Алиса Вячеславовна Клима

Сухой овраг. Благовест

© Клима А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 1

К обеду того дня, когда Ларионов, никого не уведомив, скоропостижно уехал в Москву по вопросу внезапного перевода, Вера забеспокоилась: Ларионова нигде не было видно. Решила не дожидаться, как в прошлый раз, когда он ушел на неделю в запой, и направилась в дом. Там она с удивлением встретила не только Федосью и Вальку, но и Паздеева.

– Денис… – Веру охватил внезапный страх.

Паздеев поднялся из-за стола и учтиво пригласил ее присоединиться.

– Поешь супчику, – весело лопотала Федосья, и Вера тут же подуспокоилась, потому как знала, что Федосья была барометром обстановки в лагпункте и доме.

– Где Ларионов?

Паздеев подвинул стул, и Вера присела рядом, не обращая внимания на плошку горячего супа.

– Григория Александровича вызвали в Новосибирск на профориентацию, – сказал Паздеев. – Приказ пришел утром. Я сопровождал его до города.

Вера с подозрением смотрела на Паздеева, но тот не багровел, как лакмус, и, стало быть, не лгал. Она успокоилась прочнее.

– И надолго?

Федосья покачала головой, не в силах понять, как можно было любить мужчину и упорно любви противостоять.

– Если будут плановые учения, то недели на три, а если только общий курс, то на неделю. Обещал быть на связи. Так что дня через три все выясним.

Вера уже почти совсем пришла в себя, но сердце почему-то все равно щемило. Валька таращила глаза то на нее, то на Паздеева, будто тоже чуя неладное.

– Кстати, – Паздеев вдруг полез в карман галифе, – начальник попросил передать записку – не хотел будить. Только прочти без свидетелей и следом сразу ликвидируй, – добавил он все тем же ровным тоном.

Вера, не сказав ни слова, вскочила и бросилась из избы.

Федосья издала смешок:

– Ну и гордячка…

Вера знала, что самым укромным местом для чтения был как раз барак – туда обычно днем не совала нос охра. Она прошла к своей вагонке, трясущимися руками развернула записку и прочла: «Душенька, я долго думал, говорить ли правду, но месяцы борьбы доказали твои силу и отвагу. И теперь ты будешь терпеливой и благоразумной. Меня вызвали в Москву по поводу перевода из лагпункта. Буду честен: не знаю, что меня ждет и как все обернется. Правильнее, чтобы ты подготовилась и положилась на доверенного человека. Нет смысла говорить, какова теперь моя цель. А ты должна лишь одно – сохранить себя».

Веру начало бить. Она вскочила и поначалу металась по бараку. Потом вдруг застыла. Перечитала записку. Второй раз смысл слов показался иным. «Нет! Как-нибудь… как-нибудь…» – неслось в голове.

Внезапно паника стихла. Душа почему-то успокоилась, хотя слова в письме были куда страшнее лжи Паздеева. Но ложь Паздеева породила тревогу, а правда Ларионова вселяла силы. Вера перечитала записку в последний раз и затем нашла спички и сожгла в печи, предусмотрительно разрушив сгоревшую бумагу в пепел. Внутри родилось прочное знание: уныние незримым образом навредит Ларионову. Теперь, когда они вновь замерли над бездною, нужно было делать дело. И делать с огнем в груди!

В заботах по лагерю пролетели две недели. Паздеев докладывал об отсутствии новостей, что теперь казалось благословением. Администрация во главе с Грязловым, как и в прошлый раз, вела себя в штатном режиме. Вера старалась пресекать мысли о Ларионове, но с каждым днем в душу все смелее вползал холодок. В ней ежеминутно боролись надежда и страх. Каждое брошенное кем-то слово вызывало то обреченность, то веру.

Инесса Павловна молчала, боясь затевать разговор о Ларионове: поняла, что снова происходит что-то решающее. Ей хотелось оказать Вере поддержку, но она ждала развязки и лишь внимательно за той наблюдала, подбадривая на свой лад философскими беседами.

Инесса Павловна видела теперь в Вере несгибаемую решимость. В прошлый отъезд Ларионова Вера в какой-то момент уступила панике и сорвалась. Сейчас же было заметно, как она сгруппировалась и в любой неожиданности была готова к броску.

Наступил сентябрь. К концу третьей недели отсутствия Ларионова Вера в один из дней решилась пробиться в конюшню. Утром она получила наряд в пищеблоке, но в обед направилась туда, ничего не сказав ни душе – даже Клавке.

Ворота, как водится, не были заперты. Она осторожно вошла и огляделась. Шельмы в деннике не было. «Кузьмич куда-то поехал», – отметила Вера. Лошади фыркали. Тихо заблеяла коза Зинка, почуяв человека: она всегда блеяла в ожидании дойки, завидев людей.

Что и как тут было обследовать? Вера поняла, что совершенно не имела плана! Вокруг все выглядело обычным. Может, Клавка была права, и ничего в конюшне нет, а все это Вера надумала в отчаянной попытке оправдать Анисью и избавиться от Грязлова.

Вера почувствовала себя глупо и беспомощно. В этой странной беспокойной тишине, прерывавшейся только фырчанием лошадей и скрипом Зинки, ее охватило беспредельное одиночество и отчаяние.

Ларионов! Она сжала ватник на груди и часто задышала, борясь со слезами. Надо бежать! И отчего Паздеев все молчит?!

Вера резко вышла из конюшни и, завернув за угол, уперлась в Грязлова. Сердце неудержимо заколотилось, ноги в икрах обмякли.

– Ты что здесь забыла?! – неожиданно яростно гаркнул Грязлов и схватил ее за ватник.

Вера вскрикнула и дернулась, но Грязлов вцепился крепко.

– Да пустите вы! Напугали! Я за молоком ходила…

– И много надоила? – Грязлов ухмыльнулся, сверля ее взглядом.

– Да я в запарке бидон забыла! – продолжала громко парировать Вера, радуясь, что Грязлов не мог услышать стук ее сердца.

– А давай-ка я тебя в ШИЗО на три дня отправлю, – сказал Грязлов, озираясь бегающим взглядом.

– Это за что же? – обиженно заныла Вера, прокручивая в голове вероятность открытия ее лжи.

– За то, что наряд бросила и шляешься там, где не надо!

– Да ладно вам! – не сдавалась Вера, напуская на себя простецкий вид. – Подумаешь, за молоком сбегала.

– Вот и подумаешь в ШИЗО! – отрезал он и потащил ее под руку в сторону плаца.

Пока шли, Вера перебирала варианты, как дать знать своим о беде. Поравнявшись с домом Ларионова, они наткнулись на Польку. Полька растерянно наблюдала за тем, как Грязлов вел Веру.

Увидал их и Паздеев.

– Курочкина, поди сюда! – крикнул Грязлов, и Вера зажмурилась, понимая, что Грязлов сейчас же раскроет, что никакого молока она в конюшне не искала.

Полька, блуждая по лицу Веры глазами, подошла. С ними поравнялся и Паздеев.

– А тебе чего? – недовольно рявкнул Грязлов. – Курочкина, кто отвечает за молоко для сына Ломакиной?

– Я… – В круглых глазах Польки читался наивный страх.

– Это ты попросила Александрову сходить в конюшню?

Вера с мольбой смотрела на Польку, бросила тревожный взгляд на Паздеева. Тот, казалось, был равнодушен.

– В конюшню? – беспомощно пролепетала Полька.

– Все ясно! – бросил Грязлов.

– Ну, я попросил, товарищ лейтенант, – вдруг сказал Паздеев. – А что случилось-то? Коза издохла?

Желваки Грязлова заходили. Вера опустила голову, чтобы скрыть слезы любви к этому юному преданному человеку.

– Значит, тоже в ШИЗО сядешь! – взвизгнул Грязлов. – Ты у меня уже в печенках сидишь, Паздеев! Самовольно снял с Александровой наряд, так и сядешь с ней вместе. Касымов! Александрову и Паздеева на три дня в ШИЗО!

Касымов подбежал, и в лице его промелькнули вопросы. Полька дрожала и была готова заплакать.

– Есть! – Касымов махнул винтовкой в сторону изолятора.

За воротами послышался шум. Дозорный крикнул вахтенному: «Открывай!» Вахтенный бросился отворять. Фараон радостно скулил, потом лаял и махал хвостом. «Кузьмич», – пронеслось в голове Веры. Ворота раскрыли объятия, и на зону вкатилась телега, запряженная Шельмой. С телеги спрыгнул Ларионов.

Вера закрыла лицо руками. Из-за наступившей глухоты она не слышала, как радостно рапортовал Паздеев, как что-то мямлил Грязлов, как весело брехал Фараон и как привычно заворчал на него Кузьмич. Она бешено дышала в ладони, не в силах оторвать их от лица. Словно все было кончено; словно туго натянутая пружина превратилась в вату и обмякла в секунду.

– Киря, зайди ко мне. – Вера начала слышать, и это был родной голос. – Что с Александровой?

Грязлов что-то вяло проронил и последовал в дом за начальником.

– Паздеев, почему Курочкина и Александрова не в нарядах? Займись делом, – бросил Ларионов.

– Есть заняться делом! – послышался веселый голос Паздеева.

Вера шла в пищеблок, дрожа от спазмов, и внезапно разрыдалась. Эти рыдания, как симфонический оркестр, включавший десятки инструментов, содержали десятки причин и чувств. Но лейтмотив оставался неизменным. И как все инструменты служили одной цели – донести основную мелодию, так и чувства Веры служили главному среди них – радости победы Ларионова.

Вера весь день ждала, что вот-вот Ларионов за ней пошлет. Но он не звал. Инесса Павловна по-прежнему молчала, но тоже не скрывала своего счастья. Вера отметила, что уже смиренно и естественно ожидала хозяйского запоя, и в ней даже не возникло вопросов, почему он мог запить. Она знала, что причины были.

Перед самой поверкой в барак ввалилась Федосья и как ни в чем не бывало вдруг позвала Веру к Ларионову. Вера с бесстрастным лицом, словно Ларионов и не уезжал, поднялась и покорно пошла за Федосьей. Инесса Павловна знала, как трепетало сейчас сердце Веры, и восхищалась ее волей.

Вера постучала в дверь кабинета. Послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и Ларионов буквально рванул Веру внутрь, прижав к гимнастерке.

– Дома! Дома! – бормотал он, сдавливая ее. – Не бойся ничего. Я все решил. Все хорошо… Все будет хорошо…

Вера сопела. Они отклонились друг от друга. Ларионов оперся о стол, часто дыша.

– Как вы смогли? – Вопрос прозвучал так странно и глупо. Ведь ей хотелось плакать у него на груди и целовать его руки.

Ларионов налил коньяку себе и Вере, и они выпили в молчании. Он растер лицо и выдохнул, потом прошел к подоконнику и по привычке оперся о него спиной. Вера присела на край дивана.

– Вера… Вера, честное слово, я не знаю. Я когда ехал, знал только одно: что невозможно не добиться возвращения! Пришел прямиком к Берии и сказал, что необходимо отменить приказ, что я прошу его об этом лично…

– Но как?!

– Сказал правду…

– Что?.. – Вера блуждала по его лицу.

– Сказал, что в лагере у меня женщина… заключенная. – Ларионов говорил возбужденно. Горло его пересохло. – Попросил отсрочку хотя бы на несколько месяцев.

Вера хотела что-то спросить, но Ларионов вдруг подсел к ней и взял ее за руку.

– Я должен был как-то выкрутиться, не подставляя тебя, – сказал он. – Я вынужден был назвать кого-то…

Вера бросила на него тревожный взгляд.

– Я назвал имя Клавдии… Вера, они все проверяют! Я пошел на риск. Берия быстро согласился. Я даже не знаю почему. Ждал долгих расспросов, допросов, пыток – всего чего угодно. Но он сказал, что мое назначение было решением Ежова и что сам он считает его преждевременным. Я думал, с ума сойду от радости!

Представив лицо Клавки, Вера не смогла сдержать улыбку. Ларионову же было не до смеха. Он прижал руки Веры ко лбу, и ей показалось, что он сейчас заплачет.

– Прошу тебя, давай не будем более говорить об этом кошмаре. Теперь надо срочно решать вопрос с переводом людей на общие работы, – сказал он, невольно огладив ее волосы.

– Вы сказали об отсрочке на несколько месяцев, – промолвила Вера.

– Верочка, ты первая узнаешь о моем переводе в другой раз, обещаю. Я уверен, что не ранее весны…

Вера вдруг поднялась.

– Что же будет дальше? – спросила она немного отрешенно.

Ларионов тоже поднялся и рассматривал ее лицо.

– Будет как ты пожелаешь, – глухо ответил он.

– Я знаю, что это сейчас звучит глупо, но в день вашего отъезда отменили танцы и репетиции спектакля, – неожиданно сказала Вера, подавляя смущение. – Что будем делать?

– Завтра же проведем ваши танцы. – Ларионов улыбнулся впервые за эти недели. – И обязательно возобновим репетиции и наши занятия по стрельбе…

В день приезда из Москвы Ларионов подписал приказ о постановке в лагпункте пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь». Он знал, как чувствительна Вера к его обещаниям, и поскорее хотел ей сообщить о том, что пьесу ставить они точно будут.

– А этот Шекспир, он что, тоже еврей? – Губина с интересом разглядывала на столе Ларионова книгу.

Ларионов посмотрел на нее с загадочной улыбкой.

– Нет, товарищ Губина, англичанин, – подписывая приказ, ответил он.

– Тоже контра. – Губина вздохнула.

– Не вполне. – Ларионов протянул Губиной подписанный лист. – Ему выпало жить в семнадцатом веке. В противном случае, думаю, он был бы сейчас уже вашим подопечным.

– Так он давно помер! – протянула Губина.

– В традиционном понимании смерти, – ответил Ларионов, не в силах скрыть иронию, но и симпатию к Губиной.

– Это как? – Губина выпучила глаза. – Он был чернокнижник, что ли?

–Ну, в том смысле, что он обладал «черным юмором», да,– засмеялся Ларионов.– Вот послушайте: «Впрочем, жизнь наша порой так похожа на сон, что где в ней вымысел, а где реальность, разобраться не всегда легко»[1].

– Сильно закрутил, – заключила Губина, задумчиво качая головой.

– Я думаю, вы понимаете, что физиологическая смерть большого писателя не означает абсолютного забвения, – ухмыльнулся Ларионов.

– Понимаю, товарищ комиссар, – вымолвила Губина. – Это как смерть Ильича. Вот умер Ильич, а в наших сердцах он живет вечно!

Ларионов вздохнул, вспоминая кунцевское застолье, жуткий зиккурат и шутки Берии.

– Да, что-то вроде того.

Выходя от Ларионова, Губина ощутила страстное желание участвовать в постановке. Она твердо решила поговорить с Верой о возможности если не сыграть роль, то присутствовать на репетициях. Последнее и так вменялось ей в должностных инструкциях начальника третьего отдела «по духовно-просветительской и идеологической работе с контингентом».

Было стыдно говорить с Верой о спектакле, но Губину охватило волнение от того, что она услышала от Ларионова. Скрытое стремление к возвышенному не могло найти реализации в скудной, одинокой лагерной жизни, так что слова Шекспира произвели неизгладимое впечатление. Губина с удивлением подумала, как она могла дожить до сорока пяти лет и не прочитать ни одной книги кроме тех, что полагалось читать по велению партии. Приоткрыв завесу в великую литературу, Ларионов выпустил джинна из сосуда: джинном были скрытые мечтания Губиной, а сосудом – ее испуганный, одинокий, убогий, утрамбованный кем-то когда-то разум. Так начался путь товарища Губиной к великой литературе. Именно такая формулировка возникла в ее воображении, когда она вышла из избы Ларионова.

Вера закончила работу раньше, перевыполнив план, потому что находилась в сказочном настроении – в том состоянии, когда хрупкий и слабый человек может достигнуть быстрее и больше любого сильного и крепкого. Эта энергия, словно взорвавшаяся в ней после приезда Ларионова из Москвы и продолжавшая питать себя неизвестно из какого источника, приводила в возбуждение все и всех вокруг.

Вера относилась к типу людей, которые влияют на атмосферу и могут вести за собой других, вовлекая в движение, схожее с движением планет. И чем глубже она втягивалась в отношения с Ларионовым, тем больше в ней пробуждалось энергии, забирающей в свою орбиту людей. Словно огромная планета, силой притяжения вовлекающая в свой круг более мелкие, случайно проплывающие мимо небесные тела.

Вера никогда не чувствовала такого интереса ни к одному мужчине. И она была откровенна с Ларионовым, когда призналась в своей увлеченности его натурой в силу ее размаха, который Вера называла «пространством».

В понятие пространства для Веры входили и масштаб мышления и души человека, и мерность. Некоторые люди казались ей крупными, но плоскими, некоторые имели невеликий размах, но казались многомерными. Ларионов же представлялся масштабным и многомерными. При их первой встрече Вера была поглощена эмоциями, которые не могла осмыслить в силу юности и краткосрочности связи. Теперь же казалось, что именно пространство притягивало ее в этом человеке.

Вера дивилась и богатству палитры собственных к Ларионову чувств. Были мгновения, когда он виделся другом, и она сострадала ему, испытывала жалость и желание помочь справиться с болью. В другой момент ей хотелось обольщать, нравиться ему, и его переживания от недосягаемости ее как женщины не только не вызывали сострадания и жалости, но, наоборот, порождали азарт. Повергали в истому, которой она прежде не знала и даже не представляла такого блаженства.

За время отсутствия Ларионова в лагпункте Вера заметила не только пустоту и страх за его судьбу, но то, что жизнь поблекла и заметно утратила содержательность. Это стало невероятным открытием, необъяснимым еще и потому, что когда Ларионов находился рядом, это не меняло их отношений: они оба держали дистанцию и оба не предполагали иного исхода, кроме расставания. И ничто не указывало на возможность счастья в видимой безвыходности общего положения. И все же Вера ясно поняла, что физическое присутствие Ларионова рядом, пусть без полноценной близости, было для нее предпочтительнее его небытия.

Она не пыталась играть чувствами, как то рисовали многие женщины в лагере, или размахивать перед носом красного комиссара кумачовым плащом. В ее нынешнем поведении не было умысла или расчета. Вера, как и всегда, лишь поддавалась инстинктам. И если в первые месяцы она испытывала к Ларионову враждебность, затем сострадание, а теперь тягу, то на каждом из этапов ее поведение было совершенно созвучно чувствам. И самым удивительным было то, что теперь эти три чувства слились воедино. Вера тянулась к нему, испытывая некую враждебность из-за прошлого, но искренне жалея Ларионова за все его муки.

Несколько раз на дню она меняла свое отношение и к нему, и к их связи. То, зажигая всех избыточной энергией, носилась окрыленная по лагерю, одновременно выполняя массу дел, проявляя активность и производительность во всем, к чему притрагивалась; то уходила в себя и страдала от его неустроенности и внутренних терзаний, которые было сложно не угадать; то оправдывала свою жестокость обидой, нанесенной ей Ларионовым в прошлом, уговаривая себя в справедливости пыток, которым его подвергала: приближаясь, обволакивая теплом и затем отстраняясь. Вера даже не могла понять, нарочно ли она его мучила или же ей нравилось быть желанной им, но недоступной.

Поначалу Вера хотела наказать Ларионова, исключив возможность полноценной близости, естественной между мужчиной и женщиной, вовлекая его в настолько тесную связь, что он не мог больше ни о чем помышлять весь день, кроме как о ней. Сейчас же, в особенности после их разговора под дубом, она чувствовала, что сама не может думать ни о чем, кроме Ларионова.

Но теперь, после осмысления его повышения и смирившись, что он через полгода или чуть более уедет из лагпункта и они больше никогда не увидятся, она приняла необратимость сближения ровно в той мере, в коей было невозможно полное соединение. Вера словно уговаривала себя: «Он часть моей души и моей жизни. Я желаю видеть его каждый день и час. Но после всего, что было сделано и сказано, и из-за того, что вскоре он уедет навсегда, даже самое сильное чувство не оправдает моего падения в его объятия. И раз уж счастью не суждено случиться, раз судьбой предрешена лишь вечная разлука, так пусть сохранится хоть достоинство. Любви быть не может – так пусть останется уважение».

Каждый раз, когда Вера принуждала себя следовать этой формуле нравственности в мире ее дефицита, она теряла силы, но при этом испытывала и некий мазохистический восторг. Как мученица Катерина на колесе, отрекаясь от плотского во имя духовного. Но это наказание себя во имя избежания наказания от него (отречение от близости во имя избежания боли от разлуки) лишало ее радости жизни.

Сидя с Ларионовым под дубом, Вера прилагала усилия, чтобы не сбросить тягостный балласт прошлого и его лукавых установок. Сердце изнывало от того, как дорог был ей этот человек со всеми его странностями, пороками, привычками и нравом. От того, что был он несчастен и разбита их жизнь. И не случатся с ними любовь и семья.

Но догмы тянули в сторону великомученичества. Вера и замуж вышла не потому, что хотела наказать Ларионова, а потому, что наказывала себя. Наказывала за свою неистребимую любовь и за то, что он отверг ее, уйдя навсегда. Ведь Ларионов узнал из письма Подушкина только то, что она выходила замуж. Он не мог счесть, что этим она тогда наказывала кого-то из них. Но он тоже пошел и наказал себя. И Вера ничего не знала об этом наказании. Порочный круг молчания людей затянул узел на мешке судьбы. Затянул на долгие годы. Казалось уже теперь – на всю жизнь.

И более всего Вера боялась признаться в том, что, обвиняя Ларионова в молчании, она обвиняла и себя. Догмы великомученичества были оправданы обидой. Диалог требовал отказа от обид и страхов. Обиды и страхи продолжали толкать ее на наказание Ларионова – отлучение его от ее женского естества. Наказание себя через наказание Ларионова отравляло жизнь, терзало ее тело не менее чем душу. Но, несмотря на болезненность такого пути, Вера не могла остановиться.

Ларионов же находился в состоянии, которое Кузьмич называл «раздрызг». Измученный отношениями с властью, угнетенный совершенными ошибками, стыдящийся своего прошлого и униженный отказами Веры и ее брезгливым отношением к «палачам», к которым она отнесла и его (и, как следствие, безнадежностью их с Верой отношений), он был обезволен и мечтал лишь о том, чтобы успеть сделать что-то для Веры. Обезопасить ее и продлить хоть на сколько-нибудь время подле нее.

Эта невозможность серьезного и честного разговора о чувствах, о котором говорила Вере Инесса Павловна и о котором Ларионову намекал Кузьмич и толковал Лукич, загнала обоих в тупик. Вера застряла в силках «наказания», а Ларионов страшился ее отдаления и молчал.

Все казалось сложным и запутанным на поверхности их отношений, напоминавших игру с веревками. Когда вокруг них натянуто бесчисленное множество и надо перешагивать через каждую, не задев, – иначе повалится вся мебель, и проиграешь. Но в глубине бушевала страсть, молившая изо всех сил валить всю эту мебель и рвать все эти канаты.

В отравленном страхами и домыслами сознании людей не было места для реализации порыва. Беда Веры состояла в том, что она думала, будто можно выкроить страсти местечко рядом с этими очагами некроза жизни. Чтобы она цвела так, столько и в тех дозах, что ей предуготованы природой.

Именно в силу решения – отдаваться жизни с безрассудством с одной стороны, а с другой подвергать действия жесткому контролю – Вера то пребывала в эйфории и радости, то погружалась в апатию, укоряя себя за легкомыслие и жестокость. Но когда она стремилась к Ларионову, в ней преобладало естество, расцветало добро и появились силы. Когда же контролировала ход этого устремления и противилась естеству, в ней начинало размножаться зло, таяли силы и энергия намерения.

Но зло представлялось разумным и добродетельным, а добро – пугающим, неясным, порочным. В конце каждого такого внутреннего диалога выплывал безотчетный страх, и Вера прерывала глубокие размышления. Отметала единственный верный шаг, необходимое решение – выбор.

Все чаще она задумывалась, что в условиях их теперешних отношений Ларионов был более искренним, а она, Вера, сконструировала параллельную действительность, все менее осязая, где заканчивалась симуляция и начиналась жизнь.

Разве такою она была? Разве такою хотела быть?

Вере начало казаться, что неспособность радикального прощения Ларионова, а главное, себя и являлась причиной несчастья обоих. Когда та часть ее личности, что простила Ларионова, главенствовала в ней, Вера бежала вокруг дуба, смеялась от счастья и плакала при мысли о потере этого человека. Но когда брала верх та часть, которая не могла простить Ларионова, Вера мучила его искушениями, которые не позволяла удовлетворить.

Подобная канва, на которой разворачивались их отношения, где они поочередно играли роли мучеников и мучителей, невероятно выматывала обоих. Цикличность превратилась в навязчивое дежавю. И Вера, пока не вполне осмысленно, начинала искать разрешения этой истерзавшей их ситуации.

Глава 2

Организацией танцев занималась Клавка. С утра взяла заключенных, не занятых в общих работах, и они реорганизовывали актовый зал в клубе: расставляли стулья и лавки вдоль стен, выносили лишнюю мебель, чтобы получилась просторная площадка.

Губина лично составляла список заключенных, которым было разрешено прийти в клуб. Во-первых, клуб не мог вместить сразу всех зэков, а их снова было за две тысячи. Во-вторых, было решено не допускать «социально опасных элементов».

Поначалу Губина утвердила именно такую формулировку, но следом возник вопрос, как тогда допускать политзаключенных – ведь они и значились как «социально опасные элементы».

Поразмыслив, она решила, что надо обозвать тех, кого не пустят на танцы, «социальные элементы, представляющие опасность для жизни контингента». Заключенные подшучивали над находкой капитана, так как согласно оной только отпетые бандиты не могли участвовать в общественной жизни.

Зэки глумились и называли тех, кого не допустили, СЭПОДЖК или САПОЖНИКИ, а тех, кого допустили, – СОЭ, намекая на любовь советской системы к нелепым аббревиатурам.

Был воскресный день. Заключенных охватило какое-то особенно веселое настроение. Главной причиной душевного подъема были уже теперь даже не танцы, а то, что вернули Ларионова. В первом бараке кто штопал одежду, кто рисовал, кто играл в карты или шахматы, как Мирра Евсеевна и Инесса Павловна.

– Они опасны для здоровья и физической целостности, – рассуждала Мирра Евсеевна, переставляя фигуры по шахматной доске и проговаривая «р» так, как часто говорят евреи, то есть картавя. – А мы представляем опасность для моральной целостности, то есть для души. По мне так опаснее второе. Иначе мы бы тут не куковали…

– Почему же? – весело пропищала Полька, любившая слушать выговор Мирры Евсеевны, как и то, что та изрекала.

– Есть притча… Полина, дитя, вы знаете притчи?

– Не-а.

– Вот как проверяется возраст, Инесса, – потрясла головой Мирра Евсеевна, обдумывая свой ход. – В начале жизни никто не знает притчи, а они весьма нужны именно в молодости. В старости мы знаем много притч, но они уже не могут нам помочь!

– Мирра Евсеевна, а сколько вам лет? – спросила Урманова.

– Столько не живут, – шепнула Клавка Польке, и девушки прыснули.

– Милая, я уже в том возрасте, когда на день рождения почти некого позвать, а на торте не хватает места для свечек, – улыбнулась Мирра Евсеевна. – В детстве заказывают большие торты для малого количества свечей. В старости торты становятся с каждым годом все меньше, а свечей на них – все больше. Так вот. Притча…

– Да, да! – Полька подперла лицо руками, лежа на вагонке. – Расскажите!

– После смерти в ад попали убийца, на чьей совести было немало жизней, и писатель, написавший единственную книгу. Они горели в аду веками, но однажды утром писатель обнаружил, что убийцы больше рядом нет. «Господи! – взвыл писатель. – Почему же Ты простил убийцу, а я – писатель, продолжаю жариться в геенне огненной? Где Твоя справедливость?» – взмолился он. Бог тогда сказал: «Он убил несколько человек, и на том вред его для человечества был исчерпан и не имел последствий. Твоя же вредная книга будет отравлять не одно поколение. Вот за то и гореть тебе вечно!»

– Ух ты! – Полька покачала головой.

–Так вот, мой юный спудей[2]. Мудрость. – Мирра Евсеевна отвлеклась от шахматной доски. – Вред, приносимый нашим душе и разуму, может быть пагубнее любого физического уничтожения.

– Нет, правда в точку! – Клавка широко зевнула. – Пойду-ка я посмотрю на актовый зал. Надо еще граммофон у Ларионова забрать. Паздеев обещал колонки снять с вышек. Звук будет, как на Красной площади седьмого ноября!

Клавка спрыгнула с вагонки.

– Клава, не забудь накрыть чехлами инструменты! – крикнула ей вдогонку Инесса Павловна. – Мирра, тебе – шах!

Мирра Евсеевна всплеснула руками.

– Полина, с вас двести граммов хлеба, – сурово сказала она.

– А это за что? – нарочито возмутилась Полька.

– За притчу, – ухмыльнулась Мирра Евсеевна. – Я из-за нее проигрываю.

– Дам, если проиграете, – ловко отвертелась Полька. – Пока – только шах!

– Эта девочка далеко пойдет, – засмеялась Мирра Евсеевна. – Ешьте, Полина, ваш хлеб, вам не повредит несколько лишних граммов. Готова отдать свои пятьдесят.

– На эту тему есть анекдот. – Анна Ивановна Балаян-Загурская не поленилась подойти к столику, и все весело переглянулись, потому что еще минуту назад она кемарила. – «Владимир Ильич, к вам ходоки! – Да? А что они принесли, батенька? – Свежей рыбки. – А шли они сколько? – Две недели. – Детям, все детям».

Полька прыснула и уронила голову в подушку, а Мирра Евсеевна покрутила у виска пальцем. Загурская побрела обратно на рыдван, как называла Мирра Евсеевна диванчик дневальной «Романовой», угнанный откуда-то после пожара Пузенко. Полька смеялась уже истерически, а Загурская подмигивала той с рыдвана «мадам Рекамье», считая, что развеселила Польку анекдотом.

– Загурская опять «свежачок» подкинула, – шепнула Полька женщинам и снова уткнулась в подушку.

Вера закончила работу по наряду около четырех часов и вернулась в барак как раз, когда Мирра Евсеевна предложила ничью Инессе Павловне. Та охотно согласилась: партия затянулась, а Инесса Павловна мечтала почитать. Мирра Евсеевна заманила Польку немного поучиться шахматной науке, и Полька увлеченно погрузилась в «е2—е4».

В этот вечер Вера пребывала в состоянии радостного возбуждения. С момента неожиданного отъезда Ларионова в Москву она сотни раз прокручивала день у старого дуба, когда Ларионов не мог отпустить ее ступню в стремени. Воскрешала мысленно его движения, дыхание, взгляд. Бесконечно мусолила в голове их разговоры. Она млела, вспоминая лицо Ларионова, когда тот увидал ее в рубашке без нижнего белья, мольбу в глазах, когда она сидела в брюках и сапогах, поджав по-турецки ноги, его с трудом скрываемое волнение при любом прикосновении.

Друзья замечали эту улыбку, возникавшую невольно и неожиданно на ее отрешенном, расслабленном лице, и хихикали. Вера же не старалась даже притвориться, что Ларионов ей безразличен или что ее настроение не связано с любовной игрой.

Она ничего не объясняла и просто буйно цвела, как быстро распустившийся пушистый куст сирени весной: вот цветочки сжатые и упругие, и куст сирени кажется почти бесплодным, и вдруг наутро под окном благоухает, качается под тяжестью ветвей пышная, свежая лиловая гроздь.

Несмотря на то что она по-прежнему недоедала и была худа, внутреннее свечение, радость, женственность, проступившие из-под дикобразьих иголок, словно преобразили ее внешне: исчезла заостренность черт, линии скуластого лица стали мягче, глаза – глубже и влажнее, походка – спокойнее и увереннее.

Ларионову казалось, что она даже стала больше схожа с собой юной. Увидав ее теперь впервые, он бы сразу узнал в ней свою Веру.

Инесса Павловна любовалась превращением Веры из измученной страданиями и печалью девушки в цветущую и соблазнительную чем-то своим, особенным, молодую женщину. Вера не была от природы жеманницей, хотя в последнее время ее часто видели флиртующей со всеми подряд. Но Инесса Павловна понимала, что Вера кокетничала не во имя популярности, а потому, что находилась в состоянии эйфории от отношений с Ларионовым. Наверняка сейчас ей было под силу за день вырубить норму целой бригады на делянке. И именно эта бушующая молодая энергия сносила волной все, что возникало на пути.

Инесса Павловна была уверена, что по мере прохождения такого высокого уровня возбуждения Вера когда-нибудь утратит избыточную экспрессивность в общении со всеми вокруг, и в особенности с мужчинами. Предельная степень возбужденности царила именно потому, что рядом был Ларионов. Он стимулировал ее собственным к ней интересом. Если бы Ларионов сию минуту вдруг исчез из виду, Вера бы в тот же миг успокоилась, и от ее флирта не осталось бы следа. А мужчины долго недоумевали бы, куда испарился задор.

Вера, как натура творческая, нуждалась в поощрениях, которые для нее, как подметила Инесса Павловна, исходили либо от достижений на образовательном и общественном поприщах, либо от внимания Ларионова. Когда тот исчезал, невозможно было не заметить, как скоро Вера впадала в анабиоз. Она не питала ни к одному мужчине ни малейшего искреннего интереса, тем более с той интенсивностью, с какой испытывала влечение к Ларионову.

Инесса Павловна думала, что в этом угадывалось нечто невротическое, и в глубине души именно из-за этого боялась перевода Ларионова. Считала, что Вере придется проходить через серьезную депрессию при расставании, и поэтому все настойчивее рекомендовала той признать свою привязанность (если не сказать – зависимость) и наконец объясниться, полностью доверившись мужчине.

