Екатерина Звонцова

Желтые цветы для Желтого Императора

© Звонцова Е., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Даже становясь кем-то другим в самой глухой тьме, постарайся остаться собой

Пролог

Красный ара, ловя раскинутыми крыльями ледяную метель, кружил над своей мертвой маленькой хозяйкой.

На дзампане[1], в кольце одетых в черно-красное баку-тай[2], мрачных и вооруженных, она казалась еще меньше. Ей закрыли лицо, но белое полотнище подвернули под затылок плохо: ветер то и дело сбивал легкую ткань, и на впалые щеки падал снег. Хозяйку несли бережно, будто что-то по эту сторону мира – например, неосторожная тряска – еще могло ей повредить.

Красный ара не мог спуститься: ветер сносил его, снег бил в грудь. Вьюга уже вырвала несколько перьев из хвоста, закружила, но ни стражи, ни двое идущих с ними мужчин – один рослый, усатый, в морских одеждах, другой тоньше, длинноволосый, в одеждах радужных – этого не заметили.

Красный ара в который раз закричал. Мужчины не подняли голов.

Они не замечали и хозяйку – на нее им вообще было все равно. Они смотрели на второй дзампан, тот, по краям которого трепетали золотые шелка длинного подола. На хрупкое, будто стеклянное, лицо лежавшей там женщины тоже падал снег, сверкал зернами жемчуга.

Красный ара прянул вниз – ветер опять его оттолкнул. Процессия все двигалась, покидая густой черный лес. Слуги, ведшие коней, испуганно оглядывались, точно их кто-то преследовал. Никто. Красный ара видел сверху. Он все бился с метелью, но силы не хватало. Впрочем, он понимал: если и прорвется, ничего не поменяется. Не поменяется, если он, вообразив себя иной птицей, хищной, ринется вниз и вонзит давно не стриженные когти в лицо…

В лицо чудовища, которое так долго пряталось среди людей.

Мужчины не разговаривали ни со стражей, ни между собой, смотрели в разные стороны. Один сжимал кулаки, другой кусал губы и тер виски. Дворец впереди щурился золотыми огнями, наползал растревоженной толпой. Мужчины молчали. Баку-тай шли все так же аккуратно, несли мертвых, а крик у дворцовых ворот, многоголосый, скорбный, крепнул.

Красный ара всмотрелся в хозяйку. Хозяйка ничего не слышала. Может, впервые за последние дни ее ничто не тревожило и никто не обижал.

– Императрица!

– Принцесса!

Голосов становилось так много, что ветер, испуганный чужим горем, вдруг ослаб. Перестал играть с разноцветными хифукими[3] мрачных мужчин и высокими хвостами баку-тай.

За процессией оставался грязный снег. Кое-где в него втоптали цветы – желтые, как обрывки солнца, лепестки и бутоны хризантем, которые кто-то взял с собой из мерзлой чащи.

Мужчина в морских одеждах поднял руку навстречу бегущим, точно силясь успокоить. Мужчина в радужных – закричал, точно силясь отпугнуть. И метель вдруг покорилась, стихла вслед за ветром, зачарованная: голос младшего мужчины был красив и чудовищен одновременно.

Небо толкнуло красного ару: хватит. Будь с ней до конца. И он упал, сложив крылья, чтобы раскинуть их только у хозяйки на груди, согреть ее в последний раз, – но не успел.

С оборонной башни у дворцовых ворот в него пустили первую стрелу.

Никисиру Ямадзаки, наместник Левого берега Ийтакоса, Империи Двух Берегов, – Юшидзу Ямадзаки, Временному Желтому Императору

Мой дорогой брат, мое самоцветное солнце.

Я не прощу себя за то, как позорно сбежал, бросив тебя в сумраке и скорби. Но надеюсь, ты в силах меня пусть не помиловать, но понять. Голова твоя всегда была умнее моей, душа – решительнее, сердце – яснее. Правый берег неспроста достался тебе и стал при тебе процветать.

Знаешь, это все еще перед моим застывшим взором: как наша бедная сестра со свернутой шеей лежит в снегу, как из кончиков ее волос исчезают последние радужные переливы, как желтые хризантемы пробиваются вокруг сквозь искристый наст. Желтые цветы для Желтой Императрицы… Это ее знак. Думаю, все дело в метке, метке кайдзами[4], которая всю жизнь Сати находила выход лишь в редком ее досуге в цветниках Красного дворца. Хотя… кто есть императоры, как не садовники, возделывающие и берегущие сады своих стран? И все-таки, Юши, удивительно… Не зря, похоже, говорят, что дарованная богами Святой горы запястная метка, если мы пренебрегаем ее силами, всегда рано или поздно находит способ напомнить о себе. У Сати это случилось после смерти. Ты видел сам, стоя над ней в черном лесу. А может, это твой собственный цветок кайдзами отзывался на скорбь, творил вокруг мертвого тела живые бутоны?

Я пишу тебе все это, пишу, воскрешая нашу общую боль, но думаю, ты чувствуешь в моих словах иное. Прости многословие, никак не подберусь к главному, но я вовсе не играю, нет, я робею. Юши, я понимаю, как тебе трудно, и не хочу тебя огорчать. Но если не огорчу сейчас, буду сходить с ума и дальше, не смогу стать тебе опорой. Помоги мне раз и навсегда успокоиться. А потом мы решим, как отныне жить, как утешить и исцелить нашу бедную страну.

Я все время вспоминаю те ледяные минуты. Мертвая Рури на твоих окровавленных руках, твой хриплый шепот: «Я не успел, не успел». Не успел помешать. Бедняжка, о боги, может, и к лучшему, что меченые мадзи[5], которых коснулось безумие, уже не могут его преодолеть. Когда я представляю себе чувства, которые она могла бы испытать, осознав, что натворила, сердце падает. Каково это – убить мать, давшую тебе жизнь, просто… за что? Как ты тогда сказал? «Я слышал, они ссорились из-за твоего мальчишки-косё[6]». И смотрел так, будто я правда виновен в чем-то. Может, и виновен, что привез его, не знаю… уже неважно, но поверь, мой бедный названый сын тоже вне себя. Он не хотел ничего дурного, его расположение к Рури было искренним, сердечным! Юши… ох, Юши… будто сама наша сестра не целовалась в этом возрасте со всеми, на кого падал ее лукавый глаз. Даже я не ругаю мою Джуни за подобное, а ты знаешь, я строг! Что стало с Сати за годы в Красном дворце? Что сделало ее такой суровой, вдовство или сама власть? Если второе, Юши, то мне нужно поспешить. Пока что-то не стряслось и с твоей душой.

Я еще раз прошу прощения и преклоняюсь перед тобой. То, что ты остался, когда я сбежал, как трус; то, что ты исполняешь императорский долг, – большое мужество. Только благодаря тебе всюду мирно, пусть скорбно, и никто не голодает. Благодаря тебе мы тихо встречаем весну. А самоцветная вишня на твоем берегу уже серебрится нежными бутонами. Ты знаешь, что это значит: пора возвращаться. Желтый Император, наместник Правого берега и наместник Левого вместе благословляют вишню в первые весенние дни, таков обычай. Тогда она обильно плодоносит, а урожай и выручка от него нам в этом году необходимы. Твой край тоскует по тебе, Юши, хотя все твои начатые армейские и аграрные реформы не менее важны. Можешь положиться на меня: я подхвачу их, освободив тебя. Благо достойную замену себе, на Левом берегу, я уже подобрал. Жена и дети не счастливы… но и Юкино, и Асагао, и даже Джуни, хотя плачет по Рури она днями и ночами, – во всем поддержат нас.

Я могу только вообразить, как ты устал от всего, что упало на тебя после той Сердцевины Зимы, той проклятой праздничной охоты. Ты так гордо держал голову, уверяя, что справишься. А я? Я, законный преемник Сати, отсиживался у своего океана и изводил себя глупыми – тем более глупыми, чем больше я тебе пишу, – домыслами. Да, наконец-то, Юши, я могу, положив на одну чашу весов твои дела последних месяцев, а на вторую – свои мрачные мысли, увидеть перевес! А раз так, посмейся же со мной. Посмейся, а когда мы встретимся, я с честью приму от тебя град ударов и упреков: «Да как вообще ты мог такое обо мне подумать, глупый Никисиру?»

Прости. Я сам не ведаю, что на меня нашло. Но, когда я уезжал, это крутилось в голове – отчаянное, родившееся от горя «почему», нет, десяток «почему».

«Почему Рури опять заговорила о Мэзеки, зная, как Сати ею недовольна?»

«Почему Сати не сдержалась? Разве юная влюбленность – причина ссориться, тем более в праздник? И разве не понимала она, как опасно злить мадзи, каждый взрыв чувств которой может потревожить ее волшебную силу и кого-то поранить?»

«Почему никого не было с ними? Ты так не вовремя погнался за тем огнехвостом…»

«Почему Рури вообще сошла с ума столь юной? У нее были и амумадзи[7], и ками[8] (к слову, не знаешь ли, где он?), а дар ее проявлялся обыденно, не сильнее, чем у прочих. Даже двадцать лет – ранний возраст для волшебного безумия, а уж тринадцать…»

«Почему обезумевшая Рури не убила тебя, когда ты к ним кинулся? Ты хороший воин… но что есть мастерство против волшебства, способного поднять тебя в воздух и переломать? Как… как ты подошел так близко, как уцелел, как смог перерезать ей горло?»

Я все вспоминал, как ты опекал Рури, как пытался хоть в чем-то заменить ей отца. Ты говорил ей, что она славная, что вступает в прекрасную пору и нужно не упустить ни дня. Ты говорил вещи умные и добрые, но… ты ведь видел, как плохо Рури управляет гневом и волшебством – сейчас, в год, когда у нее начались женские кровотечения. Ты утешал ее перед той охотой, когда она злилась и плакала, обожженная материнской пощечиной за поцелуй с Мэзеки в саду… А Мэзеки сказал мне, что это ты, шутя, тем утром посоветовал ему поцеловать Рури. И хотя я уверен, ты вовсе не намеренно, срезая вместе с Сати цветы для завтрачного стола, привел ее в тот уголок, где затаились наши маленькие журавлики, но как же нехорошо все совпало…

Конечно, так бывает во всех семьях, и то, что наша – императорская, не делает ее особенной в радостях, горестях и ошибках. Прошу, прости меня, на Благословлении Вишен я извинюсь еще тысячу раз. За мысленное предательство, за побег. Я был ослеплен теми самыми совпадениями и отчего-то – все усталость за тяжелый год! – решил, будто ты мог всему этому как-то поспособствовать, будто твои давние дерзкие слова, в юности сказанные сестре, – уверен, ты помнишь, о чем я, – все-таки и впрямь не просто слова. Но хватит. Хватит, я отвратителен сам себе.

Скорее приезжай на свой берег. Ты отдашь мне все распоряжения и спокойно заживешь прежней жизнью. Вишни, наверное, уже завяжутся, начнут переливаться всеми цветами, как всегда… Джуни мечтает их увидеть, в отличие от меня, она их любит, они напоминают ей о трех любимых существах. О тебе, о Рури, о Сати.

На этом прощаюсь с теплом и надеждой. Целую тебя в лоб, мечтая об одном – снять с твоей усталой головы омерзительно тяжелую хризантемовую тиару. Я люблю тебя. До встречи.

24 числа 6-го месяца от Сердцевины Зимы армия Левого берега Ийтакоса в решающем сражении Братской Бойни попыталась штурмом взять Красный Город, но была сокрушена войсками Центра и Правого берега, объединенными под рукой младшего из братьев императорской семьи, Юшидзу Ямадзаки.

И самоцветные вишни заплакали, а корни их обагрились кровью.

1. Нет у меня господина

Окида снова кого-то обворовывала.

Харада видел это, даже лежа кверху брюхом в беспокойных волнах, заливавшихся в уши, глаза, нос. Его мотало, вода гудела: сквозь нее доносился, искажаясь и дробясь, гул толпы на берегу, а еще какое-то бряцание. Это что, ставщики уже считали монеты, готовясь отсыпать их тем, кто болел за змеюку? У, настолько не верят в него?

Им же хуже!

Харада окончательно расслабил руки, позволив им тряпично мотаться по воде. Противника он не видел, чувствовал – гигантская морская кобра следит за ним, покачиваясь на собственном хвосте, возвышаясь над трясущейся океанской поверхностью и с клокочущим шипением раздувая серебристо-зеленый капюшон. Ну-ну… украдкой Харада опять покосился на сестру, чей юркий силуэт из-за переливающегося нарядного хифукими сразу бросался в глаза. Серьезно! Ему не почудилось! Окида, прилипнув к тощему юноше в черной, расшитой черепахами или еще какими-то тварями рюкоги[9], аккуратно снимала ленту с его стянутых в низкий хвост волос. Замену – свою ярко-желтую косичную тесемку, истрепанную и замусоленную, – она уже повязала.

С ума сошла. Опять!

Если бы Харада не притворялся мертвым после предыдущей атаки твари, он непременно завопил бы на всю деревеньку: «Окида Сэки, а ну хватит, это уже слишком!» Но нужнее было восстановить дыхание. Харада не успел даже увидеть, заполучила ли сестра очередную жалкую, но желанную добычу, – совсем близко от него, точнее, от места, где он только что бултыхался, вода взметнулась. В нее обрушился плотный чешуйчатый хвост, а воздух зазвенел от рева, тонкого и вибрирующего. Харада смутно уловил пару вскриков с берега: кто-то из зевак явно не позаботился о губковых затычках. Сам он затычки потерял, зато вовремя бросил бултыхаться дохлой рыбой. Ушел на дно, переждал рев там, и теперь пора было заканчивать.

Харада нырнул снова – быстро, почти без всплеска, с удовольствием встречая толщу и сбрасывая отяжелевшую рюхито и пояс. Раздеться бы вообще, но некогда, ладно. Да еще правила найбидо[10], по которым выйти на бой – даже с тварью! – в одном белье неприлично, на тебя же будут боги со Святой горы смотреть, и на твою задницу тоже. Харада сомневался, что богам так уж интересны чьи-то бои и тем более задницы, но с народом не поспоришь.

Он с силой загреб руками и тут же прижал их к корпусу, толкнулся ногами, раз, другой – и вода послушно расступилась, придавая скорости. Ика-цу, кальмаровая техника плавания, уже не раз выручала его в подобных боях. Этот не должен был затянуться – главное, хватило бы воздуха. Змея, уже раненая, остервенело искала Хараду: лупила хвостом, мутила толщу. Точнее, пыталась: кружила гальку, повезло, что берег не песчаный. Харада сцепил зубы. Переливающиеся витки туловища кобры уже светлели впереди, а вот запас воздуха он рассчитал плохо. Но если глотнуть его, а потом снова нырнуть – потратит время. Как бы змеюка не очухалась.

Ладно. Обойдется, не впервые! На очередном гребке Харада собрался, поджал к груди колени – и вытянул верное оружие из-за бинта, перетягивающего лодыжку под штаниной. Костяная рукоять привычно легла в ладонь. Харада ухмыльнулся и поплыл еще быстрее.

Все же не повезло, змея его почуяла – может, по колебанию толщи. Встретила вихрем гальки в потеплевшей от крови воде и очередным хлестким взмахом хвоста, под который пришлось подныривать, – но цель Харада помнил. Деревни Левого, океанского, берега Ийтакоса страдали от таких тварей часто. Хотя эта, огроменная, успела потопить пять рыболовецких суденышек и утащить под воду шесть человек только за минувшую осень.

«Седьмой корпусный щиток. Седьмой от головы, не от хвоста».

Грудные и брюшные щитки кобры были непробиваемы ни для чего, кроме волшебства, которым Харада не обладал – он родился без метки, как и большинство. Но один – седьмой щиток, точнее, полость между ним и восьмым, паховым, – уязвим. Харада не запоминал детали, но кажется, где-то там вылезают выношенные змеей детеныши. И через эту же щель морская кобра испражняется, в том числе переваренной рыбой и человечиной. О боги, ну и мерзость.

Харада подплыл, замахнулся и, преодолев водную толщу, с силой вогнал окикунай[11] в нужную щель. Широкое, как спина ската, лезвие вошло по рукоять. Вода побагровела еще больше, но перед глазами у Харады уже мерцало, так что он оттолкнулся от содрогнувшейся туши, поскорее всплыл и, едва холодный воздух обжег лицо, зажал бесценные уши ослабшими руками. Ему, впрочем, повезло: когда, кашляя и отфыркиваясь, он вырвался из волн, змея уже не ревела – она грузно падала. По океану расползались багровые пятна.

Харада отдышался, собрался и, как мог, двинулся к берегу. Голова гудела, волосы залепляли лицо, лезли в глаза и в рот. Звуков, намекающих, куда плыть, впрочем, хватало: огорченный гвалт одних зевак – тех, что ставили на змею, – и радостный – тех, кто ставил на Хараду. Все-таки собравшись, он прямо на плаву вскинул руку, чтобы помахать этим любимцам удачи, но силы подкачали. Ухнув в волны по самые ноздри, Харада смачно хлебнул соленой воды.

– Желтый тигр! – заорали с берега его боевую кличку.

Синяя рюхито печально плавала впереди, качая рукавами. Харада подхватил ее, в очередной раз задумавшись: а не попросить ли поклонников звать его синим тигром? Желтого в Хараде не было… ну… примерно ничего, не считая отлива кожи, общего для всех в Ийтакосе. И, главное, Харада ненавидел этот цвет. Ненавидел особенно с того дня, как…

– Желтый тигр! Желтый тигр!

Ну… хоть не господин зверюга. Эта кличка, которой его обзывали пару раз, и всегда один и тот же человек, прилипнуть не успела, но и в памяти почему-то не сгладилась. Проклятье!..

Харада бегло обернулся на светлеющий в кровавых волнах труп змеюки, вздрогнул – в который раз порадовался, что опять дрался не с человеком, – а на следующем вялом гребке врезался во что-то теплое и мягкое. Ну, не совсем в мягкое, ребра у сестренки выпирали.

– Эй, осторожнее, дурень!

И все-таки Окида ухватила его за подмышки, помогла встать, и Харада понял, что наконец достиг дна. Вернее, дна он в каком-то смысле достиг, еще только став участником бесконечных найбидо. И все-таки… Стопы уперлись в гальку, Харада постарался распрямиться и ухмыльнуться пошире, но колени подогнулись, зубы стукнули за напряженными губами. Промерз, а пара ран и ушибов давали о себе знать.

Окида, ворча, обняла его за пояс и подставила плечо. Наваливаясь на нее и с удовольствием расслабляясь, Харада в который раз подумал, как потрясающе иметь такую сестру. Когда она росла, перед глазами ее – точнее, на страницах едва ли не единственной книги в доме – был необычный пример: легендарная иноземка, гирийская королева-воительница Орфо, жившая пятьсот лет назад. Окида мечтала о похожей судьбе, полной подвигов, приключений и невероятной любви. Не так чтобы дочь рыбака и плетельщицы водорослевых циновок имела шанс стать принцессой, но, так или иначе, сестра была одновременно тоненько-прекрасной, как лотос, и крепкой, как дубовая бочка, усиленная обручами из святого железа. Вот и сейчас она уверенно обхватила Хараду крепче и повела к берегу; коса ее, жидкая, но длинная, плыла следом. Бирюзовый кончик почти сливался с цветом волн. Харада отбросил назад свои мокрые патлы. Их кончики, обычно темно-темно синие, сейчас почернели.

– Украла? – не сдержавшись, игриво шепнул он в открытое, покрасневшее от промозглого ветра ухо Окиды. – Ну… барахло?

– Откуда ты знаешь? – шикнула сестра, не в смущении, скорее раздраженно, и пальцы ее укоризненно стиснулись у Харады на боку. – Дурень! Лучше бы за боем следил!

– Я следил, как мог, – честно уверил он.

Серьезно, его ранили от силы трижды, и все три раза шипастым концом хвоста, не зубами. Не придется даже высасывать яд из его ляжки, как было пару недель назад.

– Я вижу, – буркнула Окида, помедлила и все же довольно закивала. – Ага. Такая красивая, скоро покажу…

– Окида, знаешь, меня начинает это беспокоить. – Вряд ли сейчас было лучшее время для бесед по душам, тем более воспитательных, но Харада не сдержался. Впрочем, он трусил: даже смотрел не на сестру, а на толпу, в возбуждении подступившую к кромке океана; искал высокого юношу в рюкоги, расшитой водоплавающей живностью. – Ты… ну, это… неправильно!

– Можно подумать, правильно это! – Под водой она подло отдавила ему ушибленную в одной из атак ступню. Харада взвыл. – Слушай, братец, ради всех богов, не читай опять мне мораль. Каждый справляется с горем и гневом как может: ты дерешься, а я вот…

– Да лучше бы ты тоже дралась или хоть воровала кошельки, а не ленты. – Второе было шуткой, и Харада надеялся, что Окида поймет. Она досадливо оскалилась, но до ответа не снизошла. – Окида, драки… в драках хотя бы правда можно выплеснуть гнев. А на деньги из кошельков, представь себе, можно есть и оплачивать ночлег. Ты же…

Взгляд его, ища украденную ленту, заметался по одежде и прическе сестры, но, видимо, она спрятала трофей. Тогда Харада посмотрел на ее профиль: сморщенный узкий нос, сжатые губы, прищур в густой завесе ресниц… На виске вилась прядь, все с тем же градиентно-бирюзовым переливчатым кончиком. Эту прядь, как всегда, захотелось дернуть. Харада даже потянулся, но тут сестра развернулась к нему и осадила:

– А я собираю что-нибудь, чтобы наполнить свой мир. Дыру на месте мира. Уймись, ладно?

Они как раз вышли на берег, и Окида тут же разжала руку. Отпустила Хараду, с гордо поднятой головой шагнула в толпу, высматривая ставщиков, чтобы забрать долю, – и ноги отказали окончательно. Харада завалился на четвереньки, что не помешало отдельным восторженным девушкам закидать его монетками, а кадоку[12] – накинуть на плечи провонявшую рыбой, зато теплую дерюгу. Так повелось: найбидо были древней традицией, проводились часто, и «потешных» бойцов любили. А уж когда противником становилась какая-нибудь досаждавшая простому люду тварь, а не другой такой же крепкий бродяга…

Любопытные окружили Хараду, на разные голоса восторгаясь его ловкостью. Он отвечал невпопад: настроение попортилось. Чтобы никому не смотреть в глаза, он вяло наблюдал за происходящим в воде. Кобру выволакивала шестерка крепких юношей и девушек, еще несколько ждали с тесаками, готовые рубить тушу в куски – не тащить же целиком.

– На-ай, славно. Мальчик, поедим через часок или чуть поболе, змеятина – дело быстрое, – приятным поскрипывающим голосом сообщил кадоку.

Он все стоял рядом, кутаясь в песочный хифукими с бледной жемчужной вышивкой. Покачивался с носков на пятки; волосы, седые и тонкие, с уже едва заметным лазурным переливом на концах, трепал ветер. Харада рассеянно обвел старика глазами. Есть не хотелось, но ведь скоро захочется. Жареная рыба, немного риса или паровых булочек, острые овощи, хорошее сливовое вино – то, что, наверное, вернет присутствие духа.

– Угу, спасибо, – глубокомысленно ответил Харада, чтобы быть вежливым.

Змеюку уже разделывали прямо на гальке. А какой-то ушастый улыбчивый мальчишка с поклоном вернул ему окикунай, даже услужливо обтертый от крови. И пояс вернул.

– Расстара-аемся для тебя, больно славно бился! – Кадоку благосклонно улыбнулся.

Запахивая сырую рюхито и опоясываясь, Харада не сдержался:

– Может, и ничего, но ведь все самое интересное произошло под водой, откуда вам…

Старик рассмеялся, сухо, будто горох пересыпая, но по-прежнему тепло:

– По тому, что делает человек над водой, можно угадать мно-огое из того, что он сделает, оказавшись под ней. – Лицо все-таки чуть помрачнело, а взгляд скользнул с трудящихся над будущим ужином односельчан в сторону. – Намного сложнее что-то предсказать, если бой под водой начинается. Выныривает порой не человек – чудовище, а ты и не заметишь подмены…

Харада вздрогнул – и поплотнее закутался в вонючую дерюгу. А потом проследил за взглядом старика – и увидел то же.

Чудищ из-под воды. Людей из другой части Ийтакоса. Неважно, суть одна.

Канбаку, оккупационные полицейские Временного Желтого Императора Юшидзу, стояли у прибрежных скал. Трое, вряд ли все, кого прислали в деревню. Рослые, в черных канкоги[13], так не похожих на пестрые деревенские наряды. Старший, самый крупный, посмотрев на Хараду, ухмыльнулся. Зубы были не все. Улыбку Харада не понял – угроза, насмешка или скупое одобрение: «Хорошо дрался»? Плевать. Злила сама необходимость задумываться, факт, что кто-то может просто таращиться, обсуждать, и – точно ведь! – решать, можно ли вообще деревенским собираться. Если канбаку что-то не понравится, они могут и разогнать всех по домам. А если слишком понравится – отнять еду, пристать к кому-нибудь. Харада тихо зарычал, скинул дерюгу и распрямился. Канбаку интерес к нему уже потеряли, а он все думал о них.

– Перетираешь меж зубов злость, – заметил старик. – Не надо, на-ай. Зубы нужнее.

– Угу, – только и сказал опять Харада. – Пойду я… пройдусь. Поищу сестру.

– Пройдись-пройдись. – Кадоку мирно улыбнулся, после чего и сам, переваливаясь, засеменил прочь, к кромке океана, к разделываемой туше. – Дети мои, на-ай! Пощадите голову, череп украсит деревенские ворота! Кому сказал, осторожнее!

Харада не стал искать сестру – только еще раз пробежался по лицам зевак, высматривая обворованного юношу. Заметил тот уже подмену ленты? Слава богам… ушел раньше, а может, просто отвлекся, заболтался с кем-то и слился с толпой. Тогда, может, и не заметил пока. Нет, красавицу Окиду, даже если ловят, не тащат к ёрикан[14] и не бьют, а стоит заглянуть в ее невинные глаза – и многие сами готовы подарить стащенное. Тем более обычно это правда мелочи: глиняная дудочка, колечко, крохотная книжка. Один раз Окиду совсем занесло: стащила у ребенка из-под подушки молочный зуб! Оставила вместо него монету, но все равно… Харада вздохнул и, прихрамывая, двинулся сквозь толпу куда глаза глядят.

Нет. Он не смеет ругать Окиду. Все она сказала верно – каждый спасается по-разному. Она хотя бы дала зарок: больше не убивать. Может, и ему стоило вообще перестать махать кулаками? Тем более ни до одного настоящего врага ему не добраться. Да он уже не знает, кто ему враг. У него нет ни тайи[15]. Ни наместника. Ни императора. Никого нет.

Он уже собрался завернуть направо, к уютному костерку, над которым опрятная девушка в синей накидке поджаривала вперемешку редис, горох и молодую желтозубку[16]. Запах будил голод: а не купить ли кулек, час до ужина – много. И Окиду можно задобрить, когда найдется… Харада облизнулся, сделал шаг – и спиной почувствовал взгляд, от которого даже споткнулся на гальке. Может, всему виной была скорее ушибленная стопа, но… Харада предпочитал такое проверять.

Он обернулся. Худой юноша в черной рюкоги, расшитой серебристыми черепахами, стоял шагах в десяти и смотрел на него. Ветер трепал завязанные в хвост черные волосы, концы переливались не голубым, не лазурным, не бирюзовым – осенне-алым. Вот дрянь. Правобережный. Он тут вряд ли живет – и, если поднимет шум из-за ленты…

Получит по ушам. Вон какое лицо хрупкое, какие ручонки и щиколотки, а глаза как у печального оленя. Правда, на поясе, кажется, танадзаси[17], но… ха!.. это короткий меч, неуклюжий, да тут еще и широкий какой-то, дурацкий клинок, судя по размеру ножен… Кого им вообще убьешь?

Харада неприветливо осклабился, мотнул мокрыми прядями, поглубже сунул руки в карманы штанов – и, отвернувшись, устремился к огоньку, от которого вился сытный запах. Сердце отчего-то колотилось неровно, это сердило, но он продолжал улыбаться, надеясь, что улыбка не превратится совсем уж в безумный оскал. Отличный день. Победа в бою. Выручка. Еда. А кражи сестры все до одной удачны, удалась и эта. Что может пойти не так?

Когда он украдкой оглянулся еще раз, юношу в черном скрыла толпа.

Стол был что надо – в традициях дружной левобережной деревни, где всякая гулянка, по поводу и без, проходит под бдительно-добродушным взглядом кадоку, в его большом деревянном юдзёто[18] под загнутой голубой крышей, в шелковистых сумерках, пахнущих океаном. Золотое мерцание бумажных фонарей, паривших под потолком по всем углам, но не в центре комнаты, наводило еще больше чар. Только зайдя сюда с оживленно болтающими селянами, Харада поймал себя на щемящей тоске.

Ему не хватало такого – гвалта, рыжего тепла большого очага, пестрых светильников, наверняка сделанных ловкими руками жены или внучек кадоку. Не хватало самой возможности поесть не вдвоем. Не вглядываясь в мрачные глаза сестры, не играя весельчака за двоих, не озираясь в поисках лишних ушей. Смешно, еще весной он вообразить не мог, что будет так жить.

Каждый их с Окидой ужин в отряде был шумным, бодрым. И неважно, торчали они в казармах или выдвигались по мелким поручениям господина Никисиру; терлись боками в тесных помещениях или разваливались вокруг лесного костра. Окида, хохоча, ставила палочки на кончик носа, и накручивала на запястье косу, как веревку, и косилась украдкой когда вправо, когда влево, в зависимости от того, где в компании помощников сидел тайи Окубару. Всегда тихий, погруженный в себя и будто чуть нахохленный, но неизменно подмечавший, если кто-то без аппетита ест или не участвует в веселье, разговорах. Он редко участвовал сам, но – как только чуял? – неизменно понимал, чье молчание просто усталое, а чье – от тайной тоски или злобы.

Эти воспоминания, мысли выбивали из колеи. От яркого, чуждого уюта Харада на миг все-таки пожалел, что впервые – за несколько месяцев странствий! – принял приглашение кадоку. А ведь таких пиршеств, особенно пышных, если противником была какая-нибудь съедобная тварь, он оставил позади десятки. Но всегда было одно и то же: они с Окидой, забрав награду и долю от ставок, уходили в следующую деревню или городок. Или ночевали в рогэто[19], где вяло жевали ужин и шли спать. Харада и не настаивал на ином. Вот только с каждым днем он видел в их замкнутом горевании все меньше… смысла? Не так. Казалось, эту чашу – боли по тому, что не вернуть, – он не то почти допил, не то расплескал. Скоро из нее уже не получится черпать силы, чтобы, например, драться. Нужна другая.

Окида думала иначе – и, хотя ее тоже звали, не пошла. Харада догадывался, что она делает, если не легла спать. А легла она вряд ли – слишком красноречиво и злобно встретила факт, перед которым Харада ее поставил: «Ты как хочешь, но я иду есть со стариком и моими новыми поклонниками». «Поклонниками, – только и хмыкнула Окида, тряхнув головой. – Да не все на тебя даже ставили!» И плевать. Что, зря он пристукнул змеюку? Обычай поедать убитых чудовищ вообще-то ему нравился, и сейчас, оглядываясь на проделанный путь, он сожалел о том, скольких странных тварей не попробовал, довольствуясь жидкой рисовой лапшой с осьминогами.

В общем, Харада сам не знал, на чем – на любопытстве, на голоде, на тоске, на злости? – но он принял приглашение кадоку и перестал раскаиваться, едва вслед за всеми плюхнулся на мягкую, вышитую водорослями подушку на полу. Громадный низкий стол вместил тридцать человек, но главное – он был с круглой вертящейся серединой, где и выставили щедрые угощения. Змею приготовили в пяти видах: мясо в медовой заливке, жареная кожа, панированные плавники, салат с печенью, салат с сердцем. Нашлось место и креветкам, и маринованным чаячьим яйцам, и острой морской капусте с грибами, и паровым булочкам с вишней, и жареному редису. А когда открыли сливовое и рисовое вино, тоска и вовсе забылась, Харада не заметил, как его втянули в болтовню. Кадоку, посадив его рядом, подробно выспрашивал, где он успел побывать, кого побеждал, с чем связано единственное его собственное правило – Правило Милосердия, то есть то, что он не убивает противников-людей.

– Не достаточно ли уже смертей? – только и спросил Харада.

Повисла задумчивая тишина, а потом спешно – слишком спешно и неестественно – заполнилась прежним гвалтом. Харада не злился, он сам не желал подобное обсуждать. Достаточно было того, что за столом ни одного человека в черной канкоги.

– Прекрасное правило, славный Харада, на-ай, – сказал кадоку, и они одновременно осушили пиалы. – Может, и мир был бы славнее, если бы все люди делали это – придумывали себе правила, следовали им… Далеко не уедешь на одних Правилах богов.

Пиалы они наполнили уже в шестой раз, так что за языком старик, похоже, не следил. Харада тоже не особо, но даже он чуть не подавился креветкой: такое про высшие силы!

Мир жил так, как жил – много, безумно много веков. И не выжил бы, если бы в древности неотесанные племена с соседнего Западного континента не дерзнули забраться на Святую гору, найти там разные волшебные вещицы и обратить на себя любопытные взоры богов. Это боги помогли людям поумнеть во всем – от разжигания огня до строительства государств. Боги же сделали так, чтобы часть людей рождалась с метками, делающими их сильнее, умнее или талантливее прочих. Так появились волшебники, садовники, целители, законники, изыскатели… многие. Метки проявлялись с рождения, в виде небольшого черного символа под левой ладонью: у волшебников – горящая стрела, у садовников – цветок, у изыскателей – глаз. Метки упростили жизнь, но одаренность имела последствия. Когда люди стали дерзить богам, боги придумали Правила – железные законы мира, карающие нарушителей. Волшебников – за то, что предки их возгордились и взбунтовались, – обрекли рано или поздно сходить с ума от сил. Правителям запретили оставаться у власти больше двадцати лет и короноваться с грехом за плечами, ослушавшийся тут же лишался жизни: под ним вспыхивал трон, сжимала его череп корона или прямо с небес обрушивалась молния. Выброшенный хлеб влек неурожай на поле, плевок в колодец – череду неудач, а как важно для Правого берега Ийтакоса было вовремя благословлять самоцветные вишни… Все жили в бездне запретов. И это неплохо работало: как иначе люди, расплодившись на трех материках и архипелаге, не поубивали друг друга за века сосуществования? Но Хараде все чаще казалось: этого уже мало. Мир летит в пропасть, Правила дырявы, им больше не сдержать некоторые несправедливости, а горные боги подзабросили свою… игру? Или что? И пока каждый человек не научится создавать правила сам для себя, хорошего не будет.

Поэтому он и цеплялся за свое правило: бои боями, зубы выбить можно, пару костей сломать… что ж… – но отнимать жизнь ради потехи толпы? Нет, только поединки до потери сознания или с чудовищами. Бои насмерть ценились, получить за победу в них Харада мог сумму покруглее, но он сразу это отверг. Он убил слишком многих, пока был рядовым, асигару, – особенно в Братской Бойне. Каждая из тех смертей имела хоть какой-то смысл – по крайней мере, он раз за разом твердил себе это, чтобы сравнительно спокойно спать. Или… не имела? Ведь они проиграли, а их отряд, как и большая часть армии Левого берега, перестал существовать.

Кадоку смотрел счастливо, пьяно и улыбался во весь рот. Хараде вдруг стало душно, тошно – и, чтобы от него отстали, он тоже притворился пьяным: икнул и завалился лицом вперед, на собственные скрещенные руки. Старик сочувственно цыкнул и, потеряв к такому слабаку интерес, заговорил с другим соседом. Харада, вспотевший, объевшийся и давший мыслям подернуться теплым туманом, сидел, не разгибаясь, и речи вокруг казались ему гулом волн. Не хотелось шевелиться. Он едва заметил, как совсем перестал улавливать отдельные слова, едва заметил, как у левого плеча стало свободнее: грузный кузнец, сидевший слишком близко и вонявший чесноком, ушел или пересел. А потом Харада просто заснул.

Он продрал глаза уже в потемках. Ого, как сидел, так и сидит. Не свалился мешком на пол, не вскочил в какой-то момент и не снес половину блюд, не начал петь так, что посуда полопалась. Мир и покой. За столом и у стола сопели еще десяток гостей, храп стоял и за ближайшими расписными перегородками, справа и слева. Дверь была раздвинута – заходи кто хочешь, тащи что хочешь! Неразумно, учитывая засилье канбаку с гадкими улыбочками. То есть понятно, старик по Правилу Гостеприимства не мог просто вышвырнуть нажравшихся гуляк на холод, иначе следующие же гости разнесут его дом в приступе насланного богами помутнения… И все же… Харада снова вспомнил канкоги – волосы без цветных кончиков и желтые глаза: полицейские прибыли явно из Центра. С одной стороны, лучше, чем немытые шавки Правого берега, с другой… жадные, развращенные ублюдки, которым лишь бы посмеяться над доверчивым нестоличным людом. Харада укоризненно щелкнул языком, подумывая встать и закрыть дверь или, еще лучше, выйти проветриться: голова гудела. Но сначала…

Он ведь проснулся не просто так. Его кто-то разбудил. Опять взглядом. Боковым зрением Харада подметил, кто это, сразу, и потому даже поначалу не удостоил наглеца вниманием. Главное, что не большеглазый придурок в рюкоги с черепашками. Всего лишь какой-то сопляк.

Он шнырял здесь и на пирушке – прилизанный мальчишка лет тринадцати с бирюзовыми, как у Окиды, концами волос и такими же глазами. Подносил блюда, забирал грязные, обновлял напитки. Судя по тому, как все смотрели сквозь него, отвешивали тумаки за неловкость и посмеивались над большими ушами, парень просто нанялся на вечер. Почему не сбежал домой, едва все повалились спать? Будто тут весело. Харада вспомнил, как самого его отвращали в детстве «потешные» и ярмарочные пирушки. А вот Окида их любила, всегда оставалась допоздна и собирала похвалы своей красоте и веселости. Это сейчас они поменялись местами, и…

– Чего пялишься? – Вырвавшись из очередной мрачной мысли, Харада пятерней зачесал волосы назад и развернулся. Мальчишка сидел по правую руку, на расстоянии, которое покрыл бы задом тот громадный кузнец, и не сводил с Харады внимательных глаз. Будто оценивал что-то. – Эй! Малек! Я с тобой разговариваю, ты язык проглотил?

Он не потупился, не кинулся извиняться, как делал весь вечер, получая тычки и смешки. Смотрел упрямо, а темный платок закрывал нижнюю половину лица. Такие носили чаще на дальнем Диком континенте. Там вообще одевались странно: в спряденные из травяных волокон накидки и в волосы вплетали какую-то дрянь – кости, раковины, бусины. Но мальчишка был местным. Хм. Платок Харада приметил и на пирушке, но решил, что это способ приглушить густые запахи: пищи, пота, пропитанной едким противопожарным составом фонарной бумаги. К слову о фонарях… один, в синей рисовой обертке, все еще горел в дальнем углу у мальчишки за спиной. Фигурка его казалась окутанной голубым водным маревом.

Мальчишка моргнул – и подался ближе, прижимая палец к губам.

– Надо поговорить, Желтый Тигр, – тихо, но без тени робости сказал он и поднялся.

– Э-э-э, – протянул Харада, озадаченно шаря по мальчишке взглядом, ища оружие.

– Я не трону тебя, не бойся, – бросил он.

Не сдержавшись, Харада шумно зафыркал:

– Чего?..

Мальчишка был ему по грудь, весил явно мало. Приглядевшись к темной, без рисунков рюкоги с широким поясом, он обратил внимание на тощие перемотанные ноги и руки. Такие обмотки носили иногда армейские разведчики – асиноби – и кулачные бойцы, но чаще те, у кого просто не хватало денег на утепленную одежду. Мальчишка ничего не ответил, только сделал плавный, почти изящный жест: «За мной». Харада сощурился. Нет, его вряд ли убьет это юное недоразумение, и он, конечно, сам хотел выйти подышать – или вовсе покинуть дом славного кадоку. Окида там, наверное, уже взбесилась…

– Денег нет, сестра забрала, – все же сообщил он. – Нечего красть.

Мальчишка хмыкнул, а когда обернулся, подначки вдруг застряли у Харады на языке. Разбились об умоляющее и упрямое выражение в блеснувших глазах.

– Ты очень нужен мне, Харада Сэки, – вкрадчиво проговорил мальчишка. – Если бы я мог, я бы скорее заплатил тебе, чем ограбил.

Харада, вздохнув, поднялся и переступил с ноги на ногу. Он все еще колебался.

– За что?

– Я искал тебя и твою сестру несколько недель, – вместо ответа сказал мальчишка и, обувшись в самые простые рюсёгэ[20] на низеньких пробковых платформах, выскользнул за дверь.

Харада еще раз огляделся, прислушался. Храп и сопение звучали на тех же нотах, на тех же расстояниях – что ж, хорошо. Мальчишка не совсем дурак, раз испугался лишних ушей. «Ты мне нужен…» Харада задумчиво обшарил взглядом грязный стол. Никакой воды, зато во дворе колодец, тоже ведь повод выйти. А заодно… ладно, можно и поболтать.

Но что если канбаку?..

Харада выругался, отмахнулся сам от себя, затянул пояс, который ослабил, пока обжирался, и все-таки направился на улицу. Мальчишка ждал за крыльцом. Фигур в канкоги поблизости не было – это первое, в чем Харада удостоверился, хоть и понимал: смотрятся его оглядки нелепо. Еще нелепее звучало то, что он сказал – но, увы, такова его новая жизнь.

– Малек, если шавки трутся тут и только и ждут, пока я ляпну что-то лишнее… я сверну тебе шею быстрее, чем они подбегут.

Мальчишка вздрогнул в отвращении. Нахмурился. Обхватил себя за плечи и уставился опять в упор. За спиной его сонно шелестел густой кустарник с какими-то поздними белыми ягодами.

– Это не трусость, это благоразумие, – под острым взглядом уточнил Харада, но получил только равнодушный кивок. Ни «Хорошо пошутил», ни «Ты слизняк».

– Ясно, – только и сказал мальчишка. – Понимаю. Я тоже их опасаюсь.

«Опасаюсь» – не «боюсь»… Это скорее мог бы обронить взрослый, уже знающий ту самую грань между благоразумием и трусостью. Харада опять попытался приглядеться к юному лицу, но мальчишка повернулся так, чтобы на острый профиль падала тень, и опустил подбородок, а платок натянул повыше.

– Принесешь мне воды? – тихо, уже миролюбивее попросил Харада и кивнул вперед: – Туда, к воротам. Я подожду тебя там.

В том, чтобы дать поручение ребенку, не было ничего зазорного, и все же неожиданно Харада ощутил неловкость. Ощутил он и беспокойство: а не опасно ли брать питье из этих рук? Нужно смотреть внимательно, как мальчишка будет доставать ведро. И одновременно нужно ведь, пройдя к воротам, проверить, нет ли там и вправду притаившихся канбаку.

– Да. – Мальчишка пронзил его еще одним взглядом, лишенным красок, и покорно пошел за водой. Только брови приметно хмурились. От досады, смущения, беспокойства?

Харада двинулся по каменной дорожке вперед, быстро достиг ворот и, убедившись, что улица пуста, принялся наблюдать за колодцем. Мальчишка достал ведро намного ловчее, чем возился с посудой в доме, не облился – даже уже наполняя ковш. Вскоре он подошел и протянул посудину:

– Вот, к твоим услугам.

Харада, усмехнувшись, качнул головой:

– Сначала сам.

Мальчишка мог и заранее принять противоядие от того, что подлил сюда, но вряд ли: дорого, шумно, глупо так суетиться ради смерти рядового. Да и ничего подозрительного Харада не заметил. Мальчишка ненадолго опустил платок, сделал из ковша несколько больших глотков и, лишь вернув маскировку на место, вопросительно вскинул глаза.

Харада кивнул:

– Так-то лучше.

Напившись и вытерев губы, он опустил взгляд снова. Мальчишка ждал молча. Какой покладистый… или дело в чем-то еще? Харада нахмурился, протянул руку – и, жестом запретив дергаться, снова спустил к его горлу вылинявший платок. Стоило запомнить, как таинственный бродяжка выглядит. Тонкий рот, твердые скулы, две родинки у носа и шрам на правом виске, эти смешные уши… Вид усталый. Будто с удовольствием бы упал да уснул.

– Как тебя зовут? – настороженно, но мирно спросил Харада.

– Мэзеки, – невыразительно произнес мальчишка, теребя платок, но не спеша снова прятаться – скорее всего, устал дышать сквозь тряпку. Имя ему не шло, но Харада не стал это озвучивать. Окиде тоже не подходили ее нежные журчащие гласные, но, едва услышав об этом, она начинала драться. – Мэзеки Гото. – Тонкая рука забралась под ворот, вынула цепочку и показала: там качалась крошечная золотая подвеска-раковина. Похожие – раковины на Левом берегу, цветы вишни на правом, хризантемы в Центре – носили приближенные императора и наместников, эти регалии выдавались лично. Остальных святое золото, добытое на горе богов, обжигало. Прежде чем Харада, вспомнив, как мечтали о такой подвеске многие его товарищи, что-то переспросил бы, Мэзеки объяснил сам: – Я косё твоего настоящего господина.

Косё… Господина?

Харада, который в этот миг опять пригубил воду, едва не сплюнул ее, не то от злости, не то от омерзения. Хмыкнул, заставил себя собраться и лишь покачал головой, всучая ковш обратно мальчишке. Грубовато: тот даже пошатнулся.

– Ты что-то попутал, малек. Нет у меня никаких господ. – Горечь во рту никуда не девалась. Харада вздохнул и, думая, что она уйдет со словами, закончил: – Ни тайи. Ни наместника. А Желтую Тварь я ненавижу.

Стоило обернуться, прежде чем произносить последнее: вдруг канбаку подошли именно теперь? Но Харада не стал. Во-первых, опять выпятил бы… благоразумие. А во-вторых – проклятье, как же он устал! Устал ходить вприглядку, словно псина, в которую вот-вот непонятно откуда швырнут камнем, устал озираться, прежде чем войти на рынок или в переулок. Устал от липнущего к зубам и подошвам «Как бы чего не вышло». Устал давиться своей… как это называют на Западе… такое умное, длинное слово? Амнистией, вот – жаль, родного варианта нет. Но Временный Император Юшидзу Ямадзаки, Желтая Тварь, чтоб ему собственный меч в задницу вошел, любит иноземные слова. И когда король арканцев – или как там звать жителей бывших провинций бывшей же Гирии – дружески посоветовал Желтой Твари, только-только разгромившему под столицей наместника Никисиру, помиловать сломленные ошметки его армии, Желтая Тварь неожиданно согласился. Но простое «помилование» превратилось в хлипкую «амнистию». Харада уже почувствовал это: только из его отряда, где выжили дюжины три, к осени осталось… двадцать человек? Да, двадцать, считая их с сестрой. Остальные утонули, упали под колеса телег, погибли в найбидо, отравились или угодили под арест за пару резких слов о власти. За слова и мирных-то сажали… а не сажали, так обирали до нитки. И на что может рассчитывать воин, посмевший сказать, что Желтая Тварь не должен был плюхать тощую задницу на трон?

Нет, никакого милосердия. Только амнистия.

– Наместник Левого берега, Никисиру Ямадзаки, в стране. – Хараде показалось, что горькие мысли отравили его слух. Ну не мог же он это услышать? – И его семья – тоже. И я пришел просить помощи в их спасении.

Харада оцепенело молчал несколько секунд, а мальчишка, потупив усталые глаза, изучал воду в ковше. Легонько качал его, перекатывая волны; в темной ряби плясали звезды и луна, плясало и отражение, бледное, какое-то затравленное. Харада, опять чувствуя сухость в горле, смотрел на это ожесточившееся лицо. Смотрел на звезды, смотрел сквозь них и видел даже присохший листок на дне. От очередного качания он оторвался и, кружась, устремился к поверхности.

– Чушь, – наконец пробормотал Харада сквозь зубы. Ноги дрогнули, заныли, казалось, разом все свежие раны и ушибы. – Нет. Я точно знаю. Наместник сбежал.

– В Маджедайю? – Мальчишка… Мэзеки поднял глаза так резко, что Харада почти обжегся. – А. Ну да. Разумеется. – Он осклабился. – Асигару героически вынесли его, раненого, с поля боя, загримировали в старика и помогли добраться до ближайшего порта. А той же ночью к его особняку в провинции Экито приехала черная карета, из нее вышли верные бесшумные асиноби, забрали наместницу Юкино, принца Асагао и принцессу Джуни, доставили туда же и… – Мэзеки рассмеялся. Ледяной смех, как и слово «опасаюсь», не мог принадлежать ребенку. – Гладко звучит, Харада Сэки, вот только скажи-ка, помнишь ли ты, твоя сестра или кто-то из соратников лица тех асигару? Или тех асиноби? Хоть кто-то их знал? Ел с ними у одного костра?

Харада, едва это осознавая, медленно шагнул назад.

– Что… никто? Во всей вашей уцелевшей горстке из разных отрядов? Ты ведь узнавал, я уверен. А не ты, так сестра.

Кулаки сжались, лопатки уперлись в створки ворот. Снова заныли раны, другие. Весенние, глубокие, кое-как зажившие, но на деле вросшие в плоть, как полосы в шкуру тигра.

Никисиру Ямадзаки, наместник Левого берега, средний брат в правящей семье, был предан сестре, императрице Сати. При ней Ийтакос расцвел: Сати, пусть рано взошла на трон и получила в наследство беспорядок и безденежье, одолела их. Она сияла, трудилась и не унывала, старалась такой же воспитать дочь. Увы, несмотря на метку мадзи – а может, как раз из-за нее, – принцесса Рури росла слабой телом и духом. Плохо показывала себя в учебе, танцах и искусстве боя, грубила взрослым, и неважно, прислуге, знати или иноземным королям, едва они отнимали внимание родителей. Часто злилась и плакала, отчего комнаты превращались в руины. Других детей у Сати не родилось, так что принцессу берегли как прихотливый цветок. Не уберегли. Может, окончательно сгубила ее смерть любимого отца – императора Акио, может, тяготы взросления, но минувшей зимой, в праздник Сердцевины, метка вырвалась из-под ее контроля. Пугающе рано: чаще мадзи сходили с ума после тридцати, а то и сорока. Девочка убила мать, свернув ей силой взгляда шею, лишь чудом не тронула никого больше – ее вовремя зарезал младший дядя. Юшидзу Ямадзаки. Так он говорил, и ему верили.

Пока он не явил настоящее лицо.

Законным престолонаследником был господин, но, подавленный горем, он уехал на свой берег. Трон занял Юшидзу – и не отдал, когда господин собрался с силами. На великий праздник весны, Благословение Вишен, он прибыл, но провел его… как император, правобережным наместником же выбрал дальнего родственника. Он был не вправе все менять, ни с кем не советуясь, да еще перед цветением, – и поплатился. Многие плоды не завязались. Больше – не вызрело или опало. И господин объявил ему войну, потому что осознал наконец циничную ложь. Беда пришла к Сати и Рури не случайно. Не сама.

Пока Юшидзу был временным императором, когда станет постоянным, – никто не знал. Его не могло покарать Правило Безгрешности – ни за неурожай, ни за убийство. Наместники короновались наравне с императором и не проходили обряд повторно, если занимали его место. Знак уважения. Доверия. Равенства. И одна из тех самых дыр в Правиле, которая все и погубила.

Уже сейчас Желтая Тварь начал реформы, одна разрушительнее другой. Армию он увеличивал втрое – мол, иначе Маджедайя, соседняя страна, где Ийтакос докупал продовольствие, пойдет войной. А Левый берег из морского региона собрался переделать в земледельческий – чтобы меньше зависеть все от той же Маджедайи и тем более других континентов. Он требовал за год перекопать каменистую, скудную почву. Посадить там вишню, и так заполонившую две трети Правого берега, – наверное, чтобы зарабатывать больше ее продажей. А всех, кто провел жизнь, ловя рыбу и жемчуг, добывая соль, прядя морской шелк[21] и плетя циновки из морского тростника[22], – обязать к уходу за деревьями и работе на полях. Так он «уравнивал». То есть прямо говорил: «Вы, левобережные, трудитесь меньше, я это исправлю». Зато Центр, место обитания знати и полиции, он оставлял свободным от черного труда.

И вот армия Левого берега пошла на Юшидзу – и проиграла: вокруг него объединились и элитные войска Центра, и Правобережные. Разгромленный наместник – по крайней мере, так утверждали и Желтая Тварь, и все вокруг него – с семьей покинул Ийтакос. Растворился в иных краях, бросив верную армию. С убежденностью в этом Харада вслед за товарищами и продолжил жить, когда оправился от ран. Последний бой, полный крови, пыли и… и чего-то, о чем он старался не думать, все еще приходил в зыбких воспоминаниях.

Что же теперь?

Мальчишка продолжал скалиться, жутко и жалобно сразу, не сводя с Харады поблескивающих глаз. Наконец потупился и без слов протянул назад ковш.

– Вид у тебя – будто вот-вот в обморок упадешь.

– Откуда ты-то знаешь? – выдохнул Харада, забирая воду. – Для участия в боях маловат.

Он сам не понимал, что хочет услышать. Лишь бы мутный осадок из страха, злости, сомнения, надежды улегся – и осталось что-нибудь одно.

– Да пошел ты, – просто отозвался Мэзеки. В уголках его рта виднелись морщинки – так сердито он поджал губы. – Говорю же, я – косё. Самый приближенный к господину Никисиру и господину Асагао человек. Первый был мне отцом, второй – братом. И когда… их… – он запнулся, – когда забирали их, забрали и часть приближенных лиц. Служанок, меня…

– Куда? – Харада все не пил. Тошнота раздулась в груди и горле, словно перепуганная рыба-шар. – И кто были те…

Он теперь сам запнулся, уставился не на мальчишку, а в ковш.

Он, обычный асигару, не видел, как что-то, чем воспользовался против брата и левобережной армии Желтая Тварь, показалось совсем близко. Оно, оглушительное и жуткое, смяв несколько передовых отрядов, просто ринулось к нему снизу, а Харада едва успел поднять окикунай. На ногах, груди и глотке что-то сомкнулось, хрустнуло несколько суставов, и он потерял сознание. Пролежал долго. Очнулся, уже когда его нашла и, по ее словам, выкопала Окида, окровавленная и трясущаяся. Харада, даже не поняв, что «выкопали» его в прямом смысле, тогда сглупил, решил, будто она напугана из-за него, и заверил, что он в порядке, но Окида впилась в него, тряхнула и выдавила: «Тайи убили. Всех убили», – после чего сползла на землю и заплакала. Харада осмотрелся. Людей на ногах и правда было мало – все в крови, грязные и оцепенелые. Тогда он еще многого не понял: ослаб, плохо соображал. Ему и в голову не пришло ставить под сомнение услышанное: что наместник спасся, что какие-то воины – волосы с синими кончиками, значит, свои – унесли его из-под града стрел, прочь от беспощадной силы. Он даже обрадовался. Потом – когда заговорили о бегстве – обозлился, тем больше, чем настойчивее скребла мысль: подобная низость совсем не в характере наместника. Своих он не бросал. Теперь же…

– Я не могу сказать тебе точно. – Мэзеки снова поймал его взгляд и скрестил руки на груди. – Если нужны имена и прочее. Это и неважно, просто знай: у Юшидзу всегда много запасных планов. Эти воины – кто-то из ваших перебежчиков или изначально не верных Никисиру левобережных. Кто-то, кому приказали ждать момента, чтобы в пекле боя перехватить его. А потом и…

– …семью, – горько закончил Харада и прочел на лице мальчишки благодарность. Судя по тому, как побелели костяшки сжавшихся пальцев, говорить ему становилось тяжелее. – Страшно было… да?

Мэзеки помрачнел, открыл рот, но через мгновение кривая улыбка вспыхнула на его губах: мол, не нужна мне твоя жалость, дурак. Харада и сам услышал, как мягко и хрипло прозвучал его вопрос, смутился и скорее глотнул воды.

– Я давно мало чего боюсь, – снизошел до ответа мальчишка и вздернул нос. – Не просто так я единственный сбежал из Красного дворца. Не попался. Не подох в канаве. Я воин.

– Воины тоже боятся, да и в канавах мы умираем нередко, – вяло напомнил Харада, но Мэзеки не заинтересовало это уточнение.

– Пусть так, но сейчас не до страхов, – отрезал он и склонил голову к плечу, на лоб упала длинная черная прядь. – Отвечай мне: поможешь?

«Отвечай». Вот так просто потребовать от едва знакомого человека немедленного «да» или «нет»? Не объяснив мотивов, не предложив плана, в конце концов, не посулив что-нибудь? Харада, конечно, понимал: мысли о последнем, когда в опасности страна, – удел жадных соседей-маджедайцев, но все равно было как-то… не неприятно, странно. Чтобы лопоухий мальчишка, покорно носивший ему воду, теперь гордо прожигал взглядом? Захотелось сбить с него спесь.

– А ты умом в темнице, или где там вас держали, не повредился? – вздохнул он. Мэзеки нахмурился. Цокнул языком, потеребил край платка. – Допустим даже, что я тебе верю, но начнем-ка с простого. Почему ты искал именно нас с сестрой? Почему решил, что мы захотим глупо умереть, пытаясь подлезть к Желтой Твари? Верных баку у господина было…

– Немало, да, – перебил Мэзеки. Он не сводил с Харады глаз. – Но почти все живут тише рыб в донном иле. Вы – громкие. Значит, злитесь и печалитесь. Значит, в вас больше решимости.

Харада снова опешил, даже не сразу нашелся с ответом. Проклятый ребенок… Похоже, наместник хорошо его воспитал. Для выводов подобного толка нужен ум.

– Я ведь наблюдал за разными асигару, асиноби, бродячими мечниками, – ровно продолжил Мэзеки. – Даже за отдельными кандзё[23] и ёрикан. Думал и в сторону сброда вроде кулачных бойцов. – Он вздохнул. – Но я кое-как разбираюсь в людях, Харада Сэки. Все, кого я видел, либо слабы, либо недостаточно храбры, либо пытаются ускользнуть от тьмы, которая сгущается вокруг нас, вместо того чтобы смотреть ей в глаза. Я понимаю, как вы пострадали в Братской Бойне. Но понимание пониманием, а мне это не подходит. У меня… у нас будет только один шанс.

Харада молчал, рассматривая его в ответ. Хмурые брови, поникшая голова. «Я разбираюсь в людях…» Скажи это другой ребенок, и Харада бы захохотал и посоветовал хоть первых усов дождаться. Но тут язык не повернулся. Представилось, как вот этим самым бирюзовым взглядом он следит из кустов или толпы за бывшими Харадиными товарищами по службе. Оценивает. Нет, не ребенок, чудовище! Жуть. Вроде бы муж той самой Орфо, легендарный гирийский король-врач Эвер I, был как раз не человеком, а странной и тоже очень проницательной тварью из мира богов. Только тварей вдобавок к Желтой сейчас и не хватало.

– Мне не нужно много людей, – опять заговорил Мэзеки. Сунул руки за пояс, качнулся с носков на пятки. – Двое-трое, если по пути встретится еще кто-то сильный и готовый. И, разумеется, господин не останется в долгу. За спасение…

– Правильно ли я понимаю… – оборвал Харада быстро и, как он сам услышал, нервно, – что ты хочешь их вывезти из… города, получается? И все-таки помочь им покинуть страну?

Глаза Мэзеки расширились, рот опять дрогнул в улыбке – недоброй, обнажающей клыки. Он, щурясь и качаясь, плавно мотнул головой. «Мало». Усилившийся ветер зашелестел и травой, и его волосами, и волосами Харады, хлестко кинув их на лицо.

– Ты хочешь убить Желтую Тварь. – Харада понял, что лучше произнесет это сам. – Убить или хотя бы свергнуть! Чтобы твой господин или кто-то из его детей занял трон!

– Да, – просто отозвался Мэзеки. Поднял руку, медленно убрал за ухо прядь. – Да, только так мы все будем в безопасности и страна перестанет катиться на дно. Может, тогда-то боги вспомнят о своих обязательствах и не дадут больше никакой крови пролиться.

Обязательства. Боги. Харада вспомнил пьяную болтовню с кадоку. Мальчишка нес что-то в том же духе, еще наглее. Все в мире уже поняли: у богов Святой горы нет перед людьми обязательств. Есть легкое любопытство, выливающееся в редких схождениях с заснеженного пика, и не во плоти, а в форме либо знамений, либо Правил. Беречь, жалеть, ободрять? Это давно не к богам, да и тысячи лет назад было редкостью.

– Юшидзу Ямадзаки совершил зверство, – упрямо продолжил Мэзеки. – Против семьи, народа… Если бы ему предстояло короноваться, тиара раздавила бы ему голову, как всем убийцам и предателям, кто пытался занять троны. Но он уже коронован. – Кажется, Харада услышал, как скрипнули у мальчишки зубы. – И продолжит делать что захочет. И не пять лет, оставшиеся от срока наместничества, а все двадцать – потому что, когда наместник берега вынужден занять трон Центра, действует, как ты, наверное, знаешь, Правило Обнуления. И боюсь, – опять он вскинулся, – времени немного. Юшидзу может убить нашу семью когда угодно. Его решения очень порывисты.

Харада кивнул – а что оставалось? И правда… что с того, что господин здесь? Радость быстро сдулась. Да лучше бы, раз такое дело, вправду сбежал! Долго живым он не пробудет.

– Ох, малек. Мне… жаль.

Мэзеки смотрел молча, натянутый как струна. Лицо побелело, потускневшие глаза казались провалами, а в них тлела боль. Харада осекся. Речь об отце этого косё, пусть не родном, и о людях, которых он считает семьей. Легко вообразить, какие ужасы крутятся в его голове.

– Дай мне воды, пожалуйста, – наконец сдавленно попросил Мэзеки и, забрав ковш, почти залпом допил оставшееся. И все же закончил: – В общем, не стану лукавить. Я очень за них боюсь. Хотя… – он чуть оживился, – если разобраться, даже во время публичной казни нам можно будет найти неплохие возможности для…

– Кстати, о возможностях для атаки, – поспешил подхватить Харада. – Я, знаешь, проникся тобой, я потрясен и малодушно рад, что господин нас все-таки не… – Он помотал головой, сердясь на себя за косноязычие. – Ладно, не рад, просто мое разочарование в людях чуть уменьшилось. – Вздохнув, он потер лицо: ужасно не вовремя, но клонило в сон. Тело требовало отдыха, а не захватывающих бесед о грядущем убийстве Желтой Твари. – Ох, неважно… я просто хочу узнать, план-то у тебя есть или сплошные детские мечты?

Мэзеки не огрызнулся, но поморщился, и Харада укрепился в обнадеживающей мысли: все-таки нет, ребенок. Вот, например, не любит, когда в отношении него используют слово «детский».

– План есть, – ровно ответил он. – И твоя сестра, к слову, нашла его неплохим.

– О, отлично, и что… – Харада осекся. Да, соображал он уже туго, некоторые вещи доходили с опозданием. – Стой! – Глаза полезли на лоб. – Что? Окида?..

То есть он успел поговорить с ней?! Наверное, пока Харада дрых. И теперь Окида… она…

– Мы выдвигаемся на рассвете, – так же невозмутимо, будто говорил «На небе светят звезды», сообщил Мэзеки. Харада продолжал на него таращиться. – Что? Если тебе интересно, она согласилась почти сразу. Не выспрашивала то одно, то другое, как ты.

– Она рехнулась? – вспылил Харада и спешно прикусил язык. Он так не считал, но сдержаться не смог. Мэзеки ядовито поднял бровь. – Нет, нет. Не смей ей это передавать.

Мэзеки только дернул плечами. Харада переступил с ноги на ногу, покрутился, выглянул за ворота и, убедившись, что канбаку поблизости по-прежнему нет, схватил мальчишку за локоть.

– Что ты ей пообещал-то? – От волнения он не понизил голос, а дал петуха. Спохватился, прокашлялся. Мэзеки выжидательно молчал. – То есть… я…

– Месть за любимого человека, в первую очередь, ну и по мелочи, – сжалившись и не дав дальше кудахтать, сказал мальчишка.

– За любимого… – Харада хлопнул себя по лбу. Нет, нет, не думать сейчас еще и об этом. Потом надерет сестре уши, если она не убьет его первой. – И это знаешь. А про меня что знаешь?

Мэзеки опять ухмыльнулся, глаза блеснули.

– А в тебе нет ничего особенного, кроме сносных боевых навыков, Харада Сэки. Поэтому тебя, думаю, устроят справедливость, награда и какая-нибудь должность в будущей армии.

– Мелюзга, – прошипел Харада. И не скрыть: задел его этот тон. – Во мне? Нет ничего?

Мальчишка молчал. Ему, похоже, неинтересно было такое обсуждать. Равнодушно позволяя ворчать, он пялился Хараде в лицо и терпеливо ждал того, за чем и сунулся. Ответа.

– Слушай… – Харада шумно выдохнул и разжал хватку. Мэзеки, скривившись, поправил смятый рукав. – Я вижу, ты ловкий верный парень, которому, похоже, совсем терять нечего. Да? – Мэзеки без промедления кивнул. – Ясно. Нам, в общем, тоже. И Окиду я понимаю, и удерживать не стану, да и не смог бы, раз ты уже ее заполучил. Но…

– К слову, – невозмутимо перебил Мэзеки и покрутил в руках пустой ковш, – она для моего плана нужнее, чем ты. Тебе куда проще будет найти замену по…

– Так, стой! – Харада потерял терпение. Не церемонясь, он отнял ковш и замахнулся, думая слегка стукнуть мальчишку по макушке. Тот заблокировал руку поставленным, крепким захватом. Недурно. Харада вздохнул снова, кивком показал, что передумал, и, когда тонкие пальцы разжались, сам понес ковш к колодцу. Мэзеки пошел за ним. – Я имею в виду… если уж ты меня зовешь на такие дела, так уважай хоть немного, а? Ты будто совсем не умеешь чтить старших, хотя тебе подобает.

– Если уж ты, – это походило на шум ветра, но того, который не просто гнет траву, а еще ломает ветки, – поклялся быть верным наместнику до самого конца и ненавидишь Желтую Тварь, так принимай решение хоть чуть-чуть побыстрее, а? Ты будто совсем растерял настоящий дух воина, пока тешил людей на ярмарочных боях, хотя тебе…

– Ничего я не р-растерял! – рыкнул Харада, поборов порыв все же его стукнуть. Надо же так передразнить! – Но подумай сам! Ненавидит Желтую Тварь бо́льшая часть жителей моего берега, и, уверен, кое-кто на Правом, и, еще более уверен, кое-кто в Центре, но много ли смельчаков готовы бросить ему вызов? А ты вот так просто хочешь, чтобы я подорвался.

– А чего хочешь ты? – Они дошли до колодца. Харада, ворча, принялся выискивать злосчастный крюк, где посудина должна висеть. – Почему-то мне кажется, что не прожить остаток жизни под этой властью, зная, что у тебя был шанс бросить ей вызов.

«…А ты его упустил». Продолжение висело в холодном тяжелом воздухе. Крюк отыскался – внизу одной из стенок. Харада водрузил ковш меж двух собратьев, поменьше и побольше, и невольно содрогнулся, поняв это. Да что за издевательское знамение? Что за?.. Мальчишка и это подстроил? Как он там сказал, у Желтой Твари всегда все предусмотрено?

– Ты прав, – повернувшись и сунув руки в карманы, все-таки признал он. – Хорошо подловил меня, малек. Очень. Я хочу справедливости, хочу нормальную жизнь и службу, хочу… – он запнулся. Кое-чего – например, погибших товарищей – было не вернуть, так зачем это бередить? – Ладно. Я не знаю, где ты осел, но пойдем-ка переночуешь с нами. Если Окида не спит, поговорим все вместе сразу, а если спит, то утром. Честно, я тоже подустал… – Опять зевок разодрал рот, не удалось с собой справиться.

– Это «да»? – в лоб спросил Мэзеки. Пришла очередь Харады морщиться.

– Это осторожное «Я склоняюсь к “да”, но мне надо подумать и узнать больше».

Удивительно, но Мэзеки улыбнулся и серьезно кивнул, а затем чуть поклонился, прежде чем спрятаться за платком.

– Я благодарю тебя. И пойду, куда позовешь. Места для ночлега у меня все равно нет.

Ох!.. Харада опять встряхнул головой. В дрожь бросало от этой выучки, речи, гладко подогнанной фразочка к фразочке. Тайи Окубару, всегда собранный, опрятный и умевший договориться с кем угодно, ведь пытался добиться от воинов похожего, только это было – что учить плясать толпу черепах. Старались немногие – Окида, например. Остальные считали, что хорошее оружие, крепкий кулак или отточенный волшебный дар важнее.

– Кстати, где ты нашел мою сестру? – Это Харада спросил, когда они уже выскользнули за ворота и двинулись по улице, меж двух рядов низко нависающих сливовых деревьев.

«В рогэто. Пусть он скажет, что в рогэто».

– На опустевшем берегу, пока ты заканчивал пить, – ровно ответил Мэзеки. – Она сидела на камне и смотрела в волны. Кажется, грустила. Но я ее взбодрил.

О да. Соблазнительное предложение убить человека, лишившего тебя всего и превратившего твою страну из цветущего гостеприимного дома в подгнивающую, полную полиции канаву, просто не может не взбодрить. Харада обреченно кивнул и покривил душой:

– Меня тоже. Ладно, прибавим-ка шагу.

Все еще хотелось спать. А лучше умереть. Впрочем, последнего ему хотелось давно. Так правда… почему бы не умереть, хотя бы попытавшись вернуть украденную нормальную жизнь?

2. Пестрая лента в пальцах бродяги

Еще в полусне, судорожно пройдясь ладонью по подушке, Окида почувствовала: наволочка опять мокрая от слез. Очередное гадкое пробуждение среди ночи, кошмар о земле и крови.

Какое-то время Окида бездумно смотрела на бледный узкий силуэт ладони, замерший на такой же бесцветной ткани, а потом сжала кулак, резко села и сощурилась в темноту.

Брат вернулся. Ну, слава богам, этот гуляка здесь.

Харада сопел на соседнем футоне[24]. Не разделся, даже покрывала не взял – лишь завесился патлами от лунного света, который легко сочился в комнату сквозь хлипкую оконную загородку из дешевой бумаги. Молочно-голубые полосы лежали на синих концах его волос, на плече, на бедре и делали привычную позу – Харада свернулся клубком, подтянув колени к подбородку и обхватив их, – еще тревожнее. По крайней мере, Окида с этой выпустившей когти тревогой ничего сделать не могла. Прежде брат спал иначе – на спине, растянувшись во весь немалый рост, разве что не раскинувшись морской звездой. Это раздражало многих в отряде, Окиду в том числе, – особенно в походах. А потом случилась Братская Бойня. И Харада стал спать вот так, будто зародыш зверя. В этой позе Окида нашла его там, на подступах к столице, израненного и наполовину зарытого в землю.

Нет. Нечего опять думать об этом, ей и так это снилось. Больше земли. Крови. Тел, передавленных и переломанных.

Взгляд соскользнул с брата, и на полу она предсказуемо увидела еще фигуру. Вот оно что, вот почему Харада без покрывала. На грубой шерстистой дерюге, завернувшись в нее же, как кусок рыбы в гороховый блинчик, лежал Мэзеки – его Окида опознала по торчавшим из кокона тонким перемотанным ногам. А вот лицо спрятал. И как только дышал?

Окида вздохнула: зная, через что этот детеныш прошел, она не удивилась бы и другим странностям. Разумеется, он прятал лицо; разумеется, боялся. Бедняга. Даже захотелось разбудить брата, пару раз пнуть и заставить уступить Мэзеки постель. Не убудет, если раз вздремнет на полу. С другой стороны, с чего бы? Мэзеки за свои скитания явно устал, но и Харада устал, он сегодня вообще-то бился. По всему выходит, что футон должна уступать она. Все равно же не спится.

Окида бесшумно скатилась на пол, подползла к «блинчику» и ткнула наугад пальцем. Мазэки подскочил, завозился, скорее всего, ища припрятанный нож, и Окида поспешила успокоить его:

– Лезь в постель, детеныш, а я пойду-ка прогуляюсь, голова разболелась.

Из покрывала все-таки посмотрели сонные глаза. Мэзеки пару раз моргнул, Окида улыбнулась и шепотом велела снова:

– Лезь в мою постель. А то закачу туда. Надо выспаться, у нас впереди долгий путь.

Он пробормотал благодарность и вместе с одеялом уполз на ее футон. Окида невольно отметила: детеныш двигался, даже спросонок, довольно ловко и не шумел. Не скрипнул ни одной половицей – а это сложно, пол в рогэто сильно испортила океанская сырость.

Быстро одеваясь, Окида спиной чувствовала любопытный взгляд. Она терпеть не могла этот навык, вкалачиваемый в асигару и асиноби с юности, – костями ощущать, когда на тебя смотрят. Полезно в бою и разведке, но когда ты полуголая и на тебя таращится ребенок…

– Ты красивая, – прошептал Мэзеки.

Окида зябко повела лопатками и накинула рюхито, пряча и пару шрамов, и рисунок – большого, во всю спину, ската-бабочку. Мотнула головой, не давая волосам влезть под ткань, запахнулась и принялась опоясываться.

– Ты еще и понимать-то в этом не должен, – наконец развернувшись, пробормотала Окида, злясь на себя за смущение – все-таки красивой, да так искренне и восхищенно, ее не называли давно. И прижала палец к губам: – Спи давай, женский угодник. Надеюсь, ты хотя бы не подлизываешься…

Мэзеки улыбнулся глазами и нырнул в свой «блинчик», к счастью, решив не наблюдать, как Окида натягивает штаны. Уже заплетая небрежную косу, она сама на него уставилась. Мда… Все-таки правильно Харада оставил его на полу. Слишком дерзко и непонятно этот детеныш себя ведет, что-то в нем есть странное. И, кстати, лучше бы этот горе-наниматель, вместо того чтобы сомнительно чесать языком, сообщил, что там решил Харада.

Впрочем, ответ был очевиден. Вряд ли иначе брат притащил бы Мэзеки сюда. И слава богам. Чем-то он понравился Окиде. Может, тем, как спокойно сидел на скалах рядом, как посматривал в мрачные волны и как в конце концов просто сказал: «Я вижу, ты несчастная. И мне почему-то кажется, это не пройдет, если ты ничего не сделаешь». Будто маленький старик.

Окида в последний раз обернулась. Теперь за ней осоловело следил Харада – ну разумеется, у брата беспокойный сон после спиртного. Он завозился, хлопнул глазами и открыл рот. Окида отмахнулась: «Нет, я не собираюсь трепаться, лучше проспись, пьяница, завтра долгий день». Харада прочел это по лицу: стыдливо уткнул нос в колени. А потом шустро вытянул руку, сдернул с ног Мэзеки второе покрывало и забрал себе. Окида, хмыкнув, выскользнула за дверь.

Она быстро покинула тихую рогэто, где они были единственными постояльцами, и так же быстро пересекла спящую деревню. Запретила себе сердиться: ну, погуляли и погуляли, осень – жирное время, ярмарочно-урожайное, много и боев, и пирушек. Тем более сейчас: пока не вступил в силу закон об обязательном земледелии, пока не нужно ни скакать вокруг капризных вишен, ни гнуть спины, распахивая скудные поля, люди веселятся как в последний раз. Для кого-то и правда последний: голова полетит с плеч, когда Желтая Тварь не получит того, что внезапно возжелал.

Нет, не внезапно. Наверное, он всегда надеялся отомстить левобережным соседям.

Ийтакос ведь звали Империей Двух Берегов не ради звучности, а за давний, бесхитростный, ясный уклад. На Левом берегу Реки земля бедновата, зато под боком океан, который прокормит; несколько скромных долин дают суходольный рис, и славно растут сливы, редис, горох, желтозубка. Наместнику для благоденствия всего-то и нужно, чтоб люди каждый день понемногу работали да не страшились штормов. Правому берегу сложнее, он трется о горы. В прошлом урожаев хватало с запасом, земля была щедра, но сейчас не дает почти ничего, люди перебиваются подачками соседей. Единственное, что растет хорошо, – вишни. Самоцветные вишни, без которых Ийтакоса нет. Их покупает весь мир, они спасают жизни едва блеснувшие и жизни угасающие: ради этого боги их послали – в мрачные годы, когда ни с того ни с сего слишком много младенцев стало рождаться хворыми и недоношенными, а много стариков рано терять силы и разум. Ягоды вкусны, а как красиво, когда каждое корявое дерево в печальных рощах вдруг усыпают драгоценные камни всех оттенков! Вишни – святыня. Труда с ними много: поливать, обстригать, обирать, кутать… И ради хороших урожаев наместнику нужно, чтобы люди гнули спины. И самому гнуть, подавая пример и орошая землю по́том, и вовремя благословлять рощи, и…

Юшидзу Ямадзаки вряд ли это любил. Окида была о нем наслышана. Высокомерный красавец, мечник, хитрец. Где такому – пусть меченному садовничьим знаком – рыться в земле, воевать с жуками? Но, по слухам, у Сати любимцем был он. И, раздавая земли, она полагала, что сделает младшему подарок. Хотя, по другим слухам, наоборот, наказала его за строптивый нрав.

Окида часто в последнее время уходила в подобные мысли. Понимала: бесконечные рассуждения о родине и ее укладе, попытки найти корни невзгод ничего не поменяют, но остановиться не могла. Ушла и сейчас – и едва заметила, как добралась до шепчущего океана. Ноги принесли ее к тем же скалам, у которых она тосковала вечером и где встретилась с Мэзеки.

Луна, бледная и зыбкая, ласкала воду, дорожкой оставляя на ней светящиеся поцелуи. Звезды казались мелкими, как рыбья икра, зато их высыпало столько, что терялись привычные созвездия. Окида разулась и побрела вдоль кромки прибоя. Камешки стучали под стопами, иногда больно били по пальцам, особенно невзлюбив мизинцы, но было все равно. Окида вдыхала соленый запах, прислушивалась к ветру и думала – уже не о прошлом Ийтакоса, а о настоящем: о том, как Желтая Тварь ловко сбросил вину за погубленный урожай. Мол, если бы предатель Никисиру не сбежал после смерти сестры и не начал распускать слухи, не остался бы бедный Юшидзу на троне. Не было бы спешной смены наместника на кого попало. И бед, и нового указа, и…

Окида выругалась, схватила увесистый камень, плюнула на него и швырнула в волны.

Если честно, она ненавидела обоих братьев Сати: одного за злобную хитрость, второго – за упрямую мягкотелость. В каком-то смысле Желтая Тварь был прав. Господин не смел давать слабину! Если мог доказать вину брата в смерти сестры – должен был остаться в Красном дворце и доказывать! Или не доказывать, пусть затаить подозрения, но так или иначе сохранить трон. Увы. Не такой человек. Весь из себя благородный мешок в духе короля Эвера: слова плохого никому не скажет, пока триста раз не убедится, что слово заслужено. Вот и тут. Объявил брату войну и напрямик обвинил в убийстве только после того, как вишни…

Окида замахнулась, бросила в воду еще камешек и собралась уже сесть на ближайший обломок скалы, но снова почувствовала это. На нее кто-то смотрел.

Воздух оставался спокоен, галька постукивала только от прибоя. Поэтому Окида развернулась – медленно, обманчиво лениво. Одновременно она все же готовилась вмиг скакнуть вверх, прямиком на ближайшую скалу, и спрятаться – от стрел, от сюрикенов[25], от дротов, да мало ли! – за выступом, поросшим корявыми деревцами. Но нет, смотрящий даже шагу не сделал и не вынул рук из-за широкого пояса черной, расшитой серебристыми черепахами рюкоги. На поясе, правда, был меч, но пока юноша не собирался его доставать.

Поза была расслабленная, но твердая: расставленные ноги, расправленные плечи, склоненная голова. Губы не сжаты, ноздри не трепещут, на узких запястьях не играют вены. Непохоже, что злится. Но – можно было догадаться по взгляду, бегавшему где-то в районе Окидиных карманов, – также вряд ли не заметил потери одной маленькой безделушки.

– Ленту, – сухо, невыразительно потребовал он и слегка вытянул ладонь.

Его густым хвостом играл ветер. Красные кончики волос уже стали тусклее, вот-вот уйдут в искристую белизну, знаменуя скорую зиму. Окида посмотрела в осенне-багряные, тоже блекнущие глаза. Боги… ну и жутким будет этот тип, когда они выцветут до оттенка грязного снега. Не повезло жителям Правого берега, с этим их «перекрашиванием» под время года. Такого красавца – изящного, ладного, пусть худого как тростинка, но и в этом что-то есть! – зимняя «масть», наверное, здорово портит.

– Привет, – сказала Окида первой. Стало вдруг интересно завязать разговор. Стукнуть этого типа и раствориться в ночи она всегда успеет. – Знаешь, вообще-то не люблю, чтобы меня беспокоили во время прогулок. И я не понимаю, о чем ты говоришь.

Она даже похлопала глазами. Юноша все стоял как дурак с протянутой рукой. Переливы на его волосах пульсировали, колебались. Волнуется, надо же. Из-за куска пусть недешевой, но тряпки? Хотя, надо признать, симпатичной: таких ленточек Окида и не видела. Серый морской шелк, а по нему – ряд плоских ромбиков-самоцветов в крохотных металлических гнездышках. Кажется, в Хиде такие назывались стразами. Каждый – а тут они еще и шли как цвета радуги – хотелось съесть, точно драгоценную вишенку. Поэтому Окида уже решила: с лентой ни за что не расстанется.

Прежде, если хорошо просили, ну, или обворованный казался миленьким, или начинал, например, лить слезы, она порой возвращала вещи. Нет, не сейчас. Тем более день получился омерзительный: сначала Харада посмел ругать ее как ребенка за эти крохотные подарочки самой себе, а потом еще и пошел обжираться с деревенскими. Да как он мог? Прошло не столько времени, чтоб гудеть на пирушках, всего-то несколько…

– Ты злишься, – тихо прозвучало в шуме прибоя. Окида осознала, что сунула одну руку в карман и сжимает ленту в кулаке. – Хотя вообще-то злиться должен я.

– Пошел ты. – Не самое вежливое предложение, но Окида внезапно сама для себя вспылила по-серьезному. – Нет у меня ничего, слышишь? Проваливай, дохляк!

Этот взгляд, тощие руки с широкими наручами из кожи, дурацкие черепахи – все начинало раздражать. Но раздражением дело не ограничивалось: да, воздух оставался спокойным, но… Окиду, как и всех асиноби, учили хорошо. От незнакомца будто разливался колкий жар. Что за сила? Телесная? Рассудочная? Асиноби он, асигару, кан под прикрытием, а может?..

– Отдай чужое!

Он оказался рядом за два удара сердца, хотя стоял шагах в десяти. Выхвати он меч и будь на месте Окиды кто-нибудь другой, этот кто-нибудь был бы уже мертв. Окида же отпрянула, развернулась, уходя из-под удара кулака, и почти так же молниеносно дернула из-за пояса пару саев[26]. Решила не бить, просто приставить один к горлу, а вторым, если успеет правильно повести серединным зубцом, срезать немного этих пушистых волос. В назидание, мол, не понял? Девушка хочет погулять одна, а ты иди погуляй в другом месте.

Проклятье!..

Танадзаси он все же выхватил, и тоже быстро.

А еще это оказался не танадзаси.

Отскакивая из-под нового удара, падая на гальку и прослеживая взглядом направления, в которых разлетелись трезубцы, Окида все не переставала думать об этом проклятом клинке.

Ситисито! Семь ветвей! Придуманное какими-то чокнутыми семейство мечей, похожих на плоские деревца: широкие прямые клинки, короткие, но безумно крепкие, и отходящие от них цеплючие «побеги»-крючки. Такой меч из-за разлапистости легко выбить, но и им легко разоружить противника. А если такой вгонят тебе… куда угодно, шансов нет – либо подохнешь, либо останешься калекой: «побеги» раздерут и мышцы, и кишки. Еще и из святого, то есть добытого с горы богов, металла. Вроде хоть не живой: не звенит, не поет, лишь чуть светится.

– Ты спятил! – взвизгнула Окида. – Еще бы с вилами на меня пошел!

Просто невероятно! В армейских отрядах эта дрянь считалась оружием либо сумасшедших мясников, либо любителей покрасоваться, и, кстати, долго ни те ни другие не жили.

– Извини. – Незнакомец неожиданно развел руками и… передразнил Окиду: похлопал глазами! – Но давай ты не будешь обижать мой меч. Думаю, ты просто завидуешь.

– А то! – прорычала Окида, схватила примеченный еще в падении увесистый камень и метнула прямо в эту красивую длинноволосую башку.

Она не заметила движения, которым клинок рассек камень. И не пыталась: мгновений ей хватило, чтобы вскочить, метнуться к одному из саев, схватить его и опять ринуться в бой.

Теперь она примерно понимала, чего ждать, и, парируя удар, попыталась поймать противника на обычной для ситисито уязвимости: сместить угол, серединным зубцом зацепить любую из «ветвей» и выдрать оружие из этой хрупкой руки. Они с юношей вообще оказались похоже сложены, разве что он повыше. Харада, тоже не крупный, но еще выше и куда крепче, скорее всего, смел бы его, чихнув. Но прием не удался: юноша немыслимо вывернул меч, так что сай скользнул мимо нужной выемки. Клинок и зубцы скрестились раз, другой, третий. Еще череда ударов. Оружие заскрежетало, столкнувшись особенно громко и выбив искры. Эти искры сверкнули у незнакомца в глазах. А вот его губы тронула улыбка.

– Я не убил тебя сразу, – пугающе миролюбиво сообщил он, оказавшись с Окидой нос к носу, – только потому, что хотел убедиться: ты правда подменила ленты на моем хвосте так быстро, что я не заметил?

– Я тебе этот хвост отрежу, – почти так же ласково пообещала Окида, изогнулась (сражаясь, они подошли ровно куда ей было надо) и подхватила второй сай. – Беги. До самой Хиды!

Ударила она снизу, но – проклятье! – зря: опять мечник извернул ситисито, да так, что оба трезубца попали в выемки «ветвей». Он дернул. Руки Окиды заныли, но она упрямо повела трезубцы на себя, заставляя его поднять клинок. Он не был так уж сильнее – это помогло. Только Окида понимала: это малая передышка. Бить сикисито сверху почти так же удобно, как саями снизу, одно неверное движение – и клинок воткнется ей в живот. Обычно она легко читала по глазам намерения противника: насколько измотан, готов ли убить… Но не тут. Глаза незнакомца были отчужденными. Он действовал как-то… механически, скорее решая задачу на счет. И Окида наконец сделала простой вывод: перед ней всего-то рюдзюцуби. Один из чудаков, которые и в армии-то не служили, но отдали денежки какой-нибудь частной школе боевых искусств, где их худо-бедно поднатаскали махать мечами и выдали соответствующие грамоты. Хорошо, не худо-бедно, этот махал мечом на зависть многим знакомым Окиде асигару. И все-таки…

– О, так ты мирняк, – пробормотала она, и его глаза расширились. – Поверь. Таким, как я, вас сразу видно.

Она увлеклась и оступилась. Как иначе он успел сделать то, что сделал? Одна его рука быстро соскользнула с рукояти меча, дернулась и схватила Окиду за косу, петлей перекинула эту косу вокруг ее горла. Грязно, но хитро, и она сама виновата, что не собрала пучок, пока могла. Окида опять извернулась и, прежде чем удавка бы затянулась, с силой пнула противника в грудь. Голову пронзила боль: он ее не выпустил, потащил за собой, сжимая косу в кулаке!

– Придурок! – прохрипела она, тоже падая и торопливо отпуская трезубцы.

Выбора не было: как бы она ни рухнула, хоть один вонзится этому типу в живот или в грудь, и больше он не поднимется – никогда. Окида не убивала с того проклятого сражения, где лишилась отряда, и нарушить зарок собиралась только ради одного человека. Ну, может, прикончит еще парочку правобережных баку, штурмуя Красный дворец, если придется, но на этом все.

Падая, она понимала, как опозорилась: противник-то даже не поймет, что она буквально поддалась. Вот-вот он вскочит, а в горло ей упрется меч. Унизительнее было бы только молить: «Слушай, ладно, сдаюсь, только не убивай меня, вообще-то я иду свергать Желтого Императора и делать жизнь, в том числе твою, сноснее». В лучшем случае он решит, что она спятила или врет, в худшем – вырубит ее, скрутит и оттащит в участок. Проклятье! А впрочем, дальше она не думала ни секунды, ее как озарило.

Был ведь еще трюк, который мог в ее случае и сработать.

Сработал.

Парень все-таки выронил меч, когда Окида быстро, грубо сгребла его ворот и прильнула губами к губам. А через еще пару мгновений ловко подхватила ситисито.

Она собиралась сразу вскочить, но удача кончилась: парень ее поймал. Непонятно, что там он хотел сделать, врезать ей лбом по лбу или отнять меч, но она почувствовала одну его руку на шее, вторую – у локтя. Губы, даже обветренные, оказались теплыми и нежными; конечно, незнакомец не ответил, но и не сжал зубы. И пахло от него восхитительно – пряной листвой; этот запах, тоже естественный для правобережных осенью, но обычно менее заметный, бил в нос. Буквально на миг Окида поймала себя на забытом желании – зайти подальше. Ну… немного. Оценить языком остроту его клыков, ощупать сколотый правый резец в верхнем ряду, узнать, в каком ритме колотится сердце. Нет. Тут же она поняла, что одна рука незнакомца вот-вот ее придушит, а вторая заламывает ее собственную, ту, где меч. Последнюю ценную секунду она не упустила: все-таки вырвалась, скатилась на гальку, поднялась одним прыжком…

И опять упала, потому что он подсек ее, отнял-таки сикисито и сам откинул в сторону.

– Так. – Он дышал тяжело, но и вполовину не так, как Окида. Будто и не устал. – Ладно. Хватит.

Медленно разжав левый кулак, он показал свою ленту – видимо, выудил у Окиды из кармана, пока…

– Крыса, – без обиняков сообщила она, только теперь почувствовав, что краснеет. Сильно краснеет. Да что у этого типа в голове?

Явно сочтя ответ ниже своего достоинства, незнакомец хмыкнул, сел, быстренько распустил волосы и принялся перевязывать их вновь обретенной лентой. Окида следила. Красные переливы все пульсировали, уже в другом ритме. Она прищурилась. Хотела торжествующе воскликнуть: «О, так тебе понравилось!», – но кинула взгляд на собственную косу, змеей лежавшую на гальке, и прикусила язык. Что сказать, ей тоже. Или у нее просто давно не было мужика, раз она кинулась на первого встречного?

Нет. Просто как-то так ей представлялись поцелуи тайи.

– Очень красивая, – понуро сказала она, подобрав саи и кивнув на ленту. – Где взял?

Он, поглядывая из-за завесы прядей, нахмурился, широким жестом сгреб их все и впихнул в хвост.

– Там уже нет. Нигде нет. Это подарок.

Окида кивнула снова и хмыкнула. Ну да. Вот на памятных-то вещицах она обычно и терпела крах. Из-за них люди переживали так, что не вернуть было совестно; за ними следили так, что даже она, довольно ловкая, попадалась… да вот незадача: к памятным вещицам ее сильнее всего и тянуло. Для Окиды счастливые подвески, платочки, шпильки, ленты, перстни, кинжалы и изящные, украшенные резьбой или гравировкой кисэру[27] словно испускали свет. Она не соврала Хараде, сказав, что «заполняет дыру на месте своего мира». Так она это и чувствовала.

– Почему ты воруешь? – тихо спросил незнакомец, точно прочтя ее мысли. – Ты не кажешься бедной, да и взяла всего-то…

Окида мрачно обвела взглядом его хвост и проворчала:

– Чтоб отучить людей считать чаек.

– Благородно. – Трудно было понять, поверил ли он, но допытываться не стал. – Ну так вот, я их не считал. Я восхищался мастерством твоего брата. Он отличный воин. Как и ты.

– Сейчас растаю, – усмехнулась Окида и стала ощупывать лодыжки: не потянула ли чего. – Ладно… ты тоже ничего. Как хоть зовут?

В его глазах мелькнуло сомнение: представляться он не хотел. А вот Окиде стало вдруг жутко любопытно узнать его имя. Своим потрясением он, конечно, подтвердил, что мирный, а значит, интереса особо не представляет, но боевой стиль впечатлял. Видно, усердный ученик.

– Согласись, это нечестно, – сказала она. – Ты-то знаешь, как зовут нас с братом, да все в деревне знают…

– Ичи, – это будто ветер донес. – Ичи Ру, ловец жемчуга. – Окида не успела даже удивиться, что он это добавил. – Мирняк, как ты выражаешься. И бродячий наемник.

– И чего бродишь? – Остальное она пока решила не уточнять, слишком зацепилась: рюдзюцуби, если не примыкали в конце концов к регулярной армии, каким-нибудь кан или, наоборот, преступникам, редко достигали такого мастерства и изобретательности.

– Несу добро, – все так же просто сообщил Ру и опять улыбнулся.

– В каком, э-э, виде? – Окида насторожилась. Она надеялась, что не в виде ловли воришек.

– Где что придется. – Он задумчиво посмотрел на воду. – Зарубить чудовище в таком же, как ваш, бою, попугать разбойников, поймать дикое животное, вернуть похищенного человека, кого-то защитить или немного поохранять повозку…

– И давно так? – Окида прищурилась. – А жемчуг чего?

– Лет пять, – ответил Ру, теребя в длинных пальцах переливчатые пряди. Опять он выглядел чудным и хрупким. – А жемчуг… ну, не ловится, вот.

Что-то он точно скрывал. Ну и ладно, пусть.

– Поня-ятно. – Окида начала было подниматься, но замерла: заметила, как тонкая рука подхватила кое-что с гальки. – Эй, погоди. Если уж ты меня ответно обчистил, возвращай мою…

Но старенькая грязная лента уже исчезла у Ру в кармане.

– Зачем тебе? – Он безмятежно кивнул на ее косу. – Тебе есть чем завязываться. Будет мне на память.

Окида все-таки вскочила. Сама не поняв почему, сначала рассердилась, а потом смущенно рассмеялась:

– То есть ты захочешь это помнить?

«Меня помнить?» прозвучало бы дурацки.

Он задрал голову, смотря снизу вверх и продолжая чуть улыбаться.

– Почему нет? Моя жизнь довольно бедна на впечатления.

– Учитывая, что ты наемник? – Окида все недоумевала. Он что, издевается? Или совсем плохо с головой?

– В таких вещах нет ничего веселого и увлекательного, – ровно отрезал он и прищурился. – Даже для мирняка. Это работа, она грязная.

Занятно. Окида не удержалась и задала вопрос, по которому обычно отличала своих:

– Так. Королева Орфо или король Эвер? Кто твой любимый гирийский герой?

Вспыльчивая, героичная девушка-воин, победившая злобных призраков своих же предков, или ее спокойный муж, призванием которого было всех умиротворять и не давать жене сигать в самое пекло? Брови Ру приподнялись, а потом он вдруг улыбнулся шире, даже ямочки обозначились на щеках.

– Скорфус. Их говорящий кот-ками. В нем было столько жизнелюбия и остроумия, не говоря уже о пушистых ушах и хвосте… Я завидую ему.

Окида покачала головой. Точно. Ненормальный. В следующий миг ненормальный резко подскочил – и опять оказался вплотную. Окида едва откинула нелепую мысль, что да, момент удачный для еще одного поцелуя, как почувствовала на губах его дыхание, потом – ладонь.

– Слышишь?

В отдалении раздались крики. Много криков. В основном мужские, но постепенно нестройным звоном влились и женские. Небо полыхнуло оранжевым. В одном месте. В другом. В третьем. И загремели взрывы. Окида рванулась: несколько мужских голосов она узнала. Местные канбаку. Они орали во всю глотку. Угрозы. А еще что-то вроде…

«Где он?»

– Кстати. – Хотя голоса были далеко, в деревне, Окида уже прянула за ближайшую скалу, чтобы, оставаясь незамеченной, сообразить, кого ищут. А вот Ру… Ру стоял на месте, на этот раз в позе и вправду безмятежной: расставленные ноги, ссутуленные плечи, руки не просто сунуты за пояс, но лениво постукивают по бедрам. – У меня была еще одна причина тебя найти. Я хотел тебе сказать вот что. То, на что подбил вас мальчишка, – безумие. Вам лучше отсюда убираться, и поскорее, ведь о том, что он сюда пробрался, уже донесли.

– Что?!

Слова он сопроводил легкой, совсем не виноватой улыбкой, да еще моргнул. Окида скрипнула зубами, оставив соблазн опять швырнуть пару камней ему в башку. А еще она догадывалась, как выглядит ее злобная раскрасневшаяся рожа, торчащая меж острых каменных выступов, но уж об этом точно не переживала.

– Почему ты сразу… – начала она безнадежно.

В голове крутилось другое: он подслушивал. Он знает. Интересно, а не он ли…

– Я думал, ты просто вернешь мне ленту, я все скажу, и мы разойдемся! – Ру пожал плечами. – Так что, боюсь, ты сама виновата.

Небо полыхало все ярче. Окида таращилась в это миленькое лицо, но вопросы один за другим осыпались, так и не сорвавшись с языка. Ясно: мирняк и есть мирняк. А у этого голова еще и… странная. Серьезно. Ну кто будет шататься по улицам в одежде, расшитой черепашками?

– То есть ты не понимаешь, как это важно? – все-таки спросила Окида под новую череду криков, лихорадочно в них вслушиваясь, но уже почти не сомневаясь: Ру прав. – Ну, время! То, что мы задумали! Что нас могут вместе с мальчишкой задержать и…

– Я вне политики. – Ру подошел чуть ближе. – И тебе советую туда не лезть.

Он спокойно смотрел ей в глаза. Там, в деревне, уже гремело то, что ломали – скорее всего, двери. Окида ничего не чувствовала: за эти месяцы уяснила, что канбаку Желтой Твари, набранные в основном из правобережных, сполна наслаждаются правом пригляда. Правом захвата, как это зовут левобережные. То есть полностью развязанными руками: за один косой взгляд можешь и дверь выломать, и дом обчистить, и учинить расправу.

– Пошел ты со своими советами! – понимая, что губы едва шевелятся, а глаза – проклятье! – опять предательски наполняются слезами, огрызнулась Окида. – И вообще пошел!

Она думала о кадоку с тоненькими седыми волосами, о славном старике, который мило болтал с Харадой. Если подкрепление канбаку приехало по доносу – а похоже, – они первым делом вломятся к старосте, чтобы выяснить, где искать добычу. Уже вломились? Ру вздрогнул от очередного громкого треска, ближе. Добрались до рогэто? Окида пригляделась. Невысокое здание на холме отделяла от береговой линии жидкая полоска молодых сосен и кустарников.

– Если донес ты – найду и убью! – шикнула она, выскакивая из укрытия.

Хватит терять время. Брат не смог бы проспать такой шум, но…

– Я же сказал, я вне политики, – на этот раз прозвучало раздраженно. Окида, как раз поравнявшаяся с Ру, нервно повернула голову. – И тем более не стал бы доносить на детей!

– Откуда тогда ты… – Окида едва поборола желание схватить его за ворот.

Там, в деревне, орали и гремели, в рогэто один за другим загорались огни, а небо уже не вспыхивало – ровно полыхало. В каких-то домах надерзили, и теперь эти дома горели. Они лили кровь, а этот парень – такой сильный воин! – оставался вялым, как вареная рыба.

– Мальчика ищут давно, – сухо бросил Ру и все-таки подорвался следом, когда побежала Окида. – Когда ты нищий, обращаешь внимание на подобные объявления на столбах и колодцах. За пойманных преступников хорошо платят…

– Если ты… проклятье!.. несешь добро, так беги и помоги людям, которых сейчас избивают! – рыкнула Окида и понеслась вдоль сосен. Срочно обогнуть рогэто. И влезть в свое окно.

– Я… – начал Ру, но Окида отмахнулась. Окно второго этажа маячило впереди, за деревьями. Оно уже распахнулось. За ним темнели два силуэта.

– Знаешь… – уже подгибая ноги, готовясь стрелой сорваться вперед, все же сказала Окида, Ру был за плечом, – времена сейчас такие, что нести добро и быть при этом вне политики трудно. Здорово, что пока у тебя получается… но лучше выбери что-то одно, целее будешь.

Возможно, он и ответил. Возможно, усмехнулся и сказал то, что Окида раньше твердила себе и сама. Вроде «Мир к этому не сводится, начни с себя». Или «Власть меняется, а суть добра, которое ты можешь делать, – нет». Или «Главное сохранить себя». Что-то вполне здравое, многим даже помогающее. Но ровно до дня, когда политика так или иначе приходит за тобой.

Но значения это уже не имело.

На Хараду всегда можно было рассчитывать – и за него не бояться. Окида лишний раз убедилась в этом, уже подскочив ближе: брат несся по крыше, гремя черепицей и волоча Мэзеки под мышкой, как большой мешок. Мешок с пожитками Харада, кстати, тоже не забыл.

К моменту, как он распахнул окно, канбаку уже оцепили здание, поэтому Окида осталась вне видимости. Сейчас они с братом бежали почти параллельно: он там, поверху, быстрым темным росчерком мелькая на фоне лунного круга, а она здесь, вдоль сосен, перескакивая их корни и молясь, чтобы Хараду не подстрелили. Стрелы летели, но, слава богам, канбаку не очень-то жаловали луки. Большинство расхаживали с катанами[28] или хотя бы танадзаси, «благородным» оружием, до которого эти вчерашние землекопы наконец дорвались.

Тупицы даже не пытались влезть на крышу. Единственное, на что хватало ума, – чем-нибудь в Хараду швырять: горшками, камнями… пара канбаку метнула сюрикены. Не на того напали. Брат уклонялся и заслонял Мэзеки. А в мешке наверняка лежала легкая, но плотная броня из черепашьего панциря, в которую он облачался перед некоторыми боями. Но чаще выходил вот так – красуясь в расстегнутой рюхито, являя всем грудь и накачанный живот. Да и сейчас, будь он неладен, красовался: вон как скакал! Но броня, прячась от глаз, все равно выполняла задачу.

Какой-то канбаку выругался, когда Харада сделал то, чего Окида и ожидала, – не спрыгнул на мостовую, а сиганул на соседнее здание, питейную. Крыша здесь была трехъярусная, и Харада заскочил наверх – видимо, чтобы в него перестали швырять вещи. Окида прибавила скорости: сосны кончились. Еще немного – и она вылетела на деревенскую улицу. Заметят. Вот-вот. Окида сжала зубы и проверила саи. Да, после стычки с Ичи Ру прикрепила их нормально, не потеряла.

Ру… Пару раз обернувшись, Окида его не нашла и отчего-то вспылила сильнее. Конечно, сбежал. Что еще он мог сделать? Уже удирает, только пятки сверкают. А может, и сожалеет, что предупредил о доносе? Предупредил… Хм, если не доносил сам, то откуда вообще узнал? И как же неудачно подслушал разговор с Мэзеки… Хорошо, он весь такой честный-равнодушный – но, если попадется, под пытками выдают и не такое. А люди Желтой Твари, если им и правда так нужен беглый косё, могут запытать и всю деревню ради сведений.

Ладно, думать об этом было некогда. Харада бегло глянул на Окиду, а потом так же бегло повел головой, указывая направление. «У дома кадоку. Встретимся там». Окида кивнула и запетляла дворами, перепрыгивая ограды, фонтанчики, огородики, пока брат несся по крышам.

– Лови!

– Здесь!

– Окружай!

– Подсекай!

Крики разлетались эхом, но Окида поймала момент, когда кричать стали еще и ей в спину. В ноги прилетел бумеранг, и пришлось прыгать; сюрикен поранил лодыжку, но, к счастью, ничего не задел; кто-то из увальней неплохо управлялся с гирийским хлыстом – и, сволочь, бежал быстрее всех. Окида рискнула: на бегу извернулась, поймала конец этого хлыста, намотала на кулак и дернула, чтобы хозяин, не разжавший руки, треснулся о ближайшую стену и повалился под ноги товарищам. Окида понеслась быстрее. В висках стучало, злость придавала сил. Удивительно… она все еще злилась не на канбаку, не на Желтую Тварь – она злилась на Ичи Ру.

Он подставил их, навязал ей драку… И ведь, похоже, правда не со зла, а потому что… тупой. Не понимает. Но неужели это возможно, что он правда не ощутил на себе ни капельки ядовитого дыхания Юшидзу Ямадзаки? Конечно, он правобережный… просто, как и многие земляки, решил поискать заработка там, где не обязательно гнуть спину в роще. Хорошо устроился на чужой земле, но даже не пошел за нее воевать, не сражался за господина Никисиру и…

– КРЫСА! – взвыла Окида, но поняла это, только когда брат, соскочив с ближайшей крыши, поставив на ноги Мэзеки и встряхнув головой, аж подпрыгнул.

– Я ничего не сделал!

– Да я не тебе! – Рыча, Окида схватила за руку его, детеныша и побежала. Сзади опять гремел топот.

– А кому? – допытывался Харада.

– Заткнись, – велела Окида, хотела что-нибудь добавить – например, поинтересоваться, в порядке ли Мэзеки, но не успела.

У ворот кадоку в лицо дохнуло едким дымом. Окида скорее почувствовала, чем увидела то, что там творится, еще не заглянув во двор. А когда заглянула, пожалела об этом: люди – видимо, гости старосты – выбегали по выломанной двери кто в чем и лезли из пылающих окон. И если одним выбраться удавалось, то другие сразу попадали на клинки.

Канбаку здесь было с полторы дюжины. Окида остолбенела, наблюдая, как одни люди спасаются – кто бегом, кто ползком, – а другие падают и на одежде их расцветают красные пятна. Воины не выбирали жертв: один рубанул по шее старуху, другой по колено отсек ноги ребенку, третий проломил голову крепкому мужчине. Окида давно не видела столько бессмысленной боли; перед глазами ожил кошмар Братской Бойни. Кровь, кровь, кровь на траве… Асигару, еще живые… Корчащиеся, сипящие, искореженные в плену самой земли…

– Стой, ты! – крикнул Мэзеки.

Но Харада уже швырнул мешок и промчался мимо, на бегу выхватывая из-за пояса оружие. Низко, воинственно завопил, отвлекая внимание от мирных людей. Лезвие вспыхнуло в лунном свете, лязгнуло – и несколько канбаку упали, едва Окида успела моргнуть. Кровь брызнула на стены.

– Верни его немедленно! – взвизгнул Мэзеки. В глазах горела паника. – Нужно… – Но тут он споткнулся взглядом об одно из женских тел в светлой нарядной рюхиби, осекся и сжал кулаки.

– Детеныш, – начала Окида. Не хватало только детских истерик, хотя ее и саму трясло.

– Это же из-за меня, – белеющими губами, словно про себя, тускло пробормотал он. – Из-за меня! – Резко, пугающе голос его окреп и взлетел: – Ну хорошо!

Свистнула цепь: подрагивающая рука дернула из-за пояса сюригаму[29], ловко перехватила тяжелую рукоять покрепче и, размотав цепь, отправила тяжелое ядро в полет. Прямо в еще нескольких канбаку, уже подбегавших к воротам с улицы.

Мэзеки, видно, понимал, что сразу трех мужчин не опрокинет, поэтому шипастый снаряд лишь раздробил нос ближайшему канбаку. Тот отшатнулся, хватаясь за лицо, но товарищи лишь обогнули его. Мэзеки дернул цепь назад, прежде чем ее бы перехватили, обмотал вокруг рукояти и, сжав ее, ринулся вперед. Окиде ничего не оставалось, кроме как метнуться за ним. Путь к отступлению в любом случае нужно было расчищать.

Биться с ним рядом оказалось просто, даже почти не требовалось прикрывать. Хотя выбор оружия для мальчишки с таким статусом был чудноват. Сюригама родилась из полевого серпа – как окикунай родился из лопаты. Ох и везет же сегодня Окиде на людей со странным представлением о боевых искусствах. Но больше удивляло другое: как Мэзеки зверствовал. Вспарывал животы, выбивал глаза. Несколько тел уже упало к Окидиным ногам.

– А ты… – начала она, подрубая ноги очередному канбаку, но не успела закончить. Сквозь другую боевую четверку к ним пробрался Харада, бледный, как морская пена. – Что во дворе?..

Впрочем, она догадывалась. И лишь яростнее всадила сай кому-то под колено, услышав:

– Дом разорен. И, боюсь, живых больше…

– Да за что?! – Окида сама разозлилась, что сорвался голос, но ничего поделать не могла.

– Сыновья старика были среди добровольцев одного из тайи, – тяжело выдохнул Харада, – там. Старые счеты. Боюсь, не поздоровится рано или поздно всем.

Мэзеки бегло глянул на него, завопил что-то и опять отправил в полет цепь. Она обмотала колени какого-то тощего канбаку, худая рука дернула – и мужчина упал лицом в грунтовую дорогу.

– Ого, – бросил Харада, – слушай, а я-то думал, нам придется его…

– Ты точно идешь? – зачем-то выпалила Окида, хотя ответ, особенно сейчас, был очевиден.

– Будто у меня есть выбор, – фырнул Харада, встряхнув головой. – Если только…

Если только их не замкнут в кольцо и не поймают прямо сейчас. К этому шло – Окида уже видела силуэты канбаку на крышах. Ну конечно, они не настолько идиоты. Достаточно умны, чтобы заслать наверх тех, кто чуть лучше понимает в задержаниях.

Три канбаку на крыше ближайшего дома держали на изготовку луки. Если каждый пустит по стреле, если каждый достаточно меток для стремительных мишеней… проклятье! А впрочем, им и так долго везло. А ведь исход битвы мог бы решить один мадзи, случайно затесавшийся в толпу воинов. Вздернуть добычу за горло, вывернуть суставы, впечатать в стену одним взмахом руки…

– Врассыпную, – процедил сквозь зубы Харада. Правильно: если сократить боевое расстояние с теми канбаку, которые тут, внизу, и еще на ногах, их товарищи могут…

Нет, лучникам было наплевать. Окида поняла это, когда пущенная в нее стрела вонзилась в горло полицейскому, мимо которого она как раз проскальзывала. Видимо, приказ был задержать косё любой ценой, с любыми потерями.

Мужчина, хрипя, упал. Рука его, крепкая, жилистая, с грязью под ногтями, впилась в древко стрелы, да поздно. Окида вздрогнула – и рубанула саем по боку другого канбаку, кинувшегося наперерез. Одновременно она пыталась выцепить из толпы Хараду с Мазэки и понять, что там, на крыше. В ярком лунном свете она видела четкие черные силуэты и стрелы – трепещущие перьевые навершия, поблескивающие серебром острия. Выстрел. Мимо. Еще. Еще. Окида кинулась от очередного канбаку, едва ли многим старше Мэзеки, просто чтобы не подстрелили его. В глубокой тени меж двух домов ноги все-таки ее подвели, она упала почти ничком, еле успев сгруппироваться, – а когда развернулась, лучники на крыше выглядели… странно.

У них больше не было голов.

Тела попадали на черепицу; одно, угодив на скат, вскоре рухнуло вниз. Некоторые канбаку застыли… да что там, Окида и сама ненадолго потеряла дар речи. Она все пропустила. Не заметила, кто, когда сделал это. А впрочем…

– Помочь?

Ру выпрыгнул боги знают откуда, но вроде соскочил еще с одной крыши. Приземлился перед Окидой, протянул руку тем же движением, каким недавно требовал ленту. Окида ошалело встряхнулась, заметив, что он улыбается, – в крови грудь под воротом, в крови лицо и обнаженный ситисито.

– Ты… – Она закашлялась: воздух выбило из легких.

– Все это… – Он обвел взглядом… да непонятно что. Здания? Пляшущие тени? Толпу, в которой продолжали сражаться Харада и Мэзеки? Нет. Взгляд его дольше всего задержался на воротах дома кадоку, болтавшихся на одной петле и медленно загоравшихся. – Все это как-то слишком похоже на зло, не находишь?

Какая же чушь. Окида скорее вскочила. По протянутой ладони она лишь мазнула взглядом, опять обратив внимание на дурацкий наруч с тонкой пластинкой из металла; второй такой же – на левой руке. Мда… она бы поняла, если бы они как-то хитро задействовались. Но безделушки? О эти мирные… они часто цепляли на себя бесполезный хлам. Вроде бронекорсетов, защищавших лишь небольшую часть того, что стоит защитить в бою.

– Ты не убиваешь, да? – спросил вдруг Ру. Во взгляде читалось что-то, от чего по коже бежали мурашки. Не упрек, не сожаление. Скорее зависть.

– Нет, – так же тихо ответила она, хотя не собиралась.

– Тебе будет трудно, – это он почти сплюнул, уже разворачиваясь и защищая их обоих от перекрестной атаки двух канбаку. Одного оттолкнул, другого рассек. Окида кинулась на третьего, попытавшегося прорваться мимо: просто двинула ему локтем в нос, уворачиваясь от танадзаси.

– Трудностей не боюсь, главное – выбраться, – бросила она.

Сейчас она по-настоящему радовалась, что влезла в заговор – или как это назвать, переворот? – Мэзеки. Она и прежде хотела мстить: за тайи, за других товарищей, за господина – пусть слабака, но на троне он не допустил бы столь кровавых бесчинств. Теперь Окида горела изнутри вся, горела, как лишь в последнем сражении Братской Бойни. Опять разворачиваясь, она принялась искать глазами брата и Мэзеки. Нашла: синяя рюкоги и ловкая длинная цепь мелькали справа от ворот. Похоже, парни встали спиной к спине.

Ру ударил кого-то снова – отрубил голову, и Окида убедилась: с лучниками расправился он.

– Тогда за мной, – это было все, что он ответил, и Окида подчинилась.

Смахнув с лица волосы, он побежал к Хараде, она – следом, но расстояние не сокращалось. Хараду и Мэзеки оттесняли: решили загнать в ближайший угол и добить там. Окида подхватила с земли пару чьих-то сюрикенов, швырнула, попала, но брату это вряд ли помогло. Окида уже едва видела его клинок; цепь Мэзеки не мелькала вовсе, лишь серп. Расстояние слишком сжалось.

– Эй вы! Вот вам немного добра!

Это серьезно Ру завопил? Но подействовало. Кое-кто из канбаку недоуменно обернулся, отвлекся. А он, еще не приблизившись, со свистом взмыл в воздух, вскинул меч – и все с милой улыбкой, но пустыми глазами. Миг – и он упал в толпу. Опрометчиво, ведь многие успели поднять клинки. Окида готова была зажмуриться: нелепые смерти тех, кто много возомнил о своем мастерстве, она ненавидела, всегда становилось невыносимо стыдно, будто так идиотски сдохла она. Но, падая, Ру сделал неуловимое движение – изогнулся как кошка, – и, когда приземлился, на дорогу рухнуло сразу шесть канбаку, с длинными ранами поперек груди. Словно удар хлыста, а не взмах меча. Хотя Окида вообще ничего заметить не успела.

Харада выругался, а несколько кан, теснивших их с Мэзеки, отпрянули. Парни тут же рванули Окиде навстречу, отступая подальше от опасного тупика между домами. Когда Харада поравнялся с Окидой, она почти услышала, как бьется его сердце. Разгоряченная спина прижалась к ее спине.

– Я потерял наши вещи! – пожаловался он.

– И это все, что тебя волнует? – возмутился Мэзеки.

У него под глазом темнел синяк, но в остальном – в противоположность Хараде, напоминавшему побитого пса, – ни ссадины.

– Это важно, там мои любимые рюхиби в цветочек, – шепнула Окида, просто чтобы голова не поплыла.

Ру… Да что у него за стиль? Откуда столько ярости? Впрочем, вопросы были у нее и к Мэзеки.

– А это… – начал тот, уставившись в спину Ру.

Тот стоял, чуть согнувшись, выставив вперед одну ногу, тяжело опираясь на меч. Волосы трепетали на ветру, но красные переливы казались неподвижнее застоявшейся воды – не пульсировали, ни когда он требовал вернуть ленту, ни…

– Никто, местный сумасшедший, – выпалила Окида. Безумно не вовремя, но щеки загорались. – Ичи!

Он не обернулся. Скорее всего, только его взгляд и удерживал канбаку. Те уже перегруппировались, раскидали с дороги трупы товарищей. Окида быстро посчитала: восемь, десять. Да почему… откуда… зачем их пригнали так много? А впрочем, брат, похоже, был прав.

Амнистия. Конечно. Срок ее годности кончился, как кончается у хлеба, рыбы, фруктов и прочих вещей, которые Желтая Тварь не ценит. Может, чтобы поймать беглого косё, и хватило бы десяти человек, особенно если не знать, как он сражается… Но вот одолеть двух верных воинов наместника так вряд ли возможно, и уж это Желтая Тварь понимает.

– Они за нами пришли, – пробормотала Окида. Харада уставился на нее. – Не меньше, чем за ним. – Она кивнула на Мэзеки, уже раскручивающего цепь. – Ловят трех карпов сразу! Ведь даже если бы сговора и не было, нас можно в нем обвинить.

Харада сплюнул, Мэзеки весь подобрался. Ичи Ру впереди точно почувствовал их гнев. Он молниеносно оглянулся, и глаза его ярче сверкнули алым. А потом он коротко велел:

– Уходите. Немедленно уходите. Окида Сэки, слышишь?

Харада рванул к нему с каким-то возражением – что-то про вину, про то, что не может бросить все так. И про «Да что тебе надо от моей сестры?», разумеется. Ру ответить не успел, а может, и не собирался – так или иначе, канбаку бросились снова, сразу четверо, и в воздухе свистнул меч, а в следующий миг у Окиды из легких опять вышибли весь воздух: спина брата врезалась ей в грудь, и оба они не упали только потому, что поблизости была стена.

– БЕГИТЕ! – рыкнул Ичи Ру.

В этот раз он обернулся мельком, так неестественно и изломанно, словно кто-то попытался свернуть ему шею. Очередной канбаку скрестил с ним клинки, этот бился неплохо, и под его напором Ру проехал подошвами по камням. Хвост взметнулся, самоцветная лента блеснула в лунном свете. Но блеск глаз казался еще ярче. И не сулил ничего хорошего.

– Бегите, – повторил он тише, когда лица его Окида уже не видела. Клинки заискрили. – Или, когда они все закончатся, я убью и вас.

Возможно, Харада просто смыслил в чужих интонациях больше, чем она, а возможно, счел предложение правда разумным. Окида не успела среагировать, когда брат, сунув за пояс оружие, опять подхватил Мэзеки, второй рукой – ее и силой поволок прочь.

– Да поставь ты меня! – завопил детеныш. Окида мимолетно поразилась его благоразумию: он кипел, но даже не брыкался. – Поставь, ты что, не видел, я бегаю получше тебя, дурень!

– Сам дурень, – пропыхтел Харада, но послушно выпустил его и пихнул в спину. – Давай! Давай! Думаю, у океана еще чисто.

Окида была согласна. Бежала покорно, заставляла себя не оглядываться. Но она все еще это слышала – танец меча, с легким треском и шорохом рассекавшего чужую одежду, плоть и кости; рев пламени; гневные вопли и стоны боли. Ноги подгибались, а руки, сжимавшие саи, дрожали и потели. О боги… Этот предсмертный шум… если она подпустит его слишком близко, то вообще не сможет бежать дальше. Мир дрогнул. Но Окида сумела в нем удержаться.

– Харада! – все же крикнула она, когда в конце дороги замаячил океан, запел соленую шипящую песню и стало ясно: их даже не преследуют. Пока. – Мы же бросили его! Того парня! Хотя он…

– Да после того, как ты его обчистила, тебе же лучше, если его пристукнут! – фыркнул брат, ухватил ее за запястье и дернул. – Ну! Кто тут асиноби, я, что ли? Шевелись!

Окида вырвалась, но промолчала. Сжала зубы – и поймала внимательный взгляд Мэзеки.

– Жаль, – тихо сказал он. – Неплохой мечник. Мог бы пригодиться.

– Он вне всего этого. – Окида и сама не поняла, как сорвались с губ эти слова, но сразу почувствовала, как Харада на нее уставился.

– Что-о?

– Отстань, – это было самое идиотское, чем она могла крыть. Мэзеки фыркнул. Или что это еще за звук? – И ты пошел, понял? Оба пошли, или я вас пристукну, в общей горе этих трупов вы все равно затеряетесь.

В горе трупов. Тех, кто еще сегодня, смеясь, болел за Хараду в бою. Людей, которые накидали ему монет к ногам и впустили его в свой дом. Людей, которые всю жизнь просто ловили рыбу, плели циновки и делали нарядные бусы из раковин.

И не просили, чтобы политика пришла к ним.

Окида, стиснув зубы, побежала быстрее. Чтобы никто из двух этих придурков больше не видел ее лица.

3. Волки у океана

У Кацуо Акиро выдалось плохое утро, поэтому теперь он собирался портить день тем, до кого дотянется. В конце концов, это все равно было его работой.

Когда он и дюжина мибу[30], его летучих волков, только прибыли, в небе над океаном занимался тоскливый розовый рассвет, а деревня догорала. Надо сказать, Кацуо впечатлился, идя по грязным улицам и считая трупы – и это он считал только канбаку. С жертвами среди местных решил разобраться попозже, когда хоть солнце покажется. Поэтому отправил волков на грязную работу бок о бок с местными ёрикан – найти, аккуратно сгрузить и уложить всех мертвецов на центральной площади, – а сам пошел разбираться дальше. Внутренне он закипал – в основном от самого факта, что пришлось делать так.

Но если оккупационные дурни сочли нормальным перебить такое количество народа, пусть даже врагов Его Сияющего и Цветущего Величества Временного Желтого Императора Юшидзу Ямадзаки, – они не сочтут зазорным и замести следы, если велеть собирать мирных мертвецов им. Вряд ли они не понимают, кто к ним прибыл. И вряд ли не догадываются, что Кацуо Акиро, новый командир одного из самых могущественных подразделений кандзё Красного Города и бывший ученик легендарного Кадо Сайто, сумеет отличить одни смертельные раны от других и восстановит обстоятельства, при которых эти раны нанесли.

Кацуо мрачно хмыкнул. Все решения он уже принял. Слава богам, ему Юшидзу доверяет – пусть и с оговорками – чуть больше, чем выродкам с красными концами волос. И дает бо́льшую свободу действий. Уже без оговорок, опять же, работа есть работа.

Кацуо всмотрелся в особенно интересную посмертную композицию, украшавшую одну из лазурно-голубых крыш возле разоренного дома кадоку: два окровавленных тела лежат почти одно на другом, их головы и еще чья-то третья откатились к водостоку. Обладателя последней, скрюченного и переломанного, Кацуо нашел за углом заведения, оказавшегося лапшичной. Кстати… кажется, он сегодня не завтракал. Да, точно, мибу двинулись в путь, едва прослышав и о резне, и о том, что началась она из-за косё. При мысли о лапше Кацуо лишь поморщился. Над ним из-за этого посмеивались, но поутру, когда только и хочется умереть, он предпочитал то, чем завтракали чаще нежные девушки, дети и чахлые поэты: фрукты, сладкую выпечку в виде рыб и птиц, в крайнем случае – пять-шесть рисовых колобков без начинки, но с медом. Хотя сейчас он бы и от жареных креветок не отказался. А бодрил его лучше всего черный напиток с Дикого континента – кофе, который за пределами Красного Города не пил почти никто, хоть вози в мешке. И курево, оттуда же. Возить его было практичнее: если кофе не напасешься, то для набивки кисэру на день хватало маленького шарика толченой душистой смеси. Эта тонкая длинная трубка с гравировкой нравилась Кацуо куда больше, чем новые, модные курительные скрутки – по сути просто кусочки бумаги, свернутые и набитые все тем же сухим сбором трав и цветов.

Лапшичная оказалась закрыта: перепуганные хозяева либо убежали, либо заперлись на все замки. Кацуо отвел рассеянный взгляд от крыльца, снова опустил на мертвое тело и, не зацикливаясь на переломах, принялся осматривать шею. Интересно… Не сказать, что много крови вытекло, а как безупречно перерублено… Красивая работа. Еще эти «цветочные», будто зазубренные шматки плоти по краям… Рука сама тянется стряхнуть с красного месива любопытного жука. Но пачкать перчатки было лень. Спасибо, конечно, что черные, а не белые, в какие, поговаривали, облачились кан на других континентах, давая понять: «Наши руки не замараны бесчестьем», – а все равно непрактично. Но какой же удар!..

Кацуо пошел дальше. Над трупами он наклонялся все реже – ему, в принципе, все уже стало ясно. Четверо. Против этой неотесанной… хорошо, частично отесанной – тут же не только вчерашние садовники и землепашцы, – толпы сражались четыре человека. Одна манера увечить и убивать – самая грубая – даже оказалась знакомой. Еще один из четверых тяготел к метанию груза и волоку – и пользовался оружием, сочетающим цепь и клинок. Третьим был таинственный рубитель голов, пользующийся каким-то… извращенским – иного слова не подберешь – мечом, неужели ситисито? И, наконец, четвертый щадил противников: исколотые саями, они обычно начинали стонать и шевелиться, стоило тронуть их. Кацуо быстрее отдергивал руки, оборачивался и раздраженным взглядом подзывал врачей. Их разномастная стайка – два местных и четверо, кого Кацуо на всякий случай выдернул из ближайшего городка, – топталась на почтительном расстоянии.

Кацуо злился: на четверку, успевшую удрать, на идиотов канбаку, устроивших такое из-за вшивого косё, на свою левую руку – за то, что укоризненно жглось под перчаткой, стоило потянуться к очередному раненому. Но эта злость лишь делала мысли острее и холоднее.

Итак, юный косё наконец проявил неосторожность. Может, кому-то показался, может, с кем-то заговорил, может, просто напоролся на человека, внимательно читающего объявления. А дальше? Можно предположить, что мальчишку выручили таинственные воины. Таинственные… ну, один – нет. Как его там звали… дурня из штурмовой пехоты лоялистов? Харада Сэки?.. Да, Харада, господин зверюга… Его любимым занятием было сминать оборону императорского фланга на одной дури в надежде все-таки прорваться. Такой короткий клинок – и никакого трепета перед длинными. Такая тупость – и упертость. Кацуо усмехнулся. Да, как забыть этого парня – худого, но крепкого, лохматого, с синими концами дикой гривы и почти черными, странными глазами. Обычно концы волос и цвет глаз у жителей Ийтакоса совпадают – кроме императорской семьи, чьи пряди сверкают радугой, а глаза – золотом, и кроме жителей Центральной провинции, они все такие, как сам Кацуо: черные однотонные волосы, желто-карие глаза. В глазах Сэки, наверное, есть и синева, впрочем, Кацуо не присматривался. Ну надо же. Жалко. Такой потенциал – а не перестал валять дурака, не добыл нормальное оружие, не стал полезен…

Кому? Может, как раз стал?

Кацуо скрипнул зубами, перешагивая очередное тело. Бегло обернулся – врачи опять семенили за ним в ожидании приказаний. Он покачал головой.

– Думаю, дальше вы сами знаете, что делать. Нужное я засвидетельствовал.

Врачи – в основном старики и девушки, один даже ребенок, – часто-часто закивали. Кацуо отвернулся и скорее пошел вперед. В крови он не измазался, но все равно хотелось к океану. Прямо сейчас: не только чтобы завершить последние, самые омерзительные дела, но и чтобы подышать. Здесь, на Левом берегу, океан был неуловимо другой. Даже пах иначе – куда чище, чем в Красном Городе, где в этот запах вплетались сотни других: от корабельной древесины до пряностей, цветочных масел и свалявшейся шерсти привозных обезьянок с Черных островов.

Так шутил сэнсей Сайто. Кацуо никогда не казалось, что обезьянки пахнут по-особому.

Он все-таки вытащил из поясного футляра кисэру, неспешно раскурил вчерашние, но еще терпимые остатки смеси в чаше. Дым согрел горло и прояснил планы. Итак… Юшидзу не одобрил бы такой резни. То есть одобрил бы – у него счеты с Левым берегом, – но повел бы себя иначе. Да и люди из окрестных деревень вот-вот решат, что их тоже может такое ждать за укрывательство политического преступника. Урок они, скорее всего, усвоят: станут еще тише. Но нет, народ един. На Левом берегу должны знать, что даже воинам Его Сияющего и Цветущего Величества такое не спускают с рук. И обязательно нужно будет обставить все в депешах так, чтобы говорили: «Неотесанных правобережных канбаку покарали за произвол справедливые и мудрые кандзё Центра». Кандзё. А не бродяги из бывших лоялистов. Пока так.

В семи шагах справа Кацуо почувствовал движение, быстро развернулся – но увидел только пролетевшие на ветру сливовые листья, желтые и жухлые. Шел он, кстати, по живописной улице – она была в сливах вся: золотистые и лиловые плоды любопытно выглядывали из-за низких оград по правую и по левую руку. Тут уже не было тел, но попадались кровавые следы – трупы убрали. Кацуо рассеянно подобрал одну сливу, подкинул – и бросил обратно. Красивое место. Да, наверное, еще вчера вечером эта деревня была красивой. Он, горожанин и обитатель Центра боги знают в каком поколении, не мог сполна оценить всей прелести таких захолустий. Но когда захолустья обращались руинами…

– Господин Акиро, господин Акиро!

Этот голос Кацуо уже слышал пару часов назад. Высокий, козлиный – да еще манера глотать гласные так, что речь превращалась в частокол. Кацуо вяло развернулся. В глаза сразу бросились напомаженные прыгающие кудри – искусственно завитые, разумеется, – и красные щеки. К нему спешил, наступая на сливы и кровь, Хигути Янь, командир местных канбаку. Плотный, средних лет, длинноносый и круглолицый, он заискивающе улыбнулся и, сбавив скорость в паре шагов, проблеял:

– Решил поискать вас, вдруг заплутаете! Ну… как?

– Не заплутал, – бросил Кацуо, отворачиваясь и даже без прямого взгляда чувствуя, как Янь мнется. Не смеет сказать: «Я не про это».

– Сильно нас побили… – только и пропыхтел он куда-то в сторону.

Думая о тлеющих мирных руинах, Кацуо затянулся и выпустил дым.

– М-да. Досадно.

Дальше он пошел молча, отрешенно вслушиваясь в перебирание чужих коротких ног. Настороженно-подобострастный взгляд противно щекотал лопатки, ими хотелось передернуть, но Кацуо сдерживался. Скользил глазами по сливам, по небу. Вслушивался и внюхивался в океан, думая о том, что ждет его на главной площади. Смесь прогорела быстро: он затягивался слишком… яростно? Кацуо не без удивления глянул на трубку, тронул пальцами раскалившуюся чашу. Обожгло даже сквозь перчатку.

– Вы идете по кругу, господин Акиро, – раздалось за спиной.

Лопатками повести захотелось сильнее, хотя взгляд все еще выспрашивал и умолял.

– Что? – почти прошипел Кацуо, останавливаясь и предсказуемо слыша шарканье чужих запнувшихся ног. Вытряхнул пепел. Убрал кисэру, сделав мысленную зарубку: надо чистить.

– Ну… вы к площади же спешите? Так короче было бы через рынок.

– Я предпочел океан. – Кацуо изменил тон, старательно подобрав именно тот, за которым мерещится: «А еще я хочу украсить вашими кишками вот эти чудесные сливы». – Я никуда не спешу. Спешить, как мне кажется, поздно.

