеет вулканическое происхождение. Большинство продукции идет на экспорт, тайваньские компьютеры известны везде. Ни трущоб, ни нищеты. Если в банкогском аэропорту на рукавах, протянутых к самолетам, написано «Да здравствует король!», то здесь власть изображает из себя невидимку. Проносясь по автострадам, гуляя по улицам, ходя по залам Национального музея, который ломится от сокровищ, вывезенных с континента, ловишь себя на мысли, что ты — под зонтиком законов и свобод. Хотя к высокому мемориалу Чан Кайши в центре города ведут могучие ступени, его авторитарный режим рассеялся, а сам он разжалован ближайшими потомками из мифического генералиссимуса в полковники (он и был полковником). Криминальная ситуация на острове — нулевая: если бы отдельные мужья не поколачивали своих жен, полицию можно распускать. Плюрализм партий, вольность слова — все без обмана. Стоило ли, однако, так грамотно управлять страной в последние годы, чтобы не иметь надежд на будущее?

Если в мире есть очевидный пример политического лицемерия, так это в вопросе о Тайване. Возможно, впрочем, что лицемерие мирового содружества, не признающего Тайвань независимой страной в угоду китайским требованиям, позволяет Тайваню сохранять пока что как независимость, так и государственность. Все считают, вместе с США, что Тайваню следует превратиться в юридический призрак — маскировка если не спасет остров, то по крайней мере продлит его существование. Но факт остается фактом: Китай хочет вернуть себе Тайвань — подавляющее число тайваньцев этого не хотят. Гонконгские компромиссы их не устраивают.

Психологическая проблема Тайваня в том, что островитяне все больше и больше отличаются от континентальных китайцев. Многие и не считают себя китайцами — им ближе утонченность японцев и мягкая сущность Полинезии. Не имея за своими плечами ни «культурной революции», ни прочих репрессий, тайваньцы выросли в таком человеческом климате, что превратились в действительно свободных людей. Германия могла объединиться, потому что ее восточная часть взбунтовалась и добровольно приняла демократические принципы Западной Германии. С Тайванем все наоборот: демократический остров будет поглощен отнюдь не демократическим режимом. Вот почему островитяне, противопоставляя себя Китаю, объявляют себя новой, родившейся на острове национальностью — тайваньцами. Два народа — язык один. Не случайно на острове поощряют культуру местных аборигенов: здесь когда-то жили племена некитайского происхождения.

Ночная жизнь Тайбея не отличается безумством. Это не Макао — гнездо всеазиатской проституции, оказавшееся нынче под властью китайского коммунизма. Чистая, здоровая, умеренная жизнь. Гедонистическая, но морально устойчивая субтропическая страна. После сауны, местоположение которой не афишируется, ты сидишь в баре и пьешь пиво. К тебе подходит хозяйка заведения.

— Вам какую?

— Выберете по своему вкусу.

Мне досталась узколицая, полногрудая, высокая девушка, видимо, близкая идеалу тайваньской красоты. Она мяла меня руками, ногами, животом, грудью — всем своим голым телом. Облив меня горячим пахучим лосьоном, она спросила (бегло говоря по-английски), откуда я.

— Из Москвы? Не верю!

Она схватила халат и куда-то вприпрыжку умчалась. Через пять минут возвращается с толстой книгой. Смотрю: учебник под названием «Дорога в русский язык», вдоль и поперек исписанный иероглифами.

— Здравствуйте! — заявляет она по-русски. — Меня зовут Тина.

Она села мне на ноги и стала растирать спину, говоря громко, со скрипучим акцентом:

— Это большая красивая площадь.

— Какая площадь? — Я решил, что она — про спину. Но к спине площадь не имела никакого отношения. Об этом я догадался, когда, массируя мне ягодицы, она громко и со страстью стала повторять:

— Тетя Зина едет в дом отдыха. Тетя Зина едет в дом отдыха.

Я представил себе тетю Зину из учебника русского языка, которая едет в дом отдыха, этого пожилого лингвистического мутанта с дешевыми сережками, у которого была нервная, горькая жизнь: аборты, муж-пьяница, нищенская зарплата. Возникнув из советского небытия, она ехала по профсоюзной путевке… Я молчал, чувствуя, как из клиента превращаюсь в нового друга Тины, для которого ей ничего не жалко. Закончив массаж, Тина призналась, что ее зовут Чья-Чья и что она — студентка. Всмотревшись в меня, она закричала, что уже видела меня по тайваньскому телевидению и что еще до массажа собралась прийти завтра на мое выступление. Мы смотрели друг на друга, потрясенные силой восточного фатализма.

— Почему главной темой русской истории является страдание? — вдруг спросила Чья-Чья.

— Девочка! — вырвалось у меня. — На этот вопрос еще никто не ответил.

Чувствуя непосредственную угрозу со стороны Китая, многие тайваньцы тем не менее готовы активно торговать с большим соседом, участвовать в культурном обмене, однако Китай для них — враг. На Тайване уверены, что окончательное освобождение может быть только в одном случае: Китай распадется по примеру Советского Союза. Если этого не произойдет, единственным шансом на сохранение независимости остаются военно-политические гарантии США, которые, впрочем, колеблются от президента к президенту. К утру мне приснилась тетя Зина. Она не доехала до дома отдыха. Я видел, как в вагон электрички, в которой ехала тетя Зина в сторону Звенигорода, вошла милиция, а затем врач. Я спал и думал о том, что благодаря тете Зине у меня родилась новая тема: государство и тело. Здоровое тело, больное тело, мертвое тело. Чувствуя себя политической картой, которая будет сдана Китаю, наводящему ужас на большие и малые страны, Тайвань с миролюбивой улыбкой ждет приговора.

На следующий день я увидел Тину в выставочном павильоне в скромной синей юбке и скромной белой блузке студентки — она прижимала к груди тяжелые книги. Она несмело улыбнулась мне, мы вместе вышли на улицу… Я понял, что однажды наступит день, когда Чья-Чья возьмет в руки автомат и, восторженно повторяя по-русски «Тетя Зина едет в дом отдыха», станет стрелять в тех, кто захочет завоевать ее Формозу.

Не мешайте словам

Если у мужчины есть будущее, спросите о нем у Павича — у живого классика сербской литературы розовые губки, красные щечки, горящие глаза и гладкий лобик юной девы. И отсутствие живота, как у нее же. Но стоит ему зажмурится, а он сладко жмурится, как Павич становится похож на холеного кота, съевшего много сметаны. Павич съел очень много сметаны: его книги читают во всем мире. Он одевается, как жмурится: с большим удовольствием, но во всем соблюдает меру: в ресторане выглядит французским экзистенциалистом в вишневом джемпере; на белградской улице в черной кожаной куртке с высоким воротом смахивает на пастора, благословившего не одну тысячу местных читателей своими автографами, а также по электронной почте. Он командует официантом, как маленький принц, с легкой капризностью взмахивая маленькой ручкой:

— Мини, что у вас сегодня самое вкусное?

Мини отбегает от него с лучшими манерами балканского полового, задницей вперед, но на лице у Мини сияет преданность как полового, так и читателя.

Мы сидим в эпицентре культурной жизни Белграда: под нами книжный магазин и интернет-кафе, с одной стороны — философский факультет, с другой — филологический.

— Я забывал русский язык три раза, — говорит Павич, мягко подбирая русские слова. — Я его выучил во время немецкой оккупации. Немцы не разрешали учить ни рус ского, ни английского. Захотелось выучить и тот, и другой.

Мне с Павичем просто: он явно гордится тем, что преодолел свою ученость, себя самого, занимавшегося десятилетиями и философией, и филологией, но тем не менее взявшего за основу своего писательства древнегреческую и византийскую риторику.

— Соседи по культуре научили меня звонкости слова, — в глазах Павича возникает легкая надменность. — Слово должно быть звонким.

— И как вы этого добиваетесь?

Павич умен. Он чувствует в моем вопросе отдаленную возможность ловушки. Надменность он сразу меняет на скромность:

— В литературе есть только одно правило: не мешайте словам.

С этим невозможно не согласиться. Мы чокаемся. Я знаю, что этот принцип трудно осознается, но еще труднее реализуется. На моей встрече с белградскими студентами мое упоминание о Павиче вызвало кислую реакцию. Судя по всему принцип был внедрен в ранние рассказы, дальше пошла игра ума. Бог весть, я — не знаток Павича. Тем более он начинает тонко делать мне комплименты, сравнивает с Михаилом Булгаковым и Гомбровичем. Я тихо погружаюсь в свой бифштекс. Я перевожу стрелки. Мы говорим о его огромном успехе в России. Ну, конечно, он счастлив. И какой серб не любит России? Я еще не встречал такого серба.

Не успел я приехать в Белград, как со всех сторон мне стали говорить, что они любят русских. После других европейских стран, где на тебя в ресторане смотрят с таким подозрением, будто ты немедленно украдешь салфетку, прибор и пепельницу, искупаться в бассейне сербской любви — это надо привыкнуть. Сначала думаешь, вполне по-русски: что им от тебя надо? Но видишь: им ничего не надо, они тебя любят и любят, по многу раз в день, совершенно бескорыстно, к месту и не к месту вспоминая Достоевского и Красную Армию. Они все еще считают, что мы освободители, спасители, несмотря на грязные занавески, которые до сих пор развеваются на ветру, вывешиваясь из разбитых окон разбомбленного американцами здания Генштаба.

Сербы, почти как русские, с удивительным равнодушием относятся к реальности. Они рассказывают, как во время бомбежек сначала ходили в бомбоубежища, а потом обленились и перестали ходить, лежали в кроватях и слушали, как воют сирены. Я все допытывался, откуда эта сербскохорватская жестокость, почему стольких перебили во время войны: они начинали объяснять, окунались в историю, а потом отвлекались на какую-то ерунду и вернуть их на путь размышлений было невозможно. Одна из моих сербских переводчиц, особо пылко любящая русских, да и вообще дама, настроенная весьма эротически, ласково рассказывала мне, как любили сербы красноармейцев, но при этом все быстро-быстро летело в одну кучу: и как сербы их кормили, чем кормили, и как солдатики допытывали ее бабушку, есть ли девочки у нее дома.

Будущая мама моей переводчицы пряталась от освободителей в подвале, и солдаты не нашли ее, да не очень-то и искали, вместо чего подарили бабушке, просто так, из славянской щедрости, облачение православного священника вместе с прилипшими к одежде волосами попа.

— Значит, маму не изнасиловали, — порадовался я.

Она призадумалась.

— Нет. Зато изнасиловали папу.

— Как папу?

— Так.

— Как изнасиловали? — недоверчиво спросил я, не слишком веря в половую неордотоксальность Красной Армии.

— В задницу. Папе было восемнадцать лет.

Нет, все это не мешало любви к русским и не мешает, и не будет мешать. Зато к американцам, которые затеяли с ними игру под названием SMART WAR, сербы относятся сдержанно: чужая культура.

— Мы — последние марксисты в мире, — сказала переводчица. — За что и расплачиваемся.

Мы расстались с Павичем очень по-дружески. Несмотря на всю свою румяность, он все-таки не однажды благоразумно назвал себя стариком.

— Напрасно вы это делаете, — сказал я.

Он насторожился; скорее, прислушался. Все писатели страдают мнительностью — профессиональная болезнь.

— Почему?

— Определения убивают, — сказал я, скорее, французскую, чем славянскую фразу.

Он понимающе кивнул головой. Чем больше я смотрел на него, тем больше понимал, что Сербия относится к Европе, но стоило мне отвернутся от Павича, как все преображалось, и в глазах начинал прыгать балканский фантом Кустурицы.

Белград обшарпан. Он обшарпан во всех мыслимых и немыслимых местах. На обшарпанных заборах написаны ругательства, которые поймет каждый русский, даже если он и не знает о существовании сербского языка. Обшарпаны такси с дверями, которые открываются и закрываются совершенно по-русски. Обшарпаны куртки и зонтики.

— Ты где купила эти клетчатые штаны? — с живым интересом спросил мой сопровождающий мою другую переводчицу.

— Мне знакомая прислала из Германии.

Как это близко. У нас так вчера или, может быть, завтра, у них — сегодня.

В гостиницах, представляющих собой руины социалистической «веселенькой» архитектуры, обшарпаны кровати, матрасы, лампы, коридоры, завтраки, полы и вечно курящие вонючие сигареты служащие. Тот самый Белград, который вставал в воображении советской либеральной интеллигенции свободным городом, похож на куклу с оторванной головой. Все началось еще в Шереметьеве, когда я увидел очередь в югославский самолет. Это были мешочники, как у Бабеля. В самолете все сидели на тюках. Колени держали на уровне зубов. Как только самолет приземлился, все вскочили и стали вытаскивать с полок пакеты и сумки, перевязанные веревками. Есть только две страны в мире, где стюардессам не удается победить этот «посадочный» вещевой бунт пассажиров — мы и они, родные души. Если Чечня от нас уйдет, ничего, позовем Сербию к себе в состав. По крайней мере они нас любят.

— Не знаю, сможет ли вас принять директор нашего издательства, — сказала мне переводчица (в клетчатых штанах) еще на аэродроме. — Он очень занят. Но обещал принять на полчаса. Он — президент Союза всех сербских издателей. А вы сами понимаете: книжная ярмарка.

«Понимаете»? Я снова почувствовал родное: понимаешь-понимаешь.

Вечером выяснилось, что моя книга, ради которой я и приехал, еще в типографии, и непонятно, когда будет готова. Можно было сразу улететь в Москву, но я вместо скандала решил поужинать. Я ужинал, среди прочих, в компании того самого Мики, технического редактора, который все еще не напечатал мою книгу. Он с самого начала был пьяный, но за ужином сначала протрезвел, а потом быстро напился и запел какие-то сербские песни, положив голову на стол. Другие деятели издательства не обращали на него внимания. Они сами пили немало и чем больше пили, тем больше интересовались нашей официанткой, которую нежно называли «душкой» и хватали за талию, как русские командировонные. В разгар хватания официантки за талию пришел директор, сам директор. Он был очень пьяный, мы обнялись как родные, и уже через пять минут говорили о вечном. Сначала мы говорили о том, что лучше: водка или сливовица. Потом речь зашла о карамазовских вопросах. Директор, выпивая вино, пиво и сливовицу сначала раздельно, затем все более одновременно, сказал мне, что каждому в мире Бог указал на его место. Бандит по заданию Бога — бандит. Таково его назначение. Вот он — директор, причем красивый мужчина. Правда? И пригладил всклокоченные волосы. Ну да, согласился я. А назначение кукурузы — быть кукурузой. Мики пел сербские песни. Я сказал:

— А как же свободная воля?

— Какая у кукурузы может быть свободная воля? — поднял меня на смех директор.

— Ну, может быть, есть разница между человеком и кукурузой? — глубокомысленно заметил я.

Директор принялся возражать. Он не видел разницы между человеком и кукурузой, и, глядя на президента Союза сербских издателей, мне было трудно спорить с ним. Мы тем не менее проспорили три часа, и три часа «душка» метала на стол бутылки и еду, за что получала легкие пошлепывания по заду. Ей было приятно: сам директор трогал ей зад. Она была красивая. Все веселились. Мики вдруг перестал петь и подозрительно умолк. Директор потащил его в туалет, и что они там делали целый час, я не знаю. Когда они вернулись, директор сказал, что я могу пить столько, сколько в меня влезет. Я попросился домой. Мы вышли на улицу. К моему удивлению директор сел за руль. Он был такой пьяный, что сначала долго присматривался к рулю, чтобы понять его назначение. Я знаю немало издателей, но ни один из них ни в какой другой стране не возил меня вот в таком виде. Мики запел песню, и мы поехали по ночному Белграду. Это было рискованное путешествие. Я на всякий случай спросил, а что если нас остановит полицейский.

— Он меня расстреляет, — убежденно сказал директор.

В Белграде улицы не такое широкие, как в Москве. Мы ехали и по правой стороне, и по левой, и, скорее всего, напоминали аттракцион с машинками, когда можно сталкиваться, смеяться и ехать дальше. Мы приехали на круглую площадь рядом с моим «хотелем», и директор объявил, что он приглашает меня и Мики и еще одного парня быть гостем его и его жены. Короче, ехать к нему домой и спорить о кукурузе. Я задумался над предложением, в то время как машина кружила без остановки по площади, набирая обороты. Наконец мы въехали на клумбу с гладиолусами, подавили немного красных цветов, остановились, слегка побившись головами о ветровое стекло, и я пошел в гостиницу спать.

На следующий день я познакомился с директором издательства на ярмарочном стенде. Он был рад, что я приехал из Москвы и радушно расспрашивал, как я провел вчерашний вечер. К моей радости Мики с красными, как гладиолусы, глазами принес пачку отпечатанных моих книг. Мой сопровождающий, Зоран, сказавшийся трезвенником, обещал мне контролировать ситуацию. Дав всем желающим газетчикам интервью, я был приглашен издательством ужинать в ресторане на воде. Присутствовали: Мики с женой, трезвенник Зоран, два окололитературных француза из Лиона (в таких строгих костюмах, в которые могут одеваться только графоманы), норвежский спонсор ярмарки и я. Ресторан был дорогой, кормили вкусно. Я боялся беседы с французами на литературные темы, но пронесло: на кораблик явился фольклорный оркестр. Поскольку мы были единственными гостями, они запели для нас. Сначала их звуки раздавались откуда-то из угла, потом они приблизились к нам, с аккордеоном, скрипкой, контрабасом и гитарой: пожилые музыканты, которые запели и заиграли так, как будто им это запрещали делать в течение последних десяти лет. Они пели замечательные сербские народные песни, и все сербы, сидящие за столом тоже пели, и норвежский спонсор пел, и даже французы отбивали такт тарелками и качали в знак удовольствия головами. Официанты тоже пели. Все пели и пили всё подряд. Праздник стоял по всей реке, и звук музыки был такой сильный, что мне казалось, что мы давно отчалили, плывем по Дунаю и к утру выплывем к Черному морю. Может, так оно и было. В разгар праздника откуда-то явился директор, уже совсем пьяный, и тоже запел. В песнях пелось про душу, про сердце, и мне чудилось, что я все понимаю, и очень захотелось поехать в сербскую деревню. Трезвенник Зоран дирижировал двумя руками, приглашая стариков-музыкантов то петь почти шепотом, то во все горло. Вдруг они запели по-русски, глядя мне в глаза. Ну, я тоже немножко попел в полной уверенности, что в таком славянском гаме меня не слышно. Пили, братались, смеялись и пили. Директор предложил выпить со мной на брудершафт из одного стакана. Я выпил. Зоран, абсолютно пьяный, пообещал наутро отвезти меня в деревню пить козье молоко.

На следующее утро директор в черных очках вновь официально познакомился со мной, объяснив невозможность познакомиться со мной раньше важными делами, которые ему пришлось решать в эти дни. Пришел Зоран и, отводя глаза в сторону, сказал, что он с утра был в гостинице, чтобы поехать со мной пить козье молоко и знакомить меня с сербской деревней, но не нашел меня. Я понял, что вранье — славянская добродетель и что мне надо бежать.

Я сбежал в другое издательство, которое тоже издало меня. Оно считалось самым элитным. Вот тут-то я и встретился с моей пожилой переводчицей, у папы которой как раз и возникли проблемы с Красной Армией. Она мне долго рассказывала о том, как один писатель из России, которого она тоже перевела, никак не мог понять, что именно она от него хочет.

— Но вас я люблю больше, чем его, — сказала она совершенно искренне. — Он — полукровка, а вы — настоящий русский. Или я ошибаюсь?

Я честно признался, что я — русский на все 100 процентов. В ее глазах засверкало нечто такое и так сильно, что я подумал: лучше мне было бы сказаться евреем или американцем. Но подоспел директор, нет, не тот, а новый, сам — писатель. Соскучившись по интеллигенции, я с удовольствием пошел с ним ужинать, чтобы наконец понять, как развивается в Сербии демократия и что они думают о жестокости войны, Милошевиче и американской SMART WAR. Чтобы удовлетворить мои интеллектуальные аппетиты, на ужин были приглашены достойные люди: историк и философ, а также моя пожилая активная любительница стопроцентных русских писателей. Вместо безумного ресторана на воде был выбран суперклуб в подвале, где отдыхают только умные люди. Клуб оказался на редкость необшарпанным. И столы были необшарпанными, и стены, на которых были нарисованы разные картины городской жизни, тоже были совсем как новые. Мы сели и заказали сербскую закуску. Ничто не предвещало беды. Появился скромный оркестр, обещавший тихое времяпрепровождение. Я уже задал свой первый вопрос о жестокости.

— Это вы говорите о жестокости, вы, который знает человеческую природу изнутри, вы, который написал рассказ «Попугайчик»! — воскликнула переводчица.

Ну, вот сейчас и поговорим, — подумал я.

Но тут случилось непредвиденное. Совершенно трезвый философ с нашего стола вдруг запел. То есть он так громко и красиво запел под оркестр, что сразу было видно: профессионал. Он спел один городской романс и взялся за другой. За соседними столиками произошло оживление, кто-то стал подпевать, кто-то хлопать философу. В городских романсах, которые пел философ, меньше было про душу и сердце, чем в цыганщине накануне, но все равно все было про любовь.

— Правда, у него не поповский голос?! — прокричала мне в ухо переводчица, наезжая на меня всем своим телом.

Я не понял, причем тут поповский голос, но ответил, что, по-моему, нет.