Но дело все не двигалось…

Вера вошла в барак. Радостно пожав руку Инессе Павловне, она плюхнулась на вагонку и вытянула ноги.

– Боже! Я устала. Все было замечательно. Но посуду мыли ледяной водой. Дров дали мало, греть было нечем! Кто выиграл?!

– Ничья, – засмеялась Урманова, вспоминая анекдот Балаян-Загурской. – Клава в клубе.

– После ужина – танцы! – воскликнула Вера. – Я не танцевала с прошлой весны. Как это странно… Ужасно хочу танцевать!

– Это заметно, – многозначительно улыбнулась Мирра Евсеевна, а Полька посмотрела на Веру с неподдельной радостью.

Наташа Рябова тихо сидела на вагонке, уныло уставившись в пространство. В последнее время она была отягощена преследованиями Грязлова. Ничто не угнетало Рябову так, как страх перед «Черным» и презрение товарищей из-за стукачества, на которое ее вынудил Грязлов.

Заметив тоску в глазах Рябовой, Вера прониклась жалостью. Грязлов был средоточием зла и мерзости… Как бы Вера ни порицала слабоволие Рябовой, ее положение вызывало сострадание.

Вера решительно поднялась.

– Наташа, отчего ты такая? – спросила она твердо, но с ласковой улыбкой. – Идем к нам.

Та немного рассеянно посмотрела на Веру и замотала головой. Вера присела рядом, прижавшись к Рябовой плечом.

– Ты не обижайся на меня за то, что я тогда тебя так, – улыбнулась Вера. Рябова молчала. – Я не со зла. Просто Ларионов много для нас сделал…

Рябова закрыла лицо руками. Вера разжала ее ладони и притянула Рябову.

– Мы все считаем Грязлова подлым человеком. Он опасный и гадкий, и я понимаю твой страх. Но скажи, – вдруг спросила Вера спокойно, – он больше ни о чем тебя не просил с тех пор?

Рябова вздрогнула и взглянула на Веру, изучая ее лицо. Вера казалась беспечной.

– Не просил, – ответила Рябова, и Вера вдруг почувствовала что-то неожиданно неприятное.

Она тут же уговорила себя, что Рябова просто боялась. Однако решила не упоминать о подслушанном в конюшне разговоре. Что-то внутри противилось доверять Рябовой.

– Так ты скажи нам, если тебя что-то беспокоит. Мы всегда поймем и поможем, – настаивала Вера, говоря уже громче, чтобы слышали все. – Правда, девочки?!

– Да что говорить! – подскочила Полька. – Да это и говорить нечего! Конечно, поддержим и защитим!

Рябова вдруг разрыдалась.

«Совесть мучает, – подумала Вера. – Это хорошо!»

И обняла ее крепко.

– Ты простишь меня, Ира? – всхлипывала Рябова, уткнувшись в плечо Веры.

– Ну конечно! – Вера заглянула Рябовой в глаза. – Разве это главное? Главное, чтобы ты сама себя простила и все поняла, – сказала она, а потом задумалась и встала. Лицо ее преобразилось. – Сама себя простила, конечно, – прошептала она. – Себя надо сначала простить…

– Что ты бормочешь? – засмеялась Урманова. – Аллах всех простит, надо только верить.

– Да, да, – улыбнулась Вера и обняла Урманову. – Как это верно… Он всех прощает – Бог! Так отчего же мы не можем так же прощать?

– Оттого, что мозги чарвивые, – забасила с вагонки Тата.

– Проповедница в вас погибла, так и не родившись, – сардонически, но, впрочем, добродушно заметила Мирра Евсеевна.

– А чего? – Тата села на вагонке. – Отыми у человека голову, и все беды с плеч.

– И радости, – заметила весело Инесса Павловна.

– А по мне, не в голове радость, а в душе, – задумчиво произнесла Тата, прижимая кулак к груди.

– А душа-то где? Не в голове, что ли? – Мирра Евсеевна нетерпеливо закатила глаза.

– Не-е, – уверенно промычала Тата. – Душа где-то запрятана. Глубоко. А не в голове. Была бы в голове, человеки бы так много гадостей не делали. Гадости все от ума, а доблести – от сердца.

– И философ к тому же! – не унималась Мирра Евсеевна. – Вашего оппонента, жаль, нет. А так бы с Клавдией хорошо эту тему развили. Еще один маркированный Платон зоны…

Вера слушала Тату. Ей казалось, что в этой простой женщине заложено так много добра… Ведь как верно: душа – это что-то особенное, непохожее на разум или инстинкт. Душа была каким-то проявлением всех стихий человеческой натуры: и разума, и инстинктов, и ощущений, которые менее всего поддавались определению.

Тата была новым бригадиром, поставленным вместо Клавки, которая, в свою очередь, временно заменяла погибшую зимой Варвару.

Тата – она же Татьяна Кличко – была осуждена за фарцовку маслом. Представитель сельпо и завмагом занимались воровством и, чтобы кладовщица Тата не сдала их, предложили ей продавать по несколько бутылок в неделю в подмогу своим голодающим братьям и сестрам. Родители Таты умерли, и Тата рискнула ради малышей. Когда вскрылось хищение, само собой, завмагом свалил все на Тату. Но она пошла в местное сельпо, и напуганный чиновник, который больше всех крал, обвинил и Тату, и завмага. Обоих осудили. Тату сослали в Новосибирскую область, а братишек и сестричек отправили по разным детдомам.

Тата страдала от чувства вины, мечтала выйти с зоны и взять домой осиротевших детей. Но многие понимали, что вероятность того, что ей удастся воссоединиться с родными, ничтожна.

Лишенные родительской опеки, дети старше полутора лет отправлялись в детдома. К сороковым годам беспризорных стало не так много по сравнению с послереволюционным временем и Гражданской войной. Система государственной опеки формировалась параллельно системе ГУЛАГ. Многие дети не дожидались родителей из лагерей. Но и воссоединение было травмирующим для всех сторон: мамы неизбежно менялись в лагерях, родные становились далекими, порой – чужими.

Успешная борьба с послевоенной беспризорностью была гадка тем, что правительство ликвидировало беспризорность на улицах, но создавало в головах. Не меньшие страдания ждали матерей, рожавших в лагерях. Если ребенку удавалось выжить, а мать к четырем его годам еще отбывала срок, дитя по достижении четырех лет отдавали в лучшем случае на попечение к родственникам, в худшем – этапировали в приют.

Матери на всю жизнь становились душевными инвалидами, а дети получали травмы, приводившие многих в подростковом возрасте в криминальную среду. Ведь дети «врагов Родины» имели особый статус в детдомах, где их надлежало перековывать.

Но Тата, как и многие, жила надеждой. Жила тем последним днем, когда видела своих братьев и сестер. И все жили тем последним днем, когда в последний раз видели семью. В представлении людей семья и «та жизнь» как бы застывали.

Но ничего не застывало. Шло время, и оно меняло всех и вся. Связи практически всегда рушились безвозвратно. Разыскать после долгой разлуки члена семьи было радостью. Но обреталась ли там родственная душа?

Для Веры Тата была красивейшим образчиком простодушия и наивности. Сохраненная в этом несчастье лагеря благость казалась Вере особенно трепетной, ценной. «Как хорошо,– думала она, которой теперь все вокруг казалось важным и хорошим,– что есть такие люди на земле, как эта Тата! И Инесса Павловна, и Урманова, и Мирра Евсеевна, и Клавка, и Полька… Как страшно было бы жить в мире, где нет добрых и чистых людей с такими огромными сердцами. Они и сами не понимают, какие они важные и красивые! И как хорошо, что есть он. Просто хорошо. И не надо ничего придумывать для объяснения радости!»

Близился вечер, и женщины начали приводить себя в порядок. Инесса Павловна немного волновалась, так как Леву тоже допустили к танцам. Она непривычно много времени провела перед маленьким старым коллективным зеркальцем.

Клавка вернулась в барак и гордо оповестила всех о готовности танцзала. Сама тут же нарядилась в платье, сшитое зимой для выступления лагерным портным Яшей из портьерной ткани.

Полька отнесла Гришутку мамкам в барак-SOS и тоже готовилась. Она одолжила у Веры платье в кремовый горошек. Инессе Павловне достались белая блузка с тонкой шерстяной юбкой, тоже подаренные Вере Ларионовым.

Если до зоны все эти женщины имели разные формы, то после почти года в лагере стали носить одинаковый размер. Шутили, что в любом месте страны теперь смогут узнавать друг друга по впалым животам и обвисшим прелестям.

Женщины накрутили днем волосы – кто на лоскуты с бумажками, кто на заточенные палочки, чтобы завить в более крупные локоны. Вера разделила волосы на прямой пробор и каким-то хаотичным образом заколола их на макушке кустарным гребнем местного умельца Карпа Ильича, что придало ей несколько бойцовский и высокомерный вид. Густо наложила красную помаду, переданную Алиной Аркадьевной, и ею же подрумянила скулы.

Помада пошла по кругу, освежая сероватые лица воспрянувших узниц. Девицы, что помоложе, подводили глаза, некоторые тонировали выгоревшие брови печной золой. Тата намазала сявые брови так, что на ее бледном волевом лице и на фоне светлых, коротко остриженных волос они выглядели как две жирные полоски, которые дети обычно малюют углем над глазами снеговиков.

Все пребывали в ажиотаже и возбуждении.

– Ну как? – гордо спросила Тата.

– Шедеврально! – закатила глаза к небу Мирра Евсеевна. – Фрида Кало лесоповала. Незамеченной точно не останетесь…

Полька хихикала:

– Давай растушую!

К шести часам вечера приготовления завершились. На улице было еще светло, в небе носились и пищали стрижи, создавая какое-то особенное оживление, царившее и среди людей.

Ларионов сидел в кабинете, время от времени поглядывая через окно на плац. Он чувствовал торжественность для его людей в этом простом событии – танцах в клубе на зоне, и в то же время свою от людей оторванность. То радовался, что Вера собиралась веселиться, то в душе его пробегал холодок уязвленного собственника: он подспудно стремился обладать ею и быть для нее единственным объектом внимания, но как бы одновременно понимал, что это невозможно. Что она хотела полноценной жизни. В его окружении – или без него. Независимость и решительность Веры вызывали уважение и даже усиливали влечение к ней, но, с другой стороны, приводили в раздражение, которое Ларионов боялся объяснить обычной ревностью.

Он метался по комнате, стараясь себя занять, но мысли постоянно возвращались к Вере. Ему хотелось, чтобы она вдруг пришла и сказала, что решила не идти на танцы, чтобы провести вечер в его компании. И он тут же отметал эти грезы, обвиняя себя в ребячестве и эгоизме. Прислушивался к каждому шороху в избе, надеясь услышать ее шаги и голос. Но за дверью копошились только Федосья да Валька.

Наконец, когда в дверь все же постучали, Ларионов вздрогнул и поспешно схватил со стола папку с бумагами, притворившись занятым.

В комнату заглянула Федосья, а из-за ее плеча торчала рыжая голова Вальки.

– Григорий Александрович, вам нужно чего? – виновато спросила Федосья.

Ларионов с холодным видом пожал плечами:

– Нет, а в чем дело?

– Да тут дело такое… – начала Федосья своим обычным заговорщическим тоном, как она всегда говорила, когда пыталась чего-то добиться.

– Какое же? – спросил Ларионов строго.

– Ежели вы откажете, так мы не в обиде, – жалобно заныла из-за спины Федосьи Валька.

– Не в обиде, – повторила конфузливо Федосья. – Мы тут хотели с Валюньчиком тоже… как бы это сказать… в клуб сходить. Поглядеть, чего да как…

Ларионов смотрел на них с некоторой печалью, ощущая здоровую зависть.

– На танцы, значить… – закончила тихо Федосья. – Посмотреть просто, глазами поторговать. – Она невольно издала смешок.

– Глазами поторговать, – повторил задумчиво Ларионов. – Ну что ж, идите, поторгуйте.

– Ой, вот спасибочки! – воскликнула Валька. – А-то заржавевши уже…

Федосья пихнула ее.

– Спасибо, Григорий Александрович, удружили, – заискивающе пролепетала Федосья.

– А чего это вы дело вверх тормашками держите? – не удержалась Валька.

Федосья, не дожидаясь реакции хозяина, быстро вытолкнула Вальку задом и захлопнула дверь.

Ларионов бросил дело на стол, подошел к окну и смотрел, как женщины весело побежали в клуб. Федосья переваливаясь, а Валька – вприпрыжку, то и дело прижимая Федосью.

А вскоре из первого барака вышли Вера, Полька и Инесса Павловна. Держась под руки, они бодро зашагали в сторону клуба, радостно переговариваясь.

Ларионов долго провожал их взглядом. Вот они догнали Федосью с Валькой и засмеялись, как кокетливо смеются женщины в предвкушении важного выступления, – главной игры в жизни любой женщины, – выступления перед мужчинами.

Он не мог ясно понять, что его так возбуждало и беспокоило одновременно. То ли ревность вскипала в нем; то ли горечь оттого, что не мог он представить себя на этом празднике в гимнастерке надсмотрщика лагеря среди заключенных, которые и так думали о нем много дурного; то ли был возбужден от сознания того, как прекрасно радоваться жизни в любых обстоятельствах; то ли томим желанием быть там, с людьми, с Верой.

Он даже почувствовал, как увлажнились ладони, как быстрее забился пульс и как его невольно охватило волнение, которое все же было скорее приятным, нежели тревожным. Ларионов будто вернулся на мгновение в то время, когда они с Верой познакомились. Ощущение прохлады в груди и предвкушение совершенно неожиданных чувств походили на те, что он испытал тогда. Это брожение в крови оказалось не обычным плотским возбуждением, а сильнейшим любовным и душевным переживанием, которое так легко испытывают молодые люди, особенно в дни возникающей первой любви.

Кабинет снова показался тюрьмой. Воцарившаяся в доме тишина и тиканье часов были единственными и вечными спутниками его одинокой жизни.

Ларионов усмехнулся. Он словно был готов теперь принять это одиночество с пугающим осознанием его неизбежности и смирением, которое пришло от понимания, что обреченность теперь оправдана, что в ней есть смысл. И этот смысл заключался в охранении Веры и народа зоны.

Когда Вера вошла в актовый зал, там уже скопилась толпа. Зал украсили зеленью, ветками оформили плакаты. Особенно центральный кумач: «Тайгинский лесозаготовительный пункт – лучший лес, больше леса! Да здравствуют стройки СССР!» Над сценой в рамке формы пятиконечной звезды висел портрет Сталина, под ним – «батыра» Ежова[3].

Фимка копался в патефоне. Клавка, как руководитель Комитета, забралась на сцену и подала Фимке знак, чтобы тот остановил музыку. Но народ продолжал галдеть, и Клавка махнула рукой и спрыгнула со сцены. Заключенные находились в таком радостном возбуждении, точно были приглашены на открытие сезона в Большом театре.

Паздеев пробивался сквозь толпу, отыскивая Польку. Инесса Павловна что-то радостно обсуждала с Левой, и они держались за руки. Федосья, костеря и расталкивая всех, тащила стулья, а Валька флиртовала с охрой.

Вера думала: как странно, что кому-то потребовалось измываться, пытать, насиловать, унижать, ссылать, закрывать, истреблять нравственно и физически сотни тысяч людей – своих же собственных, – чтобы они вели общественную жизнь, трудились, творили, читали, писали, пели, танцевали и наконец влюблялись, соединялись и рожали детей в таком страшном месте, как зона. Зачем? Разве нельзя было позволить им делать все то же самое в своих домах, на своих улицах, в своих городах и селах? Для чего было гнать огромную массу людей в худших, чем скотские, условиях в лагеря, чтобы с невероятными потерями и болью они продолжили в конце концов в этих несчастных обстоятельствах делать то же самое, что и до того, как их согнали со своих гнезд? Хотелось понять истинную причину геноцида собственного народа, помимо того, что Ларионов поведал на утесе, и в котором Вера заподозрила тогда проявление его личных травм.

Осознание совершенного обесценивания человеческой жизни, вероятно, оказалось самым сложным для любого испытанием. Осознание это заточало каждого в темницу страха и одновременно привычки к обыкновенности насилия, лжи и лицемерия во имя спасения жизни. Но одно оказалось невозможно запретить: думать. Да, чувствовать и думать запретить не получалось. Единственный способ добиться этого – окончательно ликвидировать. И не поэтому ли стольких убивали?

Вера не могла не знать, не представить, сколько на самом деле народу уничтожают и закрывают в тюрьмы и лагеря. Но легкость, с которой ее саму и знакомых ей ныне людей сажали; скорость, с которой решались вопросы жизни и смерти, свободы и несвободы; и то убийство народа на плацу зимой виделись признаками емкого предприятия.

Кроме того, бесконечная миграция заключенных из лагеря в лагерь служила постоянным и достоверным источником новостей. Вера, хорошо знавшая и понимавшая сложнейшие детали пребывания на зоне двухтысячного контингента их лагпункта, живо представляла гигантские масштабы бед лагерей, где содержалось по пять, десять или более тысяч человек.

Все прекрасно знали гремевшие на всю страну Соловки, Бамлаг, Ухтпечлаг, Норлаг, Беломорканал, Колыму… В 1938 году Воркутлаг насчитывал пятнадцать тысяч заключенных и добывал до ста девяноста тысяч тонн угля. К концу тридцатых Ухтпечлаг превратился в целую сеть лагерей общим числом более двух десятков, включавшую в себя Ухтижемлаг (нефтедобыча), Устьвымлаг (лесозаготовки), Воркутлаг (угледобыча) и Севжелдорлаг (железнодорожное строительство). Сеть росла, а это означало, что больше сажали.

Прочитать дополнительную информацию

Несмотря на агрессивную пропаганду, к концу тридцатых годов у лагерей практически окончательно исчезло в обществе реноме исправительного истеблишмента. Туманов был бесконечно прав, предупреждая Ларионова о том, что тот парит над пропастью. Многие руководители лагерей уже поплатились жизнями за гуманное отношение к заключенным, нередко объяснявшееся обычным прагматизмом, а не человеколюбием.

Сущность постоянных перепалок между Ларионовым и Тумановым состояла именно в том, что Туманов пытался объяснить Ларионову, что тот учитывает интересы людей и страны, а блюсти давно пора интересы только одной стороны: вождя и его системной вертикали. А вождь и вертикаль власти нуждались в безопасности.

Ларионов же, по разумению Туманова, не только исподволь отклонялся от директив, но и косвенно, хоть и непроизвольно, потворствовал формированию горизонтальных связей. Растил в лагпункте опасную социальную сеть, наслаждался ее продуктами и игнорировал прямые посылы системы: зажимать сильнее, забивать в зародыше любую свободную мысль, не позволять прорастать и укрепляться во взаимоотношениях людей сочувствию. Ведь сочувствие вело к объединению. А этого среди мыслящих людей допустить нельзя.

Слишком хорошо знал вождь, чем заканчивались сборища интеллектуалов: он был одним из тех двенадцати антиапостолов, собравшихся на Петроградской стороне в пятикомнатной квартире большевички Галины Флаксерман-Сухановой[4] и ее мужа Николая Николаевича Суханова[5], куда в сопровождении своего охранника – бывшего слесаря финляндской железной дороги Эйно Рахья, по иронии судьбы похороненного в Александро-Невской лавре, – 10 октября 1917 года прибыл гладко выбритый и в парике Ленин, чтобы продавить среди соратников план восстания, приведшего к захвату власти большевиками.

Ни один из четырнадцати заседавших, кроме Сталина, не остался в живых либо на свободе[6].

Ларионов, разумеется, вполне объективно видел матрицу задач и идеологические приоритеты центра. Но все еще питал надежду на то, что здравый смысл и рационализм возьмут верх над шальной доктриной. Потому и составил отчет и предложение по развитию системы ИТЛ – по сути, ее децентрализации и либерализации.

Прочитать дополнительную информацию

Однако Туманов настойчиво объяснял Ларионову, что никому не нужны его логика и рационализм. Система хочет грязловых – послушных исполнителей своих установок, эффективных управленцев, а не опытников вроде злополучного комиссара Берзина.

Ларионов же, спотыкаясь о нестыковку причинно-следственных связей, упрямо двигался по самостоятельному пути. Не мог привести к общему знаменателю желание системы повышать производительность и экономическую эффективность при одновременном насаждении насилия. И чем больше думал о причинах этой какофонии интересов внутри одной системы, тем мрачнее становились выводы. Тем яснее рисовалась тупиковость лагерной модели. Тем прочнее вырастала на горизонте сознания мысль, устрашающая своей разрушительной для всей системы советских государственных ценностей силой.

Как год назад, отталкивая мысль о гнусности жизни в лагпункте его самого и всех людей, Ларионов отталкивал сейчас эту новую грозную мысль. И даже не мысль это еще была. Еще не оформилась оценка в законченный вывод. Скорее, то было чувство, которое одновременно, о чем Ларионов не знал, охватывало и Веру, и Паздеева, и Клавку, и многих других участников лагерной драмы: лагеря не нужны. Не нужны совсем… Разумеется, Ларионов относил свои предчувствия главным образом на счет политзаключенных. Хоть он и не оформил в ясный вывод тревожное умозаключение, направление размышлений шло именно так: в свободной стране не должны сажать за взгляды. Он понимал, что помимо политзаключенных были еще и уголовники. Их надо было где-то держать.

Но и в случае с уголовниками все обстояло не так просто: в лагпункте больше половины уголовников сидело за преступления, за которые в «другом мире» они могли отделаться либо штрафами, либо условными сроками. Ларионов называл это «мотать срок за палку колбасы»[7].

В ИТЛ больше трети заключенных сидели по 58-й статье во все времена ее существования[8]. В этом смысле Ларионов в особенности считал лагеря именно карательным, а не исправительным (и тем более не хозяйственным) «институтом».

Некоторые его коллеги часто апеллировали к тому, что труд не был рабским – ведь зэки получали поощрения и стимулы за работу. Но проведя в ИТЛ четыре года, Ларионов понял: во-первых, даже если бы стимулы эти были в три раза больше, ничто и никогда не могло заменить человеку свободу. Во-вторых, расписанные в приказах и регламентах нормы всех аспектов жизни в ИТЛ на деле либо не соблюдались, либо соблюдались с многочисленными оговорками и условиями конкретных обстоятельств и лагерей.

И то, что были сотрудники ИТЛ, искренне верившие в приемлемость и условий самих ИТЛ, и системы, стоящей за ними, для него лишь свидетельствовало о глубоком отравлении мозгов оных и неспособности (либо невозможности) сравнивать эти условия с чем-то поистине достойным и благополучным.

Грустным выглядело то, что многие не позволяли себе даже вообразить, что можно и нужно стремиться к улучшению положения ради себя же самих. Это отсутствие горизонтов в головах было одной из основ психологии и существования «терпил», как называли таковых сами зэки. И каждый обретал чувство сомнения в праведности существующего уклада собственным путем. Но постепенно оно оформлялось в общую ясную мысль о совершенной безнравственности и вреде ИТЛ.

Вера, прокручивая все ею виданное и слыханное, пережитое и прочувствованное, начинала подозревать, что лагерная система нужна, в принципе, лишь государству. А государство не ассоциировалось в ее воображении ни с чем, кроме центрального аппарата власти. Центральный аппарат власти все больше отождествлялся с единственным человеком – Сталиным. Государство и народ не были чем-то гомогенным, ибо у них в конце концов сложились слишком разные интересы. Возможно, уже даже почти нигде не пересекающиеся.

Но Ларионов не питал иллюзий насчет порочности исключительно Сталина. Он беспрестанно размышлял о народе: о его манерах, ценностях, поведении. Ларионов колесил по стране, сквозь него проходили сотни людей в разных ее частях. Он наблюдал за народом на поле боя, в поездах, в лагере, на улицах и в трактирах городов и сел. И все чаще мусолил заезженные притчевые вопросы: «Кто кого дурачит? Кто виноват? И что делать?»

Как человек довольно развитый и от природы остроумный, он прекрасно понимал, что его две тысячи человек могли стереть в порошок тех сто карателей на плацу зимой. Иногда воображал, что сталось бы с лагерями, кабы не две, а двадцать тысяч зэков разом рванули сначала на администрацию и конвой какого-нибудь Магадана, а потом грабанули арсенал и парк военной техники.

Противостоять такой силе оказалось бы сложно. И Ларионов не мог понять одного: почему этого не случалось. Почему «хвост вилял собакой». Этот вопрос не поддавался объяснению. Предположения о глупости и темноте народа, безволии и страхе казались все же неубедительными.

Во-первых, в лагерях томилось немало умнейших и сильных людей, своими знаниями, разумностью, красноречием в разы превосходивших стареющую коллегию, заседавшую на кунцевской даче. Во-вторых, этот «темный и глупый» народ каких-нибудь двадцать лет назад в считаные дни слистал трехсотлетнюю монархию. То есть народ мог объединяться. Или кто-то мог его объединять?..

Ларионов считал, что ему не хватает знаний, опыта и глубины, чтобы понять причины покорности драме. «Долго ли провидение будет держать под гнетом этот народ, цвет человеческой расы? Когда пробьет для него час освобождения? Больше того – час торжества? Кто знает? Кто возьмется ответить на этот вопрос?»[9]

Казалось, что если бы он, Ларионов, нашел ответы, то и свою неясную глубинную проблему и дремлющую боль тоже бы разрешил.

Но какая-то работа людей на тонких уровнях все-таки шла. Горизонтальные связи все же развивались. Их «затерянный мир» незаметно обрастал новыми смыслами. Формировалась экосистема, пусть и иерархическая, кривая-косая, странная, болезненная, но во многом более искренняя, чем основное течение.

В ней было бесчисленное множество противоречий, включая нарастающую проблему между «политическими» и урками, стукачами и придурками, ворами в законе и администрацией, коррупцию. Включая насилие, криминал на самой зоне и все, что было в обществе в целом. Но их маргинальную среду от основной отличало главное: она интегрировалась не только по вертикали, но и по горизонтали.

Ларионов видел, как этот незримый социальный фотосинтез начинает генерировать творческую мысль. Как рождаются стихи, песни, дневники, живопись, пьесы. Как люди, подобные Вере, Клавке, Польке, Паздееву, Кузьмичу пускают в ход любые манипуляции во имя продвижения своих идей: лукавят, льстят, интригуют, молчат, просят, лгут, ждут, добывают решения, делают наоборот, копают подкопы вместо окопов, создают коалиции[10].

Иными словами, Ларионов с любопытством и восхищением наблюдал, как на его глазах формировались и развивались фасции гражданского общества внутри самой зоны. И это вызывало в нем не только уважение, но и служило стимулом для собственного развития.

Ларионов не мог со всей определенностью думать об этом явлении, как о макете гражданского общества, но воспринимал его как формирование некоего уклада, где внутри общества зэков были не только иерархия и агрессивная сила, но и своего рода общности, лидеры мнений, противовесы, хозяйственные законы и дипломатия между кружками. Он видел, как сложна и многогранна система. Видел и то, как политика хозяина (то есть начлага) влияла и одновременно зависела от сдерживания и противовесов в этом сообществе. Что честное сотрудничество (в той мере, в какой оно было возможно) вело к взаимным выгодам.

Даже считал, что протиснуться сквозь щели в зубах дракона в Москве ему в значительной мере удалось благодаря наставлениям, полученным от собственного контингента. Своими гибкими технологиями ухода от наказаний и получения любых материальных и нематериальных преимуществ при сохранении скрытой иронии, которую невозможно было не испытывать по отношению к структуре и большинству ее наместников, люди неосознанно, незаметно все это время учили Ларионова противостоять его же породившей системе.

Однако был и второй после причин «молчания народа» важный вопрос, который все чаще мучил Ларионова: что случится в тот самый день, когда перед каждым (включая его, а может, в особенности его) встанет выбор, какую сторону принять? Когда будет либо невозможно, либо подло продолжать эту «игру в шахматы»? Что произойдет тогда? Какую сторону примет он?..

В мгновения таких размышлений его охватывало особенное напряжение, ибо для военного, коим Ларионов продолжал себя считать, нарушение присяги было немыслимо.

Сиюминутно же его занимала проблема тактического характера: как уберечь от возможного бедствия побольше народу и в особенности не принадлежащую ему, но единственно дорогую женщину.

Приказы из центра обязывали его вычистить лагпункт от «каэров» и, видимо, буквально утрамбовать погибающих от невозможных нагрузок, холода, голода и заболеваний людей в братские захоронения.

Глава 3

Ларионов в десятый раз хмуро смотрел на эту последнюю директиву, которую не без удовольствия принес Грязлов. Понимал, что, вероятнее всего, во имя сохранения жизней придется отменить и спектакль, и любые другие затеи. И, что приводило его в ярость и вызывало печаль, расформировать Комитет. Единственное, что можно было еще попробовать сохранить, – занятия в библиотеке.

Ларионов полностью отдавал отчет в правоте Туманова: системе безразличны мотивы объединения людей, их физические и психические характеристики и способности, логика кадровой политики лагпункта, тонкости и важность внутрилагерных взаимоотношений, ложность или недостижимость целей, которые система вменяла своим лагерям. Власть стремится реализовывать единственно важную повестку: не допустить собственной гибели.

Он понял эту систему координат. Но снова, как черт из табакерки, возникали искренне волновавшие его вопросы: как реализовать эти установки «партии и правительства» без человеческих потерь? И как все это отрикошетит по Вере и их отношениям? Только они с таким трудом сблизились, и казалось, она стала доверять ему чуть больше, как все опять летело под откос.

Придется выстраивать новую систему прикрытия для значительного числа людей, которых он не мог (не хотел, да и не должен был, по прагматичной даже логике!) просто выбросить без разбора на лесоповал.

Жестокость директив, скудоумие идеологов, лелеющих лимонные деревья и розы, но при этом неспособных критически посмотреть на вопрос совершенной бесполезности подобных инициатив, их безнравственности в суровых условиях зауральских, сибирских и северо-восточных лагерей, приводили Ларионова в ярость. Вызывали моральные муки и доводили до сильнейшего внутреннего напряжения и истощения.

Раздувая ноздри, он оттолкнул листок и теперь блуждал глазами по столу. Дверь заскрипела, и, как всегда, осторожно и деликатно в проеме показалась косматая голова Кузьмича.

– Я, ваше высокоблагородие, енто… привез дохтура нашего. А сам, если не забраните, хотел патефончик-то послухать в зале. – Кузьмич опускал глаза и стеснялся напрямую просить Ларионова отпустить его в клуб. – Бабы вроде как туды уже подались… – закончил он, виновато понижая голос.

Ларионов буравил старика взглядом, в этот момент, конечно, не думая о Кузьмиче или танцах. Он думал о том, как можно было скрутить в бараний рог всех этих людей теперь?! Теперь! С их надеждами, доверием к нему, пережитыми страданиями, достигнутыми успехами. Как было возможно на голубом глазу объявить им о новом витке насилия системы?

Ларионов невольно глубоко и невесело вздохнул.

Кузьмич считал чувства хозяина с несомненной ясностью и хмыкнул.

– Вы, отец мой, сами бы на танцы подались, – заулыбался лукаво он, что еще крепче сжало Ларионову сердце.

С каждым новым мгновением и мыслью о каждом лагерном жителе он все больше начинал считать кашу, заваренную центром, безобразной и преступной гнусностью, а свое положение – предательским и безнадежным.

– Вся администрация уж тоже там, – продолжал Кузьмич, одобрительно кивая лохматой головой. – Дохтура берите – и айда с нами погулять!

– Ступай, Кузьмич, – вымолвил Ларионов немного устало, но ласково. – Да смотри у меня – не балуй. К Федосье не приставай. Не то Марфушке скажу, – добавил он с улыбкой, чтобы подбодрить Кузьмича и не казаться бесконечно мрачным.

Кузьмич шаловливо крякнул, подкрутив усы.

– Федосья! Ха! Да она стара для меня, прости мою душу грешную! – лукаво засмеялся он из-под усов младенческим ртом с несколькими оставшимися зубами. – Валька бы ладнее была, батенька!

Ларионов ухмыльнулся – на сей раз искренне.

Кузьмич тихо испарился, а на его месте выросла крупная и статная фигура доктора Пруста. В одной руке он держал трость, в другой – соломенную шляпу, прошлым летом привезенную ему из Москвы Ларионовым, и плыл вальяжно и уверенно, с распростертыми объятиями.

Ларионов невольно широко улыбнулся. Он любил говорить с Прустом и обычно находил после их общения решения каких-то сиюминутных, но важных вопросов. В этом смысле Пруст играл роль не только лагерного терапевта, но и буквально, как любил шутить Ларионов, «трепанировал череп на предмет извлечения оттуда излишнего дерьма».

Доктор Пруст по привычке крепко сжал руку Ларионова своими горячими, мягкими, верными лапами.

– Приятно видеть вас взбодрившимся и, кажется, боевым! – засмеялся он.

Ларионов жестом пригласил его присесть на диван и налил по рюмке «эффективного технического зелья», как Вера величала коньяк. Они молча чокнулись и выпили, после чего Ларионов снова налил себе, так как Пруст по обыкновению пригублял, а Ларионов закидывал. И только тогда уже расположился напротив Пруста за рабочим столом и устремил на него одновременно радостный и озадаченный взгляд.

– Чем могу служить? И чему обязан приятным визитом? – учтиво спросил он.

Пруст, весело прищурившись, покачал головой.

– Вот все-таки с вами, Григорий Александрович, иметь дело – одно удовольствие! Не каждый в нашем положении услышит такие слова от начальника лагеря, а? – Он рассмеялся немного по-стариковски и очень по-доброму.

Ларионов иронично воздел глаза.

– А вы, Яков Семенович, неисправимый провокатор, прошу прощения за фамильярность, – отшутился он.

Доктор Пруст хлопнул себя по широким коленям и, довольный, откинулся вглубь дивана.