Получилось. За спиной почти взвизгнули:

– Конечно, конечно! Гуляйте себе на здоровье, дивная деревенька, я заметил и сам, и…

«И вырезал примерно четверть ее населения без особого разбору. Просто потому, что они были лоялистами. И вообще-то получили амнистию».

– Тут вы совершенно правы. Живописно. Впору писать стихи.

Кацуо спрятал руки в карманы канкоги и снова пошел вперед. Трусца сзади стала быстрее: его догнали, немного расслабились, и вот, скосив глаза влево-вниз, он мог уже видеть своего коренастого собеседника, чья довольно густая для такого возраста шапка кудрей прыгала при каждом шаге. Собеседник, впрочем, прыгал тоже – так старался заглянуть в глаза.

– Так вы поэт, господин Акиро? Может, еще и по метке?..

Боги явно ухмыльнулись где-то на своей горе. Кацуо почти увидел эти сияющие улыбки, тихо вздохнул и, прежде чем недоумок попытался бы развить тему, припечатал:

– Никаких меток у меня нет. И, увы, нет времени на поэзию.

– Простите!

Кацуо не ответил, благо повод был: в лицо наконец холодно, солено, искристо дохнул океан. Улица кончилась резко, как, впрочем, часто в левобережных деревнях: буквально уперлась в стадо тучных, но низких, гладких скал, силуэты которых и правда напоминали пасущихся серых овец. Галечный пляж начинался за небольшим, всего в четыре грубых ступеньки, спуском, который Кацуо бездумно преодолел. На гальке он остановился. До воды было шагов десять – он понимал, что будет все-таки странно, если он побежит туда сейчас. Ладно. Потом. Такие прогулки приятнее, когда дела сделаны. Кацуо этого не умел – отдыхать и чем-либо наслаждаться, пока над головой нависает работа. Так что он чеканно развернулся и двинулся вдоль скал.

Камни застучали шагах в двух. В отличие от форменных сапог Кацуо, обувь Яня – что-то тканое, мягкое – не подходила для таких прогулок. Он шмыгал носом, сопел и косолапил, с омерзительным лязгом ножны катаны тыкались в гальку. Такие неуклюжие коротышки – если у них, конечно, были мозги – катаны обычно не выбирали, предпочитая что-то помельче.

– Так зачем же вы и ваши люди вырезали такое количество здешних рю? – Кацуо спросил это, не оборачиваясь, и сразу почувствовал, как изменился преследующий его взгляд. Так смотрит собака, в которую швырнули камнем, а дальше она либо кинется, либо…

– Простите? С чего вы взяли, что это мы?

…все-таки попробует ощериться, не побежит наутек сразу. Что ж, пусть.

– Тут вообще-то, как вам, наверное, доложили, четыре профессиональных убийцы было, двое еще и бывшие лоялисты.

– Вот только трое из них были вооружены не мечами и не луками. У четвертого меч имелся, только оригинальнее, да и махал он им… в несколько иной творческой манере, нежели вы.

Творческая манера. Точнее не описать. Будто спятивший художник – кисточкой, рисуя на большом полотне одной-единственной краской.

– Бросьте. – Кацуо лениво развернулся. Янь, шагах в трех, тяжело дышал и то сжимал, то разжимал пальцы на рукояти оружия: будто это игрушка, которую можно помять для успокоения души. – Правда. Местные ёрикан доложили все исчерпывающе, и вам лучше не искажать факты.

– Местные, – просипел Янь. На круглых щеках выступили красные пятна. Долгожданная злость. В конце концов, рабство отменили триста двадцать два года назад. Отменить бы и раболепие. – Ёрикан.

– Да, нам повезло, что именно в этой деревне нашелся участок, где служат целых… – Кацуо сделал вид, будто припоминает, – три человека?

– Три. – Янь кивнул, сузив глаза. – И я могу сделать вывод, какие у них взгляды, раз человек, передавший нам сведения о косё, обошел этот участок стороной, поехал…

– Вы мыслите весьма логично. – Кацуо уважительно покивал. Губы Яня тоже растянулись, желчно и недоверчиво. – Это ценно в нашем общем деле.

«Почему мы не убили их сразу, с прочими?» – читалось в этом часто мигающем взгляде.

– …Почему же вы не убили их сразу, с прочими? – Кацуо сделал маленький шаг ближе.

Янь не отступил, но лицо опять стало растерянным: глаза округлились, приоткрылся рот.

– Я предпочитаю, – тихо продолжил Кацуо, расслабленно вынимая из карманов руки, – называть вещи своими именами. Особенно в такие неспокойные времена. Согласитесь, нам нет смысла изворачиваться друг перед другом… – Он повел головой, разминая шею. Облизнул губы и с удовольствием ощутил вкус морской соли. – Я служу Его Сияющему и Цветущему Величеству Временному Желтому Императору, точно как и вы. И я прекрасно могу понять ваши и ваших людей обиды и порывы, к примеру, одновременно ловя косё, – кстати, кто его узнал? – подчистить деревню, полную неблагонадежных людей. А ну как этот косё поднимет восстание, скрытые лоялисты его поддержат, а там вернется в страну и Никисиру Ямадзаки?

– Да местный кузнец. – Янь отмахнулся. Поднял руку, вытер лоб. И как он вспотел на промозглом ветру? – Он узнал, он до нас доскакал, встретились на полдороги, мы ехали в другие места, чтобы немного навести порядок. Жалко, ночью бедняга попался под чей-то меч.

Чтобы не выплачивать вознаграждение. Разумеется. Кацуо невозмутимо напомнил:

– Что ж, предназначенное ему можно будет отдать его семье.

Янь покивал, потом склонил по-птичьи голову. Дернул рукой торчащий ворот фукоби[31], оттянул, глубоко и жадно втянул воздух через нос.

– Да. Да, да, разумеется, так и сделаем!

Кацуо опять пошел вперед. Взглядом он скользил от серого океанского полотна к домам, вспоминал, прикидывал. Не хотелось, чтобы Янь опять сказал про хождение по кругу. Это и так неожиданной занозой впилось в разум.

– Часто думаю о том, что они ощущают. – Кацуо легонько пнул камень. – Лоялисты. Все эти лишенные голоса люди, которых бросил тот, за кого они сражались.

– Думаю, погано им, – с готовностью выдал Янь, стуча галькой: он снова трусил за плечом. – Хорошо все-таки быть патриотом, а не лоялистом, да? Служить властителю, а не боги знают кому, без надежд. И боги бы с ними, с надеждами, но когда оказывается, что у твоих господ в других странах друзья, которые, в случае чего, спрячут, в том числе от ответственности…

– У Его Сияющего и Цветущего Величества, если память мне не изменяет, тоже есть друзья, и даже с других континентов, – бросил Кацуо.

Но Янь только рассмеялся:

– Помилуйте, господин Акиро. Его Сияющее и Цветущее Величество Желтый Император Юшидзу Ямадзаки дружит, уверен, с правильными людьми. Которые не лезут в наши внутренние дела и которые, хо-хо, очень, очень, как и большинство в этом мире, любят вишню. В их интересах – чтобы мы трудились и процветали, а не разваливались.

– Что ж, будем молиться об этом, – смиренно ответил Кацуо, вдохнул соленую свежесть и перевел глаза вправо, на новую россыпь серых камней-овец, покрупнее. – Однако интересно, господин Янь. Вы в последней ремарке опустили слово «Временный»…

– И вам, и вам пора опускать! – Оба остановились у подъема в деревню, нога Кацуо замерла на первой ступеньке, и он задумчиво развернулся. Янь даже руками всплеснул. – Нет, ну правда. Кто, скажите на милость, еще может стать нашим императором, а? – Он театрально покрутил головой. – Лично я достаточно сильной руки не вижу! Потомки наместников, что отряжались на Правый и Левый берега в прошлом? Едва ли, они тепло сидят на чиновничьих местах. А может, вы думаете, косё захватит трон? Ха-ха, я бы тоже так подумал, больно уж Его Величество жаждет заполучить парнишку! Но нет же, нет! Мы обречены без…

Кацуо слушал и кивал. Где-то на середине монолога он преодолел лестницу, а Янь, оживляясь все больше, помчался за ним. На твердой дороге поступь его выровнялась, катана перестала стучать, да и румянец говорил уже об удовольствии от беседы, не о раздражении.

– Поэтому я рад вашему пониманию и союзничеству, – немного неуклюже продолжил он, опять пристроившись рядом. Кацуо задумчиво глянул вперед – до площади шагов двадцать. Уже мелькают знакомые силуэты: в черном – канбаку, в бирюзовом – ёрикан и в дымчатом – кандзё. Но больше все же тел, накрытых отрезами ткани. – В смысле, буду честен: перед вашим прибытием волновался, я о вас наслышан и, в ожидании, даже завещание начиркал, чтоб семейство мое не отхватило себе все, что я хотел бы подарить сердечной своей подруге…

Кацуо тихо рассмеялся.

– Да-да, я предусмотрителен, а вы думали? – хохотнул и Янь. – Но правда… летучие волки! Едут сюда! Вы ведь считаетесь среди кан самыми гордецами, хитрецами, людьми чести…

– Всем и сразу? – мягко уточнил Кацуо, украдкой обернувшись. Хотелось к океану. Назад. Хорошо бы ополоснуть лицо и руки. – Как-то эти категории не сочетаются.

– Почему же! – На этот раз Янь улыбнулся снисходительно. Решил, что Кацуо скромничает. – Взять хотя бы Его Сияющее и Цветущее Величество! Горд настолько, что всех соседних крыс держит на расстоянии! Хитер настолько, что придумал все это, ну, заставить, наконец, левобережных по-человечески работать на общий прокорм! И человек чести, раз даже, когда брат начал мутить воду, не убил его, остался на троне и…

Они были уже близко. Кан – почти все – подняли глаза. На тряпках, укрывающих трупы, стали видны кровавые пятна и полосы.

Кацуо лениво развернулся, выхватил из-за пояса Яня катану и всадил ему в живот. Свою пачкать не хотелось.

– Его Сияющее и Цветущее Величество, – шепнул он, проворачивая клинок раз, другой и наклоняясь так, что горячее агоническое дыхание обожгло висок, – весьма многогранная личность, но человек чести… нет, думаю, такое определение оскорбительно. А за убийства мирных людей подлежало бы наказание, даже если бы ты не был таким червем.

Янь лишь свистяще захрипел, когда одной рукой Кацуо схватил его за плечо и потянул вперед. Катана прошла под углом, хрип превратился в бульканье, на щеку Кацуо брызнула кровавая слюна, а скрюченные пальцы последним усилием потянулись к его горлу, но достать не смогли и стиснулись на отворотах канкоги. Что, интересно, кроме смертного ужаса, он ощущал, потрясение или, наоборот, мрачное удовлетворение: «Правильно завещание написал»? Не отстраняясь, спиной чувствуя сразу слишком много взглядов, Кацуо праздно искал ответ и смотрел в окруженные морщинами, осеннее-красные, но уже начавшие блекнуть глаза.

– Это забавно. – Кацуо даже не обращался к Яню, наконец начавшему оседать на колени. Волосы его успели почернеть полностью. – Когда ты умрешь, тебя будет не отличить от них, – он кивнул на площадь, на накрытые трупы левобережных, – и от них, – кивнул влево, туда, откуда, преодолев несколько проулков, можно было вернуться к месту большой резни, – и даже от императрицы Сати, когда остановилось ее сердце… А выводы делай сам.

Там, в Темном Месте, куда уходят все… Возможно, даже в Рое Бессонных Душ – на самом нижнем круге, среди злобных неупокоенных призраков, отвергших право на перерождение.

В Красном Городе Кацуо часто бывал в театрах и много читал, так что знал: играй они постановку, Янь бы из последних сил поднял голову и выкрикнул, что героически умирает, продолжая славить императора. Ну, или хоть стоически дослушал бы поток размышлений о единственном, что уравнивает всех на свете, до конца. Но они были не в театре, и Янь умер где-то на слове «забавно» – по крайней мере, тело его обмякло, и запястье Кацуо заныло, даже хрустнуло от усилившейся тяжести. Он разжал пальцы, выпуская катану, и брезгливо отступил. Вынул платок, обтер лицо. Ничего похожего на удовлетворение не пришло. Скорее наоборот.

«Вы ходите по кругу». О да. И уже давно.

Кацуо задумчиво повернулся к площади. На него смотрело… правда, много глаз. С десяток канбаку, шестеро мибу и трое этих, местных, которые таращились так, будто прямо сейчас к ним медленно, но верно ползет огромный наг или несется, сминая сам ветер, лис-огнехвост.

– И снова здравствуйте. – Кацуо кивнул, преодолев разделявшее их с кан расстояние. Волки смотрели сонно, без тени любопытства и тем более упрека или страха.

– Зд-д-д… – начал, запинаясь, один канбаку. Одна: девчонка, высокая, крепкая и румяная.

– Думаю, не нужно объяснять, почему случилось то, что случилось? – вкрадчиво спросил он, не обращаясь ни к кому. – И думаю, даже если суд в такой форме вас не устраивает и вы попробуете что-нибудь сделать, кончится все быстро, а представлено будет как неповиновение вышестоящим. Нам. – Он стрельнул взглядом в Кику, ближайшего мибу, и тот, улыбнувшись уголком рта, положил руки на парные танадзаси. – Но есть и хорошие новости.

Он только сейчас осознал, что и сам сжимает катану. Пока не тянет из ножен, но к его правой руке приковано несколько пар глаз. Канбаку не смели отступать: то ли вышколили их все же неплохо, то ли ужас разливался от самой фигуры, голоса, мимики Кацуо – совершенно, к слову, безобидной. Что бы там сэнсей когда-то ни ворчал.

«Улыбайся, малыш. Ну давай. А зубы спрячь».

Это он и попытался сделать – улыбнуться помягче. Зря. Кто-то попятился.

– Хорошие новости в том, что вы, по крайней мере сейчас, не будете нести ответственность за выполнение приказа, – продолжил Кацуо и ослабил хватку, а потом вовсе убрал ладонь с рукояти. – Я могу представить, что творится в ваших головах и каким вам все воображается… – Он поймал взгляд Отоки, еще одной мибу. Она смотрела с полуулыбкой, напоминавшей о лукавых ликах верховной богини Гестет. По-кошачьи добродушно, будто грелась на солнце, а вовсе не готовилась в ответ на любое сопротивление сорваться с места и перерубить несколько глоток вихревым взмахом катаны. – Но мне бы не хотелось, чтобы вы учились бессмысленной жестокости. Жестокость должна карать врагов, а не тех, кто мог бы стать и союзниками, если с ними правильно обращаться.

Канбаку понуро молчали. Некоторые потупляли глаза. Один прямо сейчас тер окровавленный клинок о собственную штанину. Но никто, никто не смотрел на тела под запачканными отрезами ткани. Взгляды обегали их, как насекомые обегают лужи.

– Прямо сейчас, – тихо продолжил Кацуо, – вы снимете все эти тряпки. Обойдете трупы, внимательно взглянете в каждое лицо, – он выделил эти слова как можно четче и почувствовал в черной толпе то, чего и ждал. – А потом, когда сюда явятся те, кто их опознает, поможете им их похоронить. Не всех в одной могиле, разумеется, а каждого – как подобает. – Снова он оглянулся на своих мибу. – За всем этим внимательно проследят, от первой минуты до последней. Союзники союзниками… но могил всегда можно выкопать на одну-две больше.

Над площадью висела тишина. От волков Кацуо и не нужны были даже кивки, не то что «Поняли, исполним»; канбаку же вряд ли могли ответить. Они топтались кто где стоял, переглядывались, но в основном все же смотрели вниз, теперь уже не смея отводить глаза от трупов. Наконец кто-то, стоявший достаточно далеко, пробормотал:

– Слушаемся.

Кацуо окинул этого парня, высокого и веснушчатого, взглядом, кивнул и снова пошел вперед. На этот раз интересовали его ёрикан, опасливо мявшиеся ближе к проулку и явно сомневавшиеся, распространяется ли приказ на них. Кацуо покачал головой:

– Вы молодцы. Я благодарен вам за то, что доложили, в свете нынешней расстановки сил это был рискованный поступок.

– Мы благоговеем перед мибу! – выпалил младший ёрикан. Со средним и старшим, даже, пожалуй, старым, они были похожи: длинные лица, чуть курносые носы, торчащие уши. Видимо, отец и два сына. В деревнях полицейская служба часто становилась потомственной. – И знаем: волки-то всегда за справедливость, кому бы там ни… – Брат лягнул его. Умный парень. Младший стушевался: – Ну, в общем, как тут не помочь?

– И честно скажу, вот, – подхватил их отец, скребя щетину. – Сил не было с этими выродками – как появились, так и начали то к девкам лезть, то еду нашу отбирать. Им положено было питаться в лапшичной! А они то в один дом, то в другой, и шатаются, и, мол, «Угощайте!». И это их было трое, и это центровые, а вчера, как правобережные приехали…

Кацуо кивнул и обернулся. Приказ уже выполняли. Немного понаблюдав за тем, как меняются лица живых, стоит склониться к лицам мертвых, он опять перевел взгляд на ёрикан.

– Сколько же могил-то будет… – задумчиво сказал средний, пригладив стриженные горшком, как у Кику, черные волосы с лазурными концами. – Но знаете, все самые звери… они убиты. Эти, – он глянул Кацуо за плечо, – безобиднее, молодняк да чернь, пришли с тем, кого вы зарезали. Я даже не уверен, убивали ли кого. Может, поранили, разве что…

– Но и не помешали, – веско бросил Кацуо.

– Как и мы, – без колебания произнес средний ёрикан и посмотрел ему в глаза.

Кацуо почувствовал ее – боль, пронзившую всех троих от этих слов; она кольнула и его самого, но, не давая боли снова разбудить ярость, он только пожал плечами.

– Таких полномочий у вас нет, а этим местам нужнее вы, чем те, кого могут поставить в случае вашей казни.

Старший ёрикан тускло улыбнулся. Кацуо почувствовал его порыв склониться, возможно, от облегчения, что не придется расплачиваться за смелые ответы сыновей.

– Вы очень добры, господин Акиро. – Нет, гордости оказалось больше. Хорошо.

– Лишь рассудителен и не люблю лишние перестановки. Резня внутри наших сил не нужна сейчас никому, лодка должна плыть.

Они помолчали. Еще раз обернувшись, Кацуо встретился взглядом с Кику и Отоки, опустил глаза на трупы и сам случайно всмотрелся в чье-то широкое лицо, смятое косым ударом кулака. Вспомнил мысли над Янем. Эти мертвецы… теперь их принадлежность к Правому берегу, или Левому, или Центру действительно можно понять лишь по тому, во что одеты, по тому, погибли ли с оружием в руках и с каким. Глаза стали одинаково серыми, волосы – одинаково черными.

Часть его требовала иных решений: просто взять и зарубить всех, кто еще стоял на ногах и имел к ночной бойне хоть какое-то отношение. Другая вразумляла: нет смысла, объяснений придется давать слишком много, а делать это некогда, теперь – точно. А так он отправит с формальным докладом пару мибу. Все равно не собирался тащить их с собой, потому что…

– А его кто-то ведь будет ловить? – голос среднего ёрикан вернул Кацуо в реальность. Он посмотрел на парня, ничуть не удивленный. Ну наконец-то.

– Его – это… – начал он небрежно.

– Чужака с мечом семи ветвей! – благоговейно шепнул младший ёрикан, и его брат поморщился.

– Да-да, этого, бешеного. – Он мрачно переглянулся с отцом. – Полагаю, вам бы что-то выяснить о нем?.. Про остальных вы явно в курсе, раз один из ваших успел побывать в рогэто.

Кацуо сдержанно кивнул. Обыск еще предстояло обсудить с Кику.

– Так мы особо ничего не знаем, – тревожно вздохнул старший ёрикан. – Явился с толпой смотреть бой, где тот знаменитый Сэки морскую змею победил. Нигде не селился, ни с кем не разговаривал, его и приметили-то потому, что одежда чудная, вся в черепахах, и волосы правобережные. А так ходил, улыбался, глазастый, купил у нашей Мэми овощей поесть, и все. Как народ пошел к старосте, чудак пропал. И носа не высовывал, пока…

– Пока не началась резня, – закончил Кацуо и уточнил очевидное: – Тогда он внезапно и стал расправляться с канбаку, защищая вас. Те головы…

– Да-да, невероятно, правда?! – взвизгнул младший ёрикан, получил от брата тычок и под пристальным взглядом Кацуо опять стушевался. – Ну… он же ни одного мирного случайно не задел. И вообще казался таким безобидным…

– Казался, – повторил Кацуо и прошелся взглядом по лицам уже всех троих. – Хм. Осталось только выяснить, куда он потом исчез, да и прочие… гости тоже.

– Тут можем сказать лишь, что он продержался почти до зари, – отозвался старший. – И пропал. Но покидающим деревню его, кажется, не видели, я кое с кем поговорить успел, пока умолял не ходить сюда, на площадь, сейчас, ну, всех, кому…

Кому тоже хочется взглянуть в лица мертвецов, понятно. И найти тех, кто не вернулся сегодня домой с веселой пирушки или просто со случайной ночной прогулки.

– Кстати, надеюсь, вы сможете и дальше удержать народ от… резкости. – Кацуо оглянулся. – Мои люди помогут. Как я и обещал, будут с вами до конца. А потом отвезут соответствующие доклады, по которым судьба этого преступного подразделения будет решена.

Тела все не кончались. Волки следовали за канбаку угрюмыми дымными призраками, но ничего похожего на ропот не было. И только двое канбаку сорвались: одного рвало в углу, второй, осев на колени и занавесившись длинными, почти целиком красными волосами, тихо плакал над тонким, скорее всего, старческим телом.

– Их так мало, – задумчиво бросил средний ёрикан. – Ваших. Я опасаюсь…

Его взгляд бегал по Кику: от прямой челки-шторки к босым ногам. Привычки носить обмотки Кацуо не понимал и догадывался: она вызывает вопросы. Да весь Кику – низкий, круглый и похожий на добродушную капибару – был сплошным вопросом, пока не просыпался в плохом настроении и на очередном задержании его парные мечи не начинали мелькать бешенее ножниц у того серийного убийцы-цирюльника, которого подразделение ловило год назад.

– Смею думать, – Кацуо постучал пальцами по рукояти катаны, – что в ваших краях нет боевой дюжины, которая справилась бы хоть с одним моим волком, а их шестеро. У нее, – Кацуо украдкой кивнул на Отоки, – есть еще симпатичные псы, ждущие тут, неподалеку.

– Да мы знаем. – Ёрикан кивнул, но продолжил хмуриться. – И, что скрывать, после этой ночки мы даже вас немного, при всем уважении…

– А вот это лишнее. – Кацуо спешно прикусил язык. Ёрикан, и отец, и старший сын что-то прочли на его лице: плечи их напряглись. Только младший продолжал дружелюбно переминаться с ноги на ногу. – То есть я понимаю. Кандзё – прежде всего политическая полиция, и, возможно, от нас стоит ждать чего-то похожего на зачистки…

– Мой сын не желал вас обидеть! – быстро выдохнул отец. Кацуо поморщился: он не любил трусость, даже родительскую. Особенно родительскую. – И нет, мы, по крайней мере я, нисколько не сомневаемся, что вы приехали не ради расправы над добрым деревенским людом, а по делам куда важнее.

– И славно. – Кацуо кивнул. Из разговора он выжал все, пора было прекращать. – Так. Точно мечник нигде не останавливался? У него и вещей не было?

– Если только припрятал, да хоть бы и в скалах. – Старший ёрикан пожал плечами. – Мальчишка, ну, косё, кстати, тоже нигде не жил, пришел с толпой, да и попросил у кадоку работенку на вечерок, мол, пара монет ему нужна, чтоб пересечь Реку и съездить к тетушке.

– К тетушке, – невольно рассмеялся Кацуо. Косё не чужда ирония. – Ну-ну. Уточню в последний раз, они все изначально были порознь? Мальчишка, сумасшедший мечник и… близнецы Сэки?

Если правда так, то все донельзя странно. Никакой, получается, ватаги заговорщиков, просто случайная встреча, окончившаяся резней? Хм…

– Сэки, видно, вступились за косё, – вздохнул средний ёрикан. – А мечник… боги его знают. Вроде мы сказали, он тут остался последним. Близнецы и ребенок удрали еще ночью.

Интересно, какова вероятность, что это план и теперь пути четверки снова пересеклись? Так было бы очень удобно: рис, креветки и водоросли в одной корзине.

– И, разумеется, вам неизвестно куда, – подытожил Кацуо, потирая веки. – Вероятно, к тетушке? Всей веселой компанией?

Ёрикан пожали плечами, одинаково и почти одновременно. Но дальше младший задал слишком меткий для своих оловянных глаз и торчащих ушей вопрос:

– Так кого же из них вам велено поймать? Вы тоже гонитесь за косё?

Кацуо помедлил. Что там сказал Янь? «Придерживаются определенных взглядов»? Он прищурился. Нет, можно было не ждать подвоха: никакой ёрикан не полезет к кандзё, а деревенский вояка – к волку из Центра. Да и… они не такие. Не такие, Кацуо это видел. Все, на что их хватило, – честность с тем, кто мог восстановить хоть кусок справедливости: наказать чужаков, разоривших деревню. Да, они доложили, хотя это сделало их врагами оккупационной полиции, но что дальше? Хватило бы их духа, например, чтобы убить кузнеца, знай они о доносе? А можно и задаться вопросом: были ли они в рядах Никисиру в последние дни, когда…

– Я ищу всех, – ровно ответил он и улыбнулся так, чтобы обнажились клыки. – У меня на них большие планы, и любая добыча будет для меня огромной радостью.

Его приказ был именно таким – мутным, растянутым во времени. Очевидно, Юшидзу не расслабился, даже выиграв войну. Чувствовал, что-то с новым, вроде бы хорошо знакомым, «своим» командиром Первого подразделения мибу не то. Он служит, да не так. Природу этого «не так» Кацуо не смог бы описать и сам, он не видел себя со стороны. Но эту высылку – куда угодно, лишь бы за пределы Красного Города – можно было считать чем-то близким к провалу. Как бы ни обещали за достигнутые успехи еще, еще и еще повышения.

Кацуо всегда казалось, он неплохой актер. В его личины верили, но играть для недоумков вроде Яня и для Юшидзу – разные вещи. Юшидзу умен, замкнут и наблюдателен. В отличие от брата, искусства боя и придворной лжи он изучал не потому, что подобало, а потому, что нравилось. Блеск клинка. Танец ума. И теперь Юшидзу явно желал пореже видеть Кацуо рядом. Волков любили в городе, в Братскую Бойню они были верны и неколебимы, а потому он не мог просто распустить их, тем более уничтожить, как сейчас исподтишка уничтожал амнистированных лоялистов. Поэтому оставил самых безопасных – юных, неопытных, – а остальных разослал вот с этим размытым поручением. Оно ветвилось надвое. Во-первых, делать примерно то, что и Янь, только изящнее, то есть проверять настроения и рубить заговорщиков. А во-вторых, присматривать Юшидзу гвардейцев на замену погибшим в войне баку-тай. И то, что… те, чьи следы Кацуо нашел в деревне, могли решить и первую задачу, и вторую. Изумительно. Осталось доложить в столицу, что добыча выбрана, и начать охоту.

Правда, она, точно как все любезности Юшидзу по отношению к Кацуо, будет с оговорками. Яркими, кричащими, почти как оперение Амидэри, старого попугая покойной принцессы Рури.

– Мы можем еще чем-то вам помочь? – оборвал его мысли старый ёрикан. Он тянул шею вперед. – Люди… надо бы нам присмотреть за людьми. Скоро ведь придут искать своих.

– Благодарю, нет, – отказался Кацуо. – Я побеседую еще с хозяйкой рогэто и другими местными. Работайте. Я, возможно, найду вас, прежде чем уеду.

Ёрикан поклонились. Обернувшись, Кацуо увидел женщин и стариков, пока топтавшихся в проулке. По всхлипам и возгласам, все чаще и громче, он понимал: еще чуть-чуть, и они бросятся сюда. Может, кого-то растерзают в отчаянии и горе. Если из вот этих, все еще заглядывающих в лица мертвецов, – мибу велено не мешать.

Расправив плечи, Кацуо быстро пошел от трех фигур в бирюзовых канкоги прочь. Пересек площадь, вернулся к телу Яня, нагнулся – и выдернул катану из его живота.

Хорошему мечу не место в плохих руках и тем более в месиве дрянных кишок, уже облепленном муравьями и мухами. Лучшей могилой для него станут волны.

Он попрощался с мибу уже под вечер: раздав указания, собрался прочь. Отоки привела псов, те рыли землю лапами и скулили от нетерпения, но Кацуо не взял ни их, ни хозяйку. Чудесные чудовища были скорее воинами и ловцами, а беглецы не забыли спутать следы. Обманными ли маневрами, жженными ли травами, грязью ли, а может, помогли дождь с ветром… Значения это не имело, Кацуо все понял, стоило Отоки поднести к паре острых собачьих носов тряпье из рогэто, а затем черепаший нагрудник из найденного на улице мешка. Лишь усмехнулся, сказав:

– Что ж. Тогда жди другого задания. А пока здесь достаточно деревень, где ты нужна.

Он не взял вовсе никого и доверился лишь себе, оживив в уме кабинетную карту местности, с учетом всех последних новостей, полученных в Центре. Да… логично. Логично в своей нелогичности. Шанс не ошибиться довольно велик.

Ему хотелось двигаться вдоль океана, и первое время он позволил себе это, но дальше дорога вела в противоположном направлении. К Реке. Нужно было спешить к Реке, чтобы застать тех, кого Кацуо во что бы то ни стало решил найти сам.

Найти и вырваться из движения по кругу.

Сати Ямадзаки, Императрица Двух Берегов Ийтакоса, – Кацуо Акиро

Милый волчонок. Если ты читаешь это, значит, мои предчувствия все-таки не беспричинны. Надеюсь, боги милосердны и во дворце остался кто-то, кто успел доставить тебе письмо. Таких баку-тай было лишь трое, не удивлюсь, если они уже мертвы. Как и я. И моя дочь.

Прошло ли довольно времени, чтоб правда, хоть в отдельных деталях, словах, событиях, явила изувеченный лик? Может, ты уже что-то подозреваешь? А может, заподозрил раньше, еще когда не стало бедного Кадо? Знаешь, даже сейчас я ощутила тоску, стоило лишь написать иероглифы его имени… «Путь судьбы». Мне ужасно не хватает его.

Милый волчонок, как ни зазорно звать тебя так в таком возрасте, но позволь мне. Мои братья… оба не так чтобы любили нежности, о, эти маленькие мужчины. Ты рано повзрослел и тоже чурался любых попыток тебя отогреть, но надеюсь… надеюсь, тебя хотя бы сделала счастливым наша с Акио сказка. Акио… знаешь, только недавно задумалась, как чудно это звучит – имя твоего брата! Акио Акиро. «Солнце надежды»! Недалеко от правды.

Волчонок, прости. Пишу глупости, вместо того чтобы переходить к делу. Но, клянусь, я сделаю это, сейчас, только соберусь. Ты понял бы меня, думаю, если бы Акио… если бы в те скорбные дни и ты думал о похожем, о том, о чем думаю сейчас я. И снова! Глупая, глупая Сати! Ты мибу, ты, боюсь, думаешь о подобном чаще, чем я. Но одно я знаю: ты никогда не касался своим подозрительным умом моих братьев. Ты вообще старался не касаться нас всех. Как жаль.

Что ж. Думаю, письмо пришло с немалой задержкой: когда многое уже случилось. Так и планировалось, ведь тот, кого я опасаюсь, дальновиден и проницателен. Поэтому я пожертвовала временем: пусть буря отгремит, пусть притихнет, и тогда… И к тому же мне вовсе не хочется, чтобы ты очертя голову бросался нести справедливость, превращая Красный Город в красное месиво. Ведь я могу оказаться глубоко не права и умереть совсем не от руки того, кто…

Нет. Я больше не могу так. Я буду говорить прямо, как бы больно, стыдно и страшно мне ни было. Я должна, если хочу хоть что-то предотвратить.

Я боюсь моего славного, любимого Юшидзу все больше с каждым днем.

Когда и что я сделала не так? Может, сановники были правы в сомнениях? Может, мне стоило поменять братьев местами, отправить Никисиру, с его терпеливой душой, растить самоцветные вишни? А Юшидзу, эту молнию во плоти, послать туда, где поет океан и молчит земля? Не знаю… я не собираюсь оправдываться, почему мне увиделось так. Мне не увиделось, слышишь, не увиделось! У моего – нашего! – выбора есть история. Я даже расскажу, хотя не рассказывала почти никому. Может, это что-то тебе объяснит.

Начну издали, со странного признания. В детстве, балованная родителями, я любила убегать на лотосовое поле, то самое, у Реки. Это сейчас, как ты помнишь, оно огорожено решетками, чтоб люди любовались, но не ходили, а тогда было иначе. Вряд ли ты, с твоей любовью к красоте, не поймешь маленькую меня: даже издали это завораживает – лилово-золотая пляска лепестков в бархате листвы, у хрустальной глади под сверкающим солнцем. Ласковый шелест. Сладкие, влажные земляные ароматы. Мне было хорошо там. Пользуясь тем, что только часть поля в воде, а часть довольна и болотистой прибрежной почвой, я бродила, касаясь цветков и бутонов, я бережно срывала самые чудесные и носила домой. Меня бранили: как же так, принцесса не может гулять где ей вздумается, а если змея или разбойник?! Но я гуляла. И не понимала, что же здесь дурного.

Я поняла, когда меня позвала метка. Мой прекрасный цветок шепнул: «Почему бы не взять немного этих лотосов, не принести в дворцовый сад и не развести там? Легендарная королева Орфо тоже так делала». Легендарная Орфо… о, она мне нравилась. И вряд ли ты удивишься, что в следующий побег к Реке я прихватила садовую лопатку. Я забыла о важном. О том, что принцесса Орфо не касалась лотосов на священной земле, а выращивала их сразу в пруду. Семена же принес Скорфус, ее дерзкий черный кот с золотистым глазом, с островов Игапты. О том же, чтобы тронуть цветы, растущие в таком особом месте, как Река, и не просто сорвать для удовольствия, а потревожить корни… о таком не было и речи. И случилось то, что случилось.

Стоило облюбовать уголок, и присесть, и попытаться подкопать юный саженец, как десятки стеблей стали оплетать мои руки и лодыжки, один стянулся удавкой на шее. А цветы… дивные цветы во всю ширь разинули лепестки и зашипели, зашипели, будто голодные гуси! Я закричала – как же я закричала! – а потом стал заканчиваться воздух.

И вот я хрипела, билась, а стебли тянули меня ниже и ниже. Земля была рыхлая, я быстро почувствовала, что ухожу в топь, забилась сильнее, но уходить стала только быстрее. Видимо, боги очень разозлились. Неспроста поле раскинулось ровно там, где раскинулось: у самой кромки Реки близ дворца, никогда не разрасталось и не уменьшалось. О, если бы я знала, если бы тогда знала, что злые лотосы потом мне еще и отомстят… Но как я могла?

В земле я, безвольно упавшая, была уже почти по подбородок, но прибежали они. Мои славные Никисиру и Юшидзу. Они, оказывается, следили за мной, хотели узнать, куда я убегаю, думали, к какому юноше миловаться, хотели потом меня дразнить и выманивать у меня подарки, деньги, сладости. И вот они подскочили, и тоже закричали, и… Никисиру выхватил из-за пояса нож, и замахнулся, и стал лихорадочно рубить лотосы. Он звал меня и все просил потерпеть, он дрожал от страха, а на щеках его горел румянец гнева и усилия – так спешил он помочь. Не получалось. Стебли, которые я так легко срывала, оружию не давались, только насмешливо извивались и хлестали по лицу то листьями, то бутонами, а потом и потянулись уже к нему… я зарыдала. Горько зарыдала, поняв, что погубила весь Ийтакос! Цветы убьют нас всех. А если убьют, у трона и берегов не остается наследников! А тогда? Что делать отцу и матушке, когда истекут их двадцать лет правления? Они не успеют вырастить нового ребенка, вынуждены будут короновать кого-то из дальней родни! А там много злых, завистливых потомков тех, кто получил наместничество, но был его лишен – за плохие урожаи и прочие неудачи, за то, что вовремя не завел детей, за предательские поступки и попытки отнять императорскую тиару.

Цветы зашипели громче, стебли сдавили Никисиру кисти, и нож упал в топь. Теперь я могла видеть воочию: как зеленые жгуты обвивают его, как опрокидывают сначала на колени, потом на живот, как начинают затягивать – а он рычит и бьется, зовя то меня, то брата. Брата… Маленький Юши, которому было лет девять, стоял чуть в стороне, испуганно грыз костяшку указательного пальца, переминался с ноги на ногу и молчал. «Беги!» – крикнула я, уже задыхаясь, но он то ли не услышал, то ли не понял. «Юши! – у Никисиру было больше воздуха, и голос прозвучал четче. – Юши, спасайся». В рот ему попала земля, он закашлялся, ну а у меня уже хрустели позвонки. Юши стоял. Я видела: и к нему ползут страшные стебли, шевелятся листья, любой из которых может закрыть его личико, как подушка. «Юши!» – закричала я, и это его разбудило. Он вынул изо рта палец, посмотрел на нас, потом на нож, и я уже хотела искать воздух, чтоб запретить ему нас выручать… но опоздала.

Он отскочил чуть в сторону, будто правда хотел бежать, расставил руки… и сгреб в охапку сразу несколько стеблей, листков и бутонов. Просто сгреб и прижал к себе, словно обнимал собаку, которая давно потерялась и тут внезапно нашлась. Глаза его с удивительными длинными ресницами закрылись, лицо просветлело, и засияла метка на тонкой ручке… о, милый волчонок. Как он был прекрасен в тот момент, наш Юши в легкой пестрой коги[32] и со смешными пушистыми хвостами из волос. А главное… он что-то сделал этой доверчивой нежностью. Я почувствовала: хватка стеблей ослабевает, я могу дышать, шевелиться. Отпускали и Никисиру: он первым вырвался из плена влажной земли, помог мне, кинулся к брату. «Юши!» – Но тронуть растения он не решился. А наш брат, отпуская лотосы, серьезно так посмотрел на него, на меня – о боги, представляю, какими грязными и жалкими мы выглядели. Но он улыбнулся как ни в чем не бывало, сам к нам потянулся, и мы, подхватив его за руки, помчались прочь.

Больше я не гуляла на том поле, не думала разводить мерзких лиловых монстров в саду. Я теперь боялась их как огня; Никисиру тоже, и чудо, что Юши – он был очень болтлив – не выдал нас родителям. Так или иначе, мы продолжили жить, и вот прошло пять лет, мне исполнилось восемнадцать, а двадцать лет родителей истекли. Мне пришла пора короноваться. Никисиру к тому времени было шестнадцать, Юши – четырнадцать, но стало уже очевидно: наместники берегов, наши дальние родственники, плохо справляются и будут низложены. Левый и Правый берега достанутся моим братьям, пора думать, какой кому. Я – новая Императрица. Мне решать. Мне… И все это время маленький Юши, усмиряющий лотосы, жил в моей памяти. Жил, хотя подросший Юши стал совсем иным. Забавно, они будто поменялись местами: Никисиру совсем разлюбил оружие и охоты, теперь в свободные часы он чаще возился в саду со мной или читал в беседке; Юшидзу, наоборот, прибрал к рукам сердца учителей по боевым искусствам, да и охот не пропускал. Волки, лисы, тигры… он настигал всех.

Вскоре после коронации вы с братом пришли в мою жизнь. Акио стал моим супругом, и мы забрали тебя, я какое-то время жила в счастливом любовном наваждении. Подумать только, судьба моя ведь пересеклась с судьбой Орфо еще в одном: я вышла за врача! За прекрасного врача, который… впрочем, прости мою нежность, я просто все еще очень люблю мужа. Так или иначе, через год срок выбора подошел окончательно.

Решившись, я позвала братьев и поставила перед правдой: скоро они получат власть. Никисиру – сейчас, Юшидзу – через пару лет. Я боялась их ответов, и не зря. Юши помрачнел, Никисиру опустил глаза. Они переглянулись – о, эти взгляды мальчишек, где девчонке не место. Тишина провисела несколько холодных секунд. Наконец Никисиру сказал:

– Что ж. Я готов забрать берег, где тяжелее. – Глаз он так и не поднял.

Я прекрасно поняла, что он имеет в виду. Я видела: взгляд Юши бегает по моим золотым императорским одеждам, по самоцветному сиянию на кончиках волос. Его волосы тоже переливались, быстро, нервно… Я шепнула:

– Правильно я понимаю, ты готов пойти на Правый берег?

Никисиру кивнул.

– Справишься с вишнями?

Он пожал плечами:

– Можно подумать, есть выбор. Чтобы с ними мучился Юши, я точно не хочу.

Мучился… я была рада, что нас не слышат старые канрю[33] отца, те, кого мы с Акио оставили, потому что не могли пока полностью пересобрать Совет. Они многое высказали бы и брату за такие слова, и мне за то, что не ударила по губам. Оскорбить наше сокровище! Благословение, посланное, чтобы спасти редеющее человечество! Боги доверили саженцы нам, только нам! Не жадной Гирии, не хитрой Игапте, не грязнулям с Дикого континента – нам! От нас это благо расходится, как кровь по жилам, более нигде не приживаясь. Но я не могла поспорить, вишни капризны. И каждый плохой урожай – а урожаи при последнем наместнике были хуже и хуже – бил по казне, ведь больше почти ни в каких наших товарах соседи не нуждались. Точно объяснить беду никто не мог, но все подмечали: от наместника зависит многое. Тот, кто стоял на Правом берегу, троюродный брат матери, был хил телом, уныл нравом и вишни не любил. «Они пьют мою кровь», – вечно жаловался он. И, уверена, вишни слышали. Прошлое подтверждало наши догадки: лучшие урожаи получались при сильных, веселых, жизнелюбивых, добрых наместниках. Никто из приходивших в те края ради денег и власти не приносил Правому берегу счастья.

– Ты повторяешь ошибки, – сказала я тихо Никисиру, и он опять понурился.

– Обещаю, что научусь почтению.

Я колебалась. Снова я посмотрела на Юши – красивого, стройного, высокого Юши, который рядом с более крупным братом выглядел как изящная черноплодная рябина рядом с разлапистой сосной. Юши вплел сегодня ленты в прическу, они переливались так же, как кончики волос. На щеках играл нервный румянец. Я залюбовалась братом, и образ – рябина – резко сменился в голове другим. Нет, нет, Юши сам – вишня. Во плоти. Снова ожило воспоминание: как я умираю в земле, как брат обнимает мерзкие лотосы и спасает меня. И его сверкающая метка, метка, как у меня, но явно сильнее! Боги… боги, почему же он молчит? Хотя понимаю, он не хочет, не хочет…

– Что ты так жалобно глядишь, сестра? – тихо спросил он, и Никисиру удивленно вскинулся. А я, наоборот, потупилась. – Хочешь о чем-то спросить?

– Чего желаешь ты? – выдавила я и облизнула губы. – Юши… ты желаешь пойти на Левый берег, к океану?

Брат рассмеялся. Его чудесные глаза приняли отстраненно-мечтательное выражение, и он игриво подпер рукой голову, пригибаясь к подлокотнику дивана. О, этот диван, как и всю западную мебель, заполонившую некоторые комнаты нашего дворца, он обожал.

– Я желаю… желаю, чтобы наш край процветал. – Тон его чуть переменился. – А вот чего я не желаю, так это чтобы мне уступали легкую работу как младшему. Я, – он улыбнулся краем рта, но сейчас я понимаю, это была не шутливая, а угрюмая улыбка, – буду посильнее тебя, братец. И даже тебя, Сияющая, Цветущая старшая сестрица!

– Нахал! – возмутилась я в шутку и, смеясь, бросила в него тронной подушкой.

Он состроил мне гримасу и, враз превратившись из ленивого кота в ловкую рысь, бросил подушку в Никисиру. Попал в нос, тот заворчал и полез в драку, и вот они уже повалились на диван, грозя сверзнуться на пол. Я веселилась, смотря, как они борются, но в конце концов произошло ровно то, что и всегда: ловкий Юши оседлал брата, вдавил в диван, сжал руки и завел за голову. Да, Никисиру крупнее, но сам помнишь, как он порой неповоротлив. Эти их игрища не менялись со времен, когда оба научились драться.

– Что ты хочешь сказать? – тихо спросил вдруг Никисиру, перестав вырываться.

Юши, красный и растрепанный, наклонился к нему, но глаза стрельнули в меня:

– Ровно то, что и сказал.

Никисиру сильно нахмурился и сдул со своего лица прядь его волос. Я, потеряв терпение, поднялась, подошла и, встав рядом, положила обоим руки на головы.

– Вы меня убьете этим всем. Юши, я…

Он вскинулся, и я осеклась. Провалилась в его взгляд, потерялась… а еще увидела в глубине зрачков свою надежду. Они предстали передо мной – рощи в серебристых нарядах, чудесные превращения цветов в драгоценные камни. Я… сердцем я в тот момент уже знала, как нужно поступить, что лучше для Империи. Но то Империя! Знала я и другое: Юши… Он юн! Ему нравятся охоты, веселье, иностранные гости. Нравятся пиры и прогулки. Больше же всего ему нравятся победы. Что он будет чувствовать на берегу, где в последние лет десять было скверно, где придется исправлять недоработки другого наместника и возвращать волю к жизни и труду? Люди там сейчас понурые, от садовников до канрю. Привыкли: сколько ни выбивайся из сил, ни щедрых урожаев, ни щедрой награды за них не будет.

– Юши… – уверена, звучало скорее как мольба, чем как просьба, тем более приказ. – Юши, если ты правда настолько храбр и стоек, если твои слова не просто слова… я потерплю еще пару плохих урожаев. А потом, когда тебе исполнится семнадцать, я могла бы – только если ты готов! – отдать тебе Правый берег.

Никисиру глянул на нас с удивлением, лицо Юши не переменилось. Он выпустил брата, встал, принялся оправлять волосы и одежду. Никисиру, скрипнув диваном, сел. Я прочла в его глазах упрек. Что бы там ни было, Никисиру всегда пытался отгородить Юши от забот и тревог. И сейчас он, скорее всего, в мыслях ругал меня: ну куда нашего маленького – в такой край, куда ему – оправдывать ожидания, которые оправдать очень, очень сложно? А в меня будто вселился сладкоречивый дух Гестет, нашей прекрасной Старшей богини. Я уже не успокаивалась:

– Я верю, что эта земля по тебе! И владеть ею – огромная честь! У тебя особенное сердце, Юши, ты силен, прекрасен, и, как мне кажется, тебе нужны новые свершения. Я знаю, дворцовая опека тебе все чаще в тягость, учиться ты устал, и…

Юши завел за уши волосы и положил ладонь мне на плечо. Она была тверда и горяча.

– Я услышал тебя. Ты видишь меня там. – Углы его рта приподнялись лукаво-печально. – Правда надеешься, что на моем сердце получатся хорошие урожаи и мы снова пополним казну?

– Не знаю… – пролепетала я. Не хотелось посвящать его в такое, не хотелось самой это проговаривать, но пришлось: – Понимаешь, Юши… казну нужно не просто пополнить. Ее нужно наполнять. Уже через зиму нам будет едва хватать, чтобы купить еду для скудных провинций. Спрос на шелка упал из-за дешевых западных копий, наши дивные мечи и ножи, что куют в Центре и любят по миру, дороги, но их невозможно делать больше без ущерба качеству, да и руд не хватает. Правый берег весь в вишнях, и обычные поля уже совсем не балуют; Левый по-прежнему еще способен прокормить не всех, да и не можем мы есть одну рыбу, нам нужны фрукты, овощи и из злаков хотя бы побольше риса, иначе пойдут болезни. А соседи в Маджедайе сообщили, что поднимают цены! Они ведь знают, мы купим все равно, не с других же континентов везти, так половина сгниет в пути или разграбят физальские пираты, чтоб им!..

Никисиру открыл рот. Я знала, он готов снова предложить себя на Правый берег, но также знала: это бессмысленно. Никисиру терпелив и добр, но к вишням относится примерно как тот, кого мы хотим сменить. Слова «Мучиться с ними» уже дали понять многое. Насильно он вишни не полюбит, его удел – цветы в моем саду. К тому же метка… сколько надежд у меня было на то, что метка Юши особенная! И я приложила палец к губам. Юши меня понял.

Его рука соскользнула с моего плеча, и он прошел мне за спину. Я развернулась – и увидела, что идет он к Малому Трону, месту, где я недавно сидела. Для разговора я выбрала комнату с самыми плотными стенами, обычно канрю приводили сюда иностранных гостей обсуждать планы, точно не предназначенные для чужих ушей. Она выглядела как обычная юхиро[34] в западном стиле: вся эта резная мебель, нагромождения ненужных предметов вроде питьевого фонтана, картин и вытканных тряпок, которые гирийцы, арканцы и физальцы зовут гобеленами. Два гобелена – золото на крови, деревья, смутно похожие на вишни, но зловещие из-за черных плодов – висели и за Малым Троном, куда Юшидзу, подойдя, небрежно опустился. Я не одернула его: да, это было запрещено, но ведь никто не видел.

Я лишь смотрела на него – грациозно раскинувшего руки на подлокотниках, забросившего ногу на ногу, покачивающего узкой стопой. На остром меховом носу его полусапога поблескивал золотой бубенец, и при каждом движении «дзинь» пел в ушах. Никисиру снова открыл рот – думаю, чтобы согнать брата. Я снова велела молчать. Сейчас я понимаю: первый страх шевельнулся во мне в тот мирный миг, вскоре после того, как мои славные мальчики повалялись на диване и помяли друг другу бока. Но тогда мне некогда было заметить в себе это чувство.

Юшидзу хитро сощурился, облокотился о резное дерево, опять подпер рукой голову. Улыбнулся. Радуга в его волосах пробежала от корней к самым-самым концам и замерла.

– Что ж, – сказал он. Золото в глазах чуть искрило. – Что ж, сестрица, плох тот принц, который, будучи в силах помочь, даст своему народу голодать. Я понял тебя, да ты меня и не удивила, я многое вижу и сам. Если казна правда еще вытерпит пару неурожаев, я согласен. Я стану наместником Правого берега. И ты его не узнаешь.

Он говорил решительно, задорно, весь будто светясь изнутри. Никисиру, как и я, не сводил с него глаз, а он уже глядел куда-то поверх наших голов. В будущее?

– Мой дорогой брат! – Я не сдержала чувств, просто подскочила – и опустилась перед ним на колени, как, думаю, древние люди опускались перед богами, когда те являлись дать первые метки и первые Правила. – Юши… у меня нет слов.

– И не нужно. – Он склонился, лбом прикасаясь к моему лбу и освещая мой тревожный мир новой улыбкой. – Не нужно, сестрица, нет. Словами все равно ни за что не расплатишься.

Волчонок, ты не насторожился бы сразу, услышав это? Но я только кивнула и принялась обещать всяческую помощь, поддержку берегу, пока он не поставит его на ноги, и переговоры – с мерзавцами маджедайцами, я по-прежнему надеялась сбить цену хотя бы на фрукты. Юши слушал, закрыв глаза… впрочем, мне все чаще кажется, что вовсе он не слушал. Думал о своем. Выпрямился, только когда подошел Никисиру, приобнял нас обоих и потрепал по плечам, но потом, когда мы немного вместе постояли, велел:

– Так. А ну-ка верни трон сестре.

Юши с улыбкой встал и помог подняться мне. Его рука сжимала мою руку. Твердая, горячая, цепкая – как когти хищной птицы.

– Присаживайся.

Я покачала головой. Что-то во мне надломилось, но я не понимала что. И я лишь сказала:

– Что ж, Никисиру. Значит, тебе – и твоей невесте, и малышу в ее чреве, – время собираться на Левый берег.

– Забавно, – улыбнулся брат. – Все-таки придется Юкино вернуться на родину деда.

В тот же год он уехал, женился на своей детской любви, дочери нашего канрю по торговле, и родилась Джуни. Затем уехал Юши. Я была счастлива и гордилась ими.

Никисиру помогли терпение и сметливость: скромные поля и рощи Левого берега при нем давали те же урожаи, зато ни злака, ни плода не пропадало из-за воровства, пожаров или нерасторопного сбора. Он взял кое-кого из центровых кан и баку, умных, но слишком молодых и неродовитых для высоких должностей в столице, – и поставил начальниками в своих провинциях, чтобы следили за всем этим, чтобы боролись с разбойниками и пиратами. Он же привез с Дикого континента карликовую желтозубку, и в паре провинций она стала подспорьем. Придумал соревнования для рыбаков, корабелов и шелковых мастеров, чтобы и эти люди гордились своими навыками, трудом и вкладом в общее благо.

Юшидзу тоже сотворил чудо: в первый же год его правления урожай вишни мы собрали удивительный. Мы с Акио были потрясены… я никогда не забуду первое Благословение, в котором Юши участвовал, тогда он обнял одно из деревьев, как когда-то обнимал лотосы. У меня захватило дух. Я даже подумала на миг… а нет ли в брате чего-то божественного, тайного? Я не знала. Я лишь чувствовала, как бремя на моих плечах ослабевает. Я знала: Правый берег вот-вот снова станет тем, чем должен быть. Святыней и сокровищницей.

Ну а мы с Акио строили то, чего больше всего не хватало, – больницы, школы и крепкие отношения с остальным миром, в надежде чем-то, кроме вишен, прославить Ийтакос.

Так мы и зажили. У нас с Никисиру уже родились дочери, у брата появился еще сын. Юши семью не заводил, вел образ жизни, похожий на прежний: охоты, гости, ярмарочные бои, праздники, флирт. Я не отчитывала его, понимая: все время между этими яркими точками он трудится с народом, как подобает. А когда не трудится – должен появляться в рощах, ходить по их земле, среди корней. Ну и как могла я осуждать его? На семью тоже нужны силы. Лишь раз я заикнулась: «Юши, но кому ты передашь наместничество, если захочешь оставить его себе?» Я намеренно сказала так: «Ты захочешь», – хотя обычно решение за Императором. Но я не представляла, как могла бы низложить его после всего. Юшидзу лишь улыбнулся: «Могу, как ты. Пригреть какого-нибудь волчонка, только еще и воспитать под себя!» Этим он поддразнил меня, напомнив: воспитал тебя ты сам и немного – Кадо и его кан. Но я скрыла обиду.

Юши стал сдавать и странно вести себя четыре зимы назад. Началось просто: братья, как всегда, приехали к нам провожать год – и я обратила внимание, как плохо Юши выглядит. Он был слишком желтым, даже для нас; волосы потускнели, поредели. На одной из охот он упал без чувств, и во дворец Никисиру вез его на своей лошади, то и дело кидая на меня тяжелые взгляды. Предыдущие наместники тоже падали в обмороки – но обычно в последние год-два своего двадцатилетнего срока, не на середине! Врачи не находили у них недугов, лишь усталость. За это я и уцепилась, сказала брату дрожащим голосом: «Он утомился, в этом году такой хороший урожай…» Никисиру не ответил. Мы привезли Юши, препоручили врачам, сидели с ним сами – как в детстве: тогда мы всегда приходили к постелям друг друга в часы болезни. Вскоре он очнулся. Он уже выглядел лучше, посмеивался и уверял, что мы должны просто еще больше его любить и ценить. «Куда больше!» – проворчал Никисиру, который и руки его все это время не выпускал. Я только покачала головой, поймав их взгляды. Я хотела сказать им: «Вы – мое все», но не смела, боясь, что засмеют. Или что Юши… попросится в отставку?

За праздники он падал в обморок еще не раз, и выхаживать его вызывался сам Акио. Ему тоже было стыдно, он хотел разделить со мной вину и выказать благодарность, но сейчас я понимаю: не стоило. Не стоило ему сближаться с Юши. Не стоило отвечать на праздные, невинные вопросы: как живется Императору, что Император делает. Акио рассказывал бесхитростно: о городах, бодро вырастающих в Центре, о кораблях, спускаемых на воду, о новых больницах и гостях. О прибыли за вишню, об урожаях и улове Никисиру. Ты сам знаешь, таков был Акио: легкий на подъем, готовый на любую работу, не замкнувшийся, в отличие от тебя, даже когда ваша семья… прости. Я лишь к тому, что, не будь он моим супругом, тоже мог бы стать для Правого берега неплохим наместником, о чем Юшидзу ему и сказал, уезжая в тот год, и добавил: «Да. Вот бы поменяться местами… ненадолго». «Вряд ли Сати бы одобрила, – ответил мой добрый муж. – Но, если будешь болеть, пожалуйста, зови, я приеду сам. Помни, мы – семья». Юшидзу улыбнулся и пообещал: «Что ты, нет. Больше я не заболею, обещаю, я вас так не подведу».

Душа моя была не на месте. Что я сделала? Приказала кое-кому из старых слуг, уехавших с Юши, следить за ним и докладывать о его здоровье. Я знала: он будет молчать. Слишком горд, упрям, любит потрясать великолепием, ненавидит слабость. Так и вышло. Он молчал. Молчал, хотя обмороки начались, едва стали завязываться вишневые плоды; молчал, а на меня сыпались депеши: «Пролежал в горячке три дня», «Не ест четыре», «Пошла кровь из носа…». А ягод было много. Еще больше, чем в прошлый год, они наливались спелостью. Я металась по дворцу, пугая Рури плачем, я не знала, как смотреть в глаза Никисиру, если, например, Юши не станет… но первой сдалась не я, сдался Акио – и поехал к нему, не объявляя о визите.

С Юши он пробыл несколько дней, не застал ни одного обморока, да и выглядел брат хорошо. Был свеж, весел, целыми днями работал, а потом гулял. Акио не заметил в Юши ничего странного… поначалу, пока однажды тот не затащил его купаться в озеро близ старейшего на берегу сада, недалеко от дворца. Тогда-то Акио и заметил ее – свежую, большую рану у Юши на груди. Встревоженный, спросил: «Кто напал на тебя?» Юши отнекивался, но сам знаешь: в вопросах здоровья Акио было не переупрямить. Брат сдался: «Я сам. В грозовую ночь перед самым твоим приездом, здесь же, когда тоска и усталость затмили разум. Вот под тем деревом. – Он указал на самую высокую вишню, что нависала над водой, почти купая в ней ветви. – Но я остановил себя вовремя, как видишь. Прошу, не сообщай сестре».

Акио ничуть не утешился, наоборот. Он был потрясен тем, что его славный друг, да и пациент, в котором он видел много света, едва не свел счеты с жизнью. «Как ты мог?» – спросил он. «Даже императоры устают, разве нет? – отозвался Юши, взял его ладонь и приложил к своей груди, точно к ране. – Но все уже в порядке. Слышишь? Даже мое сердце бьется ровно». Акио показалось, что руку его обожгло – так он испугался, так спешно потребовал: «Обещай больше так не делать! Лучше уж я правда займу твое место, славная наследница у нас уже есть!» Юши лишь рассмеялся и больше о плохом не говорил, ну а вскоре Акио вернулся домой.

Как ты помнишь, на следующий день его не стало.

Милый волчонок, мне так больно… Накануне я совсем разгрустилась, и назавтра Акио пообещал мне сюрприз. Ушел поутру из дворца – а через несколько часов его труп нашли в заводи за лотосовым полем. Они утянули его! Утянули с земли и утопили, как чуть не убили меня. Чудовищные следы на горле, руках… ты видел сам, не стану бередить рану. Я написала это, лишь зная: теперь ты сложишь два и два. Предположишь то же, что я: не поделился ли Юши с Акио нашим приключением, не сказал ли, что я когда-то любила лотосы? У Акио не было ни ножа, ни лопатки. Но не решил ли он сорвать мне цветов? Он, конечно, должен был понимать, что после пережитого страха такой сюрприз меня не порадует, но зачем-то он ведь туда отправился? Его могло вести и любопытство, я всегда чувствовала это – его желание правда стать частью нас. Увы, таков удел всех пришлых – жен и мужей, которых выбирают члены правящих семей. Божественное Правило Равнокровия позволяет императору жениться и на нищенке, но нищенка эта, став императрицей, даже в шелках и золоте помнит, кем была. И ей придется много трудиться, чтобы двор и окружение супруга если не полюбили, то хоть приняли ее по-настоящему. Акио… думаю, он был встревожен. И, как и ты в своей работе, решил пойти по следам. Собрать несколько наших воспоминаний и нащупать корни беды. Или… кто-то навлек ее на нас каким-то немыслимым образом? Не знаю.

И вот я осталась вдовой, а братья, поддерживая меня, стали чаще приезжать ко двору. Юши больше не падал в обмороки, Никисиру брал с собой детей: и принца Асагао, и приемыша-косё, Мэзеки, ну а принцесса Джуни вообще большую часть времени жила со мной и Рури, о славная девочка и наша опора. Скорбь точила меня. Рури огорчала скромными успехами и ранней, неразборчивой, так похожей на мою влюбчивостью – но с дядюшками преображалась, старалась казаться лучше, чем есть, ее раненое сердце искало замену отцу. В общем, каждого приезда Юшидзу и Никисиру я ждала как праздника. И не сразу заметила новые тревожные тучи над нашим маленьким миром.

Сначала были тренировки. Юши решил помочь Рури овладеть даром. Ты помнишь ее вечные проблемы с концентрацией, она не могла даже удержать поднятый взглядом предмет дольше пары мгновений, не то что переместить. Зато когда злилась, у нее всё и все летали! Юши придумал забаву – состязание. Такое: он подбрасывал повыше, например, два яблока, и, пока Рури должна была волшебством – не злясь при этом! – взорвать первое, он прыгал и мечом рассекал свое. Либо другое: он удерживал пиалу с молоком на кончике пальца, а она – взглядом. Они считали очки, и проигравший выполнял желание победителя. Нетрудно угадать: поначалу Рури проигрывала все время. Юши, конечно, был милостив и не просил ничего сложнее, чем «Отдай свое пирожное», «Почитай мне стихи», «Обмахни меня веером», но мою девочку и это удручало. Я уже хотела все пресечь… но тут она начала побеждать. Я не верила. Юши добился такого за полгода! Вот только кое-что в тренировках смущало меня сильнее, чем проигрыши дочери. Юши не всегда ограничивался яблоками. Порой в воздух он подкидывал змей, крыс, птичьи яйца. Что-то живое. Я прекрасно понимала: Рури, как и все Ямадзаки, должна уметь сражаться и при этом остаться безгрешной, не убить ни одного человека. Но как же мне не хотелось, чтобы она попробовала кровь в столь юном возрасте! Об этом я сказала и Юши, и, казалось, он понял меня. Увы, к тому времени Рури уже разорвала пару крыс и расплющила пару ядовитых змей.

Потом были цветы. О, цветы… те самые проклятые лотосы, они снились мне, а потом я иногда находила их на подушках, просыпаясь. Я бранила слуг, допытывала часовых, но никто ничего не мог объяснить. Особенно страшно становилось, когда я находила еще мокрые кусочки тины на полу. Не будь наши боги строги к отлетевшим душам, не отправляй их сразу на перерождение или в Рой, я ведь правда решила бы, что это Акио, мертвый Акио передает мне привет. Сейчас, в свете всего, я предпочла бы, чтобы так и было. Увы. Едва ли.

Следующими были поцелуи. О, волчонок, тебе не понять, каково растить дочерей! Говорят, самый трудный возраст с шестнадцати, и так, наверное, у большинства, но наша семья какая-то неправильная. Я была дурной девчонкой в тринадцать, и Рури такая же. Ее дар с обретением женской сути взбесился, сама она снова, как до сближения с моими братьями, стала капризной и беспокойной. Но особенно мальчики, мальчики… Ох… Глаз ее все время на кого-то падал. Ненадолго, и это тоже казалось мне неправильным. Вот она, присев на камешек, мило беседует с сыном садовника, вот пробралась в кухонный черный ход поболтать с поваром, несущим фрукты, вот кокетничает с кем-то из стражи, не разбирая возраста, – а мне остается держать маску спокойствия и радоваться, что эти люди хотя бы не отвечают ей взаимностью, скорее пугаются. Рури, Рури… я бы относилась к этому проще, не скажи она однажды совершенную мерзость. Я ругала ее за очередной флирт, упрашивала быть тише еще хотя бы года три, а там мы подыщем ей супруга! Так знаешь, что она заявила в ответ на шутливый вопрос, за кого бы она хотела замуж? «За дядю Юши!» Тут же, конечно, поправилась, вспыхнув как пион: «За кого-то похожего». Ох… Мы быстро закончили разговор, но теперь каждый раз, когда Рури общалась с Юши или с любым мальчиком, я начинала думать об этом. И обращалась с ней еще строже.

Может, для тебя все это звучит как глупости испуганной, усталой женщины. Ты поднимаешь бровь, думая: «Ну и что?» Может, ты и прав, а я глупа и труслива. Ведь мы все еще здесь: Рури приглядела очередного мальчишку, наконец кого-то достойного – Мэзеки. Я не удивлена, он так похорошел! У него стали такие же тонкие красивые черты, как у Юши, он грациозен, силен и обходителен. Братья и племянники со мной, мы хорошо проводим время, не ведем двусмысленных разговоров, а вот цветы… цветы снятся мне в кошмарах. Да и вишни тоже.

Юши… Юши все так же чарующе красив, мрачен и устал. В обмороки он не падает, но во взгляде его я иногда ловлю что-то пугающее, в словах – боль. А еще он не очень-то уважительно отзывается о богах, заявляя немыслимое: что пора бы им перестать обращаться с нами как с прирученными обезьянками (обезьянками, именно так!). Однажды, под действием вина, он высказался прямее: хорошо бы боги забрали все свои мерзкие разрушительные дары, от Правил до вишен. Хорошо бы они, эти чужаки, всегда жившие на Святой горе, никогда оттуда не спускались и не мешали нам идти своим путем.

О волчонок… ты сам, думаю, понимаешь, какие это все тонкие материи, легенда о нашем с богами сближении действительно далека от трогательных сказок о детях и родителях. Но сравнение с обезьянами… пусть обезьяны – наша родня, пусть наши предки, едва произошедшие от них, и вправду лишь привлекли случайно божественное внимание, забравшись на гору и украв пару ценностей, чтоб обогреть пещеры… Это ведь неблагодарно. Мы всем обязаны богам. Чем, например, был Ийтакос, пока у нас не появились вишни? Непримечательной громадиной на задворках мира, где только и умели ловить рыбу, ткать да сеять рис. Большая мировая кормушка да прялка – так нас звали за глаза и храбрые мореходы физальцы, и игаптяне с их золотыми гротами и плантациями лекарственных трав, и утонченные гирийцы с их чудесными мраморными карьерами, самоцветными островами, пастбищами, оливковыми рощами… и где они сейчас, все эти цивилизации-гордецы? Распались на обломки, которые забыли половину собственных секретов, растеряли сокровища и славу. Я говорю это и брату, но он лишь усмехается. Потерял все уважение к нашему наследию.

Я чувствую: Юши… Юши злится. Да, тут и моя вина: в последние две-три осени я не была с ним достаточно ласкова, я хвалила его за славные урожаи, но позволяла себе просить еще немного больше. Сам помнишь: деньги нужны были нам на новые больницы и школы, потому что население растет; на дороги, корабли и порты, на лекарства, одежду, древесину! Не говоря уже о нуждах кан и армии… Маджидайский мандарин, этот мерзавец, все чаще пишет с теми омерзительными предложениями, о которых я говорила: что не против был бы обладать мной, обладать нами, обладать Ийтакосом (разумеется, он зовет это «священный союз»). Не знай я, что он ленивый жирный трус, – заподозрила бы, что бедного моего мужа убил он в надежде все обстряпать. Ох, глаза бы мои его не видели! Впрочем, это все же ненужное отступление.

Юши надломлен, и душа его, кажется, блуждает во тьме. Я потеряна, не могу поговорить о своем страхе даже с Никисиру: зная их близость, я вовсе не уверена, что мой добрый средний брат не бросится все улаживать напрямую. Что почувствует бедный Юши, услышав: «Сестра теряет доверие к тебе и подозревает, а не хочешь ли ты занять ее место?» Что он почувствует, если я глубоко не права? Не знаю. Не хочу знать. Поэтому буду просто ждать и стараться провести время счастливо. Так, как мы проводили прежде.

Странное письмо, да, волчонок? В нем нет и не будет указаний, потому что… я не знаю, какие дать. Наверное, одно: если я вдруг погибну, и погибну в обстоятельствах столь же странных, сколь Акио, не оставляй это так. Ищи следы. И прежде, чем искать их, например, в Маджедайе, присмотрись к тем, кто остался цел и занял мое место. Я не могу сказать прямо: «Не доверяй Юшидзу». Возможно, он, наоборот, тот, кому стоит доверять. Так или иначе… оставайся зорким. Не обманывайся. Не покупайся на высокие посты, которые тебе предложат, и политические поручения, от которых потом не отмоешься. Тебя захотят сохранить, я уверена. И будут правы.

Ты далеко сейчас, ты весь в своем расследовании, и, может, к лучшему, что я не вовлекла тебя в круговорот страхов раньше… но может случиться так, что после моей смерти ты останешься единственной надеждой нашей семьи. Никисиру добр и стоек, но прост и недогадлив, не удивлюсь, если в темные времена он растеряется и станет пешкой в чьей-то игре. Юшидзу… руководить им может то, что я должна была прочесть много лет назад.

Какой же ценой я получила эти хорошие урожаи, волчонок… возможно, жизнью за них я должна была заплатить намного раньше. Но пока – да пребудет с нами Империя. А если погибнет она – пусть останется то, что можно защитить, исцелить и взрастить заново. Найди тех, кто сумеет сделать это, волчонок. Найди. Ведь это всегда было твоим настоящим призванием.

А предателей утяни в могилу за мной. Все ради Империи.

Я всегда верила в свет твоей опаленной души, помни об этом.

Сати.

4. Недобрая ночь у мертвого дерева

– Ладно, – вяло подытожил Мэзеки, – в конце концов, мы можем убить его на подходе к городу. Или уже в городе.

Скрипнув зубами, Харада переглянулся с Окидой. Та сидела сгорбленная, обняв колени и обернув вокруг них свалявшуюся косу. Во взгляде тускло золотились огни едва теплящегося костерка. Воплощение тоски и тревоги.

– Ты сам видел его в бою. – Харада встретился глазами с мальчишкой. Тот выглядел спокойно и даже запеченную желтозубку грыз так, будто правда мог наслаждаться поздним скудным ужином. – И благоразумно не сунулся! – Он потер ноющий живот. – Не будь у меня таких мышц и реакции, он отбил бы мне печень или вообще что-нибудь разорвал!

– Если ты его тоже знаешь, – Мэзеки едко выделил последнее слово, – зачем сунулся? Сам он с тобой драться не собирался. Бестолочь.

– Эй! – Харада швырнул в него увесистой щепкой. Мэзеки лениво проследил, как она стукнула его по колену. – За языком следи. Именно потому, что я его знаю, ты ребенок, а моя сестра, как ты мог заметить, не убивает, я и…

– Кстати, с этим нужно что-то делать, – оборвал Мэзеки. Харада зарычал и хотел бросить что-нибудь еще, но мальчишка вообще потерял к нему интерес, повернул голову к Окиде. – В моем плане у тебя важная роль. Вероятно, лучший шанс на убийство представится тебе.

– И я убью, – сухо откликнулась сестра. У Харады по спине неожиданно побежали мурашки, пришлось даже дернуть лопатками. Сумеречная улыбка раздвинула уголки губ Окиды. – Я, дружок, почти как девственница. Берегу себя. Для одного-единственного.

Харада нервно фыркнул. Больше чем от этого сального, даже по его меркам, сравнения в дрожь бросило только от ухмылки Мэзеки. Одобрительной. Понимающей. А вот щеки все же покраснели.

– Я рад, но вот про твою личную жизнь знать ничего не хочу, оставь мне детство.

– Ну ты, – проворчал Харада. – Не дури нас: если ты так людей в бою не щадишь, то и в другом смысле на них явно уже засматриваешься. А ну как и девчонка есть?

Мэзеки опять остался невозмутим: лишь скривился и в очередной раз вгрызся в свою желтозубку, после чего отхлебнул супа из поцарапанной деревянной плошки. Глаза насмешливо блеснули из-за упавших волос: «Хорошая попытка, но не со мной».

– Лови, я все равно не буду! – Харада вовремя выставил руки, в которые плюхнулся еще один теплый, подгорелый с одного бока маленький початок. – Я же вижу. Ты не нажрался.

Окида смотрела тепло, но все еще безжизненно.

– И я тебя люблю, – вздохнул Харада, с сомнением крутя желтозубку в пальцах. – Точно?

– Надо есть, – опять влез Мэзеки таким тоном, будто был старше их обоих вместе взятых и еще помножить на шесть. – Ты обессилеешь. Такая ты бесполезна, хотя бы пей суп.

Он кивнул на маленький чан, в котором печально плавало несколько поздних грибов, сжуренная долька лимона, ошметки сушеной морской капусты и шесть-восемь чахлых рыбок.

– Это невозможно жрать без тофу, – поморщился Харада, но Окида неожиданно послушалась мальчишку: взяла плошку, зачерпнула жидкого бульона.

– Тофу пожрешь, когда остановка будет нормальная, – пообещал Мэзеки. – Хотя, если тебе прямо не терпится, можешь еще порыскать по домам. А ну как отыщешь в погребах какие-то не совсем подпортившиеся запасы. Как сказал наш новый друг, эту деревню ведь…

– Пошел он, – прошипел Харада, снова раздражаясь, и все-таки вгрызся в щедро отданный початок. – Я ему вообще не верю, ни одному слову!

– Но факт остается фактом. – Мэзеки допил суп и поставил плошку. Взгляд его мрачно заскользил по обугленным руинам, окружавшим место ночевки с левого фланга. – К нам еще не прибежали. Деревня разорена давно, и, видимо, преследователи правда считают, что мы уже ушли дальше на юг. Окида проверяла – засад в округе нет.

– Пока нет, – вяло поправил Харада. – Что будет ночью…

– Я послежу, не буду спать, – пообещала сестра.

– Будешь, – хмуро возразил он, и на этот раз они с Мэзеки были единодушны. – Кто едва держится на ногах, кто не ест и заражает все живое своим унынием, кто…

– Я не унылая, заткнись, – шикнула Окида.

– Ладно, заткнитесь оба, – мирно посоветовал Мэзеки и повторил ее позу: плотно подтянул колени к груди. Но голова его нервно повернулась, и вот он уже наблюдал за высоким силуэтом, застывшим шагах в двадцати, в единственном пощаженном огнем уголке деревни.

У рыбного прудика, возле которого полицейский по имени Кацуо Акиро вот уже минут десять стирал свои черные перчатки. Ну конечно, стирал, дорогущие же! Плантаций морского шелка – его пряли из нитей особых, довольно редких шелковых рыб-бабочек – на Левом берегу было несколько, эта ткань особо ценилась. Вещи из нее шились только на продажу на Запад, либо для знатных особ, либо для вот таких вот псов власти.

Харада снова потер живот и выругался. В передряге, становящейся все мутнее, его злило одновременно много вещей, и вещи эти только плодились. Дурацкий побег с резней – раз. Странное поведение Окиды – еще более странное, чем все последние месяцы! – два. Погоня, от которой они отрывались трое суток и оторвались только сейчас, сделав серьезный крюк, – три; полная невозможность хоть немного обсудить тот самый план Мэзеки, шитый скверными нитками, – четыре. Ах да, оставшийся позади вооруженный придурок в одежде с черепашками – пять. И шесть – появление этого кан с душещипательной, но еще более мутной историей.

Кацуо Акиро вылез непонятно откуда, непонятно почему – когда они трое, буквально падая с ног и вываливая языки на плечи, добрались до этого поселения. Черное, все еще местами чадящее, оно выросло на пути жутким обугленным призраком, и решение оказалось единодушным: сносное убежище. Даже если не уцелело ни одного дома – а из двадцати пяти не уцелело правда ни одного. Даже если здесь еще есть люди – и люди нашлись, правда, мертвые: трое повешенных на толстых сучьях огромного дуба, прямо в центре площаденки. По какой-то насмешке дерево пощадил пожар. Не пожар… поджог. Об этом Харада мог и догадаться, но ему сказали. Сказал человек в дымчатой форме, в какой-то момент показавшийся из-за руин. «Все выжгли и забрали, хотя схроны можно обыскать. Зато сюда не вернутся, по крайней мере в ближайшее время. Я позаботился об этом дополнительно. Вы можете отдыхать».

Каждая фраза – сухая, как промороженная ветка, но твердая, как стальной прут, – была выверена: не содержала ничего лишнего, зато предлагала все, что Харада, Окида и Мэзеки в тот миг мечтали услышать. Они обменялись взглядами, не зная, что делать… и Харада решил за всех. Рыкнул, ринулся вперед, думая просто снести холеному черноволосому типу, поджарому, но худому, башку – а в следующий миг отлетел. Тип даже катану не достал – прыгнул по безумной спирали, извернулся и заехал Хараде сапогом. Не так сильно и стремительно, как мог бы, – Харада, уже падая, это понял. Зря: Харада вскочил, снова ринулся – и в этот раз получил кулаком в плечо. Хотя и по уху противнику успел заехать. Правда, тот едва покачнулся. «Успокоился? – холодно спросил он. – Судя по виду, ты меня помнишь. Все такой же, господин зверюга».

Запомнил давние идиотские шутки. Ну надо же.

Харада готов был драться дальше и вдобавок недоумевал: почему Окида и Мэзеки…

«Эй, стой! – наконец подал голос последний, и, всмотревшись в его бледное лицо, Харада нашел не страх и даже не удивление. Скорее досаду. – Кацуо? Если думаешь, что после всего я или кто-либо еще из нас станет с тобой разговаривать… ты ошибаешься. Предатель. Приспособленец. Перебежчик!»

Но еще спустя пару минут разговаривать Мэзеки согласился: когда кан спокойно, с поклоном приблизился и показал довольно интересное письмо от самой императрицы – переданное прямо во время одной из последних битв кем-то из ее умирающих баку-тай. А затем заявил, что присоединится к маленькому отряду заговорщиков, хотят они того или нет. Что-то письмо госпожи Сати, конечно, проясняло, вот только…

Вот только все равно. Все равно: как Харада – проклятье! – мог доверять ему? Тому, кто еще летом готов был жизнь положить, но не пустить «мятежников» ни к городу, ни к Желтой Твари. Кто неизбежно оказывался со своими мибу там, где Харада планировал прорывы, потому что, видно, сам прекрасно знал уязвимые звенья в войсках и не упускал ни одного их перемещения. В общем, выглядело все сомнительно. Напоминало продуманную облаву. И, хотя главенство Мэзеки приходилось признавать, дикое решение – взять кан с собой – Харада переваривать не собирался. Окида, судя по мрачности, тоже колебалась: чувствовала силу и угрозу.

– Ладно, повтори еще раз, – прокашлявшись, велел Харада. – Пока этот не пришел. Что вообще ты о нем знаешь и почему считаешь, что он на твоей… – Мэзеки, поморщившись, открыл рот, и Харада отмахнулся: эта дотошность уже утомляла. – Хорошо, почему ты считаешь, что мы можем пока смириться с его желанием к нам присоединиться.

Мэзеки налил себе еще супа, сел поудобнее и только после этого с расстановкой заговорил:

– Кацуо Акиро. Брат покойного императора Акио Акиро. Сирота, их родители-врачи погибли лет пятнадцать назад. Акио принял их дела, Кацуо начал заниматься боевыми искусствами, ну а когда госпожу Сати в одном из путешествий укусила змея и ее завезли в эту маленькую семейную больницу, потому что ближняя по пути…

– Да-да, – усмехнулся Харада. – Искра, буря, простой врач стал императором, а его маленький братец уж наверняка переехал с ним во дворец и получил все лучшее. Тут сказочка ясна. Но я не слышал, чтобы брат императора заявлял о себе, занимал высокие чины и…

– Чины, – рассмеялся Мэзеки и снова покосился на пруд. Скорее всего, он, как и Харада, догадывался: перчатки давно постираны. Кан просто ждет. Либо проявляет вежливость, либо издевается, ища самый неудачный момент, чтобы появиться. – Нет. Кацуо никогда не имел много общего с правящей семьей. Во дворце жить не пожелал, переехал в юцудо[35], где готовили кан. Ну а первый серьезный чин он получил только от Юшидзу. Возглавил отряд, где служил. Скорее всего, это была, как и написала Ее Сияющее и Цветущее Величество, подачка. Кость в зубы. Кацуо Акиро – хороший кан, отличался в последние годы. Думаю, занять должность сэнсея он счел честью, и тут-то гордость ему не мешала. И он понимал: влияние нужно наращивать.

– А ты хорошо осведомлен о делах правящей семьи, их родственников и пришлых, – наконец снова подала голос Окида, до этого тихо пившая суп.

Мэзеки пожал плечами:

– Я часть семьи. Господин Никисиру брал меня с собой, навещая сестру и когда они собирались все втроем. Разумеется, я помню господина Акио. И его брата, хотя видел намного реже. Госпожа Сати… – он запнулся, вздохнул, – да, госпожа правда обожала его. Возможно, видела в нем второго Юшидзу и хотела, чтобы его жизнь сложилась счаст…

– Прекрати, пожалуйста! – одернул Харада, услышав хруст, с которым сжался его же кулак. «Пожалуйста» удалось добавить в последний момент, просто чтобы смягчить грубость. Мэзеки нахмурился. – Правда. Счастливее? Сложилась жизнь?! Ты что, оправдываешь Желтую…

– Я никого не оправдываю, – процедил Мэзеки. Его глаза снова блеснули, уже недобро. – Я лишь пытаюсь объяснить тебе, что было в голове у госпожи, любящей братьев и очень, очень ответственной. Чтобы ты не создавал себе и нам всем проблемы стычками с союзниками.

– Возможными, – сухо напомнил Харада и, повернув голову, увидел: Кацуо Акиро медленно встал. Мокрые перчатки он держал за кончики пальцев, а взгляд устремил на костер. Или на руины за спиной Мэзеки? – Да, по письму похоже, что она доверяла ему. Да, но…

– Но он пару раз набил тебе морду, и поэтому ты злишься, – тихо хохотнул Мэзеки.

– Ай, я тебя уже ненавижу и прирежу, как только мы освободим господина! – так же глухо рыкнул Харада, но мальчишка неожиданно улыбнулся и лениво отвел длинные пряди со лба.

– Ты уже веришь в наш успех. Похвально.

– Серьезно. – Харада вздохнул и пристальнее вгляделся в него. Было бы славно, будь все и впрямь так просто. – Малек, послушай! Это кандзё. Политический полицейский, который принял повышение от твоего врага. Да, он может в свете новых сведений хотеть мести за госпожу. Признавать, что присягнул предателю. Но точно так же может быть…

– …что он лжет, – закончила Окида. – Что плевать ему на письмо. Да, оно может быть подлинным…

– Оно подлинное, я уверен, я и общался с госпожой, и зачитывал ее письма господину в дни, когда он уставал, я бы отличил… – с напором перебил Мэзеки, но Окида, качнув головой, продолжила:

– …Вот только мне интересно, любил ли этот кан Ее Величество. Раз предпочитал жить самостоятельно, не принимал особо знаки участия…

– В письме есть еще важный намек, – напомнил Мэзеки. – Акио Акиро. Похоже, что он не просто так утонул. Юшидзу может быть причастен и к этому.

– А может, ублюдку и тут пле… – начал Харада, но Мэзеки качнул головой: хватит.

Кацуо Акиро шел к ним.

– В общем, – бросил напоследок Харада, метнув в Мэзеки раздраженный взгляд, – помяни мое слово: он к нам липнет, чтобы на подступах к городу почетно задержать при всем народе.

Он не сомневался: его услышали. Он и хотел этого, но, увы, кан не повел и ухом. На скуластом лице, где особенно выделялись острые крылья носа, длинный рот и глубокие тени под тяжелыми надбровьями, цвела удовлетворенная улыбка. Приблизившись, он бросил перчатки у огня, на камень, где Мэзеки уже сушил обувь, размашисто опустился в траву и спросил:

– Что обсуждаем? – Звучало почти игриво, рука уже тянулась к чану и последней плошке. – Почему так смотришь, господин зверюга? Не забыл, что это я поймал вам рыбу? Если это можно назвать рыбой, конечно.

Харада переглянулся с сестрой, с Мэзеки, но никто не ответил. Они молча наблюдали, как Кацуо ест, спокойно выуживая походными палочками все мало-мальски аппетитное. Вообще-то он был прав. Они приняли его помощь: и насчет рыбы, и насчет того, чтобы в принципе найти в паре обугленных домов и дворов уцелевшие… Кацуо назвал это «схронами». Прохладные подземные закутки, намного глубже обычных погребов. Там обнаружились кое-какая еда и утварь на замену всему, что осталось в рогэто. В доме Харады и Окиды такой тоже был, но названия не имел, и никто из шести детей в семье не знал точного места. Родители справедливо боялись, что вечно голодные сыновья и дочери, не беспокоясь о скудных зимах, просто слопают все запасы.

– Мы приняли решение, – сухо начал Мэзеки. Кан с видом вежливого внимания поднял глаза, а Харада фыркнул. Ну почему, почему… проклятье!.. спасать летящую в пропасть страну решился только ребенок и теперь он тут главный? – Ты можешь пойти с нами. Мы не знаем, верить ли тебе, но в любом случае предпочтем иметь тебя на виду, чем крадущимся в тени.

– Иметь меня, – повторил Кацуо, настолько непроницаемо, что можно было не сомневаться в следующем замечании: – Как мило. Кто из вас троих будет это делать?

Мэзеки закатил глаза, кинул едкий укоризненный взгляд на Окиду и будто про себя поинтересовался:

– Неужели все взрослые мыслят между «что-то в кого-то засунуть» и «дать засунуть в себя»?

– Жизнь так и устроена, – не сдержался Харада и, вспомнив о желтозубке, принялся ее догрызать. Остывшая, правда, оказалась куда менее вкусной. – Либо ты ее, либо она тебя…

– Если серьезно, – кан поставил плошку на колени и продолжил вяло ковыряться в ней, стуча палочками о дно: явно пытался что-то выудить, – это разумно, юный косё. Ваше предприятие, сам не знаю почему, кажется мне имеющим шансы. Да, возможно, чуть позже, когда население оправится от всех этих болевых потрясений, связанных с новыми законами, соберутся тайные общества и поумнее, и поорганизованнее, подтянутся иностранцы…

– Мы вообще не общество, нас трое. – Окида поморщилась. Она никогда не любила громкие слова.

Кан открыл рот, но его опередил Мэзеки:

– Позже, вероятно, умрет моя семья. – Он закусил губу, лицо стало таким же ожесточенным, как во время резни у океана. – Мне некогда ждать, пока кто-то оправится, некогда собирать общество, а иностранцы обязательно принесут со своей помощью свои интересы. Я вижу, как все становится только хуже, а ты должен бы видеть лучше, нет?

– Да, – просто отозвался Кацуо, и тени вокруг глаз сгустились сильнее: он нахмурился. – Да, юный косё, хотя бы потому, что мне не дает покоя смерть сэнсея Сайто. След этого дела ведет в Маджедайю, но я все еще сомневаюсь, только ли это их происки. Возможно, Юшидзу расчищал дорогу перед переворотом, убирал серьезных противников, готовых мстить за Сати до конца. Ни мой учитель, ни его ближние кан никогда бы не приняли его сторону…

Он скрыл что-то – скорбно сжавшиеся губы? – за плошкой, из которой снова отпил. Но Харада не смог упустить того, как удачно он открылся для атаки:

– А ты, значит, за деньги – да?

Желтовато-карие, как мутная смола, глаза вопросительно уставились на него.

– За деньги – что? – Кацуо красноречиво сунул одну руку в карман канкоги, пошевелил пальцами. Там ничего не зазвенело.

– Мог продаться. Ну, почему он, вычищая ваши ряды на будущее, не убил тебя, хотя, судя по этому письму, Ее Сияющее и Цветущее Величество тебя выделяла?

– Думаю, он пытался, на нас были покушения, уже в той провинции, где погиб сэнсей. Но это граница с Маджедайей, и поначалу мы не видели многих закономерностей.

Звучало логично, но Харада-то видел в логике бреши.

– Желтая Тварь – сам хороший мечник, он может не всю работу делать чужими руками.

Кацуо моргнул, качнул плошкой и наконец неприкрыто расхохотался:

– То есть думаешь, он мог со мной ласково поздороваться, пожать руку и потом ткнуть катаной в живот? Слушай, господин зверюга, ты либо тупой сам, либо мозги у тебя отказывают строго рядом со мной. – Харада бросил в него обгрызенным початком. Кацуо лениво поймал его и, переломив в пальцах, кинул в зашипевший костер. – С другой стороны, я тебя понимаю. Вещь, о которой ты забыл, я и сам стараюсь не вспоминать. Но все же я брат покойного императора. Будь я безгрешным, мог бы даже претендовать на престол. А пока моя верность прибавляла Юшидзу политического веса. Он нуждался в ней на тот момент: чтобы больше приближенных славной Сати – тут и в соседних странах – протянуло руку ему, а не брату, поверило в его самоотверженность, простило плохой урожай… И я присягнул.

– Почему вот так сразу? – вкрадчиво спросил Мэзеки. Он едва заметно подался вперед.

Кацуо Акиро остался все таким же серьезным и спокойным. Непохоже, что его утомляли бесконечные требования оправдываться.

– Потому что пошел простым путем. Рури вполне могла убить мать. Это обычно для мадзи: терять контроль над даром. А вот то, что предполагал Никисиру Ямадзаки… это не ложилось в отношения, которые связывали императорскую семью. Я, напомню, знал их годами, они все любили друг друга, я постоянно видел их заботу, объятия, всевозможные иные нежности… – Он скривился, будто жевал что-то кислое. – Просто горстка щенят чау-чау.

– Но господин Никисиру куда благороднее и честнее Юшидзу! – запальчиво бросил Мэзеки.

Секунд пять Кацуо Акиро молча смотрел на него и рассеянно теребил рукав канкоги, пытаясь натянуть его на костяшки пальцев. Нервничал? Или подбирал слова, которые уж точно унизят собеседника и выставят дураком? Очень в его духе.

– Я кан, юный косё, – наконец напомнил он. – Нервная должность. Одно из главных моих пространств для неверных выводов – больше доверять тем, кого не страшит самая сложная работа. Возможно, потому что сложная работа часто достается мне самому. Но еще раз… – он снова взял плошку, ловко выудил оттуда кусок гриба и отправил в рот, – я тоже ошибаюсь. Юшидзу не взял ответственность за страну, а узурпировал власть. И, возможно, я действительно сейчас охотился бы на вас со всем усердием, не будь того письма. Но, к счастью, я принял его всерьез и уже строю планы в соответствии с ним. Ведь вы в планировании далеко не безупречны.

– Да ты вообще, что ли, обнаглел? – рявкнул Харада. Серьезно. Как ловко он все вывернул, еще и самым разумным себя выставил! – То есть нет, правда! Уверен, ты именно охотишься, а один ты здесь лишь потому, что засада готовится, или…

– Стой, стой. – Кан приподнял руку снова. Его ухмылка становилась все шире, обнажая крупные, острые желтоватые зубы. – Я передумал. Мне не нравится слово «охотиться», потому что вы уже попались. Можно я лучше буду пастушьей собакой, которая пригонит вас: одну овцу, одного ягненка и одного нечесаного бестолкового барана – прямиком в руки к моему господину?

– Да пошел ты. – Харада, не найдя, как еще выразить негодование, плюнул в костер. Больше его разозлили только усмешки, которыми украдкой обменялись Мэзеки и Окида. – А вы что? Вам смешно? Может, вы уже верите ему? И, подождите, баран – это я?!

– Пойдемте-ка поспим, – мирно, опять убийственным тоном отца, которого ужасно утомили не самые сообразительные дети, предложил Мэзеки. Встал, отряхнул колени и махнул рукой на дом, задний двор которого они выбрали убежищем. – Курятник выглядит надежно. И просторно, все поместимся. Интересно, сколько тут держали кур…

Последнее он произнес так печально, что Харада даже смягчился. У него тоже все внутри болело с момента, как они решили тут остаться. Деревенька, в отличие от приокеанской, была крохотной: полукольцо домов, пруд, площадь с дубом да орехово-рябиновая рощица поблизости. Но все, начиная от крепких построек и россыпей щепок под ногами, заканчивая ровной дорогой и обрывками цветных лент, трепетавших на ветвях рядом с висельниками, кричало: тут жили хорошо. Прежде. Вот только почти все поддержали господина Никисиру, воевать за него пошли и мужчины, и подростки, и несколько женщин. Большинство даже вернулись. Получили амнистию. Амнистию, увы, – это подтвердил Кацуо Акиро. Трупов, уверил он, было больше, просто этих троих – казненных отдельно – не успели снять, а потом сюда долго никто не добирался.

Окида тоже поднялась, к удивлению Харады. Быстро же передумала. Да, он сам отправлял ее спать, но почему-то безоговорочное подчинение мальчишке рассердило.

– Кацуо? – вкрадчиво окликнул Мэзеки, но тот, как и Харада, остался сидеть, наоборот, развалился на траве вольготнее. Огонек весело заплясал на его лице.

– Не желаю вас смущать, ночь сегодня прекрасная. Потом поищу себе другие руины.

Мэзеки нахмурился. Ну наконец-то и в нем зашевелилась осторожность.

– Я не хотел бы терять тебя из…

– Спи иди, – оборвал Харада. Лучше так, чем лихорадочно изобретать меры предосторожности на сонные головы. – Я за ним присмотрю. И пристукну, если что.

Кан омерзительно ухмыльнулся, заталкивая в хвост упавшие на лоб волосы, но промолчал. Подтянул к себе походный хифукими, сброшенный еще до ужина, укутался и поднял ворот к самому носу. Вид этой дорогой вещи, сверкающей иероглифическими блямбами-оберегами и подбитой коротким мехом морского оленя – такой ни с чем не спутаешь из-за перламутрово-серого оттенка и россыпи крохотных пятен, – говорил, что греет она на совесть, хоть ночуй в ледяных горах. Кан всегда обмундировывали хорошо, тратили на них куда больше, чем на баку: страна уже лет двести не воевала. Харада вздохнул и задавил желание передернуть плечами. Он подмерзал. Оставалось только переползти ближе к костру.

– Держи! – в спину прилетела какая-то дерюга и обдала кисловатым… мда, не самым приятным запахом. – Думаю, этим накрывали клетки с курами… или не знаю… Там таких несколько.

Мэзеки успел проверить будущие покои и вернуться. Он стоял шагах в пяти и смотрел так довольно, будто собирался отдыхать как западный король – на тройной перине. Окида рядом с ним была явно настроена противоположным образом. Харада грустно засопел, подобрал дерюгу и уверился в трех приятных вещах: она плотная, не промокает и не слишком вымазана птичьим дерьмом. А еще достаточно большая, чтобы завернуться, даже при его росте. И все же…

– Прекрати улыбаться. Тошнит уже от твоей радости, – напрямую сообщил он.

Нет, правда, это он учился и служил почти десять лет, он мотался то гонять разбойников, то помогать с морскими чудовищами, пиратами или разборками ворья в провинциях. Ему не привыкать к лишениям, такое не стереть за несколько месяцев жизни в праздной роли ярмарочной потехи. Но сейчас хочется выть. А этот мелкий будто и не замечает ничего.

– Ты путаешь радость с надеждой. – Улыбка Мэзеки не померкла, но он отошел на полшага и задумчиво посмотрел в сторону домов. Нет, явно сквозь них. На висельников. – Я надеюсь на спасение семьи. Эту надежду подарил мне ты. Я улыбаюсь тебе. Что тебя не устраивает?

«Что, если ты ошибся? Если мы просто сдохнем с тобой за компанию?» Вот что вертелось на языке. С другой стороны… мальчишку Харада понимал. И радовался, что в нем осталось хоть что-то детское.

– Будешь улыбаться, когда мы залатаем дыры в том, что ты задумал, – сказал он.

Кацуо Акиро внимательно смотрел на них, но молчал. Достал из узкого поцарапанного футляра с большим золотистым иероглифом «Здоровье» трубку, разжег, безмятежно задымил. А вот по глазам читалось: каждая деталь, каждое пойманное слово, взгляд и жест укладываются в этой голове в нужный ящик. Мда… Сложно будет сохранить секреты от него.

– Завтра обсудим, – пообещал Мэзеки, кивнул и слегка поклонился им обоим. – Доброй ночи. Когда перестанете валять дурака, приходите в курятник. В конце концов, подозрительно и злобно друг на друга таращиться можно и там.

Они с Окидой скрылись. Проводив их взглядом, Харада вздохнул и завозился, кутаясь в куриную тряпку. Кан был прав: погода стояла чудесная, но даже в самую чудесную погоду просидеть целую ночь на улице, вот так, в одной рюкоги, будет сложно. Как жаль плащ…

Кацуо лениво наблюдал за ним, то крутя кисэру в пальцах, то дымя быстрыми, глубокими затяжками. Подпер рукой подбородок и осклабился, явно намереваясь снова завязать беседу. Беседу… на беседу едкие помои, прежде вырывавшиеся из его рта, не тянули, даже до разговора недотягивали.

– Что тебе нужно? – в лоб спросил Харада, решив не ждать.

Кан вяло приподнял брови, повел глазами из стороны в сторону, будто не до конца веря, что обратились к нему. Наконец хмыкнул, потер тяжелые веки и отозвался:

– Слишком масштабный вопрос, господин зверюга. – И снова трубка качнулась в пальцах. – Что ты имеешь в виду? Сейчас? В ближней перспективе? Тактически? Стратегически?

Харада поморщился. Еще и давит умничаньем!

– Давай напрямую, – он смог даже не зарычать. – Ты наскребешь немного мозгов и сам посмотришь на все со стороны. Когда компания заговорщиков идет в столицу страны, чтобы… э-э… совершить некие политические действия, и по пути к ним вдруг присоединяется кан, и не просто кан, а кандзё, это…

– Примерно так обычно и работают перевороты. – Кацуо пожал плечами и опять выпустил дым. – Вряд ли у тебя хорошие знания по истории, но для общего развития: когда примерно десять веков назад Ийт, королевство Правого берега, и Акос, королевство Левого, объединил левобережный король Танаро Ямадзаки, ему помогли кан Правого берега, перешедшие на его сторону. И, как ты помнишь, это была почти аннексия, пусть с династическим браком. И, разумеется, когда трон занял Юшидзу…

– Вы к нему примкнули, – отрезал Харада и снова вспомнил встречи в бою. – И, должен сказать, бились против нас зверски.

Кацуо медленно отложил в траву трубку, потянул к костру ладони, потер их, потом сцепил.

– Еще раз: мы лишь хотели сохранить порядок. Мы видели толпу запутавшихся и озлобленных людей, готовых ворваться в Красный Город и разнести все.

– И теперь полюбуйся! – Не удержавшись, Харада махнул рукой в сторону домов. – Как украшено дерево, да? Как уютно в этой деревне, как уютно на моем родном берегу, какой везде порядок и как мягко его навели в тот последний день наших боев…

В памяти опять это ожило: земля, разверзнувшаяся под ногами. Ломота и жжение в медленно раздавливаемом чем-то теле. Крики. Кровь на траве, тянущиеся вверх скрюченные руки и распахнутые в воплях ужаса рты. Хруст костей, вкус земли…

– Если ты, – ровно заговорил Кацуо, он смотрел туда, куда Харада показывал, стеклянным усталым взглядом, – ждешь от меня какой-нибудь глупости вроде «Ты не понимаешь, это другое», то не дождешься. Я представления не имел, что на Левый берег заявятся столько канбаку и получат такие полномочия, что мне придется ехать проверять их работу, потому что…

– Потому что Желтая Тварь не особо расстроится, если тебя прибьют, ему бы тебя подставить. – Этот довод в защиту кан был очевиден, Харада не стал его отрицать. Но и довод против напрашивался: – Зато, если ты ему нас притащишь, он точно поверит в твою лояльность.

– Патриотизм, – криво улыбнулся Кацуо, оставляя без внимания остальные слова. – Лоялистами канрю и писаки зовут тех, кто сражался за Никисиру.

– Так кто ты? – Харада, впрочем, сам понимал, что звучит странно.

– Лоялистом побыть не успел, патриотом быть перестал, – все так же ровно отозвался Кацуо и, увидев, что трубка погасла, убрал ее. – Поэтому назову себя просто… миротворцем.

– Громко, – усмехнулся Харада. – Особенно вспоминая, как ты зверствовал в бою.

Кацуо не ответил. Легко, почти незаметным движением встал и, сбросив плащ, начал прохаживаться вдоль костра. Тень заплясала на траве. Харада задумчиво вглядывался в его угловатое лицо, в волосы, черные как уголь. Кацуо в своей серой канкоги, с длинным, тяжелым, тугим хвостом, казался воплощенной бездной, поглощавшей любой свет.

– Я все равно тебе не верю. – Харада снова решил говорить прямо. – Ты явно мастер двойной игры.

– О, поверь, не я один в вашей маленькой компании. – Кацуо вдруг засмеялся и раскинул руки, будто разминаясь. – Не то чтобы я беспокоился… но присмотреться стоит не ко мне.

Харада нахмурился.

– Да. – Не дожидаясь ответа, кан обошел костер и встал над ним. – Да, я, если тебе интересно, поделился с вами почти всеми секретами. Подумай лучше… откуда в тринадцатилетнем ребенке такая жажда крови и такой талант воина. И почему твоя собственная сестра, ходившая недавно на разведку, не сказала, что на самом деле за нами следят.

Он говорил равнодушно и смотрел на свои ногти, словно прикидывая, не пора ли их почистить. Не изменил позы, даже когда Харада вскочил, – только вопросительно взглянул исподлобья:

– Что?

– Это грязная игра, – отрезал Харада, злясь на себя за желание обернуться на курятник. – Боги, я не понимаю, даже если ты пастушья собака! Хочешь нас поссорить? Тебе же будет…

– Не хочу, – отрезал Кацуо, шагнул ближе и, прежде чем Харада бы поднял кулаки, подался к его уху. – Но повторю, я кан. И предпочел бы знать, за что… нет, ладно, с этим ясно… за кого буду умирать. Тебе, как баку, это знание тоже не помешает. Если прошлого раза не хватило.

Харада резко отступил, поскользнулся на траве, но устоял. Кацуо все смотрел на него, чуть кривя рот в улыбке. Да что… Харада встряхнул головой. Да пошел он! Мэзеки, может, и кажется слишком взрослым и осведомленным; может, за ним, вопреки словам, даже кто-то стоит – например, бывшие друзья Никисиру: маджедайцы, дикари? Не помогают людьми, не желая лезть в войны, но что-то подсказали, чему-то обучили? Да только что с того? Даже лучше! Пока Мэзеки против Желтой Твари, любая помощь бесценна. А вот Окида…

– В общем, хватит чесать языком, – отбрасывая эти мысли, пробормотал Харада. – Мэзеки – хитрый парень, которому, справедливо, плевать на мою жизнь, в его игре я фигурка. Но скажешь еще что-то о сестре…

– И тебя даже не интересует вопрос слежки? – Кацуо вернулся на место и сел.

– Если ты говоришь о ней так спокойно, нам вряд ли есть о чем беспокоиться. – Теперь Харада медленно пошел к нему, растирая плечи. Без дерюги они мгновенно замерзли. – Плюс, возможно, ты лжешь, чтобы я ушел проверять. А ты пока расправишься с жителями курятника.

– Осмотрительности и логики ты все же не лишен, – опять засмеялся Кацуо. Харада вслушался в этот сухой, чуть надтреснутый смех и предостерегающе хрустнул кулаками. – Ладно, ты прав. Вероятнее всего, мы в безопасности. Пока.

– Нет никакого «мы», – отрезал Харада, но Кацуо его проигнорировал.

– Красивая ночь. – Он таким же медленным перетекающим движением, каким встал, разлегся на траве. Перекатился на спину и стал смотреть в небо. – Довольно сложно поверить, что она одна и та же: для тех стран, чьи жители сейчас мирно спят в своих постелях, и для тех, чьи деревни и города жгут или обстреливают.

– Думаешь… – Харада не хотел отвечать, но вырвалось само: – Думаешь, сейчас это происходит еще где-то поблизости?

– Возможно. – Кацуо пожал плечами. – Хотя на словах несколько отрядов вроде моего должны в ближайшие недели призвать канбаку к порядку. Объяснить, что зачистки кончились и амнистия должна быть помилованием. Начинается мирная, братская жизнь…

– Мирная! – выплюнул Харада, представив, как покачиваются на дереве трупы. – Братская!

– Понимаю твою злость, – ровно отозвался Кацуо. – Поверишь ли, эта политика покачнула мою веру в Юшидзу еще до того, как я получил письмо. И все качалось, качалось… а окончательно рухнуло в день, когда погиб твой отряд и многие другие.

Харада вздрогнул и осознал, что вряд ли владеет сейчас лицом. Кацуо, глядящий на звезды, все равно, хоть боковым зрением, мог заметить его круглые опустевшие глаза. Харада себя не видел, но уже знал, во что превращается, стоит только упомянуть…

– Ты видел это в тот день? – тихо спросил он.

Кацуо перевел на него взгляд и сухо кивнул.

– А ты?

Харада быстро зажмурился, одновременно расправляя плечи до хруста и выпячивая грудь. Он не знал, для чего эта бравада, но надеялся так стряхнуть липкую, ползучую хватку ужаса. Она началась с ног, поднялась к животу, к груди, к горлу и лишила дыхания. Харада молчал, зная, что выглядит это унизительно. Самой настоящей слабостью. И это перед бывшим… или нет!.. врагом.

– Понятно, – прозвучало в тишине, так бесцветно, словно Кацуо начертал одинокий иероглиф углем на белой стене.

– Я почти сразу потерял сознание, – все-таки сорвалось с губ. Харада с трудом открыл глаза. – Кажется, было больно.

– Думаю, очень. – Кацуо не сводил с него взгляда, сочувствия там не было. Как и злорадства. – Это убило нескольких моих людей, находившихся в бою с твоими. Может, случайно, но могло быть и продумано, как убийство моего учителя. Не знаю.

Харада стиснул зубы. Он ведь спрашивал, пару раз пытался выяснить подробности у бывших сослуживцев. Ничего внятного они рассказать не могли. Только то, что их тоже что-то схватило, сдавило и поволокло под землю. Как и всех. Наверное, чтобы понять, нужно было видеть со стороны, с какого-то расстояния…

– Твоя сестра определенно тоже помнит, – глухо проговорил Кацуо. – У нее было странное лицо в тот момент, когда мы читали один из эпизодов письма.

Харада покачал головой. Конечно. Окида просыпалась от кошмаров почти каждую ночь.

– Мы не то чтобы говорим об этом, но да. Первое время она только срывалась и плакала. Потом заикалась. Так что, думаю, она испугалась истории с лотосами. На нас тоже будто напала сама земля…

Кацуо медленно сел. Его руки, упиравшиеся в траву, напряглись.

– И ты совсем не боишься туда возвращаться? Центр и без таких чудес – недоброе место. А Юшидзу готов к заговорам и переворотам.

Возможно, впервые он казался удивленным. Харада только пожал плечами:

– Я устал жить так, как живу. Бродяжничать, ждать, когда моя «амнистия» протухнет. – Он запнулся и посмотрел в сторону пруда, потом площади. – Я лучше хотя бы попытаюсь что-то изменить, раз выпал шанс. Или сдохну и перестану наблюдать за тем, как мы теряем свободы и лицо. А земля сама решит, что делать, когда у нее появится выбор между двумя правителями.

– Если так, то мы, вероятно, обречены, – но Кацуо произнес это довольно скучающим тоном. – Потому что хотим убить того, кому она уже помогла. И все из-за этих вишен. Вокруг которых у нас, кажется, строится слишком много.

«Например, на деньги с их продажи пошит твой плащ». Но Харада вдруг понял, что не будет этого говорить.

В чем-то он был согласен – может, из-за молодости? Он знал: людям в расцвете лет, коих большинство, вишня и не нужна, только как лакомство; их она не лечит. Это старикам и чахлым детям – таким, как принцесса Рури – живительные ягоды несут шанс на жизнь. Но ведь как-то и раньше жили? Веками готовили лекарства, выхаживали доходяг. Денег и почета у Империи было меньше, зато все – собственные. Еда – своя. Впрочем, эти разговоры считались дурными и порожденными ленью. Их не поощряли, за них снимали с должностей.

– Ты странный для полицейского, – не удержался Харада и тут же поймал усмешку.

– И это говорит воин, который вместо нормального оружия размахивает скатом.

– Пошел ты! – Рука сама потянулась к поясу, провести по широким плетеным ножнам окикуная. – Этот «скат» пробивал твою оборону! И не дал тебе меня пристукнуть несколько раз!

– Не очень-то и хотелось. – Кацуо все так же снисходительно смотрел снизу вверх. – Кстати, может, это развеет твои опасения. Я вообще не убиваю для забавы, от этого много грязи. Смерть от моей руки нужно еще заслужить.

– Я не заслуживаю? – Харада, изображая оскорбленную гордость, наклонился и упер руки в колени. – Я, до боев с которым ты снисходил лично, хотя я и командующим не был? Даже интересно, чем же еще я должен отличиться, господин благородный кан…

– Хм… – Бледная рука дернулась навстречу и отвесила ему болезненный подзатыльник.

– АЙ! – Это даже атакой не было, но перед глазами взорвалась пара звезд. И вполовину не таких живописных, как те, что подмигивали с неба. – ТЫ ЧТО?

Кацуо брезгливо отряхнул пальцы, лицо стало мрачным. Очень мрачным.

– Думаю, тебе не грозит, – тон, которым он это бросил, тоже изменился: заледенел. – Скорее капибары и черепахи научатся летать.

– Да ты… – Харада потянулся сгрести его за воротник, но Кацуо только стукнул его снова, уже по запястью, и всем видом дал понять: в следующий раз ударит мечом.

– Ты меня утомил. А дни, в которые я вас преследовал и пускал по ложным следам своих дорогих сослуживцев, вышли тяжелые, и дальше будет не легче. Дай мне поспать.

– Мы не договорили, – отрезал Харада. Сейчас ему правда так казалось, пусть он даже и не понимал, к чему вел разговор. – Вот, например, про землю? И прочее? Ты боишься?..

– Лично я договорил все, – возразил Кацуо и… просто лег, опять подняв с травы плащ. Подстелил. Закутался.

– О да. Предрек, что нас может прибить, и ложишься дрыхнуть?

– Предпочту выспаться до того, как меня прибьют. – Снова взгляд ненадолго задержался у Харады на лице. – И склоняюсь к мысли, что даже это лучше бесед с тобой. Вдобавок завтра у меня кое-какие дела, встать мне придется раньше, чем тебе. Шел бы ты в курятник.

– Сам шел бы… – начал Харада, но прикусил язык.

Нет. Нет уж. Двойная игра все еще вероятна. Стала вероятнее: если Кацуо знает о странных штучках, которые вытворяла земля Центра, если уже предрекает провал, значит, точно не собирается во всем этом участвовать. Доведет и сдаст. Спасет шкуру, продемонстрирует верность.

– Какие дела? – запоздало спросил Харада.

Тишина. Кацуо уже лежал бездвижно, с закрытыми глазами и будто вылепленным из желтого воска лицом. Он правда казался очень усталым, но жалеть его Харада не собирался.

– Не спущу с тебя глаз, – мрачно пообещал он, вернулся на свое место и принялся возиться с куриной тряпкой в попытках соорудить более-менее теплое гнездо. Не так чтобы получилось, но хотя бы с мокрой от ночной росы травой он больше не соприкасался.

Кацуо не ответил. Харада все пялился. Он не сомневался, что выполнит обещание. И также не сомневался, что Кацуо, как и все хорошо обученные воины, не может не почувствовать взгляд сквозь такую ерундовую преграду, как сомкнутые веки.

В траве стрекотали последние цикады, воздух пах пеплом, кувшинками и водой. Где-то слева, возле пруда, летал светлячок. Наполовину выжженная, но наполовину еще живая земля двора казалась безопасной и безобидной, готовой стать уютным местом для сна и покоя…

Но Харада давно забыл, как можно так доверчиво на ней лежать.

5. Между мангустом и коброй

Изморозь рановато оплела землю белым зыбким кружевом. Но это успокаивало.

Трава хрустнула под ногой Окиды, изо рта вырвалось облачко пара, призрак ночного кошмара обжег – и растаял непойманным. Зато от взгляда не укрылось другое: костер потух, и бросили его явно давно. Ни Харады, ни тряпки, в которую он кутался, не было, как не было и странного полицейского, Кацуо Акиро. Зато на дальнем берегу рыбного пруда, посреди узенького луга, возле рощи, маячило то, чего накануне Окида не заметила.

Три довольно больших плоских камня.

Плеская себе в лицо водой – еще не промерзшей, но уже ледяной, – Окида все всматривалась в серые силуэты. И на них ранний холод успел нарисовать переливающийся узор. Первым порывом было подойти, разглядеть ближе, но разум его отмел. Могильных камней Окида видела достаточно. Несколько самых дорогих раньше навещала часто – пока не кончились деньги и не начались убийства сослуживцев; пока отец с матерью не указали робко на дверь родного дома. «Ваши братья и сестры в это не замешаны. Пусть так и будет, это ненадолго ведь, все уляжется, тогда и вернетесь». Все уляжется. Окида с Харадой ушли, и если братом двигало искреннее желание обезопасить семью, то Окидой – скорее разочарование. Желтая Тварь не нравился отцу и матери. И никто из братьев и сестер на сторону патриотов не перешел. Просто Сэки всю жизнь думали: «Наверху сидят не дураки, все, что они решают, к лучшему». Интересно… что они подумали, когда узнали о грядущей обязанности заботиться о вишнях? За гибель саженца полагались штрафы и плети.

Окида встряхнула головой. И все-таки что за могилы? Их точно не было вчера. В закатном свете они отбросили бы приметные, длинные тени.

Но пропажа брата была важнее. А куда делся кан? Только бы им не взбрело в головы подраться. Окида не встречалась с этим человеком в бою лично, но в целом асиноби с мибу сталкивались: те словно имели нюх на разведчиков, а их белые и черные инубаку[36], быстрые и поджарые, были просто чудовищами. Ликвидировать хотя бы одного летучего волка в отряде считалось за подвиг. Сама Окида получала задания попроще: подобраться к часовому или связному, убить, подать знак – верный своим или ложный врагу. Звеном в подготовке крупных атак ее не назначали. Тайи Окубару знал: там выше риск погибнуть. Знал и…

Тайи Окубару. Сото.

Окида закрыла глаза и почти почувствовала под своими заледеневшими пальцами его гладкие короткие волосы и теплую кровь с виска. Увидела его облегченную улыбку, просветлевшие глаза, ощутила ответное касание… и удар о землю, оглушительный, но недостаточно. Может, не все случилось бы так ужасно, если бы в тот самый день она не ослушалась приказа, не…

«Ты должна делать все, чтобы выжить, потому что императора нужно будет защищать».

Он видел в ней будущее. А в итоге оба они стали прошлым.

Окида выдохнула и, кинув последний взгляд на три камня, пошла в противоположную сторону – вглубь деревни. Не тратя времени на обход, она прошмыгнула между курятником, где ночевала, и соседним домом, притиснутым так, что о закопченные стены пачкалась одежда. Скользя по этому узкому лазу, Окида зажмурилась и вдохнула прогорклый, кисловатый запах, где смешались пепел, стылость и подгнивающее дерево. Это окончательно вернуло ее к реальности и даже заставило криво ухмыльнуться внезапной догадке – о том, чем ее удивит деревенская площадь. Какое благородство. Какое благочестие. Какая глупость.

На старом дубе остались только грязно-красные, грязно-рыжие и грязно-желтые ленты – следы давнего праздника, наверное, Первых Дней Сбора. Трупов – ни старика-врача в серебристой рэйкоги[37], ни мужчины и женщины в бирюзовых канкоги – и даже обрывков веревок не было. Какое-то время Окида просто стояла, подняв голову: смотрела, как дрожит на ветру последняя дубовая листва и вьются концы лент. Не верилось, но, похоже, Харада правда потратил на это часть времени для сна: снял и похоронил последних защитников деревни, казненных, когда все остальные жители уже горели в запертых домах.

Окида развернулась и быстро нашла глазами ближайший более-менее целый дом. У него сгорела и провалилась только половина. За крыльцом густился сонный мрак, но в нем тускло мерцал рыжий глаз маленького очага. Окида видела его сквозь полуприкрытую дверь, а подойдя еще чуть-чуть, увидела и другое.

Эти двое, Харада и Кацуо Акиро, мирно дрыхли, прислонившись к стене рядом. Что с руками у кан, Окида не видела, а вот пальцы брата, хорошо так перемазанные в земле, различить могла. Ого! Вчера Харада прибить этого типа был готов, а тип всячески давал понять, что ждет большего ума от крабов. Но нет. Устроились – словно пара полинявших бродячих псов.

Окида пристальнее вгляделась в кан. Бледный, некрасивый, с высоким хвостом и странными чертами: будто неумелый резчик долго мучил деревяшку, пытаясь повторить чеканный лик бога-судьи, Арфемиса, а потом махнул рукой и оставил как есть. Может, так падали тени, но вид казался измотанным. У Харады тоже не очень, еще и патлы занавесили всю физиономию и – Окида ясно отследила это – только что на них шлепнулся большой паук-крестовик. Вспомнилось другое: Кацуо Акиро… а ведь когда они только зашли в деревню, Кацуо Акиро даже называл имена повешенных. С искренней печалью. И не подумаешь, что на самом деле скользкий, ядовитый гад. Правда, Окида вслушиваться не стала. Живым она помогать была готова, а вот мертвецов ей хватало своих, на всех не напасешься жалости и сил.

Окида хмыкнула и занесла ногу над ступенькой. Парочку стоило разбудить, хотя бы чтоб посмотреть на круглые глаза Харады: даже клубком не свернулся, зато привалился плечом к вчерашнему врагу! Настолько устал? Ну не мог же чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Но в тот же миг она отвлеклась – поймала едва уловимое движение за спиной. С дуба сорвался лист, кажется, с подветренной стороны. И ветка скрипнула, будто…

Окида порывисто развернулась. От сердца немного отлегло, впрочем, только на миг.

– О, – отступая от дома и ускоряя шаг, бросила она. – Опять ты. Не думала, что меня стоит так бояться. Да и я ведь все равно достану.

Ичи Ру, прислонившись к древнему стволу, сидел на нижней ветке дуба. И хотя ростом он Окиде не уступал, больше всего в эту минуту – лохматый, мятый, но чем-то довольный – он напоминал воробья. Раздражал один его вид – особенно полный ожидания взгляд. Чего он хочет? Приветствий? Улыбочек? Благодарности за помощь в береговой деревне? Вот нахал… пусть скажет спасибо, что она не прибила его, заметив вчера на хвосте их с Харадой и Мэзеки маленькой компании, и даже не раскрыла. А почему? Этого она не знала и сама. Ну так-то знала: потому что из засады видела, как он расправился с несколькими идущими по следу канбаку. И все же это не значило ничего. В день знакомства Ичи Ру признался, что зарабатывает на жизнь в том числе ловлей преступников. Конечно, зачем ему делить награду с полицией?

Это его «Я убью и вас» на прощание… после такого вообще не поймешь, как общаться.

– Знаешь, твоя слежка начинает утомлять, – произнесла Окида, подойдя поближе и задрав голову. Становиться точно под веткой она опасалась: было бы сложнее отбиться, реши этот ненормальный ее атаковать. – Не представляю, чего тебе надо, но это точно стоит прекратить. Лучше тебе с нами не болтаться, для твоего же блага…

Ру продолжал смотреть сверху, по-птичьи склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Пушистые волосы он перекинул через плечо вперед и раз за разом пропускал между длинных, по-девичьи тонких пальцев с неухоженными обломанными ногтями – будто изображал одну из тех морских тварей, что в надежде заманить рыбаков и матросов обращались в обнаженных красавиц и усаживались примерно в такие позы на камни. Окида закатила глаза. Вот же…

– Почему? – кажется, он искренне недоумевал. – Мне нравится наблюдать за вами.

– Для начала, э-э, потому что плестись хвостом за незнакомыми людьми и взволнованно дышать в мешок с пожитками не совсем нормально? – Окида даже растерялась. Ждала чего угодно, но не детского «нравится». Что тут может нравиться? Лично она за последние пару дней стерла ногу, а сейчас страшно хотела есть. – И вдобавок, как ты вряд ли мог не заметить, мы попались, и теперь с нами тащится кандзё! – Она и сама понимала, что упрек глупый, но не сдержалась: – Кстати, раз уж ты нас пас и, видимо, подчищал тех, кто имел особо хорошие шансы нас поймать, почему не убил его?

Ру, кажется, едва не свалился с ветки и поднял брови так высоко, что они взлетели под клочковатую челку. Но тут же его губы разъехались в улыбке:

– А я был должен?

– Да ничего ты не… – начала Окида, опять споткнулась о невинный взгляд и, задрав левую ногу, сердито потянулась снять обувь. – Издеваешься?! Я сейчас в тебя кину…

Ру все так же безмятежно приложил палец к бледным губам.

– Не шуми. Разбудишь хороших людей. А они не так давно отдыхают.

Опешив, Окида медленно опустила ногу, а Ру нагнулся и слегка свесился навстречу. Сходство с воробьем не пропало, но Окида не обманывалась: почти видела, вернее, хорошо представляла, как перекатываются под одеждой мышцы. Если он правда бросится, она в лучшем случае успеет обнажить саи и чуть-чуть увеличить расстояние.

– О чем ты? – мрачно уточнила Окида, и он кивнул на дом. – А… Не городи ерунды, – снова подступили досада и тревога, – мой брат не должен так растрачивать силы, учитывая, что нам предстоит, и учитывая, что рядом постоянно теперь будет тереться этот проклятый… – она запнулась: Ру опять выглядел удивленным. – Что?

– Все наоборот, – сказал он задумчиво. – А еще твои слова жестокие. Мертвецов нужно…

– Что наоборот? – перебила Окида и обернулась: из руин раздался грохот, а потом возмущенный рык: «Эй, отодвинься!» Холодный ответ она тоже разобрала: «Это вообще-то ты обслюнявил мне все плечо». – Боги…

Листья снова зашелестели, ветка скрипнула – и, повернувшись, Окида увидела Ру совсем рядом. Он продолжал улыбаться так, будто думал о чем-то далеком, но это нравилось ему куда больше окружающей картинки. Раздражение опять вскипело, захотелось пихнуть его кулаком в худое плечо. Окида немыслимым усилием сдержалась и только передразнила его недавнюю гримасу: высоко-высоко подняла брови, так что вытаращились глаза.

– Так что я пропустила за ночь? С чего этот тип пошел за Харадой?

Ру вздохнул и убрал за спину волосы.

– Ну, вообще, это господин кандзё несколько часов назад стал искать по руинам хоть что-то похожее на лопату. Потом – снимать тела с веток, и вот тут пришел твой брат с вопросом, какие боги разрешили ему шуметь. Они перекинулись парой колкостей, которые им, видимо, свойственны, господин кандзё продолжил работу, а твой брат постоял… и спросил, не нужна ли помощь. Господин кандзё сказал, что нет. Но твой брат все равно помог. И вот. – Ру слегка развел руками, прислушиваясь к вялой перепалке за дверью. Тихо рассмеялся. – Я был прав. Господин кандзё еще в первой деревне показался мне добрым человеком, пока я за ним следил.

– Добрым? – вспылила Окида и все-таки стукнула его. – Слушай, у тебя вроде такие маленькие, аккуратные уши… – Проверяя впечатление, она ухватила одну его прядь, болтающуюся вдоль виска, и подняла. – Как на них поместилось столько лапши?

Он лишь рассмеялся:

– Ну хорошо, хотя бы честным. Ладно, я пойду с ними поговорю.

И он как ни в чем не бывало направился к ступеням. Окида еще несколько секунд просто стояла, бессмысленно глядя на худую спину и ровные переливы на кончиках волос. Наконец спохватилась, хлопнула себя по лбу от досады и поспешила следом.

– Постой! Не надо! Они могут тебя…

Дверь отъехала сама, и оба – сердитый Харада, невозмутимый Кацуо – вышли. Харада скорее выскочил стрелой, а Кацуо лениво выскользнул и, не удержавшись, пихнул его в спину. Харада, ругаясь, слетел со ступеньки, споткнулся и врезался прямо в Ру. Наверное, больно: тот охнул, тоже качнулся, и Окида отлично проследила тревожный жест – к ножнам ситисито метнулась рука. Выучка чуть не опередила разум, у Харады, впрочем, тоже: еще до того, как выпрямился, он занес кулак, намереваясь снести внезапную неопознанную преграду.

– Спокойно! – Ру все же отпрянул, не напав. Его пальцы нервно впились Окиде в локоть. – Ты чего? Я не враг!

Харада раздраженно смахнул с лица волосы и наконец посмотрел на него осмысленно:

– О… Опять ты.

Окида поймала умиленный взгляд Ру, улыбку, приподнявшую уголок рта, и сама не поняла, почему разозлилась.

– Мы близнецы, – сухо оправдалась она, вырывая локоть из цепкой хватки. – Это не моя вина.

Кацуо Акиро прокашлялся и окинул взглядом ее, потом Ру. Тот быстро выпрямился, облизнул губы и сделал несколько шагов вперед. Он робел. Мирные, даже с боевой выучкой – нет, особенно с выучкой, – вечно испытывали необъяснимый трепет перед людьми в канкоги. Примерно так, наверное, ощущает себя дворовая собака, когда мимо проходят армейские псы.

– Господин кандзё. – Ру низко поклонился. – Меня зовут Ичи Ру.

Харада, рядом с которым он замер, цокнул языком и зашевелил губами, передразнивая: пользовался тем, что сейчас стоит к Кацуо спиной.

– Нашел господина.

Окида рассмеялась бы, если бы не смутное беспокойство. Она-то хорошо видела изучающий, холодный взгляд кан, а вот изумления не видела совсем. Не почудилось: в ее «За нами никто не следит» не поверили еще вчера.

– Кто ты? – невыразительно, не здороваясь, спросил Кацуо Акиро и пониже натянул рукава.

Ру сделал то же, пряча запястья, и так скрытые наручами. Словно какой-то условный знак.

– Рюдзюцуби, ловец жемчуга, мирняк… – Кан поднял бровь, и Ру пожал плечами, а потом как ни в чем не бывало добавил: – И я бы хотел пойти с вами. Потому что мне не нравится ваш план, вам нужна помощь.

Кацуо сделал едва уловимое движение вперед. Харада тоже среагировал: резко развернулся, чтобы видеть их обоих. Окида подошла ближе и сама схватила Ру за локоть, смяв рукав.

– Так, а ну заткнись!

– Нет, нет, я не про свержение императора! – воскликнул он так, что Харада, шикнув, зажал ему рот. В деревне не осталось даже мертвецов, но все равно отчего-то не хотелось, чтобы слова звучали столь громко. Ру мотнул головой и промычал: – Я про отб…

Окида все крутила в голове то движение: натягивание рукавов. Нет, в целом не было похоже, что эти двое знают друг друга. Но что тогда…

– Не поверишь, я не так чтобы в курсе, что они собираются делать, – отвлекая ее, доверительно сообщил Кацуо, и в глазах его сверкнула хитринка. Окида переглянулась с Харадой, но что тут сделать? Проклятый кан уже подступил, брезгливо, будто раздавленную лягушку с дороги, убрал с губ Ру ладонь Харады и нежно глянул на Окиду: – Отойди.

Она не подчинилась. Он пожал плечами, хмыкнул и добродушно кивнул Ру.

– Не попался в деревне, хорош в бою, ты мне, пожалуй, нравишься… – Он чуть понизил голос, но скорее театрально, чем таинственно. – Знаешь, грустно работать в команде, где у тебя нет друзей, а общий уровень бестолковости и несдержанности превышает все допустимые…

Харада заворчал и показал ему кулак. Окида фыркнула, демонстративно обхватила Ру за пояс и потащила в сторону. Он был, конечно, тяжелее и хоть чуть-чуть, но крепче ее, и все же трюк удался: от неожиданности он даже не пискнул, только удивленно заморгал.

– Я думал… – начал он, переводя озадаченный взгляд между ними.

– Слушай, ты. – Окида подняла глаза на Кацуо. – Даже не мечтай, твоим другом он не будет. Он мой друг. Слушай, ты, – она встряхнула Ру, – во-первых, еще раз напомню, что подслушивать плохо, а во-вторых, не вздумай открывать при нем рот лишний раз, или я вырву тебе язык. Слушай, ты… – Она глянула на брата и вздохнула, поняв, что просто злится. Хараде в такие минуты всегда доставалось.

– У тебя в волосах паук, – сообщил за нее Кацуо, подошел и выудил крестовика из гнезда у Харады на макушке. – Смотри, какой красавец.

– ФУ! – Харада попятился, едва палец с сидящей на нем тварью оказался перед его носом. – Тьфу! Отстань!

Кто-то снова прокашлялся, чуть в стороне, а потом знакомый голос буднично сообщил:

– Даже интересно посчитать… сколько раз при таком шуме нас успели бы убить, если бы кто-то дошел до нашего убежища живым.

Мэзеки не приближался – стоял и ждал возле той же расщелины между домами, откуда выбралась Окида. Он не казался сонным, успел и умыться, и причесаться, и даже вытащить из волос всю собранную за ночь дрянь. Безупречный облик портили только маленькое пятно на рукаве, синяк на лице и острый, без тени веселья взгляд.

– Кто ты? – повторил он вопрос Кацуо. Тонкая перемотанная рука уже легла на рукоять оружия. – Нет, не так. Почему нас преследуешь еще и ты?

Окида мотнула головой, борясь с холодком, который прошел по по спине. Она видела немало детей. Видела и тех, кого с ранних лет обучали боевым искусствам и еще множеству взрослых вещей. Так поступали с императорскими детьми, с их косё, с потомственными баку и кан. Дети, обладая умом более гибким и телом более ловким, нередко преуспевали и рано становились, например, мастерами, но все же оставались при этом детьми – непоседливыми, живыми и любопытными. Мэзеки напоминал скорее старика, запертого в клетке чужой плоти.

Ичи Ру открыл рот, но Мэзеки покачал головой.

– Твое имя я слышал. Вообще, почти всю вашу занимательную беседу я, разумеется, слышал. – Он неторопливо прошел к Кацуо и протянул руку: – Дай мне этого паука. Действительно красивый, а какой крупный… Люблю пауков. Умные существа.

Крестовик покорно уселся теперь уже на его пальце. Мэзеки задумчиво разглядывал его, казалось, забыв обо всем остальном. Но и это мало походило на детское любопытство; Окида не удивилась бы, даже разинь Мэзеки рот и сожри несчастную тварь. Ичи Ру тоже следил за мальчиком со странным выражением, но его Окида прочесть не могла.

– Не расскажешь нам, – тихо продолжил наконец Мэзеки, не поднимая глаз, – почему ты прячешь запястья?

Окида перевела взгляд на Ру очень быстро и поэтому заметила, как дрогнули губы и изменилось выражение глаз. Они расширились, но в следующую же секунду, наоборот, сузились.

– Пожалуй, я мог бы. Но, может, тогда расскажешь и ты? – Он кивнул на обмотки Мэзеки, губы дрогнули в робкой дружелюбной улыбке. Глаза не потеплели. – И господин кан?..

Мэзеки поднял взгляд от узорчатой паучьей спинки и лениво стряхнул крестовика в морозную траву. Вытер ладони, задумчиво зыркнул на молчащего Кацуо и развел руками.