— А верно, что у вас теперь в русской литературе текут целые реки спермы? — вновь прокричала переводчица.

— Да вроде они уже обмелели, — не соврал я.

Она хотела еще что-то спросить, но я сказал, что надо послушать пение философа. Философ пел полчаса, час, полтора часа. Время шло, а он все пел и пел.

— Сербы не знают никакой меры, — сказала после трех часов пения моя переводчица.

— Не мешайте словам, — сказал я цитатой из Павича.

Мы расходились под утро, но философ остался еще немножко попеть. Когда, невыспавшийся, я взлетал с утра в Москву, он, несомненно, еще продолжал петь.

Наверное, он поет и сейчас.

Футбол в Берлине

Счастливый избранник, обладатель «звездного билета» на финальный матч чемпионата мира по футболу, сидя среди таких же шестидесяти девяти тысяч избранников, переполнивших чашу берлинского стадиона, я чувствовал себя несчастным исключением из правил. Сомнения замучили меня.

Во-первых, я был единственным человеком, который пришел на стадион в пиджаке. Было жарко, все были в футболках, а я почему-то явился в пиджаке — я, который терпеть не может пиджаков. Но это — полбеды. Во-вторых, и это самое главное, я был возмущен тем, что произошло с Маргарет. Она была чудовищно унижена. При этом у меня не было никаких причин возмущаться: мне самому подарили билет, подарили те, у которых много денег и которые могут заказать себе чемпионку Германии по настольному теннису, чтобы потренироваться в гостиничном номере величиной с пол-этажа. Мы с Маргарет стояли и делали вид, будто любуемся игрой в настольный теннис. Мы делали это из хитрости. Чтобы у Маргарет был шанс получить билет.

Что происходит передо мной? На газоне идет борьба двух ближайших европейских соседей за кубок: одним рыдать, другим ликовать — ничьи не будет. Если в телевизоре лучше видишь подробности, то на стадионе открывается рисунок игры: безукоризненность футбольного коллективизма как французов, так и итальянцев. Однако чем дальше, тем больше создавалось впечатление, будто вам предлагают наслаждаться именно тем, от чего вас в детстве предостерегали родители или против чего протестует поведение, принятое на Западе как закон. Это все равно, как если бы вы мчались с лихим водителем, который обкладывает густым матом соседние автомобили, протяжно гудит и резко меняет ряды, а вы радуетесь за него, потому что он — ваш водитель.

Маргарет специально приехала повидать меня в Берлин. Она — одна из наиболее известных писательниц Европы. Мы познакомились в Берне. Ей за шестьдесят. Она говорила в Берне на мосту, что слова разводят, мстят, убивают. Это мне понятно до ужаса. Маргарет — худая, как девочка, с девичьими, первого размера, сиськами, с розовыми венчиками сосков, и кожа у нее — жидкая, давить на нее пальцами нельзя, и много-много веснушек, как тюльпанов в Голландии.

На футбольном поле шли параллельно две игры. Одна — чемпионская, полная великих проходов и пассов, другая — похожая на игру дворовых команд, когда желание вырвать победу сильнее уважения к банальным правилам. Явное моральное несоответствие: вы заражаетесь скрытой за мастерской игрой агрессией как дополнительным измерением воли к победе, когда как агрессия противоречит основным принципам мирной жизни. А la guerre, comme a la guerre. Причем французский принцип больше подходил к французским соперникам, которые как будто получили приказ бросаться французам под ноги, выводить их из строя всеми доступными способами. Наверное, этот матч был далеко не самым жестоким в истории мировых чемпионатов, но в нем была особая, глубоко завуалированная подлость.

Маргарет так известна в Германии, что она смогла получить комнату в уютном отеле Шарлотенбурга, несмотря на чемпионат. У нее в Германии книги продаются сотнями тысяч экземпляров, она — автор бестселлеров. Маргарет — рыжая. У нее остренькое лицо женщины, считающей себя умной. В Европе беда с умными женщинами. Мы приехали с ней в мою помпезную гостиницу на Фридрих-штрассе и познакомились с моим другом: деньги давно пора менять на славу, а славу — на деньги. В гостинице был штаб девушек, которые раздавали избранным друзьям моего друга билеты на матч.

За французскую команду играло много черных африканских игроков, которые были слабее белых итальянцев тем, что не могли себе позволить дикой игры, ибо в таком случае они бы уподобились старому, стереотипному, колонизаторскому представлению о себе. Дикость проявляли именно итальянцы, беря в расчет то, что ответной реакции не будет. Было ли это продуманное решение итальянского тренера Марчелло Липпи или так просто сложилось, понять из игры было невозможно, хотя, если это было осознанным решением, игра могла бы быть зачислена в категорию расистских явлений. Одно могу сказать точно: на стадионе среди болельщиков возник конфуз. Если изначально большая часть немецкого стадиона была настроена миролюбиво и нейтрально, раз местная команда не играла, и даже на щеках некоторых юных зрителей я видел нарисованные флаги обеих команд, то во втором тайме наступило замешательство. Французы заиграли лучше итальянцев, дело шло к их победе, и итальянское противостояние приобрело внутренне коварный характер, который инстинктивно не могли не почувствовать зрители.

В штабе одна из футбольных девушек, увидев меня с Маргарет, спросила, не нужно ли мне два билета. Моя жадность на этот раз не отличалась от галантности. Я скромно потупил глаза.

— Я постараюсь вам помочь.

Девушка все поняла, тем более что речь шла о европейской знаменитости, авторе бестселлеров психологической ориентации, короче, серьезных книг.

Итальянские атаки стали проходить под нарастающий свист стадиона. Думаю, что французские игроки лучше всех понимали, что происходит на самом деле. Вот почему выходка французского капитана, потрясающего игрока Зидана, была столь же безумной, сколь и закономерной. Он аккумулирует в себе всю негативную энергию, разлитую на поле, ему надоело, что его хватают за футболку, и когда итальянский защитник, продолжая общий прессинг своей команды, говорит, как потом выясняется, гадости про его сестру, Зидан головой, как боксерской перчаткой, отправляет его в нокаут. Кстати, стадион фактически пропустил этот жест отчаяния, и только благодаря откровенному ябедничеству итальянского вратаря наконец осмыслил, что произошло и откуда красная карточка. Футбольная карьера Зидана заканчивается одновременно с утратой надежды на французскую победу. Итальянцы выходят бить серию пенальти фактически уже победителями.

По вечерам романтические ужины, пересчет веснушек и рассуждения о литературе, а теперь — билеты на футбол. Нам вручают два билета! Целых два подарочных билета! И Маргарет, элегантно склонив набок голову, невзначай говорит моему другу спасибо. Я чувствую себя властелином мира. Достать «лишний» билет на такой матч — это невозможно. Но все, дорогая Маргарет, возможно для русских. Все, включая твои рыжие веснушки. Мы уже направились к выходу из гостиницы, чтобы погрузиться в лимузины и ехать на стадион за три часа до начала битвы, но тут в последний момент выясняется, что не хватает одного билета. И тогда у Маргарет отнимают ее билет. С огромными извинениями. За то, что не получилось. Она уходит, насмерть обиженная, униженная, раздавленная. Я думаю, не последовать ли за ней.

Полгода до этого, зимой, когда Германия готовилась к чемпионату, я получил приглашение приехать в Берлин от их министра внутренних дел: немцы хотели обсудить культурный аспект предстоящего первенства с группой писателей из разных стран. На этой встрече, словно сговорившись, писатели говорили о глубокой агрессивности футбола и даже, как это бывает с писателями, некоторые договорились до того, что в политкорректном мире футболу вообще не место: агрессия на поле порождает, как цепная реакция, агрессию болельщиков, которые все крушат. Я тогда возражал по поводу этого экстравагантно либерального вывода, да и сейчас возражаю. После победы немцев, когда они заняли третье место, я видел в Берлине общенациональное ликование. Мы гуляли с Маргарет по улицам близ рейхстага, любуясь, как писатели, необычным зрелищем немецкого безумия, и даже нам случайные прохожие совали в руки немецкие флаги. В этом все еще разобщенном на восток и запад городе победа, говорил я Маргарет, шедшей в очень легком платье, стала лекарством от внутренних противоречий и невзгод. Петарды. Футбол лечит старые раны и вряд ли при этом оживляет нацистские — я говорю о Германии — свастики. Маргарет сочувствовала моим словам. Я продолжал: через переживания болельщиков агрессия, неминуемо свойственная нам как людям, может трансформироваться, look at them, в чувство восторга. Футбол — одна из фундаментальных моделей человеческой природы, стремящейся к коллективной победе, согласованности действий, противостоянию воображаемому или реальному противнику.

Однако то, что в конце концов главным событием мирового чемпионата стала, в сущности, сплетня о том, кто кому что сказал, и мать Зидана потребовала принести ей на тарелке отрезанные яйца итальянского обидчика — это вторая, не менее значимая сторона не столько футбольной медали, сколько самой человеческой природы.

В наказание за мою самодеятельность, которая стоила минутной неловкости штабу любителей мирового футбола, меня сажают не в почетный лимузин, а в машину сопровождения, впрочем, тоже престижной марки. Я сижу в машине вместе с охраной и стараюсь ни о чем не думать. Но тут меня просят перейти в главный автомобиль. И в главном автомобиле сидит та, кто получила билет вместо европейской писательницы. Это — французская девчонка лет семнадцати-восемнадцати, брюнетка с замечательной грудью. Мне предлагают говорить с ней по-французски. Я уверен, что у нее не жидкая кожа.

На выходе со стадиона я слышал разговоры о том, что в финале белые разгромили черных — так, кстати, говорили некоторые мои соотечественники, близорукие недоросли политической корректности. Видимо, мы то недооцениваем, то переоцениваем свое изначальное несовершенство, которое с трудом поддается лечению. Великий футбол учит тому, что мы себя еще очень плохо знаем или просто не хотим о себе знать.

Злая куколка Нового Орлеана

Случись мне быть американским писателем, я бы жил в Новом Орлеане. Где же еще? Писатель — охотник за призраками. Питается чертовщиной. Америка же сопротивляется всему непонятному. Она просветит тебя насквозь. Нью-Йорк мог бы, конечно, стать моим запасным аэродромом — там тоже свои лабиринты. Но стерильные города Новой Англии, бездарный Вашингтон, тоскливый Средний Запад, парниковая Флорида, хваленая Калифорния — все это одинаковые бифштексы за девятнадцать долларов и девяносто пять центов ($19,95 — см. меню) из невкусного мяса, которым тебя накормят в очередном ресторане. И вот на фоне демократического однообразия, от которого ноют зубы, возникает устье Миссисипи — садок аллигаторов, край глазастых смеющихся негров, плавучих казино и элегантных белых женщин, которые носят яркие платья, развевающиеся на ветру. Не Америка, а мираж с ядовито-ярким коктейлем. Выпьешь его — перед глазами встанет город чугунных балконов и разноцветных домов. Это не имитация жизни, а поднебесный ночной клуб с разрывными звуками саксофона, белыми расстегнутыми рубашками, томлением тела. Солнечное утро, полное птиц и звона колоколов, встречай в уличном «Cafе́ du monde» с широкой чашкой настоящего «кафе о лэ». Не поехать ли нам сегодня на старое кладбище?

Покойники висят в воздухе в мраморных надгробьях. Тебя ведут поклониться культовой могиле королевы вуду. Могила обсыпана мелкими монетами.

— Причем здесь эта королева?

— Пятнадцать процентов новоорлеанцев практикуют вуду.

В центральной вудунской аптеке можно купить воскресительный крем. Так что, у вас по улицам бегают зомби? Милый городок, где бегают зомби, обмазанные воскресительным кремом! Меня ведут в храм вуду, который для отвода глаз закамуфлирован под музей. На выходе из него, слегка ошарашенный, я покупаю женскую куколку вуду, прямо скажем, с нехорошим лицом. Что значит: нехорошим? Ну, между нами, злым. Во всяком случае, очень запоминающимся лицом. До сих пор ее помню. Куколка жила у меня в квартире в Москве. В шкафу с книгами. Вместе с пастью аллигатора из Миссисипи. Из того же псевдомузея. Аллигатор тоже был не очень добр: с открытой кривой пастью. Зачем я его купил? Я показывал его друзьям, и они говорили: какой-то он странный… Навез ты всякой дряни из Нового Орлеана… Потом домашние втайне от меня снесли куколку на помойку, выбросили в дворовый мусорный контейнер. Как же вы, не спросив меня, ее выбросили? Я был встревожен. Я не сказал домашним, что в Новом Орлеане мне категорически запретили ее выбрасывать на помойку. Но у нее же злое лицо! Да, но ее нельзя выбрасывать! Вскоре я перестал жить в той квартире. Твое влияние — Новый Орлеан. А на старом кладбище я спросил:

— Почему покойники висят в воздухе? Нельзя было, что ли, похоронить в землю?

— На случай наводнения.

Я не поверил: передо мной большой город с разноцветными домами. Я знал: города смертны, как люди. Но ведь Америка непобедима! Я помню с университетских времен про великое волнение умов по поводу Лиссабонского землетрясения в 1755 году: за какие грехи? О землетрясении забыли по-настоящему разве только после Хиросимы.

Пятнадцать процентов вудунов в Новом Орлеане! Не мало. Я видел фотоснимок урагана Катрин, сделанный из космоса. Мы все его видели. У этой куколки тоже было не совсем доброе лицо. Кого тут выбросили на помойку? Что нам хотела рассказать Катрин? Чему научить? А эти христианские призраки, в которых верят набожные негритянские кухарки и белые плантаторы? Они скрипят по ночам половицами в загородных домах в устье Миссисипи. Кто с кем передрался?

И вот результат: десятки тысяч людей не поверили предупреждению. Большая часть из них плавает по улицам города вперемешку с метровыми акулами. Им явно понадобится воскресительный крем. Но хватит его на всех? Впрочем, акул воскрешать необязательно. Возможно, нам опять решили рассказать про нашу человеческую природу. Мародеры стреляют по военному вертолету, который хочет эвакуировать страдальцев. Откуда взялись толпы мародеров, которые грабят, крушат и стреляют? Чем эти мирные люди занимались до городского кораблекрушения? Вот уж порадуется за Америку добрый бен Ладен: у них все нормально с моралью и совестью. Бедная медсестра из разбитого девятиметровой волной госпиталя сидит и плачет: теперь мы стали страной «третьего мира». Вытри слезы, сестра! Отстроили Лиссабон. Отстроят и Новый Орлеан.

Я помню мелкое взморье возле Нового Орлеана. На пляже горели высокие костры бойскаутов. Вязкое дно. Купаться мне не удалось. Хуже Балтики. Откуда взялась такая мощная волна?

Не нужно, в самом деле, выбрасывать на помойку куколок со злым лицом.

Виски на скалах

Наивный туризм выходит из моды. Задачей путешествия становится обретение сверхзадачи, возгонка и удорожание намеченной цели. Дорожная диалектика сегодня предполагает не культурный шок путешественника, а возвращение к себе через преодоление сомнений на более качественном уровне. Такая элитарная модель универсальна, однако завидна, ибо доступна не всем. Путешествие — не поглощение впечатлений, а обмен веществ. На языке шотландских вискокуров это звучит так: виски вступает в реакцию с дубовой древесиной и — через нее — с нежным воздухом, но половина содержимого должна испариться, чтобы стать долей ангелов.

Моя поездка в сторону виски и есть пример сверхзадачи. Увидев место рождения виски, я совершил некий круговорот. Он начинается, естественно, с райзефибер. Виски, как и приличный газон, — это прежде всего вторжение в нашу жизнь новых, неосвоенных представлений об эталонах и свойствах качества — вторжение, смысл которого еще не разгадан: это что — начало войны или любви? И то, и другое начинается с вторжения.

Но поскольку последние триста лет мы, как правило, газонами не занималась, а если пили, то не виски, как же относиться к долгосрочным традициям: достойны ли они нашего презрения, восторга или скорби? Триста лет из кармана не вынешь, как носовой платок, наши старания заходят за грань человеческой жизни, оставляя нас в недоумении: продолжать стараться ради детей, к чему нас однажды уже призывали, или махнуть рукой и жить как живется.

Я имел достаточно оснований отправиться в сторону виски. Я вырос в семье, где виски было частью туманного, заманчивого ритуала приобщения к центру мира. В светло-коричневом тиковом шкафу, выписанному родителями по каталогу из Дании, таинственно возникали наряду с французскими винами высокие круглые бутылки «Белой лошади». Это позднее они стали пузатыми, будто осели. В тех же, старых, бутылках были сила и стать, была там и белая лошадка, отдельная от бутылки, — игрушка, потерянная во взрослом мире. Это было в то смутное время, когда виски и ириски рифмовались, вместе со штанами и ножницами принадлежали к множественному числу. Множественность виски не имела никакой логики, кроме слабой опоры на финальное «и», и отражала советскую склонность к послушанию. Со временем виски сдвинулось к среднему роду, а теперь обрело себя и в мужском, опираясь уже не на грамматику, а на силу характера, в противоположность кофе, который слабовольно сползает в средний род. Впрочем, еще не прошло триста лет, и русский клиент не сказал своего последнего слова.

Я никогда не думал, что Шотландия так мягка на вкус. Издалека она кажется суровой, малоприветливой: срабатывают русские стереотипы севера, полудетские представления о шотландских легендах, Вальтере Скотте. Но мягкость Шотландии не делает ее сливочной. В ней есть, скорее, влажность черемухи, но без экзальтации ее запаха. В долинах — чувство собственного достоинства: они не навязываются вам своей красотой высоких деревьев и трав, однако недоумевают при виде равнодушного путешественника. Облака и овцы Шотландии взаимозаменяемы. Овец можно отправить пастись в небеса, а облака готовы спуститься на землю в форме овец. Дорожные знаки Шотландии упредительны до озноба — они сообщают вам кучу сведений и хотят польстить вашему любопытству. Я нашел, что народ здесь прост, хотя я бы его не назвал простым народом.

Качество — продукт вкуса и честолюбия. Виски никогда не претендовало на аристократическое происхождение. Как всякий крепкий напиток, оно сначала заявило о себе как о дороге в мужской рай. Выпил — освободился. Однако шотландское освобождение со временем приобрело соревновательный характер. В гонке за вкусом братья Чивас достигли мировых результатов. Гонка рождена азартом, бессознательным желанием реализовать свое человеческое предназначение. Работая в магазине экзотических продуктов в Абердине, посреди заморских специй и чаев, Джеймс Чивас пришел к мысли, что экзотикой может стать самый доморощенный товар — фермерский самогон. Оставалось только прибегнуть к алхимии. Как руда слов превращается в Слово, так ячмень и зерно находят свою уникальную формулу. Пастернак говорил, что поэзия лежит под ногами — нагнись и возьми. Поэзия лежит у всех под ногами — нужен поэт. Джеймс с младшим братом Джоном так и поступили: наклонились и взяли. Это потом пришла слава. Королева Виктория заказывала у них виски. Успех — бесплатное приложение к алхимии. А если платное — то существует опасность остановиться на достигнутом. Оказаться автором одного стихотворения. Одного бренда — двенадцатилетнего золотистого Chivas Regal, что и принес братьям славу. Братья продолжали свою алхимию. Купаж, дубовые бочки, единственно подходящая вода, загадки вискокурни. Компания, унаследовав творчество братьев после их смерти, тоже не переставала искать. Параллели с художеством продолжались. На переломе веков компания добилась гораздо большего успеха в Америке, чем у себя дома (знакомый поэтам случай), и благодаря этому выжила. Во Вторую мировую войну производство виски в Шотландии было приостановлено, но Chivas Brothers сохраняется благодаря накопленным запасам, и когда новая королева вошла на престол в 1953 году, ее ждал королевский салют от компании: Royal Salute 21 года выдержки.

Поэтические тонкости нуждаются в защите от вульгарных интерпретаций. Только приехав на знаменитую вискокурню, начинаешь понимать, как прозрачна грань между поисками совершенства и расчетами рынка на снобизм.

Между тем я не переставал сомневаться в своей способности определить качество. Словесная ассоциация становится вашим другом, даже если это обманчивый друг. Виски обладает цветочным вкусом, в нем угадываются запахи марципана, аромат сливы и других плодов? Так ребенка, которого приучают к классической музыке, заставляют слышать учащенное биение сердца, шум погони. Но там, где один слышит звуки падающих листьев, другой обнаруживает унылое отступление войск. Погоня перемешивается с первым свиданием. На помощь приходит балет как закрепление образов.

Существует ли виски-балет? Закрепление образа начинается с моей поездки из Москвы в Шотландию. Я еду не один, а с другими паломниками: это коллективное закрепление образа. В доме Гинна, который не раздражает ни роскошью, ни надменностью, я оказываюсь в атмосфере уютной разлуки с суетливым миром. Все лишнее выброшено за борт — пора сосредоточиться на Священном Граале. Гостеприимные хозяева и благодарные гости. Обильная еда, легкий этикет, тихие развлечения. Паломники превращаются в детей. Начинаются переодевания, близится карнавал. Надев килт, ты уже не отвертишься. Остаются лишь мужские разговоры о том, нужно ли под килт надевать белье. Бутылки появляются незаметно. Они тоже часть карнавала. У Королевского Салюта вечернее платье — синее, бардовое или зеленое — из фаянсовой кладовой. Вельветовая накидка и золотые кисти. На фоне своих младших, менее дорогих и знакомых, подруг Королевский Салют выглядит именинницей — бутылке нужно говорить комплименты. Свита создала королеву.