– В прошлый раз мне не удалось с вами долго побеседовать. Да и в этот постараюсь быть краток – я знаю о ваших прекрасных летних мероприятиях, – продолжал он с видом отдыхающего на водах курортника, что забавляло и тешило Ларионова. – Не хочу вас отвлекать. Ведь вы, наверное, тоже уже спешите в актовый зал. Вас там ждут, – сказал он невозмутимо, чуть наклонив голову и в упор поверх очков глядя на Ларионова.

Тот стушевался, обескураженный беззастенчивыми предположениями Пруста и его прямотой.

– Признаюсь честно, – продолжил доктор Пруст, не дожидаясь реакции Ларионова, – я привез вашим подопечным из деревни контрабандой пластинки. – И засмеялся, потряхивая животом. – Надеюсь, вы простите и меня, и ваших затейниц, которые, надо сказать, с большой отдачей готовились к вечеру и нашли способы изыскания музыки всеми окольными путями. Я не смог отказать и поучаствовал в конспирации!

Ларионов вздохнул. Он представил, как доктора тащат на лесоповал, и невольно опустил ресницы.

Пруст тихонько подался вперед.

– Вас что-то тревожит? – Он принял участливый вид.

Ларионов, истощенный бесконечными тягостными мыслями то о лагере, то о судьбе дорогих людей, то о своем происхождении, то о магнатах в Москве, то о бесплодных стараниях расположить Веру, решил не юлить. Без всяких церемоний он протянул лист бумаги с приказом и скрестил руки на груди.

Пруст бегло, но при этом внимательно изучил документ и вернул Ларионову.

– Плохие вести доходят быстро, – заметил он без крупицы беспокойства, чем немного удивил Ларионова.

– Каждый раз, сделав шаг вперед и почуяв возможность, я упираюсь в глухую стену, – устало промолвил Ларионов и растер лицо.

– Я вижу, что в сиюминутной перспективе вас могут особо заботить два обстоятельства, – заговорил после паузы доктор Пруст, потягивая коньяк. – Первое, конечно (и я могу быть не прав): вас заботит судьба тех людей, которые долго не протянут на общих работах. Вот мы с Мартой – какие из нас лесорубы?! – засмеялся он как ни в чем не бывало. – А второе – конечно, морально-этическая сторона дела. Я вас понимаю, прекрасно понимаю, Григорий Александрович. – Доктор замотал головой. – Вопрос крайне сложный. В какой-то момент вы невольно, а, может, затем и сознательно, сблизились с людьми. О-о, – выдохнул протяжно Пруст. – Это огромная, огромная ответственность – вести за собой людей.

Ларионов весь напрягся.

– Да, да, – радушно продолжал Пруст. – Вести людей за собой – тяжелейшее бремя. Слава богу, я не оказался избранным судьбой для подобной роли. А вы избрали путь такого служения. И я понимаю, как сложно организовать смену коней в момент перехода брода. Это – сложнейшая ситуация. Сложнейшая. Но ведь не совершенно безысходная, верно? – закончил он, глядя на Ларионова поверх очков с каким-то юношеским озорством, которое тот считал проявлением жизнелюбия.

Ларионов молчал и только часто сглатывал ком в горле.

– Разумеется, я уже обдумал некоторые ходы. Но дело не только и даже не столько в этом…

– О, я прекрасно вас понимаю, Григорий Александрович! – снова закивал Пруст и пригубил коньяк. – И думаю, что вы уже сложили в голове новые уравнения. А это – почти полдела. Верно? Все-таки отменный вы держите арманьяк, любезный Григорий Александрович.

Ларионов покрутил свою рюмку в пальцах.

– Уравнения уравнениями, – вымолвил задумчиво он, – но каким образом я их вынесу на доску? Как людям в глаза смотреть? – признался он в своих чаяниях.

Доктор Пруст продолжал изучать Ларионова, и в глазах его плясали искорки радости.

– Видите ли, милейший Григорий Александрович, вот как вы общаетесь со мной или, скажем, с Кузьмичом?

Ларионов пожал плечами:

– Ну как-как? Просто говорю как есть. Слушаю. Решаю.

– Ага! – Пруст прищурился, словно раскрыл тайну. – Вы способны идти вперед благодаря своей искренности. Правда имеет куда более решительную силу, чем манипуляции. Груз недомолвок тяжек. Всякий раз, когда вы прямолинейны и милы с людьми, вы добиваетесь желаемого результата.

Ларионов устало кивнул в знак согласия с этой мыслью, но продолжил молчать.

– Так что вам мешает и в этот раз быть откровенным? Почему же терзаете себя догадками, выстраиваете ходы до того, как поймете истинные очертания дела? Вы обладаете редчайшим даром среди руководителей, – серьезно сказал доктор Пруст. – Умеете обсуждать, слушать и слышать людей и принимать решения на основании обратной от собеседника связи. Если бы, простите мою откровенность, ваши высокие чины в Москве применяли подобные навыки, всего этого кошмара не случилось бы. А результаты оказались бы ничем не хуже.

Доктор Пруст помолчал и продолжил:

– Верю и знаю, что то, что я сейчас скажу, не будет истолковано как проявление моей «нерусскости» – вы умный и свободный от невежественных предрассудков человек.

Пруст невольно тихо засмеялся, вспоминая семейную историю о переезде в Россию его предков еще при Петре Великом.

– Это не столь сейчас важно. Я слишком стар, чтобы беспокоиться о реноме. Важна ваша способность во всем сомневаться и скептически подходить ко всем, так сказать, партийным хрестоматиям. – Он сделал еще глоток и смаковал коньяк, одобрительно кивая Ларионову. – Вы знаете, за что я сижу. Да, я отправил семью в Европу, потому что к концу двадцатых угадал, куда движется вся эта народно-освободительная кампания. Почему сам не уехал? Тоже знаете. Не мог оставить кафедру, науку… Мы проводили важные опыты. Хотел «в своем загоне» бороться за торжество науки и разума над архаикой и безумием политиканов в нашем профессиональном сообществе. Конечно, проиграл в каком-то смысле. Мы все проиграли… Но не жалею ни о чем. Какова наша цена, если мы – люди науки, коллективного мирового знания, прогресса – готовы при каждой катастрофе все бросать и от всего отрекаться в пользу иезуитов и невежд? Но я пожилой человек: многое успел повидать, покататься по миру, пока большевики не закрыли страну. Так к чему я об этом? – улыбнулся доктор Пруст. – К тому, что многие прогрессивные народы и целые страны добиваются приличных результатов в обществе и хозяйстве, не создавая постыдную лагерную систему и не уничтожая сотнями тысяч своих собственных сограждан. Не лелея систему насилия одних людей над другими, отравляющую на долгие десятилетия – дай бог, чтобы не столетия! – почву для развития нации. Ведь вы подумайте, любезный мой, – нетерпеливо подался вперед доктор Пруст. – Как, скажите на милость, все эти глубоко травмированные люди смогут развиваться? А ведь еще и страну поднимать! Как народ, над кем столь долго и безжалостно совершается насилие, может не то что драться за свою свободу, а вообще ее понимать и желать? Воля и крепость нации не родятся от розог и штыков. Невозможно подвесить сюртук на воздух… Для сюртука нужен крепкий крючок!

– Но разве в тех прогрессивных странах буржуи не угнетают пролетариат?.. – сказал Ларионов, понижая тон.

Доктор Пруст подал знак Ларионову, чтобы тот подлил ему коньяка.

– Угнетают, – вздохнул он, – угнетают. Но не убивают и не сажают сотнями тысяч за мысль, не морят голодом в заснеженных лесах, не отнимают у матерей детей, у жен – мужей, не твердят про «светлое будущее», заставляя гибнуть за четыреста граммов хлеба в день… И, между прочим, за годы становления советского режима в схожих по культуре странах были достигнуты видимые успехи по социальным защитам пролетариата. Продвинулись в своем развитии избирательные системы, построены сотни новых трасс, заводов, домов без необходимости топить народ в крови и спирте. И разве до революции наша Россия не шла по тому же пути, хоть и медленнее? Зачем был весь этот вздор? Насилие во имя сомнительной идеи…

Ларионов потупил взор. Он не мог спорить с доктором Прустом, потому что понимал абсурдность их жизни, где борьба за освобождение рабочих и крестьян привела к их истреблению и заточению в тюрьмы и лагеря, делая из них каторжников. Сделать богатых бедными, а бедных – нищими, вот что видел Ларионов повсюду. Во всяком случае, в провинции. Словно вся огромная советская держава двигалась в обратном направлении.

– Вперед – значит назад?.. – вымолвил он.

Доктор Пруст долго смотрел на Ларионова.

–Беда не только в том, что гибнет и страдает столько людей. Но что каждый день, проведенный под тяжелой плитой террора и насилия, отбрасывает страну назад в развитии достоинства нации, в ее самосознании. Ведь можно создать заводы и фабрики, вылить миллионы тонн чугуна и стали, накормить хлебом и себя и соседа, проложить сотни тысяч километров железных дорог и магистралей… Всего этого, в конце концов, в дурном качестве, но в необходимом количестве можно будет достигнуть. Пусть так – ценой человеческих жизней и счастья – но возможно, раз уж таков выбранный путь[11]. Но для меня – человека науки, знакомого с системой эволюции и устройством homo,– очевидно одно: народ, столетиями лишенный самоуважения, выбора и опыта достойной человека жизни, если хотите, окажется в тяжелейшем положении, когда наступит час очередного пробуждения. «У человечества есть только два пути: либо прогресс, либо деградация; консерватизм в чистом виде противоречит сути законов Вселенной»[12]. Морозить в который раз страну, к тому же изолировать ее от всего мира, – путь к отсталости и очередному катаклизму в обществе.

Некоторое время они молчали от печали, которой была пропитана история и каждый в ней человек. Необъяснимой, горькой, разрывающей сердце печали, происходящей от неизбывного желания достойно жить и осознания невозможности его воплощения. Словно юдоль семьи над душевнобольным ее членом – красивым, сильным, богатым и неизлечимо больным, изматывающим себя и всех своих близких безумством и бесконтрольной жестокостью. Будто всякие лекарства были испробованы, и на какое-то время возникало просветление. Но потом болезнь возвращалась, и, несмотря на любовь и близость, появлялись отчаяние и тайное желание покинуть этого члена семьи, которого никак не удается излечить и который мучает семью, соседей и все окружение, не оставляя надежды на выздоровление и покой.

Но Ларионов чувствовал и другое: это была его земля. И ее судьба, которая, возможно, как никогда, взывала к безотчетной любви. Как тот больной, что не молит о любви, но продолжает в ней нуждаться…

– Вы слышали об академике Павлове, Григорий Александрович? – вдруг спросил утихший было доктор Пруст.

Ларионов покачал головой, поджав губы.

– Если когда-нибудь вам удастся познакомиться с его трудами, просто с мыслями этого величайшего мирового ученого и разума – нашего соотечественника, не поленитесь это сделать. Он умер в 1936 году, – спокойно сказал Пруст, глядя в окно и поблескивая стеклами очков. – Нет, его, к счастью, не расстреляли, если вы могли такое подумать. Ему повезло прожить восемьдесят шесть лет и умереть, как считается, от пневмонии. Хотя кто знает, что постигло бы Павлова, проживи он еще год. Правда, кто знает? В декабре двадцать седьмого в Москве проходил съезд психиатров и невропатологов. Знаменитый Бехтерев был заявлен докладчиком. Однако он имел несчастье получить приглашение на консультацию к одной высокопоставленной персоне касательно ее сохнущей руки…

Ларионов вздрогнул и внимательно посмотрел на Пруста. Доктор был не в курсе, что Ларионов видел Сталина и знал об этой проблеме вождя.

– Это не удивительно. Бехтерев был академиком с мировым именем и понимал, как лечить психосоматику, которая, среди прочего, может служить причиной сухорукости. Консультация проходила один на один. Но молва твердила, что Бехтерев, приехав на съезд, якобы проронил, что консультировал одного «сухорукого параноика». Было ли такое или нет, но вот вам итог: спустя сутки после визита к пациенту Бехтерев, отличавшийся знатным здоровьем, неожиданно занемог и скончался. Опасный шаг совершил ученый: сказал правду, о которой нельзя было знать никому, особенно пациенту. Судя по всему, консилиум кремлевских врачей постановил Бехтерева кремировать, после чего доказать наличие в теле яда, разумеется, стало невозможно.

Ларионов почувствовал жажду и жадно припал к кувшину.

– Так что Павлова могла постигнуть участь многих неугодных параноику людей… – Пруст умолк, но потом резко хлопнул себя по коленям. – Итак, академик Павлов, которого мне посчастливилось не только знать, но и слушать, в тридцать пятом году на пятнадцатом Международном конгрессе физиологов получил почетное звание «старейшего физиолога мира». Ни один биолог не удостаивался такой чести ни до, ни после Павлова, дорогой Григорий Александрович. – Пруст потряс над головой кулаками, точно пытаясь энергией жестов доказать Ларионову всю важность и силу этого явления. – До того наш великий ученый выступал в декабре двадцать девятого в Первом медицинском институте в Ленинграде по случаю столетия со дня рождения академика Сеченова, где был и ваш покорный узник. Павлов негодовал, открыто называя советское правительство средневековой инквизицией, и указывал на абсурдность ведения научной работы на платформе этого тунеядца Карла Маркса, жившего на средства Энгельса и деньги от продажи серебра своей жены. Он горевал, что ученый мир принуждают принимать в свои ряды псевдоученых, и без страха говорил об уничтожении и угнетении старорежимной интеллигенции. Особенно я запомнил его страшные и, как считаю, пророческие слова: «Мы живем в обществе, где государство – все, а человек – ничто. А такое общество не имеет будущего, несмотря ни на какие Волховстрои и Днепрогэсы».

Пруст снова умолк, словно давая себе и Ларионову пропитаться словами гения, признанного миром, но получившего лишь презрительное снисхождение советского правительства[13].

– А потом было письмо, – продолжил Пруст, отпивая коньяк. – Письмо за год с лишним до смерти… Это письмо мы переписывали и рассылали коллегам – тайно. И даже не само письмо, а его основные тезисы. И вот какой тезис был потрясающим! Это был пророческий и страшный глас великого ума. Это был эпикриз строю от первооткрывателя в науке и величайшего патриота России, любившего ее беспредельно. Среди прочего Павлов написал в совнарком: «Вы напрасно верите в мировую пролетарскую революцию. Я не могу без улыбки смотреть на плакаты: „Да здравствует мировая социалистическая революция, да здравствует мировой октябрь!“ Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом – фашизм. До вашей революции фашизма не было… Но мне тяжело не оттого, что мировой фашизм попридержит на известный срок темп естественного человеческого прогресса, а оттого, что делается у нас и что, по моему мнению, грозит серьезною опасностью моей Родине… Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия… надо помнить, что человеку, происшедшему из зверя, легко падать, но трудно подниматься. Тем, которые злобно приговаривают к смерти массы себе подобных и с удовлетворением приводят это в исполнение, как и тем, насильственно приучаемым участвовать в этом, едва ли возможно остаться существами, чувствующими и думающими человечно. И с другой стороны. Тем, которые превращены в забитых животных, едва ли возможно сделаться существами с чувством собственного человеческого достоинства… Пощадите же Родину и нас».

Доктор Пруст отвернулся к окну, и Ларионов видел, что тот старается унять слезы.

– Не пощадят, – тихо продолжил Пруст. – Но Павлов знал… Он был физиолог. А вы, – вдруг более решительно вымолвил доктор, – вы все равно думайте! Думайте всегда и во всем! Полагайтесь на свой добротный ум – он есть у вас. Страшная бездна разверзлась давно. Это Павлов в тридцать пятом году считал, что можно все остановить. Но не было возможно. Тот зверь, о котором писал Павлов, не только давно пробудился, но и не спал. Он давно горел ненавистью к своей вечно униженной судьбе. Он мог бы найти надежду в своей вере, но и там его скрутили в бараний рог «опричниной» и ложью. Вы знаете, за что Достоевского, которого я не без радости вижу на вашей книжной полке, приговорили к расстрелу?

Ларионов снова покачал головой, невольно краснея от осознания своего невежества.

– Достоевского осудили из-за чтения вслух письма Белинского… Это письмо Белинский написал Гоголю в ответ на книгу «Выбранные места из переписки с друзьями». Существование письма держалось в строжайшем секрете аж до девятьсот пятого года, то есть почти шестьдесят лет! В письме Белинский объяснял, почему народ не нашел опоры для взращивания гуманности и трудолюбия в церкви. Не оттого ли зверь всегда готов пробудиться и растерзать все на своем пути? Печаль… Печаль… Но довольно мучений в поисках истины! – Пруст по привычке хлопнул себя по коленям и невесело усмехнулся.

Ларионов улыбнулся и приподнял брови:

– И возникает вечный вопрос…

– …что делать, – засмеялся Пруст. – Я вижу смыслы лишь там, где что-то понимаю. Философия, психология, политика – я со всем этим неплохо знаком, но не вижу доказательств их созидательности. Людей надо обучать! И свободе через самосознание – тоже. Я, как выходец из образованной семьи и, слава богу, сумевший приобщиться к великим научным умам, вижу одним из выходов из тупика просвещение людей. Да что, собственно, я? Те же Павлов и Выготский все описали, и детально. Но исследования и находки Выготского похоронят на полках, как похоронили многие новаторства. С людьми надо говорить, надо побуждать их постоянно думать, надо научить их сомневаться, искать, анализировать, сравнивать. Страх и скудоумие не способны находить конструктивные, творческие и живые решения. Так вот – только наука может отвлечь коллективный разум от замшелости, архаики, средневековых предрассудков и покорности. Естественно-научное понимание мира, Григорий Александрович, – прекрасный препарат от иллюзий и бесплодных демагогий. Человек, условно говоря, вскрывающий десятки черепов, не может верить в физиологическую исключительность ни единого из людей, живущих на этой земле. И в головах вождей не проложены золотые нити, а пролегают капилляры, которые, лопаясь однажды, уносят их жизни. Но до того они умудряются унести миллионы жизней без их на то спроса, – драматично закончил доктор Пруст, свернув на, очевидно, самую наболевшую тему.

– Что-то я сомневаюсь в том, что в школах возможно учить думать, искать, подвергать, как вы выразились, сомнению любое утверждение. Это видится нашим идеологам как наиболее опасное дело, – возразил Ларионов.

Доктор Пруст немного помолчал, поправил очки и понизил голос.

– Давайте, голубчик, тогда совсем начистоту, – почти шепотом сказал он. – Конечно, в школах детей будут бесконечно пичкать безобидными и зачастую ненужными знаниями, будут всячески дрессировать. Стране нужна крепость для создания самой большой и послушной армии в мире. Если вы помните манифест Коминтерна, то помните и его основную цель: установить социализм и затем коммунизм по всему миру. И знаете, что самое интересное?

Ларионов отрицательно покачал головой, удивляясь страстности доктора Пруста, которой тот прежде не выказывал.

– Они готовятся к этому всерьез. Они или вы – не знаю, – засмеялся Пруст, – но все идет к этому. В стране продолжают ковать солдат Коминтерна. Однако люди весьма самонадеянны. Выстраивая свои планы, они не принимают в расчет ряд важных факторов. Дело в том, что чем тверже металл, тем он более хрупкий. Чем жестче и консервативнее вертикаль власти, тем более молниеносен ее распад.

– Как это? – заинтересовался Ларионов и резко покраснел: эта тема его давно занимала, и он читал некоторые труды французских и немецких революционеров и философов.

Доктор Пруст потянул коньяк и перевел дух:

–Весьма просто, любезный Григорий Александрович. Я вижу на вашей книжной полке труды ваших якобинских праотцов[14]. Значит, вы поймете меня. Многовековая монархия во Франции – одна из мощнейших в Европе в течение столетий – летит в тартарары в одночасье. Людовик XVI и Мария-Антуанетта обезглавлены. От монархии не остается и следа. Их судьбу в точности до ужасного повторяют наши Романовы со своей трехсотлетней монархией. И ведь прекрасно знал о надвигающейся катастрофе Александр Освободитель – дед нашего последнего царя. Он потому и тащил – с остановками и перебоями, но тащил! – реформы. И пришел девятьсот пятый год. Уж, казалось бы, все карты на столе, и понятно, что треснет и рванет. А куда испарилось смирение? Как вчерашние прихожане громили церкви и отстреливали батюшек по всей Руси-матушке. Это все отчего, по-вашему? Никогда жесткая вертикаль не будет долговечна, поймите.

– Я вовсе вам не возражаю, – ласково заметил Ларионов, невольно улыбаясь. – Но ведь у нас действует правило: «шаг в сторону – стреляем без предупреждения». Разве возможен при таком всестороннем контроле распад?

Доктор Пруст негодующе поморщился.

–Да что вы в самом деле, любезнейший!– разошелся он.– Именно так. Чем тверже металл – запомните… Ведь вы поймите: жесткая вертикаль подразумевает концентрацию энергии в одной точке. При этом все вокруг: фундамент, опора – то есть все общество – становится рыхлым и неустойчивым. И потом, жесткая вертикаль имеет над собой одну голову. Чем ригиднее, консервативнее и плотнее такая вертикаль, тем автократичнее суверен. Тем драматичнее происходит распад. Вспомните Нерона… Да что Нерон! При Анне Иоанновне помышляли о подобии парламента! Но проводить реформы каждый царь волен, да не каждый способен, мудр и смел. Если бы сын услышал отца – Александра II! В конце жизни тот пришел к подготовке перехода к парламентской монархии и сказал: «Чтобы спасти самодержавие, надо его ограничить». И если бы этот сын потом услышал своего генерал-адъютанта Отто Рихтера, который объяснил, как придет революция[15]… то, может, еще и не рухнуло бы с кровью, а как-то продолжало меняться. Но было поздно. Теперь мы с вами сидим в Сухом овраге, и снова временем исчисляется доля страдания в судьбе Родины…

Ларионов хотел спросить Пруста, но вопрос казался настолько пугающим и на первый взгляд нелепым, что он колебался. А потом тоже приглушил голос, помня о Швебеле:

– Но «суверен» не выказывает симптомов послабления…

Пруст несколько секунд пристально смотрел на Ларионова.

– Не выказывает, – ответил он. – Но я же сказал, что сильные мира сего часто переоценивают себя и свои идеи. Они самонадеянно не берут в расчет все факторы действительности, в особенности – ее способность удивлять! Мы говорили уже о рожденном Марксом уродце, физиологии и законах бытия. И второй из них – важнейший: это время.

– Время? – Ларионов удивился, что столь очевидная мысль не посетила его раньше.

– Вы верите в вечную жизнь? – иронично спросил доктор Пруст.

Ларионов понимал, что будет еще долго обдумывать их разговор. Но уже сейчас эта мысль поражала своей прозрачностью.

– Вы думаете – треснет однажды вертикаль, и наша страна снова станет развиваться по своему прежнему пути? – спросил Ларионов.

Доктор Пруст поджал губы к носу и качал головой, словно выискивая ответ в картотеке своего мозга.

– Не знаю, – ответил он. – Ленин не просто так свернул на НЭП. Понял, что зашли в тупик. Химера провалилась. Эволюцию никто не отменял. Ведь вы подумайте: еще вчера людей продавали как живой товар, как продают кошек или там попугаев на птичьем рынке. Всего три колена назад отменили крепостное право, и вот оно в значительном смысле снова с нами. Так что нам еще тащить и тащить Россию из тьмы. Но надеяться все-таки стоит. – После некоторых раздумий доктор Пруст добавил: – Стоит. И верить в нее.

Коньяк и страсть доктора Пруста немного растормошили апатию Ларионова. Он ощущал, как энергия снова прилила к телу и разум немного рассортировал по полкам взбаламученные мысли.

Доктор осушил рюмку и привычным жестом энергично хлопнул себя по коленям.

– Ну что же, – радостно зашевелился он, схватил трость и принялся отыскивать на диване шляпу, – время освобождать и вас от тягостных разговоров о судьбах Отечества! Давно пора на вечер.

Ларионов уклончиво промолчал и пожал плечами.

– Разве можно так надолго оставлять без присмотра подопечных? – лукаво заметил доктор Пруст.

– Стоит ли их смущать моим появлением? – нерешительно заметил Ларионов. – Я лишь всех стесню…

– Помните? – улыбнулся, глядя поверх очков, Пруст. – Ваша сильная сторона – прямота и искренность. Перестаньте в этом сомневаться. Перестаньте, простите за назидательность, сомневаться в себе и тех, кому вы доверились.

* * *

В актовом зале шли приготовления последних минут. В общей сумятице не было заметно Веру и Клавку, активно совещавшихся о чем-то в дальнем углу. Девушки иногда вспыхивали смехом, заговорщически поглядывали на Мартынова.

Федосья, от которой ничего нельзя было утаить, покачала головой.

– Ирка наша разошлась, – буркнула она Вальке. – Ишь, решила Мартынова охмурить. Слава богу, хозяина нет.

– Да нужен ей больно ваш Мартынов, – ухмыльнулась Валька. – Они с Клавкой интриги плетут. И Мартынов тут ни при чем.

– Ой, – презрительно отстранилась от нее Федосья, – с каких это пор ты стала разбираться в делах сердечных, девка?

Валька хмыкнула и ушла прочь. Через некоторое время наконец раздался немного дребезжащий голос патефона.

– Танцуют все! – крикнул Самсонов со сцены.

Народ расступился. Быстро и весело образовывались пары для первого за историю лагпункта вальса.

Федосья потешалась в углу с Кузьмичом, обсуждая всех подряд. Вон смущенные Полька и Денис робко раскачивались в вальсе. Инесса Павловна с Левушкой нежно смотрели друг на друга, деликатно скользя по доскам танцпола. Рыжая Валька с Касымовым хохотала над его пошлыми шутками. Самсонов с Клавкой неуклюже пытались поймать такт. Вера с Мартыновым закружилась в волнах своего платья.

Женщин, как водится, было больше мужчин, и некоторые из них тоже образовали пары. С Нового года народу не было так хорошо.

Рябова стояла в стороне и печально смотрела на танцующих. К ней приблизился Грязлов и ухмыльнулся:

– Для кого бережешь себя?

Рябова съежилась и опустила ресницы:

– Я не танцую.

Грязлов бесцеремонно потянул ее к себе.

– Это ты так думаешь, – сказал он, не обращая на нее внимания и уже неловко ведя ее по полу. – Начальник отпустил сегодня свою шлюху одну. Не жди его. Он никогда не придет прилюдно танцевать с зэками. А если б и пришел, то у него есть та, кого он любит лапать…

Рябова задрожала и нерешительно посмотрела на Веру. Та ответила ей настороженным взглядом. Грязлов явно контролировал Рябову, и это ничего хорошего для девушки, по опыту с Анисьей, не предвещало. Грязлов всегда доводил дело до конца. Но чего он действительно добивался?

Вера на мгновение нахмурилась.

– Что-то не так? – участливо спросил Мартынов.

Вера искренне старалась прекратить думать о тех двоих.

– Все волшебно! – просияла она и тут же смутилась.

Мартынов рассматривал ее алые губы и лицо.

– Ты здесь самая красивая девушка, Ирина, – тихо произнес он. – Самая очаровательная.

Так прошли и второй, и третий туры. Потом были новые раунды с другими кавалерами, потом – снова с Мартыновым.

Ларионов не появлялся. Вера иногда осматривала толпу в надежде увидеть его. И в то же время почему-то боялась его появления.

По прошествии часа раскрасневшиеся люди уже не могли остановиться. Им хотелось все больше движения. Зэки и охра смешались в толпе. Всюду слышались смех и громкие диалоги: люди увлеклись радостью, им снова стало не до лагерных тревог. Это и была сейчас настоящая их жизнь, в которой в данный момент не присутствовали партия, НКВД, кровь и гной лагерей.

Внезапно дверь в актовый зал отворилась, и вошел Ларионов. Его не сразу заметили, но постепенно по толпе пошел гул.

Ларионов был одет с иголочки, выбрит, улыбчив и приветлив с людьми. Он попросил всех продолжать веселиться, не обращая на него внимания. Но люди не могли не замечать Ларионова, потому что он всегда был центром их внимания.

Сведущие зэки сразу заметили, что на форме его уже нашиты петлицы комиссара. Кто-то округлял рот, кто-то улыбался, кто-то пытался рассмотреть «своего майора» через плечо соседа.

– Повысили нашего. Неужели пришел? А танцевать-то теперь можно? – полз шепот.

Вера вздрогнула и обернулась. Ларионов слабо улыбнулся ей с другого конца зала, все еще стоя недалеко от входа.

– Товарищ комиссар, – обратился Касымов, подскочив к начальнику.

– Вольно. Продолжайте веселиться, – с усмешкой сказал Ларионов.

Но Кузьмич остановил музыку, чтобы поменять пластинку.

По случаю прихода Ларионова он решил поставить свой любимый вальс, почему-то решив, что теперь Ларионов должен непременно и танцевать. Ведь он ставил вальс именно для своего «высокоблагородия», хотя и не думал об этом сознательно.

Но и все остальные это понимали. Бабы тихо хихикали, переговариваясь о том, чего теперь ждать. Не будет же Ларионов стоять в углу до конца вечера!

Федосья, как всегда, решила, что должна взять на себя устроительство ситуации, коль она возникла, и поспешила к Ларионову.

– Григорий Александрович, – быстро залопотала она, – вот ведь радость! Потанцуйте, не побрезгуйте. Или вы так заглянули?

– Так заглянул, – сдержанно ответил тот.

Федосья насупилась, а бабы захохотали.

Кузьмич наконец завел «На сопках Маньчжурии», но люди не спешили танцевать, прижавшись к стенам и словно ожидая позволения.

Ларионов не чувствовал ног. Зачем только он пришел? Как глупо все это – ведь он начальник зоны. Только всполошил людей и испортил всем праздник. Но в тот миг, как в его голове неслись все эти мысли, он уже не сводил глаз с Веры, а она смотрела через зал на него.

Мартынов приблизился к ней и пригласил на танец. И в тот же момент уже Ларионов, не помня, как это случилось, оказался рядом. Словно не замечая Мартынова, он встал между ними.

– Потанцуешь со мной?

Вера, как в тумане, шагнула в его объятия. Это был самый неловкий момент во всей ее жизни. И она думала, что Ларионов чувствовал то же самое.

– Как вы решились прийти? – не выдержала она, когда они уже вальсировали и другие пары робко стали вступать в круг.

– Не мог представить, кто еще может составить тебе пару, – улыбнулся Ларионов.

– Вы правда божественно вальсируете, комиссар, – сказала ему в тон Вера.

Ларионов перевел дух и не сводил с нее глаз, в которых плясали огоньки радости.

– Я сам не понимаю, как решился, – признался он. – Надеюсь, не слишком огорчил этим тебя и всех остальных.

Вера немного помолчала. Потом кокетливо устремила на него взгляд исподлобья:

– Ничуть. Вы можете пообещать мне кое-что?

Ларионов весело посмотрел на нее сверху вниз.

– Что угодно, – ответил он. – Но всякий раз, когда ты так говоришь, следует что-то незаурядное.

Веру, казалось, все это забавляло.

– И сегодня попрошу вас о чем-то незаурядном, – задорно говорила она. – И вы должны будете просто выполнить мою просьбу. Звучит странно. Доверьтесь мне. Как вам такая просьба?

Ларионов понятия не имел, о чем Вера вела речь, но он был так счастлив держать ее в объятиях и чувствовать ее запах, слышать веселый голосок у своего лица, что согласился бы на любые ее прихоти.

Вальс так скоро кончился, что они оба немного растерялись и замешкались. Возникла неловкая пауза, и Вера ловила на себе любопытные взгляды соратников. А Ларионов в смятении забыл выпустить ее руки.

– Музыка закончилась, – засмеялась Вера, – а вы все еще держите меня.

Ларионов сконфузился. Вера выпорхнула из его объятий, а он смущенно заозирался по сторонам, чувствуя, что к нему приковано все внимание зэков.

На спасение снова подбежала вперевалку Федосья и стала расспрашивать, когда разводить по баракам народ. Ларионов был обескуражен и не очень соображал, что ответить, но в душе радовался, что Федосья сгладила неловкость.

В это время Полька объявила белый танец. Ларионов почувствовал, как часто забилось сердце, увидев Веру, решительно шедшую к Мартынову. Она сияла. Бодрая походка сообщала волнение подолу платья.

Но откуда ни возьмись к Мартынову подскочила Клавка. Даже издалека было ясно, что Вера и Клавка что-то выясняют на повышенных тонах. Мартынов пытался вмешаться, но его удел был наблюдать за сценой. Не обращая на него внимания, девушки все сильнее ссорились.

Клавка обвиняла Веру в том, что та сидит на двух стульях, не дает прохода Мартынову, флиртует с ним, а потом танцует с комиссаром у всех на глазах. А теперь вот снова бросается к Мартынову. Клавка все свирепела, и к ним уже спешили Инесса Павловна и Полька.

Окружившая женщин толпа заколыхалась.

Вера упрекнула Клавку, что та просто невоспитанная и неблагодарная склочница, и развернулась, чтобы уйти. Но Клавка ловко схватила Веру за плечо и дернула изо всех сил. Вера пыталась оттолкнуть ее, но тут Клавка уже сама лихо толкнула Веру, и та полетела на пол. Бабы принялись визжать, а Ларионов бросился к дерущимся девушкам. Клавку пытались удерживать мужики, но она брыкалась и кусалась, выкрикивала бранные слова и старалась достать Веру, которую поднимали с пола женщины.

Ларионов ворвался в круг и приказал прекратить бардак. Тут же подскочил Грязлов и так огрел Клавку прикладом Касымова по плечу, что та принялась громко кричать от боли и на чем свет стоит костерить самого Грязлова.

– Что происходит?! – рявкнул Ларионов, схватив Веру за локоть. – Твоя подружка сошла с ума? Или как это все понимать?