– Полагаю, господин кандзё просто блюдет устав, поэтому носит коги как символ принадлежности к правосудию и перчатки как символ чистоты рук. Что же касается меня, я бедный беглец, и обмотки помогают мне не замерзнуть холодными ночами. Ничего интересного, кроме гусиной кожи, ты под ними не найдешь. – Он тихо рассмеялся, но почти сразу улыбка стала кривой. – А вот с тобой поинтереснее. Ичи Ру, бродячий наемник, перебивающийся случайными добрыми делами… Ичи Ру, сумасшедший мадзи, убивший свою жену, мать и…

В холодной тишине Окида отчетливо услышала лязг челюсти – это Харада спешно захлопнул рот, а вот с выпученными глазами ничего не сделал. Украдкой она посмотрела и на Кацуо – тот хмурился. Чего было больше в этом недовольстве, досады или беспокойства? Он ведь только что пытался заполучить этого… этого Ру в союзники! Окида спохватилась: постойте! она сама только что заявила, что он ее друг…

– Это правда?..

Она не сразу осознала, что спрашивает сама и уже смотрит на Ру во все глаза. Он в ответ не смотрел, старательно изучал траву, будто ища что-то. В эту минуту он казался ниже и еще более худым, а из волос почти совсем ушла осенняя краска. Багрянец перетекал в серость, и даже эту серость различить можно было лишь на самых-самых кончиках.

– Это правда, – ответил Мэзеки и неожиданно продолжил мягче: – Послушай, Ичи Ру. Я допускаю, что остальные рассказы о тебе тоже правдивы. Прости за плохую формулировку, я не хочу исключать исключений. И все же…

– Во мне больше нет волшебства, – сказал вдруг Ру. Не сказал – выпалил, хотя головы так и не поднял. – Совсем нет! Даже интуиции осталась всего капля…

– Ты именно так понял, что на нас донесли? Не видел доносчика, а предугадал, что на нас нападут? – В тоне Мэзеки зазвенел легкий интерес. – И часто у тебя такое? Насколько сильно?

– Редко. Несильно. – Ру что-то понял по интонации. Губы снова изогнулись в дрожащей улыбке. – Ты прав. Риска от меня будет больше, чем помощи. Предсказать планы твоих врагов я не сумею. Скорее всего, вообще не предскажу больше ничего, я просто…

– Беспокоился о ней? – Мэзеки продолжал напирать. Даже Кацуо наблюдал за ним с профессиональным любопытством. – О госпоже Окиде? Как трогательно.

– Обо всех вас, – возразил Ру, уже совсем понурившись и занавесившись волосами. – Ты прав, что злишься и смеешься. Прав. Наверное, я не должен был приближаться к вам снова. Но мне впервые за довольно много, целых пять, лет стало правда интересно…

– Интересно что? – неожиданно подал голос Харада. Он говорил хрипло и смотрел в упор.

– Интересны люди, – откликнулся Ру и отступил на шаг, на второй. Левое запястье он теперь сжимал правой рукой, большим пальцем тер точку пульса. Скрытую под наручем метку в виде горящей стрелы.

– Ты помогал людям и прежде, – напомнил Мэзеки.

– Это был… – Ру будто уже не знал, куда деться, – не интерес… – Окида видела, как приливает к его лицу кровь стыда.

– …а откуп, – равнодушно закончил Мэзеки.

– Да, – просто ответил Ру.

Наблюдая за ними, Окида вдруг поймала себя на странном… отвращении. Вспомнилась потеха, которую она еще подростком наблюдала на ярмарке в Хикэто, столице Левого берега. Устроили ее синекожие торговцы Хиданских штатов, разрозненной жаркой страны, соседствовавшей с Гирией и Арканией. Они привезли много животных, среди которых были лесная кобра и мангуст, а потеха состояла в том, что обоих выпустили из клеток и заставили сражаться. Окида ужасно испугалась: как же ей понравился маленький, гладкий, юркий зверек с золотистой шерсткой, острой мордочкой и умными глазами; как напугала ее змеища с грозно раздувающимся капюшоном и зубами размером с мизинец Харады! В бою она быстро и, как ей казалось, очевидно приняла сторону более хрупкого существа и просто злилась: ждала, что кобра придушит, а затем и заглотит своего симпатичного противника, прежде чем бродячие музыканты в соседнем рыночном ряду допоют странную бренчаще-дребезжащую песню.

На самом деле исход был, как позже объяснил тайи, прозрачен и предрешен: мангусты, эти малыши, легко побеждают змей. Их шкура плотна, кровь устойчива к яду, движения стремительны, а челюсть крепче капкана. Кобра, попавшая в захват, обречена. Зрелище оказалось совсем не таким, как Окида ожидала: мангуст издевался над змеей, кружил рядом, скалился, ну а змея, скорее, пыталась избежать неприятной компании. Только после нескольких минут издевательств бросилась – и почти сразу поплатилась за это. На несколько секунд они с мангустом сплелись в смертельный клубок, с визгливым шипением прокатились по пыльной мостовой… и вот кобра уже мертва.

Мангуст преследовал кобру сейчас, у Окиды на глазах.

– Детеныш, – это был ее голос. Она сама не осознала, как заговорила. – Слушай, а откуда у тебя в твоем возрасте столько яда?

Мэзеки, не сводивший глаз с Ичи Ру, воззрился на нее. Можно было не сомневаться: он задет, ведь прежде они вроде неплохо ладили.

– Что? – переспросил он, даже немного угрожающе.

– Мы в долгу перед ним, – напомнила Окида. Она уже прокляла себя за то, что открыла рот, она вовсе не была уверена, что поступает правильно. Сумасшедший мадзи, уже один раз пообещавший их убить… приглашать его с собой? Да, Мэзеки сто раз прав, не нужно. – Ты не мог бы хотя бы не унижать его? В конце концов… – она посмотрела на Хараду, на Кацуо, – не знаю, что у тебя, но у всех нас, уверена, есть в прошлом не лучшие поступки.

– И припадки? – вежливо поинтересовался Мэзеки и вздохнул: – В голове не укладывается… это мне тринадцать лет или тебе?

– Так, слушай, ну правда, перестань, – неожиданно вмешался Харада. Он, сунув руки в карманы, начал обходить понурого Ичи Ру по кругу, внимательно изучая. – Можешь… – он поскреб зарастающий подбородок, попытался заглянуть Ру в глаза, – можете оба хоть что-то объяснить нам, тупицам?

– Тебе, тупице, – поправила Окида и удивленно посмотрела на Кацуо, с которым они сказали это хором.

– Давай я сам, – наконец подал голос Ру. Голову он приподнял совсем чуть-чуть, но на губах ожила слабая, виноватая улыбка, – чтобы меньше отнимать время, ведь вам, думаю, пора завтракать и выдвигаться, пока вас кто-то не нагнал. – Он кивнул в сторону пруда. – Я родился с меткой мадзи. У меня никогда не было амумадзи, потому что… – он запнулся, – неважно, не было, и все. Потом, в мои пятнадцать, кое-кто появился. Мы прожили какое-то время, но безумие пришло, и да, я… я убил… того человека. – Слова давались ему все тяжелее. – А дальше что-то произошло. Что-то со мной… но я сумел с собой справиться. Под проклятием я убил только троих, а потом разум вернулся, и я… похоже, силы я загнал куда-то вглубь. Больше я не могу ничего такого. – Перестав улыбаться, он чуть отошел, повернулся так, чтобы не стоять ни к кому лицом, и резко вытянул вперед руку с напряженными пальцами. – Ни-че-го.

В миг, когда его рука только вскинулась, Окида уже схватилась за сай. Но воздух не зазвенел, а обломки стены, на которые Ру наставил ладонь, остались лежать в мерзлой траве. Он опустил кисть, спрятал за спину и развернулся снова – к Мэзеки.

– Ты ведь понимаешь, что каким-то образом оказался выше Правил? – тихо спросил тот, не сводя прищуренного взгляда со второй руки Ру, сжатой в кулак. – Мадзи прокляты веками. Даже легендарным героям не удавалось сбросить безумие, если оно ими овладевало.

– Я не знаю, – просто отозвался Ру, тряхнув головой. – Но мне кажется, в мире за эти века рождались сотни тысяч волшебников. И судьба далеко не всех осталась в истории.

– То есть считаешь, – в тоне Харады Окида уловила необычную ноту, словно он услышал что-то, о чем думал и сам, – что иногда человек сильнее богов? Хоть один волшебник на тысячи?

– Снова не знаю. – Ру осторожно посмотрел на него. – Но вот уже шестой год дар гниет во мне, не проявляясь.

– Или спит, – добавил Кацуо. Он отошел, прислонился к дереву и закурил, держа кисэру на манер тех элитных красавиц, что развлекали гостей в дорогих заведениях. А вот взгляд остался взглядом хищника. Кого-то намного крупнее мангуста. – Кто знает, может, твое безумие со смертоубийством просто не было окончательным. Припадки у людей случаются и просто так. И, определенно, тебе стоило сразу сдаться властям. Странно, что тебя не ищут.

Ру болезненно вздрогнул и впервые поднял голову по-настоящему, а глаза его округлились, будто за словами последовал удар под дых.

– Тогда, – он запнулся, охрипнув на втором слоге, – тогда… тогда, господин кандзё, я был бы счастлив, если бы при новом припадке кто-то убил меня, потому что второго раза я не вынесу. Это же… почти как сдаться, да? Если меня убьете вы?

– По рукам. – Кацуо все так же ровно кивнул, выдохнул дым и перевел взгляд на Мэзеки. – Не хотите продолжить разговор за едой? Если честно, я уже готов жевать желуди.

– Такой свинье сойдет, – пробормотал Харада, но не очень громко.

Мэзеки задумчиво потер веки. По крайней мере, спорить он не спешил.

– Неважно, что мы решим, но время терять не стоит, – как ни в чем не бывало продолжил Кацуо и плавно оттолкнулся от ствола, распрямляясь.

– Значит, мне можно… – вопросительно начал Ру, бегая глазами с его лица на хмурое лицо Мэзеки. – Я, кстати, принес…

Окида снова почувствовала отвращение, граничащее с отчаянием. Не сердцем, буквально кожей – желание, нет, потребность быть принятым. Теперь она думала не о мангустах и кобрах, а о себе и Хараде, о нелепой парочке тринадцатилеток, только поступивших в боевую школу после детства в захолустье. Тайи был старше на пять лет и только заступил в наставники, но все в нем – от боевых навыков и далекого родства с Ямадзаки до тембра голоса и красивого лица – уже заставляло всех уважать его. Остальные… остальные новобранцы были старше. Найти в этой шумной, часто грубой стае юношей и девушек свое место было тяжело.

– Да, – сказала она за всех и понадеялась, что Мэзеки не решит еще раз проявить характер. Ру посмотрел на нее, и она ухватила его за рукав. – Да, за твою помощь ты точно заслужил право разделить с нами завтрак! А там…

– …засахаренные орехи и рисовое печенье, – упрямо закончил Ру. Мэзеки лишь вздохнул.

– Пошли. В конце концов, тебя всегда можно связать.

– В этом не будет необходимости, – с напором повторил Кацуо. – Никакой. Он умрет без проблем, если проблемы возникнут с ним. Быстрее, чем вы моргнете.

С этими словами он безмятежно загасил трубку. Окиде не понравилась его новая улыбка, и Мэзеки явно тоже – в этом они снова были едины. А вот Ичи Ру улыбнулся в ответ так, будто ему пообещали лучший на свете подарок, и отвесил еще один поклон.

– Надеюсь, вы правы. Быть неопасным – все, чего я в последние годы хочу от этой жизни.

«Зачем тогда ты липнешь к тем, чье второе имя – опасность?!» – чуть не выпалила Окида, но решила, что выяснит это позже. Как и многое другое из всей этой мутной истории.

В молчании они покинули площадь и вернулись к костру.

6. Жженые кости

Мэзеки злился и беспокоился – так, что прежде уже изгрыз бы ногти. Но за месяц странствий гадкая привычка покинула его. Повод для гордости. Прав был один из самых суровых сэнсеев, мастер Бюн Лин, советовавший для быстроты результатов недельку мазать пальцы нечистотами или хотя бы жгучим перцем. Ни того ни другого не понадобилось, но грызть грязные ногти, а потом мучиться поносом действительно не тянуло. Мэзеки теперь старался, наоборот, держать руки подальше от лица и вообще за это время отвык почти от всего привычного. Даже от имени.

Он ограничился тем, что впился ногтями в деревянный борт корабля. Боль должна была хоть чуть-чуть успокоить, но нет. Свистяще выдохнув сквозь зубы, проводив глазами тающее серебристое облачко пара, Мэзеки устремил взгляд дальше. Может, пейзаж? Этот вид, казалось, создали, чтобы утешать усталые души сыновей и дочерей желтого народа. Так сказал и маленький крепкий господин Рибасу, чан-тайи[38] судна, еще когда Мэзеки и прочие поднялись на борт: «Больше надежд. Они там, за туманом, вы только подождите и присмотритесь. Она здесь власть, Речка. Не Тварь». Кацуо, чьим другом этот чудак с жидкой косой и гулким голосом-трубой был, покачал головой, но украдкой улыбнулся, хлопая его по широкому плечу. Интересно, много у него на пути еще таких неправильных – вернее, думающих «неправильно» – друзей?

Утром и вправду было туманно, сейчас, к вечеру, – прояснилось. Река пела: тихо, шепчуще, осторожно. Сверкающая, как серый шелк, широкая и ленивая, она простиралась справа и слева. По Левому берегу тянулись деревни: мирные, целые, подсвеченные золотом огней. По Правому – то стелились увядающие поля поздних лотосов, то вырастали высокие – насыпные, все ради вишен, разумеется, – холмы. Сами сады прятались глубже; там, где капризный ветер не мог обрушиться на них, грудью разбивался о поросшие чахлой травой насыпи. При мысли, что скоро сады все-таки откроются взгляду, становилось сквернее.

Мэзеки царапнул борт, поморщился и опять уставился на волны, пенно разбегавшиеся от лопастей гребного колеса. Идти к спутникам не хотелось. Близнецы, разумеется, прохлаждались на корабельном носу, веселя команду поединками на кулаках. Ру – там же, забился к бочкам с морской капустой, чтобы сидеть среди них и безопасно наблюдать за всеми «интересными» ему людьми. Интересными… Мэзеки уже готовился к тому, что этот дурень сорвет ему планы. Удивительно, насколько планы и так сыпались: из всех сомнительных бродяг к нему прилип именно сумасшедший мадзи, а из всех скользких кандзё именно…

– Вот вы где, юный косё. Вижу, вас утомил шум.

Проклятье!..

Кацуо вышел из грубо сколоченного какубу[39] и приблизился – вроде бы почтительно, а вроде бы с видом «Не нравится моя компания? Мне плевать». Мэзеки не стал отвечать, только чуть отступил, запоздало осознав: это тянет на приглашение встать рядом. Разумеется, Кацуо встал. Длинные ладони легли на борт, но пробыли без движения недолго – полезли за трубкой. Мэзеки невольно поморщился: теперь, когда он знал, что входит в состав этой курительной смеси и делает ее особенной, запах казался невыносимым.

– Переправа скоро завершится, – чиркая спичкой, сообщил Кацуо, и Мэзеки вяло кивнул. – От пристани, где мы сойдем, около семи дней пути до Красного Города.

– Звучит не очень страшно, – отозвался Мэзеки, делая шаг назад от разлетающегося дыма. – Но все-таки жаль, что мы не можем просто доплыть…

– Вы сами знаете почему, юный косё, – отозвался Кацуо. Он стоял прямо, одной рукой опираясь на борт, и не мигая глядел вдаль. – Интересный у Реки все же нрав, правда? Чем-то похож на нрав нашей покойной императрицы.

Мэзеки не улыбнулся: звучало дико. Река – разделяющая берега преграда, прекрасная и полноводная, – мало что давала, но ничего и не просила. Никто за всю историю Ийтакоса не преодолел ее от истока к устью: любые корабли, слишком долго идущие вдоль русла, а не поперек, Река топила. Имена, даваемые первыми императорами, странниками, поэтами, – Серебряная, Мать, Спутница, Зеркало, десятки других… – растворялись в ее водах. Она возникла в древности: океанский бог Одонус разлил ее, чтобы помешать враждующим, еще диким племенам Правого и Левого берегов убивать друг друга. Только прежде он творил лишь моря, бурные и огромные, так что его Река разлилась и затопила людские станища с обеих сторон. Ирония, но это примирило племена, люди стали помогать друг другу, вот только Реку убрать уже не вышло, как и сделать ее похожей на настоящие. Она так и осталась – красивая, зеркальная, расцвеченная лотосами, но безрыбная. Ледяная. Не терпящая никакие мосты, не терпящая подолгу лодки. Можно ли было сравнивать ее с тетей, щедрой и спокойной? Мэзеки не знал. В последние года два тетя держалась, говорила, думала несколько иначе, чем он привык. А взгляд ее… взгляд действительно напоминал порой застывшее солнце в чистой, но не годной даже для питья воде.

– Кацуо, – решив не думать об этом, Мэзеки тоже посмотрел вдаль, – я, к слову, не хотел бы обращения ко мне на «вы» и с этим «юный косё». Я, в силу возраста и статуса, буду звать вас как подобает, я так привык, но самому мне сойдет и просто имя.

– Имя?.. – задумчиво, словно подзабыл слово, переспросил Кацуо, и его немигающие глаза блеснули поверх очередного дымного столпа. – Просто имя? «Мэзеки»? Вы уверены?

По спине побежал озноб, кулак невольно сжался. Кацуо все наблюдал, любезно и в то же время брезгливо улыбаясь. Прямой, угрюмый, с тенями под глазами и черными, как обугленные руки мертвеца, перчатками… На миг показалось, что полететь в конце беседы за борт – не такой уж и маловероятный риск. Не достать ли оружие?

Прежде у него не было возможности близко узнать Кацуо: тот постоянно работал – либо в городе, либо в разъездах – и даже при жизни брата предпочитал пропускать все семейное, от сезонных праздников до дней рождения. И все же Мэзеки понимал: прямо сейчас нужно хотя бы изображать доверие, чтобы либо получить обещанную помощь в бою, либо усыпить бдительность и ударить в спину до предательства. Даже ядовитые рептилии управляемы, если их не злить.

– Да. – Он заставил себя не отводить глаза и добавил в интонацию нажима: – Извините, если не нравится. Другими не располагаю. Или у вас проблемы с памятью?

– Сам немного недоумеваю, – ответил Кацуо без тени досады, наоборот, так довольно, будто обнаружил в себе очередное отличное качество или талант. – Похоже на то.

И все же он задумался, и уже через секунду улыбка сменилась прищуром. Все больше хотелось ускользнуть от этого взгляда, поэтому Мэзеки только порадовался, когда трубочного дыма стало больше.

– Возможно, стоит позаботиться о здоровье? Чуть меньше курить и лезть в драки с безобидными людьми вроде наших близнецов? – Он решил, что легкое острословие – лучший доспех. Не как у Харады, но все же. – Тем более учитывая состав вашей курительной мерзости. Удивлен, если это не влияет на мозги.

Кацуо чуть слышно усмехнулся:

– Мне приятна ваша забота, Мэзеки. И простите, но пока я оставлю «вы».

И он продолжил с праздным видом пускать кольца дыма. Мэзеки смотрел, как ветер треплет его волосы, как играет с дымом кисэру…

…А думал о сожженных костях в составе этого мерзкого курева.

Когда Кацуо спокойно сообщил, что убьет Ру, прежде чем тот нападет на кого-то в припадке, Мэзеки, разумеется, не поверил. Мадзи рождались непобедимыми – обреченными и сильными. Их дар мог разниться, но чаще всего сводился к чудовищной способности перемещать – и уничтожать – предметы и живых существ взглядом. Один из древних мадзи, гирийский принц Истабрулл, остался в легендах тем, кто за пару минут убил пятьдесят человек, отдыхавших на замковом пляже. Оборванец Ру казался спокойным и продолжал уверять, что метка его спит. Но как же сложно было верить! Если бы через весь Левый берег за ним не тянулся шлейф добрых поступков, Мэзеки не колеблясь прогнал бы его. Но он понимал: сильными союзниками, даже сомнительными, пренебрегать нельзя. Боги… если бы у него правда была помощь иноземцев, если бы это не ощущалось, как пускать овцу в огород! Увы, у Мэзеки не было ни-ко-го. И ничего. Может, поэтому, когда Кацуо рассказал о тайных опытах, которые кандоки[40] проводили в последний год, чтобы помочь товарищам быстрее и с меньшими потерями побеждать обезумевших волшебников, Мэзеки поскорее убедил себя, что верит. И что ему не почудилось: дым Кацуо пахнет не как у других знакомых курильщиков. В ароматы трав с Дикого континента вплетается тонкая, приторно-тревожная нить человечины. Кости мадзи и аммумадзи. Оказывается, если потолочь их и добавить в смесь, если долго вдыхать дым, они сроднятся с тобой. Мадзи уже не сможет воздействовать на тебя так сильно. Возможно, Кацуо и вправду отрубит Ру голову, если тот взбесится. И окажется полезен против Желтой Твари.

– Насколько хорошо вы знаете Юшидзу Ямадзаки? – Мэзеки осторожно нарушил тишину.

Кацуо словно не сразу очнулся, даже не повернул головы, отвечая:

– Настолько же плохо, насколько остальных. Мне было не о чем говорить с вашей семьей.

– Почему?

Этого Мэзеки откровенно не понимал. Обычно пришлые быстро и даже нагло вливались в династию. Им было принято дарить титулы, чины или хотя бы землю, их поднимали до нужного уровня во всем, от одежды и здоровья до образования и боевых навыков. Так повелось издревле: Правило Равнокровия позволяло властителям – во имя счастья, разумеется, – сочетаться браком хоть с рабами, хоть с пиратами, хоть с дикарями. Чистоту их сердец проверяло Правило Безгрешности, а затем каждого, кто входил в семью, подобало воспринимать как драгоценный камень, лишь по недоразумению не ограненный, или хотя бы как яркую стекляшку, которой при должных усилиях удастся подобрать и удачную оправу, и применение. Кацуо… Кацуо же, едва переехав, отмежевался и от новой семьи, и от старой. Какое высокомерие…

– Ты считаешь себя лучше нас? – напрямую спросил Мэзеки и поспешил поправиться: – Их. Ямадзаки. Хотя ладно, можно сказать, что и меня, ведь я…

Кацуо опять усмехнулся, так скользко, что Мэзеки пожалел об уточнении. Разве ему не плевать, что крутится у этого типа в голове? Еще и сбился на «ты»…

– Я считаю вас другими, – прозвучало просто, даже без желчи. – И считаю, что никогда не стал бы правильным человеком, если бы рос при дворе и выбрал путь… например, баку-тай.

– Баку-тай сильны, достойно обучены и не трусливы, вряд ли ты мог не заметить это, пока защищал город от людей моего господина, – холодно напомнил Мэзеки.

– Породистые псы, даже армейские инубаку, выращиваются в питомниках. Место волка – лес. – Кацуо снова глубоко затянулся. Его кисэру уже, кажется, почти погасла. – Это ничего не говорит о силе волков и псов, она может быть равна, речь скорее об их чутье, выдержке и умении действовать там, где стелется туман или все заросло терном. – Зажав трубку в пальцах, Кацуо посмотрел на Мэзеки. – Там, где пес кинется грудью напролом и изранится о колючки, волк найдет способ преодолеть преграду вопреки туману. И правильно почует, когда и как бить.

– То есть я даже смягчил правду. Ты считаешь себя лучше всех. – Мэзеки рассмеялся, сам того не осознав. И еще больше удивился, что не злится. Разговор его занимал.

Кацуо неожиданно ухмыльнулся и, подняв свободную руку, сам погладил себя по макушке.

– Можете думать и так. – Глаза остекленели. Рука замерла на волосах. – Но я вижу, что важной детали вы не понимаете. Есть времена и сражения, где нужнее волки. Есть – где нужнее псы. А еще есть щенки, которые уходят в лес, думая, что там научатся рычать.

Мэзеки вздрогнул. На миг показалось, будто это очередная издевка: «Куда ты лезешь, что пытаешься обстряпать, лучше бы сбежал или, по крайней мере, подошел к своему плану основательнее, найдя людей надежнее, чем парочка оборванцев». Но, похоже, нет. Даже смотрел Кацуо не на него, а куда-то в пустоту. И выглядел безумным: опять поглаживал себя по голове.

– Скажи, опасаться сейчас неожиданностей точно не стоит? – Мэзеки спросил это, просто потому что резко захотелось разрушить тишину и отогнать смутную тревогу. А может, и помочь в этом своему странному собеседнику. – Я имею в виду…

Кацуо моргнул, словно просыпаясь, опустил руку и потушил трубку. Конечно же, не посмел кинуть пепел в реку, вытряхнул под ноги.

– Повторю: кораблем владеет надежный человек, который ненавидит Желтую Тварь и которому мибу не раз помогали отбиться от разбойников.

Мэзеки кивнул. Кацуо монотонно продолжил:

– Я уверен, о вашем розыске он знает. Уверен, много где на Левом берегу уже появились портреты близнецов и господина Ру. И также уверен, что господин Рибасу не только высадит нас на нужной пристани, но и никому не расскажет об этой перевозке, заявив, что ничего интереснее кабачков ему среди грузов давно не попадалось. Так же скажет и его команда.

Мэзеки снова кивнул. Мысли омрачились: ему не так чтобы нравилось продолжение плана. С другой стороны, Кацуо был прав. Всех, кого мог, он пустил по ложному следу, еще до того как раскрыть себя: уверил, что отряд выбрал путь вдоль океана. Это и быстрее, и логичнее: местность знакомая, всюду старые сослуживцы близнецов и почитатели Ру, благодарные ему за подвиги. Есть шанс и пополнить ряды. Правый же берег, куда они в действительности решили переправиться… он был чужим. Домом тех, кто радовался возвышению Желтой Твари. С другой стороны, чужими для местных были и беглецы. Вряд ли кто-то обратит внимание на кучку бродяг с ребенком и полицейским. Проблемы начнутся скорее в Центре, где все начеку.

– У вас везде связи? – вкрадчиво поинтересовался Мэзеки, стараясь скрыть надежду.

– Нет, они закончатся здесь, Правый берег чужд мне так же, как вам.

– Разве вы не были там, когда… – Мэзеки осекся, заметив сжавшиеся губы Кацуо. – Я сочувствую вам. Терять наставников, которым мы доверяем с детства и многим обязаны, тяжело.

Кацуо было около тридцати, но отчего-то Мэзеки сомневался, что тот станет ударяться в нелепые кривляния в духе «Я уже в том возрасте, когда горе перешагивать легче, и вообще, меньше соплей, больше действий». Скорее всего, он знал цену настоящей взрослости и не был из тех, кто осудит боевого товарища за слезы над письмом, романтические поэмы или слишком трепетную привязанность к боевой собаке, другу, женщине. Так и оказалось: Кацуо лишь устало усмехнулся, принимая сочувствие, но промолчал.

– Вы действительно уверены, что тайи Сайто и его товарищей уничтожил Желтая Тварь?

– Это сложная история, – неохотно, мрачно откликнулся Кацуо. – Которая сначала выглядела слишком простой. Западню расставили хорошо.

Мэзеки не мог не согласиться. Он помнил, тетя рассказывала, что в Сан До, приграничной провинции Правого берега, на узком участке, где не было гор и проходила дорога на Маджедайю, внезапно появились огромные тигры и в одну мрачную ночь убили местного рёто[41]. В следующую – нескольких чиновников помельче, еще в следующую – напали на стоявший близ тех земель отряд асигару, затем – на обозы с иностранной провизией. Дело выглядело очевидно политическим, а у тигров, действующих слаженно, как боевой отряд, точно был хозяин, какой-то меченый зверослов.

– Почему ваш учитель сам поехал разбираться с этим, не послал, хотя бы для начала, кого-то ниже рангом? – безнадежно спросил Мэзеки.

Тайи Сайто, как и его правая рука, тосё[42] Цукито, был силен. Сейчас он бы пригодился.

– Приказ императрицы, – отозвался Кацуо. – Точнее, личная просьба. Убитый рёто был ее дядей по далекой линии, и вдобавок мы, как обычно, очень нуждались в еде. Это значило необходимость срочно обезопасить единственную удобную дорогу. И, прежде всего, продемонстрировать маджедайцам, которые возят по этой дороге ту самую еду, серьезный подход и максимальную озабоченность происходящим. Ведь именно так работает политика. Но, увы…

Мэзеки кивнул. Почему «увы», он знал. Сайто, Цукито и еще несколько мибу прибыли в Сан До, взяв лучших боевых собак, но погибли, растерзанные хищниками. Справилась только вторая группа, которую возглавил прибывший Кацуо. Зверослова они поймали, но тот оказался безумен – одержим идеей, что, если перебить всех рё, кан и баку, мир станет лучше, а к власти придут только достойные. Что важнее, он оказался нанят – маджедайцами, мечтавшими заполучить Ийтакос под покровительство. Но для начала нужно было хорошенько расшатать обстановку. Это зверослов сказал под пытками, и это, конечно, не доказали. Мандарин, как всегда приторно любезный, предсказуемо заявил: «Безумец, что он несет…» Но цены на продукты и меха в этом году подозрительно сбил, будто за что-то извиняясь. Или?.. Могла ли это быть все же какая-то многоходовка, связанная с Юшидзу, а сбитые цены – лишь проявлением жалости?

– Вы, кажется, достойны своего сэнсея, – сказал Мэзеки, отгоняя тоскливые мысли, и столкнулся с Кацуо взглядом. – Будет грустно, если я заблуждаюсь и в конце нашей общей дороги вы все же предадите меня.

Он не знал, на чем хочет поймать Кацуо – на колебании, на презрении или на злорадстве, – но, так или иначе, не вышло. Скорее наоборот.

– Да. И будет не менее грустно, – Кацуо, тяжело опершись на борт, склонился ближе, ноздри Мэзеки уловили особенно острую нотку жженой плоти, – если в конце пути окажется, что вы сказали нам далеко не всю правду. Я тоже не терплю двуличия.

Мэзеки через силу усмехнулся, но Кацуо напирал:

– Игры с вооруженными людьми, поверившими в вас, опасны.

Ну нет. Довольно.

– Уж за что за что, – теперь Мэзеки не старался скрыть, что злится, поучительно-подозрительный тон начал его утомлять, – а за мои «игры» можете не переживать. В моем плане предусмотрено все… – он помедлил, вздохнул и признался: – кроме этого Ру.

– Хм… – Глаза Кацуо блеснули. Он помедлил, но смягчил тон: – Кстати, не люблю быть навязчивым, но неосведомленным быть еще хуже. Спасибо уже за правду о судьбе наместника… но не отказался бы узнать и детали плана, раз мы действуем вместе. Кажется, они известны всем, кроме меня.

Мэзеки тоже поколебался. Мысли застыли, потом заметались, и наконец он уступил. Лучше так, чем Кацуо будет вынюхивать или затаит злобу. Тем более Харада прав: план сыроват, в нем зияют бреши. Но что есть, то есть. Может, Кацуо поможет их закрыть.

– Ничего особенного, – сказал он ровно. – Ничего. Но в столице через неделю-полторы начнется отбор невест для Желтой Твари: срок его с официальным воцарением обнулится, но наследник уже нужен. Юшидзу отберет десяток девиц из толпы приехавших со всего Ийтакоса, поселит во дворце, станет проводить с ними время, ну а потом…

– Окида Сэки похожа на задиристого котенка, но не на породистую кошку. – Кацуо предсказуемо понял, к чему Мэзеки ведет, и поморщился.

Да что он понимает в девушках!

– Юшидзу довольно развязен, и женщины ему нравятся далеко не из тех, что воспитаны скромно. – Мэзеки прищурился. – Так что некоторая мальчишистость не помешает, даже наоборот.

– Окида Сэки в розыске. – Кацуо все еще раздосадованно кусал уголок губы. Было похоже, что прямо сейчас он начал жалеть о своем участии в авантюре.

– Она асиноби. Хорошо играет роли. Мы придумали ей легенду – о Госпоже С Изуродованным Лицом, жертве физальских пиратов, скоро узнаете. Она предстанет перед Юшидзу в мраморной маске, а если тот захочет снять ее, то увидит что и должен – плоть, похожую на печеное яблоко и отбитое мясо. – Мэзеки вздрогнул, вспомнив одну деталь. Когда там, у океана, они с Окидой обсуждали все это, она ведь предложила и правда изуродовать себя. Все ради мести. Но чем больше он общался с ней, тем меньше готов был идти на такое.

– Риски высоки, – не унимался Кацуо. – Хуже того. Даже если ее не раскроют, в поединке с Желтой Тварью, прямом или нет, девчонка умрет. Асиноби хороши в подсыпании ядов и засадах, неплохи в ближнем бою один на один, но Юшидзу…

Мэзеки опять вспылил:

– Может, сам переоденешься красоткой и как-нибудь там раздвинешь ноги перед Желтой Тварью? Или мне это сделать?

Кацуо глубоко вздохнул и потер веки.

– Хм. Кто я такой, чтобы учить первого косё наместника Никисиру. Уверен, этот план вы придумали не от отчаяния и не начитавшись плохих книг.

Что ж, по крайней мере, возможно, Кацуо сделал вывод, что имеет дело с жалким идиотом, и отсрочит предательство – если оно вообще планировалось. Топить щенят ему неинтересно точно.

– Несомненно. – Мэзеки с усилием разжал кулаки и ухмыльнулся. – Сам увидишь. Я…

Он не договорил: судно качнулось, будто на что-то наскочив. Река возмущенно плеснула, ярче засверкала серебром, но почти сразу где-то там, в ее мертвой глубине, проступили и стали стремительно приближаться темные пятна. Вода резко, будто в нее угодил метательный снаряд, брызнула вверх, и тяжелые потоки залили палубу.

Выпрыгнувший человек, высокий и плотный, еще в воздухе вскинул руку – и Мэзеки полетел спиной вперед в стену жилого отсека. Прежде чем боль обрушилась сотнями пылающих игл, он увидел: Кацуо устоял, его рука уже дернулась к катане – и вот он перетек в низкую стойку. Пружинистым толчком взвился в воздух навстречу мадзи. Туманную пустоту заполнил крик, и на доски упала отсеченная по локоть рука со все еще растопыренными пальцами.

Лицо Мэзеки заливала кровь. Но он улыбнулся, быстро собираясь с силами, чтобы вскочить и кинуться в бой. Какая удача! Кости мертвецов и правда делали свое дело.

По-настоящему обрадоваться он не успел: что-то тяжело приземлилось на грудь и прямо перед лицом клацнули острые зубы.

7. Призрачные песни серебряной Реки

Псы, белые, гладкие, красноглазые, заполонили корабль с трех сторон. Выли и лаяли, скрежетали по дереву толстыми когтями. Кацуо знал, как долго их учили таким трюкам – бесшумно плавать под водой, выпрыгивать на высоту палубы среднего судна. Кацуо знал, потому что только псов мибу удалось этому научить. Только среди мибу служили зверословы с такими талантами.

Псы его отряда были черными и крупнее, другой породы. Что ж, значит, это не Отоки вступила в игру, в очередной раз проявив непредсказуемый северный нрав и решив самостоятельно сунуться в вопрос, в который ее настоятельно просили пока не лезть. Но все равно будет трудно сделать так, чтобы в Красном Городе не возникло лишних вопросов.

Мадзи рухнул в воду у Кацуо на глазах – и сейчас Река убивала его. Конечно, она не потерпела крови из обрубка. Бешеные волны напоминали щупальца огромного спрута, обвивали бьющегося мужчину, обрушивались на его лицо. Воды он уже глотнул. Движения становились все слабее, гримаса ужаса сменилась оцепенением. Веки опустились. Когда в шуме колесных лопастей корабля стихли крики, Кацуо перестал отвлекаться. Дел было достаточно.

Мэзеки уже вскочил и убил серпом нескольких псов. Кацуо одобрительно хмыкнул и, когда мальчишка подскочил к нему, велел:

– Ищи зверослова, тогда они перестанут нападать так слаженно. С остальным разберемся.

Мэзеки кивнул и помчался вдоль какубу. Кацуо начал огибать его с другой стороны; псы – большая часть – ринулись за ним. На бегу обернувшись, он отсек головы нескольким.

Люди были на корме – разумеется, подобрались и с тыла. Холодный свет играл на черной гладкой материи облегающих одежд, на масках, скрывающих все, кроме глаз. Мибу, последние сомнения рассеялись. Баку тоже держали псов и иногда превращали в неплохих бойцов, но себи – маскировочные костюмы – у них были более… маскировочными. Целью асиноби было сливаться с толпой и растворяться в ночи, поэтому – плыли ли они, крались ли по равнине или лезли в горы – одевались в цвета сумрака или окружающей природы, вымазывались грязью, покрывали ткань листвой. Мибу не считали нужным скрываться долго, поэтому предпочитали черное. Броско, зато устрашающе.

К ногам покатилась отрубленная голова – Ру действовал в своем духе. Кацуо увидел его скоро: парень скакал по бочкам, чудом не проламывая их, и отбивался и от псов, и от людей. Последних все не выходило посчитать. Обычно в отрядах мибу не служило больше двадцати кан. В отряде Кацуо было сейчас двенадцать человек. Здесь…

– Ты?!

Разворачиваясь, он только защитился – катана столкнулась с чужой. Из прорези маски блеснули инеем знакомые глаза. Кацуо хватило несколько секунд, чтобы по широким плечам, огромным ладоням и шраму под нижним веком узнать противника. Ёси Ким, лидер Второго отряда мибу. Отряда, который присягнул Юшидзу раньше всех.

– Что ты тут… – начал Ким.

Было понятно: он растерян. Глаза, обычно стылые, как у ящера, бегали по лицу Кацуо.

– У меня план, – бросил тот и перестроил блок: чужая катана тихо и злобно запела, готовясь снова бить. – Ким! – Клинки высекли искры. – Стой!

– Я! – рявкнул сослуживец. Глаза приняли знакомое ледяное выражение, и можно было догадаться: он упрямо сжал губы, слишком розовые для мужчины с такой грубой внешностью. – Я их поймаю и притащу Его Сияющему и Цветущему…

– Нет, я, – отрезал Кацуо, обходя его слева: помня, что из-за давнего вывиха этой рукой Ким действует чуть хуже. – Я послан на охоту первым и первым нашел их! А вы потеряли всякую совесть, не лучше канбаку! Убирайтесь, вы и так навредили мирным…

Боковым зрением он видел нескольких растерзанных парней из команды. А Рибасу? Где он, где этот медведь, его-то не застали врасплох? Могли и застать, он уже не так молод… Гнев вскипал. И мешал. Все покидавшие столицу тайи мибу получали как минимум одно общее распоряжение – останавливать канбаку, потерявших всякое милосердие, контролировать их, не трогать гражданских лишний раз и уж точно не лезть в чужие…

– Это больше не просто охота! – Киму хватило скорости не только уклониться. Он зеркально повторил движение Кацуо, обошел его – и полоснул катаной под коленом.

Точнее, почти: Кацуо вовремя подхватил с палубных досок обезглавленный труп какого-то другого мибу и закрылся им. Так что колено было не совсем его.

Не охота… отступая, убивая по пути очередного пса, он опять осмотрелся. Ру метался по бочкам, а псы пытались поймать его за пятки; Сэки сражались с четырьмя мибу, отступив с кормы. Мэзеки видно не было. Как бы его не убили там, на другой стороне палубы… Хотя, судя по крикам и грохоту, который доносился оттуда, шел бой. И псы там тоже были.

– Что ты имеешь в виду? – рвано выдохнул Кацуо, снова отбивая атаку.

Ким рассмеялся:

– А то ты не знаешь! Иначе не рвался бы так их ловить.

– Это мой долг. – Кацуо атаковал сам – в этот раз обманным прыжком, открывая грудь для удара, но ровно на секунду меньше, чем нужно, чтобы достать.

Ким не попался. Тоже прыгнул. Они почти столкнулись, плечо Кацуо обожгла боль – Ким врезал кулаком. Левым, чтоб его… Но Кацуо ударил тоже, и сильнее. Локтем в горло, до хруста и лязга челюсти. Ким захрипел и, приземлившись, припал на одно колено.

– Мальчишка, – прохрипел он, и Кацуо прекрасно его понял. А Ким понял, что он понял, и засмеялся опять. – Да, да, ты точно знаешь правду! А я говорил! Тварь! – Смех перешел в кашель. – У тебя нет шансов, слышишь, его Сияющее и Цветущее Величество никогда тебя к себе не подпустит, никогда, никогда, даже если…

Судя по его наливающимся кровью глазам, происходило то, на что Кацуо и рассчитывал: ярость брала верх, стачивала осторожность, топила лед разума. Ударив раз, Ким хотел еще и еще. Очень кстати. Сэнсей часто ругал его за это – за готовность упиваться дракой больше, чем трапезой или красотой. Не какой попало дракой, конечно, но…

– Что бы сказал учитель, видя, как ты пытаешься выдрать кость из чужих зубов? – тихо начал Кацуо. – Хотя для начала мог просто ее попросить…

– Учитель мертв! – сплюнул Ким, и впервые его голос дрогнул. – И мертв из-за тебя!

Это случилось. Он собрал силы, перетек из поверженной позы в стойку, пальцы пробежались по лезвию катаны – и он полетел на Кацуо. Это правда выглядело так, все они учились долго и терпеливо: особым образом поймать свет на клинке, особым образом оттолкнуться, особым образом выгнуться, чтобы обратиться в нож, разрезающий нежный тофу. Ма-до, «путь проклятия», лучше подходил, чтобы потоком хищной силы приковать к месту и мгновенно уничтожить неопытного противника… но и с опытными сработать мог. Просто не с Кацуо. Кацуо отзеркалил его, а вместо полета ножа выбрал рывок кобры, движение, при котором корпус и шея его были почти параллельны палубе. Намного ниже линии чужого удара.

Катана вспорола правый бок Кима. Кровь из его печени была горячей и горькой.

– Мне жаль, – прошептал Кацуо, прежде чем подсечь и опрокинуть его.

Левое запястье опять обожгло.

Падая, Ким зажал дрожащей рукой бок, но пальцы быстро ослабли, и он затих на окровавленных досках. Кацуо покачал головой. Этот соученик, на год или два старше, никогда не нравился ему, но и не уважать его было невозможно: Киму, в отличие от Кацуо, не повезло ни со старшим братом, ни даже с небольшим наследством. Ким был сыном правобережнего землепашца, даже не садовника, из тех, кто и в праздничные дни не вычищал грязь из-под ногтей. Учитель встретил его в одной из поездок и взял за талант. Талант на тот момент ограничивался высокими прыжками и ловким размахиванием палкой, но Ким вырос и стал одним из лучших. Это желание – выбиться в люди любой ценой – было в нем слишком сильным, поэтому, присягнув Юшидзу, он не побрезговал самой грязной работой – ловить первых горожан, подвергших сомнению владычество нового императора. За это злобу затаил уже Кацуо, вслед за сэнсеем Сайто считавший, что никто не должен сидеть в тюрьме и тем более умирать за мысли и слова.

Но о гибели учителя Ким, увы, не солгал.

Кацуо подхватил его тело – и швырнул в пару прыгнувших собак. Бросился вдоль палубы, врезался в уплотнившуюся толпу вокруг близнецов. Шесть, восемь… половина подразделения. Псов, по крайней мере, на этой стороне почти не осталось. Кацуо оглядел еще несколько трупов матросов и понадеялся, что хоть кто-то догадался укрыться в трюме.

– Нужно уходить. – Окида Сэки сказала это совсем тихо.

Кацуо думал о том же, вот только больше это вариантом не было. Мибу его уже заметили. С тремя из восьмерых он учился, с пятью – служил. Они ничего не оставят так. Все испортят.

Близнецы сражались спина к спине: она – своими трезубцами, он – этим нелепым плодом порочной связи детской лопатки и ската. Правда, Сэки совсем зажали в угол, и преодолеть длину катан – а у Кима все сражались катанами – они не могли. Рядом с Кацуо свистнул воздух и приземлилась юркая фигура: Ру прикончил еще одного мибу и теперь, шумно выдыхая, смахивал кровь с лица. Кацуо мельком глянул в его глаза – сегодня уже блеклые, ближе к зимней льдистости, как и концы волос, ставшие из алых сероватыми.

А еще глаза Ру были безумными. Кацуо начинал понимать, куда ушло – точнее, как теперь выплескивалось – его волшебство. Оставалось надеяться, что Ру его более-менее удерживает.

– Заруби их, – велел он. – В столице не должны сейчас узнать, кто убил их тайи.

Все равно расправу над гражданским судном они учинили вместе. Значит, пойдут за Кимом.

Ру странно тряхнул головой, но промолчал и бросился к близнецам. Кацуо развернулся и помчался на противоположный борт, откуда все еще звучали крики, шум и злобный лай. Там он нашел Рибасу – мертвого; катану вогнали ему в живот, пригвоздив тело к стене жилого отсека. Убийцу, видимо, настигли здесь же: он лежал со свернутой – скорее всего, цепью – шеей. Мэзеки катался по палубе с очередной псиной, пытаясь зажать ей челюсть. Оружия он все же лишился, поэтому только дергался и извивался, освободиться не мог. Псина рычала, раздирая когтями одежду на его груди. Кацуо подскочил и занес катану. Пес среагировал быстрее, чем можно было надеяться: перепрыгнул, опрокинул, и тут же из жилого отсека выскочили еще двое – с окровавленными пастями. Здесь Мэзеки, успевший подобрать оружие, помог: цепь, свистнув, стянула глотки обоим. Сил и веса в них было больше, и, когда псы слаженно, с хриплым воем отпрянули, Мэзеки упал. Его потащило вперед.

– Вижу, зверослова ты не обезвредил, – просипел Кацуо.

Теперь он пытался удержать собачью морду подальше от своей глотки, а другую руку, прижатую к палубе мощной лапой, освободить, чтобы иначе перехватить катану.

– Зверослов… – начал Мэзеки, пытаясь справиться с цепью. Наконец он перегруппировался на колени, намотал звенья сразу на оба кулака и затянул сильнее. Одна собака упала. Мэзеки бегло оглянулся, и Кацуо увидел посеревшее от страха лицо. – Кацуо, зверослов…

Закончить он не успел. Под палубой прогремел первый взрыв.

Зверослов Кима оказался умным: спустился в трюм и подорвал паровой котел. Кацуо догадался об этом, еще когда доски под ним вдруг пришли в движение, разверзлись и горячая волна швырнула его в ледяную воду. А окончательно он утвердился в мысли, только уже уйдя в вихре пузырей ко дну и заметив, что гребное колесо не двигается. Это было последнее, что он увидел, прежде чем осознал: нужно зажмуриться и как можно плотнее сжать губы.

А потом ему запела Река.

Она пела на два голоса – матери и отца. Так же как они сами пели в детстве Кацуо, когда заходили посидеть с ним перед сном.

Река не понимала, нравится ли ей Кацуо, – он это чувствовал. Поэтому, вместо того чтобы сразу задушить и проглотить, как мадзи с отрубленной рукой, она ощупывала его со всех сторон, лениво дергала за одежду, играла волосами – а больше никак себя не проявляла. Лишь пела, все настойчивее, неумолимее. К родительским голосам прибавился голос Акиро, низкий, но чистый, и тихий звон – худые пальцы брата задумчиво перебирали стеклянные сосуды и металлические ножички, мраморные ступки и керамические миски, вторя крепким пальцам отца, испещренным порезами, ожогами и другими следами многолетней работы. Снова звон – пальцы матери схватили иглу, окунули в кипяток и обеззараживающий отвар, вдели шелковую нить. Она зашивала раны лучше всех в семье. Всех, кроме…

Прежде Кацуо не сталкивался с Рекой вот так – и потому не понимал, может ли выплыть. Нет. Он смутно ощущал, что должен, но смысл ускользал, как пузырьки воздуха из ноздрей. Зато голоса… с ними было хорошо. Лучше, чем все последние дни. Все последние годы.

Но левую руку обожгло. И когда Кацуо, поняв упрек, дернул ею, все поменялось.

К родным голосам прибавились другие: грубые, угрюмые, грозные. Они налетали со всех сторон потоками слов, смеялись, бранились. Кацуо хотел зарубить их – или тех, кому они принадлежат. Все равно он готов был рубить просто так, тем более в падении выучка взяла верх над разумом – и он даже успел вернуть катану в ножны. Она тянула вниз.

Он дернулся сильнее. Река дернулась тоже, всей толщей. Она решила: Кацуо, перепачканный в чужой крови и одетый в полицейскую форму, похоже, ей все-таки не нравился.

Трус и лжец.

Новые голоса заглушили прежние – и за ними затрещало призрачное пламя, едкое оранжевое пламя, которого не могло быть в воде.

Трус и лжец. Слабак и ничтожество!

Воздух кончался. Пора было открыть рот, пора было попытаться вдохнуть и…

– Эй!

Цепкие пальцы схватили за волосы. Быстро и больно потянули, сгоняя оцепенение, тут же перехватили за ворот, потянули еще… Кацуо больше не слышал ничего и понимал, что не стоит сопротивляться: его спасают. Зато он с грустью осознал, что курительная смесь в примотанном к футляру мешочке точно промокла за время, что Река мутила ему рассудок. На этой мысли он вынырнул, наконец сделал жадный обжигающий вдох, а злобный, бледный Харада отпустил его.

– А как задирал нос! И именно за тобой пришлось нырять! Да ты…

– Заткнись, господин зверюга.

На фразу не потребовалось даже особых усилий. Значит, все встало на места. А Песня Реки… Сейчас, когда они барахтались в ледяной воде, а течение вяло несло их вместе с тонущими обломками корабля вперед, о Песне лучше было не думать. Кацуо лишь потер левую руку. Ее все еще жгло, как если бы кожу на запястье срезали ножом. Только в последний раз Кацуо попробовал сделать это слишком давно. И, конечно, она восстановилась быстрее, чем в любом другом месте.

– Держи этого! – В руки ему сунули Ру, повесившего голову, как мертвая чайка. Сам Харада держал Мэзеки, чье лицо по-прежнему заливала кровь, и сестру. – Кажется, пока я нырял за тобой, наш сумасшедший все же глотнул воды. Тоже мне, ловец жемчуга…

Хотелось спросить, с чего вдруг он нырнул. Но зубы стукнули, чужое тело на пару с собственным предостерегающе потянуло вниз, и Кацуо промолчал, не тратя силы. В конце концов, плевать. Господин зверюга вспыльчив и подозрителен, но сомневаться в странной – а может, и обычной для деревенского жителя, – широте его души не приходилось. Резкой вспышкой явилось воспоминание, как там, в сожженной деревне, Кацуо смотрел на трех висельников и думал о том, что промерзшую землю придется копать до заката. А потом пришел этот, задал всего два или три нелепых вопроса в духе «Надеюсь, ты не для нас ветки освобождаешь?» и, получив заслуженно грубые ответы, твердо произнес: «Я помогу. А еще надо развязать им руки».

– Он ранен и скован Песней, – только и сказал Кацуо, кивнув на Мэзеки. Тот держался в сознании, смотрел в ответ, но это был мутный, бессмысленный взгляд, а рот то и дело приоткрывался сам. – Когда кровь, Река опаснее. Нужно выплывать поскорее.

Харада кивнул и первым, разрезая течение, погрёб к берегу. К Правому. Кацуо поплыл следом, хотя уже понимал: продуманному маршруту пришел конец. Об этом говорила ледяная боль, вгрызающаяся в мышцы и кости. Ветер, резавший лицо ножом. И тяжелое дыхание рядом. То и дело ускоряясь в надежде согреться и нащупать дно, Кацуо внимательно рассматривал береговую линию. Он неплохо помнил эти места по карте, висевшей в кабинете. Он догадывался, что будет, когда закончится очередная понурая стайка насыпных, заросших грустным желтолистым кустарником холмов. И если так…

Это довольно удачно.

Харада, тащивший сразу двоих, уже остался позади. Ему было сложнее, и наверняка он даже не додумался избавиться от тяжелого оружия Мэзеки. Как и от своего. Кацуо криво усмехнулся, сделав мысленную пометку убедиться в правоте попозже. Нет, он понимал привязанность к оружию. Когда привыкаешь, как оно ложится в руку, как работать с его весом и балансом, где какая зазубрина, это удобно. С другой стороны, оружие в Ийтакосе, особенно в Центре, можно купить или заказать почти в каждом городе, и выбор поразнообразнее, чем у еды, кстати. Особенно сейчас, когда каждый второй на Правом берегу рвался в баку. Когда все мечтали нести справедливость, показывать себя перед императором и ни в коем случае не возиться с вишнями.

Катана насмешливо стукнула в бедро. Кацуо плотнее сжал губы и выше поднял голову Ру над водой: силы иссякали, начинало казаться, что простая канкоги весит как сорок сюригамных грузов, а меч – как еще десять.

Избавиться?

Еще год назад он бы так и сделал, а в следующем городе купил другой.

Только эта катана – славный древний меч из святого железа – принадлежала не ему.

«Это ты оставишь себе, – ожили речные призраки. Теперь у них был хрипловатый, надорванный от криков боли и прокуренный голос сэнсея. – А то, другое, вернешь себе, как только найдешь мужество. Улыбайся, волчонок. А зубы спрячь».

Левая рука заныла так, что свело пальцы, а Ру едва не выскользнул из хватки. Кацуо стиснул зубы, сделал еще несколько рваных гребков – и Река ударила его о каменистый откос берега. Церемониться было некогда: собрав силы, Кацуо кое-как нащупал ногами дно и вышвырнул Ру на сушу, попутно получив хлесткий удар его неряшливыми волосами по глазам. Вот и все. В оба плеча сразу будто вонзили колья, а мышцы натянулись веревками. Рваные укусы холода напоминали уже попытки обглодать тело целиком.

Трясущейся правой рукой Кацуо впился в камень, собираясь вылезать, но за спиной раздался плеск, который сложно было с чем-то спутать. Так идет под воду что-то тяжелое, уронив еще что-то тяжелое. Не найдя сил даже мысленно выругаться, Кацуо просто развернулся, как мог, толкнулся ногами от берега и снова врезался грудью в упрямое течение: здесь оно убыстрялось – впереди русло шло вниз.

Мэзеки кое-как справился с речной дурнотой: уже плыл сам, таща Окиду на себе. Ее коса моталась по волнам, словно мертвый угорь. Харады не было видно.

– Он вытолкнул меня, когда… – виновато начал Мэзеки, все еще осоловело мотая головой и сильно заваливаясь вбок: для него даже хрупкая девушка была сейчас тяжелым грузом.

– Вот и плыви быстрее, – бросил Кацуо, подпихнул его в спину и нырнул.

Здесь все еще было глубоко, хотя, казалось бы, от берега отделяло немного, пара десятков сильных гребков. Потоки шумели в ушах, холод пронзал, и иллюзия – будто вода проникает сквозь поры и ссадины, становится кровью, – сама тянула вниз. Но сейчас Кацуо не сопротивлялся, позволил себе даже усмехнуться: хорошо, Река.

Хорошо. Я побуду камнем.

В воде густился темно-синий сумрак, взблескивая серебром и самоцветной пылью, – сумрак, которого не было, когда она впервые сомкнулась над самим Кацуо и запела ему. Река наконец учуяла кровь мальчишки. И, возможно, что-то еще, что ее разозлило. Например, его ложь.

Точно так же, как разозлила ее левая рука Кацуо, скрытая под перчаткой.

Но господин зверюга опять сделал то, что и можно было ожидать: выпихнул Мэзеки из скручивающегося водоворота. Кацуо видел это – вихри пузырьков, похожие на щупальца, их пляшущий кокон медленно уплотнялся вокруг высокой фигуры, чьи волосы взвились над головой и казались сейчас длиннее. Лицо стало как снег; стеклянные глаза, черные и опустевшие, смотрели перед собой, но вряд ли хоть что-то видели. А вот губы Харада пока сжимал. Боролся.

Кацуо схватил его за плечо, дернул – но только сам оказался в колких вихрях, вплотную с ним. Кости ныли все сильнее, мышцы сводило судорогами, сердце гулко грохотало: какая же бессмысленная смерть! Планы сорваны. Отряд, возможно, даже не узнает, как сдох их тайи. Так старался стать кем угодно, но не братом, – и не родителями, нет, только не ими, – а принял жалкую гибель, принял, вдобавок зарезав второго ученика, любимого сэнсеем. А еще раньше…

«Учитель мертв. И мертв из-за тебя».

Кацуо сдавленно зарычал, одной рукой обхватил плечи Харады, а другой дернул катану из ножен. И ударил прямо по ближайшему вихрю беснующихся пузырьков. Атаковать воду… атаковать Реку. Кажется, он – за такое короткое время! – заразился чужой глупостью.

Река не ждала этого. Возможно, никто и никогда не дрался с Рекой, или просто она устала пытаться проглотить то, что никак не проглатывалось, билось, барахталось и воняло кровью, ложью, болью, памятью… но не страхом.

Чем угодно, только не страхом.

Кацуо почувствовал, что его больше не держат, а наоборот, толкают – и бросился наверх. Воздух заканчивался, Харада то совсем обмякал, то судорожно, явно не отдавая себе отчета в том, что происходит, вырывался. Слышал Песню. Но свою. О чем? Утопающий часто топит спасателя – к счастью, Кацуо это помнил. Поэтому, вынырнув, остаток расстояния до берега преодолел быстро, несмотря на течение. Мэзеки, оставшийся шагах в двадцати позади с недвижными Окидой и Ру, махнул ему. Что ж, слава богам, никому из троицы не нужно делать искусственное дыхание: в Реке невозможно захлебнуться, она убивает иначе – ее вода, попав в кровь, рот или нос, действует как снотворное или туманит разум.

А вот тепло…

Кацуо взвалил Хараду на плечо и, шатаясь, пошел к Мэзеки, но здесь все-таки рухнул на колени. И господина зверюгу уронил. В голове звенело, сердце и виски кололо, а пальцы скрючило. Мэзеки, едва ли что-то соображающий, присел рядом. Он трясся весь, как щенок, которого пытались утопить, но вода в ведре замерзла вместе с ним.

– И что мы будем…

Еще идя к нему, Кацуо поднял голову и увидел среди серых скал то, что помнил по карте, – темное, низко нависающее здание с двумя этажами, три ряда выдолбленных прямо в утесе под фундаментом зарешеченных окон. Увидел он и пляску факелов у стен. Отсюда, снизу, она напоминала стайку светляков. Первые уже спешили по крутому каменному спуску.

– Простите, юный косё. – Кацуо посмотрел Мэзеки в глаза. – Но, кажется, вы – ничего.

Ему не понадобилось снова выхватывать катану из ножен. Мэзеки хватило быстрого и мощного удара в челюсть, чтобы потерять сознание.

Рури Ямадзаки, принцесса Сияющей и Цветущей Империи Двух Берегов, – Джуни Ямадзаки, принцессе Левого берега Ийтакоса

Здравствуй, самоцветная кузина! Пишу так скоро, как только смогла, ставлю помарки, рву бумагу и каюсь от всего сердца! Джуни, Джуни… прости. Все, я успокоилась.

Джуни, я не должна была. Я не должна была тебя бить. Я так и вижу эту уродливую пощечину на твоей нежной, как лотосовый лепесток, щечке, я ощущаю ее на своей щечище, покрытой сейчас особенно уродливыми прыщами. Это, видно, тигрозубый бог Арфемис, ненавидящий несправедливость и семейные ссоры, наказал меня. Мама кривится, стоит мне спуститься к завтраку… два дня уже кривится, будто я порчу ей всю радость от сдобных рыбок с икрой внутри. Никак не проходят эти прыщи, я даже думаю выдавить, да не разрешает служанка, бьет, гадина, по рукам и подает мисочку то с жидкой глиной, то с медом и молоком.

Не гадина, знаю. Хочет как лучше: чтоб у меня не осталось ямок, а еще ведь говорят, что такие глубокие прыщи давить опасно, зараза может пойти в кровь и в мозги. Ты то же самое говоришь и теми же масками пользуешься. Не знаю… может, именно в мои вредные игаптяне добавляют что-то, от чего это месиво перестает помогать? Или просто я мадзи и нам во всем, даже в этом, хуже, чем остальным людям?

Неважно, Джуни, ничего не важно. Я лучше снова буду про главное, про то, как мне стыдно. Если ты решишься: вернешься и подойдешь ко мне, я тебя крепко-крепко обниму, а потом упаду в ноги! Джуни… я ведь даже волшебство к тебе не применила. А могла бы, если бы была совсем дура! Ты сама видела, как у меня в плохие дни слуги влетают спиной в стены. Один в окно вылетел… слава богам, мы были на первом этаже и рядом пруд. До сих пор помню, как папа сам побежал проверить, что с ним, помочь. Папа был настоящий врач, во всем. И вот, когда расстраивался он, когда ворчал на меня, когда смотрел так внимательно, исподлобья, и ласково просил: «Не делай так больше, пожалуйста, это же больно», – это было совсем не так, когда мама… Мне становилось тоже стыдно, грустно, но я хотела исправиться, а не спрятаться и умереть. А потом папа приносил мне рыбок, вел гулять или играл на той дурацкой струнной штуке, похожей на грушу… и я утешалась.

Джуни, я не надеюсь, что ты поймешь. Ты и не должна. Разве ты виновата в том, что тебя и этого твоего вихрастого вреднюгу Асагао мама любит больше, чем меня? Разве виновата, что я от нее постоянно слышу: «Джуни то, Джуни это, как Джуни вышивает, как танцует, а еще Джуни пишет стихи!» Знаешь, я один раз так и спросила у нее: «Ты, что ли, хочешь, чтобы Джуни была твоей дочерью?» И она велела не дерзить, а стараться стать как ты, хоть на «один пальчик ноги». Ты не переживай, я привыкла. Может, даже слишком привыкла, поэтому и ударила тебя, не подумав, что друзей и родных бить плохо. Мама же не думает… а вот я должна. Теперь – буду. Если, конечно, ты вернешься жить со мной. Вернешься?

Ты не заслужила этого, совсем. Но ты все-таки попробуй представить, что я почувствовала перед тем праздником Первых Созревших Вишен. Это должен был быть мой первый взрослый выход! Я впервые должна была надеть золотые шелка, как мама, и нанести на веки золотые тени, а на губы – алую краску с соком первых плодов. Точнее… она обещала, обещала! Что поможет мне одеться, накрасит и соберет мне правильную прическу, украсит цветами и жемчугом… она год обещала, понимаешь? И что?.. Она оставила меня на прислугу, а сама пошла собирать на праздник тебя. Теперь можешь представить, что я почувствовала, зайдя в твою комнату? Зайдя и увидев, как она сидит против тебя, как вы смотрите друг на друга, словно два прекрасных зеркальных создания, как плавно она проводит кисточкой по твоему веку, оставляя золотой росчерк… мне было больно, Джуни! И в тот миг я подумала: почему же ты не спросила? Почему не спросила: «Тетя Сати, а позаботились ли вы уже о Рури?» Это теперь я понимаю: тебе, моя чистая самоцветная кузина, и в голову не пришло, что могло быть не так. Тебя-то мама, тетя Юкино, всегда собирала. Жаль, в этот раз тетя Юкино заболела и не приехала… она-то позаботилась бы о тебе сама, моя мама досталась бы мне, и мы бы не поссорились. А теперь вот. Прости, прости, прости!

Мама… мама не очень любит меня, так мне кажется, я признаюсь. И знаешь, что странно? Острее всего я это чувствую, когда перед сном она приходит ко мне, садится на край моей постели и обнимает меня, перебирая волосы. Мы сидим, она молчит, а я слышу вот это: «Не люблю тебя, не люблю, не люблю». Глупо, знаю. Мама ведь Императрица. Ее сердце поровну разделено между всеми подданными, а подданных много, значит, кусочки крошечные, меньше пылинки. Я понимаю. Я все понимаю. Но не могу принять.

Я испортила вам с братом и дядей Никисиру праздник… простите, пожалуйста. То есть я знаю, они простили, потому что дядя большой, а Асагао ни во что не ставит девчонок вообще, только на взрослых заглядывается, будто какой-то ненормальный (и снова прости!). Но ты… ты столько делаешь для меня, так заботишься, живешь со мной бо́льшую часть года, гасишь мое проклятие… ты единственная моя подруга. Джуни… Джуни, я знаю, я глупая и противная, но я постараюсь быть менее глупой и противной ради тебя. Вернись. Вернись, а! Я же пропаду… пропаду без тебя, и не потому, что ты моя амумадзи.

Я думаю о тебе постоянно. Думаю о том, что мне сказала мама: что я жалкая и не умею делиться. Что если я хочу стать хорошей Императрицей, то должна научиться, должна начать делить сердце между людьми уже сейчас, а еще надо научиться делить других. Но я не хочу ее делить, понимаешь? И тебя не хочу, это тоже важно. Почему она не могла накрасить нас вместе? Почему? Мне грустно… так грустно, но я сжимаю зубы и все пишу, пишу. Может, потому что не одна. Дядя Юши со мной. Дядя посоветовал написать это письмо. Я так люблю дядю… представляешь, он мне говорит попросить твоего отца в следующий раз снова привезти Мэзеки, говорит, вот он точно не дал бы мне больше распускать руки. Не знаю… но да, мне тоже нравится Мэзеки. Особенно теперь. Куда больше твоего брата (и опять прости, он тоже ведь хороший, просто вредный и заносчивый!). Привози их, а! Пожалуйста! И сама приезжай.

Ну вот, я опять ною. Порой в дрожь бросает, знаешь? Ну… вдруг я правда буду плохой Императрицей? Вдруг все мои письма разным послам, военным и полицейским будут полны такого же нытья, так же безграмотны и унылы? От Императора и Императрицы должен литься свет. Сияющие и Цветущие, мы такие, а я все не сияю, не цвету… Дядя Юши говорит, это неправда, но мама молчит. Нет, не хочу об этом думать. Мне хватит и того, что ты мне когда-то сказала. Что я красивая. Что ты красивая. Что все на свете люди красивые, просто по-разному, даже те, у кого нет глаз, волос или кожа покрыта струпьями, пятнами, шрамами. Папа ведь тоже всегда что-то похожее говорил. Какой же папа был добрый, и как же я по нему скучаю. Всегда меня поддерживал. Верил, что я со всем справлюсь. И мама от его слов успокаивалась.

Хотела бы я так видеть мир. Я знаю, его видят так все, кто либо очень добр, либо очень счастлив. Я – ни то ни другое. Но я исправлюсь. Обещаю.

Люблю и жду. Правда, очень-очень! И напиши, пожалуйста, хотя бы короткий ответ, одно слово: «Простила», иначе я умру, да и все. Нет, это выглядит как грубый приказ, а я не приказываю! Только прошу. Напиши. Напиши! Слова не то что объятие, но лучше, чем ничего, да?

Привет Мэзеки и Асагао. И дяде, и тёте.

Рури. И Амидэри, ниже след его лапки!

8. Голос врага по ту сторону решетки

Под ударами кулаков несколько прутьев искривились и выгнулись наружу – вот и все, чего Харада добился. Раздвинуть их не получалось, так что к утру третьего дня он сдался. Теперь все, чем он мог выплеснуть бешенство, свелось к брани разной степени грязности, в зависимости от того, кто подходил к камере. Вшивым местным канбаку доставались только рычащие поминания их отцов и матерей. Горстке наглых кандзё, чудом не сожранных Рекой, – обещания исправить это недоразумение и расколоть им черепа. Самые отборные ругательства Харада, конечно же, берег для Кацуо Акиро.

Но Кацуо появлялся у решеток редко.

До этого самого момента, когда почему-то соизволил сам принести Хараде еду – пару рыхлых булок, миску рыбной похлебки и горсть сушеной, явно прошлогодней, самоцветной вишни. Деревянный поднос со всем этим он просунул в низенький – и кошка бы не пролезла – люк в двери. И, может, именно это – понимание, что опять, опять придется жрать вот так, с пола, в камере-то нет даже циновки, только деревянный настил с тряпьем поверх голого камня, – и пробило очередную брешь в самообладании Харады.

– Да сам жри, тварь! – рявкнул он, замахнулся и швырнул одну из этих мерзких, трупного цвета булок в голову Кацуо, который уже уходил. – Сам!..

Разумеется, выгнутые решетки отомстили: булка застряла между прутьев. Харада тупо уставился на нее, обернувшийся Кацуо – тоже, крайне озадаченный, будто и не понял, что это. Потом он перевел взгляд на Хараду. Тот, сжав зубы, зашарил по полу рукой, прикидывая, чем запустить дальше. Миской из глины, такой старой, что, ударившись о решетки, даже не расколется, а рассыплется? Или хрупкой, размером с кулак ребенка посудиной с ягодами, похожими на дохлых жуков? Пиалой с водой? Нет. Точно не ею.

– Я бы не советовал делать глупости, – бросил Кацуо, и лицо его снова стало бесстрастным.

Заговорил. Ну наконец-то. В три прошлые встречи по разные стороны решетки проклятый кандзё вообще не раскрывал рта, а в ответ на брань усмехался и демонстративно заговаривал с кем-то из шавок, неизменно болтавшихся поблизости.

Харада заставил себя не вздрагивать и вообще не реагировать, никак. Просто смотрел снизу вверх – омерзительно, как же хотелось вскочить и кинуться! – и ждал.

– Лучше поешь, – мирно продолжил Кацуо. – Тебе предстоит долгая дорога, господин зверюга, и скоро. В пути мы поморим вас голодом, сам понимаешь. Так что будь благодарен, мне немало стоило обеспечить вам такую щедрую последнюю трапезу.

Последнюю. Харада снова сумел притвориться камнем, а затем молча взял вторую булку и, не отводя глаз, впился в нее зубами. Вопреки тошноте. Вопреки злобным, отчаянным мыслям.

Ясное дело, он не имел в виду совсем последний завтрак, или что это такое. Последний перед тем, что этот ублюдок и ему подобные называют иноземным словом «этапирование». Прямиком в Красный Город. К тому, кто с нетерпением ждет бунтовщиков, чтобы познакомиться. И, конечно, как ни хорош Желтая Тварь в бою, зачем предоставлять ему полных сил, готовых сопротивляться пыткам врагов? Лучше привезти стайку жмущихся друг к другу, ослабших неудачников. Нет, за три-четыре дня дороги ни Мэзеки, ни Окида, ни даже Ру, скорее всего, не превратятся совсем в безумцев, готовых убить за горсть риса, а вот если Кацуо решит не давать в пути еще и воды…

– Вот так, – одобрил Кацуо, наблюдая за Харадой.

– Я представляю, что это твое горло, – с усилием проглотив сыроватую мякоть, ответил он.

– Я польщен. Тогда тем более советую вонзать зубы глубже… и ни в коем случае не подавиться.

Вторая рука все же метнулась к остаткам еды, но рассудок победил. Пальцы лишь сжались на ягодах, но давить там было нечего, ни капли сока. Харада молча поднес ладонь к губам и бросил сморщенные вишни в рот, все под тем же брезгливым, изучающим взглядом.

– Надеюсь, ты счастлив, что у тебя все получилось, – само сорвалось с губ. – Должен сказать, недурно спланировано. Жаль только, с лишними жертвами и затратами. Этот корабль… добряк Рибасу… Почему ты раньше-то отгонял от нас дружков?

– Не желал делить славу с теми, кто загреб жар моими руками, и теперь их чуть меньше, – просто отозвался Кацуо, махнул ему и отвернулся, собираясь уходить. Скрывая помрачневшее при упоминании погибшего чан-тайи лицо. – Ладно, наслаждайся и отдыхай. И молись, чтобы конвоировал тебя до повозки не я.

– А то что?! – рявкнул Харада, сорвавшись окончательно. – Прибьешь по дороге?

– Кто знает. Я сегодня не в духе, а Его Сияющему и Цветущему Величеству ты вряд ли нужен.

– Я… – от возмущения Харада охрип. Больше всего, наверное, его задело то, что похожую мысль уже озвучил Мэзеки.

– Даже не пробуй меня переубедить.

И Кацуо пошел прочь. Харада, чувствуя внезапное бессилие, даже большее, чем ярость, просто смотрел на его спину и покачивающийся высокий хвост.

Харада и сам не понимал, почему ему так погано. Казалось бы, чему удивляться? Что этот мибу, да будут все его потомки прокляты, предал их? Нет, это не предательство, просто Харада, как обычно, оказался прав. Пастушья собака провела овец до ловушки – середины Реки, откуда никуда не деться. Разумеется, они попались: сначала послушно сели на выбранный им корабль, потом влезли в бойню. Угодили в воду ледяным вечером в конце осени! Даже если бы никто не потерял сознания в гадостной коварной жиже, куда бы они бежали дальше? В мокрой одежде, из вещей сохранив только оружие, и то не все? Окида вон потеряла один сай – об этом со смехом говорил кому-то Кацуо… Окида. Ее, Мэзеки и Ру заперли на другом этаже горной захолустной тюрьмы, выше. Харада мог лишь гадать, как она, не заболела ли, например. А мальчишка? Он тощий и постоянно мерзнет, неспроста же разгуливает в обмотках…

Но скверно было не только от этого.

– Объясни, – выплюнул Харада Кацуо в спину, пока тот не скрылся за поворотом. – Объясни мне, недоумку… зачем ты тогда за мной нырял?

Это он четко помнил: как Река утянула его на дно, как он провалился в чудовищность – иначе не назвать. Харада услышал Песню, оглушительную и злую, – и не смог противиться. Он снова был в кровавом тумане Братской Бойни, в последнем ее дне, когда господина разбили, когда из-под подошв ушла земля, а тело стало ее пленником. Вкус ее Харада почувствовал на губах; руки и ноги скрутило, как если бы он – кукла – угодил в руки огромного ребенка, умеющего веселиться, лишь отрывая игрушкам конечности. А затем ему запели люди. Тайи, чье тело раздавили в такой же хватке и превратили в месиво. Окида, оплакивающая его и прочих. Семья, выгоняющая из дома. Сам Желтая Тварь, голоса которого Харада никогда не слышал. Желтая Тварь смеялся – удивлялся, что по его голову идет такой сброд. И Харада рычал, бился меж голосов, пока кто-то – Кацуо – не оказался рядом, не схватил крепко за руку и не заполнил собой эту орущую пустоту. Не просто собой. В те мгновения перед Харадой проступили еще лица: ухоженная женщина с высоким пучком, спокойный лысеющий мужчина в очках, приятный парень с длинными мягкими прядями. Потом другие – какие-то мужчины и подростки, уродливо разрисованные черным и алым, скалящиеся. Вспыхнуло пожаром стройное здание в уютном зеленом саду. Проступил рисунок-метка на чьей-то коже – зыбкий… Что же там было?.. Харада не разглядел. Запомнил лишь крепкую хватку, чужое тепло и первый укус холодного воздуха – короткий, не сумевший вырвать из беспамятства.

Второй раз он очнулся уже здесь. На подстилке, возле отхожей ямы, прикрытой доской, в тесном пространстве по ту сторону решеток… а Кацуо, стоя за углом, посмеивался с товарищами: рассказывал, как все провернул. И что ему, конечно, жаль команду, но, увы, так вышло; и что погибших кандзё из соседнего отряда тоже жаль, но они либо неверно все поняли, либо поставили желание блеснуть перед императором выше его же приказа не лезть в чужую охоту; что он, Кацуо, разделит успех со всеми, кто набился сюда: и с местными ёрикан, и с остатками чужих мибу, и с теми канбаку, которые уже в курсе дела. И, конечно, ему кто-то понадобится, чтобы довезти преступников до Красного Города, не один же он станет их конвоировать. И повозка… ему нужна не просто повозка, но катомусё[43], настоящая. И веревки покрепче, потому что как минимум один из мятежников ненормальный, вечно на всех бросается…

– Зачем ты меня вытащил? – твердо повторил Харада, когда обернувшийся Кацуо промолчал. – Зачем?

– На твоем месте, – отозвался кан, щурясь, – я бы задался вопросом совсем другим… Почему ты вытащил меня?

А правда. Харада посмотрел на недоеденную булку, и пальцы начали сжиматься сами. Правда… Этот тип пошел ко дну, оглушенный взрывом. Просто взял – и стал тонуть, а Харада просто взял – и кинулся его вытаскивать, потому что… что?

– И впрямь, – только и сплюнул Харада. Кацуо ждал.

А вспоминалось уже не это. Вспоминалась деревня, лопата в его руках и пустой, усталый стук, с которым она пыталась разбить хоть один промерзший пласт земли. И тихо произнесенные Кацуо чужие имена.

Окина Саями, 70 лет. Был деревенским врачом. Укрывал раненых лоялистов, сопротивлявшихся канбаку, лечил их, помогал перебираться в безопасные места, прикрываясь поездками за медикаментами. За это и повешен.

Као Зун. Приезжая, 22 года. Стала ёрикан, потому что ненавидела Правый берег, землю, вишни, свою семью и особенно брата-баку, которому с детства нравилось с ней по-разному забавляться. И вот он ее нашел.

Кенсин Онадзу, 40 лет. Ее сэнсей. Один из бывших тайи господина Никисиру. Очередной, чья амнистия кончилась. Он был обречен на петлю за один неправильный взгляд, а тут отказался отбирать у жителей деревни припрятанное оружие. Правда, оно никому из них не помогло.

Кацуо не был другом никому из них. Но…

– Ты же не такой плохой человек. – Харада готов был проклясть себя за эти слова, но не произнести их не мог. Ему правда так показалось.

– А ты вряд ли такой хороший, – холодно парировал Кацуо. – Как и вся ваша стайка. Не обольщайся.

– Желтая Тварь, вполне возможно, убил твоего…

Харада осекся, чуть не рассмеявшись. Проклятье, да он пару дней назад сам швырял подобные доводы в Мэзеки! И, разумеется, теперь услышал ожидаемое:

– Я не настолько любил Акио. – Кацуо поморщился. – И не собираюсь ради чести моей семьи – семьи, которой давно нет – повторять Братскую Бойню. Еще немного, и соседи начнут на нас облизываться, как сомы на утопленника. Стабильность – вот все, за что я борюсь.

– И учителя не любил?.. – Харада спросил, потому что вспомнил еще одно лицо из бешеного водоворота чужой Песни: немолодое, мягкое, обрамленное наполовину уже седыми прядями. Только горящие штормовым океаном глаза и хищный изгиб губ выдавали воина. Легендарный Сайто был, кажется, левобережным…

Кацуо отвечать не стал: отвернулся окончательно – и пропал в темноте. Эхо его шагов ввинтилось в голову. Харада мрачно посмотрел на остатки еды, вернул огрызок булки на поднос и закрыл лицо руками, пытаясь энергичным потиранием лба и щек привести себя в чувство.

Когда прошло еще несколько промозглых минут, Харада все-таки собрался. Поборов тошноту, он доел и выпил то, что принесли, вытащил даже булку, застрявшую между прутьями, и отщипнул от нее кусок. Но тут замутило снова, в ушах зазвенели голоса всех, кто погиб в Братской Бойне. Блеснули усталые глаза Мэзеки. Ухмыльнулся Желтая Тварь, и поднялся дым. Харада поймал себя на острой мысли: «Ненавижу его».

Не только Юшидзу Ямадзаки. Кацуо Акиро тоже. И эта ненависть имела смысл, вот только разбивалась о другую мысль, еще более нелепую.

«Как человек с такими принципами может быть предателем?»

А человек, который не любит собственную семью или не имеет семьи? На что способен он?

Харада не мог этого понять. Он любил Окиду, и мать с отцом, и братьев, и сестер. Все они жили разным, верили и любили разное, боялись тоже разного. Харада никогда не жалел, что в тринадцать лет, ошалев от голода, скуки, монотонной работы – то тростник, то лодчонки, то сбор моллюсков, – они с Окидой вымолили попытку попасть под покровительство тайи, как раз искавшего новобранцев. Чтобы пройти в боевую школу, готовившую для него людей, нужно было выполнить простые задания: пробежать от деревни до назначенной точки, не упасть в поединке – с тайи лично… и потом обработать, перевязать раны другим новичкам, в то время как те перевяжут их тебе. О сути последнего задания они с Окидой позже гадали. А тайи сказал, что единство в отряде, как и в семье, начинается не только со слаженного боя, но и с заботы о товарище. Харада не мог представить, при каких обстоятельствах предал бы любую из семей, будь то родная или обретенная. Казалось, само ее наличие уберегает от соблазна предательства. Зато…

Зато он, возможно, предал бы чужаков ради одной из своих семей.

Но у Кацуо, как он сказал, семьи не было. Вряд ли он врал. Он держался, говорил, смотрел как одинокий человек, иначе не пошел бы один копать мерзлую землю и снимать висельников с дерева. Значит, обманывая и плетя интриги, он руководствовался только жаждой выслужиться. И, может, правда наивно надеялся, что с Желтой Тварью у Ийтакоса все пойдет на лад. Разумеется. Как только в живых останутся только самые…

Патриотичные.

«Я миротворец».

Сволочь.

Харада сам не заметил, как забылся тревожным сном, а разбудил его омерзительный шум: дребезг металла по металлу. Открыв глаза, он увидел незнакомого часового, таращащегося с той стороны решеток – так злобно, будто медленным пробуждением Харада его глубоко оскорблял. Захотелось плюнуть в эту рожу; камера была тесной, и попасть не составило бы особого труда, но в этот раз осторожность победила. По мотку грубой веревки у парня на поясе Харада догадался: время «наслаждаться и отдыхать» кончилось. Сейчас его выпустят. Поволокут в катомусё. И стоит добраться туда хотя бы на своих ногах и в сознании, чтобы убедиться: остальные, насколько возможно, в порядке. А может, и перекинуться парой слов.

По отрывистой команде Харада поднялся. Подошел к двери, закатал мешковатые рукава, повернулся спиной и протянул в зазор между прутьями сведенные руки. Их связали так туго, что пришлось стискивать зубы: страшно представить, что там с кровью в жилах, бежит ли она теперь вообще. Пульсирующая боль мгновенно прошила от запястий до плеч, на глазах аж выступили слезы, и Харада в мыслях трижды проклял своего мучителя. В спину ткнули рукоятью меча: все. Лязгнул замок, и когда Харада развернулся лицом, дверь была уже открыта.

Часовой, высокий и крепкий, снова отдал команду, и Харада вышел в коридор. В который раз подумал о том, как омерзительна серая тюремная одежда: будто кто-то зачем-то сшил вместе самую грубую рюкоги из кусачей ткани, а удобные пояса заменил на десяток крупных, намертво пришитых пуговиц. Эту западную заразу, пуговицы, в Ийтакос притащили пару поколений назад, и одежду с ними, закономерно, носили либо модники, подчеркивавшие прогрессивность, – плащ Кацуо тоже был с пуговицами! – либо заключенные, которых не спрашивали. Зато роба была теплой. Харада почувствовал это, едва оказавшись на лестнице, когда в лицо ударил мощный сквозняк.

Конвоир вел Хараду грубо, держа сзади за шею. Ростом они были равны, но лапа ощущалась громадной, да еще сдавливала волосы. Харада не дергался. Только наверху он закрутил головой, всматриваясь в узников в дальних камерах. Человек десять. Ни сестры, ни Мэзеки, ни Ру – одни незнакомые грязные рожи, на паре из которых уже расцвели полубеззубые, злорадные ухмылки: эти заключенные явно знали, куда Хараду волокут. Новый болезненный тычок рукоятью меча в спину не заставил себя ждать.

– Пшел, – процедил конвоир и сдавил шею сильнее, понукая Хараду скорее сворачивать к открытой двери, из-за которой тянуло морозом.

Эта дверь, как и само здание, была западной – громоздкой, крепящейся на петлях. Харада и прежде слышал, что почти все правобережные тюрьмы и участки вот так перестроил Желтая Тварь. Крепкие створки, тройные фундаменты, металлические решетки вместо деревянных. Он будто готовился к тому, что рано или поздно узников прибавится. То же самое он планировал в ближайшее время сделать с Левым берегом и уже делал с Центром. Харада с ненавистью посмотрел на дальнюю – пустую – камеру; за ней был поворот. И, точно призванный его взглядом, из-за угла появился Кацуо.

– Так.

Он сказал это тихо, но Харада услышал отчетливо. Конвоир, видимо, тоже: и предположить было сложно, что у кого-то может так быстро вспотеть ладонь. Харада скривился и повел плечами, получил новый тычок, такой, что хрустнул позвоночник. Пальцы на волосах стиснулись, потянули – пришлось даже задрать голову.

– Смирно, ты!

Ёрикан выслуживался. Очевидно. Его страх ощущался кисло и липко, хотелось сплюнуть. Но Харада понимал: себе дороже. Судя по лицу приближающегося Кацуо, он был зол, еще злее, чем недавно. Ноздри трепетали, будто он тоже уловил что-то крайне неприятное; глаза смотрели в непонятную точку: не на Хараду, не на громилу за его спиной.

– Почему ты один? – шикнул Кацуо, приблизившись и на этот раз четко посмотрев на ёрикан. – Я же тебя предупреждал.

Харада не сводил с него глаз. Теперь он видел нервозность, такую, от которой губы сами расплывались в злорадной улыбке. «Предупреждал». Ах да, ну конечно.

– Боишься меня, – прошептал он, послушно поднимая голову еще выше, хотя шея изнывала от потной хватки. Кацуо наконец глянул прямо ему в лицо. – Правильно. Знаешь… на твоем месте я бы не отправлялся в дальнюю дорогу в моей компании. – Руками он все же дернул и на этот раз почти не почувствовал тычка мечом, так разозлился. Смех заключенных в камерах его взбодрил. – Веревки меня не удержат, да и не сможете же вы тащить меня так постоянно?

– Тебя можно бить по голове каждый раз, как будешь просыпаться. – Кацуо, посмеиваясь, подался чуть ближе. – Отличная идея, да? Или пускать тебе понемногу кровь.

Сейчас, из-за того что ноги Харады подгибались, кан возвышался над ним. От него тянуло дымом и уличным холодом, руки он прятал в карманах все того же плаща – неужели выудил из Реки?! – и казалось, разговор с каждой секундой возвращает ему радость жизни. В голове не укладывалось, как вообще можно получать такое удовольствие, унижая других. Хуже только подозрения: не был ли он столь же «любезен» с Окидой? А что если еще любезнее? Лапал, например? Харада сглотнул. С языка просились вопросы, смешанные с угрозами, но и то и то вызовет лишь смех и яд, он знал. Поэтому пожал плечами и осклабился.

– Попробуй. Эти шавки, – он дернул подбородком, пытаясь указать на ёрикан, – запомнят тебя трусом. И будут…

– Ну-ка, – оборвал Кацуо, поморщившись и обратившись к ёрикан таким тоном, будто разговаривал с не очень умным псом: – Ты хоть обыскал его, прежде чем выволакивать?

– Я… – растерялся тот, и Харада опять злорадно рассмеялся. – ЗАТКНИСЬ!

– Зачем ты на него орешь? – ленивый тон, которым Кацуо спросил это, помешал новому тычку мечом. – Уж в чем в чем, а в твоей безответственности он невиновен. Но, – и снова она, глухая ярость, – я подчеркнул: это опасный мятежник. С которым нельзя вот так, а иначе может быть вот так!

Харада не отследил его броска – лишь осознал, что ёрикан уже врезался в решетку ближайшей камеры, треснулся о нее головой, осел на колени. Лицо, осоловелое и испуганное, исказила гримаса, но он даже не встал: похоже, Кацуо запретил, то ли жестом, то ли взглядом. Заключенные загоготали громче. Харада успел лишь поймать растерянный взгляд полицейского, увидеть кровь на его губах – а в следующий миг сам оказался унизительно вжат лицом в ближнюю стену. Лопатками он чувствовал грудь Кацуо, возле правого уха – его ровное прокуренное дыхание. И руки. Проклятые руки, шарящие по плечам и груди.

– Что… – зашипел он и вот теперь задергался, задергался что есть сил: недавние мысли о сестре ожили и быстро расцветились новыми мерзкими красками. – Отпусти, извращ…

– Замри, – шикнул Кацуо, и ладони скользнули ниже, туда, где на форменной и гражданской одежде обычно нашивали карманы. – Ведь руки за ненадобностью вообще можно отрубить, и тогда что бы и где бы ты ни припрятал, это тебе не поможет.

– У МЕНЯ НИЧЕГО НЕТ! – Харада едва осознал, что сорвался на крик, что в этом крике предательски звенит страх. В дальних камерах уже не смеялись, это пугало только больше. Там похабно шептались. – ВЫ ДАВНО ОБЕЗОРУЖИЛИ МЕНЯ! Я…

– С тобой не угадаешь. – Кацуо рассмеялся и понизил голос, но вряд ли сидящий на полу кан мог не услышать: – Кстати, мне это даже нравится. Возможно, мы еще как-нибудь позабавимся, если в пути мне станет скучно. Со всеми вами.

Спиной Харада упирался в него – и не мог сделать ничего. В голове мутилось. Он задыхался, не находя даже брани, и лишь ощущал, как мышцы – все мышцы – сжимаются, хотя чужие ладони лишь лениво ощупывали робу, не лезли под нее. Харада покорно стоял и твердил себе одно. Тут этот кан на полу. И в дальних камерах люди. И наверняка есть часовые. Кацуо ничего не сделает. Вот-вот это кончится. Но как же хочется отмыться и забыть это… это…

– Ты меня разочаровал, – отчетливо проговорил Кацуо. Пальцы скользнули на стянутые веревками предплечья Харады и двинулись по ним вниз. – Совсем без неожиданностей. Увы. – Он еще повысил голос, сообщая ёрикан: – Мы почти закончили, вставай и впредь будь бдительнее. – Снова он склонился к Хараде. И вдруг тот почувствовал, как в пальцы скользнул какой-то острый предмет. Трехзубый предмет. Удобно зацепился за веревки и тут же скрылся под мешковатым рукавом. – Да. Действительно… Все.

– Господин Акиро? – залепетал ёрикан. – Я вас понял, простите, да-да, я иду, сейчас.

Взмокший, оглушенный Харада услышал его шаги и еще отдаленный топот. Разочарованные заключенные бранили то ли участников несостоявшегося зрелища, то ли друг друга. Кацуо по-прежнему вдавливал Хараду в стену, слабее, но все же… И прежде, чем тот бы шевельнулся, ухо снова обжег шепот, в этот раз даже тише, чем шум ветра на улице:

– А теперь прекрати трястись и ударь меня. Это будет вполне справедливо.

Кацуо начал выпрямляться, отстраняться. Сай – а Харада не сомневался, что под рукавом у него сай Окиды, – возможно, удалось бы достать, худо-бедно перехватить под нужным углом и вогнать Кацуо в живот. Но Харада уже решил иначе. И собрал силы.

Толкнувшись от стены онемевшим плечом, зарычав, он стремительно развернулся и врезал Кацуо ногой в корпус. Тот сильно шатнулся, сделал несколько нетвердых шагов назад и упал. Конвоир завопил, кидаясь к ним. Заключенные опять загоготали, подначивая непонятно кого:

– Так его!

– Давай, ну!

Этаж заполнился шумом и криками, которые для Харады слились в гам; на скулу обрушился кулак конвоира, и единственное, на чем он сосредоточился, – не потерять сай. Доказательство, что все не кончено. Харада усмехнулся и сумел устоять на ногах, когда от второго удара рот наполнился кровью. Сплюнул, обдав красными брызгами злое испуганное лицо ёрикан.

– Ладно, сдаюсь! – Он покорно попятился к стене, встал как можно непринужденнее. – Сдаюсь… только не трогайте меня. Так – больше не трогайте. У меня тоже есть честь.

Кацуо лежал на полу. Правда потерял сознание? Нет. Кажется, усмехался самым углом рта.

Несколько ёрикан уже бежали из-за угла.

9. Железная тюрьма

Ичи Ру завязали глаза. Не только руки перетянули туже, чем другим, но еще и это. Сидя напротив, нахохленный, с опущенной головой и зримо налитыми болью, неестественно расправленными плечами, он вызывал у Окиды горькую жалость – потому что, по сути, угодил во все это по ее вине.

Она не могла даже потрепать его по запястью или колену, ободряя. Что она ни пыталась делать, пока ее связывали, – незаметно скрещивать и смещать запястья, раздвигать локти, напрягать мышцы, даже самую малость, – проклятые ёрикан замечали. Злющие – да еще и внимательные. Вероятно, боялись расправы Кацуо.

Окида и сейчас тихонько, стараясь не дергаться, вращала запястьями за спиной, но путы охватывали руки множеством плотных витков. Любимый прием – стремительно сгруппироваться, поджать ноги к лицу, протащить связанные кисти под задом, ударить сидящего рядом лысого ёрикан по широкой румяной роже сомкнутыми ладонями или сразу пятками – был невозможен. Для такого требовались растягивающиеся конечности без костей.

Рядом с Ру сидел второй полицейский – странно смуглый, кудрявый кандзё, почти мальчишка; третий – высоченный, жилистый, патлатый ёрикан, похожий на голодного угря, – стерег прислонившегося к плечу Окиды Мэзеки. Детеныш болезненно дремал, изредка вздрагивая всем телом, хрипя и кашляя. Конвоир кривил губы, но не отодвигался. Понимал: это не безобидный ребенок. И, раз пребывание в ледяной Реке удачно наградило его каким-то простудным недугом или инфекцией, пусть едет к Желтой Твари в полузабытье.

– Мне жаль, что так вышло, – тихо сказала Окида, надеясь, что Ру почувствует ее взгляд.

Он почувствовал: улыбнулся самыми уголками губ.

– Я не жалею, госпожа.

«Госпожа»… и на «вы». Это резало слух, но именно так Ру стал общаться, едва ему позволили примкнуть к отряду. Словно разом отчеркнул их с Окидой странное, далекое от церемониалов знакомство от всего, что происходило теперь. Выкал он всем, кроме Харады – наверное, такому недоразумению выкать по умолчанию сложно.

– Ты вряд ли такого ждал. – Окиде неприятно было краем глаза замечать злорадную переглядку конвойных. – Ну… что будешь путешествовать в столь скотской компании.

– Не будь к себе так строга, девочка, – вмешался ее кан, потянул пухловатую руку и щипнул за грудь так, что пришлось сжать зубы. – Ты ничего. Лично я рад прокатиться с тобой!

Ичи дернулся, и Окида поспешила коснуться стопой его стопы. О таком способе общаться она сразу не подумала. «Спокойно». Понял ли он? Так или иначе, опять склонил голову ниже, и черные пряди с уже почти белоснежными кончиками упали на повязку. Вот и все. Похоже, в Ийтакос пришла зима. Красные переливы на этих волосах едва тлели.

– Я же давно искал способ умереть, – серьезно сказал Ру. – Но, право, не ожидал, что мои мечты сбудутся так скоро.

Конвоиры засмеялись, «угорь» сощурился и расправил кривоватые плечи.

– Это ты вовремя, крысеныш. Император с радостью выполнит твое желание, он заботится о каждом подданном, даже о таких паршивцах.

Конвоир Ру, почти такой же щуплый, как он сам, молчал. Он выглядел хмурым и то и дело кусал пухлые губы, отвернувшись туда, где в обычной повозке могло бы быть окно. В катомусё его не было – она напоминала скорее бронированную снаружи и обшитую изнутри деревом коробку. Тусклый свет проникал через зарешеченный потолочный люк.

– Где эта тварь? – буркнул конвоир Окиды, зевнув и вытерев нос.

Его напарник приложил к губам узловатый палец:

– Следи-ка за языком, услы…

Дверца справа от Ичи распахнулась, обрывая их вялый разговор. На сиденье впихнули – нет, швырнули – Хараду, за ним залез мрачный кандзё с узким красивым лицом и длинными, почти полностью синими волосами. Какой-то левобережный перебежчик. Какой-то…

– Ну, трогай! – рявкнул вознице тот и, ничего не объясняя, грохнул дверцей.

– А… – начал румяный ёрикан, но синеволосый осадил его угрюмым взглядом из-под широких бровей, после чего кивнул на Хараду.

Окида с тревогой поняла, что тот, как и Мэзеки, вроде без сознания, а лицо разбито.

– Ублюдок напал на господина Кацуо, думал сбежать, видно.

Катомусё уже ехала, быстро набирала скорость. Окида разрывалась: сосредотачиваться на попытках отследить направление или на теме разговора?

– Да ладно! – «Угорь» усмехнулся. – Какая незадача.

– Точно незадача, – отозвался румяный. Он с трудом скрывал тревогу и косился на самого юного из конвойных, глядящего теперь в пол и нервно оправляющего дымчатые рукава. – Да-да, малец. Похоже, таки не удастся тихо отсидеться, а? Драться хоть умеешь?

Тот едва кивнул.

– Не скулите, ради всех богов, – лениво бросил синеволосый, вытягивая ноги в сторону Мэзеки, вынимая из кармана коробку курительных скруток и начиная придирчиво в ней копаться, – во-первых, с вами я, лучший в отряде, и вы мне не так и нужны. А во-вторых, господин Кацуо, полагаю, скоро нас догонит верхом, он не отдаст в чужие руки собственную добычу.

– Кто тут скулит? – Румяный конвоир набычился и хлопнул себя по плотным коленям. – Не дури! И нас тут не задирай, наш-то славный берег не любит…

Дальше они стали цапаться под насмешливое молчание «угря» и испуганное – мальчишки. Повозка двигалась, грохоча, лязгая, но почти не подпрыгивая. То ли колеса какие-то особенные, то ли Желтая Тварь позаботился и о правобережных дорогах. Окида глубоко вдохнула. Дым от скрутки синеволосого кан щипал нос и глаза – воняло хуже, чем от курительной смеси Кацуо Акиро! Акиро… Захотелось взвыть.

Нет, конечно, она опасалась предательства. Но вот так, сразу… Сквозь дым Окида всмотрелась в четырех полицейских. Два местных ёрикан, два кандзё, выплывших из Реки. Проклятый Акиро, ко всем подлизался! Из камеры Окида прекрасно слышала, как эта свора торговалась, решая, кто же – кто! – повезет пленников. Мест-то было меньше, чем желающих блеснуть перед ясным взором Желтой Твари. Некоторые кан дрались, другие ссыпали друг другу монеты и обещали услуги. Окида кипела: никогда настолько остро не чувствовала себя вещью. Единственной поддержкой был Ру, сидевший в камере точно напротив, хотя и на расстоянии: его улыбка светлым отблеском маячила в темноте мыслей, взгляд, выцветающий с каждым часом, успокаивал. А еще ему хватало ума стыдливо отворачиваться, когда она справляла нужду, и она отвечала тем же.

Окида снова мягко прошлась стопой по его стопе, он приподнял голову, и взгляд невольно упал на его губы, бледные и сильно потрескавшиеся за последние дни. Не вовремя вспомнилось: поцелуи у океана, его сильные руки, его замешательство и желание. И стало стыдно, так стыдно, что хоть прячься за конвоира, ведь она не думала… она не могла предсказать…

Зачем, зачем только она все это натворила?

Юный кандзё закашлялся от дыма, который не переставал выдыхать его синеволосый напарник, досадливо махнул ладонью, но промолчал и только спрятал нос за воротом. Здоровяк и «угорь» неудобств не замечали, ушли в сторонний разговор: о количестве риса, положенном провинциям в этом году; об урожае вишни; о ценах на яйца, которые ожидаемо не радовали, потому что после Братской Бойни скудное животноводство берегов так до конца и не восстановилось, а соседи – твари! – яйцами с Ийтакосом делиться не спешили. Сизая завеса дыма плыла, насмешливо щиплясь. Выгоняя прочие мысли, Окида попыталась вспомнить, когда сама в последний раз ела куриное яйцо. Даже чаячьи – лакомство с нежным белком и ароматным, будто сдобренным западными маслами желтком – достать было проще: главное – гнездо найти… Куры же неустанно трудились для Центра, их яйца везли в основном в Красный Город. И, видимо, по пути что-то оседало у хитрых торгашей и таких вот полицейских.

Железная коробка все ехала; в потолочном люке мелькало небо; сквозняк, как мог, подхватывал и уносил омерзительный дым. Синеволосый кандзё выкурил подряд три скрутки, и, когда сладковатый смрад жженой трупнины стал невыносимым, Окида прикусила щеку до крови, только бы смолчать. Запах трупнины? Запах страха. Вот настолько этот кан боялся безумца Ичи Ру, ехавшего тихо, с завязанными глазами и понурой головой. Хотел накачаться дымом по самую печенку, лишь бы уберечься от волшебства?

Она не успела сорваться и ляпнуть ни одну из неразумных фраз, вертевшихся на языке: поймала движение напротив, осторожно вскинула взгляд. Харада шевельнулся, его глаза, все еще заливаемые кровью из рассеченного лба, открылись и оказались полны то ли тумана, то ли…

– Целы. – Губы едва шевельнулись, это не был вопрос.

Окида чуть кивнула, вопросительно подняла брови, и брат, как всегда, понял.

– Тоже.

Окида подняла брови еще раз, и в этот раз он ответил горькой улыбкой.

– Сам не знаю, что это было.

Окида нахмурилась и щелкнула языком. «Идиот». Харада рассмеялся, тут же получил тычок рукоятью меча от конвоира и снова прикрыл глаза. Лицо стало таким напряженным и отчужденным, что Окида забыла о связанных руках. Этого дурня тоже хотелось ободрить. Похвалить за храбрость. Уверить, что он ни в чем не виноват. Даже в том, что своими странными поступками пытался доказать человеку, которого едва знал, то же, что прежде тайи, сослуживцам, родителям. «Я сильный. Я надежный. Со мной можно иметь дело. Я заслуживаю вашей любви. Или ненависти. Да хоть чего-то. Я не пустое место». Окида потянулась ногой и вовремя отдернула ее только чудом: там, где миг назад была стопа, в пол вонзился меч жуткого конвоира Мэзеки.

– Еще один тайный знак, девчонка, – шикнул «угорь», щеря верхнюю губу, – и своей прелестной лапки ты лишишься.

Ру поднял голову, а вот Харада даже не открыл глаз: опять лишился чувств? Мэзеки зашелся кашлем, таким хриплым и надсадным, что подскочили все четыре кан. Окида пригляделась, удивленно и благодарно осознавая: он, похоже, просто отвлекает внимание.

– О боги, – проворчал ее румяный конвоир, демонстративно поднимая воротник так же высоко, как молчаливый юноша возле Ру, лицо совсем раскраснелось, – какая-то канава умиральная, а не этап.

Мэзеки все кашлял, вздрагивая. Казалось, в его груди что-то разрывается.

– Мальчику нужна помощь, – подал голос Ичи. – У вас есть с собой травы, вода хотя бы…

– Стоянка через три часа, – отрезал «угорь» и отпихнул мальчика на Окиду. – Подохнуть не успеет.

– Вы нас хоть там развяжете? – мрачно спросила Окида.

Ее конвоир пожал плечами.

– Кормить вас с рук не хочется. Даже тебя, красавица, – откусишь ведь пальцы.

Мэзеки наконец затих. Мысли в голове Окиды вертелись одна мрачнее другой: хорошо, развяжут, и что? Кан вооружены. Их много: четверо здесь, один управляет лошадьми, четверо скачут снаружи верхом, а скоро явится Акиро, явно злой, как тысяча Бессонных Душ. Окида покосилась на брата. Тот смотрел будто сквозь нее и усмехался углом рта, а едва поймав взгляд, снова зажмурился. Да что с ним? Получил по голове, когда его тащили сюда? Или очень сожалеет, что Кацуо остался жив, и планирует месть? Или…

Окида посмотрела на его правую ногу. Он легонько стукнул по полу. Трижды. Не отрывая пятки, но меняя положение носка, так дети иногда рисуют лотос на песке или снегу. Сердце подпрыгнуло. Окида облизнула губы, опять вгляделась в брата, но веки его были сомкнуты.

Нет, не может быть…

Харада обмяк, приваливаясь к Ру и капая кровью с волос ему на робу. Ичи не двигался, сидел, все так же мучительно выгнутый назад. То, как ему неудобно, выдавало лишь покусывание губ.

Полицейские уже обсуждали новую волнующую тему: чем их наградят в Красном Городе. Потом заговорили о Кацуо Акиро – ёрикан выпытывали у кандзё хоть что-то о нем. Но синеволосый, лишь год назад переведенный в столицу, не знал о тайи Первого подразделения мибу никаких фактов, кроме тесных отношений с покойным учителем, коронного удара в печень и разительного презрения к праздникам. «Любит сладкое, но, как говорил тайи Ким, пропускал все императорские вечера. Хотя там и медовые фонтаны, и чего только нет…» Тощий ёрикан едко заметил, что на празднества такого уровня ходят не ради дармовой еды. Румяный заспорил, но вскоре разговор перетек в шутки на тему «Как такой зверь может любить пирожные и конфеты?».

Окида еще раз глянула на брата. Он не шевелился. Поза дышала бессилием, так что помимо воли Окида вспомнила другую минуту, в которую Харада был таким же. Когда его выкопали, всего в кровоподтеках и синяках. Когда он заплетающимся языком заверил, что все в порядке, а потом услышал, что тайи Окубару убили. Тайи…

Окида посмотрела на Ру и закрыла глаза. Ничего общего. Вообще. Нет.

В Сото она влюбилась еще в школе и с первых дней до самого конца пыталась поразить. Не получалось: девушек в отряд попало немало, и замуж за командира хотела почти каждая. Окида терялась среди их уверенных улыбок, смешных шуток, пестрых лент, начищенного оружия, которым каждая – каждая! – владела если не лучше, то точно не хуже. Если чем-то «близняшка Сэки» – звали ее в основном так, и не все рвались запоминать имя – и выделялась, то разве что особенно изящными ногами и талантом держать палочки для еды на кончике носа. Но тайи это заставляло улыбаться. В ответ Окида светилась, хотя и понимала: улыбки не обещают ничего.

Хотелось делать для него больше, поэтому в тот день, когда несколько асигару, вопреки приказу укреплять фланг наместника, двинулись куда-то совсем в другом направлении, Окида пошла за ними. Она преследовала перебежчиков, отправившихся доложить о местонахождении господина, но поняла это, только когда в ответ на дружелюбный оклик один из асигару ударил ее. Она погибла бы. И к лучшему. Но тайи тоже что-то понял, поэтому появился рядом.

Все могло кончиться хорошо, ведь впервые – впервые! – они бились спина к спине. Но случилось то, что случилось, тайи первым почувствовал дрожь земли, как если бы под ней ползли огромные черви. Окида поняла позже: когда ее уже куда-то отшвырнули, когда велели бежать, когда, убрав с глаз волосы, она увидела, что почва взрывается чем-то огромным, темным и кровавым. Когда глаза тайи так нелепо, не по-настоящему полезли из орбит, а изо рта хлынула кровь: корпус его уже раздавило, но побеги, корни… или что бы это ни было… сдавливали ноги, не давая упасть. Окида побежала, только когда его рывком, с треском и чавканьем, втянуло в землю. И все время, что бежала, видела то же, но сама попалась только раз и вовремя освободила ногу.

Сото… Она все еще часто думала… не о том, что так ни разу и не поцеловала его – а ведь очень хотела тогда, пока он удивленно оглядывал трупы предателей, а потом смотрел на нее, впервые как на настоящего боевого товарища. Скорее о том, почему он явился сам… Почему? Если он усомнился в тех воинах, он мог послать кого угодно и остаться с господином.

Не потому же, что его волновала судьба «близняшки Сэки»?

Она уже никогда не узнает.

Тайи…

Она не должна была подпускать прошлое так близко, нет!

Мэзеки закашлялся, хотя дыма в катомусё больше почти не было. Окида закашлялась с ним хором и покачнулась.

– Эй, девочка! – возмутился ее конвоир, но словно сквозь толщу воды.

Земля. Кровь. Его глаза. Его…

Слезы просто побежали по щекам. Окида яростно замотала головой: слезы щипались, тошнота усиливалась, а веревки вдруг показались… показались…

– Дрожь земли, – выдохнула она и поймала взгляд круглых глаз конвоира Ру.

– Госпожа Окида, – позвал Ичи.

В бок ткнули рукоятью меча.

– Уймись, девчонка! – рыкнул пухлый конвоир.

Ко вкусу крови во рту прибавился кислый, прогорклый, горло сдавило…

– Эй! – возмутился синеволосый.

Последнее, что Окида смогла, – чуть изогнуться и повернуть голову так, чтобы ее вырвало ему на сапоги, а не на тонкую, тесную, кое-как сплетенную из тростника и войлока тюремную обувь брата или Ичи. Одновременно катомусё резко, будто во что-то врезалась, остановилась, прыгнула, и Окида упала в собственную рвоту коленями – а полицейский, чьи сапоги она испортила, молча и яростно врезал ей локтем в гортань. Почти смертельная точка, еще чуть-чуть бы – и… Мир взорвался и померк. Окида не смогла закричать, только судорожно раскрыла рот.

– Мразь, быстро села наза… – прорвалось сквозь туман удушья, но она все хрипела и дышала, не дыша, цеплялась за самый край меркнущего сознания. Ру, вздрогнув, вслепую дернулся к ней, тоже получил удар – кулаком в живот…

А потом ей померещился блеснувший в воздухе – точнее, в связанных руках Харады – сай.

Ее сай с перемотанной голубой лентой рукоятью.

Не померещился: синеволосый кандзе, замахнувшийся на нее еще раз, замер и с перекошенным лицом завалился вправо. Трезубец торчал у него в боку, загнанный всеми остриями. В тот же миг дверцы катомусё разом дрогнули, внутренние замки слетели – словно постарался сильный мадзи, – и синеволосого, как и «угря», выдернули наружу чужие руки. Так же резко створки захлопнулись, но за пару секунд Окида осознала, что происходит рядом. В уши ударили топот, лязг, грохот, ржание испуганных лошадей. И крики. Повозка опять прыгнула.

– Рюдзи! – взревел конвоир Окиды, грузно поднимаясь. – Это засада, помогай!

Он дернул катану из ножен: ему было тесно, он сам это понимал, судя по грязному скованному движению. Но жизни ему стоило не замешательство. Юноша, задумчиво молчавший всю дорогу, вспорол ему горло быстрым ударом ножа и, прежде чем хлынула бы кровь, с внезапной силой и ловкостью вытолкал труп из повозки. Для этого он опять приоткрыл дверь, и оттуда прорвался шум расправы. Теперь к нему примешался яростный собачий лай.

– Парень!.. – хрипло начал Харада, таращась на него во все глаза и дергая руками, на которых болтались не до конца разрезанные веревки.

Юноша прижал к полумесяцу улыбки палец и выскользнул наружу. Дверца захлопнулась.

Окида все не могла ни отдышаться, ни встать с колен – но вот в нос пробился запах собственной рвоты, а слезы закапали с подбородка. Удушье и боль в шее чуть отступили. Она встряхнулась, упорно ничего не понимая и теряясь в напряженном молчании остальных, попыталась подняться, хотя клонило, наоборот, вниз…

– Держись, давай, иди сюда.

Сиплый, но ровный голос Мэзеки тоже был словно глоток воздуха. Он наклонился, потянулся к ней подрагивающими руками. Поддержал, посадил, слабо улыбаясь сухими губами и смотря из темных кругов болезненной усталости. Глаза были ясные, но ладони – горячие. И…

– Эй, когда освободился? – растерянно заерзал Харада. Ру только вытянул шею на голос. – А ты… ты цела?

Даже каким-то образом – каким?! – найдя и припрятав сай, брат не сумел правильно им воспользоваться. Хотя воткнуть в бок полицейскому – тоже неплохо. Пока Окида натянуто улыбалась Хараде, Мэзеки уже склонился к нему, подцепил самый хлипкий, уже надрезанный кусок веревки и рывком разодрал, после чего завозился с остальными путами.

– Когда-когда… – прохрипел он и одной рукой с шумом вытер нос. – Хорошо быть больным, многие полагают, будто ты уже умер.

Прозвучало бодро, но новый страшный приступ кашля тут же заставил всех вздрогнуть. Мэзеки поморщился, сглотнул, закончил с веревками Харады и, откидываясь на сиденье, велел:

– Теперь сестру.

С путами Окиды брат справился легко, а потом двусмысленно подмигнул. «Ну, действуй», – прочла она по глазам и едва поборола желание врезать. Мэзеки наблюдал – слишком пристально. Беспокоился. По-прежнему не доверял «сумасшедшему мадзи» или просто пытался остаться в сознании? Решив не гадать, Окида потянулась к Ичи, напряженному как струна и за все это время не проронившему ни слова, и сняла с его глаз повязку.

– Привет? – пробормотала она как-то робко и прикусила язык: вот чушь. – То есть…

Его взгляд был испуганным – не тот промозглый страх, от которого замирают вместо бегства, но тот, с которым берут оружие и сражаются до последней сломанной кости или вырванного мотка кишок. На миг Окида почувствовала озноб и новую нехватку воздуха, точно…

– Эй, – тихо, но будто с угрозой вмешался Мэзеки, не сводя с них глаз. – Все закончилось, дыши.

– Нет, – тут же ровно, будто рассуждал о погоде, возразил Ру, склоняя голову и поводя плечами. – Все только начинается. Господин Кацуо скоро придет.

– Госп… – задохнулась Окида.

Харада выругался.

– Что такое?.. – невинно хлопнул глазами Ру.

– И с какими же намерениями он придет к нам на этот раз? – Мэзеки прищурился. Его кулаки хрустнули. – Точнее, к нам или за нами? Нам следует попытаться убить его или?..

Помедлив, Ру качнул головой:

– Нет. Но нам, кажется, не понравится то, что он скажет и предложит.

– Так, может, все-таки убьем?! – нервно усмехнулся Харада и, вздохнув, подался к нему. – Ладно… давай я и тебя развяжу.

– Откуда у тебя сай? – Окида закусила губу: развязать Ичи она тоже хотела сама. Просто чтобы загладить вину, а не… не… проклятье! С другой стороны, тогда парни начнут смеяться над ней открыто. Поэтому она предпочла отвлечься на важные вопросы. – Мой…

Обмотанный лентой, что носил в волосах тайи. Ткань пропиталась кровью не раз, но не потускнела.

– От него. – Харада выплюнул это так злобно, что можно было не уточнять.

– Интересно. – Мэзеки поднял брови. – А я и не в курсе. Чем вы занимались на нижнем этаже, пока мы…

– Заткнись! – огрызнулся Харада, пожалуй, слишком громко. – Я понятия не имею, почему в свои планы по нашему спасению, если это они, он потащил меня, а не…

– Потому что твою сестру должны были выводить последней, – раздалось откуда-то… сверху? В потолочном люке, по ту сторону решетки, показалось знакомое лицо, жидкие пряди из хвоста упали вдоль висков, а узкие темные губы раздвинулись в самодовольной ухмылке. – Но, когда что-то пошло не так, я решил работать с тем, что под рукой. Даже если это…

– Да чтоб тебя! – рыкнул Харада, порываясь вскочить, но Ру его удержал. Окида не поняла, что так разозлило брата и откуда на его серых от усталости щеках злой румянец. – То есть ты и ее собирался…

– Собирался что? – хором спросили Ру и Мэзеки, округлив глаза. Ичи разжал руки.

– Ох… – Харада неожиданно закрыл лицо ладонями и принялся остервенело его тереть. – Ладно… – Он опять вскинул сердитый взгляд. – Так! Ну, пожалуй, слава богам, что это оказался я! Но ты хоть извинишься?

На этот раз брови поднял Кацуо.

– За спасение ваших жизней? – Он качнул головой: – Нет. Воздержусь, пожалуй.

Окида уже совсем запуталась.

– О боги, дай угадаю. – Мэзеки закатил глаза. – Он сделал вид, что обыскивает тебя? Так, чтобы смотреть на это захотелось как можно меньшему количеству людей и даже если бы захотелось, тайной передачи оружия они бы не увидели? Ну в общем, немного поиграл с тобой в надзирателя-извращенца? – Прозвучало как «даже идиот понял бы эту хитрость сразу».

Окида поперхнулась. Все еще красный Харада фыркнул, но не ответил, а Ру только вздохнул с сочувствием и опять тронул его за плечо.

– Мое почтение, юный косё! – пропел Кацуо с крыши. – Какая проницательность или, может, осведомленность? – Вот только взгляд был уже не веселым, скорее настороженным.

Окида не успела открыть рта, снова вперившись в Хараду.

Кацуо поморщился и устало бросил:

– А ты мог бы сказать спасибо, что этот сай – или оружие поменьше, если бы сай вовремя не выбросила Река, – не оказался у тебя в заднем проходе или во рту. Вообще, такой способ передавать отмычки и прочее считается самым надежным. С оговорками.

– Но ведь сай не вле… – наивно начал Ру, но Харада остановил его жестом.

– Я уж не знаю, куда мне деваться от благодарности, – буркнул он, но мирно, точно у него разом кончился запал. А потом на губах проступила неожиданно удовлетворенная усмешка. – Хотя-я… твоя вера, что руки я бы освободил и это оружие достал, мне льстит. Больше – только то, как ты держишься от меня подальше, явно зная, что сунешься – и я тебя прибью.

Кацуо несколько секунд молчал, но Окида не сомневалась: десятки острот вертятся у него на языке. Нет, он лишь хмыкнул – будто даже одобрительно – и, прежде чем скрыться, кивнул:

– Ладно. Вылезайте. Все закончилось, вам ничего больше не грозит. И мне, надеюсь, тоже, раз мы друг друга поняли.

Он исчез. Того, как он спрыгнул на землю, было почти не слышно.

«Все только начинается», – вспомнила Окида, но, вопросительно посмотрев на Ичи, поймала ободряющую улыбку. И он первым открыл всем дверь.

10. У чужого костра

Корявые корни деревьев, голых и черных, все еще не до конца впитали кровь. Они сонно, сыто шевелились под ногами, обвивали последние два трупа в полицейской форме, неспешно утягивали вниз, и смотреть на это пиршество было омерзительно. Омерзительнее – только припорошенные снегом россыпи самоцветной падалицы вокруг. Мэзеки не удержался, попытался раздавить парочку ягод, но они промерзли насквозь.

Мибу из Первого подразделения не суетились. Пока двое снимали с катомусё металлические пластины, ловко меняя ее обличье до неузнаваемости, трое развели костер, вокруг которого уселись перекусить. Псы – шесть гладких жутких красноглазых тварей, очень похожих на тех, что напали на корабле, только черные и крупнее, – чинно разлеглись подле людей, лишь иногда поднимая головы, чтобы поймать в воздухе какую-нибудь лакомую подачку. Уцелевшие после налета лошади щипали мерзлую траву в стороне, на маленьком участке без снега и ягод. Падалица становилась ядом, едва сорвавшись с веток, но уничтожать такую вишню запрещали Правила: ее забирала сама земля, по весне. Поэтому в дурные осени и зимы рощи Правого берега завораживали чудовищностью: их усыпали цветные вишневые слезы, сиявшие даже сквозь снег. В прошлом иноземные путешественники не раз попадали в беду, приняв падалицу за горсть драгоценностей и опрометчиво тронув: пальцы она обжигала до костей.

В этот год, из-за того что Юшидзу оставил наместничество на жалкого ленивого труса, жаждавшего лишь почета и роскоши, а бедный отец… господин… задыхался от горя, Благословение не понравилось деревьям. Еще меньше им понравилась Братская Бойня – не потому ли они так горько плакали? Желтая Тварь злился. Видя продолжающийся упадок, он отправил наместника на иную должность, но замену… достойную замену пока не нашел. На Правом берегу, по словам Кацуо, всем сейчас заправлял совет канрю. Но долго так продолжаться не могло.

– Я понимаю. – Кацуо, похоже, подумывал коснуться его плеча. Но разумно этого не сделал. – Вы злитесь, юный косё.

– Ничуть. – Мэзеки выдавил улыбку и перевел взгляд вниз, под ноги.

Повод был: корни вишни как раз утягивали в землистую глубь последнее тело. Кан с синими волосами и перекошенным в предсмертной судороге лицом. Тот, кто ударил Окиду.

Окида… Земля сомкнулась и вновь затвердела, на глазах покрылась изморозью, даже поросла травой – сразу мертвой, пожухлой. Будто ничего и не было.

– С чего бы? – твердо продолжил Мэзеки, не двигаясь. Заставляя себя ни в коем случае не провожать взглядом близнецов, мелькнувших на уголке бокового зрения и проследовавших к костру. – Попасть во дворец так – наш единственный…

– Вряд ли.

– Хорошо, самый легкий и быстрый путь. И… – Мэзеки помедлил, вздохнул, – я рад, что вы начали верить в мои планы.

Не стоило вскидывать голову. Кацуо ухмыльнулся – и захотелось его ударить. Их взгляды встретились, в глотке сгустился болезненный комок: это могла быть досада, мог – подступающий кашель. На всякий случай Мэзеки помассировал горло, а потом приложил ладонь к губам.

– Я в нее не верю. Она не так чтобы проявила себя в бою, даже там, на Реке. Не лучше, чем средняя асиноби. Впрочем, в постели, если сложится, у нее, возможно…

Мэзеки оборвал его кашлем. Почти настоящим. А потом приступ и вправду его свернул, накрывая спасительной волной: разрешая молчать.

Когда они выпрыгнули из тюремной повозки, всю охрану уже убили. Вокруг места засады весело носились боевые собаки; тихий юноша-конвоир любезнейше разговаривал с Кацуо. Оказалось, это его ученик, полукровка-игаптянин с необычным западным именем Радумон. Радумон Рюдзи. Ему не повезло, когда уцелевших людей Сайто перераспределяли, как раз поссориться с Кацуо и назло ему пойти во Второе подразделение вместо Первого. Разумеется, он сожалел. И вот теперь все исправил, доказал верность сэнсею. Разумеется, Кацуо сможет взять его к себе. Когда все кончится. Когда…

– Я благодарен вам, – пересилив себя, бросил Мэзеки и распрямился, не стал даже смаргивать слезы. – Хотя не скрою, поначалу мне хотелось убить вас.

Кацуо вяло рассмеялся, вытягивая из футляра трубку.

– Зная это, я был достаточно быстр.

Он вынул из тканого мешочка шарик курительной смеси, затолкал в чашу, пошарил по карманам в поисках спичек и, найдя их, стал разжигать кисэру.

– Оружие, к слову, уже можно забрать. Я привез из тюрьмы все, одежду тоже. И, разумеется, кое-что походное, благодаря чему нам будет проще двигаться дальше.

Мэзеки кивнул, и оба устало замолчали, перетаптываясь с ноги на ногу. Затягиваясь, Кацуо поднял взгляд к звездам. Его растрепанные волосы сейчас больше походили на окровавленную метлу, но, похоже, его это не беспокоило.

Мэзеки не был уверен, что искренне благодарен ему: благодарность затмевалась злостью. С ней мешались другие, так и не забытые эмоции: страх от прилетевшего в лицо кулака – там, на берегу; отчаяние – от пробуждения на дрянной подстилке в тюрьме. За решетками Мэзеки не находил себе места, метался, сыпал всей руганью, какую выучил за жизнь. Цеплялся за последние крошки сил, душевных и телесных, лишь бы не рухнуть хлипкой фигурой из песка. Требовал Кацуо, но Кацуо не подходил, а только смеялся с другими кан. Лишь иногда посматривал – будто мысленно резал на куски и изучал каждый. Будто что-то чувствовал. Нет. Чуял.

Даже теперь было сложно признать: действовал он разумно. Жестко, рискованно, мог как-то предупредить – но да, все взвесил. Выбравшиеся в ледяную ночь из Реки, пораненные, оглушенные взрывом, в мокрой одежде, без вещей, они не ушли бы далеко. Спасшиеся с корабля мибу и ёрикан из тюрьмы бы их догнали. Так к чему тратить силы и поднимать шум? Кацуо просто «сдал» их и «согласился поделиться добычей» с чужими. Только вытребовал себе и своему ученику место в конвое и настоял на том, чтобы пока не присылали никого лишнего, не крали славу. Дальше все должно было идти как по льду: в безлюдной роще на катомусё нападают волки Кацуо, конвой вырезают, путь продолжается. Скорее всего, пешком, так как навстречу высланы свежие сопровождающие; по Центру мятежников не дадут везти без личных баку-тай императора. Поэтому от дерзкой идеи – ехать в Красный Город, продолжая притворяться конвоем, – отказались быстро. Катомусё планировалось утопить в ближайшем болоте. Вот только по пути добылись еще сведения, из-за которых план пришлось перекроить.

Новости, что временный Желтый Император ищет невесту – и готовится стать постоянным, – взбудоражили слишком многих. В Красный Город стеклось уже под сотню девиц, и, по слухам, канрю Юшидзу готовились закрыть отбор. На то, чтобы прибыть и с прочими претендентками предстать перед скучающим императорским взором, у Окиды оставалось полтора дня. Пеший путь, даже если идти быстро, не спать и не скрываться, занял бы четыре. Поэтому Кацуо предложил другое: снять с катомусё обшивку – под ней скрывалась, по сути, обычная безоконная карета – и отправить переодетую Окиду в ней. Конечно, можно было рискнуть и переодеть всех – в слуг, например, – и, опять же, въехать в город, по заветам асиноби прячась на виду, но Кацуо считал это опрометчивым. Мэзеки не мог возразить: если баку-тай Центра узнают его, обрушится все. А он сейчас еще и слаб, не сможет даже сразиться за свою становящуюся все никчемнее жизнь. Харада тоже в розыске. Кацуо, попавшись, подведет не только себя, но и подразделение; вернуться в Центр официально он может либо с добычей, либо никак. Так что ему, Мэзеки и Хараде разумнее идти в столицу отдельно. Глухими дорогами, пока даже без лошадей: слишком редкая и дорогая живность привлечет лишнее внимание.

А вот Ру поедет с Окидой: кто-то же должен. У него благообразная правобережная внешность и чахлое тело. Он за слугу сойдет, если сменит одежду и спрячет волосы. Да и в принципе шансы быть узнанным ниже: нет громкой славы, проблемы с властями начались не так давно.

– Пойдемте? – Кацуо кивнул на костер. – Все там. И вам не помешало бы погреться и поесть чего-то горячего. Кажется, мои люди успели…

«Я не хочу!» – чуть не сорвалось с губ, но Мэзеки осадил себя. Он не ребенок. Если хочет вернуть силы, нужно отдыхать, верно? А если собирается кого-то спасти и что-то изменить, он не должен пренебрегать дельными советами, пусть и торчащими как кости в горле.

– Что бы я без вас делал, – устало произнес Мэзеки и первым пошел к костру: к псам, к спутникам, к мибу и к большому мешку, в котором пламя серебрило клинки, цепи, рукояти.

Плясало пламя, гримасничали кривые тени, на увесистой рогатине висел чан с чем-то довольно ароматным, а на паре больших раскаленных камней подсушивались старые лепешки. Харада и Окида улыбнулись Мэзеки, едва он присел на траву; он постарался ответить тем же. Близнецы уже сменили робы на прежнюю одежду, укутались в хифукими, привезенные мибу, и деловито рылись в бряцающем мешке, ища свои вещи. Окида справилась первой.

– А это чье?! Чьи… э-э-э… шпильки для волос?! – проворчал Харада, выдернув из мешка руку и тряхнув пальцами. – Твои, что ли? – Он зыркнул на Кацуо. – Я палец уколол!

– Это для нашей невесты, – невозмутимо пояснил тот, присаживаясь на корточки рядом и выпуская дым из уголка губ. – Кстати, они отравлены.

– Тьфу. – Харада, демонстрируя, насколько оценил шутку, сунул палец в рот.

Мэзеки не удивился бы, если бы Кацуо не шутил, но тот лишь хмыкнул, тоже запустил руку в мешок и достал небольшой, замаскированный под кулон ажурный сосуд, весь усыпанный зелеными и голубыми камешками, с крышкой-бабочкой. Распутал цепочку, протянул Окиде.

– Вообще-то я серьезно. Ты можешь отравить этой смесью их, – он полез в мешок снова, вынул две тонкой работы палочки, увенчанные серебряными подвесками-фонариками, – прежде чем украсишь волосы. Тебе они не помешают, главное, опустоши флакон до приезда во дворец. Такие сейчас в моде, но проверять будут. Шпильки вряд ли, флакон – да.

Окида кивнула, спрятала шпильки в дорожный мешок, взяла с травы саи – и прижала к груди, словно любимых котят. Глаза ее, широко открытые и усталые, казались намного темнее океана, на который обычно походили. Мэзеки вспомнил, как она с таким же странным, помертвевшим лицом упала в ноги кан, как тот ударил ее, – и кулаки сжались сами.

– Не бойся, – он не сдержался, – мы тебя быстро догоним.

«И спасем», – но тут язык прикусить удалось. Окида натянуто усмехнулась:

– Может, к тому времени я убью его. И да, шпильки будут кстати, ведь взять их я не смогу, – она погладила тот сай, рукоять которого обвивала лента.

Мэзеки снова почувствовал что-то, чему не обрадовался.

– Не бойся и ты, я буду рядом, не сведу с нее глаз, – заверил Ичи Ру.

Он, тоже в прежней одежде, сидел чуть в стороне, сгорбившись и распустив неопрятные волосы. Меч уже добыл, рассеянно бегал тонкими пальцами по отросткам-веткам на клинке, а собаки – вот тупицы! – сгрудились вокруг: две легли по бокам, а одна еще и морду уронила на колени. Что они в нем чуяли? Мэзеки через силу кивнул, изобразил улыбку и, смотря прямо в эти почти уже бесцветные, снежные глаза, вкрадчиво ответил:

– Я предпочел бы, чтобы это был не ты. Но если так – надеюсь на тебя.

Сказал – и ощутил предательский жар на мочках ушей, поймал переглядку тех, кто никогда не переглядывался: Кацуо и Харады. Первый сощурился и затянулся так, что аж подавился, второй озадаченно почесал подбородок. Ру не среагировал ничем, кроме кивка и мягкого шепота: «Не подведу». А вот Окида неожиданно взяла Мэзеки за плечо, ближе потянула к себе и положила ладонь на лоб. Стало неловко и страшно: вдруг что-то… понимает?

– Как ты себя чувствуешь? – Она убрала волосы. Кажется, хотела приобнять.

Это больно кое о ком напоминало. Мэзеки собрался ответить, но закашлялся снова, перед глазами расползлись красные круги – и он, не найдя сил, унизительно завалился на чье-то плечо. Харады. Тот спешно поддержал его, посадил ровнее, хлопнул по спине, но загорелось теперь уже все лицо: от стыда и злости. Или это лихорадочный жар опять брал свое?

– Сносно… – хрипнул Мэзеки, и в нос ударил солоновато-пряный запах: еще кто-то, опустившись рядом, протянул ему деревянную плошку с жидким супом.

Это была девушка – бледная, с низким открытым лбом и двумя хвостами, торчавшими на макушке, будто овощная ботва. Лицо, чуть сплюснутое, как у породистой длинношерстой кошки, большеглазое и длинное, светилось приветливой улыбкой. Вместо слов девушка тихонько щелкнула зубами. Мэзеки понял: «Бери, ешь!» – и подчинился.

– Это Отоки, – представил Кацуо, откладывая в траву кисэру. Рядом Харада издал победный вопль, наконец найдя в мешке окикунай. Поморщившись, Кацуо демонстративно поковырял в ухе. – Отоки – зверословка. Пока я наивно надеялся, что мы продолжим изображать конвой, я хотел взять для размаха собак, но увы.

– Что все-таки за «увы»? – Впрочем, Мэзеки догадывался. – Слишком много тел?

– Тела не найдут, – отрезал Кацуо. – Но да. Я не успел вмешаться: список охраны подан вперед этапа, баку на границе с Центром знают, кого ждать. К тому, что в конвое сменились почти все, кроме двух человек, и новые конвоиры – опять же, мои волки, возникнет слишком много вопросов. Катомусё не может показаться им на глаза ни при каких обстоятельствах.