Ты оказался в сердце артишока. Все дело в том, любишь ли ты артишоки. Жизнь складывается так, что артишоки важнее тебя. Если ты не любишь артишоки, ты оказываешься в положении провинциального неуча, кроме того с каждой прожитой минутой сомнения ты переходишь в разряд неблагодарных людей.

Тебя фотографируют в килте. Ты поставишь эту фотографию на книжную полку в качестве сувенира. Присягнуть на верность, стать рыцарем гораздо легче, чем остаться скептиком. Когда присяга?

На дегустации. Перед тобой откроют заповедные подвалы два человека двумя ключами сразу — еще один карнавал. Ключи театральные, декоративные, не то игрушечные, не то тюремные. Если Королевский Салют приурочен к коронации действующей королевы, то здесь тебя угостят виски, которое ждет будущего короля. Ожидание благодаря прогрессу в медицине затянулось. Наследник впадает в противоестественные отношения с матерью, боясь и ожидая ее смерти. Он уже никогда не будет молодым королем. Но, приобщаясь к заготовленному напитку, ты становишься королем раньше него и за него. Ему еще пить да пить, а ты уже выпил. Неурочный утренний час, не предусмотренный для обычного знакомства с виски, тем более подталкивает тебя стать первым. Честь зачерпнуть будущий дринк короля из дубовой бочки сильнее любого качества, которое ты по-прежнему принимаешь на веру. Тебе уже объяснили и анатомию, и генеалогию королевского напитка. Ты увидел самогонный аппарат, преображенный в космический корабль. Твой свитер пропах всеми продуктами превращения зерна в напиток. Ты вспоминаешь шотландские стихи, подтверждающие праздник воскрешения. Ты выходишь из подвала рыцарем виски. Мастер купажа благословляет тебя в спину.

Новоявленный рыцарь позволяет себе отдохнуть. Он может поехать в кашемировый «аутлет», чтобы заняться подарками для семьи. Он может пройтись по парку, через который течет бурная виски-река: ее вода — гарантия твоего рыцарства. Я останавливаюсь у серой скалы, которая покрыта мхом и плющом. Счастье — не в избранничестве, а в понимании избранного. Я высоко поднялся. Мне завидует половина цивилизованного мира. Вторая — надо мной смеется. Мне плевать. Я пью виски на скалах.

Я — верный рыцарь, но узнаю ли я свою избранницу не в гламурном стакане, а в замусоленной стопке? Узнал бы я этот вкус, оказавшись за случайным столом в случайной компании? Но Пушкин везде остается Пушкиным — это мой королевский салют. Я готов предоставить себе новые метафоры. Если отныне я буду смотреть на «Красный ярлык», как на крестьянина, нарядившегося перед походом в церковь, и невольно отводить глаза в сторону, то Королевский Салют в самом деле взрывается у меня на языке фейерверком вкусовых ощущений, подлинной пронзительностью алкоголя. Здесь мягкость, как оса, впивается в язык.

Последней печатью подлинности становится французская речь. Если бы команда вискоделов состояла из одних лишь шотландцев, я бы смирился с участью счастливца, но грассирующая иностранка, отправленная сюда, на север, для поддержания ритуала, француженка Софи, с которой можно объясняться на тайном наречии бордоских вин, парализует мои сомнения. Суд артишока надо мной сильнее, чем мой — над артишоком.

Я загибаю пальцы. Белая лошадка детства. Затем — уже в студенчестве — неожиданный подарок советской власти: доморощенное венгерское виски, и все тогда говорили: а вы знаете, совсем неплохо! И было важно сознавать не венгерскую подделку, а то, что мировой вкус возвращается в страну. Из сомнительного напитка, который, по мнению некоторых женщин и патриотов, имел запах клопов, виски превратилось в своего парня, который стал министром, но которого ты можешь звать запросто «вискарем».

В 1979 году, когда меня выгнали из Союза писателей за альманах «Метрополь», я отпаивался виски, как валокордином, у мидовского приятеля, жившего по соседству. Я пил виски много, потому что виски было не стыдно пить, это не было горьким пьянством, а только отпущением боли, и этот диссидентский вкус обрушавшегося на меня героизма остался со мной до сих пор.

Загибая следующий палец, я вспоминаю пожилого профессора, горе-филолога с ужимками и французской фамилией, который торжественно выставляет на стол в своей мрачной столовой на Плющихе бутылку виски. Он отвинчивает пробку и наливает мне, кривляясь. Я пробую и ничего не понимаю. Я понимаю только, что это — не виски. Я смотрю на профессора, который требует от меня восторга по поводу выпитого и думаю: он издевается надо мной. Я еще раз недоверчиво пробую. Он пьет и хвалит. Это холодный чай с водкой, — медленно говорю я, разоблачая гипноз бутылки и счастье профессора. Он не понимает. — Чай с водкой? — Да. — Он отпивает. И с криком «Сволочи!» бежит на кухню. Там его подросшие дети, сын и дочка, ждут расправы: это они выпили виски и залили бутылку чаем с водкой в надежде на скупость папаши. Но профессор выпил бы всю бутылку, не заметив подделки. Виски не врет.

Именно с тех пор во мне возникла виски-подозрительность. Все основано на признании. На волынке. На плясках детей из соседней шотландской школы. На килте. На словосочетании: мастер купажа. На торжественном выносе бутылки. Холодный чай с водкой, который был выпит как виски, это главная победа виски в моей жизни.

Еще один палец: некий советский переводчик, не знакомый с заграничной жизнью, перевел и напечатал в журнале «Иностранная литература» сцену. Двое пьют виски на скалах. Дело происходит в Нью-Йорке. В баре. Скал нет, но они пьют виски на скалах. В оригинале было: «on the rocks» — со льдом.

Мы все когда-то пили виски на скалах. Река. Мох. Плющ. Серые скалы. Скоро ужин. Голова слегка болит от утренней дегустации. Я снова пью виски на скалах. В Шотландии. Королевский салют. Француженка как последнее доказательство. Я — рыцарь.

Реабилитация Дантеса

В старый Сульц я приехал около трех часов дня, когда французы, закончив свой «второй завтрак», лениво выходят из ресторанов с деревянной зубочисткой в зубах. В отличие от Оберне или Кольмара Сульц — полумертвый, захолустный и весьма бедный эльзасский городишко. Когда я припарковывал свой новенький серебристый «ауди» с немецким номером на центральной площади возле невзрачной католической церкви, ища себе место среди французских малолитражек, я поймал завистливые взгляды местной общественности.

— Где здесь у вас музей Дантеса? — спросил я у одного из этих завистников с крупнососудистым носом любителя сухих вин.

Он неприветливо махнул мне рукой в правильном направлении. Через пять минут я уже входил в музей, чувствуя на себе сверлящие взгляды двух французских девчонок, которые ели на лавке мороженое, широко расставив ноги в синих гольфах. Купив у какой-то чернявой сотрудницы довольно дорогой билет, я вскоре убедился, что музей лишь отчасти имеет отношение к Дантесу. На первом этаже размещалось краеведение, на третьем — какая-то израильская выставка, куда я не пошел, но второй занимал Дантес со своим семейством.

В глаза сразу бросился непропорционально большой портрет баронессы де Геккерн Дантес, урожденной Екатерины Гончаровой, в бальном платье, с лорнеткой, выполненный весьма посредственным художником Анри Бельцом в 1841 году. Тут же было сказано, что она вышла за Дантеса 10 января 1837 года. Получалось, что Пушкин стрелялся с ним в разгар его медового месяца. Судя по портрету, Екатерина была малосимпатичной длинноносой брюнеткой с жидкими волосами. Правда, к ее портрету с плохо удавшимися мастеру руками Бельц пририсовал довольно пышные груди, но тем не менее вид у Екатерины был потерянный и неопределенный, а в глазах стоял вопрос: что я тут делаю? Отпусти такую Екатерину на сегодняшний коктебельский пляж в бикини, она так бы и просидела весь отпуск одна, романтически глазея на залив, если бы не местный златозубый татарин-джигит, который, выпив предварительно коктейль «Мечта татарина» (равные доли водки и белого портвейна), наверное, пришел бы в восторг от ее бледной северной кожи. Рядом с портретом тяжело стояла прислоненная к стене надгробная мраморная плита Екатерины Гончаровой, сильно потрескавшаяся и как будто совсем ненужная, что несколько обеспокоило меня: казалось, Судный день уже прошел и мертвецы повылезли из могил. Я невольно оглянулся в поисках ответа, и сейчас же на меня выплыла чернявая сотрудница музея, самым подозрительным образом похожая на Екатерину Николаевну.

— Провести с вами экскурсию?

— Бесплатно? — буркнул я.

— Вы — русский?

— С чего вы взяли?

— Вы похожи на Пушкина.

— Чем это я на него похож?

— У вас выразительный взгляд.

— Не замечал.

— Все русские похожи на Пушкина.

— Я, пожалуй, сам тут похожу.

Жорж Дантес был представлен в двух видах. Лестным молодым профилем из театра теней, который, будучи глубоко черным, отражал его роль в русской культуре. Второе изображение Дантеса было фотографическим. Боже, в старости Дантес был вылитый Тургенев!

— Не правда ли, он похож на Тургенева, а само его имя напоминает Данте? — снова раздался голос чернявой сотрудницы.

— У вас тут все на кого-то похожи, — недовольно промолвил я.

Она восприняла мои слова как приглашение к разговору.

— А вот копия анонимного письма, дающего Пушкину право быть полноценным членом, а также историографом общества рогоносцев.

В той же витрине было почему-то выставлено французское издание «Гаврилиады» 1924 года, единственная книга Пушкина на весь музей, и я невольно вспомнил строку из нее, подрывающую основы Церкви:

Зевеса нет. Мы сделались умнее…

— Намек?

— Барон был благочестив. Пушкин — единственный человек, которого он убил. Не исключено, что барон оказался орудием провидения. У меня есть доказательство, что Пушкин был ему за это благодарен.

— Что вы несете! — не выдержал я. — Я приехал сюда не случайно. У меня задание от моей интеллигентной мамы плюнуть на могилу Дантеса.

— Я приду плюнуть на ваши могилы, — подхватила, смеясь, сотрудница музея.

Так назывался роман Бориса Виана, не имевший никакого отношения ни к Пушкину, ни к Дантесу.

— Кладбище скоро закроется. Надо спешить.

Я посмотрел на две известные цветные литографии Пушкина, висящие возле портрета Екатерины Гончаровой, незаметно подмигнул им и двинулся к выходу. На лестнице она остановила меня.

— Напишите что-нибудь в Книгу отзывов.

Я отказался, но, подумав, не спеша написал на чистой странице большими буквами: «Сука!»

— Сука! — с радостным акцентом прочла она по-русски. — Благодаря русским туристам мы здесь стали учить русский язык. Вы посмотрите, что они пишут.

Я не был оригинален. Альбом был полон русским негодованием. «Возмущены до глубины души Вашим преступным выстрелом!» — писали студенты архангельского университета. «Позор убийце нашего всего!» — смоленский поэт-концептуалист. «Зачем?» — общество «Франция — Россия». Помимо многочисленных «сук!», там были еще «блядь!», «пидор!», «козел!» и даже «фашист!».

Воодушевленные, мы вышли из музея и пошли к моей машине.

— Русских туристов с каждым годом все больше и больше. Как будто открылся шлюз. Едут целыми автобусами. Гуляют в ресторанах, читают Пушкина наизусть. Это способствует процветанию нашего Сульца, и сейчас мы думаем стать городами-побратимами с Псковом или заповедником в Михайловском.

— Не дождетесь, — сказал я.

— Дождемся, — оптимистически кивнула она.

— Как вас зовут? Аньес? Прекрасно, Аньес, — сказал я, — русский народ, как видите, ненавидит Дантеса.

— Благодаря этому он, наверное, самый известный француз в России, вместе с Александром Дюма. Представьте себе, если бы вы убили на честной дуэли Луи Агарона, вы бы тоже прославились во Франции.

— Ерунда! Зачем мне его Эльза Триоле? — с отвращением сказал я.

— Почему у русских стали такие хорошие машины? — спросила Аньес, залезая в «ауди».

— Работаем много.

— Улица Дантеса, — гордо сообщила Аньес, показывая на табличку у перекрестка.

— Разберутся — переименуют, — заметил я.

По дороге мы заехали в родовое поместье Дантеса. Остановились возле мрачного серого здания, которое выглядело пустым и давно заброшенным. В парке росли огромные деревья. Только в одном из крыльев дворца светились окна нового ресторана под названием «Пушкин».

— Прикольно, — удовлетворенно произнес я. — А где Дантесы?

— Разорились и съехали. Запомните этот дворец, — сказала Аньес. — Здесь Пушкин встречался с Дантесом.

Я посмотрел на нее как на сумасшедшую, и ее схожесть с Екатериной Николаевной вдруг стала неприятно меня задевать. В какой-то момент я даже колебался, стоит ли с ней ехать на кладбище, но я не знал дороги и боялся заблудиться.

— Вы, русские, — сказала сотрудница городского музея, — любите всех ненавидеть. Как вы ненавидели царя, Иисуса Христа, Троцкого, Тито, нашего де Голля, миллионы врагов народа, наконец, Сталина — а что теперь? Вы со своей щедрой славянской душой всех реабилитировали, всех носите на руках. Настала пора реабилитировать и доброго барона Жоржа Дантеса. Он — благодетель нашего города. Он — лучший его мэр, такого не было и не будет. Он реставрировал старые дома и провел канализацию.

— Бог шельму метит! — вскричал я. — Зачем же он поперся в Россию, если его здесь ждала канализация?

— Как? Он был молодым диссидентом, не принявшим результатов революции 1830 года, и по протекции своей тети эмигрировал под крышу русского императорского двора. О нем одобрительно отозвался Пушкин в письме к отцу. Он был красив и умен, владел пером не хуже шпаги…

— Прекратите, — сказал я.

— Приехали, — сказала Аньес.

СОБАКАМ ДАЖЕ НА ПОВОДКЕ

ВХОД НА КЛАДБИЩЕ ВОСПРЕЩЕН

— гласила надпись.

Конечно, Эльзас красив, и я понимаю, почему немцы ездят сюда проливать слезы над потерянной территорией, где до сих пор все города имеют германские названия и население говорит по-немецки не хуже, чем по-французски. Красива долина Рейна, вся в виноградниках, красивы мягкие зеленые горы, текущие шумными ручьями в Рейн, красивы провинциальные дороги, пастбища, фермы, красиво предзакатное небо над головой. И кладбище, на котором мы оказались, тоже было по-эльзасски красиво. Скромное, нарядное, без дури, в каменных крестах с расщелинами изо мха, по которым ползают пауки. Разве что какой-то французский артиллерист пожелал похоронить себя под монументом, изображающим большую старую пушку с ручками — сооружение, пригодное, скорее, для Новодевичьего кладбища, а так, в остальном, все подчинялось тихой отвядшей скорби. Я даже нарисовал в своем воображении достойную могилу русского врага, изготовленную на деньги благодарного города, и огорчился за его посмертное благополучие, когда Аньес подвела меня к странному кладбищенскому гетто.

Да, я бы так и сказал: гетто, хотя ничего еврейского в этом уголке кладбища не было, но было ярко выраженное отчуждение от всего остального. Если все могилы на этом христианском кладбище располагались, как положено, в западно-восточном направлении, в сторону спасения, то семейство Дантеса с дюжиной своих одноликих могил, похожих на единую могилу ПРОКЛЯТЫХ, лежали головами на север. Новые мраморные надгробия и низенькие мраморные кресты, водруженные над Дантесами, очевидно, откуда-то перезахороненными после семейного разорения потомков в 1960-е годы, были словно намеренно перекошенными, как будто под ними кто-то долго ворочался и продолжает ворочаться; вообще они напомнили мне детские бумажные кораблики, пущенные по весне непонятно откуда куда. Среди этого гробового стандарта я без усилия нашел могилу Жоржа-убийцы и неподалеку могилу Екатерины Николаевны, умершей от родов четвертого ребенка 15 октября 1843 года. Там же была и могила «бесстыжей сводни» — голландского посланника, которого Пушкин изрешетил в своем скандальном письме. На могиле Екатерины Николаевны лежала маленькая железная крашеная роза, вряд ли, впрочем, украшающая ее.

— Что же вы не плюете? — насмешливо спросила Аньес.

— Они и так ПРОКЛЯТЫЕ, — сказал я.

— Вы это почувствовали? — на этот раз как-то очень испуганно спросила Аньес.

Мне опять стало не по себе, и я, не отвечая, пошел к воротам кладбища. Садилось солнце. В Эльзасе был май.

— Теперь вы понимаете, почему Дантеса надо реабилитировать? — Аньес села в машину.

— Я уверен, он скоро получит золотую звезду Героя России. Ужинать к «Пушкину»?

Аньес молчала. Я не настаивал. Пора бы мне отправляться из этой глухомани в Париж. Путь неблизкий. Кто-то из французов говорил мне, что Дантес ни разу не свозил Екатерину Николаевну в Париж.

— Тут есть загородный ресторан, там вкуснее, километров пятнадцать в горы.

Мы поехали в горы. Снова было красиво. Ехали молча. Загнали машину во двор ресторана, вошли, все оглянулись, как полагается в деревне. На ужин взяли улиток по-бургундски и ляжки лягушек в зеленом соусе. Пили местный рислинг в высокой бутылке.

— Вы не обиделись? — вдруг спросила Аньес.

Я пожал плечами.

— У меня есть запись беседы Пушкина с Дантесом.

— Я не пушкинист. Я просто посторонний. Меня мама попросила плюнуть на могилу. А когда они виделись?

— Перед смертью Дантеса.

— Но ведь Пушкин промахнулся! Отстаньте, Аньес. У вас большая, красивая грудь. Причем тут Пушкин?

— Это секретная история. Я никому ее не рассказывала. — Она вся тряслась. Ведьма, что ли?

Я выпил рислинга и приготовился слушать, скорее всего, против своей воли.

— Как все карьерные люди, Дантес умирал тяжело. Медали, почести, титулы, звания — все это больше не имело значения.

— Кроме канализации, — хмыкнул я.

— Пушкин тоже так ему сказал.

Я смолчал, съел лягушку и выпил вина.

— Дантес позвонил в колокольчик. В спальню вошел старик-камердинер с припухшими глазами. Дантес сказал, лежа в кровати:

— Гюстав, сделай одолжение. Принеси мне грушевой настойки и попроси Коко зайти ко мне.

— Как вы сказали?

— Госпожу баронессу, — поправился Дантес.

Не моргнув глазом Гюстав сказал:

— Настойку принесу, а вот госпожу баронессу позвать не могу. Уехала в город за покупками.

— Что же она покупает?

— Всего понемногу, — уклончиво ответил слуга, понимая, что барин бредет: его единственная жена, которую в семье звали Коко, умерла пятьдесят два года назад.

Прошло совсем немного времени, и Гюстав появился с грушевой настойкой, но вид у него был, прямо сказать, чрезвычайный.

— Господин барон, — он подал высокую рюмку, — хозяйка-то и вправду отлучилась, а вот один господин хочет с вами настойчиво поговорить, несмотря на ваше недомогание.

— Мэр? — риторически подняв брови, спросил Дантес, который, как всякий тщеславный человек, поджидал на смертном одре каких-нибудь признаков обеспокоенного начальства.

— Нет, — распевно сказал Гюстав, пуча глаза. — Господин Пушкин.

— Ну, пускай войдет, — спокойно сказал Дантес.

Вошел Пушкин. Дантес присмотрелся. Они снова были в разных возрастных категориях, только поменялись местами. Если раньше Дантес был моложе Пушкина на 13 лет, то теперь стал старше на 47, поэтому он, сенатор Франции, позволил себе держаться с Пушкиным несколько фамильярно.

— Здравствуй, родственник. Давно тебя ждал, — сказал Дантес, жестом показывая на кресло у кровати. — Жаль, что ты пришел, когда я тут слегка приболел.

— Ты умираешь, — уселся в кресло Пушкин и легко закинул ногу на ногу.

— Знаю. Я — не дурак, — грустно усмехнулся Дантес.

— Обычно так как раз говорят дураки, — махнул рукой Пушкин.

— Александр, не говори для вечности. Надеюсь, наш разговор не будет запротоколирован. Все, что касается наших отношений, рассматривается через кривую лупу. Ты пришел выслушать мое покаяние?

— Я пришел…

— Я рад, что ты пришел, — перебил его Дантес, плывя по реке французского краснобайства. — Из-за тебя я всю жизнь вздрагивал, когда кто-то рядом со мной говорил по-русски, и я искренне желал, чтобы Россия провалилась в тартарары. Я запретил дочери изучать русский язык. Она скандалила, все это было отвратительно. Моя беда в том, что я бежал по протекции знатной тетушки не в Пруссию, а в Россию. Маркиз де Кюстин написал о вас точную книгу. Но это было после тебя. После тебя было вообще очень всего много, в 37-м еще не было фотографии, а в этом году уже изобрели кино. А ты знаешь, что такое телефон? автомобиль? Ты даже не знаешь, что такое электричество и Парижская Коммуна! А у нас скоро авиация заменит Бога. О его смерти пишет Ницше. Ты мог бы жить и жить.

— Поэзии не нужны ни авиация, ни электричество, — сказал Пушкин.