– Касымов, в ШИЗО эту дуру! – вскричал Грязлов. – Сучка, за руку укусила.

Вера вцепилась Ларионову в рукав, вся содрогаясь от всхлипываний, и вдруг тихо и быстро произнесла:

– Пусть посадят в камеру Анисьи. – И принялась стонать, уткнувшись в плечо Инессы Павловны.

Ларионов помедлил, но потом быстро вышел вслед за Касымовым. Тот волочил Клавку, во всю зону горланившую «На станции одной обыкновенной…»[16]. Какое-то время он шел за ними, а когда поравнялся со своей избой, вдруг бросил Касымову вслед:

– В третью ее.

– Так точно, – ответил Касымов и продолжил тащить Клавку в ШИЗО.

Ларионов вошел в свою комнату и бросил на стол фуражку. Эти женщины опять что-то затеяли.

За ним в дом вбежала, пыхтя, Федосья.

– Александрову ко мне, – сказал он спокойно.

Скоро Вера уже стояла перед Ларионовым в его кабинете, довольная и таинственная. Ларионов смерил ее взглядом, и она сразу почувствовала, как он взбешен. Ей-то казалось, что все прошло как нельзя лучше.

– Что все это значит? – спросил он тихо и грустно.

Вера уставилась в пол, ноздри ее подрагивали. Ларионов, почувствовав в ней искреннюю досаду, мгновенно обмяк. Он подошел к Вере, взял за руку и заглянул в лицо.

– Ты расскажешь мне, зачем вы инсценировали драку? И что Клаве понадобилось в третьей камере? – уже нежно спросил он, не в силах долго сердиться на Веру.

– Для того и затеяли, чтобы Клавку упекли в камеру Анисьи. На что вы спрашиваете, если сами понимаете?! – капризно бросила Вера и отвернулась.

– Почему ты просто не попросила меня открыть камеру Анисьи? – все еще не мог понять Ларионов. – Ты могла бы ее осмотреть и без всего этого безобразия на танцах.

– Вот как?! Сразу видно, что вы – военный, а не конспиратор. Вас в разведку нельзя брать, гражданин комиссар!

Ларионов сел на край стола и, не выдержав, улыбнулся.

– Так… – Он скрестил руки на груди. – Поясни мне ваши маневры, моя драгоценная забияка, мой воинствующий Пинкертон в струящемся платье…

– Да прекратите вы! – обиженно оборвала его Вера и принялась расхаживать перед ним по комнате. На лице ее кое-где была размазана красная помада, волосы растрепаны. – Вы что, сами в толк не возьмете? – Она в сердцах постучала себе по голове кулаком. – Тут за каждым шагом следят. Грязлов… – Она перешла на шепот и выглядела забавно со своим заговорщическим видом. – Грязлов всюду поставил шпионов. Вы сами знаете – только из Москвы приехали. Он сразу бы заметил, если б мы пошли обследовать камеру Анисьи. Понимаете, – Вера приблизилась вплотную к Ларионову и заговорила совсем тихо, – я не верю, что Анисья подожгла зимой барак. И вы, я уверена, в это тоже не верите…

Теперь Ларионов слушал ее внимательно и вдумчиво.

– Когда она лежала у меня на руках, она прошептала: «Из…» Я долго размышляла и пришла к выводу, что речь шла об изоляторе, а не каком-то непонятном «из»! Я думаю, она оставила там знак – доказательство ее невиновности или виновности кого-то еще. В ту ночь они с Грязловым почти одновременно покинули зал. Что-то произошло между ее уходом из зала и возвращением, о чем мы не знаем. Но догадываемся. На стакане в комнате Грязлова был след от красной помады… Я видела Грязлова с Рябовой…

Ларионов неожиданно сжал Вере запястье.

– Вера, послушай меня, – сказал он тоже тихо. – Ты не должна лезть в эти дела.

Она было попыталась возразить, но Ларионов вдруг прижал ее лицо к своей гимнастерке.

– Тихо, девочка. Слушай меня внимательно. Я знаю о делах Грязлова. Я знаю, что он подлец, – спокойно заговорил Ларионов. – Но у меня ничего на него нет. Пойми, – он отпустил Веру, и она теперь его слушала, – никакие свидетельства Анисьи (тем более ее больше нет в живых), свидетельства Клавдии или твои не поспособствуют решению дела. Для любого следственного органа вы – зэки. А ты проходишь по пятьдесят восьмой как враг народа, Вера. – Ларионов произносил последние слова с досадой, но уверенно, не оставляя места для эмоций, а приводя лишь факты. – Я сам решу этот вопрос. По-своему.

– Это как же? – с подозрением спросила Вера.

– А вот так, – улыбнулся наконец Ларионов. – Как мужчина и военный, без привлечения женщин. Прошу тебя держаться подальше от Грязлова и всех этих скользких дел. Иначе лишу вас с Клавдией всех полномочий, – добавил он нарочито сурово, и Вера открыла рот. – И вот еще что. В лагере будут перемены. Мы должны снять практически всех с работ по зоне и поставить на общие – таков приказ из центра. Мне теперь не до Грязлова, – устало закончил он. – Надо думать, как не лишиться лучших людей. Не погубить их. Еще пара месяцев, и – зима…

Вера смотрела на него теперь сочувственно. Значит, их ждут еще более суровые времена. И Ларионову надо придумать десятки ходов, чтобы не вызвать ярости центра и спасти побольше не годных для работ на делянке людей.

Вера вздохнула и плюхнулась на диван.

– Какое, право, было ребячество сегодня с нашей стороны, – вымолвила она, и в глазах ее заблестели слезы. – Простите.

Ларионов опешил. Он вдруг опустился перед ней на колени и принялся осторожно и нежно целовать кисти ее рук.

– Я так испугался за тебя, – прошептал он. – Каждый раз, когда ты что-то затеваешь, я боюсь, что это тебе навредит. Прояви немного терпения, не вороши осиное гнездо, Верочка. Я смогу сберечь тебя для твоих родных, если ты сама мне в этом поможешь…

Вера замерла. Она смотрела на его склоненную голову, его послушные темные волосы. Теплое дыхание касалось ладоней и, казалось, проникало вглубь ее существа миллионами электрических разрядов. Ей захотелось запустить руку в его волосы, прижать голову к своим коленям и позволить естественному ходу событий распоряжаться их жизнями. Но это было так страшно: просто позволить течению жизни повелевать судьбой.

Она выпростала руки и поспешно поднялась с дивана, качнувшись от волнения. Ларионов поднялся вслед за ней, раздосадованный на свою очередную слабость.

– Ты уходишь?

– Да, – тихо промолвила Вера. – Пойду в барак. А вы все же проверьте, кто такой Грязлов и кто такая Рябова: хотя бы понять, что за фрукт эта тихоня…

– Обещай мне, – тихо проговорил Ларионов. – Обещай более не вмешиваться в лагерные дела. Это все, о чем я прошу. Пока ты под моей защитой и все считают тебя моей женщиной, тебе ничего не грозит, – ласково сказал он, а Вера вспыхнула от его слов. – Но в любой момент все может измениться не в нашу пользу, Верочка. И поэтому я прошу тебя быть благоразумной. Тебя ждут мать и сестра. И скоро ты с ними соединишься…

Вера метнула на него тревожный взгляд и вышла из комнаты. На пороге она столкнулась с Федосьей.

– Ох, дела, дела, – дежурно пропыхтела та. – Вот и танцы! Разобрались-то с хозяином?

Вера кивнула и неожиданно погладила Федосью по плечу.

– Может, тебе в гостевой постелить, дитятко? – спросила Федосья. – Хватит в бараке маяться. Все одно – вся зона про вас почти год как судачит.

Вера нежно и устало улыбнулась:

– Пойду я, теть Федосья. Не место мне тут.

Вера ушла в барак, а Федосья поспешила накрывать к ужину, неодобрительно качая головой. Валька вскоре тоже вернулась в дом, и все, как казалось, снова стало прежним: Ларионов сидел в своем кабинете, Вера в бараке, а женщины – в кухне.

Но по лагерю уже пронесся слух: Ларионова повысили, он может в любой момент покинуть зону, и в центре готовятся неблагоприятные для всех перемены.

– Что опять стряслось? – принялась сплетничать Валька. – Я дюже хорошо наплясалась.

– Не знаю уж что и сказать, – устало выдохнула Федосья. – Чаи давай гонять. Наше дело маленькое: обслужить хозяина да помалкивать. Ирку, видать, заругал он: вышла опять вся в слезах, а он закрылся.

– А Клавка белены объелась, поди, – прыснула Валька. – Девкам так долго немужними быть плохо. Надо такое выдумать! Ирку к Мартынову приревновать. Вот чудно!

– Нечисто тут что-то – правда твоя. – Федосья захлюпала наконец чаем, и на лице ее изобразилось блаженство. – Во всем виновата гордость. Ирка майора – тьфу ты, комиссара! – почитай год как жеребца за повод водит. Я всегда говорила: зажили бы вместе, и кончились бы все эти беды!

Валька ухмылялась и закручивала волосы на макушке.

– Скажете вы тоже иногда. Все в кучу валите вечно. Господь с вами! При чем тут зажили, не зажили?

– А при том! – вымолвила с осведомленностью опыта Федосья. – Брожения все эти – дело вредное. А когда баба при мужике, она им занимается и в голову всякие прочие глупости не берет. А мужик бабой занимается: и пить ни к чему, и дурить ему, потому как вся его сила в бабу уходит.

– Так-то да… – протянула Валька. – Хоть натанцевались вдоволь. Спать хочу дюже. Лясы с вами точить даже нет мочи. – Валька с истомой потянулась.

Вскоре огни по лагпункту погасли. Наступила ночь.

Глава 4

По истечении нескольких дней Клавку выпустили из ШИЗО. Мрачнее тучи она вошла в барак и плюхнулась на свое место. Женщины, вернувшись с нарядов и с делянки, бросились к ней с расспросами. Клавка нарочито отворачивалась с оскорбленным видом и игнорировала Веру.

Вера все же первая прервала молчание.

– Ну уж извини, – промолвила она, пожимая плечами и ловя взгляды подруг. – Всякое бывает. Я вот подумала и решила, что была не права. Если Мартынов тебе так нравится, я буду только рада вашему союзу.

Клавка не отвечала и не смотрела по-прежнему в сторону Веры.

– Клавдия…

– Шла бы ты лесом! – буркнула Клавка. – Подруга еще называется. Слыхали? Знатная птица. Заполучила всех нарядных хахалей и раздавать контрамарки?! Себе оставь этого жердяя.

– Девочки! – вмешалась Инесса Павловна. – Клава! Я прям вас не узнаю. Что же это такое? Цирк с конями, да и только.

– Именно что с конями! – выкрикнула Клавка. – Только кони все под шпорами этой московской шмары. Не маловато ли седалище для двух седел?

Вера отвернулась и ушла на свою вагонку.

– А ты что зенки вылупила?! – гаркнула Клавка теперь на Рябову. – Лесоповал по тебе плачет. Строит вечно из себя святошу. Ух! – Клавка погрозила Рябовой кулаком.

Веру распирал хохот, и она уткнулась лицом в подушку и тряслась от беззвучного смеха. Она знала, что Клавка недолюбливала Рябову.

Инесса Павловна махнула Клавке рукой и стала поглаживать Веру по спине, думая, что та плачет, отчего Вера только сильнее хохотала. Это был беспредельный кураж двух девушек.

– Ну-ка! – не выдержала Балаян-Загурская. – Будет уже! На кой Ирке твой архитектор?! У нее получше мужик есть. Как белены объелась! Ты бы еще из-за начальника с ней подралась. Совсем уже ума лишилась.

Клавка тоже бросилась лицом в подушку, и девушки достаточно долго так еще пролежали, подрагивая. Барачные женщины недоуменно переглядывались.

– Ничего не понимаю, – раздосадованно всплеснула руками Инесса Павловна. – Ребячество какое-то.

А через несколько дней, в течение которых Вера и Клавка нарочито не общались, их поставили в смену в пищеблок. Там и встретились конспираторы. Улучив момент, когда рядом уже никого не было, чистя картофель, девушки решились наконец поговорить о главном деле – о ШИЗО.

– Что-нибудь нашла? – шепотом спросила Вера.

– Не отвлекайся, белоручка! – войдя в роль, прикрикнула Клавка. – Да ничего! – просипела она. – Все просмотрела. И под нарами – везде. Чисто.

– Что, совсем никаких знаков? – настаивала Вера. – Может, рисунки, символы, буквы?

Клавка бросила клубень в кастрюлю с водой.

– Ну нет же! – Она огляделась. – Под нарами на оборотной стороне только одно было.

– Что?!

– Да тихо ты! Чисть проворнее, а то я третью выдаю, а ты все одну мусолишь! – демонстративно выкрикнула Клавка и снова огляделась. – На днище нар написано одно слово. Ну кто его знает – там сотни людей побывали…

– Ну! Не тяни, – рассердилась Вера.

– Конь.

– Конь? – Вера застыла и подняла глаза на Клавку. – Просто слово «конь»?

– Ну да! – недовольно кивнула Клавка и пожала плечами. – Нацарапано: «конь».

– Конь… – Вера задумчиво подхватила новый клубень и повертела его в руках. – Что бы это могло означать?

– Да черт его знает. Может, и не она это вовсе написала…

– А кто?! Кому понадобилось лезть под нары и царапать там слово «конь»? Нет, – Вера озабоченно покачала головой, – это могла быть только Анисья. И что-то это да значит. Просто она не могла как-то иначе навести на след. Боялась, либо времени не было. Да и царапать под нарами не так уж и просто.

Клавка долго смотрела Вере в глаза, а потом принялась чистить картошку. Девушки какое-то время молчали.

– А что, если это не конь?! – прервала молчание Вера.

– А что же? – недоуменно взглянула на нее Клавка. – Мерин сивый, что ли?

Они засмеялись и тут же осмотрелись.

– Ладно, – промолвила Вера. – Дойдем до чего-нибудь. Надо только придумать теперь, как нам помириться. Ну, для общественности, – добавила она с улыбкой.

– Их рассорил и примирил конь, – затряслась от смеха Клавка, и Вера брызнула в нее водой из кастрюли.

В кухне показался Грязлов. Клавка тут же выкрикнула:

– Это что ж такое, гражданин начальник?! Ставите меня в наряд с Александровой. Как нарочно, что ли?!

Грязлов прошел к девушкам своей медленной сутулой походкой, юрко оглядывая кухню.

– Работайте, сучки, – ухмыльнулся он и встал над ними в позе надзирателя. – Или все мужиков поделить не можете? ШИЗО по вам плачет. Спета ваша песенка. Товарища комиссара переведут, и всех выкинут на лесоповал. Зажрались тут, падлы!

Вера молчала, нарочно игнорируя страшные слова о Ларионове. Она рассматривала его пыльные потертые сапоги. «Цирк с конями…» – возник перед Верой сначала образ Инессы Павловны. «Ах вы, кони, мои кони…» – понеслось дальше.

Почему она думала о конях, глядя на Грязлова? Эти сапоги, которые в тишине конюшни так угрожающе хрустели… «Ну конечно! – Вера медленно подняла голову и уставилась в пространство. – Как я сразу не догадалась?!»

Когда они с Клавкой возвращались в барак, Вера приостановилась метрах в двадцати от крыльца.

– А что, если Анисья намекала на конюшню?

Клавка почесала макушку.

– С чего бы?

Вера некоторое время колебалась. Могла ли она настолько открыться Клавке? Но за последние месяцы та доказала свою преданность и смелость, и Вера просто не могла не доверять человеку, который ради дела добровольно пошел в ШИЗО. Да и вообще: как жить на зоне без опоры на товарищей?

– Понимаешь, я однажды видела там Черного с Рябовой…

– Я всегда сомневалась в этой тихушнице! – Клавка неодобрительно мотнула головой в сторону барака. – Ходит вечно как тень. Стукачка хренова!

– Ладно тебе! – остановила ее Вера. – Не о том толкую. Это место, судя по всему, для него что-то значит. Если, конечно, это не только конспиративная точка.

– Может, ему просто негде больше плести свои интриги? Все-таки в конюшне никого обычно не бывает. Да и далеко она от глаз и ушей.

– В том и дело! – Вера оживилась. – Ведь он не знал, что я их там засекла. Стало быть, место их встреч не рассекречено. Да и слово «конь» мало еще на что наводит. Ну что это может быть? Лагерные лошади? Бред. Конь Ларионова? Тоже не вяжется. Конь – просто конь. Возможно, она нацарапала «коню», а ты прочла как «конь»…

Клавка схватила Веру за руку.

– А ведь точно! В темноте трудно было разобрать последнюю букву. Я ее скорее додумала.

– Ну вот! – Вера воодушевилась. – В противном случае мы имеем дело с несвязным бредом. Но Анисья знала, что писала. Она потратила на это последние силы и рисковала. И про ШИЗО на последнем дыхании мне сказала. Даже умирая, она боялась, что ее услышит Грязлов. Анисья что-то знала. Но что? Видимо, ответ и кроется в конюшне. И ведь он не на шутку взбесился, когда меня там спалил.

– Как бы нам ее прочесать?

Вера сглотнула ком в горле. Девушки двинулись к бараку.

– Подумаем. Мы всегда что-нибудь придумывали, – улыбнулась через силу она.

– Эх, как хочется прижать эту сволочь, – с искренней надеждой сказала Клавка, и они вошли в барак.

* * *

Ларионов никак не мог решиться на радикальные меры и словно просто плыл по течению. Они с Верой выезжали за пределы лагеря, и он продолжал учить ее стрельбе.

Вера оказалась довольно неплохим «курсантом». С лета она относилась к затее Ларионова иронично, полагая, что он выдумал эти занятия для того, чтобы уединяться. Но он был настроен серьезно и обучал ее со всей строгостью наставника. После возвращения Ларионова из Москвы сама Вера стала относиться к занятиям серьезно. Теперь возникла уверенность, что такой навык может пригодиться.

При встречах последнее время они обсуждали стратегии спасения людей от общих работ. Вариантов было мало. Это сильно удручало Ларионова. Он, уже не стесняясь в выражениях, клял на чем свет стоит своих московских начальников. Ларионов совершенно доверял Вере, и это было ей очень дорого в их связи.

Она же все не решалась поведать ему о своих конспиративных планах и попроситься в конюшню, чтобы на сей раз покопаться там санкционированно. Вера была уверена, что Ларионов отнесется к их расследованию прохладно, и точно знала, что не одобрит вмешательства в дела администрации лагпункта. Он боялся ее соприкосновения с Грязловым. Но это лишь усиливало ее решимость довести расследование до конца.

На одном из занятий она осмелилась-таки добиться своего окольными путями. Резонных аргументов не было, а рассказать о подозрениях Вера больше не отваживалась: ее огорчало недоверие «гению шпионажа», и она опасалась, что Ларионов такого не стерпит. И либо вызовет Грязлова и сорвет дело лобовыми действиями, либо прижмет их с Клавкой, руководствуясь опекой. Но она чувствовала, что Грязлову было что скрывать. Чувство обострилось после стычки с ним у конюшни и обнаружения надписи под нарами в ШИЗО. И Вера подумала, что ради благой цели можно пустить в ход «женские рычаги».

– У тебя большие успехи в нашем маленьком деле, – улыбнулся Ларионов после одного из занятий.

Вера вернула Ларионову оружие и села на траву.

– Вы – отличный наставник, – пустилась она в лесть.

Некоторое время она смотрела вдаль, не понимая, как подойти к разговору о конюшне.

– Вы любите лошадей? – начала Вера.

Ларионов присел рядом и внимательно ее осматривал.

– Разумеется. – Он щурился от сигаретного дыма. – Я ведь в прошлом кавалерист.

– Я тоже их обожаю! – Вера заломила руки. – Так и хочется поухаживать за лошадками, научиться их чистить и кормить. Я бы пошла в ветеринары, если бы не стала учителем.

Ларионов с любопытством слушал.

– Жаль, что меня постоянно отправляют в наряды по хозяйству, Григорий Александрович, – молвила она с напускной грустью. – Почему мне достается такая скучная работа?

Ларионов снял травинку с ее волос.

– Значит, тебе скучно в моем доме, и ты мечтаешь поскорее куда-то улизнуть? – улыбнулся он.

– Ну почему вы вечно все принимаете на свой счет?! Просто хочется новых ощущений. Ведь подумайте, как уныло каждый день торчать в кухне и улыбаться своему отражению в кастрюле с картошкой!

Ларионов засмеялся и ласково посмотрел на нее. Ему было хорошо, и он готов был на любые ее прихоти, чтобы наслаждаться этими моментами близости.

– Постановка пьесы больше не составляет для тебя новых ощущений? – продолжал он шутливо пытать Веру. – Мне казалось, ты очень увлечена этим делом и даже подружилась с Губиной по этому поводу.

Вера махнула рукой ему в тон.

– Ну, с ней мы подружились раньше и совсем по другому поводу. Когда вы собирали лимоны в Москве в то время, как мы не знали, что думать в нашей глуши.

Ларионов пристроился на боку и смотрел на Веру сзади. Он всегда безошибочно чувствовал ее мотивы и ждал, когда она приступит к основному. Вера тоже чувствовала его, как свою плоть, и ее раздражало то, что Ларионов видел ее насквозь и все же молчал, выслушивая прелюдии.

– Я хочу поработать в конюшне! – достаточно прямо и резко выпалила она, не в силах продолжать кривляния. За спиной она слышала, как Ларионов тихо посмеивается. – Ну и что?! – посетовала она. – Да, я хотела! Вы ограничили меня во всем! «Это опасно, то нельзя, сюда не суйся, это не твоя забота»…

– Будет тебе, душенька, – с нескрываемым удовольствием забавлялся Ларионов. – Ты разъезжаешь по горам и долам, ставишь спектакли, флиртуешь со всеми напропалую, снимаешь с работ людей, обучаешь народ в классе и называешь это ограничениями?

Вера искренне насупилась и, как это обыкновенно с ней происходило, скоро перестала играть и расстроилась по правде.

– Вы что, упрекаете меня в излишней свободе? – тихо спросила она, поворачиваясь к Ларионову.

– Ну что ты, душа моя, – ласково произнес он, заподозрив, что теперь надвигается настоящая гроза. – Как бы я мог упрекать тебя за что-либо?

– Я вот что думаю, гражданин комиссар, – вдруг мягко, но холодно произнесла она, поднимаясь с земли. – Я больше не желаю прогулок и всего такого. Нет нужды искать оправдание, чтобы вернуть меня на общие работы, – закончила она.

Ларионов тоже поднялся и взял ее за руки:

– Ну что ты в самом деле, Верочка! Что же ты такая горячая?

– Никакой горячности, – произнесла Вера спокойно, но руки вырвала. – Я приняла решение. Или принудительно вмените послабления?

– Вера, – огорченно произнес Ларионов, вовсе не ожидавший подобной ссоры. – Ради бога, ну что ты? Я на все готов ради твоих радостей! Хоть всю конницу Буденного привести.

– Смешно, – сухо заметила Вера. – Прошу вернуться в лагпункт. И если вы не переведете меня с завтрашнего дня на общие работы, я сама попрошусь у… у Грязлова, – закончила она спокойно, но сурово.

На Ларионове не было лица. Он ничего не понимал. Эта внезапная перемена в Вере и ее словно безумная настойчивость повергли его во фрустрацию. Он побледнел, безмолвно помог Вере оседлать лошадь, и они в молчании двинулись в лагпункт.

Ларионов лихорадочно восстанавливал в памяти разговор, пытаясь понять, что вызвало такую решимость идти на общие работы. Это было непостижимо его уму, и он сильно сник, не зная, что теперь со всем этим делать.

Но и сама Вера не понимала, как такое могло случиться. Сердце от отчаяния колотилось в груди, она готова была заплакать, обернуться к Ларионову и попросить его забыть нелепый разговор. Казалось, что какая-то неведомая сила, чья-то воля подчинила ее, и она невольно заварила эту ужасную кашу. А теперь не понимала, как выкрутиться.

Они доехали до лагеря в безмолвии. Когда спешились у ворот, Ларионов решился взять Веру за руку.

– Вера, прошу, давай поговорим в доме. Я ровным счетом ничего не понимаю. Прости меня, если сказал глупость.

Вера бросила на него суровый взгляд.

– Мне необходимо все обдумать в покое, – твердо сказала она. – Я готова говорить, но не сию минуту.

Ларионов кивнул, и они разошлись: Вера пошла в барак, а Ларионов – в избу.

Ни разу с момента их встречи в лагпункте после первого его возвращения из Москвы Ларионов не ощущал столь явного отчаяния. Обычно он понимал (либо ему казалось, что он понимал) ситуацию и причины тех или иных неурядиц. Но в этот раз утонул в пустоте и отсутствии предположений. И самым странным было внезапное и уверенное решение Веры немедленно идти на общие работы.

Вера попросилась у Губиной в дополнительный наряд ночью. Та неохотно согласилась, пожав плечами. Женщины тоже не понимали, что происходит. Но Вера не хотела ни с кем говорить. Она была словно околдована какими-то мистическими силами – как сомнамбула пошла в кухню, не проронив ни слова.

На самом деле внутри она страшно тряслась. Ее лихорадило и подташнивало. Не могла понять, что с ней.

В кухне было холодно и сыро.

Вера взяла щетку, таз и села на пол скрести плитку. Мысли мчались сначала беспорядочно. Она вспоминала день, решимость расследовать дело с конюшней, их теплый разговор на пути к мнимому стрельбищу. А потом… Что случилось потом? Потом она решила все сломать! Но почему? Вера тихо затряслась от рыданий, оперевшись о пол руками. Что за безумие? Было ли это безумием?

Но нет! Ведь была же причина. Ее не могло не быть.

Вера прокручивала бесконечные сцены жизни в лагере: вот они прибыли, и она узнала Ларионова на плацу, а он ее – нет; вот он ударил ее по лицу в бане и тут же освободил из ШИЗО; вот началось создание Комитета; вот расстреляли народ на плацу; вот погибла Анисья; вот погибла Лариса и родился Гришенька; вот измученный Ларионов вернулся комиссаром; вот его хотят перевести в Москву; вот, вот, вот…

Вот ее любовь! Вот она – обнаженная, бескожая, глубокая – любовь ее жизни, раздирающая сердце на куски. Вот она! Вся как на ладони. Пустые разговоры, флирт, дела и действия, предположения и мысли – все никчемное, бессмысленное, пустое! Есть только одна правда: любовь в ее сердце, которой нет конца и края.

Вера издала надрывный, громкий стон. Ее душила боль такой силы, что она не понимала, кто она и где. Хотелось кричать: громко, протяжно. Ничего не было впереди – ничего! Расставание. Только оно было реально. А все прочее было лишь глупой попыткой человека замаскировать правду. Замаскировать свою любовь. Замаскировать нестерпимую боль от невозможности счастья.

И просто прорвалось. Просто внезапно и совершенно бессознательно прорвалось именно в ту минуту, когда они были на выезде. Просто прорвалось там, а не где-то еще: без подготовки, без долгих раздумий и анализа. Прорвалась боль сквозь эту броню, и рвануло! Рвануло от невозможности и неспособности найти путь. Рвануло от неверия в сохранность дружбы в предшествии гибели любви. Рвануло от силы самой этой любви, реализовать которую оказалось невозможно.

Вера вопрошала лишь об одном: за что?

Потом, когда истерика стала затухать, она еще долго плакала, покачиваясь и закрывая рот руками. И в проявляющемся сознании вдруг отчетливо стала выплывать мысль, единственная оформленная мысль в безмолвии ума и битве души: помочь Ларионову и себе есть только один способ – уйти на лесоповал.

Слезы все еще лились, но душа вдруг стала успокаиваться, так же быстро, как пришла к бунту. Губы Веры сложились уже вопреки воле в подобие нежной и благостной улыбки. Спасение было лишь в ее отречении. Полном отречении и смирении. Не было нужды прощать его за что-либо, не было нужды жалеть себя или его, не было нужды бороться и барахтаться. Была лишь одна нужда: спасти. Спасти и помочь.

Краски действительности сгущались. От Ларионова требовали немедленной отправки «каэров» на общие работы. Но он все медлил. Он не мог из-за нее, Веры, развязать эту кампанию по отправке «каэров» на лесоповал. Иначе почему он так тянул, рискуя должностью и жизнью?

А что же она?

Вера усмехнулась и бросила щетку в таз. Весной или, в крайнем случае, летом он уедет из лагпункта. Он много раз говорил, что не покинет ее, пока она в лагере. Но ей оставалось сидеть еще четыре года. Это в лучшем случае. Давали повторные сроки, человек в любой момент мог погибнуть или стать инвалидом. Все это было мучительно для них обоих. И она решила положить конец мучению.

Единственное, что надо было довести до конца до отъезда Ларионова, – расследование. В противном случае Грязлов расправится с ней. Ни к чему все эти ужимки и уловки. Глупо и гадко все это!

Вера решила, что сможет найти способ обследовать конюшню и без манипуляций Ларионовым. Это было ее дело, а не его. И надо довести его до конца одной – не подставляя ни Ларионова, ни Клавку.

Вера устало поднялась с пола. Она прошла сложный путь. И теперь виделся конец. Правда причиняла нестерпимую боль. Было так прекрасно пребывать в облаке мнимого счастья. Но эта иллюзия грозила бедой. И ему – прежде всего.

Она возвращалась в барак за полночь. В окошке кабинета Ларионова все еще горел свет. Вера стояла на крыльце и какое-то время смотрела на это желтое пятно. Слезы катились жгучими струйками. Сердце наполнялось кровью. Но никогда прежде она не была так уверена в правоте своего решения.

Фараон поднялся и жалобно заскулил. Клацнула цепь. Затем он тихо улегся мордой на лапы, словно тоскуя вместе с человеком. Вера внезапно почувствовала запах стремительно надвигающейся осени. Утерла фуфайкой лицо и вошла в барак.

Утром началась привычная побудка, потом завтрак. Вера шла из столовой за Клавкой и пристроилась в шеренгу с зэками, уходившими на делянку. Клавка заглянула Вере в лицо.

– Ты, часом, ума не лишилась вчера? – спросила она с тревогой в голосе.

Вера спокойно улыбнулась Клавке.

– Не тревожься. Все хорошо. Я теперь буду работать на лесоповале. Просто помоги мне первое время. Поможешь?

Клавка долго смотрела на Веру, и на глаза ее навернулись слезы. Она отвернулась и молчала какое-то время.

Началась перекличка.

– Помогу, – наконец ответила она.

– Спасибо. – Вера сжала ее руку.

– Александрова! – задребезжал гнусавый голос Грязлова.

– Я!

– А где Александрова? – выкрикнул Грязлов, пытаясь отыскать ее глазами среди расконвоированных работников зоны.

– Здесь, – ответила Вера из шеренги построенных на лесоповал зэков.

Грязлов с недоумением дошел до места, где стояла Вера, словно пытаясь убедиться, что она действительно стояла не на своем обычном месте. Он поморщился.

– Ты чего, белены объелась, Александрова? – раздраженно сказал он. – Выходи и вали на свое место.

– Гражданин лейтенант, прошу перевести меня на общие работы.

По шеренгам пронесся гул.

– Отставить! – рявкнул Грязлов. – Ты что, Александрова, не в себе? – более тихим голосом процедил он. – Комиссар не давал распоряжений по твоей работе на лесоповале. Покинуть шеренгу и вернуться на прежнее место!

– Там что-то сумятица какая-то, батенька! – ворвалась в кабинет Ларионова Федосья.

Ларионов неподвижно стоял у окна и смотрел на плац.

– Что ж это такое творится? – Федосья скрылась прочь, охая.

– Не могу покинуть шеренгу, гражданин лейтенант, – спокойно ответила Вера. – Прошу перевести меня на общие работы.

Грязлов метнулся было к дому Ларионова, но тот сам уже показался на крыльце и проследовал к построению.

– Почему не выдаете наряды? – сурово спросил Ларионов, подходя к шеренгам.

– Товарищ комиссар, – раздувая ноздри, стал докладывать Грязлов. – Заключенная Александрова просится на общие работы. Прошу дать указания.

– Просится – значит отправляй, – сухо сказал Ларионов. – Всех на общие работы отправляй.

По шеренгам снова прокатился гул.

– Есть – отправлять! – ответил Грязлов и с усмешкой посмотрел на Веру.

Вера была спокойна и беспристрастна. Она смотрела прямо перед собой в пустоту. Ларионов поправил фуражку и вернулся в дом. Он видел из окна, как вскоре строем заключенные двинулись к воротам. И она была среди них.

Он ворвался в кухню, где, не скрывая досады, сопела у стола Федосья. Валька растерянно оглаживала растрепанные волосы старухи.

– Ну что ты плачешь?! – Ларионов неожиданно ударил кулаком по столу, не помня себя.

Федосья молчала и только всхлипывала. Она ничего не могла понять, но все это казалось ей бедою, и плакала она от усталости и, возможно, от той же безысходности, от которой вчера плакала Вера.

Ларионов выпил залпом стакан самогона, бросил Федосье, что едет в Сухой овраг, и покинул дом. Зэки в строю проводили взглядом мимо пролетевшего галопом хозяина.

Ларионов доехал до больницы Пруста и решительно прошел в кабинет. Доктор не успел оторвать головы от письма, как Ларионов вдруг упал в хилое кресло у окна, бросил на стол фуражку и закрыл лицо руками.

– Не могу я так больше! – Он невольно хлопнул по столу Пруста так же, как еще недавно в доме. – Сил моих больше нет!

Пруст спокойно смотрел на Ларионова. Марта испуганно заглянула в кабинет, но доктор дал ей понять, что все хорошо. Марта скрылась за дверью, но через минуту тихо внесла наливку и снова исчезла.

Пруст разлил по рюмкам рубиновую жидкость и участливо посмотрел на Ларионова.