Сквозь искры и дым Мэзеки задумчиво глянул на противоположную сторону костра. Мибу, сидевшие там, выглядели нахохленными, а чуть дальше их товарищи продолжали менять повозку до неузнаваемости: теперь красили и украшали уродливыми золочеными цветами.

– Зато покажется вот это. – Кацуо кивнул не без гордости, после чего тоже принял плошку с супом у Отоки. – А она, к слову, отлично готовит. Жаль, не останется с нами, у мибу, и у нее особенно, появились еще кое-какие дела, которые кажутся мне очень важными.

Тень легла на его лицо. Отоки серьезно кивнула и свистнула. Собаки, окружавшие Ичи Ру, посмотрели на нее и вильнули хвостами. Сам Ру тоже вскинулся. Отоки налила супа и ему.

– Какие дела? – напряженно спросил Мэзеки, но Кацуо покачал головой. – Так. Послушай… те. То, что произошло после реки, застало меня врасплох, и я более не хотел бы…

– Вы тоже, юный косё, скрываете многое, потому что не уверены, – вкрадчиво перебил Кацуо, – кто из нас выдержит даже такую ерунду, как вырванные ногти или изнасилование каким-нибудь малоприятным предметом, не то что комнату с пауками.

Мэзеки не отводил взгляда просто из упрямства. Что ответить, он не знал. Пыток баку и кан во все времена знали множество, Мэзеки сам не хотел проверять, выдержит ли одну из самых древних – когда тебя, голого, избитого, связанного и вымазанного либо медом, либо звериной кровью, запирают в темном помещении, полном разных насекомых и гадов. Никто из них не ядовит достаточно, чтобы тебя убить, даже скорпионы обработаны нужным образом – но все ползут и лезут, на тебя и в тебя: в рот, нос, открытые раны, прочие полости. Обычно их столько, чтобы покрыть тебя в два-три слоя. И многим из них как раз нужно отложить яйца в тепле.

– Если все будет в порядке и это действительно окажется важным, вы узнаете еще на подъезде к городу, – тихо пообещал Кацуо. Отоки кивнула, подарив Мэзеки новую улыбку. – Но… – тон его изменился, стал злым, и это была незнакомая злость, – я надеюсь, что ошибаюсь, потому что иначе у нас появятся новые сложные обстоятельства.

И он метнул очередной взгляд на ту сторону костра – на Рюдзи, сидящего с товарищами. Мэзеки попытался вспомнить, как выглядел их с Кацуо разговор после налета. Может, они поругались? Ученик где-то ошибся? Вряд ли… повышенных тонов Мэзеки не уловил.

Кацуо опять к нему повернулся, и пришлось быстрее переключить внимание на зверословку. Она как раз дала суп Окиде, но та отказалась. Зато Харада плошку забрал и жадно потащил ко рту, отмахнувшись от походных палочек.

– Боже, как я проголодался! – С хлюпаньем втянув немного рисовой лапши, он уставился на Кацуо. – Так о чем ты? Какие…

– Ни о чем, что пока может вместить твой мозг, – устало откликнулся Кацуо, увернулся от пинка и поджал губы. – И сейчас я серьезно. – На этот раз Хараду ему удалось осадить взглядом, и Мэзеки тоже не полез. – Прошу тебя – вас всех – это оставить. Вы ничего и ни при каких обстоятельствах от меня не услышите, пока информация не подтвердится. Ничего опаснее этой информации вы, скорее всего, еще не слышали.

Опаснее?

На этих словах Кацуо застыл, словно сам их только осознал до конца, – голова опущена, дымящаяся миска на коленях. Мэзеки присмотрелся: не нашел прежней, неколебимой еще пару минут назад уверенности в каждом шаге – и насторожился. Харада тоже: открыл рот, закрыл, но в конце концов дернул плечами и покорно продолжил есть. Окида и вовсе, казалось, не слушала, смотря вдаль, на голые вишни. Пламя золотило ее лицо и кончики волос.

– Информация подтвердится, – вдруг прошелестел Ру. – Скорее всего. Я… ощущаю. Мне жаль.

– Воздержись пока, пожалуйста, от ощущений, мадзи. – Кацуо и его осадил, грубее, чем можно было ожидать. Выпил суп залпом, явно не осознавая, что обжигается, отставил миску, убрал погасшую трубку. После чего просто лег на траву, закутываясь в плащ. – И без тебя длинный день.

Тут Мэзеки был согласен. Отоки поднялась, еще раз улыбнулась ему, попыталась улыбнуться и своему тайи, но Кацуо закрыл глаза. Да что с ним? Устал вот настолько и не счел необходимым это скрывать? Или таким способом избегал расспросов? Он точно не спал: левая рука нервно дергалась, постукивала по траве, как хвост рассерженного кота. Он лежал так, пока Отоки, заполнив супом еще пару мисок, не отошла на другую сторону костра и дальше, к повозке.

Ичи Ру все трогал отростки меча, будто играя на немом инструменте. Собаки сопели рядом. Харада, похоже, решил, что пример Кацуо недурен: тоже лег в траву, завернулся в ворох покрывал, которых сейчас здесь валялось множество. Одна собака тут же переползла от Ру к нему, легла рядом, подставляя теплый бок. Не просто теплый! Тронув короткую, масляно блестящую черную шерсть, Мэзеки чуть не обжегся.

– Их держат при многих отрядах, в том числе для таких ночевок, – чуть улыбнулась Окида. – Мы тоже хотели завести. Не успели.

Мэзеки поднял на нее глаза.

– Но вы пойдете спать в повозку, как только работы закончатся, – мгновенно подал голос Кацуо, не открывая глаз. – Оба. Погреетесь там, пока не обсохнут краска и клей. Невеста нужна императору здоровой, а вы, юный косё, нужны здоровым нам.

Мэзеки кивнул и, спохватившись, добавил:

– Я понял. Конечно.

Про себя же подумал, как сильно устал от… как назвать… своего внутреннего взрослого? Того, кто не дал дерзко заявить, что он прекрасно переживет ночевку на воздухе. Хотя тон Кацуо, лишенный и тени заботы, скорее раздраженно-наставительный, резанул. Мэзеки опять ощутил себя слабаком. Вина за то, что именно он заболел; досада, что не был достаточно осторожен и выдал себя, договариваясь с близнецами; горькое понимание: Окиду будет защищать не он… – все навалилось. Мэзеки вздохнул, ощутил мерзкое першение в горле и закашлялся. Как можно тише, в кулак.

– А вот ей нельзя спать со мной в помещении, она может заболеть, – все же возразил он.

Кацуо открыл глаза, совсем тусклые, несмотря на отблески костра. Глянул на него, на Окиду и кивнул, неловким жестом – тоже каким-то незнакомым – потирая веки.

– Вы правы. А вот моя голова, видимо, работает совсем плохо. Тогда советую попрощаться сейчас. Через несколько часов, на заре, вы очень быстро поменяетесь местами.

Кацуо говорил блекло, глаза тереть перестал, зато принялся щипать себя за руку. Плечи сгорбились, как если бы он мерз или хотел уменьшиться, что с его ростом и выправкой было невозможно. В голове звякнул тревожный колокольчик, острее захотелось спросить: «Да что с вами?» – но кашель терзал горло, рассыпался щебнем по легким, ребра отзывались вспышками боли. А когда все прошло, Окида тепло улыбнулась Мэзеки и протянула руку навстречу.

– Точно в порядке, детеныш?

– Да. Надеюсь, скоро буду как новенький. Надо поспать.

Кацуо с его резко испортившимся настроением отступил на второй план. Мэзеки слегка сжал тонкую ладонь Окиды, взглянул в лицо, опять вспомнил, как ее рвало и какие слезы были в ее глазах. Защитить бы ее. Утешить. Больше она не казалась правильным выбором, больше ею не хотелось рисковать даже ради семьи.

Хотя у него было много слов, он сказал совсем не те, которые просились сильнее всего. Так и не признался, что тысячу раз занял бы ее место, если бы мог. Не уверил, что она справится с Желтой Тварью – кто бы в ней ни сомневался. Не пообещал, что дальше у нее начнется хорошая жизнь. Жизнь героя. Героя, который нашел покой, отомстив.

За важного человека, наверняка с голубой лентой в волосах.

– Не грусти, – сказал он, сумев наконец улыбнуться. – И… ты храбрая, очень, очень. Храбрее всех нас, вместе взятых.

– Вряд ли, – блекло отозвалась Окида. Ее пальцы подрагивали.

– Да, – упрямо проговорил Мэзеки. – Я знаю. Я знал похожую на тебя девушку. Когда-то.

– Интересно, – бросил Кацуо, наблюдая за ними. – Познакомите?

Мэзеки предпочел сделать вид, что не услышал его, чтобы не тратиться на ложь.

– Съешь хотя бы лепешку, – тихо попросил он и кивнул на раскаленный камень. – Тебе понадобятся силы. Почему я должен тебя кормить, когда это мне тринадцать лет?

Окида засмеялась и послушалась. Острые саи серебрились рядом с ней в траве.

Храбрая. Храбрее всех. И прямо в его логове.

«Как моя сестра».

11. Голос друга за спиной верного пса

Левую руку жгло – и Кацуо сам не заметил, как попытался зарыть ее в мерзлую землю под мерзлой же травой. Очнулся. Поднял. Встряхнул кистью. Запустил пальцы правой руки под перчатку и остервенело поскреб ногтями. Так он делал в последний раз давно, очень давно.

И это было столь же бессмысленно.

Видимо, все из-за кашля Мэзеки там, в катомусё: слух явственно улавливал болезненные звуки в густой мирной тишине. Ничего, кроме треска костра, дыхания псов и людей, скрипа веток, лошадиного фырканья. Даже часовые не переговаривались, хотя в сонном сумраке зарослей по левую руку Кацуо, скашивая глаза, иногда ловил искры на кончиках их скруток. Может, кого-то подменить? Все равно ведь не засыпается.

Нет. Они знают: со сном у него все хорошо. Сразу поймут: что-то не так, разговор о «делах», порученных зверословке, и пара обманчиво простых вопросов Радумону – не просто разговор и пара вопросов. К нему самому не полезут, Радумон не понял, к чему Кацуо вел, а вот Отоки не спасет даже то, что, как и все, меченные ее знаком, через пару лет задушевного общения с животными она лишилась человеческого голоса. Отоки замкнута и упряма, но то, что замаячило на горизонте, тревожит и ее. Она не хочет быть гонцом с плохими вестями для всех мибу. Она чует, что может найти: Кацуо говорил с ней достаточно. А еще она достаточно бывала в Красном дворце, на всех тех пустых званых вечерах, куда Сати силком тащила Кацуо и… «кого-нибудь из твоих славных кан, возьми обязательно!» Чаще – только Радумона. Принцессе Рури одинаково нравились и мягкие кудри этого горе-ученика, и дар Отоки повелевать бабочками и птицами.

Принцесса Рури – слишком большие глаза, тусклая радуга на кончиках жидких волос, вечный красный попугай на остром плече.

Императрица Сати – спокойная бледность, золото на веках, властно-ласковые улыбки.

Акио…

Кацуо закрыл глаза, но тут же они распахнулись сами и уставились на пустые блеклые звезды. Нет. Это не может подтвердиться. Даже если подтвердится, стоит ли верить настолько ненадежным рассказчикам? И что тогда делать со всеми планами? Впрочем, тут полезно вспомнить заветы сэнсея, неизменно усмехавшегося и курившего, стоило произойти чему-то непредвиденному. Он-то сумел бы сконцентрироваться на хорошем – на том, как гладко, без единого корявого сучка, удалось организовать налет. Он бы сказал сам себе: «Ты сегодня отлично сражался, но, чтобы завтра сражаться еще лучше, придется выспаться». Он не дал бы даже таким новостям – а вернее, пока что подозрениям – выбить себя из колеи. Он сказал бы свое обычное, никогда и никем – ни из учеников, ни даже из других, равных тайи, – не понимаемое.

«Закрой глаза и смотри. Закрой глаза. И смотри».

Кацуо опять попытался. А через несколько секунд осознал, что смотрит на звезды. И что его знобит, хотя рядом Огоги, любимый из служебных псов. Большой старый Огоги посапывал, сильно вздымая седоватые бока и обдавая даже не теплом – жаром. Этого жара хватило бы, чтобы согреть пять человек, но сейчас, кроме Кацуо, он грел только одного.

– Что не спишь? На что пялишься?

Господин зверюга с той стороны широкой собачьей спины подал голос в своем духе: не вовремя и не тем тоном, какой хотелось слышать в этот час. Кацуо не отказал себе в удовольствии скривиться, помедлил – и только потом отозвался:

– Слава богам, наконец-то не на вас, свалившихся мне на голову.

Подмерзшая трава захрустела, в ней послышалась возмущенная возня – и, повернувшись, Кацуо убедился, что Харада приподнялся на локте. Всклоченный, но ничуть не сонный, он молча впился взглядом исподлобья. Глаза опять казались черными, ноздри подрагивали, а ссадины – на лбу, на скуле – покрыла кровавая корка. Ближе к виску наливался синяк. Кацуо чуть не скривился вновь: левая рука опять заныла.

– Что сам не спишь? – сухо бросил он, тоже приподнялся и потрепал спящего пса.

Харада неожиданно отвел взгляд.

– Так. Не знаю.

«Так» и «Не знаю» – совершенно разные ответы, и, не навались усталая безнадежность, Кацуо непременно предложил бы определиться. Не стал. Он ведь догадывался, что Харада может сказать кому-то другому: «Волнуюсь за сестру». На его месте Кацуо бы тоже, вероятно, волновался. Расточать слова поддержки он, впрочем, не собирался. Харада был воином, Окида – тоже, и оба сделали выбор, еще когда косё подбил их на это безумие. И вряд ли что-то бы поменялось, знай они некоторые… детали о своем нанимателе.

– А стоило бы, – только и бросил он, опускаясь назад. Руку – правую – оставил на теплом собачьем боку. – Завтра выдвинемся. А к заре я думал разбудить тебя попрощаться с сестрой.

– Буди, – выпалил Харада. Явно понял, как взволнованно это прозвучало, но не стал ничего изображать. Сдвинул брови. – Спасибо. – Он помедлил, прикусил угол губы, словно борясь с собой, и все-таки уточнил: – Вообще. За все. Это был чокнутый план, но, похоже, боги – кто-то из любящих тонкие хитрости, Гестет, например, или быкорогая Сифрит, – тебе благоволят.

Кацуо не нашел ничего лучше, чем усмехнуться, кивнуть. Сифрит… озорная Верховная Сестра четверых Верховных Братьев – Зируса, Арфемиса, Одонуса и Идуса – любила дерзость. На Святой горе именно она отвечала за отмену Правил. Например, в далекие времена отменила Правило Железа, по которому носить меч могли только люди высших сословий, прочим же мечи отрубали руки за малейшее касание. Но однажды мальчишка-простолюдин, подчинивший себе меч убитого господина и спасший целую деревню от чудовищного горного змея, настолько впечатлил Сифрит, что она смягчила братьев, ну а супруга Зируса Гестет и супруга Одонуса Гао и так всегда были на ее стороне. С тех пор мечи стали доступны всем… Хитрость же осталась даром избранных.

– Ты тоже сработал отлично, – помедлив, сказал Кацуо. В голове вертелись и другие слова. – Буду честен, я сомневался, что ты донесешь сай до повозки.

– Зачем ты тогда?!.. – начал Харада, опять на повышенных тонах и вытаращившись, но сдержался, лишь мотнул головой. – Ну, зачем рисковал? Учитывая, что этот твой малец с кудрями…

– У конвоя был особый приказ, – не сводя с него глаз, ответил Кацуо. Сощурился. – Убить вас всех, кроме мальчишки, если случится что-то непредвиденное, например катомусё остановится не по системе условных сигналов – это такая этапная цепочка стуков и свистов. Мне нужно было, чтобы помимо моих людей, задействованных в налете, хотя бы двое при таком раскладе могли сражаться изнутри повозки. До того, как к ней пробьемся мы.

Харада смотрел широко раскрытыми глазами, мрачно. Опять кусал губу.

– Ну, я, конечно, знал, что жизни простых асигару и асиноби для них ничто, но… – Он спохватился, нахмурился. Как всегда, быстро отвлекся от мыслей об угрозе своей жизни на что-то более насущное. – Постой! Эй! Ты сказал, «хотя бы двое»? Ну так если бы ты просто поехал с нами вместо того левобережного урода, было бы как раз…

Похоже, он опять разозлился, вспомнив сцену в тюрьме. Кацуо и не ждал, что он упустит эту простую нестыковку, воспринятую как новое личное оскорбление. Что ж. Хоть что-то во всем этом набирающем разгон предприятии еще можно предсказать.

– В тюрьме многие были подозрительно ко мне настроены, – нехотя начал Кацуо. – И сами ёрикан, и люди из Второго подразделения… – Он снова вспомнил Кима: услышал те слова и заставил себя выбросить из головы. Харада ждал, пришлось продолжить: – Мне многое предъявили, пока вы отогревались и отсыпались по клеткам. Что я мягок, что нужно было с порога вас пытать, что у тебя красивая сестра, а кое-кто сказал, что и мальчик недурен. – Глаза Харады округлились, челюсть напряглась. Как же по-детски он выдавал чувства, все на ладони, но насмехаться уже не хотелось. – Мне следовало прилюдно, позорно поплатиться за свою мягкость, в чем ты мне и помог. – Кацуо осклабился. Именно за такую вот мелочность он любил бо́льшую часть своих врагов. – Не представляешь, как злорадство глушит разумную подозрительность! И вдобавок мы лишний раз показали две вещи: что я все же чудовище и что мы не в сговоре.

– Да уж. – Харада поморщился, но во взгляде читалось… облегчение? Не только оно. – Что ж. – Неожиданно он рассмеялся, на удивление дружелюбно. – Льстишь второй раз за день: получается, ты правда вот настолько веришь в мои боевые навыки? Что, с чужим оружием, связанный, я все же буду тебе достойной заменой в бою?

Кацуо молчал, внимательно смотря на него. А смысл отрицать? Верил – не совсем. Но то, что господин зверюга черпает силы и ловкость в каких-то своих глупых, порывистых, оголенных чувствах, и черпает вовремя, – несомненно. Харада все смотрел в ответ. Наконец, поняв, что ничего не услышит, издал еще смешок, снова бросил: «Спасибо!» – и лег. Кацуо больше его не видел, но слышал дыхание, частое, нервное. И все-таки сказал то, о чем думал:

– И еще. Я вовсе не хотел унизить тебя, но другого способа не было. Но, если это нужно проговорить, я бы ничего с тобой не сделал в пути и никому бы не позволил. Не мои методы.

Дыхание на миг затихло, трава опять хрустнула – и лицо Харады показалось над спиной пса. Округлившиеся глаза опять все выдали, но тут же губы разъехались в усмешке:

– Я похож на кого-то, с кем можно просто так что-то «сделать»? Вот такое?

И все же он побледнел, а на скулах и шее, наоборот, выступили розоватые пятна. Улыбка была кривой, натянутой. Кацуо пожалел, что вообще вернулся к эпизоду, неприятному им обоим до тошноты. Но пришлось напомнить:

– Боюсь, можно с кем угодно. Особенно если он связан.

Харада сжал губы. Повозился, кинул взгляд вбок – на другую сторону костра, где возле Отоки спала Окида. «Тронул бы ее – отрезал бы тебе потом все, что можно отрезать», – прочиталось в глазах, когда Кацуо снова в них посмотрел. Дернул плечами, вздохнул и с трудом поборол желание закурить, просто чтобы немного отвлечься, переключиться. Но вместо этого, поколебавшись, все же произнес то, от чего прежде демонстративно – и, пожалуй, зря – отказался:

– В общем, забудь. Кроме извинений мне предложить тебе нечего.

– Ага-а, все же совестно! – расцвел Харада, но Кацуо не дал ему торжествовать долго:

– Надеюсь, ты и сам понимаешь, что в сравнении с вещами, предстоящими твоей сестре, это…

– Да я готов быть облапанным кем угодно, и не только облапанным, лишь бы… – опять голос Харады взлетел, заревел, и Кацуо быстро прижал палец к губам. – Прости. Но ты должен меня понять. Я хочу убить его, готов на все. Но не хочу, чтобы Окида…

– Понимаю, – медленно отозвался Кацуо.

В горле встал ком. Еще недавно, до разговора с Отоки и Радумоном – перед нападением на конвой, когда зверословка едва приехала, – он действительно все понимал. Теперь понимание приходилось отмерять семь раз. Проклятое курево, проклятая птица, проклятый…

– Я не советую тебе много думать об этом, – заговорил он снова, через силу. – Под «предстоящими вещами» я, прежде всего, понимаю огромный риск. Само пребывание во дворце, постоянно в этом гриме и маске, а для начала мы даже не можем быть уверены, что, когда Юшидзу пойдет по двору присматривать девиц, он обратит внимание на нашу…

– Моя сестра – красавица, сам сказал, и твои дружки! – тут же зафыркал Харада.

Кожа, кости, резкий голос… ну разве что глаза ничего, и ноги, и двигается плавно. Кацуо постарался кивнуть как можно более искренне, просто чтобы не ввязываться в пустые споры: видят боги, всякий хороший брат назовет сестру красивой, даже если у нее рыбья губа, волосы из ушей и горб. Но Харада продолжал смотреть, раздувая ноздри, и Кацуо разумно уступил:

– Ничуть не спорю, просто красавиц там будет полный двор. Хотя… Юшидзу, насколько я знаю, падок на загадки и трагедии. Девушка в маске, да еще с легендой, скорее всего, не оставит его равнодушной, хотя бы из праздного любопытства, но первый этап он ей пройти даст.

«Падок на загадки и трагедии. И сейчас тоже. Потому что…» Под задумчивое молчание Харады Кацуо сжал левую руку в кулак. Нет. Он не будет думать об этом. Не будет, хотя цепочка версий уже начинает выстраиваться, быстро и без малейшего осознанного усилия, просто звено за звеном, звено за звеном выковываются от первых лет в новом статусе – и дальше, дальше, через рождение Рури, переезд к ней Джуни, гибель Акио, печаль уезжающего сэнсея и…

– Кацуо. – Кажется, впервые – вообще впервые – Харада назвал его по имени. И вовремя вырвал из тяжелых мыслей, вот только продолжение понравилось еще меньше их. – Что с твоей рукой? Левой. Ты ее все время, со дня, как мы выдвинулись, как будто… не знаю…

«Трогаешь». «Скребешь». «Пытаешься оторвать». «Разве что не кусаешь!» Но слова Харада подобрать не мог и только опять хмурил брови. Возможно, прикидывал, что там за старое ранение или какое другое увечье, вспоминал, а не сам ли оставил его – в Братскую Бойню, когда по именам они друг друга не знали и лишь раз за разом сходились на подступах к городу и расходились, забывая друг друга, в целом, наверное, даже и не воспринимая людьми, скорее – преградами на пути к цели, как это часто и бывает на войне.

Идиот. Очевидного предположить явно не мог.

– Дольше, – сухо отрезал Кацуо. – Намного.

Харада молчал. Он и сам, скорее всего, догадывался, что коряво выразился. И все же, помедлив, произнес то, чего Кацуо уж точно не ожидал:

– Тебе не нужна помощь?

Зубы свело, губы сами начали разъезжаться в усмешке, скорее нервной, чем правда злой. Харада говорил ровно, без блаженного придыхания, с которым иногда произносил фразы Ру, без сердито-застенчивой отрывистости Окиды и без манерной, кошачьей снисходительности Мэзеки. И даже не порыкивал в своем обычном духе, скорее будто… пробовал словами океанское дно, на котором могут оказаться и острые камни, и пара сонных, злых ежей. Кацуо это удивило, но задумываться он не стал. Куда больше сконцентрировался на слове, имевшем слишком много оттенков. Помощь какая? Что-то вылечить или что-то выслушать? Второе – в целом довольно бессмысленно. Первое…

Все наоборот!

Рука заныла. Кацуо сам не осознал, как перехватил ее правой, как нервно забрался большим пальцем за ткань черной полицейской перчатки.

– Нет, – ответил он, справившись с лицом: все же не ухмыльнулся. – Помощь мне не нужна. Просто потому, что с таким не помогают. Но проблема… она в некотором роде есть.

И, вздохнув, мысленно сказав себе: «Пора прекращать, рано или поздно они все равно догадаются либо кто-то предположит, что у меня блохи», – он стянул перчатку. Знак рэйки[44] – посох, обвитый змеем, – темнел на воспалившейся коже, и тонкие, буквально волосяные линии-подтеки расползались от него в стороны. Проклятая метка. А ну как начнет гнить?..

Харада смотрел на рисунок секунд пять, ничего не говоря. Удивленный, он навалился на Огоги, все еще разделявшего их с Кацуо, но спохватился, едва пес зарычал во сне.

– Прости, прости, старик, – пробормотал он, отвлекшись, и вновь поднял на Кацуо глаза. – Так ты целитель? В смысле, по метке, но не по… – Он опять потерял слово, беспомощно махнул рукой куда-то на спящих мибу. – Мда. Не видел, чтобы ты кого-то…

– Я никого не лечу, – оборвал Кацуо. Он не собирался затягивать разговор, тем более сейчас. – Вот уже довольно давно не пытался. Почти пятнадцать лет.

Он чуть-чуть солгал, но все, кто мог уличить его, либо спали, либо были мертвы. Да и значения это не имело. Кацуо внимательно наблюдал за Харадой, а тот все более круглыми глазами таращился на него. Вдруг ткнул пальцем в собственный синяк на лице:

– А покажешь?

Кацуо едва не расхохотался, но совладал с собой, вздохнул и, опять упав на спину, все-таки вытащил трубку. Нет, это невыносимо. Боги, помилуйте, какая тупость!.. Это всегда или господина зверюгу так сильно сегодня побили и напугали? На удивление, тот замолчал. Проследил за движениями рук, за тем, как вспыхнул огонек, за первой струйкой дыма.

– Смею тебе напомнить, – Кацуо затянулся второй раз, – что обычно целители не лечат волшебным наложением рук. Большинству просто лучше дается работа. Их швы крепче держат и меньше ноют, обработанные ими раны не гноятся и быстрее заживают, самые мощные могут чуть-чуть делиться с больными своей жизненной силой…

– Будь у тебя слабый дар, метка бы так себя не вела, – тихо возразил Харада.

Нет. Не тупой, он просто знает больше, чем основная часть немеченых людей. В принципе, можно было ожидать, в его отряде могли быть целители. Но другое все равно глупо.

– И, если бы я мог что-то тебе «показать», она не вела бы себя так, – устало произнес Кацуо, выдыхая дым. – Еще раз: пятнадцать лет.

И всего одна неудачная попытка где-то год назад.

Харада отстал с просьбой, но все еще выглядел озадаченным.

– Почему? – все-таки спросил он. – Ведь это одна из самых священных меток. Благословение богов. Целители…

«Слабые. Жалкие. Желанная добыча для сильных, не больше».

– Это долгая и давняя история, смысла ее рассказывать нет, и давай закончим, – отрезал Кацуо. Ему не нравилось, чем сменяется озадаченность во взгляде Харады. Он имел полное право упрекать, но сочувствовать? – Я несу благословение богов через другое. Через справедливость. Это действеннее, и, полагаю, ты считаешь похожим образом, раз я вижу тебя тут, а не у чьих-нибудь больничных коек. – Дым словно загорчил. – Есть возражения?

– Ну… – начал Харада. Замолчал. Вздохнул, потрогал пальцами синяк. – Есть. Но я догадываюсь, что они тебе неинтересны, и ты прав, это твое дело. Но я представляю, как тебе тяжело. – Он опять дернул плечами. Явно пожалел о последних словах, хотя Кацуо даже не ответил. Потому что, к своему удивлению, не почувствовал ни злости, ни едкого веселья. – Ладно. Не забудь меня растрясти. И извини. Если что.

И он опять скрылся за спиной Огоги. Дышал теперь тихо, Кацуо едва слышал, медленно докуривая трубку и провожая взглядом дымные витки. Становилось холоднее. Кацуо лег поближе к псу и плотнее завернулся в плащ. Прислушался. Мэзеки в катомусё снова закашлялся, сухо и мучительно. Кацуо закрыл глаза, заставляя себя не обращать на руку внимания.

Он ничего не сделает. Он носит метку просто потому, что боги не могут их сводить. Он не сумел бы и запереть в себе силу, выплескивая ее через убийства, как Ру, потому что целительство, в отличие от волшебства, не разрушительно. Но он сделал – точнее, выбрал – что-то намного худшее, и за это боги, все, кроме, возможно, бунтарки Сифрит, ненавидят его.

Они показали это достаточно ясно, когда умер учитель, израненный яростными тиграми.

На первых же минутах, когда Кацуо попытался его исцелить.

Асагао Ямадзаки, принц Левого берега Ийтакоса, – Сати Ямадзаки, Сияющей и Цветущей Императрице Двух Берегов

Привет тебе, сияющая самоцветная тетушка! Знаю-знаю, ты не очень любишь последнее слово применительно к себе. Да я и сам все чаще думаю, как буду себя чувствовать, став чьим-то дядюшкой, особенно если к тому времени мне не исполнится и двадцати, ха-ха. А ведь это возможно, да? У меня слишком красивая и умная сестрица, чтобы кто-нибудь не прельстился ею уже через пару лет, а там, если она влюбится взаимно, пойдут и дети… то есть мне будет лет шестнадцать? И я уже буду дядей? Боги благословите!

Но ты-то все-таки уже совсем взрослая, тетя, а значит, надеюсь, не будешь на меня сердиться, тем более я пишу тебе по поводу, который, надеюсь, тебя обрадует.

Сэнсей Никамура говорит, что мои успехи с сюригамой впечатляют больше, чем со всем прочим оружием, которое я успел опробовать. Возможно, ты не одобришь мой выбор, возможно, захочешь напомнить, что оружие человека подлинно благородного – и пусть Правило Железа осталось в прошлом – все же катана или танадзаси, ну а благороднейший из благородных выберет их в паре, хотя последнее с точки зрения современной военной науки бессмысленно, считается, как выражаются наши западные соседи, утяжеляющим атавизмом… Но мечи, любые, как я все более убеждаюсь, мне не по душе: слишком малым числом способов их можно использовать, слишком важны расстояния меж тобой и противником. Не по душе мне и сюрикены, которыми разве что славно охотиться на крыс, и ветреные бумеранги, не всегда возвращающиеся в руку, ну а саи… саи, тетушка, похожи на вилки, или как там называется странный прибор, которым едят гирийцы, игаптяне и прочие?

В общем, думаю, сэнсей прав, и я благодарен, что, увидев мою предрасположенность, он не стал настаивать. Сюригама – замечательная вещь. Она хороша в бою ближнем, где можно ею и проткнуть, и зарубить, и задушить; хороша в дальнем – чтобы оглушить грузом, выбить глаза, стреножить. Хотя я понимаю, почему изначально она была оружием землепашцев и рыбаков, искавших противовес запретным для рю мечам, – чтобы твою цепь не перехватили, чтобы не разоружили тебя, чтобы тобой не пробили стену, нужна немалая сила; мне есть над чем работать. Но в общем… пожалуй, да, выбор мой сделан, и скажи, тетушка, спасибо, что это не что-то совсем простецкое, например окикунай! Я буду стараться. Я обещаю стать истинным баку, тем, благодаря кому сюригама станет еще и модной. Да, вот такую задачу я себе, пожалуй, поставлю. Сама знаешь, задачи себе я ставить люблю.

Тут мог бы закончить – ведь ты именно о моих боевых успехах просила держать тебя в курсе. Но все же не могу этим ограничиться. Последние твои письма показались мне пронизанными тревогой, холодной и зыбкой, как зимние ветры, и я много думал над этим. Тетушка, я разделяю твои тревоги. Моя самоцветная кузина Рури действительно… кажется потерянной, скажу так. Я предпочитаю не называть людей слабыми, никогда не знаешь, какая, когда, в ком проснется сила, а Рури у нас еще и мадзи. Поэтому нет, нет, оставь эти мысли, Рури не слаба. Она просто – как и Джуни, как и я сам – в том возрасте, который отец, и ты, и дядя Юши, и мой сэнсей сами называете трудным. У кого-то эти трудности почти незаметны и даже трудностями не кажутся – как у Джуни с ее ясным умом, легким сердцем, взглядом на мир сквозь цветные стекла красоты. Кто-то – как я – слишком много думает о следующем, взрослом витке, например вот, выбирает оружие и любимые науки на всю жизнь, а потому подростковые метания в любви, дружбе и отношениях с родителями имеет для таких меньший вес. А кто-то как Рури… Рури, тетушка, явно ощущает себя уязвимой – из-за тоски по славному Акио, из-за бед с волшебством и эмоциями – и одновременно придавленной тяжелейшим грузом престолонаследия. Постарайся быть помягче к ней. Такой же, как к моей сестрице. Понимаю, с солнечными девочками вроде Джуни ладить проще, чем с такими угрюмыми тучками, как Рури… да что я, это мне она однажды в детстве разбила нос, когда я посмел громко хныкать, что скучаю по сестре и не хочу больше, чтоб она к вам ездила так надолго. Я правда скучал. Мне было страшно грустно, что Джуни больше половины года живет в Красном Городе, а когда не живет – Рури приезжает к нам, и они вечно вдвоем, вдвоем, а я… да неважно. Ведь у меня появились учителя, сэнсей, меня сблизили с Мэзеки, так что не бери в голову, я вполне счастлив. Но, как твой племянник, как твой «доверенный друг», как ты любишь говорить, как «твой засланец в мир детских горестей и радостей», я разрешу себе дать этот совет. Не думай о Рури хуже, чем она есть. Рури славная. Помнишь легенду о принцессе Орфо, которая в этом возрасте сделала ужасное со своим амумадзи, будущим королем Эвером, отправила его в Темное Место? Так вот, даже у них все исправилось. Исправится и у Рури, тем более вы с Джуни рядом.

Хотел бы поспорить с тобой и насчет дяди Юши. Мне не кажется, что он таит обиду – на тебя или на кого-либо еще из нас. Да, здоровье его страдает, он тратит много сил ради блага Империи, но я бы не воспринимал его тяжелые взгляды и слова как вызов или предостережение – а ведь ты воспринимаешь так, это чувствуется между строк, пусть ты и не говоришь прямо. Дядя Юши славный, и, к слову, это он, когда мы съезжались в последний раз, сказал, что мне, несмотря на статус, вовсе не обязательно выбирать меч, если к нему не лежит душа. Дядя Юши внутренне очень свободен, это в нем подкупает. Уверен, ничего дурного от него не стоит ждать. Он тепло держится со всеми нами. А помнишь, как он помог Рури с даром? Поэтому нет… нет.

Кажется, ты в последнее время просто устаешь, а когда устаешь, в голову лезут разные ужасы, на случай которых остается только продумывать выходы, тогда ужасы немножко отступают. Ты сама говорила, помнишь? Что думала об ужасах наперед. Например, что если вдруг дар Рури слишком рано убьет ее, Императрицей сможет стать моя сестра; что если дядя Юши сойдет с ума среди вишен и захочет отнять у вас власть (глупость!), я к тому времени буду достаточно взрослым, чтобы вместе с отцом вступиться; что если нападут маджедайцы, мы сплотимся все, а еще среди твоих верных друзей – тайи мибу вроде славного Сайто, да и много кто еще…

В любом случае я обещаю тебе, самоцветная тетушка: я стану тем, кем ты меня видишь. Не только твоим доверенным другом, но и защитником нашей Родины. И уничтожу любого, кто пойдет против тебя. Я буду защищать тебя, буду защищать любого законного Императора и Императрицу после тебя и не дам никаким захватчикам и мятежникам причинить Ийтакосу вред. В этом ты можешь на меня рассчитывать. Мое оружие, мои растущие знания, мое сердце – все в твоем распоряжении. Спасибо тебе за твои советы, твою веру, твою искренность.

Будь спокойна. Все ради Империи.

Теплый привет тебе, Рури и Джуни, надеюсь, скоро встретимся!

12. Мраморная маска

Главные ворота Красного дворца давили, давили, даже просто возвышаясь сзади: крепкие желтые створки, всё полотно в искусно выкованных зарослях черненых хризантем. Хризантемными были и навершия массивных боковых столбов, хризантемы маскировали засовы. Стены давили тоже – их уже ничего не украшало, но плотный камень отливал кровавым. Из него же были узкие оборонные башни: две у ворот и дальше, равноудаленные, по всему периметру.

Сам же двор – нет, скорее сад – успокаивал, умиротворял. Ступив сюда, Окида захлебнулась в поздней красоте: увядающие розы и астры, ковры неубранной листвы с вековых деревьев, сонную воду в нескольких маленьких прудах – все покрывало кружево изморози, воздух звенел, пряно-свежие запахи ласкали нос. Не таким Окида представляла Красный дворец, виделось что-то безликое, мрачное. А здесь все будто ждало прекрасных гостий и старалось не уступать им: от дремлющей природы до нежных скульптур юношей, дев и ками из белого гирийского мрамора.

Многие другие невесты тоже любовались восторженно, но еще больше из них скучало. Окида то и дело ловила зябкие подрагивания плеч и тоскливые гримаски, спрятанные за веерами зевки, неловкие перетаптывания. Веселее всего проводили время девушки, которые сбились в стайки и начали болтать: кто-то был знаком прежде, кто-то прибыл попытать счастья с верной подругой, кто-то познакомился сейчас. Окида стояла в стороне. Подумала, вздохнула – и присела на мшистый камень у длинного узкого водоема, в толще которого еще мелькали сонные карпы. Сгорбилась, положила руки и голову на колени. Сердце колотилось. Ветер трепал выбившиеся из сложной прически пряди и концы плетеного ленточного пояса.

Она не сразу решилась оставить позицию у ворот, выгодную и безопасную, позволяющую в случае чего сбежать – если, конечно, удастся проскочить сверкающих парадными доспехами баку-тай и не получить стрелу от дозорных с башен. Но Окида понимала: путь к отступлению придется обрубить, иначе Желтая Тварь приглядит достаточно невест из ближних рядов, не дойдя до нее. У него вряд ли есть цель посмотреть всех, скорее – отобрать с десяток наиболее интересных. А их достаточно: воины и танцовщицы, утонченные дочки канрю и простолюдинки с мозолистыми от сетей и земли руками. Румяные, бледные, улыбчивые, хмурые.

Окида опустила взгляд на воду и столкнулась с собственным зыбким отражением. Маска, белая, гладкая, тоже из мрамора, тонкой сложной работы, – словно светилась там, в глубине, закрывая бо́льшую часть лица, кроме алых губ, кусочка правой щеки и подбородка. Пряди из прически выбивались продуманно – мибу из тех, что встретили карету и помогли завершить превращение, здорово потрудилась. Она же бережно заколола волосы отравленными шпильками, обработала ногти, удалила с тела лишние волосы, повесила на шею чудесный флакон из-под яда. Окида впервые ощутила себя одной из принцесс, о которых прежде читала. И вот она тут. Боится, но уверена. Знает, что делать. Ну почти. Хотя Акиро сказал…

Проклятье… Она споткнулась в мыслях и мотнула головой. Возможно, Акиро все-таки вел двойную игру и подчиняться его приказам не стоило – а стоило вообще, например, отказаться ехать. Это Окида держала в уме, пытаясь продумать тактику, но поехать – поехала. Во-первых, не могла больше ждать, после приступа в катомусё желание посмотреть Желтой Твари в глаза доросло до обжигающего, слепящего шара злобы и боли. А во-вторых, решила, что, если Акиро продолжает вести их всех – свою добычу – по виткам какого-то плана, лучше пока играть по правилам. Кацуо Акиро был не в восторге от идеи с переодеваниями, но и не отговаривал. Значит, хотел посмотреть на результат и только потом решить, как поступит дальше. Одна вещь не по плану уже пошла: сроки сдвинулись. Окида во дворце, а Кацуо – еще среди рощ. И что бы он там ни потребовал, схватив ее за руку уже у дверцы повозки и горячо, нервно зашептав на ухо, – решать ей, только ей, по обстоятельствам, и…

Над садом прогремел удар гонга, и баку-тай вдоль стен, все как один, встали смирно. Старческий, но сильный, без капли дребезжания голос объявил о появлении Его Сияющего и Цветущего Величества Временного Желтого Императора Юшидзу Ямадзаки. Невесты, скопления которых выглядели как пестрые цветники, взволнованно заколыхали нарядными одеждами.

Отбор начался.

Окида сидела все так же, наблюдая за движением в саду лишь украдкой. Девушек были десятки, нескоро Желтая Тварь доберется до нее. Первые невесты, самые дерзкие, ожидали прямо на крыльце и ступенях дворца, великолепного, напоминающего глыбу кровавого льда; прудик же, у которого Окида села, был довольно далеко, слева. Можно, конечно, и переместиться, но Окида не хотела. Ей требовалось время. Она все еще переваривала сразу несколько вещей: припадок в катомусё, мрачную поездку до столицы – в компании встревоженного Ру – и напутственные слова Акиро, от которых захотелось всадить сай ему в живот.

«Прошу тебя, асиноби, постарайся не убивать Юшидзу Ямадзаки, пока мы не прибудем. Как бы ни хотелось. Все, кажется, усложнилось. Нам прежде всего нужны твои глаза».

Требование? Предостережение? Или?.. Ради чего тогда они все вообще…

В сознание ворвался тихий мелодичный звон. Боковым зрением Окида поймала движение рядом, потом величественную фигуру – и замерла, спешно хватая за горло всех змей своих взбесившихся чувств. Не злиться. Нет. И не бояться. Ни в коем случае. Желтая Тварь ей не страшен, совсем скоро он будет умирать под ударами любых острых ножей, которые она найдет. Желтая Тварь обречен. Но для этого сейчас нужно постараться.

Аромат хризантем разлился в прохладном воздухе, смешался с запахом спящей воды и подмороженной травы. Окида выпрямилась, повернула голову – и увидела его; он как раз ступил в щебечущий полукруг пестрых девушек в похожих юбочных рюкоги. Казалось, все они – соцветия на ветке: малиновые, оранжевые, серебристо-алые подолы и пояса походили на лепестки. Окида покосилась на свой наряд, в тонах совсем иных, морских. Пояс сиял мелким жемчугом, дорожка жемчужин тянулась и вдоль левой ноги. Мибу готовили ее с умом, одевали с расчетом: чтобы выделялась. Почти все девушки выбрали осенние – красно-рыже-золотисто-охристые – или летние гаммы, даже левобережные жительницы в большинстве своем отказались от родных тонов. Окида понимала почему, но сама изменять своему дому не собиралась и рада была, что здесь их мнения с Акиро – именно он наполнял ее дорожный сундук нарядами – сошлись. Оставалось понять, в какой мере это привлечет Желтую Тварь. Сыграет на руку или?..

Не стоит гадать. Вот-вот он подойдет. И Окида просто начала его разглядывать.

Юшидзу Ямадзаки был красив – с этим она не могла спорить. Худой, но статный, уступал в росте Хараде и Кацуо, лишь немного возвышался бы над Ичи, а держался – словно выше всех вокруг. Одежды – не парадные самоцветные, а черные с серебристым шитьем. Густые волосы, завязанные низким узлом и ничем не украшенные, кроме тонкой шпильки с колокольчиком, струились по ветру. Вместо золотой императорской тиары – темный, будто обугленный венец из серебристых ветвей. Кое-где на их кончиках и развилках дрожали самоцветы.

Венец наместника Правого берега. Но ведь…

Желтая Тварь протянул руку и, не церемонясь, тронул прядь волос одной из девушек. Длинные пальцы – на каждой верхней фаланге по тонкому серебряному кольцу, ногти выкрашены серебром – коснулись скулы другой, плеча третьей. Губы, слишком темные на тонком лице, спокойном и холодном, не шевелились: в этом кружке Желтая Тварь явно не был расположен к беседам, слушал, что на разные голоса щебечут невесты, – и молчал. Кивал. Склонял голову. Словно уставая, тер виски. Делал выводы.

Не раскрывал рта и высокий седой старик, семенивший следом с ворохом бумаг и едва ли не после каждого движения господина делавший пометки. Окида отвлеклась, зацепилась взглядом за этого нелепого канрю – с козлиной бородкой до самого пупка, с яйцевидной головой, в одеждах, так расшитых чем-то вроде западных рюшей, словно по всей ткани от плеч до подола расселись бабочки. Важный, но смешной: хитрые глазки, смолисто-карие с ярко-золотым блеском, выдающим коренного жителя Центра, без устали метались с одной девушки на другую. Старик явно наслаждался и, когда господин отвлекался, порой подмигивал понравившимся особам.

Окида отчего-то вспомнила кадоку своей деревни, той, откуда ушла с братом после Бойни, той, откуда их провожали только чужие любопытные дети, но не родная семья. Похож: тоже долговязый, бодрый, с бегающими, правда, голубыми глазами. Как он сказал? «Придут расправляться с вами – но расправятся со всеми. Сейчас такое время. Подумайте о нас».

Сейчас такое время. Такое время.

Окида опять почувствовала тошноту и порадовалась, что не ела. Посмотрела на свою левую руку, вокруг которой обмотан был единственный ненарядный предмет – потрепанная лента, снятая с сая. Лента Сото. Лента, с которой даже не удалось до конца отстирать его кровь.

– Хотелось бы узнать, госпожа. Точно ли вы по доброй воле здесь, иначе отчего вы так грустны?

Окида не заметила, как потерялась во времени, – впрочем, на то был и расчет. Естественно удивиться, смутиться, быть не совсем готовой к разговору – пусть кажется, что у нее есть и иные, загадочные заботы. Ичи Ру на прощание посоветовал то, что и мог посоветовать мирный рю: быть собранной, но обращенной навстречу, открытой. Со словами Мэзеки и Кацуо о том, что Желтая Тварь тяготеет к загадкам и необычностям, это не билось. Окида, конечно, не собиралась изображать недотрогу, но и открываться – тоже. Поэтому выбрала такую тактику – легкую отчужденность, освежающую, как порыв осеннего ветерка.

– Я? – Она подняла глаза. Желтая Тварь стоял над ней и протягивал узкую длинную ладонь. – О… что вы. Конечно же, я здесь по доброй воле. А печальна я бываю… иногда, как любой взрослый. Только детям дарована безмятежность.

– И то не всем. – Может, Желтая Тварь вспомнил то самое, из письма императрицы Сати. Как спас брата и сестру. Окида просчитала и это.

Старик сзади был к ней равнодушен – скорее всего, его смутило спрятанное лицо. Он грыз кончик карандаша и стрелял глазами вправо-влево, на девушек, которых господин уже обошел. Их оставалось столько же, сколько и вначале, никто не ушел. Это значило…

– Вы что же, всем хотите дать шанс? – Слова сорвались с губ сами. – Никого пока не прогнали…

Желтая Тварь, все стоя над ней, протягивая руку и, похоже, не видя в этом жесте ничего излишне интимного, вдруг тихо, мягко засмеялся, хотя его золотистые глаза, намного ярче, чем у старика, остались холодными и усталыми. Опять он потер висок.

– Девушки – не овцы, чтобы их гонять. Но если вам правда интересно, я просто не хочу принимать быстрых решений. – Узким подбородком он слегка дернул в сторону помощника. – Но не тревожьтесь, мы все записываем! Так вы все-таки встанете?

И вдруг Окида растерялась. Метнулась взглядом с его лица на ладонь, но взялась не сразу. Она… смутилась. Ее подвели ожидания, убеждения, все, с чем она соглашалась на план Мэзеки. Желтая Тварь… раз за разом она звала Юшидзу Ямадзаки так – и представляла соответствующе. Нечеловечески мерзким, отталкивающим, вонючим, с противным голосом. А перед ней был просто усталый, приятный молодой мужчина. Таким его описывали льстецы. Все верно, уродом его не называл никто, это просто злость выстроила свою картинку у Окиды в голове, но…

– Простите, и правда, – выдохнула она и приняла руку, обычную, теплую. Кончики пальцев едва коснулись ее ладони. – Что ж. Вот и я.

Она не ошиблась в прикидках: Желт… Юшидзу Ямадзаки был разве что на четверть головы выше. Теперь он внимательно всматривался ей в глаза, так что стало тревожно: не узнал ли? Нет, они же не виделись, но он делает ровно то, что и станет делать при подобном раскладе хороший воин, – изучает самую открытую, уязвимую часть того, кто оказался лицом к лицу, ну а потом…

– Что хотите мне проверить, зубы, волосы?.. – Она дерзнула прервать созерцание и услышала, как старик раздраженно заворчал. Все так же мнущийся сзади, он теперь шуршал бумагами. Вид был деловитый, но Окида не сомневалась: больше всего на свете канрю сейчас хотел бы дернуть господина за широкий кожаный пояс и потребовать идти дальше.

– Прошу вас снять маску. – Юшидзу Ямадзаки то ли сделал вид, что не услышал дерзости, то ли правда ее не понял. Помедлив, добавил: – Даже если вы та самая заявленная в списке Юми Гэгару, Госпожа С Изуродованным Лицом.

– Это я. – Окида ровно отозвалась на выдуманное имя и, пересилив себя, чуть склонила голову. – Но прошу. Сделайте это сами. Чтобы вы не могли сказать, что я вознамерилась вас устрашить или испортить вам аппетит.

Вокруг она слышала то, что слегка грело душу, глупо, но да. Ропот, тихий и сердитый девичий ропот. Юшидзу Ямадзаки уже задерживался рядом с несколькими невестами, в основном из первых рядов, но таких было мало, – и почти ни с кем он не перекинулся больше чем парой фраз. От Окиды же уходить он явно не спешил. Все шло по плану.

– Как скажете. – И он протянул к ней руки.

Окида сжала зубы, крепко сомкнула ресницы. Прохладный камень не касался больше кожи, а вот ветер обласкал ее, и стало полегче. Окида открыла глаза – чтобы тут же упасть в пристальный золотой взгляд. Юшидзу Ямадзаки изучал ее кожу, а старик рядом от возмущения буквально раздулся. Теперь он и правда, забыв о всяких церемониях, дергал господина то за пояс, то за широкий рукав и сдавленно, глухо, но вполне явственно шептал раз за разом одно и то же:

«Желтая Императрица не может быть уродлива.

Желтая Императрица не может быть уродлива!»

Окида не собиралась изображать гнев, изображала лишь горе и смирение, смотря на себя у Юшидзу Ямадзаки в расширившихся зрачках. Над гримом поработали славно: все лицо, кроме маленького кусочка правой щеки, губ и уголка подбородка, выглядело так, будто в свое время там не осталось живого места. Состав был новый, что-то такое же тайное, как курево с костями. И в составе было что-то столь же мерзкое, вроде змеиной крови, проваренной с соком недозрелых вишен и правильным образом свернувшейся. Благо грим она могла и не снимать, кожа более-менее дышала. И вода была не страшна. «На случай, если вы будете чем-то заниматься, например, в купальнях», – обтекаемо пояснила девушка-мибу, а Ру уставился на нее и на Окиду с таким ужасом, что даже стало смешно.

Юшидзу Ямадзаки потрогал «увечья» на левой щеке, и Окида на миг зажмурила левый глаз.

– Замолчите, – холодно велел он старику, после чего возвысил голос: – Эта девушка прекрасна. Как и все здесь. Как я часто говорю, в силе и мужестве – подлинная красота.

Окида не волновалась: знала, что ничего не отвалится, даже если ковырять. Но Юшидзу Ямадзаки лишь задумчиво изучал ее, а она упрямо глядела в ответ, удивлялась спокойной мягкости касаний. Звуки вокруг изменились: почти не осталось ропота, но зазвенели злорадные смешки и зашелестели шепотки, полные омерзения. Старик не перестарался в оценке: Окида без маски была воистину уродлива.

– Что физальские пираты хотели от вашей семьи? – тихо спросил Юшидзу Ямадзаки.

Его пальцы уже скользнули Окиде под волосы.

– Семь статуй золотых хидских слонов, которых мы якобы везли с Запада, – выученно отозвалась она. – И… мою честь. Ее я берегла слишком яростно, поэтому меня… меня… рядом с их вспыльчивым капитаном неудачно оказалась бочка с раскаленными углями.

Лицо его не дрогнуло, но дрогнула рука.

– А слоны? – Юшидзу Ямадзаки словно просто не нашел других слов.

– Мы везли только масалу и фрукты. – Она облизнула губы. – Просто отец… покойный… любил болтать о себе глупости, набивать цену. Золото ему никто бы не доверил.

– Да. Такая ложь особенно опасна. Но бывает очень сладка. – Наконец он убрал руку. Обернулся на своего помощника: – Что ж, идемте.

Он молча вложил маску ей в руки, кинул еще один внимательный взгляд – и как ни в чем не бывало двинулся вдоль пруда. Колокольчик в волосах позвякивал на ветру. Юшидзу Ямадзаки не оборачивался – а вскоре уже заговорил со следующей невестой, чья рюкоги сияла ярче гирийских лимонов, а стрелки и губная краска слепили багрянцем. Девушка расцвела. Вынула из бумажного кулька печенье-рыбку, разломила, надкусила – и протянула вторую половинку «жениху» со словами «Сама пекла!». Он, смеясь, отказался, и девушка тряхнула космами, распущенными и по-правобережному зимними. Что-то знакомое… служили вместе? Юшидзу Ямадзаки поколебался и кусочек печенья все же взял, чем несказанно удивил канрю. И правда, а если отравлено? Впрочем, наверняка во внутренних карманах его одежд или в тайном флаконе на шее есть все нужное на такой случай, а может, он располагает противоядиями, которые можно принять заранее.

Девушки вокруг опять зароптали. Да и Окида все смотрела – на жениха больше, чем на чудачку с печеньем. Сердце колотилось, точно она долго-долго бежала. Спохватившись, обругав себя за лишнее любопытство, поймав цепкий взгляд незнакомки в желтом, Окида быстро надела маску и снова присела. Прошла отбор? Нет? Да и ладно, если что, сменит личину и попробует наняться в прачки. Как кружится голова… Что там записал старик? «Вздорная уродина, не женитесь»?

Она устало вгляделась в свое отражение в пруду. Поправила волосы, увидела слабые искры в фонариках, украшающих шпильки. Снова украдкой посмотрела на Юшидзу Ямадзаки. Тот закончил говорить с невестой в желтом, перешел к следующей, которую беседой не удостоил, затем еще к одной… Вскоре толпа его скрыла. Но Окида стала замечать: некоторые невесты недовольны. Замерзли, но ни во что не кутаются, продолжая демонстрировать наряды и фигуры. Устали, но ни за что не сядут ни в траву, ни на ступеньки. Кто-то, наверное, хотел и поесть, и попить, и справить нужду. Беседы и хихиканье почти стихли. Баку-тай стояли в прежних позах, каменные и невозмутимые, а на крыльце у главного входа так никто и не появлялся, там высился только гонг и возле него – еще пара стражей.

Как же так скверно все устроили? Важное мероприятие, о котором заблаговременно объявили… нельзя было обеспечить горячее питье, пищу, да хоть расставить скамьи? Но тут же Окида изумилась собственной глупости. В окнах дворца мягко горели лампы и свечи, мелькали фигуры. Из одной постройки, плоской и широкой, тянуло рыбной лапшой. В траве рядом с Окидой, если приглядеться, темнели две параллельные проплешины на расстоянии друг от друга – скамейка тут явно была, просто ее недавно унесли, и вряд ли одну. Так и задумали – проверить невест и на стойкость: императрица не должна бояться лишений. И задумали не зря: за следующий час некоторые девушки – в основном те, кому досталось мало внимания Юшидзу Ямадзаки, – тихонько или, наоборот, демонстративно покинули двор. Баку-тай не препятствовали.

Окида не спешила никуда. Камень, который она заняла, был удобный, и она лишь периодически ерзала. Холод пробирал, но терпимо. А девушки… девушки заканчивались, Окида это чувствовала по тому, как сгущалась тишина. Становилась уже не усталой – предвкушающей.

Чья-то рука легла на плечо – и пришлось собрать всю выдержку, чтобы не наброситься. Чего только Окида за эти мгновения не передумала – и что ее раскрыли баку-тай, и что мибу, ведущие с Кацуо двойную игру, заявились ее схватить, и что это Желтая Тварь опять решил побеседовать. Но это была лишь чудна́я невеста в желтом, как ни в чем не бывало помахивающая кульком с печеньем. Пальцы девушки унизывали безвкусные кольца с огромными самоцветами, на старинный гирийский манер. Волосы пришли совсем в беспорядок, а на щеках от холода выступил такой румянец, что по цвету почти сравнялся с подводкой и губной краской. Незнакомка улыбалась, показывая белые зубы. Почти такими же белыми были и ее правобережные глаза.

Подозрительно знакомые зубы, с небольшим сколом на правом верхнем резце.

И вообще вся она была знакомая, не просто знакомая…

– Давай ждать, – пропела она низковатым, грудным, но несомненно женским голосом и подмигнула.

Вот только Окида уже не сомневалась, пусть глазам и не верила. Перед ней был переодетый в женщину Ичи Ру, с которым они вообще-то попрощались в паре кварталов от дворца.

– Ты!.. – шикнула Окида, но он, не церемонясь, сунул сдобную рыбку ей в рот, после чего опять заулыбался. Его глаза выглядели… между прочим, жутковато, словно их изморозь затянула. И на что там любовался жених, почему так долго любезничал?

– Прости. Я просто не мог…ла тебя отпустить одну. В свое оправдание скажу, что спросил…а разрешения у кого надо и его люди меня… э-э… тоже подготовили.

Окида мрачно принялась жевать: а что еще делать? Глаза ее лихорадочно бегали по желтой рюкоги, на которой вместо черепашек резвились ласточки, по аляповатому раскрасу на лице. А в голове билось: «Он с ума сошел!» Сильнее только: «Как он изменил голос?» Хм… А может, он и был женщиной, всегда? Да нет, не похож! Это точно не так, она после первого и единственного боя с ним использовала грязные приемы, она целовалась с ним и чувствовала, как у него…

– Что-то ты покраснела. – Ичи раскрыл веер, желтый, как наряд, и спрятал за ним улыбку. Лукавую улыбку. – Подружка Юми.

Как и всегда, он был непредсказуем: заботливая робость за пару фраз сменилась явным желанием умереть от Окидиной руки. Может, это какое-то умственное заболевание? Ну, некоторые животные же прыгают с утесов в непонятном порыве окончить жизнь.

– Что там ревнивые соперницы делают друг с другом? – мрачно процедила Окида, смотря на него снизу вверх и мечтая хотя бы пнуть. – Так вот. Как только… если… мы окажемся там, во дворце, я насыплю тебе в обувь ежиных иголок. И стекла.

– За что? – Глаза его округлились. Кажется, искренне. Веселье ушло. – Я же просто…

– Это он сам тебя надоумил? – оборвала Окида. Догадка разозлила ее только больше. – Он? Подослал тебя меня контролировать, чтобы я не…

– Я же говорила! – как нелепо было это слышать. И ресницами он хлопал нереалистично. Женщины так не делают. – Это моя идея, и, между прочим, задание у меня тоже есть, свое! – Он нахмурился. – Подожди…те. С чего мне контролировать вас?

Несколько мгновений Окида смотрела на него в упор, пытаясь что-то прочитать на лице, но не могла. И дело было не в густой краске, не в непривычном облике, не в веере, которым Ру бестолково махал. Он хорошо собой владел. А вот она – плохо, прямо сейчас. И все же…

И все же было похоже, что Акиро заигрался. О том, что Юшидзу Ямадзаки нельзя пока убивать, он сказал только Окиде. Почему? Не рассчитывал, что Ру пройдет отбор? Не рассчитывал, что посмеет поднять на императора меч? Рю, чьих век не коснулись обжигающие пальцы Арфемиса, бога справедливости, трепещут перед властью, это Окида понимала. Так же, как понимала и другое: теперь, если оба они в стены дворца все же войдут, ей придется контролировать Ичи. Он не так прост. И рука у него не дрогнет. Хотя постойте…

С чего она вдруг решила, что приказ Кацуо Акиро вообще нужно исполнять?

– Держись подальше, вот и все, и не смей отнимать мою месть, – отчеканила она, после чего стряхнула его руку с плеча. – Никто и никогда не ходил за мной хвостом. И ты не будешь. Ясно?

– Я просто не хочу, чтоб вы погибли. – Ру сложил веер, явно собрался добавить что-то еще…

Ударили в гонг – так, что по воде пошла дрожь. Окида собралась, глубоко вздохнула, поднялась с камня. Некоторые девушки расступились. Теперь Окида могла отчетливо видеть ступени Красного дворца, крыльцо и возвышающиеся на нем фигуры. Баку-тай и каких-то нарядных слуг стало много. Юшидзу Ямадзаки выделялся чернотой одежд. Он посмотрел на свое искаженное отражение в гонге, странно улыбнулся, в который раз потер виски. Перевел взгляд на канрю со свитком, что-то приказал, и тот заговорил хорошо поставленным, зычным голосом:

– Первый тур отбора завершен. Спасибо всем вам, славные невесты, что были так прелестны и терпеливы. – Взгляд его мазнул по редким проплешинам в толпе девушек. – Те, чьи имена я назову, поднимитесь на ступени. С вами Его Сияющее и Цветущее Величество желает продолжить знакомство. Пао Мун! Исиру Кодзи! Кику Лянь!

Имена взлетали птицами. Старик явно доволен был выбором господина, каждую девушку он тут же ловил взглядом в толпе. Окида ждала, наблюдая, как счастливицы робко, не веря своей удаче, поднимаются на ступеньки. От «осенних» нарядов рябило в глазах.

– Му Лан! – выкрикнул старик очередное имя.

К досаде Окиды, Ру приосанился, обмахнулся еще разок веером и пошел вперед.

– Что за имя дурацкое, – прошипела она ему в спину. Кажется, впервые он обиделся:

– Ничего не дурацкое, а… – впрочем, окончание утонуло в новом возгласе старика, заглянувшего в бумажки.

– Юми Гэгару! – Он даже с интонацией совладал. Только когда Окида уже вышла, на лице мелькнула гримаса, будто в рот угодила долька лимона. – И это последняя невеста! Всем остальным…

Окида уже не стала особо слушать условности. Знала: всем девицам вышлют благодарственные письма с гербовой печатью, буквально «знаки качества», а список имен «прекрасных особ» облетит знатных патриотов, чтобы мужчины из этих семей знали, где искать завидных невест. Вероятно, многие девицы ради этого и решили попытать счастья. Не надеялись не то что стать императрицами, но даже подняться на это крыльцо, а просто открывали себе хоть какие-то дороги. Окида же…

Окида вглядывалась в лица десяти невест, к которым присоединились они с Ичи Ру, и задавалась вопросом: есть ли в этом кругу избранных еще кто-то, кто пришел за другим.

– Ты сказал…а, у тебя задание? – прошептала она, почти не разжимая губ.

Конечно же, Ру услышал.

– Кто-то должен изучить входы-выходы. И выяснить, где именно сейчас держат наместника, ведь Мэзеки сбежал во время перевозки и местоположения не знает. – Он приподнял подбородок. Взгляд застыл, устремившись Окиде за плечо, и стал мрачным. – Вы, боюсь, будете плотно заняты, госпожа. А я пойму хоть что-то, прежде чем он меня выгонит.

Окида тоже обернулась, все же решившись проследить его взгляд, и убедилась в том, что и так чувствовала – горячей дрожью по лопаткам.

Юшидзу Ямадзаки, возвышавшийся над невестами и готовящийся тоже говорить приветственное слово, смотрел прямо на нее.

13. Кровавые корни

– Эй, Кацуо. Наверное, нужно было спросить сразу… – Голос Харады звучал не так чтобы напористо, без привычной интонации «я проверяю тебя на прочность, сволочь». Мэзеки усмехнулся, но вопрос моментально заставил его помрачнеть. – Эти деревья, вообще земля… они что, всегда себя тут так вели?

Мэзеки обернулся. Харада, плетущийся в конце их маленькой цепочки, остановился и щупал носком обуви корень ближайшей вишни. Падалица вокруг него тускло искрилась в вечернем свете. Сейчас дерево, как и десятки его сестер, вело себя мирно, никак не реагировало ни на близость чужаков, ни даже на эти настойчивые топтания. Но было сложно не понять, что Харада имеет в виду, – час после налета на катомусё. То, как легко, если не сказать жадно, земля в другой роще забрала окровавленные тела. Почти как в…

– Не трогай, – отрывисто велел Кацуо. Он шел впереди, но теперь тоже остановился, так внезапно, что Мэзеки чуть в него не врезался. – И давай, шевели плавниками, или как вы говорите там, у океана.

Харада фыркнул, но послушался, приблизился, и его грубая рука легла Мэзеки на макушку. Тот вздохнул и даже не сбросил ее – просто плавно выскользнул и отступил на шаг. Ему не нравилось, что из-за кашля и упрямого жара его постоянно жалеют. Больше – только то, что недомогание никак не проходит, скорее даже усиливается.

– Так что? – твердо переспросил Харада.

Кацуо прищурился, смотря на деревья у него за спиной, и туманно покачал головой.

– Вряд ли, – наконец произнес он.

Предсказуемо, Харада, убедившись, что больше ничего не услышит, вспылил:

– А поточнее? Ты не просто кан, ты из императорской семьи, тут все как бы принадлежит… принадлежало и тебе в том числе, ты должен!..

– Ты явно не представляешь, как работает пришлость, – в тоне Кацуо лязгнуло раздражение. – Мне в этой стране не принадлежит ничего, кроме моей катаны, одежды и конуры, где я живу. И никогда не принадлежало. Что же касается моих полицейских обязанностей, я исполнял их в Центре и на границах.

– Я-то думал, ты во все нос суешь, – заупрямился Харада. – Какое упущение…

Кацуо поморщился. Взгляд его, холодный и отчужденный, продолжал бегать по тихо колышущимся веткам.

– Я-то думал, ты оставил меня наконец в покое и перестанешь пытаться укусить. Еще раз: меня всегда интересовало только то, что напрямую связано с моей работой.

Не раздражение – почти угроза. За трое суток путешествия не заметить было бы сложно: теперь Кацуо еще больше задевали любые напоминания о родстве с бывшим императором. И прежде задевали, но чтобы так… Мэзеки скрипнул зубами, сглотнул комок саднящей боли – слюна показалась кровавой, этого еще не хватало. Но не привыкать.

– Так, – влез он. – Прекратили оба. Но, Кацуо, – он дождался, пока до него снизойдут, и постарался сделать тон еще тверже, – меня тоже интересует этот вопрос, давай все-таки подумаем. Деревья… – пришлось использовать это тревожное слово, другого не было, – заколдованы кем-то?

– Вряд ли, – снова ответил Кацуо, пошел как ни в чем не бывало дальше, и Мэзеки понял Хараду, все еще тихонько рычащего. Уже решил повысить голос, но продолжением их все же удостоили: – Это точно не волшебство в понятном нам смысле. Это может быть какая-то аномалия садовничьей метки. Либо проще… – Он помедлил, напряженно выдохнул, все-таки оглянулся. – Деревья распробовали кровь. А поскольку они выросли не совсем сами, мы и не могли предсказать, как они на нее отреагируют.

– То есть им п-понравилось? – голос Харады дрогнул.

Мэзеки увидел, как он облизнул губы и прибавил шагу, держась теперь точно на запорошенной снегом тропе меж двух неровных рядов деревьев. Кацуо шел так же, а рука его раз за разом нервно касалась рукояти оружия.

– Возможно, это и не первая их трапеза, – голос его звучал отстраненно, но Мэзеки чувствовал настороженные, жесткие интонации. – У меня есть догадка, когда все могло начаться.

Как всегда, он говорил так, что ничего не поймешь. Но явно делал это не чтобы подчеркнуть чужую неосведомленность или свою значимость. Скорее потому, что привык общаться с мибу, улавливающими мысли с полуслова. Мэзеки задумался. Харада опять требовательно заворчал:

– Ты объяснишь или…

– Просто не спотыкайся и не разбивай себе ничего, – прервал Кацуо. – И, надеюсь, будешь цел.

– Да ты думаешь, я за себя… – возмутился было Харада, но осекся. – Постой!

Лицо его стало вдруг мрачнее тучи, глаза сузились, брови сдвинулись, и он сделал странное движение, обхватил себя руками за плечи, будто замерз. А ведь это было почти невозможно из-за выданного мибу утепленного плаща. И все же Харада сжался, сгорбился – всего на миг. И тут же распрямился, резко, почти злобно мотнул головой.

– Так, погоди. Это вишни. В Центре растут обычные деревья, но там тоже была кровь и…

– Это может быть заразно, – закончил за него Мэзеки, тоже невольно ежась. – Да. Через землю, например, или…

Кацуо обернулся – так быстро, что высокий хвост взметнулся плетью. Взгляд, пробежавший по их лицам, вспыхнул колко, но, несомненно, это было одобрение. Угрюмое одобрение, обещающее, что следующие открытия будут еще приятнее. «Какая проницательность…»

– Да. Похоже на правду. – Он снова ускорил шаг. – Выясним.

Мэзеки поймал взгляд Харады – красноречивый, но слов не последовало. Настаивать еще на каких-то объяснениях они оба не решались, но мыслями, похоже, пересеклись. «Его что-то очень беспокоит» – раз. «Это началось не так давно, где-то после налета» – два. «Маршрут, скорее всего, не случаен» – три. Мэзеки поморщился. Он представления не имел, почему Кацуо считает это более важным, нежели спешить в столицу и убирать главную проблему. Желтую Тварь. Не будет его – возможно, не будет и вопроса с деревьями. А впрочем…

А впрочем, в памяти что-то вертелось. Некая тревожная деталь, но откуда? Мэзеки шикнул, потер лоб – горячий. И щеки тоже. Опять жар, мысли поплыли, но ноги пока держали, подташнивало терпимо, и даже кашель лишь ворочался злобным морским ежом в груди, не спеша наружу. Его хотелось поймать железной перчаткой и раздавить.

– Совсем погано? – спросил Харада сочувственно. – Щеки у тебя красные, глаза блестят…

– Терпимо, – отрезал Мэзеки и прибавил шагу. – Видишь же. Не твоя забота.

Харада вздохнул, опять чуть сошел с тропы, вгляделся в ветки ближайшей вишни. Мэзеки легко догадался, что он высматривает.

– Оставь. Даже если там остались ягоды, если не перемерзли, я не младенец и не старик. Мне они ничем не помогут, полезнее горячий суп, мазь и тепло костра. – Тут он немного слукавил. – И время, чтобы восстановить силы, больше доступных средств нет.

Харада покосился на него с сожалением, снова подошел, тронул за плечо и склонился к уху:

– Ну, вообще-то с нами есть кое-кто, кто мог бы…

Мэзеки поднял брови. Вот это да, Кацуо раскрыл метку?.. «Господину зверюге»? Да, определенно, что-то с ним не то. Целительский знак и вообще предыстория братьев Акиро была запретной темой даже в семье. Мэзеки покосился на Кацуо. Все те же перчатки, черные и чистые, заблаговременно выстиранные. В пальцах левой руки теперь дымилась трубка.

– Даже не думай его об этом просить, он и так переживает, я знаю.

– Пере… – Харада некрасиво вытаращился, но под строгим взглядом прикусил язык и еще понизил голос. – Ладно, ладно, прости, я просто…

– А еще он вас слышит, – не оглядываясь, бросил Кацуо.

Мэзеки, чувствуя еще больший жар на лице, пошел быстрее. Он даже не знал, что тревожит его больше – поганое самочувствие, разговор про деревья или то, что Кацуо не отнекивается в духе «С чего бы мне переживать?». Поравнявшись, он украдкой заглянул тому в глаза – спокойные, устремленные вдаль. Затяжка. Дым из ноздрей полетел вверх, подхваченный ветром. Мэзеки поймал себя на диком желании поймать его, сгрести, вдохнуть. Хоть так убить ежа, прогреть зараженное нутро, в котором словно плескалась вода с колотым льдом.

– Мне жаль, юный косё, но я опасаюсь даже пытаться вас лечить. – Кацуо кивнул на довольно большой, перехваченный ремнями походный узел, который тащил на спине. – Могу дать вам согревающую мазь или ивовый отвар – холодный, он не теряет свойств.

– Пока не нужно. – Мэзеки покачал головой, а потом, собравшись, попросил: – Отдайте вещи. Вы несете их слишком долго.

Узел с небольшим количеством утвари, лекарств, перевязочных тканей, воды и сухих лепешек был один на всех, чтобы в случае нападения или погони хоть кто-то не терял время на скидывание груза, – и несли его по очереди. Точнее, несли Харада и Кацуо. Мэзеки просили «сначала выздороветь». Но его это уже начинало раздражать. Вот и теперь, заметив, как сжались губы Кацуо, как он готовится повторить заученные слова, Мэзеки напомнил:

– Нести вещи проще, чем сражаться, если нас атакуют. Так что сил у вас должно быть больше, чем у меня. Хватит. Вы мне не родители.

– Сберегите боги!.. – прокомментировал Харада последнее.

К счастью, Кацуо себе не изменил: пустые споры с дураками он не выносил. Кинул взгляд в духе «Сам пожалеешь», стащил тугие лямки с плеч, бросил узел на землю. Мэзеки подхватил. Харада, опять догнавший его, хотел возмутиться, но после глухого «Вообще-то я ваш господин» только пожал плечами. Ускорился. Поравнялся уже с Кацуо. Открыл рот, закрыл – и пошел рядом молча. Неужели хотел извиниться? Определенно, их отношения шли на лад. Отлично. Хорошо бы в Красный Город привести их уже парой закадычных приятелей, а не бесконечно кусающих друг друга за что придется мурен. В бою так намного проще.

Город… Бой… Как там Окида? Сегодня она должна впервые проснуться во дворце, если прошла отбор. Прошла, конечно. Иначе не может быть. Или может? А если ее вообще раскрыли, если она уже в тюрьме, если… Нет. О ней должен был позаботиться Ру, вытащить, если что, об этом его попросил еще раз Мэзеки – и Кацуо тоже, правда, позже они отходили говорить наедине… Боги, оставалось надеяться, что Кацуо не приказал, например, убить засланную невесту в случае провала, позаботиться о том, чтобы она не попала в руки кандзё… не тех кандзё. Ведь, по его словам, в ближайшие дни мибу-лоялистов в столице не будет, они занимаются политическим сыском во благо императора, ну, точнее, имитируют его, при этом делая какие-то тайные дела. В Красный Город вернутся за день-два до вожака: ждать от Окиды хоть чего-то. Будет ли это убийство, покушение с серьезными увечьями, сведения про плененного господина…

Отца.

Мэзеки встряхнул головой, покосился на обмотки, скрывающие руки. Тяжело. Никогда еще не приходилось держать лицо так долго. Да еще настырная лихорадка, хотя все эти дни он кое-как лечится, даже в тюрьме ему по приказу Кацуо исправно таскали нужные лекарства. Ну вот. Все-таки опять кашель. Хрипя, он согнулся пополам, но, к счастью, Харада и Кацуо не заметили. Они застыли впереди, на что-то смотря, и их молчание казалось звонким, неестественно напряженным. Когда кашель прошел и проморгавшийся от непроизвольных слез Мэзеки смог поднять голову, он и сам это увидел.

– Здесь, полагаю, – наконец сказал Кацуо.

Харада не задал вопросов, Мэзеки тоже.

Впереди расстилалось небольшое озеро, еще не замерзшее и такое прозрачное, что небо со всеми звездами отражалось там. По воде бежала слабая рябь, а вишни, высокие и насыщенно-черные, окаймляли берега. Озеро светилось: кое-где падалица плавала на поверхности, тускло мерцала разными цветами, и от этого зрелища вездесущей гнили, вездесущей смерти подташнивало. Мэзеки обернулся. В сгустившихся сумерках падалица засверкала и на земле.

– Большое, ух, – услышал он голос Харады и поспешил подойти. – Как… живое?

– Это точно, – отозвался Кацуо. Его ладонь снова лежала на рукояти оружия.

Оно – возвышавшееся на противоположном берегу – и правда выделялось. Было, наверное, вдвое выше сестер и настолько широкое, что Кацуо и Харада, попытайся они обхватить ствол с разных сторон, не соприкоснулись бы пальцами. Ветки, толстые, крепкие, тянулись во все стороны, но по большей части горбились, будто плача. Озеро отражало их, увенчивая каждую мерцающей небесной звездой.

– Я подойду, – тихо сказал Кацуо, скинул в траву расстегнутый плащ и сделал шаг вбок. – Нужно кое-что проверить. А вы оставайтесь здесь.

Мэзеки не был против: голова уже кружилась, все мышцы начинали ныть, глаза слипались. Требовался отдых. Хотя бы привалиться к ближайшей вишне и подышать. А больше всего Мэзеки мечтал умыть разгоряченное лицо, получив хоть коротенькое облегчение.

– Эй! – Недовольный окрик Харады ударил по ушам. Мэзеки поморщился, еще раз прокашлялся и, найдя ближайший торчащий из земли корень, тяжело начал опускаться на него, одновременно стаскивая с плеч узел. – Эй! Что там проверять, ну дерево и дерево! Ты что-то задумал, да? Опять нас как-нибудь подстав…

Мэзеки не видел сейчас лица Кацуо, но не сомневался: там самая едкая из его усмешек.

– Не поверишь, но даже ты еще не настолько мне надоел, до столицы дойдем точно.

– Ну ты! – рыкнул Харада снова. Он уже, тоже сбросив плащ, чтоб не цеплялся за ветки, плелся следом. Оставалось только пожелать удачи, когда он и вовсе заступил Кацуо путь, уперев кулаки в бедра. – Еще раз, как ты любишь говорить. Нам не нужны от тебя неприятности.

Кацуо, удивительно, пока молчал. Неужели считал, что заслужил подобные обвинения? Скорее просто устал и не хотел тратить силы даже на остроумие. Но правда, что он там собрался смотреть? Мэзеки кинул на большую вишню еще взгляд. Жуткая, но… лишь дерево?

– И если ты сдохнешь, например, утонув, – закончил мысль Харада и даже пальцем перед носом Кацуо потряс, – это тоже будет неприятность, потому что, представляешь, если мы к твоим мибу заявимся без тебя, они наверняка…

– Это не займет много времени, и это, скорее всего, не настолько опасно, – оборвал Кацуо, наконец потеряв терпение, обошел его и двинулся вдоль берега дальше. В морозной тишине его голос звучал отчетливо, несмотря на расстояние. – Займитесь пока стоянкой. Нам нужен отдых. У самой воды, где нет корней, можно развести хотя бы костер.

– Мэзеки. – Харада обернулся. Пришлось принять вид пободрее. – Ради всех богов, ты же во мне не нуждаешься? – Он кивнул на узел. – Мы скоро. Займись огоньком и воды вскипяти.

– Ты не видишь, что юный косё уже не может стоять? – Кацуо не оглянулся, но ладонь в запрещающем жесте приподнял. – Ты хочешь, чтобы до города он не дошел?

А вот это было лишним.

– Я в порядке! – вспылил Мэзеки. Пересиливая себя, встал, склонился к узлу, принялся там рыться. – Идите вдвоем. – Смаргивая красных и черных мошек, он поднял голову. Кацуо развернулся, наблюдал за ним – взгляд пронизывал даже с расстояния. И злил. Пора было напомнить ему его место. – Я понятия не имею, что ты там ищешь, но я тоже тебе не доверяю. – Он помедлил и уточнил: – Точнее, после твоих слов я не доверяю дереву… – Хлопнул себя по лбу: вот же проклятье, похоже на лихорадочный бред. – В общем, ты меня понял. С тобой нет твоих волков, мы на чужом берегу, возьми хоть кого-то.

Кацуо, к счастью, промолчал. Просто пошел вперед, и Харада ломанулся за ним, то и дело напряженно озираясь. Путь им предстоял недлинный, от берега до берега около сорока шагов. Мэзеки не стал наблюдать: силуэты все равно терялись в тенях. Он предпочел сосредоточиться на стоянке, чтобы закончить со всем скорее и снова сесть.

В узле он нашел увесистый мешочек бездымных углей – лучшее, да и почти единственное изобретение маджедайцев, популярное по всему миру. Самое то для походов, где сложно с древесиной: кинул пригоршню этих серых кусочков, похожих на высохший помет, поджег – и можешь греться у костерка несколько часов. Трава была морозная, так что Мэзеки поднял с края берега несколько камней, обтер мешковиной, разложил кругом и устроил углям гнездо внутри. Вынул из узла спички. Ухитрился с первой попытки зажечь огонек – бодрый, золотистый, – и руки потянулись к теплу сами. Мэзеки выдохнул. Передышку он, наверное, заслужил.

Повернув голову, он увидел силуэты на той стороне. Черт Кацуо и Харады было не разглядеть, поэтому Мэзеки отслеживал движения. Двое хотя бы не ссорилась: Харада просто стоял в стороне, кажется, скрестив на груди руки; Кацуо приблизился и… поставил ногу на корень? Да, возможно. Мэзеки сощурился. Дерево только покачивало ветками – ни листа, ни ягодки. Хотя можно представить, как оно живописно в цвету, а как чарует в плодах. Под ним, наверное, здорово отдыхать – и дышать запахом соцветий, сидя по весне на берегу, и плавать летом в узорной тени резной кроны.

Плавать. Что-то опять мелькнуло в памяти, тревожное. Плавать…

Кацуо что-то вытащил из-за пояса, блеснул клинок. Катана? Нет, короткий. Нож. Решил не приближаться к стволу без оружия? Или сделать какую-то зарубку? Правила вроде бы запрещают портить кору, отсохнет рука. Мэзеки открыл рот, чтобы попробовать докричаться, предупредить, но нет, Кацуо просто стоял и смотрел на вишню. Вряд ли он мог сделать глупость, да и Харада уже насторожился, пошел навстречу, явно собираясь опять выспрашивать, что происходит.

Мэзеки повернулся к костру, поводил у огня руками. Пальцы дрожали так, что хотелось их отрубить. Проклятое тело! Он делал все, что мог делать в пути, чтоб стало получше: пил дрянной отвар, мазался еще более дрянной мазью, не промерзал. Если опасения Кацуо сбудутся и Мэзеки свалится, кто поможет семье? Окиде? Кто?..

И, главное, если он совсем свалится, эти двое все про него поймут, а это огромная опасность. Держать лицо во сне и даже без сознания было возможно, пока он не потратил на борьбу с болезнью слишком много сил. В последние две ночи лицо сползало, как слишком большие штаны, стоило начать задремывать, так что прятаться с головой стало уже не предосторожностью, а необходимостью. Боги… а может, просто признаться, просто рискнуть?

Из мыслей вырвал ветер – или что это взвыло? Тишина ожила, наполнилась шелестом, скрипом, и Мэзеки резко повернулся к воде. Как раз чтобы понять: нет, не ветер. Это…

– Кацуо, осторож… – прогремело вдалеке.

Гулкий стучащий шум. Снова скрип, треск, вопль, удар. Плеск.

В воду шагах в пяти шлепнулось что-то большое, подняло фонтан брызг, чудом не доставших костер. Мэзеки к тому мгновению уже вскочил, трясущимися руками схватил оружие. Потому что успел увидеть, что в воду рухнул Харада. И понять, как именно это произошло.

Вынырнув, тот посмотрел бешеными глазами, попытался что-то выпалить, не смог – и ринулся назад. Не к берегу, нет, поплыл, рассекая воду могучими гребками. А вот Мэзеки побежал. Он спотыкался, пятна резвились перед глазами, ноги тряслись. Он понимал одно: что-то не так.

Вишня на той стороне больше не вела себя как обычное дерево. Она раскачивалась всей огромной массой, ветки хлестали и по воде, и по воздуху, нарастающий скрип на высоких нотах резал уши так, что их хотелось зажать. Харада нырнул, поплыл еще быстрее. Мэзеки попытался прибавить скорости сам, но почти не смог: закололо в ребрах.

– Кацуо! – все-таки завопил он. – Кацуо!

Его не было. Или Мэзеки не видел. Тоже упал в воду? Или?..

– Эй! – прохрипел Харада, шатко выскакивая на берег.

Нашел? Да, судя по тому, как ломанулся куда-то, как вспрыгнул на корень дерева, потянулся… Теперь это увидел и Мэзеки.

Кацуо был по грудь в земле, горло оплело что-то черное, толстое, гибкое. Корень. Одна рука осталась свободна, самообладания он не потерял, ножом раз за разом пытался ударить хоть по какой-то уязвимой части этой… твари? Казалось, это все еще вишня, просто вишня, но она качалась, пытаясь достать дергающуюся, яростно сопротивляющуюся добычу. Ветки свистели у Кацуо над самой головой, он уворачивался или пригибался – вот только с каждым рывком уходил глубже. Харада подскочил. Схватил его за плечо, но, увидев багровеющее лицо, передумал и впился в корень, силясь ослабить его хватку.

Мэзеки, путаясь в ногах, все не мог добраться: слишком бугристая земля, темно, оружие оттягивало руки, а голову пронзало такой болью, что картинка перед глазами расплывалась.

– Я… сейчас! – прохрипел он, тут же предательски завалился на колени, рванулся – и оказался уязвим для хлещущих веток. Несколько просвистело у самого лица. Выругавшись, он перекатился на бок, прикусил щеку и увидел то, чего боялся.

Новый удар вишни все-таки пришелся на голову Кацуо, и он обмяк, выронил нож. Харада опять, рыча, дернул его, но другая ветка врезала в спину, спихнула с корня. Харада тоже оказался в земле по пояс, за несколько секунд. Он среагировал лучше: впился еще в одну ветку. Все мышцы напряглись, он не уходил глубже, но не мог и выбраться – только, с трудом дотянувшись, обхватил плечи Кацуо, чтобы и его не волокло вниз. Вот это сила. Но даже в сумраке Мэзеки видел панику, так не свойственную этому отважному, даже слишком, парню. И паника росла. Харада бился, цеплялся, но взгляд пустел с каждым тщетным рывком. Он проваливался не в землю – в Братскую Бойню. Еще чуть-чуть – и, похоже, сдастся, растеряет выдержку. Отпустит и Кацуо, и ветку, попытается сжаться в комок, как часто спит ночью…

Он ведь поломан. По-другому, чем сестра, но так же сильно. Не справится сам.

– Харада! – завопил Мэзеки, собирая силы, чтобы встать. Взглядом все-таки пересекся. Поймал искру понимания, пусть не надежды. – Харада, слышишь? Я здесь. Ты здесь! И ты можешь выбраться. Ты должен! Держись!

Он не знал, правильные ли нашел слова, но все повторял их и повторял, а сам лихорадочно соображал. Что сделать? Кору портить нельзя. Да и как? Серпом не достать. Ветки продолжали скрипеть, дерево ревело, пытаясь ударить его, и шум даже казался… осмысленным? Как речь на незнакомом языке. Мэзеки не слышал. Точнее, не понимал. Не орать же «Отпусти, гадина!». Оставалось раз за разом то пригибаться, то подскакивать, ползти, прикидывая расстояние: дальше какой границы нельзя, чтобы не оказаться в земле? Мэзеки щурился, ища в траве корни помельче. Они шевелились, ходили яростными волнами. Да что сделал Кацуо? Что…

Неважно. Пока важно что-то сделать самому.

Бездумно скользнув рукой в карман, Мэзеки нащупал продолговатую коробку и что-то шершавое, плоское. Резко вытащил – пригоршня угольков и спички. Видимо, забросил туда, пока возился с костром, ничего не соображая. Мысль почти ослепила. Следом чиркнул оранжевый всполох. Немного, угольков пять-шесть, на костер не хватит, в таком количестве их подкидывают лишь чтоб поддерживать уже разведенный огонь. Но на пару минут достаточно.

– Харада! – Это оказалось сложнее, чем думалось: поджечь угли, держа их прямо в руке; ладонь мучительно обожгло оттого, что они вмиг нагрелись. – Готовься!

Мэзеки точно примерился, куда метнуть занявшиеся нервным лоскутным пламенем угли – меж двух огромных корней, в гущу морозной травы, но чтобы точно не задеть саму вишню. И он попал: искры заплясали в паре шагов от места, где Харада все еще висел на одной из веток, бесконечно получая другими по плечам. Он вскинулся, оскалил окровавленные зубы, кивнул. Мэзеки сделал последний более-менее неопасный шаг, крепко перехватил древко сюригамы и с силой швырнул цепь – чтобы груз воткнулся возле Харады.

– Хватайся!

В его взгляде мелькнуло сомнение. Очередная ветка просвистела рядом.

– Я вытащу! – Мэзеки понял, что подкрадывается кашель, но повторил тверже: – Обоих! Если будешь помогать хоть немного! Давай!

Харада, к счастью, решил быстро: выпустил ветку, схватил цепь. Дернулся раз, другой, и Мэзеки приготовился расставаться с силами, ведь с Кацуо Харада весил точно много, а главное, земля держала их. Но в следующий миг произошло то, на что он и надеялся: воздух вместо скрипа и рева заполнило что-то похожее на испуганный визг. Дерево все махало ветками, но уже бестолково, пытаясь достать лишь до пылающего рядом крохотного огонька. И хватка земли ослабла. Харада вылез несколькими рывками, ринулся прочь, таща Кацуо, так стремительно, что цепь чуть не ударила Мэзеки по коленям.

– Ох… – Сиплый выдох сопровождался такой отборной бранью, что Мэзеки решил запомнить пару слов. Не мешкая, Харада перехватил Кацуо крепче и закинул на плечо. – Бежим!

Он был весь мокрый, грязный, тяжело дышал и шатался под весом, равным собственному. Мэзеки про себя усмехнулся: вспомнил, как после знакомства с Рекой наблюдал обратную картину – Кацуо тащил Хараду на плече. И что за глупость? На руках удобнее, а презрение к неудачнику, которого пришлось спасать, можно выказать и словесно, попозже. Но острить он не стал и первым метнулся обратно, к костру. Больше всего он боялся, что проснутся, услышав жалобу на грубость, все вишни в округе, что земля разверзнется, что следующий же шаг кончится плохо… но нет. Вишни молчали. И даже дерево-исполин успокаивалось, только бестолково, все медленнее махало ветвями. Угли в его корнях едва тлели.

У костра Мэзеки упал навзничь, Харада от него не отстал: скинул ношу, осел на колени, а затем и завалился у огня ничком. Его била дрожь. Волосы спутались, под сырой рюкоги как-то слишком четко проступили лопатки. Скрюченные пальцы рыли траву, землю, влажный песок.

– Эй!.. – И снова пришлось пересилить себя, сесть. Мэзеки несмело потянулся и потрепал Хараду по волосам. – Ты слышишь меня? Все хорошо. Все позади. Оно… наверное, больше не нападет, если не трогать. Все… все не как там. Оно, ну, благороднее, вот!

Харада издал нервный, какой-то хрюкающий смешок и наконец зашевелился. Поднялся на локтях, повернул окровавленное лицо и вопросительно поднял брови. Мэзеки пожал плечами. Он и сам не до конца понимал, почему так сказал. Почувствовал? Или что-то вспомнил?

– Умойся, – как можно мягче посоветовал он. Харада не просто умылся – подполз к кромке и окунул в озеро все лицо. – Хм. Ну да, так тоже можно. А теперь продышись.

Харада повернулся, сел, обняв колени. Он по-прежнему дрожал, и это тревожило. Холод? Потрясение? Так или иначе, с двумя больными двигаться дальше будет совсем трудно. Поэтому Мэзеки сходил за брошенными плащами и достал еще запасной.

– Давай ближе к костру. Сними все что можно и завернись. У этого огня тряпье высохнет быстрее, чем у обычного.

И снова Харада послушался. Пока он раздевался, Мэзеки проверил пульс Кацуо. Украдкой оглянувшись, запустил руку в поясной карман канкоги, вынул ровно то, что и ожидал, – свернутое письмо в маленьком футляре из пробкового дерева. Как всегда, предусмотрительно. Благодаря Кацуо тетино послание пережило даже Реку. Взгляд скользнул по знакомым фразам и безошибочно нашел нужное. Мэзеки снова задумался, пытаясь все состыковать, но голова только раскололась от боли.

Просто вишня. Пусть даже самая старая на берегу. Первая. И под ней Юшидзу вместе с Акио купался в озере, а незадолго до этого… незадолго до этого…

– Ух, – раздалось рядом, и Мэзеки вернул письмо на место. Накатило удивительное облегчение оттого, что Харада нарушил молчание. – Ух, малек… прости. Правда, прости за припадок. – Вид у Харады был несчастный, на лице плясал злой румянец. – Вот я слабак, столько прошло… и ведь даже тогда обошлось… а я струсил. Чуть нас всех не подвел.

Он говорил сбивчиво, взгляд бегал, а руки теребили плащ. С еще большим удивлением Мэзеки почувствовал жалость, и ничего, кроме нее, ну разве что растерянность. Не раздражение.

– За что ты извиняешься? – тихо спросил он, но спохватился: ведь Хараде неприятно будет это произносить. – За то, что не забыл дрожь земли и не был к ней готов во второй раз?

Харада молча кусал губы. Мэзеки вздохнул и сдался. Что ж.

Близнецы Сэки, оба, переиграли его, хотя вряд ли даже хотели этого. Не только к Окиде, через которую тянулась хрупкая нить в родной дом, Мэзеки слишком быстро перестал относиться просто как к способу достичь цели. До Харады так искренне готов был подставлять ему плечо разве что брат. Может, все потому, что Харада привык заботиться о младших детях в семье. Но даже если так, это как минимум помогало остаться в уме и помнить, за что сражаешься.

– Как только у тебя появилась возможность что-то сделать, ты сделал, – прохрипел Мэзеки и улыбнулся. – Все в порядке. Ты не подвел никого. Мы не можем всегда быть сильнее наших страхов, можем лишь постепенно, шаг за шагом их преодолевать.

Харада засмеялся неловко: явно не ждал поддержки. Но в глазах читалась благодарность.

– Ах ты маленький философ. – Но тут он перевел взгляд на Кацуо и нахмурился, чуть склонился, тоже пощупал шею. – Не просыпается… Вот это рана у него на башке!..

Не рана, но огромная кровоточащая ссадина. Мэзеки не успел ответить: обреченно ощутил, как опять першит в горле, как наваливается дурнота. Слишком много ушло сил на поединок с вишней. Кашляя в кулак, он глянул на ее силуэт. Совсем замерла. Будто ничего и не произошло.

– Ладно, – снова заговорил Харада. Он уже подвинул к себе узел и рылся там, выуживая лекарства. Сочувственно цокнул языком, мазнув взглядом по сгорбившимся плечам Мэзеки, и попросил: – Положи-ка его голову себе на колени. Мне так будет удобнее перевязать. Заодно подлечим и тебя. Варево же это, если верно помню, и внутри, и снаружи хорошо?

Они быстро согрели ивовый отвар – на самом деле туда входил с десяток растений, когда-то вывезенных с Запада, а теперь выращиваемых в садах Центра, но древесная горечь перебивала все, даже горечь ромашки. Мэзеки терпеливо прихлебывал гадкое пойло из пиалы и наблюдал, как Харада промывает лоб Кацуо, стирает землю с его лица и шеи. Тот не просыпался даже от самых резких движений, и Харада то и дело, ругаясь, впустую щелкал пальцами у него перед носом.

– Думаю, он просто долго не спал, – пробормотал Мэзеки в какой-то момент. Кашель утих, по телу разливалось тепло, так что ехидная улыбка теперь просилась на губы сама.

– Не сомневаюсь, – проворчал Харада и запоздало спохватился, опять нахмурился. – Так! А к чему ты? Если решил, будто я беспокоюсь…

– Лично я беспокоюсь, что без него мы забредем… ну, в болото, например, или к маджедайской границе, – сжалился Мэзеки, но улыбаться не перестал. – Я здесь тоже не ориентируюсь. И, даже если мы как-то со всем разберемся, время…

– Вот именно, – проворчал Харада, открывая банку с мазью. Пахнуло мятой и чем-то прогорклым, вроде перележавших на солнце ламинарий. – Об этом-то я и думаю.

Мэзеки кивнул, сделав понимающий вид. Харада, все еще ворча, принялся сосредоточенно смазывать рану. Поддразнить его еще немного хотелось, но были вопросы и поважнее.

– Ты хотя бы примерно понял, что он проверял? – Мэзеки нарушил молчание. – Или, может, он объяснил? Ты видел, что он сделал?

Харада вытер пальцы от мази, бесцеремонно схватил Кацуо за левую руку и мрачно сунул прямо Мэзеки под нос. Тот увидел еще рану, на тыльной стороне под костяшками. Она не была глубокой, но Харада начал промывать и ее. А ведь точно, Кацуо доставал нож, значит…

– Эта скотина себя полоснула, – подтвердил Харада. – И вот после этого дерево взбесилось. И все же… – он смазал рану и озадаченно оглядел, явно прикидывая, бинтовать или нет, – те, которые помогли нам спрятать трупы, делали что-то другое.

– А может, их добыча просто не была живой и не сопротивлялась? – Мэзеки скорее задумался вслух, но, к его удивлению, Харада уверенно покачал головой.

– Это дерево злилось. Те – нет. Мне кажется, это можно почувствовать.

Мэзеки был согласен. Он тоже ощутил что-то, а еще вишня будто… общалась с ними?.. Впрочем, что гадать сейчас? Для уточнений нужно дождаться, пока очнется Кацуо. Вот только сейчас ждать не осталось сил, глаза слипались. Стоило украсть пару часов сна. Мэзеки зевнул.

– Ложись-ка, – мирно предложил Харада, выудив из узла свернутый мешок из грубой ткани. Встряхнул. Мешок стал расти и уплотняться на глазах: составлявшие его волокна горного бамбука, выдержанные в каком-то особом взваре, распрямлялись. Между собой мибу смешно называли это походное изобретение «спальный носок». – Влезай. Только сейчас закончу с этим…

Он отрезал марлевой ткани и теперь перевязывал Кацуо голову. Взгляд бегал по непривычно расслабленному лицу, брови сдвинулись, пальцы путались в узле. Было видно, что первой помощью Харада особо не занимался: каждую секунду задумывался, все ли делает нормально, и это тоже наводило на забавные мысли. Может, он просто видел в черной земле в последний день Братской Бойни не одного погибшего боевого товарища, а может…

– Он, похоже, начинает тебе нравиться, – не сдержался Мэзеки и поскорее увернулся: его чуть не стукнули по макушке кулаком.

– Не выдумывай! – рыкнул Харада и тут же, отстранившись, принялся нервно расчесывать пальцами влажные волосы: явно пытался занавесить свое лицо. Покраснел? – Вовсе нет, просто… просто не должны мы превращаться в ватагу калек!

Мэзеки засмеялся, пошарил в узле, нашел там еще «носок» и, свернув, переложил на него голову Кацуо. Очнется – залезет сам.

– Я никому не скажу, клянусь. А теперь я правда посплю, если ты в силах мне уступить.

Харада кивнул, продолжая, впрочем, глядеть так угрожающе, что иной человек спать бы при нем побоялся. Но Мэзеки устал, да и не сомневался, что даже больным сможет что-то сделать, если эти руки вдруг сомкнутся, например, на его глотке. Поэтому, когда Харада дополнительно погрозил ему кулаком, Мэзеки сделал единственно возможное в ответ – высунул на миг язык, да и скрылся в «носке» по самую макушку. Как же хорошо. Наконец можно… стать собой.

– Эй, малек. – Харада помедлил, но все-таки спросил: – А мазь?

Мэзеки лишь безнадежно закашлялся. Забыл… Рука терпеливо просунулась в его убежище, протянула открытую банку.

– Растереть? Если вылезешь?..

– Не надо, – вздохнул он, а внутренне сжался. Только бы Харада не…

– Совсем замерз, бедняга? – прозвучало сочувственно.

– Угу, – только и буркнул он, уже радуясь тому, что «носок» рассчитан на взрослого мужчину, и трясущимися пальцами зачерпывая мазь. Вонь звериных жиров – акульего, барсучьего, козьего, все вместе, – и кислый душок змеиного яда – заполнили пространство.

– Ладно… копошись.

Харада затих. Скорее всего, сел в какую-нибудь максимально неудобную, не располагающую ко сну «дозорную» позу и стал пристально смотреть на подозрительную вишню.

Мэзеки втер мазь в грудь, в горло, в лопатки и, наконец, в лоб и переносицу. Защипало глаза, глотку перехватило, а от жары и вони подкралась тошнота. Но лучше так.

По крайней мере, пока еще возможно.

Мэзеки уснул. Ему снилась Окида, лежащая в снегу и окруженная желтыми цветами. Лицо ее, все, кроме алых губ и острого подбородка, скрывала каменная маска с нежным золотисто-багряным узором вокруг глазниц.

Мэзеки потянулся, снял эту маску – и увидел мертвое лицо своей сестры.

14. Отсроченное проклятие

Пробуждение было одним из самых омерзительных за последние недели – голову, стоило просто поднять веки, прострелило болью. Кацуо скривился, все так же не шевелясь: давно привык просыпаться так, без единого, даже бездумного движения. Учитель звал эту технику тонши-до, бдением камня. Прислушайся. Принюхайся. Осознай, на чем лежишь. Осмотрись, насколько можешь. Нет, головой не крути, замри. Проверь, с тобой ли твои люди, нет ли чужих. Прислушайся еще раз – к спине. Не ощущает ли она взгляда?

Ночь сгустилась, стала ледяной. Кацуо лежал на плаще, в него же завернутый, и, кажется, со спальником под головой. Трещал костер. Плескалась вода. Тихо шелестел ветер, скрипели ветки. За спиной спал Мэзеки – судя по хрипловатому дыханию, приглушаемому тканью.

Харада лежал напротив, лицом к лицу, в странной неестественной позе.

Впрочем, нет. Не странной.

Он ничего не подстелил – видно, надеясь, что так не уснет. Свернулся, обняв поджатые почти к подбородку колени. Как и все они, там, защищал самое уязвимое, мягкое – живот, горло. От чего-то, что вспарывает плоть одним движением. Очень медленно, поверх его растрепанной головы, Кацуо посмотрел на Первое Дерево. Оно стояло черное, хмурое, купало ветки в воде. Вспомнилось, как его же корни обвили колени Кацуо под землей – пытались поломать ноги, но не могли, едва двигались в промерзшей почве и все равно причиняли дикую боль. На фоне нее – боль, с которой господин зверюга драл ему волосы, пытаясь освободить глотку от другого корня и удержать на поверхности, скорее держала в сознании.

Господин зверюга. Кацуо опять ненадолго прикрыл глаза, скрипнув зубами. Нет, он не отрицал своей вины, но сейчас она напрочь лишала сил. «Прости, господин зверюга, мне не следовало так рисковать». «Прости, господин зверюга, я могу себе представить, что ты ощутил». «Прости, господин зверюга, ты мог меня и не спасать. Я всегда готов ответить за свои ошибки». Вот что придется сказать. Для этого – собраться.

Кацуо снова открыл глаза в миг, когда по лицу Харады пробежала очередная судорога, веки напряглись, ресницы задрожали. Он сжал губы, качнул головой, крупно затрясся и тут же расслабился. Там, во сне, его, похоже, нашли. Корни, кровь, земля. Кацуо лежал все так же без движения, наблюдал за тем, как сменяются стадии кошмара. Здесь ведь не помочь. Только разбудить, возможно, сделав хуже.

«Непобежденные кошмары – камни в карманах, и однажды они тебя утопят».

Так говорил сэнсей.

Кацуо и сам видел это наяву – в тот день он бежал, то проваливаясь в землю по колено, то вырываясь. Потрясенный, дезориентированный, он даже не рубил лезущие корни, хлесткие лозы; не смел, пока они не начали хватать мибу, хватать «своих» баку и не показалось, что им вообще все равно. Позже, ходя над разложенными в ряд трупами волков, вглядываясь в лица и выслушивая мрачные, усталые рассуждения Юшидзу, сводящиеся к «Да, в масштабных боях сопутствующие жертвы неизбежны, а эта магия мне и вовсе не подчиняется. Но… все ради Империи», Кацуо хотел спросить одно: «А как насчет тебя? Ты в случае чего отдашь Империи жизнь?» От безмозглого, слепого «Все ради Империи» его коробило и прежде, когда это срывалось с губ императрицы. Сильнее – только от популярных в спектаклях и книгах девизов «Все ради любви!» и «Все ради чести!». По мнению Кацуо, на свете не существовало вещей, за которые действительно стоит отдать все. Потому что такой обмен по умолчанию неравнозначен.

Рука все же потянулась к плечу, чтобы встряхнуть: сквозь зубы Харады прорвался стон, пальцы слишком сжались. Но в первый же миг, стоило просто оторвать ладонь от травы, он, словно подброшенный, вскочил сам. Все это – вот он лежит клубком и давится кошмарами, а вот уже застыл в боевой стойке со вскинутым окикунаем – заняло едва ли две секунды. Определенно, его учили хорошо. Его тайи Кацуо даже помнил: мальчишка, манерный, слишком ухоженный для баку, с катаной, больше похожей на женскую, но с таким твердым взглядом, что, пожалуй, с ним было бы интересно сразиться. Намного интереснее, чем с самим господином зверюгой, жаль, что…

– А ты неплох, – все же бросил Кацуо, щурясь снизу вверх. – Чутко спишь.

– Так я все-таки задремал… – Харада поморщился, быстро покрутился, оценивая обстановку, вздохнул и вернул оружие на пояс. Неожиданно смущенно добавил: – Прости. Я вообще специально даже в этот ваш «носок» не полез и…

– Пора бы знать, что холод усыпляет. – Кацуо пожал плечами. Сел, машинально потер ноющее левое запястье, наконец ощупал голову. Крепкая повязка пережимала и уши, и волосы. – Хм. Рука мастера.

– Ты мне тут еще поговори! – огрызнулся Харада, упирая кулаки в бока. – Учитывая, что ты нас чуть не угробил! – Он кинул красноречивый взгляд на спальник у Кацуо за спиной. – И хоть бы предупредил!

Справедливости ради, он никого за собой на приглашал. Но закончить с этим стоило поскорее, поэтому Кацуо, ничего не комментируя, просто попросил:

– Простите меня. Это было действительно неразумно. В оправдание могу только сказать, что, вероятно, кое в чем разобрался.

Харада мрачно хмыкнул, но пошел на попятный: снова размашисто сел, потянулся к дорожному узлу – скорее всего, искать «носок». Кацуо вспомнил о своем, развернул, но встряхивать не спешил. Сон не придет. Мыслей ворочалось слишком много, мгла некоторых сомнений окончательно сползла. И под ней обнажились довольно острые камни.

– И что? – пробурчал Харада.

– Что? – безнадежно спросил Кацуо, скорее оттягивая момент и собирая слова.

– В чем ты разобрался? – Харада резко повернулся к нему, продолжая шипеть: – Что ты там удумал, зачем… – Взгляд его метнулся к руке, по которой прошелся нож. – Ты сам сказал нам, что другие деревья попробовали кровь! Как тебе взбрело в голову эту громадину кормить…

Говорить такое было сложно. Впускать в рассудок – и того сложнее.

– Я разобрался в том, можно ли… связать себя с этими деревьями. Договориться. – Кацуо внимательно следил за лицом Харады. Оно становилось все недоверчивее. Но в глазах загорался суеверный страх. – Точнее, не с какими попало, а, скорее всего, конкретно с этим, ты, полагаю, и сам почувствовал его силу. И похоже, что да, в императорской семье это возможно.

– С чего ты решил и с чего тогда оно тебя… – но дальше Харада только бессильно всплеснул руками. Судя по тому, как пальцы стиснули спальник, он догадывался и сам.

– Оно шипело мне, что я пришлый, – просто ответил Кацуо и кивнул. – Да. Все верно. Я слышал его голос, пока оно… возмущалось. И юный косё, вероятнее всего, тоже. А ты?

– Что-то невнятное. – Харада зябко повел плечами. – Но да. Боги… Кошмар! – Он хлопнул себя по лбу. – А ведь точно! Госпожа-то писала в письме, что Желтая Тварь под этим деревом зарезаться пытался! – Кулак сжался. Харада медленно перевел взгляд на ту сторону озера и прищурился. – Ох. Вот как. А парень говорил, «благоро-одное дерево, благоро-одное»! Не надо ли нам тогда срочно отсюда…

Вишня качала ветвями. По воде бежали круги, размазывая звезды. Кацуо вспомнил вкус земли и крови на губах, машинально провел по лицу – чистое. Кто обтер? Косё? Или…

– Оно правда благородно в некотором смысле и вряд ли тронет нас само, – успокоил он Хараду. – Если только крови больше не будет. Кровь, похоже, единственный способ с ним заговорить. Иначе до подобного наверняка додумался бы какой-нибудь прежний наместник.

Но никому из них не приходило в голову пырнуть себя мечом в таком живописном месте. Кацуо вообще не слышал о самоубийствах правобережных наместников. Харада все равно покосился на дерево с опаской, и Кацуо добавил:

– И метка. Вероятно, метка тоже играет роль.

В общем, просто веер ужасающих совпадений. Кацуо на миг зажмурился, воскрешая в памяти лицо Юшидзу – осунувшееся, вечно бледное. Его лихорадочно горящие глаза. Частое потирание висков. И оранжевое мерцание метки, такое, какое бывает, когда человек – как правило, мадзи или амумадзи – захлебывается от силы собственного дара.

– Слушай, – пробормотал Харада, ерзая. – А эта связь, как ты думаешь, она…

– Возможно, подразумевает и то, что ты видел в Братской Бойне, – бесцветно подтвердил он. Харада открыл рот. Слишком быстро закрыл, чтобы не понять очевидного. – Да. Возможно, смерть моего брата, тот момент, когда он прикоснулся к ране Юшидзу… это могла быть какая-то садовничья магия. Чтобы лотосы узнали добычу.

Думать об этом оказалось удивительно тошно. А ведь Кацуо и прежде почти не сомневался, что брат погиб не по неосторожности.

А некоторые другие обстоятельства делали все еще отвратительнее.

– Мне жаль, – пробормотал Харада, смотря на него. С чувством, которое было сейчас неуместно и отнимало последнюю выдержку.

– Напомню, мы не были близки, – отрезал Кацуо. Другие обстоятельства жглись в рассудке сильнее, но озвучить их, просто выплюнуть как что-то ядовитое он не мог. Потому что тогда опор не останется не только у него. – Так что не трать слов. Важнее другое: по сути, мы мало что приобрели. Мы и так знали, что нам предстоит иметь дело с какой-то новой силой. Теперь мы лишь уверены, что ее подчинил…

– Желтая Тварь, – прорычал Харада. – Ну да. Ох, вот бы про эти его делишки все прознали, и в народе, и в армии, и…

Вот только народ Ийтакоса это уже не испугает: разве что встанет в один ряд с легендами о древнем короле-монстре, Эвере. Который отращивал когти и еще какие-то интересные детали, зато при нем Гирия наконец наладила отношения с прочим миром, окончательно смыла грязь глупой войны с соседями и при этом могуществом – не орудий, но дипломатии и монет – затмила Игапту. Да и до него на троны часто всходили противоречивые личности. Народ Ийтакоса, как и все остальные народы – даже «мудрые» краснолицые дикари, живущие в единстве с природой, – веками верит в простую истину: лучше правитель суровый и сильный, пусть не во всем оставшийся человеком, пусть даже чудовищный, чем никакого. Хуже безвластия, бунта, неясности нет ничего. Еще работая на Левому берегу, Кацуо осознал: даже там многие, пусть с мрачным сердцем, уже смирились с правдой: новый правитель у них будет. И это не тот, кого они выбрали бы сами, спроси их хоть кто-то. Но лучше так, чем никак.

– И, кстати, почему же? – неожиданно усмехнулся Харада. Даже огонь как-то задорнее заплясал на кончиках его волос. – Почему «мало что приобрели»? Есть и другие приобретения!

– Какие? – Кацуо поднял брови, силясь отвлечься.

– Ты выспался! – Харада хохотнул снова и добавил ехиднее: – Да еще в грязи извалялся, хуже поросенка!

Кацуо с сожалением взглянул на свою канкоги. Поморщился, подумал – и принялся раздеваться. Харада уставился на него во все глаза, потом покосился на узел с вещами.

– Э-эй, если ты рассчитываешь, что кто-то тащит с собой запасную одежду…

Ее они действительно почти не взяли, на троих упихать было бы сложно. Кацуо хмыкнул, продолжая скидывать с себя все, до исподнего, и его тоже, а потом выше подвязал волосы и без лишних слов поднялся. Харада продолжал на него озадаченно таращиться. Глазами хлопал, будто никогда не видел голых людей посреди голой же осенней рощи. Спохватился, отвел взгляд, пробормотав: «Сильно башкой приложился, ага…»

– Одежды нет, но есть щетка. – Кацуо отвернулся, шагнул в воду, в несколько шагов погрузился по пояс, поплыл. – Наша форменная ткань прекрасно очищается.

Вода была ледяная, но он привык и не к такой. Зато никакой разрушительной силы, как у Реки. Чтобы окончательно взбодриться и прийти в себя, хватило нескольких кругов. Кровь разогналась, мышцы приятно закололо, схлынула тошнота. Кацуо обернулся. Харада, сидя у костра, опять пялился на него, недоверчиво щурясь. И заметно подрагивал от холода.

– Не хватит нам одного больного? – спросил он, когда Кацуо уже выходил на берег, и покосился на Мэзеки. – Малек что-то никак не…

– Да. – Кацуо кивнул, садясь у самого костра, чтобы поскорее высохнуть. Пламя коснулось кожи ласковым жаром, чуть обжигая лишь шрамы. – С этим нужно что-то сделать. А мне ничего не будет, в городских школах детей учат плавать ранней-ранней весной. В ледяном океане.

Харада кивнул. Кацуо стал рыться в узле – искать щетку, – но услышал:

– Ну выпей хотя бы. На всякий случай.

Ему протянули пиалу с ивовым отваром, и он, удивленный, все-таки не стал это комментировать. Взял, сделал глоток. Харада усмехнулся, бросил взгляд на стопку одежды – прежде чем пойти в воду, Кацуо не забыл аккуратно ее сложить, – и полюбопытствовал:

– Ты всегда такой чистюля?

– Ничего более уничижительного в адрес любящего порядок человека сказать просто нельзя.

– Да я же не осуждаю! – замахал руками Харада. – Но она полежала без тебя всего ничего!

Кацуо пожал плечами. Залпом допил горячий отвар, взял щетку, принялся неспешно отскабливать одежду. Грязь успела высохнуть. С ткани, верхний слой которой был из тех же грубых волокон, что и спальники, серо-коричневые разводы убирались легко – как и вся грязь, с которой Кацуо сталкивался прежде, как и кровь. «Вы так просто не запачкаетесь, – сказал сэнсей, вручая ему первую канкоги и улыбаясь – тонкими губами, но не глазами, хранящими привычный отпечаток ироничной усталости. – А вот перчатки придется стирать чаще».

– Бр-р, – снова нарушил молчание Харада. Он сидел насупленный, обняв колени, спрятавшись под плащом, как черепаха в панцире. – Ты правда вот совсем не мерзнешь так? Мне даже смотреть на тебя холодно. И неловко, чего уж тут…

– Не смотри, – отмахнулся Кацуо и кивнул на спальник. – Ложись. Моя очередь быть в дозоре. Можешь отдыхать до зари.

– Ты не… – начал Харада, машинально поднеся к голове руку.

Кацуо усмехнулся:

– Если ты опасаешься, что мне захочется опять побеседовать с деревом, то нет. Если… что я лишусь сознания, тоже сомневаюсь. Это не самая серьезная рана. – Кацуо помедлил и все же добавил: – Меня раздражает, что я стал говорить это слишком часто, но я благодарен за помощь.

«И за заботу», – но это было бы уже совсем чересчур.

– Малька благодари, – смущенно буркнул Харада. Покосился на спальник, из которого донесся кашель. – И, слушай, не мне тебя учить, не мне разбираться с тем, что сидит в твоей башке, но лучшей благодарностью Мэзеки было бы…

Опять. Руку обожгло. Кацуо даже вздрогнул: метка долго вела себя терпимо. Неужели это она теперь так соглашается? Скрипнули зубы, пришлось усилием воли расслабить челюсть. Спонтанное и глупое желание сказать Хараде что-нибудь теплое мгновенно испарилось.

– Убить его? Послушай, господин зверюга, я, кажется, сказал не так давно, что в этой стране мне не принадлежит почти ничего. Так вот, дар мне тоже больше не принадлежит.

Харада молчал, но его это едва ли убедило. Кацуо прикрыл глаза. Увы, хотя бы перед каким-то фактом, новым и как можно более конкретным, господина зверюгу поставить стоило, просто чтобы отстал со своей избыточной, нелепой верой в чудеса и попытками надавить на совесть.

– Некоторые дары – мой в том числе – имеют противоположности и, видимо, не терпят их. Те, кто способен распознавать ложь, не должны лгать, те, к кому тянутся звери, не должны причинять зверям зла. Боги дали мне силу исцелять, а я убиваю. – Кацуо снова посмотрел на Хараду, потирая ноющую метку. – Много. И в какие-то моменты мне это нравится. От дара я и вовсе отрекся, а потом… – Горло все же пережало. Захотелось курить, рука сама потянулась за футляром, но Кацуо остановился, стал вместо этого одеваться. – Потом… однажды, чтобы спасти важного человека, я обратился к дару вновь, и этот человек, мой сэнсей, истерзанный дикими тиграми, умер. Хотя прежде, в детстве, я был хорошим рэйки. Тогда же…

Кацуо уже облачался в канкоги, медленно затягивал пояс. Смотрел на грязные перчатки. Нужно постирать. Нужно. Он стирал их и тогда – после того как прибежал во двор участка, где положили Сайто; после того как услышал его булькающие хрипы и увидел ошметки плоти; после того как Ким, тот самый Ким, чей живот Кацуо позже вспорет, притащил все инструменты, какие нашел, и кипящий чан и начал их обеззараживать, с надеждой заглядывая товарищу в лицо… После того как Кацуо принялся делать то, что и в детстве, методично, уверенно, – но почти сразу из горла сэнсея хлынула кровь, и ею же налились глаза. Несмотря на это, он, что-то сбивчиво шепча, повторяя то имя императрицы, то имя самого Кацуо, льнул к его рукам – потому что знал о даре. Знал и надеялся на спасение. А не на еще более дикую агонию.

– Ему стало хуже, едва я прикоснулся к нему, – все, что получилось произнести. Кацуо взял перчатки, склонился к воде. Хорошо не отстираются, нужно мыло. Нет, все равно. Пусть так. Он лишь прополоскал их и сложил у костра. Харада не сводил с него глаз.

– Послушай, но ведь то, что ты говоришь… – тон звучал удивленно и непривычно мягко. Господин зверюга явно не понял, в чем ему только что признались. – Есть доказательства?

– Есть факты и моя рука, – отрезал Кацуо, вяло махнув кистью. Вокруг змеи чернели все те же линии-потеки, успевшие стать шире. Кожа по краям воспалилась.

– Уф… – Харада поморщился, но упорно уточнил: – Пусть так. Но разве это… Правило?

– Думаю, да. Просто пока менее очевидное, чем «Вовремя отдай трон преемнику или умрешь» и «Все волшебники сходят с ума и убивают людей». Правила часто вырастают из суеверий, как ты помнишь. А суеверия – когда одну и ту же ошибку повторяет много людей.

Примерно так выросли много веков назад Правило Безгрешности – когда недостойные сыны и дочери правящих родов стали слишком много убивать старших братьев и сестер, чтобы отнять власть. И Правило Двадцати Лет – когда короли, пересидевшие срок, стали часто превращаться в тиранов.

– Вот именно, боги пока не ввели его! – не унимался господин зверюга. – Не было знамений, жрецы и паломники ничего не сообщали! И вообще, твой учитель был истерзан, ты говоришь, тиграми, и я даже понимаю, о каком громком деле речь, что-то слышал…

– На что ты намекаешь? – вздохнул Кацуо. Харада молчал, смотря в траву и кусая губу. Опять смущенный и сердитый. – На что? – Он устало потер глаза.

Не надо было вообще начинать. Теперь, похоже, не отстанет. Где случился просчет?

– На то, что это могло быть совпадение, ты просто не успел помочь ему, вот и все. – Харада наконец дернул плечом. – И даже если бы боги утвердили такую гадость, Правила можно и побороть, как Ру! Как минимум за последнее время ты сделал немало достойных вещей.

– Не переставая убивать, – рассмеялся Кацуо. Хотя ему было не смешно.

– Это неважно. – Глаза Харады блеснули, кулаки сжались. Скорее всего, он подумал о Юшидзу. – Бывают времена, когда, чтобы сражаться за правильные вещи и побеждать, остается лишь отнимать жизни врагов.

– А я вот не уверен, – тихо оборвал Кацуо. Харада уставился на него во все глаза. – Не уверен. Просто мы, люди, пока не умеем иначе. И делаем то, что можем.

Но и тут Харада не сдался. И не начал фыркать в духе «Что за высоколобая сопливая болтовня?». Он лишь сказал:

– Думаю, насчет этого боги точно в курсе. И если уж не отнимают у таких, как ты, дар, то уродовать его тоже не будут. Разве что вы делаете это сами, самоедством. Боги не дураки.

– Выходит, я дурак? – все так же горько поинтересовался Кацуо. Левая рука тут же откликнулась болью. Но Харада пожал плечами.

– Я знаю одно. Ты… – Он запнулся. Кацуо неожиданно осознал, что следующие слова могут просто оглушить его. Так и вышло. – Уже то, что ты сказал про людей, говорит о твоей верности метке. Даже если ты ею не пользуешься. И если ты захочешь вновь разбудить свой дар… – губы неожиданно тронула улыбка, – у тебя получится. Уверен. Подумай.

Кацуо помедлил, прежде чем отвечать. Покосился на спальник, из которого в очередной раз донесся тихий тревожный кашель.

– Ладно, – отозвался он. – Я и сам держу это в голове. Посмотрим, что будет завтра и послезавтра, и если его состояние не начнет улучшаться само…

Не начнет – Кацуо знал. Не по звуку кашля, нет, а по вещам, которые с Харадой обсуждать пока не стоило. Разумнее сначала прижать мальчишку к стене, встряхнуть… или нет? Причины кое-что утаивать, даже в ущерб себе, у него есть, и не то чтобы Кацуо хотел брать ответственность за такие риски. Сэнсей говорил: даже двое могут сохранить секрет, только если один из них мертв, а уж трое… И, кстати, у сэнсея, судя по тому, что сказал Рюдзи, секрет тоже был. Общий секрет с человеком, с которым секретов лучше не иметь вовсе. А потом сэнсея не стало. Так удачно для…

Нет. Думать об этом Кацуо будет, только когда снова встретится с Отоки и услышит то, что должен услышать. Если это случится. Если никто не солгал. Если ничего не совпало случайно. И, кстати, если так… интересно, как это переживет Мэзеки?

С другой стороны, не мог ли он знать правду?

– Надеюсь, поздно не будет. – Говоря это, Харада уже лежал и смотрел на него снизу вверх. Кацуо с усилием очнулся. – Но медик – ты. Надеюсь, тебе лучше знать.

– Многовато ты на меня надеешься, никогда бы не подумал. – Кацуо и сам не понял, почему усмехнуться получилась без капли желчи, но он правда ее не чувствовал. – Но да. Хорошо. Обещаю. Я буду следить за ним. И постараюсь не причинить ему вреда.

Харада прикрыл глаза, сворачиваясь клубком. Кацуо задумчиво отвернулся к темной воде и потер ноющую кисть. Старое дерево качало ветвями. Сейчас от него совсем не веяло угрозой.

Как и от нее. Кацуо медленно достал кисэру, вытряхнул старый, еще не докуренный шарик и, просто чтоб отвлечься, стал сосредоточенно утрамбовывать в чаше новый.

От нее угрозой не веяло никогда.

Но если то новое, что прояснилось благодаря Рюдзи, – правда, все планы скоро придется пересматривать.

15. Самая прекрасная жемчужина для самого чудовищного человека

Всплывать оказалось еще легче, чем погружаться: тело, наверное, устало от бесконечных боев и истосковалось по воде – настоящей, а не жиже, которой полнилась Река. Океан не выл как голодный пес, не рвал легкие и жилы, как в первые, давние ныряния. Он ласкал кожу, перебирал волосы, целовал в губы и тихонько шумел в ушах. Ичи наслаждался им и не спешил, опрометчиво позволяя мыслям, чувствам, всему естеству ускользнуть в другое место и время.

В ее холодные, ласковые объятья. Ее поцелуи тоже были солеными, а густо-зеленые пряди щекотали скулы, когда она склонялась над ним в уединении дикого берега или на супружеской постели. Ее голос, нежный, но нечеловеческий, походил на шепот прибоя.

Даже когда он убивал ее, а она звала его по имени, пытаясь вырвать из лап волшебства.

Ичи пришел в себя, резко вынырнув, взметнув фонтан брызг. Ледяной воздух обжег лицо.

– Придурок, – тут же приветствовали его. Госпожа Окида сидела на камнях насупленная, поджав колени; ее недовольство читалось даже под каменной маской. – Повезло тебе с мордашкой… иначе бы уже раскрыли и убили. Одевайся и красься. Быстро!

Ичи ответил только широкой улыбкой: она ведь на самом деле не злилась, а волновалась. На океанском дне он провел минут пятнадцать. Асиноби, насколько он знал, не могут продержаться и шести, такому их просто не учат.

Широко загребая, он поплыл к берегу и украдкой глянул на верх лестницы, ведущей к хэторо[45]. Да, целых пять баку-тай были там, наблюдали, но прямо сейчас начали благочинно отворачиваться. Юшидзу Ямадзаки, скорее всего, запретил им смотреть на своих невест. На обнаженных невест, точнее. При мысли о том, как много интересного они могли бы разглядеть, реши он встать, Ичи прыснул. Вот только если вдруг император прознал об этом нырянии, то, помня его любопытство, может и сам наблюдать из какого-нибудь окна, например, Башни Штормов. Поэтому госпожа Окида права, нужно быть осторожнее.

У кромки воды он встал на четвереньки, прикрыв грудь – ну, ее отсутствие – волосами. В лицо тут же прилетели полотенце и комок вещей. Белье, рюкоги с пышной юбкой, теплый хифукими: сегодня Ичи выбрал голубую цветочную вышивку, золотой пояс и плотный внутренний слой меха. Затем и сама госпожа Окида нехотя подошла вплотную и притворилась ширмой: раскинула руки и полы плаща, став похожей на сердитую распушенную чайку. Ичи осторожно положил добычу – большую раковину – к ее ногам и принялся вытираться, одеваться. Подмерзшие пальцы слушались плохо, но он торопился, как мог, пока его не начали бить.

– Уверен, что жемчужина там есть? – процедила сквозь зубы госпожа Окида.

Завязывая тесемчатый пояс, Ичи кинул взгляд на раковину – с две ладони размером, поросшую нежными розоватыми водорослями, красиво отливающую перламутром. Жаль открывать, сколько же она росла сама, растила сокровище… Но выбора нет.

– Да. – Он кивнул. – Кстати, можете отходить. Я готов…а.

Госпожа Окида бросила сквозь зубы очередное ругательство и качнулась с носков на пятки.

– А лицо? Ты не забыл…а про кайно[46], дорогая ты моя подружка?

Как же смешно прозвучало. Ичи слегка пожал плечами, скрывая неуместное веселье.

– Без зеркала я вряд ли справлюсь! Только если вы…

– Бестолочь, – вздохнула она, но сдалась: опустилась рядом, подтянула к себе кайсэр[47], вытащила перо-подводку и несколько баночек с белилами, румянами, блестками из толченых самоцветов. – По дворцу уже ходят слухи, что мы дружим слишком тесно для соперниц, заинтересованных в императоре. Как бы он нас не выгнал…

– Вас – ни за что, – льстиво уверил Ичи. Впрочем, какая лесть? Он правда так думал, хотя и слегка досадовал на эту мысль. Невинно улыбнулся: – Только если меня, из ревности, но потеря невелика. Все более-менее полезное господину Кацуо я уже разузнал, об остальном догадался.

Окида шикнула:

– Догадался! Умник, а!

Он закрыл глаза, позволяя ей рисовать жирные лазурно-серебристые линии на веках и вести к вискам узкие злые росчерки стрелок. Умник? Вряд ли, просто упорный. И то недостаточно.

– А за меня, значит, уже не волнуешься? – Как не вовремя она припомнила опрометчивое признание. А ведь Ичи даже не понимал, что будет ей обиднее, «да» или «нет».

– Честно? – Выбор он все же сделал. – Нет, потому что вы явно на своем месте.

Окида молчала. Ичи был, пожалуй, рад не видеть ее лица: догадывался, что там отражается.

Складывалось так, что Юшидзу Ямадзаки – или, может, это казалось? нет, не казалось! – обращал на нее особое внимание, и более чем благосклонное. Спрашивая о чем-то, первой или второй он окликал именно госпожу Окиду, ей первой подавал чашу с вином или самую спелую ягоду клубники, с ней рядом опускался на футон или диван, если присутствовал при досуге девушек. А как он смотрел… эти взгляды, обволакивающие и пристальные, сворачивали все в груди Ичи в тревожный комок. Отвлекаясь, он пытался вообразить, что от подобной неприкрытой тяги чувствуют остальные, настоящие невесты, какие комки в груди у них… Но девушки были хорошо воспитаны, большинство себя не выдавало. Или правда не замечали? Да нет, заметили. Позавчера госпожа Окида по всем правилам обнаружила в своей обуви ежиные иголки и горсть стекла, а вчера чуть не съела суп, в который подсыпали что-то послабляющее. Но тщетно, одурачить такими вещами асиноби почти невозможно.

– Это неправда, и ты задеваешь меня, – наконец тихо произнесла госпожа Окида. – С чего ты это утверждаешь?

– Простите, – отозвался он и поспешил добавить: – Я лишь про то, что невеста из вас куда завиднее, чем из меня. Что и к лучшему, мужчина я или нет? Не дай боги, он бы выделил меня!

Он засмеялся, но и сам понимал: звучит натянуто. Окида не поддержала, даже словом не удостоила. Уже возилась с кожей: белила ее большой мягкой пуховкой, кистью добавляла пятна румянца. Ичи не нравились эти ощущения, не нравились запахи рисовой пудры и вишневого порошка, хотелось отстраниться и умыться, пусть даже соленой водой. Но нет, придется так проходить до вечера. Только в покоях и получится что-то сделать.

Они прожили во дворце четыре довольно бесплодных дня. Поначалу казалось, император вовсе забыл про невест: большую часть времени они были предоставлены себе и погружены в приятные, но пустые хлопоты. Выбор нарядов, украшений и обуви из бесконечных дворцовых запасов. Выбор блюд. Выбор дневного и вечернего досуга: чтения, танцы, зимний сад, морская прогулка с любованием городом? Сам Юшидзу Ямадзаки составлял невестам компанию только утром или днем, к вечеру неизменно исчезал, чтобы вернуться ночью. И если в светлые часы он сиял улыбкой и любезничал, то в темные… о, в темные Ичи предпочел бы не видеть этого лица, где, словно театральные маски, сменялись угрюмость, ярость и непонятное, хищное возбуждение. И этого жеста: император то и дело нервно хватался за виски или тер лоб.

Выяснить, куда он пропадает, оказалось не слишком трудно, как и в целом все изучить. Дворец был куда проще, чем виделся снаружи. Не раз перестраиваемый под разным влиянием, сейчас он напоминал постройки Запада: серединный Большой Замок, похожий на многоэтажный бочонок с лабиринтами покоев, широкая панорамная хэторо и три Малые Башни: Штормов, Заката и Секретов. Даже обстановка смешивалась во что-то безумное: в одних комнатах ютились циновки и плоские столики, другие заполняли софы, кресла, шкафы, а то и вовсе фонтаны, статуи, чучела зверей. Юшидзу Ямадзаки явно нравились все эти бесполезные громадины.