— Ну, ясен перец, — подхватил Дантес. — Поэзии нужен бабский навоз, чтобы лепить из него стихи. У тебя этого было предостаточно. И ты на нем поскользнулся. Брат ты мой, не гони гения хотя бы передо мной. Мои предки были лучшими друзьями местных крестьян. Дантесы нужны жизни не меньше Пушкина. Иначе исход дуэли был бы другой.

— Я пришел, чтобы тебя простить.

— Простить? Давай для начала я сам себя прощу, — с офицерской грубостью сказал Дантес.

— Виновата во всем Наташка.

— Нет, дорогой мой, заблуждаешься. Ты любил не ее, а красивую витрину, а Наташку считал дурой, учил ее жизни, а я ее принимал как она есть, мы были одногодками, у нас был общий запах, мы понимали друг друга с полуслова, мы — лошади из одной конюшни.

Пушкин молчал.

— Я опасался, — продолжал Дантес, — что ты ее убьешь, узнав, что она меня любит. Ты ведь знал, что она меня любит.

— Вы спали?

— Пушкин! — захохотал Дантес. — Ты — великий или ты — кто? Какая разница? Не скажу.

— Значит, было?

— Я всегда знал, что поэты — не мужчины, а слизняки. Дорогой Александр, трём по-честному. Она тебя не любила, факт, ты сам предсказал все в «Онегине». У вас был плохой секс, об этом ты писал в своем стихотворении на редкость откровенно. Наташка — это единственное, что я любил в России. Я ее как-то видел в театре в Париже, когда был с сыном, не подошел, но показал на нее и сказал с умилением: это тетя Наташа.

— А Катька? — не выдержал Пушкин. — Тоже лошадь из одной конюшни? Катька, о которой Карамзин кричал на каждом перекрестке, что она ужасно глупа!

— Я не понимаю, кто должен любить по-космически? Поэт или офицер? Я любил по-космически Наташку. Мне Катька была как дорогой кожзаменитель. Я спал с ней, представляя себе Наташку. Обе это знали. И кроме того я спасал твою честь женитьбой на ней. А ты — сумасшедший дурак! Бегал по городу и орал во всю глотку, что француз ебет твою жену. Даже Жуковский послал тебя на хуй. Ты был мерзок: воспалился, всех оскорблял. Хотел меня убить. Испортил мне жизнь.

— Ты себя нагло вел. Катался по Петербургу в санях с Наташкой и Катькой.

— Мне было двадцать пять лет. Когда мы были вместе — тебя не существовало. Да я и стихов твоих не знал. Кто ты был на балах? Карикатура на человека!

— Но я — великий русский поэт.

— Достоевский и Толстой, Тургенев и теперь этот, подражатель Мопассана, как его — они тоже великие, не ты один. Стихи, Пушкин, стихами, но бабы — это такая срань.

— Это говорит гомосексуалист.

— Неважно. Теперь это тоже не такой криминал, как во времена Вигеля. Но Наташка снесла мне однажды в жизни мою гомосексуальную крышу. Это только говорит о силе моей любви к ней.

Пушкин выпрямился в кресле. Дантес не спеша выпил грушевой настойки.

— Я тебя не уважал, — резко признался Дантес. — Ты был ни за царя, и не против. Не то декабрист, не то не декабрист. Не за Россию и не против России, как Чаадаев. Не за распутство, но и не за верность.

— Зато ты всегда был нечист на руку. В любви и в политике, — сказал с отвращением Пушкин. — Помнишь, небось, выборы в Кольмаре — ты подтасовал результаты. Тебя уличили.

— Я был самым молодым сенатором Второй империи.

— Да хоть Третьей! Жизненный подвиг Дантеса — канализация.

— Мы — носители высшей цивилизации. За нами — компьютеры и звездные войны. А вы, русские, так и остались в говне.

— Будем снова стреляться?

— Я снова тебя убью, — примирительно хохотнул хозяин. — Все нормальные люди — Дантесы. Правда жизни на моей стороне.

— Ты пойдешь в ад, — сказал Пушкин.

— И это мне говорит автор «Гаврилиады»? Да пошел ты…

Пушкин встал и пошел к двери.

— Постой.

Пушкин остановился.

— Ведь ты пришел меня простить? Пушкин молчал.

— Почему?

Пушкин безмолвствовал. Ему нечего было сказать. Когда Пушкин закрыл за собой дверь, Дантес был мертв. Он умер без покаяния.

Аньес всхлипнула. Я бросился ее утешать. Она плакала все сильнее и сильнее. Она рыдала. Весь ресторан смотрел на нее. Она билась в истерике. Она стала раздирать себе лицо лиловыми ногтями. На дворе ночь. Кто эти люди? Зачем я здесь, в этих дремучих эльзасских горах? Она вся преобразилась. Сидит предо мной в бальном платье с лорнеткой. Ее православный крестик оставлен в витрине городского музея. Екатерина Николаевна Гончарова, та самая некрасивая «швабра», по отзывам современников, которая склоняет меня реабилитировать ее мужа, барона Жоржа Шарля де Геккерн Дантеса, которая покинула Петербург после смерти Пушкина и выдворения француза, чтобы 1 апреля 1837 года в пределах Европы воссоединиться со своим мужем навсегда.

Братья-турки

Аллах велик, но вещи сильнее Аллаха. Стамбул оккупирован чужими вещами, предметами. Над Босфором стоит дикий крик. Это не чайки, а турки кричат. Надо привыкнуть к турецкой речи. Она разрывает внутренности, как ассиметричные пули. Мальчишки бегут за трамваем. Висят на подножках. Над местным Арбатом, Истикляль джадесси, парят иностранные рекламные панно, где правит глобализм мужчин и женщин с ледяными лицами итальянских манекенов, которые занимаются всем чем угодно, кроме минета.

Стамбул — учебник по дарвинизму. Кто со школьной скамьи помнит занимательную таблицу, на которой обезьяна в несколько доисторических прыжков, целенаправленно двигаясь слева направо, распрямляя плечи и наращивая лоб, превращается в человека, тот никогда не заблудится на стамбульских улицах. Дорогу к прогрессу здесь указывают женщины. Если условно считать человеком девушку с открытым пупком в мини-юбке, достойную кандидатку в Европейский союз, то обратное движение параллельно существующих в Стамбуле девушек из Европы в архаику происходит в семь приемов:

девушка в юбке по колено без пупка,

девушка в брюках,

девушка в длинной юбке до земли,

девушка в юбке и брюках,

девушка в закрытом платье, с покрытой головой,

девушка в закрытом платье, с закрытыми головой и шеей,

наконец, девушка (если в нее внимательно вглядеться, то будет понятно, что это — девушка) в закрытом черном платье, с закрытыми лбом и подбородком и в черных очках.

Последняя, конечно, наиболее соблазнительна, заманчива и желанна, но по понятным причинам неотличима от привидения. Если Дарвин считал прогрессивное движение односторонним (человеку никогда не быть обезьяной), то Стамбул в последнее время под воздействием новой энергии мусульманства склоняется к двухстороннему движению: девушка с открытом пупком (все-таки довольно редкий экземпляр) может не только его прикрыть, но и, перепрыгнув в обратном направлении через века, превратиться в черный саван. Это знак моды на умонастроение, уважающее мнение о банальности современной Европы, дорогой мысли для каждого русского славянофила. Я не скажу, что девушки в черных саванах считают Европу «сбитым летчиком» в метафизическом смысле этого понятия, однако Стамбул — это все-таки не только утверждение прогресса, но и сомнение в нем. Именно этот момент раздражает здесь ценителей западных ценностей. Они немедленно мстят Стамбулу, тыкая в его грязь и отождествляя с базаром. Однако, оказавшись в столь пестром уличном гареме, по каким-то странным соображениям не спешишь причислить летних московских красавиц без ярко выраженных признаков нижнего белья к европейской нации. Здесь-то как раз и начинается тот забег, который не может не задеть русского человека. Любое сравнение с турками нас обижает. Мы готовы разве что к тому, чтобы отдать туркам пальму первенства в курортном бизнесе.

Двенадцатимиллионный Стамбул, бесконечно растянувшийся по Босфору, как жевательная резинка, — замОк Европы. Он же — зАмок. Без этого зАмка-замкА двери Европы хлопают на сквозняке. У кого есть к нему ключ, тот и хозяин положения, о чем догадывались еще тогда, когда была жива Римская империя. Русские мечтали об этом замкЕ всю свою историю. В 1940 году Сталин предлагал Гитлеру создать советскую военную базу на Босфоре. Страсти не до конца утихли. Стамбул — это наш русский Арарат, оказавшийся за границей. Первое впечатление от Стамбула — чужой, далекий от нас город, тот самый «берег турецкий», который «не нужен». Больше того, зазывной, тысячарукий восточный базар. А мы изначально — не базарные люди. Нам чужды эти дневные торговцы с чересчур выразительными, как будто из киношной массовки, лицами, которым по ночам снятся сны об былых победах. Их слава — наше бесславие. И — наоборот. На наших патриотических картинах турки всегда — недосягаемый идеал врага; на их же картинах, в Музее боевой славы, русские рвутся в Стамбул, но нас героически убивает турецкая рать. Мы друг для друга — безнадежные иноверцы, которых не исправит даже могила. Как капусту, рубим друг друга саблями. Мы — суровые, они — свирепые. Мы — горькие и соленые. Имя нам — соленый огурец, похожий на плавающую галошу. Они же — сладкие, в белой липкой пудре. Нам брили бороды, им запрещали носить фески. История распорядилась таким образом, что из смертельных врагов мы стали братьями по сомнению. Ездим на французских машинах и чешем затылок. Носим на своих неидеальных, неевропейских носах (у одних горбатые; другие — курносые) черные очки и задумчиво ковыряем в носу. Вместе с турками мы стоим в предбаннике Европы и боимся потерять, как штаны, свою самобытность.

Штаны у нас разные, но проблема одна. Если не изменить своей сущности, прока не будет. Как извернуться, чтобы сохранить право на прошлое? А кому нужно такое прошлое? Нам нужно, одновременно с турками, в считанные годы укротить наш духовный фундаментализм. Фундаментализм — ассорти ритуалов, впившихся в сердце. Туркам нужно прекратить торговать фальшивыми «ролексами» в переходах, носить подносы с фруктами на своих крепких, усатых головах, коварно убивать неверных родственниц, порочащих достоинство семьи. Им нужно базар превратить в рынок. А нам — ну, с нами все понятно: наша самобытность родилась на берегах Босфора.

Чем больше ходишь по Стамбулу, тем больше в нем проступает Константинополь и наше духовное гнездо — Византия. Достаточно одной Софии. София — наверное, самый великий христианский храм в мире. Есть в Иерусалиме храм Гроба Господня — это жертвенный бестелесный камень веры, там философия попрания смерти смертью и выстрел одиночества. Оттуда выходишь с пробитыми ладонями. София же — это о рождении. Она — огромная матка христианства, матка нашей русской соборности: по форме и по содержанию. Вместе с тем София познавательна, как планетарий. В ней можно читать лекции о мировом порядке. Из этой матки космоса вышло все: и земля, и небо, и наше представление о добре и зле. Если бы в мире была одна София, мир бы был оправдан только ее существованием.

Можно, правда, с ужасом сказать, что Софии как таковой нет. Вместо нее в Стамбуле существует государственное учреждение для туризма под названием мечеть Айя-София, за вход в которую берут деньги. Если бы Пушкина после «Бориса Годунова» именовали Ай-да-Пушкиным, это было бы менее обидно. К Софии приставили, как часовых, четыре ракетоподобных минарета и приказали ей служить исламу. На самом же деле София как матка переварила и часовых, и государственный туризм. Проступившие на ее стенах иконные изображения святых расскажут вам, откуда взялась Россия.

Парадоксальным образом все другие стамбульские мечети похожи на обращенную в ислам Софию (завораживающий экуменизм насилия!), а это значит, что Стамбул с моря подобен космодрому с обязательной прогулкой прямо в небо. Такая уверенность в завтрашнем дне и оказалась помехой для турецкого будущего. В свою очередь, оттоманская роскошь (зовите ее просто оттоманкой), которой охотно дивятся туристы в Голубой мечети и в султанском дворце Топкапы с его гаремом на тысячу коек и арочным, с эстетическим привкусом влагалища, двориком для черных евнухов, для русского человека выглядит супер-Сундунами с секретными парилками для членов Политбюро: там слишком много кафеля с вензелями орнамента, который русская душа воспринимает как символ сантехники. Правда, в музеях вас ждут невероятные бриллианты с куриное яйцо или сабля самого пророка, возле которой постоянно поет, словно ноет, сидя в скромной будке, мулла, но вам будет трудно отделаться от банных ассоциаций. Лучше уйти из засиженных туристических мест в точки массовых удовольствий.

У меня была подходящая компания. В Стамбуле — вот новость — лучше быть богатым, чем бедным, или, по крайней мере, рядом с богатыми. Гостиница на берегу пролива отличалась дорогими белыми халатами для бассейна и новой формой паркового творчества, рожденной в Японии: кози-скульптурой — всякими крупными зверюшками, сделанными из материала чистого умиления. Вокруг кружились крупные птицы турецкого бизнеса, неплохо говорящие по-французски. Впрочем, даже местные бомжи знают несколько французских слов. В Стамбуле я впервые в жизни был на великом футболе, срежиссированном по планам самого Создателя. Шестидесятитысячный стадион стонал, орал и плакал как один человек. Перед матчем я был настроен беспощадно к болельщикам, которые собирались в соседнем гостиничном номере, до восхода кричали, а после блевали. Весь город покрылся блевунами в шарфах, как сыпью. Но на стадионе я им все простил: игра Ливерпуля с Миланом была не менее драматична, чем Шекспир. Полиция вела себя так, словно она обучалась в Институте благородных девиц. Даже странно, что она не исполняла бальных танцев.

На Западе в мегаполисах кошки редко гуляют по улицам, а Стамбул — город кошек. Они не то чтобы голодные, но им нравится охотиться за добычей. Турки, как кошки, глазеют на европейских женщин. У каждого из них есть желание с ними спать. Некоторые русские девушки очень любят кошек. Все сходится к всеобщему удовольствию.

В Стамбуле огромные площадки радости: на Босфоре дискотеки похожи на стадионы. Но есть и клубы с портретом Че Гевары, где вам тихо споют курдские песни. В совсем других клубах международные трансвеститы из Латинской Америки или соседних стран в таинственной полутьме положат вашу руку на свои холодные, как тундра, сиськи. Лучше, впрочем, сначала поесть местную рыбу в ресторане на воде, добравшись туда на катере, мимо буржуазных дворцов, спускающихся к проливу. Днем же можно пойти проветриться в совершенно европейские кварталы с архитектурой модерна и отвлечься от восточной экзотики. Здесь в тишине на улице бутиков можно еще раз задаться вопросом: кто все же ближе к будущему, они или мы?

Черти: пожалуй, все-таки они. Несмотря на их вечные перевороты, власть военных, отсутствие «Плейбоя» в киосках международной прессы. В этом городе есть своя мораль, это — самобытная мораль, но она есть. У нас же самобытности менялись как перчатки, и мораль куда-то ушла, в канализацию. Однако сколько раз можно разочаровываться в очевидном? В Стамбуле море — такая же реальность, как в Москве — водка. Надо просто знать, куда плыть. В Мраморном море — рукой подать от Стамбула — вырастают Принцевы острова. Вам тут же скажут, что сюда привозили тех принцев, которые не нужны были султанам, и им здесь выкалывали глазки. Живите, но без глазок. С Троцким было хуже. Он жил здесь четыре года, на одном из этих островов, выдавленный из своей же коммунистической грезы, среди греческих вилл, презирая уже свалившую из Стамбула русскую эмиграцию, которая потрясла турок времен Ататюрка тем, что в русских ресторанах еду подавали женщины. Его никто еще не убил. Но смерть уже витала над ним. А остров был такой красивый. Он стал писать книгу. Наверное, о революции. Я был у него на вилле. Она вся разрушилась, крыша обвалилась, как будто вилле тысяча лет. Мне сунули по-дружески кусок черепицы на память — но я его выбросил: что мне Лев Давидович Троцкий? Вокруг дико растут никому не нужные пальмы. И бегают кошки — хозяйки турецкой земли. В этих краях кошки сильнее людей. Голые кошки не носят чужих вещей. Голые кошки не верят в кошачью рекламу.

Родиться в Париже

Я ценю в жизни возможность разнообразия. Я ценю в Женьке силу воли. Задумано — сделано. Везение — мера всех вещей. Когда-нибудь дочка скажет: «Вы сделали правильно». Мы решили родить ее в Париже. Париж изначально стал кодовым названием пополнения семейства.

— У меня есть предложение, — сказала Женька осенью.

— Какое?

— Провести июль в Париже.

Я сразу пошел открывать «Вдову Клико».

Париж — удобное место для родов. Город круглый, теплый, культурный, родной — напоминает гнездо. До марта все вокруг спрашивали: девочка или мальчик? В марте, приехав в Париж, мы предстали перед доктором Марком Лалё. Это — жизнерадостный человек. Больше того, когда я вижу теперь жизнерадостного человека, я говорю: «Он — как доктор Лалё». Лалё сказал, что у нас будет девочка. Это была моя мечта: я хотел броситься ему на шею, но вместо этого все-таки поцеловал Женьку. После марта все стали спрашивать: как вы ее назовете? Мы знали, но молчали до самых родов.

Мы прилетели в Париж третьего июля. Знакомые нас уверяли, что Женьку откажутся взять на самолет — шел девятый месяц беременности. Мы запаслись справками от московского гинеколога и билетами бизнес-класса. Но в Шереметьево никто ни о чем не спросил. То ли стойки там высокие, так что беременность не видна, то ли «Аэрофлот» — самая гуманная компания в мире.

Доктор Лалё на следующий день сказал нам, что наша девчонка лежит очень низко, не собирается задерживаться и, видимо, родится раньше срока. Мы познакомились с анестезиологом: во Франции почти все женщины рожают под местной, «перидюральной», анестезией. Прогнозы Лалё наложились на полнолуние шестого июля. О полнолунии я узнал в своем парижском банке: моя банкирша показала мне в календаре круглую луну, провоцирующую роды. Я не поверил. Вечером мы собрались посмотреть фильм, но Женька вышла из ванной с другой идеей:

— Давай поедем в клинику.

Парижский таксист, покосившись на Женькин живот, поехал под кирпич на улице с односторонним движением. Мы вошли в клинику. Моложавый администратор радостно приветствовал нас:

— Вы уже третья пара! Это — полнолуние.

Роды, однако, произошли на следующий день вечером.

— Немедленно приезжайте! — позвонили из клиники мне в гостиницу.

Роды Лалё провел гениально. Женька тоже была на высоте. Я был там: видел собственными глазами. Вместе с молодой акушеркой Мишель Лалё и Женька представляли команду людей, которые, действительно, дают начало новой жизни. Я видел силу концентрации французского доктора. Я видел, как появилась головка нашей девчонки. Все было красиво, легко и осмысленно. Первое, что сказал Лалё: — Она — вылитый отец. Затем: славянки рожают лучше француженок. И первый вопрос:

— Как назвали?

— Майя!

Она родилась худой, длинной, с длинными пальцами. В родильном отделении клиники де ла Мюэт она сразу стала любимицей медсестер. Все решили, что она будет или моделью, или скрипачкой. Ближе к ночи мы с Лалё уже пили шампанское в ресторане моей гостиницы в честь рождения новой парижанки. На следующий день я вместе с нашей французской знакомой купил Майе в магазинах на Дефанс первые наряды, на Елисейских Полях — ярко-зеленую коляску какой-то очень «крутой» конструкции.

Да, рожать в Париже в частной клинике дорого. Даже очень дорого. Но дорого стоят и те улыбки людей, которые в Париже заведуют деторождением. 14 июля, когда Майе исполнилась одна неделя, мы с Женькой, взяв Бастилию, шли по праздничному Парижу, чтобы где-нибудь пообедать, с Майей — в коляске. Прохожие говорили, что у нас — чудесный ребенок. В воздухе пахло самшитом. Потом был фейерверк. Этот праздник, я думаю, Майя запомнит надолго.

Остров устриц

Когда французы узнали, что я вместе с Женей и нашей глазастой полуторамесячной Майкой решил отдохнуть на острове Ре, они, честное слово, зауважали меня.

— Откуда ты узнал об этом острове? — спросили французы, словно его нет на карте Франции, и я узнал о нем по закрытым каналам.

— А что? — осторожно спросил я, стараясь не выдать себя.

— Да это же такой остров! Ну, словом, прекрасный выбор! И как пришло тебе в голову туда поехать?

— Ну, кто ж не знает об острове Ре! — с важным видом ответил я, довольный тем, что поразил французов.

Между тем об острове я узнал в последний момент, накануне отъезда из Парижа. Я, конечно, знал, что мы едем на атлантический остров, расположенный пониже Бретани, повыше Бордо, но что это за Ре, я понятия не имел. Пригласил нас хороший приятель, чья подруга имеет четырехзвездочную гостиницу на острове — не отказываться же? Но бывают ведь такие совпадения: собравшись на остров, я на заднем сиденье взятой напрокат машины нашел последний номер журнала «Пари-Матч», где был длинный репортаж как раз о Ре. Вернее, о тех, кто на нем приобрел недвижимость. Журнал с искренней, щенячьей радостью изображал остров как страшно модное место, атлантический аналог Сан-Тропе. Помню, читая журнал, я представил себе, как Сан-Тропе собрал свои вещи и, не спросившись ни у кого, прописался в Атлантике. Из целого выводка известных всей Франции людей, обретших счастье на острове Ре, я никого не знал ни в лицо, ни по имени. Незнакомый кумир, раблезианский мужик в розовых купальных трусах, удивил меня тем, что сидел в пенящемся океане прямо под длиннющим мостом, связывающим остров с материком. «Надо же, красивый отгрохали мост!» — отметил я про себя. Вдобавок выяснилось, что Шарль Азнавур написал знаменитую песню про лес «Трусс Шемиз» (вспомнили ее мотив?) на острове Ре, и я приготовился увидеть горы в сосновых кущах.