– Чем я могу помочь вам, уважаемый Григорий Александрович? – мягко спросил он. – Я не специалист по душам, но, думаю, вам нужна помощь. И я готов стать «лекарем поневоле».

Ларионов поднял на него глаза и вздохнул.

– Как это у вас всегда получается? – вымолвил он устало и отпил наливки. – Вы способны унять меня, ничего не предпринимая.

Доктор Пруст весело покачал головой.

– Рецепт прост. В большинстве случаев люди негодуют на горячую голову и не имея на то веских оснований. Вот вы, например, любезный Григорий Александрович, отчего негодуете? Наверняка дела сердечные одолевают вас…

Ларионов невольно улыбнулся.

– Разумеется, вы правы, – выдохнул Ларионов и растянулся в кресле, не в силах более сдерживать себя. – Вера вчера совершенно неожиданно и категорично объявила, что собирается работать на лесоповале. И отправилась на делянку. Я не знаю, что делать и как быть. И вообще, – Ларионов раздосадованно мотал головой, – я просто не понимаю, что делать с любовью к ней. Точнее, я не понимаю, как нам стать счастливыми в этих нелепых условиях и обстоятельствах. Я вижу, как жизнь снова рушится на глазах, и не соображу, что делать. Я невежественный, бездарный, тупой человек… А она! – взорвался снова Ларионов. – На кой черт ей понадобилась эта проклятая делянка?! Она знает, как там трудно и опасно, и все же ломает все и идет туда. Я знаю ее невозможный нрав. Если прикажу заточить ее в лагере, начнет бунтовать и навредит себе еще больше. А смотреть, как она рискует на лесоповале, я тоже не могу. И что же делать?! Как всю эту кашу теперь расхлебывать?

Доктор Пруст поднялся и медленно прошелся по комнате. А потом вдруг ударил ладонью по столу.

– А вот вы и ответьте на вопрос, на кой черт ей сдалась ваша делянка! Вот ведь вы какой! – возмутился он. – Озабочены своими чувствами. А что ваша Вера? Разве она не любит вас? – Пруст заглянул в лицо Ларионова. – Верите ли вы в свою Веру, милейший? Верите ли вы в ее любовь? Знаете ли вы о ее любви? Что вообще вы о ней знаете, кроме того, что она для вас желанна?! Привыкли на готовеньком на всем! Извольте…

Он плюхнулся в свое кресло и оставил Ларионова в оцепенении.

– Ваша проблема в том, – продолжил доктор уже совершенно спокойно и в обычном своем любезном тоне, – что вы сами не доверяете своей Вере. Ставите под сомнение ее любовь к вам. Но разве вы не знаете ответа? Разве не знаете, что эта женщина любит вас всю жизнь? – закончил он немного досадливо.

Ларионов печально смотрел перед собой. Сердце его колотилось в груди.

– И она, как и вы, не верит в вашу любовь, – улыбнулся Пруст. – Вы идете параллельными путями, которые никак не пересекутся. В этих бесконечных сомнениях, страхах, недоверии, своенравии вы оба ищете путь стать счастливыми. Не выйдет так, – решительно заключил он. – Либо вы обнажаете всю душу и пересекаетесь, либо будете двигаться параллельно. Таков закон.

Ларионов растирал лицо руками, точно стараясь окончательно себя отрезвить.

– Ладно, голубчик. – Пруст похлопал Ларионова по руке. – Я препарировал вас достаточно. Пора сшивать и отправлять в лазарет. Постарайтесь понять, уважаемый мой: все, что сейчас нужно, – это быть собой и позволить ей тоже быть собой. Понаблюдайте за ходом дел. Не порите горячку и не пытайтесь мгновенно изменить что-то. Кто знает, зачем все именно так складывается? Хитроумная рука судьбы порой самыми на первый взгляд неприглядными путями ведет нас к благу. Не мешайте Богу творить его промысел. И вот еще что. – Пруст посмотрел на Ларионова поверх очков, наклонив голову. – Подумайте о том, о чем мы толковали недавно у вас в кабинете. Ведь, по сути, Вера открыла вам путь к решению вашей дилеммы. Не так ли?

Ларионов блуждал взглядом по столу. Было о чем подумать. Как правильно он поступил, заехав в больницу!

Он поспешно собрался, невольно обняв Пруста. Доктор одобрительно кивал и удовлетворенно потирал руки, провожая Ларионова в окне взглядом, когда тот шел через двор к мерину.

Выйдя от Пруста, Ларионов направился к Марфе. Спешился и без стука вошел в избу. Марфушка чаевничала с Сахатычем.

– Ба-а, Григорий Александрович, доброго здравия! – поплыла навстречу Ларионову Марфушка.

За ней поднялся и Сахатыч.

– Хорошо, что вы тут оба, – возбужденно сказал Ларионов. – Вы мне нужны по одному важному делу.

* * *

Неделя тянулась долго. Ларионов, казалось, только и делал, что ждал часа возвращения зэков с делянки. И стал с удивлением для самого себя благодарить в душе Бога за прожитый без плохих новостей день.

Спустя десять дней после последней поездки к Прусту Ларионов отправился по делам в Маслянино. Он возвратился в лагпункт, когда уже стемнело, а темнеть начало раньше: осень вступила в права, мир двигался в объятия зимы. С момента их встречи с Верой пролетел год.

Ларионов полной грудью вдохнул прохладный воздух и вошел в дом. В избе его ждали Федосья, Валька и Кузьмич. Ларионов сбросил фуражку, проходя в кухню, и сухо кивнул.

– Чем обязан этому «совету в Филях»? – спросил он, омывая лицо холодной водой из рукомойника и поглядывая на всех через настенное зеркало.

Люди молчали. Федосья, кряхтя, собирала ужин. Через открытую дверь чулана слышно было громкое шуршание Вальки, которая делала вид, что занята делом.

Кузьмич тяжко вздохнул и начал подготовительно откашливаться. Ларионов резко повернулся.

– Что-то случилось? – тревожно спросил он. – Делянка?!

– На делянке все хорошо! – быстро вмешалась Федосья, опасаясь бури. – Все вернулись живехонькими и здоровехонькими!

Ларионов тут же смягчился.

– Говори, Кузьмич, что опять у нас в «датском королевстве» неладно? – Он бросил полотенце на спинку стула и присел на углу от Кузьмича, который занял место, где обычно любил сидеть сам Ларионов.

Тот было вскочил, но Ларионов махнул рукой.

– Сиди. Докладывай, не тяни. Или ты ждал меня отужинать? А ты что застыла, любезная? – повернулся он к Федосье. – Наливай всем теперь щей и давайте поедим. Устал я от вас, чертей.

– Да негоже нам, холопам, – начал Кузьмич, – с вашим высокоблагородием…

Валька тут же высунулась из подсобки и метнулась наливать супа всем и себе, не дожидаясь, пока Кузьмич закончит, а Ларионов его обругает.

– Вот, – подвинул телеграмму Кузьмич. – Товарищ лейтенант, стало быть, давеча занес.

«Грязлов», – сразу подумалось Ларионову. Обычно он приносил дурные вести.

Он быстро пробежался глазами по тексту, швырнул телеграмму в центр стола и принялся с искренним наслаждением поедать щи.

– Валька варила, – сказал он довольно. – Давай замуж ее отдадим, Федосья? Вот уж кому-то счастья привалит.

Люди робко засмеялись. Они никак не могли понять ни спокойствия, ни благодушия своего начальника. В телеграмме говорилось, что утром прибудет комиссия с проверкой.

Ларионов сразу понял, что снова был донос. И был он давно, иначе как бы так быстро среагировали и снарядили? А может, и Берия решил подстраховаться из-за всей этой истории с его назначением и затем отменой. Один черт – снова проблемы.

Комиссия была не из Новосибирска, а снова из Москвы. На сей раз с Тумановым ехал какой-то инспектор, и Ларионову было понятно, что проверять будут контингент.

– Что будя? – сказал Кузьмич, аккуратно и медленно пробуя суп. – Благодарствуем вам за ужин, – добавил он ласково.

– А сами вы что думаете? – неожиданно спросил Ларионов и окинул взглядом всех троих своих стратегов.

– Эх, пропадай моя телега, все четыре колеса… В больнице мест нет – туда никого не пристроим, – начал Кузьмич.

Ларионов с особым удовольствием макнул краюху хлеба в бульон.

– Ты прям Суворов, Кузьмич, – улыбнулся он. – Ешь щец, с тобой все ясно. А вы что думаете, бабоньки? Вы всегда что-то да смекнете, что-то да скумекаете.

Валька медленно пережевывала хлеб и переводила взгляд с одного на другого, словно всем видом показывая, что думать – не щи варить. Федосья допила из плошки остатки, утерла пот фартуком и с выдохом откинулась на спинку стула.

– А что тут думать? – запыхтела она. – Всех погнали на общие работы. В лагере только мы, дневальные да немощные. Мы рано утром в Сухой овраг подадимся – пусть лейтенант сам баню топит, князьям да боярам борщи варит. Главное дело – бабы и мужики молодые все на делянке. Ирка как в воду смотрела: потащилась туда с вашего же согласия, между прочим! Фимка – и тот на пасеке, а он отродясь кроме игральных костей в руках ничего не вертел! Тыл прикрыт, и дело в шляпе, – закончила она деловито.

Ларионов смотрел куда-то мимо стола. Лицо его было, вопреки ожиданиям, достаточно расслабленное и даже ласковое. Он знал, что обдумывать слова Пруста надо позже, когда и если все сложится относительно благополучно. Сейчас снова необходимо высушить эмоции и сгруппироваться.

– Тыл, говоришь… – Ларионов раскурил папиросу и на удивление Федосьи и остальных даже не стал пить. – Тыл – это самое главное на войне, – с расстановкой сказал он. – В театре военных действий тыл может быть причиной победы или поражения.

Валька и Федосья переглянулись. Валька с трудом сдерживалась, чтобы не захихикать. А Федосья округлила глаза и пожала плечами в ответ на робкие взгляды Кузьмича.

– Что, бабоньки, притихли? – улыбнулся Ларионов. – Вот, Кузьмич, учись у Федосьи, как надо стратегически мыслить. Это тебе не коза и не кобыла!

Кузьмич хмыкнул.

– Это вы зря, отец честной, – покачал головой он. – Коли тут кто-то стукнул, одной делянкой не прикрыться. Тут куда ни сунься – везде следы расконвоированных: и клуб, и библиотека, и инструменты, и оформление… Ежели сейчас суету наведем, то, глядишь, хуже будя. Глаза и уши, знама, везде! Это вам почище театра военных действий…

Ларионов кинул быстрый взгляд на Кузьмича, словно тот произнес что-то важное.

– Федосья, ну-ка сгоняй за Сердючко и Александровой. Скажи, если спросят, что жалоба была от бригадира звена.

Федосья тут же выскочила из-за стола, и след ее простыл за сенью хаты.

Ларионов немного заволновался, как обычно перед встречей с Верой. Против воли слова Пруста вращались в сознании: «любит вас всю жизнь…» Она сознательно пошла на делянку. Решилась ради него? Просто что-то почувствовала?

Ларионов, вопреки совершенной неопределенности и надвигающемуся новому испытанию, знал, что Вера – «его женщина». Он так видел Веру. Она стала для него всем. Ей он верил больше, чем себе. Ему уже не было странно думать о ней как о своей женщине, невзирая на отсутствие между ними физической близости. Ни одна, с кем эта физическая близость случалась, не была родной женщиной, родным человеком. А Вера стала. Вера была в его сердце.

Через некоторое время Федосья уже ввалилась в комнату, а за ней покорно шли Клавка и Вера.

Вера встретилась взглядом с Ларионовым и сконфузилась: они не говорили с момента ее исхода на лесоповал.

Ларионов сразу же немного обмяк.

– Привела, – выдохнула Федосья и плюхнулась на стул.

– Присядьте, – Ларионов пригласил девушек за стол. – Валя, налей барышням супчику.

Вера и Клавка переглянулись. Вера бросила взгляд на телеграмму и, не разобрав, что там было написано, поняла, что пригласили их по срочному и важному делу. «А не щей хлебать», – с иронией подумалось ей.

– Да, – кивнул Ларионов, заметив, что от глаз Веры не скрылась подлая депеша. – Я позвал вас для совета. И совершенно без лукавства признаюсь, что ваше мнение очень важно для принятия мною решения. Если, конечно, вы не предложите спалить ночью весь лагпункт. Хотя, возможно, это стало бы лучшим решением за всю его историю. К нам едет очередная комиссия, – закончил он.

Глава 5

Словно отражая состояние каждого человека в лагпункте, природа встречала москвичей недружелюбной погодой: еще ночью заметно похолодало, начался порывистый северный ветер, небо затянуло густыми тучами, и беспрерывно лупил мелкий, но холодныи дождь, впиваясь в лицо частой картечью.

Заключенные по нарядам отбыли на делянку. Ларионов ощущал тревогу, потому как знал, что сегодня на делянке будет промозгло: опять вернется много заболевших. Люди, не привыкшие к тяжелым работам, совершенно ослабнут. Но вынужден был довериться жизни. Иного выхода не просматривалось. Эти потери и страдания могли оказаться мизерными по сравнению с тем, что грозило случиться с людьми из-за деяний чрезвычайки.

В начале одиннадцатого Паздеев постучался в кабинет. Ларионов знал: приехали.

Он набросил дождевик и вышел навстречу комиссии. Вскоре присоединились Губина и другие сотрудники администрации.

Группа визитеров создавала удручающее впечатление: Туманов еле слез с телеги, измученный дорогой и дождем. За ним с раздраженным лицом к Ларионову шел в петлицах майора инспектор НКВД – невысокий человек средних лет с пронзительно холодными серыми глазами и мелкими заостренными чертами лица. Позади поспешали два безликих лейтенанта. Все в «кожаных» плащах.

– Инспектор ГУ НКВД старший майор Красин Николай Романович, – сообщил майор с безжизненными глазами.

За ним представились два лейтенанта из Новосибирска.

– Начальник отдельного лагерного пункта «Тайгинского леспромхоза», комиссар НКВД третьего ранга Ларионов Григорий Александрович.

Ларионов пригласил всех пройти в здание администрации, а не в избу, чем удивил Туманова, рассеянно озиравшегося по сторонам. Тот сразу заметил, что не вертелись рядом привычные приветливые и услужливые люди зоны: Федосья с ее «ставлю самовар», Кузьмич с его «баньку к которому часу?». На двери первого барака в глаза всем бросился огромный плакат с оторванным от ветра углом, который трепало из стороны в сторону: «Концерт в честь Великой Октябрьской революции отменен».

Майор Красин на мгновение остановился и внимательно посмотрел на плакат: косой дождь доставал до алой краски, и буквы уже стали оплывать, прокладывая недобрые борозды на бумаге. Грязлов по приказу Ларионова готовился к приезду комиссии, и вечерний и утренний развод на плацу проводил начальник вохры Фролов. Но Грязлову казалось, что плаката вчера еще не было.

Наконец комиссия добралась до администрации лагеря – невысокого, но длинного двухэтажного здания за штрафным изолятором. Внутри было душно, сильно накурено, пахло лежалыми вещами и заношенными носками. Тем не менее наконец представилась возможность отогреться, скинуть мокрую и паркую одежду и куда-то приткнуться.

Все это время Туманов издавал звуки, похожие на те, что производил Фараон, когда не мог ухватиться за кость. Он ужасно себя чувствовал и более всего нуждался в тепле, покое, уюте и благостном приеме Ларионова.

Худо-бедно путники распаковались, и Грязлов провел всех в комнату, где стоял накрытый свежей скатертью стол, а вокруг него – стулья для членов комиссии, Ларионова, Грязлова и Губиной. Вдоль стены выстроились лавки, на которые присели младшие по званию сотрудники зоны.

Ларионов за все это время не проронил ни слова, и только когда все расселись, представил подчиненных. Затем так же сухо обозначились и проверяющие.

Туманов был чернее тучи и все искал, нет ли чего выпить. Но на столе сиротливо стояли графин с водой и несколько граненых стаканов – ровно столько, сколько уместилось стульев вокруг стола. Туманов не сводил глаз с Ларионова, но тот казался спокойным и бесстрастным, не проецируя ни радушия, ни враждебности.

– Товарищи, – начал Ларионов, – добро пожаловать в Тайгинский лесозаготовительный отдельный лагпункт Новосибирского ИТЛ. Заместитель начальника лагерного пункта лейтенант Грязлов и начальник третьего отдела НКВД капитан Губина назначены ответственными с нашей стороны за проведение проверки. Обед в лагере предоставляется в столовой, которую вы сможете осмотреть в соответствии с регламентом. Но коли пожелаете принимать пищу не в столовой, сотрудники общепита смогут организовать питание в этой комнате – она выделена для вас на все время проверки. Если не возражаете, мы предложим немного горячего чая с дороги. Относительно гигиены вас проинформирует и ознакомит с удобствами товарищ Грязлов, а размещение…

Туманов закряхтел и закашлял.

– Григорий Александрович, думаю, мне и майору Красину можно будет разместиться у вас.

Ларионов едва улыбнулся другу глазами.

– Разумеется, товарищ Туманов. Сам хотел предложить. А вам, товарищи, – обратился он к двум лейтенантам, – будут предоставлены койко-места в общежитии для администрации казарменного типа. Оно позади здания, в котором мы находимся.

– А вы не живете в общежитии, товарищ комиссар? – спросил вдруг Красин.

Ларионов переглянулся с Тумановым, Губина потупила взор, а глаза Грязлова блеснули впервые за это утро.

– Николай Романович, – ответил спокойно Ларионов, – я принял лагерь у своего предшественника практически со всеми постройками, что есть на данный момент, включая дом для проживания начлага. На зоне достроены только новые бараки, санчасть и дополнительные хозблоки: склады, помывочные, сортиры, расширен блок питания. Перестроен актовый зал и проведено в него отопление. Впрочем, если руководство примет решение об изменении данного порядка, мы его незамедлительно исполним. Честно говоря, руководителям проверок удобнее останавливаться в доме. Да и важные документы там в большей безопасности.

– А своим администраторам вы не доверяете? – осклабился Красин.

–Конечно, доверяю,– широко улыбнулся Ларионов.– Но, как говорит товарищ Берия, «доверяй, но проверяй»[17].

Люди немного оживились и сдержанно засмеялись.

– И это правильно, – продолжил Ларионов. – Именно поэтому вы здесь, товарищи. Я правильно понял текст телеграммы?

Красин поморщился, а Туманов казался заметно скисшим.

– Григорий Александрович, мы обязаны проверять всех, – негромко и вежливо произнес Красин. – Ежедневно к нам поступают сотни жалоб и предложений, которые приходится лично проверять нашим сотрудникам – вам ли не знать. Товарищ Берия поручил тщательно проверить многие ИТЛ по стране. Вы – не исключение.

– Это необходимая мера. Бдительность – прежде всего… – сказал Ларионов нейтральным и дружелюбным тоном, не глядя ни на кого из своих подчиненных и прекрасно зная, что в системе ГУЛАГ исключением было бы как раз отсутствие проверки.

Возникло неловкое молчание. В это время в комнату вошел Паздеев с самоваром, за ним – стенографистка Жанна Рокотянская с подносом, на котором виднелись чашки, несколько комков сахара и сушки.

Туманов уронил голову. Ларионов приказал Паздееву помочь людям получить порции чая. Красин ослабил горловину гимнастерки. Ему так же, как и Туманову, нестерпимо хотелось выпить и закусить нормальной едой. Но по расписанию обед намечался в час дня. А было только одиннадцать.

После короткого отвлеченного разговора о природе и погоде приступили к обсуждению регламента проверки. Наконец подошло время перекусить. Красин решил, что можно поесть в столовой, чтобы заодно осмотреть ее и местных сотрудников.

Туманов, внутренне чертыхаясь, вынужден был идти со всеми. Он сильно отстал, и Ларионов дожидался его, пока Красин шел в авангарде с Губиной и Грязловым, который скучно, без энтузиазма, монотонно гнуся, рассказывал майору про лагерную обстановку. Губина периодически поправляла Грязлова, чем вызывала в нем ярость и негодование.

Грязлов был совершенно уверен, что Ларионов Губину ни во что не ставил и не мог нарочно назначить ее вместе с ним ответственной за проверку. Но он не представлял, что Губина имела столь подробные знания и воззрения на все, что происходило в лагпункте. Несмотря на то что ей по должности это знать и полагалось, Грязлов считал «маму Любу» недалекой и отсталой, относился к ней с некоторым презрением и юмором, как и большинство зэков.

– Ну, Гриша, этого я тебе никогда не забуду! – пропыхтел Туманов, утирая лицо от бьющего во все стороны иглами дождя.

Ларионов тихо засмеялся:

– Это отчего же? Я лишь привел лагерь к состоянию, о котором и ты, и все так долго пеклись.

– Ты хочешь нашей смерти, – не унимался Туманов. – Поэтому мы идем в твою столовую.

– Нет, Андрей Михалыч. – Ларионов взял его под локоть. – Рано помирать. Это только первые полдня. Вы тут надолго?

– Надеюсь, что нет, – ответил Туманов на удивление уверенно. – Донос пришел от вас. Кто-то из зэков удружил.

– Это свой, – спокойно сказал Ларионов. – Зэки не могут передавать сообщения. Они проходят через Губину: она чудная, но честная. Передал кто-то, кто свободно выходит с зоны.

– А у тебя их мало?! Этих свободно ходящих…

– Немало. Но вот оснований им не доверять мало. Они могут быть преступниками, но не дураками, чтобы рубить сук, на котором сидят. Если и настучал кто-то из зэков, то он или она должен быть в сговоре с администрацией.

– Ты кого-нибудь усматриваешь?

– Нет, – без колебаний ответил Ларионов, как и прежде в Москве, когда Туманов уже спрашивал его о подозрениях.

– Надо выкроить время и поговорить о заваренной каше с переводом в Москву… Черт знает что!

Они вошли в столовую. Столовая была убогой, но чистой и ухоженной. Не вызывало сомнений, что ежедневно ее тщательно моют.

Красин, конечно, это заметил. На длинном столе накрыли обед – жидкие мясные щи с серым хлебом и отварной картофель с гречкой и сельдью.

Туманов совсем сник. В душе он проклинал проверку и вообще всю лагерную систему. Он старел и не чувствовал более ни энергии, ни сил рысачить по дальним сибирским лагерям, после которых ему требовались недели в Минводах.

После молчаливого и аскетичного во всех смыслах обеда начался обход. Красина очень интересовал актовый зал. Но когда они подошли к нему, увидели заколоченную дверь. Ларионов стал озираться. Он не отдавал приказа и сам крайне удивился.

– Кто заколотил? – сурово рявкнул он.

На передний план вышел Паздеев.

– Я, товарищ начальник, – вытягиваясь и кося глазом, ответил он.

– На каком основании? Кто отдал приказ?

Из группы неожиданно выдвинулась Губина.

– Я, товарищ комиссар, – ответила она так же четко, как Паздеев.

– А вы на каком основании? – спросил Ларионов, чувствуя, как в уголках глаз начало щипать.

– Так концерт отменили, товарищ комиссар, – сказала, переминаясь, Губина.

– Кстати, – вдруг заговорил Красин с энтузиазмом. – Я видел плакат. Почему отменили концерт ко дню годовщины революции, товарищи?

– Нет возможности проводить, товарищ майор, – ответила Губина.

– А почему? – удивился Красин.

– Так из центра пришел приказ всех определить на общие работы. Проводить концерт силами администрации сейчас не представляется возможным, репетировать некому и не с кем, – закончила Губина.

Ноздри Грязлова подрагивали, желваки елозили. Он покусывал щеки, чувствовал подвох во всей этой истории, но склеить ничего в ладную историю не мог. Ларионова с Губиной или Паздеевым он не видел достаточно давно, а телеграмма пришла только вчера.

– Отставить невозможность провести концерт силами администрации, – нахмурился Ларионов.

– Есть отставить! – вытянулась Губина.

– Вы отвечаете за политработу на зоне, товарищ Губина. Соберитесь с администрацией и спланируйте концерт. Отменять празднование Великой революции кажется большим нарушением, чем снятие с общих работ зэков, которые столько недель репетировали.

Красин задумчиво оглядывал администрацию лагеря. Даже он не мог представить, как Грязлов или Касымов могли провести концерт. Он едва сдержал улыбку, представляя в роли выступающего Туманова, который уже еле держался на ногах от усталости и готов был рухнуть под тяжестью собственного веса.

– Осмотрим зал, – сказал сухо Ларионов. – Паздеев, открыть.

– Есть открыть! – Паздеев ринулся отдирать доски.

Уже через минуту они были в темном зале: Паздеев знал, как приколачивать ненужные доски. Кроме лозунгов, на стенах ничего не оказалось. Инструменты были составлены на сцене и накрыты брезентом. Рядом с фотопортретом «испытанного в пламени битвы»[18] Ежова висел уже теперь и портрет «суровой чести верного рыцаря»[19] Берии, чуть меньшего размера, чем ежовский, но лишь настолько меньшего, что для сравнения пришлось бы использовать рулетку. Как лошадь, не видя спины, чует слепня на крупе, так народ чуял близость опалы Ежова.

– Пройдемте в библиотеку, товарищи, – сказал Ларионов.

Они прошли через анфиладу, соединяющую библиотеку с актовым залом. Вдоль стен анфилады стояли небольшие лавки с рукодельными ковриками вместо подушек. Над лавками в деревянных рамках дедушки Ахмеда висели эскизы карандаша Мартынова и других местных художников – задумка Веры и Инессы Павловны, называвших анфиладу «будуарной зоной», чем тешили Ларионова и многих в администрации.

Красин окинул стены взглядом, всматриваясь в рисунки – натюрморты и пейзажи: заключенные знали, что к любому портрету могли придраться, и, по примеру считающих запретным изображение человека магометан, предусмотрительно нейтрализовали излишне придирчивых проверяющих видами забытых узбекских дынь и Черного моря.

В библиотеке тоже было пустынно и прохладно.

– Библиотекарь скончалась в этом году в родах, – сказал с искренней грустью Ларионов, впервые за все утро проявив настоящие свои чувства. – Теперь товарищ Губина курирует еще и библиотеку. Занятия для зэков больше не проводят, потому как учитель на делянке.

Он немного покраснел. Но в помещении было так серо, что никто этого не заметил. Грязлов слушал с кислым лицом. Ларионов впервые изумился его сходству с Ежовым – как он мог раньше этого не замечать?

– Григорий Александрович, – вымолвил Туманов, наконец приземлившийся на табурет в библиотеке, – может, к вечеру баню истопить прикажете?

Ларионов присел на край стола.

– Если угодно, то можно и истопить. Но вольные поселенцы в Сухом овраге. Фролов, организуй баню, – сказал Ларионов.

– И повариха там? – жалобно пробурчал Туманов.

– И повариха, – почти улыбаясь, ответил Ларионов. – Но Фрол – повар из столовой…

– Нет уж! – Туманов поднялся. – Я, как старший по званию в нашей комиссии, требую хотя бы на время нашего пребывания с проверкой снять с общих работ заключенных, которые отвечают за обслуживание!

Губина и Паздеев смотрели исподлобья на начальника. Ларионов нахмурился.

– Мы только их туда распределили по нарядам. У нас есть целая программа по реформированию администрации, чтобы свести к минимуму использование заключенных в работах на зоне и к максимуму – на общих. Верно, товарищ Грязлов? – неожиданно обратился он к заместителю.

Грязлов вздрогнул.

– Да, конечно, товарищ комиссар, – вяло сказал он.

– По этому поводу я собираюсь написать рапорт о необходимости увеличить штат администрации, – продолжил Ларионов. – Если, конечно, штатное расписание нам не утвердят в том виде, в котором мы его представляли ранее. По старому мы экономим приличные средства государству. Ваш рапорт может повлиять на приказ по штату…

Туманов был готов взорваться.

– Товарищ Красин, – заговорил он, потея от негодования, – как, по вашему мнению, может администрация проводить концерт? Как вообще это возможно?! Куда смотрит политчасть?

– Политчасть?! – Губина пошла наваливаться на провокаторов волной возмущения, словно вырвавшийся с полотна Айвазовского девятый вал. – Позвольте, товарищи! Под руководством политчасти был создан Комитет по исправительно-идеологическим работам, который немалого добился за прошедший год! – Губина вознесла палец к небу, продолжая неумолимо накрывать своей энергией присутствующих.

Ларионов знал, что теперь никто не решится ее осадить.

– Мы смогли переломить антисоветские настроения заключенных, отбывающих наказание по пятьдесят восьмой статье УК СССР. Мы привлекли к исправительным работам заключенных, проходящих по уголовным делам, кроме особо тяжких. И, между прочим, это наша заслуга, что на лесоповале значительно улучшились показатели – наши заключенные понимают важность своего труда для строек страны. Если потребуется, мы удвоим контингент, занятый в концерте ко дню нашей Великой революции! Но мы проведем его! – закончила она, поправляя гимнастерку, которая теснила ее респектабельную грудь.

– Товарищ Губина, – заговорил в воцарившейся тишине Ларионов. – Вы не зарывайтесь. Удваивать ничего не стоит. Мы выслушаем выводы и рекомендации товарищей из Москвы после завершения проверки. И сделаем то, что нам будет вменено.

Красин уныло молчал. Он так же, как и Грязлов, чувствовал какой-то подвох, но не понимал все же, в чем его сущность. На зоне никого не было. Посещение нескольких бараков показало, что бараки эти не были не хуже и не лучше, чем на других зонах. Единственное, что вызывало удивление, так это исключительная чистота и на территории, и в помещениях.

Когда в конце этого утомительного дня комиссия добралась до хаты Ларионова, Туманов готов был ползти к печи на коленях. Он первым расположился за столом, скинув сапоги, и просто стонал. Красин тоже присел за стол, оглядывая скромное, но аккуратное и уютное жилище Ларионова. С ними были два лейтенанта. Остальных отпустили.

За дверью чулана вдруг послышался какой-то шорох. Ларионов открыл дверь. Оттуда показались настороженные и вороватые лица Федосьи и Вальки.

– Доброго вечера, Григорий Александрович, – заискивающе залепетала Федосья. – Мы с Кузьмичом продукты привезли из деревни. Разгружаемся и – обратно.

Но Туманов уже шел к ним без сапог.

– Э-э не-ет! – заголосил он – Вы теперь никуда не поедете. Приказ. Велите им, Григорий Александрович, накормить членов комиссии и… напоить. А Кузьмича мы посадим в ШИЗО, если он не истопит баню. Немедленно!

Красин с презрением посмотрел на Туманова. Но в глубине души был благодарен за окончание этой правомерной пытки.

– Делайте, что сказано, – спокойно кивнул Ларионов. – А напоить разве есть чем? Если только у Кузьмича что припасено…

– Сейчас все наладим. Наскребем по сусекам, – бросила Федосья и быстро исчезла за дверью хаты.

Ларионов проводил ее нарочито суровым взглядом, зная наверняка, что после сусеков Федосьи еще ни одна комиссия не выходила из-за стола без посторонней подмоги.

Пока не было Федосьи, Валька, как Царевна-лягушка из рукавов, метала из кладовой на стол закуски: кулебяки с говядиной и яйцами, пирожки с картошкой, капустой и грибами, свиной рулет с клюквой, подстреленных на охоте Кузьмичом диких уток, копченых и фаршированных сушеными яблоками, три вида соленых грибов, ядреные малосольные огурчики, строганину из налима и хариуса…

– Жаль, горячего нет, – закончила она. – Но в столовой…

– Нет! – рявкнул Туманов. – Все и так хорошо. В столовой мы были днем.

– А это все из деревни свезли. Но если что не так, вы уж простите, – тепло улыбнулась Валька.

Ларионов указал на умывальник. И Туманов, как нашкодивший карапуз, вернул на тарелку пирожок и послушно пошел мыть руки.

Когда Ларионов вдоволь насладился унижением, он присел со всеми за стол и предложил поужинать «чем богаты». Тут и Федосья вошла с большим пузырем самогонки и небольшой бутылкой с наливкой Марты. Но потом она, как фокусник, который достает кролика из шляпы, стала вынимать из карманов еще бутылочки: настойку на кедровых орешках, на меду, на шишках, на хрену и на травах.

– Все по красноярскому ГОСТу, – радовалась Федосья, считавшая красноярские рецепты настоек лучшими, а все лучшее характеризовала как «по ГОСТу».

Лицо Красина оживилось. Ларионов знал, что все работники его организации были алкоголиками. Иначе как можно выполнять эту работу годами. Все психотерапевты кажутся тронутыми, все сотрудники пенитенциарных силовых структур – употребляющими… Ларионов и про себя так же думал. И он нещадно пил порою от непереносимости своей работы.

Члены комиссии жадно ели и неуемно хлестали. Сибирская земля была сурова, но щедра. Сам Ларионов почти не ел, но много не пил, как всегда в моменты концентрации.

Когда людей отпустил зажим, пришло время подвести итоги первого дня. Но Ларионов молчал. Он предпочитал дождаться инициативы с той стороны. Есть время для ожидания, есть для ускорения – знал он по опыту.

– Теперь кажется, что не так все и плохо, – вдруг промолвил Туманов, глядя на Красина.

Красин, как все напряженные и скованные люди, быстро пьянел и становился заполошным.

– Да, честно говоря, вся эта история с праздником кажется мне неприемлемой, Григорий Александрович, – сказал он, раскуривая папиросу Ларионова. – Как вы планируете решить вопрос, кроме идеи провести праздник силами администрации? Хоть товарищ Губина и весьма страстная дамочка, я бы не делал на нее ставки, – ухмыльнулся он.

– А зря, – весело прищурился Ларионов. – Поверьте, она – талантливая актриса.