Поначалу, понаблюдав за баку-тай и прислугой, Ичи выяснил, есть ли во дворце те, кого искал господин Мэзеки. Невестам разрешили свободно ходить везде, никакие покои и коридоры не охранялись по-особому. Ничего не принесли и несколько осторожных прогулок по подземельям: камеры пустовали, погреба полнились лишь припасами и западными напитками в запечатанных бутылях. Последними Ичи исследовал этаж слуг, рыбацкие и садовые домики, уже не надеясь ни на что. Но в тот же день он выяснил про еще один императорский дом – малый охотничий, находящийся в окрестных угодьях. В этом-то направлении раз за разом и выезжал император, воины – с ним. И в тех же лесах планировалось следующее испытание отбора. Для тех, кто пройдет нынешнее – объявленное два дня назад.

«Светлые гостьи, мое сердце все еще болит по сестре, – вот что позавчера утром, за тихим завтраком на солнечной хэторо, объявил Юшидзу Ямадзаки, поднимая чашу со сливовым вином. – Поэтому мое первое пожелание будет таким. Пусть каждая из вас подарит мне что-то, что напоминает ей – и будет напоминать мне – о нашей покойной императрице, Сияющей и Цветущей. Я буду рад любой, самой скромной вещи, хочу лишь, чтобы она шла от сердца».

С той минуты всполошенные девушки старались кто во что горазд. Пока одни сочиняли стихи, что-то вышивали и вырезали из камня, другие в сопровождении бдительных баку-тай лихорадочно скитались по лавкам и рынкам. Ичи придумал подарок сразу, но пришлось ждать два дня, чтобы улегся шторм. Госпожа Окида же, казалось, не собиралась делать ничего вовсе.

– Уверены ли вы, – робко заговорил Ичи, снова беря раковину и возвращаясь к кромке воды, – что не хотите вручить императору мой дар? И, к слову, нет ли у вас палочек для еды?

Он сел на корточки и положил раковину в воду, крепко удерживая, чтобы прибой не отобрал. Госпожа Окида за спиной вяло усмехнулась.

– Как ни удивительно, есть, они были нужны мне самой. Лови! – Свистнул воздух, Ичи развернулся, быстро вытянул в ее сторону левую руку и поймал приборы. – Ого. И все же для рюдзюцуби ты ловок!

Ичи уже опустил глаза, смотря, как с каждым набегом волн темнеет, мокнет подол одеяния. Запоздало понял, что она права и демонстрировать такую ловкость не стоило. С другой стороны… по легенде, он сиротка, сбежавшая с Правого берега и не нашедшая никакой работы, кроме ныряния за моллюсками. Только потом, немного заработав и повзрослев, открыла пекарную лавочку, где стряпала тех самых восхитительных сдобных рыбок и лепешки с пряными кальмарами. Наверное, такая суровая жизнь оправдывала ловкие руки и хорошую реакцию.

– Что касается жемчужины, – продолжила госпожа Окида, поняв, что ответа не будет, а Ичи уже возится с раковиной, ковыряет створки, – нет, конечно. Подумай, что, если он попросит меня достать еще? Да и… две ловчихи жемчуга на двенадцать невест? Смешно! В мое прошлое израненной пиратской пленницы это не подходит.

– Меня тревожит, что у вас нет подарка, – пояснил Ичи, упираясь в песок уже коленями и склоняясь ниже. Сила, которую требовалось приложить, должна была быть осторожной. Моллюск, старый, крепкий, словно сопротивлялся, хотя, конечно, не мог.

– С чего ты решил, что нет? – снова заершилась госпожа Окида, и Ичи вздохнул.

Пора было признать: отношение ее к нему здорово подпортилось. И он расстраивался еще и из-за того, насколько виноват сам. Наверное, не стоило превращаться в рыбу-прилипалу, устраивать все это, достаточно было взять себе запасной план господина Кацуо: наняться в служанки, прачки, поварихи. Но тревога оказалась сильнее доводов разума. Подпускать Окиду к императору одну не хотелось. И, как оказалось, правильно.

– Он готов. Я закончила, пока тебя не было. Но покажу потом, не буду подходить, вдруг размокнет.

«Размокнет…» Что бы это могло быть? Ичи задумался, но оборачиваться и переспрашивать не стал: створки подались, предстояло самое сложное.

Большинство ловцов жемчуга, которых он знал, поступали с раковинами просто: загоняли между створок острый нож и плавно вели справа налево, всаживая лезвие все глубже, – пока не искромсают нежную плоть и, главное, не перерубят запирающую мышцу. Ичи учили так же, но он быстро осознал, что не в силах смотреть на это, не то что повторять. Он возился с моллюсками дольше, за что неизменно получал тычки и насмешки от старших товарищей. Но он правда не понимал, зачем уничтожать то, что могло бы жить дальше. Рождать новые и новые сокровища. «Их там, в воде, полно», – раз за разом сплевывал отец, наблюдая, как маленький Ичи стучит по створке уже очищенного от жемчужины моллюска пальцем. «Это ненадолго, если все будут их убивать». А что еще было отвечать?

Вот и теперь Ичи медленно протискивал между створок металлические палочки, но не загонял глубоко. Дойдя до мышцы, лишь чуть пережал ее – и через несколько мгновений с радостью услышал сердитое «шпок». Дальше времени было немного, но он аккуратно полез в рыхлые, скользкие слои моллюсковой плоти кончиками пальцев. Вспомнил, что нескольким столь же мягкосердечным ныряльщикам, пытавшимся проделать похожее прямо на дне, это стоило жизней: огромные раковины просто защемляли им руки и не отпускали, пока не кончался воздух. Даже это существо могло, резко закрывшись, сломать ему фаланги: створки выросли крепкие. Но, к счастью, чему-чему, а быстро отыскивать жемчуг Ичи за много лет наловчился, так что нащупал добычу спустя всего два-три движения. Скорее вытянув ее, с неожиданным даже для самого себя любопытством вгляделся: какая? Ну, по цвету?

– Вишнева-ая! – восхищенно протянула госпожа Окида. Она все же не сдержалась, подошла и встала за плечом. – Слушай, какая красивая!

Жемчужина размером и формой напоминала скорее сливу, но цветом – и вправду вишню, обычную, не самоцветную. Госпожа Окида была права. Ичи выловил в детстве и юности пару сотен жемчужин и знал в них толк. Этот подарок император не сможет не оценить. Удивительнее было бы выловить разве что зеленый или радужный жемчуг.

– Подержите, пожалуйста. – Он переложил сокровище в ее ладони и, увидев, что моллюск закрылся, но не до конца, строго ударил по верхней створке палочками. Раз, другой, третий.

Давай же. Мышца точно цела.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась госпожа Окида. – Оно же… погибло?

– Нет, – отозвался Ичи. – Он будет жить и сделает еще не одну жемчужину, но уже не нам.

Точно соглашаясь, створки закрылись окончательно. Ичи выдохнул, встал и, осторожно подобрав рюхиби, прошел вперед. Когда волны заплескались у колен, он бережно опустил раковину на дно и вернулся. Окида, успевшая пройти к брошенным вещам, не сводила с него глаз. Кажется, впервые за все эти тоскливые дни она не сердилась.

– И что, ты всегда так? – тихо, даже робко спросила она.

– Так… – не понял Ичи, – что?

– Ну, ты их и раньше не убивал? – Окида задумчиво перекатила жемчужину в ладонях.

– Нет, госпожа. Это отвратительно.

– А людей убиваешь. – Было непонятно, куда она ведет, недоумевает или все же пытается задеть. Ичи надеялся на первое, поэтому ответил серьезно:

– Не всех подряд. Вообще не очень часто. И если да, то только тех, кто может дать отпор.

Он наклонился, расправил мокрый подол. Госпожа Окида вернула жемчужину, ненадолго накрыв его ладони своими. Ичи снова улыбнулся, думая о том, какая она красивая. Сегодня – в черной рюкоги с кровавыми узорами, вместо более уместной при дворе юбки – широкие штаны. Как и он, госпожа Окида дала ветру играть со своими прядями. Император с удивительной прямотой на первом же завтраке сообщил гостьям, что не оценит никакие, даже самые замысловатые прически. Высокие пучки и падающие вдоль шеи «молоточки», пышные гнезда и сложные западные косы – все это ему не нравилось. «Императрица еще намучается с этим, мучить же невест я не желаю, распуститесь, прошу». Иные девушки, правда, увидели в словах хитрость и, надеясь, что спустя какое-то время с отбора отсеют как раз ленивых и растрепанных, продолжили выходить к столу и на прогулки с немыслимыми конструкциями из волос. Госпожа Окида, привычная к косе, тоже в предыдущие дни ее заплетала.

– Что придумали вы? Что вы дарите? – Ичи отступил. Эта красота правда делала ему тепло, но смотреть на нее долго было больно глазам. Сразу по многим причинам.

– Это. – Она кивнула куда-то вниз.

Ичи увидел в песке знакомый, украшенный самоцветами флакон на цепочке. Камни – синие, зеленые – сверкали на тусклом солнце, но больше всего обращали на себя внимание не они. Во флаконе появился букетик желтых хризантем. Только присев и хорошенько приглядевшись к лепесткам, Ичи понял, что они искусственные – тонко вырезаны из рисовой бумаги, бессчетное множество. Так вот почему ветер разбросал вокруг нее обрезки, за которые зацепился глаз!

– Для них мне и нужны были палочки, так удобнее крепить лепестки, этот клей схватывает пальцы мгновенно, – слабо улыбнулась Окида. – А каркасы – из проволоки.

– Не знал, что вы умеете делать бумажные цветы, – признался Ичи.

Ему вообще сложно было представить госпожу Окиду за мирным досугом. На ленивых дневных посиделках он сразу заметил, как скучны ей пение, поэзия, рукоделие и логические игры вроде «угадай слово». Только если невесты решали почитать мифы и сказки, она чуть оживлялась и даже сама хватала книгу. Древний король Арктус и его друг-волшебник Марион, королева-воин Орфо и ее безумная мать Валато, благородные игаптские стражи и жрецы времен Гибели Империй – все это ее хоть как-то воодушевляло, но цветы…

– Тайи научил, – суховато, словно предостерегая: «Не спрашивай!», пояснила Окида.

– Ваш… – Ичи запнулся. Видимо, речь о том, кто иногда снится ей в кошмарах.

– Да, – отрезала она и нервно засмеялась. – Ему, знаешь ли, в какой-то момент показалось, что некоторые из нас, его людей, слишком несдержанные, нетерпеливые, даже для воинов, и нам нужно спокойное занятие. Кому-то велел сочинять хокку, кого-то посадил с собой вот за это…

Голос ее зазвенел, стал слишком высоким, потом упал, и она смолкла. Тоже присела на корточки, осторожно вынула флакон из песка. Ичи вгляделся в филигранные темные листья – тоже из рисовой бумаги, тщательно выкрашенной.

– Они как настоящие. Уже высохли?

Окида кивнула, не смотря на него. Щеки у нее – судя по видимому под маской кусочку – болезненно побелели.

– Ладно… сегодня он ждет нас в Башне Штормов, скоро отдаримся и узнаем, – неловко начал Ичи, принимаясь сгребать все разбросанное по берегу в более-менее подъемную кучу: полотенце, бумагу, зонтик, какие-то мешочки – видно, с бумагой, проволокой и прочим.

– Твой голос, – оборвала Окида, жестом останавливая его. – Он опять портится.

– Да? – Ичи вздохнул, поморщился.

– И кольца ты не надел.

– Ах да… – Ичи закопошился под тайным швом рюкоги, вытащил на свет несколько перстней, надел и первый попавшийся – с желтым камнем – осторожно поднес ко рту. Маскировочная карамель была приторной и шипучей одновременно. Ичи зажмурился и сосредоточенно принялся ее лизать. – Ну, как теперь? – спросил он, когда язык уже защипало.

– Терпимо, – одобрила госпожа Окида. Она успела взбодриться, даже улыбнулась. – Удивительно, конечно. Сколько всего наизобретали за последний год кан.

– Господин Кацуо – умнейший человек, – сказал Ичи, вспомнив это строгое желчное лицо. – Понимает, что за наукой будущее. В чем-то напоминает мою жену…

Он зря это сказал, потому что госпожа Окида тут же хмыкнула:

– Да? Бедняга! – Тут же она спохватилась, смутилась, резко встала. – Нет, извини! Я помню, все помню, и я не хотела… – Она явно покраснела, а глаза ее забегали.

– Все хорошо, – уверил Ичи, приподнимая ладони. Хорошо не было, но и ничего ужасного не произошло. – Что ж, пойдемте. А то можем опоздать, и он просто выгонит нас.

Госпожа Окида кивнула, не поднимая глаз, взяла свою часть вещей и первой чинно пошла к лестнице. Несколько мгновений Ичи смотрел ей вслед. Нет, слова так и не нашлись. Ее потерянность ощущалась как легкий звон в воздухе, соленом, холодном и необъяснимо затвердевшем – или чудилось?

– Госпожа Окида, – наконец тихо окликнул Ичи. Она не обернулась. – Вы волнуетесь?

Она медленно повела в сторону рукой, точно приглашая невидимую птицу сесть на пальцы, тонкие, дрожащие, даже сегодня не украшенные ни одним кольцом.

– Я жду. И пытаюсь понять, что мне делать. Но, – кулак молниеносно сжался, – я решу, когда придет время, таков удел асиноби – красться в темноте.

– Но… – начал Ичи.

– Нет. Ты не удержишь для меня фонарь. – Она все же обернулась. Большую часть лица по-прежнему скрывала каменная маска, но глаза, кажется, потеплели. – И все-таки спасибо. Пойдем.

Она двинулась вверх, туда, где баку-тай уже почтительно подступили к перилам. Дыхание Ичи перехватило: что скрывать, он-то волновался! Как иначе, когда под нарядной женской одежкой у тебя вместо пары грудей – пара упругих каучуковых полукружий, между ног что-то совсем не женское, а твой «жених» в любой момент может, например, решить проверить, как ты целуешься? Ох. Ну, хоть правильно выбрал личину: с городской сумасшедшей спрос меньше.

Ичи встряхнул головой, принял самый омерзительно игривый вид, какой только мог, подхватил края широких штанин и поспешил вперед.

В Башне Штормов все оказалось лазурно-синим: внутренняя мозаичная отделка стен и перламутровая инкрустация перил, роспись на деревянных дверях, тканые полотна, устилающие ступени. Путь лежал под самую крышу, и к концу подъема Ичи устал от этих красок. Даже чуть закружилась голова, а над губой выступил пот. Но было красиво, не поспоришь. Бо́льшую часть жизни сам Ичи провел в деревнях. Самыми великолепными пристанищами, куда ступала его нога, были дома кадоку и лишь несколько раз – малые дворцы левобережных канрю или рёто.

Госпожа Окида все молчала. Она не разомкнула губ, даже когда часовые баку-тай, ждавшие на верхнем пролете, раздвинули двери в юхиро Шторма. Поэтому Ичи пришлось поздороваться за двоих, мелко поклонившись и широко улыбнувшись:

– Светлого цветущего вечера господину и гостьям! – Он оглядел комнату, большую, круглую и убранную вполне традиционно, вопреки архитектуре башни. – Мы глубоко извиняемся, что заставили ждать…

– О-о-о, – оборвали его. Одна из невест, тонкая, но круглолицая, неуловимо похожая на императрицу Сати, какой ее изображали на праздничных полотнах и посуде, лениво обмахнулась розово-серебристым веером. – А вот и наши неразлучницы!

– А что, завидно? – наконец ожила Окида, хмыкнула, но тут же сменила тон: плавно склонилась, грациозно повела рукой вперед. – Светлого цветущего вечера, господин.

– Как славненько вы сегодня выглядите! – Ичи до тошноты жеманно захихикал, используя эту пару мгновений, чтобы осмотреться. – И какая комнатушечка! Прелесть!

Он не лукавил: тут было уютно, необычно. Под потолком парили золотистые бумажные лампы, а из части окон, на арканский манер выложенных цветным стеклом, падали радужные отблески. Кроме них и ковров в комнате и вправду не нашлось ничего западного: вместо кресел – круг пестрых подушек; на общем столе – тринадцать тонкостенных белых пиал; на его вращающемся круглом центре – несколько белых же чайников, кувшинов, блюд со сладостями, орехами, фруктами.

Юшидзу Ямадзаки сидел во главе стола, точно против входа, лицом к дверям. Подушек осталось свободно ровно две, справа и слева от него, желтая и синяя, и на них лежали его ладони. Ичи опять забеспокоился: прочие невесты наверняка хотели занять эти места, но либо не посмели, либо получили отказ. Судя по молниям, которые Ичи ловил – во взглядах, в позах, даже в том, как иные девушки яростно хрустят орехами и отрывают плодоножки ягодам, – второе вероятнее.

Круглолицая невеста послала императору самую многозначительную улыбку.

– Теперь-то, смею надеяться, начнем? Не могу больше волноваться, оцените ли вы мой дар…

Лицо Юшидзу Ямадзаки осталось недвижным, как вода в замерзающем пруду, только слабый огонек любопытства блеснул в глазах. Девушке с веером он едва кивнул, скорее даже качнул подбородком в ее сторону, но головы не повернул. В целом вид у него был не как у человека, которому вот-вот вручат целых двенадцать подарков.

– Доброго сияющего вечера, лучезарные невесты, – приветливо отозвался он, смотря на Ичи и Окиду. Освободил желтую подушку и взял с края стола трубку, резную, массивную, – точно не кисэру, а какую-то ее родственницу с Дикого континента. Медленно выпустил дым. С чашечки скалился незнакомый зверь, волк со слишком крупными ушами и острой мордой. – Неразлучницы… хорошее слово. – Круглолицая девушка зарделась от удовольствия. – Признаться, и я уже решил, что вы пренебрегли нашим обществом сегодня.

Это предостережение – Ичи знал. Видел в золотом взгляде, который то становился ясным и острым, как клинок, то словно туманился. Видел в расправленных плечах, которые только теперь немного ссутулились – и поза перестала быть хищной. Видел в плавном, почти змеином движении, которым левая рука соскользнула с синей подушки. На пальцах искрили самоцветами кольца – как у самого Ичи. Лицо Юшидзу Ямадзаки было опять бледновато, под глазами темнели отёки. Дым все вился, посверкивая в рассеянном свете серебром. Но сладковатого запаха мертвечины, как от курительной смеси господина Кацуо, не ощущалось.

– О, ну что вы! – Ичи в притворном ужасе прижал два пальца к губам и поспешил к желтой подушке. – Мы просто о-очень готовились! Чтобы обрадовать вас!

Он чинно сел, сложив на коленях ладони. Окида почти одновременно опустилась на свое место, в ту же позу. И вновь Ичи это подметил: нет, Юшидзу Ямадзаки даже не пошевелился, но сердцем – весь устремился к ней, поменялась неуловимая внутренняя энергия, цепкая и жгучая, колющая Ичи шею и кончики пальцев. Пугающе. Необъяснимо.

У императора не было причин настолько выделять Окиду – и Ичи, и сама она это понимали. За эти дни ей, как и никому из невест, попросту не подвернулся шанс по-особому себя проявить – ни в танце, ни в уединенном разговоре, ни в случайной услуге. Слухи о том, что император будет ходить по спальням ночами, проверяя хотя бы что-то в возможных избранницах, пока оставались слухами: Ичи ли, регулярно встававшему в дозор у окна, не знать, что ночами Юшидзу Ямадзаки бывал в ином месте, а возвращаясь, запирался у себя. И все же Окида не давала ему покоя. Успокаивая себя, Ичи вспоминал: все-таки не так далеко люди ушли от предков-обезьян и прочих животных. Тяга бывает не только разумной и понятной, порой тяга…

Перед задумчиво опустившимися веками мелькнула кожистая лапа, медленно обращающаяся прекрасной рукой; Ичи почувствовал дрожь по всей спине и легкое удушье, грозящее всколыхнуть кашель: память, память…

– У вас мокрые волосы, – бархатный голос с силой выдернул его в настоящее. – Госпожа Му, я о вас. – Пальцы потянулись навстречу, тронули прядь. Ичи спешно потупился, ощущая, как горят уши. Боги! Его трогает мужчина… император… точнее, обманщик и вор… ужас, как ни посмотри. Только бы выдать дурноту за девичье смущение. – Давайте, может быть, начнем с вас и пойдем по кругу?

Кое-кто из невест досадливо переглянулся. Первой-то хотела быть каждая.

– Ах! – пролепетал Ичи, молясь, чтоб это скорее кончилось. – Какая честь! Я… я ныряла, конечно же, я мокрая! Вся мокрая!

Госпожа Окида шикнула, а может, фыркнула. «Не переигрывай» – вот. У нее постоянно находились обидные замечания к умению Ичи изображать женщину. И тут нашлись.

Юшидзу Ямадзаки, кажется, склонился ближе – Ичи не видел, в ужасе опустив ресницы.

– Что же вы заробели, обычно ваш голос звучит громче всех.

Пришлось поднять взгляд. Император улыбался. Темные круги под его глазами и ранки-трещины на губах казались еще четче из-за неровного золотого света. Ичи посмотрел на ухоженную руку, крутящую прядь его волос, и полез за потайной внутренний шов рюкоги.

– Слишком много внимания! – Жемчужина нашлась, Ичи скорее вынул ее и протянул: – Вот! Вот мой дар, господин, за ним я ныряла, и, простите неловкость, я все еще не отдышалась, мне, видно, нужен горячий чай или немного вина…

Император смотрел на вишневый жемчуг несколько мгновений чуть округлившимися глазами, с приоткрывшимся ртом – и в этом искреннем удивлении казался намного младше своих лет. Не дав коснуться своих пальцев, Ичи скорее опустил дар на край общего стола – едва поборол глупую мысль бросить в блюдо, из которого император ел какие-то черные иноземные ягоды, – и опять принял самый смиренный вид.

– Какой необыкновенный цвет вы выбрали, кровь… – наконец Юшидзу Ямадзаки нарушил тишину.

– Я не выбирала, господин! – уточнил Ичи, замешательство даже не пришлось играть. – Ты не знаешь, ныряя, какую добудешь жемчужину, и добудешь ли вообще! И это вишня, а не…

– Кровь, – точно не слыша, задумчиво повторил император и взял жемчужину, поднес к губам, дохнул на нее. – Из какой же океанской темноты вы достали ее, моя прекрасная госпожа Му, что еще могло там таиться… – Но тут он словно очнулся, расслышал сквозь туман собственных мыслей предпоследнее восклицание. – Вот как? Не знаете? Признаться, тут я возмутительно несведущ, простите… тогда тем более символично. Но скажите, – он сощурил глаза, снова неспешно взял трубку и затянулся, – отчего такой выбор самого дара?

Благо часть ответа он подсказал сам.

– Чтобы достать что-то, что будет напоминать о незаурядном и загадочном человеке, стоит нырнуть поглубже, – начал Ичи, постарался чуть улыбнуться. – А еще думаю, она долго росла, и, как и всем вам, расти в темном мире ей было непросто, но она воссияла…

Не зря в свое время она пристрастила его к стихам и в принципе к книгам: вопреки своей природе, любила их, глотала жадно. Ичи не был поэтом, но тут, судя по завистливым и едким шепоткам в кругу, что-то вышло.

– Воссияла… – Император сжал жемчужину меж ладоней. – Благодарю вас, госпожа Му.

Принял он это как грубую лесть или дань уважения? Из-за долгой тишины Ичи встревожился. Император все смотрел, и волосы его, собранные в простой высокий хвост, но звенящие серебристыми бубенцами, трепетали на сквозняке. Так глядит животное, прежде чем кинуться… но нет. Император кивнул, еще раз посмотрел на жемчужину, а затем осторожно убрал в карман длинного одеяния непонятного, скорее всего, западного покроя: ворот был высокий, рукава – узкие, подол стелился тихой темной рекой с едва заметным узором перламутровых волн. И снова, как во все эти дни: никакого золота, ни в верхней, ни в нижней одежде, ни в обуви и украшениях. Священный императорский цвет Юшидзу Ямадзаки словно отметал, а наместническая корона… за минувшие дни металл еще почернел, а камни, наоборот, засияли насыщеннее. Или так казалось из-за неверного, зыбкого света в комнате?

– У вас удивительно красивая душа, – снова заговорил император, беря пиалу, выставленную перед Ичи. – И, думаю, красивое тело, учитывая способность к таким ныркам.

«Только не проверяй! Нет!» – едва не взвыл Ичи, но, к счастью, император, улыбаясь уголком рта, поглядывая словно бы с лукавством, лишь выбирал между кувшином и чайником.

– Так все же теплого вина или хиданской масалы?

– Масалы! – выпалил Ичи и для убедительности стукнул зубами. – Голова болит…

– Пожалуйста, госпожа Му, и отдыхайте. – Пиалу подали, пришлось взять, коснувшись чужих пальцев. Они оказались ледяными, какими-то сухощавыми. Будто ветки дерева, не пережившего зиму. – Что ж, продолжим. Началом я более чем впечатлен.

Чай был обжигающий, пряный, сладковатый, с непривычным молочным духом. Ичи слышал, что Хида – точнее, какой-то из ее штатов – славится именно таким напитком. Становилось правда теплее. Спокойнее. Нет, вряд ли разоблачение грозит немедля, хотя, по церемониалу, императору или императрице во время отборов дозволено немало. Можно потребовать от невест или женихов впустить к себе в спальню, обнажиться, разделать убитое на охоте животное, сшить одежду… И все же Юшидзу Ямадзаки пока не требовал ничего вовсе. Даже от…

Он очнулся от стука: Окида тоже налила себе масалы и вернула чайник на стол. Император уже принимал дар сидевшей слева от Ичи невесты, высокой и плотной левобережной девушки, дочери местного лесничего. Она написала восхваляющие императрицу стихи – так себе, но читала пылко, сверкая глазами. Зашмыгала носом, дойдя до сцены смерти. Здесь стало интересно: мертвое тело, белый снег, из-под него пробиваются хризантемы… Ичи слышал об этом, но не мог взять в толк – все правда было так или кто-то выдумал? Судя по звенящей тишине за финальной строфой, ответ напрашивался. Юшидзу Ямадзаки вздохнул, потер виски, словно собираясь с мыслями. Дальше около минуты говорил о том, как впечатлен, но глаза с каждым словом леденели. Ичи все всматривался. Всматривался и понимал, что запутался. Не так, как Окида, но все же…

У него сроду не было причин бранить власть – никакую – и желать ее смены. Все, в чем нуждался, он получал собственным скромным трудом, а как появилась она, жить стало вовсе хорошо. В том, что однажды ее не стало, что все сложилось как сложилось, тоже не стоило никого винить, ну разве что отца, но даже он, он… Ичи прижал к груди руку: снова немного не хватало воздуха. Нет. Конечно, нет, его беда была его бедой, его труд – его трудом, многого он никогда не желал, просто жил. Потому правила ли Ийтакосом сияющая и цветущая Сати или сияющий и цветущий Юшидзу – Ичи было в целом все равно. Пока рядом вновь не появились люди: госпожа Окида, славный Харада, господин Мэзеки, господин Кацуо… Они, все по-своему, ненавидели Юшидзу Ямадзаки – и Ичи почти разрешил себе заразиться этой ненавистью, изголодавшись по чувствам в принципе, даже дурным. Разрешил поверить: творится огромная несправедливость, к власти пришел плохой человек. Нет, он верил в это – как не верить хотя бы уж господину Кацуо?! – и сейчас, почти уже убежденный: истинный император рядом, осталось отыскать. Но было тревожно оттого, что Юшидзу Ямадзаки ничем – ни словами, ни делами, ни видом – его не отвращал. Разве что обращался как с женщиной… но Ичи сам виноват! И он терялся. А вот госпожа Окида еще и злилась – потому что ощущала то же.

Невесты продолжали вручать дары. Не вставали – опускали все на свободную часть вращающегося круга. За следующие долгие минуты перед императором оказались еще одно стихотворение, и нарисованный тушью портрет сестры, и ее искусно вырезанная из светло-зеленого камня фигурка, и вышитый священными лотосами пояс, и нарядная кукла, и клетка с механической птицей, и фонарик радужного стекла, и яблонька в горшке… Император все принимал как подобало: говорил с каждой невестой, спрашивал о причинах выбора, благодарил. По усталому лицу было не понять, какими дарами он тронут, какие оставили его равнодушным – казалось, каждой невесте есть на что надеяться. Или ни одной, ведь ни разу император не встал с места, не приблизился к девушкам. Первым и последним, чьих рук он касался, был Ичи. И по мере того, как замыкался круг, становилось тревожнее: вдруг… вдруг жемчужина потрясла его сильнее прочего? Вдруг этот непредсказуемый человек – традиции ведь не запрещают! – сейчас оборвет отбор, разгонит невест и торжественно объявит: «Госпожа Му, я женюсь на вас!»

Боги, боги, что тогда? Хватать первый попавшийся острый предмет и вонзать ему в горло? Может и не выйти… Одним из досугов, что предложил император невестам, были поединки на мечах. И Юшидзу Ямадзаки явно мог убить любого среднего противника за пару атак. Ичи видел это даже в игривом, полном поддавков сражении на легких танадзаси с затупленными клинками. Видел хлещущую через край силу, ловкость. Такой воин, наверное, даже мог убить волшебницу. Без курительной смеси господина Кацуо. Или все же нет? Порой, думая над этим, Ичи пытался вспомнить свое безумие, вытащить из горячей черной пелены скорби, страдания и стыда. Как он тогда двигался? Насколько обострились его слух, зрение, остальные чувства?

– Госпожа Му, – окликнули его. Он снова вздохнул слишком шумно, схватил пиалу под встревоженным взглядом императора. – Задремали?

– Нет, нет! – заверил он, улыбнулся, отпил. Масала успела остыть. – Заслушалась, засмотрелась на дары!

– Остался один. – Император кивнул и посмотрел на Окиду. – Госпожа Юми…

Ичи сделал громкий глоток, чуть не подавился. Заволновался еще сильнее: сейчас казалось, что скромный подарок точно не встретит отклика. Ведь рядом в клетке тихонько пела механическая птица с перламутровыми перьями; сиял небольшой, но искусный фонарь, бросавший вокруг блики всех цветов; в руках побывала вишневая жемчужина…

– Мой подарок скромен, буду честна. – Окида коротко поклонилась, словно бы всем невестам сразу. – Склоните голову, прикройте глаза… Ваше Сияющее и Цветущее Величество.

Снова зазвенел, уплотнился, стал холоднее воздух – или почудилось? Просто от мысли, сколь тяжело Окиде было сказать это вместо «Желтая Тварь». Даже не «господин»… – «Ваше Сияющее и Цветущее Величество». Отозвался ли император на это обращение или на сам тон, но, на удивление, быстро подчинился, опустил ресницы, подался к ней чуть ближе.

– Думаете, что памятным для меня подарком станет ваш поцелуй?

Голос его чуть охрип, не заметить было невозможно. Ичи нахмурил брови, едва поборов желание схватить это самое Сияющее и Цветущее Величество прямиком за хвост и оттащить. Страх? Или прокралась ревность? Ведь, как ни отрицай, Окидин поцелуй на океанском берегу Ичи тоже не забыл и поначалу ввязался во все кошмарные приключения с единственной мыслью – понять получше таинственную, дерзкую госпожу, так не похожую на знакомых прежде женщин. Ну разве что на сэнсэя Хирохики из боевой школы: та тоже не лезла в потайные карманы за резкими словами и неожиданными поступками. Вот только вряд ли хозяйка прибыльного дела, ухоженная, чувственная, веселая, окруженная воздыхателями от юных до пожилых, от бродяг до канрю, была и вполовину так скована льдом какой-то дурной памяти.

– Нет, – тихо отозвалась госпожа Окида. Она уже повесила императору на шею свой флакон с бумажными цветами. – Не настолько скромен. Открывайте.

Ичи смотрел из-за плеча Юшидзу Ямадзаки и тоже видел это – как мерцают в цветном полумраке ее глаза, как радужные блики от чужого фонаря танцуют на волосах и маске. Император медлил несколько секунд, не шевелясь, наверняка любуясь, – и только потом тронул подарок кончиками пальцев. Металлический флакон тоже казался в этом освещении таинственнее, дороже, а цветы ожили, было почти невозможно понять, что они из бумаги. Что посажены на каркасы из проволоки, обмотанные шелковой зеленой нитью.

– Я сделала их сама, думая о вашей сестре, – тихо заговорила госпожа Окида. – Захотела соединить несоединимое. Цветы в ее сердце и саду – и бумаги, над которыми она наверняка вынуждена была проводить много времени.

Остальные невесты молчали. Старались не выдать ничего, но Ичи видел: почти все впечатлены такой верной, меткой простотой. Признаться, со словами это выглядело совсем иначе. Нет, даже не будь «Незнакомка С Изуродованным Лицом» столь явно вожделенна для Юшидзу Ямадзаки, он бы вряд ли отсеял ее с отбора.

– И этот флакон, – заговорил он. Госпожа Окида даже не дрогнула, а вот Ичи – да. Не заметил, как сжались кулаки, подумал, что сейчас и ему не помешала бы маска. Неужели… – В таких хранят яды. У меня есть похожие. Не стану спрашивать, где вы взяли его и для чего, рад лишь, что он пуст, а вы живы, несмотря на вашу печальную судьбу, да и все мы, здесь собравшиеся. – Он засмеялся, но подтекст был ясен. Будь Ичи на месте госпожи Окиды, он наверняка бы уже выдал себя, но уголок ее губ лишь капельку дрогнул. – В этом я вижу определенный замысел. – Голос его перестал рокотать, обратился почти шепотом. – Моя сестра была опасна. Умела защитить себя, несмотря на хрупкость и красоту. Спасибо вам, госпожа Юми.

И он поклонился, после чего вновь окинул всех взглядом. Ичи прислушался к себе, к воздуху – тихий, разогревшийся, пахнущий сладостями, вином и масалой… больше не получилось уловить ничего, предугадать тоже: волшебство пугливо замолчало.

– Можете остаться и допить чай, вино… – Император медленно поднялся, оправил одежды. Флакон все еще был на его шее. – За вашими дарами придут позже. Мне же пора.

– Так быстро? – разочарованно выдохнула одна из невест, совсем юная, маленькая госпожа Си Хань, та, что подарила фонарик из цветной мозаики.

– Дары были слишком хороши. – Проходя мимо, император склонился к ней и одарил улыбкой, от которой невеста вспыхнула, замерла. Но Ичи-то видел вновь опустевшие золотые глаза. – И теперь предстоит много думать. Боюсь, мне необходима лесная прогулка.

«И встреча с братом. Ведь так?» Думая об этом, Ичи переглянулся с госпожой Окидой. Ее глаза тоже стали настороженными. Казалось, она в шаге от того, чтобы воспользоваться особым положением, спросить: «Нельзя ли составить вам компанию?» Но после этого кто-то из соперниц точно попытался бы удавить ее подушкой. И жестоко бы за это поплатился.

«Нет», – одними губами шепнул Ичи. Госпожа Окида нахмурилась, но кивнула.

Не терпелось ли ей подтвердить догадки Ичи, о которых она, конечно, знала? Или, наоборот, хотелось опровергнуть их, потому что за ними стояло что-то ужасное? Ужасное ли? Что делает Юшидзу с братом и его семьей, почему каждую ночь возвращается таким, будто… будто…

– Да сияет добром и разумом ваше сердце. – Ичи и госпожа Окида сказали эту благословляющую формулу хором. Удивленно переглянулись и поймали взгляд замершего в дверях императора.

– А может быть иначе? – спросил он.

Изображая саму скромность, Ичи потупил голову. Госпожа Окида – нет.

– Когда я перестала быть завидной невестой и нужной дочерью, отец отвернулся от меня. Любое сияние может утонуть в тени разочарований и тревог.

Как красиво она вплела правду в ложь. Историю о ее родителях Ичи узнал, пока они добирались в Красный Город на бешено мчащейся повозке, под бессчетными звездами.

– И снова благодарю за напоминание, прекрасная госпожа.

Улыбнувшись в последний раз, Юшидзу Ямадзаки скрылся на лестнице. Баку-тай затворили за ним двери. В комнате повисла тяжелая тишина, какая, наверное, бывает лишь там, где никто не желает друг другу удачи и где вот-вот разобьется несколько надежд.

16. Скажи призракам, что я дома

Канкоги что, шьют из ткани подешевле? Или, наоборот, именно эта дрянь дороже всего и потому у полицейских в чести? Так или иначе, Хараде стало понятно, почему третий обязательный предмет их формы – нижняя фукоби, тонкая, надевающаяся через голову и как раз очень приятная на ощупь. Иначе всю грудь и спину протерла бы эта казенная тряпка… Харада поерзал. Движение тут же отдалось болью в заднице и было встречено фырканьем: сердитый грязно-белый конь под ним тоже не радовался происходящему.

– Проезжайте, – наконец раздалось рядом, два высоких военных с зелеными галунами на бакукоги[48] расступились от ворот, и Харада разом обо всем забыл. – Удачной дороги вам, господин Кацуо, господин, госпожа…

– Сагара, – напомнил Харада.

– Сози, – прохрипели рядом.

Еще немного мерзкой рысцы, бьющего по ушам цокота копыт – и темная крепость-застава осталась позади, пропал из виду желтый флаг, рассеченный точным синим извивом Реки. Растаяла в тумане бесконечная замшелая стена – она криво, угрюмо тянулась между еще десятком таких же застав по всей границе Правого берега и Центра. Наконец-то! Угрюмый поворот большой проезжей дороги остался за спиной, редколесье загустело, дым сигнальных костров перестал есть глаза, и только тогда по-настоящему получилось выдохнуть.

– Кто бы мог подумать, – тихо прозвучало рядом. Харада и не заметил, как догнал ехавшего чуть впереди Кацуо. Тот ухмылялся. – Нас выручил твой неуклюжий удар пяткой мне в грудь.

– Повторить? – с готовностью предложил Харада и повел лопатками, опять мысленно ругая жесткую ткань. – Мда. Понимаю теперь, почему у тебя характер такой гадостный.

– У меня? – Похоже, Кацуо искренне удивился. Но переспрашивать не стал, только поморщился, будто смиряясь с тем, что ничего умного не услышит. Скотина. – Ладно. Так или иначе… – он резко свернул с дороги на какую-то узкую разбитую тропу, – за мной, и поосторожнее. Ты ведь помнишь, у нас тайная встреча с осведомителем на востоке.

Именно таким новым заданием он объяснил на границе то, что едет почти один. И что якобы в глаза не видел без вести пропавшую катомусё с политическими заключенными.

– Ага, ага, именно она, – буркнул Харада и, спохватившись, обернулся. – Малек, а ты…

– Да. – Сегодня вопрос прозвучал уже раз пять, но ответ не менялся. – Еду. Можно просто перестать обращать на меня внимание?

Чтобы преодолеть граничный заслон из всполошенных баку-тай, пришлось в каком-то смысле повторить за Окидой: переодеться не пойми в кого, изобразить не пойми что. Кацуо впрямь помогло, что он «выбыл» из уничтоженного конвоя и остался вне подозрений: военные встретили его учтиво, даже подобострастно, и донимали куда меньше, чем он опасался. Может, они, служившие еще Сати, лучше, чем неотесанная правобережная полиция, помнили, что перед ними брат покойного Акио; может – слова «Да, меня уберегли боги, и теперь я наконец догоню мятежников, выпотрошу и подвешу в рядок на ближайшем дереве» звучали убедительно. «Сагаре» и «Созо» достались роли левобережных ёрикан, заслуживших повышение за смелость и ловкость. Мэзеки пришлось распустить волосы, соорудить тряпичную грудь, подкрасить губы: он был недостаточно высок и плотен, чтобы сойти за молодого мужчину. Личина девушки ему явно не нравилась: стоило совсем немного проехать по глухой тропе, и он, кашляя и кривясь, полез под ворот за свернутой тряпкой.

– Я бы не спешил, юный косё, – тихо одернул Кацуо.

– Нельзя побыть девушкой без груди? – прохрипел Мэзеки. – Душно…

Он был бледен, волосы липли к лицу, потному, несмотря на промозглую погоду. Казалось, Харада ощущал разливающийся от него болезненный жар.

– …и неудобно, – с усилием закончил Мэзеки, но тут же спохватился, вяло улыбнулся. – Простите. Все силы ушли на границу, чтобы там не кашлять и ничего не испортить.

Кацуо нахмурился. Было очевидно, что он скажет, и он это сказал:

– Вам все же не стоило продолжать путь с нами.

Мэзеки мотнул головой, горько бросил:

– Боюсь, твой человек бы слишком испугался, увидев мою агонию.

Они обменялись странными взглядами и не продолжили разговор. Туманную тишину заполняли теперь лишь сонный стук копыт, конское фырканье, тяжелое дыхание. Двигаться приходилось друг за другом, так что Хараде оставалось лишь таращиться на прямую, напряженную спину Кацуо и гонять в голове мысли, одна унылее другой.

Верный мибу нагнал их утром, недалеко от заставы: привез форму, пригнал коней, получил от Кацуо пару указаний. Дальше парню предстояло переправляться на Левый берег: якобы уничтожать очередную группу лоялистов, на деле – скорее помогать им уцелеть. На встречу с парой других сослуживцев, после налета на катомусё уехавших вперед еще с каким-то заданием, Кацуо сейчас двигался. Встреча назначена была на Императорском кладбище, ровно на середине пути от границы до Красного Города. Харада мог лишь гадать, зачем она нужна. Одно он видел точно: Кацуо все еще не в духе, не ждет ничего хорошего.

– Все-таки спрошу еще раз. – Когда тропа расширилась и удалось поравняться, Харада нарушил молчание. – Почему мы просто не едем выяснять, как дела у моей сестры?

Кацуо ответил без тени насмешки или раздражения, совсем буднично:

– Она явно еще не убила Юшидзу Ямадзаки. Это все, что нам пока нужно знать.

– Кому как! – возмутился Харада.

Ему Окида снилась, раз за разом, и то были мрачные сны: в большинстве она ходила в темной рюкоги по заснеженному полю, а в конце падала на колени и вонзала сай себе в живот. Скорее всего, так просто работала близнецовая связь в разлуке, но это тревожило.

– Не нужно так кудахтать, а то переименую в господина петуха. Я уверен, что за ней присматривают, – все так же ровно откликнулся Кацуо и, не поворачиваясь, перехватил летящий ему в висок кулак. Харада охнул от боли: пальцы хрустнули. – И да, не упади с лошади. А главное, следи, чтоб не подвернула ногу, это казенное животное с Запада, стоило дорого.

Рыча, Харада выдрал руку из захвата. Какое-то время они ехали молча: Кацуо закурил, остекленел взглядом, задумался. Пейзаж начинал меняться – лес опять редел, открывающаяся равнина была голой и серой, но ощущалась все равно приветливой. Харада легко представлял, как весной и летом тут все радует зеленью, как сюда выгоняют скот – только Центр держал его достаточно и для хозяйства, и для разъездов. На Правом берегу попадались разве что карликовые козы, на Левом в богатой деревне могла быть одна корова или дюжина овец на всех.

– А все-таки что за маршрут? – Харада, щурясь, вгляделся вдаль.

Там начинались постройки, невысокие, не богаче, чем лево- и правобережные, тусклые, скученные и в основном деревянные. Изогнутые крыши – желтые и зеленые – традиционно для Ийтакоса напоминали волны, но одна башня выбивалась западной архитектурой – торчала словно темный ядовитый гриб с узкой шляпкой, и кажется, на ней даже были часы.

– Такой, чтобы попасться на глаза меньшему количеству людей. – Кацуо выдохнул дым. Обернулся. Мэзеки все плелся сзади. – Юный косё, сможем ускориться? Не думаю, что за нами следят, но… если вдруг… то стоит показать, что мы действительно спешим. И оторваться.

– Не уверен, что… – начал Харада, думая не только о Мэзеки, но и о своем заде, непривычном к верховой езде.

– Да, – отрывисто отозвались за спиной. Проклятье!

Кацуо, удовлетворенно хмыкнув, загасил трубку. И рванул во весь опор на своем сером неприметном жеребце.

Конь Харады, приняв это за состязание, даже не дождался приказа – кинулся следом. Ругаясь, качаясь, лязгая зубами, Харада впился в поводья и покорился судьбе. «Не напрягать ноги, не привставать в стременах, не заваливаться вперед, не хватать эту тварь за что попало, дышать», – мысленно повторял он. Опускал только последнее указание: расслабиться.

На удивление, Мэзеки вскоре обогнал его – и он-то держался отлично. То ли полегчало, то ли просто навыки не пропьешь, но он быстро поравнялся с Кацуо и даже оживился, заулыбался. Харада проклял себя снова. Как он ненавидел за кем-то плестись в хвосте, словно неудачник!

– Да чтоб вас, – буркнул он. Конь, похоже, тоже был недоволен. Ну, хоть не пытался сбросить, как поначалу, еще у заставы. – А ты что сопишь, скотина?!

Кацуо бегло обернулся.

– Да я другой скотине!

Тот ухмыльнулся, но ничего не сказал. Они с Мэзеки все мчались, и пришлось тоже подстегнуть бестолковое животное. Ох, только бы не вылететь из седла: тут тебе и позор, и сломанная шея. Их с Окидой отряд был пехотным, и они никогда не завидовали конникам, считая, что с лошадьми одна возня, но основам езды обучились, пусть давно. «Ну, вдруг захочется однажды украсть коня?» – посмеивался тайи Окубару. Тайи… Харада снова вгляделся в прямую спину Кацуо, в его развевающийся на ветру гладкий хвост, в серые нашивки на плечах и скорее сморгнул навязчивый морок. Ничего общего, кроме осанки: тайи носил короткие волосы, не любовался так открыто собой, а бакукоги его была черной с лазурью и серебром.

Грянул гром, и Харада вздрогнул, обернулся. От леса, словно преследуя всадников, текла по небу туча, плотная, быстрая, похожая на море расплавленного металла. В ней золотисто взблескивали, но пока словно раздумывали о чем-то острые молнии, крепнущий ветер бил в спину и трепал волосы. А вот тело не мерзло. Сейчас грубая форма оказалась кстати, не было нужды даже вынимать из седельной сумки плащ.

Постройки тем временем приблизились, и Кацуо замедлился. Но возле городской стены – а это оказался сонный город – он свернул вправо на мощеную дорогу, минуя ворота и сторожевые башни, без слов сообщая: «Не заезжаем». И то верно: лучше убраться от границы скорее; если ради этого придется скакать весь день – пусть. Только вот Мэзеки как бы не свалился или не выкашлял собственные потроха. Надолго ли хватит его сил? Но он упрямо ехал, изредка хлебая целебную дрянь из походной фляги или растирая себе грудь и горло мазью. Харада наконец нагнал их с Кацуо, и дальше они поскакали плечом к плечу.

Так они и двигались несколько часов: замедляясь у городов и деревень, чтоб не привлекать внимание, и ускоряясь, стоило отъехать подальше. Иногда Харада оборачивался – и неизменно видел армию туч, многообещающие оскалы молний. Ветер нагонял грозу, торопил ее, но пока отставал. И слава богам. Все чаще Харада посматривал на Мэзеки, но тот даже не ежился от холода. В глаза вернулся блеск. Были ли эти синеватые искры знаком бодрости или болезни?..

– Малек, – тихо позвал Харада в какой-то момент: когда оба опять приотстали от Кацуо. Мэзеки вопросительно повернулся. – Слушай… хочешь, пересядешь ко мне в седло?

– Зачем? – словно бы с искренним замешательством спросил Мэзеки.

От его тона Харада почувствовал себя идиотом, разозлился, но сдержался: примерно так ведь случалось уговаривать Окиду поесть, или вернуть украденную вещь, или – в первые дни после Бойни – просто встать с постели, умыться, заплести косу, выбраться на улицу.

– Отдохнешь, – сухо бросил он. – Не тяжело разве так скакать, когда болеешь?

– Отец растил меня воином, – отрезал Мэзеки, и пальцы его сжались на поводьях.

– Ну, нужно набираться иногда сил. – Харада закусил губу. Что-то такое он ведь от малька уже слышал. – Если хочешь сражаться, ты должен выздороветь как можно…

– Я пытаюсь! – огрызнулся Мэзеки, не став даже дослушивать. Скривился. – Чувствуешь, как от меня воняет зверьем из-за этой мази? Не нужно говорить со мной так, будто я сам…

Кацуо впереди вдруг закашлялся. Неожиданно это вывело Мэзеки из себя еще больше.

– А вы заткнитесь! – Рука его дернулась к рукояти сюригамы.

– Так, стой, стой! – Харада встревожился не на шутку. Определенно, в этом бешенстве, особенно в сочетании с кровью, выступившей на искусанных губах, не было ничего хорошего. – Он не хотел тебя задеть, точнее, хотел, конечно, но не больше, чем обычно! Успокойся, давай не будем забывать, что ты нанял нас сам и вообще-то…

– И вообще-то я даже не очень представляю, куда мы едем, почему этим путем. – На этот раз Мэзеки тон понизил и озвучил то, о чем думал сам Харада. Тяжелый взгляд уперся Кацуо между лопаток. – С кем, кроме твоих людей, и почему встречаемся там, где…

Кацуо оглянулся. Неожиданно, но выглядел он довольным.

– Кроме? Вы проницательны, юный косё.

Что-то в словах, в поднятии бровей было издевательское. Более издевательское, чем обычно. Или чудилось? Вряд ли: Мэзеки нахмурился, опустил голову и резко замолчал.

– От меня что-то потребуется? – наконец снова заговорил он, прокашлявшись.

В этот раз его не удостоили взглядом.

– Разве что стойкость и широко открытые глаза. Но они, боюсь, пригодятся всем нам.

– Эй! – опять влез Харада. – Почему звучит как угроза?

– О нет. – Кацуо не засмеялся, но Харада легко представлял выражение его лица сейчас. Ту самую улыбку, которую будто вылепили из воска. – Вряд ли. Возможно, это даже обещание.

Сзади снова грянул гром. И все они ускорили коней.

В сумерках пейзаж, спокойный и по-прежнему не отличавшийся от левобережных трущоб, переменился. Поселений стало сильно меньше, пустых полей и лугов – больше. Снова замелькали редкие хвойные леса. Сосны, кедры и можжевельник прекрасно чувствовали себя вместе, а изредка их перемежала неожиданная соседка – черноплодка. Запах, свежий и терпкий, опять взбодрил Мэзеки: тот выпрямился, начал озираться. В очередном перелеске сорвал ягод, бросил в рот. Харада немного выдохнул: в пути не раз пытался заставить это ходячее несчастье съесть хоть рисовую лепешку или пару сушеных слив, но впустую.

А вот Кацуо еще помрачнел, если это было возможно. Сутулился в седле, отмалчивался и словно стремился прикончить все курево. Харада еще днем подметил: шариков и так осталось немного. Поэтому, увидев столп дыма, он не сдержался, опять подъехал и вкрадчиво спросил:

– Если дым пойдет у тебя из ушей, мне стоит милостиво тебя прикончить?

Кацуо лишь в очередной раз затянулся, и в чаше мерцнула оранжевая искра. Он смотрел вдаль, туда, где выступала из леса равнина, густо заросшая жухлой травой. Слева ее окаймляли ветхие постройки: штук пять, но от некоторых остались скорее обугленные остовы. Вокруг валялся мусор, торчали балки и булыжники. Зато еще дальше впереди начинался – наконец-то снова что-то обитаемое! – сонный городок, подмигивающий огнями. Над некоторыми крышами вился добродушный дым, взблескивали лунным серебром кованые крутящиеся фигурки хранителей на самых высоких шпилях: петухи, ласточки, тигры. Загорались звезды, еще не подозревая о близящейся буре. А она рокотала за спиной.

– Кажется, – продолжил Харада, понизив голос, чтобы не разозлить Мэзеки, – нам нужен привал. И подольше. Хотя бы… – город манил, но осторожность была важнее, так что Харада не стал предлагать ничего опрометчивого, – здесь – можем не испытывать судьбу в рогэто. Просто разведем костер. – Кацуо все молчал, хмурился, но куда уже отступать? – Далеко нам еще до того кладбища? Большой крюк мы сделали?

– Нет, – отозвался наконец Кацуо, зажав кисэру в пальцах. – Это не был крюк в полной мере. Поначалу мы удалились к востоку, следуя моей легенде, но уже выправили маршрут.

– Да ладно! – Это впечатляло. Хотя, если вспомнить, какие повороты они делали, где неожиданно петляли… такое запутает кого угодно.

– Да. Все по плану. Через полтора дня, если не потеряем скорости, будем на месте.

Но, похоже, говоря, Кацуо был не здесь. Иначе почему воздержался даже от самовосхвалений?

– Хорошо. – Харада удивленно кивнул. – Так что насчет ночевки? – Снова взгляд зацепил тучи, низкие и сизые. Они уже почти дышали в затылок. – Еще немного – и попадем под дождь. А учитывая время года, возможно, и под град или буран.

– Да, – все так же бесцветно, словно читая заученный текст, отозвался Кацуо и потер левое запястье под перчаткой. – Останавливаемся. Туда.

Он кивнул на одну из построек, к которой – чем ближе Харада подъезжал, тем лучше видел, – вела заросшая дорога. Пространство вдоль разломанной стены, когда-то, возможно, белой, напоминало участок. Балки и булыжники оказались руинами беседки, обломками сада камней и пары птичьих купален, кое-где торчали странные ржавые конструкции – прежде они огораживали прямоугольные и круглые куски земли. Понятно… тут что-то выращивали. Такие грядки разбивали и родители Харады, пытаясь выпросить у просоленной песчаной почвы хоть немного самых неприхотливых овощей и трав вроде гороха, редиса и щавеля.

– Тут не так плохо, в некоторых помещениях все еще можно ночевать, – опять заговорил Кацуо. – Даже знаю, куда лучше пойти. Если уцелели стены и не развалился очаг.

– Эй, – нахмурился Харада. В последние дни он не раз ловил себя на осознании, что начал – или почти начал – доверять Кацуо. Но такая осведомленность в глухом и, что скрывать, жутком месте не насторожить не могла. – Опять за свое? Нас тут скрутят, да? Откуда ты…

Его оборвал сухой и словно бы укоризненный кашель.

– Я бы на твоем месте замолчал. Сейчас.

Надо же: это сказал не Кацуо, а Мэзеки. Он спешился, вел коня под уздцы. Выглядел плохо, шатался, но щурился на руины так, будто прекрасно все понимал. Харада выругался. Он один упустил что-то важное? Или как? Чье это жилье, да жилье ли? Он пробежал глазами по ближайшим зданиям. Одно – то, возле которого они остановились, – длинное и высокое, на три этажа, наполовину превратилось в черный скелет; две низкие, почти квадратные коробки сбоку огонь затронул меньше. Стены где-то рассохлись, а где-то разбухли, часть, что уцелела, была исписана углем: ругательства, проклятья. Вокруг валялись доски, щебень, остатки черепицы, внутри – разломанные перегородки и рухлядь.

– Лошадей поставим там. – Кацуо махнул на одну из коробок, дальнюю. – Там и раньше их держали. Мы отведем, а вы, юный косё… впрочем, постойте.

Он тоже спешился, передал Мэзеки поводья – и скользнул в дверной проем. Силуэт его стремительно растаял в темноте, шума шагов Харада не услышал. Тишина повисла холодная, гнетущая; ветер опять ударил в лицо. Лошади обменивались беспокойным ржанием и потряхивали головами, словно жалуясь друг другу на судьбу; Мэзеки угрюмо смотрел себе под ноги. Харада слез с коня, оглянулся на тучи, поторговался с собой несколько мгновений и все же решился опять выставить себя идиотом:

– Ну и что происходит? Что это за место? И почему наша полицейская скотина…

Мэзеки поднял глаза. Они покраснели и заметно слипались.

– Ну… – он потер веки, – ты подумай немного. Мне кажется, догадаться несложно, учитывая, что вы уже почти спелись.

Спелись? Харада едва не взорвался. Чушь, а главное, Кацуо не тот, с кем можно задушевно поболтать, тем более о прошлом. Да проклятье, будто хотелось, прошлого и своего хватает! С другой стороны… с другой стороны, Река. И ее Песня, Песня, которой он, Харада, определенно не должен был слышать. Но слышал. И сейчас, под угрожающий рокот с неба, в давящем запустении слова и образы постучались в память сами.

Светлые комнаты. Иглы и склянки. Худой юноша, похожий на Кацуо, госпожа с пучком…

– Я… – Харада нахмурился. Обежал взглядом здания еще раз. Присмотрелся к остаткам аккуратных грядок, словно созданных для трав… – Боги! Но почему все настолько…

– Убогое? – Мэзеки вздохнул, явно колеблясь, и все-таки покачал головой. – Слушай. Расскажет сам, если захочет, хотя, – он кашлянул, смежил веки, – я бы без разговоров скорее отсюда убрался. Тут чувствуется… – Он облизнул губы. – Нет. Неважно. Просто прислушайся.

Харада открыл рот – и закрыл, так и не потребовав человеческих объяснений. Он тоже мерз, здания ему не нравились: как может нравиться что-то настолько искалеченное? Он покорно напряг слух – и уловил сразу вихрь звуков, которые прежде отсекал. Ржавое лязганье металлических листов. Шорох травы, все еще достаточно длинной, чтобы непогода пригибала ее к земле. Костяной перестук уцелевшей черепицы, скрип то ли перегородок, то ли балок и звон… звон где-то над головами. Харада вскинулся и взглядом провалился в черную дыру одного из верхних окон. Там, за болтающимся ставнем, тускло золотилась гроздь музыкальных колокольчиков. Плакали – или пели с ветром? – они, такое ни с чем не спутаешь.

– Сколько здесь уже не живут? – осторожно спросил Харада. – И… не работают?

– Больше пятнадцати лет, – отозвался Мэзеки, но ничего добавить не успел.

– Можете пройти в юхиро, спим там. – Так же бесшумно, как пропал, Кацуо появился рядом. Пальцы стукнули по катане в ножнах. – Очаг уцелел. – Он отвернулся, принялся отстегивать седельные сумки. – Бродяг и животных нет. Хватит сил развести огонь?

Мэзеки кивнул. Когда, забрав часть вещей и опять зашатавшись под их тяжестью, он скрылся среди обломков чего-то уже не опознаваемого, Кацуо подхватил поводья его коня и первым пошел вдоль стены. Харада поплелся следом; звуки мертвого дома он опять постарался отсечь. Вспомнилось жилище родителей, маленькое, постоянно норовившее оползти на прибрежной почве… и такое живое из-за смолистой сосновой древесины, увивавших крыльцо вьюнов и тех самых неуклюжих грядок, над которыми топорщились то веселые щавелевые кисточки, то усики гороха, то любопытные головки болотного ревеня.

– Ну как тебе канкоги, господин зверюга? – неожиданно раздалось в тишине. Кацуо обернулся, и Харада с усилием вырвался из мыслей.

– Э-э… – он даже растерялся. Так себе попытка завести беседу. – Что ты имеешь в виду?

– Каково носить ее после формы баку? – Кацуо переступил порог маленького здания. Крыша уцелела, поэтому внутри почти не было света; он лишь пятнами падал в стенные проломы. Но, наверное, хватит, чтобы устроить лошадей.

– Трудно сказать, – вздохнул Харада, в который раз поводя лопатками. Грубый ворот стал натирать шею еще сильнее.

А ведь занятный вопрос, колкий. Баку и кан едва терпят друг друга, все в Ийтакосе это знают, так было веками. Первые считают себя сильнее и надежнее, вторые – умнее и быстрее, хотя ни то ни то не правда, все зависит от конкретных подразделений и тайи. Но определенно армия и полиция вечно соревнуются в неразрешимом вопросе значимости для правящей семьи и народа. А народ не так чтобы любит и тех и других.

– Я свою-то форму не носил давно, как ты понимаешь, ходил в… – наконец продолжил Харада, ткнул себя в грудь, но спохватился. Любимую рюкоги пришлось сжечь на случай досмотров у границы. – В общем, неважно. Я и не знаю, когда снова надену бакукоги и смогу назвать себя асигару! – Он развел руками. А потом беспомощно оглядел коня, глазевшего на него в укоризненном ожидании. – Я вообще уже не знаю, не понимаю, кто я и зачем я, а самое отвратное – мне почти все равно. Так… как его расседлывать-то, что снимать первым?

Кацуо молча возился с упряжью, и разглядеть его лицо было невозможно. Харада уже злился на себя за признание на опасной грани с жалобой. Но не отмахнешься. Все так. В последние дни он куда лучше понял сестру, жившую в оцепенении с весны. С каждым шагом к столице Харада и сам словно терял образ будущего, даже смутный. Может, боялся предстоящего – как, когда? – отчаянного мятежа; может, тонул в ненависти к Желтой Твари; может, просто устал. Все-таки многовато он веселился в последние дни: резня, тройные похороны, бойня на судне, утопление, тюрьма, побег, нападение чокнутых деревьев… А может, все подтачивало его силы одновременно.

– Знакомо, – вдруг произнес Кацуо и обернулся, но в глазах ничего не читалось. Он кивнул куда-то в угол: – Возьми ведра, принеси воды лошадям. По внутреннему двору бежал ручей, и вряд ли он обмелел. Если обмелел, пройдешься до ключа, это севернее, у самого края поместья.

– Тут есть внутренний двор? – растерялся Харада.

Кацуо пожал плечами и подтвердил то, о чем так и не повернулся язык спросить:

– Наши владения были довольно большими. За больницей есть еще постройки. Вернее, что-то, что от них осталось. Лучше не приглядывайся, это безрадостное зрелище.

– Я…

И снова Харада запнулся, догадываясь, что получит на любые опрометчивые слова. И на «А ты часто заезжал сюда после… всего, чем бы это ни было?», и на «Почему все не восстановила императрица?», и тем более на «Ой, мне жаль, кажется, тут было здорово». Поэтому, вздохнув, пройдя в угол и послушно выбрав из пяти-шести ведер два недырявых, он спросил лишь:

– А мой конь?

– Я разберусь. – Кацуо уже снимал с его седла небольшой мешок с овсом, задумчиво взвешивал в руках. – Совсем мало, хватит с трудом. Но ничего, завтра заедем в город.

Не хочет больше говорить. Понятно. Харада молча пересек помещение – теперь, увидев отдельные загоны и несколько уцелевших емкостей для корма, он убедился, что когда-то это была отличная уютная конюшня, – и вышел через проем в противоположной стене.

Взгляду и вправду открылся двор, такой же изуродованный и запущенный, как наружный. Уже ни грядок, ни купален… Но нашлась еще одна разломанная беседка, несколько половинок скамей и руины чего-то отдаленно похожего на домашний храм. Жемчужно-серебристая черепица, усыпавшая обломки перекрытий и опор, искрила, словно звездная пыль. Подержав один осколок в ладони, Харада со вздохом бросил его в траву и прислушался. Ага. Вот оно, журчание. Ручей – совсем узкий, можно преодолеть прыжком – нашелся, стоило обогнуть останки священной постройки. Вода, холодная и чистая, манила после долгого дня. Опять грянул гром. Умываясь, Харада вскинул голову и увидел, что тучи уже прямо над ним. В задумчивости он погрузил пальцы в воду и очнулся, только когда их заломило. Встряхнулся, оглянулся на главную постройку, но вспомнил, что маджедайский уголь бездымный, а значит, понять, как там Мэзеки, справился ли с огоньком, не получится.

Помимо воли взгляд потерялся на темном дне. Опять вспомнилась Река, с ее мороками: страх, холод, бессилие, охватившие разум, когда чарующий голос потянул тело вниз. Боги… сколько жутких даров они оставили людям за века, что приглядывали за ними. Взять самоцветные вишни: вряд ли они жаждали крови, пока росли на благостных возвышенностях, среди хрустальных дворцов и сребролистых олив, там, где не было места ни хитрости, ни ненависти, ни жадности. Впрочем, если думать дальше, Река многим казалась не ошибкой Одонуса, но назиданием: лейте меньше крови, вслушивайтесь в голоса прошлого, не ищите легких путей. Кто знает, может, и вишни ниспосланы, не только чтобы лечить и спасать?

Харада очнулся, отругал себя за разброд и принялся наполнять ведра. Под журчание воды он все бегал взглядом по противоположному берегу ручья. Трава там росла зеленее, словно ей еще хватало последнего тепла. Качались желтоватые и сизые колоски, проглядывали поздние цветы. В одном месте их, кажется, было многовато – белых, желтых, бледно-фиолетовых, красных… Харада, щурясь, поставил второе ведро и выпрямился. Да, точно, целый ковер цветов странной формы, будто… Не может быть. Любопытство победило. Харада украдкой обернулся на конюшню и решился: разбежавшись, перескочил журчащий поток.

Он словно правда вернулся в лето – так пахнуло лугом. Оглянувшись, убедился во впечатлении: возле ведер трава была желтее, реже, где-то уже подгнила. Здесь же, под ногами, теплела зелень, забывшая, что пора умирать… Харада подошел, присмотрелся и убедился: не почудилось. По спине пробежал озноб.

Перед ним в траве росли десятки и сотни мелких, разномастных полевых цветов, названий которых он не знал, но все они складывались в два лежащих рядом человеческих силуэта.

– Где тебя носит, господин зверюга?

Харада подпрыгнул, хотя сомнений в том, чей это голос, быть не могло. Но взгляд все не отрывался от цветов, которые… выросли по форме парочки трупов? Харада сглотнул, собираясь. Да что с ним? Трупов же нет! Подумаешь! Наверное, у кого-то в семье Кацуо были свои представления о прекрасных клумбах, свой юмор?

«Больше пятнадцати лет», – произнес Мэзеки в голове. В цветоводстве Харада не разбирался, но сомневался, что старая клумба могла бы сохраниться в столь аккуратных границах.

– Это что?! – хрипло спросил он, почувствовав движение воздуха за спиной и догадавшись, что Кацуо тоже перепрыгнул ручей. – Жуть. Будто тут кого-то убили!

– Нет, – отозвался Кацуо. Харада повернул голову и всмотрелся в его каменное лицо. – Здесь никого не убивали.

– А я слыхал, будто на месте смерти Ее Сияющего и Цветущего Величества, в лесу, тоже выросли… – вспомнил Харада. Наконец-то он понял, что так пугает его в безобидных цветочках. И решил даже пока не уточнять про «здесь».

– Да. – Кацуо медленно кивнул. Присел, тронул цветы ладонью. – Да, ты прав. – Он опустил голову, стал растирать левое запястье. Перчаток на нем сейчас не было. – Снова кровь и смерть – снова цветы. И снова… он. Интересное совпадение.

– Да о чем ты? – совсем опешил Харада. – Желтая Тварь? Он был здесь?

Кацуо поднял глаза. Может, впервые Харада открыто прочел в его взгляде что-то похожее на простое человеческое «Мне тяжело, хватит». С неба упали первые несколько ледяных горошин, одна больно стукнула Хараду по макушке. Да, не повезло, вместо дождя – град.

– Возьми одно ведро и отнеси к очагу, согрейте хоть что-нибудь вроде чая, если остался хиданский сбор, – наконец попросил Кацуо. – Я напою лошадей и приду.

Харада догадывался, чего от него ждать в таком настроении, поэтому решил не соваться дальше. Может, у огня, согревшись и расслабившись, этот угрюмый кошмар станет разговорчивее. А может, цветы в императорском лесу и эти цветы не связаны?

– И да, – донеслось в спину, когда Харада снова перескочил ручей и вернулся к ведрам. Он оглянулся. Кацуо, стоя у самой воды, пристально смотрел на него, разжигая трубку. – Юхиро в центре первого этажа, планировка обычная. Не поднимайся выше и не заходи в другие помещения, там может попасться что-то не самое приятное.

Еще неприятнее? Куда уж!

Конечно, Харада не послушал: едва заскочив в здание, ринулся по осыпающимся ступеням на третий этаж. Отчего-то потянуло к месту, где висели тусклые золотистые колокольчики, а после той разрушенной комнаты – и в другие. Под усиливающийся стук градин Харада обошел не все, но немало. Стер зачем-то несколько угольных надписей, оскорбляющих семью Акиро, перешагнул с десяток пятен, похожих на застарелую кровь, нашел пару длинных галерей, полных высоких гнилых футонов. Под ногами попадались тусклые иглы, грязное тряпье, осколки сосудов, россыпи порошков, мятые жестяные банки с поблекшими наклейками…

На первом этаже, в угловой темной комнате, грудой валялось «не самое приятное» – оружие, разное, но почти все дешевое. Сюригамы и окикунаи, саи, скверно выкованные катаны, поломанные палки, пара тяжелых цепей… все в крови. Или в ржавчине? Харада не стал проверять: увидел, что к некоторым предметам прилагаются и отрубленные кисти, и парочка голов. Время и крысы – или еще какая-то забегавшая сюда живность – давно объели плоть, остальное сделали зной, холод и влажность, но кое на чьих пальцах даже остались кольца. В расположении этого всего чудился рисунок. Не груда, нет, гора, смысловым центром которой выбрали длинную катану с золоченой рукоятью. Она пронзала чью-то мертвую руку насквозь. Харада поежился и скользнул обратно в главный коридор, чтобы забрать воду и наконец найти Мэзеки. Только бы Кацуо его не опередил: насмешливых комментариев про любопытство, губящее рыб, не оберешься.

В большом квадратном очаге приветливо полыхал огонь, а вот Мэзеки уже свернулся в углу и крепко спал. Уткнув лицо в мех плаща, нервно впился в ткань пальцами. Харада какое-то время постоял над ним, слушая хриплое дыхание, но что тут сделаешь? Свежий лекарственный запах щекотал ноздри. Да почему никак не поможет? Вдруг дело не только в болезни? Скорее Мэзеки изводил себя тревогами – не меньше, чем Харада. Скучал по господину Никисиру и боялся не успеть. Мало ли что на уме у Желтой Твари? А ну как он вот-вот…

Нет. Никого не успеют убить. Окида не даст.

Если, конечно, еще жива, ее могли и раскрыть, и тихо удавить в покоях, и закопать где попало… что еще с ней делать? Она стойкая, Харада ни капли не сомневался: пытки из нее ничего не выбьют. Тем ужаснее… Харада закусил губу, вспомнив жуткие сны. Нет, нет. Хватит. Чушь.

Над очагом уцелел крюк, хотя ржавая цепь выглядела ненадежной. Ладно, сойдет. В чан Харада бросил и ягод, и чайного листа, и имбиря: стоило хорошенько согреться после промозглой дороги. И выспаться. Под град спать должно быть уютно. Дома, в детстве, Харада чутко слушал прибой, когда океан волновался. И пока братья с сестрами, пугаясь, прятались в покрывала, они с Окидой порывались распахнуть ставни, подпустить сердитый шум ближе. Или убежать к самому берегу, чтобы увидеть, как тонет в сине-черной бездне серебряная монета луны. А вот гроза… грозы Окида с Харадой боялись не меньше, чем родня. Вот и теперь, с очередным рыком грома, Харада невольно напряг плечи. Хорошо хоть вспышек не видно.

– Не волнуйся, господин зверюга, он сюда не войдет, папочка его прогнал, – издевательски сладко сообщил Кацуо, входя и стряхивая талые градины с волос и плеч.

Папочка? С их-то разницей в несколько лет? Харада поднял мешок с лепешками и угрожающе замахнулся.

– Они зачерствели достаточно, чтобы убить тебя.

– Ты мечтаешь о моем убийстве второй раз за последние часы, знаешь, меня это беспокоит. – Кацуо прошел к сумкам, достал хифукими, набросил на плечи и подсел к огню. – Боги, омерзительный холод. Ладно… как юный косё? Опять спит?

– Что значит «опять»? – пробормотал Харада со вздохом и налил себе чая. – Он же все еще болен! Можешь спать, а я посторожу нас, если…

– Думаешь, меня волнует это?

Кацуо ответил резко, взял вторую пиалу и тоже наполнил ее чаем. Запустил руку в мешок с лепешками, со вздохом осмотрел ту, что извлек, надкусил и принялся жевать, так угрюмо, будто ужинал бумагой или чем похуже. Харада вскоре разделил его чувства: за несколько дней лепешки и впрямь перестали напоминать что-то съедобное. Их бы размочить в молоке или бульоне, но молоко и бульон в лучшем случае можно достать в городе. И вряд ли в такое время.

– Я не знаю, что тебя волнует, – решился продолжить Харада, снова косясь на Мэзеки. Понизил голос: – Но я определенно вижу, что тебе скверно. Так?

Кацуо поднял брови, но, слава богам, даже не стал острословить. Посмотрел на огрызок лепешки. Скривился, махнул рукой, явно с трудом поборов порыв нарушить Правило Благодарности – швырнуть еду в огонь, – и вместо этого закинул в рот. Запил большим быстрым глотком.

– Да.

Из угла раздался судорожный кашель. Мэзеки дернулся, но, кажется, не проснулся. Его лица все еще не было видно за волосами, только по плечам словно хлестнули кнутом.

– Здесь произошло что-то ужасное, я чувствую, – продолжил Харада, отведя глаза. Отражение в пиале дрожало и казалось нахохленным. – Но, знаешь, возможно, тогда не стоило ночевать здесь, раз ты не можешь…

– Держаться достойно? – увы, Кацуо закончил сам. Глаза недобро блеснули. – О, поверь, господин зверюга, смогу. Как только вы оба заткнетесь и дадите мне немного одиночества. А ночуем мы здесь, потому что сюда никто никогда не сунется. Это место горожане ненавидят.

Мэзеки снова закашлялся, булькающе, хрипло. В этот раз он тяжело приподнялся на локте, открыл мутные глаза.

– Попить, малек? – предложил Харада, щурясь в мягком сумраке: почему-то чудилось, что его лицо рябит, расплывается. – Или еще растереть тебя?

– Не надо, – сипло отозвался Мэзеки и снова упал.

Кацуо плавно отставил пустую пиалу. В тишине теперь только трещали и щелкали угли.

– Слушай, я не полезу в твою жизнь, – снова заговорил Харада, когда дыхание Мэзеки стало тише. – Но если вдруг полегчает, может, поделишься…

– Это никому ничем не поможет. – Кацуо уже почти минуту тер руку, прикрыв глаза. Харада пригляделся – нет ли на метке крови? – и снова поймал раздраженный взгляд. – Что?

– Ноет? – прямо спросил Харада, кивнув на кисть.

– Жжется, – прошипел Кацуо сквозь зубы.

– Отец говорил, на ожоги стоит помочиться, – некстати вспомнил Харада, напрягся, готовый к ответу в духе «Деревенщина!», но неожиданно услышал глухой смешок. – Это не совет, если что! – Стало совсем неловко, все-таки этой боли он – немеченый – не мог даже вообразить. – И вообще… зря я это. Ничего не имел в виду. Можно посмотреть?

Несколько секунд Кацуо не сводил глаз с огня. «Бесполезная трата времени», – читалось во взгляде, но дальше пальцы все же подняли рукав. Змейка, обвивающая кубок, почти слилась с ним в пятно. От нее продолжали расползаться тонкие темные потеки, местами и багровые тоже.

– Какая жуть, – промолчать не удалось.

– Сам виноват, – голосом настолько пустым ему еще, кажется, не отвечали.

Мэзеки закашлялся в третий раз – и Кацуо вздрогнул. Харада тоже: звук был слишком жутким и долгим, прерывался всхлипами и стонами.

– Малек! – окликнул он.

Мэзеки не ответил – просто перевернулся на другой бок, потом на спину и прижал одну руку к горлу, вторую – к груди. Попытался сесть. Не смог и только выгнулся дугой, снова заходясь кашлем. Распахнувшиеся глаза были мокрыми от слез, дыхание – рваным, волосы налипли на лоб и щеки. Губы зашевелились, но ни звука с них так и не слетело.

– Эй! – Тут Харада вскочил, подбежал к нему с пиалой. – Ну… может, все же попьешь? У нас вскипел чай! Или навести тебе твоей лечебной дряни?! Или…

Он осекся: опять померещилась рябь у Мэзеки на лице. Тот не дал рассмотреть ближе: шарахнулся, оттолкнул руку, расплескал чай и опять уткнулся в плащ.

– Оставь меня! Я в порядке!..

Но кашлять не перестал. Приложив ладонь к его затылку, Харада поднял глаза на Кацуо.

– Жара нет. Скорее наоборот…

Кацуо тоже встал, медленно приблизился, опустился рядом. Он не пытался притронуться, лицо оставалось нечитаемым, губы сжимались.

– Да. Все выглядит плохо. И быстрее, чем можно было надеяться.

Слыша этот тусклый тон, Харада поймал себя на остром желании – просто схватить Кацуо за левую руку, снова закатать рукав, оголив метку, рявкнуть «Так вылечи!» и прижать жесткую бледную ладонь к горлу, спине, груди, лбу Мэзеки, да к чему угодно, лишь бы помогло. Тут же почему-то вспомнились другие руки, там, в дальней комнате, – и мозги прояснились. Нет… бессмысленно. Но как же сложно владеть собой… Мэзеки был тем еще ребенком, бесил многими вещами. Мэзеки оставался прежде всего надменным нанимателем Харады и его билетом обратно в нормальную жизнь. И все-таки смотреть на его мучения было больно. И не по-товарищески.

– Кацуо, – тихо начал Харада. – Если так продолжится, до кладбища мы не доедем.

– Точнее, – неожиданно прохрипел Мэзеки, чуть повернувшись, и неестественно засмеялся, – вы доедете, но чтобы оставить там меня!

Смешки опять перешли в кашель. Харада положил ладонь Мэзеки на лоб и убедился: холодный. Очень. Уже довольно близко к температуре трупа. На губах выступала кровь.

– Ну-ну, так не будет, тебя мы выбросим в канаву по дороге! – пообещал он, поймал мрачный взгляд Кацуо и пожал плечами. – А что? Ты не делаешь ничего, а я его хотя бы веселю.

– Да-да, – снова рассмеялся Мэзеки и все-таки взял у него пиалу, где на самом дне еще плескался чай. – Весели. Люблю веселиться…

Язык у него заплелся, взгляд помутнел, пальцы ослабли. Пиала упала, ягоды и листья вывалились на пол. Мэзеки бредил, было видно, что сознание путается, а лицо… да что это за жуткие волны, будто черты сминает грубый гончар, лепящий фигурку? Или мерещится в полумраке?

– Малек! – Харада сжал его плечи, легонько тряхнул. – Ну, эй, пожалуйста, давай я все-таки тебя разотру, давай… – Он умоляюще глянул на Кацуо и взвыл: – Боги! Боги, да почему ты сидишь с такой рожей, ты что, не видишь? Пора что-то сделать!

– Что? – глухо спросил Кацуо. Он снял плащ, свернул, подложил Мэзеки под голову. – Станет чуть легче, если лежать на животе.

– Слушай, ты! – воскликнул Харада. Теперь он видел, как по лицу Кацуо расползается бледность. И, может, впервые злил, провоцировал намеренно, хотя и не понимал, на что надеется. – Ты не можешь так с ним поступить!

– Поступить как? – Кацуо сощурился. В голосе послышалась угроза.

– Сам понимаешь! – Харада вскочил, метнулся к огню, снова наполнил пиалу чаем и вернулся. – Будешь, малек?

Мэзеки то ли не услышал, то ли не понял; он лежал на боку, силясь сделать очередной вдох.

– Так. – Харада поставил чай на пол. Некоторое время наблюдал за Кацуо, помогающим Мэзеки все же перелечь на живот. Сколько осторожности… но этого мало! Слова подбирались с трудом. Все навязчивее становилась безумная мысль – просто вылететь прочь, кинуться в город, найти настоящего, нормального врача. Даже если там полно полиции и это путь в западню. – Я прекрасно знаю, чего ты опасаешься. Да, возможно, это рискованно. Но…

«Разве может быть хуже?» – наверное, это прочли по глазам, пока он колебался.

– Что ты скажешь мне, когда он умрет? – прямо спросил Кацуо, и Харада осекся.

Мэзеки, похоже, потерял сознание. Даже не мог попросить… Впрочем, стал бы? Не просил ни разу, запрещал просить! Словно сдавался, покорно гас, и от этого выдержка трещала по швам. Проклятье! Почему он, Харада, стал тем, кому больше всех надо что-то исправить? Он, у которого отняли даже сестру. У которого отбита задница проклятой лошадью. Который вообще-то рассчитывал сегодня на простое человеческого «поспать»!

– Не «когда», а «если». – Харада сглотнул. И, собравшись, твердо закончил: – Мое мнение ты знаешь. Я не верю. – Взгляд все же споткнулся о руку Кацуо. – Точнее, ладно, верю в то, что это работает не так! И что ты делаешь хуже сейчас, сейчас предаешь метку, а вовсе не…

Кулак Кацуо сжался, верхняя губа поднялась в нервном оскале. Как никогда, он напоминал волка, готового кинуться, но Харада даже не отвел глаз.

– Она всегда с тобой, понимаешь ты? Она… – или боги, да, может, и эти ублюдки, да!.. – видит, что ты делаешь и на какие сделки с собой идешь из-за собственной трусости!

– Трусости? – Кацуо задумчиво посмотрел на кулак. – Ты забываешься, господин зверюга.

Может, он и не заслуживал обвинения. Но Мэзеки снова захрипел, дернулся, и Харада не сдержался. Вспомнился другой разговор, у озера. Усталое, но уверенное «Просто мы пока не умеем иначе». Тогда Харада уснул со странной мыслью: в людей этот тип, воплощение расчета и честолюбия, верит больше, чем он, Харада Сэки, простой парень с крепкими кулаками. Может, дело в том, что Харада всегда знал цену хорошей драке, даже в детстве, когда отвоевывал у мира и еду, и любовь, и выбор. Может, он просто не умел смотреть на других иначе, не прикидывая, удастся ли победить. Кацуо, похоже, умел. Не разучился. Но теперь из-за этого угрюмого бездействия его слова потеряли смысл. Горечь, которую Харада ощущал, нелепо, но неоспоримо походила на разочарование. И оно, как и сдавленный кашель Мэзеки, не дало замолчать.

– Бить таких, как я, не пуская в город, который принадлежит нам всем, ради господина, который тебя обманул! – Харада сам не понял, как, почему первым вырвалось это, но Кацуо чуть дернулся, словно от затрещины. – Убивать всех, кто встанет на пути, включая товарищей, ведь какая новость, у тебя есть сила! – Он увидел огонь в глазах напротив, вспомнил, что оставил окикунай у очага и сейчас безоружен, но упрямо продолжил: – Конечно. Это проще. Безопаснее, ответственность совсем другая, за отнятые жизни! А сохраняет их пусть кто-то…

– Замолчи, – выдохнул Кацуо. – Что ты…

– Тебе важно остаться безупречным, понимаю, но ты вообще когда-то был таким? – И снова вырвалось лишнее: – Кого?! Кого ты там убил на заднем дворе? А в комнатах?

– Хватит!

Харада криво усмехнулся:

– Хоть признай: между ошибкой и бездействием ты выбираешь второе и теперь всегда будешь выбирать, потому что, похоже, за ошибки ты не расплатишься. Я совершал их, думаю, куда больше, ведь что отрицать, я… тупой? Но даже я лучше тебя! Потому что, когда есть шанс, делаю все, что в моих силах, а не…

Кацуо ударил его лишь кулаком и лишь в плечо. Харада увернулся, быстро поставил блок.

– Что, слишком хорош для правды о себе?!

И он ударил сам, тоже встретил защиту – но не остановился, пока вместе не рухнули, рыча и скалясь. Это не был поединок, ничего даже отдаленно похожего на сражения Братской Бойни. Они просто лупили друг друга, защищались, снова лупили, метя в лицо, плечи, грудь, катаясь по полу, как парочка крыс. Харада понимал, что это дико – все равно что вызвать врача и тут же подраться с ним! Он должен был справиться с собой, не смел говорить о вещах, которых не знал. Цветочные могилы… оружие… надписи, где призывали пустить кровь всему роду Акиро. Каково Кацуо тут? Стоило ли выбивать его из равновесия в надежде, что качнется, куда нужно? Выбивать вот так, чтобы теперь его кулаки выбивали из Харады дерьмо, а бледное лицо выглядело не лучше, чем у Мэзеки – перекошенное не то от боли, не то от ярости, не то от бессилия?

«Прости. Мне жаль», – но сейчас он лучше сдохнет, чем произнесет это.

– Куда ты лезешь? – хрипя, Кацуо ударил его в очередной раз. Харада перехватил руку, дернулся и прижал его к полу. – Куда?.. Думаешь, это легк…

Харада встряхнул его.

– Да проклятье, если бы я мог сделать что-то за тебя, я бы сделал! – Он сжал Кацуо горло, перехватив другой рукой запястья. Насильно повернул голову влево, туда, где застыл Мэзеки, похожий на большую бледную куклу. – Не видишь? Я все понимаю! Но очнись, даже если забыть о милосердии, благодаря ему у нас появился хоть какой-то шанс на…

– Все шансы, возможно, мираж! – рыкнул вдруг Кацуо. Сплюнул кровь. – Весь его план!

От неожиданности Харада ослабил хватку – и новый, оглушительный удар отшвырнул его. Откуда силы? Спина отозвалась болью, Харада сполз по стене и предпочел не вставать, только выругался сквозь зубы, а потом все же выдохнул под звон в собственных ушах:

– Что…

Кацуо не ответил. Шатаясь, встал, вытер рот, откинул волосы. Харада ждал нового броска, понимал, что не отразит – силы кончились. Пожал плечами: ну, давай, подходи, разберемся. Но Кацуо все стоял. Кулаки сжимались и разжимались, щека дергалась, глаза горели. Казалось, он сражается с собой. И каким бы сражение ни было, проигрывает.

– Ладно, – это Харада едва разобрал. На губах опять выступила кровь, Кацуо слизнул ее и повернулся к Мэзеки. – Очнусь. Да. Ты прав. Может… я хотя бы приближу его агонию, и хоть для кого-то из нас все это кончится.

Что?! Харада выдохнул, оперся на локти, сел. Мир плыл, глаза заливало алым: кровоточила рассеченная бровь, кровавый привкус был и во рту, где, кажется, раскололся дальний зуб, странно, что один. Но, осмыслив сказанное, Харада натянуто улыбнулся.

– Тот еще настрой для врача, но лучше, чем никакого. – Еще пара усилий, и получилось встать, правда, пока на четвереньки. – Говори, чем помочь.

– Ничем. – Кацуо качнул головой. Прошел к Мэзеки, нашел в ворохе вещей флягу с ивовым отваром. Поднял пиалу, чай из которой снова вылился во время драки. Стал медленно наполнять. – Разве что завари еще имбиря. У нас, к сожалению, нет больше ничего…

– А я, кстати, слышал, что нужно жрать плесень! – вспомнил Харада. От облегчения и надежды его, как всегда, понесло. – Кто-то сожрал ее по пьяни, и его воспаление легких прош…

Кацуо, продолжая рыться в вещах, глянул вполоборота и приподнял бровь:

– Да ну?..

– Отвечаю! Было уже несколько случаев на нашем берегу!

– Не плесень, – вздохнул Кацуо, но, на удивление, без желчи. – Грибы. – Быстро приподнял ладонь в запрещающем жесте. – И не любые, наши сушеные не подойдут. И вдобавок, – снова он вздохнул, – это не воспаление легких, хотя местами и выглядит так. Это речная лихорадка, она бывает у падающих в эту дрянь. Не всегда, но случается.

– И что подойдет, чтоб это лечить? – безнадежно спросил Харада.

Кацуо уже нашел банку с мазью, открыл ее, но неожиданно отставил на пол.

– Это. Питье. Целительство. Сон. Если за дело возьмусь я и у меня получится…

– Так берись! – опять не выдержал Харада. Хрипы Мэзеки, казалось, усиливались.

– Пока не могу. – Кацуо покачал головой, но продолжил, прежде чем Харада бы разъярился: – Нет. Не поэтому. И я прошу тебя дальше оставаться спокойным, господин зверюга. Пока я за тебя не ручаюсь.

– О чем ты? – Харада насторожился: увидел, что Кацуо опять аккуратно переворачивает Мэзеки на спину. – Эй, эй, стой, ты же сказал, дышать на животе…

– Юный косё, – мягко, непривычно мягко заговорил Кацуо, склонившись к Мэзеки ближе, похлопав по щеке. Тот со стоном разлепил веки. – Я прошу, если вы хотите жить. Если хотите, чтобы мы спасли вашу семью… покажите нам настоящее лицо. Вы и так отняли у себя все силы. Может, вас убедит простой факт, что обычно речную лихорадку вообще не нужно лечить и ограничивается она парой ночей жара? Вы переиграли сами себя.

Харада ничего не понимал. Смотрел во все глаза, теперь точно уверенный: рябь у Мэзеки на лице не померещилась. Ее было даже не списать на удар головой.

– Чего? – выдохнул он.

– Покажите нам свое лицо, освободите эти силы, потратьте на выздоровление. – Кацуо не слышал или не слушал. Он пристально смотрел Мэзеки в глаза. – Я все понимаю. Но придется довериться. Согласитесь, господин зверюга это заслужил, а я…

– А ты и так все понял, я и не сомневался, – просипел Мэзеки и сморгнул болезненные слезы. Чуть усмехнулся. – Боги… я был так плох?

– Лучше многих, кого я видел, – туманно ответил Кацуо.

Харада потерял терпение.

– ВЫ МНЕ НАКОНЕЦ…

– Прости. – Мэзеки оперся на руку Кацуо, приподнялся и посмотрел Хараде в глаза. На щеках опять горел болезненный румянец. – Правда. Прости. Но я не косё.

Лицо его особенно сильно пошло рябью, все как-то смялось, точно сползая… и прежде, чем Харада бы ответил, сменилось другим, тоньше и чуть длиннее. Пропали смешные родинки у носа, губы стали пухлее. Уменьшились уши. А в гладких волосах, отросших почти до лопаток, вместо синевы заблестела тусклая радуга. Харада оцепенел.

– Позволь представить, господин зверюга, – усмехнулся Кацуо. Ничего веселого в усмешке не было. – Принц Асагао Ямадзаки, сын наместника Никисиру. – Несколькими движениями он распутал обмотку у мальчишки на левой руке. С запястья глянула незнакомая метка, что-то вроде маски. – Лицедей. Очень редкий дар, с его помощью можно менять обличье. Ну, при условии, что хозяин от чистого сердца согласится его тебе одолжить.

Мэзеки… Асагао устало прикрыл глаза. На ресницах дрожали слезы боли.

– Я немного выдохну… и все объясню. Обещаю. Прости снова.

Медленно, как в полусне, Харада кивнул и встал. Все так же ничего не понимая, не в силах даже разозлиться, выполнил то, что попросили, – заварил имбиря. А дальше просто сидел у очага, слушая треск бездымных углей и наблюдая. Язык закостенел, закостенело все, даже ссадины и ушибленная о стену спина ненадолго перестали болеть.

Кацуо не делал ничего необыкновенного – действовал как любой деревенский врач. Втирал Мэзеки… принцу Асагао… мазь в грудь, в горло и в спину, поил из пиалы, опускал иногда левую ладонь на лоб или на веки. В какой-то момент Харада все же заметил это – слабое рыжее свечение от пальцев, похожее даже скорее на марево, – потер глаза, но рука не потускнела. Не укрылось от Харады и кое-что еще – стиснутая челюсть, скупость движений. Кацуо словно в любой момент готов был отдернуться и в упор не видел того, что меняется с каждым мгновением.

– Эй, скотина, – в какой-то момент все-таки позвал Харада и ухмыльнулся, стараясь принять торжествующий вид. – Ты светишься. Нет, не рожа. На руку посмотри. Хороший знак.

Кацуо опустил глаза на свои пальцы, но не ответил. Снова поддержал принца Асагао за плечи, помог удобнее лечь и сухо велел:

– Теперь спите. Скорее всего, уже к утру станет намного легче. И больше пока никаких превращений. День или два точно.

– Спасибо, – пробормотал мальчишка, которого Хараде все еще тяжело было воспринимать как… как настоящего господина, своего господина?

– Выздоровеешь – и я побью тебя, – сурово пообещал он, скрещивая руки на груди. – Врун. И чего смеешься? Такая же скотина, как… – Он осекся, зыркнул на Кацуо и спохватился, хлопнул себя по лбу: – О боги! Ведь если так посмотреть, он твой…

– Дядя, – просипел Мэзеки. Вздохнул, прикрыл глаза. – Но не родной ведь.

– Да неважно! – Харада погрозил обоим кулаком. Безумие какое-то. – Как же вы могли! Я, получается, участвую в настоящем заговоре, с настоящим принцем, по-настоящему…

– А ты думал, это все игрушечное? – Кацуо встал, прошел к ведру, где осталась еще вода, и из пиалы плеснул себе на руки: спешил избавиться от запаха мази. – Досада, я только переменил немного мнение о твоих умственных…

– Хочешь, чтобы я надел тебе на голову ведро? – Харада тоже поднялся. Он и так был все еще на нервах. – Да ты сам подумай! Если бы я понимал, если бы…

– То не пошел бы? – вкрадчиво спросил Кацуо.

Все-таки умел он бить в цель, даже когда не бил. И Харада сдался, неловко пробормотав:

– Побежал бы, наверное. Намного быстрее.

– Поэтому я и молчал, – опять сдавленно вмешался Мэзеки. Он лежал на животе, но голову сейчас не отворачивал, смотрел прямо на Хараду, почти с отчаянием. – Все… сложнее, чем кажется. Как думаешь, почему по всей стране ищут косё и никто не ищет принца?

Харада озадаченно промолчал.

– Принц сидит в заточении с сестрой и родителями. – Кацуо приблизился. С его пальцев все еще капала вода, взгляд помрачнел. – Точнее, косё под личиной принца. Вы родились с этими метками оба, счастливое совпадение или скорее… – Кацуо прищурился, – твои родители специально решили подыскать и вырастить бок о бок с тобой сироту-двойника. Как раз на какие-то похожие случаи, зная, что ты будешь или правителем, или командующим и тебе пригодится что-то вроде живого мяса…

– Следите за языком, Мэзеки не мясо, а мой брат! – Глаза принца сверкнули, он дернулся, даже зашарил рукой по полу. Искал оружие? Но тут же взгляд виновато потух. – И… да. Когда нас перевозили из временной тюрьмы, мне представился шанс сбежать, но мы понимали: интриги, которые плетет косё, это все же интриги косё, а вот если заговор устроит сын законного…

Тут Харада примерно догадался и сам:

– Ты боишься, что тогда он убьет твоих родных сразу, так? Чтобы устрашить и тебя, и всех иностранных союзников, которых ты, так-то, мог бы привлечь?

– Если бы мог верить им. – Мэзеки… принц все-таки отвернулся. – Но пока я не верю никому. Даже тебе, ненавижу себя за то, что ты теперь знаешь правду, ведь если тебя поймают…

– Думаешь, не выдержу пыток? – Тут Харада вспылил. Поймал взгляд Кацуо, рыкнул: – И ты тоже? Я что, так плохо показал себя?

– Никто никогда не знает настоящего предела своей прочности. – Кацуо, присев, опустил руку мальчишке на затылок. – И чужой тоже. Еще раз прошу: хватит. Поспите, пожалуйста.

Правда ли он тревожился, или просто в нем, как блики на протертой от пыли статуе, проступало все, чему учила семья, но как непривычно звучал тон… Харада не сдержался, зафыркал – и, демонстративно отвернувшись, вернулся к огню. Свил себе гнездо из плаща и спального «носка», лег, укутался: почему не отдохнуть чуть-чуть, раз этот не спит?

Впрочем, даже задремать он не успел: прошло совсем немного, дыхание принца Асагао выровнялось и в тишине раздались приближающиеся шаги. Харада не открыл глаз: сам не зная почему, не хотел сейчас видеть Кацуо. Многовато потрясений, наверное, так. Да и за то, что довел до драки, нужно было извиниться, а сил не находилось. Но когда что-то прохладное и вонючее – тряпка в мази, пахнущей сгнившими водорослями! – коснулось щеки, выбора не нашлось. Харада подскочил, и тут же другая рука грубо удержала его, передавив горло.

– Да что?! – Харада распахнул глаза. Кацуо склонялся над ним и чем-то протирал лицо. Пальцы светились.

– Тише ты, – шикнул он, дернув подбородком в сторону принца. – Мы не можем терять время. И не можем привлекать лишнее внимание твоей разукрашенной мордой…

– Которую разукрасил ты, – проворчал Харада, кривясь: тряпка коснулась брови, скулы, губ. – Это не говоря уже про мой позвоночник, который ты последним ударом чуть не…

– Ты виноват сам. – Кацуо сказал правду, но тускло и устало. – Впрочем, я виноват тоже. Ведь ты был прав. Насчет богов… и ошибок.

Пальцы его светились все ярче, Харада видел. И, скованный странным ощущением – будто дыхание росы на коже, – замер. Рэйки никогда не лечили его, он не представлял, каково это. Оказалось приятно, так и хотелось опять зажмуриться, задремать…

– Они не затянутся совсем, – сказал Кацуо. Харада осоловело заморгал. – Но завтра ты их не почувствуешь и не будет синяков. Спину покажешь?

Хребет ныл. Что поделаешь, от такой помощи не отказываются. Харада вздохнул, поколебался и сел, стал снимать фукоби.

– Да.

Потому что эта проклятая скотина – не Кацуо, а злосчастная полицейская лошадь – завтра вряд ли отнесется к всаднику с пониманием. Да и пусть этот тип лишний раз убедится, что не может никого убить, пытаясь вылечить.

Смотря в огонь, чувствуя, как прохладные жесткие ладони то растирают мышцы, то ощупывают поясницу и шею, Харада все же решился спросить то, о чем забыл лишь ненадолго и что теперь, даже после всего, пугало. Нет, стало пугать лишь сильнее.

– Чьи отрубленные… части лежат в дальней комнате? И чьи могилы у ручья?

Ладони Кацуо не дрогнули, он даже не прервался, только кашлянул:

– Почему ты решил, будто я захочу это обсуждать?

Харада дернул плечами. Они отозвались болью.

– Потому что твоя метка снова стала нормальной. – Он бегло обернулся. Лицо Кацуо оставалось бесстрастным. – Я увидел. Эти черные разводы, они…

– Считаешь это своей заслугой? – Втирая мазь особенно резким движением, Кацуо холодно рассмеялся.

Но Харада давно излечился от подобной самонадеянности. Опять вглядываясь в огонь, он покачал головой.

– Едва ли. Я знаю, что рэйки нельзя заставить лечить, амумадзи – помогать волшебнику, садовника – сажать цветы. Ты сделал выбор сам. Могу сказать, что я тебя уважаю. И… – он помедлил. Движения вновь стали мягче, по ушибленной пояснице и ободранной правой лопатке разлилась прохлада, от терпкого запаха защипало глаза. Харада понимал, что звучит глупо, что вопросы в духе «Ты меня уважаешь?» чаще задают друг другу пьяницы, налакавшиеся до помутнения ума, но сдержаться не смог. – И если ты сам считаешь, что мои… моя поддержка тоже хоть как-то ценна, то расскажи. – Кацуо хмыкнул. – Я… – Харада вздохнул. Признание еще краше. Но куда его девать, не носить же в себе? – Я хочу понять тебя. Потому что дальше нам предстоят вещи, с которыми мы не справимся без взаимопонимания.

«Все шансы, возможно, мираж!» – отозвалось в голове. Но Харада уже пообещал себе спросить, что Кацуо имел в виду – неверие в принца или нечто большее, – позже. Сейчас важнее другое.

– С ним, возможно, тоже нет. – Удивительно, но Кацуо не ответил остротой. Его кулак легко стукнул Хараду по левой лопатке. – Все. Можешь одеваться. И постарайся не двигаться следующие несколько часов, тогда завтра точно переживешь скачку.

Харада подчинился. Забравшись в «гнездо», он в ожидании посмотрел на Кацуо. Тот все так же сидел, сцепив руки над огнем. Даже не вымыл их после мази.

– Наша больница, – наконец медленно заговорил он, встретившись взглядом, – была в округе лучшей. Ее держали три поколения, мы с братом должны были стать четвертым. – Ладони дрогнули. Метка, чистая и четкая, полыхнула оранжевым бликом. – К сожалению, мы не знали, за счет чего, кроме любви горожан, а они правда нас любили, больница Акиро процветает. Как оказалось, здесь лечили преступников. Не просто преступников. Отцу покровительствовал очень влиятельный человек, возглавлявший местный клан гокудо[49].

– Ого, – тихо отозвался Харада, вспоминая небогатые городки и деревни, которые они миновали. – Они… эти ублюдки… есть в таких краях? Я думал, только там, где жирно, ну, например, на границах, в международных портах, столице и…

– Здесь тоже довольно жирно из-за хорошей земли и рудных гор: много торговых цепочек, от продуктовых до оружейных. – Кацуо наконец все-таки поднялся, отошел к ведру и стал вытирать руки чистой тряпкой. – Много дел, которые можно проворачивать, и людей, у которых можно требовать дань за покровительство или неприкосновенность. Но закономерно… когда кто-то начинает сосать из других кровь, эти «другие» часто уезжают, или погибают, пытаясь сопротивляться, или разоряются из-за дани, ну а если данью становится вдруг первая ночь с твоей дочерью или еще что-то, что не измеряется деньгами… – По лицу Кацуо словно пробежала судорога. – Город беднел, потому что в клане не знали меры. Наш… господин, – прозвучало плевком, – мечтал достаточно нажиться, чтобы посвататься к кому-нибудь из императорской родни. Но до того, как это случилось, – Кацуо порылся в вещах. Вернувшись, тоже стал раскладывать «носок» и плащ, чтобы лечь, – в столице наконец обратили на нас внимание. И в наши края прислали нового тайи для местных ёрикан и несколько его тосё, звеньев пониже. Чтобы очистить прогнившую структуру и дать гокудо отпор.

Харада нерешительно молчал. Движения Кацуо были размеренными, он словно в полусне распустил волосы и дал им закрыть лицо. Глаза блеснули. Что это было, гнев или печаль, Харада не разобрал и вздрогнул, внезапно услышав смех.

– Знаешь, о таком часто пишут дешевые книги, ставят дешевые спектакли. Не уверен, что ты читать-то умеешь… – Харада очнулся и зарычал, хотел сделать ему подсечку, чтобы грохнулся на пол, но предпочел послушаться врачебного указания не шевелиться. Пф-ф, много чести. – Но их много – историй о местах, где богатые преступники плетут паутину, опутывают ею даже власть и полицию, а потом приезжает тот самый храбрый тайи, которого не удается ни подкупить, ни уничтожить. – Кацуо замолчал. Снял рюхито, как всегда, аккуратно сложил и, оставшись в фукоби, сел на «носок». – Забавно, что обычно там не фигурируют врачи. А если фигурируют, то оказываются похуже преступников.

Харада прикрыл глаза, отчего-то почувствовав тошноту. Перед сомкнутыми веками тут же встали две-три надписи углем, которые он стер со стен валявшимся поблизости тряпьем. Надписей было намного больше, и делались они в основном тем, что уже не отмыть, да и зачем? Это мертвые дома. Мертвая земля. И даже городок впереди, куда Кацуо собрался завтра заглянуть за кормом для лошадей, похоже, не совсем жив. В некотором смысле.

– У вас, – сорвалось с губ, – было иначе, да?

Он открыл глаза. Кацуо смотрел с удивлением, явно боролся с желанием сострить в духе «Ну и догадливый». Промолчал. Снял с пояса футляр с кисэру, но не открыл, просто стал крутить в руках, всматриваясь в ироничный иероглиф «Здоровье». Только сейчас Харада понял, что это, похоже, старая вещь. В его отряде курили кто скрутки, кто тоже трубки, и последние хранились в поблескивающих, куда более компактных, открывающихся по щелчку футлярах. Футляр Кацуо же, казалось, уже несколько раз сплющили, погнули.

– Однажды тот тайи и пара его людей попали в засаду гокудо. – Кацуо все вертел футляр. – Разумеется, подлую, вчетвером против десятерых, но сумели спастись. Разумеется, гокудо запретили всем медикам города каким-либо образом помогать своим врагам, предупредили, что расплата будет как за предательство. – Опять усмешка тронула губы. – И, разумеется, когда те ёрикан постучали к нам, оставляя за собой кровь, мать с отцом впустили их и, например, тому тайи я сам зашивал живот. – Футляр опять исчез в кармане. Кацуо так и не закурил.

– Это твоего… – Харада, не зная, куда деть глаза, и не решаясь на другой вопрос, проследил за футляром взглядом.

– Да, они с матерью оба курили. – Кацуо не улыбался, все вглядывался в огонь.

– И сколько тебе было, когда ты… зашивал чьи-то животы? – все-таки спросил с легкой оторопью Харада. Они с Окидой ушли в отряд в тринадцать, но, по его расчетам, Кацуо должен был быть в годы, о которых речь, еще даже не подростком.

– Двенадцать. А обучали с десяти, – ответил Кацуо, пожав плечами, и посмотрел на свою метку. – Я действительно сказал не все в ночь после налета. У меня был сильный дар. Иногда, если я старался, вернее, если испытывал острые чувства, работало настоящее исцеление. – Он изобразил, как накладывает на кого-то ладонь. – Раны затягивались почти полностью.

Харада кивнул. Украдкой он скользнул взглядом по лицу Кацуо, отметив, что там ни ссадины, кроме небольшой на губе. В драке он пропустил лишь пару ударов в плечи и в грудь, остальные – в челюсть, в голову – отразил. Убийственная защита. Харада почти ни разу не пробил ее и в прошлом, под Красным Городом.

– Отец никогда не называл мне имен тех, кто попадал на врачебный стол, – продолжил Кацуо, опуская руки, снова сцепляя их. – Говорил, такое не должно иметь значения для нас. – Угол рта дернулся в желчной усмешке. – Сейчас-то я понимаю, что двигало им в большей степени, он просто не хотел, чтобы я знал, с кем мы связались, тем более чтобы болтал в школе или в городе, ведь разумнее было хотя бы делать вид, что мы-то не такие и не работаем на преступников. – Он потянулся к огню. Глаза сверкнули. – Своего он добился: я одинаково старательно зашивал бандитов, а в тот самый день зашил тайи ёрикан. Не просто зашил, его рана затянулась, кишки уцелели. Что-то было в его взгляде, что-то, что зацепило меня, хотя тогда я не понял, что именно…

– Что? – пробормотал Харада, даже не подумав. Хотя почему бы это было важно?

Удивительно, но Кацуо ответил без колебания:

– То, что тогда я совсем не ценил, просто не понимал, потому что был мал и туп. Сила. И воля к жизни, вопреки всему. Нет, не только к жизни. Еще к справедливости.

Он еще погрел пальцы, размял их – и все-таки влез в спальник. Положил под голову плащ и руки. Смотрел он сейчас в потолок. Харада посмотрел туда же, но не нашел ничего, кроме копоти.

– Гокудо явились к нам, – снова заговорил Кацуо, – уже через несколько дней. И не только к нам. К тем, кто поставлял отцу лекарства, и иглы, и нить, к нашим дальним родственникам, друзьям. У них просто устроили погромы, а нас ждало то, что ты видишь. – Он обвел глазами комнату. Не думай, что гокудо глупы, несдержанны, впустую расходуют союзников. Просто оказалось, это не первый случай. Отец помогал очень многим, кто противостоял нашему… покровителю. И не всегда получалось сохранить это в тайне. Были предупреждения, угрозы, и вот с тем тайи ёрикан, который был самым сильным, упрямым, терпеливее всего вел охоту и смог уничтожить не одного члена клана…

– Это не твой ли Сайто? – отчего-то предположил Харада и растерялся, получив кивок.

– Да, он вернулся в столицу и перешел в кандзё именно после того, как все произошло.

«Что – все?» – стукнуло в висках. Опять вспомнились цветы на внутреннем дворе. Но, к счастью, не пришлось ничего спрашивать. Кацуо закончил рассказ сам:

– Они убили отца и мать, ранили брата и подожгли наши постройки. Меня решили забрать, зная о даре. К тому времени я уже занимался боевыми искусствами, на двенадцатилетие мне подарили первый меч, хороший меч, кстати, отец выбрал его не без помощи сэнсея Сайто. – Взгляд Кацуо остался холодным. Он поднял левую ладонь на уровень глаз и сжал в кулак. – Я очень мало помню. Но за какие-то двадцать минут я убил их всех. Одиннадцать человек. Некоторым отрубил руки, головы. До этого я никогда не убивал, но интересно: совершенно не помню, чтобы колебался, уговаривал себя, я просто видел, что на полу рядом зажимает раненый живот Акио, а остальная семья, и помощники родителей, и прислуга…

Он замолчал, опустил руку. Харада вздрогнул, вновь вспомнив, что нашел в дальней комнате. Значит, не следы преступления, которые по недоразумению забыли убрать. Что-то вроде жуткого памятника. Силе. Справедливости. Точнее, тому, какими увидел их Кацуо в тот день.

– Брата и трупы родителей я успел вытащить, обугленные руины потушили, и, знаешь, мы попытались жить как раньше. – Он посмотрел Хараде в глаза. – Сняли новый дом, Акио продолжил семейное дело как смог, позже именно там мы спасали от яда Ее Сияющее и Цветущее Величество. Но жизнью это уже не было. За погромы, за то, что мы ослушались гокудо, нас продолжили ненавидеть: горожане били окна в нашем новом доме, и лезли сюда, и оставляли брань на стенах. Несмотря на то что я вырезал всю верхушку клана, включая того, кого меня заставляли звать господином. А может, поэтому нас стали ненавидеть еще больше, ведь все узнали, что это я их убил, больше боевыми искусствами в семье не занимался никто. К счастью, вскоре мы с братом отправились в Красный Город.

Пара надписей, которые Харада видел, бродя по этажам, звучали непонятно, он не разобрался, к чему они. «Маленькое чудовище». «Отродье». Теперь ясно. Кто бы сомневался: некоторым под покровительством преступников жилось вовсе не так скверно. Такое жаль терять.

– Лечить людей я больше не мог, мои способности… все это вызывало сначала дрожь и оцепенение, потом стало отвращать. И я решил, что вообще-то быть врачом – по крайней мере в моем случае – это быть слабым. И окончательно выбрал другое. А сэнсей, когда мы встретились в столице, мне помог.

– А цветы? – шепнул Харада после недолгой тишины. Кацуо повернулся на бок и наконец посмотрел на него прямо. – Те две…

– …могилы, – твердо закончил Кацуо. – Я похоронил родителей там, похоронил в беспамятстве и забыл место. Но Юшидзу… – он запнулся. В глазах мелькнуло чувство, которое Хараде не понравилось. Похожее на благодарность. – Юшидзу по просьбе Сати поехал с ней и Акио сюда перед венчанием. Она хотела прочувствовать нашу трагедию. – Его глаза снова заледенели. – Была теплая весна, Юшидзу просто прилег здесь отдохнуть, и – думаю, из-за аномалии его метки – могилы расцвели. Мы не копали… но я уверен, что это они, теперь – точно.

Харада кивнул. Облизнул губы, ища слова, но вдруг понял, что сдаться лучше.

– Это чудовищно. Все, что я могу сказать…

Тьфу, какое громкое, пафосное слово, а даже сути не передало. Кацуо прищурился. Казалось, что-то злое вот-вот сорвется с его губ, но он пересилил себя – или просто махнул рукой.

– Я надеюсь больше никогда не слышать вопросов, почему перестал лечить.

– Но ты будешь еще пытаться? – Харада приподнялся на локте, покосился на принца Асагао. Тот дышал ровно. Никаких хриплых присвистов, так пугавших еще недавно.

Кацуо закрыл глаза.

– Что-то ты разговорчивый, господин зверюга, даже мой рассказ тебя не усыпил, хотя там было не одно скучное место. И раз так, посторожи-ка нас. Разбудишь меня через пару часов.

Он отвернулся к стене. В повисшей тишине по крыше снова отчетливо застучал град.

– Эй, ты! – позвал Харада. Но не слишком сердито.

– Важных для меня людей в мире не осталось, неважные… чаще я сталкиваюсь с теми, кто заслуживает смерти, а не спасения, такая у меня работа, – наконец отозвался Кацуо. – Это тупик, не находишь? – Он вяло шевельнул левой рукой. – Меня устраивает мой новый путь. И пусть она снова почернеет.

– Мне казалось, тебе важна каждая честная жизнь, – само сорвалось с губ. – Все еще кажется.

Кацуо глухо рассмеялся.

– Ты все больше удивляешь меня. Откуда такое хорошее мнение? Сейчас заплачу.

– Ой, да пошел ты… – Это было странное чувство. Будто на чем-то поймали. Харада возмущенно сжал кулаки. – Лучше заткнись и спи. Или рожу твою я таки расквашу.

В этот раз Кацуо поднял руку в насмешливом жесте – соединенные мизинец и большой палец, остальные три топорщатся гребнем. В разных обстоятельствах он значил разное: и «У петуха больше мозгов, чем у тебя», и «Много о себе думаешь, поумерь спесь», и «В этом супе не хватает мяса», и даже «Я скорее пересплю с курицей, чем с тобой». Харада фыркнул. Рука Кацуо упала.

– Спасибо, – вдруг сказал он.

И больше не произнес ни слова.

Кадо Сайто, тайи Первого подразделения кандзё Красного Города, – Сати Ямадзаки, Сияющей и Цветущей Императрице Двух Берегов

Моя Сияющая и Цветущая госпожа.

С большой печалью пишу это. Жаль, что столь важные вещи Вы вынуждены будете прочесть с холодной бумаги, а не услышать. Но, в конце концов, Ваше тигриное дело не терпит отлагательств. По Вашему поручению мы с Цукито уезжаем столь спешно. Думаю, письмо Вы получите, когда мы уже будем на пути к заставам.

Признаюсь, у меня была возможность объясниться во время последней встречи в саду, но как кроваво и угрюмо увядали Ваши розы, как задумчиво Вы глядели на них, как тревожились перед очередной встречей с этими капризными мерзавцами, маджедайскими торгашами… Человек, даже я, слаб перед тоскливыми, бессильными мгновениями любимого существа, а Вам прекрасно известно, насколько я люблю Вас, моя госпожа, – поэтому я молчал.

Предмет разговора стоял между нами уже несколько недель, с тех пор как я заметил кричащие детали, – а вернее, несколько месяцев, в которые проступали мелочи, но я предпочитаю об этом не думать. Надеюсь на Ваше благоразумие. Взываю к Зирусу и Гестет, божественному союзу, что за века не разрушила ни одна ссора, и молю о такой же крепости для нашего. Прошу, выслушайте меня, внемлите моей просьбе, ответьте на вопрос.

Для чего вы брали у меня курительную смесь?

Я до последнего колебался, искал иные объяснения, иных лиц, которых мог бы подозревать, но не обнаружил. Вам следовало быть осмотрительнее: не запускать руку в мой кисет всякий раз, как я бываю у Вас, всякий раз, как я надолго остаюсь, всякий раз, как я засыпаю первым или удаляюсь передать какой-нибудь Ваш приказ Вашим слугам. Ваши маленькие кражи слишком очевидны. Вы никогда не курили больше одной скрутки в неделю, я знаю Вас так давно и близко, Ваш запах въелся мне под кожу, и малейшая примесь заметна для меня, тем более такая… Госпожа. Я не мог не заметить дыхания сожженных костей, пусть Вы осторожны и пробуете перебить его духами и благовониями. Это обманет многих, но не меня. Я пахну так же, и многие в отряде тоже – эта дрянь въедается в нас быстро. Ну, а когда в Ваших вещах я нашел вдруг костяную кисэру – простите, да, я дерзнул искать… – многое стало окончательно ясно.

Оба мы знаем, для чего разрабатывается эта смесь, что дает. Никакие снадобья и амулеты еще не помогли против мадзи. Дым же лучше всего работает для такой нужды – может, потому что со временем пропитывает и кожу, и волосы, и зубы, и плоть? Нам наконец повезло прийти к этому. Думаю, в будущем мы продвинемся еще и найдем способы не только защищаться от мадзи в минуты их безумия, но и помогать им самим, продлевать их спокойное, здоровое существование, ведь найти амумадзи или ками могут не все, особенно среди бедняков. Вспомните, сколько волшебных убийств год за годом происходит в стране – среди землепашцев, рыбаков, ловцов жемчуга… Впрочем, это отдаленная задача, пока я даже не ставлю ее.

Сейчас меня волнует другое – Ваша неосторожность и мотивы. Если я попытаюсь сосчитать, если вспомню все наши свидания, если вдумаюсь, то с ужасом осознаю: Вы выкурили за эти месяцы несколько десятков шариков. Это меньше, чем позволяют себе иные мои люди, особенно те, кто и так зависим от курения, но Вы… у Вас… Мы оба знаем. Зависимости у Вас нет. Зато у Вас есть дочь, чье волшебство в последнее время благодаря тренировкам с господином Юшидзу стало сильнее и направленнее. Мне печально делать выводы, но они очевидны.

Вы боитесь ее, верно? Боитесь, что Ваша девочка обезумеет раньше срока и нападет на Вас? Или, хуже, боитесь, что она и без безумия причинит Вам вред в случайной ссоре? Госпожа. Я провел в работе огромную часть жизни, много переезжал, не завел семью, и теперь у меня нет ни сыновей, ни дочерей, но принцессой я дорожу. Это славный ребенок, которого вдобавок сопровождают добрейшая амумадзи и ками; все мы помним, что попугаи, как и кошки, – сильнейшие из полубожественных сущностей. Так для чего Вы защищаетесь от нее столь рано? Ей тринадцать, безумие с такой защитой не настигнет ее и к сорока.

А вот побочные действия нашей смеси не изучены до конца: похоже, на каждого кости влияют по-разному. Пока одни вдыхают дым месяцами, другие умирают от удушья за пару недель. Несколько человек помутились разумом или погибли от неясных причин. Когда мы вскрыли их, легкие и гортани их были черны как уголь и источали едкий запах. Смесь непредсказуема, и, защищая от волшебства, может убить иначе. И если преступникам, желающим сократить сроки, или младшим кан, любопытным до опытов, я могу позволить рисковать, то Вам – нет. Что, если Вы погибнете или серьезно заболеете? Принцесса юна, Ваши братья погружены в дела на берегах, зато у Вас множество обиженных родственников по всем провинциям и маджедайцы под боком. Вы так ответственны, о чем же Вы думаете, подчиняясь страху, страху, который, как мне кажется, еще и предосудителен для матери… Впрочем, простите. Я забылся. Просто вспомнил страх собственный, тот, что испытал много лет назад, когда возле горящей больницы увидел маленького Кацуо с окровавленным мечом, а затем – резню, что он устроил там, внутри. Снова простите. Прошлое все еще властно надо мной, не меньше, чем над ним. Но боялся ли я его долго? Нет, нет, короткая слабость, не более, ее скоро сменила жалость.

Я прошу быть разумнее и надеюсь получить ответ – место моего назначения Вам прекрасно известно. Я никому – кроме тосё Цукито, о наших отношениях Вам известно, от него у меня тайн нет, – не успел рассказать о Ваших проступках. И обещаю молчать. Надеюсь, Вы не собрали себе солидный запас смеси на будущее и по приезде я встречу Вас здоровой. И еще раз прошу не держать на меня обиды, помните, что мое сердце давно и навсегда отдано Вам, а Ваш девиз – «Все ради Империи» – и мой тоже. А моя Империя – прежде всего Вы. Желаю славной зимы и славного праздника Сердцевины. Жду встречи. Целую кончики Ваших самоцветных волос.

Сайто

17. Нож в корнях ели

Ичи нашел их в беседке, увитой голыми черными лозами: женщину с гладкими волосами, на концах которых играла небесная лазурь, и девушку лет шестнадцати, по чьим прядям разбегалась нежная радуга. Они сидели на узкой резной скамье: мать, кутаясь в меховой ворот голубого хифукими, глядела куда-то на заснеженный кустарник в углу двора; дочь, склонив на ее плечо голову, читала. Вернее, пыталась: глаза едва двигались, за десять минут слежки тонкие пальцы не перелистнули ни страницы книги. Ичи вздохнул: как же тревожила эта обманчиво мирная картинка. А где отец семейства? Нужно посмотреть на него и на младшего принца, подтвердить догадку, что они живы и все содержатся тут.

Баку-тай во дворе охотничьего дома было много: двое стояли у беседки, четверо – вдоль глухой стены, еще двое сидели на крыльце и праздно попивали что-то горячее из пиал. Все воины – в обычных рюкоги разных расцветок: слабая маскировка от любопытных зевак, ведь осанку, взгляд, мозоли от оружия на ладонях не распознал бы только дурак. Интересно, а как часто выпускают на прогулки правящую семью? Если увидят эту радугу в волосах, никакая маскировка стражи не спасет от правды. С другой стороны, Юшидзу Ямадзаки убедителен, вряд ли у него не заготовлена крепкая ложь о том, зачем было прятать брата и лгать о его бегстве за границу.

Ичи прислушался, но баку-тай, как и наместница с принцессой, не говорили. Над двором стояла снежная тишина, где любой звук был бы беспощадно четким. Спина совсем занемела, ноги свело. Елка – или сосна, что это такое разлапистое? – колола щеку, а уж как хотелось почесать спину… но незаметно влезть на дерево у стены и так было трудно, попутно он, конечно, стряхнул снег не с одной ветки. Слава богам, здесь водились белки и крупные птицы. Правда, например, упав, Ичи не сошел бы даже за самую упитанную белку, поэтому лишних движений не делал.

Утро второго испытания – которое Ичи сейчас вероломно прогуливал! – выдалось морозным и ясным, а вот задание – предельно туманным. Собрав пышную свиту, свору псов и вывезя невест под сень густого леса, – в отборе осталось шесть человек, включая Ичи и госпожу Окиду, – Юшидзу Ямадзаки дал задание, которое не пояснил, сколько ни упрашивали.

«Каждой из вас настало время проявить себя», – с этими словами он, взяв пару знакомых канрю, просто умчался в неизвестном направлении. Свита – юноши и девушки из богатых семей, и горстка арканских послов, и нарядные баку – последовала его примеру. Кто-то хитро поднес к губам деревянный манок, лес огласил отчаянный вопль – как пояснила одна из невест, дочь лесника, это был «крик раненого зайца», хотя походило на призрачные стенания Роя Бессонных Душ, – и вот нарядные лошади в красных, лазурных, золотых попонах куда-то ринулись.

О, чего только ни надумали оставшиеся на опушке невесты! Ичи успел наслушаться, пока топтался рядом: и что на самом деле император хочет проверить, кто из девушек лучшая наездница, ну вы понимаете; и что он ждет, чтобы кто-нибудь отыскал его в лесу и занял беседой, а может, и чем поинтереснее; и – самое простое, на этом сошлись – что он всего-то оценит, кто какого зверя или птицу подстрелит. Умение охотиться считалось важным для императрицы, и все же…

…И все же что-то в словах Юшидзу Ямадзаки не давало Ичи покоя. Больше тревожило только то, что госпожа Окида, когда они остались на опушке последними, отказалась делиться планами. «Выполняй свою работу, раз кан ее тебе поручил. А я подумаю над своей», – вот что она бросила. «Но разве у нас работа не одна?» – хотел спросить Ичи, но не успел: госпожа Окида, не удостоив ни парадный лук, ни предоставленную ей лошадь и взглядом, скользнула под голую завесь понурых веток и мигом скрылась, осыпав себя снегом.

Где она теперь, Ичи лишь гадал. А сам тихо радовался, что заранее, умирая от отвращения к себе, пококетничал с конюхом и псарем. Так удалось примерно вызнать, где стоит охотничий дом. Тот, кстати, удивлял: каменный, маленький, без окон, зато с бойницами. К отдыху не располагал. Ичи прищурился. Нет, каменную ограду даже не снесешь. Только если вихрем слететь с ветки во двор, зарубить всех, прежде чем спохватятся, и лишь потом, располагая запасом времени, заняться громоздкими деревянными воротами, запертыми не на один засов…

Кровь вскипела, Ичи закусил губу. Он никого не убивал слишком давно, это становилось невыносимым. Недавно казалось, ерунда, выдержит, но нет, тяжело. До того как связался с госпожой Окидой и господином Кацуо, до того как угодил в тюрьму, а потом сюда, его постоянно находили неприятности. Ровно какие и нужны тому, в ком гниет жгучее волшебство: хочешь выпутаться и заодно подзаработать – убей, убей, убей! И сила перестанет разрывать изнутри, утихомирится, особенно если под ногами никто не будет…

– Папа! – воскликнула принцесса Джуни, отстранилась от матери, и Ичи вздрогнул.

Наконец-то. Наместник показался на крыльце, спокойно прошел меж двух пьющих баку-тай, обменялся с ними вполне мирным приветствием. Ичи с интересом склонил голову: все-таки никогда не видел господина Никисиру вживую, как и никого из этой семьи. Наместник был высок, крепок и, наверное, – хотя лучше спросить женщин – некрасив. Лицо чуть квадратное, нос широкий, лоб высокий, а волосы жидкие, разделенные пробором, не слишком длинные, без намека хоть на какую-то модную прическу. На концах, как и у дочери, играла радуга.

– Доброе утро, мои красавицы, – сильно, мелодично сказал он и пошел к беседке. От улыбки его тонкие губы разъезжались рожками месяца, а усы топорщились.

Следом выбежал худой мальчишка, с волосами тоже самоцветными и с золотистым взглядом. Принц Асагао явно мерз, кутался в длинный белый хифукими, волочившийся по снегу. Господин Никисиру бегло оглянулся, подождал, приобнял его за плечи.

– Как вам спалось, госпожа? – тепло спросил он у жены, облокотившись о перила, но не заходя в беседку. Рассеянно глянул на верхушки деревьев за стеной. – Не снились ли…

Он осекся – Ичи сразу догадался почему. Взгляд наместника замер на правильном дереве. Во внимательности ему не откажешь… а ведь Ичи оделся в бело-зеленое, уже догадываясь, что будет делать, да и, конечно же, он не восседал гордо на самой удобной ветке на виду, а прятался там, где нависающие лапы могли лучше его прикрыть, если не шевелиться.

– Кошмары. – Казалось, на миг их с Ичи глаза даже встретились, но наместник спохватился, отвел взгляд и больше головы не поднимал.

Ичи послушал бы еще хоть немного, но уловил отдаленный гул – трубили в охотничий рог? Или пел предсмертную песню подстреленный олень с жемчужными рогами? Так или иначе, это могло значить, что время на исходе. Поэтому, как можно осторожнее, Ичи отполз по ветке дальше, соскользнул на следующую, еще, еще… и вот уже, змеей прижимаясь к стволу, спустился к вековым корням. Даже отдышаться было некогда – он просто рванул прочь. А вот обломанную еловую лапу, валявшуюся рядом, все же подхватил: следы нужно было замести, благо снег и так пошел – наверное, засыплет пропущенное. Да и баку-тай выглядят ленивыми, разнеженными… они, скорее всего, и не думают делать внешний обход.

Ичи мчался, пока не проветрилась голова и не начали попадаться чужие следы: и копыт, и обуви. Тогда он все-таки остановился, чтоб прийти в себя. Императорской-то невесте не пристало быть потной, раскрасневшейся, лохматой, так что он извлек из кармана зеркальце, оценил свой кайно и волосы, на всякий случай пару раз лизнул самоцветное кольцо – и чудачка в отражении озорно заулыбалась. Что ж. Осталось придумать, как проявить себя, чем удивить Юшидзу Ямадзаки. Зверье еще поди выследи. Да и вряд ли он правда хотел…

Волшебство снова тревожно полыхнуло внутри – в этот раз так же, как в катомусё, перед самым налетом господина Кацуо. Не болью или хищной жаждой – подсказкой. «Иди. Иди». Ичи поморщился. Он не обманул господина Мэзеки, предчувствия находили его нечасто, но иногда все-таки находили, и метко. Вот и теперь… волшебство не велело снимать со спины легкий лук, волшебство подсказало путь. И Ичи пошел – уже не пряча следов, прислушиваясь к каждому шороху, внимательно осматриваясь, ища знаки.

Даже пока волшебство жило, он не занимался достаточно, чтобы чутко различать тональности зова. Пределом мечтаний, удобным, полезным было научиться, ныряя, выбирать раковины с лучшими жемчужинами, и это он постепенно освоил. Но не больше. Даже когда появилась она, когда ласково взяла за руку и сказала: «Ты можешь многое».

Как оказалось, многое, но не главное. А значит, нет смысла и в остальном.

Лес становился все более голым, зыбким и жутким из-за кривых стволов. Ни ели, ни сосны больше не качали приветливо зелеными лапами, отовсюду тянулись черные крючья-когти лиственных деревьев. Ветки, ветки, ветки… Ичи увернулся от одной, скользнул под другой, третья чуть не выбила ему глаз. Он стиснул зубы, подтянул завязки внизу штанин – и ускорил шаг, опять почти побежал, стараясь не думать о тревожном: чужие следы пропали. Куда же его несет? Не обратно ко дворцу, и не к охотничьему дому, и не на ту поляну, где Юшидзу Ямадзаки покинул невест… Ичи оступился, чуть не завалился ничком. В мягкий сапожок тут же набился коварный снег, стопу закололо, волосы упали на взмокший лоб, и вдруг пришла усталая злость.

Как надоели игры! Стыдно признаться, но он жалеет, очень жалеет, что предложил господину Кацуо дополнительную помощь. Да, он выяснил, где наместник… но и госпожа Окида бы смогла! Да, он начал неплохо ориентироваться во дворце, только есть ли смысл? И… тут стало совсем погано: вспомнилась вечная усталость Юшидзу Ямадзаки, и его мягкость, и вежливость, и те маленькие сдобные булочки с маслом и клубникой, которые он за каждым завтраком вручал невестам, видя, что многие робеют брать такое угощение… Ичи встряхнул головой, потом левой ногой, замерзшей от талого снега, и обреченно поплелся дальше. Вот поэтому он всегда был вне политики. Поэтому считал, что наверху разберутся без него. Вот так взять, прийти убивать кого-то, а потом увидеть, что этот кто-то такой же человек, как ты, открытый настолько, что может даже, например, съесть печенье из твоих рук, – что может быть хуже?

– Помоги мне, – шепнул Ичи в пустоту, сам того поначалу не осознав. – Помоги.

Он обращался к ней. К ней! Да никогда, даже в самом черном отчаянии, самой багровой боли он ее не звал. Знал: не услышит. Считал, что не имеет права, – даже если бы слышала! Ни одна его беда, ни одно дурное чувство не давало ему права на такой зов. Он не звал на помощь вообще никого никогда, еще с ранней юности, когда отец, сухой и угрюмый, в особенно сложный день отрезал: «Амумадзи? Где я возьму? И на что мы будем кормить лишний рот? Учись-ка справляться сам, пока не заработаешь на такого или такую». Тогда одиннадцатилетний Ичи разбушевавшимися силами случайно повредил чужую рыбацкую лодку, его побили, и он в слезах умолял хоть о ком-то, кто поможет усмирить метку… но в деревне амумадзи не было, ни одного. Зато усталость соседей от юнца-волшебника, чьи вспышки чувств раз за разом отправляли кого-то в полет на песок или что-то ломали, вскипала. Но Ичи… справился? Да, именно тогда он начал подавлять себя, как мог. И подавлял, пока не явилась…

Она, конечно же, молчала. Зато лес вокруг вздыхал, скрипел, стонал.

Деревья расступились, убрали черные когти – так же неожиданно, как окружили. Ичи даже отпрянул за ближайший ствол, настолько открытой оказалась поляна впереди – почти круглая, окаймленная низким кустарником с красными ягодами. Заснеженная, но с аккуратной прогалиной сбоку, возле скорбной ивы, склоняющей ветви. На прогалине росло несколько ярких желтых хризантем. А в корнях ивы кто-то шарил, сидя к Ичи спиной, откинув назад косу. Нет, не кто-то…

– Госпожа Оки… – Он высунулся из-за дерева, но тут же спрятался назад: воздух грозно зазвенел конским ржанием и стуком копыт.