От Парижа до острова Ре — четыре часа езды. Мы прокопались и выехали уже под вечер, около шести. На выезде из Парижа в наказание за нерадивость простояли в пробке и заволновались: нас ждали на острове к ужину. Дальше автострада на Бордо рассвободилась, но гнать не хотелось. Главным образом из-за Майки, которая спала на заднем сиденье с зажатыми кулачками на уровне ушей, а, когда просыпалась, делала уморительные ораторские гримасы, словно уже готовилась поступить во ВГИК. Кроме того, французская полиция в последнее время озверела и ввела чудовищные штрафы за превышение скорости. В свое оправдание полиция заявила, что из-за ее зверств на дорогах почти вдвое сократилось количество трупов. Однако тащиться по автостраде со скоростью сто тридцать километров в час было тяжелым испытанием для русского человека.

Наконец, свернув с автострады, мы поехали по дороге, ведущей в приморский город Ля Рошель, где когда-то молодой Сартр обучал лицеистов-лобострясов философии и от злобы написал свой первый роман «Тошнота». А дальше мы уперлись в длиннющий мост. Въезд на остров Ре оказался платным. Это мне не понравилось. Еще не знаешь, за что платишь, а уже платишь. Ладно бы на выезде. А то, как на французской бензоколонке ночью — плати вперед. Правда, у нас… — но какая разница! Русский человек за границей забывает о родных порядках и становится таким требовательным, будто у нас за все услуги платишь только в конце квартала. Русская требовательность за границей уникальна. Она изводит обслуживающий персонал. Русский придирается ко всему. Почему у вас нет русских газет? Принесите мне водку на березовых почках! Ах, у вас ее тоже нет? А что — с угрозой — у вас вообще есть? Если русских людей снова перестанут пускать за границу, свободный мир вздохнет с облегчением.

У кого есть желание не видеть и не слышать русских людей на отдыхе, езжайте на Ре. Туда соотечественники не заплывают. Раз я услышал русскую речь на мысе у старого «Маяка китов» — но это был исключительный случай. Правда, зимой на остров прилетают сибирские гуси. Но они, видимо, не выделяются на фоне местных сов, журавлей, чаек, прочих пернатых (в целом семьдесят пять видов птиц), и наших гусей на острове любят.

Ре, по приезде, меня разочаровал. В него трудно влюбиться с первого взгляда. Впрочем, было уже темно. Кроме того, ужином нас все-таки накормили. Вкусно! Молодой повар постарался. И гостиница оказалась чудесной, в меру антикварной, с номером на двух уровнях; сядешь наверху в ванну, и номер как на ладони: Майка валяется в центре большой кровати, Женя готовится ее кормить — все видно, все под контролем. Но подозрение заползло в душу: не приехали ли мы не на тот остров? Столько в мире удивительных островов, а мы приехали на так себе остров, пусть даже и облюбованный неизвестными французскими знаменитостями. Откуда взялось это ночное подозрение?

Не знаю. Но я проворочался полночи: зря приехали? Такое вот русское предчувствие. Утром встали как всегда поздно. Завтрак проспали. Вышли на улицу. Ветер! Дует так, что Майкина коляска вся трепещет. Солнце — горячее, а ветер — хоть варежки надевай. На Майку сразу трикотажную розовую шапочку надели. А в марине на дне валяются яхты и лодки, будто пьяные на земле. Даже хуже: не порт, а кладбище. В чем дело? Отлив? Атлантический отлив — это далеко и надолго. А где же горы? Где лес? Гор вообще нет. Холмы отсутствуют. Куда завезли? Остров — плоский.

— Да, — улыбаются знакомые французы, которые нас пригласили, — как атолл в Полинезии.

— Вам виднее. А где лес?

— А леса тут повырубили. Мало что осталось. Но вы не расстраиваетесь.

— Да мы не расстраиваемся.

Я уже готов был подписать острову смертный приговор. Вдруг все переменилось. Дурное предчувствие обмануло меня. Я увидел, как люди ездят по этому плоскому острову на велосипедах. Это был, как будто Амстердам, но только в океане. Летучий Голландец на велосипеде. Мужчины, женщины и дети летели вдаль, крутя педали. Я тоже захотел помчаться за ними вслед. Ну, кто на Сардинии в полдень возьмет велосипед и поедет по острову-сковородке? Я люблю Корсику, но там тоже замучишься с велосипедом. Извечный спор между Рижским взморьем и Сочи, Палангой и Крымом, судьями которого были наши бабушки и дедушки, кончился смертью судей. Однако если представить себе, что Рижское взморье обручится с Крымом, разобьет между дюн виноградники, и у них родится ребенок (в год рождения Майки я во всем видел силу деторождения), то его назовут Иль де Ре. Ребенок будет бодрым и солнечным, резвым и стильным. На таком острове должны жить волшебные животные. И, в самом деле, они там живут. Это — длинношерстные ослы, похожие на помесь длинношерстных такс и обычных ослов. Их всего в мире триста штук. Некоторые из них носят полосатые, как в каталогах Армани, прогулочные штаны, и на старых фривольных открытках столетней давности с черно-белыми фотографиями ослов французская почта ставила вместо штемпеля вопрос: «Вам они нравятся больше в штанах или — без?»

Однако у каждого безумия, если верить марксизму, есть материальный базис. На острове Ре с давних пор были залежи белого золота под названием соль. Чтобы ее перевозить с берегов соляных болот к порту, необходимы вьючные животные, которых соль не разъест по дороге. Длинноволосые ослы в штанах были идеальным, неразъедаемым транспортом. Теперь их потомки, как рантье, живут беззаботно, жуя траву, в качестве бесполезной невидали.

Кроме соли, остров — поставщик одних из лучших устриц в мире. Они не такие йодистые, как устрицы соседней Бретани, и не такие жирные, как богатые туристы из арабских стран. Их зеленовато-серебристые ребристые раковины просятся на сумрачные картины раннего ван Гога. На острове устриц едят круглосуточно, даже в самых простых забегаловках. Если бы на острове был Макдоналдс, то и там бы ели одни устрицы. За ними недалеко ходить. Их плантации вынесены в океан в разных точках острова: бескрайные столы металлических сеток, опутанных морскими водорослями.

Подражая устрицам, островитяне и приезжие живут в домах с зелеными ставнями и внутренними двориками, где растут спрятавшиеся от атлантических ветров пальмы, высокие кусты роз. Здесь не любят жить напоказ. Предпочитают устричные удовольствия жизни в раковине. Сюда приезжают отоспаться на таком свежем воздухе, под такие симфонии океанских волн, что на утро встаешь, словно проспал не одну, а тысяча и одну сладостную ночь. Свежести воздуха соответствует разве что свежесть рыб на ледяных подносах местного рынка. Русский человек, который рыбу до сих пор краем сознания ассоциирует с «рыбным днем», здесь (хотя зачем ему сюда ездить?) быстро отучится от гастрономических комплексов. Сюда приезжают семьей, с детьми, которых хочется как следует разглядеть и потискать после года сумасшедшей, успешной работы. Зеленые ставни в белых двухэтажных домах — бренд острова. В старые времена каждый остров во французской Атлантике красил лодки в особый цвет. Рыбаки Ре, покрасив свои лодки в зеленый цвет, неиспользованную краску пускали на заборы и ставни. Остров так и остался вечнозеленым.

Мы жили в столице Ре, крохотном городке Сан-Мартен, в отеле Туара, названном в честь французского полководца XVII века, который, как сообщила нам хозяйка гостиницы мадемуазель Оливия, разгромил высадившихся на остров англичан. Чтобы англичане вновь не напали, остров окружили роскошными крепостями. Теперь по крепостным стенам можно совершать длинные прогулки, вглядываясь в океанский простор. Местные художники называют предзакатный свет в океане египетским — что они этим хотят сказать, я не знаю, но говорят они об этом с таинственным восхищением как о высшем достижении световой гаммы. В самом деле свет недурен. Глаза успокаиваются, новые помыслы созревают, как те же устрицы. Правда, в отличие от сотен других туристических островов, на Ре есть огромная тюрьма. В нее непросто угодить — за превышение скорости сюда не сажают. В ней отбывают длинные сроки рецидивисты. Странный народ, эти французы. У нас ссылали на Колыму, а у них — на курорт. Здесь когда-то «отдыхал» капитан Дрейфус. Красивое, песочного цвета, здание тюрьмы охраняют надежно: рецидивистов на острове я не видел. Сбежал лишь один заключенный: французский коммандос, герой неудачного путча, залез в чемодан коллеги, который освобождался. Его до сих пор не нашли. И вряд ли найдут — это было в 1950-х годах. А в остальном — велосипеды и ослы. А как же пляжи? И песчаные пляжи, и сосны-зонтики прекрасны. Хотя с устрицами лучше пить бордоское вино, а не местное. Так сказали мне истинные патриоты острова — как видно, не квасные патриоты.

Неожиданно нас выгнали из гостиницы. Вместе с Майкой. Сказали, что приехали английские клиенты. Мы стали метаться — но свободного номера на острове не нашли. Я так и не понял, что послужило обидой. Французы — устрицы. Поди — пойми. «И пошли они, солнцем палимы…».

Уезжая, я уже не жалел, что въезд на остров Ре — платный. Нечего здесь делать лишним людям. Пусть они едут себе в Сан-Тропе.

А вы там кушаете?

Кто я? Где я? Мировая душа — вдова. Она медленно преображается. Она была свежевырытой, кладбищенской, блаженной. Она вся лучилась. С закрытыми глазками. Она была стоической и хрупкой, как чугун. Она окостенела, слушая бабьи разговоры в своем опустевшем доме, смеясь и ссорясь по пустякам. Из нее вынули стержень.

Я остаюсь, несмотря на страшное желание сбежать из дома. Смерть громоздится на смерть. Упал в метро, умер во сне, умер и разложился, пока спохватились. Хоронили в закрытом гробу. Ненавидели врачей. В вертикальном круглом аквариуме плавает черная рыба по имени Гастон. Поминки уже давно не снимают стресс. Все получает другое, никчемное измерение. Смерть выкашивает друзей-собеседников. В гостиной развешаны портреты покойного в разных видах. Сначала кажется, что его смерть была до подлости случайной, что в ней повинна рюмка водки, но идут дни, и смерть доказывает моему мозгу свою неизбежность: все строится, как она приказала.

Я ем арбуз. Государство превращает мертвое тело в труп. На груди моего мертвого друга в морге размашисто пишут его адрес, чтобы труп не сбежал. Все говорят о каких-то синих пятнах. Вереница вдов. Когда их много, на них неприятно смотреть, как на несвежих баб в бане.

Вдовы — в лучшем случае изменницы. А так — просто ряженые. Неверность ясным светом нисходит на них, как изнанка святости. Меркантильность вдов меня смущает, но, кроме пафосного самосожжения, я не вижу альтернативы. Мы натыкаемся на собственную нищету отношений, на прижизненную брезгливость жен, на сухие глаза.

В самых смелых снах мировая душа уже мечтает о новом хозяине. Я ей рассказываю свой мистический сон. Ко мне пришла душа моего любимого друга. Она была очень застенчивой. Она была похожа на мятую тюбетейку, лежащую на земле, а может быть, на лягушку без лапок, с живым лицом моего друга на ее спине. Зачем я это рассказываю? Все на продажу? Украденная у классика луковка надежды? Ну, понятно, что это меня волнует больше всех мировых и ядерных революций.

Вспоминая его прижизненное насмешливое покашливание, его скрытность за маской публичного человека, его тайную любовь к опере, предощущая его посмертное появление, я спросил, щадя застенчивость, не о глобальных далях бытия, а потихоньку-полегоньку, стремясь не к дознанию, а к беседе:

— А вы там кушаете?

В этом не свойственном мне кушаете было продолжение иронической перспективы наших общений, во всяком случае, тихий намек на нее, как, впрочем, и на мусульманский рай, где кушают виноград. Друг замялся, не зная, что можно, а что нельзя, храня секреты новой жизни.

— Кушаем, — наконец сказал он.

— И спите?

— Спим. Сон сбился.

— Ты веришь в загробную жизнь? — сидя на лавочке, спрашивает меня мировая душа. Я отвечаю мягко, глядя вдаль, на виноградную аллею в ее саду, на тяжелые кисти белого и черного винограда.

Не по дороге

Игрушки

Я убежден, что Москва — самый интересный город на свете. Но в Москве — грязная аура. Воздух — грязный. Мысли — грязные. Москва слишком много врала и врет. У Москвы густой макияж. Город наглых реклам. Женщины ходят в шубах без трусов. Человеческая агрессия разбрызгана в воздухе кричащими духами.

Путешествие состоит из состояния умов путешественников. Мы отгораживаемся от сомнений легким туманом беззаботности и забиваем на все, на что можно забить. Иначе не продвинемся ни на сантиметр. Со стороны это похоже на безумие, и не находится ни одного человека, который бы нас благословил. Напротив, нас отговаривает полгорода. Известный писатель, узнав о моих намерениях, отчитывает меня как мальчишку. Первый довод — семимесячная Майка, второй — зима, третий — состояние дорог, четвертый — всеобщая непредсказуемость еды, границ, гостиниц, самого бытия. Нам советуют лететь, ехать по железной дороге, на худой случай — плыть. Все, что угодно, только не машина.

В самом деле нам предстоит быть одиночками. На всем протяжении пути от Москвы до Флоренции нам не попадется ни один двойник. Уже в дальнем Подмосковье легковые машины с московскими номерами становятся редкостью. В Калужской области они вовсе пропадают. На Украине мы выглядим белыми воронами, а, переехав венгерскую границу, превращаемся в белых медведей. Люди из окон соседних машин глазеют на нас в полном изумлении, некоторые не верят своим глазам.

Около часа дня мы спускаемся в лифте с четвертого этажа — на прощание грохает дверь старого лифта. Идет снег. Садимся в машину в нашем переулке на Плющихе и едем во Флоренцию. Машина забита до упора. Хорошо, что она — большая, немецкая. Цель первого дня — Киев. Восемьсот с лишним километров. Я волнуюсь, прежде всего, о том, как переедем границу. А вдруг что-то не так с документами? Доедешь до границы, а тебя там развернут назад. Страх границы.

К тому же у меня в паспорте черная метка, которая высвечивается у пограничников на мониторе в левом верхнем углу: спец. отметка номер пятьдесят. О ней мне нельзя знать, но я случайно узнал, по неопытности одной юной пограничницы. Я всякий раз спотыкался о государственную границу. Меня тормозили, куда бы я ни летел и ни ехал: дополнительно проверяли паспорт, вызывали начальство, куда-то ходили, что-то выясняли. Чем я заслужил такую отметку, за что власти разозлились на меня, я так и не выяснил, хотя у меня были свои предположения. Я опросил знакомых, кто считался критиками режима. Ни у кого из них не было этой отметки. Это не прокурорский красный флажок, за который человека сразу бы схватили на границе, это сама неопределенность. Сегодня пропустят, завтра запретят. Мой водитель, у которого приятель работает в органах, сказал мне, что это — знак политической неблагонадежности. Мне иногда кажется, что у меня одного такая отметка.

Минус семь. Февральская ветреная погода. Вьюга не вьюга, но, если что случится с машиной в дороге, откажет отопление, замерзнешь, как немецкий солдат под Москвой. Мы хотели заехать в храм к отцу Тимофею, чтобы он все-таки благословил нас напоследок, но он, не дождавшись, убежал по своим делам, обещав помолиться за нас заочно. В ожидании заочного благословения мы, не проехав и двухсот метров, останавливаемся, чтобы взять денег из банкомата.

Вот все говорят: Москва — не Россия. Это — как масло и вода. Жирное пятно Москвы теряется в лесах Подмосковья. В Москве правит время, в России — вечность. Русская провинция мало изменилась с советских времен. Ничто не радует глаз. Никаких удобств. Огромная земля лежит неприбранной. Только бензозаправочные станции выглядят современными вкраплениями. Редкие придорожные забегаловки смотрят исподлобья. После кокетливого Подмосковья начинается нескончаемое захолустье с полуобморочными городками, однообразным пейзажем.

Путешествуя по России, чувствуешь, что ты вышел в открытый космос, по просторам которого несутся вместе с тобой одни лишь многотонные метеориты дальнобойщиков. От недостатка впечатлений возникает чувство внутреннего путешествия. Смотришь не вокруг, а в себя. Россия живет и шевелится в тебе, как человеческий зародыш. Я еду, думая о том, что Россия старается изобразить из себя державу, но ее государственный стержень как был гнилой кочерыжкой, так и остался. Я представляю себе, как начальники в прекрасных костюмах, шикарных галстуках гуляют по Кремлю, принимают иностранных гостей, в их головах пузырятся цифры, заработанные на углеводородах, но стоит отъехать сто километров от Кремля, начинается не радость освобождения, а — ссылка, боярыня Морозова, вечное поселение. Тоскливое проклятие лежит на снежных просторах.

Майка спит. Слово ребенок определяет всю русскую гамму теплых и холодных чувств к детям, от рая до ада.

— Как ты смел толкнуть моего ребенка!?

В России, если нет личного отношения к вашему маленькому сыну или дочке, государство говорит: ребенок. Это жесткое, неприязненное наименование.

— Женщина, возьмите своего ребенка!

Вдруг, словно из цветного телевизора, выходят игрушки. Справа на холме появляется ярмарочная ватага огромных мягких игрушек, стоящих прямо в снегу. Тигры, медведи, большие собаки, кошки с поднятой лапой — яркие, нелепые. Или это — ряженые? Местные жители сошли с ума и нарядились животными? Или кто-то заколдовал население? Мы едем по заколдованному царству. Игрушки просят, чтобы их купили и увезли с проклятого места. Да и мы сами — ряженые: обрядились путешественниками.

Вечная Россия состоит из четырех времен года. В этом и заключается ее разнообразие. Из всей вечной России я больше всего люблю даже не время года, а — июль. Ковер полевых цветов: гвоздика, клевер, иван-чай. Белые зонтики на толстых ножках. Полевые запахи. Не медовые, как на Украине, и не пряные, как на Кавказе, а просто запахи. Гадание: петушок или курочка? Северный полуденный зной. Я — патриот июльской России.

— Здравствуй, страна падающих заборов!

— Ты — никто! — эхом отзываются снежные просторы.

Зелено-фиолетовая страна. Мы проезжаем поворот на Калугу, переезжаем через Оку. По берегам цветет черемуха. Царская кочерыжка тоже была гнилой, но усадебная жизнь — единственная органическая жизнь России. Они искали смысл жизни. Те, кто тут раньше жил, и мы — по инерции. Есть все-таки русская национальная идея: все ищут, словно грибы, аукаясь, смысл жизни. Центральная Россия, когда-то покрытая усадьбами с колоннами, парками, оранжереями. Ананасы и павлины. В усадьбе вместе с павлинами лучше всего искать смысл жизни, усадьба создана для этой конкретной схоластики. И я втянут в нее, хотя без усадьбы. Я связан ею по рукам и ногам. Я клевещу и плююсь в связанном состоянии. Но только не смейте меня развязывать! Затяните потуже! Вот почему обречена русская эмиграция. У нее нет ни грибов, ни павлинов. И потому мне так бессодержательно там, где не ищут грибов спозаранку, а покупают их, будто книги, в магазинах: уже в сушеном виде.

— Ерофеев, в чем смысл жизни? — крикнул мне во Франкфурте на презентации моей книги русский человек. А немцы до этого спрашивали:

— Вот у вас на странице 312-й, второй абзац сверху… Это как следует понимать? Интертекстуально?

Усадьбу с центральным домом и флигелями строят, как ожерелье. В одних усадьбах живут западники, в других — константины леонтьевы. Здесь читают французские романы, собирают библиотеки, обзаводятся обсерваторией, следят за небесными телами, едят, развратничают, уединяются в беседках и гротах, порют крепостных девок, охотятся на волков, плавают на лодках среди кувшинок. Что все это значит? Мы верны поискам смысла жизни и ничему другому. Всему остальному и всем другим мы неверны.

Дорога становится совсем хулиганской. В какой-то момент возникает впечатление, что мы вообще никуда не доедем: рытвинам и ухабам нет конца. Я сворачиваю на стоянку кафе. Там стоит большой грузовик. В темноватом сомнительном помещении одиноко сидит водитель, низко склонившись над тарелкой супа. Он тоже заколдован. Я иду, чеша в затылке, в холодный дощатый туалет. На этом непредсказуемом пространстве может разыграться все что угодно. Я беззащитен перед пустотой.

Мы выезжаем со стоянки в умственном столбняке. Машина — какой бы хрупкой она ни казалась — спасительная капсула. По дороге мчатся, трепеща и подпрыгивая, грузовики с открытым кузовом. Из щелей кузова на асфальт течет что-то жидкое. Изредка проезжают черные «мерседесы» местных начальников с милицейским сопровождением.