– Возможно, – не поняв иронии, продолжал Красин. – Но я подозреваю, что среди вашего контингента есть и более одаренные кадры. Андрей Михайлович всю дорогу убеждал меня, что вы тут воспитали не только пролетарский дух в ваших подопечных. Но что среди них есть чем поживиться и в физическом, так сказать, отношении.

Ларионов криво улыбнулся, но угрюмо взглянул на Туманова. Туманов насупился и смотрел в тарелку, как провинившийся пес.

– Вас интересуют женщины? – невозмутимо спросил Ларионов. – Пролетарского тела захотелось?

Красин неприятно засмеялся, снова не уловив издевки.

– А вы шутник, товарищ комиссар, – сказал он, уже достаточно захмелевший.

– Не более чем Андрей Михалыч…

– Так вы что, брехали, Андрей Михалыч? – спросил, перегнувшись к Туманову, Красин.

– Я?! – пробурчал, краснея, Туманов. – Не то чтобы… Но я надеялся, что Григорий Александрович что-нибудь сообразит в виде, кхе-кхе, исключения.

Федосья следила за лицом Ларионова в ожидании сигналов. Но тот на нее пока не смотрел.

На плацу стало шумно. Ларионов понял, что заключенные вернулись с делянки, и сердце его мгновенно заколотилось. Он вдруг почувствовал опять опасность для них и для Веры. Все в нем противилось организации бордельных утех для комиссии. Но он беспокоился, что недовольство не слишком дружелюбного Красина может навредить его людям.

– Мы хотели бы осмотреть ваш контингент, – тут же подтвердил опасения Ларионова Красин.

Ларионов метнул взгляд на Федосью. Та сразу поняла, что имел в виду начальник, и выскользнула из дома. А Ларионов хотел, чтобы она указала охре построить заключенных так, чтобы лагерные женщины, вовлеченные в «социальное обслуживание», как называла это Губина, оказались в первом ряду, и чтобы Красин в случае чего смог выбрать для себя кого-то из них.

На плацу заключенные стояли, как обычно, шеренгами – продрогшие и усталые, измученные ветром и голодом. Стояли в ожидании переклички. Все уже знали о проверке и все были готовы, что для каждого из них она может обернуться чем угодно.

Туманов и Красин шли вровень с Ларионовым, который что-то им объяснял, пока велась перекличка. Он кивнул в сторону лагерных «социальных работниц», после чего Красин, впервые за весь день оживившись и посмеиваясь, стал делать обход с Тумановым.

– Носки выровнять! – прикрикнул Грязлов. – Вечно расхлябанные стоите! Как шваль на Хитровке.

Вера из второго ряда шеренги разглядела из-за плеча Ангелины шедшего немного позади Ларионова знакомого ей уже Туманова и с ним – члена комиссии в петлицах майора, придвигавшихся ближе к строю. В последнем ощущалось что-то неприятное и отталкивающее, несмотря на то, что внешне он был ладным и приличным. Туманов не вызывал такой неприязни, скорее улыбку. Вера помнила, как с голым задом летел он под гору прошлой осенью, когда ее «покрестили» ШИЗО. В ее восприятии тот был забавным стариканом. А вот Красин показался неуютным человеком. Она чувствовала в нем что-то сродни Грязлову – какую-то хладность к людям, отчужденность от жизни.

Члены комиссии поравнялись с колонкой Веры. Ангелина явно строила энкавэдэшникам глазки: Вера живо представляла знакомые, словно заученные ужимки. Она опустила голову, не желая встречаться глазами с Красиным и боясь смотреть на Ларионова.

Клавка выглянула из-за Таты. Сразу заметила напряжение Веры. Не лицо – ее фигура напоминала ту Веру, что появилась в лагпункте год назад.

– Мне нравится то, что я вижу, – ухмыльнулся Красин, остановившись напротив Ангелины.

Та собрала губки в дудочку, призывно блуждала глазами и моргала.

– Да, мила-а, – мурлыкал хмельной Туманов, уже знакомый с рыжеволосой сиреной по прошлому визиту.

Ларионов старался не задерживать взгляд на Вере. Но он видел ее опущенную голову и точно знал, что это могло означать: прискорбное презрение, боль и отвращение ко всем подобным ему – этим людям в форме.

– Григорий Александрович, я бы хотел познакомиться поближе с той красоткой, – вымолвил Красин, будто после некоторых раздумий выбрав на прилавке шапку.

– Это – Ангелина, – сказал спокойно Ларионов. – Ангелина, выйди из строя.

Ангелина весело шагнула вперед. Красин захихикал.

– Нет, Григорий Александрович, я бы хотел другую, – сказал он немного заплетающимся языком. – Вон ту – за ней…

Ларионов почувствовал, как сердце его ухнуло, оттолкнулось от дна утробы и понеслось с невероятной скоростью биться в груди, а в глазах потемнело. Вера вскинула голову, как хищник, готовый к мгновенному прыжку: ноздри ее и челюсть напряглись. Она смотрела в упор на Ларионова этим своим решительным и пронзительным взглядом.

– Это невозможно, – довольно резко сказал он.

– Почему же? – разочарованно и даже раздраженно спросил Красин.

– Эту женщину уже выбрал товарищ Туманов, – вдруг сказал Ларионов, произнося слова раньше, чем успевал их обдумать.

По рядам пронесся легкий гул. Вера округленными глазами смотрела на Ларионова. Опешил даже Грязлов.

Туманов медленно развернулся к Ларионову.

– Я прошу уступить ее сегодня мне, – невозмутимо сказал Красин.

Ларионов инстинктивно уронил руку на кобуру с револьвером.

– Если товарищ Туманов готов, – произнес Ларионов, глядя в упор на старика.

– Так что? – усмехнулся Красин. – Махнемся бабами, Андрей Михалыч?

Туманов сглотнул ком в горле и медленно перевел взгляд сначала на кобуру Ларионова, затем на Красина.

– Так что? – повторил Ларионов тоном, не оставляющим выбора.

Возникла пауза. В тишине послышался щелчок затвора. Кто-то перезарядил винтовку. Этот щелчок словно отрезвил Туманова.

– Я не могу, – вдруг произнес он как-то по-стариковски обреченно. – Не могу.

Красин какое-то время недоуменно изучал Туманова, но потом засмеялся – неприятно и натужно.

– Они все одинаковые – эти шлюхи! – сказал он. – Беру тогда рыжую.

Толпа, казалось, ухнула от разрядки. Туманов бросил на Ларионова растерянный взгляд, и они продолжили обход. Грязлов обронил с ухмылкой, проходя мимо Веры:

– Что они все в тебе находят?!

Вера оставалась неподвижной. С одной стороны ее подпирала Инесса Павловна, с другой – Тата. Они подпирали ее не оттого, что Вера могла упасть, а для того, чтобы та молчала. Словно сжали ее тисками: «Молчать! Только молчать!»

Федосья влетела в кухню и крестилась без передыху.

– Что опять вы так взбеленились-то? У вас глаза – что твои плошки! – посмеивалась Валька.

– Господи, помилуй, спаси-сохрани! – заверещала Федосья. – Хозяин чуть хмыря московского не уложил на плацу!

– Да как же?! – ахнула Валька.

– Ой, молчи, девка, молчи! – почти кричала Федосья. – Ой, дюже Ирка ему люба! Горе нам, горе!

– Да хватит вам причитать, не шмальнул же…

– Да ты что! – Федосья плюхнулась на стул прямо в верхней одежде и замотанном платке и выпила подряд из всех рюмок, а потом затолкала в рот целый огурец. – Там в толпе еще кто-то взвел…

– Батюшки, мать честная… – Валька прикрыла рот рукой. – А что стряслося-то?

– Эти баб выбирали, – быстро рассказывала Федосья. – И надо же такому случиться! – Федосья опять замотала головой и ложкой начала черпать что было в плошках. – Отец всемогущий!

– Да не тяни уже! Вечно тянешь…

– Фраер этот московский Ирку выбрал.

Валька снова ахнула и тоже тяпнула стопку наливки на кедре, быстро закинув в рот три куска налима и закусив подовым хлебом.

– Я, ей-богу, думала, Ларионова кондрашка хватит… Его рука как дернется к оружию! Сама видела! И вдруг говорит – это Туманова баба на сегодня… А тот лысый черт настаивает… И вдруг – щелк! Еще кто-то перезарядил. Тут москвича и попустило…

Валька слушала ее с набитым ртом и так и осталась с раздутыми щеками, когда в избу вошло руководство, а за ними и женщины. Следом за Ларионовым плелся Красин, с ним рядом – Ангелина. За ними – еле живой Туманов, за которым шла Вера с опущенными глазами. Позади – два лейтенанта с Надеждой и Раисой. Замыкала шествие озадаченная Клавка.

Женщины вскочили и стали быстро поправлять стол и метать из подсобки новые яства.

Валька пихнула Федосью:

– А Клавка-то на довесок, что ли?

– Дура ты! – засмеялась Федосья. – Потом объясню… Давай, сноровистей собирай – и питья побольше. Авось до дела и не дойдет. Наш их ушатает, свалятся все мордой в тарелки – и делу конец!

– А завтра-то как?

– Бог не выдаст, свинья не съест!

В дом ввалился Кузьмич с патефоном, и на душе у Веры стало поспокойнее. Какими родными ей показались все эти люди! Федосья с ее вечными интригами и сплетнями. Рыжая, мягкая, как ее сдобные пирожки, повариха Валька, вечно хохочущая и жующая. Кузьмич с его «пшла, шельма». Смешная Клавка, готовая со всеми драться и что-то доказывать… Даже Туманов казался каким-то безопасным, жалким, старым и уставшим от всего этого балагана человеком, которому хотелось уже давно сидеть где-нибудь на даче и любоваться внуками и гиацинтами. И он – истерзанный борьбой за выживание людей и ее выживание, с его надломленной судьбой и вечной впереди безысходностью надвигающейся новой битвы после только что чудом выигранного очередного изнурительного дела.

Вера решилась посмотреть на Ларионова, сидевшего на углу стола между Клавкой и Красиным, наискосок от нее и Туманова.

Он много сказал недолгим ответным взглядом, в котором были и усталость, и благодарность, и нежность, и призыв к доверию, и привычное близ офицеров напряжение… И где-то совсем на дне мерцал все же, несмотря на опасность обстановки, огонь его желания.

Туманов был бесконечно вымотан всем произошедшим и разочарован перспективой провести ночь без сна, охраняя покой возлюбленной товарища. И все же одновременно был рад, что этим вечером свинцовая посланница Ларионова не проложила путь во лбу Красина, и Ларионов не закончит жизненный путь перед судом военного трибунала.

Клавка изучала людей и обстановку, пытаясь сориентироваться в курьезной ситуации. В какой-то момент Клавка и Вера не смогли сдержать улыбки и опустили глаза в тарелки. Все же они были совсем еще молодыми девчонками, думалось Кузьмичу, который не смотрел ни на кого, но, как и Федосья, своим сердцем, которым так хорошо умел распоряжаться русский народ, чувствовал и знал все.

Девушки «социального фронта», напротив, были расслаблены и не замечали, казалось, напряжения остальных заседавших. Курили и пили, смеялись громко над дурными шутками Красина и болтливых лейтенантов, иногда с презрением оглядывая Туманова и Веру, которая по обыкновению почти ничего не ела и не пила.

– Что же, Андрей Михалыч, ваша избранница скучает над пустой тарелкой? – ехидно заметил Красин.

Туманов тотчас засуетился, чтобы наполнить тарелочку Веры. Но Вера сделала знак рукой.

– У меня второй день тошнота, – спокойно сказала она, заметив, как пристально смотрит на нее Ларионов.

Он словно следил за каждым словом и жестом присутствующих, предвидя, как те могли хоть чем-нибудь, любой оплошностью повлиять на ход событий. Клавка с удовольствием налегала на еду и кивала в знак подтверждения слов подруги.

– Она вообще у нас хилая и болезненная, – разошлась она, шамкая и заталкивая в рот кусок утиной ножки. – Хворая оглобля.

– Потанцуем? – сказала Ангелина, обвивая шею Красина и заманивая его в танец своим алым приоткрытым ртом.

Патефон заиграл «У самовара я и моя Маша», и пары стали топтаться на небольшом участке комнаты, утопая в сигаретном дыму.

– А что, комиссар всегда определяет женщин Туманову, когда тот приезжает? – спросил Красин.

– Да, – улыбнулась Ангелина. – И своих любовниц. Прошлой осенью в бане он одолжил ему Анисью.

– И где же она теперь? – заинтересовался Красин.

– На том свете, – безучастно сказала Ангелина. – Ее пристрелил лейтенант Грязлов.

Красин ничего не ответил, почему-то почувствовав, что подробности об этой истории скорее испортят ему настроение, чем позабавят, и лишь окинул взглядом застолье. Ларионов о чем-то энергично говорил с Клавкой, а Вера – с Тумановым.

– Мне кажется, мы тоже могли бы немного потанцевать, – вдруг обратилась к Туманову Вера.

Туманов всполошился и уставился на нее с мальчишеской нерешительностью. Но Вера улыбалась теплой и искренней улыбкой. Туманов заметил, как просто и нежно она смотрит на него. Каким покоем вдруг повеяло на него от этого доброго света!

Он протянул руку, и под проводившим их взглядом Ларионова они спокойно задвигались под звуки танго. Туманов немного нерешительно прижал Веру к своему большому пузу, но Вера так доверительно вложила в его руку свою, а вторую уверенно опустила на плечо, что Туманов окончательно проникся каким-то теплом к этой странной девушке с немного суровыми чертами лица и проницательными, живыми глазами. Он все же подумал, что грудь ее могла быть чуть более ощутимой, не без печали вспоминая Анисью. Но в тот момент, когда Вера посмотрела ему в глаза, конечно, понял, почему Ларионов потерял голову из-за этой политзаключенной и готов был на все ради нее.

Натруженным оком Туманов узрел странное сочетание дерзости, решительности и упрямства; и целомудрия, преданности и тепла. Именно эта энергия и составляла притягательность Веры, на которую как сомнамбула шел Ларионов.

В тот вечер Туманов впервые осознал всю глубину связи Ларионова и этой девушки в полинялом платье. Ведь Ларионов был готов пойти под трибунал!

Туманов понимал, что если бы он не подтвердил, что Вера сегодня ночью с ним, Ларионов бы Красина пристрелил. И знал Ларионова слишком хорошо: в некоторых обстоятельствах тот мог по велению сердца перейти черту дозволенного.

Теперь, когда Туманову стало известно происхождение друга, он уже не просто предполагал, но знал, что, помимо выкованной воли, в нем текла кровь офицера высшего состава русской армии. А кровь несла соль предков…

Офицеры и дамы галдели и пили. Федосья все тащила откуда-то пузыри с настойками, а Кузьмич подкручивал в углу усы, предчувствуя, что зря топил баню и до нее дело не дойдет. Впрочем, он ее сильно и не кочегарил. Знал уже, что баня, как и рассол, понадобится с утра, когда с похмелья, не помня вчерашний день и с ним – утопленные разврат и гнусности, столичные гуляки начнут приходить в себя.

Вера пыталась впитать все разговоры и атмосферу. Она теперь понимала, как проводил Ларионов ночи с такими гостями из года в год и как потом в пьяном угаре ложился в постель с какой-нибудь из женщин. Она покраснела, огорченная этими мыслями.

Ларионов словно читал эти ее мысли. Он был немного печален, хоть и поддерживал о чем-то разговор с Тумановым через стол, исподволь поглядывая на нее. Видел, как она сжимала губы от досады всякий раз, когда девушки или офицеры издавали бранные слова, говорили пошлости. И когда мужчины нахрапом, без стеснения тискали невольниц.

Ларионов не выдержал и опрокинул стакан самогона. Вера поглядывала на всех этих вояк с жалостью. Она думала о том, что, как и Туманову, на самом деле им необходимо человеческое тепло и принятие. Еще год назад жалость к ним казалась немыслима. Но время и внутренняя работа как-то странно стирали ядовитые чувства, словно выдавливая из памяти страшное и оставляя взамен острова надежды. Она не понимала, как можно жить без веры в людей. В безверии была какая-то обреченность.

Ларионов беспрестанно блуждал глазами по лицу Веры. И все время отворачивался в страхе, что Красин может это заметить. Он становился похожим на райскую птицу Киплинга, притворяющуюся подбитой, лишь чтобы обмануть кобру. Все его усилия были направлены лишь на одну цель: уберечь от насилия максимальное количество людей в лагпункте и любой ценой обезопасить ее.

– Где мы спим? – вдруг заплетающимся языком спросил Красин. – Что-то нет сил на баньку. Хватило бы сил на девку, – захихикал он, сжимая Ангелину.

Вера улыбалась Туманову, стараясь хоть как-то соответствовать роли и скрыть отвращение к происходящему.

– Вас устроит этот дом? – спросил Ларионов деловым тоном.

– Более чем, – благодушно ответил Красин.

– Тогда я устроюсь в кабинете, товарищ Туманов пойдет в мою спальню, а вы – в маленькой спальне, – сказал Ларионов и кивнул Кузьмичу.

– А вы, – обратился Кузьмич к лейтенантам, – пожалуйте за мной в баньку – там постелили уже. Не замерзнете…

Федосья с Валькой исчезли в кладовой, из которой вытащили стопки наглаженного постельного белья, и быстро, пока гости собирались из-за стола и все никак не могли напиться на посошок, всем перестелили свежую постель.

– Нам быть тут? – прошептала Ларионову Федосья.

– Ты останься. Валентина – в барак, – ответил так же быстро и тихо Ларионов. – Поспишь на печи, – улыбнулся он, зная, как Федосья расстраивалась, когда не могла на нее влезть.

Наконец все разбрелись по углам. В кабинете Ларионов сел за рабочий стол и закурил, прислушиваясь ко всем звукам в доме, как то делал Фараон на вахте, прикрывая глаза, но шевеля постоянно ушами.

Клавка спросила, можно ли прилечь на мгновение на диван. Ларионов кивнул, и через минуту Клавка уже сопела как младенец, поджав ноги в приспущенных разночинных мужских носках.

Ларионов добродушно ухмыльнулся: работники лесоповала редко страдали бессонницей.

Вскоре в доме стихло. Только слышались отдаленно возня и звуки, видимо, шедшие из комнаты, где расположились Красин с Ангелиной. Звуки постепенно становились более отчетливыми. Ларионов заволновался за Веру и глотнул немного коньяку прямо из бутылки.

Вера тем временем незаметно старалась рассмотреть спальню Ларионова. Туманов примостился за небольшим круглым столом, разглядывал отекшие ноги и кряхтел.

Комната была устроена просто, но удобно. Центр занимал столик, освещенный низко нависавшим бордовым абажуром с мохнатой желтой бахромой, и два пошарпанных венских стула, на одном из которых пристроился изможденный Туманов.

На столе стоял графин с водой, два граненых стакана и керосинка. Справа от входа возвышался дореволюционный дубовый платяной шкаф с встроенным зеркалом. Слева расположилась маленькая, узкая, обтянутая кожей софа, похожая на диван в кабинете, только в миниатюре. Вдоль стены против двери головой к окну заняла место самодельная тахта, тоже из дуба. Шириной метра полтора или чуть меньше с заправленной аккуратно постелью. Над кроватью висел портрет родителей Ларионова в рамочке дедушки Ахмеда. Подле тахты и софы пестрели чистые вязаные коврики, такие же, как в доме Марфушки.

Свет погас, и Туманов, тихо чертыхаясь, зажег керосинку. Вера подошла к кровати, и сердце ее застучало. Так захотелось утонуть в подушках и вобрать его запах. Не с ней Ларионов проводил в этой постели долгие ночи, но давно уже один – с бутылкой. Стало его так жаль…

Вера задернула брезентовую штору на окне и присела на тахту, неосознанно водя руками по постели.

Внезапно она поймала на себе взгляд Туманова и оторопела. Густо покраснела и обрадовалась, что в полумраке это невозможно заметить.

– Любишь его? – спросил Туманов немного устало.

Вера растерялась, но тут же собралась.

– Не понимаю, о чем вы, – тихо сказала она и отвернулась.

– Гордая, – улыбнулся по-отцовски Туманов.

– Что это? – Вера насторожилась. – Слышите?

Туманов прислушался. Генератор молчал, и в тишине дома отчетливо слышались причудливые звуки, напоминавшие рычание кабана, роющего землю. Туманов махнул рукой, усмехнулся и подумал, что Вера – все еще неискушенная девушка.

– Мала еще знать! Марш спать, а то меня твой начальник пристрелит ненароком, – усмехнулся он.

Вера смутилась.

– А в картишки не хотите? – вдруг весело спросила она. – Я хорошо в дурачка играю. Григорий Александрович, когда мы режемся, мне всякий раз продувает!

Туманов вздохнул. В душе он сочувствовал другу, который вынужден был играть в карты с девушкой, которую так долго бесплодно желал. Но было в этом и что-то трогательное и человечное. Туманов заметил, что в Ларионове больше не было той усталости и угрюмости, которые он видел в нем и в прошлом году, и прежде. Точно тот стал более сфокусированным и целостным. Словно ясно теперь понимал, что и зачем делал в жизни.

– А картишки-то есть? – спросил он с улыбкой, чувствуя, что и он заражен уже какой-то гуманностью, этой доверительной энергией Веры, словно обнимавшей всякого рядом.

– Я сейчас, – сказала Вера под сурдинку. – В кухне есть.

– Ты гляди, чтобы там Красин не появился, – пригрозил ей пальцем Туманов.

– Да я мигом, – засмеялась Вера и осторожно скользнула в коридор.

В прихожей было темно. Вера прислушалась. Напротив за дверью кабинета Ларионова не было слышно ни звука. На цыпочках она кралась в кухню, не сводя глаз с этой двери, и вдруг уперлась во что-то теплое. Она чуть не вскрикнула, но Ларионов быстро прикрыл ей рот рукой, а потом прижал к рубашке.

– Тише, Верочка, – прошептал он. – А я поджидал тебя.

– Откуда вы знали, что я выйду? – невольно улыбнулась она, подняв на него глаза.

– Ну, ты была бы не ты, если бы просто послушно уснула, – ответил Ларионов, невольно огладив ее плечи. – Как там старик?

– Мы хотим порезаться в дурачка, – смущенно сказала Вера. – Вышла за картами.

Ларионов молча оглядывал ее лицо в полумраке догорающих углей печи. В бабьем куте[20] на медвежьем тулупе сопела Федосья. Кроме ее сдержанного храпа, в доме все смолкло.

– Он и так дурак, – ласково прошептал Ларионов. – Негоже его лишний раз об этом уведомлять.

Вера потупила взор.

– Он добрый, я чувствую…

– Хватит охмурять мужчин, – промолвил он шутливо, но глаза его как-то странно блестели. – Они рискуют остаться с дыркой не только в сердце…

Вера отстранилась и нарочито надменно встряхнула головой.

– Вы выдадите мне картишки? – спросила она чуть громче.

Ларионов пропустил ее в горницу, и она по-хозяйски вытащила из ящика поставца колоду затертых игральных карт.

– А то и пасьянс ему раскидаю, – усмехнулась Вера на пути в спальню. – Меня мама научила.

– Боюсь, наш с ним пасьянс уже давно раскидан, – с немного грустной усмешкой заметил Ларионов.

Вера скрылась за дверью спальни.

Он столько раз мечтал об этом – увидеть ее в своей спальне. Теперь она была там и играла в карты с комиссаром НКВД, его боевым товарищем полковником Тумановым, а он бродил по дому. Клавка спала на диване, и Ларионову некуда было деться.

Он вышел на крыльцо и вдохнул холодный ночной воздух. Зима постучалась в двери внезапно, неминуемо и уверенно – как всегда в этих краях.

Ларионов отметил, что ничего не осталось от его прежней жизни, кроме самого лагпункта. Год перевернул все – и его тоже. Или он вернулся на уготованную судьбой дорогу?

Несмотря на все перипетии последних дней, он чувствовал счастье. Впервые за этот год он почему-то был наполнен радостью без подмеса еще каких-либо эмоций. Странным образом довольство это происходило оттого, что прошел день – никто не пострадал, все были целы и рядом. А он все еще дышал и наблюдал эту жизнь.

Ларионов немного удивился, но и успокоился от мысли, что радость оказалась более достижимым состоянием, чем представлялось когда-либо в прошлом. Она происходила от благодарности за пройденный день и все, что в нем произошло благостного, отметая в сторону воспоминания о пережитых тревогах.

Он оглядел плац и пошел на вахту к Кузьмичу.

Глава 6

Ларионов проспал несколько часов у Кузьмича в сторожке. Ранним утром после развода вернулся в дом.

Клавка все еще почивала на диване. Она, как и все в доме, разумеется, не проснулась к разводу. Но этого от них сегодня и не ожидалось. Ларионов поколебался, но потом все же осмелился приоткрыть дверь в свою спальню. На тахте у стены спал в одежде Туманов, и почти под боком у него, под одеялом и тоже в одежде – Вера.

Он прикрыл дверь и вышел в кухню. Федосья лихо месила тесто.

– Слава богу, батенька, храни вас Господь, – пробубнила она как молитву. – Девка-то настрадалась опять. Спит, поди?

Ларионов хотел обнять Федосью, как мать, но только кивнул.

– Спит с Тумановым, – засмеялся он тихо. – Вчера обкатала его в дурачка, похоже.

– Это как же? Срам какой! – прошептала Федосья. – В одной кровати спят?

– А как же еще? – подмигнул Ларионов. – Он старый, она маленькая. Намаялись да спеклись.

Федосья добродушно затряслась и осмелела.

– Вот и нечего ей из спальни выходить, – буркнула она. – Там ей и место. И давно!

Ларионов сразу нахмурился:

– Ты делай свое дело! Нечего тут советы непрошеные раздавать.

Ближе к полудню народ зашевелился. Ангелина быстро испарилась в сенях, как тень проскользнув позади Ларионова, увлеченного привезенной Тумановым газетой.

Он слышал, как Ангелина кралась за спиной, чтобы незаметно улизнуть в барак, но не обернулся: ему было не по себе от ее присутствия в доме. Она напоминала ему и Анисью, и прежнее до встречи с Верой существование, в котором и тогда, и тем более теперь он находил мало радости. Только гнетущую неизбежность.

Перед приходом обоза с Верой он вел на зоне уже тот развратный образ жизни, где не было места ни осмыслению, ни размышлениям, а только пьянству, забытью и половым утехам, порой лишенным даже действительного удовольствия из-за пресыщения, безразличия к партнершам и жизни в целом. Из-за разочарования и усталости от гнусности быта в лагпункте, когда половая близость случалась от безысходности, а не от возобновляющегося непреодолимого желания. Любви не было ни в чем вовсе. Ничто не побуждало к этим утехам, кроме потребности высвободить напряжение. Не возникало даже на мгновение хотя бы признака страсти. В какой-то момент и похоти не осталось – только выученное знание, что разрядка с женщиной неминуемо снизит на какое-то время общее ожесточение от зловещей атмосферы ИТЛ.

Этот год подле Веры словно отлил из Ларионова неузнаваемый для него самого образ. Он не мог определить точно, когда в новую форму была залита вся эта переплавленная масса его существа, но ощущал себя по-другому. Не было прежней усталости, уныния и подавленности. Даже напряжение приобретало другой окрас: он словно принял зону со всеми ее тяжкими проявлениями и соединился с людьми в трудоемком процессе борьбы за жизнь и человечность. Все больше напряжение теперь было связано не с отвращением и избеганием действительности, а с сохранением людей.

Ларионов стыдился многих прежних дел и не посмел бы признаться Вере во всех своих сожалениях из-за их порочной природы. Стыдился многого в себе и в своем окружении, но странным образом при этом последовательно обретал все больше внутреннего покоя и устойчивости. Оголив перед самим собою и собственные пороки, и пороки системы, он словно избавлялся от скрытого давления.

Исчезла болезненная потребность постоянно сбрасывать напряжение привычными способами: дурить и погружаться в разврат с женщинами. Только от алкоголя он никак не мог отвязаться. Разговоры с Верой, Прустом, Инессой и Львом Биссерами, Файгельманом, Клавкой и Фимкой, обслугой и даже непопулярными на зоне личностями, участие в их делах и возобновление чтения книг снова стали более определенными и надежными маяками, чем компульсивные действия с чуждыми, скучными и гадкими людьми.

И в то же время ничего совершенно нового в этом состоянии не было. Ларионов будто просто наблюдал возрождение каких-то своих частей, которые он отчуждал длительно и болезненно, при этом словно тайно от самого себя. Чтобы не испытывать мук совести и обременительных сомнений.

Он замечал, что не все его части смогли возродиться в своей целостности: были те, что он уже не мог чувствовать как прежде. Но возрожденные были определенно важнейшими для ощущения красоты и силы жизни. Ларионову было так благостно и уютно с Верой, что последние полгода он выстраивал быт и жизнь вокруг этого необъяснимого удовольствия.

Иногда дивился, как мог столь долго терпеть изматывающий любого мужчину соблазн близости с избранной женщиной без наступления собственно близости. Но осмысляя происходившее с ними, Ларионов все больше различал естественность такого хода вещей в сравнении с тем, как скверно все могло обернуться, если бы он не стерпел и понудил Веру к сожительству.

Нежность, робко прокравшаяся и расположившаяся в душе, оказывалась более целительной, чем все прежние удовольствия жизни и неосознанные привычки.

Ларионов не отрицал при этом ни своей природы, ни вожделения к Вере, ни потребности в радости обладания объектом сильнейшего своего желания – да просто нестерпимого влечения, приносившего ему всесторонние каждодневные непреодолимые мучения. Но тем дороже для него были радость и удовлетворение от нежности между ними. Прежде всего, собственной нежности как состояния и формы существования, наполнявшей его и порой превосходящей мучения живого человека от несбыточности близости, невозможности взаимности и даже столь длительного болезненного отшельничества.

В какой-то момент Ларионов даже отметил, что принятие им теперешних и будущих обозримых лишений в отношении личной жизни и опасности его поприща и рабочего окружения вообще приносило ему меньше страданий. По крайней мере, снимало чувство непосильной тяжести и уныния, которые преследовали его тогда, когда он не мог честно обозначить их причин. Его даже изумляло, что при сохранении всех внешних обстоятельств, угроз, опасений и дурных прогнозов, внутренне он стал более цельным, уверенным и спокойным лишь от одного осмысления и принятия судьбы, ее закономерностей и справедливости. Растущее доверие провидению больше не отягощало, не страшило неизбежностью, а, напротив, придавало легкости и благонравия.

Блуждание мыслей Ларионова прервал скрип двери спальни. Из комнаты показалась Вера. Она выглядела немного смущенной и все еще сонной. Особенно деловито подошла к столу и заговорила тихо, но быстро:

– Григорий Александрович, извините, что так вышло. Я проспала и не попала на развод. Прошу выдать наряд по зоне и уведомить Грязлова…

– Доброе утро, – промолвил Ларионов, откладывая газету.

– Ах да, доброе утро, – скомканно ответила Вера. – Простите, я очень глупая…

– Так я и блинов уже напекла всем! – бросилась с блюдом к столу Федосья. – Сейчас и пампушки в печь соображу. И хлебушка.

Вера остановила ее жестом.

– Тихо вы! Вечно шумите, теть Федосья, – сердито осадила она Федосью и кивнула в сторону спальни Красина.

Затем торопливо смочила пальцы в умывальнике и протерла глаза, не удосужившись как следует умыться: опасалась, что может появиться Красин и заподозрить неладное в общей фамильярности.

Ларионов едва сдерживал улыбку. Ему нравилась хозяйственность и самоуверенность Веры. Вот она стояла перед ним с всклокоченными волосами, в полинялом мятом платье и старых ботинках. И не понимала, как желал он сейчас притянуть ее и увлечь к себе на колени, чтобы держать на руках долго и качать, и целовать без конца, и кормить из рук… Все ее мысли были только об опасностях, угрозах и стратегиях выживания.

Но Ларионова в этой деловитости и решительности Веры радовало то, что они происходили от доверия к нему. Теперь, спустя год, она могла в его присутствии осуществлять заговоры против его же коллег по НКВД, не страшась предательства. И будто награждая его орденом своего легиона узников диктатуры пролетариата, этого штрафного батальона «красной орды».

Как в Ларионове робко разрастались нежность и радость от их душевной близости, так и в Вере незыблемо росло чувство опоры на него. Эти ощущения не были ни конечными, ни оформленными в определенность материального мира. Но становились крепче любых прописанных пактов, потому как зиждились на более прочном фундаменте, чем любые прописные пакты: на человеческом доверии и чувстве плеча.

Добившись от Ларионова наряда на зоне, Вера под неодобрительным взглядом Федосьи покинула дом.

– Вот дохтур не прав разве, что хвост виляет собакой? – зудела Федосья у печи, чем вызвала еще больший прилив нежности в Ларионове. – То урков в бараний рог скрутить умеют, а то девку не приструнят… А в чем прок потакать упрямству и самодурству?

– Не устала ворчать-то? – посмеивался Ларионов. – А вот и Андрей Михалыч…

Из спальни Ларионова показался Туманов. Он выглядел еще более измотанным с утра, чем давеча за ужином.

Федосья тут же заголосила все правильные и необходимые для расположения начальства слова, а Туманов испил под ее трель рассола. Затем он почти прошептал Ларионову, что готов идти в баню, да поскорее – до побудки Красина.

Ларионов улыбался и не без удовольствия наблюдал за другом.

– Гриша, давай уже в парную, – торопил и пыхтел Туманов. – Поговорим хоть по душам, пока не занялся еще один муторный день с тобой и этим хлыщом паршивым. Не ожидал от тебя такого…

– Может, до кряжа лучше прогуляемся? – ухмыльнулся Ларионов и, не дожидаясь возмущения Туманова, хлопнул того по плечу. – Шучу я, Михалыч! Вам будет привычнее и спокойнее, если я надеру вам задницу в митуге.