Почему-то Ичи не сомневался в том, кого увидит.

Госпожа Окида не дрогнула, когда на поляну вылетел, гарцуя, гнедой конь Юшидзу Ямадзаки. Просто медленно поднялась и – Ичи успел заметить – спрятала что-то в потаенный карман хифукими. Развернулась, как всегда проявляя изумительную выдержку, – двигаясь плавно, почти лениво. Маска и вовсе лишала ее последних человеческих черт. Ичи затаил дыхание. Пока он не планировал себя выдавать, хотя – по горящему взгляду Юшидзу Ямадзаки, по быстроте, с которой он спешился, по улыбке на губах – понимал, что, возможно, придется.

– Госпожа Юми, – хрипло, быстро проговорил он, уже идя вперед. Конь топтался, мотал головой, точно и ему не нравилось возбуждение хозяина. – Что ж. Я надеялся застать на этом месте одну из невест, молил всех богов об этом…

Окида молчала, прижав одну руку к груди. По тому, как сжались кулаки, Ичи увидел: ей все же страшно – и почувствовал предательское облегчение. Радоваться тому, что угроза в виде излишнего императорского внимания нависает над ней прямо сейчас, подло, – Ичи понимал, но не мог совладать с собой. Ему не нравилось то, что с первой встречи этих двоих сгущалось в воздухе, словно какая-то отвратительная пьеса готова была разыграться помимо воли не то что зрителей – даже актеров. Отвратительная и непредсказуемая.

– Похоже, вы не совсем честно играете, господин, – голос госпожи Окиды остался ровным. – Раз знали с самого начала, чего от нас хотите, а дали такие непонятные указания.

– Я не дал вам указаний вовсе, – возразил Юшидзу Ямадзаки, еще немного подходя. Он дышал шумно, часто, с губ срывались облачка. – Полная свобода. Но… – он все же позволил себе лукавый смешок, прищурился, – вы на отборе. Это стоит помнить.

«На отборе…» Ичи невольно сжал зубы. Снова задумался, ревность это или обида простолюдина на правителя, творящего что вздумается. Так или иначе, его снедало чувство, что весь «отбор» бессмыслен, что Юшидзу Ямадзаки в первый день мог – и, возможно, хотел – просто взять госпожу Окиду за руку и увести во дворец, а значит, происходящее сейчас – насмешка над другими девушками и их надеждами… Ичи спохватился, облизнул губы, приходя в себя. Он-то не девушка. Ему должно быть все равно, кто и где нарушает обычаи, да вдобавок такие пошлые, похожие на ярмарочный торг. И чем скорее госпожа Окида окажется в спальне у Юшидзу Ямадзаки, с ядовитыми шпильками или каким-нибудь ножом, тем лучше. Разве нет?

«Нет. Нет. Ты даже не уверен, правда ли нужно его убивать, – издевательски шепнул голос в голове. Увы, его собственный. – И также не уверен, сможет ли госпожа Окида сделать то, что собиралась. Нет, не так. Станет ли она это делать, смотри, смотри…»

Юшидзу Ямадзаки все подходил, а она отступала, пока не уперлась в ствол ивы. Молча подождала, пока он остановится, и спросила прямо, вызывающе, как могла только она:

– Это все-таки правда? Вы желаете оценить, кто из нас лучшая наездница?

Его брови почти взлетели – Ичи не мог сказать иначе. Император не сразу нашел слова, вопросительно оглянулся на коня, словно советуясь, и только тут понял, о чем речь. Рассмеялся, качнув головой, так энергично, что высокий хвост, почти такой же, какой носил обычно господин Кацуо, хлестнул его по щеке.

– Боги! Я собирался выбирать жену по несколько другим достоинствам, я не ищу умелую любовницу. Только если вдруг одно счастливо совпадет с другим…

Он запнулся, помрачнел, споткнувшись обо что-то в мыслях, – и опять выдохнул пар. Взгляд вспыхнул, точно поймав солнце, вот только небо успело стать пасмурным, белесым и тяжелым.

– Мне стыдно и странно говорить все это, – вдруг продолжил Юшидзу Ямадзаки. Качнулся. Нетвердо ухватился за одну из низких ивовых веток и сбросил на себя снег. – Проклятье! – Ему пришлось снова тряхнуть головой, но это недоразумение его не развеселило. – Госпожа Юми… – Он все ловил взгляд Окиды, явно пытаясь что-то там прочитать. – Не смейтесь и не пугайтесь, прошу.

– Я не боюсь, – твердо ответила она. – И думаю, вы видите по моим губам, что я не улыбаюсь, их маска не прячет.

– Я не понимаю, что вижу в ваших глазах, – привычно потерев виски, сказал он совсем тихо, но Ичи услышал. – Но я все равно продолжу, пока нам, наконец-то, никто не мешает.

В последних словах прозвенело раздражение, и досадливые мысли Ичи опять ожили: «Зачем тогда ты нас тут держишь?»

– Боюсь, лучше со всем этим скорее заканчивать, если только… – сейчас Юшидзу Ямадзаки говорил словно бы и не совсем с ней. Госпожа Окида выжидательно смотрела на него, продолжая сжимать кулаки. Жалела ли она, что пренебрегла луком? Что упускает момент: стоя так близко, с врагом наедине, но безоружная? – Если только вы согласитесь выслушать меня.

– Вы – мой господин, – медленно, ровно ответила Окида. Взяла свою косу, перекинула через плечо вперед и начала расплетать. Пальцы подрагивали. – Идя сюда, я дала согласие слушать все, что вы пожелаете сказать, разве не так? Тем более у нас почти не было минут наедине.

– Значит, вы о том жалеете? – быстро выдохнул император.

Она сыграла хорошо: бросила лишь слабую, обманчиво застенчивую алую улыбку.

– Я покоряюсь воле богов. И вашей. Беру ровно то, что мне дают.

Он протянул руку и сам взялся за ее пряди, стал медленно их распутывать. С Окидой он был примерно одного роста, она смотрела лишь чуть снизу вверх. Не возражала. Молчала. Только второй рукой ослабила ворот хифукими, отвела мех, оголяя шею, – жест соблазнения или стало трудно дышать? Ичи на миг прикрыл глаза. Он не понимал, к чему все идет. Или понимал слишком хорошо.

– Для начала скажите… – начал Юшидзу Ямадзаки, – почему вы здесь?

– Я хотела, – госпожа Окида, видно, решила, что ничего лучше правды не найдет, – увидеть место, где погибла ваша сестра. Я много слышала об этом, сердце так ныло… – сейчас она точно говорила искренне. – И я много покоя потеряла из-за вашей войны с братом…

– А сколько потерял я, – отозвался он. С печальной усмешкой провел пальцами по ее волосам. – Теряю до сих пор, последние крохи, а тут еще вы.

– Я? – Госпожа Окида покачала головой. – Да что я? Уродливая незнакомка из…

Она не успела закончить: Юшидзу Ямадзаки обеими ладонями коснулся ее лица. Подступил еще ближе, уничтожая последнее расстояние между ними, почти коснулся лбом скрытого маской лба госпожи Окиды, тихо ахнувшей и, наверное, ощутившей весь напряженный жар его тела. Но он ничего не сделал, просто всмотрелся, потом закрыл глаза и наконец выдохнул:

– Я надеялся, что сюда придете именно вы. Я не могу этого объяснить, такое происходит разве что в омерзительно дешевых книгах и постановках, – услышав отголосок собственных мыслей, Ичи вздрогнул, – но я не перестаю думать о вас с нашей первой встречи. Во что-то играют боги… или мы?

Повисла тишина, в которой – Ичи ясно увидел – глаза госпожи Окиды округлились, и она все-таки дернулась, но спустя мгновение спохватилась, замерла.

– О, – только и слетело с ее губ. – Неужели вы настолько… настолько давно не видели по-настоящему достойных женщин?

– Эта скромность. – Юшидзу Ямадзаки посмотрел на нее, не отстраняясь, не отпуская, лишь одна рука медленно скользнула с ее скулы на плечо. Ичи едва устоял на месте – столько желания пылало в глазах. – Она подкупает, как и насмешка, что таится за ней, но разве все это уместно в ваших обстоятельствах? Вы прибыли сюда, значит, считаете себя достойной.

– А точно ли вы знаете, зачем я здесь? – Госпожа Окида приподняла подбородок. Что, что она говорила, зачем ходила по краю опасных намеков? – Может, я лишь ищу приключение, пытаюсь от чего-то спастись, раз мне, искалеченной, уже нечего терять.

– А что, по-вашему, этот отбор, как не моя попытка, – тут же отозвался он. – Если подумать, многие поступки людей таковы. Мы спасаемся – от страха, от одиночества, от груза ответственности или тоски… и встречаемся порой тоже, чтобы спасти друг друга. Я хотел бы спасти вас. – Кончиком пальца он провел по ее губам. – А вы – меня? Впрочем, не отвечайте, я не желаю взваливать на вас больше, чем вы пожелаете принять.

Окида рвано выдохнула – и промолчала, руки ее оставались опущены. Кажется, она не понимала, как вести себя, поэтому просто ждала. Юшидзу Ямадзаки завел волосы ей за ухо, оставил короткий быстрый поцелуй на шее и медленно тронул пальцами край маски.

– Можно снять ее?

Теперь госпожа Окида закрыла глаза.

– Вы господин, вам решать.

– Перестаньте повторять это! – выдохнул он почти ей в губы, но маску не тронул. – Вы ведь помните, что император и императрица равны: он – ее господин, она – его госпожа?

– Я не императрица, – все же отрезала госпожа Окида, твердо, встретившись с ним взглядом. – На что, скажите, вы меня…

– Я вас не проверяю! – тут и он повысил голос. Спохватился, тихо усмехнулся, покачал головой: – Простите. Но согласитесь, обидно, когда твои искренние слова и чувства принимают за нечто иное. Те, перед кем ты так опрометчиво обнажаешься.

– Я… – госпожа Окида запнулась. Юшидзу Ямадзаки взял ее ладонь, сжал, поднося ко рту и грея дыханием, а второй рукой начал медленно расстегивать свой хифукими, ослаблять ворот расшитой багровым узором коги. – Вы что… правда хотите обнажиться?

Растерянному Ичи показалось так же: он ясно увидел, как император оголил левую сторону груди, место под ключицей. Там темнела какая-то полоса. Госпожа Окида ахнула. Снова мелькнула мысль раскрыть себя, вмешаться, хотя бы шумно топнуть, отвлекая внимание, не давая случиться чему-то непоправимому. Но непоправимого, кажется, не произошло.

– Однажды я решил, что не хочу спасаться, госпожа Юми. – Юшидзу Ямадзаки все держал ее ладонь. – И теперь у меня тоже есть уродство, но я его не стыжусь.

– Какой глубокий шрам, – шепнула Окида.

– Может, что-то получилось бы иначе, решись я, как все, вспороть себе живот. – Он сухо рассмеялся. – Но я, как вы могли заметить, немного подвержен западной… моде, как ни чудовищно звучит, мне не дают покоя гирийские легенды о безумных королях и королевах, что пронзали свои сердца. Коснитесь. – И он медленно потянул ее ладонь ближе. – Если только захотите, это сердце будет вашим.

В миг, когда ладонь госпожи Окиды легла Юшидзу Ямадзаки на грудь, Ичи показалось, будто под ногами дрогнула земля. Холод дохнул в лицо, ветки ивы мелко задрожали, перед глазами помутилось. Посыпался снег. Волшебство внутри словно обратилось камнем, Ичи едва не рухнул на колени, обожгло даже метку-стрелу – чего не было давно. Наконец сознание более-менее прояснилось, и Ичи снова посмотрел на иву, под которой стояли двое.

Юшидзу Ямадзаки удержал ладонь госпожи Окиды на груди, снова сжал – а потом ей, похоже, отказали ноги. Она вскрикнула или застонала, качнулась – и он подхватил ее на руки, всматриваясь в лицо. Глаза – или казалось? – стали из золотых черными.

– Хотите, я остановлю все прямо сейчас, завершу отбор…

– Нет, нет! – отозвалась она и бегло оглянулась. Ровно туда, где был Ичи. – Не нужно нарушать традиции, я не… я…

Она словно готова была лишиться чувств: дышала все тяжелее; подбородок и даже накрашенные губы казались бледнее, чем прежде; по телу бежала крупная дрожь. В мутном взгляде Ичи видел странное выражение – может, так смотрят те, в кого никогда не влюблялись, или те, по чьим планам побежали трещины, полные огня? Догадка ударила наотмашь: Окида… очарована. Очарована, несмотря на то что помнит свою цель, роль и даже была достаточно бдительна, чтобы заметить возле поляны чужака. И не выдать его, конечно же.

– Возьмите это в залог, – шепнул Юшидзу Ямадзаки и, сильнее прижав ее к себе, впился губами в губы. Он целовал ее долго, жадно, все настойчивее, и, кажется, она отвечала – сначала осторожно, потом смелее, обвив руками шею.

Ичи отвернулся, зажмурился. Волшебство внутри кипело, рвалось. Но уже через несколько мгновений его утихомирил странный отчетливый звон. Ичи открыл глаза. Двое у ивы больше не целовались: госпожа Окида стояла, прислонившись к дереву, а император поднимал что-то со снега. Он выпрямился – и в пальцах его тускло, ржаво мелькнул металл, сверкнули самоцветы и колокольчик на тонкой цепочке. Язычок испуганно звякнул еще дважды.

– Что это? – шепнул он, рассматривая предмет в руках. – Точнее, где вы это нашли?

– Там. – Госпожа Окида, облизнув губы, кивнула на корни. – Глубоко… почти в земле. Рукоять мелькнула среди снега, и я решила посмотреть.

Это был нож – небольшой, прежде красивый, явно стоивший немалых денег. Длинная рукоять, увитая чеканными цветами, прямой клинок. Не серьезное оружие, скорее одна из побрякушек, какие заводят знатные люди, просто чтобы в какой-то момент небрежно достать и впечатлить друзей… Но Юшидзу Ямадзаки смотрел на нож так, будто не верил сам себе. Очень медленно он снова поднял глаза на госпожу Окиду.

– Вы слишком старательно изображаете потрясение, – сказала она. – Что это?

Изображает?..

– Один из трех уникальных императорских ножей, выкованных для меня, моего брата и сестры. – Он сжал рукоять в кулаке. Улыбнулся, в этот раз недобро. – Что… удивлены?

И впервые Окида выдала страх, отступила.

– И чей он? – Она помедлила, но все же закончила: – Ваш?

Она вся напряглась: рука его скользнула к поясу, к катане. Ичи уже приготовился выскочить, броситься наперерез, защитить госпожу Окиду чем угодно, да хоть луком… какую тайну она потревожила? Но Юшидзу Ямадзаки и не думал нападать – просто достал второй нож, точно такой, как найденный, только чуть меньше и без грязи и ржавчины, с яркой россыпью камней и без колокольчика. Этот явно берегли, вовремя протирали и смазывали.

– Вот мой. Нож младшего брата. Здесь выгравировано мое имя, в тайном месте на рукояти, смотрите…

– А там? – Страх она забыла вмиг. Что-то поняла, побледнела, шагнула вперед. – Чей?..

Юшидзу Ямадзаки убрал нож в карман уже своего хифукими и покачал головой:

– Вы узнаете. Но не сейчас, ведь вы сами пожелали, чтобы отбор продолжился.

Правда это было обещание? Или угроза? Госпожа Окида промолчала и снова оглянулась. На Ичи. В ее все еще затуманенных глазах он прочел ужас и почти не усомнился в ее догадке.

– Это нож… господина наших земель? Он что…

Но Юшидзу Ямадзаки лишь покачал головой снова:

– Позже. Все позже, а сейчас…

Он точно хотел поцеловать ее снова, уже подался ближе, но Ичи не стал ждать. Намеренно громко изобразив чих, он хрустнул веткой, сделал несколько быстрых шатких шагов из укрытия – и, споткнувшись, повалился в снег.

– Ай! – воскликнул он, перекатываясь на спину, но не вставая. Откинул голову – и посмотрел на озадаченного императора снизу вверх. – Мой господин! Подружка Юми! Совсем не ожидала вас тут застать!

Он повозил по свежему снегу руками, делая себе что-то вроде крыльев и ожидая, пока к нему подойдут. Если он и раздосадовал Юшидзу Ямадзаки, виду тот не подал – приблизился первым, чуть наклонился, расцветая улыбкой.

– О, вы удивляете не меньше, госпожа Му. Чем занимались? Добычи что-то не вижу…

– Этим я и проявила себя! – Ичи, не спеша вставать, принял важный вид. – Не знаю, как отнесетесь к этому вы, возможно, сочтете безответственным для императрицы, но я, знаете, не выношу пустые смертоубийства. Хотите зверей? Я вам печенье испеку в виде заек и лисиц! Поэтому все это время я просто хорошо проводила время, гуляла… – Он помедлил. Понимал, что этого недостаточно. – А потом вдруг подумала, что хочу найти одно место. – Ичи сразу увидел, как поменялось склоненное над ним лицо, и продолжил тверже: – Это.

– Значит, вы тоже, – медленно произнес Юшидзу Ямадзаки, прикрывая глаза. – Удивительно. Вам помогло… – Он кивнул на руку.

– Мое волшебство, именно так. – Ичи кивнул. Разумеется, у него, как и у других, наличие и отсутствие меток проверили заранее, еще в день отбора. – Что скрывать, я подсказала дорогу и подружке Юми, когда она изъявила схожее желание. Вот так я бесценна!

– Как ты коварна, подружка Му, – бросила госпожа Окида с бледной улыбкой и сощурилась. – Впрочем, дорога в обмен на мысль, которую ты украла, – сносная цена!

Она заволновалась – Ичи видел. Решила, что кого-то из них выгонят за такое? Нет, вряд ли… судя по лицу императора, он скорее забавлялся, наблюдая и слушая. Наконец, точно решив что-то, кашлянул – и протянул Ичи ладонь.

– Не стоит ссориться из-за такого, я рад, что обе вы решили… почтить ее прах, думаю, так? И вставайте.

– Несомненно! – воскликнул Ичи, хватаясь за жесткую ладонь, слишком горячую для холода вокруг, и поднимаясь. Порылся в карманах, вынул из одного сдобную рыбку. – Я даже принесла поминальное печенье! Правда, одно.

Император все не выпускал вторую его руку. Смотрел слишком пристально, так, что захотелось попятиться. Подумалось привычное, паническое «Только не надо делать то же самое со мной, не подходи, не подходи», – и к шее, а может, и к лицу начала приливать кровь. Не зная, что делать, Ичи глупо захихикал и махнул рыбкой в воздухе. К счастью, это вроде бы напомнило императору, что он имеет дело без малого с сумасшедшей.

– А вот этого не нужно, оно привлечет зверей и птиц, которые могут испортить цветы. – Юшидзу Ямадзаки медленно выпустил его и оглянулся на хризантемы. Лицо его снова помрачнело. – Что ж… я предлагаю всем нам возвращаться к месту встречи. Думаю, обе вы поедете верхом, а я просто пойду рядом.

Ичи хотел отказаться и пройтись, но против довода «Не мне ведь везти госпожу Юми, которая явно устала, это породит разговоры» не нашел ничего. Они с госпожой Окидой молча, не смотря друг на друга, подчинились, сели в седло – она вперед, он назад – и Юшидзу Ямадзаки взял коня под уздцы. Это была странная дорога – холодная, тихая, да еще с неба опять начал падать снег. Когда Юшидзу Ямадзаки задумчиво поворачивался, Ичи, играя роль, задирал голову и высовывал язык, чтобы поймать пару снежинок. Стоило вниманию императора на что-то переключиться, дурашливость сползала, как кожа со змеи. Тревога грызла. Какие-то детали в том, что он подсмотрел, не сходились. А другие пугали.

– Как вы, госпожа? – совсем тихо спросил Ичи уже многим позже: когда собралась свита и двинулась обратно по большой дороге к Красному дворцу.

Император забрал свою лошадь, конюхи привели Ичи и Окиде новых, и оба приотстали. Впереди лился оживленный щебет: четыре другие невесты, окружив Юшидзу Ямадзаки кольцом, рассказали о том, чем занимались – или не занимались – на охоте. Люди из свиты тоже бодро разговаривали, посматривая на красавиц и явно предвкушая скорый ужин с танцами и стихами. Даже император пообещал сегодня не покидать гостей, хоть и тер опять виски.

– Что тебя интересует? – спокойно отозвалась госпожа Окида. В седле она держалась нетвердо, то и дело встряхивала головой – точно засыпала на ходу.

Ичи потупил глаза. А ведь правда…

– Точнее, что ты успел увидеть? – проницательно подправила вопрос госпожа Окида.

– Все, – решил не лукавить Ичи. Понизил голос: – Потому и спрашиваю. Это было так неожиданно, так… страстно. – Он осторожно вскинулся и не увидел гнева в ее глазах, лишь полуулыбку, слабую, неискреннюю. – Впрочем, не удивлюсь, если у вас по плану и это.

– Да нет у меня планов, тебе я врать не буду, – тихо отозвалась госпожа Окида и закусила губу. – Я не ждала такой быстроты, не ждала… – она запнулась, опять качнула головой, – не ждала, что поддамся. Я будто была не я. Ведь я ненавижу его за…

Ичи все смотрел на нее и вспоминал, как тонкие руки обвивали чужую шею, путались в чужих волосах. Не сжимали в бессильной злости, не рвали в клочья. Гладили. Ласкали.

– Что с твоим лицом? – настиг его новый вопрос. Видимо, он себя выдал.

– А что не так? – пошел в оборону он. – Устал, госпожа, понимали бы вы, как трудно бесконечно изображать женщину и бояться, например, угодить на ваше место.

Здесь у госпожи Окиды возражений не нашлось, но смотреть, будто пытаясь что-то прочитать, она не перестала – и маска делала взгляд особенно тяжелым, чужим. Поняв, что больше так не вынесет, Ичи решился заговорить сам, опять:

– Я очень прошу быть осторожнее. Даже… нет, особенно когда вам предлагает сердце враг.

«Насколько вы были искренни? А насколько играли?» Смелости нужно было набраться, спросить ровно так, не прыгать вокруг трусливым псом. Пусть госпожа Окида оскорбится, пусть напомнит про «разную работу» или про что угодно, но даже от этого станет легче. Ичи попытался вообразить на своем месте господина Кацуо, господина Мэзеки, тем более вспыльчивого Хараду… они не стали бы тянуть. Они просто обрушили бы обвинение, которое жгло язык сильнее маскировочной карамели: «Мне кажется, вы влюбляетесь. Или, по крайней мере, стали хуже владеть собой». С другой стороны… это нелепость. Госпожа Окида и Юшидзу Ямадзаки знают друг друга чуть больше недели и – он сказал правду – сегодня впервые пообщались наедине больше нескольких случайных минут в саду или за едой. Так не бывает. Он мог увлечься, мог возжелать ее, соблазнившись необычным образом и печальной легендой, но она… чтобы влюбиться, обычно нужно время. Нужны моменты вдвоем, украденные у всего мира. Нужно единство душ… но тут Ичи невольно рассмеялся, коротко и нервно.

– Что? – Госпожа Окида, на предыдущие слова лишь кивнувшая и ушедшая в мысли, опять посмотрела на него.

Время! Так было у него, было у нее в их разбитом прошлом, а вот госпожа Окида набросилась на него с поцелуями в первую же встречу. Пусть это был лишь обман, но и потом она не скрывала расположения, мягкого, ненавязчивого, и все же. Тогда это здорово разогнало ему кровь, может, из-за длительной спячки, в какой прежде пребывало сердце. Госпожа Окида понравилась ему, он за ней пошел, он даже не жалел – почти! – о том, во что ввязался, но теперь…

«Ты так и не влюбился в нее. Но тебе за нее страшно». Снова его голос. Лишь его, увы.

– Знайте одно, – тихо сказал Ичи, с усилием отводя глаза. – Я рядом. Я наблюдаю за вами пристально. И, если что, вы можете обратиться ко мне. За помощью, за советом, за…

Она улыбнулась. И, кажется, еще чуть-чуть оттаяла.

– Спасибо, подружка Му, я знаю, что могу положиться на тебя. Поехали-ка быстрее, разгоним наших соперниц, да? – Она помедлила. Тон снова стал серьезным. – Похоже, у нас есть шанс закончить все довольно скоро. И, что бы там ни было, я этому рада.

Она пришпорила лошадь – и устремилась вперед, огибая свиту. Ичи предпочел бы и дальше плестись в тишине и снегу, но выбора не оставили. Украдкой обернувшись на темный глухой лес, вспомнив проблески желтых цветов и ржавый нож с колокольчиком, он последовал за госпожой.

18. Маленькая Хозяйка Большой Птицы

«Никисиру Ямадзаки и его родные живы, невредимы, найдены. Все спокойно. Ждем вас».

Асагао сам понимал, как это глупо – перечитывать три сухих предложения раз за разом, мять короткую записку в пальцах, точно надеясь отыскать новые смыслы между жуков-иероглифов. Но побороть себя не получалось, рука тянулась за подкладку хифукими сама, и даже снисходительная, раздражающая ухмылка Кацуо не помогала прекратить. Спасибо хоть язык удавалось держать за зубами, и с него не сорвалось пока ничего вроде «Интересно, как там госпожа Окида?». Принесший записку человек, смуглый, низенький, рябой от давней оспы, был даже не в полицейской форме и, не сказав ни слова, скрылся, едва отдав конверт.

– Может, будет лучше, если я это заберу? – в какой-то момент нарушил тишину Кацуо, подъехав на своей лошади. Асагао молча сунул ему листок. – О!.. – Брови у «дядюшки» приподнялись. – Столь быстрого согласия я не ждал.

– А чего ждали, нежных сыновних слез? – вяло огрызнулся Асагао и не удержался от колкости: – Или драматичных откровений вроде тех, что изливали на господина Хараду вы?

По-настоящему ругаться из-за пустяков он не собирался: все-таки способность нормально дышать, двигаться и думать вернули ему отнюдь не милосердные боги, а этот невыносимый человек с легкими светящимися руками, и как благодарить его, Асагао пока не знал. Но и терпеть вечную едкую иронию подустал.

– Господина! – хохотнул Харада, тоже подгоняя конягу, с которой у него наконец-то наладились отношения. Ладонь хлопнула Асагао по лопаткам, и тот поморщился. – Нет, нет, мой принц, прошу, не называйте меня так! Мне, ну, по крайней мере сейчас, не то чтоб нужны все эти церемониалы благородных особ, вы нравились мне дерзким мальчишкой!

Асагао повернулся. За дни дороги Харада безбожно зарос, а его давно не знавшие расчески волосы все сильнее топорщились, все наглее лезли в глаза, концы ослепительно сияли синевой в холодном снегу. Более-менее зажили ссадины, которыми кто-то – мало сомнений кто – разукрасил его в недавнюю ночевку. Видно, эпизод, который Асагао пропустил в беспамятстве, и предшествовал тем самым откровениям о прошлом, которые – частично, в полудреме – получилось услышать, наконец-то узнать подробности, а не просто «Это дядя Кацуо, у него убили семью, и вообще он глубоко несчастен».

– Тогда и ты выкинь-ка куда подальше «мой принц», знаешь, я уже привык к этому нелепому «малек», – отрезал Асагао, после чего покосился на Кацуо. – Вас это тоже касается. Ох, как же мне хотелось ударить вас за каждое «юный косё»!

– Вы все-таки неприлично чванливы, – вздохнул Кацуо, чиркая спичкой. Записка в его пальцах вспыхнула, дыхание у Асагао на миг перехватило.

– Слово-то какое, – веско вмешался Харада, закатывая глаза. – Чванли-ивы. Это что хоть значит-то?

– Это значит, «что-то из себя строит и бранится, даже когда в том нет необходимости», – попробовал подобрать объяснение Асагао, но Харада только фыркнул.

– Тогда это подходит вам обоим. Что неудивительно, ведь вы семья.

Здесь Асагао с Кацуо переглянулись и отрезали почти хором, с одинаковым раздражением:

– Мы не семья.

Харада качнулся в седле, сморщил нос.

– Да что вы? Недавно вроде не отрицали.

Пришлось спустить его с небес на землю.

– Я видел его, дай боги, раз шесть до нашего нынешнего похода, – сообщил Асагао. – Потому что жил не в Центре, а на твоем берегу. И, даже когда приезжал, не то чтобы он рвался пообщаться с нами. Так себе родственник.

Кацуо молча стряхивал с пальцев пепел и смотрел вдаль. Оживленные краснокрышие города, которые они с самого утра проезжали один за другим; деревни, нарядным полотном перетекавшие одна в другую и наспех сшитые заплатами сонных полей, остались за спинами. Впереди же маячил протяженный сад, аккуратный, даже с закутанными на зиму деревьями, но пустой и не огороженный. И все же, судя по следам не до конца засыпанных снегом клумб, по аккуратным платанам и скульптурам гирийского мрамора – боги, кошки, олени, журавли, – это был правда сад, не лес. Вдоль убегающей дороги тускло золотились какие-то точки – вскоре Асагао понял, что это старые низенькие фонари, горевшие едва ли через один.

– Мы близко, – тихо сказал Кацуо и удобнее перехватил поводья. – Ускоряемся.

– Бр-р! – буркнул Харада, поднимая голову к темному небу. – На кладбище ночью, здорово…

– Не трясись, господин зверюга, мы доберемся до того, как ночь опустится. – Кацуо наверняка осклабился, но оборачиваться не стал. – Впрочем, если что, можешь спрятаться за моей спиной.

– Как мило, – не удержался Асагао, вытягивая руку и предостерегающе щипая Хараду за плечо. – А мне можно? Впрочем, на двоих вашей спины не хватит. Кого предпочтете укрыть?

Кацуо все-таки оглянулся, оценивающе их рассматривая. Первые фонари уже кинули на снег под копытами его коня первые желтые отсветы.

– Того, кто меньше меня раздражает, – наконец вздохнул он и пожал плечами. – Значит, видимо, никого, я передумал. Поехали!

Он пустил коня рысью, и Асагао – под одобрительное фырканье Харады, буркнувшего «А у меня вот не получается так его доставать!» – сделал то же. Лес надвинулся колкой, кряжистой чернобелью, потревоженный снег завихрился, продолжая падать с неба и одновременно взлетать с земли вертикально вверх. Танцевал, искрил на конской гриве, но раз за разом – или чудилось? – оборачивался черным, золистым. В скачке вспоминались отчего-то веселые охоты в тетушкиных лесах, те, куда Асагао брали с ранних лет. Брал Юшидзу. Учил хитростям, которые отец давно забыл: объяснял, как читать следы, пользоваться манками и приручать самых злобных псов, подмечал мелочи вроде склеванных с куста ягод или ободранной коры: «Смотри-ка, а ну, какой зверь мог тут пройти?» Юшидзу… дядя Юши, так Асагао его звал. Щеки вспыхнули от стыда, вспомнилось, как в одном из писем он, любимый племянник, самолично утешал тетушку Сати, уверял, что ее подозрения насчет злых планов «дяди Юши» – самообман, порожденный усталостью. И где она? Где он? Где бедный Мэзеки и вся семья? Захотелось вырваться резко вперед, остаться одному, загнать коня, вот только чем виноват конь? Асагао шумно вздохнул, и мороз заколол в носу. А снег совсем почернел.

– Держите себя в руках, – раздалось сквозь метель рядом. – Я тоже это чувствую. Мы почти прибыли.

– Чувствуешь что? – спросил Асагао, но Кацуо не ответил.

Кладбище открылось взгляду резко, как распахнутая на середине книга. Погребальные дома – узкие, серые, с бледной черепицей и редким кустарником возле почти каждого фасада – походили на печальный игрушечный город. Как много… и под каждой постройкой, напоминающей крупный, в человеческий рост, скворечник, лежат чьи-то кости.

Бывать здесь случалось и прежде, почти каждый большой праздник вроде Сердцевины Зимы или Летнего Излома, но с этой стороны – по тихому саду, по глухой дороге – Асагао не приезжал. С семьей они отправлялись из столицы, неизменно пышно, с десятком жрецов и свитой, которую тут ждали свои мертвецы. Во вспышках знамен и приветственно-скорбных песнях Асагао терялся; следуя наказам взрослых, замирал то у одного погребального дома, то у другого, клал в окошко рядом с горящей свечой угощение, драгоценность или цветок; пару раз, якобы прося совета или силы, оставлял записки предкам. Правда, как и все остальные, он знал: записку не прочтут, а сладкое съедят птицы или белки, – ведь умершие быстро уходят на новые круги жизни, ничего не знают о потомках. Иные упрямые гордецы перерождаться не желают, томятся в Темном Месте, кружат в Рое Бессонных Душ под тихой властью бога-нетопыря Идуса и богини-паучихи Сэрпо… но и таким душам не до родни, они лелеют планы мести. Так что ежегодные процессии были для знати очередным поводом собраться и укрепить связи, например, оставив подарочек на чужой могиле. Теперь же – в одиночестве, тишине, подступающем мраке – все ощущалось иначе. И даже эти дома, в которых никаких призраков не жило…

– Спешиваемся, – глухо напомнил Кацуо. – Лошади потревожат землю.

Точно, что может быть хуже, чем провалиться в чужие могилы?

У низкой ограды, с самого края кладбища они привязали коней. Кобылка Асагао доверительно ткнулась мордой ему в лицо, и он пропустил сквозь пальцы мягкую гриву: снег в ней снова был белым. Жутко. Все в Ийтакосе знали: чудится черный снег – жди дурных вестей. И, как ни стыдно, Асагао казалось, что таковых он просто не выдержит.

– Что мы ищем? – в очередной раз безнадежно спросил он у Кацуо. – С кем встречаемся, кроме полицейских? Я хоть знаю этого человека?

Кацуо, странно посмотрев на него, просто кивнул. Вспыхнула злость: и… что? Но ничего бросить в сердцах Асагао не успел, услышал:

– Вы ведь не были на могилах тети и кузины? – Кацуо жестом велел за ним следовать и пошел между погребальных домов. – И не были во дворце со дня, как вас увез отец?

Асагао покачал головой. Верно, они прибыли, чтобы привычно отпраздновать с родней Сердцевину Зимы, потом случилась проклятая охота – Асагао ее пропустил, объелся накануне чего-то не того, а Мэзеки остался с ним, – потом привезли тела тетушки и кузины, и дворец охватила мрачная суета, в которой никто не говорил, чем можно помочь, что сделать. Наконец, в какой-то бешеной спешке отец и мать схватили их с Джуни и уехали домой. С Юшидзу увиделись только на Благословении Вишен… а дальше война, арест, перевозка в крепость в горах, тайный план, придуманный с Мэзеки, – и побег.

– Я буду рад хоть немного почтить ее прах, – сказал он, но Кацуо уже не отозвался.

Метель не прекращалась, небо темнело. Фонари закончились на подъезде к кладбищу, оно освещалось лишь редкими огоньками в самих погребальных домиках – видно, близкие приносили недавно свечи, – и идти приходилось, ориентируясь только на спину Кацуо. Харада держался к Асагао вплотную. Настораживался, тянулся к оружию от каждого покашливания: они одолели снова, так бывало всякий раз, как в нос попадал снег.

– Боишься призраков? – наконец не выдержал Асагао, прищурился. – Брось. Никто из нас не выпускал их.

– А ты можешь то же сказать про его дружков? – Харада, вынув окикунай и прокрутив задумчиво рукоять, посмотрел на Кацуо. – Мало ли чем они тут занимались…

– Ничем таким. – Кацуо оглянулся, подождал и, когда они поравнялись, неожиданно улыбнулся, совсем слабо, но определенно мирно.

Его глаза, ставшие ясными и спокойными после ночи в семейном доме, сейчас опять замутились, помрачнели, но это были уже другие муть и мрак – цепкие, выжидающие. Чего? Асагао нахмурился, собрался сказать что-то в духе «И все-таки. Я как принц хотел бы знать…», но не успел даже в уме обозначить просьбу. Из-за ближайших погребальных домов выступили два силуэта в канкоги: высокий угловатый и низенький округлый. Блеснуло оружие и форменные пуговицы на плащах – Кацуо, приглядевшись, кивнул и поднял руку в приветствии.

– Наконец-то. Рад, что вы невредимы.

Асагао легко узнал Отоки, а вот имя маленького мужчины с челкой-шторкой вспомнил не сразу. Ах да, Кику. Они пристально посмотрели на него, поклонились, прежде чем первыми направиться дальше. Асагао был сейчас под личиной Мэзеки, но сердце екнуло.

– Они знают? – глухо спросил он.

Усмешка скользнула у Кацуо по губам.

– Они умны, других не держу. Но, разумеется, их догадки никто не подтверждал.

– Эй, ребята, как дела, что в городе? – уже раздалось впереди. Харада времени не терял, догнал кан, даже попытался потрепать по плечам. – Видели сестру мою? Эй! Ну пожалуйста, хоть слово!

– Как трогательно, – пробормотал Кацуо, смотря им троим в спины. – Нашел время.

«Мы не выбираем время, чтоб тревожиться о близких», – чуть не сказал Асагао, подумав о Джуни и матери, но предпочел промолчать. Кацуо, скорее всего, давно забыл эти чувства.

Погребальные дома императорской семьи, за много поколений слившиеся в игрушечный дворец с башнями и флигелями, выделялись: крыши и стены были словно присыпаны самоцветной пылью, тускло блестящей даже в сумраке. А вот огоньков в окнах не горело, ни одного, да и у фундамента лежали плотные сугробы. Никаких протоптанных троп. Сюда давно не приходили. Странно. За всеми семьями, чьи родственники покоились тут, тем более за правящей, закреплялись хранители, смотрели за чистотой. А впрочем, чему он удивляется? У Юшидзу точно есть дела поважнее, чем проверять такие мелочи. Скорее всего, он сюда не приезжал.

«…живы, невредимы, найдены», – все-таки отозвалось в голове, и Асагао немного успокоился. Не время злиться, нет.

– И все-таки, – нарушил он тишину, смотря на Кацуо, – к кому мы идем?.. – С губ слетел с морозным облачком нервный смешок. – Непохоже, что собираемся почтить кости…

К нему неожиданно обернулась Отоки. Лицо ее было сероватым, хмурым, волосы выбились из прически. Асагао вгляделся в ее глаза, желтые, внимательные, почти такие же колкие, как у самого Кацуо. Отоки прижала палец к губам: «Не шуми», – ускорила шаг и вскоре слилась с падающим снегом. А когда Асагао и остальные уже подошли к нужному – он знал, нужному! – погребальному дому, облицованному цветочной мозаикой, в окне мерцнул, тут же угаснув, огонек. Маленький. Не свечной. Раздался стук, шорох, снова стук и скрежет. Когтей?

– Мне тут не нравится, – заявил боязливо Харада.

Кацуо остановился и как ни в чем не бывало закурил. Кику последовал его примеру, и оба лишь кивнули, когда из погребального дома – из узкой боковой двери – выскользнула, пригибая голову и стирая кровь с поцарапанного лица, Отоки. Асагао вздрогнул: всем, кроме хранителей могил, заходить внутрь запрещалось. Харада, переминаясь с ноги на ногу, открыл рот. Закрыл. Поежился, сощурился, но не успел ничего сказать. Отоки тихо хлопнула в ладоши. И наружу вырвался – в этот раз из окна – кто-то еще, меньше, но ярче, с гортанным криком, похожим на скрип поломанной телеги. На фоне снега красный всполох был ослепительным, а этот голос…

– Амидэри?! – воскликнул Асагао.

Старый попугай Рури опустился зверословке на плечо. Его глаза тускло сверкнули багровым золотом, тем самым крошечным огоньком, что недавно мерцал в окне. Птица, большая, длиннохвостая, облезлая, не дрожала на холоде. Было похоже, что Амидэри давно привык к новому жилищу и еще – что не рад гостям. Взгляд его, осмысленный, умный, ощущался недобрым, прожигал, а когти вмиг пропороли в плаще Отоки несколько дыр. Зверословка, впрочем, стояла спокойно и словно чего-то ждала. Чего?

– Амидэри, – повторил Асагао. Он помнил, что попугай не разговаривает, и сам не знал, чего хочет добиться. – Что ты тут делаешь? Мы думали, ты пропал.

И правда, Амидэри в последний раз попадался Асагао на глаза еще накануне охоты. Хотя нет… на следующий день, в полудреме, когда живот прошел, рвота кончилась и захотелось немного полежать у окна спальни, на западной софе, Асагао, кажется, видел странное – красный сгусток, вырвавшийся из Башни Штормов и тут же бросившийся прочь, к лесу, как раз туда, куда охотники утром умчались. Значения этому он не придал, а после о попугае не вспоминал. Амидэри был под стать Рури – тревожен и сварлив; любимым развлечением его было усесться на чужое плечо и начать дразнить: портить прическу, щипать ухо, просто издавать омерзительные скрипящие звуки. Если Амидэри и обладал выдающимися силами, которыми порой так удивляют ками, то не считал нужным их проявлять, кроме гасительства. Зато Амидэри любил хозяйку, любил, как говорила тетя, с первых ее лет и всегда оставался на ее стороне. Тетя признала их неразлучность в какую-то из бесчисленных ссор с Рури – тогда попугай, влетев в комнату, где они кричали друг на друга, сбросил тете на голову большую полувыпотрошенную рыбину. Специально притащил с кухни.

Воспоминание отчего-то заставило улыбнуться, но Амидэри все смотрел на них троих – на Асагао, на Хараду, на Кацуо – с угрюмой, едва скрываемой злобой и надменным ожиданием. Кику отошел вбок, явно избегая этого взгляда, и присел на скамью у дальнего погребального домика, продолжая задумчиво курить.

– Итак, – нарушил молчание Кацуо, и их с Отоки взгляды встретились. – Готова?

Зверословка плавно кивнула и закрыла глаза, сцепляя руки у груди. Метка ее слабо мерцнула.

– Хорошо. – Кацуо шагнул чуть ближе. Одновременно Асагао почувствовал его крепкую хватку на запястье. – Стойте со мной. Так, возможно, будет правильнее. Но молчите.

– А я… – начал Харада, тоже порываясь подойти, но Кацуо резко вытянул в сторону другую руку, словно ставя ему преграду.

– А ты лучше правда держись за моей спиной, если не хочешь, чтобы тебе, например, выклевали глаза.

– Проклятье, а мальку и тебе выклевывать… – задохнулся от возмущения Харада, шмыгнул на холоде носом и спохватился. – Но подожди! Это же просто домашняя птиц…

– Харада, – тихо, твердо осадил его Кацуо. Даже до имени снизошел, надо же. Все серьезно. – Это попугай правящей семьи. Ками. Его хозяйка мертва. И он, скорее всего, повредился рассудком. Не подходи, но будь готов в случае чего хотя бы отбить нас.

– Понял… – пробормотал Харада и, кажется, замер. Кацуо медленно загасил трубку.

Асагао сглотнул, ощущая, что губы будто смерзаются. От холода, от страха? Он облизнул их, поднял голову к небу. Снег шел белый, но все гуще. Отоки, спокойная, бледная, стояла с сомкнутыми веками, мягко покачиваясь с носков на пятки. Ее высокие хвосты, похожие на овощную ботву, трепал ветер. Попугай на фоне ее темной формы напоминал сгусток крови.

– Амидэри, – заговорил Кацуо, не сводя с попугая глаз. – Ты слышишь меня?

Но Амидэри не говорит. Не говорит! Разве не должна с ним разговаривать Отоки? Впрочем, Асагао никогда не видел, как зверословы общаются с ками – лишь с обычными животными, лишенными не только речи, но и разума. Говорящие ками – это Асагао знал, например, из старых легенд о целых островах полубожественных кошек и тюленей – встречались часто и шли на контакт охотно, но как добиться ответа от ками, лишенного этой способности…

– Да, – раздался девичий голос, но губы Отоки остались сжаты. Она медленно открыла глаза, и тут же, к ужасу Асагао, они закатились, остались только белки. – Да, Кацуо Акиро. Брат Сияющего и Цветущего Отца Моей Хозяйки. Я слышу тебя. Что тебе нужно в моем последнем приюте?

Асагао ясно видел: слова вылетают из клюва попугая, нахохленного, неподвижного. По спине пробежала дрожь. Харада позади переступил с ноги на ногу и нервно хрустнул костяшками пальцев, шепнул: «В случае чего уже наступило или?..» Асагао снова облизнул губы и покосился на Кацуо. Тот держался спокойно: похоже, все шло по плану.

– Хорошо. – Он кивнул. – Я благодарен, и нужно мне ровно то, что и тебе. Справедливость. – Он помедлил. Голос стал чуть тише: – Мне жаль, что она придет настолько поздно, но она придет. Я тебе обещаю.

Попугай наклонил голову – Отоки дернулась от боли, когти впились в ее плечо сильнее. На форменном плаще обильно проступила кровь.

– Черный снег, – проговорил наконец Амидэри. – Время. Пришло. Боги. Шлют эту иллюзию. Как знамение безумия, но мы-то знаем… Так что. Тебе нужно. От меня?

– Правда. – Кацуо сказал это странно хрипло и как будто чуть поколебался. – Та правда, которая тебе известна, та, которой можешь поделиться.

– Больно, – проговорил Амидэри сдавленным, печальным голосом Отоки, и Асагао едва сдержался: подскочить, освободить девушку? Кто из двоих это выдохнул?

– Знаю, – отозвался Кацуо, и ладонь его предостерегающе легла Асагао на плечо. – Но они все не знают. Да и я о многом могу только догадываться, у меня недостаточно доказательств…

– Глупые. Слепцы, – в словах звякнула ненависть, Отоки качнулась, едва устояв. Как же жутко это было – она, высокая и довольно крепкая, несмотря на худобу, напоминала куклу в лапах птицы, хотя птица размерами не превосходила орла. – Чего именно. Вы не знаете?

– Ничего, – просто ответил Кацуо, и пальцы его все-таки сжались: он тоже беспокоился за подчиненную. Ее веки и ресницы дрожали, глаза пытались закатиться еще сильнее. – Думаю, и тебе доступно не все. Но расскажи нам… – снова он помедлил, – расскажи, что ты видел в день, когда твоя хозяйка умерла. Как именно это случилось?

Асагао уставился на него, открыл рот, чуть не забыв запрет. Что? Да это Кацуо знал точно, и все знали, на охоте было полно людей! Но попугай засмеялся чужим голосом – так, будто обрадовался вопросу, будто ждал его долго, будто подготовил десяток слов в ответ. Глаза его загорелись ярче.

– Кто. Ее. Убил? – выдохнул Кацуо с облачками пара. – На самом деле. И за что?

Очередная снежинка упала Асагао на щеку и вдруг обожгла – как если бы об кожу затушили скрутку. По спине побежала новая волна дрожи, отчего-то сдавило горло. Харада фыркнул, явно собираясь высказаться по поводу того, на что тратится бесценное время, но в холодном воздухе уже тихо хлопнули крылья – Амидэри удержал равновесие, – и раздался ответ:

– Я. Покажу. Предательницу.

Предательницу?.. Дыхание перехватило, заснеженная земля попыталась уйти из-под ног, но рука Кацуо держала – крепко, до хруста костей.

– Кого? – шепнул Асагао. Шепнул в страхе. Потому что по лицу Кацуо показалось, будто тот и так уже знает ответ. – КОГО?

Отоки вздрогнула, колени ее чуть подогнулись и стукнули друг о друга.

– Плохая… – речь Амидэри стала путанее, лапы напряглись, – плохая императрица. Нужна была лучше. Была лучше. Отобрать. Уговорить. Ради Империи. Ее.

Отоки содрогнулась вновь: кровь все больше заливала плащ. Кацуо едва не шагнул вперед – но сдержался. Глаза Амидэри померкли, а перья встопорщились сильнее. Взгляд, мутный, но неотрывный, опутывал жгучим мраком, с каждой секундой Асагао все глубже туда проваливался, кулаки его нервно сжимались, а два простых звука царапали горло хуже когтей. Ее? Ее?!

– Джуни… – Асагао сам не понял как, почему с губ сорвалось имя сестры.

Может, он звал ее, прося поддержки?

Нет. Просто мысль, острая и дикая, вдруг ударила его наотмашь. И вернулся удушливый кашель, от которого захотелось упасть на колени… и больше не вставать. Мир поплыл, но красный сгусток на плече Отоки остался яростным и ослепительным. От него не вышло отвести глаз.

– Смотри! – Крылья Амидэри раскинулись, широко, кроваво. Кацуо пошатнулся, роняя в снег трубку. А Харада, кажется, вскрикнул. – Смотрите!

Земля задрожала, а может, алая вспышка сбила Асагао с ног, и вот тогда, падая в колкий снег, ударяясь головой о стену ближайшего погребального дома, он увидел.

…Он, похоже, стал птицей – так головокружительно высоко оказался. Снег валил и вихрился, то белый, то черный, бил, не пускал. Асагао лупил крыльями что есть сил, Асагао кричал, но метель и ветер вырывали и крики, и перья. Боги, это несправедливо! Нечестно!

Но он был виноват сам. Не стоило залетать в Башню Штормов за вкусными крысами, что водились на лестничных пролетах. Но ведь он не знал, что Мать Маленькой Хозяйки его запрет.

Телом он выбил цветное стекло, поранил крылья, но поспешил как мог. Чувствовал дурное всем сердцем, чувствовал – и как никогда жалел, что безголос. Мог бы кого-то позвать. Кого-то, кто быстрее, кто поможет… поможет в чем? Тогда он не понимал. А теперь поздно.

Маленькая Хозяйка была там, внизу, и Мать тоже. Поначалу, увидев их, Асагао подумал, что ошибся, зря испугался, сердце обмануло – старое тревожное сердце… они просто ругались, как всегда. Они часто ругались, по самому малому поводу и без, потому что Маленькая Хозяйка была для Матери нехороша. Асагао не понимал: для него-то Хозяйка была лучшей. Все время разговаривала с ним, и сажала на руку, и ловила жирных слизняков, и вынимала кости из вишен, и читала вслух книги, и разрешала грызть их переплеты. Отказалась от клетки. У Асагао вообще не было клетки, даже пока он был крупнее Хозяйки и мог бы – если бы разозлился – заклевать ее насмерть, сломать когтями ее тонкие пальчики. Вот только он не злился, никогда, даже если она, несмышленая, дергала его за хвост. Неуклюже влезала на спину, лепетала: «Полетели!» Да, было недолгое время, когда он мог ее даже поднять.

Теперь Мать кричала на Маленькую Хозяйку – Асагао точно знал, что это крик, хотя мог разобрать не все. Сначала про мальчика-косё, которого привез Старший Дядя, потом про плохое стихотворение и неметкий выстрел, про сутулую спину и прыщи, снова про косё и еще про какие-то «развратные мысли». «Развратные» – именно это долетело до Асагао. Глупость! Хозяйка еще маленькая, чтобы быть развратной.

«Замуж за дядю Юши» – долетело до него, и он в который раз дернулся вниз. Он помнил эти слова. Маленькая Хозяйка имела в виду вовсе не грязное в людских кругах действие с родственниками, она лишь мечтала свить гнездо с кем-то похожим на своего Младшего Дядю – таким же пестрым, добрым и красивым. И Асагао ее выбор одобрял. В его – птичьих – кругах яркие перья и все хорошее, что к ним прилагается, тоже ценили.

Метель не пустила, ударила в грудь. Асагао закричал, тщетно призывая силы, те, что были у него, пока он не постарел и жил в другом месте, на диких Черных островах. Он помнил. Помнил, но птичьи кости только ныли от боли. Ничего. Ничего не выходило! А там, внизу, Мать наступала на Маленькую Хозяйку, продолжала кричать, рот кривился в брезгливо-злой гримасе… но Асагао видел ее глаза, и эти глаза оставались холодными, нет, не просто холодными. В глазах горело ожидание. Так он сам смотрел на крысу, зажатую в угол, прежде чем когтями переломать ей хребет и вгрызться клювом в череп, ради этих крошечных вкусных мозгов и глазок.

Маленькая Хозяйка не делала ничего, Маленькая Хозяйка только прикрывала лицо ладонями и, кажется, плакала.

«Я не виновата, не виновата, я очень стараюсь! – звенел ее голосок, рвавший все у Асагао внутри. – Я стану лучше, обещаю, только полюби меня, полюби!»

Он закричал тоже – и метель опять унесла голос, вырвала перо. И Мать Маленькой Хозяйки тоже не оглянулась, она подошла уже совсем близко.

«Никчемная… – услышал Асагао, а дальше – то, от чего силы на миг отказали: – Ну давай же! Попробуй хоть где-то показать себя! Дай мне отпор! Нет? Джуни настолько достойнее тебя?»

Джуни… Джуни… Кузина Маленькой Хозяйки, красивая и тоже добрая. Асагао она нравилась, нравилась всем, кроме одного – любви, которую питала к ней Мать Маленькой Хозяйки. Сколько Хозяйка из-за этого плакала, а он, Асагао, молча вытирал ей крылом слезы и приносил сорванные в саду цветы. Сколько Хозяйка тренировалась – танцевать, драться, охотиться, сочинять стихи, красить глаза и губы, – чтобы получить от Матери хоть одну улыбку, какую Джуни получала, просто зевнув. Сколько Хозяйка лежала на постели, бессмысленно смотря в потолок и ногтями расцарапывая стрелу на запястье… За эти вещи Асагао мог бы ненавидеть прекрасную Кузину, если бы Хозяйка не любила ее так искренне. «Я стану как она, – твердила Хозяйка, завершая очередное стихотворение или дорисовывая очередную кривую дрожащую черточку на глазу. – Стану. Просто стану, и тогда все у нас будет хорошо».

«Она! – воскликнула Мать Маленькой Хозяйки и дернула ее за руку. – Слышишь? Она рождена императрицей! Пусть рождена и не мной! С ней Империя процветала бы! Ну скажи мне! Скажи, что я права, ты же не слепая, я тебя правильно воспитала! На это у тебя ума хватит?»

Мать Маленькой Хозяйки все кривилась, скалилась, пыталась отвести руки, которыми Маленькая Хозяйка закрывала заплаканное лицо, а глаза… глаза были холоднее метели, не пускавшей Асагао вниз.

«И мальчишка… он, думаешь, правда влюбился в тебя, глупый воробышек? Едва ли… Ты недостойна даже любви паршивого косё».

«Мама!» – воскликнула Маленькая Хозяйка… и это было последнее, что она сказала. Выхваченный из-под теплой одежды нож прошелся по ее горлу, и на снег хлынуло алое.

Асагао закричал, бросился, ударился о снег, но кричал уже не только он.

На поляне появился Младший Дядя.

Он был, как всегда, наряден, как всегда, пестр и красив, но рот кривился так же, как у Матери Маленькой Хозяйки. А глаза… в его глазах зла не было, только ужас. Вспышка – Асагао почувствовал его ярость, обжигающую и горькую. Вспышка – упала с плеча в снег охотничья добыча, лиса с тремя мерцающими хвостами: золотым, оранжевым, дымчатым.

«Сати! – услышал Асагао. – Не смей! Отойди!»

Но кажется, Младший Дядя уже понял, что опоздал. И едва понял – что-то решил. Он подскочил. Схватил Мать Маленькой Хозяйки за плечо тонкой, но крепкой рукой, а в следующее мгновение что-то сделал с ее головой, хрустко и злобно. Мать Маленькой Хозяйки упала. Младший Дядя, тяжело дыша, шатаясь, остался стоять. Качнулся, кинув взгляд на два тела. Вскрикнул, попятился, привалился к дереву, и изо рта его хлынуло что-то переваренное, а потом что-то густо-черное. Он упал на колени, уткнулся лицом в снег. Он, наверное, стонал, но Асагао, тщетно пытающийся пробиться сквозь метель, не слышал. Да и не хотел: сердце билось рвано, умирало, а снег постепенно опять становился черным.

Воздух заполнился криками, голосами. Застучали конские ноги. Гадкий конский запах, казалось, поднимался к верхушкам деревьев, туда, где Асагао все бился и бился…

Он закричал снова.

И перестал быть птицей.

Асагао очнулся от резкого толчка, пронзительного холода и жара на щеках – всего одновременно. Открыв глаза, он увидел лежащую ничком зверословку, не увидел попугая – но не успел ничего понять. Его подбросило снова, хлестнуло метелью, он упал на колени. Земля дрогнула – как недавно его тело содрогалось в лихорадке – и начала проваливаться, со снегом вместе. Проваливались погребальные дома, один за другим, с грохотом и сыпучим гулом.

От грохота заложило уши.

– Волшебство! – как сквозь воду услышал он голос Кацуо. – Слишком много!

Подняться все не получалось, нога угодила в какую-то трещину. Подскочил Харада, схватил за локоть, дернул, ругаясь сквозь зубы:

– Проклятая птица!

Кацуо уже схватил на руки Отоки. Кику, раздобывший возле одной из могил фонарь, мчался впереди, высоко подняв руку, – указывал безопасный путь. Свет скакал, когда кан приходилось перепрыгивать обломки.

– Ты как? – сипло выдохнул Харада, вглядываясь Асагао в лицо расфокусированным взглядом, пошатываясь, но пробиваясь вперед. Оставалось только бежать за ним.

– Ты… видел? – пробормотал Асагао. Рука Харады была потной и ледяной.

– Д-да, – стукнули его зубы. – Не просто видел, чувствовал! Хотя я не зверослов!

Кацуо оглянулся. Он был бледен и тоже бежал нетвердо, дышал шумно и сутулился, прижимая Отоки к себе. Припал на колено. Вскочил. Из-за его спины Асагао видел, как качаются волосы зверословки и как ее кровь все капает на снег. Совсем рядом, чудом не похоронив этих двоих, обрушилось сразу несколько погребальных домов, Кацуо отпрянул, обогнул руины.

– Кошмар! – пробормотал Харада, но Асагао не стал на это отвечать.

– Не может быть, нет, нет… – только и шепнул он. – Зачем? Ради чего? Что это…

– Не останавливайтесь, ну! – рыкнул Кацуо впереди.

Могилы продолжали заваливаться и погружаться в землю, злобный буран сыпал с неба, а ноги так и норовили отказать. Но куда хуже этого холода, бешеной скачки и грохота было другое – то, что стучалось в мысли, но то, что даже в мыслях звучало бы слишком страшно, если облечь даже в самое простое предложение.

«Тетя Сати убила Рури, она, не дядя Юши. Тетя Сати делилась со мной не опасениями, а планами. И если бы у нее получилось, Джуни…»

– Что, если это был обман? – все-таки шепнул Асагао. – Иллюзия…

Он очень надеялся, что Харада кивнет, бросит нечто вроде «Тоже не могу поверить!». Но Харада сначала промолчал – бежал, бежал, волок Асагао за собой, слава богам, хоть не пытаясь, как в давнюю ночь в гэто, забросить на плечо, – а потом, кинув беглый взгляд под ноги, где очередная трещина пожирала снег и землю, выдохнул:

– С такими последствиями? Этой птице явно очень больно. Она не шутки шутит!

Кацуо оглянулся снова. Ничего не произнес, но Асагао задохнулся от такого чужого, непривычного отчаяния, закусил губу, вырвал у Харады руку и побежал сам, еще быстрее, лишь бы не находиться рядом. Все равно там, впереди, где могилы кончались и начинали снова чернеть деревья, уже призывно мерцал одинокий фонарь.

«Я должен был это раскрыть, – читалось во взгляде Кацуо, бережно несшего на руках свою подчиненную. – Потому что это правда, юный принц». Он все понял еще раньше.

Проклиная его, проклиная себя, проклиная правду, Асагао все-таки оглянулся.

Красная птица парила высоко в небе и провожала их горящими глазами, словно готовая вот-вот упасть и разбиться.

19. Она была добрым человеком

Отоки скривилась, закусила губу – и все-таки выдавила благодарную улыбку, после чего взяла бинты и принялась заново перематывать обнаженную грудь. Птица оставила на ее плече и под ключицей менее серьезные раны, чем Кацуо опасался, их оказалось достаточно промыть, смазать и перевязать, обошлось даже без швов. Может, дар не даст случиться заражению.

Кацуо отвернулся, чтобы не смотреть, как зверословка одевается, и лягнул Хараду, который все-таки косился на приятные, гармоничные формы. Уставшей Отоки было явно все равно.

– Давно не видел женщин, господин зверюга? Нечего зевать.

Тот вспыхнул, открыл рот, закрыл, но ограничился тем, что демонстративно пересел подальше, к огню, да еще отвернулся, подтягивая к груди колени и обнимая их. Стал таким же нахохленным, как принц Асагао, молчавший вот уже, кажется, час. Смотря на две их ссутуленных спины, Кацуо закашлялся: пробирал нервный, безрадостный смех.

– Отдохни, – велел он Отоки. – Как можно лучше. В седле будет тяжело.

Зверословка, уже надевавшая фукоби, кивнула и стала медленно, как в полудреме, распускать волосы.

Кацуо вяло, слыша, как хрустят суставы, потянулся и тоже перебрался к очагу. Ночевка ощущалась непривычной, и только сейчас он осознал, насколько соскучился по обычным человеческим условиям. Почти все предыдущие дни они спали на земле и двигались объездами, опасаясь городов и деревень, – если не требовалось что-то купить. Стоило ли теперь соваться к людям, тем более толпой из четырех кан, два из которых подставные? Но после того, что случилось на кладбище, выбора не осталось, да и в такую метель на воздухе не заночуешь. Забрав лошадей и отправив Кику вперед с новыми сведениями, Кацуо, Асагао, Харада и Отоки доскакали до ближайшего городка и ввалились в окраинную гэто, взяли там общую комнату. Старые хозяева встретили их без расспросов: ненастье, видимо, объединяет и смягчает. Метель все не прекращалась, на ветру развалюха печально скрипела: ставнями, ступенями, полостями в стенах.

Отоки легла на футон. Бегло оглянувшись, Кацуо увидел, что она бессмысленно смотрит в потолок, и хотел повторить «Спи», но не стал. Отвратительные чувства снедали и его. Сам не зная почему, он покосился на Хараду – и сразу повернул голову, поймав ответный взгляд.

– Что?

Харада дернул плечом. Заговорил снова, но тон не был обвиняющим, скорее безнадежным:

– Ты догадывался, верно? Поэтому ходил с такой тухлой рожей в последнее время? – Он криво усмехнулся. – А я-то думал, ну, тоскуешь по семье.

Кацуо облизнул губы: хотелось курить, но Отоки плохо переносила дым, да и при Асагао, пока его легкие и гортань еще восстанавливались, стоило дымить поменьше.

– Какая тебе собачья разница, по чему я тоскую, господин зверюга? – сорвалось с языка, но начинать ссору, да даже простую перепалку, не хотелось, и Кацуо добавил правду: – Я до последнего надеялся, что все это какая-то ошибка. Какие-то совпадения. Даже чья-то ложь.

– Может, так и есть? – глухо подал голос Асагао.

Он головы не поворачивал, не сводил влажных усталых глаз с огня.

– Ками – странные существа, – вздохнул Кацуо. – Начав жить в семье, они привязываются только к одному ее члену и верны ему без оглядки. Если помнишь кота Скорфуса – то, когда королева-волшебница Орфо все-таки начала слабеть и терять рассудок из-за проклятия, он предпочел не остаться с ее детьми, а заново открыть путь в Темное Место. И увести ее и короля Эвера туда путешествовать по другим мирам… Проще говоря, умер с ними.

– А это тут при чем? – неопределенно хмыкнул Харада.

– Сила ками огромна, а вот расчет – людская категория. – Кацуо и рад был бы оставить принцу каплю надежды, но не мог позволить ее даже себе. – Амидэри был безоговорочно предан покойной принцессе и теперь заинтересован в одном – в правде о ее гибели. Поэтому его попытка с нами объясниться привела к погрому. Он очень устал держать гнев в себе.

Он повел плечами, которые все еще ощущались как крылья. Чужая магия жглась в жилах, зудела хуже метки, будто кожа вот-вот обрастет перьями. А перед глазами стоял нож, рассекающий детское горло. Так быстро… ни колебания, ни слез.

– А можешь чуть пояснить? – к счастью, Харада спросил вслух. Кто-то должен был. Стоило все проговорить окончательно. – Что за кошмар? Девочка… она не…

– Сияющая и Цветущая Императрица Ийтакоса Сати Ямадзаки, – Кацуо предпочел холодные, отстраненные слова и уставился на пламя, – попыталась спровоцировать свою неуравновешенную дочь на нападение. Так она надеялась оправдать ее последующее убийство. – В ребрах все-таки кольнуло. Может, просто какая-то из ран напомнила о себе. – Но принцесса держалась. И Сати Ямадзаки перерезала ей горло. А потом уже Юшидзу Ямадзаки убил ее.

– Воспользовался удачным моментом… – это походило на сдавленное рычание. Пальцы Асагао сжались на коленях. – Тварь.

– А точно ли мы видели удачный момент?.. – К удивлению Кацуо, это тоже не пришлось говорить самому. Он благодарно посмотрел на Хараду, но тот понял не так и ощетинился: – Да чего?! Ты его видел? Его же вывернуло, он явно испугался, и он…

– Я очень прошу, – снова вмешался вдруг Асагао. Он тоже повернулся, и глаза его заблестели еще ярче. Такие слезы уже бессмысленно вытирать. – Хватит. Пожалуйста.

– Хватит что? – Харада раздраженно выпрямился, поерзал, скрестил ноги, садясь расслабленнее. – Знаешь, я сам не могу это переварить, но придется. Наша добрая императрица! Она спятила! Спятила, как та королева Гирии – Валато? Убила дочку, и…

– О нет, – тут пришлось вмешаться. Такой поворот разговора был бессмысленным. Кацуо пристально посмотрел на Хараду, на Асагао и отрезал: – Сумасшедшей Сати Ямадзаки не была и знала цену каждому решению. Все, что вы видели, тщательно планировалось.

– Да как ты понял? – вздохнул Харада, пожимая плечами. – Она же твой покровитель много лет, да даже в наш заговор ты влез буквально из-за ее письма, как только…

Кацуо вынул трубку и махнул ею перед его лицом.

– Она забирала смесь у сэнсея. Возможно, и у меня. Несколько месяцев, почти полгода. Делала все, чтобы на этой охоте подойти к Рури близко и, когда та нападет, разозленная унижениями, остаться невредимой. И, боюсь… – это он произнес впервые, и далось труднее, чем он ждал, – инцидент с тиграми на границе тоже не случаен. Сэнсея отправили туда, чтобы сведения не вышли за пределы их с императрицей… связи. Не знаю, были ли у тех маджедайцев помощники внутри Ийтакоса, но, так или иначе, они, скорее всего, особенно захотели убить тайи Сайто… любовника женщины, которую желал их собственный мандарин. И все сложилось, но сведения все равно дошли до меня, потому что Радумон, которого ты, думаю, помнишь, тоже часто бывал при дворе. Чувствовал тот самый костяной запах. Один или два раза видел императрицу курящей. После налета на катомусё он мне об этом рассказал.

– Тетя никогда не курила, – выдохнул Асагао, но тут же губы его желчно скривились. – Зато не раз говорила, какой славной императрицей могла бы стать моя сестра, если бы с Рури случилась беда.

– А Амидэри годами не покидал дворца, – тяжело продолжил Кацуо. – Но улетел, вместо того чтобы броситься на Юшидзу как на убийцу хозяйки. А перед этим баку-тай, оставшиеся во дворце во время охоты, пытались убить его. Бо́льшая часть тех воинов пала в Братской Бойне, но кое-кого нашли и убедили признаться… – Кацуо поймал жгучий взгляд Асагао, – что это был приказ императрицы. Не Юшидзу. Застрелить попугая, как только они его увидят, под предлогом, что он сошел от старости с ума и напал на кого-то из иностранных гостей. Ведь он, конечно же, многое понимал насчет положения Рури, а зверослов – не самая редкая метка.

– Ме-ерзость, – сплюнул в пламя Харада. – Эта девочка… госпожа Рури… она малявка! Окида тоже не была подающей надежды малявкой! И многие правители прошлого…

– Как насчет меня? – зло улыбнулся Асагао.

«Или твоей сестры», – горько стукнуло в голове. Кацуо действительно бывал при дворе нечасто, но даже он понимал: и Асагао, и Джуни заявили о себе с ранних лет. Девчонка была довольно умна, дипломатична, грациозна и при этом тверда, раз терпела роль амумадзи при кузине, а мальчишка… обсуждать нечего, почти готовый воин и помощник правителя: сила, выдержка, беспощадность и даже хитрость, вполне достаточная для скромного жизненного опыта, то ли еще будет. На этом фоне плаксивая, неуклюжая, вспыльчивая, не спешившая взрослеть Рури… нет. Кацуо оборвал эту мысль. Хотя бы из уважения к Акио, с которым изредка обсуждал семью и знал: брат не чает в дочери души.

«Ее упорству и готовности меняться можно позавидовать, – говорил брат задумчиво. – Знаешь, она напоминает мне Гадкого Воробушка, который вырос в Прекрасного Павлина, просто не сразу, и при этом, в отличие от других павлинов, научился летать. Как я рад, что времени у нее достаточно».

Времени оказалось мало.

– Ну хорошо, но я в твоем возрасте был куда тупее и бездарнее, – просто отозвался господин зверюга, перевел взгляд на Кацуо. – И тебе тоже уступал, судя по тому, что ты рассказал. И вот ведь… – он гордо стукнул себя кулаком в грудь, – что выросло!

– Что выросло, то выросло, – не удержавшись, посетовал Кацуо, и Харада зарычал.

– Ла-адно, засунь свой ядовитый язык в задницу! Давайте лучше разбираться с…

– Тетя была добрым человеком, – упрямо прошептал Асагао и зажмурился, опустив подбородок на колени. – Добрым. Она никого не убивала и не делала дурного.

Или делала, но об этом либо никто не узнавал, либо «дурное» укладывалось в девиз «Все ради Империи». Кацуо подумал о Юшидзу, точнее, о куске письма, где Сати описывала его болезнь и попытку самоубийства. Кацуо был и оставался пришлым, поэтому вряд ли мог судить о том, насколько дурным поступком было отдать кого-то полуразумным деревьям. «Они пьют кровь…» – так говорили предыдущие наместники?

– Поговорим-ка напрямую, – тихо начал Кацуо, понимая: если просто зарыть проблему в землю, дальше возможны внезапные сюрпризы. – Принц. – Он посмотрел на Асагао, и тот все же поднял глаза. – Я прошу быть предельно честным. Вы не верите в то, что вам показали?

Асагао тяжело выдохнул, глядя в ответ. Лицо застыло, губы подрагивали, он казался, как никогда, маленьким, несмотря на довольно высокий рост. Кацуо терпеливо ждал, пытаясь понять, как себя вести, если сейчас прозвучит «Не верю и приказываю не верить вам».

– Я не знаю. – Асагао наконец покачал головой. – Не знаю, но склоняюсь к тому, чтобы… поверить. У дяди были свои планы. У тети… – голос все же дрогнул, – да, возможно, у тети были свои и она считала, что знает лучше, кому стоит править Ийтакосом, и что вправе распоряжаться жизнью своего слабого ребенка, как тот древний западный народ, эти…

– Физальцы. – Кацуо кивнул. – Они иногда сбрасывали с утесов слабых младенцев.

– Это они теперь развалили свою страну и почти поголовно стали пиратами? – вспомнил Харада и хотел добавить что-то, но Кацуо поморщился. А вот Асагао кивнул.

– Как же это подло, если так. Мы ведь не физальцы и не гирийцы, мы… – он запнулся и заговорил лихорадочнее: – Зачем? Куда она спешила? Почему не дала Рури обучиться, окрепнуть? Ведь мы даже ни с кем не воюем! У нас пока есть деньги! Армия, чиновники! Есть…

– И есть младший брат, который, казалось, только и ждет повода занять ее место, – тихо напомнил Кацуо. Это обсудить тоже хотелось, но по напряженному лицу Асагао он понимал: не время. А вот приказ Окиде – оттягивать покушение насколько возможно – отдан правильно. – Возможно, императрицу встревожило, что Юшидзу стал обучать девочку. И тот инцидент… – он потер лоб, вспоминая детали, – с цветами и тиной, хотя, скорее всего, их подкидывал попугай, из зловредности. Она могла опасаться, что прямо под ее носом растят оружие против нее…

– В то время как сама растила из меня оружие против дяди! – вдруг выпалил Асагао, опять с тяжелой, взрослой горечью. Харада озадаченно почесал подбородок, Кацуо тоже не сразу понял слова. – Это ведь она все призывала меня тренироваться, скорее выбирать оружие. Она последние года четыре говорила, что надеется на меня, хотя никогда не поясняла, в чем именно. И жаловалась… не то чтобы признавалась в страхе перед Юшидзу, но да, я часто слышал что-то вроде «Он на меня обижен», «Мне кажется, он меня не любит», «Если бы мои враги были вполовину так изобретательны, как Юши, я бы уже погибла».

– Какие-то взрослые разговорчики, – отметил Харада. – И личные. Что ты мог в их отношениях понимать? Сейчас ладно, но два, три года назад…

Кацуо кивнул. Именно так: понимать – ничего, а вот запомнить… Родители и с ним рано заговорили на сложные темы, такие как ценность жизни. Но это не касалось взрослых отношений, тайных выгод и угроз. Императрица же явно знала, что и зачем рассказывает. Ее, погрязшую в бедах Ийтакоса, можно было понять, но, даже если так, подобное стоило обсуждать не с младшим племянником, а с дочерью, наследующей престол.

– Мне осталось совсем непонятно одно, – заговорил Харада. Кацуо опять ощутил облегчение, услышав то, что сам произносить не желал. – Почему он молчит?

– Кто? – бесцветно спросил Асагао, все-таки вытирая кулаками покрасневшие глаза.

– Желтая… Юшидзу Ямадзаки! – Харада поправил сам себя, и Асагао нахмурился. – Он мог ославить сестру на всю страну и за ее пределами, даже выставить сумасшедшей! Это выгодно, это многое бы упростило, у него было бы больше союзников, это…

– Да кто бы поверил ему, – холодно отрезал Асагао и, ища поддержки, посмотрел на Кацуо. – Тетя не была надменной затворницей, она постоянно с кем-то общалась, приветствовала народ на праздниках, сияла! Добрая, щедрая, любящая мать!

– Доказательств у него действительно нет и быть не может, – осторожно подтвердил Кацуо. – Только слова и видения, которые можно получить от попугая…

– …которого он даже не искал, кажется, ни чтобы убить, ни чтобы предать случившееся огласке, так? – Харада поерзал. – Значит, ему это не надо?

– Похоже на правду. – Кацуо кивнул. – Я отправил Отоки и Кику с задачей разыскать Амидэри, защитить, если что, уговорить с нами пообщаться. – Кацуо оглянулся на Отоки. Та, по-прежнему не спавшая, кивнула. – Но его никто и не преследовал.

– Если он, мол, хочет правды, то почему сам не открыл ее? – грустно спросил Харада. – Ты сказал, зверословов немало, в конце концов, он мог сразу найти хотя бы твой отряд…

Отоки приподнялась на локте и принялась объяснять жестами, водя ладонью вправо-влево, а потом рисуя витиеватые фигуры. Кацуо расшифровал:

– Он более-менее пришел в себя только сейчас. До этого он не желал вовсе ничего. Он сидит в погребальном доме со дня, как тело принцессы Рури лежит там, и останется сидеть дальше, из мира людей он себя вычеркнул. Примерно так.

Покивав, Отоки снова легла и в этот раз перевернулась на здоровый бок.

– Вот это верность. – Харада прикрыл лицо ладонями и стал тереть глаза. – Ох боги… я валюсь с ног. Слишком много открытий для одного дня, надо утрамбовать. Можно поспать?

«Можно?» Да кто его сегодня покусал?

– Спи, господин зверюга, – разрешил Кацуо, махнув рукой себе за спину. – Все можете спать, я посторожу.

Асагао остался сидеть в той же позе, смотря в пламя. Харада потянулся навстречу, хотел тронуть за плечо, но обжегся о свирепый взгляд, и ладонь замерла.

– Ладно, ладно! – Он стал неуклюже отползать к свободному футону, дернул за собой сложенное в углу покрывало. – Да что ты? Я ничего такого не хотел, я…

– Я ценю, но не нужно искать замену своей сестре и начинать кого попало опекать, – шикнул Асагао, отворачиваясь. – Все в порядке.

Это было на него не похоже. Зато, наконец, тянуло на его настоящий возраст. Кацуо повернулся, наблюдая, как Харада ложится возле затихшей Отоки. Ни слова больше, никакого ворчания. Не обиделся – ясно ведь, наутро даже не припомнит, только сейчас понуро закусил губу, подумав, наверное, об Окиде. Как всегда. Наверное, это ужасно – иметь близнеца и буквально плотью, не то что разумом ощущать его отсутствие.

– Я поменяюсь с тобой через три часа, – сказал он Кацуо и все же добавил: – А тебе, малек, советую выспаться. И проспаться.

Асагао отрывисто кивнул и, уже когда Харада лег, накрывшись с головой, пробормотал:

– Извини.

На этом тишина сомкнулась, провисела несколько тяжелых минут. Глухо потрескивало пламя. Забывшись, Кацуо снова вынул кисэру, сунул в зубы – и спохватился. В погоду потеплее можно было бы открыть окно, высунуться, чтобы не дымить вокруг, но ненастье не располагало к такому: мгновенно занесет снегом, замерзнут руки и лицо, да и комната выстудится.

– Это успокаивает? – вдруг спросил Асагао. Кацуо посмотрел на него. Бледное лицо было совсем пустым, кулаки сжимались и разжимались. – Курение.

Кацуо неопределенно повел плечами. Так утверждали многие, но особенно любили на это напирать торговцы. Впрочем, от них можно было услышать многое: что мыло с овощными очистками омолаживает кожу, что, натершись горчицей пару раз, ты сбросишь вес, что жареные тараканы укрепляют кости, а вареная черепаха – залог крепкого стояка… Кацуо, по ощущениям, непрерывно курил и непрерывно же тревожился. Да и смесь его создавалась для другой задачи.

– В наших обстоятельствах успокаиваться лучше иначе, – твердо сказал он. – Если вы закурите или выпьете, то в лучшем случае заткнете огромную пробоину пальцем.

– Знаю, – глухо отозвался Асагао, не смотря ему в глаза. – Когда Рури и тети не стало, мне давали немного вишневого вина. Но потом было только хуже.

– Да. – Кацуо кивнул и опять оглянулся. Четыре приготовленных для них футона лежали в ряд. – А вот сон помогает лучше.

– Не смогу спать. – Асагао потянул руку к пламени, слишком близко: наверняка по ногтям пошел жар. – Я… я раздавлен. Понимаю, что звучит жалко, но мы договорились о честности.

Он опять закрыл глаза. Какое-то время сидел молча, потом продолжил с явным усилием:

– Меня держит одно – что к этому не оказался как-то причастен мой отец, что сама Джуни, скорее всего, ничего не знала, что это только тетины с Юшидзу Ямадзаки грязные дела…

«Ты его видел в тот момент?» – снова спросил Харада у Кацуо в голове, и он поморщился. Видел. И продолжал обдумывать.

– Так что же мы теперь будем делать? – К счастью, Асагао ничего не заметил. Но взгляд его опять горел – нетерпением, болью и страхом сразу.

– А что изменилось? – Кацуо убрал кисэру и сцепил руки на коленях. – У власти все еще нелегитимный правитель. Ваша семья под замком, отбор продолжается. – Кацуо вслушался в вой метели. – И вы, видимо, все еще мстите, правда, уже не столько за тетю и кузину, сколько…

– А за кого мстишь ты? – Асагао повернулся резко, уставился прямо ему в глаза, и на кончиках волос ослепительно сверкнула радуга. – Получается, только за брата?

За брата… Акио – истинный врач – мести как идеи не переносил. И вдобавок к его гибели у Кацуо тоже были вопросы. Один жутче другого, и все – пока без ответов.

– С чего вы взяли, что нами движет одно? – Он помотал головой, отгоняя их. Очередные мысли, превращающие картину мира в искромсанный холст. – Когда я говорил о мести? Путь истинного мибу – справедливое уничтожение зла, а не слепая ярость.

– Считаешь, я слеп? – тут же ощетинился Асагао.

«Да», – чуть не слетело с губ, но все, что за «Да» крылось, могло только породить пустые споры. После которых сложнее будет продолжить путь вместе.

– Считаю, что вы нуждаетесь во сне, – сказал Кацуо. – Что нам нужно добраться до столицы, встретиться с Сэки и Ру и освободить ваших родных. А дальше всем вместе серьезно подумать над планом. Говорю же, в глобальном смысле не поменялось почти ничего.

– Кроме того, что из твоих речей пропало слово «убийство», хотя мы все еще говорим о предателе, – речь Асагао опять стала холодной, взгляд – пустым. – Не буду скрывать, что меня это огорчает.

«А как огорчает меня, ведь все было намного проще». Но и это Кацуо оставил при себе.

– Это исключительно мое мнение, решение останется за вашим отцом, но я бы выслушал Юшидзу. Для начала. Даже в суде преступникам дают последнее слово.

– Или он сразу натравит на нас эти… – Асагао приподнял руки, растопырил пальцы, изображая ветки деревьев. – Что бы им ни двигало, он явно не намерен объяснять свои действия.

– Кто знает… – Кацуо вздохнул. Тут у него тоже были догадки.

– Я, – отчеканил Асагао устало и посмотрел исподлобья. Кацуо не успел ни отвернуться, ни даже сменить выражение лица – похоже, его что-то выдало, раз принц резко сдался. – А впрочем, видимо, я и вправду не владею собой, раз так рвусь спорить. Простите. Это недостойное и, наверное, опасное поведение на берегу, где вода скрыта туманом. Как же я устал…

Он уткнул лицо в колени, обхватил их, замер. Кацуо не мешал. Он отрешенно смотрел в огонь и пытался вспомнить, какой была для него Сияющая и Цветущая Сати. Хотя слова в рассудке роились теплые – «приветливой, щедрой, открытой», – среди них змеей свернулось другое, прежде раз за разом отметавшееся, поскольку память о новом счастье Акио оно бы окатило грязью. Навязчивой. Вот какой на самом деле Кацуо казалась императрица. И теперь-то он понимал почему: чутье. Украденное у Сайто «волчонок», бесконечные подарки, приглашения ко двору и письма сэнсею, содержащие «Как он?» и «Не обижают ли его?» – все было попыткой не столько заменить его мать, сколько вырастить из него верное оружие. Во многом попытка удалась: Кацуо вслед за всеми, кто учил его и учился с ним, считал Сати госпожой. Но не той, к кому устремлялись все мысли и у кого он просил совета. Не то что сэнсей, который ее любил. Кацуо узнал это не слишком задолго до гибели Сайто и не понимал, как к этому относиться. Мальчишка внутри кипел обидой, видя измену брату. Мужчина одобрял союз всячески, ведь, что ни говори, на Сайто он равнялся. Кан считал все бессмысленным: стать императором Сайто бы не смог из-за крови на руках. Так или иначе, уже то, что Кацуо смел судить о поступках императрицы, делало его оружием неидеальным. И она это понимала, поэтому выбрала нового ребенка. Который изначально принимал ее как свою. Но не побрезговала и «волчонка» использовать напоследок: написала то самое письмо, боясь не справиться с собственным планом и желая оставить брату в наследство хотя бы одного взрослого врага.

«…А предателей утяни в могилу за мной». Забавно… а как же Империя?

– Надеюсь, вы понимаете, – тихо заговорил он, поколебавшись, – что не сделали ничего плохого, ни в чем не виноваты. То, что мы узнали, плохо укладывается в голове, догадаться о планах вашей тети было бы трудно. Даже мой сэнсей не…

– Но ты догадался! – Асагао снова поднял глаза, сухие и злые. – Почувствовал. Ты бы вряд ли стал просто так искать попугая и…

– Я не верю людям, – просто оборвал Кацуо. – Не верю никому. Это получается как-то само, когда оказывается, что твой отец помогает преступникам и их же обманывает, ну а потом ты пожинаешь все последствия этого, а его хоронишь на заднем дворе.

– Похоже, теперь и я не буду верить, – пробормотал Асагао.

И Кацуо чуть не сделал то же, что и Харада, – чуть не потянулся к нему… Бр-р, ну и размякли они все!.. Но он сказал лишь:

– Такие решения стоит взвешивать. Как и все, что слишком настойчиво стучатся в голову.

Асагао кивнул. Кацуо еще несколько секунд смотрел на него, ища хоть какие-то ободрения, но не находя. Да что тут добавить? Он не соврал, даже Акио с возрастом стал для него скорее осколком довольно печального прошлого. Да, Кацуо давно никого не любил в том слепом смысле, в котором потом эта любовь может раскромсать, распотрошить все внутри; любовь его была – если была – отстраненной, продуманной, требовательной. И его все устраивало.

– Ложитесь, – повторил он, и на этот раз Асагао послушался: встал, отошел от очага к самому дальнему футону.

Кацуо все сидел у очага и смотрел в пламя. Оно трещало, метель выла за окном.

– Я убью дядю Юшидзу, – раздалось из темноты, и он все же оглянулся. Асагао сидел, опять уронив голову на руки. – Пусть он не трогал Рури, пусть тетя виновата. Я ненавижу его за все безумие, которое он породил. За страх, который поселил в ней. Я…

«А он знает, что ты не Мэзеки, и знает довольно давно. Но твоя семья все еще не казнена, и кроме моего тебя преследовал лишь один отряд. Как думаешь, почему?»

– Отдохните, принц, – отворачиваясь, сказал Кацуо и придвинулся ближе к пламени.

20. А истина в том, что у меня болит голова

Ичи перетаптывался с ноги на ногу и то прятал нос в воротнике, то, как гусь, беспокойно тянул шею. Окида, сидевшая на скамье рядом, все сильнее хотела дернуть его за подол хифукими, сегодня канареечно-желтого, и посадить рядом с собой.

– Твоя возня меня раздражает, – наконец призналась она.

Ичи удивленно на нее глянул, но тут же вспомнил о четырех стоящих неподалеку часовых баку-тай, спохватился и, расплываясь в жеманной улыбочке, пропел:

– Чем, дорогая моя подружка? Завидуешь тому, как я сегодня хороша?

Хороша, ничего не скажешь. Волосы, концы которых совсем побелели, Ичи тщательно расчесал, белесые «зимние» глаза подвел золотом, а рюкоги его состояла из вышитой темной рюхито и такой же рюхиби, украшенной множеством зеленых лент с крошечными бубенцами. Впрочем, Окида тоже подготовилась, как могла: оделась в алое, алым и серебряным подвела глаза, мех на ее вороте был черно-бурым, а волосы – заколоты теми самыми отравленными шпильками, на тонких цепочках которых мерцали подвески-фонарики. Окида сама не знала, почему днем во время сборов рука потянулась к этой вещи, что шепнуло: «Сегодня. Или никогда».

Последнее испытание Юшидзу Ямадзаки назначил в Башне Секретов, чью посеребренную крышу укутывал сейчас плотный снег, а окна верхней юхиро загадочно светились золотом. Участвовать предстояло уже лишь четырем невестам. Две выбыли по результатам охоты: госпожа Илули Доно там предпочла просто предаться флирту с арканцами, а госпожа Ми Цунь совсем никого не поймала, хотя старалась так, что, как позже выяснилось, сломала руку. На их фоне дочь лесничего, госпожа Рагнару Оги, и дочь одной из влиятельных канрю Мисао Матиро проявили себя куда интереснее: одна подстрелила сребророгого оленя, а вторая предпочла пройтись по силкам и освободить всех угодивших туда пушистых бедолаг.

– Как думаешь, что же он с ними делает, подружка Юми? – Ичи все-таки присел рядом, теребя теплые рукава. – Госпожи Рагнару так долго нет, а госпожа Мисао покинула нас в таком возмущении!..

Окида покосилась на баку-тай. Показалось или они прислушиваются? Сегодня юноши – все как на подбор высокие и худые, с идеально гладкими черными хвостами и белыми концами волос, с белесыми же глазами, – выглядели хмурыми и настороженными. Оставалось лишь гадать почему – и получше притворяться.

– Ах, подружка Му! – Окида возвысила голос и комично поиграла бровями. – Ну что же ты как ребенок? Возможно, господин наконец проверяет невест на то, на что их и должно проверить до брачного ложа!

Ичи вздрогнул, вспыхнул, вытаращился – даже играть ничего не пришлось.

– Думаешь? – Он порывисто прижал к лицу ладони. – Ой!

Окида тихонько фыркнула. Как же ей нравилось его поддразнивать в этом злоключении.

– Ждешь своей очереди, подружка Му? – томно промурлыкала она. – Надеюсь, свела все лишние волосы во всех нужных местах?

Ерзая, Ичи сглотнул и почти пискнул:

– Ах, не смущай! Мерзость какая!

Впрочем, Окида сама понимала: шутка хороша лишь до определенного предела. Что они будут делать, если Юшидзу Ямадзаки… Во рту стало сухо. Если Ичи раскроют, он подставит Окиду. Слишком они близки – по легенде, были знакомы еще до отбора, значит, не может «госпожа Юми» не знать о «подруге» столь деликатных вещей. Еще и госпожа Мисао… дочь канрю, первая, кого позвали в верхнюю юхиро, выскочила меньше чем через полчаса с пылающими щеками и перекошенным от злости ртом. С крыльца она заявила, что выходит из отбора и немедля уезжает. Госпожа Рагнару сменила ее, не скрывая злорадного предвкушения: скорее всего, в умной голове ее крутились те же догадки, какими Окида дразнила Ичи. Тут было чего подождать: госпожа Рагнару, крепкая и статная, превосходила императора в ширине плеч. Такая, если что пойдет не по ее воле, может убить. Окида думала об этом со странными смешанными чувствами – надежды и раздражения.

– Я пойду следующей и все узнаю, – тихо пообещала она.

Ожидаемо, Ичи и это не обрадовало.

– Благодарю, подружка Юми, – тускло произнес он, но в глазах читался вопрос.

По спине пробежал озноб, в груди кольнуло, и вдруг закружилась голова. Окида сцепила зубы, на пару мгновений зажмурилась, но больше ничем не выдала дурноты. Что такое? Дает о себе знать усталость, волнение? Или она приболела на той охоте, ведь неприятные ощущения преследуют ее уже несколько дней. Прямо с того поцелуя…

Поцелуя. Он даже сейчас словно горел на губах.

– Только не завидуй, подружка Му, – резче, чем стоило, сказала Окида. – У тебя все на лице, постыдись. А я выполню свой долг, чего бы мне это ни стоило.

Взгляд Ичи метнулся к нарядным шпилькам, но губ он больше не размыкал. Теперь Окида сама встала, скрестила руки на груди, стала прохаживаться вдоль скамьи. Баку-тай следили за ней чересчур пристально – она ясно это замечала. Но это почти не казалось важным.

«Сегодня. Сегодня или никогда».

Несколько ночей ей снился тайи Окубару – стоял впереди, шагах в двадцати, спокойный, с кровавым закатом за плечами. Кажется, улыбался, но стоило кинуться навстречу – и вырвавшиеся из земли корни и грязные ветви опутывали его. Рвали бакукоги, вспарывали плоть, ломали кости и уволакивали изуродованный труп вниз, оставляя подбежавшей Окиде лишь бездну разверзшейся земли. Иногда она успевала попятиться, но чаще корни хватали и ее – сдавливали запястья, колени, а дальше самые настойчивые, жесткие ветви с молодой зеленой листвой лезли в рот и уши. Окида кашляла, билась и просыпалась, захлебываясь слюной, предвещавшей сухую желчную рвоту. Сон раз за разом повторялся.

«Он бы злился на меня, – билась мысль. – Тайи бы злился». Было за что, ведь она правда это сделала: дала себя поцеловать мужчине, виновному в его смерти, и… и не смела себе лгать – ей понравился тот поцелуй, нежный, отчаянный и… искренний. Больше, чем все, что были раньше, в том числе давний, с Ичи. И, возможно, он, чувствуя это, злился тоже, почему иначе так смотрел?

Больше не смотрел – уставился под ноги, бледный и сосредоточенный. Окида вздохнула, понимая, что не права. Да, ему не стоило увязываться за ней в дворцовое безумие, лезть с опекой. Но и она повела себя неправильно. Ичи нравился ей, даже очень, этой своей чудаковатой добротой. В том ли смысле нравился? Она не думала, не хотела забивать этим голову сейчас. Но, определенно, стоило учитывать, что перед ней мужчина с какой-то тяжелой историей за плечами. Умершая – им же убитая? – жена, побежденное волшебство… И слова: «Мне впервые интересны люди». Оцепенелая, замерзшая в горе, она должна была удержать расстояние, должна была лучше понять: тех, из-за кого треснул лед твоей души, сложно отпускать.

– Смотри, – шепнула она, нырнув рукой в карман. Ичи вопросительно поднял глаза. – Что я опять нашла. Не узнаёшь?

На ладони ее лежала украшенная самоцветами-ромбами лента и до сих пор чуть пахла прошлым: океаном и осенью. Ичи округлил глаза, покосился на баку-тай, но те были равнодушны к происходящему – вяло переговаривались, посматривая в небо, возможно, ожидая метели.

– Как, когда… – Он округлил глаза, тоже полез в карман, и Окида рассмеялась.

– Знаешь, что интересно, подружка Му? С той нашей встречи я совсем перестала воровать красивые вещицы, даже во дворце руки не тянулись. – Улыбка все растягивала губы. На сердце было удивительно тепло от его растерянности. – Как думаешь, почему?

– Не знаю, – пробормотал Ичи, не сводя с нее взгляда.

«Потому что с тобой я почувствовала себя чуть целее», – но произносить это при часовых не стоило. И Окида сказала все глазами, вкладывая ленту Ичи в ладонь. Ведь правда, соблазн украсть что-то возник у нее за все путешествие лишь раз, еще на корабле. Тогда она хотела стащить у Кацуо Акиро курево, и то скорее чтобы выбросить и меньше чувствовать эту вонь.

– Я… – Ичи слегка улыбнулся. – Знаешь, кто бы из нас ни победил, спасибо, подружка Юми!

Окида все-таки поймала взгляды баку-тай, подмигнула, собралась ответить, но не успела.

– С меня хватит!

Стражи, потеряв к ней и Ичи интерес, спешно раздвинули двери, и госпожа Рагнару, красная и хмурая, выскочила на крыльцо. В отличие от госпожи Мисао, убегавшей легко и невесомо, дочь лесника топала, не скрывая гнева. Шагала размашисто, раздувала ноздри, сжимала кулаки. Окида пригляделась, но нарядная зеленая рюкоги госпожи Рагнару была цела, на кокетливо оголенных по локоть крепких руках не темнело следов грубой хватки. Плащ, перекинутый через плечо, грозно развевался на снежном ветру.

– Госпожа Рагнару! – Ичи вскочил. – Что с вами, что…

– На вашем месте… – Она помедлила у скамьи, уперла кулаки в бока. Серьги в оттянутых мочках возмущенно звенели. – Так вот, даже на вашем месте, потаскушки маленькие, я бы отсюда убралась подальше и ни за что не приняла то, что вам предложат! – Она кинула на баку-тай мрачный взгляд и сплюнула. – Боги… возмутительно! Просто возмутительно, что госп… он, этот ублюдок, мне сказал! Насколько же могут застить глаза гордыня и зависть!

Ичи, старательно изображая трепет и косясь на хмурых, но все еще не вмешивающихся баку-тай, прижал палец к губам:

– Не смейте, госпожа Рагнару, как так, наш господин…

– Дуреха! – оборвала госпожа Рагнару и перевела тяжелый, неожиданно серьезный взгляд на Окиду. – Ты кажешься дурой чуть меньшей. И человеком чуть более честным. – Глаза у нее блеснули, и Окиде вспомнилось, что эта девушка сочинила стихи на смерть императрицы. – Мой тебе совет, уезжай. И раз уж случилось то, что случилось, и в правители нам досталось то, что досталось, эту клушу оставь ему.

С последним брезгливым взглядом гнев ее словно поутих. Госпожа Рагнару гордо развернулась и, не оглядываясь, пошла от башни прочь. Ичи озадаченно смотрел ей в спину и с каждым мгновением бледнел.

– Боги, подружка Юми! – залепетал он с тревогой. – Что-то мне страшновато, что-то…

Закончить он не успел: снова скрипнули разъезжающиеся двери. Окида и Ичи повернули головы, чтобы поймать острые взгляды баку-тай.

– Следующая вы, госпожа Юми, – отчеканил левый, тот, что был чуть выше и с красной лентой в волосах.

– Проводить вас? – добавил второй, с белой лентой.

– С чего бы? – усмехнулась Окида и медленно пошла к ступеням. – Никого не провожали.

Юноши заметно смутились. Похоже, и они не ждали такого шума на испытании? Они обменялись странными взглядами, оба посмотрели на Ичи, вновь смиренно севшего на лавку, и ничего не сказали, кроме почти хорового «Прошу вас». Окида бегло оглянулась. Ичи старательно смотрел себе под ноги, вытаптывал на снегу цветок из неловких следов.

– Удачи, подружка Юми, – проговорил он негромко, но кулак все сжимал нарядную ленту – так, что побелели костяшки.

И Окида пошла.

Лестница и внутренняя облицовка Башни Секретов мало отличалась от той, что была в Башне Штормов: тоже мозаика, ковры, перила с инкрустацией. Разве что все было уже не синим, а бело-серебристым, и от зимних красок болели глаза, холодело в горле и на сердце. Раз за разом Окида сухо сглатывала, ощущая себя очень броской на этом фоне. Точно ли правильно выбрала наряд? Впрочем, какая разница… в один из недавних вечеров император показал невестам и третью дворцовую башню, Закатную, где все было багровым и где они сыграли несколько партий во что-то настольное, с картой, костяными кубиками и фигурками-персонажами – правителями, военачальниками, интриганами. Играть Окиде понравилось, а вот багровые стены, отсветы фонарей, драпировки давили, оставляли постоянное ощущение угрозы – словно плаваешь в море крови. Здесь, в белизне, дышалось легче, несмотря на озноб.

Баку-тай наверху не было, и двери, расписанные заснеженными деревьями и холодными звездами, пришлось открыть самой. В лицо дохнуло жаром, ступившая вперед нога утонула в мягком ворсе. Конечно, белом, все тут было белым – ковер, стены, парящие светильники, едва заполненная пустота: низкий стол у очага, несколько подушек вокруг него, дальняя дверь. Глаза сразу приковались к ней: во-первых, потому что она была расписана золотыми, такими чуждыми здесь хризантемами, и во-вторых – потому что ни с юхиро Штормов, ни с юхиро Заката не соседствовали никакие комнаты, они занимали все пространство под крышей.

– Вижу, вам неуютно, госпожа Юми, – мягко раздалось у огня. – Но все же проходите. Не теряйтесь. Дайте этому месту шанс.

В первый миг она намеренно соскользнула с него взглядом – но сейчас пришлось встретиться глазами. Юшидзу Ямадзаки сидел у стола на одной из подушек и курил неизменную трубку с мордой койота. Он тоже был в белом, и зрелище это – белая коги, оживленная лишь легкой серебристо-лазурной вышивкой по рукавам и цепочками в распущенных волосах, – сбивало с толку. Юшидзу Ямадзаки упорно не надевал церемониальные ткани, ни золотистые, ни самоцветные, – почти вся одежда его была черной, серой, лазурной, коричневой, с лентами в тон и разной вышивкой. Сегодня это оказались ласточки, вышитые так искусно, что стоило качнуться широкому рукаву – и птицы словно взлетали.

– С чего бы мне надеяться на уют? – Окида прошла вперед, медленно ослабляя пояс хифукими. Под пристальным взглядом она взялась за меховые отвороты, потянула плащ с плеч, дала ему упасть на пол. – Две мои подруги от вас убежали. Что вы делали с ними?

Юшидзу Ямадзаки молча скользнул взглядом по ее рюкоги – по свободному вороту, по тонким переплетенным лентам, заменявшим пояс, по вышивке – кривым рябиновым ветвям с ягодками-самоцветами. Затянулся, лениво приподнял вторую руку и запустил пальцы в свои волосы, на кончиках которых с радугой бликовало пламя.

– Ничего недопустимого настолько, чтобы сбегать. И тем более, – он чуть повел головой, и Окида заметила красноватый след на левой щеке, – чтобы делать подобное. Впрочем, отдаю госпоже Рагнару должное, она сдержалась от удара кулаком в челюсть…

И он вдруг рассмеялся – тихо, словно бы даже одобрительно. Окида уже подошла ближе, но, растерянная, все стояла над ним, металась взглядом по пустому столу. Ничего, кроме четырех пиал и пузатого кувшинчика, установленного над нагревателем. Внутри золотисто билась свеча.

– Вина? – Юшидзу Ямадзаки взял последнюю пустую пиалу. Четыре… Окида задумалась, где пятая, ведь из одной он явно пил сам. Разбилась? – Да. Определенно, вина. Вы выглядите замерзшей. Присядьте же.

Она подчинилась, опустилась напротив, расправила одежду и постаралась дышать глубже. Приняла пиалу, кивнула в знак благодарности и, не зная, что делать, опустила глаза. Сердце продолжало учащенно биться. По телу пробегали волны озноба, постреливало в висках. Юшидзу Ямадзаки молчал, выдыхая все новые и новые кольца дыма.

– Что мне нужно сделать? – решившись, нарушила тишину Окида. – В чем новое испыта…

– Поговорить со мной, – прервал ее Юшидзу Ямадзаки, откладывая трубку на край стола. – Точнее, в большей степени меня выслушать. Остальное уже сделано. Вами – сделано. Да.

– Мной?.. – Окида запнулась. Возможно, впервые она задумалась об очевидном – о тайном смысле испытаний, который прежде не пыталась разгадать, сосредоточившись на цели: преодолеть. – Господин, но ведь я не делала ничего особенного.

– Вы ошибаетесь. – Улыбка, легкая и мрачная, снова тронула его губы. – И снова это слово, которое я, кажется, запретил вам.

– Пока вы не вправе ничего мне запрещать, – слетело с языка, и тут же вдруг стало неловко, буквально вспыхнули уши. Злая на себя, Окида упрямо прибавила: – Господин.

Юшидзу Ямадзаки сощурился, хмыкнул, качая головой, но тут же брови его сдвинулись, а пальцы потянулись к вискам, стали их медленно тереть.

– У вас тоже болит голова? – тихо спросила Окида, и рука ее сама скользнула к затылку. К ядовитым шпилькам. «Он слаб, он сейчас слаб и не сосредоточен», – шепнул инстинкт асиноби, но нет, действовать было рано. Рано. И пальцы слушались не так чтоб хорошо, надо собраться.

– Да, ужасно и довольно давно, – отозвался он. – Прошу, не подольете ли мне вина?

Окида взяла кувшинчик, наполнила его пиалу. Он наблюдал со странным оцепенением, будто на миг забыл, что не один, и задумчиво облизывал губы кончиком языка. Бледный. Осунувшийся. Интересно, успел ли вчера или сегодня побывать в доме, который нашел Ичи? Что там обсуждалось? От чего зависят жизни семьи господина Никисиру? Когда казнь? «Скоро прибудем», – вот какое послание доставил пухлый мужчина с челкой-шторкой сегодня поутру, когда Окида сидела у океана. Мужчина был в одежде рыбака и первым делом предложил купить гирлянду из засушенных морских коньков, но по этой челке и особенно по ледяным золотистым глазам она легко его вспомнила. Забирая послание, шепнула: «Пора?», – но мужчина не ответил. Это молчание, а еще напряженный, тоскливый взгляд холодили память и теперь. Может, и в плане Кацуо Акиро что-то шло не так? Как там Харада? А Мэзеки?

– Выпьем? – вернул ее к настоящему Юшидзу Ямадзаки.

Он держал пиалу между большим и указательным пальцами, изящно и почти неестественно отведя три других. Жест тостования. Окида спешно его повторила, хотя у нее пальцы под таким углом никогда не выгибались, несмотря на всю приобретенную гибкость асиноби.

– Выпьем… – пробормотала она и, когда пиалы почти соприкоснулись, добавила: – Да. Давайте, может быть, за вашу славную сес…

Она услышала хруст и звон почти одновременно, от неожиданности чуть не выронила пиалу и облилась горячим вишневым вином. Но у Юшидзу Ямадзаки все было хуже: свою пиалу он раздавил, она осыпалась на стол осколками, вино, темное, как ночная вода, но переливающееся всеми цветами одновременно, залило белую столешницу. Юшидзу Ямадзаки тяжело, рвано выдохнул сквозь зубы. Он порезал руку, из нескольких ран струилась кровь.

– Простите! – Окида осознала, что испугалась по-настоящему, что смотрит во все глаза и не может шевельнуться, хотя внутри все кричит: «Добей! Добей!» Голова взорвалась новой волной боли. – Простите, господин! Я что-то сказала не так?..

А он смотрел, смотрел, и золото его глаз разгоралось все ярче.

– Чем я могу помочь? – пробормотала Окида. И чуть не рассмеялась про себя, но от ответа смех тут же словно почернел, свернулся.

– Облегчить мои мучения, – слетело с губ Юшидзу Ямадзаки, но тут же он засмеялся сам, нервно и неестественно, и приподнял окровавленную руку, и зализал порезы. Они перестали кровоточить и – показалось? – принялись затягиваться на глазах. – Навсегда. Как же я устал…

– Вы пугаете меня. – И это было правдой. Окида ничего не понимала, подтекст у слов ей виделся лишь один.

Навсегда облегчает мучения одно.

– И, боюсь, продолжу пугать прямо сейчас, – глухо отозвался он, снова опуская руку.

Широкий жест – и он просто смахнул со стола все: трубку, черепки своей пиалы, посуду, из которой пили другие невесты, кувшин и тут же погасшую свечу. Осталась только пиала, которую Окида бездумно держала, почти прижимала к себе. Юшидзу Ямадзаки внимательно посмотрел ей в глаза. Вытянул руку – но в последний момент словно передумал касаться щеки, пораненная кисть так и замерла в воздухе.

– Что вы скажете… – медленно начал он, – если я кое-что расскажу вам о первопричине мучений? О чудовищах в нашей семье? О настоящей гибели моей сестры и ее дочери? – Он запнулся, закашлялся. – И если добавлю… что я погряз во лжи?

Окида молчала – только сердце словно сдавила грубая рука, а затылок ныл.

– Попробуйте, – наконец прохрипела она. – Ложь… ко лжи мне не привыкать.

Юшидзу Ямадзаки прикрыл глаза. Кисть его все так же подрагивала, совсем близко от ее лица. Окида смотрела на тонкие сильные пальцы со странно темными лунками ногтей. Пыталась представить, как в последний день Братской Бойни они точно так же вскидываются, знаменуя приказ и приговор. Приказ земле. Приговор армии.

– Моя сестра с ранних лет боялась за Империю, – заговорил Юшидзу Ямадзаки. – Таков мир, где мы растем. Боялась, видя раскол между берегами, боялась из-за жадных маджедайцев и того, как легко западные страны распадались одна за другой. Ей было восемнадцать, когда она взошла на трон, не многим позже мы стали наместниками. – Веки его дрогнули. – Мы тоже боялись. Мы знали: наша страна – ничто без вишен, и ей слишком часто нечего есть, чтоб роптать на судьбу, и скажу сразу… – рука его все же опустилась, не коснувшись, – на трон Империи я никогда не рвался, что бы ни говорили лоялисты. Мне нравилась и моя земля, и вызовы, которые она бросала. Поднять ее… о, я любил славу и знал, что это меня прославит. – Он снова засмеялся, совсем сухо, и открыл глаза, где тлели горечь и досада. – Хотя, не стану лгать, меня забавлял сестрицын страх, укоренившийся с юности, забавляло разливавшееся от нее чувство, нет, даже не чувство… – Голос чуть упал. – «Ты справился бы лучше», постоянно читавшееся в ее речах. Хотя сейчас я вовсе не уверен, что она не заблуждалась. Я не справляюсь, император из меня… хуже садовника. Но я им и не рожден.

Он пожал плечами – будто извинялся, перед кем? Окида посмотрела на его пальцы, замершие на столе, отвела глаза, старательно принялась рассматривать черепки пиал. Это лукавство? Он, такой гордый, вечно красующийся, считает себя… недостойным? Это не укладывалось в голове, почти злило: к чему обман? Но Окида молчала. Она слишком много сделала ради этой минуты, ради попадания сюда.

И слишком терялась перед неживым голосом, от которого вдруг захотелось бежать.

– Годами мы с братом честно исполняли наместнический долг, а сестрица – императорский, – продолжил Юшидзу Ямадзаки, склоняя голову к плечу; пряди черно-радужным шелком упали на грудь. – И здесь я теряюсь, ведь я даже не могу объяснить себе, а значит, не могу очертить вам, когда все пошло не так… – Он пропустил волосы меж пальцев. – Но все пошло. И, не имея другой точки, я, наверное, скажу, что все началось после того, как родилась моя племянница, Рури. Слабая, недоношенная и во многом сложная – о, даже я помню, как трескались ставни и лопались зеркала от ее младенческих криков… а ведь волшебство обычно не проявляется раньше лет пяти-семи. Прочие варианты – отклонения, предвещают недолгую, не очень здоровую жизнь. По крайней мере, так сейчас считает большинство, хотя и не все.

Окида слушала. Боялась перебивать, мысли метались – от этих тоскливых интонаций к собственным шпилькам. Она не понимала, как действовать, и невольно то и дело начинала думать еще и об Ичи, оставленном на холодной скамье на улице. Что происходит? Почему с ней, «госпожой Юми», Юшидзу Ямадзаки не делает того, что делал с другими, почему он… Или?..

Вспыхнула догадка. Юшидзу Ямадзаки продолжил:

– Я не смею сказать, что Сати отвергла ее сразу, нет, она пыталась любить. Пыталась, почти до конца, но, возможно, Рури вправду родилась не для престола; возможно, ей не хватало чего-то, что не привьют самый чуткий учитель и искусные тренировки. Рури часто болела, быстро уставала, ее желудок порой не мог переварить обычную еду, а кожа отвечала воспалениями на почти любую сладость. Она средне училась, ей не давалось волшебство, впрочем, вы это наверняка слышали, об этом злословили часто, знаю… – Губы Юшидзу Ямадзаки желчно скривились. – Но вряд ли знаете другое. Как отчаянно сестра пыталась зачать второго ребенка. Но беременности прерывались раз за разом или не случались вовсе, пока не стало ясно: Правило двадцати лет уже не переиграть, и новый наследник просто не успеет вырасти. – Он вздохнул. – Кажется, мой бедный друг Акио был даже рад, ведь он – пусть никогда не спорил с Сати – обожал дочь, названную в честь его убитой матери. И верил в нее.

«Мой бедный друг»! – Окида вспомнила последний эпизод жизни императора Акио из письма, по спине побежала новая дрожь, опять стрельнуло в виске. «Бедного друга»… убили лотосы!

– Вы бледны. – Он поднялся, медленно обошел стол и замер прямо над Окидой, смотря сверху вниз. – Я настолько тревожу вас? Вы готовы бежать, как две другие?

Теперь догадка обожгла. Окида спешно покачала головой, шепнула «Продолжайте» и замерла. Значит, он ничего и не делал. Нет. Госпожа Мисао и госпожа Рагнару сбежали не от поцелуев или прикосновений, не от попыток схватить, разорвать одежду, а от…

– Но другая возможная наследница престола все же была, – сдавленно проговорил Юшидзу, все не сводя с Окиды глаз. – Близкая родственница. Прекрасная. Здоровая. Постоянно находящаяся рядом…

Окида опустила голову, сжала зубы, но выдохнула сама:

– Госпожа… госпожа Джуни, дочь господина Никисиру?

– Все так. – Она почувствовала движение. Юшидзу Ямадзаки опустился рядом. – Она была амумадзи принцессы Рури. Хорошим другом. Терпеливая. Добрая. Живая.

Идеал.

– Была… – пробормотала Окида, отчего-то вздрогнув. – Она…

Голову пришлось поднять – он молчал. Окида всмотрелась в застывшее лицо, поймала острый блеск глаз. В зрачках плескалась недобрая чернота.

– Вы задаете много правильных вопросов, говорите много правильных вещей.

– Простите, господин, больше не буду. – Окида снова потупилась, но пальцы уже сжали ее подбородок.

– Хватит! Прошу! Вы просто терзаете меня!

Они ощущались почти как раскаленный металл.

– Я?! – рваный выдох тоже обжег все внутри. Окида дернулась, отстраняясь, и резко отставила пиалу. – Я вас терзаю? Да вы…

«Да вы же терзаете всю страну». Она была почти готова выплюнуть это, но почему-то могла только дрожать и чувствовала, как подступают слезы – страха ли, злости? Он смотрел. Смотрел внимательно, испуганно и… моляще?

– Госпожа Юми, – наконец шепнул он, склоняясь ближе. – Госпожа Юми, я, кажется, уже сказал, что готов отдать вам сердце, даже и не понимая почему, не желая задумываться, вверяясь его выбору. – Он медленно протянул руки. Окида почувствовала, как отходит от загримированной кожи маска. – Поэтому вы должны узнать правду. Разделить ее со мной. У каждой на отборе был этот шанс, я вел вас именно к этому…

– Правду? – голос подвел ее, дрогнул. – Вели?

Он кивнул. И, возможно, впервые улыбнулся по-настоящему, даже с каплей самодовольства, будто делился очень удачным планом. Впрочем, тут же уголки губ опустились.

– Не до конца осознавая, но да. Сначала, через просьбу о подарках, хотел понять, как кто из вас относится к моей покойной сестре, не чувствует ли кто-то ее суть… – он запнулся, – сердцем. А вы поставили бумажные цветы, прекрасные и хрупкие, во флакон из-под яда…

«Лишь потому что не собиралась ничего лишнего придумывать для вас… для тебя!»

Но это нельзя было говорить. Да и уверенность куда-то пропала, в голове стоял туман. Окида приподняла дрожащие руки, провела по своим щекам. На месте ли уродливые рубцы и рытвины? Кажется, да. Сегодня утром она на всякий случай обновила их смесью из маленькой банки, удачно выданной в первый день отбора за лечебную мазь. Но было уже тяжело, все-таки появились и жжение, и зуд… без маски, на воздухе, стало только хуже, кожу закололо. Окида устало прикрыла ладонями глаза.

– Не стесняйтесь лица, – прошептал Юшидзу Ямадзаки и, подавшись совсем близко, поцеловал ее пальцы. – А впрочем, если не хотите смотреть на меня, я понимаю.

– Продолжайте! – Это ее голос все никак не вернет твердость и спокойствие?

Окида сглотнула. Да что же с ней, как же болит голова…

– Я не знаю, что еще могу рассказать, – тихо проговорил Юшидзу Ямадзаки. Больше он ее не касался. – Кроме самого страшного. В день нашей охоты, на поляне, вы подобрали нож моей сестры, тот, которым она перерезала Рури горло. Я сам нашел его не так давно, но оставил лежать как лежал. Это регалия, такие есть у всех нас, каждая уникальна. Ну а тогда, в тот мрачный день Сердцевины Зимы, на императорской охоте я свернул шею уже Сати, – он запнулся, а потом речь стала быстрее: – Знаю, как это звучит! Я не хотел, я испугался, я пытался помешать и не владел собой! – Окида отвела ладони от глаз, чтобы увидеть, как потерянно он смотрит на собственные пальцы. – Со мной это бывает в последние годы: словно тело перестает быть моим. Вы можете видеть в этом лишь оправдание. Клянусь, я-то себя не оправдываю, но… – Он опять осекся, кулаки сжались. – Но я злюсь на нее. Злюсь, очень, это все еще мучает меня. Все еще гниет в моей памяти! – Теперь он зажмурился. – Родить ребенка от любимого человека – и убить его! Разве нельзя было просто отстранить Рури, нельзя было решить по-другому, нельзя… – Он закусил губу, мрачнея. Окида ждала. – А впрочем, нельзя, возможно… Рури и так доставалось мало тепла, много обид. Я не знаю, что она бы сделала после такого «Я в тебя не верю», такого «Я тебя не люблю», это было бы пощечиной после отцовских «Моя принцесса», «Я горжусь тобой»…

– Вы правда любили его и считали другом, – пробормотала Окида. Сама не осознала, как это произнесла, но в ответном взгляде блеснула признательность. – Господина Акио…

– Насколько врач и пациент могут дружить, что едва ли возможно, – печально улыбнулся Юшидзу Ямадзаки. – Но Акио умел поддерживать других, щедро делился теплом, и я это ценил.

– Тогда как он умер? – выпалила Окида и замерла.

– Вы удивляете меня все больше. – Юшидзу Ямадзаки медленно взял ее руку. Повернул ладонью вверх, стал водить по линиям. Окида не решилась отстраниться, хотя в груди закололо. Страх или волшебство? – Есть среди лоялистов слухи, что убийца я, да?

– Конечно, – пробормотала Окида. Он глухо засмеялся, и ее сокрушительным потоком захлестнула злая тошнота. – Возразите, что она?

Юшидзу Ямадзаки смотрел на нее, но будто сквозь. Гладил по ладони. Молчал. Словно знал, что она сказала не все, и ждал… проклятье!.. ждал! Да как он смог догадаться, какие еще слова рвались с губ? Окида облизнула их. Помедлив, произнесла:

– Я знаю, что правитель часто должен быть жесток. Что иногда заменить слабого преемника сильным, убить, словно так и не прозревшего котенка… у таких, как вы, это нормально, пусть и непонятно таким, как я, и поэтому вы правите, а мы подчиняемся. – Он открыл рот. Она не дала оборвать. – Да. Мы смотрим по-другому. Нам не нужно думать о том, что будет со страной через десять, пятнадцать, двадцать лет, а вас отравляют долгом с детства, и поэтому я могу поверить в то, как погибла ваша племянница, хотя мне так больно…

Она осеклась: вспомнила сияющие портреты Сати Ямадзаки, встречавшие ее в городах по праздникам, вспомнила пару ярмарок, куда императрица, величественная и нежная, приезжала, чтобы с господином Никисиру посмотреть состязания рыбаков, корабелов, бойцов и потом наградить из своих рук.

– Но Акио Акиро, – с усилием продолжила Окида, когда притупилась первая боль и замолчал злой крик «Он лжет, точно лжет!», – был великим императором. Ему мы обязаны больницами, школами, обязательным выходным, который теперь есть у всех на обоих берегах, и они с императрицей определенно любили друг друга, вы сами сказали…

Юшидзу Ямадзаки молчал, все гладя ее ладонь. Окида попыталась сжать кулак, но он так и не убрал пальцы. Такие сухие и горячие, будто его терзал жар.

– Конечно же, – слова дались ему явно с трудом, – она его не убивала. Но и я… я…

Пальцы дернулись, голова резко склонилась, волосы упали на лоб. Выпустив руку Окиды, он порывисто коснулся груди, места, где, как она запомнила, был старый косой шрам.

– Нет, – наконец выдохнул он с сипящим хрипом. – Нет, я его не убивал, если вы вдруг думали так! Только если случайно, ничего такого не желая, но я… я… нет!

Он странно забился, как рыба в сетях, хватая воздух ртом.

– Что? – шепнула Окида, а в следующий миг, точно что-то толкнуло, потянулась навстречу. Коснулась лица, спохватилась, хотела отдернуть руку, но не успела: он ее поймал. И, видимо, все прочел в глазах.

– Так вы правда верите? Верите насчет Сати? – Горячие губы обожгли ладонь, снова, еще раз, а пальцы стиснули запястье до боли. – Не станете бежать? Ваши предшественницы сочли меня то ли безумцем, то ли наглецом, желающим затмить, очернить сестру, и страшно оскорбились, и обе заявили, что не желают более ничего общего иметь со мной… – Новая улыбка вдруг сверкнула оскалом. – Все так, все так, вы сказали удивительно правильно, – он сухо рассмеялся, – подчиняться! Они слишком привыкли безоговорочно подчиняться ей. Любить ее. Все привыкли. А теперь у них я, я, я!

Это он выплевывал, фразу за фразой, сбиваясь, дрожа. Окида, зачарованная этим… припадком?.. почти агонией раненого животного, медленно отвела вторую руку назад, тронула качающиеся на цепочках фонарики-подвески, тронула сами шпильки. Потянула.

– Правильно, распускайте, вам так идут распущенные, – шепнул Юшидзу Ямадзаки, снова целуя ее ладонь горячими сухими губами. – Распускайте…

– Я… – Окида осеклась. Волосы тяжелыми волнами стали падать на плечи. Еще тяжелее были слова. – Да, я могу поверить. Попытаться. Но если так, я не понимаю одной вещи.

– Какой? – Взгляд его был мутным, но снова улыбка стала доброй. – Всего одной… а я вот не понимаю множества, до сих пор. Прежде всего главной: «Почему я?»

Она все держала за спиной руку со шпильками. Кацуо Акиро говорил, яд настолько стоек, что не выветрится годами, что хватит легкой царапины, чтобы смерть понеслась по жилам, и, если сейчас просто занести руку правильно, если быстро ударить в горло…

– Почему вы молчали? – Окида всмотрелась в его глаза. – Почему не рассказали брату?

Зачем она тянула, зачем спрашивала? Что мог решить ответ?

– Рассказал. – Он не изменился в лице, тут же снова рассмеялся, пусто и болезненно. – Сначала испугался, отрицал сам, искал объяснения, оправдания – сестре, себе – и не помешал распространяться версии о безумии принцессы. Затем рассказал, рассказал на злосчастном Благословении, после которого осыпалось так много урожая… – Плечи его напряглись, челюсти сжались, продолжил он не сразу. – Но Никисиру понял иначе. Решил, что я вру, чтобы очистить себя. Ведь она и ему писала о том, что боится меня, ни разу не намекала, что хочет возвести его дочь на трон. Подозревать мог только маленький принц Асагао, из которого она растила свою боевую собаку, и, возможно, его названый брат Мэзеки…

Окида вздрогнула. Детеныш предстал перед ее глазами, вспомнились все его слова о любимой тете. Нет, вряд ли он что-то подозревал. Скорее сражался в неведении.

– Хорошо, – медленно отозвалась Окида, пытаясь сморгнуть образ Мэзеки, не думать о том, что предает его. Прямо сейчас. – Хорошо. Поэтому он так яростно пошел на вас войной? Но почему… почему вы молчали дальше, победив его?

– Победитель всегда прав? – Юшидзу Ямадзаки посмотрел ей в глаза. Губы, темные, искусанные, растянулись в дрожащей усмешке. – Тогда победителем я быть не хочу. Не хочу! Потому что я сожалею. Потому что скучаю по сестре, что была безгрешна, и по брату, что верил каждому моему слову и не имел никого ближе меня. Потому что у нас была лучшая на свете семья, и я молчу, желая, чтобы мою мертвую сестру продолжали любить так, как любили живой. Я молил и брата сохранить тайну, пока еще рассчитывал на его веру. Но моя будущая жена…

– Те две невесты, – перебила Окида, может, просто чтобы продолжение, тяжелое как кандалы, не прозвучало, – значит, вы убьете их? Они разболтают.

– У них и их семей не столько влияния, чтобы мне навредить, – равнодушно возразил Юшидзу Ямадзаки. – И, похоже, они даже не поверили мне. Если же они начнут делать что-то, что поколеблет Ийтакос, толкнет людей к новому разладу…

Он не закончил, но лицо ожесточилось.

– Все ради Империи, – глухо сказала Окида.

Она не понимала, что чувствует, только продолжала кружиться и болеть голова. И пришло осознание, что одна рука, тяжелая и окаменевшая, все еще за спиной, стискивает шпильки.

– Знаю, неразумно быть настолько откровенным с ними, тем более когда выбор мой сделан и эти девушки мне не нужны. – В этот раз Юшидзу Ямадзаки закончил прежде, чем Окида бы его остановила. – Но дело в том…

– Почему я? – Окида все же оборвала. Поняла, что больше не вынесет. – Почему?!

Неожиданно его глаза блеснули весельем.

– Забавно. Вы повторяете за мной. Мы определенно созданы друг для друга, нет?

И они ненадолго замолчали, просто смотря друг на друга. Окида дышала часто, тяжело и не в силах была даже разомкнуть губы. Колотье в груди росло. Тошнота давила.

План Мэзеки – о, как, кажется, давно они обсуждали его на холодном берегу – был простым, шитым грубо, как тюремная роба, и поэтому – надежным. С Кацуо Акиро, считавшим многоходовки первоосновой всего, Окида, прослужившая асиноби много лет, в этом расходилась. Она видела: в больших вопросах лучше, как ни удивительно, работают именно грубые, состоящие из небольшого количества действий планы. Подкрасться – и зарезать. Мило заговорить в лапшичной – и добавить яд или снотворное в пищу. Столкнуться в толпе – и вонзить тонкую иглу в мягкий живот. Подготовка – отработка перемещений, создание легенд, слежка для выгадывания момента – дольше и сложнее, но сам план…

Сблизиться с Желтой Тварью, остаться наедине и убить. Но отчего-то, соглашаясь, Окида не думала, что может получиться так. Что в нее правда влюбятся. Влюбятся без всякого повода, ведь она не делала… ничего? И тем более не думала, что ей разрушат мир, рассказав, что госпожа Сати, Сияющая и Цветущая, добрая и мудрая…

«Я верю, – стучало в полной ужаса голове. – Верю».

А ублюдок Акиро-то, похоже, знал. Поэтому изменил приказ, поэтому был угрюмым, поэтому поддержал безумства Ичи. Чувствовал, что происходящее выходит из-под его контроля, видимо, решил, что два человека возле Юшидзу Ямадзаки справятся с задачами лучше и в нужный момент смогут планы… поменять? Но на что?!

– А если серьезно, я… правда не знаю, – просто ответил Юшидзу Ямадзаки. Углы его рта опять приподнялись, но в глазах была только усталость. – Даже подростком я влюблялся редко, очень осторожно, и мне нужно немало времени. Может быть, я…

И снова он запнулся, снова как-то резко и изломанно опустил голову, схватился за нее и стал массировать кончиками пальцев, теперь темя.

– Простите!

– Вам плохо? – Окида невольно подалась к нему, но он снова выпрямился, и они почти столкнулись носами. – Простите.

– А я? – Он всмотрелся в нее. Лицо скривилось от боли, но взгляд стал ищущим. – Я… я нравлюсь вам хоть немного, госпожа Юми? Простите за прямоту. Понимаю, что я спешу.

Окида опять замерла. Едва заметила: пальцы разжались, ядовитые шпильки упали с глухим стуком. Она злилась на себя за то, что словно в чем-то увязла, злилась на тошноту, сжавшую горло, злилась на одеревеневший рот и засохший язык. И все же она пересилила себя, сказав то, что не могла не сказать. Даже понимая, к чему это может привести. Правду. Свою первую правду в этом дворце.

– Я дочь Левого берега. И вы уничтожили… изгнали… моего господина, убили наших людей, а ваши кан не могут справиться с правобережными, которые жгут наши дома.

Тайи из сна улыбнулся ей. Но Окида отвела глаза, потому что еще не закончила:

– И все же да. Вопреки этому, побыв здесь, я перестала ненавидеть вас… так слепо. Вы, скорее всего, чудовище. Но вами что-то движет.

Она взяла лежащие за спиной шпильки и протянула ему на раскрытой, подрагивающей ладони. Голову в очередной раз пронзила боль, такая, что Окида даже вскрикнула, дернулась, шпильки снова упали – на стол, громко и чеканно. Юшидзу Ямадзаки вздрогнул, скользнул по ним взглядом и молча кивнул. Следующие его слова были твердыми и снова бесцветными:

– Я чудовище? Да. Но я не желал убивать никого тем способом… – он вытянул руку снова, но тут же опустил, с чем-то борясь, – о котором вы, скорее всего, говорите. Я не докажу, но это произошло против моей воли. А мой брат жив, он совсем близко, и…

– Не желали? – сдавленно повторила Окида. Спина не держала ее, сидеть вдруг стало тяжело. Юшидзу Ямадзаки заметил, потянулся навстречу, но она отпрянула, чуть не упав и охнув еще от одного укола боли в виске. – Нет! Я не понимаю…

Что же за боль… Она выпила немного вина. Он что-то подсыпал туда? Но не было похоже, что Юшидзу Ямадзаки наслаждается ее страданиями, даже тайно. Он глядел скорее с жалостью и пониманием. Ведь головы болели у них обоих.

– Вишни, – отозвался он, и дрогнувшие пальцы потянулись к вороту, ослабили его, опять, как на той странной охоте, оголяя левую сторону груди. – С того самого дня они всегда со мной. Как ни смешно, как ни нелепо это звучит, тут. – Он провел по шраму рукой.

– Чт-то? – Звучало дико.

– Но не всегда делают то, о чем я… мог бы просить. Они считают, что знают лучше.

«Это деревья. У них нет мозгов». Но что-то не дало отпустить эту шутку, не дало даже рассмеяться или, наоборот, прошипеть: «Вы же не думаете, что я поверю в эту чушь?» Шрам был темный, не очень длинный, но широкий; его никто не зашивал, судя по тому, как криво и уродливо зарубцевался. Вокруг расходились крупные неровные полосы, похожие на корни.

В тяжелом молчании он опять улыбнулся, и знакомое имя сорвалось с губ.

– Я боюсь. Акио… Акио тоже видел это увечье, касался его, и через несколько дней лотосы утянули его на дно, когда он, видимо, пошел к Реке. Может, это случайность и я выдумываю, потому что измотан и запутался. – Он прикрыл шрам. – Может, я заразен и они учуяли что-то. Но, так или иначе, вы ведь тоже там, в лесу, когда я схватил вас за руку…

– Я в порядке, – твердо возразила Окида, всматриваясь в его лицо и ища хоть что-то, что позволило бы отринуть признание, счесть безыскусной ложью. Не нашла. Он правда боялся. А она уже не понимала, злится или отчаивается. – А ваши слова – оправдание слишком хорошее.

– Знаю, – просто ответил он и все-таки подался навстречу. Ткань снова сползла, шрам, уродливый и четкий, показался росчерком чернил в холодном белом свете. – Доказать их мне нечем. Мне ничем не доказать… все. Ничем, кроме одного.

Окида знала: в плохих постановках после таких слов мужчина целует женщину. Страстно обхватив, прижав к себе, буквально впиваясь губами в губы, будто она сосуд с вином, который нужно осушить. Юшидзу Ямадзаки покачал головой, точно говоря: «Нет, так не будет». Медленно взял шпильку, вложил Окиде в ладонь и сжал ее пальцы. А потом поднес ее руку к своему горлу.

– Я догадываюсь о паре вещей, догадываюсь не со дня, как увидел вас, но все же… Вы не станете императрицей хотя бы потому, что почти наверняка нарушали Правило Безгрешности, у вас глаза убийцы. – Окида вздрогнула. Но он удерживал ее, и отчего-то не получалось отвести взгляд, не получалось оскалиться, не получалось ничего. – И это очень хорошо. Мне нужен кто-то, кто убьет меня. Пока я не стал слишком опасен. Пока то, что вы видели в Братской Бойне… – его глаза блестели все ярче, пока он говорил, по щеке потекла первая слеза, – не повторилось. Я чувствую, это возможно. Не знаю, когда, где, что спровоцирует, но…

По телу его пробежала судорога, и он сам подался навстречу шпильке, но Окида успела отдернуть руку, не поцарапав кожу. Он застонал, хватаясь за голову второй рукой. Прохрипел:

– Это все чаще! И это уже невозможно терпеть.