Дорога становится чуть-чуть лучше. Можно уже не тащиться, а ехать. Я думал завернуть в Брянск, где я никогда не был, на родину Леонида Добычина, но уже темнеет, ночевать в незнакомом городе не хочется, и мы направляемся к воображаемой границе. Указатели отсутствуют. В этом нет никакого политического умысла, но вместе с тем он витает. Россия решила самоограничиться, за ее пределами ничего не существует. Как всегда в России наплевательское отношение или отсутствие наличия имеет глубокий, едва ли не мистический смысл. Впрочем, дорога — единственная. Ошибиться невозможно. Все боковые дороги — проселочные. Машина превращается в большой кусок грязи.

Механики

Когда в советские времена я приезжал по утрам на окраину Москвы чинить свою машину, хмурый механик, заглянув под капот, говорил мне:

— Зачем вы ее купили?

— Что я купил?

— Ну, эту модель. Она всегда ломается.

— А что нужно было покупать?

Механик сквозь зубы называл какую-то другую модель той же самой машины, и я чувствовал себя дураком, купившим полную дрянь, и испытывал непреодолимое чувство вины. Потом я покупал какую-то другую модель, и другой хмурый механик, заглянув под капот, укоризненно говорил:

— Ну, зачем вы ее купили?

— А что надо было покупать?

И он хвалил ту машину, что была у меня до того. Я чувствовал: что бы я ни купил, все будет не то, вся страна покрыта не теми машинами, по всей стране разлито автомобильное говно, и мы накрыты железным хламом. Возможно, это были не лучшие автомобили, но дело не в том: механик как класс отрицал за мной право на мою частную жизнь и презирал мою частную собственность. Через отрицание моей машины он возвеличивался и улетал за облака к счастью самоутверждения.

Настали другие времена, и я купил другую машину, уже не из здешней жизни, и она ломалась гораздо реже, почти не ломалась, но, когда все-таки сломалась, и я приехал к механику, то, заглянув под капот, он хмуро спросил меня:

— Это та, что ли, голландской сборки?

— Да.

— Зачем ты ее купил?

Почему голландская сборка должна была быть по определению хуже, допустим, шведской — на этот вопрос не было ответа, но механик снова улетал в небеса, подавляя меня своим знанием и презрением. А то, что моя машина была признана в Европе машиной года, его не волновало, потому что он жил здесь, а не в Европе и у него было свое особое мнение. И снова, как и в советские времена, вся страна была покрыта неправильными машинами, тем же говном, и мы по-прежнему купались в нем и продолжаем купаться.

Потом я на этой неправильной машине голландской сборки поехал в Финляндию, и она у меня сломалась по дороге, но, тем не менее, мужественно доехала до Хельсинки, и я поехал ее лечить в финскую мастерскую. Вместо хмурого мастера появился полный финн с прославленным финским говором. Медленно растягивая слова по-английски, он сказал, что моя машина — его мечта, он бы и сам купил такую же, но пока ездит на старой, а то, что моя сломалась, — это чистая случайность: моя машина вообще не ломается. Он сел за руль, погладил его с северной улыбкой и починил машину, взяв за ремонт немалые деньги, но и мой русский механик был недешевым парнем. Машина выкатилась из финской мастерской такой чистой и так ровно дышащей мотором, что, казалась, она побывала в санатории.

Нежность финского механика, подумал я, к моей частной собственности — счастливый случай, но когда я на той же машине поехал во Францию, и там, среди замков Луары, она забарахлила, я вновь встретился с пониманием. Французский механик опять же выразил свою радость по поводу моей покупки, пропел короткий гимн в честь голландской сборки и обнадежил меня тем, что моя машина будет жить долго (так и случилось). И опять же машина выехала из его мастерской, как из санатория. И было ощущение, что ее действительно там полюбили.

Так что же это такое? — задумался я. Кто прав? Хмурый московский механик, который режет правду-матку, и любая машина, купленная мною или вообще кем бы то ни было — говно? И благодаря разрушению моей самоуверенности, наш механик достигает спасения и оргазма? Вот великая метафизика: все машины — говно! Вот это по-нашему! И есть только недостижимый платоновский идеал автомобиля — на том свете!

Или же правы мои случайные механики из Европы, которые, может быть, врут мне в глаза, что моя машина — лучше всех, но в этом обмане возвышаюсь я и мое железо?

Вот так и живем: в метафизическом говне. Среди хмурых механиков, создателей нашего железного рая.

Вертеп

Наконец упираемся в развилку дорог, на которой стоит бензозаправочная станция. Столпотворение. Грузовики с прицепами и без прицепов. Подъезжают машины заправиться. В кафе сидят, едят много людей. Милиционеры ходят возле колонок с автоматами. Ходят какие-то женщины непонятного назначения. Между милиционерами и женщинами бегают собаки непонятной породы. Похоже, я приехал в вертеп. Я заправляюсь, и мы втроем едим в кафе за столиком, среди разного народа, какую-то пищу (Майка пьет молоко из мамы). Поглядываю на улицу: машину я поставил в сторонку — не угнали бы. Место не имеет названия, ничего оно не имеет. Я пристегиваю Майку, пора ехать дальше. Но куда? Я выхожу, чтобы спросить дорогу.

— Закрой дверь! — грубо выкрикнула жена. — Простудишь Майку!

У нее, видимо, сдали нервы. Я всегда думаю, что у нее сдали нервы, когда она грубит, но, наверное, это связано с темой воспитания, а может быть, в ее грубости заложен более глубокий, неприятный для меня, смысл. Я закрыл дверь и расстроился. Ведь я, как собака, вел машину сотни верст по ухабам! Я ненавижу, когда мне грубят! Я иногда ненавижу всех женщин!

— Как проехать к границе? — спрашиваю милиционера с автоматом. Я стою перед ним в своей шерстяной коричневой куртке.

— Чего? — Он смотрит на меня неприязненно, словно я сказал ему гадость.

Ничего не ответив, милиционер неопределенно машет рукой. Второй вопрос, далеко ли до границы, я уже не задаю. Сажусь в машину и молча еду куда глаза глядят. Не успеваю проехать несколько минут, как упираюсь в государственную границу.

Граница

На границе пусто. Никакой очереди. Ни одной машины. Никто не хочет ехать за границу. Я внутренне собираюсь, ожидая худшего. Я боюсь всего, чего угодно. Граница может быть закрыта до утра. Или на карантин. Или бог весть еще по какому поводу. От русской границы можно ожидать всего. Но граница открыта. Граница состоит из сетки, таможенных столов, будок и еще какой-то ерунды. Будто ты попал на тюремный склад.

Нам открывают загон, мы въезжаем, останавливаемся перед первой будкой. Таможня. Из двери выходит человек в форме. Я вылезаю из машины. Таможенник смотрит мне в лицо с нескрываемым подозрением.

— Где-то я видел ваше лицо, — говорит он не то чтобы мрачно, но вязко, с таким видом, будто поймал меня. Чувствую себя контрабандистом. Сейчас, думаю, он заставит меня вынимать все содержимое машины.

— Лицо из телевизора, — дружелюбно улыбаюсь я и протягиваю три паспорта. У Майки тоже свой российский паспорт. Таможенник в ночи узнает меня. О это чудо узнавания! Оно не раз спасало меня.

— Так вы писатель! — преображается он. У него случилось событие. Он забывает о моих сумках. — Я смотрю вашу передачу.

Он стал делиться своими соображениями. Это далекие раскаты разговора о смысле жизни. Из-под таможенной формы на меня лезет русский человек. Я плохо слушаю. Он сделался меньше меня; я, как Кот в сапогах, превратил его в мышь (нам дарят, и мы закупаем детские книжки), и он перестал быть для меня страшным и интересным. Но как же живут в России те, которых никто никогда не узнаёт?

— Куда путь держите?

— В Италию.

С тем же успехом я бы мог сказать «на луну». Я роюсь в сумке и достаю из нее свою книгу.

— Как вас зовут?

— Меня? Пишите: Василию Андреевичу… нет, просто Василию… можно Васе…

Я пишу Васе доброе пожелание и спрашиваю, как обозначить место.

— Граница, — говорит Василий.

— Название есть?

— Пишите просто: граница.

Я так и делаю. Мы обмениваемся рукопожатием. Наверное, можно было бы и обняться.

— Теперь туда, к пограничникам, — говорит он радушно, указывая на вторую будку, стоящую в отдалении. Когда русская граница перестает быть страшной, она превращается в карикатуру. Пока я иду к машине, выскакивает какой-то темный мужик и предлагает купить знак RUS за десять долларов. Он говорит, что без наклейки меня не пустят на Украину.

— Ну что ты в самом деле! — Я знаю, что эти наклейки давно уже недействительны.

Мужик устыдился, исчез в темноте. Мы подъезжаем к пограничникам. Наступает ответственный момент. Но они — два офицера — тоже оказываются радушными. Наверное, Василий предупредил их по местной связи. Они даже не выходят из будки. Не будят Майку. Не рассматривают Женю. Просто взяли паспорта, подержали, поставили штампы и отдали. Никакой отметки «пятьдесят» они, видно, не обнаружили.

— Теперь куда?

— А туда.

Солдат лениво открывает ворота моей страны. Мы выезжаем из загона в темноту. Но дороги нет. Нейтральную полосу в полкилометра между Россией и Украиной никто не чистит. Зачем и кому ее чистить, эту землю, которая по неожиданному приказу истории стала ничейной? Ведь чистить — значит, признавать. А признавать — обидно для русской империи. А если империя не чистит, то зачем украинцам чистить, они что, холопы? За день, видимо, снег тает (здесь уже чувствуется предвесеннее состояние природы), зато ночью вырастают ледяные горы. Мы карабкаемся по горам. Нас швыряет из стороны в сторону. Мы не едем — плывем по неведомому арктическому проливу в полнейшей тьме: по высоким волнам в непогоду. Если бы посадка машины была низкой, мы бы не выбрались. Застряли бы. Но на высокой машине мы медленно, ревя, но неуклонно, со скрежетом днища о льдины ползем вперед.

Приближаются огоньки. Мы добрались до противоположного берега. Но стоило ли до него так мучительно добираться, если на этом берегу все выглядит так же невзрачно? Такие же будки, такая же сырость и грязь. Я останавливаюсь возле будки украинских пограничников. В тесной будке, по размеру похожей на уличный туалет, сидят два человека в форме. Парень и девушка. Девушка с вишневыми глазами, черноволосая. Ее бы на обложку эротического журнала с военным уклоном. Парень замечает мой оценивающий взгляд. Чем они занимались в одиночестве, в какие игры играли, можно только догадываться.

— Ставьте машину на стоянку, — говорит парень по-русски, отрывисто и певуче, раздраженно и равнодушно.

Я ставлю машину на стоянку и подхожу с документами.

— В порядке общей очереди, — говорит парень.

Видимо, помимо меня, его раздражает и моя машина — тут, наверное, много людей рвется без очереди в течение дня.

— Никого больше нет.

Он неохотно принимает документы. Но украинский паспорт Жени его несколько со мною примиряет. Пограничница разулыбалась, взяв в руки Майкин паспорт. На паспортной фотографии Майке всего несколько дней. Завязывается разговор. Красавица тоже, как и русская таможня, узнала меня и покраснела от любопытства. Парень насупился, но не стал придираться к знаменитости. Я заполняю слепую (полиграфически) иммиграционную карточку. Они ставят печати и отправляют, даже не взглянув на моих девушек, к таможенникам. Я желаю им приятной ночи.

Поднимаюсь по дощатым ступенькам к окошку. В будке, размером побольше, пошире, сидят двое таможенников.

— Сколько дней будете в Украине? Два?

Узнав, что мы едем в Италию, они не стали нас трясти, ничего не спросили, но принялись что-то писать. Италия для них тоже луна, как и для русских. И когда мы через два дня выезжали с Украины возле Чопа, Италия по-прежнему оставалась луной, но подъехали через сто метров к венгерской границе — там все вмиг перевернулось: до Италии вдруг стало рукой подать, а до Москвы — как до луны.

Я спрашиваю, почему такая ужасная дорога на нейтральной полосе.

— Некому убирать, — отвечает более полнолицый, хотя (я присмотрелся) оба они упитанные, полнолицые.

— А что тут раньше было, на этой полосе?

— Арбузы сажали. Из-за этой границы все одичало. Земля простаивает вокруг. Раздали б ее нам — хоть картошку посадить.

Он оживляется. Виден не аскетический смысл жизни, а крепкий хозяйский расчет. Полнолицый хочет честно, по-украински, сажать картошку, вести хозяйство. Вишнеглазая красавица и таможенник со своей картошкой убеждают меня, что я все-таки переехал границу. Они выглядят менее заколдованными.

— Туда часто ходите? — спрашиваю я, кивнув в сторону России.

— А чего там делать?

Позже, на обратном пути в Москву, я виделся с украинским послом в Париже, который работал в Комиссии по проведению границы. В некоторых деревнях граница шла по главной улице, людям нужно было определяться. Посол сказал: в основном выбрали украинское гражданство. Главным доводом была война в Чечне… Наверное, полнолицый имел в виду не политику, а опять же хозяйственный расчет, цены по обе стороны границы, но прозвучало «а чего там делать?» так, будто он, украинский таможенник, если будет ходить в Россию, станет подозрительной фигурой для своего начальства. Отчуждение было налицо. Вместо общего колхоза, где выращивали арбузы, образовался арктический пролив.

Ленивый гедонизм

До самой Венгрии путешествие оставалось арктической экспедицией (дальше — автострада и утреннее омовение втроем в турецких банях будапештской гостиницы «Геллерт»: вот мы и европейцы), но я испытал некоторое облегчение, когда переехал на украинскую землю. Ну, как будто я оторвался от погони, как будто родина хватала меня за пятки, хотя за мной никто вроде бы и не гнался. Мы едем в глубокой ночи по направлению к Чернигову. В свете фар видно: пошел мокрый снег, на кустах вдоль всей дороги гроздями висят выцветшие оранжевые ленточки.

— Сверхдержава без дорог, как без ног, и эти увядшие цветы революции, и московские шубы без трусов, и твои хохляцкие закидоны, и таможенник Вася, и бесконечные плацкартные вагоны, где люди тяжело спят на полках, не снимая носков, — такая бесноватая нелепость и есть подножный литературный корм, — подумал я вслух.

Мы с Женей улыбнулись друг другу. Я оглянулся: Майка крепко спала. Она научилась спать на перегонах и, просыпаясь, радуется разнообразию мира. Я делю страны на вкусные и невкусные. Украина — вкусная страна. На Украине умеют есть. Но я не понимаю людей, которые едят сало. Тем более не понимаю тех, кто любит сало. Между тем мы в стране, в которой сало возведено в пищевой культ, и смеяться над салом здесь неучтиво. Русский человек с голодухи может съесть все что угодно, включая сало, но он никогда не станет скучать по салу. Из всех стран, которые есть на Земле, мне, как русскому, труднее всего изобразить Украину. Наверное, потому, что ее трудно себе вообразить. Мазанки, пирамидальные тополя — не в счет. На протяжении слишком многих лет мы воспринимали украинскую ментальность как приправу в общем котле. Сало — знак ленивого гедонизма. В отличие от России, где эти понятия разведены, лень порождена отчаянием, а гедонизма нет в русской природе, национальный характер украинца — ленивый гедонизм. Мокрый снег все сильнее, скользко — скоро Киев. Гоголь превратил пороки украинца в чистый смех — это и есть украинская божественная комедия.

Любовь в Кьянти

Если хотите проверить себя на вшивость, езжайте во Флоренцию — нет в мире лучшей ловушки. Это не город, а камера пыток, выбраться из него живым нет никакой возможности. Российская Генпрокуратура по сравнению с Флоренцией — богадельня. Генпрокуратура вас подозревает в низости души, подлости помыслов, производстве крысиного яда, но она и сама ничем не лучше вас, вы взаимозаменяемы, в сущности, вы квиты. Другое дело — Флоренция. Вот вы туда явились-не запылились, весь расфуфыренный, напомаженный, в расписном камзоле, новомодном гульфике и со шпагой в зубах — нормальный вид русского туриста. Вы напичканы знанием о том, что во Флоренции баснословные музеи, статуя Давида, семейство Медичи, палаццо Питти, Санта-Мария-дель Фьоре, домик Данте и юный да Винчи, всегда полный жизненных сил. Вы хотите взойти на Понте Веккьо, опереться на парапет и, отставив зад, насладиться лиловым закатом над Арно перед тем, как пойти в ресторан, чтобы съесть килограммовый флорентийский бифштекс и накормить свою возлюбленную фисташковым мороженым. Вы хотите накормить ее фисташковым мороженым, потому что, естественно, все тащат своих возлюбленных во Флоренцию, чтобы вместе подивиться мраморным надгробиям и Давиду с идеальными гениталиями (женщины их всегда внимательно осматривают) и, пустыми глазницами. На самом деле нет во Флоренции ни надгробий, ни палаццо Питти. Нет там ни антикварных магазинов, ни кожаных сумок, ни бриллиантов. Да и самой Флоренции, в конечном счете, нет. Сожрала Флоренцию прожорливая саранча, всю воду из Арно выпила. Ни хрена ничего там нет. Остались только путеводители на разных языках. И вот стоите вы посреди пустыни, на обломках великого города, в одной руке у вас — путеводитель, в другой — рука вашей возлюбленной, но и она — никакая не возлюбленная, а так, признаться, мелкая блядь.

Короче, Флоренция озверела от туристов. Ощетинилась до такой степени, что превратилась в видимость. Об этом мне рассказал в Пизе флорентийский славист Стефано Гордзонио, который сбежал из Флоренции в Пизу, чтобы не видеть эти миражи, фантомы, иностранные легионы саранчи. Но разве в Пизе нет туристов? Кто не хочет увидеть Пизанскую башню? Но зато Пиза не такая высокомерная, как Флоренция. Недаром Флоренция смотрит на Пизу как на мелочь пузатую — пусть та кормится падалью. Флоренция, может быть, самый надменный город на свете. Если отвлечься от туристических маршрутов и завернуть во флорентийский университет, на входе вас встретит шквал анархических граффити вроде «Stalin — merda» (Сталин — говно), а на кафедрах сидят чопорные доценты и профессора, которые никогда в жизни не употребляли слово merda. Получается полная ерунда: разве профессора не были анархистами? Конечно, были, но — в другой жизни, в прежней инкарнации. В этом сущность города. Он теснит вас с обеих сторон: анархисты и аристократы объединены желанием вас ликвидировать. Добавьте сюда чиновничью знать, директоров музеев, искусствоведов, священников, которые устали от очередей, стоящих при входе в музеи, церкви, рестораны, и вы поймете, что Флоренция предельно самостоятельна, ни в ком не нуждается. Она, как объевшийся гурман, должна переварить то, что случилось в ней в течение многих столетий. Она должна переварить прежде всего себя. Усвоить то, что она создала. Понять, почему она стала средоточием мироздания, понять и перевести дух.

Флоренция — мясорубка. Она превращает иностранцев в туристический фарш и затем лепит из них котлеты. По городу мечутся американские студенты и студентки со Среднего Запада; все они как на подбор — толстожопые. Французы выпадают в осадок в виде малорослых пенсионеров. Немцы, всю жизнь клянущиеся в любви к Флоренции, знающие все достопримечательности назубок, выглядят невыносимыми педантами. Про русских я молчу.

Хозяйка виллы «Монтесекондо», расположенной при въезде в мало чем примечательный городок Чербайя (хотя в Тоскане все примечательно) в виноградной долине Кьянти, буквально в тридцати минутах езды на юг от Флоренции, сказала мне, что во Флоренцию она не ездит. Флоренция для нее тоже не существует. Ну, раз в год — не больше. Каталина Мессана — колумбийка. Она вышла замуж за тосканца, сына хозяина виноградных полей, и они долго кружили по Европе в поисках настоящей жизни, но такой жизни не обнаружили. Тогда, родив трех мальчиков, они вернулись в Тоскану и осели в Кьянти на земле. Сильвио, у которого к тому времени умер отец, стал виноделом, имеющим лицензию на производство классического «Кьянти», а Каталина занялась детьми и оливковым садом, который расположен через шоссе от виллы. Полвиллы они сдают круглый год — к постояльцам относятся любезно, но с ментоловым холодком. Мы приехали к ним поздней ночью, они уже легли спать, не дождавшись нас, а вместо приветствия вставили во дворе в пустой горшок от фикуса табличку: «Гостям туда» — эта дорожка к отдельному гостевому входу шла вдалеке от их покоев.

Тем не менее мы довольно быстро с ними сошлись и затем постепенно были посвящены в тайны Тосканы. Маленькая московская семья — Женя, я и наша восьмимесячная Майка — оказалась в действительно классическом Кьянти. Цвел миндаль, пели птицы, стрекотал в отдалении трактор Сильвио — он трудился с утра на лозе. Вдали, у речки, не нанесенной на карту, виднелась экстремальнозеленая бамбуковая роща, вокруг нежные холмы, похожие на крутые бедра красавиц, и кипарисы. Сельская глухомань располагает к грамотным решениям. Мы выезжали с виллы не как охотники за достопримечательностями, которыми кишела округа, а как проголодавшиеся люди, которым нужен хлеб, вино, сыр и мясо. Вино, впрочем, нам скоро начал поставлять Сильвио. Мы не хотели стать местными или подделаться под местных. Мы просто принялись жить сами по себе. В Тоскане народ хозяйственен, малоподвижен. Он не любит калейдоскопа. Он любит стены своего дома. Он выходит из них со зрелым замыслом: привести детей из школы или дойти вечером до ближайшего бара. Когда мы обжились, стали объясняться в местном супермаркете с помощью двадцати итальянских слов, забыв об английском, то мы выдвинулись из дома, чтобы завтракать в саду. Это было миллиметровое продвижение по Тоскане, и оно имело успех: не мы стали обслуживать Тоскану, а она — нас: своей погодой, цветами и запахами.