– Чем центр вообще живет? – спросил Ларионов, пока они медленно шли в сторону бани – там, на холме, уже видно было суету во главе с Кузьмичом, призывно дышал дымоход и тянуло ароматом горящих дров.

Туманов протяжно выдохнул и махнул рукой.

–А что центр? Так… Покоя нет и не будет. Ты поклянись, что ни слова ни душе,– вдруг сказал он, остановившись, словно собирался поведать страшную тайну, которую больше не мог в себе носить.– Лаврентий думает, что определенно будет война. Он роет в этом направлении, готовится. Материт всех и говорит, что «обгадятся из-за тупости»[21].

– А главный?

– А что главный? Главный тоже готовится: больше танков дай, больше самолетов дай… Немчура, по мнению товарища Сталина, делает для нас хорошее дело по ослаблению Европы. Если переговоры с Германией повернутся так, как желают наши, первым не повезет пшекам. Там, глядишь, и до мировой революции недалеко. А чухонь подвинем переговорами. Тот еще фрукт! Одним словом, лимон. Кислая провинция…

Ларионов тут же вспомнил желтый плод в «венценосном кулаке» и внутренне содрогнулся. Не оттого даже, что Туманов озвучивал подобные прожекты и был столь уверен в феерическом успехе возможной кампании, сколько оттого, как тот представлял военные кампании РККА вообще, хотя ведь воевал.

Да и в целом этот юношеский задор Туманова в размышлениях про мировую гегемонию пролетариата подсвечивал тревожные разговоры с Прустом про опасную химеру Коминтерна.

Ларионов, которому была не чужда историческая литература, мгновенно ощутил веяния того задиристого духа, за который его однопартийцы прежде клеймили царизм. Все указывало на решимость насадить на пики мировых буржуев, прикрывая этим неизбывный завоевательский апломб Советов.

А ведь как костерили за все войны императорскую Россию! Выходит, битва битве – рознь? Новая идея, мировая революция внезапно оправдывала старые методы?

Представления Ларионова о военных кампаниях складывались из его уже более осмысленного опыта военных операций в последние годы Гражданской войны в России, на Кавказе и в Средней Азии, где многие аксакалы[22] до сих пор не могли без содрогания вспоминать «буденновские» рейды. Да и первые годы анархии и войны «всех со всеми», когда Ларионов был еще отроком, ясно показали законы будущих битв. На словах, как водилось, было одно, а на деле все уповали на тот же приснопамятный «паровой каток»[23].

Ларионов знал, что по примеру зимней трагедии на плацу операции велись топорными методами: экономилось время, но не люди; победа любой ценой была установкой ведения дел практически всех командиров.

В обратном порядке можно было понять это так: целью всегда ставилась победа любой ценой, вследствие чего требовалось сокращать время за счет умелой тактики, что почти всегда невозможно из-за целого ряда факторов. Это и слабый стратегический глазомер воевод, и «случавшаяся» халатность и неопытность новых полководцев и самих бойцов… Либо надо не жалеть солдат, что, в свою очередь, исключало ведение «красивого» маневренного боя и предусматривало шквальные наступления, в процессе которых не так уж страшно, если пострадает ненароком часть мирного населения. Тем более что зачастую мирным населением оказывались крестьяне, которых никто никогда не жалел и не принимал в расчет. Никто и не думал начинать.

Кунцевское застолье рассеяло сомнения Ларионова в том, что за всеми этими операциями не стоит идея освобождения пролетариата от гнета империалистов. Да и вообще какая бы то ни было подлинная, бескорыстная идея. Была ли она вообще? Очевидно, на первых порах их революции и борьбы. Но слишком скоро обнажились практические изъяны теории нового строя, которые потребовали либо разворота на прежний эволюционный путь, либо нагромождения неисчисляемых подпорок.

Однако легко сказать «разворот». Он потребовал бы делиться властью и идти на компромиссы во имя обслуживания интересов всех членов общества, поступившись собственными. Но лишь избранные мудрецы, подобно Александру II или Муцухито, ступали на путь объединения нации через распределение власти. История знала гораздо больше примеров невозможности добровольной ее уступки в пользу власти представительства и закона.

Стало быть, корневой причиной военной кутерьмы и продвижения программы Коминтерна являлась одержимость плутократией?

Ларионов постепенно укрепился в убеждении, что именно психоз и боязнь упустить всю до капли власть в определенный момент запускали цепочку событий, которыми Пруст объяснял неминуемое саморазрушение жесткой вертикали, изначально призванной как раз пресечь, не допустить разграничения власти. События эти зарождались у истоков ужесточения режима, поначалу необходимого для обретения плутократией устойчивости. Ведь именно в «большом терроре» Ленин с самого начала видел единственный способ закрепиться.

Но был ли способ найти обратную дорогу из насилия? Так дальнейшее ужесточение, постоянство и изощренность мер становились единственным рычагом удержания власти, и нехоженая дорога последовательно превращалась в узкую лесную тропу, зараставшую непролазными буреломом и густым сорняком. Остановке взыскания могло послужить лишь исчерпание режимом энергии «железного кулака»: и спасение Нерона требовало спалить дотла Рим, и «Карфаген должен быть разрушен»[24]. Теперь Ларионову казалось, что этот «кулак» был конечностью лишь одной руки – той самой, что довелось осматривать Бехтереву.

И с тех пор, как террором управлял лишь этот единственный «кулак», предрешенным становилось и его поведение: насланный на всех страх становился самостоятельным субъектом и поражал не только задуманные объекты, но и его идеологов. Это рождало подозрительность, ожидание заговоров и переворотов – опасение быть уничтоженным им же созданной машиной. И опасался он столь серьезно именно потому, что был убежден, что будет повержен по правилам, им же установленным.

Возникал вопрос: как же оградить власть от новой волны народного не недовольства, но гнева? Ответ режима был жесток, но органичен и прост: чтобы обеспечить самосохранность, необходимо держать народ в напряжении, чтобы у того не было сил, времени и воли одуматься и восстать. Кроме того, «кулак» был уверен, что любое восстание не ограничится заменой одной властной группы на другую, а примется уничтожать буквально, да притом «всю ектению»[25]. Таков был собственный опыт «кулака», и он не предполагал возможности гуманного «вегетарианского» эрзаца. Единственным допущением маячил «вечный Шлиссельбург», но такой исход «кулака» тоже мало тешил. Чем он отличался от гибели? Ведь немыслимо даже представить, как, вероятно, десятилетиями пришлось бы вести невыносимую и унизительную в моральном и физическом отношениях жизнь, на которую прежде сам обрек стольких людей. Следовательно, «кулак» мнил: либо пан, либо пропал.

Ларионов подозревал, что страх подобных сценариев у «кулака» был небезоснователен. Ибо недавно, как, впрочем, нередко случалось и в более туманном историческом прошлом, трагическая участь постигла почти всех родственников последнего русского императора Николая Романова, как и самого царя. На веку Ларионова опыта смены власти без крови не имелось.

Впрочем, ведь и Людовика XVI в возрасте тридцати восьми лет казнили, хотя поначалу предполагался суд и срок в казематах. И над императором Николаем II Троцкий планировал учудить процесс, предвкушая «публичную порку», театральный эффект, насмешку.

А дело кончилось чудовищной расправой.

Вся история Европы до чуть ли не середины XIX века была историей кровавых переворотов и революций, вырезавших предшественников под корень.

Да что революции! Последняя казнь «ведьмы» состоялась в конце XVIII века… в эпоху Просвещения![26]

Это не могло не указывать на прочность философских умозрений Платона и хрупкость младенца, нареченного людьми «нашей великой цивилизацией».

Таким образом, было глупо и блаженно ждать послаблений сверху. Ведь страх там бушевал, пожалуй, даже свирепее, чем внизу.

Воспринимая именно так системные настройки, их последствия и отголоски в общественной жизни, Ларионов не мог в обозримом будущем представить ни страны без лагерей, ни мира без войн, ни тем более существенных преобразований сверху. Да и изменись настройки, как долго бы они просуществовали, если постоянно лишь само изменение?

Тут, на границе предсказания будущего, размышления его заканчивались. Довольно было вопросов и фактуры в дне сегодняшнем, чтобы погружаться в безрадостные и, возможно, не оправданные ничем, кроме его личного опыта, прогнозы. Жизнь неустанно требовала сиюминутных спасительных решений. Все эти высокие материи, как то: размышления о власти, Коминтерне, кампаниях или о чем-либо еще столь же спекулятивном – совершенно нынче не зависящих от воли народа явлениях, – сводились в глазах Ларионова на практическом, земном уровне к выводу, что в скором времени нормы содержания в ИТЛ поползут вниз, а нормы выработки ужесточатся, чтобы обслуживать растущие потребности вооружающегося государства.

– Андрей Михалыч, – промолвил Ларионов, прерывая собственное молчание, – спасибо тебе…

– Чего? – пыхнул Туманов.

Ларионов оглядывал лицо друга: сползающие к земле щеки, опускающиеся уголки губ, лысину и по кругу ее – растрепанные тонкие седые волоски. Он понимал, как тяжело Туманову держаться, и что пора идти на пенсию – на мирную пенсию по выслуге лет, а не по стечению обстоятельств в сибирскую вольницу. Но что-то постоянно двигало людей вперед, не давало им остановиться или пропустить ход.

– Сам знаешь. За вчерашнее, – немного грустно сказал Ларионов. – И прости.

Туманов снова махнул тяжелой рукой.

– Всякому не чужда любовь, Гриша, – покачал головой он. – Я свою тоже люблю до сих пор, несмотря ни на что. И за нее тоже готов пристрелить. Кстати! – Туманов встрепенулся. – Что это вы тут устроили? Спектакль репетируете? – засмеялся он, и за ним Ларионов. – Вообще, Гриш, скажу тебе свои подозрения: среди твоих кто-то нехороший есть. – Он немного помолчал, не дождался реакции Ларионова и продолжил: – Но есть, видимо, и преданные люди. Ведь кто-то…

– Знаю! – оборвал его Ларионов. – Вот сходим в баньку, и разберусь. Нет, потом. Как только уедете… ежели скоро уедете. Поговорю. Я знаю, с кем надо.

– А что ты там Лаврентию наплел, что приказ аннулировали? – не выдержав, засмеялся Туманов, понимая при этом экзистенциальный риск всего предприятия.

– Сказал, что завел семью, и попросил придержать коней хоть на полгода, – сказал с грустью Ларионов.

– И с кем завел? – хитро прищурился Туманов.

– Есть тут одна девушка…

– А вдруг проверят!

– Выкрутимся, – усмехнулся Ларионов.

Туманов досадливо покачал головой. Ситуация выходила из-под контроля.

Они отворили дверь в баню, и на них пахнуло целительным ароматом хвойной термы.

Кузьмич широко улыбался беззубым ртом младенца, и мужчинам сразу стало спокойнее. Ларионов не переставал дивиться той необъяснимой благодати, которую на него наводили простые русские люди: ведь угнетали их, травили, унижали веками, а они все равно смотрели на все с любовью и смирением. Не тем смирением от безысходности и слабости, а тем, что приходит от принятия мира, отождествления с ним, признания единства его противоположностей. В ядре такого смирения светилось утверждение жизни: как не принимать и не любить ее в себе и в другом? И смирение это миротворило, как бы говоря голосом Кузьмича: «Ну и что, что тяжко и страшно? А ведь живой, и, стало быть, уныние смертельно!»

Стол в предбаннике был накрыт не так богато, как бывало у Ларионова прежде в дни необузданных фестивалей с москвичами, но сверкали привычные накрахмаленные скатерти, чистая посуда и прозрачное стекло. Федосья с утра подсуетилась, и горячий рыхлый хлеб, смешиваясь с ароматом веников и распаренного соснового кругляка бани, давал ощущение мира и благополучия. Немного вареных яиц, сало, отварной картофель и масло – вот все, что было подано к завтраку.

В баню, как всегда деликатно и скромно, вошел Паздеев.

– Вызывали, Григорий Александрович?

Они встретились глазами, и Паздеев невольно опустил ресницы.

– Напаришь нас?

– Так точно, – ответил Паздеев. – Но Кузьмич вроде всегда…

– Отставить, – прервал его Ларионов. – У Кузьмича есть дела.

– Так нет дел, – тут же возразил Кузьмич.

– Отставить «нет дел»! Ты третьего дня обещал будку починить Фараону. Вот и ступай…

– Так я…

– Ступай, говорю! – повысил голос Ларионов.

Кузьмич побрел к выходу, а Паздеев не знал, куда девать глаза.

– Распустил я вас тут, – буркнул Ларионов. – Ты руки его видел?

Паздеев покачал виновато головой.

– Я ночь провел на вахте. У Кузьмича шишка на суставе страшная. Пусть подлечится. А на тебе воду возить впору. Скидывай форму и дуй в парную.

– Есть, товарищ комиссар, – живо ответил Паздеев и скрылся в сенях.

Туманов посмеивался.

– Тебе нужна большая семья, – сказал он. – В другие времена из тебя бы вышел отменный хозяйственник на земле. Может, и председатель колхоза хороший. Тем более ты любишь природу и землю… Уже не сможешь без этих забот. У тебя тут и детей, и стариков на шее сто пудов. С ней-то что? – кивнул Туманов в сторону бараков.

Ларионов сразу помрачнел. Он снимал гимнастерку и молчал.

– Что с этим делать надумал? Она вчера…

– Андрей! – резко остановил его Ларионов. – Нечего тут обсуждать. Нет ничего и не будет.

Туманов насупился и отпил квасу:

– Не хочешь, так не говори, а беситься чего? Видимо, чувствуешь свою неправду…

Ларионов все же улыбнулся:

– Ну какая тут еще тебе нужна правда? Не желает она быть со мной. Вот и вся правда.

– А ты что, мальчик в сопливых портках? – недоумевающе возразил Туманов. – С таким послужным списком и твоей обычной напористостью сложно понять эти либеральные метания.

Туманов знал Ларионова с юных лет и дивился его теперешнему аскетичному образу жизни. Он рассматривал его со спины, пока тот раздевался, и думал, что жесткий самоконтроль и отречение никак не вяжутся с этим здоровенным, молодым, пылким и искушенным во всех смыслах мужиком.

–Нет никаких метаний, – продолжал улыбаться Ларионов.– Силой ее взять я мог бы уже давно, если ты об этом. Да только к чему все это? Я для нее символ всего, что она презирает. Что ж мне, неволить ее прикажешь? Понуждать всякий день к постели, а потом видеть, как тошнотворны для нее я и вся жизнь тут? Что за радость в этом нам обоим? Я никогда не мог насиловать женщин. Даже в пору мясорубок с Михалычем[27] не мог преступить эту черту, и было гадко от всего, что там порой творилось. Хотя, признаюсь, мне нередко становится страшно, что с ней я бываю близок к тому, чтобы сорваться…

Туманов изумлялся тому, что слышал, но решил не продолжать разговора. Вчера в спальне он видел Веру совершенно не такой, какой ее рисовал сейчас Ларионов. Туманов подспудно чувствовал, что в этой связи были неведомые ему детали. Было что-то помимо «либеральных метаний» в этой истории, что удерживало Ларионова от более решительных действий. Но он знал, что тот не имел обыкновения погружать людей в интимные нюансы своих отношений с любой из женщин.

После парения Туманов отправился к Ларионову спать, не желая пересекаться с Красиным, которого упрекал в дотошности и занудстве. Ларионов же сидел за столом и, напротив, ждал Красина, чтобы устранить все неясности и закруглиться с проверкой.

Валька освежила стол. Паздеев немного прибрался в парной для следующего захода. Он вышел за дровами и вернулся с охапкой.

– Паздеев.

– Слушаю, товарищ комиссар.

– Брось дрова и поди сюда, – приказал Ларионов.

Паздеев опустил вязанку березовых поленьев на пол и подошел к столу.

– Поди. – Ларионов кивнул на лавку.

Паздеев присел за стол возле него и потупил взор.

– Когда говоришь с человеком, принято смотреть ему в лицо, – сурово заметил Ларионов.

Тот резко вскинул взгляд, словно оскорбившись замечанием начальника.

– Я не прячусь, товарищ комиссар, – сказал Паздеев тихо, но уверенно, глядя на Ларионова косящим глазом.

Ларионов старался не улыбнуться и не выказать своих добрых к юноше чувств.

– Ответь мне только на один вопрос, – продолжил Ларионов. – Вчера твоя калитка была?

Алый рот Паздеева приоткрылся от безысходности.

– Так точно, – тихо ответил он и невольно отвел взгляд. – Я готов понести любое наказание и не буду отрицать вины…

– Отставить, – так же тихо произнес Ларионов. – Разберемся позже. Ступай.

– А дрова?

– Оставь в парной, я сам подкину. Вроде не немощный пока. И отправь сюда Потапа. Сам сиди в казарме.

– Есть.

Паздеев поднялся и молча вышел. Ларионов слышал, как в сенях он поздоровался с Красиным.

После очередной церемонии парения, которую Ларионов вменил конюху лагпункта Потапу, подтянулись и два лейтенанта. Закончив раньше Красина, они быстро ушли по его приказу в столовую. Уже миновало время обеда, а Красин только выбрался из бани после очередного захода.

Ларионов ждал его за столом, чтобы подвести основные итоги. Он понимал сам и знал, что Красин это тоже понимает: проверка должна была выявить какие-то изъяны, иначе Красину в центре могли предъявить претензии. Инспекции проводились не для того, чтобы ничего не выявить, но чтобы выявить ровно столько, сколько положено в соответствии с ситуацией и допустимой степенью наказания тех, кого проверяли.

Красин расположился за столом, изнуренный вчерашней дорогой и кутерьмой на зоне, ночными пьянством и развратом с Ангелиной и теперь еще баней, и протяжно постанывал.

– Важная у вас, товарищ Ларионов, лазня…

Ларионов чувствовал внутреннюю борьбу с этим человеком, какое-то скрытое противостояние. Он не мог доподлинно объяснить причину неприязни, списывая ее частично на общую тревогу, вызываемую каждой инспекцией, усиленной вчерашним инцидентом на плацу. Но, как стратег, опасался этой неприязни, осознавая, что она может помешать благоприятному течению событий и скорейшей положительной развязке – то есть отъезду москвичей.

– В Сибири без ежедневной бани тяжко, – ответил Ларионов пространно и плеснул Красину самогонки.

После недолгого разговора с заметными паузами воцарилось молчание.

– Мне необходимо составить рапорт, Григорий Александрович, – наконец заговорил о делах Красин. – Вижу, что у вас адекватная дисциплина. И статистика неплохая. Немного подвела политчасть по организации праздника, но, как я понял, вы намерены это исправить. И готов докладывать больше положительного о вашей работе…

Ларионов слушал внимательно, внешне спокойно и не прерывал Красина. Он знал, что должен последовать торг. И вот его время наступило. Оставалось понять прикуп.

– Хотя вчера на плацу мне показалось, что среди ваших подчиненных проявилась… халатность.

Ларионов внутренне похолодел. Он не ожидал такого опасного прикупа. Красин вчера был пьян. И Ларионов подумал, что тот, видимо, пришел в НКВД из агентурных рядов – иначе как еще объяснить эту обостренную бдительность. В нем вообще чувствовалась какая-то избыточная паранойя. Он являлся полной антитезой Туманову – подвыпив, последний бы не заметил даже взрывающийся под ухом фейерверк.

– А что вас навело на такие мысли? Это серьезное подозрение, товарищ Красин, – как можно медленнее говорил Ларионов, чтобы скрыть тревогу. Перед глазами сразу мелькнуло лицо Паздеева с его алыми губами и косящим глазом. – Я был несколько нетрезв вчера, как и все. Возможно, вы были самым сухим, – не сдержавшись, ядовито заметил он.

– Вы – интересный человек, – неожиданно ответил Красин. – Я именно эту характеристику слышал о вас от Лаврентия Павловича.

Ларионов мгновенно ощутил вездесущую длинную руку Лубянки на своем плече.

– Трудно представить, что я хоть чем-то мог заинтересовать самого товарища Берию. Это налагает ответственность, – уклонился он, внутренне выдвигая на доску туру.

Он знал, когда следовало предлагать информацию и решения, а когда держать паузы для определения собеседником очертаний и сложности проблемы.

– Да, он так и сказал: «умный и интересный человек». Это товарищ Берия подписал приказ о проверке вашего лагпункта. Товарищ Туманов – опытный чекист. Но ему сложно выезжать одному – он много работал последнее время и стал уставать…

Ларионов промолчал, снова призывая на помощь спокойную концентрацию на деле, отметая чувства в момент опасности для своих.

– Может, у вас есть подозрения, кто из подчиненных не согласен с вашим руководством? Я хотел бы помочь выявить негативно настроенных сотрудников.

Ларионов пожал плечами и принялся есть хлеб с салом, жестом предложив Красину присоединиться.

– Не могу знать, – ответил он непринужденно. – Этот состав работает давно и достаточно слаженно. Не имею оснований подозревать в таком ни единого сотрудника… У вас есть возможность побеседовать с каждым индивидуально. Возможно, так сложится более ясная картина.

Ларионов не мог не идти на риск во имя спасения ситуации и своих людей – пришло время жертвовать конем, чтобы вывести пешку в дамки. Радовался, что практически весь контингент корпел на делянке, и Красин не мог копаться хотя бы днем в этих сложных связях на зоне.

Красин прищурился и задумчиво, не без уважения изучал Ларионова.

– Это разумное предложение. С кого можем начать? И где будем говорить?

– Можно идти по званию и должности – от высшего к низшему, – предложил Ларионов, понимая, что настало время для навигации процессом. – Самое спокойное и теплое место тут. Предлагаю оставаться в бане. Кузьмич! – позвал он, и из-за двери показался Кузьмич, который, как считал Красин, еще недавно ошивался у собачьей будки.

Красин не знал, что Кузьмич давно освоил азы шахматных партий с проверяющими.

– Ступай к Грязлову и скажи, что я приказываю по званию сверху вниз явиться сюда всех сотрудников для беседы с товарищем майором. И Губиной так и передай, что это очень важно для всей администрации, не исключая гарнизона, вплоть до последнего рядового. Каждого, кто вчера был на вечернем построении.

– Так точно, – не медля с ответом, сказал Кузьмич, который всегда внимательно слушал не только то, что говорил ему хозяин, но и то, как он это говорил. И даже как при этом смотрел или молчал.

– Что ж, – улыбнулся Ларионов. – Начнем?

Красин замешкался и вопросительно уставился на Ларионова.

– Самый старший по званию тут я, – спокойно сказал Ларионов. – Значит, беседу надо начинать с меня. Заодно скоротаем время, пока организуются сотрудники.

Красин неприятно засмеялся.

– А вы все-таки шутник, товарищ Ларионов. Но раз уж вы настаиваете – давайте начнем с вас.

Глава 7

– Начальник с утра заперся с этим фраером в бане, – тихо говорила Клавка Вере, чтобы их не услышали «опущенные», убиравшие сортир, куда Вера и Клавка были определены по приказу Ларионова смотрящими.

– Мне не по себе. Опасный тип, – прошептала Вера.

– С чего ты взяла? Вертухай обычный.

– Чувствую. В нем есть что-то натужное и болезненное… Скорее бы уехали!

В нужнике стоял невыносимый острый запах аммиака. В сухую ветреную погоду сортир так не смердел. Теперь же тут стало особенно тяжко. Девушки сидели в рукомойной в косынках вместо масок, чтобы не так драло глотку.

Мыть отхожие места среди зэков слыло за «западло»: так можно было докатиться и до касты «опущенных». Но контролировать работу «западло» не считалось. Ларионов выдал наряд, содрогаясь от чувства вины. Но знал, что сортир в сложившейся ситуации служил наиболее безопасным укрытием.

– Что с нашим планом? – спросила Клавка.

Вера подобрала юбку под коленки, села на корточки у стены и вздохнула.

– Не знаю, как быть. Ларионов не согласился пустить нас в конюшню. А если пробираться тайком, есть риск спалиться. В любой момент туда может нагрянуть Черный. В тот раз чудом обошлось. А сейчас застрянем на общих работах, неизвестно, как надолго. Да и Ларионова могут в любой момент перебросить на другой фронт…

Вера почувствовала, как накатили слезы, и потерла запястьем нос.

Клавка подсела к ней и пихнула ее локтем.

– Ладно тебе, – сказала она неожиданно ласково. – Прорвемся! По чесноку, зря мы не свинтили зимой.

Вера бросила на нее тревожный взгляд.

– Я столько раз вспоминала о том дне, – вымолвила она. – В какой-то момент устала об этом думать. Эти мучения покрепче вони в толчке.

Клавка прыснула и на всякий случай накричала на уборщиц. Потом сделалась серьезной:

– Скажи честно, вот выпал бы еще шанс, ты бы слиняла?

Вера долго смотрела на Клавку.

– Да, – ответила она решительно. – И на то много причин и оправданий. Да и беглых трудно вернуть, ты же знаешь. Только такой шанс выпадает редко…

– Э-эх… Ай, фраер, дай мне этот шанс. Открой засов в последний раз, – запела Клавка.

Вера подхватила:

– До фени мне ваш госзаказ! Топи, Сэмэн, нас ждет баркас…

Девушки захихикали и притихли. Их жизнь была непрерывным хождением по грани жизни и смерти, отчаяния и надежды, слез и смеха.

Жестокая и абсурдная система ломала людей бесконечно: ежедневно, иногда ежеминутно. Но ведь это и была ее подлинная соль.

И система преуспевала в деле выхолащивания людского «материала». Когда уставали от страха и безысходности, начинали смеяться и петь, строить планы и плести интриги. А потом настигал очередной виток краха надежд и отчаяния, за которыми все же неминуемо снова следовало возрождение беспричинного упования.

Система преуспевала: уродовала, душила, забивала, затирала и закабаляла, – но все же не могла окончательно сломить каждого, ибо не имела способа измерения душевных сил человека и, стало быть, не могла гарантировать поголовно истинного, безвозвратного духовного опустошения.

Конец человека наступает в момент, когда его душевных сил более не хватает на сострадание. Этот роковой час нередко настигал человеческих сирот, обрекая их на духовную гибель. Они пополняли лагерь сердечных калек, которому суждено было, к несчастью, простираться за пределами лагеря физического. И главными инструментами пыток были голод и холод. Пред ними, особенно пред голодом, падали в бездну духовной смерти многие прежде прекрасные нежные люди. Никто не прав заречься от падения в очелье подлой силы бесхлебицы.

– Помнишь, вчера на вечернем разводе Черный крикнул что-то про Хитровку? – нарушила молчание Вера.

– Нет. А что? Ну и крикнул. Этот урод вечно несет какой-то бред…

– Однажды Кузьмич сказал, что возле Хитровки – это был рынок и такое странное место в Москве – находился «Сухой овраг» – лежбище, где собирались уголовники и, как говорится, отбросы общества…

Вера заметила, что Клавка опустила ресницы.

– Ну прости! – погладила ее невольно Вера. – Не обижайся. Я вовсе не хотела тебя задеть. Да и вообще! Ты давно глава Комитета, артистка кружка, и все неурядицы твои в прошлом… Я вот к чему: откуда Грязлов вообще знает про Хитровку? Он же вроде не московский, никогда там не жил. Губина как-то обмолвилась, что Грязлов родом из Пскова: мол, сирота, работал в юности у сапожника…

Клавка пожала плечами.

– Да кто его вообще поймет? Мутный он тип – вот и весь сказ. А Хитровку твою я не знаю – я уж точно не из московских! Что за место такое? Вроде Привоза?

– Твой Привоз я тоже не знаю, – улыбнулась Вера. – Но Хитровку я знала по очеркам Гиляровского. Правда, я всего не запоминала, но как-то наткнулась в библиотеке папы и прочла. Отец был с ним дружен, и Гиляровский подарил ему свою книгу с автографом. Я про нее забыла. А сейчас вдруг вспомнилось…

– К чему ты клонишь? – недоумевала Клавка.

– Я даже не знаю, – задумчиво промолвила Вера. – Все эти детали как-то разрозненно роятся в голове и не дают покоя, но и никак не складываются. А Ларионов слышать не хочет! Он не верит мне…

– Началось! – не выдержала Клавка и поднялась. – Да он за тебя любого на Андреевский флаг порвет!

Девушки снова засмеялись.

– Скажешь тоже! – покраснела Вера. – Давай все тихо обдумаем? Главное сейчас, чтобы эти уехали. А я покопаюсь у Лары в библиотеке. Вдруг найду Гиляровского. Я бы перечитала…

Клавка закатила глаза:

– Институт благородных девиц – не менее! Роза Люксембург и Клара Цеткин нервно рвут волосы. Нет бы ей про любовь читать, она про сброд какой-то.

– Сброд? – Вера задумалась. – Ты сказала «сброд»…

– Ну и дела! Следопыт ты, ей-богу, – засмеялась Клавка. – То-то начальник места себе не находит. Такую кралю и фомкой не вскроешь!

Вера не удержалась и громко рассмеялась, закрывая сама себе рот. Потом обе затихли. Через несколько минут в сортир заглянул охранник и поторопил девушек. Клавка смело накричала и на охранника, и на «опущенных», и охранник, отчаянно махнув рукой, испарился.

– Давай закругляться, а то дело к вечеру: скоро наши с деляны приползут, надо на развод успеть. – Клавка подала Вере знак рукой, и та тоже поднялась.

Пока Вера и Клавка совещались в сортире, Ларионов закончил разговор с Красиным и предложил ему продолжить «беседу» с сотрудниками без свидетелей. Но Красин настоял, чтобы Ларионов остался.

Грязлов держался спокойно и уверенно, притом очень нейтрально относительно характеристик подчиненных. Он словно смешался с толпой, не источая ни агрессии, ни злости, ни благодушия. Казался неприметным и серым в течение всего разговора.

Ларионов отметил про себя эту особенность поведения заместителя. Красину беседа с Грязловым очень скоро наскучила, и он попросил пригласить Губину, разговор с которой сулил, по крайней мере, какие-то эмоции.

Но не успел Грязлов выйти за околицу, как Губина стремительно ворвалась в баню с винтовкой в руках и затрясла ею перед Ларионовым и Красиным.

– Это что же за безобразие, товарищи?! – заголосила «мама Люба» с порога. – Кузьмич проверял арсенал – и вот! Полюбуйтесь! У винтовки сломан и хлюпает затвор!

Красин несколько напрягся оттого, что Губина размахивала перед ним оружием. Ларионов молчал и не сводил глаз с винтовки и Губиной.

Потом внезапно ударил по столу.

– Отставить! – гаркнул он. – Что вы себе позволяете, товарищ Губина? Врываетесь и дебоширите. Вам – два наряда вне очереди!

– Так точно, – сникла Губина. – Но ведь неисправность, товарищ комиссар…

– Это мы разберемся, – сказал уже спокойно Ларионов.

Красин тоже немного успокоился.

– Чье оружие?

– Паздеева, товарищ комиссар, – ответила Губина.

– Паздеева ко мне, – сказал сухо Ларионов. – И вы останьтесь, товарищ Губина. Николай Романович, – обратился Ларионов к майору по имени, – вы не против, чтобы мы сразу разобрались на месте?

– Думаю, это необходимо, – процедил Красин.

Фролов побежал за Паздеевым, проклиная в душе Губину, и вскоре Паздеев вошел в баню, глядя прямо на Ларионова и Красина.

– По вашему приказанию прибыл! – отрапортовал Паздеев, даже не смотря в сторону Губиной.

– Мы ждем объяснений по поводу затвора на твоем оружии, Паздеев. Товарищ Губина и Кузьмич обнаружили неисправность. Давно ли неисправно оружие?

– Не могу знать, товарищ комиссар, – четко ответил Паздеев.

Губина набрала воздух, но Ларионов сделал ей знак молчать.

– Как это понимать? – сурово спросил Ларионов. – Ты не знаешь, как содержать оружие?

– Знаю, товарищ комиссар.

– Как же ты мог не заметить неисправность?

– Оружие было исправно, товарищ комиссар.

Ноздри Ларионова раздувались.

– Затвор на винтовке сломан и клацает, а ты не заметил? – еле сдерживая гнев, спросил Ларионов.

– Затвор был исправен, товарищ комиссар, – продолжал Паздеев.

Ларионов ходил по комнате.

– Ты дурак, Паздеев? – резко спросил он.

– Не могу знать, товарищ комиссар, – сказал Паздеев и вызвал внезапный смех Красина.

– Похоже, он правда не блещет умом.

– Ну уж кого присылают, – развел руками Ларионов. – И что с ним будем делать?

Красин приподнял брови.

– Под трибунал бы его, – бросил Ларионов, сверля глазами то Губину, то Паздеева. – Да что с дурака взять?!

– Ну, под трибунал – сурово слишком, – посмеивался Красин, – а вот три наряда и выговор с лишением премии не помешали бы.

– Пять! – жестко сказал Ларионов. – И это мягкая мера, Паздеев. А вы, товарищ Губина, и вы, товарищ Грязлов, чтобы провели еще раз учения с Фроловым для молодых сотрудников по содержанию оружия и по правилам безопасности. Это не шутки! Лейтенант, вы отвечаете за охрану территории лагпункта, где содержится более двух тысяч заключенных. Сегодня у вас затворы ломаются, а завтра что? Забудете оружейный склад запереть?! Рокотянская пусть подготовит приказ. С этого момента именно вы, товарищ Грязлов, отвечаете за исправность оружия и сохранность арсенала – лично.

– Так точно, – ответил спокойно Грязлов, непрерывно перебегая глазами с одного на другой предмет в комнате.

– Можем ли мы считать инцидент исчерпанным? – обратился Ларионов к Красину. – Как вы считаете? Хотелось бы вашего совета.