Окида молчала, мечась взглядом по его лицу, рукам, всей фигуре, сгорбленной и дрожащей. Это… это было совсем не то, что мог предугадать Кацуо Акиро, нет. Окида сумела выдернуть руку из ослабших пальцев, отбросила оружие дальше, шепнула:

– Нет. Нет, не надо…

Она не знала, что ведет ее, что подсказывает. Она украдкой схватила вторую шпильку, отбросила тоже. Вытянула руку и отвела упавшие волосы с обращенного на нее лица. Стерла влажный след со щеки. Так не должно быть, вот что она точно ощущала. Не должно. Слишком просто – убить его сейчас, когда он даже не защищается, когда просит об этом. И неправильно.

– Что именно с вами происходит? – вкрадчиво спросила она.

– Я надеюсь, что просто умираю, – хрипло отозвался он. – Точнее, угасаю, как все наместники прошлого, только начал раньше, и мне хуже, возможно, из-за метки… – Он повел левой рукой, показывая цветок на запястье. – Но я покинул свой берег почти год назад, я отдал свой берег, я предатель… – он сглотнул, опять ненадолго жмурясь, – а мне все еще плохо… Почти не становилось легче надолго. Разве что, может, когда появились вы, и еще в некоторые часы, но это была все равно ненастоящая легкость. Но, может…

Он делал все бо́льшие паузы, сглатывал все чаще, тер голову. Тревога Окиды крепла, время утекало, в рассудок иногда стучался вопрос: «А Ичи? Как там Ичи? Еще сидит на холоде, ждет?»

– Но мне станет легче, когда я сделаю то, что наконец решил, решил в последние дни, что вы были тут, – снова тихо заговорил Юшидзу Ямадзаки. Окида посмотрела ему в глаза. – Когда… когда отдам трон брату. Как и стоило с самого начала. Как я бы, наверное, и сделал… если бы он не обвинил меня во лжи, если бы не напал! Впрочем, уже не знаю… нет… я…

Казалось, она ослышалась. В голове зазвенело, а в груди вскипело пламя. Но это не были радость или облегчение, не была даже их тень. Горечь и снова ярость, они и только они, захотелось замахнуться и ударить, ударить не затем, чтобы убить, а чтобы Юшидзу Ямадзаки… Желтая Тварь… услышал себя со стороны. Теперь все вот так просто? «Отдать»? После всего?

– Не знаете? – пробормотала Окида.

Но он все так же внимательно смотрел на нее, хотя в глазах опять поднимались слезы. Раскаяния? Или только боли?

– Злитесь. Вы правы. Но я не владею собой до конца, не хозяин даже словам, не то что мыслям. Думаю, вы это заметили. Я не могу быть себе… никем. – Он запнулся и кивнул на меч, как оказалось, все это время лежавший подле них. – Ни судьей, ни оправдателем. Хотите – будьте вы, я все еще…

Окида встала и отступила в несколько шагов к окну – поняла, что иначе лишится рассудка. Стекло звонко дрожало, щели возле рамы пропускали ветер. Окида посмотрела на улицу. Она выбрала то окно, из которого видна была их с Ичи скамья.

Она пустовала. Исчезли и баку-тай.

– Где госпожа Му? – одними губами шепнула Окида, поняв, что знобит ее не от сквозняка. Опять взглянула на Юшидзу Ямадзаки. Тот тоже поднимался – шатко, опираясь на стол и другой рукой держась за сердце. Меч так и остался лежать. – Где?..

– Я не знаю, с какими целями ваш друг выдавал себя за женщину и почему вы поддержали его, – медленно заговорил он, снова впиваясь в Окиду мутным взглядом. – Впрочем, догадываюсь… догадываюсь, что ваша общая – или только его, уже неважно – цель совпадала с моим желанием, которое вам уже известно. – Он шагнул к ней. Качнулся. Устоял. – Я предпочту вас. Не его. Потому что, как уже сказал, вы нравитесь мне, и я, наверное, правда женился бы на вас, если бы только… – Он приподнял дрожащие ладони, видя, как Окида напряглась, приготовилась к прыжку. – Прошу. Не надо в окно, здесь высоко, стекло изранит вас, и вы не справитесь, хотя вы, скорее всего, неплохая баку, раз дерзнули делать то, что делаете. – Бледная, почти виноватая улыбка снова тронула его губы. – Но что сказать… вам повезло, что я заподозрил что-то лишь за день до охоты. Когда принял решение насчет брата. Иначе, возможно, вас обоих уже не было бы в живых.

– Странно, что не раньше. – Окида едва себя слышала. В ушах опять зазвенело, будто в окно она все же прыгнула, и прыгнула неудачно. Мир мигнул. – Он плохо играл…

– Ужасно. – Юшидзу Ямадзаки кивнул и рассмеялся в пустоту. – Настолько ужасно, что хорошо. Его правда можно было принять за неловкую городскую сумасшедшую.

– Где он?! – Окида повысила голос и осознала, что повторила его позу, схватилась рукой за левую сторону груди. Там теперь тоже жгло.

Юшидзу Ямадзаки только слегка пожал плечами:

– Я приказал отвести его к воротам и выгнать прочь. Надеюсь, дальше он догадается найти моего племянника, ведь за этим стоит он, верно? Привести сюда. И мы будем разговаривать о нашем будущем. Все будем разговаривать… – Он опять сглотнул, припал на колено, тут же выпрямился и с усилием расправил плечи. – С братом мне лучше. Не поверите, но насколько же с братом мне лучше. И с вами…

То, как он выглядел сейчас, «лучше» не напоминало. Путаные слова раскаленными стрелами вонзались в разум Окиды. Потому что все больше ощущались правдой. И потому, что это ничего не облегчало. Окида снова подумала о Кацуо Акиро, снова прокляла его, но тут же прокляла и себя. Ведь дело и в ней тоже. Она готовилась слышать «Я убью вас» и защищаться, не на жизнь, а на смерть. Она услышала «Мне нужна помощь» – и не знала, что делать.

Сама того не осознав, она отошла от окна и приблизилась к Юшидзу Ямадзаки, снова качнувшемуся. Протянула уже обе руки, чтобы убрать волосы с лица, задержала ладони на скулах.

– Вы пылаете.

Он закрыл глаза, накрывая ее руки своими. Теперь и по ее костям прошел странный неестественный жар, отозвавшись новыми вспышками боли в груди, голове… но тут же боль прошла – и вдруг четко представился цветок, распускающийся под ребрами.

Не желтый. Белый.

– Я хочу, чтобы вы убили меня, – отчетливо повторил Юшидзу Ямадзаки, вгляделся ей в глаза и, запнувшись, выдохнул. – Хорошо, пусть не сейчас. Ваши союзники придут. Тогда. И пусть моя кровь прольется на корни моих вишен. Но сейчас я хочу… спрятаться…

И она тоже. Но нашла только один способ.

Кажется, она – потрясенная, испуганная, сломленная? – сама поцеловала его. Кажется, она своим телом почувствовала, как уходит и его боль тоже. Кажется, ее ладони сами скользнули по его ключицам, не касаясь шрама, но спуская рюкоги с плеч. Он снова, как в лесу, подхватил Окиду и легко поднял, прижимая к себе. Он пылал все сильнее, его дыхание обжигало, а волосы под пальцами ощущались мягчайшими нитями морского шелка.

Больше Окида не помнила ни об Ичи, ни о Кацуо, ни о брате и Мэзеки. Не помнила ничего, кроме двери, расписанной хризантемами, и мягкой постели за ней. Ничего, кроме губ, касавшихся ее шеи, и рук, долго не спешивших снимать с нее одежду, просто скользнувших под ткань. Она же, наоборот, словно спешила обнажить его, увидеть таким, каким он был без власти, без настоящего и будущего, без того, о чем печально и сбивчиво шептал и молил. Ровная, но загрубевшая кожа, все еще хранившая правобережный простолюдинский загар. Шрамы от бесконечных поединков-тренировок. Вены, бегущие под садовничьим знаком на левой руке, заметно выступающие по всему телу. Он не сопротивлялся. Он слабо улыбался сквозь поцелуи и, когда они все же обнажились оба, провел по рисунку-скату у Окиды на лопатках. Проводил раз за разом, пока она смотрела ему в глаза, задыхаясь стонами, и припадал губами, когда она оказалась спиной. А за окном злилась непогода. Один раз затуманенным взглядом посмотрев туда, Окида заметила черный снег, но это суеверие для нее всегда оставалось пустым.

Они не засыпали долго, просто лежали, слушая дыхание друг друга. Иногда Юшидзу говорил – о родителях, о сестре и брате, об общем детстве, о своих первых годах на Правом берегу. В основном он смеялся. Словно хотел спрятаться и в этом смехе. И Окида смеялась тоже, и отвечала, ведь у нее были свои истории. О том, каково иметь близнеца, и бегать к океану слушать песни шторма, и плести циновки из морского тростника, и бояться грозы.

…Ночью ей снова снился кровавый закат и тот, кто стоял к нему спиной, смотрел на нее. Ждал. Она сорвалась с места, она побежала, она успела – приблизиться и взглянуть в глаза. Юшидзу Ямадзаки – он, больше не тайи – улыбнулся и, как она наяву, коснулся ее лица ладонями, губами – губ.

– Мы тебя ждали.

Корни и ветви вырвались из земли, с силой оплели их обоих, вгрызлись в сердца и утянули вниз.

Юшидзу Ямадзаки, наместник Правого берега Ийтакоса, Империи Двух Берегов, – Сати Ямадзаки, Сияющей и Цветущей Императрице

Любезная моя, Сияющая и Цветущая сестра.

Редко я пишу тебе, но надеюсь, ты не забыла мой почерк! Редко… оба мы знаем почему. И если хочешь знать, то я грущу об этом, грущу больше с каждым годом. Может, старею? А может, дело не совсем в том; может, это просто тоска и легкая зависть: Никисиру и ты уже оба с семьями, только я одинок. Что? Удивишься, что меня подобное волнует? Помнится, раньше ты посмеялась: «Юши, сердце у тебя не человека, а ветра, крепкого и вольного!» Сколько мне было, двадцать? Не поспоришь, да, таким я и был… тогда многое было иначе.

Я пишу по печальным причинам; знаю, ты будешь огорчена, но не поделать ничего. Если мы, наконец, не обсудим это, боюсь, последствия будут ужасны. Я и так оттягивал сколько мог, оттягивал, пока Никисиру не встряхнул меня и не сказал: «Хватит». Я благодарен ему, а ведь всей серьезности наших неприятностей он даже не понимает, вернее, видит одну сторону – мое шатающееся, как зубы у старого тигра, здоровье. Я смотрю дальше, мне очень нужно поговорить с тобой – в очередной раз, но уже без уступок, отсрочек и грустных шуток, которыми мы отделывались в прошлые разы.

Пожалуйста, послушай, любимая Сати. Я, кажется, умираю. Эти деревья… они пьют мою кровь. Никак не успокоятся с той плачевной ночи, о которой наверняка рассказал тебе Акио. А может, что-то было не так и раньше, но мы не замечали.

Понимаю, я сетую, как мой предшественник, дядя Кенко, которого ты бранила за прескверные урожаи его последних лет. Сетую, как его предшественник, и предшественник его предшественника, и дальше, дальше, в бесконечный ряд… Понимаю, мы не говорим об этом. Понимаю, для нас это как обсуждать проблемы с желудком и мучения в отхожем месте – прости за грубость! Наместники Правого берега должны быть сильными. Должны возделывать сад, поливая его по́том. И ни в коем случае наместники не должны возводить напраслину на наше достояние, на самоцветные вишни, спасительные, красивые и сладкие. Но это не напраслина.

Сати, эти деревья могут убивать. И им это нравится.

Я понял не сразу, я вовсе не уверен, что это… – как говорят изыскатели, мастера по всяким тайным искусствам и необычным изобретениям – злая воля. В конец концов, вишни – порождение чужих сил и рук; может, они просто воспринимают нас не так, как богов. Видят в нас что-то жалкое, не многим разумнее крыс, воробьев? Крысы, воробьи… Сати, я уже не раз видел и даже проверял. Любой труп, особенно окровавленный, эти корни утягивают в землю и, видимо, там пожирают.

Ничего такого в этом нет, я понимаю. Круг жизни, все, что в землю попадает, прахом и становится, питает новые травы и деревья. Но зрелище – как корни пожирают, например, мертвую птицу – чудовищно. Я бы смирился, я принял бы такую цену за здоровье младенцев и стариков и за наше благополучие, как принимали мои предшественники, все ради Империи, все… Но когда я занялся вопросом – навестил дядю Кенко и поговорил с ним, нашел кое-какие бумаги его предшественников, пообщался и с простыми людьми, чьи семьи веками занимаются садами, – мне открылись вещи неприятные. И я должен поделиться с тобой, хотя и не уверен, что ты не знаешь.

Первые вишни появились у нас примерно пятьсот лет назад. Два робких сада, выросших в одну ночь: один у прекрасного озера, где стоит наместничий дворец, и второй – на самой границе с Центром. Наш предок, его придворные волшебники и рэйки почувствовали от созревших ягод таинственные силы, изыскатели предложили покормить ими ослабших стариков в окрестностях и дать сока хворым младенцам из ближайшей больницы… И вот стало ясно, какую… как говорят гирийцы?.. панацею нам подарили боги. Мы начали использовать ее для своих людей. Потом прознали иностранцы, и через пару десятилетий – благодаря тому что саженец вырастает во взрослое дерево примерно за сезон-два – мы продавали вишню всему миру, перестав быть просто краем землепашцев, оружейников и рыбаков.

Но знаешь что? Пока садов было всего несколько, пока наши предки не решили занять ими весь Правый берег – раз по каким-то причинам вишня желала расти только тут, – наместники не болели, а поля и рощи с другими фруктами давали хорошие урожаи. Когда же садов стало много, корни начали вытягивать все: от соков и солей земли до мертвой плоти, лишь бы напитаться. И если бы только мертвой! Знала бы ты… знала бы ты, Сати, как я ощущаю себя, когда на ежегодной церемонии Благословения обнимаю деревья; когда в дни труда ступаю босиком на корни, прикасаюсь к ветвям. Моя связь с садами – особая, и потому что я наместник, и потому что мы еще в детстве обнаружили: моя метка аномальна, дает мне возможности, которых у других садовников нет. Но стоит мне подумать – только подумать! – что каждый мой подданный, каждый… отдает этим… существам… часть жизненной силы… во мне поднимается ярость, Сати, и отчаяние. С каждым годом к концу дня глаза многих моих подданных становятся тусклее, а кожа словно обтягивает кости. И это не исправить ни отдыхом, ни пищей, ни сном.

Так не должно быть, Сати. Мы пришли к пределу, что-то пора менять.

Что я предлагаю? Честно, не знаю, у меня нет представления, ведь никто до меня с этим не сталкивался. Я много думал – и нашел лишь два варианта.

Первый кощунственнее, но проще: мы можем просто вырубить часть садов. Будем выращивать меньше, и продавать – жестоко, но пусть так – тоже. Ты вспомнишь Рури и скажешь: как же слабые новорожденные будут выживать, как старики будут лечить кости и опухоли, сохранять разум? Я думаю о том же, но раз за разом сталкиваюсь с другим вопросом: как будем выживать мы? Мы застряли в бесконечном круге: тянем соки из собственной страны, зарабатываем в других, но тут же сталкиваемся с необходимостью кормить и одевать тех, из кого тянем, и тратим выручку на дорогие маджедайские продукты, западные ткани, дикую древесину. Рано или поздно в круге что-то сломается: народ ослабнет, цены станут неподъемными, деревьям перестанет хватать того, что они считают пищей, маджедайцы решат все-таки захватить нас – их армия серьезно растет в последние годы. Что тогда?

Второй вариант сложнее, но, возможно, больше понравится тебе, сестра. Предыдущие поколения не раз пытались выйти за пределы Правого берега, начать сажать вишни на Левом и вовсе в других регионах, но не преуспели – деревья умирали. Боюсь, мы не узнаем, почему боги выбрали нас: возможно, дело в уникальности наших народов, или в какой-нибудь проходящей в глубине земли волшебной жиле, связанной со Святой горой, или в Реке… Но, так или иначе, мне кажется, пришло время попробовать заново, понадеяться на менее непоправимые причины. Что, если поможет мой дар? Если я покорю вишни, как в нашем детстве покорил лотосы, и уговорю начать расти хоть немного дальше от нас. Я ведь иногда слышу их голоса. В ночь своего неразумного поступка я услышал от Первого Дерева: «Мы всегда будем с тобой, не отчаивайся». Они, эти вишни, всегда здесь. Я будто ношу их корни в себе.

Возможно, если мы – Императрица и наместник, два садовника, – объединим силы и благословим первые пересадки – все получится? Я поговорил и с Никисиру. Не стал пугать его «голосами в голове», обошелся без подробностей, но он считает, что я прав и от попыток хуже точно не будет. Если не получится, будем думать дальше.

Я молю, сестра, услышь меня и пощади моих подданных. Люди еще не понимают беды, которая у нас разрастается, не осознают, почему так устают после привычных работ. Я храню тайну, чтобы не поднимать волнений, я боюсь их. Но все мы вверяем себя тебе. Прости мне слабость, я молчал бы дольше, если бы мои обмороки и припадки, которые ты помнишь, не доказали: мне не кажется. А головная боль и вовсе часть меня, давно. Когда я говорил про «корни в себе», я представлял, как они прорастают сквозь мой череп. И нет больше рядом Акио, который приглядывал бы за мной, давал бы эти свои отвары на толченых кореньях непонятно чего, отвратительного на вкус, но приятного просто потому, что он заботился обо мне…

Акио. Ты скучаешь по нему, сестра? Уверен, что очень. Но у тебя хотя бы есть славная Рури, к которой и я все больше тянусь, тоскуя по ее отцу. Я обещаю, Сати. Даже если ты права и семью я не заведу, места в моем сердце ей всегда хватит. Я буду помогать ей. Обещаю, она вырастет сильной, насколько возможно. Обещаю помочь ей стать великой и затмить всех волшебников прошлого. Впрочем, это поэзия. Я задумался, замечтался и устал, а письмо пора заканчивать.

Помни, сестрица. Я люблю тебя. Люблю и никогда не оставлю.

Все ради нашей Империи.

Юши

21. Ветер уносит собачий вой

Все они были мертвы.

Асагао попробовал сделать хотя бы шаг, уйти с крыльца – внутрь здания или на улицу, – но не смог. Крыльцо осталось единственным местом без подтеков крови.

Собак оказалось так много – у подразделения Кацуо была действительно большая псарня, – что трупы их буквально устилали небольшой двор участка. Шел белый крупный снег, оседал на темных телах. Асагао отводил глаза, глядел под ноги – и тут же устремлялся мыслями вглубь комнат, полных таких же мертвых людей.

Кацуо присел рядом с Кику, лежащим прямо у порога, протянул руку и отвел челку-шторку. Стеклянные глаза посмотрели Асагао в душу, но он выдержал, только во рту стало кисло до дурноты. Дышать. Ну же. Это лишь трупы, они ничего не сделают. В отличие от того, кто вырезал Первое подразделение мибу и ушел, даже не оставив засады. Никого против идущих по его душу – а ведь Желтая Тварь точно знал, что Кацуо и остальные придут.

Раз знал, кто ждет их и готов помогать.

Асагао выругался. Кацуо так и сидел неподвижный, с окаменевшей спиной.

Во дворе ходил от пса к псу Харада. Искал живых? Если и остались, придется добивать, такое не исцелить. Еще ступая в ворота – целые, буднично притворенные, так, что серые волки на створках соприкасались лапами, – Асагао увидел у инубаку перебитые хребты. Ни один пес не шевелился. Возможно, Харада мотался, просто чтобы больше не соваться внутрь.

У одного из собачьих трупов Харада присел, приложил ладонь к огромной зияющей ране и замер так. Асагао посмотрел на него, снова на Кацуо, медленно, с усилием поднимавшегося, – и задохнулся в их молчании.

– Мне жаль, – пробормотал он, когда Кацуо проходил мимо. – Это все?

– Это все. – Кацуо сцепил окровавленные руки. – Кроме пары человек за городом и ее. – Он кивнул вглубь здания, откуда слышались сдавленные всхлипы. Отоки оплакивала подругу.

– У тебя есть еще люди в городе?

Асагао понимал, как это звучит, даже чувствовал стыд за то, что перешел к важному, бросив всего одну сочувственную фразу, сухую и глупую, но Кацуо скорее оценил это: чуть улыбнулся, склоняясь к фонтану у входа, чтобы ополоснуть ладони.

– Конечно. Через кого еще мы могли бы получать новости? У меня свои и среди ёрикан, и среди лавочников, и на торговых судах. Где только нет… И раскрыть их намного сложнее.

Он плеснул себе в лицо, стал яростно его растирать. Асагао наблюдал, борясь с желанием подойти – и, возможно, утопиться в этом фонтане. Но он все стоял, сжимая кулаки и вслушиваясь. А потом глубоко вздохнул, отвернулся и побрел в здание.

Трупы, которые они нашли по прибытии – восемь, – встречали их в разных комнатах. Самым страшным был Радумон Рюдзи, которого пригвоздили к стене его же катаной, воткнутой в живот почти по рукоять. Похоже убили старого владельца судна, на котором Кацуо переправлял всех через реку. Видимо, патриоты практиковали такие казни для тех, кого считали главными предателями. Сколько Рюдзи провисел? Судя по крови, вытекшей из его рта, умирал он долго.

Сейчас только алые пятна и подтеки напоминали об этом. Плача и задыхаясь, Отоки не все время сидела над высокой тоненькой девушкой с ярко накрашенным лицом… как же Кацуо ее назвал, Шань? Она успела оттащить все тела в самую большую комнату – общую юхиро, – уложить на циновки и накрыть кого плащами, кого покрывалами, что нашла. Асагао застыл, всматриваясь в ряд трупов и в мибу, сжавшуюся у стены и обхватившую колени руками.

Асагао ничего не мог сказать. Вообще боялся нарушить тишину, боялся увидеть глаза Отоки. Ведь все из-за него. Кто-то раскрыл его заговор. Кто-то всех выдал, и Асагао – опять замутило, захотелось выбежать из комнаты, закричать – понимал, что это либо кто-то из «винтиков» Кацуо, на что предательски хотелось надеяться, либо…

Но нет. Нет, нет, нет.

– Ты хочешь похоронить их? – тихо спросил Асагао.

Отоки подняла усталые глаза и покачала головой, покрутила в воздухе пальцами.

– Позже. Да. Нужно идти дальше.

– Нужно, – раздалось за спиной. – Отоки. Вставай. У нас много дел. Оставим все двери открытыми, огня нет… тут будет холодно.

Кацуо, видимо, стоял все это время за спиной, а Асагао, провалившись в себя, не заметил. Отоки кивнула, встала, оправила канкоги, всю в крови. Кацуо махнул рукой куда-то себе за плечо.

– Переоденься в запасную форму. Будешь привлекать внимание. И расчеши волосы.

Она молча выскользнула прочь. Асагао снова сглотнул. На языке вертелось непрошеное: что Кацуо слишком строг, что мог бы проявлять больше участия – к последней-то выжившей подчиненной! Но, столкнувшись взглядами, Асагао поджал хвост. Кацуо прошел вдоль трупов, поправляя ткань на некоторых лицах, после чего первым шагнул в коридор.

– Куда мы теперь? – прохрипел Асагао ему в спину.

– Боюсь, у нас один вариант. Хорошо, что лошади свои и мы не слишком их загнали.

Ничего не поясняя, Кацуо вышел во двор, осталось только плестись за ним.

Харада сидел все там же, на корточках возле самого большого пса. Когда Кацуо поравнялся с ним, Асагао услышал или скорее прочел по губам:

– Это… ну, твой. Он был чуть-чуть жив. Уже нет.

Кацуо молча опустился по другую сторону и, не снимая перчатки, тоже положил ладонь на большую рану у пса на боку. Рука не дрожала, взгляд оставался пустым.

– Его же Огоги звали, да? – пробормотал Харада. Его ладонь легла на лобастую голову пса, пальцы осторожно сомкнули веки. – Пока, приятель. Ты мне нравился, точно больше, чем твой хозяин. Уверен, ты переродишься в кого-нибудь хорошего. Лапшечника. Или танцовщицу.

Кацуо ответил сухим, глухим смешком и качнул головой. На несколько секунд закрыл глаза, будто не слыша вообще ничего, а затем резко поднялся.

– Надо спешить.

Отоки тоже выскользнула из здания, в чистой канкоги и с привычно убранными в хвосты волосами. Не считая красных глаз, она выглядела так, будто ничего не произошло. За ворота она побежала первой – наверное, пошептаться с лошадьми, убедить их еще потрудиться.

– Спешить куда? – тихо спросил Харада у Кацуо.

– Нужно узнать, – тот уже закурил, резко прибавил шагу, – что с семьей наместника. Нас тут никто не подстерегал не просто так. У Юшидзу Ямадзаки оказалось слишком плотное утро, чтобы еще и ждать нас. А отдавать другим обидно.

Асагао почувствовал холод по хребту, чуть не споткнулся на ровном месте.

– На что ты намекаешь?! И вообще, – теперь он даже готов был отрицать, хотя еще недавно не сомневался в очевидном, – с чего ты взял, будто все это… – он оглянулся, – Желтая Тварь сделал своими руками?

– Мой принц, – Кацуо, уже открывая ворота, оглянулся. Кисэру он сжимал в левой руке, – здесь было человек пять, не отряд. Элита, иначе мибу бы справились. Раны, наносимые Юшидзу, я отличаю легко, у него узнаваемая манера убивать, он почти всегда разрубает ребра, если нет возможности сделать что-то интереснее. – Он помедлил. – И определенно некоторые виды оружия, например, саи… не спутаешь ни с чем.

– Что ты имеешь в виду? – за плечом у Асагао взревел Харада, но ворота уже закрылись перед его носом. – Эй! – Он навалился на створку. – Кацуо!

– Так. – Асагао дернул его за подол плаща, останавливая. – Харада…

Тот в бешенстве обернулся: глаза сверкали, на щеках выступали красные пятна. Губы шевелились, повторяя явно цветастые ругательства. Но ни одно так и не вырвалось вслух.

– Что он только что сказал? – наконец как-то беспомощно повторил Харада и мотнул головой, словно пытаясь вытрясти слова. – Он сказал про…

Асагао сжал губы. И вдруг понял, что дико устал от правды. Правда обрушивалась со всех сторон, правда не давала дышать. Правды сейчас он не желал и сам.

– Я не знаю. Он на взводе. Скорее всего, он ошибается. Окида не убивает противников, да и саи – оружие не такое редкое, пусть и более распространено у баку из деревень. – Он лязгнул цепью сюригамы. – Впрочем, как видишь, и у меня такое. Оружие землепашца.

Но Харада не особо его слушал. Отрывисто кивнув, пробормотав «Ну и славно», он открыл ворота и вышел. Прежде чем последовать за ним, Асагао оглянулся в последний раз. Угрюмый участок, почти новый или недавно приведенный в порядок, казался сейчас очередным погребальным домом, внезапно выросшим посреди живого города. На трупы инубаку все сыпался снег. Они остывали – и белые хлопья уже почти не таяли.

Сдерживая дурноту, Асагао отвернулся. Кацуо прав – откуда-то он почти знал. И знал, что в чудовищной настольной игре отправил сражаться с монстром неправильную фигурку.

Но никогда не поздно поменяться местами.

Лес встретил их скрипами, ветром и усилившейся метелью. Асагао помнил, как они летели к кладбищу и непогода так же норовила сбить, вышвырнуть из седла, ослепить. Сейчас она точно злилась – слишком упрямо четверка всадников мчалась ей навстречу по главной дороге. Лошадь под Асагао хрипела, неважно чувствовали себя и остальные.

Никто не разговаривал – все равно не перекричишь буран. Щурясь от колких снежинок, всматриваясь в напряженные спины Кацуо и Харады, Асагао мог лишь мрачно гадать, о чем они думают. Не начали кричать и упражняться в грубостях – уже замечательно. Но что будет дальше, когда…

Правда, замерзшая и уродливая, стучалась в голову, но не укладывалась там. Асагао все еще позволял ей проникнуть в сердце. Это совпадение, ошибка. Плечом к плечу с Желтой Тварью мог убивать кто угодно, он приближал разных воинов, в том числе с Правого берега, с тем самым оружием землепашцев. И пусть парное оружие, будь то танадзаси или саи, намного сложнее в освоении, чем одиночное, пусть таких воинов мало, они есть. Вон у Кацуо есть Кику…

Был Кику.

Вздрогнув, Асагао закашлялся, потом зарычал. Желтая Тварь поплатится. Поплатится за все. Они разберутся, в какие игры он играет, что задумал, после того как смерть сестры так удачно ему подвернулась. Перед глазами вспыхнула картинка – он кричит, падает, его рвет, он утыкается в снег… для кого постановка? Не мог ведь знать, что за ним наблюдают? Что все это было? Что?!

– Здесь придется их оставить, – раздалось сквозь вихрь мыслей. Асагао увидел, что Кацуо останавливает лошадь. – На этих тропах они сломают ноги. – Он повысил голос. – Отоки! Ты останешься, чтобы они не разбежались. Спрячьтесь, но не уходите далеко.

Асагао обернулся. Отоки ехала позади: плечо у нее еще болело, голова была устало опущена. Она кивнула и первой спешилась. Харада сделал то же, настороженно посматривая вокруг.

– Точно знаешь путь?

Кацуо кивнул.

– Мне случалось тут бывать. В дом ездят по другой дороге, но я изучал и окрестные тропы.

Харада все смотрел на него. Было видно, как он хочет вернуться к разговору у ворот, хочет… и боится. В конце концов он этого не сделал, бросил сдавленное:

– Куда?

– За мной, – отчеканил Кацуо и, свернув на ближнюю тропу, просто побежал вперед.

– Проклятье! – выругался Харада, но бросился следом.

Асагао спешился и кинул последний взгляд на Отоки, но она уже посвистывала и фыркала: что-то ласково втолковывала усталой лошади. Боясь отстать, Асагао метнулся за Харадой и постарался на время отключить рассудок. Хватит гадать и бояться. Рано или поздно все прояснится, останется только горечь или только облегчение. Зачем изводить себя заранее?

И Харада, и Кацуо двигались тихо: не ломали ветки, перепрыгивали корни, пригибались там, где нависали еловые лапы. Асагао старался тоже не шуметь, хотя иногда ноги предательски заплетались, а предметы перед глазами плыли. Он злился: не время для слёз! Кацуо спешит, потому что не все потеряно; семья жива, а Окида… Окида не предатель! Точно. Не могла забыть про свою месть! Еще одно воспоминание ожило: она сгорбилась в катомусё, на ее глазах слезы, ее тоже рвет – полицейскому на сапоги. Асагао впервые понял, что, наверное, это пусть унизительно, но не плохо – когда боль выходит так. Желчью, невидимыми пальцами, лезущими в горло и давящими на язык. И спасительным кратковременным облегчением, когда ты уже опустошен.

Ели и сосны выросли вокруг – огромные, кривые. Асагао сразу узнал их, и сердце прыгнуло к горлу: сквозь метель замаячила угрюмая ограда. Когда-то дом был вовсе не охотничьим, его выстроили как убежище, на случай беды. Каменный. Трехэтажный. Вместо окон – бойницы, из которых в случае чего удобно стрелять. Бед все не случалось, и постепенно во дворе появились типичные украшения: беседка, пара птичьих купален, несколько клумб. Все заросло лесной малиной и ежевикой. Эти места обожала Рури, да и Джуни. Рури отстаивала сад год за годом, хотя многие баку мечтали снова превратить двор в пустырь «на случай чего». Тетя колебалась: мирный вид нравился и ей. Знала бы она…

Асагао очнулся. Никаких мыслей о тете.

Опять стало тошно и захотелось бежать, когда он увидел: эти ворота, как и полицейские, целы, но не заперты. Немой крик: «Вы опоздали, сюда уже приходили, все кончено!» Но Асагао одержал верх над собой: снял с пояса сюригаму, стиснул рукоять и одернул Кацуо:

– Я иду первым.

Тот, уже потянувший створку, кинул долгий взгляд, но промолчал.

– Малек… – начал Харада, но его Асагао слушать не стал. Толкнул ворота. Ступая вперед, распахнул глаза.

Удивительно, как его оглушило тишиной. Она сгустилась тут, уплотнилась, будто скомканные перевязочные тряпки, она стала давить на уши, грудь, затылок. Асагао все-таки растерялся, и, если бы его кто-то подстерегал, первый же удар стал бы смертельным. Но двор был безлюден. Ничего, кроме снега и кустарников, заметенной беседки и небольшого, совсем небольшого количества еле заметенных следов.

Дверь дома тоже была открыта. По-западному толстая, массивная, нераздвижная, она словно приглашала, если бы не предмет, лежащий прямо перед ней. Отрубленная голова. Молодой баку-тай оцепенело смотрел на гостей; ветер лениво трепал его аккуратный хвост. Тело неуклюже перевесилось через каменные перила рядом.

Обезглавленных часовых вообще оказалось много. Три в углу с замерзшей малиной, четыре у беседки. Один на крыльце, еще один прямо у ворот. Сколько-то наверняка внутри. Головы обычно оставались недалеко от хозяев, хотя некоторые откатывались.

– Словно этот псих, – тихо сказал Харада у Асагао за спиной, – Ичи…

Не слушая, Асагао ринулся в дом. Сердце лупило о ребра, в ушах звенело, нос щекотал запах крови. Он знал тут каждое помещение, лестницу, поворот. Ему не нужен был свет, хотя многие светильники горели, сражаясь с безоконным мраком. Комната, комната, комната. Коридор, коридор, коридор. Тишина и трупы. Как во дворе: только баку-тай. Добежав до третьего этажа, обыскав все тут, заглянув в тайное помещение под крышей, Асагао наконец выдохнул. Ни отца, ни матери, ни Мэзеки, ни Джуни. Позволив изнеможению взять вверх, он мешком рухнул на пол и остался лежать на боку, тупо смотря на спуск на второй этаж.

Ру. Да, отрубленные головы – хотя в доме попались и воины со вспоротым горлом – его любимая забава. Эти зазубренные жуткие раны… такие оставляет только ситисито. И только тот, кто берет его в руки после долгого перерыва, с мыслью «Как давно я не убивал».

Пробрал озноб. Асагао вдруг подумал, как хорошо, что Ру на его стороне, – если это, конечно, правда. Как он злил своими повадками, ужимками… как отвращала сидящая внутри него волшебная зараза! Но здесь он, скорее всего, достаточно контролировал себя. Точнее, вовремя вернул контроль. Не зарубил ни отца, ни кого-то еще, он…

– Надеюсь, я прав, и он просто увел их в безопасное место. Почуяв неладное.

Кацуо замер на одной из ступенек и равнодушно посмотрел на Асагао, лежащего в чужой крови у чьего-то трупа. Помедлив, протянул руку, но Асагао сел сам. Горько полюбопытствовал:

– Получается, где-то еще остались безопасные места?

– Думаю, Ру изучил окрестности неплохо, знает, куда податься. Осталось понять это нам, не ждать же, пока он нас найдет.

Асагао кивнул, встал, отряхнулся. Кацуо пошел вниз, кидая иногда задумчивые взгляды на парящие светильники и забрызганные кровью стены.

– Плохо, что у него нет связных, кроме погибших в штабе. Во дворце он не успел – да особо, видимо, и не пытался – никого завербовать. Он не сможет передать нам сведения.

– Некоторые мадзи вроде могут искать людей… – вспомнил Асагао. – Например, с помощью маятников и карт, я слышал.

Кацуо криво усмехнулся и даже позволил себе поднять брови.

– Да, принц? Вас не удивляет, что мадзи Юшидзу не нашли вас сразу? Это умеют далеко не все. Это не работает при постоянных перемещениях. И не работает на поиск других меченых.

Харада ждал внизу. Времени он не терял: отыскал кухню, стянул несколько свежих, явно испеченных еще утром рисовых булочек. Одну уже надкусил, две другие протянул.

– Тут была и прислуга? Кто-то готовил, убирал, но теперь ее нет! Либо разбежалась, либо…

Булочки приятно пахли рыбной начинкой. У Асагао свело живот. Кацуо молча забрал одну, скептически оглядел и поинтересовался:

– Уверен, что не отравлено? Вдруг тут побывал не Ру?

Дожевав и страдальчески закатив глаза, Харада проворчал:

– Вряд ли это худшее, что может ждать нас. Я уже не так чтобы против закончить наши… приключения здесь.

Кажется, он не шутил. Взгляд горел усталым, мрачным весельем, и это заметил не только Асагао: Кацуо покачал головой и бросил что-то вроде «Ну-ну». Сжал губы, вздохнул – и протянул булочку назад, так ее и не попробовав.

– Вперед, господин зверюга. А у меня еще много дел, которые не на кого оставить.

«Месть», – горело в его глазах, это слово давно сроднилось и с Асагао. Вдобавок от тревоги за родных, от запаха крови все еще подташнивало. Хотя, может, это и от голода? Они не ели со вчерашнего вечера, думая, что спокойно отдохнут в участке. Сделав усилие, он надкусил булочку, но проглотить смог только чудом – горло пережало, пришлось сдерживать рвотный позыв.

– Не буду… – прохрипел он.

– Вам нужно пожрать! – возмутился Харада, переводя взгляд с него на Кацуо. Цокнул языком, сунул булочки в карманы хифукими. – Ладно… я взял еще сушеных вишен и орехов, дать кому-то? Или, может, хотя бы попьете?

– Не надо, – отказался Асагао, а Кацуо, закрывая тему, холодно произнес:

– Нам нечего больше здесь делать, пошли.

Они, больше не переговариваясь, пересекли двор. Кацуо цепко осматривался и сквозь зубы поминал не очень добрыми словами Ру – видимо, искал и не находил знаки.

– Чему только учат этих рюдзюцуби, – пробормотал он, но вдруг замер. – Хм…

Он резко развернулся, обогнул Асагао и Хараду, вернулся к крыльцу. Мертвую голову они, заходя в дом, просто перешагнули, но теперь Кацуо присел перед ней на корточки. Не снимая перчаток, взял одной рукой за волосы, достал из-за пояса танто и под возмущенный возглас Харады принялся разжимать мертвецу зубы, грубо и быстро. Харада и Асагао переглянулись: наконец все поняли. Послания чаще прятали в глубоких ранах, в распотрошенных животах, там же оставляли предсмертные записки самоубийцы, но Ру пошел своим путем. Скользнув пальцами в рот мертвеца, Кацуо достал узкий, плоский черепок, на котором, судя по еще одному удовлетворенному «Хм», что-то выцарапали. Прочитав, Кацуо бросил черепок на снег и растоптал в крошку. Выглядел он довольным.

– Теперь точно отправляемся!

– Что там, что там? – Харада потер руки. – Ичи нашелся?!

– Скоро узнаем, – ровно ответил Кацуо и кивнул на ворота. – Ну? Метель усиливается. А дорога будет неприятной.

– Так что он сообщает, что? – голос Харады дрогнул, и Асагао сглотнул, уловив там надежду. – Он… он про Окиду не писал?

Кацуо приблизился к воротам. Лицо оставалось пустым и отчужденным, пальцы он пытался вытереть о пригоршню снега, которую сминал в руке.

– Послушай, господин зверюга. Мне кажется достаточным, что послание оставил он, а не она. И что здесь ни одного убитого саями.

– Да откуда ты знаешь?! – Тут Асагао мысленно кивнул. Харада ощетинился, усмехнулся. – Он что, подписался? На таком крошечном черепке уместил…

– Он левша, – блекло пробормотал Кацуо, потирая веки. – Такое спутать сложно.

Харада несколько секунд смотрел на него. Потом взгляд метнулся на Асагао – и тот не стал отворачиваться. Он чувствовал то же и хорошо представлял, что обуревало бы его, если бы Джуни… ну, например, была причастна к смерти Рури, вообще как-то вмешалась бы в эту грязь, и отец тоже, и…

Хватит. О планах тети он обещал не думать, а вот Хараду – такого взрослого, сильного и прямо сейчас беззащитного перед тем, чего никто не ждал, – ему было жаль.

– А она не убивает, – упрямо, как заклинание, повторил Харада, распахнул ворота…

И упал. Сай вонзился ему в бок, в руку, которой он попытался закрыться, в бедро.

Мимо мелькнула тень Кацуо. Асагао тоже среагировал прежде, чем что-то осознал: выскочил вперед и ударил Окиду серпом в грудь, расстояния не хватало, чтоб раскрутить цепь. С отвратительным скрежетом она отбила атаку, полоснула вторым саем по ключицам. Длинно, но неглубоко, и все равно Асагао задохнулся от боли. Правда все же вломилась в сердце.

– Ты! – выдохнул он, видя, как Харада тяжело поднимается на колено, здоровой рукой тянется за окикунаем. – Как?!

Она смотрела в лицо, но странно – яркие голубые глаза словно замутились, стали напоминать грязное прибрежное море. Ни маски, ни грима. И это говорило лучше признаний.

– Мы ждали тебя, детеныш. – Она улыбнулась. – Наконец-то ты дома.

Мы! Обороняясь от новой атаки, уже двумя саями, – ставя древко поперек, хватаясь за цепь и пытаясь обмотать ею хотя бы часть зубцов, притянуть Окиду, подсечь, – Асагао наконец увидел, с кем она пришла. Трое баку-тай, но ни одного он не помнил. И Юшидзу, с которым уже сражался Кацуо. Так мало людей… было понятно, зачем они явились.

Расправиться с людьми в доме без лишних глаз.

– Опоздали, – шикнул Асагао, отскакивая и дергая цепь.

Удалось лишить Окиду одного трезубца, но вторым она снова ударила – по лицу. Едва удалось спасти глаза. По коленям Окиды расползлась красная полоса, на снег брызнула кровь – серп прошелся по рюкоги, вспорол штанины, но она и не заметила. Оттолкнулась, взвилась и врезала ногой по рукояти поднятой сюригамы. Асагао не выпустил ее и рухнул, чудом сгруппировавшись. Следующую атаку саем он принял уже лежа, но Окида пнула его в бок – и от боли мир побагровел.

– Отвали от него! – Харада налетел на сестру, опрокинул, и они покатились по снегу, заливая его кровью. – Окида! Окида! Да что ты творишь?!

Он придавил ее, она стала бешено извиваться. Он схватил ее за горло – она впилась ногтями ему в лицо и снова ударила саем, в спину, а потом и в грудь. Он вскрикнул и отпрянул. Они сцепились опять, но больше Асагао не мог за этим наблюдать. Два баку-тай – третий бросился к Кацуо и Юшидзу – стали наступать на него.

Оба с катанами, спокойные и почти одинаковые. Белые кончики волос, белые глаза. Правобережные жители. Асагао ощерился, прикинул, раскрутил цепь, пока мог, и пустил вперед – тяжелый груз обвил руку тому, который наступал справа. Асагао дернул, услышал хруст запястья, рванул – но баку-тай перебросил оружие во вторую руку и замахнулся. Пришлось вильнуть вбок. Там ждала подсечка, очевидная, но голова отказала – то ли от потрясения, то ли от боли. Асагао опять упал. Баку-тай, оба, перехватили цепь и дернули его на себя. Кулак левого влетел в челюсть, в ушах зазвенело. Асагао, хрипя, осел на колени, но извернулся и, вытащив из-за пояса нож, всадил одному из воинов в пах. Как глупо напялить нагрудник, наколенники, даже наплечники… и не защищать такое важное место. Когда торчишь украшением в императорском дворце, это портит впечатление? В полный доспех баку защита паха, панцирная или металлическая, обязательно входила. Воин упал, и Асагао лихорадочно дернул сюригаму, но тут же получил удар ногой от второго противника. Отлетая назад, он четко услышал:

– Мальчишку не убивать!

Этот проклятый голос.

Желтая Тварь все еще сражался с Кацуо. Третий баку-тай уже лежал убитый, катаны мелькали в метели так бешено, что словно исчезали. Юшидзу был сегодня в золоте и самоцветах – все цвета верховной власти. Убранные в хвост волосы, холодное лицо, такие же, как у Окиды, – мутные, мед с грязью, – глаза. Эта грязь даже издали будто пачкала, лишала сил.

Кацуо ринулся в атаку – и Асагао отвернулся, потому что его противник снова наступал. Нож, конечно, сломался от удара мечом. Асагао быстро откатился в сторону, туда, где корчился на снегу второй воин, – и схватил его катану, но… боги… он погано обращался с этим оружием.

– Сдавайся, парень, – ясно услышал он и молча перехватил меч удобнее. Он был непривычно легким, ощущался после сюригамы как палка.

– Это вы еще можете сдаться, – сказал он, зная, что звучит не только избито, но и нелепо.

Не вовремя вспомнился полный трупов полицейский участок. Вспомнилась горькая усмешка Кацуо, теперь отступавшего под ослепительным вихрем атак. Вспомнилось…

Яростный крик заставил воспоминания растаять.

– Что?!

Все время боя створка ворот качалась, словно ее колыхала чужая ярость. Ветер усиливался, и наконец она не выдержала, с оглушительным скрипом открывшись внутрь и показав двор охотничьего дома. Юшидзу выругался: увидел тела, провал двери. Оскалился – но уже через мгновение улыбнулся почти безмятежно и посмотрел на Асагао – глаза в глаза. Бросился на Кацуо снова, скользнув рукой в карман. Швырнул что-то – и Кацуо, зашипев, вдруг забыл о боевой стойке. Песок или какие-то едкие специи. Что бы это ни было, Кацуо не успел уклониться, следующий удар принял почти вслепую. Ногой в живот. Кацуо споткнулся об убитого противника, но не упал, не глядя схватил труп за одежду и швырнул вперед. Сдернул перчатку, схватил пригоршню снега, принялся яростно протирать глаза.

– Надо уходить, – услышал Асагао, но ответить не успел.

– Детеныш никуда не пойдет! – Шею обдали теплым дыханием, что-то полоснуло по руке, выбив катану, и коснулось горла. – И, думаю, ты тоже.

Окида была рядом, крепко стискивала его поперек груди. Боковым зрением Асагао увидел что-то окровавленное, замершее на снегу слева, но не решился присмотреться. Ноги дрожали. По лицу тек пот, несмотря на холод.

Желтая Тварь медленно поднялся; они с Кацуо опять замерли друг против друга. Баку-тай, атаковавший Асагао, тоже стоял, его товарищ хрипел от боли на снегу.

– Где мой брат? – неожиданно мягко спросил Желтая Тварь. – Я привык навещать его каждый день.

Кацуо молчал, стискивая оружие. Из его покрасневших глаз бежали непроизвольные слезы, челюсть дрожала. Асагао пытался восстановить дыхание и связать боль от всех увечий в узел, сконцентрировать в одном месте – технике тэ-дзю учили сэнсеи, и сейчас это было необходимо, чтобы сохранить хоть какие-то силы и ясность рассудка.

– Где они все? – повторил Желтая Тварь, лениво прошел вперед и остановился напротив Асагао, вглядываясь в его лицо. – Давай же. Рассказывай.

Асагао сжал зубы. Мутность чужих глаз словно растворяла его в себе. Какими ясными, какими добрыми и лукавыми они были прежде – теперь вспомнилось. Ноздри защекотали запахи вишни, курительной смеси и отчего-то сырой земли. Так же пахло от Окиды, стоявшей сзади.

– Я не знаю, – ответил Асагао, боковым зрением следя за Кацуо. Тот осторожно приближался к окровавленному телу в стороне. К Хараде. – Мы сами пришли за ними.

Желтая Тварь держал катану опущенной. Словно размышлял над чем-то или ждал еще слов. В волосах – невозможно было не заметить – белели широкие нити седины. Много нитей, таких странных рядом с самоцветным блеском на кончиках прядей.

– Лжешь. – Желтая Тварь усмехнулся, склоняясь ближе. – Вы пришли за нами.

– Нами? – пробормотал Асагао. Кацуо остановился над Харадой, опустился рядом. Нельзя было привлекать к нему внимание, страх так и не пришел, и Асагао, оскалившись, даже почти рассмеялся: – Нами?.. О, моя бы воля, я убил бы только тебя и никого, – он бегло кивнул на корчащегося в снегу воина, – не лишал бы возможности стать отцом!

Желтая Тварь подхватил его смех – низко, раскатисто… раньше он смеялся звонче, мягче. От этого смеха все стыло внутри, а совсем заледенело, когда, плавно отведя трезубец Окиды, пальцы сдавили горло.

– Прими настоящее обличье, Асагао. – Хватка обожгла, голову пришлось задрать. – Твой длинный язык не спутать ни с чьим. Мэзеки другой, не стоило делать из меня дурака.

Асагао снова скосил глаза на Кацуо. Тот, кажется, наблюдал за разговором, держа одну ладонь у Харады под головой, другую – на рукояти меча. Молчал – ждал, лихорадочно думал. Если бы хоть перекинуться с ним прямым взглядом…

«Уходи. Забирай его и уходи». Если, конечно, Хараду еще есть смысл забирать. Но он такой сильный, у него крепкие мышцы и кости…

– Я устал ждать. – Желтая Тварь еще крепче сжал горло, и пришлось подчиниться. – Вот так, отлично. Как стучит твоя кровь… неужели наконец боишься?

Боялся ли Асагао? Нет, лед сковал его всего, и больше не получалось понять, когда это началось. На могилах, где Амидэри показал лицо тети? Сегодня, когда нога ступила во двор, полный мертвых псов? Когда Окида ударила Хараду? Или вообще раньше, намного раньше, когда они с Мэзеки переплели пальцы и обменялись обликами под его прощальный шепот: «Больше нам не на кого надеяться». Надеяться… А ведь никто даже не понимал, на что надежда. Какое чудо Асагао мог совершить, может, он изначально был обречен на провал? Союзников недостаточно. Кто-то обязательно ошибется – например, он сам. Кто-то предаст. Кто-то умрет…

– Я боюсь, – медленно проговорил Асагао, не отводя глаз, но чувствуя краем зрения новое движение Кацуо. – Очень боюсь. Что ты не сдохнешь, ублюдок!

Он ненавидел этот удар – лоб в лоб, искрометный, сокрушительный. С наставником редко получалось, что-то вечно шло не так и Асагао оказывался распластан в траве, с носовым кровотечением и золотыми птичками перед глазами. Но теперь ничего другого не осталось. Он даже не выворачивался из удушающего захвата, просто с силой дернулся вперед и врезался головой куда-то Желтой Твари в переносицу, одновременно лягнув Окиду в раненые колени. А упасть постарался прямо под ноги последнему баку-тай, на это сознания хватило. До слуха донеслась брань, бок обжег новый удар ногой. Получилось. Мимо снова метнулась тень.

– Кацуо, спасайтесь, – он надеялся, что смог это прокричать, прежде чем мир померк и заполнился гулом, будто далеко-далеко выли собаки.

Но, скорее всего, не получился даже шепот.

22. Свет надежды

Отоки кивнула и умчалась, даже не обернулась. Почти все в подразделении были такими: знали, когда единственный путь исполнить приказ – действовать без вопросов, потому что время не то что дорого, его нет. У Кацуо его не было. И совсем не осталось у Харады.

Он очнулся, сипло выдохнул, закашлялся, уже когда Кацуо поднял его, когда все еще наполовину вслепую кинулся прочь. Белый. Окровавленный. Смотрящий в пустоту и молчащий. Он тоже привык выполнять приказы и хотя бы иногда понимал, что вопросы, разговоры, привычные дурацкие замечания не помогут.

Он дрожал, морщился от боли, был тяжелым – не уступал или почти не уступал в весе самому Кацуо. Дыр девчонка проделала в нем много, резкие движения – а в бегстве каждое движение было резким – тревожили раны снова и снова. Но он стискивал зубы и лишь смотрел – все осмысленнее, все с большим изумлением, будто его интересовало одно, что-то вроде «Куда ты меня тащишь?». А Кацуо, экономя силы и дыхание, лишь иногда повторял отрывистое «Не отключайся». Промолчал, даже когда один-единственный раз губы Харады все же разомкнулись, и он, попытавшись засмеяться, спросил: «Ну… теперь-то я заслужил?»

Кацуо понял, о чем речь, но бросил все то же:

– Оставайся в сознании.

Его не преследовали – и по ухмылке Юшидзу Кацуо догадывался, почему и чего вскоре ждать. Может, прямо на рассвете. У них большие проблемы, впрочем, куда больше? До рассвета бы еще дожить. Обоим. Что-то сделать сейчас, немедленно, но «немедленно» все не наступало, путь до Отоки казался вечностью.

Наконец она все же появилась: сама вышла навстречу, а кони удивленно брели за ней. Кацуо отдал приказ. Отоки вскочила в седло самой свежей лошади и в мгновение ока растворилась в темной чаще. Кацуо оглядел оставшихся коней и выбрал своего: тот хотя бы не боялся крови. Вообще ничего не боялся, поэтому был любимым. Кацуо понимал: скакать надо во весь опор, чтобы подготовиться к тому, что ждет дальше. Найти Ру, найти наместника, поговорить с…

– Кацуо, эй.

Послышалось, поначалу он подумал так. Зов повторился, и пришлось обернуться. Харада, которого он оставил на плаще у одного из деревьев – слава богам, не вишневых, – пошевелился, пытаясь приподняться.

– Эй… – Его все равно нужно было как-то грузить в седло, забираться самому, так что Кацуо подошел и встал над ним. – Что, господин зверюга? – И требовательно повторил, потому что веки Харады то и дело опускались. – Держись, у нас долгий путь впереди. И не смей подыхать, выброшу, не раздумывая. Понял?

Харада истекал кровью, пока Кацуо бежал, на скаку станет хуже, и все еще непонятно, что в его нутре задето. Кровь бежала из ран, но хоть пока не изо рта. Стараясь собраться, Кацуо натянуто усмехнулся, опустился рядом, потянулся навстречу, продолжая нести что придется:

– Вряд ли такое наше общение ты мог представить даже в кошмарах, я тоже, но…

Харада не сводил с него глаз, и слова застыли в горле. Потому что взгляд изменился.

– Хватит, – бросил Харада, все-таки смыкая веки. – Хватит, не трать время. Уезжай. Тебя не должны поймать. Малек в беде.

Он приподнял руку – и накрыл рану на груди, не сквозную, но длинную. Кацуо прищурился, снова мечась взглядом по его фигуре, пытаясь сосчитать увечья. Проклятая девчонка. Проклятая…

Впрочем, нет.

– Когда ты будешь мстить ей, – снова тихо заговорил Харада, кривя губы. На выдохе кровь изо рта все же потекла, что-то внутри было повреждено, – хоть не мучай долго. Я не знаю, почему она так поступила, она не такая, только если он ее запугал, или обманул, или…

Пальцы его сжались на одежде, сильнее пачкаясь красным. Веки дрогнули, опять поднимаясь, и взгляд заметался по лицу Кацуо. Столько растерянности, вины, ужаса, горечи и надежды, что обещание все-таки дадут. Кацуо вспомнил отчего-то первые, еще случайные сражения с ним, те, которые господин зверюга неизменно проигрывал. Командуя «В атаку», смотрел он примерно так же. Со всеми теми же чувствами, кроме вины, вместо нее была ярость.

– Твои люди, – снова заговорил Харада, – были отличными, так мне показалось, и мне жаль, что ты потерял их из-за моей сестры, но я…

Он, как всегда, не сложил несколько маленьких событий, деталей… Впрочем, нет, дело не в его тупости, лишь в том, что это сестра. Все еще единственная, кого он ощущал как настоящую, неприкосновенную, неотрывную от себя часть семьи. И с новой реальностью, где Окида совершила чудовищный поступок, это не сходилось.

– Харада… – Тронув его ладонь, Кацуо почувствовал жар крови и холод пальцев. Плащ продолжал пропитываться багровым. – Я не собираюсь ей мстить. Ее разум сломлен и заражен. И, скорее всего, не отвечает за то, что делает.

Глаза его блеснули, губы приоткрылись, с них снова потекла кровь.

– Чт-то? – Он закашлялся, сплюнул ее, с трудом повернувшись на бок, и остался так. Пальцы уцепились за ладонь Кацуо.

– Я не знаю, – ответил он, не отнимая руки, и продолжил без колебания: – Но это не она.

А рядом, скорее всего, не Юшидзу. Вот только чтобы понять, что произошло, нужно было быть изыскателем или хотя бы мадзи. Понял ли что-то Ру?

– Хорошо ут-тешаешь, – Харада даже оскалил в улыбке красные зубы, облизнул их. – Так спокойнее подыхать. Кстати! – Он будто правда спохватился, забеспокоился. – Ты меня с пирожками-то не хорони. Если они не в крови, то что им пропадать?

Кацуо обхватил его второй рукой, опять опустил на спину, склонился ближе и вгляделся в глаза, начавшие терять осмысленное выражение. Менялся и ритм пульса.

– Ты не подохнешь. – Он сам не осознал, что стискивает пальцы, что вдавливает его ладонь в его же грудь. – Нет, господин зверюга, не сегодня. – Он помедлил. Харада не сводил с него глаз, явно всеми силами держась за сознание. – Ты думаешь, мне не нужно будет собирать заново подразделение, искать туда кого-то не совсем безнадежного? Возьму тебя.

Харада засмеялся – устало, недоверчиво, даже попытался покачать головой.

– А думаешь, пойду?..

С губ брызнула кровь. Кацуо почувствовал мучительное жжение в левой руке, почувствовал то, от чего задыхался уже несколько недель и почти совсем задохнулся, когда они с Харадой осыпали друг друга проклятьями и ударами в поместье. Не боль. Не отчаяние. Не накалившийся добела ужас от собственной беспомощности, от бесконечного дрейфа между прошлым и настоящим. Силу, требующую: «Выпусти меня наконец». Силу, отвечавшую на «Важных для меня людей не осталось, неважные… чаще я сталкиваюсь с теми, кто заслуживает смерти» почему-то голосом господина зверюги, протяжно и насмешливо: «Ты лжешь».

– А может, я бы и пошел. – Харада уже не смеялся, только тихо кашлял, зажмурившись. – Забавно. Значит, «смерти от твоей руки» я так и не заслужил, а вот жизни…

Кацуо медленно убрал левую руку с его плеч и накрыл то место, где пальцы цеплялись за пальцы. Харада вздрогнул, его глаза опять с трудом открылись.

– Что, собираешься меня зашивать? Говорю же, не трать время.

– Не собираюсь, – ответил Кацуо, стараясь дышать медленнее и не сосредотачиваться на ощущении – чужая кровь продолжает течь сквозь его пальцы. – Только если рот. Да и то нечем.

– Все шутишь! – Но Харада опять заулыбался. Пошевелил раненой ногой, распоротым плечом. – Боги… ладно, бросай меня, но последи, чтоб меня все же не сожрали… м-м, брось вон в океан, если поедешь к нему, там мне точно будет лучше, и…

– Харада, – прошептал Кацуо, и он осекся. С ним часто это происходило, когда вместо «господин зверюга» он вдруг слышал свое имя. – Да. Замолчи.

Он не мог не попытаться, тем более выбора не было.

Перед сомкнувшимися веками черно-рыжим вихрем заметались они, дикие тигры, и стало так скверно, словно это в него вонзил несколько клинков кто-то родной. Метка полыхнула болью, закружилась голова, задрожали руки – и Харада застонал, опять закашлялся, дернулся, но его пальцы так и оставались у Кацуо под ладонями, на окровавленной груди. Не самая серьезная рана, скорее, самая… символичная? Сестра попыталась попасть ему по сердцу. Отчего-то не смогла. Отчего?.. Кацуо не дал себе думать, не дал задавать вопросы даже без слов.

Как Отоки. Как те, кого он потерял. Как господин зверюга, с которым они еще обязательно попытаются что-то исправить, если в ближайшие минуты их останется двое, и если…

– Что?..

Кацуо не осознал, как опустил голову, как прислонился к их сцепленным рукам лбом, смыкая веки. Никто не говорил ему, что дар может сработать так, но сейчас он слушал только себя. Он не мешал тиграм в голове метаться и рычать, без страха смотря на распростертого, изорванного зубами и когтями сэнсея. Родителей, которых он не защитил, потому что еще не мог. Мибу, которых не защитил, веря: они сами справятся, дождутся. Тигры кружили возле горы трупов, снег кружил в воздухе, хотя был ли снег в день смерти Сайто, черный ли, белый?..

Плевать.

Кацуо открыл глаза, почувствовав на веках ослепительное сияние, а в руке грызущую боль, но головы не поднял. Не поднимал еще десять, а может, двадцать ударов чужого сердца под ладонями. Сердца того, против кого он обращал меч и для кого неизменно находил самые острые, презрительные слова. Сердца…

«Ты странный для полицейского».

«Ты собрался копать эти могилы… один?»

«Тебе не нужна помощь?»

«Я знаю, что рэйки нельзя заставить лечить… Ты сделал выбор сам».

Сердца того, кто, сам располагая лишь кулаками и нелепым скатом, кажется, напомнил ему, что сила бывает очень разной.

Харада молчал, дышал тяжело, но без булькающих хрипов. Когда Кацуо медленно выпрямился, на лицо его падал снег, но тут же таял. Сердце стучало, слабее, чем прежде, но ровно. Раны не пропали, но те, которые виднелись за порванной одеждой, превратились в темные рубцы.

– Господин зверюга. – Кацуо осторожно потряс его за плечо. Но сознание он все-таки потерял. – Да чтоб тебя. На лошадь все же не залезешь.

Почему вдруг захотелось рассмеяться?

Кацуо посмотрел на свою метку, на ладони, окровавленные, но не обожженные. В детстве, когда дар проявлялся, ему случалось оставаться с волдырями, а как же ломило кости, тошнило. Отсыпался он по двенадцать часов. В голове не укладывалось: а как справляются настоящие рэйки? Готовые исцелять каждый день, не просто орудуя ножами и иглами и втирая мазь. Те, кто без перерыва делает это: затягивает раны, а если невозможно – поддерживает в больном жизнь, отдает энергию, пока тот не справится сам. Кацуо вряд ли бы смог.

Но на что-то, кроме сражений, видимо, он все же по-прежнему годится.

Он поднялся. Конь ждал, подрагивая на холоде, постукивая передним копытом. Застоялся. И уши дергаются… возможно, кто-то все же едет сюда, вдруг Юшидзу послал людей к этой дороге?

Но вряд ли. У него – или у того, что стало им, если он уже не сопротивляется, – другие планы. Он всегда отлично разбирался в охоте. И ему было скучно травить волка, который и так уже загнан, пусть и продолжает бежать. Догнать, конечно, можно, вот только…

Лучше пусть ведет к своей стае.

Ичи Ру ждал его: стоя у края нависающего над океаном утеса, следил, как почти выбившийся из сил конь поднимается по едва приметной тропе. Махнув рукой, чуть отступил. За спиной его темнели колючий кустарник, горбатые деревья и дальние горные пики.

Акигава – Солнечная Гора, одна из самых высоких в предместьях, – сейчас не оправдывала имени: погода продолжала бесноваться. Весь путь Кацуо получал удары промозглого ветра по лицу и в спину; лес выл призрачными голосами; океан, к которому еле удалось выбраться, обдавал солеными брызгами, воздух полнился смрадом водорослей и рыбы, выброшенной к ногам. Кацуо, впрочем, понимал ярость стихий. По их мнению, творилось что-то невообразимое.

Стоило слезть и стащить Хараду, как конь упал – затрясся, захрипел. Нужно попытаться вылечить и его, даже если, падая, он повредил что-то… но вроде бы нет, лежал спокойно, не бился, но смотрел так укоризненно и осмысленно, что с губ само сорвалось:

– Прости.

Хватит на сегодня и смерти Огоги, если говорить только о зверях.

Кацуо вздохнул и наконец встретился глазами с Ичи Ру, видя то, что и ожидал. Одежда – привычная, уже не женская – в крови, меч нервно зажат в узкой руке, от белесых «зимних» глаз почему-то берет оторопь. Или это усталость делает обыденное зрелище страшнее?

– Господин Кацуо. – Ру быстро развеял ощущение угрозы: заискивающе поклонился, так что окровавленное лицо закрыли беспорядочные пряди. – Слава богам, нет погони…

– Давай оставим господ, – Кацуо и сам не осознал, как произнес это, спохватился, только когда Ру округлил глаза. – Да что ты смотришь? Как я понимаю, мне есть за что благодарить тебя. Ты предусмотрел то, что не предусмотрел я. Они там, да? Ты успел, верно?

Медля, Ру обернулся. Разумеется, за годы службы Кацуо, как и все волки, познакомился с окрестностями. Запомнил: с берега на Акигаву есть узкий серпантин, дальше начинается цепь кривых хребтов, а между ними путаные хлипкие спуски и подъемы – дорожки в бесчисленные пещеры и ущелья. Деревья у Ичи за спиной росли слишком… правильно. Скорее всего, скрывали какую-то природную лестницу.

Вместо ответа Ичи посмотрел на Хараду, которого Кацуо пришлось опять положить на окровавленный плащ, возле притихшего коня, – сил держать его на себе не было.

– Я отнесу, пока вы добьете лошадь?

Кацуо хмыкнул. Ру был ниже их с Харадой и комплекцией ближе к подростку или девушке, несмотря на сильные мышцы. Да и день его вряд ли выдался легким.

– Я не собираюсь его добивать. – Кацуо опустился возле коня и, собрав остатки сил, положил на исходящий пеной бок ладони. В пути они заледенели, но сейчас их обдало теплом. – Я не разбрасываюсь ценными помощниками и тем более…

Он запнулся, поняв, что закончить не может: теперь, после гибели волков, это ложь. Ру спокойно ждал, давая ветру трепать длинные волосы; белизна на их кончиках слепила.

– Скажи мне, кого ты смог спасти из леса? – Даже не было сил приказать это, поэтому Кацуо попросил. На этот раз Ичи ответил:

– Помимо прислуги, господина Никисиру, госпожу Юкино, госпожу Джуни и господина… – началось ожидаемое замешательство.

– …Мэзеки, – закончил Кацуо, слушая выравнивающееся дыхание коня. – Знаю, не объясняй. Проклятые дети. Настоящий принц, к сожалению, в плену.

Ладони не жгло, не было и ослепительного света. Получалось проще, чем с… он опять покосился на Хараду. Глубокий долгий сон почти всегда приходил после исцеления серьезных ран – чтобы довершить работу рэйки. Конь тоже моргал все чаще, явно желая вздремнуть пару часов. Но сон на снегу ему повредит. Придется отдыхать стоя.

– Давай. – Кацуо хлопнул его по шее раз, другой, третий побольнее, и конь нехотя начал вставать, оглашая плато сердитым ржанием. – Ничего, потом спасибо скажешь… проржешь.

Кстати, надо дать ему наконец имя, просто Конь – глупо. Прежде ездили на нем разные люди из подразделения, собственностью Кацуо он не был, но теперь стал, хотя бы потому что… ладно. Кацуо снова поднял Хараду, поборов желание просто закинуть на плечо, и велел:

– Веди. – И, уже идя за Ичи к деревьям, уточнил: – А можешь рассказать, что за дрянь произошла в Красном дворце и произошла ли?

«Или все так и задумывалось?» Нет, Кацуо сомневался. Странные глаза Окиды и Юшидзу. Не их смех и запах. Даже сами движения… Стоило скорее дособрать информацию, чтобы строить планы дальше.

– Прошлым вечером, прямо с последнего испытания, он выгнал меня, – заговорил Ичи, раздвигая ветви и открывая Кацуо путь. Проход был узким, об один из стволов Харада ударился головой. Хорошо, что он вряд ли это осознал и что ему это вряд ли повредит. – Не лично. Баку-тай довели меня до ворот, сунули в руки узел с пожитками и едой, – он пожал плечами, словно все еще недоумевая, – и велели проваливать. Интуиция подсказала, что я раскрыт, но тогда я мысль отбросил, ведь разве в таком случае меня не следовало убить? – Они стали спускаться. Заснеженные темные горы окружали их, под ногами осыпались камни. – Так или иначе, я подчинился. Решил ждать вас. И утром поговорить с Окидой, она как раз закрылась с императором в башне… – Ичи запнулся. Брови его сдвинулись. – Забрал меч из тайника, поселился в гэто, лег отдохнуть, но в середине ночи она снова проснулась. Интуиция. Подсказала, что нужно выручать наместника. И еще подсказала…

Он замолчал, осматриваясь и прислушиваясь. Кацуо сосредоточенно глядел под ноги, боясь оступиться и сорваться с откоса в ущелье, вдоль которого они двигались. Еще и с Харадой.

– Что с Окидой неладное, верно? – спросил Кацуо, подняв взгляд к его напряженной спине.

Ру обернулся. Даже за кровью на лице невозможно было не увидеть: он еще бледнее обычного, а в белесых глазах блестят боль и ужас.

– Да. Интуиция… она просыпается все чаще. Боюсь, проснется и второй дар, и я стану…

«Опасен». Он это не произнес, но перевел взгляд на ущелье, по дну которого бежал ручеек, – так, будто как раз подумывал туда сигануть. Растрепанный, с этим чудовищным оружием… Кацуо попытался вспомнить, сколько трупов насчитал возле охотничьего дома и внутри. Много, да. Но это были лишь противники.

– Послушай. – И все же Кацуо не собирался кормить его ложными надеждами. И точно не хотел торчать тут вечно, потому что начинал замерзать, да и руки устали от веса господина зверюги. – Может, возвращающаяся сила и не худший расклад в некоторых обстоятельствах.

– У таких, как вы! – горько выдохнул Ичи, и рука его метнулась к украшенной самоцветами ленте, которая стягивала волосы. – Благословленных священной силой, не трогающей разум. Вы никого случайно не убьете. А вот я…

Кацуо рассмеялся бы ему в лицо, если бы в целом был склонен к бурным чувствам. Но его истории с сэнсеем Ру не знал, и вряд ли она ему нужна. Поэтому Кацуо бросил только:

– Да? Как тебе история Юшидзу, безобидного садовника? – Он вздохнул. – Ладно. Я убежден, что никого лишнего не убьешь и ты. Победивший однажды часто побеждает снова.

– Или наконец проигрывает, – бросил Ру и махнул рукой в сторону неприметного проема в скалах. – Туда, господин… Кацуо. Осторожнее, не сорвитесь.

Подступ к пещере, поросший низким голым кустарником, был узким; Кацуо с тушей… ношей на руках преодолел его с трудом, но одобрил выбор. Надежно. Проникнуть можно только по одному, не целым отрядом сразу. И даже для этого нужно постараться.

– Устраивайтесь. – Ру остался на тропе. – Я заберу вещи, отведу лошадь в непродуваемое место и накрою.

Он быстро направился назад, поводя плечами от холода. Кацуо же, чудом не поскользнувшись на камнях, пригнулся – и нырнул в черный проем, в глубине которого, впрочем, уже заметил теплый свет. Костер. Определенно, там горел костер на маджедайских бездымных углях. И люди возле него не спали, к чему стоило быть готовым.

Хотя как же не прельщала эта встреча…

Никисиру, сидящий ближе всех и устало созерцающий явно древние, блеклые наскальные рисунки со сценами охоты, вскинул взгляд – и Кацуо замер. Им овладела не растерянность, скорее жалость – из-за мешков у наместника под глазами, из-за поникших усов и грязных волос. А вот Юкино, его жена, и здесь цвела холодной, зрелой красотой. Устроившись вплотную у огня, она с обманчивой безмятежностью расчесывала длинные, блестящие лазурью волосы обычной западной вилкой. Ей, чуть ли не единственной в правящей семье, всегда нравились заморские столовые приборы. А вот гребень она, видимо, в спешке не захватила – предпочла взять теплую одежду, покрывало и меч, явно принадлежавший кому-то из убитых баку-тай.

– Кто это, папа? – звонко спросили вдруг из глубины пещеры.

С этой девушкой Кацуо не встречался вечность. Принцесса Джуни сильно вытянулась в высоту, потеряла последние следы детской угловатости, но осунулась почти так же, как отец. Волосы ее были убраны в растрепанную, давнюю косу.

– Не помнишь дядю Кацуо? – голос наместника был хриплым, тусклым, но даже с тенью шутливости. Никакого удивления – о чем-то Ру успел рассказать. – Невежливо, не думал, что у тебя, красавица моя, такая короткая память.

Джуни не смутилась. Ее пальцы, сжавшие было катану, – тоже чужую, слишком простую и грубую, чтоб быть личным оружием принцессы, – снова подхватили уголек и принялись рисовать на пустом куске стены. Кацуо пригляделся и увидел танцующих журавлей.

– Не знаю человека у него на руках. И все еще не уверена, можно ли ему доверять.

– И я не знаю. – Мэзеки, сейчас не в обличье принца, бесшумно поднялся из-за спины наместника. В его руке тоже блеснул меч. – Никому нельзя…

– Дети, – одно ледяное слово Юкино, так и не переставшей причесываться, и они замерли. – Прекратите. – Лед растаял, в улыбке блеснули зубы. – Добро пожаловать, милый Кацуо и…

Кацуо поклонился ей и медленно прошел вперед. Несколько прятавшихся в глубине пещеры служанок, поняв, что угрозы нет, подскочили с дорожным мешком, принялись суетливо выуживать оттуда покрывала, загремели какой-то утварью, но Юкино остановила их одним плавным жестом узких, обветренных на морозе пальцев.

– Не нужно. Я сама. Кацуо, – когда он приблизился, она пристально посмотрела ему в глаза и вернула поклон, – я рада тебе. Спасибо. Откровенно говоря, я никогда не верила до конца, что ты предатель, примкнувший к…

– Юки, мы больше не знаем, что такое предательство, – с неожиданной резкостью произнес наместник, и в пещере словно похолодало.

Юкино не возразила: поджала губы, встала и забрала у служанок мешок.

Вскоре Кацуо опустил на покрывало Хараду, но сам садиться не стал. Ходил по пещере, пытаясь размять плечи, шею, занемевшую спину. Не говорил. Все Ямадзаки уже сказали ему по несколько фраз, а он так и не ответил ни на одну. Они следили за ним в немом ожидании: Юкино и Никисиру – тепло, их дочь и косё – скорее настороженно. Два маленьких… не очень маленьких звереныша, готовых кинуться. Не сдержаннее Асагао. А может, такими их – в отличие от родителей, словно готовых уже плыть по течению, – сделала постоянная угроза.

Кацуо, в общем, и не знал, о чем, зачем с ними говорить. Эта семья так и не стала своей, как бы Сати ни пыталась затянуть его в круг. И сейчас, когда у него не осталось никого, это ощущение – возвращения к своим, пусть призрачной, но безопасности – так и не пришло. Свои погибли. Теперь все. И задача осталась одна – просто защитить живых. Закончить наконец то, чего он вообще не должен был допускать, раз пошел в кандзё, закончить и исправить, закончить и…

– Кацуо, – мягко окликнул Никисиру. – Ты ранен?

Ни баку-тай, ни даже Юшидзу не удалось серьезно задеть его клинками, только до сих пор немного горели глаза и ныли мышцы. Кацуо покачал головой.

– Значит, ты устал. – Интонация изменилась, стала требовательной. – Сядь. И выпей чаю.

Кацуо все же опустился рядом с Харадой. Никисиру, протягивая грубую пиалу, не сводил с него глаз; в тишине слышались только скрип уголька по стене и шорох вилки, ходящей по волосам. Прислуга и Мэзеки молчали. Чай оказался обжигающим и слишком крепким.

– Знаю, это не то место, а мы не те люди, – продолжил Никисиру с досадной, но ожидаемой проницательностью. Пальцы его комкали на коленях ткань простой серой рюкоги. – Но, если я все понимаю правильно, тебе нужно отдохнуть перед тем, как завтра злоключения продолжатся. Как и всем нам. Расскажи, что произошло, и мы тоже расскажем.

Кацуо рассказал коротко, как мог. Обо всем, что делал с Братской Бойни, обо всем, что узнал в последние дни. На середине разговора тихо вернулся Ру, сел у костра, и Джуни, тут же забыв о рисовании, принялась предлагать чай ему. Кацуо отметил это: ее радость, румянец, внимательный взгляд – краем рассудка; куда больше его беспокоило, как поведет себя наместник, услышав то, что – помимо печальной новости о пленении Асагао – сообщать сложнее всего.

– Сати… – шепнул Никисиру, опустив глаза. Сдавленно вздохнул – и ударил себя по коленям кулаками, ими же стукнул по полу. – Сати… проклятая… проклятый я!

Юкино положила ладонь ему на спину, но смотрела спокойно, твердо. В глазах читалось что-то вроде «Ну давай. Скажи это», и Никисиру, запнувшись, произнес:

– Я должен был ему поверить. Вспомнить, что он никогда мне не лгал!

Кацуо ждал. Бездумно скользил взглядом с Джуни, посматривавшей на Ичи и словно равнодушной к разговору, на Юкино, холодную и торжествующую, и на разозленного Мэзеки.

– Я предупреждал, господин, – он заговорил первым. – Госпожа Сати слишком интересовалась нашей семьей. В этом было что-то нехорошее.

– Она моя сестра, что необычного я мог увидеть в ее участии? – отрезал Никисиру, сам понял, каким был его тон, бессильно закашлялся и, помедлив, продолжил: – Боги… но, может, не было бы ничего, если бы я не разрешил Джуни быть амумадзи Рури…

– Получается, я убила ее? – подала голос принцесса.

Теперь, всмотревшись, Кацуо наконец понял, что она вовсе не равнодушна, просто хорошо владеет собой. Губы даже не дрожат, только глаза блестят от слез.

– Нет, родная, что ты, – возразила Юкино. Кулаки ее сжались.

Ру тоже неожиданно нарушил молчание, качнув пиалой между ладоней:

– Госпожа, судить не мне, но думаю, ее убила та, что взяла в руки нож.

– Не будь тебя, – закончила Юкино, – боюсь, Сати вспомнила бы еще пару умненьких и хорошеньких племянниц из дальних веток рода. А ведь она вела разговоры об этом, пусть и никогда не называя имен! Я понимаю: правитель должен все предусматривать. Но…

Джуни не ответила. Очень медленно она прилегла на покрывало, повернулась на бок и закрыла глаза. Юкино, вздохнув, пересела к ней. Потянула к себе, головой на свои колени, и стала нежно гладить по волосам. Джуни не плакала. Или плакала беззвучно, не открывая глаз.

– Может, вам и самой выпить чаю, госпожа? – К ней склонился Ичи. Что-то подсказывало Кацуо: уж это подействует рано или поздно. И что только они все в нем находят?

Никисиру смотрел куда угодно, но не на жену с дочерью. Взгляда Кацуо он тоже избегал, но делать это вечно не мог. Ему пришлось поднять голову, дрогнувшими пальцами пригладить усы и произнести то, что, видимо, жглось на языке:

– Незадолго до проклятого Благословения Юшидзу пытался со мной объясниться про все это. – Судорога отвращения и вины пробежала по его лицу. – Разумеется, звучало дико. Сейчас я задаюсь вопросом, почему выбрал ее, не его, а тогда-то вспомнил все наши юношеские разговоры о неоплатном долге, все его рассиживания на троне. – Никисиру вздохнул. – Я был холоден, требовал доказательств… Это я, я выбил его из равновесия и погубил урожай, я его ожесточил, мне не нужно было угрожать и тем более идти выбивать правду войной! – Он говорил все лихорадочнее. Пиала в руках ходила ходуном. – А он пощадил меня. Приезжал почти каждый день, но не… трогал никого. Просто был с нами, просил говорить о чем-то, о чем мы говорили в безмятежном прошлом, читать вслух книги и…

– И каждый раз, – подал чуть насмешливо голос Мэзеки, впрочем, горечи было больше, – это выглядело как скверный спектакль. И мы ждали, что он почувствует это, что вытащит меч и зарубит всех нас, потому что игра в прошлое…

– …была чудовищна, – подхватила Джуни. Она снова сидела и, сгорбившись, пила чай. – Никому нельзя играть в прошлое, если оно погибло. А дядя Юши играл.

Кацуо едва не вздрогнул, медленно отставил опустевшую пиалу. Метко прозвучало.

– И так раз за разом, – продолжил Никисиру. – И все чаще брат повторял странные слова, будто со мной ему «лучше», что бы это ни значило. Я спрашивал, но он обычно хватался за голову и затихал или менял тему. Менялось и другое: больше он не просил меня следовать легенде, не предлагал, правда, убраться за границу, раз я не желаю просто признать его и поверить в слова о Сати… – Снова он опустил голову, но тут же словно дал себе пощечину, вскинулся, глянул Кацуо в глаза. – Он стал просить о другом. Принять трон. Это началось недели… полторы назад… И вот тогда я заподозрил, что все это время он не лгал. И что с ним что-то происходит.

– Вы согласились? – Кацуо не знал, что это даст. Разве что горизонт для маневров в случае, если что-то еще возможно исправить.

– Да. – Никисиру неохотно кивнул. – Но едва ли это мое искреннее желание, а не страх, что иначе нам будет хуже. В свете сегодняшнего я не уверен, что это не была попытка проверить меня соблазном, и вот это… – Он махнул рукой на все еще окровавленного Ру. – Кстати, молодой господин, вы бы умылись, что ли… смотреть страшно.

Ичи вспыхнул, подскочил и, извиняясь, ринулся к выходу. Мэзеки фыркнул, Джуни стрельнула в отца укоризненным взглядом: «Папа!» Тот пожал плечами.

– А что? Лицо, сердце и меч воина должны быть чисты в минуты покоя. Кровью залит только его путь.

– У него не было времени, – заступилась Джуни, в ожидании смотря на проход. – Сначала вел и устраивал нас, потом волновался. – Она кивнула на Кацуо. – Он такой… чувствительный, как мне кажется. И застенчивый. Не обижай его!

Сколько ей там, шестнадцать? Рановато для увлечений подобными чудаками. Но Юкино украдкой улыбнулась, явно не встревоженная, а Никисиру просто было не до того: он опять посмотрел прямо на Кацуо, и золотые глаза его совсем померкли.

– Хорошо. Пусть это не проверка. Пусть он правда хотел передать мне трон, как я изначально и просил – пока мы не рассорились. Что же с ним теперь?

Ру вернулся. Он стоял на камнях в проходе, полусогнувшись, упираясь одной рукой в свод, и во взгляде читалось сомнение. Нет, не стоит перекладывать все на него. Он ничего не объяснит или объяснит так, что все только испугаются.

– Его садовничья метка аномальна, впрочем, вы это знаете, – заговорил Кацуо, стараясь подобрать слова осторожно. – И, похоже, вишни это почувствовали. Постепенно – а теперь, видно, почти окончательно – они подчинили его разум. Иными словами, о троне разговаривал с вами он, а вот приказало убить вас уже… то, что им владеет.

Юкино изменила выдержка: глаза округлились, тонкая ладонь прижалась ко рту.

– Но…

– И он заразил девушку, работавшую на Асагао и на меня. – Кацуо посмотрел на Ичи. Тот кусал губы. – Наш план провален. Мои люди почти все раскрыты и уничтожены.

– Амидэри… – начал Никисиру со слабой надеждой. Кацуо кивнул.

– Я отправил за ним, обратно на кладбище, свою последнюю кандзё, зверословку. Если она убедит его вмешаться, возможно, он сможет вернуть Юшидзу разум – вернее, помочь бороться. Мы точно не знаем, с какой болезнью имеем дело, но у него есть дар влиять на сознание, он птица-покровитель вашей семьи, пусть и принадлежал только принцессе, и…

– Что будет с госпожой Окидой? – глухо проговорил Ру. Все посмотрели на него. Он не поднимал глаз. – Что?

Кацуо не знал. Он сомневался даже в том, что можно исправить состояние Юшидзу. То, с чем они столкнулись, слишком походило на обычное безумие мадзи: когда меченый уже не возвращается к нормальности. И никакие ками или рэйки тут не помогут.

– Надеюсь, ты убьешь ее, не дав сделать еще больше того, за что сама она бы себя не простила. – Он посмотрел на Хараду, ровно дышащего и не подозревающего, что обсуждают подле него. – Потому что я пообещал не мстить ей. И как ты, думаю, догадываешься, самому ее брату тоже будет тяжело с ней биться.

Ру кивнул:

– Я понял ваш приказ, господин Кацуо.

В ответе лязгнула боль, и неожиданно это кольнуло виной.

– Я не…

– Я понял ваш приказ, господин Кацуо, – безжизненно повторил Ру и подбросил в костер еще пару угольков. – А сейчас, думаю, нам стоит выбрать дозорных и всем отдохнуть. Одного на плато, второго здесь.

– Я пойду на плато. – Мэзеки решительно встал, сжимая меч. – Все равно душно. И не спится. Я слишком много спал в доме.

Когда носишь чужое обличье долго, в сон и вправду клонит. Асагао тоже спал много и крепко.

– Я посмотрю за входом. – Никисиру поднял оружие и с ним перешел от костра к проему. – Все можете отдыхать, и ты, Кацуо, особенно. С тебя достаточно на сегодня.

Кацуо кивнул. Но перед этим они обменялись взглядами, в которых было, наверное, примерно одно и то же.

«Подождем, пока все уснут. Пора наконец поговорить о том, что делать завтра».

У Кацуо был план на случай, если его опасения сбудутся.

Худший план из всех возможных.

23. Братская Бойня

Харада ждал боли: помнил, чем все кончилось вчера. Тем удивительнее оказалось проснуться бодрым и в тепле. На чем-то мягком. С чем-то еще мягче под головой.

И в окружении левобережной части императорской семьи.

Харада резко сел, стоило в поле зрения мелькнуть радужным волосам мужчины, стоящего впереди. Силуэт его казался крупным и четким в солнечном свете, льющемся в проем пещеры…

Пещеры?

Харада встряхнулся, заозирался, вслушался в мирный треск костра. Он правда сидел в огромном каменном мешке с изрисованными каким-то уродством стенами, мешок продолжался и за спиной, уходя в черноту. Вокруг спали люди: дальше всех прижались друг к другу просто одетая старая женщина и две помоложе – похоже, служанки. Слева от Харады величественно лежала госпожа Юкино, узнаваемая по необычным небесным концам прядей; с ней – госпожа Джуни и… Мэзеки? Да, точно, эти родинки, уши, шрам на виске. А по другую руку от Харады спал Кацуо – на животе, уткнувшись в локоть, в жутко неудобной позе. Волосы расползлись змеями; садясь, Харада придавил их ладонью.

Во рту было сухо, в животе урчало. Припрятанных пирожков и орехов в кармане не оказалось, а вот у огня стоял походный чайничек, так что Харада схватил его за ручку и, присосавшись к носику, опрокинул в себя остатки крепкого сладковатого чая. Ох! Даже от похмелья такой жажды не бывало. Зато плечо, да и корпус чувствовали себя неплохо: их ломило от движений, но терпимо, получится даже драться, если…

Если.

Харада медленно взял чайник в обе руки и стал бездумно вертеть, то и дело натыкаясь взглядом на гравировки, последовательно – на стенках, на крышке, на донышке – повторяющие пару иероглифов: «Удачная дорога». Рот сам скривился в горькой усмешке: не-ет, его дорога откровенно неудачна, он где-то свернул не туда. Иначе почему Окида…

В груди полыхнуло. Даже не понадобилось распахивать канкоги и оттягивать фукоби: под разодранной тканью увидеть шрам на груди не составляло труда. Вспомнилось само – как Окида полоснула его, как пронзала саем раз за разом. Не ответила ни на один окрик. Словно не узнавала – или ей стало все равно, кто он. Его жизнь не стоила для нее ничего, она обрушивала всю ненависть, которая тлела в ней со дня смерти тайи. А он, Харада, даже… да он и не пытался нормально сражаться. Не давал ей приблизиться к остальным. Не более.

Шрам обжег еще раз. Эту нетелесную боль хотелось выковырнуть, выскрести из самого сердца. Стиснув зубы, Харада стал тереть его, заодно ощупывая рубцы. Все-таки влез под фукоби, нашел следы колющих ударов на плече. На боку, на лопатке… в этот момент господин Никисиру, видимо, услышав что-то, оглянулся, и Харада замер, посматривая исподлобья. Отчего-то он почувствовал себя котом, которого застали за вылизыванием собственных яиц.

Он никогда не общался с господином, хотя и видел его вблизи: и когда тот награждал тайи и еще пару человек в отряде за мелкие заслуги, и на смотрах, случавшихся в Левобережной столице в День Империи, и на больших праздниках. Теперь, когда господин улыбнулся, чуть кивнул, а потом и склонил голову в неглубоком благодарном поклоне, Харада, пытаясь выпростать из-под одежды руку и сесть прямее, чуть не завалился на спину. Господин усмехнулся и приложил палец к губам. Его золотистые глаза оставались серьезными. Он о чем-то думал или кого-то ждал.

Он снова отвернулся. Харада, сгорая от смущения, прекратил возиться, махнул на все рукой. Неважно, сколько в нем дырок. Важно, что какая-то кровь осталась и булькает, потроха целы, он готов снова взяться за оружие… о, кстати, и оружие-то не потерял! И, похоже, все благодаря…

Эту мысль тоже хотелось оборвать, как досадную, как почти невозможную, но взрослые так не поступают. Правде нужно смотреть в лицо: он жив и в безопасности только благодаря Кацуо.

Харада снова прилег, опираясь на локоть – в этот раз чтобы точно не придавить чужие волосы, – и попытался понять, есть ли у Кацуо что-то под головой. Нет: видно, слишком вымотался. Но ведь спать так на камнях невозможно. Да и не нужно, когда вокруг полно тряпья.

Разумеется, он не учел, с кем имеет дело. Попытка передвинуть под чужую голову свою «подушку» провалилась, стоило тронуть локоть этой скотины. Харада и не осознал, как оказался на лопатках, плечи сдавили крепкие пальцы, а недобрый взгляд сверху вниз прожег в нем две дыры. Спасибо хоть затылок остался цел: шлепнулся Харада на тканевый сверток, которым только что собрался пожертвовать во имя чужого сна.

– Слабоумие и отвага, – шикнул Кацуо, нависая над ним, не давая шевельнуться. Пахнуло куревом. – Никогда больше так не делай.

Его нечесаные, засалившиеся патлы лезли в лицо, и Харада раздраженно их сдул. Все искренние благодарности, готовившиеся сорваться с губ, сердито разбежались, как стая куриц, и вместо них Харада таким же злобным шепотом выпалил:

– Ты сожрал мои пирожки и орехи? Так вот, никогда не делай так.

Кацуо еще пару мгновений мрачно смотрел на него, потом поморщился и, разжав тиски, отстранился. Хотел сесть, но передумал и сам отобрал у Харады «подушку», на которой и устроился, зажмурившись с таким изнурением, будто до этого и не спал. Харада фыркнул и мирно перелег на бок. Жутко хотелось врезать ему, хоть по плечу, а лучше по ребрам. Ну так, слегка.

– Во-первых, ты завещал мне их, умирая, а во-вторых, съев их вчера в пути, я спас тебя сегодня, потому что пирожки были с рыбой. А орехи можешь считать моей наградой.

– Я вообще-то не умер, – возмутился Харада, но продолжать не стал, даже когда услышал:

– Твои проблемы. И не заставляй меня об этом жалеть.

Он сам понимал: это пустой спор, не спор вовсе, и «сердитые курицы» уже потихоньку возвращались. Харада облизнул губы, поборол новый порыв провести ладонью по шраму, сжал кулак. Вспомнились промозглый холод леса, падающий на лицо – кажется, почти не тающий? – снег, туман перед глазами и бесконечная кровь во рту. За службу его ранили не раз, порой он по несколько дней лежал в горячке из-за воспалений, после Братской Бойни его даже зашивали, но никогда… никогда прежде, даже в роковой день в предместьях Красного дворца он не сталкивался с этим ощущением – как жизнь каплями, неумолимыми и становящимися все больше, больше, больше, убегает из тела. А когда ты пытаешься поймать капли в ладонь, они тут же превращаются в поток. Харада, впрочем, не пытался – его убивали, казалось, не раны, а то, что нанесла их Окида, его Окида. И все же… и все же, когда ран коснулся Кацуо, ушла не только боль. Слепящая, оглушающая готовность просто сдаться тоже ушла.

– Спасибо, что исцелил меня, – сказал он. Оказалось не так и сложно. – Это было страшно, но потрясающе. Я не думал, что ты и так можешь.

– Не то чтобы думал я, – после промедления ответил Кацуо и снова открыл глаза. Он не спешил шевелиться. Дышал медленно, смотрел снизу вверх, будто искал в Хараде что-то новое. Вряд ли нашел. – Даже в детстве такое получалось редко.

– Когда ты испытывал сильные эмоции… – Харада замер. Теперь губы сами расползлись в довольной улыбке: только тут дошло. – Ого!

Кацуо с непроницаемым лицом, даже не поднимаясь, выбросил в его сторону кулак. Харада с возмущенным возгласом увернулся. Госпожа Юкино недовольно зашевелилась, Мэзеки и вовсе поднял взлохмаченную голову, чтобы оценить обстановку, закатил глаза и, пробормотав «Можно гавкаться потише?», упал обратно. Определенно, они с принцем друг друга стоили.

– Не думай, что ты особенный, – процедил сквозь зубы Кацуо, опуская руку.

– Не буду, – серьезно пообещал Харада. Новая мысль мгновенно испортила ему настроение. – Буду лучше надеяться, что если Окиду еще можно спасти, ты сможешь и ее…

Кацуо молчал – и от его молчания становилось холодно. Харада посмотрел на свой кулак, все еще стиснутый, и вздохнул. Возможно, стоило быть благодарным за то, что Окида пока жива.

– Я понимаю. Ладно. Прости. Лучше расскажи-ка мне, как мы тут оказались?

«А в подразделение ты меня серьезно звал?» – вот что еще захотелось спросить, но Харада одернул себя и мысленно обругал. Ерунда. Это был просто способ удержать его в сознании, а даже если нет – неважно. Никакого подразделения у Кацуо больше нет, и, судя по тому, что прятаться пришлось в непонятной пещере, в ближайшее время это не изменится.

Или?..

Кацуо почти закончил жуткий рассказ о вчерашнем дне, а все вокруг уже проснулись, когда господин Никисиру, все это время простоявший каменным стражем, отступил от входа в пещеру, пропустил кого-то. Это оказался Ру, лохматый, с раскрасневшимися – видимо, от быстрого бега – щеками. Он что-то быстро, но тихо сказал господину, а потом глянул на Кацуо. Тот поднялся и подошел; спина его напряглась. Все трое склонились над маленьким листком, который Ру держал в руках. А потом и Кацуо, и Ичи внимательно, выжидающе посмотрели на господина. Тот – в противоположность Ру – словно побледнел еще сильнее, поджал губы, а печаль в его глазах вспыхнула скорбным огнем. Или это было солнце?

– Что случилось? – выдавил Харада, тоже вставая.

Кацуо оставался спокойным. Как само собой разумеющееся, он бросил:

– Юшидзу выдвинул условия. Он требует от семьи левобережного наместника и тех, кто ее укрывает, сдаться. Иначе мятежный принц Асагао будет сварен в кипятке на дворцовой площади. Сегодня днем.

Харада бросил взгляд на госпожу Юкино, на принцессу Джуни. Ни одна не вскрикнула. Вскрикнул только Мэзеки, не отчаянно, а яростно:

– Что?! Я…

Харада снова посмотрел на Кацуо. Каким же равнодушным тот выглядел… Приподнял ладонь, прося погасить бесполезные эмоции, и удивительно, но Мэзеки подчинился: осекся, поник, и даже рука его, стиснувшая рукоять катаны, упала.

– Как предсказуемо, – только и бросил он с горечью. – Он ведь знает, что господин всегда выбирал не Империю, а семью.

Харада недоверчиво переводил взгляд с него на Кацуо, на господина, на госпожу и принцессу – но по их лицам не мог понять ничего. А что сделал бы он сам?! Какой неочевидный выбор: отдать страну или сына. Впрочем, если Юшидзу – Желтая Тварь, нет, снова Желтая Тварь – безумен настолько, насколько описал Кацуо, это выбор без выбора. Все прежние обещания – пощадить, отпустить за границу – потеряли силу, давал их другой человек. Теперь сдаться в случае господина значит одно – Асагао умрет чуть менее мучительно.

И даже это не точно.

– Эй! – Терпеть безмолвие не было сил. Харада не знал, на кого смотреть, до кого пытаться достучаться, и уставился опять на Кацуо, просто потому что… потому что это Кацуо. Которого, кроме него самого и потерявшей разум Окиды, еще никто ни разу по-настоящему не обыграл. И который никогда не сдавался. – Да что? Неужели ты ничего на этот случай не придумал? Уверен, ты это просчитал!

Кацуо глаз не отвел. Лицо оставалось каменным, он словно ждал. Чего? Планов? Да пожалуйста!

– Давай проберемся во дворец! – Харада шагнул к нему, слыша, что голос звучит почти умоляюще. – Или нет! Дождемся, пока принца выведут, нападем и…

– Как думаешь, сколько там будет баку-тай, господин зверюга? – оборвал Кацуо. Выражение глаз изменилось, стало как вчера утром. Следующие слова можно было угадать. – Если бы у меня остались люди, хотя бы половина, я бы попытался, но…

– Ты говорил, они остались!

– Не кандзё. Два-три человека, которые сейчас под прикрытием, даже не знают о…

– Есть он! – Харада ткнул пальцем в Ру. – Он просто создан для убийств!

Ичи, завязывавший себе хвост, вздрогнул и скривился. Словно хотел возразить, но просто понурился.

– Я… готов.

На мгновение стало неловко, но было не до того. Кацуо холодно напомнил:

– Ты и он уязвимы, например, для волшебства. И мы все трое уязвимы для обычных луков.

Он был прав, во всем прав. Харада сердито глотнул воздух, завертел головой, в отчаянии ища поддержки. Он не мог это объяснить, но ему хотелось, чтобы молить о помощи начали госпожа, принцесса, да хотя бы мальчишка… чтобы они повлияли на Кацуо, потому что без Кацуо точно не получится ничего. На этой мысли Харада чуть не расхохотался, свирепо и отчаянно, над самим собой. Как заговорил, а! Мог ли он такое представить? Несколько недель назад едва в лицо помнил эту скотину, потом считал таким же ничтожеством, как всех прирученных зверушек господ, потом злился по-страшному, но теперь… «Да кто, если не ты? Не мы?»

– Хорошо, Кацуо.

Харада вздрогнул. Это был голос господина, ровный и мертвый. Харада насторожился: он что-то пропустил? На господина глядели все.

– Я… согласен, вряд ли осталось что-то другое. – Судорога пробежала по его лицу, а рука легла на рукоять меча.

Кацуо ждал этого, теперь Харада ясно все увидел. И словно бы… все ждали? Юкино кивнула. Мэзеки сжал зубы.

– Мне жаль, – выдохнул Кацуо.

– Папа… – прошептала принцесса Джуни.

Но он не ответил никому. Он повернулся к Ру и обратился к нему совсем глухо:

– Ичи. Вы решитесь отнести ответ?

Ответ на что?! Ответ Юшидзу? Тут Харада чуть не возмутился и не выпалил: «Вы в своем уме?» Отправлять куда-то Ичи после того, как он вырезал огромный отряд охраны? После того как, э-э, переодевался красоткой и мозолил Желтой Твари глаза? Но ничего сказать Харада не успел: услышал от господина еще более загадочные и печальные слова:

– Не бойтесь. Это Правило запрещает убивать гонца.

Солнце, такое странное, неожиданное посреди наступающей зимы, ушло в следующий же час. Небо опять отяжелело от туч, в пещеру начал задувать ветер и даже залетать снег. Хараде еще ничего не объяснили, а дрожь в каждой мышце, обострившиеся зрение и слух уже пришли. Раз за разом он пробовал что-то выяснить у Кацуо, но тот, заняв место у проема, молчал. Пока не вернулся Ру – проклятье, опять в женском наряде, накрашенный! – и одним своим появлением, кивком, за которым не последовало ничего, не принес еще больше тревоги. А ведь и так было достаточно: все время его отсутствия господин сидел в глубине пещеры, рука об руку с госпожой, смотря, как принцесса Джуни продолжает яростно рисовать на стене журавлей, рвущихся вверх.

А потом в воздухе зазвенело единственное слово – «вызов», – и Харада почувствовал себя конченым дураком. Мог догадаться. Из тупика, куда их загнали, был только один выход.

В Мире Тысячи Правил на самом деле этих правил было куда больше. Какие-то бытовые: например, ни в коем случае не выбрасывать еду, если она не гнилая, всегда передавать объедки другим людям или животным. Какие-то сокрушительно огромные: например, то, что ни один правитель не сидит на троне больше двадцати лет, лишь может потом пересесть на чужой. Объединяло их одно – за нарушение следовало наказание богов. Выбросивший пищу терял то, что кормило его, будь то ремесло или кусок земли, а дерзкий правитель умирал.

Правило Вызова существовало только в Ийтакосе и еще нескольких государствах, где верховная власть распределялась между тремя и более людьми: императором и наместниками, советом консулов, дожей или старейшин. Оно гласило: если глава этой коронованной группы, первый среди равных[50], умирает или перестает справляться с обязанностями, другие коронованные либо ближайшие члены их семей могут решить вопрос в бою. И если вызов брошен, отказ карается. Снова смертью. Именно поэтому все наследники, во всех правящих семьях таких стран с ранних лет учились драться. И, может, поэтому Сати Ямадзаки так злилась из-за плохих успехов дочери: боялась, что кто-то – например, тот, кто сменит на престоле Правого берега бездетного Юшидзу Ямадзаки, или он сам на исходе срока – бросит Рури вызов. И победит. На этот же случай, скорее всего, натаскивали Асагао.

Никисиру Ямадзаки в официальном послании, скрепленном его кровью и обмотанном прядью волос, бросил младшему брату вызов, который – громко, при свидетелях – зачитала бывшая невеста Юшидзу, госпожа Му Лан. Стоило прозвучать словам, как иероглифы, вспыхнув слепящим сиянием, взмыли высоко в небо и размножились, так, чтобы прочесть их могли все в Красном Городе. Харада увидел их гаснущие силуэты, еще когда, потрясенный новостью, выскочил в проем. По слухам, такие знаки вспыхивали и над другими провинциями. Теперь о предстоящем поединке знали все.

И вот они оказались тут, лишь Ру – с семьей господина. Цепочка мерцающих иероглифов, как ей и полагалось, вспыхнула над тем местом в горах, которое выбрали для поединка. Это был широкий глухой утес, ближе ко дворцу, чем Акигава, ее младший безымянный брат. До пещеры отсюда было не очень далеко, всего пара скал и троп, но Харада вслед за всеми надеялся на благополучный исход. Если господин победит, Юшидзу Ямадзаки не сможет никому повредить; если же проиграет, есть Харада и Кацуо, готовые задержать врага, есть наблюдающий издали Мэзеки, готовый спешить назад, чтобы предостеречь прячущихся. Пещера сквозная, ветвистая. Из нее, как они уже проверили, можно выйти через длинную цепь поворотов. Конечно, было бы спокойнее, договариваясь о поединке, прописать условия – например, «никаких подлостей». Но единственным условием, древним как мир, оставалось «победитель решает всё, проигравший не может мешать».

Они стояли на разных сторонах плато. Юшидзу Ямадзаки был в обычной бакукоги и с облегченной, точно в насмешку, защитой: никакого нагрудника, только наплечники и небрежная панцирная защита на бедрах, коленях и локтях – посеребренная. Черная ткань рукавов, серебряные канты, багровый ворот. Высоко собранные волосы – и в них злой звон крошечных подвесок, похожих на запутавшихся жуков. Хараду при виде его брала ярость: так не одеваются на бой, так красуются перед девками. Даже несколько пришедших с ним воинов были в полном доспехе: с защищенным корпусом, пахом, спиной. Окиды не было – конечно, ее оставили сторожить Асагао, чтобы сидел тише.

Брату Желтая Тварь – продолжая насмехаться – принес его меч и старые доспехи, явно еще те, что повредились в последнем бою. Металл, обтянутый золотой и лазурной тканью, мрачно блестел из прорех, кое-где бурела кровь. Но это оружие… Харада видел, с каким облегчением господин сменил непривычную катану на родную, с какой любовью провел пальцами по золотой обмотке рукояти. А потом поднял глаза, полные тоски, и сказал брату:

– Я благодарю тебя. Рад, что ты сохранил благородство.

Юшидзу Ямадзаки рассмеялся звонко, до омерзения неприлично и не ответил. Он вообще не произнес ни слова с момента, как явился. Кацуо, с которым Харада стоял в стороне, ближе к скалам, за которыми прятался Мэзеки, сказал обратить внимание на глаза Желтой Твари. Они были тускловаты, словно покрылись пылью. На шее и висках четко темнели вены.

– Поговори со мной. Пожалуйста, – в ветреной тишине снова отчетливо раздался голос господина. – Прежде чем…

Юшидзу Ямадзаки улыбнулся, покачал головой – и приложил палец к губам, отчего Харада вздрогнул. Он видел такой жест у самого господина, еще утром. Точно такой, быстрый и лукавый. Господин закусил губу и крепче сжал оружие.

– Юши…

Пылающие разными цветами знаки висели над головой, снег, минуя их, тоже становился радужным. Это выглядело бы красиво, если бы не бесконечные тучи, темные и рокочущие, хотя время гроз прошло. Океан – утес нависал над ним еще сильнее, чем плато Акигавы, – вторил небу: волны ревели, разбиваясь о камни и словно облизываясь в ожидании мертвецов. Правило не требовало боя насмерть. Харада знал, что господин, если ему просто удастся ранить брата, ни за что не добьет его. А вот если наоборот или если тот откажется сдаваться и будет нападать до последней капли крови… Харада всмотрелся в лицо Желтой Твари. Оно было мечтательным и пустым, лишь на очередную попытку дозваться сменялось гримасой или оскалом. Харада чувствовал: каждая такая ужимка мучает господина. Делает слабее. Нужно скорее начинать.

– Юшидзу, – позвал господин снова. Он будто стучал кулаками в стену, в то время как Желтая Тварь его не слушал, а молодые баку-сопровождающие обменивались ленивыми улыбками. – Что с тобой стало?

– Он вас не слышит, – произнес Кацуо. Он привычно курил, рассматривая Желтую Тварь. – На вашем месте я прекратил бы. Вы унижаете себя.

Господин устало посмотрел на него:

– Кацуо, было бы мне до этого дело…

Пытаясь прогнать пустую жалость, пытаясь хоть как-то приземлить печальные тревоги, Харада принялся делать единственное, что мог сейчас, – сравнивать противников. Никисиру Ямадзаки был выше, крупнее, крепче брата – но, хотя разделяла их всего пара лет, выглядел стариком из-за осунувшегося лица и сгорбленных плеч. Юшидзу же был почти женственно стройным, гибким – и ослеплял силой, несмотря на бледность и муть в глазах. Братья владели одинаковым оружием – катанами; использовать дополнительное запрещалось. Господина Харада не видел в бою лично, но слышал, что он бесстрашен и силен; Юшидзу же… о нем слишком много говорили как о блестящем мечнике, чтобы слава не ощущалась преувеличенной. Где он мог «блистать», если пятнадцать лет возился в садах? Тренировки с виляющими хвостом баку – чушь, как, впрочем, и такие же пустые поединки господина с его воинами на Левом берегу. Ийтакос последние лет двести был мирной землей, Бойня стала тут первой войной. Оба брата в ней не отсиживались за спинами, сражались, но так ни разу и не сошлись. Прежде чем из земли полезли корни, господина ранил стрелой кто-то из рядовых асигару.

– Начинаем! – впервые над утесом разнесся голос Желтой Твари. Харада удивился его твердости и глубине, они не вязались с затуманенным взглядом. Тонкая рука занесла меч, одна нога медленно пошла назад, и вот он уже в боевой стойке. – Готов, братец?

Господин тоже стал отводить ногу назад, плечи его напряглись, развернулись. По лицу опять, как утром, бежали судороги, но Харада, как никто, понимал или скорее чувствовал: это не боль, точнее, не телесная ее сторона. Глаза господина блестели не от ужаса за свою жизнь. Рука с катаной подрагивала не от робости. Он пристально смотрел вперед. Ловил что-то у Желтой Твари на лице, ловил, но не мог поймать и отчаивался. А тот уже хищно рвался вперед.

– Дай нам знак, милый волчонок! – он явно передразнил мертвую сестру. Харада легко вспомнил приторные слова из письма.

Кацуо, конечно, не изменился в лице. Лениво прокрутил в пальцах трубку, зажал крепче.

– Что ж. Когда я вытряхну пепел…

Тучи снова зарокотали, волны отозвались. Время замедлилось, воздух стал вязко-душным, несмотря на холод, и Харада увидел, как оба противника окончательно перетекают в привычные стойки. Корпус плавно вперед, ноги крепко упираются в землю. Передняя согнута, плечи развернуты, мечи направлены так, чтобы первое же движение словно вспарывало горло самому ветру и толкало, ускоряло. Юшидзу Ямадзаки усмехнулся. Его рука, отведенная назад, напутственно пробежалась по клинку. Кацуо почти перевернул кисэру, Харада, следящий за ним, оцепенел в напряженном ожидании, когда что-то вдруг с лязгом упало на камень.

В небе громыхнуло, молния ярко озарила знаки и слилась с ними.

Упал не пепел. Меч. Катана господина.

В воздухе разлился оглушительный звон – или это у Харады в ушах? Он посмотрел на Юшидзу Ямадзаки, тоже недоуменно замершего, на Кацуо, все же выдавшего себя: сжавшего кисэру до побелевших костяшек. Только после этого Харада нашел смелость повернуться к господину. Тот опустил голову и сжал кулаки.

– Я не могу, – четко проговорил он. – Я не готов драться… так.

С этими словами он все-таки вскинул глаза и стремительно простер вперед руку. Он был безоружен, но то ли Хараде показалось, то ли Юшидзу Ямадзаки все-таки немного… нет, не отшатнулся, но подался корпусом назад. Что-то мелькнуло и во взгляде, испуганно, удивленно, ярко – и тут же он только сильнее затуманился, а края рта поползли вверх.

– О-о… – произнес он, выходя из стойки. Выпрямился, закинул меч на плечо, через другое оглянулся на баку-тай. – О… Вы видели? Вот так он «всегда выбирает семью», это его любимые слова, если кто-то не знал!

Воины молчали. У них были обычные, ясные глаза. Харада впервые осознал: а ведь они, похоже, ничего и не подозревают. Если Юшидзу Ямадзаки правда собирался передать трон брату, если у него не было планов обращать Окиду в свою злую куклу, если он думал о том, как все исправить, то действовал тихо, тайно. Готовясь просто представить как свое решение, зная, как сломал и подчинил народ за время у власти. Это было бы так удобно всем, если бы удалось, а теперь это разрушило все. Даже если попытаться поговорить с баку-тай, они не поверят. Они не видят чудовище рядом, точнее, они и не отвыкали от чудовища.

Ноздри Желтой Твари трепетали, словно он не забавлялся, а был в ярости, взгляд оставался стылым. Больше всего Харада боялся, что он все же бросится – без знака, просто почувствовав слабость господина. А на господина хотелось закричать. Схватить, встряхнуть, нет, лучше просто подобрать меч, отдать обратно и напомнить, за что, за кого он бьется.

– Да, семью, – произнес господин. Его рука больше не дрожала. – И я знаю, что ты можешь вернуться ко мне. А потом мы решим все, как ты и обещал.

Что?.. «Не может! – чуть не рявкнул Харада. – Нет!» Он не то чтобы понимал, как все работает, но, если Кацуо прав и здесь как с волшебными проклятиями… ни от какой любви после них не приходят в себя. Ну разве что Ичи, но и его вернуло другое – воля, наверное, вина, а может, Кацуо опять прав и тот припадок просто был не окончательным, а лишь ступенькой к безумию, что ждет впереди.

Желтая Тварь недоуменно, брезгливо склонил голову.

– Боги, ты ослеп. Я явился. Ты не дерешься. Значит, мы все решили и я победил.

«Победил, победил», – отдалось у Харады в висках. Все так. Баку-тай обменялись на этот раз гордыми усмешками, кивнули друг другу. Правила знали все: отказ – это поражение, после него падают на колени. Но Кацуо, все же вытряхнув пепел, лишь лениво убрал кисэру, а в следующий миг поднял глаза к небу.

– Непохоже. Они так явно не думают. Вы… точно ничего не нарушали сами?

Иероглифы продолжали гореть, но перестали качаться – только тихо подрагивали, словно пытаясь понять, что делать. Воздух заполнял треск молний. Вряд ли хороший знак.

– На поле боя в каком-то смысле есть лишний, – произнес Кацуо почти с издевкой. Он поднял левую руку, точно пытаясь достать мерцающие знаки. – И богам это ясно.

Он вряд ли веселился. Но изображал это так же мастерски, как обычно.

– Где? – Желтая Тварь театрально огляделся. – Вижу лишь труса, тратящего время богов!

Кацуо негромко засмеялся, как, наверное, когда ловил кого-то на лжи на допросах. Молния ударила в землю у ног господина, но он не дрогнул и тоже нарушил молчание:

– Это не трусость, – шепнули посеревшие губы. – Но я вызывал… брата.

– Чем же, – это походило на шипение, Юшидзу Ямадзаки сжал зубы, – я не гожусь?

Но тут он осекся, словно прикусил язык. Усмехнулся, дернул плечом и снова опустил меч.

– А впрочем, плевать! – Он сощурился, опять меняясь на глазах, словно разгораясь изнутри. Из глаз плеснула вдруг удушливая чернота, от которой Харада едва не отпрянул. – Ты ничего не докажешь, поединок назначен, драться отказываешься ты, и, подумав еще немного, они, наши великие любители крови, – он махнул рукой на рокочущие тучи, – поджарят тебя и всех твоих шавок! – Голос его сорвался на вопль. – Не лги нам! Сражайся! Сражайся, будь ты проклят, с тем, кого видишь! Ты пошел на нас войной сам, ты предал нас, ты заплатишь за это!

Нам. Хараде снова показалось, что, пока он кричал, глаза стали светлее, чище, но, возможно, ему лишь чудилось. На последнем слове лицо снова обратилось скалящейся маской – маской, полной хищного ожидания, и тем страшнее было услышать прежний ответ:

– Нет, Юши. Именно поэтому я не готов снова поднимать оружие, пока не вернешься ты.

Знаки в небе снова полыхнули, в этот раз жгуче, предостерегающе. Терпение они, похоже, правда теряли, брешь в Правиле злила их. Из них вырвалось еще несколько молний, но не долетело до земли. Харада бегло обернулся. Мэзеки испуганно выглядывал из-за дальних скал. В глазах тлело злое разочарование: конечно, такого ли он ждал от того, кого боготворил? Перекручивало и нутро Харады. Он по-прежнему все понимал, представлял себя на месте господина, а на месте Желтой Твари – Окиду. И все же… Один человек, которого, похоже, больше нет. Против семьи, целой страны и гнева богов, давших шанс все это защитить. Разве выбор не…

– Что ж, – холодный голос Кацуо разрезал тишину. Он оправил перчатки. Улыбнулся. – Не очень большая проблема, раз никто не желает тратить время. Я подниму.

Сверкнул клинок катаны, выхваченной из ножен. Кацуо сорвался с места и бросился вперед.

24. Белые черепахи, черные журавли

Ичи не знал, где принцесса нашла белый мелок – может, увезла из охотничьего дома, когда семья лихорадочно собиралась, хватая все, что может пригодиться в бегстве. Но теперь, сидя у последней чистой стены, она сосредоточенно рисовала. Ичи уже понял: так она утешает сердце. Да и его, пристально, до боли в глазах смотрящего на серое небо в проеме пещеры, немного успокаивал мелодичный скрип.

Интуиция молчала. Ох… как там, на утесе? Почему наместник выбрал его? Оттуда же легче легкого сверзнуться в океан, место плоское, как стол. На плато Акигавы хотя бы громоздятся то валуны, то деревья, по ним можно скакать, за ними удобно прятаться.

Ичи посмотрел на свою левую руку. Метка с горящей стрелой, ровная, черная, даже не жглась, продолжала спать, и хорошо. Она насытилась смертью – хотя, может, Ичи и неправильно ставил в один ряд волшебные убийства и обычные. И все же в последнее время он цеплялся за эту мысль особенно судорожно. Пока он убивает мечом, он хотя бы может выбрать, кого убивать. А значит, он будет в порядке. А вот если дар проснется…

Ичи закрыл глаза. Она улыбнулась из сумеречной глубины.

– Господин рюдзюцуби, – тихо позвали его.

Он удивленно обернулся и выдавил улыбку. Забавное обращение. Вспомнилось, как резануло слово, когда сорвалось с губ госпожи Окиды, когда она еще более унизительно перевела его на язык бывалых вояк, – обозвала мирняком. Впрочем, на тот момент у нее были причины: он нападал, а она защищалась; она хотела помощи, а он говорил ей вещи, которые теперь казались смешными. «Я вне политики…» И вот он в политике по самые уши. Тряс юбками перед нелегитимным императором и распивал с ним чаи. Сидит в одной пещере с будущей императрицей и будущей наследной принцессой. Вытащил их из заточения.

На стене были морские черепахи – множество черепах, которые слегка светились в темноте из-за всполохов костра. И будто двигались: шевелили перепончатыми лапами, надеясь обогнать друг друга. На противоположной стене улетали вверх черные журавли.

– Вы хорошо рисуете, – робко сказал Ичи и встал, чтобы пройти к ней. – Но, если вы закончили, вам лучше уйти подальше вглубь, к вашим женщинам и матери.

Они все прятались там, в сырой темноте через пару поворотов. Им дали огня, объяснили дорогу, которую Ичи успел проверить. Стоит Мэзеки вернуться, стоит сообщить, что наместник проиграл, и им придется бежать. На выходе, чуть ниже, в глухом ущелье, им будет некому помочь, но у Кацуо еще остались в городе люди, пусть не кандзё. Надо только переждать первый шум, а затем эти люди придут. Всю нужную информацию Ичи – когда ездил в город – передал.

– Почему черепахи? – спросил он, и принцесса Джуни хитро улыбнулась.

– Мне показалось, они нравятся вам. – Она кивнула на подол и рукава его черной рюкоги. – И я решила поднять вам настроение.

– Нравятся. – Ичи кивнул, неожиданно для себя теряясь. Ему? Настроение?

– А почему? – Она ухватила свою косу, пропустила между пальцев. Та полыхнула радугой.

– Навевают хорошие воспоминания. – Ичи даже не соврал. Она смотрела в ожидании, и он добавил как можно теплее: – А сейчас правда, спрячьтесь. Так мне будет спокойнее.

На ее поясе был меч. Как и мать, как и косё, она забрала его у трупа. Ичи не сомневался, что в целом все они умеют сражаться, но надеялся, что не придется. Крови и так пролилось много, а если эта светлая девушка еще и нарушит Правило Безгрешности, Ийтакос точно ждет новая беда.

– Я знаю, что вы не боитесь, – заговорил Ичи, встретив ее упрямый взгляд. – Знаю, что, возможно, вам хочется мщения за то, как вы жили все это время, или за ваш народ. – У принцессы дрогнули губы, поколебавшись, она кивнула. – Но поверьте мне, сейчас не ваш бой, госпожа. Ваши еще впереди. Если вы уцелеете.

– Мне нравится ваша честность. – Джуни кивнула, больше она не казалась раздосадованным ребенком, которого отправляют спать. – Но не нравится, как вы… строите фразы. Будто не надеетесь уцелеть сами.

Ичи облизнул губы. То, что принцесса видит слишком много, что тревожится о ком-то, кроме себя и семьи, выбило из колеи. Впрочем, он мог бы понять, еще когда ворвался в лесной двор. Когда, охваченный злостью из-за того, что показал пылающий рассудок, рубил баку-тай направо и налево, не думая, мальчишки это, мужчины или почти старики. Когда, наверное, вообще потерял человеческое лицо – а принцесса, первая, кто встретил его в залитом кровью доме, выглянув из спальни, сразу схватила чье-то оружие и наставила на него.

«Друг или враг?» – шепнули ее губы. Он посмотрел ей в глаза – и будто проснулся. Хотя эти глаза, золотистые, большие, широко расставленные, совсем не походили на ее.

В тех плескалась донная морская зелень.

– Вы, наверное, расстроитесь, если я признаюсь, что мне все равно, – сказал Ичи. Он вдруг подумал, что раз впереди смерть, это не страшно произнести. – За хорошее дело и хороших людей я погибну спокойно.

– Жаль, вы говорите это не чтобы я вас пожалела, – серьезно отозвалась принцесса Джуни, снова подняла мелок и сжала в кулаке. – Жаль, это, кажется, правда.

– Вам… – Поистине, ее странная прямота и проницательность почти пугали.

– Вы мне очень нравитесь, – просто оборвала принцесса Джуни и снова улыбнулась. В улыбке обнажились зубы, между верхними резцами зиял небольшой проем, но ее это не портило. – Мне будет грустно, если вы умрете. У меня ведь… – она повела левой рукой, где чернела погасшая стрела, – метка амумадзи. Мы с вами могли бы дружить.

Ичи не удержался – улыбнулся. Наверное, она растеряется, услышав, что амумадзи у него не было никогда.

– Помните, как в романтичной истории про будущую королеву Орфо и короля Эвера? – оживилась принцесса Джуни. – Он был рабом, она принцессой, он – гасителем, она – волшебницей, и она еще говорила…

– Принцесса и ее гаситель, на веки вечные, что-то такое, – вспомнил Ичи. Он не настолько любил все эти сказки, но принцесса Джуни словно сияла изнутри. – К счастью, я не раб.

– К счастью, я все еще надеюсь, что мне не придется править страной, – помедлив, сказала она, и Ичи понял, что это признание. – Впрочем, я справлюсь, если придется. Так и знайте.

Бедная девочка. А что бы почувствовал он, взвали кто-то подобный груз на него? Даже думать было страшно, и нужные ободряющие слова не находились, и становилось совсем неловко смотреть в ее решительные глаза. Что? Ляпнуть «Ну, я тоже думал, что придворные интриги не мое, но тут как-то постепенно втягиваешься»? Нет, глупость! И он робко проблеял лишь:

– Знаю, и…

Ичи осекся. В груди разлилась ледяная река, затылок обожгло, точно в спину кто-то смотрел. Пока не смотрел, нет, но разговор нельзя было продолжать. Изменилось что-то на далеком утесе – там словно запела смерть, звеня клинками. Менялось что-то и здесь.

– Прячьтесь, – одними губами приказал Ичи и медленно потянул меч из ножен.

Принцесса все поняла по глазам. Более того, схватила флягу с водой и вылила в догорающий костер, прежде чем скрыться в темноте. Ичи услышал лишь пять-шесть ее глухих шагов. Дальше повисла тишина, долгая и тягучая.

Госпожа Окида скользнула в проем бесшумно, откуда-то сверху – точно не шла по тропе, а кралась по клыкастым уступам. Обыскивала все пещеры подряд? Начала с утеса, где встретились братья Ямадзаки? Может быть. Если так, то Мэзеки явно упустил ее, но Ичи не мог его упрекать. Он следил за боем наместника Никисиру больше, чем за всем прочим. С той сыновней тревогой, какой Ичи никогда и не знал, но мог представить.

Он стоял в полумраке, там, где пещера перетекала в коридор и начинала ветвиться, но теперь вышел вперед. Госпожа Окида и так, похоже, знала, что он здесь, – но со странным выражением оглядывала не меч в его стиснутых пальцах, а рисунки на стенах.

Черных журавлей. Белых черепах.

– Красиво, – хрипло, глухо сказала она, все-таки посмотрев на него. Глаза были мутные, пыльные. – Ты нарисовал?

Ичи догадывался: не нужно отвечать. Кацуо предупреждал его: существо, которое может сюда явиться, – не совсем та, кого он знал, лучше напасть сразу, пока не напало оно само. Оно. Ичи мотнул головой: нет, нет, он так не мог. Потому что сам прекрасно помнил, что значит превращаться в оно.

– Это… – но он словно тоже охрип.

– А, – оборвала она, улыбаясь. На ней была белая-белая рюкоги, на фоне которой коса казалась мертвой змеей. – Принцесса! Она, да? Быстро же ты нашел мне замену!

Ичи оцепенел. Теперь он понимал: да, это оно. Горящие глаза, возгласы, все не ее. Что-то выученное, нет, не выученное – насильно, возможно, с болью выуженное из задавленного рассудка настоящей госпожи Окиды. Пальцы сжали меч крепче. Ичи сам не осознал, как произнес:

– Отпусти…те ее. Я не знаю, что вы и сколько вас, но вы посланы богами не за этим.

Госпожа Окида дернулась, замерла. Склонила голову, почти лениво сняла с пояса саи.

– Я не понимаю, что ты говоришь, глупый сумасшедший мадзи, – бросила она с отвращением. – Просто пропусти. Мне нужны наместница и принцесса. Никто больше не должен мешать господину, гнилую ветку нужно обрубить.

Она шагнула вперед. Ичи сделал то же, напряженно думая. Значит, она… хоть какая-то ее часть здесь. Отчего-то он почувствовал почти облегчение за оглушительной горечью.

– Как они так быстро заполучили вас, госпожа Окида? – прошептал Ичи. Больше не мог держаться. – Если он сопротивлялся несколько лет и проиграл только сейчас.

Она смотрела все так же мутно, но кто знает… может, не только слышала, но и понимала?

– У него были причины бороться. У вас что, нет?

Может, это была чужая воля, может, какая-то часть разума поняла и обожгла злостью – но в следующий миг госпожа Окида бросилась, и Ичи пришлось вскинуть меч.

– Пропусти! – снова рявкнула она. – Убирайся!

Саями она действовала ловко, лучше, чем в первую встречу, лучше, чем в деревне, точно все время тренировалась: Ичи едва уворачивался, едва успевал отбиваться. Она была близко, слишком близко, чтобы он мог бить сам, оставалось только ловить зубцы ее оружия ветвями своего и надеяться, что рано или поздно один не воткнется в горло. Окида атаковала быстро до тошноты. Слишком быстро, чтобы на второй дюжине ударов у него не двоилось в глазах.

– Госпожа! – выдохнул он под оглушительный скрежет: оба сая наконец попали в плен ситисито. Он дернул рукой, услышал слабый хруст чужого запястья, но закончить не успел: Окида с лязгом высвободилась, отскочила, пошла в нижнюю атаку, но он принял и ее. – Госпожа! Вы…

Они снова встретились глазами, и Ичи отпрянул. Эта пыльная пустота неумолимо затягивала.

Словно могла заразить.

– Ненавижу, – выдохнула госпожа Окида, скалясь. В гневе она стала чуть больше похожа на себя. – Ненавижу, слабак, ты даже не понимаешь, во что влез, не понимаешь, как…

– Вы хотите… что? – Ичи напряг руку, не давая саям преодолеть защиту, и сделал единственное, что мог: с силой подался вперед, толкнул госпожу Окиду, отбросил. Один сай все же поранил руку, Ичи шикнул под оглушительный грохот: – Что? Вы засадите этими деревьями Ийтакос? Мир? А дальше?!

И кто такие «вы»? Ичи даже не понимал, до кого пытается докричаться.

– Им понравилась кровь, – просто сказала госпожа Окида. Отлетев, она врезалась в стену спиной, расшибла затылок, но даже не заметила этого. Встала. Пошла вперед снова. – Они хотят еще. Они… – она будто прислушалась к себе, – устали. И ненавидят нас.

Устали. Если подумать, ютиться таким садам – полуразумным садам? – на клочке земли и постоянно плодоносить, наверное, тяжело. Вот только какая чушь! Ичи был родом оттуда, хоть и прожил лишь год, прежде чем семья переехала; память земли должна была в какой-то мере быть его памятью. Но он не понимал и не хотел понимать деревья. Только людей.

– Если и так, – пробормотал он, – пусть убираются.

Госпожа Окида шла. С каждым шагом она ускорялась, и вот уже полетела на него.

– Ты заговоришь не так, если твой едва рожденный сын начнет умирать!

В голове разлилось море. Из моря глядела она, и море багровело. У Ичи не было сына.

Уже давно.

– Пропусти! – опять потребовала госпожа Окида, жадно смотря куда-то в темноту за его плечом. – Ну!

Только бы принцесса и наместница ушли подальше.

– Они убили… – начал Ичи, вновь вспомнив то, что его не касалось. Как эту бедную искалеченную девушку рвало в бронированной катомусё на сапоги конвоиру. Рвало, потому что она кого-то вспомнила. Он не видел, сидел с завязанными глазами, но эти звуки, эта боль… – Окида! – Они снова сшиблись оружием, и впервые он отбросил «госпожу». – Они убили твоего… любимого, да? Ожесточили твоего брата! Сломали тебя и твой дом! Как ты…

Она была асиноби – забывать не стоило, но он забыл. Когда она отскочила обманным маневром, когда пробежала немного по стене совсем рядом, когда ее нога врезала в висок, Ичи хоть и почти предугадал, почти уклонился, но шатнулся и все-таки завалился на бок – запнулся о каменный выступ. Ударился головой. В ушах зазвенело. Волосы упали на лицо.

– Думаешь, это случилось бы, если бы все работали одинаково? – Разлепив глаза, Ичи увидел Окиду снова над собой, она прижимала оба сая к его горлу. – Одинаково страдали?! Скажи. Разве справедливо, что пока одни отдают земле кровь, пот, силы…

Ичи зажмурился. Потому что это был разговор без смысла. Потому что, наверное, случиться он должен был пару веков назад, и не с ним. Потому что было что-то глубоко уродливое в самой мысли: «Все должны одинаково страдать».

«Все. Должны. Страдать».

– Мне очень жаль, – пробормотал он, и шею пронзила боль: одно острие ее оцарапало. – Правда, жаль, кто бы за тебя ни говорил. Природа… расколотый разум Юшидзу… горе, которое ты разделила с ним, потому что мы бросили тебя. – Он попытался отползти. Стало только больнее, на шее появилась вторая рана, но не глубокая. Окида сопротивлялась, даже не понимая этого? – Но брать кровью плату с одних за спасенные других… зачем тогда спасать их?!

– Замолчи!

Он не знал, к кому взывал, не успел понять – услышал глухой стук. Удар. Шею оцарапало снова, но, открыв глаза, он понял, что больше не прижат к полу.

Джуни Ямадзаки застыла там, в темноте, прижав к груди крупный, с острыми краями камень – второй такой же, окровавленный, валялся в шаге от Ичи. Окида лежала здесь же, точнее, уже перекатывалась на колени, чтобы вскочить. Второй удар в голову за бой. И никаких последствий.

– Дрянь! – взвизгнула она.

У нее остался один сай, но она не успела схватить второй – Ичи кинулся вперед и сам вдавил ее спиной в камни, опрокидывая навзничь.

– Окида! – позвал он снова, нависая, всматриваясь в муть ее глаз. – Окида… Юшидзу… я не знаю, что… кто… Услышь меня! Ты этого не хочешь!

Тело вдруг прошила дрожь. Странное чувство, откуда оно, будто у лихорадочных слов есть другой смысл, есть другой человек, к которому они обращены. Кто? В голове зашумело море. Она заулыбалась среди волн. И Окида словно ее увидела. Увидела… и поняла.

– А ты хотел? – шепнула она, улыбнувшись почти как настоящая. – Хотел, глупый волшебник? До тебя было, наверное, не докричаться.

Он не успел ответить, только содрогнулся – а потом боль разрослась от сердца и пронзила шею. Окида дернулась резко, хищно и зубами впилась в горло Ичи, в одну из ран, которую сама же нанесла. В глазах почернело и – от ярости, ужаса, от того, что это никак не умещалось в гудящей голове, – он закричал, хрипло, страшно, так, что сам оглох от крика.

– Господин Ру! – взвизгнули сзади, и, когда Ичи открыл глаза, когда прояснился разум, Окида уже была рядом с принцессой.

Та не успела вскинуть меч, попыталась защититься камнем, но рядом с асиноби была недостаточно быстра. Сай с силой полоснул по руке, вспарывая ее до локтя, пальцы разжались, и Ичи понял: через мгновение все три острия вонзятся принцессе в живот или в грудь. Он не успеет. Не помешает. Правда – что добрая девушка, за которой он пошел, с которой ожил, стала чудовищем, – все еще не хотела существовать в голове. Но больше он не мог ее отталкивать.