Присутствие Майки было решающим. Туристы редко появляются в Тоскане с маленькими детьми, а уж тем более с восьмимесячными девочками. Мы приехали с Майкой на машине из Москвы — покоренное расстояние в четыре тысячи километров сделало нас любопытным для аборигенов явлением, безумным по своей сути. Наконец настал момент, когда мы поехали во Флоренцию. Но не в галерею Уффицы, а в детский магазин, чтобы купить Майке пластмассовую ванну. И вот тут Флоренция стала преломляться. В нас увидели родителей с ребенком — и потянулись к нам. Оказалось, что флорентийцев можно чем-то поразить: они все глазели на Майкины вязаные из грубой шерсти фиолетовые бабуши. Такой обуви они никогда не видели. Флорентийцы обожают детей. Мы вошли в магазин за салфетками. Флоренция славится своими салфетками. Чем только она не славится! Но мы покупали салфетки по делу, для Майки, мы обзаводились мелким хозяйством, и хозяйственные тосканцы это приветствовали. Так вот: входим в магазин, рассматриваем всякие салфетки, и хозяйка магазина, одетая чопорно, как все хозяйки мелких бутиков, вдруг говорит мне:

— А вы не вынете изо рта вашей девочки соску?

— Что? — Я готов к разным вопросам, но такой вопрос слышу впервые. Я даже растерялся: — Зачем?

— Я хочу увидеть ее лицо.

Я вытащил у Майки соску, чему, надо сказать, она тоже удивилась, и чопорная дама преобразилась. Она стала осыпать Майку комплиментами, кричать bellissimo, улыбаться, тыкать в нее пальцами, изображая нечто вроде: идет коза рогатая. Майка не похожа на чернооких, черноволосых итальянских девчонок — флорентийцам она с ее золотистыми волосами в новость. Мы обрастали уличными знакомствами. Нас полюбили продавщицы в магазине с марципанами в виде фиг и баклажанов, который прямо напротив Баптистерия с бронзовыми, «райскими (по мнению Микеланджело) вратами» (это восточные ворота, не путать с северными). Нам махали африканцы, торгующие на площади Республики поддельным шикпотребом: черными очками и сумками — на широких простынях (когда приезжает полиция, они мгновенно, но с достоинством сворачивают простыню, и к ним не придерешься, да к ним и не придираются). Официанты и бармены приветствовали Майку, и у нас вскоре появился свой постоянный стол в популярном ресторане, даже когда он был забит народом во время ужина. И вот тогда, как продолжение прогулки, мы посетили усыпальницу гениев, базилику Санта-Кроче и стали ходить по флорентийским музеям.

Но я не зря вспомнил о флорентийском университете. Майка покоряла Флоренцию, и я тоже должен был чем-нибудь отличиться. У меня одновременно с нашей поездкой вышла в Италии книжка — флорентийцы позвали меня как соседа из Кьянти на выступление. Насмотревшись в палаццо Питти на одиннадцать полотен Рафаэля, на Марию Магдалину Тициана, а главное, проникнувшись куполом Брунеллески (в Тоскане мои сны состояли из дивных звуков колокольного звона: Брунеллески, Брунеллески, Брунеллески), я прочитал им странную, почти сельскохозяйственную, лекцию «Ключи к русской литературе» — как будто ключи к трактору. Во Флоренции надо мыслить одновременно конкретно и визионерно. Столкновение двух цивилизаций, Италии и России, предлагает ответы на разные вопросы: могучие флорентийцы шли от вещи к духу, стояли на земле обеими ногами и потому дотягивались до звезд. Их оптимизм отнюдь не был основан на вере в чистоту человеческой природы. Не зря на главной площади, пьяцце Синьории, стоит, среди прочих, скульптура Бенвенуто Челлини «Персей» — с отрубленной и хлещущей кровью головой Медузы. Флорентийский оптимизм определен анализом, адекватным представлением о том, что такое люди; он тоже пропитан кровью. Но возрожденцы шагнули еще дальше: очеловечили христианских богов, тем самым нашли общую меру между Богом и человеком. Возможно, они перестарались в этом отношении, но их попытка во всяком случае закончилась великим искусством.

Тоскана превращается в лужайку, по которой мы гуляем с высокой зеленой коляской. Сиена со своей старой продавленной площадью, Пиза, Ареццо, приморский Ливорно — это скамейки, на которые мы присаживаемся, чтобы передохнуть. Над нами витают пасторальные бабочки, как ангелы Фра Анджелико. Сан-Джиминьяно, куда все едут, чтобы полюбоваться башнями, оказался пригодным для смены обуви: настала пора менять Майкины бабуши на летние туфли. Впрочем, вся Италия состоит из детских вещей — Майка невольно нарядилась как принцесса. Кончилось тем, что она в Тоскане научилась быстро ползать, громко ахать от восхищения и — в первый раз влюбилась.

Трудно поверить. Но это так. Хозяева перестали нас посылать дальней дорогой в нашу половину дома и даже выделили нам дополнительный шнур для Интернета. Но особенно мы наладили отношения с младшим, четырехлетним сыном хозяев Тадео. Он был красив, как и его отец. Он часто заходил на нашу половину с футбольным мячом в руке посмотреть, как ползает Майка. Однажды хозяева пригласили нас на ужин. Сильвио приготовил еду. Открыл вино. Это была великая честь — перешагнуть через хозяйский порог. Запахло дружбой. Перед ужином мы уселись на длинный диван. Майка ползала по нему. Тадео наблюдал за Майкой. Вдруг Майка забыла о родителях и обо всем на свете. Она видела только Тадео, тянулась руками только к нему, улыбалась ему и страшно кокетничала. Сила ее обаяния оказалась такой, что Тадео буквально остолбенел. Он сначала носился вокруг Майки, как юный индеец, но только без перьев, а потом застыл и не знал, что в таких случаях полагается делать. А она влюбленными глазами смотрела на него, и я даже испытал легкое, тревожное чувство ревности. К тому времени, когда нас позвали к столу, Тадео рухнул на ковер и заснул мертвецким сном. Все были потрясены такой развязкой. Мы все поняли, что его сразила любовь. Пасту с помидорами ели в молчании. Потом я спохватился и стал хвалить пасту, вино, хозяев. Майка равнодушно прислушивалась к нашему разговору, жуя корку хлеба. Наутро Тадео стал избегать нас, больше не приходил. Зато Сильвио показал нам втроем помещение, где он делает вино. В воздухе стоял пьяный запах «Кьянти классико». Покинув приют винных бочек, мы продолжили наши прогулки по Тоскане.

Парад голых прабабушек

Амстердам — игрушка, и в эту игрушку надо уметь играть. Когда в начале 1970-х годов я впервые приехал в Амстердам, мне на улице встретился человекообразный монстр лет семнадцати: розововолосый обкуренный панк в черной куртке. На его спине белой краской были нарисованы череп и кости. Он с вожделением разглядывал витрину детских машинок. Бунт и игра смешались в его голове. С тех пор панк вырос. Стал Тео ван Гогом. Он мог бы снять фильм «Смерть в Амстердаме», но вместо этого оказался его главным героем.

Свобода особенно интересна, когда за нее волнуешься. Свобода должна быть немного несвободной — иначе она перерождается, превращаясь в привычку. Свобода — не состояние, а страсть, и Амстердам культивирует эту страсть в течение последних сорока лет с таким успехом, что стал самым свободным городом Европы с легким привкусом моря и лавровишни. Но, оторвавшись от других городов в борьбе с бесчисленными табу, он очутился в шумном одиночестве: его свободой воспользовались пришельцы из далеких арабских миров, которые — я видел эту сцену в амстердамском аэропорту — при встрече с отцом целуют ему руку и подставляют затылок не то для благословения, не то для щелбана. Если бы Амстердам был уродцем, его свобода осталась бы его личным делом. Но над разгадкой амстердамской красоты можно сломать голову. В городе нет ни роскоши, ни чайных церемоний, однако его простота и протестантский практицизм напоминают стройный шаг официантки-шоколадницы, которая еще не подошла к вам в кафе, а вы уже мечтаете открыть с ней роман.

— Нам нечего скрывать! — Так отвечают в Амстердаме на туристический вопрос, почему в частных домах нет занавесок, вся жизнь нараспашку. Двусмысленный ответ. Идя вдоль каналов и глядя в огромные освещенные окна старых «игрушечных» домов с красивыми полотками, думаешь, что сейчас станешь свидетелем оргии, но она потому и отложена, что весь город — ее возможный свидетель. С одной стороны, голландцы ничего не стесняются, а с другой — им нечего стесняться: они прозрачны перед собой и законом.

В Амстердам стало модно ездить за романтическим настроением. Туманы, каналы, антикварные магазины, гамаки колониального прошлого, музеи. В музеях больше народа, чем в кофе-шопах. Город перешел в оппозицию к своей радикальной антикультуре. Он смиренно доводит до вашего сведения, что его слава началась задолго до свободной продажи марихуаны. Главный магазин презервативов закрыт на капитальный ремонт. Гомосексуалисты разбежались по подвалам, как тараканы, и не высовываются. Фаллический памятник на площади Дам не востребован наркотической тусовкой. Я помню, как я здесь сидел на ступенях, вместе со всеми, за компанию. Теперь прилично ходить в филармонию или к Рембрандту. Рембрандт, почувствовав перемену к лучшему, оживился: его картины взыграли новыми чувствами, красками; его модели буквально лезут из рам вам навстречу, на радость экскурсоводам. Сухим сварливым голландским языком с его петардами русских матерных ассоциаций экскурсоводы ласково просят старшеклассников любить и понимать отечественные шедевры. Амстердамский секс превратился в частное предприятие по производству кудрявых детей. На месте контркультуры расцвели семейные радости. Торговые улицы полны материнства — матери с колясками вышли на распродажи.

Все это значит, что поездки с женами поощряются — никто не скажет вам, что вы приехали в Тулу со своим самоваром. Напротив, вашему самовару все будут только рады. Рестораны сменили ориентацию и больше не маскируются под богемные забегаловки. Стало модным есть свое. Если вы не знаете, куда пойти ужинать в Амстердаме, или же разделяете все еще распространенное мнение, что голландцы — убийцы всех продуктов, кроме жирной селедки, сходите в ресторан «Пять мух». Это не самое лучшее название для ресторана. Впечатлительных женщин оно пугает: пять мух ползут по мясу, пять мух садятся на лицо, пять мух лезут вверх по ляжке. Но мух в ресторане нет: ни в зале, ни в меню. Да и меню как такового нет. Метрдотель: «Хотите сюрприз-ужин?» — «Это еще что?» — дернетесь вы. «Голландская национальная еда». — «Из чего?» — «Из четырех блюд». — «Каких таких блюд?!» — «Секрет». Вы невольно оглянетесь. Полуподвальный зал плохо освещен, тени посетителей, на стенах гравюры, одна — подлинник все того же Рембрандта. «Ну, несите», — недовольно скажете вы.

Меня позвал в «Пять мух» мой голландский издатель, бывалый интеллектуал. В Амстердаме все-таки лучше общаться с интеллигентными людьми. Впрочем, не только там. В этом городе они особенные — все на одно лицо: глаза рассеянные, волосы всклокоченные. Я их путаю, но виду не подаю, по имени не называю. Но это точно мой издатель. Они все тут неплохо стареют — не становятся обрюзглыми. Видимо, потому, что — велосипедисты.

Амстердам — вселенская свалка велосипедов. Куда ни глянь — велосипеды. По ночам они снятся. Велосипедный кошмар. В городе нет ни одного приличного велосипеда: они скрипят, на них невозможно ездить. Но амстердамцы не только ездят: они даже крадут друг у друга эту дрянь; оставшиеся без велосипеда ездят зайцами в трамваях. В молодости горожане подолгу учатся, потом подолгу страдают от безработицы. Они уклончивы, призрачны, экологичны. Теперь, чтобы вызвать общегородской скандал, надо выйти на улицу не голым, а одетым в русские натуральные меха — вас обольют краской или пырнут ножом. Амстердамцы сентиментальны и памятливы. Мой издатель помнил все нюансы нашего двадцатилетнего знакомства, а я ничего не помнил, кроме того, что раньше у меня были совсем другие издатели, два классных парня-гомосексуалиста, которые мне показали злачный Амстердам, с трансвеститами, черными комнатами анонимного разврата и модными в ту пору коктейлями вроде кампари с апельсиновым соком. Кончилось тем, что моя мама, приехав в Амстердам на оперную премьеру (опера «Жизнь с идиотом», 1992), убеждала красавца Мишеля жениться и завести детей, а он ей кивал, улыбался, сидя вместе с нами на борту моторной лодки, которая катала нас по весенним каналам, а после мучительно умер от СПИДа. Лекс переименовал издательство в его честь, завел русского толстощекого любовника, но в конце концов разорился и уехал жить в Португалию. Жизнь пролетела у них как игра. Игра. Во всем игра. Что, впрочем, не удивительно. Мы недостаточно знаем умственную начинку современной Голландии. Если датчан мы еще кое-как готовы ассоциировать с Кьеркегором, изобретшим европейский экзистенциализм, то Голландия у нас состоит в основном из тюльпанов, дельфских изразцов и вермееров, и когда идешь по амстердамской улице Йохана Хейзинги, с трудом вспоминаешь, что это тот самый философ жизни как игры, который, написав книгу «Homo ludens» («Играющий человек»), обратил голландскую интеллигенцию в всклокоченных чудаков.

Еще недавно, сообщили мне взаимозаменяемые издатели и журналисты, Амстердам считался бутербродом, где масло мажется на хлеб с обеих сторон. Какая бы партия, левая или правая, ни приходила к власти, все шло на пользу городу. Но марокканские иммигранты, террористическую угрозу которых признают все, разобщили голландскую мысль. Одни считают, что надо кричать «караул!», другие — делать вид, что ничего не происходит, и тогда марокканцы постепенно успокоятся, станут «своими». Амстердам превратился в болото, зацвел от ступора мысли. Журналисты даже ко мне обращались с русским вопросом «что делать?», но я по-голландски уклонился вникать в их внутренние дела, опасаясь нечаянным словом нанести вред Голландии. Вместо этого в звонком зале амстердамского университета я выступил на вольные темы перед студентами, профессорами и какими-то столетними стариками, вновь отметив про себя их всеобщую, с младых ногтей, тягу к рассеянности и всклокоченности. Славистской толпой мы двинулись затем вдоль каналов к китайскому ресторану на площади Нового Рынка. По дороге мне указали на черные тучи уличных торговцев наркотиками у горбатых мостов — те сразу поняли, что мы не их клиенты. Проститутки в неоновых окнах квартала «красных фонарей» при виде нас призывно трясли грудями, но мои спутники смотрели на них со слезами на глазах. Они объяснили, что это рабыни, которых буквально приковали к кроватям, а их хозяева — мафия. Зато будущие академики с гордостью показали мне буддийский храм — единственный в Западной Европе — как символ своей терпимости. Нет, их все-таки по-прежнему тянет на терпимость.

Я же невольно выступил орудием разврата: в солнечный день сходил в Музей секса возле вокзала, в русском женском сопровождении почти тургеневских, по своей сути, девушек. Мать и дочь живут в Амстердаме уже много лет, но в секс-музее еще не были, а со мной вот рискнули пойти. Поначалу они стеснялись друг друга и отворачивались от садо-мазохистской утвари. Но когда мы увидели постер: бритый негр с рекордно длинным хуем — дочь-скрипачка тонко заметила, что от такой эрекции негр может упасть в обморок, и сочувствие к негру сблизило нас.

Открытием стали самодельные фотокарточки, которые висят на стенах музея в хронологическом порядке. Начала домашней порносъемки во второй половине XIX века имеют трогательные черты. Во-первых, их всех жалко, потому что они уже умерли. Во-вторых, мы привыкли видеть этих прабабушек и прадедушек в одеждах, в сюртуках и длинных полосатых платьях. Усатые мужчины и женщины с высокими прическами вызывают у нас чувство умиления. Но когда они — в той же самой антикварной домашней обстановке — вдруг раздеты и с допотопными локонами занимаются сексом — это выглядит удивительно. У них всех достойные лица. Они не ебутся, как теперь, а как-то очень вежливо спариваются словно ручные домашние животные. Минет же прабабушки делают с такими ангельскими лицами, будто фиалки нюхают — куда все это делось? Парад прабабушек показал, что все они были пухленькими, сдобными и невысокими девушками, и было у этих девушек такое количество волос на лобке, такие заросли, что, кажется, они эти волосы чем-то специально сдабривали и подкручивали, как усы. Это были юные праматери свободного города, которые первыми сдернули занавески.

В «Belle Epoque», во время модерна, все становится куда более тривиальным, и видно, что томные женщины с пышным бюстом невероятно гордятся им, прямо кичатся, но груди как-то существуют сами по себе, в отрыве от остального тела — экзотические фрукты или яблоки, как на ранних натюрмортах Матисса. В 1920–1930-е годы является стриженая молодежь эпохи фашизма с видом секретарш — техногенные девушки в черных чулках. А с 1950-х годов секс приобретает современный облик: лица и тела наполнены спортивной пенетрацией по самые яйца и той самой рекламной страстью, о которой пишут глянцевые журналы. В глазах то самое, сегодняшнее: «и на хуй сесть, и рыбку съесть».

Секс-музеем дело не ограничилось. Руины сексульной революции мы созерцали в том же русском составе в порнографическом театре «Каза Россо», обещающем живой трах на сцене. Это одна из канальных забав для простодушных туристов. Там подают напитки и все нормировано: имитация лесбийской любви, садо-мазо, курение сигары женским органом, стоя на голове, просто юмористический номер с поеданием банана и привлечением зрителей с мест, и далее, по кругу. Нафталин. Но если в неопытной компании, с дочкой и мамой, то сойдет. Порно прошибло тургеневских дев. Глаза дочки горят. Я говорю: — Тебе бы лучше сыграть на скрипке. — А она: — И потанцевать!

Странное дело… Если в Нью-Йорке вам придет в голову предаться грубому разврату или хотя бы стать его соглядателем, то, в очередной раз забыв о том, что любой коммерческий секс — ловушка, вы попросите нью-йоркского друга отвести вас в эльдорадо греха, на что друг скажет, разведя руками: «Это тебе не Амстердам». Отказавшись от ответственности за дачу ложных ночных обещаний, он обозначит вам вектор поиска, исходя, скорее всего, не из собственного опыта, а из общего мнения. Но если вы, перелетев через океан, обратитесь с той же просьбой к амстердамскому другу, то неминуемо услышите в ответ: «Это тебе не Нью-Йорк». Межатлантическая дуга замкнется на теме культурного самоуничижения и миража сексуальной утопии. В Москву! в Москву! Чтобы доморощенными средствами воплотить мечту в жизнь. Однако ужин из четырех блюд в «Пяти мухах» был приятным сюрпризом. Кормили отменно. А маме с дочкой скажем так: есть три варианта продолжения нашего вечера. Они — шепотом: «Не говорите за границей громко по-русски!» Ночной дождь. У каналов Амстердама нет парапетов. Навстречу едут поливальные машины. Жизнь — бунт и игра. Свет фонарей стекает в воду, как слезы радости. Город-игрушка еще не сломлен.

Свет дьявола

У алтайского бога своя революция. В начале лета он дирижирует цветением оранжевых цветов на лугах долин и предгорий. Все вспыхивает от оранжевого цвета. С неба спускаются миллионы белых, с черными прожилками, бабочек. Они покрывают ветви берез июньским свадебным снегом. Цветы и бабочки поражают простой красотой — в них нет природных излишеств. Все это вместе говорит об умной скромности роскошной, чистой жизни.

Алтай — медальон, висящий на четырех равновеликих цепях, натянутых с берегов четырех океанов. Это его мистическое предназначение. Эстетически Алтай всегда золотой, от золотого корня до золотых гор и небес. Кроме того, он — край поцелуев. На южной оконечности Алтая Россия целуется с Китаем, Монголия — с Казахстаном. Что это значит, зачем они тут целуются? Возможно, это связано с великим переселением народов, которые прошли через Алтай, но каковы последствия поцелуев, мне не совсем ясно.

Плохо мы знаем свою страну. Слишком мало ее ценим. Если бы в какой другой стране был Алтай, она раструбила бы о нем на весь мир, как Швейцария трубит об Альпах, извелась бы от гордости за такие красоты, а у нас они стоят и лежат, мало востребованные, как декорации редко идущего в репертуаре спектакля, на складе.