«Не докричаться», – отдалось в ушах. И, наконец, он понял, что кричал «Ты не хочешь этого!» прошлому себе.

Тому, кого ненавидел больше всего в этом мире.

Он ведь не смог убить себя после того, как она поселилась на океанском дне души. А стоило – так честнее. Может, он бросил вызов богам именно так: не тем, что вернул разум, а тем, что пощадил себя после этого. И уже не убьет. Потому что он слаб, потому что любит жизнь, потому что она говорила: «Это бабочка или маленькая рыбка, она и так живет недолго, разреши ей летать и плавать до последнего мига». Зато он хорошо помнил, как очнулся над тремя телами в доме и что тогда испытал. А что будет с Окидой, если ее разум вернется? Когда Кацуо – если выживет – будет хоронить отряд; когда Харада – если выживет – посмотрит ей в глаза; когда Асагао…

Принцесса Джуни упала.

Кровь из шеи заливала одежду, руки дрожали, но, вскинув их, Ичи не почувствовал ничего. Волшебство просто вырвалось, ударило, и Окида с криком отлетела к стене, врезалась в нее спиной и замерла среди черных угольных журавлей, будто распятая.

Ичи стал медленно проворачивать кисти в воздухе. Кости Окиды затрещали.

Сати Ямадзаки, Императрица Ийтакоса, – Юшидзу Ямадзаки, наместнику Правого берега (черновик)

Брат мой.

Если бы я могла проклясть тебя и пожелать вечно стенать и реветь в Рое Бессонных Душ

Твое письмо глубоко встревожило меня. Милый Юши. Похоже, ты болен и очень переутомлен, мне страшно читать тебя таким. Какое нелепое вранье, богохульство, какое презрение к… Каким отчаянием дышит каждая фраза. Мне понадобилось много времени, чтобы все обдумать.

Ты обещал быть верным, ты утверждал, что справишься, ты лучился самодовольством от того, как вишни… Ох, Юши. Мне казалось, ты любишь свою землю, любишь, несмотря на трудности. Я понимаю, на тебе ответственность, выпивающая много сил. Я помню твои вечные жалобы, стенания и шутки о том, как было бы здорово, если бы тебе достался императорский трон недомогания, помню, как волновался о тебе бедный Акио, да и все мы волновались и продолжаем волноваться. Но послушай. То, о чем ты говоришь, звучит немного безумно (прости!), а то, что ты предлагаешь, малоисполнимо.

Нам нужно собрать урожаи и отправить вишню во все страны, куда она обещана. У нас нет сейчас возможности заниматься пересадками, а про вырубки забудь, зимой это делать тоже нельзя, а если по весне, то мы потеряем целый сезон. Ты что, решил, будто ради тебя не боишься ошибки? Вдруг наши метки ни на что не повлияют и мы просто загубим часть деревьев, оскорбив богов и не получив взамен ни новых садов, ни плодородия от правобережной земли? На что тогда мы закупим пищу, ткани, меха и все прочее? Ты что, не понимаешь Даже одну зиму будет сложно пережить. Или ты опять будешь трясти хвостом перед арканцами, гирийцами и прочим сбродом в надежде, что они пришлют тебе несколько кораблей провизии в долг, как ты уже делал в какой-то год наместничества, унижая нас? вынужден будешь изощряться в дипломатии, надеясь на милосердие западных друзей? А наши соседи? Их дети, сколько недоношенных и рожденных с изъянами детей умрет без вишен? Ты говорил, что хочешь семью… ты должен понимать.

Я не хочу, чтобы ты думал, будто я отнеслась к твоим страхам и болям несерьезно, тем более что я не поверила – насчет мертвых тел, уходящих в землю, и ощущения, будто из тебя пьют кровь. Впрочем, даже если и так, неужели ты думаешь, что я стану рисковать другими землями, сажать в Центре и у Никисиру то, что может повредить остальным людям? Нет, Юшидзу, если ты прав, если вишни и впрямь просят за наше благоденствие платы кровью, тебе стоит вести себя как достойному сыну династии Ямадзаки – принять свой жребий. Все ради Империи. Разве не так? Твоего срока осталось Я помню похожие разговоры дяди Кенко, но… я думаю, дело все же в простых, менее загадочных вещах: ты трудишься больше, чем нужно, потом отдыхаешь бурнее, чем следовало бы, снова трудишься… и жена тебе правда не помешает, чтобы вы взаимно питали друг друга силой и любовью. Что касается народа… видимо, ты просто стал слишком впечатлителен, ведом и жалостлив, хотя не был таким, может, и их погасшие глаза – лишь плод твоей усталой тоски. Я приезжала на ваши праздники несколько раз за год и не замечала ничего такого. Люди любят тебя. Их труд тяжел, но они живут так веками и не ропщут, ты помнишь хоть один бунт? Перемены, боюсь, могут, наоборот, заставить их почувствовать себя беззащитными. Что ты скажешь им, если они останутся без работы? Понимаю, Никисиру всегда будет на твоей стороне, рада, что ты пусть за моей спиной поговорил с ним, но все же решения принимаю я, и я прошу не спешить. К разговору мы вернемся, но позже, пока попробуй начать с себя. Если хочешь, я пришлю тебе врачей. Я также буду рада увидеть тебя в столице в гостях, где мы хорошенько отдохнем. Рури часто спрашивает, когда же ты приедешь. Маленькая глупышка, и что она в тебе нашла? Шучу. Понимаю. Ты и весел, и красив, и добр, и вдобавок достаточно безрассуден, чтобы ради своих прихотей ради лучшего будущего решиться изменить наш уклад. Юность любит безрассудства… но я уже не юна. И, прости, пока я правда не готова представить Ийтакос другим. Рубить деревья! Ты с ума сошел? Мы живем. Мы работаем. В страну текут реки денег, из нее разбегаются реки славы. Пожалуйста, Юшидзу, пощади меня, дай вырастить дочь, с которой и так все непросто. Я не жалуюсь, но ты сам все видишь. Если в ближайший год она не станет похожа на что-то, с чем можно работать, окрепнет, гора упадет с моих плеч. Но пока я слишком мучаюсь от тумана в нашем будущем, чтобы решаться на такие огромные вещи. А ты уже столько лет пьешь кровь из меня ты намного сильнее, и это скорее я вижу опору в тебе, чем ты во мне, я давно это поняла.

Спасибо за все. Заботься о себе и о вишнях, пожалуйста. Ты справишься. Все ради Империи.

Сати

25. Кровь и шторм

Кацуо был братом императора. Неотомщенного. Прославленного. Поэтому он понадеялся, что не нарушил Правило еще больше, что сойдет за того самого «ближнего члена семьи», который может заменить малодушного правителя в поединке и не будет сразу же убит громом.

Молнии ударили у ног справа, слева, пока он бежал. И затихли, потрескивая в воздухе, а дальше он не видел ничего вокруг.

До вчерашнего дня он не сражался с Юшидзу даже забавы ради – вообще не признавал потех с оружием. Для него оно было необходимостью, той, с которой не стоит играть. Сейчас он об этом немного жалел. Потому что техники Юшидзу он не знал и оказался не готов, когда перед ним словно вздыбился сам воздух, хлестнул по глазам – опять по глазам! – ослепил цветной вспышкой, обдал ледяным ветром… Уходя от его непродуманной, слишком грубой атаки в прыжке, Юшидзу взметнул клинок, стремительной дугой разрубил ветер и поймал на меч одну из блуждающих молний, оставшихся от недавнего гнева богов. В следующий миг холод сменился жаром, и Кацуо упал.

Канкоги у правого плеча горела, кожа, кажется, тоже.

Хватило одного-двух хлопков, чтобы затушить пламя, еще мгновения – чтобы подготовиться к ответной атаке. Он принял ее – и в лицо глянули пустые глаза, зрачки напоминали раскопанную землю. Желтая Тварь ощерился, с силой давя клинком, металл высек искры. Молнии померкли: боги спохватились и решили не помогать никому.

Кацуо нырнул вниз, успел оказаться у Желтой Твари за спиной и с силой полоснул его катаной от шеи к левой лопатке. Лязгнула защита. Под бакукоги все же прятался панцирь, чего и следовало ожидать, но из шеи хлынула кровь.

Она было почти черной и пахла не железом, вернее, не только им. Землей. Вишней.

К этому Кацуо был почти готов, поэтому, когда спустя миг Желтая Тварь развернулся и обрушился на него, снова сумел защититься. Правда, слишком высоко. Не осознал, когда в ребра врезался тяжелый сапог, не осознал, когда отлетел и опять упал на одно колено. Воздуха резко стало мало, мир пошел пятнами.

– Кацуо!

Он не повернулся на окрик Харады, но боковым зрением заметил его неосторожное движение, наверное, шаг вперед. Не мог тратить силы на приказ «Стой!», не находил их, даже чтобы выпрямиться, и понимал, что поплатится. Сейчас. Молния полыхнула, Харада замер.

– Как много ты о себе думал…

Воздух снова окатил холодом, ударил колкой метелью, меч сшибся с мечом; тело среагировало само, ответный выпад отдался судорогой по хребту и кашлем – таким, что собственная атака получилась жалкой. Желтая Тварь пресек ее легко, бросился сам, и их лица напротив скрещенных клинков едва ли не соприкоснулись. Кацуо почувствовал чужое дыхание, но и оно не пахло тем, чем могло бы пахнуть человеческое.

В нос била земля. Цветы. И на этот раз кровь, но, кажется, уже гнилая.

– Если ты продолжишь, – прохрипел Кацуо. Он не знал, на что надеется и надеется ли, – мы не сможем тебе помочь.

Желтая Тварь рассмеялся – и вдруг плюнул ему в лицо.

– Где вы были, когда надо было помогать?..

Кровь, смешанная со слюной, жглась, смердела, но Кацуо не дал себя отвлечь. Оттолкнулся от камней, взвился вверх, поймал мгновение правильно – Желтая Тварь не рассчитывал на такую скорость. Кацуо ударил его в грудь, опрокидывая, навис, но не успел приставить меч к горлу. Желтая Тварь подсек его и, еще пока он падал, полоснул мечом у колен. Его собственный любимый прием, не точный, но заставивший мир опять побагроветь и расплыться. Кацуо не смог подняться сразу. Удар ногой обрушился, когда он был на коленях, и опять опрокинул навзничь.

– Ну?! – Желтая Тварь подступил опять. Хромая, Кацуо все-таки сумел почти выпрямиться. – Этого хотел? Проклятый пришлый… ты не лез к нам… ты-то от нее вырвался… провались!

С каждым обрывком фразы он атаковал, а Кацуо из-за того, что ноги дрожали, из-за того, что все плыло, почти через раз пропускал удары и отступал. Желтая Тварь забыл о ране на шее, из нее, кажется, перестала хлестать кровь, почему так быстро?.. Глаза его мутно пылали, изо рта вырывались сбитые, хриплые вздохи. Но каждый удар был сильнее предыдущего, а ветер словно вторил им. Кацуо приходилось иногда жмуриться. Метель била в глаза.

– Я вырвался, – прохрипел он, – прежде всего от себя.

Когда принял правду: он по-прежнему знает о людях не все, они способны удивлять, особенно добродушные чудаки вроде Харады и Ру. Когда признал, что был сильным и до того, как взял меч, и эта уязвимая сила по-прежнему нужна. Когда выбрал – сражаться за чужую семью, просто потому что человек из его семьи сумел ее полюбить. И потому что, будь чуть иначе, с ним сражались бы его волки. Еще одна семья, которая погибла, не зная, что стала его семьей.

Желтая Тварь ударил снова, и обожженное плечо вспыхнуло болью, еще резче. Камни под ногой посыпались, а на следующем шаге назад нога внезапно не нашла опоры. Кацуо поздно понял, что его загнали к краю плато.

Море зарокотало так, словно скучало по нему много лет.

Руки, дрожа, смяли письмо, но тут же Асагао очнулся, расправил исчерканный лист. Еще раз всмотрелся в иероглифы, часто моргая, пытаясь прогнать пелену слёз. Горе и ярость – хотя, казалось бы, он не должен был удивляться. Горе и ярость – хотя, казалось бы, он мог подготовиться к чему-то такому, еще не попав в плен.

А если бы он не был доверчивым дураком, возможно, что-то заметил бы еще до Братской Бойни. Хоть не стал бы принимать из ласковых тетиных рук малиновое пирожное в вечер накануне охоты, когда она навестила его после ужина и тепло сказала: «Я заметила, что ты грустный, и решила поднять тебе настроение». Наутро живот бы не скрутило, Рури была бы жива, а все остальные – в безопасности. Он бы увидел. Он бы помог. Он бы…

Он всегда верил, что от него зависит так много, сама тетя приучала его к этой вере, приучал отец и учителя. Теперь оказалось, что от него не зависит ничего. Он лишь ребенок.

Письма лежали рядом, прижатые к столу стеклом: отчаянная мольба дяди, гневный черновик тетиного ответа и ответ отправленный. В целом было похоже, что сюда – в личные покои Сати – дядя Юшидзу заходил несколько раз, оставил письма как напоминание себе о том, что действительно произошло в семье, но больше не сделал ничего. Все было в пыли. Ни один предмет, от скульптур богов до чайного столика, подушек, комнатных цветов в кадках, не разбит, не поврежден. Цветы даже политы. Неужели за ними дядя ухаживал сам? Что только происходило в его больной голове?..

Когда Асагао, окровавленного и едва переставляющего ноги, пригнали во дворец, дядя потащил его вниз, в темницы. Потащил сам, нелепо, унизительно, за руку – будто ребенка, укравшего с кухни то самое заветное пирожное. Баку-тай следовали на почтительном расстоянии сзади, точно распуганные волнами ярости от господина. Асагао плелся, оставляя такой красный след, что становилось жутко самому. Кровоточило потревоженное плечо, все еще немного капало кровью из носа, кто-то – Окида? – ухитрился в разгар боя пропороть ему и ногу, но он упрямо сжимал зубы, молча шел.

А потом что-то произошло.

У одной из тяжелых дверей, в сомкнувшейся холодной сырости, там, где углы стали пестреть пауками сразу нескольких цветов – серебристыми, белыми, черными – дядя остановился и грубо подтянул Асагао ближе. Тот вытер из носа кровь, задрал подбородок, чтобы не прятать глаз, и всмотрелся в обращенное к нему слишком желтое – желтое с серым – лицо.

– Что? – прохрипел Асагао и усмехнулся.

Дядя все молчал, а по лицу штормом ходили гримасы. Отвращение. Торжество. Злость.

Отчего-то вспомнился довольно дешевый, но неплохой спектакль, который еще до войны привозили в Красный Город арканцы. Что-то про мальчика-волшебника и сэнсея, который учил его, но ненавидел – потому что не добился когда-то сердца его матери и поссорился с отцом. Дяде, с которым они ходили туда вместе, понравилось.

– Ну давай. Скажи какую-нибудь пошлость в своем духе, скажи, что у меня глаза отца, – сплюнул Асагао, и гримасы вдруг сменились пеленой чего-то, слишком похожего на боль.

А потом дядя Юшидзу снова схватил его и потащил назад, так и не произнеся ни слова. Рука его была отвратительно потной и при этом ледяной, дрожала, сдавливала запястье до синяка. Стремительными шагами дядя разрезал толпу баку-тай – в руках одного мелькнула отнятая у Асагао сюригама – и устремился обратно к свету и сухости, к теплу и чистоте. В какой-то момент в голове от усталости помутилось, и ноги пришлось переставлять как придется, бездумно, а когда Асагао очнулся, то был уже на самом верхнем этаже. Баку-тай грохотали обувью сзади. Дядя снова остановился, снова кинул на Асагао взгляд, от которого все внутри задрожало в гневе, в панике, – и, грубо перехватив его за шиворот, толкнул в комнату, которую опознать сразу не получилось. Лишь полежав с минуту на пыльных циновках, подышав через забитый кровью и соплями нос, придя в себя, Асагао понял, где оказался. Но не понял почему.

Пока не нашел письма.

«…услышь меня и пощади моих подданных».

Пришлось опять ненадолго закрыть глаза.

Дядя просил помощи – уже не у нее, у него. Пытался что-то объяснить, доказать, зная, что не сможет говорить и по-настоящему сопротивляться. Зная, что обречен и что ему не верят.

И теперь дядя убивает отца. И, скорее всего, убьет всех, кто наблюдает за боем. А Окида?.. Асагао надеялся, что ее поставят сторожить его, но сторожили только баку-тай, тихо переговаривающиеся в коридоре. Они все не могли успокоиться: гадали, с чем связаны резкие перемены настроения и планов у господина. Если бы докричаться до них…

– Выпустите! – сам того не осознав, завопил Асагао, завопил – и грудью кинулся на дверь, по которой тянулись резные изображения хризантем, все в золоте и янтаре. – Выпустите! Дяде нужна помощь! Выпустите!

Его встретила удивленная тишина, а пару лихорадочных вздохов спустя – сноп смеха. Баку-тай даже не ответили. Скорее всего, знали, чего ждать от «мятежного принца».

Еще какое-то время Асагао лупил в дверь. Лупил, пока подсохшие раны снова не открылись, пока не хлынула кровь из носа и плеча, пока не затошнило и не закружилась голова.

– Услышьте, – пробормотал Асагао, но уже так, что услышать его вряд ли могли.

«Услышь меня, сестра», – еще тише отозвался дядя в его голове.

Асагао осел у двери на пол и впился пальцами в волосы, стискивая их и оттягивая, чтобы хоть как-то сохранить рассудок. Эту боль он, по крайней мере, контролировал.

Каким умным он, Асагао, себя мнил. Великим мстителем, тонким интриганом, ловким кукловодом, дергающим за ниточки удобных героев. Сколько сил он приложил, чтобы этих героев найти, как обрадовался, когда быкорогая Сифрит наконец кинула на него благосклонный взор и еще два героя – дядя Кацуо и Ичи Ру – появились сами, разделив его цель. Какой простой и понятной эта цель казалась – свергнуть узурпатора. Но, возможно, Сифрит бросила знамение, еще когда Река наслала болезнь? Асагао не знал и не хотел знать. Хватало того, что он, обманутый, больше не мог помочь никому. Ни семье. Ни своим героям. Ни дяде. Мог ли он что-то изменить, поменялось бы что-то, если бы, например, он просто не сбегал, не затевал все это?

Этого он не знал тоже. И возможные ответы были страшны. Может, дядя, в какой-то момент ослабнув, просто перебил бы всю их семью раньше. А может, его удалось бы спасти и образумить, не просто же так он, по словам осведомителей Кацуо, таскался в охотничий дом каждый вечер. И, определенно, Окида…

А впрочем, Окиду он бы просто не знал. А она не знала бы его и не стала бы тем, чем стала.

Что, если она с ним прямо сейчас? Если убивает…

Джуни! Мэзеки! Отец, мама!

Асагао вскочил и заметался. Он налетал на вазы и кадки, налетел на стол для чая и стол для бумаг, ринулся к запертому окну и стал молотить кулаками в него. Больше он не пытался убедить себя в своих силах и способностях, больше он не искал выхода, понимая: его нет, нет оружия, нет запасных дверей и тайных ходов, нет никого, чей рассудок можно чем-то опутать и кого можно направить к собственной цели.

И больше он не винил дядю. Такого сильного. И не справившегося.

Плотный ставень вдруг с треском разлетелся от простого удара кулака, и Асагао отпрянул. Пасмурный свет показался ослепительным, а потом полыхнул красным и пахнул кладбищенской сыростью. Нет. Это не кулак разбил старую древесину в щепки.

Амидэри, незнакомо огромный, разинул клюв и закричал так, что трещины побежали и по остаткам ставня, и по стенам. Сидящая на его спине Отоки улыбнулась и помахала окровавленной рукой.

Сила растекалась по жилам с кровью, и Ичи больше не сопротивлялся. Он слышал треск костей Окиды, пока легкий, видел, как она дергается, задирая голову в попытках схватить немного воздуха. Глаза расширились от боли. Из всех ран и ссадин обильно сочилась кровь. Но она, конечно, помнила о единственном, что можно делать, когда мадзи уже дернул тебя вверх. Напрягала мышцы, не давала начать рвать их. Защищала внутренности и сосуды, пока еще могла.

Ичи всматривался. Никогда до того проклятого дня, когда волшебство украло прежнюю жизнь, он не использовал метку для убийств. Он вытаскивал корабли с мелей. Помогал удержать гигантских рыбин. Немного усмирял воды у берега и ломал скалы, мешавшие лодкам пройти. Даже раковины он не вскрывал силой, зная, что после этого моллюск погибнет.

Как умирала она, точнее, они, Ичи не запомнил. Он примерно знал, что обычно взбесившиеся мадзи сворачивают тем, кому не посчастливилось оказаться рядом, шеи, реже – ломают ребра, так, что те вонзаются во внутренности и превращают их в кровавое крошево. Что было сломано у нее? А у них? Он закопал их сам, но ничего не запомнил. Были ли тела поломанными?

– Господин Ру! – раздалось сзади.

Он не слышал.

Он чувствовал странное любопытство, с каким некоторые мальчишки – не он – отрывали ножки крабам, располовинивали червей или кидали на горячий песок живых мальков. Он чувствовал что-то еще, тяжелое, вязкое, смотря, как Окидины ногти скребут по скалам, пачкаясь в угле, уродуя журавлей. Она все задирала голову, глаза стали мокрыми от слез. Она шевелила губами, иногда пытаясь зацепиться за Ичи взглядом, но соскальзывая.

Он не ненавидел ее, совсем нет, им владела только боль. Ведь он благодарил богов за то, что встретил ее. За все шутки и выходки. За то, что протянула руку и не испугалась ничего, что о нем узнала. За то, что не оттолкнула, даже когда он решил, что присматривать за ней будет его долгом. За «С той нашей встречи я почему-то совсем перестала воровать».

Он не ненавидел ее и никогда бы не тронул. Но это была уже не она.

Это было воплощение всего, из-за чего он не желал, никогда, ни в один день предыдущей жизни, иметь что-то общее с власть имущими. А она дала одному из них себя забрать и отравить. И теперь Окида хрипела, дергалась. Еще немного – и ноги точно вывернутся под неестественным, чудовищным углом. На шее вздулись вены.

– Прости, – шепнул Ичи, не слыша себя. – Прости. Я не хочу.

«Но тебе же лучше, что ты хотя бы не переживешь то, что пережил я».

– Господин Ру!

Но он уже не помнил, кто мог его звать.

Окида нашла откуда-то воздух, закричала, задергалась. Глаза остановились прямо на Ичи, слезы из них текли, смешанные с кровью. Он заставлял себя терпеть и продолжал поворачивать кисти, будто воюя с упрямой дверной ручкой, а не с чужим сердцем, все пытавшимся биться.

– Господин!.. – Кто-то врезался в него сзади. И обхватил за пояс, обжигая горячим дыханием шею и плечо. – Остановитесь!

Ичи закостенел. Не мог обернуться, боялся, что Окида мгновенно вырвется, снова нападет, но наконец узнал: это был голос принцессы Джуни. И это ее дрожащие худые руки обхватывали его поперек груди, будто пытаясь оттянуть.

– Остановитесь, – прошептала она. – Опустите ладони! Ей больно!

Ичи показалось, будто он ослышался. Джуни Ямадзаки – он это понял, еще когда они встретились среди трупов, – не была мягкосердечной настолько, чтоб не переносить вида страданий, тем более страданий врагов. Принцесса сама брала оружие без страха, сама весь путь до гор готова была защищаться и защищать. И теперь эти мольбы…

– Это не она, – выдохнул сквозь зубы он, еще поворачивая ладони. Вправо. Влево.

Окида захрипела, из ее носа полилась темная кровь.

– Не кто?! – Ичи снова дернули, сильно, и ярость всколыхнулась, захотелось вырваться, оттолкнуть. Принцесса ведь упала, раненая саем. Как она поднялась? Неважно, ведь от нее так страшно пахло кровью. Она ничего не понимала. А он спасал ее.

– Господин Ру… Господин Ичи! – Его тряхнули, он шатнулся, потерял концентрацию, и Окида жадно схватила воздух ртом, сильнее зашевелила губами. – Освободите ее!

– Ты… – смутно услышал Ичи. Глухо. Сбивчиво. – Ичи…

– Прекратите мешать мне, госпожа, – бросил он Джуни, впился в Окиду взглядом и, сжимая кулаки, отнимая у нее еще немного сил, выдохнул то, от чего сильнее засаднило в груди: – Вы продлеваете ей муки.

Ведь он чувствовал: сердце Окиды билось редко, но еще сильно, она сопротивлялась, хотя кровь все обильнее заливала одежду. Когда она ослабнет, то сломается целиком, а значит, ничего не успеет почувствовать. Ичи знал.

– Не борись. – Он надеялся, что она прочтет это по его губам.

И что слезы, выступившие так неожиданно, не станут преградой для силы.

– Господин Ру!!! – Принцесса Джуни завизжала, визг ее эхом заблудился между сырых камней. Она дергала Ичи, дергала и кричала: – Стойте! Она… она же пощадила меня!

Ичи все-таки обернулся, опустив одну руку, и услышал стук – значит, без его взгляда тело Окиды тут же рухнуло. Принцесса стояла твердо. Сай тускло блестел в стороне.

– В последний момент, – прохрипела принцесса, все цепляясь за него, – она отвела руку… полоснула меня по груди. Слабо совсем. И бросила оружие…

Спиной Ичи лишь теперь почувствовал, как вымокла от крови его рюкоги. Горячий, страшный жар, но рук принцесса не разжимала.

– Прошу…

Ичи уставился на корчащуюся Окиду, хлестко вскинул руки – и ее снова подбросило, вжало в стену, хрип вырвался из горла. Она продолжала смотреть на Ичи. И все пыталась что-то сказать. Снова легкой поворот ладоней. Хрустнули ребра. Кровь побежала из прокушенной губы Окиды.

Ловкий обман, ведь так? Она сделала это специально, она была асиноби, она умела, когда нужно, быть хитрой, и теперь она – то, чем она стала, – поняла, что не пройдет к семье наместника просто так. Нужно притвориться исцеленной, нужно, чтобы Ичи и эта добрая глупая принцесса подошли, тогда с ними проще будет расправиться. В волосах Окиды были знакомые шпильки. Пропитанные ядом. Их легко вогнать в горло.

– Г-господин Ичи…

Окида застонала, тело ее выгнулось дугой. Ногти и пальцы были уже стесаны в мясо, и, похоже, она слабела. Скоро… скоро все кончится. И нужно будет уводить семью наместника отсюда. Быстрее. И дальше. Пока не пришел Желтая Тварь.

– Господин Ичи! – Принцесса, кажется, встала на носки, дрожащие губы почти коснулись его уха. – Вы… вы застряли. Но я помогу.

Ичи не успел ответить – почувствовал, как на левой стороне груди, там, где сжимала ворот ее дрожащая левая рука, вспыхнул оранжевый свет. Он разлился по телу теплом, он заставил руки окаменеть и безвольно опуститься, он позволил увидеть: полные слез глаза Окиды…

…ясные.

А потом легкая ладонь легла на глаза.

– Я не ваша амумадзи, – проговорила Джуни сдавленно, – но своего волшебника у меня больше нет.

Часть его рычала: хотела вырваться, оттолкнуть принцессу, снова повернуться к черным журавлям и выпустить силу. Словно кто-то, прежде подогревавший кровь на тлеющих углях, развел ослепительный костер, заставил смотреть и касаться, бросая туда новый и новый розжиг. Другая… другая часть дрожала и звенела от ощущения незнакомого, словно весь Ичи – один сплошной ожог, незаживающий и постоянно гноящийся, но наконец кто-то наложил на него пропитанные целебным отваром повязки. Что-то похожее было с ней. Но…

– Ичи…

Принцесса отвела спасительную ладонь, рыжий свет померк. Ичи пришлось посмотреть вниз.

Окида лежала у стены, вся дрожала и глядела на них. Ее глаза больше не были похожи на грязное море, слезы капали уже не кровавые, а серые. Словно пыль. Трясущейся рукой она выдернула шпильки из волос, швырнула куда-то не глядя, а потом всхлипнула, повернулась на бок и, закрыв лицо ладонями, сжалась в комок.

Уже кидаясь к ней, Ичи услышал тихое:

– Это я. Я вернулась.

Молнии прилетали под ноги. Харада чувствовал себя одной из тех собак, на которых, по россказням школьных наставников, в древности учились стрелять из лука. Но он бежал.

Он не посмотрел на господина, который отныне потерял бо́льшую часть его уважения; не обернулся на Мэзеки – забыл обо всем. Молнии опаляли и крошили камни вокруг, а он несся к Кацуо, потому что, падая, тот успел впиться в край плато. А Желтая Тварь занес клинок для удара, предсказуемого и понятного даже с десятка шагов. Собираясь просто отрубить по локоть сразу обе руки, которыми Кацуо цеплялся за длинный плоский выступ.

Срываясь с места, Харада знал, что не успеет и, скорее всего, даже не доберется до обрыва – знаки над головой не позволят. Он не принадлежит к императорской семье. Он чужой, он не сможет сделать ничего, а смерть от удара молнией уж точно мучительна.

Плевать. Он не мог не попытаться.

Но Желтая Тварь, как показалось Хараде, медлил, застыв в ярости слишком надолго. Катана тряслась, то чуть опускаясь, то поднимаясь снова, колени в какой-то момент стали дрожать, шея – рана на ней не кровоточила, хотя вроде Кацуо вырезал приличный кусок плоти, – напряглась. Наконец Харада понял: Желтая… Юшидзу Ямадзаки, кажется, сражается с собой. Проблеск в его глазах померещился, еще когда господин отказался сражаться, вскинул руку, закричал.

Неужели не показался? Неужели все это время…

Неважно. Прянув вниз, Харада с силой подрубил ему ноги. Оружие не достал, просто попытался отшвырнуть дальше, выиграть немного времени, надеясь, что тогда Правило не ударит так сильно. Не сразу понял: отшвырнуть стоило в другом направлении. Туда, вниз, в скалящий скалами океан. Хотя кто знает, не засчитают ли это как вмешательство в бой.

– О… – Кацуо усмехнулся так буднично, словно не висел над пропастью, не истекал кровью и не пах жженой плотью. – Господин зверюга.

– Я. – Харада осклабился, намертво вцепляясь в его плечи и подаваясь назад. – Лезь, ну!

Воздух свистнул рядом. Харада дернулся вбок, и клинок лязгнул о камни, высекая сноп искр. Пыль ударила по глазам. Желтая Тварь был в шаге, смотрел пристально, насмешливо, стискивая оружие. Волосы продолжал трепать бешеный ветер, делая его хищный силуэт еще жутче. В небе вился ураган туч.

– Трогательно. – Харада скорее видел, как шевелятся серые, растрескавшиеся губы.

Он так вцеплялся сейчас в Кацуо, был к нему так близко, что Желтая Тварь мог одним ударом снести головы им двоим. Но он не стал спешить: мгновение – и боль пронзила левую ладонь так, что Харада едва сдержал вскрик. Клинок, всаженный резко и небрежно, прошил и плечо Кацуо. Глаза его расширились, он зажмурился и сжал зубы, но все же взвыл.

– Не отпускаешь, – с интересом бросил Желтая Тварь, выдергивая окровавленный меч. – Как…

– Юши! – хриплый голос раздался сквозь горячий туман.

Господин?

Харада не мог обернуться, да и не хотел видеть, как тот, чье место занял Кацуо, идет сюда.

– Держись, – все, что удалось выдохнуть. Он чувствовал, как раненая рука Кацуо слабеет. И что слабеет сам.

– Ненужные жертвы, – прохрипел Кацуо, щурясь на тучи, в которых опять гуляли молнии. – Боги не одобряют.

– Пусть подотрутся своим одобрением! – сплюнул Харада, и Кацуо засмеялся. – Что?

– Я говорил, что ты начинаешь мне нравиться? – хрипло пробормотал он.

Это было бы лестно слышать, если бы в это же время кровь не заливала пальцы, которыми Харада цеплялся за его плечо, а в голове не билось: «Удержать, удержать, удержать и не сверзнуться». Пронзенная рука ощущалась одеревеневшей, мертвой. Но так словно стало даже проще, или он ничего уже не соображал?

– Юшидзу Ямадзаки! – прогремело над головой.

Господин.

Харада не оглядывался, смотрел только вниз, проклиная себя: мышцы подводили. Он все еще не тянул, а лишь сползал дальше под чужим весом. Камни предательски сыпались и крошились.

– Опять лезешь меня спасать. – Кацуо дернулся, качнулся, ища опору на отвесной скале.

– Ты мне работу обещал вообще-то, – шепнул Харада, прищурившись. – Я не заинтересован в твоей смерти.

Над головами сверкнули сшибающиеся клинки.

– Наконец-то! Покажи свое истинное…

Не оборачиваясь, Харада знал: они все же сражаются. Два брата. Те, кто не представлял жизни без друг друга, а теперь, видимо, не представляют смерти. Нет. Это не его дело. Он отрешился от боли, он напрягся и потянул Кацуо назад. Не хотелось смотреть, как пляшут снег и молнии, как сгущаются тучи, темные, словно глаза довольных богов.

Поэтому он смотрел вниз, на Кацуо и шторм за ним.

Дрожащая рука потянулась, обхватывая шею, так судорожно, будто хотела ее свернуть.

– Спасибо.

Такое простое слово. Такая непривычная интонация.

Он собрал последние силы, дернулся назад – и упал на спину, с силой ударившись о какой-то камень, скорее почувствовав, чем увидев, что Кацуо рухнул рядом. Дыхание – его, своё? – слышалось хриплым, свистящим, неровным, а по хребту бежал озноб. Смотреть на мечущиеся силуэты в уплотняющемся – когда же он утихнет? – снегу, мерцающем то белым, то черным, все еще не хватало выдержки, и Харада зажмурил глаза.

Но когда в воздухе разлилась ослепительная красная вспышка, он все равно ее увидел.

26. Я ношу эти корни в себе

От алой птицы пахло могилой, перья ее пылали жаром. Все это окончательно возвращало Окиду к себе. Она дрожала, к горлу волнами подкатывала тошнота, раны кровоточили, мышцы ощущались как расплавленный металл. Но она знала: выбора нет. И зверословка, сидящая рядом на спине странного попугая, тоже знала, и знал Мэзеки.

– Детеныш, – хрипло, сорванным от криков голосом позвала Окида в первый раз.

Но так и не решилась ни повернуться, ни тем более поднять глаза.

– Не зови меня так, – глухо, чужим голосом произнес он. Радужные концы волос словно тоже пылали. – Лучше вообще никак не надо. Пожалуйста. Давай помолчим.

Не ребенок. Так мог бы сказать кто-то намного взрослее ее. И Окида не стала продолжать. И так понимала: не скоро принц сможет простить ее, да и зачем? Перед глазами отчего-то возник курчавый кандзё, мальчишка-полукровка, который ободряюще улыбался ей в катомусё и которого она вчера утром пригвоздила к стене его же мечом. Дальше были ласковые, даже узнавшие ее боевые собаки, и был Мэзеки… Асагао… и был брат, его расширившиеся глаза в миг, когда сай вошел в спину. Окида впилась в горячее птичье оперение и закрыла глаза.

Там, в пещере, Ичи задавал правильные вопросы. Почему, как она оказалась такой слабой? Почему, как Юшидзу сражался с этими тварями годами, давая сжирать себя лишь по кусочкам, а ей хватило нескольких дней? Она помнила ту ночь: они лежали, разговаривали. Они уснули рядом, с единой надеждой: дождаться тех, кто должен прийти, и закончить со всем, что больше не может продолжаться. А утром проснулся не он. И не она. Не с ее губ сорвались имена заговорщиков мибу, не она пошла к участку, чувствуя, как разум оплетают пахнущие землей корни – нет, нет. Она все видела, ощущала, была… заперта? Может быть. Вот только она помнила кое-что еще: Акио Акиро. Видимо, сил и света в нем было слишком много. Коснувшись той же раны Юшидзу, он не стал безмозглым рабом, хотя лотосы позвали его к воде. Им пришлось его просто убить. А Окида не сумела даже защитить себя, не то что спасти его.

– Куда ты? – все-таки закричал юный принц. Его имя Окида себе запретила. Все его имена. – Подожди!

Но попугай уже подлетел к плато, над которым горели священные иероглифы вызова, начал снижаться, и Окида спрыгнула. Тучи вихрились над головой, снег колол лицо, а камни скользили под ногами. Окида видела все: что брат и Кацуо лежат возле груды закопченных камней; что где-то в стороне замер мальчишка – настоящий Мэзеки – с испуганным лицом, что два баку-тай застыли на противоположной стороне и, похоже, не знают, что делать.

Юшидзу сражался с братом. Каждый его удар высекал из чужого оружия искры. Они двигались странно, по какому-то кривому кругу. В основном господин Никисиру отступал, было видно, что оружия в руках он не держал давно. Окида не ждала. Окида знала, от чего еще может – ведь может – уберечь того, кто выбрал ее невестой, а потом потерял себя.

От новых сожалений. Больше не осталось ничего.

– Юшидзу! – кажется, впервые она окликнула его просто так. По имени.

Он повернулся, когда она уже была рядом. Теперь, видя его глаза, она понимала, почему на нее так смотрели жертвы в последние проклятые дни. Пыль и сухая земля. Но ее он узнал и понял все, или почему даже не поднял катану? Дождался, пока она шагнет вплотную. Застыл, качнувшись, лишь когда брат, не успев остановить клинок, ранил его в ногу. Юшидзу глухо вскрикнул. Окида обвила его руками и с силой толкнула как можно дальше, к обрыву.

Камни посыпались. Катана выпала у Юшидзу из пальцев, нога подогнулась. В уши хлынули вой ветра и рев шторма, воздух выбило из груди, но Окида не разжала рук.

Молнии Вызова не настигли их. Темные волны уже не были полем битвы.

Юшидзу смотрел по-прежнему мутно, но не делал ни движения, чтобы что-то изменить. До секунды, когда острые скалы оказались совсем близко, тогда он закрыл глаза – и обнял ее, словно защищая от чего-то, но она осознала, от чего, лишь услышав глухой удар. Он врезался в камни спиной и затылком. Она не ощутила ничего, кроме соленой воды, уже спустя мгновение хлынувшей в горло и нос. И во все открытые раны сразу.

– Спасибо, – за мгновение до этого прошептал он.

И море обняло их.

Они кричали в его голове – раньше Юшидзу не знал, что они могут кричать.

Океан все еще был сильнее, древнее их – они знали. Красная птица наверху тоже была сильнее, но ослабла от горя и ярости. Лишь теперь ей удалось стать больше, почти такой, как ее божественные предки, и вспыхнуть живым огнем, но она понимала, что сделала это поздно. Если бы получилось раньше, когда сердце еще не обратилось колотым льдом, Маленькая Хозяйка была бы жива.

Они знали все горькие мысли красной птицы, поэтому не боялись ее света, жара и гортанного голоса, разносящегося над горами. Они не боялись ничего.

Они хотели заполонить все – он это знал. Занять больше земли, выпить ее. Они обещали не делать дурного людям, если места будет больше, но в какой-то момент он почувствовал: многие лгут. Им нравятся кровь, дыхание, голоса. Им нравится все, что можно взять у тех, кто смиренно роется в земле рядом, кто обрезает их ветви и касается цепкими пальцами их плодов. Им нравятся воинственные крики баку, и живая страсть тех, кто уединяется под сенью крон, и злые забавы тех, кто разоряет притаившиеся на ветках гнезда, кидает к могучим корням еще живых птенцов. Для них все это – жизнь, которую приятно вобрать. Ведь наверху, у богов, они брали вдоволь, а те не замечали. Силы богов хватило бы, чтобы создать несколько вселенных.

Люди другие, хрупче. Зато жизни их ярче и насыщеннее, без пресной правильности.

Вишни думали, что он с ними заодно, и он верил, что их «Ты больше не будешь один» – это голос богов. Он ошибся, и когда они поняли, что он выбрал, несмотря на сожженные прежде мосты, то заперли его. Он устал. Ему уже было почти все равно, жаль только надежду, которую подарили печальная девушка с изуродованным – прекрасным – лицом и брат, ни дня плена не пытавшийся оттолкнуть. Позволявший тихо садиться к огню у его ног. Отказавшийся убивать в бою, звавший вернуться до самого-самого конца.

Теперь он чуть не погубил их обоих. И если Никисиру цел, то госпожу Юми… Окиду… он сломал. Сломал все, что у нее оставалось. Может, хотя бы сейчас не дал ей сломать кости?

Да.

Она тащила его – руины, которыми он стал, – на себе, тащила, сопротивляясь волнам. Держала его голову над водой и гребла, говорила что-то или даже кричала, но он не слышал сквозь шум в ушах. Вместо этого почему-то вспоминал, как она дала смыть уродливый грим. Какими чудесными оказались ее черты. Как она опускала лицо и уворачивалась от ладоней, шепча: «Вовсе я не красивая». Он не спорил. Для него – почти как для принцессы Джуни – не существовало уродства и красоты, хотя он и не мыслил так широко, на весь свет. Но близкие… Все близкие были для него прекрасны. Каждый, кто становился близким, становился прекрасным.

Она выбралась на полосу ледяной гальки, смешанной со снегом и песком. Юшидзу ощутил, как снег этот тает, смешиваясь с растекающейся кровью, и улыбнулся. Он понимал, что не признается ей, смотрящей так отчаянно, с таким ужасом, но… он давно не чувствовал себя так хорошо. Не год, не два, не несколько лет. Так хорошо ему было лишь в светлой западной гостиной дворца, той, что обставлялась для тайных разговоров с важными гостями, той, где они в шутку дрались с Никисиру, между делом решая свою судьбу на следующие пятнадцать лет. Сати на троне была такой хрупкой, потерянной, а он еще согнал ее и что-то такое ведь сказал…

«Не нужно, сестрица… нет. Словами все равно ни за что не расплатишься».

Неужели все правда, неужели с этого и началось?

Окида тронула дрожащими ледяными ладонями его лицо, наклонилась.

– Это ты? – прочитал он по губам. Образ двоился.

– Я. – Впрочем, он не был уверен, что сказал это, и видимо, не сказал, потому что она все повторяла и повторяла вопрос, пока Юшидзу не застонал: спину пронзила новая, вибрирующая боль, и он сразу все понял.

О нет.

Они все, все спустились сюда. Верные воины, не понимавшие ничего и пытавшиеся решить, на кого нападать; Никисиру, с такими пустыми глазами, что его хотелось встряхнуть; Асагао и Мэзеки… или, проклятье, кто-то из них распадался надвое? Племянник сделал несколько шагов вперед, но Кацуо в порванной, окровавленной канкоги удержал его за плечо, а этот его новый друг, растрепанный левобережный, похоже, брат Окиды, обратил на нее расширенные глаза.

Юшидзу ждал. Кто первым крикнет «Отойди от него»? Но все молчали, молчали и смотрели, возможно, потому что тоже чувствовали: они не одни.

– Я помогу тебе встать, – прошептала Окида, пытаясь закинуть его руку себе на плечо. – Ну же. Идем. Все позади.

Она не понимала. Наверное, океан оглушил ее. А ведь камни продолжали дрожать и петь.

Ее движения только сильнее тревожили раны и переломы, из груди вырвался хрип.

– Кацуо! – позвала Окида. – Я…

Юшидзу поймал его маленький шаг вперед. Кацуо смотрел пристально, выжидательно, казалось, вот-вот он сделает что-то… обыденное, например закурит или вытащит меч, чтобы милосердно добить. В глазах полыхнуло – с неба упала красная вспышка. Амидэри кружил там, но не спускался, крики его становились все тревожнее, все больше похожими на хищные, дикие.

Он-то чувствовал, он предупреждал.

Камни тряслись, каждая маленькая галька, каждый валун. Камни словно пели.

Кацуо и Асагао одновременно сделали еще по шагу. Окида смотрела на них, оставив попытки самой поднять Юшидзу. А он слышал крики в голове. И ощущал, как, сам не отдавая в том отчета, начинает вставать. Боль не уходила, но становилась неважной. Еще немного и…

– Я сдаюсь, слышишь? – отчетливо прохрипел он, переведя взгляд с Кацуо на брата. – Сдаюсь! Признаю поражение! Ты, ты должен править!

Каждая фраза звучала глуше, точно кто-то засыпал в горло землю пригоршнями. Юшидзу слышал это сам, слышал и ничего не мог сделать, тяжело было сидеть, упираясь ладонью в гальку, хотелось лечь снова, хотя Окида поддерживала его. Крик в голове стал таким оглушительным, кажется, там что-то лопнуло. Не кажется: из левого уха потекла кровь. К крику прибавился шум.

Но он успел. Цветные знаки в небе погасли. Значит… все.

Никисиру бросился к нему в тот же миг: что-то почувствовал. На его лице в бесконечном безумии сменялись непонимание, надежда, неверие, ужас, тоска. Тряслась челюсть, мотались на ветру грязные пряди. Шум убивал. Шум не давал дышать, обездвиживал, но Юшидзу все-таки нашел силы на самое важное – дернуться навстречу, резко вскинуть руку в запрещающем жесте, от которого брат замер, как если бы его ударили в грудь.

Нет. Нельзя. Камни тряслись все сильнее, точно под ними что-то двигалось.

Окида снова окликнула его и прошептала:

– Лучше лечь.

Он наконец посмотрел ей в глаза. Какая же чудесная девушка, как жаль, что все сложилось так, и как жаль, что, хотя обещание дано, он уже не успеет умереть от ее руки.

Главное, чтобы она жила.

– Окида, – шепнул он, прежде чем ему зажмут рот, и начал изломанно, шатко вставать. – Беги от меня.

Она была асиноби – он знал. Поэтому ему почти не было страшно, когда камни рядом брызнули вихрем и из-под них вырвались первые корни, когда Окида вскрикнула, сорвалась с места и, схватив за руку застывшего Никисиру, потащила назад. Он был куда сильнее. Он сопротивлялся, она почти волокла его, а он все кричал:

– Юши!

Юшидзу поднялся на трясущихся ногах. Корни обвивали его, сдавливая щиколотки и руки; корни нашли сюда дорогу сквозь береговую полосу, но, слава богам, океан и горы не были их владением, поэтому вишни не могли дотянуться до остальных, уже отступивших с гальки на скалистый подъем. Окида тоже одной ногой была там. Никисиру все еще силился выдернуть руку.

В его глазах горело такое же ослепительное, незаслуженное желание помочь, защитить, как у Акио. Юшидзу всегда любил их, как никого другого. Их и Рури, во взгляде которой чаще плескалась обида, но горела и надежда. Впрочем, Сати он тоже любил. До самого конца, и даже теперь. Она рано заняла трон. Ей досталось все, с чем Ийтакос жил веками. Решительная, одинокая, не жестокая, но с сердцем слишком расчетливым и тревожным. Похоже, всю любовь она когда-то отдала братьям и мужу, пока еще могла любить не оглядываясь.

Юшидзу одними губами повторил: «Беги» – и Никисиру медленно, шатко отступил.

Корни обвили колени, ребра, плечи – и дернули, от хруста заложило уши. Они не собирались вот так просто забирать его, даже в наказание. Откуда-то он знал, хотя больше они не кричали. Они просто выпивали из него все, что еще могли выпить, оставляли лишь оболочку.

Упав, вжавшись в камни, он вспомнил, как обнимал разозленные лотосы у Реки. Что он говорил им в мыслях? Кажется, что его брат не так уж глуп, а сестра не так уж капризна. Что вообще-то они хорошие, стоит только узнать их поближе. Отвечали ли ему? Тогда показалось, что нет. Позже он часто пытался понять, что чувствовал, нащупать правду: его дар исказился уже тогда? Он так и не знал. Но сейчас все равно не оставалось больше ничего.

Пока камни вокруг становились алыми, он шептал о том, что цвести и спасать лучше, чем пить кровь. О том, что земли хватит на всех. О том, что благоговение людей перед природой порой слепо и жадно, но тишина их угасших поселений слишком чудовищна. Он не знал, слышат ли его, но и это было уже неважно. Ведь с ним все так или иначе кончится. Деревья ни с кем не говорили до него и не заговорят после. Таких меток, отравленных лишней силой, слишком мало.

Амидэри в небе полыхнул алым светом – и вдруг обратился в пепел. Горький, горячий он осыпался вокруг, распускаясь сияющими хризантемами, упал на губы, и в голове отдалось:

«Я прощаю ее, и пусть все простят меня».

Волны перестали петь, а небо погасло.

Желтый Император Юшидзу Ямадзаки умер, представляя, что засыпает в желтых цветах.

27. Те, кто остался жив

Здесь было тише, и голову сразу отпустили гудящие тиски боли. Выдыхая дым, окутывая себя им, как коконом, Кацуо все равно чувствовал что-то смутное, ускользающее… похожее на весну, хотя весну он не любил и до нее было далеко.

Но сейчас ее призрак словно все делал чуть легче.

Он не думал, что его волков похоронят здесь, ведь они не сделали ничего, не успели. У кан и баку было свое кладбище, на севере города, поделенное ровно напополам, чтобы недолюбливающие друг друга не сталкивались у погребальных домов. Туда отправлялись все, туда перевезли с границы даже останки сэнсея, хотя он, как любовник императрицы на протяжении многих лет, мог бы лежать рядом с ней. Но нет, в бумагах, неизменно составляемых всеми тайи перед опасными операциями, он написал четкое пожелание: лежать среди своих.

Радумон, Кику и остальные ни о чем не успели распорядиться, но Желтый Император Никисиру Ямадзаки захотел оказать им честь, и Кацуо не стал это оспаривать. Императорское кладбище было тише, просторнее, и светлые погребальные дома с сизыми крышами, с горящими в окнах золотыми огнями оказались в тихом углу. Их кости, как обещал Никисиру, будут хранить каменные фигуры спящих боевых псов, но позже. Погребения и так проводились в спешке.

Кацуо выдохнул дым к светлому небу, с которого впервые за эти несколько дней не падал снег, и прикрыл глаза. Смесь почти прогорела, но было все равно. Раны ныли, тело ломило, и больше всего, если откровенно, Кацуо мечтал о возвращении в свое много недель как пустующее, превратившееся в пыльный мешок жилище, где можно упасть на футон и поспать… хотя бы часов десять, а лучше пятнадцать. Время будет. Теперь время есть на все.

В городе волновались – но не так, как могли бы, если бы не законный, прошедший под холодными взорами богов поединок. Многие ликовали, хотя бы из-за наставшей определенности: отныне у Ийтакоса мог быть всего один император, средний брат Сияющей и Цветущей семьи. Родственники из других ветвей, если прежде у них и были надежды ввязаться в борьбу, что-то попытаться заполучить в кровавом водовороте, более не имели прав. Впрочем, это не отменяло факта: игра престолов развернется, как только Никисиру начнет искать наместников. Безгрешных, полных сил, исполнительных и готовых чинить все, что в руинах. Кацуо им не завидовал, но понимал, что надзор, советничество, изучение прошлого, предварительная слежка – все отвратительное, чем вынужден заниматься особо приближенный к императору кан в перерывах между коварными заговорами и устранениями угроз особой значимости, – ляжет на него.

Но, опять же, не сегодня, и до этого у него будет еще много дел попроще.

Кацуо обернулся, всматриваясь в голые силуэты деревьев, но, конечно же, не смог из этого тихого угла разглядеть центр кладбища – участок, где хоронили правителей. Только золотые огоньки в некоторых погребальных домах подмигнули ему, хрустнула где-то ветка: пробежала белка или села отдохнуть большая птица. Харада, Окида, Асагао были далеко.

– А вот и ты.

Никисиру, видимо, прошел по другой тропе, сделал круг: появился не с той стороны, куда Кацуо смотрел. Еще больше постаревший, ссутуленный, он кутался в темный грязный хифукими, в котором был и в горах. Под глазами лежали глубокие тени, усы обвисли, но во взгляде Кацуо, не без удивления, увидел почти спокойствие.

– Так и знал, что найду тебя здесь. Как тебе?..

Он неопределенно обвел рукой погребальные дома, такие стройные и похожие друг на друга. Быстро, но аккуратно сложенные, безупречно выкрашенные, покрытые лаком, словно те игрушечные жилища, в которых дети селят иногда кукол. Кацуо проследил за жестом, почувствовал, как загорчил дым, и сжал зубы, но не из-за мерзости его вкуса. Просто он все понял.

– Не мне здесь лежать, – ответил он. – Ваше Сияющее…

– Перестань, – попросил Никисиру, без тени злости, просто устало. Но на его серых щеках и шее все-таки загорелись неровные красные пятна. – И прости. Ты прав.

«Так, значит, вы правда оказывали честь не им, а мне, да?» Но Кацуо не разомкнул губ. В конце концов, какая разница? Если это и попытка что-то сказать ему, он в некотором смысле передал слова волкам. Их безмолвным костям.

Какое-то время они молчали, просто стоя рядом и смотря куда-то в, как казалось Кацуо, одну и ту же точку. Никисиру скрестил руки на груди, грязные волосы падали ему на лоб. Он совсем не выглядел победителем, да вряд ли и ощущал себя им. Кацуо не чувствовал к нему и тени жалости, но – пожалуй, это удивляло, – не ощущал и капли гнева или раздражения. Может, потому что сам заменил его в бою. Может, потому что навязанная, чужая семья больше не ощущалась как огромный камень на шее, хотя проблем лишь прибавилось. Может, потому что все это время задавался вопросом, а сочтет ли Никисиру нужным прийти сюда, к людям, которые хотели ему помочь, но в итоге даже не увидели финального сражения. Он счел.

– Так странно, что теперь они лежат рядом. – В этот раз Никисиру махнул рукой назад, в сторону темных деревьев, куда-то к центру. – Твой брат. Мой брат. Моя сестра. Ты видел цветы?

Кацуо покачал головой: видимо, ушел раньше.

– Проросли, – сдавленно проговорил Никисиру и отвернул голову, слишком резко, чтобы Кацуо не догадался о попытке спрятать слезы.

– Иногда метка выплескивает остаток силы после смерти, – напомнил Кацуо, убирая трубку.

Никисиру кивнул.

Новый порыв ветра заколыхал огни в погребальных окнах. Кацуо прошел к тому единственному, который погас, – в домике Радумона – и зажег его заново, вынув из кармана спички. Спиной он чувствовал тяжелый взгляд, но, когда обернулся, Никисиру топтался на снегу, смотря на свои сапоги.

– Мне никогда не выказать всей благодарности, которую ты…

– Давай оставим, – прямо попросил Кацуо, возвращаясь к нему.

Губы Никисиру вдруг дрогнули и сложились в новую, мягкую улыбку.

– Послушай. Может, все-таки расскажешь, почему никогда не позволял нам себя любить?

Кацуо хмыкнул. Улыбка правда была мягкой, в словах – ни тени обиды, искреннее недоумение того, кто готов поднять крыло и пустить под него любого мало-мальски приличного человека. Таким Никисиру был всегда, среди его друзей на берегу было огромное множество рядовых воинов, рыбаков, корабелов, шелкопрядов. Кацуо так никогда не умел, он предпочитал окружать себя лишь теми, кто не нуждается в защите и покровительстве. С кем можно сражаться плечом к плечу, не закрывая своей спиной, ведь одной спины на всех не хватит.

И даже это не уберегло его от утрат.

– Потому что мне не нужна ваша любовь, – просто ответил он, пожав плечами.

Понимал: так мог бы сказать и упрямый ребенок, который ценности любви еще не знает. Кацуо знал, но именно поэтому ни за что не забрал бы слова назад. Никисиру неожиданно сделал навстречу еще шаг, почти совсем уничтожая расстояние между ними.

– Хорошо, – проговорил он устало; глаза не отрывались от лица Кацуо. – Я… не понимаю, но кто я, чтобы умолять? Ты хоть останешься на службе?

– Конечно. – Кацуо снова пожал плечами. – У меня большие планы.

А ведь правда, в дешевых постановках и книгах с простой моралью кан и баку после подобных потрясений обычно разочаровываются в правителях и печально, гордо уходят в красный закат. И лица их покрыты шрамами, и расколоты сердца. Эту тошнотворную цитату из какого-то совсем проходного спектакля Кацуо помнил до сих пор.

Никисиру улыбнулся снова, теперь с облегчением, и вопросительно протянул руку. Кацуо не возражал, когда она легла на плечо.

– Спасибо, – он заговорил быстрее, будто извиняясь. – И знаешь, ты не думай, я не собираюсь, несмотря на обнуленное правило, досаждать Ийтакосу двадцать лет. Джуни уже шестнадцать, она умна, ответственна, и думаю…

– Она хочет править? – тихо спросил Кацуо. Он понимал: это никого не волнует, но им двигало любопытство.

Никисиру помрачнел, но ответил ровно, тепло:

– У нее будет время, чтобы подготовиться и встретить судьбу достойно. Что я буду делать, если она совсем не захочет… – Продолжать он не стал, видимо, не готовый об этом думать. – Ладно. Рано рассуждать. Думаю, ты знаешь, любой ребенок в нашей династии с детства понимает, что его может ждать императорская тиара. Джуни тоже.

– Ее серьезно ранили? – спросил Кацуо. После смерти Юшидзу Ямадзаки он не видел принцессу, в город ее и остальную часть семьи Никисиру вернул Ру.

– Девочка… девочка, кажется, начала освобождаться от… той заразы, – Никисиру с заметным трудом подобрал слова, – в решающий момент. У моей дочери раны на груди, но не глубокие. Останутся шрамы, но это не страшно.

Девочка… Пустые глаза Окиды, смотревшей на труп Юшидзу, Кацуо видел, но ни слова ей так и не сказал. Он помнил обещание Хараде и все понимал умом. Не все его чувства поддавались доводам рассудка – это оставалось только принять; с мыслью «Как жаль, что девочка не освободилась до того, как убила моих людей» – только существовать. Но время сотрет ее, как снег стирает следы в лесу.

– Отлично, – только и сказал Кацуо.

Никисиру кивнул, замолчал, но на этот раз молчание не было долгим.

– В каком виде люди узнают правду? – Кацуо было важно понять это сейчас, ведь в том числе разрозненные нижние звенья кан будут способствовать тому, чтобы по городу и дальше распространялись правильные слухи. – Как мы объясним ваше возвращение? И все прочее?

Никисиру запустил дрогнувшую руку в волосы и убрал их назад. Седины прибавилось за эти дни. Глаза блеснули так, что ему пришлось отвернуться снова.

– Я не желаю плести сложную паутину, – начал он, глядя вдаль. – Некоторые очевидные вещи слишком сложно во что-то превратить, чем-то прикрыть, и, наверное, проще сгладить их разрушительные последствия. Люди узнают, что ими управлял повредившийся рассудком человек, а я был в плену, пока меня не освободили. Но также узнают, что Юши… – голос все-таки упал, – Юши раскаялся. Назову это так. Хотя очень хотел бы назвать вещи своими именами: что он усыпил эти проклятые кровожадные…

Он с хрипом втянул воздух, сделал несколько шагов в сторону, вернулся. Опять быстро посмотрел на Кацуо, пустыми, воспаленными, но уже сухими глазами.

– Хорошо. А что мы делаем с ними? – Кацуо не хотелось больше видеть эту горькую борьбу с собой, физически изливающееся отвращение к себе, дотлевающую вину. – С деревьями.

– Вырублю, – ровно отрезал Никисиру. – Конечно, не все, но для начала хотя бы четверть. И посмотрю, что будет.

– Сати Ямадзаки…

– Мнение моей сестры не имеет больше никакого значения. – Никисиру опустил голову.

Кацуо понимал: этот вопрос будет для него одним из самых тягостных, но отложить не мог.

– Какой предстанет перед народом во всей этой истории она сама? И принцесса?

Никисиру вскинулся резко, будто от пощечины. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза; оба знали, что сейчас прозвучит. Кацуо был готов, поэтому вряд ли изменился в лице, услышав:

– Я не хотел бы, чтобы люди сейчас… теряли опоры. Вера в то, что предыдущие правители были не только велики, но и благородны, – одна из опор. А их пока очень мало. Знание, что моя сестра во многом была чудовищем, – этого слова Кацуо не ждал и даже не сразу понял, что почувствовал, – слишком потрясет народ. Этой правде придется подождать хотя бы несколько лет.

– Согласен. – Кацуо кивнул. – Пожалуй, это разумно.

– Кого бы из них двоих ни убил мой брат, это было бы вынужденно, и это его не очернит. Многие люди любили его, – упрямо продолжил Никисиру.

«А другие звали Желтой Тварью». Но с этим получится со временем что-то сделать.

– А некоторые ненавидевшие, возможно, простят, узнав, что деревья действительно забирают силы у наместников. Ведь это заслуживает даже большей жалости, чем волшебство.

– Не только у наместников, – тихо напомнил Кацуо.

Это он прочел в одном из писем, которые ему недавно отдали. Впрочем, это было и так заметно. Правобережные канбаку, пришедшие на Левый берег и успевшие пожить вдали от деревьев, выглядели куда свежее своих сограждан-ёрикан.

Никисиру кивнул.

– Посмотрим, что будет, когда деревьев станет меньше. Если ничего не поменяется, станем больше заботиться о людях: введем какие-нибудь ежегодные пособия, не только деньгами, но и едой, поездками туда, где можно отдохнуть. И, конечно, никаких пересадок в другие регионы, даже попыток: не хочу, чтобы ужас… ужас Юши повторился. А постепенно… – он помедлил, понизил голос, – постепенно, возможно, стоит вовсе отказаться от вишен. В конце концов, мир идет вперед. На Западе уже ездят железные первые махины по железным же дорогам, изыскатели изобретают новые и новые препараты, выращивают все больше трав и работают с минералами. Мы сильно отстали. Неужели не найдется других способов помогать людям?

Пока звучало как наивные мечты. Не отвечало на вопрос «Как пережить переходный момент, когда из-за всего этого у страны кончатся деньги?» и тем более на что-то вроде «А что, если другие страны предпочтут завоевать нас, но продолжить получать вишню – простое решение сложных проблем?». Но Кацуо эти мечты сейчас вполне устраивали. Немного честности и готовности что-то менять никогда не помешает. А об укреплении армии и пополнении казны позаботиться все равно придется, не на этот ли случай начинал реформы Юшидзу?

– Кацуо, – снова окликнули его.

– Да? – Он оправил перчатки. Заметил, что правая порвалась.

– Помни, что для тебя я сделаю все. – Никисиру серьезно смотрел на него. – Если ты не желаешь выслушивать благодарности, они могут быть материальными. Могут выражаться в званиях. Могут…

Кацуо задумался, снова скользнув взглядом по погребальным домам, потом оглянулся. Ему подмигнули золотые огоньки, дрожащие на ветру.

– Если мой дом никто не сжег, пока меня не было, вопрос закрыт, – наконец заговорил он. – А вот мое старое поместье… – слова дались сложнее, чем он думал. – Я хотел бы, чтобы его снесли, потому что отстроить руины удастся вряд ли. Лучше пусть в этом месте возведут новые здания. Большую больницу. И отдадут ее каким-нибудь хорошим врачам. Там, правда, останутся могилы наших родителей, но…

Никисиру кивнул. Он снова улыбался, смотря так, будто увидел Кацуо впервые. Казалось, слова растрогали его настолько, что он готов разразиться тем, чем и подобает разражаться императору: пафосной речью о доброте, самоотверженности и том самом покрытом шрамами благородном сердце. Но, к счастью, Никисиру слишком мало читал и ходил в театры.

– Мудрое решение, я его одобряю. Что-нибудь еще? – лишь спросил он.

В отдалении раздалась брань. Хрустнула ветка, еще, еще, после чего мальчишеский голос проворчал: «Да что же ты как хиданский слон? Это священное место, если бы мертвецы спали, ты бы их разбудил!»

– Да, – сказал Кацуо. – Да, кое-что еще, но не совсем для меня, хотя в некоторой степени и для меня тоже. Ведь мне нужно набирать людей. И кое-кого я уже нашел.

Акио Акиро, Сияющий и Цветущий Император Ийтакоса, – Рури Ямадзаки, Сияющей и Цветущей Принцессе (вручить в день коронации)

Славная моя девочка.

Может быть, ты будешь смеяться, когда это получишь, а может, буду смеяться и я! Ты меня, Рури, прости, я не могу объяснить этот порыв, а когда со мной это происходит, я поступаю просто – поддаюсь. Возможно, я это письмо завтра или через неделю сожгу, возможно, нет, буду хранить как памятник своей глупости… но не написать не могу. Откуда-то есть у меня странное чувство, будто твою коронацию я не увижу.

Пожалуйста, не пугайся, если вдруг каким-то образом найдешь это письмо случайно, в то время как я буду спокойно читать в своем кабинете: нет, нет, мне ничего не угрожает. Это, наверное, меня так растревожило нездоровье твоего дяди Юши и один не очень разумный поступок, который он чуть не совершил. Знаешь, это забавно: вступая в Сияющую и Цветущую семью, я наивно думал, будто никого сильнее Ямадзаки в Ийтакосе нет, на них все держится, как держалось на их славных родителях. А они – все как один, даже твой здоровяк-дядя Никисиру, – оказались хрупче хрупкого, каждый по-своему. За ними нужен глаз да глаз.

Не будем об этом, ладно, ведь кто знает, каким все будет в день твоей коронации. Твоя мать наверняка перестанет так тревожиться, потому что ты вырастешь и окрепнешь, а в Ийтакосе случится еще не один хороший урожай. Твой дядя Юши поправится, ведь мы наконец научили его лучше отдыхать, я забочусь о нем, как могу, и ни один наместник от истощения еще не умирал. Твой дядя Никисиру перестанет так переживать о нем и о своих своевольных мальчишках, да и проще будет относиться к тому, что Джуни с тобой навсегда. И твой дядя Кацуо, с которым вы так мало общаетесь… может, он наконец к нам потянется. Надеюсь. Поэтому не станем множить тревог.

А написать я хотел вот о чем: не бойся, пожалуйста. Рури, я знаю – все мы знаем – что тебе сейчас непросто. Пока ты юн, жить вообще довольно тяжело: все проверяют, годен ли ты на что-то, все тебя учат, все пытаются переделать, ну а к тому, что тебе выпало, к волшебной силе и вовсе непросто привыкать. Она колется и жжется, и в прошлом принцесс с ней даже и не короновали. Но ты помнишь, потом ведь родилась в Гирии девочка, принцесса Орфо, из-за которой это изменилось. Она тоже чувствовала себя одиноко, и мало кто в нее верил. Но она стала прекрасной королевой и победила не одно чудовище – внутри и снаружи. И ты станешь хорошей Императрицей, это точно.

Рури, наверное, сейчас тебе кажется, что мир полон идеальных людей и только с тобой что-то не так. Все находят замечательных друзей и влюбляются взаимно, все легко осваивают то, за что берутся, и выглядят отлично в любом наряде, никто не вляпывается в неприятности слишком часто, ни у кого нет прыщей и не ломаются ногти, и только ты, ты, ты… нет, Рури, нет. Это не так. Никто вокруг тебя не идеален и не живет жизнь налегке. Все сбиваются с пути. Все мы такие – Гадкие Воробышки, восхищенно смотрящие на развесистые хвосты Павлинов. Ну а редкие Павлины – если они и есть! – порой с завистью смотрят на нас, потому что не умеют летать.

Я не хочу говорить ничего банального, Рури, хотя с родительского языка такие слова всегда просятся: «Ты особенная, ты лучшая, ты, ты…» Нет. Я просто скажу, что я горжусь тобой. Тем, как ты стараешься в учебе, тем, как редко учиняешь во дворце настоящие разрушения, тем, в какую ласковую птицу ты превратила Амидэри – а ведь у него омерзительный характер, ты знала, что он живет во дворце лишь потому, что однажды прилетел, склевал все груши с любимого дерева прежней Императрицы, захотел остаться и никто так и не смог его прогнать, а паре слуг он выклевал глаза, когда они попытались? Но в тебе он что-то почувствовал. И я рад, что он у тебя есть.

Увы, я не знаю, чем мог бы поддержать тебя сейчас и нужно ли вообще мое письмо. Возможно, тебе вообще не нужны никакие лишние слова, потому что ты довольна собой и сама, а хмурое детство осталось для тебя чередой забавных недоразумений, сделавших тебя сильнее, – так тоже бывает. Если так, то позволь просто обнять тебя, а также проворчать: «Ну, я всегда это знал». Если же нет… что ж, я попытаюсь обнять тебя лишь крепче. И сказать, что все это неважно.

Важно, чтобы ты любила и любили тебя.

Важно, чтобы ты принимала то, что тебе досталось, – и я не про волшебство, а про страну, в которой на тебя с надеждой обращено столько глаз.

Важно, чтобы ты не шла путем тех, кто утверждает, будто политика строится только на бесконечных попытках доказать соседям, кто сильнее, кто благороднее, кто благочестивее.

Важно, чтобы у тебя были умные друзья и семья, которые всегда помогут сделать верный выбор. Или продолжат твое дело, если с тобой что-то случится.

И у тебя все это будет. Я уверен.

Пожалуйста, будь мудрой и справедливой, как твоя мать. Она получила трон рано, ей далось это непросто, а тебе будет еще тяжелее, ведь у тебя даже нет братьев-наместников. Хорошо, что есть Джуни, Асагао и Мэзеки, уверен, вы выросли в хороших людей, которые никогда друг друга не бросят. И что вы будете счастливы. И что я смогу это увидеть… боги, откуда же эта тревога? Так или иначе, пусть письмо будет твоим талисманом. Или можешь сжечь его, растворить в бокале хорошего гирийского вина и выпить, загадав желание; поговаривают, такие сбываются (но, как доктор, я не рекомендую есть жженую бумагу!). Любому твоему выбору я буду рад. Я люблю тебя.

Ну а сейчас, пожалуй, отправлюсь к реке, нарву твоей грустной матери немного лотосов из детства. Кажется, я слышу их зов. И очень надеюсь, что они напомнят ей о важном: о том, что все страхи преодолимы и их нужно отпускать. Отпущу и я.

Пусть с нами все будет хорошо. И с нашей страной тоже. Все ради Империи…

…но не меньше – ради семьи.

Акио

Эпилог

Ичи задумчиво вглядывался в свое отражение в пруду. От воды, прозрачной, как хрусталь, тянуло прохладой; стоило коснуться пальцем – побежали круги. Ичи зажмурился: в темной глубине он казался сам себе – из-за белесых «зимних» глаз – утопленником. Но ничего, рано или поздно наступит весна, и ненадолго в глаза придет необычное зеленоватое золото, и волосы станут такими. Эту весеннюю метаморфозу Ичи с детства любил больше всего.

– Здравствуйте, господин Ру!

Она подбежала бесшумно, он привык. И прогнала от себя слуг, только бдительные баку-тай у ворот тут же стали с интересом поворачиваться. Но принцессу, вставшую над Ичи, а потом и опустившуюся на камень рядом, это не обеспокоило.

– Здравствуйте, госпожа Джуни, – отозвался он.

Ее золотистые глаза забегали по его наряду, обычной черной рюкоги с черепашками, и продолжила она, кажется, чуть разочарованно:

– Так вы что же, отказались?

– Пока не знаю, – уклончиво признался Ичи. – Думаю. Время есть.

По правде говоря, он не думал, голова была гулкая и сонная. Сказывался слишком спокойный отдых: Ичи жил в одной из гостевых спален дворца уже несколько дней и проводил много времени с императорской семьей. Господин Никисиру и госпожа Юкино были постоянно заняты в городе, но вечерами даже они отчего-то искали его компании. Словно внезапно, без всяких причин увидели в нем родственника, словно прожили с ним в темной пещере не пару дней, а годы.

– Соглашайтесь! – воскликнула принцесса Джуни. – Мне кажется, это… здорово?

Ичи опустил глаза и рассеянно провел пальцами по своей левой руке, очертил метку на запястье. Горящую стрелу очень хотелось смыть, но, увы, это было невозможно.

– Вы сами видели, на что я способен, – негромко напомнил он. – Дар так и не исчез. Я заблуждался, что подавил его, просто не верится. Наверное, подавить его невозможно вообще.

– Но ведь там все еще и курят что-то такое, что… – начала принцесса.

– Не все, – мягко возразил Ичи. – Эта работа предполагает общение со многими людьми, а у меня, кстати, и так-то с общением не то чтобы…

Принцесса взяла его за руку. Он вздрогнул, но не отдернулся, наблюдая, как уже ее пальцы обводят стрелу. Казалось, к щекам вот-вот хлынет краска: эта привязанность, уже точно не детская, смущала его, он понятия не имел, что делать. Но не мог и противиться: как в пещере, касание гасителя затопило его ощущением, сравнимым разве что с прохладным дождем после недельного зноя.

– Если вы не согласитесь на то предложение, можете стать моим баку-тай. Ради этого я даже готова курить кости…

– Принцесса! – тут он возмутился, даже испугался. – Да вы совсем не знаете меня!

Госпожа Джуни, подняв глаза, лукаво улыбнулась. Конечно же, она, скорее всего, сказала это не всерьез. Хотя угадать было сложно.

– Вы сильный и благородный человек, – наконец просто сказала она. – И что бы вы ни выбрали, я рада, что встретила вас. Надеюсь, вы хотя бы не исчезнете. Я бы очень хотела видеть вас чаще. – Она помедлила. – И быть рядом там, где могут помочь только такие, как я.

Она уже не касалась его руки, водила по своей погасшей стреле, приподняв широкий рукав белой траурной коги, расшитой кровавыми цветами. Ичи сцепил пальцы на коленях.

– Принцесса, это слишком щедрое предложение для такого простого человека, как я. Для человека вне политики, вне…

– Вы говорите так, будто политикой занимаются не люди. – Она прищурилась. – А некие высшие сущности без душ, тел, желаний. Это даже обидно.

Ичи потупился. Он и сам это знал. Как знал и то, что продолжает врать себе.

– Так что, я – сущность? – Принцесса склонила голову к плечу. А потом наклонилась и брызнула в него водой, шлепнув по глади ладонью. – Ну, отвечайте!

Ичи почувствовал капли на лице, а еще – внезапный порыв обрызгать ее в ответ. Но, конечно же, сдержался. Улыбнулся, отвел руку назад, распустил волосы и стал рассеянно обвязывать ленту вокруг левого запястья. Пряча метку, но лишь временно. Пытаясь скрыть за движением все, о чем беспокоился сам, и все, что беспокоило извне. Настойчивый голосок интуиции – единственное, что не оставляло его никогда, – за последние дни тоже окреп. И прямо сейчас подсказывал, что нужно прервать странную, такую приятную и так тревожащую беседу. И поспешить.

– Куда же вы? – испуганно спросила принцесса, увидев, что он поднялся. – Нет, подождите! Я обидела вас, да? Обидела?

Смотря на нее сверху вниз, Ичи мягко покачал головой, но она не поверила. Жалобно оглянулась на баку-тай, словно подумывая приказать им не выпустить Ичи за ворота, но в любом случае не успела.

– Нет. – Ичи наклонился к ней. Вздохнул, пытаясь понять хотя бы, сколько лет их разделяет. Семь, восемь? Может, и не такая пропасть. – Нет, принцесса. То, что вы сделали, и то, что говорите, неоценимо. И я… я готов отозваться на это. Но сейчас мне нужно идти.

– Вы это из вежливости, – убито сказала она и опустила голову. – Ну конечно. Я, видимо, как всегда, перестаралась. Отец и говорит, что я несдержанна.

Ичи осторожно взял ее за руку, коснулся пальцами метки-стрелы, почувствовав, как стучит под ней кровь. От рисунка пошел легкий оранжевый свет. Баку-тай смотрели, но не вмешивались. Джуни улыбнулась.

– У вас есть время передумать, пока я не вернусь, – мягко произнес Ичи, отступая. – И в этом не будет ничего страшного. Я жил без гасителя всю жизнь и еще проживу, просто зная, что у меня есть такой славный новый друг, как вы.

– Возвращайтесь, – только и ответила Джуни, но, когда Ичи уже шел к воротам, добавила: – Скорее.

Воины пропустили его, в их взглядах не читалось ни враждебности, ни даже удивления. Запоздало Ичи вспомнил, о чем слышал, и стало чуть легче: принцесса довольно влюбчива. Что ж… значит, вероятно, правда передумает. И не будет страдать, даже если он правда – как думал поначалу – уйдет странствовать, вернется в то, из чего его выдернула встреча с Окидой.

Вот только было одно «но». С дружбой принцессы или без, но Ичи вовсе не хотелось уходить. Впервые за пять лет он понял, что не против остаться.

И отпустить ее из своего океана.

– Не верю, что за нее даже не отомстить. Никогда этого не приму.

Мэзеки кинул очередной камень в океан. Асагао посмотрел на его бледный профиль, почувствовал усталый холод от болезненной синевы его взгляда, зябко повел плечами. Оказалось, что за долгие месяцы он привык воспринимать это лицо как свое и теперь с трудом свыкался с фактом: перед ним не зеркало. Перед ним другой человек, и ему было больно все это время.

– Получается… – прозвучало хрипло, как-то неловко, – дядя отомстил. Да?

– А кто отомстит за дядю? – Мэзеки зажмурился и завел за ухо растрепанную ветром прядь.

Ответить было нечего. Они замолчали.

Океан рокотал у ног: они сели почти там, где волны лизали смешанную с песком гальку. Самые любопытные норовили пощекотать их, но ощутить это через плотные подошвы было невозможно. Когда Асагао смотрел на волны, он вспоминал верных псов Кацуо, но тут же спохватывался: тяжело, не надо. А вот подарить щенков, которых его новые люди смогут выучить… да, стоит напомнить отцу закупить щенков или взять это на себя.

Асагао обернулся на громаду Красного дворца и резко понял, что не хочет возвращаться, хотя продрог за этот час. Вроде они с Мэзеки собирались подышать воздухом немного, доктор сказал, что такое дыхание будет полезно ранам Асагао и смягчит кашель, отголосок затяжной болезни. Но если телу и вправду становилось легче, то сердце только тяжелело.

– Я делал все, что мог, – наконец вытолкнул Асагао слова изо рта. Они ощущались как камни. – Мне жаль, что так долго, и мне жаль, что так…

– Да о чем ты! – Мэзеки улыбнулся, словно спохватившись, хлопнул его по плечу. – Я знаю. Ну и я тоже был молодцом. Оба мы молодцы.

Асагао кивнул, возвращая улыбку. Правда ведь. Дядю было не провести, он догадался о том, кто на самом деле сбежал из плена, быстро, и все же Мэзеки отработал свою часть плана, как смог. По словам отца, он вообще почти не сбрасывал обличья. Это требовало огромных сил.

– А Рури… – все же продолжил Мэзеки, снова собирая в ладони несколько камней.

Асагао промолчал, просто забрал у него один, самый тяжелый, и бросил вперед.

Рури была его двоюродной сестрой, и, может, поэтому он плохо представлял, как в нее можно влюбиться. Но в глубине души признавал: дело не в том. Мог же он понять, отчего много людей вздыхает по Джуни, он бы и сам вздыхал, не будь они родственниками. Рури оставалась для него тем самым, как говорил дядя Акио, «гадким воробышком». Проще было бы верить в то, что Мэзеки тянется к ней в надежде стать однажды императором и вновь возвысить свой трагически погибший в одном из давних сражений с физальскими пиратами род, вот только он знал: это не так. Мэзеки и так считал себя частью императорской семьи, а прежнюю не знал. Но к Рури тянулся с детства, раньше взрослых бесстрашно подходил утешить ее, ревущую и расшвыривающую предметы из-за ерунды, вроде не того подарка. И ведь его она в стены не кидала… тогда как Асагао пару раз кинула и даже Джуни вроде кидала.

– Я думаю, она уже переродилась в кого-нибудь счастливого, – сказал Асагао. Он не думал ничего, но не знал, как еще подбодрить брата.

– Что делать мне?

О боги… слишком взрослый вопрос, взрослый из-за усталой бесхитростности. Асагао не представлял, чтобы даже настоящие взрослые, вроде дяди Кацуо или Харады, спросили что-то такое. А вот Ру… ох, чудак Ру, который теперь явно никуда не денется из семьи…

Интересно, что бы ответил он?

Асагао вздохнул и, поколебавшись, сжал его руку. Сопливый жест, но ведь никто не видит.

– У нас много дел. И, думаю, мы будем очень нужны Джуни. Будем как два ее великих баку…

Мэзеки слабо улыбнулся, а потом вдруг тихо признался:

– Я все больше думаю, что это не совсем мое.

– Что? – Асагао растерялся.

– Война. Какая угодно. – Мэзеки не отводил глаз. – Мне не нравится распоряжаться жизнями, Асагао. И я точно не хочу убивать, как…

«А скольких я убил за последние недели?» – пронеслось в голове, но Асагао с удивлением понял, что от мысли не горько. Увы, он не верил в светлый мир, где убивать не придется никому. И, раз все равно уже замарался, готов был взять подобные вещи на себя.

– А чего бы ты хотел? – спросил он.

Мэзеки пожал плечами.

– Может, я мог бы налаживать связи. Делать что-то, чтобы воевать меньше.

– То есть быть послом, – предположил Асагао. Он так ничего и не почувствовал. – Что ж. Я одобряю, а об остальном можем поговорить с отцом. И думаю… – он запнулся, – Рури бы это понравилось. Она всегда считала тебя умным и хорошим, куда лучше меня.

Мэзеки благодарно улыбнулся, хотел ответить, но тут обернулся и потянул Асагао за рукав. Пришлось проследить его взгляд. Навстречу от каменного спуска шла Окида.

Ее волосы были распущены, и цвет кончиков почти сливался со штормовым морем. Она надела белое, как и вся, включая Асагао, императорская семья, как и многие в городе. Асагао никогда не видел Окиду в подобном цвете, да и в нарядных шелках тоже. Она была прекрасной, но он запретил себе даже в мыслях произносить это слово.

– Привет, – тихо сказала она, останавливаясь над ними.

Мэзеки что-то смущенно пробормотал. Асагао кивнул:

– Здравствуй. Надеюсь, тебе лучше. И надеюсь, ты спокойно сюда прошла.

Он знал: Харада живет сейчас у Кацуо, а Окида – у Отоки, чей дом на той же улице, стена к стене. Знал, что со дня поединка она почти не разговаривала и не выходила, а зверословка ухаживала за ней, ведь заботу брата она не принимала. Не могла выдавить гной, что оставила в ее сердечных ранах вина. Белый наряд лишь подчеркивал бледность лица и тени под глазами.

Окида кивнула, а потом в ее взгляде словно отразилась безмолвная просьба. Асагао понял ее, Мэзеки – тоже.

– Я, пожалуй, пойду, что-то совсем замерз. – Он поднялся.

Асагао едва справился с собой и не вскочил за ним.

– А мы посидим. Поговорим.

Мэзеки кивнул и побрел к скалам. Окида опустилась возле Асагао, сложила на коленях руки. Тот набрал большую пригоршню камней. Кидая их в волны один за другим, он словно немного избавлялся от тоски.

– Как ты? – спросила она.

Асагао пока смотрел только на горизонт.

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Твои раны?

– Нормально. – Это было правдой. – А твои?

– Ичи не сломал мне ни одной кости, – прозвучало глухо. – Юши… твой дядя не дал мне удариться о скалы, когда мы падали. Можно сказать, мне повезло.

«Хоть в чем-то». Асагао закусил губу, и тут Окида оглушила его, закончив:

– А ты меня даже не проклял. Просто молчишь.

Асагао закрыл глаза, облизнул соленые от океанского ветра губы. Она правда думала о нем подобное?

– За что мне тебя проклинать? – выдохнул он. – Скорее уж себя. Но если ты так решила там, когда мы летели, то мне остается попросить прощения. Пожалуйста, помни: ты… не виновата.

Ему потребовалось много усилий, чтобы в рассудке робкими зелеными побегами проросли эти слова. В пещере, когда она только очнулась, хотелось убить ее – или хотя бы на нее закричать. Тогда правда – о том, что она делала с обезумевшим дядей Юши, сколько всего собиралась сделать, – была главным, от нее не получалось закрыться. Но прошло совсем немного, и стало понятно другое. Винить нужно себя.

Он слепо верил в то, во что тетя научила верить.

Он придумал весь план – и убедил отца рискнуть.

Он отправил Окиду к тому, кто уже был сломан. Так мог ли он теперь винить ее в том, что она тоже сломалась?

– А кто виноват? – тускло спросила Окида. Швырнув еще камень, Асагао наконец посмотрел ей в глаза, но сказать ничего не успел. – Нет. Даже не думай, детеныш. Ты…

– Не называй меня так, еще раз прошу, – тихо оборвал он. – Не потому, что я таю на тебя злобу. Потому что я устал, как дети не устают.

Она кивнула, неуверенно протянула руку, и он не стал отстраняться. Легкие пальцы провели по его волосам раз, другой, приглаживая их, а потом ладонь просто опустилась на макушку.

– Что ты будешь теперь делать, кстати? – спросила Окида.

Асагао впервые смог улыбнуться ей по-настоящему.

– Знаешь, мне нужна проветренная голова. Наверное, я отправлюсь в паломничество на полуостров Святой горы. Повидаю дедушку и бабушку. Расскажу про все, что у нас произошло.

Удивительно, но мысль пришла только сейчас, когда он чувствовал Окидину руку на волосах. А ведь почему бы нет? Правило Двадцати Лет не обязывало правителей, чей срок на троне кончился, уезжать к подножью Горы и селиться там в маленьких чистых домах, но многие делали это – ехали «отдохнуть» и оставались до смерти. В какой-то степени это было самое мудрое и безопасное решение, ведь, передав корону, правитель больше не мог вмешиваться в дела страны: молния тут же убивала его. А за вмешательство, особенно в тревожные времена, сойти могло что угодно. Поэтому хорошо, что бабушка с дедушкой не возвращались ни разу – как выбрали себе один из этих загадочных, никем не возведенных домов, так и остались. Делали вино, выращивали оливы и кур, руки их были грубыми, как у простолюдинов, а лица обветренными и улыбчивыми, но отрешенными. Асагао видел их лишь в ежегодные паломничества, когда власти и жрецы каждой страны привозили на полуостров богатые дары и проводили обряды.

– А что будешь делать ты? – тихо спросил он, кидая в воду еще камень. Окида молчала. – Не решила?

– Решила, – медленно ответила она. Асагао протянул ей один из камней. Она не взяла.

– И что?

Она потрепала его по волосам.

– Прости, но я боюсь, что тебя это расстроит.

Асагао резко повернулся, стряхивая ее руку.

– Уедешь?..

Его правда это расстроило. Окида снова сложила ладони на коленях и, помедлив, кивнула.

– Да.

– Тебя ведь даже дома не ждут… – начал Мэзеки, но тут она засмеялась.

– Есть много мест, куда можно отправиться, кроме дома.

Это был неожиданный порыв, но Асагао осторожно предложил:

– Хочешь уплыть со мной? Тебе пойдет на пользу…

Окида вдруг обняла его, и дыхание предательски перехватило. Он замер.

– Ты такой славный, – шепнула она. – Детеныш. Взрослый детеныш. Но нет.

– Почему? – Он уцепился за ее руку, легонько сжал.

– Ну… – Окида вздохнула. – Потому что зачем я твоим дедушке с бабушкой, а?

– Это Святая гора, – сказал Асагао. Задумчиво посмотрел на воду. – Там живут те, кто дали нам многое. Ужасное вроде вишен и волшебства, хорошее вроде целительства и защиты от настоящих тиранов. И в эти земли есть путь всем нам. Подумай.

– Подумаю. – Окида кивнула, отпустила его и начала медленно вставать. – Да. Подумаю прямо сейчас. Мне пора.

Отчего-то казалось, будто что-то не так. В ее словах, взгляде, даже осанке, но Асагао не понимал что и просто смотрел снизу вверх. Кивнул и лишь затем добавил:

– Ладно. Обещаю не уплывать без тебя. Ты очень мне пригодишься, правда, ведь по пути могут попасться мерзкие физальцы!

Окида улыбнулась. Когда она ушла, Асагао выбросил оставшиеся камни, обхватил руками колени и уткнулся в них подбородком. Сердце тревожно билось. Возвращаться все еще не хотелось. Ошибки, самообманы, горечь опять теснились внутри, и новый вопрос «Почему она говорила так, словно прощается навсегда?» не давал покоя.

Но все-таки – тут он встряхнулся – оба они были живы. В Красном дворце ждала семья. Больше некому мучить друг друга. А волны, так похожие на величественных псов Кацуо, теперь резвились щенками, кидали под ноги клочья пены. Асагао заставил себя улыбнуться, встал и потянулся.

С неба, кружа, осторожно упали первые с поединка у Акигавы снежинки.

– Ну, как тебе канкоги, господин зверюга?

Харада дрогнувшей рукой пригладил волосы. Проклятье!.. Он не думал, что будет нервничать!

– Э-э-э…

В пустом участке они были одни. Так странно: словно не слишком приятный сон. Тела похоронили, стены отмыли от крови, там, где отмыть было невозможно, пятна закрасили, но все здесь, в малейших деталях, говорило: это место привыкло к людям. К довольно большому количеству людей. Стая подушек в общей юхиро, разброд пиал на кухонных полках и томиков на книжных, количество креплений и стоек для оружия, количество непромокаемых плащей у входа… Харада никогда не был частью всего этого, но сейчас ощущал себя так, будто ковыряет пальцем широкую трещину в стене. Настолько широкую, что может и превратиться в разлом.

Но ведь может и не превратиться?

– Мне очень жаль, что… – неловко начал Харада и замолчал: взгляд Кацуо был нечитаемым. – Да что ты так смотришь? Мне правда показалось, что они были отличными…

Он глупо запнулся. Кацуо вынул из кармана кисэру, стал медленно ее набивать, потом разжигать. Наконец закурил, выдохнул немного дыма в сторону и все-таки бросил:

– Слушай. Не старайся. Мне закладывает уши от скрипа механизмов в твоем мозгу.

Харада фыркнул и стукнул его в плечо. После чего демонстративно достал из кармана перчатки и стал натягивать их. Боги! Насколько же непривычно. Он не носил перчаток, даже когда просто мерз. Но эти, черные и гладкие, ощущались как вторая кожа и смотрелись довольно эффектно. Как и сама дымчатая форма с обережными металлическими нашивками и широким поясом, за которым и на котором могло бы поместиться множество нужных вещей.

Кацуо открыл дверь, и они вернулись на крыльцо, опустились на ступени. Холод бодрил, дым совсем не раздражал, но главное, Хараде как-то не верилось, что они просто… просто…

– А ты точно не передумаешь? – осторожно спросил он. Кацуо выжидательно на него уставился. – Брать меня! Да своей правой…

– Можно левой, – предложил Кацуо.

– Да хватит издеваться! – взмолился Харада и, вытащив окикунай из-за пояса, стал крутить его в пальцах. – Что, и оружие не заставишь менять?

– Ты неплохо с ним управляешься, – нехотя бросил Кацуо, но тут же довольно осклабился. – Впрочем, куда больше я уверен в твоей твердолобости. Тобой можно пробивать стены.

– Вот только вряд ли это то, что нужно в политической полиции, – осторожно возразил Харада. Наконец-то нашелся повод это сказать.

Кацуо повторил ему свое предложение наутро после того, как все закончилось, – и он сказал «Да». Сам на себя удивился, ведь прежде воспринимал все как шутку или очередную издевку. Стоило называть вещи своими именами: кандзё считались элитными полицейскими, самыми опытными, ловкими, умными, ну а Первое и Второе подразделения мибу – вовсе элитой элит, вхожей в императорский круг. Хараде, с его складом ума, скорее подошло бы средненькое, непыльное звание тайи, и не у кан, а у баку. С другой стороны, пройдя все, что прошел, он понял неожиданную вещь: что вот ни капли не хочет никем командовать. Никогда. Может, потому что все командовавшие им, вроде того же принца Асагао или господина, маловато радовались жизни. А может, потому что не мог забыть вот этот – этот, где они сейчас сидели! – двор и трупы в нем, трупы в доме. Не хотелось – никогда – оказаться ни на месте Кацуо, ни, например, на месте своего тайи, смотреть, как умирают подчиненные. Лучше сам будет одним из подчиненных, готовых умирать за лидера. Не создан он для великих дел.

– Что ты имеешь в виду? – лениво спросил Кацуо, опять затягиваясь.

Позориться так позориться.

– Да боги! – Харада всплеснул руками. – Ты сам постоянно твердишь это, хватит подталкивать меня к таким признаниям. Ну тупой я. Тупой! Слишком тупой для…

«…тебя. И всего, что тебя окружает». Вздохнув, Харада поднял руку и растрепал себе волосы на макушке. Как же отрасли… И рожу забыл побрить.

– Это не так, – вдруг услышал он и чуть не подскочил. Повернул голову: Кацуо серьезно смотрел на него. – И слушай. Господин зверюга. Если ты думаешь, что среди мертвецов, которых ты видел, или среди тех, с кем я служил при сэнсее, все любили плести интриги, то ты не прав.

Харада вздохнул:

– И кого же он… да и ты… набирал?

Кацуо явно не думал над ответом. Прокрутив кисэру в пальцах, он наклонил голову – черный хвост упал на плечо – и просто сказал:

– Тех, кого не хватает. Это ведь базовый принцип комплектования чего угодно.

Харада нервно засмеялся, обернулся. Из-за приоткрытой двери на него смотрела пустота.

– Тогда у меня для тебя плохие новости, тебе не хватает очень многих.

Из Первого подразделения уцелели – потому что были под прикрытием – лишь двое.

Кацуо кивнул:

– Вот видишь, а ты переживал. Какая изумительная наблюдательность!

Они же вроде говорили серьезно, так что до Харады запоздало дошло, что это сарказм. Он зарычал, на этот раз стукнул кулаком по кулаку и сообщил:

– Еще немного, и этому подразделению будет не хватать тайи!

Кацуо прищурился.

– Не обижайся, но чем больше ты принижаешь себя, тем больше тебя принижают другие.

– Да я никогда… – но тут Харада махнул рукой. – А впрочем, точно. Да.

Не то чтобы его это волновало, но он правда привык считать себя дурнем, не хватающим с неба звезд. И жить так было довольно удобно. За ум, организованность, решения в их осколке семьи отвечала Окида, пока не сломалась и не закрылась. Но даже тогда брать на себя настоящую, крупную ответственность и становиться… умнее не то чтобы получалось. Как Хараде казалось.

– Сердце, – произнес Кацуо. Еще секунду он смотрел в упор, а потом отвернулся. – И интуиция. В этот раз я решил попробовать начать с этого. Дальше посмотрим.

«Сердце». Харада улыбнулся, задумчиво стукнув кулаком по ладони.

– То есть тебе надо помочь отобрать не совсем безнадежных личностей?

– Повторюсь. – Кацуо усмехнулся углом рта. – Какой ум! – Но тут же он посерьезнел. – Господин зверюга, я правда доверяю тебе. И надеюсь, мы сработаемся. Если нет, никогда не поздно найти что-то еще, я не буду тебя держать. И даже не прирежу, разозлившись, что такое сокровище отойдет кому-то еще.

Его снова захотелось ударить, но к этому пора было привыкать. И Харада кивнул, а потом, помедлив, тихо пообещал:

– Я буду стараться. Я тебя не подведу.

Кацуо снова повернулся и вдруг протянул ему трубку.

– Тогда добро пожаловать.

Харада вздохнул. Он курил только в отряде, не очень часто, не был от этого в восторге, но догадывался: чтобы разбираться в том числе с волшебниками, впустить в себя немного костяного пепла придется. Он сделал осторожную затяжку. Выдохнув дым, скривился:

– Га-адость. Еще и небось в слюнях твоих…

Кацуо пожал плечами. Проследив его взгляд, Харада уставился на ворота. Они не были заперты и тихонько скрипели на ветру.

– Ждешь кого-то еще?..

Помедлив, Кацуо кивнул. А впрочем, ответ был довольно очевиден.

– Жду. Интуицию.

Харада вытаращился на него, а потом расплылся в ухмылке.

– По-моему, неплохой выбор. Сердце одобряет.

Он затянулся снова и опустил Кацуо руку на плечо – просто проверить, отстранится, нет? Или брезгливо взглянет, словно на заползшее куда не надо насекомое? Не отстранился, не взглянул. Дым уже не казался таким едким. И, хотя с неба падал снег, за облаками уже слабо проглядывало сонное зимнее солнце.

Мертвый тайи не снился ей с того дня. Юшидзу приходил каждую ночь.

Окида знала: приходит не он, его душа не здесь, и лишь воспаленный ум издевается над ней. И все же… Во снах не было больше ни кровавых закатов, ни раздирающих плоть корней. Там пели камни и рокотал океан, Юшидзу стоял в воде по колено, одежды его медленно промокали, а прежде, чем пойти вперед, в глубину, он протягивал Окиде руку. Она никогда не бежала за ним, не потому что не хотела, а потому что не могла пошевелиться.

Его погребальный дом был чистым, аккуратным, свечей в окне горело три. От господина Никисиру, от Асагао и от нее самой. В мягком пасмурном свете дня, на легком ветру, они мигали, будто сонные глаза. Окида поправила их, чтобы стояли ровно, и отступила.

Сай – тот единственный, который она сохранила, уронив в пещере, второй пропал в воде, когда она падала, – лежал на краю одной из скамей. Голубя лента обвивала жесткую рукоять. Бурых пятен прибавилось: с кровью тайи смешалась ее собственная.

Окида закрыла глаза и подняли лицо к небу, прежде чем взять оружие. Что-то внутри еще не охрипло, все кричало: «Подумай, подумай снова!» Но думать она устала, а еще больше, как теперь отчетливо понимала, устала быть сломанной. Она терпела долго, терпела, пока еще сражалась, терпела, пока было куда обратить надежду и помощь и в этом виделся хотя бы самый слабый смысл. Терпела, пока, сломанная, сама не начала ломать.

Ее простили – она чувствовала. Харада даже не стал унижать ее жалостливым молчанием или ложью в духе «Ну все же обошлось», он в лоб заявил: «Ты, конечно, чуть меня не выпотрошила и наслаждалась этим, но ведь я люблю тебя, и это была не ты, пожалуйста, не переживай». Асагао где-то внутри был слишком, пугающе взрослым, и вообще, похоже, больше винил во всем себя, чем ее. Кацуо… Кацуо как раз молчал, от молчания тошнило, с другой стороны, зная его, это ощущалось великодушием, огромным дорогостоящим усилием. Так или иначе, Окида была благодарна им всем. И ненавидела себя.

Она нарушила зарок и убивала. Убивала союзников. Могла убить брата и мальчишку, которому очень нравилась, могла стать причиной каких-то больших бед с вишнями… Вишни. Окида не слышала в голове их шепота, в отличие от Юшидзу. Слышала только давящий шум и ощущала, как корни стискивают ей череп и мозг, а ветви рвут рассудок в клочья. Раз за разом пыталась вырываться, но отчего-то получилось, только когда она встретилась глазами с принцессой Джуни. Такой юной. Отважной. Похожей на нее саму лет десять назад. Принцесса держала камень. Камень! И смотрела так решительно, что хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Принцесса была гасителем… может, это помогло? Уже не важно. А жалела Окида об одном.

Все еще о том, что Ичи не успел ее добить.

Ничего, его помощь не обязательна.

– На твоем месте я не стал бы этого делать.

Окида услышала это, уже взяв оружие, почувствовав под ладонью ленту. Обернулась. Ичи медленно шел к ней из-за темной стайки хмурых можжевеловых деревьев. Он был в своей черной рюкоги с черепахами или в какой-то очень похожей. У Окиды свело пальцы, она попыталась дернуть рукой, но не смогла.

– Убери волшебство, – тихо попросила она и, когда он покорно отвел взгляд, слабо улыбнулась. – Надо же. Ты даже не вскинул ладонь. Твой дар усилился.

Чтобы поднять в воздух и тем более как-то повлиять на предмет или человека, мадзи пользовались жестами: простирали вперед прямые руки, делали пассы кистями, одной или двумя. Через один лишь взгляд управляли волшебством единицы, чаще – уже на пороге безумия.

Судорога пробежала у Ичи по лицу.

– Постараюсь еще с этим пожить. Сколько смогу.

А ты?

Окида поняла вопрос, но сделала вид, что нет. Промолчала.

– Окида, – тихо позвал он, подходя ближе, и протянул руку: – Пожалуйста. Отдай.

Он смотрел на сай. Вспоминал раны, которые сам от него получил? Или раны у принцессы на груди? Кажется, эти двое в последние дни проявляли интерес друг к другу. Окиду это по-доброму умиляло, а еще наполняло облегчением. Без нее никто точно не пропадет.

– Я…

Он остановился, но руку не опустил.

– Ты не должна. Тебе не нужно.

– Да откуда ты знаешь, что не ну… – она не выдержала, немного повысила голос.

Ичи вздохнул:

– Попробуй объяснить, почему я не прав?

В этом был весь он: задавать странные вопросы, подразумевающие очевидные ответы. С теми интонациями, из-за которых в очевидности начинаешь сомневаться.

– Мне, – выдохнула Окида, – стыдно. За… слабость.

– Ты не хотела. – Ичи все-таки сделал еще шаг. – И я не думаю, что на твоем месте кто-то смог бы победить. Это очень сильная… – он запнулся, ища слово, – аномалия. Не уверен, что ее предполагали даже боги. Так не должно было быть.

– А если это проверка, которую я не прошла? – Окида горько усмехнулась. – Если все могло быть иначе, если я могла его… – она задохнулась. До боли сжала сай. – Могла…

– Кандоки-изыскатели Кацуо вскрыли Юшидзу голову, – тихо произнес Ичи, опустив глаза. – Незадолго до погребения. Чтобы понять хоть что-то. Его мозг сильно поврежден. Будто изъеден чер…

– Прекрати, – прохрипела Окида. Она вздрогнула, и Ичи подошел еще, почти вплотную.

– Ты не могла помочь. Не могла помешать. И умирать ты не должна.

– Вот как?! – Она вскинулась. Она не знала, что нашло на нее, почему это спокойствие вдруг так ее обожгло, почему захотелось припомнить ему то, что наверняка его отвращало. – Ты сам чуть не убил меня! Ты очень старался. Почему теперь отговариваешь, словно этого не было?

– Я застрял в своем страхе. – Ичи на миг словно сжался, но глаз не отвел. – С мадзи это бывает. Не последняя наша точка, но мы склонны к этому. Когда мы злимся, боимся, когда что-то вспоминаем, нам сложно выбраться из этой запертой комнаты в голове. Комнаты с пауками.

– И… что ты вспомнил? – спросила Окида. У нее была догадка, но почему-то она правда хотела наконец услышать это от него. Настоящее желание, хоть какое-то. Впервые. Надо же.

Ичи вздохнул. Было видно, как он колеблется, как не хочет отвечать. Но наконец он словно решил про себя, что это обмен. Протянул руку. Накрыл ладонь Окиды с трезубцем и удержал возле ее живота, не давая коснуться.

– Я убил сына, жену и мать, помогавшую ей в родах. Моя Сэцуми… – он слабо улыбнулся, голос потеплел, – была довольно необычной. Ками. Как Амидэри. Морской черепахой миногамэ. Ты, наверное, слышала, что они, одни из немногих, способны превращаться в людей.

Окида неверяще посмотрела на узор на его одежде. Слов не нашла.

«Черепахи в плащах из травы» – так называли миногамэ. Окида читала про них, хотя никогда не видела. Красивые, крупные, с растущими прямо на перламутровых панцирях водорослями, эти черепахи жили стаями в глубинах океана, но были и отдельные любопытные особи, выходившие к людям. И даже особи, бегущие на сушу от своей настоящей сути.

Ичи медленно провел по своим распущенным волосам.

– Поначалу она, такая любопытная, просто плавала со мной и помогала искать жемчужины. Иногда выручала – когда на меня нападали хищные рыбы или я не рассчитывал дыхание. На сушу она вышла многим позже, когда мне было пятнадцать или около того, сначала я и не знал, что это она: со мной просто любила во время возни с моллюсками беседовать таинственная девушка с чудесными волосами, зелеными, как ламинарии… – Он глянул на свою самоцветную ленту, обвивавшую сейчас левое запястье. – Это мой первый подарок ей. Я потратил на ярмарке, куда приехали хиданские мастера с безделушками, все, что заработал за месяц, и матушка сильно отругала меня, но потом поняла и простила. – Ичи чуть улыбнулся. – А вскоре и я все понял: случайно увидел, как Сэцуми превращается. И затем мы начали жить вместе.

Окида опустила глаза. Он все держал ее за руку, но не сжимал, не давил. Она прислушалась к себе: слова обволакивали, куда-то уносили, пальцы слабели, готовые выпустить сай. Что это было за чувство? Она зажмурилась и глубоко вздохнула. В эти секунды она ни за что не смогла бы пронзить себя. Она хотела дослушать историю.

– Я говорил, она была… – Ичи засмеялся, – немного как Кацуо. Настоящий доктор, только никогда этого не отрицала. А еще, как все ками, обладала силами амумадзи. Отец к тому времени умер, жить стало проще. Мой страх сойти с ума, ведь раньше я ждал этого каждый день… – голос его дрогнул, – прошел, и мне уже казалось, что мы нашли счастье. Я ловил жемчуг и чинил лодки. Она лечила людей, смешивая разные морские травы в необычные снадобья, иногда продавала рецепты другим врачам. Потом она забеременела. И потом…

Окида открыла глаза. Взгляд Ичи, белый и по-зимнему пустой, остекленел.

– Потом меня нашло волшебное безумие. Рано. Думаю, потому, что первые пятнадцать лет жизни я прожил без гасителей и ками. Мадзи так жить нельзя. Я потерял разум, я вошел в дом, когда она только родила мальчика и мать обтирала ей лицо от пота, и…

Ичи отвел руку. Окиду он больше не держал.

– Да. Я убил их. Убил, но очнулся, и… – он посмотрел на свои ладони, – позже совершил еще подлость. Мать была больна и стара, в родах в наших краях умирали часто, поэтому для большинства наших соседей – хотя не для всех, позже пошли и слухи, распространились даже за пределы провинции, – все выглядело как «Сэцуми умерла в родах, ребенок не выжил, мать погибла от горя». – Губы его горько скривились. – Но поначалу я сидел над их телами два дня, ожидая, что безумие все же заберет меня. Нет. И тогда я закопал их, а сам пошел в воду, чтобы не возвращаться. – Он чуть повел плечами. – Но у самого дна, когда я уже терял сознание, со мной заговорила, кажется, мать Сэцуми, огромная, как дом, старая черепаха, веля жить дальше. А чтобы я точно послушался… – его рука коснулась ножен на поясе, потом размотала нарядную ленту, – стая ее родственников вынесла меня на поверхность. И подняла мне со дна меч.

Окида кивнула. Ичи снова взял ее руку в свою и мягко сдавил пальцы. «Отпусти».

– Там, в пещере, я застрял на мысли, что не хочу для тебя такого, – продолжил Ичи. – Чтобы ты очнулась и поняла, что натворила. Чтобы поняла: это не исправить. Можно жить дальше, можно совершать новые дела, можно помогать родным тех, чью жизнь ты отнял, но это…

– Да, – эхом отозвалась Окида.

– Некоторые ошибки не исправляются. – Ичи вздохнул, сжав ленту в кулаке. – И все большие ошибки оставляют шрамы. Но нет ничего хуже, чем если после них пресекается жизнь.

– Кацуо… – Окида запнулась. Она готова была ударить себя, расхохотаться над собой: ну какая чушь, почему ее это волнует? – Кацуо не… позвал меня в свое подразделение.

Только сейчас она призналась себе: это жжет ее. Нелепо и неправильно, ведь, во-первых, она прекрасно его понимала, а во-вторых, позови он, она бы не пошла – не хотела ни о чем напоминать ни ему, ни себе. Просто это было бы для нее «Я даю тебе шанс». Этот кандзё явно стал важен Хараде, раз тот согласился на полицейскую работу, которую прежде презирал. Может, поэтому, предав Кацуо, Окида чувствовала себя так, будто предала – еще больше! – и брата, а получив хоть немного его милосердия, смогла бы легче смотреть и Хараде в глаза.

– Но это не значит, что он хочет, чтобы ты умерла, – произнес Ичи. – Думаю, наоборот.

Окида кивнула. Это она знала. Тем более не сомневалась теперь.

– Сделай выбор сама, – сказал Ичи, поворачивая сай зубьями вниз, но больше не пробуя отнять. – Я не могу ничего решить за тебя, но я сказал, что мог. В любом случае, думаю, тебе нужно время. И надеюсь, ты понимаешь: не один человек тебя ждет.

«Я тоже», – прочитала она в его взгляде, в том, как он сдвинул брови и улыбнулся.

Детеныш позвал ее в паломничество. Харада – отметить первый день его новой службы. Отоки готовила необыкновенные плоские лепешки-кармашки из рисовой муки, щедро наполняя их колотыми орехами и медом или рыбой и икрой.

– Возьми. – Он осторожно обвязал ленту своей Сэцуми вокруг кончика ее косы. – Пусть поможет тебе там, где помогла мне. Пусть поможет правильно решить.

Окида провела по камешкам. Они кололись и ощущались ледяными на гладком шелке.

– Спасибо, – шепнула она. – А ты…

– Меня позвали, – признался он. – И я думаю согласиться. На оба предложения.

Она поняла без уточнений, и стало удивительно тепло. Без капли зависти.

– Как здорово.

– Окида, думаю, Юшидзу хотел бы… – начал было Ичи, но осекся. – Прости. Ухожу.

Окида покачала головой. Не за что извиняться.

То, что связало их на время отбора, ведь не было любовью и даже влюбленностью. В этих чувствах спутались жалость, безнадежное желание хоть какого-то тепла и темная одержимость, клубок ощущался таким крепким, что Окида не хотела к нему прикасаться. Было довольно одного: она жалела, что не спасла. И совсем не жалела, что попыталась. Просто она проиграла, проиграла уже второй бой за человека, к которому потянулась сердцем, но, может, Ичи прав и там не могло быть выигрыша.

Ичи отступил, не сводя с нее глаз, церемонно поклонился и пошел прочь. Окида была благодарна, что он, в конце концов, просто не оглушил ее и не забросил на плечо, как дичь. Понимал: это ничему не помешает. Помнил, что свой выбор сделал сам.

Окида снова подняла лицо к небу и закрыла глаза, сжимая сай уже между двух ладоней. Снег падал на щеки, таял от бегущих горячих слез и остужал их.

Чего хотел бы Юшидзу?

Чего хотел бы тайи?

А Ичи?

И чего теперь хотела она?

Окида улыбнулась. Даже не смотря на погребальный дом Юшидзу, она чувствовала, как огоньки в окне пляшут все сильнее, будто прощаясь, отпуская. Сердце наконец успокоилось, тиски вокруг головы, так похожие на спутавшиеся корни деревьев, разжались, и у нее получился первый за последние дни по-настоящему глубокий вдох.

Все закончилось. Осталось только решить, в какое море ей шагнуть.

От автора

Привет! Надеюсь, история близнецов Сэки и компании вам понравилась, а боги Святой горы были к вам благосклонны! Они большие затейники и харизматики, эти боги. Ну а если кому-то в их отношениях с людьми почудился прогрессорский вайб братьев Стругацких, вы не ошиблись! Открывая для себя Мир Тысячи Правил, я вдохновлялась именно прогрессорством как научно-фантастическим концептом, хотя истории о Мире Тысячи Правил и не научная фантастика.

Кстати о мире! Я старалась, чтобы как можно больше деталей удавалось понять прямо из текста или хотя бы из сносок. Но поскольку этих вещей (так называемого лора) ОЧЕНЬ много, я также сделала небольшое приложение – для тех, кому проще влезть в словарик и все посмотреть там, или для тех, кто любит такие гайды. И кому интересно узнавать о фэнтези-мирах ЕЩЕ больше того, что в принципе есть в книге. Ну или, например, хочется написать фанфик!

Итак, почему Мир Тысячи Правил, что это вообще?

Мир Тысячи Правил – группа континентов, где существует несколько развитых цивилизаций, немно-ожечко похожих на наши: южно-европейскую, египетскую, коренную североамериканскую, африканскую, индийскую и азиатскую. В мире есть и общий пантеон богов, потому что это не выдуманные демиурги-творцы, а вполне реальные существа-прогрессоры. Высшая раса, которая живет по соседству, на Святой горе, присматривает за «собратьями» и иногда вмешивается в их развитие. Именно так в мире появились, например:

Магическая система меток.

Правила С Большой Буквы!

Вы уже могли прочесть первую (хронологически) книгу цикла, «Это я тебя убила» – про приключения боевой принцессы-волшебницы Орфо и ее говорящего кота Скорфуса в окологреческой империи Гирии. Победить пару чудищ. Погреться на солнышке. Поесть креветок и желтой малины. Если нет, срочно бегите читать! А если да, то знайте: та книга сможет перенести вас на 500 лет назад и показать Мир Тысячи Правил другим: более цельным и, пожалуй, более спокойным. То время – эпоха Больших Цивилизаций. Того самого величия, которое уже угасло к временам «Желтого Императора» и к которому так стремилась императрица Сати.

Ну а принципе, книги можно читать в любом порядке, они самостоятельные!

Что за метки у жителей мира?

Все просто. В Мире Тысячи Правил часть людей – немного пони из мультсериала Лорен Фауст «Дружба – это чудо». Они рождаются с метками-рисунками, но не на попе, а на запястье. В разные периоды цивилизации таких людей около 35–45 % от населения, и эти знаки считаются благословением богов, а также подразумевают наличие способностей, иногда необычных, и склонностей. Например, в мире есть:

Кайдзами/Садовники (ийт. «люди, ухаживающие за прекрасным») обладают особой связью с растениями. Обычно хорошо работают в полях, фруктовых рощах, с лекарственными травами и флористикой. Метка выглядит как цветок.

Мадзи/Волшебники (ийт. «проклятая/болезненная сила») обладают сверхспособностями: чаще всего разрушительным телекинезом и острой интуицией, реже – пирокинезом или левитацией. Волшебники почти не живут дольше сорока лет, а перед смертью обычно сильно калечатся и/или сходят с ума, становясь агрессивными и совершая убийства. Метка выглядит как горящая стрела.

Амумадзи/Гасители (ийт. «смягчающий боль/проклятье») «гасят» разрушительный потенциал мадзи. Если волшебник с гасителем достаточно тесно общаются (например, будучи друзьями, родственниками, супругами, парой учитель-ученик), то волшебник, скорее всего, проживет дольше и его риск сойти с ума ниже. Рано или поздно это все равно произойдет, поэтому одна из обязанностей гасителя – убить волшебника в момент безумия, прежде чем он убьет кого-то из мирных людей. Метка выглядит как погасшая стрела.

Рэйки/Целители (ийт. «таинство лечения») обладают способностью лечить ранения и недуги. Сила варьируется по мощности: если одни рэйки могут лишь значительно ускорить выздоровление, взаимодействуя с больными (в том числе давая ему лекарства, обрабатывая увечья, накладывая швы), то другие залечивают раны наложением рук и даже отдают часть своей энергии, поддерживая в умирающих жизнь. Метка выглядит как кубок или посох, обвитый змейкой.

Кайри/Лицедеи (ийт. «перемена масок») – в сильном варианте дар позволяет менять обличья, в слабом – только голоса и в точности копировать поведение человека, который даст лицедею согласие на это. В самой слабой вариации дает только хороший актерский талант. Метка выглядит как маска.

Михэри/Зверословы (ийт. «связующий существ») обладают способностью общаться с животными и ками. По мере развития дара обычно теряют способность разговаривать, с людьми объясняются жестами. Метка выглядит как след звериной или птичьей лапки.

Доки/Изыскатели (ийт. «знающие таинства/рассеивающие дым») обладают высоким интеллектуальным потенциалом, аналитическим складом ума и интуицией, хорошей памятью. Чаще всего становятся учеными, изобретателями или жрецами. Метка выглядит как глаз.

Конечно же, это не все. В мире есть еще Хозяева – люди, чья сверхспособность – создавать уют во всем, к чему они прикасаются, и Законники – люди, способные распознавать ложь, и Ломатели – идеальные воины, и многие, многие другие! Но поскольку людей, носящих эти метки, в «Желтом Императоре» нет, встретиться с ними можно в истории Орфо!

А что за Правила?

Итак, боги Мира Тысячи Правил – прогрессоры. Наблюдая за людьми веками, они сделали множество выводов о том, какие ошибки у этого вида наиболее распространены, и начали кое-что корректировать заранее. Правил много, от мелких до глобальных, и скажем прямо: не все их здорово соблюдать, многие порождают ловушки и могут погубить целую империю. Но у богов своя логика, справедливость, чувство юмора… да и правила они могут как вводить, так и отменять.

Правил правда тысячи. Но какие самые суровые?

Правило Двадцати Лет. Правитель может занимать трон ровно столько, дальше обязан передать его преемнику и прекратить любое вмешательство в дела государства. Наказание – мгновенная смерть, обычно от самовозгорания или удара молнии, но если под рукой есть что-то поудобнее, боги непременно этим воспользуются! Небольшое исключение – страны, где верховной властью обладает не один человек, например республики или монархии с настолько сложной этнической ситуацией, как в Ийтакосе. Здесь члены Совета или наместники разных территорий могут принимать друг у друга бразды правления (титул первого среди равных) в случае непредвиденных обстоятельств. В таком случае задействуется Правило Обнуления.

Правило Безгрешности. На престол может взойти только человек, не совершавший: убийств, изнасилований и предательств, повлекших чью-то гибель. А также человек с чистыми помыслами, не планирующий после своего воцарения, например, развязать войну или ободрать все население как липку. Наказание – смерть в момент коронации, как правило от регалии: раздавливает череп корона или загорается трон, но даже без регалий смерть гарантирована. Звучит здорово, да? Вот только после коронации делать всякие гадости уже можно… Небольшое исключение – в странах, где верховной властью обладает группа людей, действует Правило Вызова. То есть члены этих групп могут сражаться друг с другом за право пересесть на чужой трон. Повторная проверка на Правило Безгрешности уже не происходит, даже если бой до смерти.

Правило Равнокровия. Правитель или правительница может выбрать в супруги человека из любого сословия, от правителя соседней страны до пиратов или прислуги – если, конечно, этот человек пройдет проверку Правилом Безгрешности! Потому что хороший правитель – счастливый правитель.

Правило «Давай поженимся!». На самом деле оно вряд ли называется так, но ведь звучит! Правитель или правительница обязаны вступить в брак с человеком противоположного пола и постараться обзавестись ребенком, боги не любят пресечения и смены династий. Впрочем, иметь партнеров вне брака и заводить детей от них тоже не запрещено.

Правило Обреченного Волшебства. Когда-то боги наделили волшебников силой, чтобы те помогали остальным собратьям, а вместо этого волшебники через какое-то время возгордились и решили завоевать Святую гору. Наказание они несут до сих пор: любой, кто рождается с меткой волшебника, обречен довольно рано (возраст варьируется в зависимости от силы и наличия рядом гасителя или ками) потерять и здоровье, и рассудок. Как правило, проклятие в финальной стадии выражается в эрозии костей, слепоте и неконтролируемой агрессии. Косвенным ранним симптомом также считается гиперэмоциональность и склонность «застревать» в угрюмых мыслях, тревогах и конфликтах. Эти проявления начинаются в период полового созревания или раньше.

Правило Железа (отменено). Мечи могут носить только представители знати и военного сословия. Наказание: меч отрубает руку или голову. Небольшой лазейкой было то, что Правило не распространялось на другие виды оружия, поэтому сельское население и горожане изобрели много других интересных и смертоносных штук вроде боевых бумерангов и луков.

Правило Гостеприимства. Не выгоняй гостей на холодную улицу после хорошей пирушки! Иначе, переступив твой порог в следующий раз, они помутятся рассудком и разнесут твой дом!

Правило Бережности. Выбрасывать еду плохо, если, конечно, она не протухла. Отдай свой недоеденный рис слуге или животным, иначе в следующем месяце зарплаты, ну или урожая, ты уже не получишь!

А на каком языке тут говорят?

Ийтакос – эклектичное государство, в культуре, быте и социуме которого можно увидеть черты, например, Японии эпохи Реставрации Мэйдзи, но есть что-то и от Китая, и в то же время – от стран неазиатских. Все довольно просто: этот регион никогда не был закрытым, у него нет уникальных религиозных учений, все основные «фишки», формирующие его идентичность, – этнические, природные и политические.

В том числе поэтому я решила, что некорректно брать «традиционные» азиатские понятия для названий профессий, оружия, одежды. Ну а если вдруг я их беру (например, вам точно встретились катаны!) – этимология у них другая. За парой совсем уж необычных исключений, редких японских понятий, которые настолько прекрасны, что я ухватила их целиком.

Если же возвращаться к основной теме, то письменность Ийтакоса иероглифическая, при этом почти каждый иероглиф обозначает самостоятельное понятие или блок понятий, а из групп иероглифов (обычно по 2–3) собирается большинство общеупотребительных слов, например, «рюкоги» – гражданская одежда (весь комплект сразу), «канкоги» – полицейская форма, «амумадзи» – гаситель, «катомусё» – бронированная повозка. Отдельная группа иероглифов отвечает за служебные, связующие слова – их отличает больший лаконизм, в основном они похожи на разнонаправленные стрелки.

С какими иероглифами вы встретитесь в тексте?

Аки – светлый, солнечный

Аму – противоположный, круговой, зеркальный

Аси – рядовой, младший чин

Би – низ, дно, улица

Бу – хищник

Баку – воин, военная служба

Гама – опора, защита либо рукоять

Гару – открытый, прямой, честный

Го – крайний, насильственный, незаконный

Гэ – нога, путешественник

Да – ребенок, желание, весна

Дзё – верный

Дзам – бережный

Дзаси – ловкий, маневренный, также иногда «малый»

Дзи – структура, учреждение, сила, общество

Дзю – боевое искусство

До – знание, обучение, путь, старик

Ёри – город, муниципалитет

Ину – собака

Ка – справедливость, судьба

Кай – украшать, красота, праздник, цветущий, а также театральная маска

Кан – закон, правопорядок, как правило, полицейская служба

Като – защищенный, доспех

Ки – таинство, туман, дым

Кими – защитный, утепляющий, мягкий, плащ

Ко – прилегающий, прислуживающий, доверенный, «близкий к телу»

Коги – одежда

Ку – в зависимости от контекста: земля, копка, кирка, деревня

Ма – проклятый, болезненный, выстраданный

Ми – живое существо, чаще всего животное

Му – быстро двигаться, средство передвижения

Най – удар, атака, крепкий, а также тыл

Но – иллюзорный, замаскированный, прячущийся, внутренний

Оки – длинный, стойкий, пускающий глубокие корни, пышно распускающийся

Пан – переноска, поддержка

Рё – чиновник

Ри – переменчивый, пограничный

Ро – надежда, спасение, искупление, убежище

Рэй – медицина, врачевание

Рю – гражданское лицо

Сё – закрывать, защищать, друг

Сэру – хранить, хранилище, сумка

Сюри – метать, полет, карма

Тай – элитный, особенный, выделяемый

Тайи – капитан, старший чин

Тана – клинок, металл

То – верхний, крыша, надстройка, крона дерева, властитель

Тон – лежать, камень, сон

Тэ – помощник, узел

Фу – удобный, полезный

Хара – вспышка, сила

Хи – укутывать, прикрывать, ткань.

Хэ – лента, пояс, связь

Цу – гармония, отточенная техника, совершенство

Цуо – победа

Ю – любимый, особенный, родной, дом

Примечания

1

Носилки для транспортировки раненых и мертвых (ийт. «бережно нести»).

2

Дворцовая стража (ийт. «элитные воины»).

3

Запашная (традиционно на Востоке) либо пуговичная (фасон, возникший под влиянием Запада и популярный у знати) верхняя одежда с утепленной подкладкой, аналог манто либо крылатки, с высоким воротом и часто капюшоном, с ложными швами, скрывающими карманы (ийт. «утепляющая накидка»).

4

Садовник. Метка на запястье выглядит как цветок (ийт. «ухаживающий за прекрасным»).

5

Волшебник. Метка на запястье выглядит как горящая стрела (ийт. «проклятая сила»).

6

Здесь: паж (ийт. «доверенный друг»).

7

Гасители. Люди, чья метка выглядит как потухшая стрела (ийт. «ослабляющий проклятия»).

8

Здесь: аналог фамильяра, термин объединяет животных-полукровок, родившихся от связей зверей и птиц со Святой горы с обычными, смертными зверями и птицами. Могут частично заменять гасителей во взаимодействии с волшебниками, отсрочивать действие проклятия (ийт. «священное существо»).

9

Комплект из двух повседневных вещей у гражданского населения Ийтакоса (ийт. «гражданская одежда»). Как правило, запашная рубашка или жакет с широкими рукавами рюхито (ийт. «гражданская верхняя ткань») + длинные штаны в складку или пышная юбка рюхиби (ийт. «гражданская нижняя ткань»). В дешевом варианте пара шьется из ткани одной расцветки, в дорогом – из двух разных.

10

Ярмарочные и прочие бои «на потеху» (ийт. «искусство уличных ударов»).

11

Короткое холодное оружие на деревянной рукояти, форма плотного острого клинка действительно напоминает спину ската. Популярно на Левом берегу, имеет «гражданское» происхождение, проще говоря, мать его – садовая лопатка (ийт. «большая лопата для удара»).

12

Староста деревни (ийт. «мудрый старик из деревни»).

13

Аналог мундира, как правило, тоже состоит из двух предметов: форменных штанов менее свободного кроя и плотной, грубой рубашки или куртки. В отличие от рюкоги, имеет нашивки, шлевки для пояса (часто кожаного, а не тканого) и иногда карманы. Различается по цветам у разных родов полиции (ийт. «полицейская одежда»).

14

Полиция на местах.

15

Капитана, командира.

16

Кукуруза.

17

Меч с клинком длиной до 50 см. Существуют также мастера, работающие сразу двумя такими клинками (ийт. «маневренный меч»).

18

Дом (ийт. «любимая верная крыша»).

19

Гостиница (ийт. «крыша и надежда для странника»).

20

Гражданская обувь – как правило, состоит из платформы, кожаного верха разной закрытости и фиксирующих ремешков. Словом «кансегэ» называют сапоги.

21

Тонкие нежные ткани, которые прядут из нитей морского шелкопряда – особого вида рыб-бабочек. Всегда остаются прохладными и бывают синие, красные, золотые, персиковые и белые.

22

Подвид крепких водорослей с широкими, полыми внутри стеблями. Почти полный, но еще более гибкий и износостойкий аналог сухопутного тростника.

23

Политическая полиция.

24

Напольный матрас для сна, набитый чаячьим пухом вперемешку с водорослями (ийт. «удобный камень для сна»).

25

Метательные металлические орудия в виде звезд (ийт. «метать звезду»).

26

Боевые трезубцы.

27

Курительная трубка, состоящая из маленькой металлической чашечки, полой деревянной трубки и мундштука (ийт. «дом для дыма»).

28

Длинный двуручный меч с прямой рукоятью, длина клинка до 75 см (ийт. «клинок судьбы»).

29

Еще одно «крестьянское» оружие, метательно-рубящее, состоит из серпа, к которому с помощью цепи крепится ударный груз. Клинок серпа перпендикулярен к рукояти, заточен с вогнутой стороны (ийт. «метать, защищаясь»).

30

Мибу – элитные столичные отряды политической полиции. «Летучими волками» прозваны в народе (ийт. «хищное существо»).

31

Нижняя рубашка, обязательный элемент полицейской формы, так как сами канкоги шьются из более плотной, грубой и некомфортной ткани, чем гражданская одежда.

32

Повседневный комплект одежды у представителей императорской семьи, состоит из тех же элементов, что и рюкоги.

33

Сановники (ийт. «гражданская справедливость»).

34

Гостиная (ийт. «любимое убежище в доме»).

35

Боевая школа с проживанием (ийт. «дом, где учат боевым техникам»).

36

Боевые псы.

37

Дословно: «врачебная повседневная одежда»; состоит из тех же двух элементов, что и рюкоги, но, как правило, светлых оттенков и дополнительно имеет капюшон-балаклаву.

38

Капитан грузового судна (ийт. «малый капитан»).

39

Крытое помещение на речных корабликах Ийтакоса, аналог кубрика.

40

Закрепленные за полицией ученые, разрабатывающие снаряжение и лекарство (ийт. «закон, который владеет знанием»). Как правило, люди с меткой «изыскатель».

41

Мелкий наместник.

42

Правая рука, заместитель.

43

Бронированная повозка (ийт. «быстро двигаться под защитой»).

44

Рэйки/целители обладают способностью лечить ранения и недуги.

45

Опоясывающая нижний этаж дворца терраса (ийт. «убежище под опоясывающей крышей»).

46

Макияж (ийт. «маскирующая красота»).

47

Шкатулка с косметикой (ийт. «хранилище красоты»).

48

Армейский аналог канкоги, состоящий из тех же предметов, но отличающийся дополнительной золотой, зеленой или серебряной отделкой. Как правило, это черная, серая или коричневая одежда.

49

Криминальная группировка, аналог мафии (ийт. «путь насилия и грязи»).

50

Первый среди равных – политический фразеологизм, обозначающий самого старшего (или негласно воспринимаемого лидером и медиатором) человека в группе людей, по факту имеющих одинаковую должность или статус. В Мире Тысячи Правил применяется, например, к Императору Ийтакоса, Первому Консулу Игапты, Первому Пиратскому Барону Физальской республики.

Content

Екатерина Звонцова
Желтые цветы для Желтого Императора

Пролог

Никисиру Ямадзаки, наместник Левого берега Ийтакоса, Империи Двух Берегов, – Юшидзу Ямадзаки, Временному Желтому Императору

1. Нет у меня господина

2. Пестрая лента в пальцах бродяги

3. Волки у океана

Сати Ямадзаки, Императрица Двух Берегов Ийтакоса, – Кацуо Акиро

4. Недобрая ночь у мертвого дерева

5. Между мангустом и коброй

6. Жженые кости

7. Призрачные песни серебряной Реки

Рури Ямадзаки, принцесса Сияющей и Цветущей Империи Двух Берегов, – Джуни Ямадзаки, принцессе Левого берега Ийтакоса

8. Голос врага по ту сторону решетки

9. Железная тюрьма

10. У чужого костра

11. Голос друга за спиной верного пса

Асагао Ямадзаки, принц Левого берега Ийтакоса, – Сати Ямадзаки, Сияющей и Цветущей Императрице Двух Берегов

12. Мраморная маска

13. Кровавые корни

14. Отсроченное проклятие

15. Самая прекрасная жемчужина для самого чудовищного человека

16. Скажи призракам, что я дома

Кадо Сайто, тайи Первого подразделения кандзё Красного Города, – Сати Ямадзаки, Сияющей и Цветущей Императрице Двух Берегов

17. Нож в корнях ели

18. Маленькая Хозяйка Большой Птицы

19. Она была добрым человеком

20. А истина в том, что у меня болит голова

Юшидзу Ямадзаки, наместник Правого берега Ийтакоса, Империи Двух Берегов, – Сати Ямадзаки, Сияющей и Цветущей Императрице

21. Ветер уносит собачий вой

22. Свет надежды

23. Братская Бойня

24. Белые черепахи, черные журавли

Сати Ямадзаки, Императрица Ийтакоса, – Юшидзу Ямадзаки, наместнику Правого берега (черновик)

25. Кровь и шторм

26. Я ношу эти корни в себе

27. Те, кто остался жив

Акио Акиро, Сияющий и Цветущий Император Ийтакоса, – Рури Ямадзаки, Сияющей и Цветущей Принцессе (вручить в день коронации)

Эпилог

От автора

Примечания