Однако каждый народ проявляет чудеса патриотизма, любви и преданности к своему месту жительства. Каждый народ любит малую родину, как жених — невесту: если у невесты плоская грудь, жених важно рассуждает о прелести мелких сисек, если у родины холмы и пики гор, народ презирает чужие болота. Так или иначе, на Алтае повторяется хвастливая абхазская мифологема: Бог не сразу обратил свое внимание на Алтай. Алтай потерялся в упорядоченной суматохе творения. Но в одно прекрасное утро Богу пришло в голову создать на Земле эксклюзивный санаторий счастья, полосу мира, золотой рай увеселений. Как материализовать свою волю? Бог всегда любил троицу — эта любовь пригодилась ему и на этот раз. Он призвал к себе странный состав гостей. Возможно, он созвал тех, кто у него получились лучше других, кому он доверял: одно животное, одну птицу и не забыл про любимое дерево. Бегите, летайте, растите! Куда? Как? Где? Бог обычно оставлял свободный выбор за тварью. Найдите, выберите край, где вам будет вольготнее всего. Олень, сокол и кедр получили задание. Проводив их за дверь, Бог вызвал снежного барса, большую брезгливую кошку с маленькой головой, которая ценила исключительно чистый образ жизни. С барсом у Него был тайный сговор. Если ты уживешься там, где они сойдутся во вкусах, значит, их выбор прошел проверку. Снежный барс стал представителем божественного ОТК. Олень бежал, сокол летал, кедр медленно пускал корни. Они сошлись на Алтае. Узнав об этом, Бог запустил туда снежного барса. Тот прислал Богу краткое сообщение: нормально, не загажено. Барс добавлял: хорошее место для производства водки. Бог кивнул: — Пустить по разряду апокрифа. Он подумал и записал в дневник: — Если водка, то надо добровольно присоединить Алтай к России. Затем Бог, чтобы все было окончательно честно, послал на Алтай Рериха. Шел 1926 год. Рерих — свой человек, считал Бог, у него нюх на божественные красоты, на Шамбалу. От Алтая Рерих пришел в восторг. Он прислал Богу послание: давайте построим тут город! Назовем его Звенигородом! — Это слишком, — посчитал Бог. — Причем тут город! — Он отозвал (припугнув большевиками) Рериха с Алтая за неумеренную восторженность, отправил жить в Гималаи. Оленя, сокола и кедр Он объявил алтайскими символами, а снежного барса как своего тайного агента записал в Красную книгу особо прихотливых животных и трав.

Прямая кишка

Алтай — кислородная подушка мира. Прижать к груди и не выпускать. Ходишь в обнимку и не можешь расстаться. Дышишь — не надышишься. От такого веселящего воздуха блестят глаза. На Алтае у всех блестящие глаза: не только у людей, но и у лошадей, коров, маралов, верблюдов, беркутов, жуков, мух. От обилия воздуха у птиц растут крылья. Они машут ими в небе безостановочно: иначе их разорвет от собственной силы жизни. Люди становятся певцами или богатырями. На алтайских праздниках богатыри борются, упершись лбами. Когда праздники кончаются, они швыряются валунами, прудят реки, сдвигают плечом горы. Затем садятся в автомобили и несутся, зажмурившись, по горной дороге. Чтобы сжечь дополнительную энергию, певцы, прикрыв лукавую мудрость глаз, занимаются гортанным пением, извергая из себя звуки прародины. Современные девушки из города Горно-Алтайск, слушая их, хихикают: им кажется, что так урчат мужские кишки. Кислородная подушка превращает людей не только в борцов-богатырей, но и в великанов с румяными, как масленичный блин, лицами. На Алтае с утра нередко можно встретить человека, который идет, задевая волосами облака. Порой великаны топчутся на месте, не находя себе применения. Алтайские женщины издавна от обилия воздуха наряжаются в красные цвета, звенят украшениями: они хотят стать достойным применением для великанов. По другим сведениям, малочисленный алтайский народ спивается и кричит северным чужеземцам: «Зачем вы к нам понаехали?!» Но когда наступает пробуждение, алтайцы вспоминают, что они — шелковый путь.

На Алтай русский человек едет за смыслом жизни. В лучшем случае — едет, нередко — бежит. Бежит он за смыслом жизни, бежит изо всех сил. После Алтая любой другой воздух кажется подделкой, воздухозаменителем. Даже у меня на даче в Подмосковье, неподалеку от реального Звенигорода, где воздух упоителен и упоительно поют соловьи, октановое число кислорода на порядок беднее алтайского. Я бывал в странах, в которых по сравнению с Алтаем горы выше, реки шире, водопады водопадистее, но когда я вышел на берег молочной Катуни, пахнущей медом прибрежных пасек, в мои легкие вошел кислород хвойный, а на Телецком озере — кислород березовый. Притом на Телецком озере в бане Женя хлестала меня хвойным веником, оставляя на спине мягкую распаренную хвою, а на Катуни — березовым веником, так что воздух на Алтае — вопиюще разнообразный.

— По Алтаю ходишь пьяный — как трезвый, а трезвый — как пьяный, — поделился со мной телецкий банщик, тезка Витя, который и снабдил меня хвойными вениками. Ночью, после бани, мы курили с ним на завалинке, рассуждая о свойствах Алтая. Глядя на меня глубоко посаженными глазами, похожими на дула пистолетов, что нередко бывает у сибиряков (ср. с Василием Шушкиным, который уже давно из писателя-«деревенщика» превратился в духовного царя Сибири), банщик признался, что местный воздух буквально сбил его с ног. Приехав жить на Алтай из Якутии, он пошел с приятелем за грибами на Каменный залив, куда упал метеорит, а грибов и метеоритов здесь видимо-невидимо, и собирают по причине грибного изобилия одних только красавцев-боровиков, и от охрененной чистоты воздуха он был вынужден присесть на камень, пережидая, как ненастье, головокружение.

— Из меня на Алтае вышла вся гадость моей жизни, — сказал Витя. — Жаль только, что платят мало.

Наутро, выйдя из столовой, я увидел Витю, катившего тачку с большими камнями. От тяжести груза калибр его глазных пистолетов удвоился. Он был благообразен, трезв. Он годился для того, чтобы стать героем для новых охотников «деревенской прозы».

Холодно… холодно… еще холоднее… очень холодно… зубы стучат от холода… теплее… теплее… еще теплее… горячо!

Что это?

Это — ночь и день на Алтае.

Это — расстрел алтайского художника Гуркина в 1937 году за панмонголизм. В Горно-Алтайске есть конструктивистское здание с минималистской надписью: МУЗЕЙ. Крикливые гардеробщицы, гулкие залы. Гуркин — из школы Петрова-Водкина. Но еще больше картин Гуркина мне понравилось музейное чучело снежного барса. Его, правда, давно не пылесосили. Кроме как в виде чучела, барса не увидишь. Но Гуркина было жалко не меньше барса. На фотографиях из внутренней тюрьмы НКВД он тоже выглядел уже чучелом.

Это — запоздалое признание. В конце путешествия сибирский гид с прической Лукашенко объявил меня НАШИМ. Мы выпили. Я даже не огрызнулся. Ведь отец шаманов, алтайский бог, тоже долго присматривался ко мне. Я все делал неправильно. На команду «Подъем!» не откликался. Восхищался всем умеренно. На горы не лазил. Разговоры о бабах не поддерживал. Ни с кем не братался. Я вел себя так, будто у меня в кармане французский паспорт. Но алтайский бог улыбнулся, когда я сказал, что главный защитник природы Алтая — энцефалитный клещ. На заборах расклеены объявления о невиданной хитрости клеща. Клещ проникает даже в жилища, зарывшись в шерсть собак и кошек. Боясь клеща больше СПИДа, траву тут зря не топчут. Засуньте брюки в носки и идите — клещ упадет вам на голову. Бог ждал, как я отнесусь к доисторическим наскальным рисункам. Они тут незащищенные. Поверх них краской написано: ЛЕХА. Рисунки понравились. Шизофренические. Олени вперемешку с фаллическими предметами вроде ракет. Я бесстрастно отнесся к алтайским рассказам о том, что здесь так же легко, как верблюдов, можно встретить кремлевских властителей. Алтай — санаторное бомбоубежище для высшего начальства. Компенсация за потерю Риги и Ялты: «Алтай велик — обойдемся!» Я видел их фотографии (на память с местным начальством): кремлевские глаза блестели безумием от кислорода. Я съездил на родину Шукшина и даже не вышел из машины — я его давно и мало читал, и не тянет, а здесь каждый год проводятся чтения. Меня больше волновало, что Женя садится писать возле шоссе у шоферов на виду, и бесстыдная струя открыто бьет у нее между ног как демонстрация воли к власти. Правда, неподалеку от деревни Шукшина, на местном базаре, я купил медовухи с кислинкой. Я равнодушен к трудам и подвигам Рериха. Но, перечитывая алтайской ночью бердяевское «Самопознание», я окончательно убедился, что каждый ищет бога под себя. Бердяев создал себе удобного, кадетского бога без вечного ада и с личным барским бессмертием. Рерих не мог найти бога без костылей Востока. Бог с ними! Если бы Бог захотел, он бы дал знать, с кем он — с либералами или с утками. В конце концов, кто кого выбирает: он нас, или — наоборот? Разум — наши рога и копыта, а может, Бог прост, как утка?

Алтайский бог в день творения превратился именно в утку. Алтайский черт — в другую утку. Они плавали по волнам. Бог создал землю, а черт — горы. Бог создал из ила тело человека, а алтайский черт вдохнул в него душу. Душа человека принадлежит дьяволу. И алтайцы с этим живут вопреки остальным религиям? Им не надо продавать свою душу, как Фаусту, — она и так его. Я прямо задохнулся от восхищения. Вот беспощадное откровение. Всемирная иллюминация, отчего видно во все стороны горизонта. Все сходится. Вот он — свет дьявола. Отсюда бьют ключи шаманского камлания. Отсюда хрипы гортанного пения. Это вам не оранжерейный Бердяев! Налейте мне еще водки! Спасибо, искуситель, за страдания. А искупителю досталось тело из ила… Выпьем за дьявольский свет!

Алтайский бог сначала чуть не угробил меня, направив в лоб на нашу машину синий «жигуленок», сбившийся с пути. Но, пугнув смертью (здесь много гибнут на дорогах: от губернаторов до туристов), он одарил автопрогоном: в тот же день, когда мы ехали смотреть на соколов и кедры в сторону Монголии, из Монголии, как из рваного мешка, просыпались на шоссе десятки ретро-автомобилей. Второй раз за сто лет, в память давно покойной французской газеты «Le Matin», здесь проходило ралли Пекин — Париж. В открытых машинах, «мерседесах», «симках», «ситроенах», «фордах», «бентли», блестящих серебряными крыльями, тихонько пердящих на всю округу отлаженными антикварными двигателями, сидели, подвязанные косынками, в черных очках, с остановившимися улыбками, посыпанные пудрой пустынь и гор, сладкие сыны и дочери механической цивилизации. Один грек на «бентли» образца 1929 года, сломавшись, вывесил табличку SOS. Я подошел к нему.

— Я перекрестился, когда мы переехали русскую границу, — признался афинянин по-английски. — Монголия — пыль. А ваш Алтай — рай.

Да, кислородная подушка, но не только. Главным деликатесом алтайцев служит прямая кишка лошади. Чистый экстрим. Это тоже мое. Только вкус отвратительный. А вот вареная баранина по-алтайски прекрасна. Но вареная баранина — тот же бердяевский бог: удобный, угодный, либеральный. А прямая кишка — иерихонская труба. Блюдо каменных баб.

Амаральник

Турбазы — тупик туристического бизнеса, однако в горном Алтае все еще строят кабинки для туристов без удобств, а сами кабинки похожи как раз на удобства. Архитектура Алтая, за исключением аилов, — отрыжка советизма. Алтай покрыт сыпью мелких хижин. Короткий летний сезон, бедные внутрисибирские туристы — все толкает к примитиву. Шоссейные дороги приблизили Сибирь к курортному Алтаю, но близость породила торопливость — люди несутся, чтобы штурмовать сакральный центр мира, двуглавую гору Белуху, или пасть на землю матрасным туризмом.

В барах на турбазах орет попсовая музыка. После ужина собираются девушки в ожидании женихов на час. В белых маечках, подняв над головой руки, они исполняют что-то смутно похожее на танец живота. Делают вид, что они самодостаточны. Парни либо уже заняты, сидят в гогочущих компаниях, либо пьют одинокими сычами. Сыч в кепке навис и над барной стойкой — у него молчаливый интерес к барменше, у которой из-за его интереса замедленные реакции. Вместо соколов мы сначала нашли на Алтае беркута на цепи: с ним можно сфотографироваться за деньги. У него скептические глаза пленника, который не вернется на свободу: хозяева однажды его выпустили — он едва не погиб от голода. Но на Чуйском тракте на нас вдруг вылетела сытая туча соколов. Они не участвуют в соколиной охоте, как в Монголии. Обреченные на однообразное счастье, соколы лениво патрулируют над полями. Кедры тоже вышли на нас: на высокогорном перевале, где развевались на кустах завязками от подушек сотни белых ленточек: в честь духа перевала. Кедры стояли — здоровые, крепкие, причесанные вечным ветром.

На маралов мы набрели случайно. В июне им пилят молодые рога — панты. Есть такие бешеные пантофилы, убежденные, что панты помогают от всех болезней, как шаманы. Шаманы, впрочем, не спасли алтайский народ от репрессий и вырождения. Мы сидели в баре и думали, как встретиться с маралами. Перед нами танцевали девчонки. Одна, толстая девчонка, оказалась милиционершей, следователем. Она напилась и кричала нашему хваткому гиду:

— Я тебя урою.

Но когда я вышел на веранду покурить, она, случайно ударив меня дверью по спине, вдруг жалостливо, по-русски виновато спросила:

— Я вас не убила?

Девчонок танцевал жених на час. Сильно выпивший, он услышал наши разговоры о маралах. Мы договорились с ним наутро поехать в его подгорный маральник, а он вяло свинтил девчонку в белой маечке; они купили бутылку и ушли в ночь: заниматься матрасным туризмом.

Рабочие прокладывали к маральнику асфальтовую дорогу — видно было, что люди зарабатывают на маралах хорошие деньги. Жених на час утром оказался деловым человеком в полосатом черно-белом костюме. Он дал команду: нас пропустили. Мы прошли в помещение, где маралам пилят молодые рога. Маралы стояли в узких загончиках, камерах-одиночках, в ожидании смерти. Они не знали, что дело кончится только рогами. Они были перепуганы и писались по ногам, как дезертиры, которых тащат на расстрел. Глаза их выражали марало-еврейскую мировую скорбь. По помещению ходили мужчины в камуфляже. Они были перемазаны оленьей кровью. Как всякие палачи, они смотрели на нас, наблюдателей, со злобным любопытством. Раздалась команда. Очередного оленя загнали в главную клеть. Кто-то забрался на него верхом. Кто-то орал:

— Прижми его плотнее!

Стенки загона сдвинулись. На оленя набросились пьяные от крови люди. Кто-то достал пилу и стал пилить мягкие, шершавые, еще не отвердевшие бархатные рога.

— Стой, сука! — орал экзекутор и бил оленя по морде. лень таращил глаза и снова мочился в ожидании смерти. Другой мужчина урезонил товарища:

— Не оставляй на нем синяков!

Когда отпилили рога, остались окровавленные пеньки. Их наскоро обработали и вытолкнули оленя из загона. Он припустился бежать заплетающимися ногами по узкому коридору, между серыми деревянными загородками, безрогий, как бритый новобранец, готовый к присяге и анальному сексу, не веря своему счастью. Я подумал: здравствуй, родина! Палачи отнесли рога пожилому очкастому кладовщику на весы. Тот взвешивал их, чувствуя свое превосходство над остальными. Одна такая коралловая ветвь весила три с половиной килограмма, другая — четыре. Килограмм стоит двести пятьдесят долларов. Где-то рядом рога вонюче варились в чанах. В местных санаториях предлагают курс ванн с добавлением этого отвара.

— А что это у вас за крест?

На ярко-зеленом холме над маральником стоял православный крест с косой перекладиной.

— Святой источник, — сказала охрана.

— Свет дьявола, — не поверил я.

Если олени сдают свои рога в предсмертном бреду, не веря в воскрешение, то в их пантах больше страха и боли, больше жизненной тревоги, бессилия, чем живительных средств, помогающих при импотенции. На алтайских прилавках вообще большинство зелий — от импотенции. Как будто это — общая беда.

— А обратного средства нет, для понижения страсти? — просила Женя, покупая кедровые орешки.

Продавцы не поняли. Женя, должно быть, имела в виду нашу вечно перевозбужденную домашнюю кошку Настю.

Завод

Я ненавижу заводы. Даже теперь, когда история марксизма в России оборвалась, мне кажется, что по заводам ходит призрак Маркса и пальцем тычет в подневольный труд. Но я готов сделать исключение. Есть на свете разные заводы. Они в основном делятся на две части. На одних заводах делают то, что помогает человеку жить, на других — что может нанести ему вред и уничтожить. Но есть особенный вид заводов, где делают то, что способно принести человеку счастье, сделать его равным богам. Водочный завод — мурашки по русскому телу! По конвейеру плывут бутылки, в них щедро льют водку по самое горлышко, машина приклеивает этикетку, вставляет замысловатую пробку, следит, чтобы бутылки не побились, заботливо укладывает в картонные коробки. Такое бережное отношение к напитку, который столько же раз воспели, сколько и оклеветали, вызывает гордость у русского человека. Я испытал это на себе, оказавшись в Алтайском крае на Иткульском спиртовом заводе.

Сбылось пророчество снежного барса. В чистом алтайском поле возле речки построили этот завод в срочном порядке, меньше чем за год, купец и царский чиновник, власть денег и государство власти. Было это в 1868 году, в светлое царствование Александра Освободителя. Оснований, чтобы выпить за освобожденных крестьян, за реформы во всех областях жизни, за модных писателей Толстого и Достоевского, было достаточно — вот и построили, вот и выпили. Пшеницы вокруг до горизонта, лес рядом, крепкое село Соколово под боком — лучше места не выдумать. Красные, как пряник, корпуса сегодняшнего завода, который вместе со страной прошел сквозь победы и смуты, начинены компьютерами, счетчиками спирта и другими высокими технологиями. Директор Сурков предстал передо мной опытным командиром. Он послал своих людей показать мне производство. Я испытал на себе мельничные жернова, очистку твердой пшеницы от камешков, шелухи и металлических включений, все тонкости разваривания, осахаривания, брожения, ректификации продукта, я подвергся смешиванию спирта и воды, очистке, окончательной доводке, анализу качеству и, наконец, розливу под наблюдением специальных женщин.

Я вышел из цеха, чувствуя себя бутылкой водки. В этом качестве я зашел в музей завода и встретился со своими предшественницами. Там стояли разные бутылки, дореволюционные и советские, большие и чекушки, и была полная историческая каша: купцы и комиссары, Сталин и его жертвы, медали и похоронки, живые и мертвые — там хранилась история, похожая на белую горячку. Над всем этим шли и били боем старинные французские часы Le Roi a Paris — это было знамением будущих времен. И верно: на завод в конце 1990-х годов высадился французский десант, подписали соглашение о производстве нового водочного бренда. — Кто ты? — спросил я себя по дороге в заводскую столовую, где меня угостили селедкой и манной кашей. — Кто ты? — спросил я себя в очередной раз, когда меня познакомили с местным немцем Женей, который уехал в Германию, пожил там, съездил в Амстердам, пришел в ужас от шума трамваев и велосипедов, от квартала «красных фонарей» и рванул назад, на Алтай, в родное село Соколово, на спиртовой завод, чтобы развеяться от европейской клаустрофобии, чтобы помочь своей маме копать огород. — Я — бутылка водки, — твердил я. — Какой водки? Как какой? Я хочу быть таким же красивым, как бутылка водки «Алтай» — с золотым медальоном, с деревянной пробкой, с грядою гор, бегущей по бутылке. — Директор Сурков одобрительно кивнул головой. — Вы — твердая пшеница, — сказал я ему, прощаясь. — И завод у вас — не завод, а тонкая метафора жизни.

За воротами завода было темно и тихо. Я вышел в ночь с легким чувством счастья. Хочу выпить себя до дна. Я вижу свет дьявола.

Content

Свет дьявола

Нарушитель границы

Чемпион мира

Китайский массаж

Святые места

Разведчики дикой крови

Красавица

Агент

Публичная библиотека

Вермеер

Нарушитель границы

Воздушное погребение

Ананас-экспресс

Авианосец Крым

Фитонциды

Остров Крым

Борьба лилипутов

Сверху вниз

Симферополь

Искусственные цветочки

Айвазовский

Коктебель

Голая Лиска

В сторону ЮБК

Вилла «Ксения»

Черноморский флот

Бахчисарай

Бес попутал

Пьяный авианосец

Новый декаданс

Сибирская учительница

Европейский смысл жизни

Кровь на льдине

Крах калифорнийской мечты

Северная Голгофа

Три Польши

Луна — не кастрюлька

Соблазн сравнения

Русская Америка

Жизнь после золотой лихорадки

Фирменный салат

Русско-американская борьба полов

Странный американец

Кексовые острова

Внучка, не бросайся какашками!

Родина-сон

Губернатор

Человек в красной кухлянке

Унитаз 007

Кое-что о сущности Франции

Европа на Неве

В ожидании снега

Клешня господня

Роскошь

Роскошь

Почему я не Шанхай?

Гора икры

Не по дороге

Страна-огонь

Осень

Волшебная яхта «Полный отстой»

Необыкновенный фашизм

Тетя Зина едет в дом отдыха

Не мешайте словам

Футбол в Берлине

Злая куколка Нового Орлеана

Виски на скалах

Реабилитация Дантеса

Братья-турки

Родиться в Париже

Остров устриц

А вы там кушаете?

Не по дороге

Игрушки

Механики

Вертеп

Граница

Ленивый гедонизм

Любовь в Кьянти

Парад голых прабабушек

Свет дьявола

Прямая кишка

Амаральник

Завод