Красин пожал плечами. Он бесконечно устал от назойливой суеты, от лагпункта Ларионова и бестолковых сотрудников, которыми были набиты ИТЛ по всей стране. Хотелось вкусно поесть и выпить, а потом уединиться с женщиной. Ему казалось, что на сегодня было достаточно возни с делами и худо-бедно разобрались с основной проблемой. Было хорошо и то, что теперь Красин знал, что можно вносить в рапорт. Возможно, дело даже кончится выговором Ларионову. Это был весьма положительный и нужный всем исход проверки – ощутимый, но не избыточный.

– Да, – сказал Красин после некоторой паузы. – На сегодня мы, думаю, закончили. И если не произойдет ничего внештатного, завтра мы готовы выехать в Новосибирск.

– Нам подготовить проект отчета? – спросил Ларионов для проформы, зная, что проект рапорта о проведении проверки обычно готовился теми, кого проверяли, лишь в случае благоприятного для всех сторон исхода инспекции.

– Было бы хорошо, – кивнул Красин. – Спасибо.

– Разрешите разойтись? – решился спросить Грязлов. – Скоро вечерний развод.

– Свободны, – раздраженно ответил Ларионов.

– А можно пригласить сегодня других женщин? – вдруг спросил Красин по пути к плацу. – Вчерашняя девка симпатичная, но хочется чего-то посвежее.

Ларионов внутренне проклинал Красина, но вынужден был держать удар.

– Проституток в лагпункте не так много. В основном, конечно, обычные женщины. Но я особо не вникаю в эти нюансы. Зона большая, сотрудников мало, а работы много. Постоянно что-то происходит – не разберешься тут в каждом. Вы же знаете, что уголовники то бузят, то режутся, то саботируют. Политзаключенные женщины спокойнее и тише. Но какой нормальный чекист станет путаться с контрой? – решительно заметил он.

– Правда ваша, Григорий Александрович, – сказал Красин. – Но вот вчера товарищ Туманов провел время с одной зэчкой…

Ларионов почувствовал, что кровь снова начала приливать к сердцу и голове.

– Разве она проститутка? – недоверчиво спросил Красин.

– Нет, – сухо ответил Ларионов. – Она сидит по пятьдесят восьмой.

– Выходит, Андрей Михалыч у нас негодный чекист? – неприятно засмеялся Красин.

Ларионов остановился, достал папиросу и долго ее раскуривал. Потом сплюнул в сторону и практически выдул дым в лицо майору. Он принял для себя решение вчера: если выбора не останется и все прочие средства будут исчерпаны, ему придется проделать дыру меж бровей Красина. Такое могло стать неизбежным. Не на дуэль же вызывать!

Но доводить до беды было глупо и преступно, ведь это создало бы еще больше проблем и для Веры, и для контингента. А сказать Красину, что Вера была его «собственностью», Ларионов тоже опасался: Красин был истеричный тип, который мог неосознанно или сознательно попробовать самоутвердиться или навредить позже в Москве, безотчетно руководствуясь мелкой местью.

Ларионов уже давно стал замечать паранойю даже за собой, вечно ожидая подвоха в любых формах и откуда ни возьмись, и с избыточными опасениями старался предусмотреть наперед десятки тактических маневров.

– Мне кажется, хотя я не уверен, – сказал он спокойно и холодно, – у Андрея Михайловича разве не гонорея?

Красин неподдельно изумился, сразу вспоминая, что он парился после Туманова в бане.

– Но, может, и сифилис, – продолжал Ларионов, заметив напряжение майора. – Я не углублялся в неприятные подробности. Кстати, эта инфекция погибает при высоких температурах, если вдруг вы беспокоитесь, что пользовались баней после Туманова.

– Нет, но… – Красин покрылся испариной.

– Не волнуйтесь, – Ларионов смягчил тон, – мы почти все наверняка чем-то подобным болели. С нашим беспорядочным образом жизни… Туманова наблюдают хорошие московские врачи. Он много лет женат. Но кто из нас не любит погулять? Он, как истинный коммунист, не готов заражать порядочных женщин. С женой проблемы опять-таки. А контру не жалко. Надеюсь, это между нами… Вон, – Ларионов кивнул в сторону ворот, – идут. Выбирайте любую. Там не только сифилис: там есть и лобковые вши, и лишай, и туберкулез, и что-то еще мало изученное медициной и, возможно, неизлечимое…

Красин сглотнул и уже каким-то другим взглядом смотрел на толпу заключенных, ввалившихся строями в ворота зоны под крики охры и тявкающие команды Грязлова.

– А вчерашняя?.. – спросил он, бледнея.

– Ангелина? – Ларионов снова сплюнул и затушил окурок сапогом. – Чиста как горный ручей. Я бы не допустил, чтобы вы провели ночь с опасной женщиной… Проститутки – народ бывалый. Они работают профессионально и знают, с кем не следует путаться. Заражаются обычно неопытные. Или изнасилованные.

Грязлов уже строил всех на плацу. Из дома Ларионова вышел довольный и заспанный Туманов.

– Ну-у, простите великодушно! – засмеялся он приближавшимся к нему Ларионову и Красину. – Я проспал весь день. Вчерашняя ночь и баня сыграли со мной злую шутку.

Красин вяло улыбнулся, прокручивая разговор с Ларионовым и иначе смотря уже на Туманова. Он оглянулся на шеренги. Как мог он быть столь легкомысленным и непрозорливым? Потенциально любая из заключенных могла заразить его венерическим недугом. И та, что так понравилась и пошла с Тумановым…

Туманов… Красин заиндевел. Если бы не Ларионов, он мог уехать из лагпункта черт знает с чем!

– Александрова, Сердючко, пошли немедленно отмываться! – закричал Грязлов. – Вы что, в говне весь день копались?!

– Что у вас там?! – крикнул Ларионов, невольно улыбаясь.

– Да тут Александрова и Сердючко из сортира прямиком на развод пришли, – чертыхаясь, ответил Грязлов. – Смердят на весь плац.

Красин всмотрелся в двух заключенных. Это были женщины, что вчера спали с Тумановым и Ларионовым. Он вдруг резко пошел за дом Ларионова в служебную уборную начальника лагпункта.

Ларионов усмехнулся. А Туманов с удивлением проводил майора взглядом.

– Чудной все-таки тип, – качал головой Туманов. – Куда это он?

– Стошнило, видать, – усмехнулся Ларионов. – Или от страха обделался, – добавил он довольно.

– Фу, кошмар! – сплюнул и поморщился Туманов. – Мне еще в Москву с ним ехать. Скорее бы все это закончилось. Я уж и бабу не хочу никакую. Живым бы до дома добраться.

– Не бойся, Андрей Михалыч. – Ларионов похлопал Туманова по плечу. – Майор теперь до Москвы будет немногословен. Я просветил его в жизненно важных вопросах.

– Каждый раз после твоих откровений, Гриша, хочется удавиться, – обреченно вздохнул Туманов.

Ларионов лишь криво улыбался и выглядел подозрительно благостным. Он проводил взглядом Веру и Клавку, шедших в помывочную.

Все неожиданно сложилось не так дурно. Ему было немного жаль Туманова. Но он знал, что в случае выяснения вопроса о его мнимом заболевании будет уже не до того, да и Туманов выкрутится. Главное сейчас – снарядить обоз и отправить комиссию прочь.

Но он рано начал успокаиваться. Красин перепугался не на шутку. Возвратившись из уборной, он попросил Ларионова пригласить лагерного медика для немедленной консультации. Ларионов чуть было не чертыхнулся вслух. Ему казалось, что пристрелить майора и впрямь было сподручнее, чем выносить от него все эти пытки.

Пришлось пригласить в хату Льва Биссера, который вместе со всеми был нынче занят на общих работах. Туманов бурчал и пытался расспросить Красина о причинах недуга и волнений. Но тот выглядел озадаченным и только странно смотрел на Туманова и мямлил что-то невнятное, не в силах выбросить из головы то, что услышал от Ларионова.

Втроем – Ларионов, Красин и Биссер – они заперлись в кабинете. Ларионов закурил и присел за свой стол. Красин и Лев Биссер устроились на диване напротив. Ларионов налил Красину коньяка, и тот опрокинул стакан залпом. Потом не мог никак отдышаться и выглядел жалко.

– У нас есть вопрос, гражданин Биссер, – начал Ларионов, глядя пристально на своего медика. – Прошу, товарищ Красин. Лев Биссер – опытный врач и честно вас проконсультирует.

– Да, – откашлялся Красин. – Как часто вы проводите медосмотры в лагпункте?

Биссер помолчал, анализируя возможные мотивы допроса и траектории развития обстоятельств.

– Делаем плановые осмотры по мере возможности, ведь мы заняты на общих работах. Если поступают жалобы…

– А женщин?! – нервно прервал его Красин. – Их вы как часто осматриваете?

– Ну-у, – оценивая ситуацию дальше, протянул Лев Биссер, – женщин должен осматривать гинеколог. На худой конец – врач общей практики. В Сухом овраге такой врач есть. Я все же абдоминальный хирург. Гинекологов у нас, увы, нет. Хотя почему «увы»…

– Черт знает что! – не выдержал Красин. – Вы можете внятно сказать, как много женщин тут больны венерическими заболеваниями?

Лев Биссер недоуменно смотрел на Ларионова, часто моргая. Ларионов курил, потягивал коньяк и безмолвствовал.

– Есть основание предполагать, – осторожно начал Биссер, – что они имеются. О точном количестве судить сложно.

– Вы можете определить на глаз, больна та или иная женщина каким-либо опасным заболеванием? – занервничал Красин.

Биссер поперхнулся, и Ларионов налил ему воды.

– Я постараюсь, конечно, – смущенно ответил тот, снова переводя взгляд на Ларионова. – Это какая-то определенная дама? – робко уточнил он.

– Да! – не выдержал Красин. – Григорий Александрович, прикажите провести обозрение вчерашней гражданки-проститутки.

Биссер снова начал прочищать горло.

– Простите, – сказал он. – Вы хотите, чтобы я провел гинекологический осмотр?

– Ну не глазной же! – Красин вскочил с места.

– Да, – вмешался наконец Ларионов. – Прошу вас провести осмотр Ангелины. Можете воспользоваться для этого комнатой, где спал товарищ Красин. Верно?

Красин кивнул. Лев Биссер промокнул испарину.

– Если только заключение хирурга вас устроит, – промолвил он.

– Вы же не можете не знать, как определить сифилис?! – на пределе отчаяния воскликнул Красин.

– Конечно, я знаком с патологией. Но клиническая картина… Да и реакцию Вассермана провести…

– Довольно! Осматривайте!

Ларионов позвал Федосью и приказал привести гражданку, известную в разных кругах, как Джакелла Марлизон, Анга Вандербилд и Джени Джолджоли. Красину – как Ангелина Добронрав, а Ларионову по долгу службы и давно забывшей о ней матери по долгу рождения – как Евгения Акулич.

Туманов сидел в горнице и не мог уразуметь, что происходит. Он благодушно наслаждался Валькиной едой и питьем, играл в «козла» с Кузьмичом и не мог взять в толк, что за возню затеял Красин вместо того, чтобы получать от жизни удовольствие. Он подмигнул Кузьмичу, мотнув головой в сторону кабинета Ларионова и лукаво посмеиваясь.

Через какое-то время Федосья привела Ангелину. Ларионов сухо приказал той проследовать с Биссером в комнату за кухней и «предъявить доктору свое тело».

Биссер удалился с Ангелиной в условную смотровую. Туманов попивал самогон и чувствовал себя восхитительно после борща Вальки. Он время от времени качал головой, в глубине души считая Красина психопатом и извращенцем.

Через минут десять Биссер и Ангелина вернулись в кабинет, где ожидал вердикта отрешенный и усталый Красин. При виде врача и «мнимой больной» он вскочил. Ларионов приказал Ангелине ступать в барак.

– Ну?! – воскликнул Красин. – Что скажете?

Лев Биссер поправил очки.

– Ангелина не больна сифилисом, – резюмировал Биссер. – Это я готов утверждать.

– Если окажется, что он есть, – яростно прошипел Красин, – я закопаю заживо и ее, и вас.

Ларионов понял, что пора успокаивать истерику майора.

– Не волнуйтесь! – ласково сказал он. – Я сделаю это вместо вас. Я ручаюсь за своего врача и за Ангелину тоже. Сам, бывает, пользуюсь услугами «социальных работниц», поэтому они тут у нас под контролем. Сифилиса у меня точно нет.

Красина аргумент немного угомонил.

Биссер молча наблюдал за странной сценой, искренне сочувствуя Ларионову и восхищаясь его добротой, толкавшей этого человека идти на всяческие ухищрения, риски и откровенную ложь во имя защиты тех, кто был ему дорог.

Наконец Биссера отпустили, и Ларионов подлил Красину коньяка. Тот немного выдохнул и постепенно утихомирился.

– Вы женаты? – неожиданно спросил он.

– Нет, – ответил Ларионов. – А вы?

– Нет, – промолвил Красин, попивая коньяк в углу дивана, все еще бледный и уставший от потрясения. – Надо жениться, наверное. Эти шлюхи до хорошего не доведут.

Ларионов смотрел на Красина с еле заметной усмешкой и возникшим состраданием.

– С нашей работой сложно осчастливить женщину, – вдруг произнес он. – Да и детей видеть особо не пришлось бы.

– Это верно, – сказал Красин, вдруг почувствовав в Ларионове какую-то непривычную силу, в которой не было опасности и угрозы, скорее сочувствие и даже поддержка. – Но и холостяцкая жизнь тоже порой допекает. То одна, то другая… Никто не ждет дома…

Ларионов устремил взгляд в окно. Его раздирала тоска от сознания своей собственной судьбы, в которой тоже не оказалось места для семьи. Но принятие неустроенности все чаще успокаивало эту тоску и даже с недавнего времени давало ему минуты покоя.

– Я свыкся с этим, – сказал Ларионов. – Каждый исполняет на земле свой, вверенный лишь ему долг…

Они некоторое время сидели в молчании, выдувая облака папиросного дыма и потягивая коньяк. Затем Федосья позвала их к столу, и мужчины собрались ужинать в одиночестве. Ларионов велел пригласить двух лейтенантов и Кузьмича. После ужина все разошлись спать. За окном до полуночи хлестал мокрый снег. Дико гудел шквальный ветер.

– Видела? – засмеялась Федосья еле слышно.

– Чего? – не поняла Валька.

Она разливала чай и накладывала штабелями сало на хлеб.

– Наш опять за эти дни совсем измотался и истерзался… А этот хмырь сначала с Гелькой переспал, а потом дохтура позвал. Чудные эти москвичи!

– Тише вы! – шикнула Валька. – Стелите уже тулуп и давайте спать. Я на печь пойду греться. Господь милостив. Авось завтра уехать изволят…

– Да я-то что? Как бы наш опять в запой не ушел…

– А вам-то какое дело? Вас не спросит, вестимо.

– Может, гордячка наша хоть после этого образумится да сойдется с мужиком, – вздохнула Федосья, словно никак не готовая отказаться от призвания непрошеной свахи. – Неужто ей не жаль его совсем? Диву даюсь ее характеру! И он как не в себе… Сколько же можно терпеть? Я такого во веки веков не видала, чтобы у мужика, да еще во власти, столько на бабу терпения было.

– Тут что-то нечисто, – зевнула Валька, взбираясь на печь. – Видать, даже вы не все знаете. Они оба дюже скрытные…

Федосья махнула на Вальку рукой, погасила масляную лампу и отвернулась к стене. В доме наступила тишина, разбавленная только храпом Федосьи и Туманова.

Глава 8

Вера проснулась еще до побудки. Влезла на край вагонки и посмотрела в окошко. Занимался день, и, несмотря на сумеречность, было видно, что небо за ночь расчистилось. Она помнила по прошлому году, что это были последние осенние дни – скоро подмораживать начнет не только ночью.

Ей не спалось совсем. Она все думала про Ларионова и мучилась в неведении о делах с комиссией. Ночью Клавка пытала Ангелину по поводу ее вызова к начальнику. Ангелина безучастно рассказала, что тот приказал мужу Инессы Павловны осмотреть ее на предмет половых инфекций. Женщины и тревожились, и хохотали над курьезом. Клавка давала наущения Инессе Павловне разузнать все у Левушки. «Информация – это сила», – деловито говорила она.

Вера чувствовала, что за всем этим стояли вынужденные интриги Ларионова: опять что-то шло не по плану. Она даже не могла переговорить с ним – слишком много их окружало опасностей. Но более всего женщин волновало, что стряслось днем раньше, когда Ларионов приказал Клавке и Вере идти ночевать в его доме с мужиками.

Клавка вошла в образ и пустилась рассказывать, как Ларионов отдал Туманову и Александровой свою спальню, а с ней уединился в кабинете. Женщины по большей части гоготали. Рябова расплакалась. А Вера все не могла забыть запах подушки в его комнате и отрешенно смотрела перед собой, не обращая внимания на дебош подруги.

– Врать ты горазда! – хохотала Тата. – Ирка, что, правда, что ли, Клавка с начальником ночевала, а ты со стариканом?

Женщины не унимались и фантазировали на эту тему, перекрикивая, перебивая друг друга и сгибаясь от безудержного смеха. Инесса Павловна расстроилась, поскольку поняла, что за всеми этими маневрами скрывались страдания, унижения, риски и ответственность Ларионова.

– Ира, ну не молчи! Правда, что ли? – Полька Курочкина наивно таращила глаза. – Я ничего не понимаю.

– Полина, я не знала, что вы любительница скандальных историй, – иронично заметила Мирра Евсеевна. – Решения начальства не принято обсуждать.

– Ничего странного! – бросила Ангелина. – Как раз в том году Ларионов бросил из-за Ирки Анисью. Мужику, поди, Ирка так надоела, что выбрал Клавку…

Клавка пригрозила кулаком Ангелине со своих нар.

– Завидует, – подмигнула она, и женщины завизжали.

– Да хватит вам! – не выдержала Забута. – Накликаете беду на нас своими сплетнями. Какое вам дело, с кем проводит ночи начальство? Надоели! Спать не даете опять…

И так было до двух ночи, пока Балаян-Загурская не забасила свое «Ну-ка!», что означало «отбой».

Вера пропустила разговор мимо ушей. Прокручивала в голове все мелочи дня. И в конце размышлений снова возник вопрос про Хитровку. Ее что-то в этом занимало. Она чувствовала, что в Хитровке была какая-то зацепка. Но как добыть факты? Москва была недосягаема.

Мысли Веры прервал грохот – началась побудка.

Заключенные поднимались. Кто спал в одежде – соскакивал с вагонок и шел к выходу. Кто в сменке – быстро переодевался. Нескончаемый круговорот лагерной жизни, как колесо судьбы, повторял ежедневный знакомый цикл: побудка, построение, наряды, делянка, поверка, шмон, отбой…

Но нет – то была иллюзия круга. На деле это оказалась спираль Сансары. В заданном векторе каждого дня случались какие-то новые события, выводившие участников на негаданный виток.

Во время развода из хаты Ларионова на крыльцо вышли сам Ларионов, члены комиссии и Кузьмич. Они словно не замечали построения – Ларионов о чем-то говорил с Красиным и Тумановым и даже не смотрел в сторону шеренг зэков. У ворот стояла запряженная телега. Заключенные поняли: комиссия уезжает.

И вдруг стремительно, неожиданно, как будто резко из темной пелены вырвался багряный свет зари. Задавался первый за последнее время солнечный день.

Вера невольно просияла. «Дождались!» – подумалось ей.

И общие задор и ликование словно понеслись по рядам. Никто не разговаривал, только голоса переклички врывались в тишину прохладного октябрьского утра, но все уже испытывали радостное возбуждение от понимания, что пройден еще один порог в жизни зоны: комиссия покидала «Тайгинский леспромхоз». Никто не знал ни хода проверки, ни ее результатов. Но было понятно хотя бы одно и самое главное: никого не угробили, не покалечили и серьезно не наказали.

Фролов и Касымов отворили ворота. Местные вскочили на лошадей, москвичи погрузились на телегу, и послышалось долгожданное Кузьмичово: «Пшла, кургузая! Пшла!»

Ларионов небрежно отдал честь им вслед, и телега покатилась по дороге. Он не подошел к строю зэков, но бросил через плечо быстрый взгляд на людей, входя в хату.

Через некоторое время заключенные двинулись на работы, и уже через несколько десятков минут стали нагонять телегу с комиссией. Кузьмич чуть подал в сторону, чтобы ряды заключенных спокойно прошли мимо. Конвоиры скучились у телеги, дабы образовать подобие заслона.

Бригадир первой колонны вдруг скомандовал:

– За-пе-вай!

И ряды зэков стали вливаться в строевую:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе…[28]

Пели бойко, задорно, дружно, как никогда. Члены комиссии, оставаясь уже позади динамично шедших строев, еще долго слышали отголоски марша, дополняемого то тут, то там звонким свистом мужиков. А солнце поднималось все выше, уже рассыпая розовое золото по верхушкам деревьев, пятнами пробиваясь на дорогу.

Кузьмич причмокнул, подгоняя лошаденку.

– А ты не знаешь, можно эту песню запевать зэкам? – обратился Красин к Кузьмичу.

Кузьмич поправил казацкую папаху из стриженой овчины, которую носил с сентября по апрель, и через плечо покосился на Красина с бесхитростной и довольной улыбкой.

– А чего ж нельзя? То ведь еще досоветская строевая. Тут как ни крути, а они теперь все, почитай, пролетарии… – ответил он и снова причмокнул. – А то бы и поспали, – после некоторого молчания добавил Кузьмич. – Дорога нескорая. А день, вишь, выдался важный…

Красин устало посмотрел на покачивающегося Туманова. В тишине леса совсем уже далеко эхом слышался хор заключенных, а вокруг переговаривались птицы. Успокаивающе монотонно и глухо бухали копыта кобылки Кузьмича по влажной земле, и ритмично поскрипывала ходовая телеги.

Ларионов, войдя в хату, прямиком направился к буфету, откуда извлек бутылку коньяка и выпил сразу полстакана. Федосья переглядывалась с Валькой и показывала ей глазами, что обстоятельства образа действия она-то как раз знает всесторонне.

– Завтракать-то изволите? – спросила она осторожно.

– Грязлова вызови, – бросил Ларионов и сел за стол. – Пусть захватит наряды – посмотрю, кого он куда распределил. Валентина, налей-ка щей – горячего хочется. Пожирнее только. Федосья, скажи Губиной, чтобы в двенадцать зашла ко мне.

– Так она же в наряде – сами приказали вчерась, – остолбенела Федосья.

– Хорошо. Прикажу Грязлову снять с нее один наряд: людей мало, а дел много. На ее наряд найдешь кого-нибудь из придурков. Иначе сама пойдешь.

– Поняла, все устрою, – буркнула Федосья и, как всегда проворно, оделась на ходу и скрылась в прихожей.

– Устроит она, – ухмыльнулся Ларионов и уже немного спокойнее снова плеснул себе коньяку и выпил махом.

Валька налила к завтраку чая с травами, как он любил, и Ларионов с блаженством вдыхал его пары.

– Григорий Александрович, – протяжно начала Валька своим южнорусским говором, – можно вопросик?

– Валяй, – благосклонно ответил Ларионов, уже немного захмелев.

– А охра может пожениться с зэчкой? – спросила она, немного краснея.

Ларионов от неожиданности поперхнулся.

– Ты, что ли, замуж собралась?

– А то и я соберусь, – обиделась Валька. – Что, всем можно, а мне только щи вари?

– Но какие щи! – подмигнул Ларионов. – Кто с кем женится?

– Вот я слыхала, – продолжила немного умасленная лестью Валька, – что Полька и Дениска хотят усыновить Гриньку. Стало быть, они хотят пожениться…

– О как! Откуда вы все знаете? – усмехнулся Ларионов. – Весь день в кухне толчетесь, а знаете про всех больше своего начальника.

– На то мы и в общепите, – гордо сказала Валька. – Общепитовские всех кормят, за то им и доверяют.

– Значит, Курочкина крутит роман с Паздеевым? – улыбнулся Ларионов.

– Так, почитай, полгода как, – возмутилась Валька неосведомленности хозяина. – Как Гришка родился, так они и снюхались.

– Снюхались. – Ларионов закатил глаза.

– Вот и снюхались, – не унималась Валька и продолжала, навалившись на стол торсом и подвесив одну ногу: – Общепитовских не проведешь. Мы нос по ветру держим. Это только столичные выкаблучиваются. А мы нюху верим больше этих непонятных слов про любовь…

– То-то у тебя такой длинный нос, который ты суешь куда ни попадя, – усмехнулся Ларионов, размышляя над умозрением Вальки.

– Вот всегда вы так, гражданин начальник, – насупилась Валька. – А на вопросик так и не ответили.

– На твой вопросик имеется ответик. – Ларионов откинулся на спинку стула, млея от щей и коньяка, а еще больше – оттого, что избавился от Красина. – Вряд ли в ближайшее время они колечками обменяются. Если бы она еще по другой статье шла… А по пятьдесят восьмой – засада. Дениску могут потом упечь на хорошую пятерку, а то и больше. По закону – одно, по жизни – другое…

– Вот так дела! Это что ж, и Ирка не при делах останется из-за вас?! Теперь уж понятно, почему она как малахольная ломается, – вырвалось у Вальки. – Ой! Нечаянно я! Ей-богу!.. Дура я! Я…

– Да уймись ты, – заметно погрустнев, спокойно прервал ее Ларионов. – Ты права, Валя. Только еще большой вопрос, в чем истинная причина.

– Это как? – Валька искренне удивилась.

– Да так. – Ларионов закурил, и Валька сама поднесла ему бутылку с коньяком и пепельницу, предвидя уже, что начальник сегодня из хаты вряд ли выйдет на люди. – Ты снова права, Валя. Я много пью.

– Да мне-то что? – смутилась до багрянца на щеках Комарова. – На здоровье…

Ларионов смотрел на нее печально:

– Просто это сегодня одни в петличках, а другие – в ватниках. А завтра все может поменяться. Вот женится Паздеев на Польке, а потом, допустим, случайно попадет в мясорубку и загремит по статье. Семью заводить страшно, понимаешь? Любимую женщину страшно под венец вести… Тут разве в прописном законе дело? Есть закон Божий, говорят, есть человеческий, а есть закон времени. Божий, сказано, на всех один… А на земле нас судить будут по закону времени, пока человеческие законы лукавят, а Божьим час не настал.

Валька закивала, тут же опасливо обернулась в сторону прихожей и на всякий случай мгновенно юркнула в чулан. В кухню вошел Грязлов, а за ним – Федосья.

Грязлов прошелся по спискам, понимая прекрасно, что более всех Ларионова интересовала Александрова. Фамилия ее была одна из первых, так что о ней стало понятно быстро.

Вера все последнее время работала на заготовке дров и корчевании пней. В лагпункт и деревню дров требовалось много. На корчевании были свои нормы и бригады. Пока не было сильных заморозков, работа эта была не так опасна для здоровья. Но выполнить нормы было не под силу даже крепким и молодым мужчинам-уркам.

Прочитать дополнительную информацию

Федосья покачала головой, осуждая бездействие Ларионова относительно Веры. Она смерила взглядом наполовину пустую уже бутылку и все продолжала покачивать головой, пока Ларионов не отправил ее в пищевой блок. Привезли провиант, и надо было принимать[29].

Хотя с момента приезда Веры в лагпункт прошел только год, она смогла проникнуться всеми издержками лагерной жизни. Вера практически не была задействована на общих работах благодаря воле Ларионова. Но активное взаимодействие со всеми группами в лагере позволило ей и понять и перенять многие технологии выживания.

Ларионов не находил себе места, пока она работала на лесоповале, тем более в памяти неизгладимый след оставил случай с уголовником Саней прошлой осенью. Но Вера уже влилась в систему выживания, так как понимала, что прикрытие Ларионова могло быть невечным и их вот-вот вновь разведет жизнь.

Лесоповал слыл тяжелейшим местом работы. И без того нелегкие задачи и безрассудные нормы усугублялись с осени по весну сложными и суровыми климатическими условиями. Особенно губительными были январь и февраль, когда лютовали морозы и свирепствовали северные ветра.

Народ на зоне в течение первых трех месяцев адаптации постепенно приходил к осознанию, что постоянного и абсолютного ничего быть не может. Внезапные обыски в бараках и по возвращении с работ, вечерние поверки, наказания за незначительные неурядицы и игнорирование порой серьезных проступков… постоянные смены группировок и авторитетов… нарушения (вопреки контролю Ларионова) администрацией и охранниками правил поведения с заключенными… наезды комиссий, болезни, страх за жизнь и прочие страдания в какой-то момент либо ожесточали, либо окончательно ломали людей.

Как видела Вера, последние чаще всего становились доходягами, болели, опускались и нередко умирали. Чтобы спастись, приходилось идти на любые способы выживания: от откровенной подлости и паразитирования одних зэков на других, – и до совершенствования переговорных навыков и применения самых изощренных хитростей, лжи, манипуляций, сговоров, шантажа и сотрудничества между собой и с администрацией во всех возможных формах.

На делянке уже оказалась не та Вера, что грелась под ватником урки год назад. Это была повзрослевшая и (как говорила Клавка) «обкатанная зоной» молодая женщина. В бригаде, где командовал опытный уголовник, Вера быстро освоила правила туфты. На заготовке дров методом закладки «фуфла» реальный кубометр можно было «пропихнуть» за два, а иногда – за три. Технология была элементарной: создание из штабеля куклы. В центре штабеля скрывалась пустота за счет того, что по бокам закладывались коряги, пни; пустота перекрывалась досками, и формировался полый внутри штабель, который потом обмерялся по внешнему контуру[30].

За год физического, хоть и не тяжелого, труда Вера научилась справляться с работой, требовавшей усилий. На делянке бригадир ставил ее на подрубку сучков, и она выполняла восемьдесят процентов от нормы. Большинство более слабых и пожилых женщин не могли выполнить и пятидесяти. К этому прибавлялась туфта, и к концу дня Вера сдавала план на девяносто, а иногда и на сто двадцать процентов. Ларионов тщательно отслеживал учетные ведомости и изумлялся таким показателям, даже при условии, что четверть оставалось туфтой.

Там, где нормы мерились по времени, туфта вообще процветала. Заключенные использовали каждую минуту, чтобы не работать, и хватались за дело только при сигнале об «атасе», что означало приближение контролирующих лиц. Иногда за низкую производительность наказывали не только сниженным рационом, но и «собачником»[31]. В других лагерях, где было более жестокое руководство, применялись пытки и наказания, которые порой заканчивались гибелью.

Бригадир на корчевании шутил:

– Туфту не гнать – Родину не любить!

Прочитать дополнительную информацию

По разумению бригадира, без туфты невозможно было выжить ни в одной отрасли. Либо нормы оказывались непосильными, либо люди немощными. В любом случае туфта была единственным способом синхронизации с оголтелой и некритичной государственной машиной планирования и контроля.

Вера, хоть и боялась зашлаковки речи, не смогла избежать ассимиляции, и к концу первого года уже виртуозно владела жаргоном. Вообще, уголовный жаргон историческими корнями уходил в уродливую сегрегационную политику императорской России. На зоне Веру и других зэков просвещал в этой области пожилой еврей, который при этом никак не брался оценивать ни национальную политику царского режима, ни саму «феню» и ее этимологию.

Лев Иванович Чмух (он же Лейба Абрамович Чмух) любил травить байки «за свою юность». На зоне он работал учетчиком, помогал администрации и, как говорила Клавка, «подмахивал и нашим и вашим», что означало, что он мог порой и стукануть «во имя жизни на земле», словами самого Чмуха. При каждом удобном случае он рассказывал слушателям историю из «той жизни». Байки свои Чмух приправлял любопытными историческими фактами, а может, как считал Кузьмич, виртуозной брехней.

Начинал Лев Иванович любую речь со слов:

–Как рассказывал покойный Адик,– видимо, на всякий случай снимая с себя всякую ответственность за сказанное,– самодержавие иехудов не жаловало. Гои[32] никогда не любили евреев, как думал Адик, – иногда добавлял он. – Для еврея из местечка тюрьма что дом родной. Вот советская власть – самая справедливая власть, во имя жизни на земле, – сделала евреев равными гоям.

Кузьмич обычно фыркал и сплевывал в этот момент, а женщины хихикали.

– А вы с Адиком как познакомились? – подтрунивала Клавка. – Тоже с ним сидели до революции в царских острогах?

Лев Иванович неодобрительно тряс седыми, торчащими вокруг лысины пушистыми вихрами.

– Я старый и немощный человек. Многого не помню, – оправдывался хитрец. – А вы лезете, Клавдия, со своими глупыми расспросами вместо того, чтобы слушать умные вещи.

– Ну-ну, Моисей Иваныч, нахлобучь лапши, – ухмылялась Клавка.

–Так вот, евреев сажали, ссылали… И что вы думаете? Евреи смогли-таки отвертеться от фараона, чтобы не отвертеться от ищеек? Ха! Во имя жизни на земле евреи стали искать место под скупым, но желанным солнцем России. Вот вы думаете, что по фене тут ботаете да блатуете?[33] А я вам скажу «битуй беофен», как говорил Адик. «Стой на шухере[34], а ботай по фене», чтобы не спалили. Сочинили жаргон, чтобы жандармы не «прокнокали». Так что у нас тут – шарага, – засмеялся он.

– Еще скажите, что фраер – тоже из вашего еврейского тру-ля-ля! – хмыкнула Клавка.

Лев Иванович начал весело трясти буклями:

–Вот если бы вас звали Фрай[35], что означало бы «свободная», вы бы знали, что фраер – это несиделый. А мы с вами уже не фраера…

– Вот больной, – пихнула Веру Клавка. – Блажит, да и только…

«Если бы я не была русская, – думала Вера, – меня бы, наверное, назвали Фрай. Я бы дочку так назвала – Фрай. Чтобы всегда была свободная! Но Вера – тоже хорошо. Русским без этого имени – беда…»

–Вы, Клавдия, Библию читали? Хотя о чем я? Вы вряд ли вообще учились чему-либо, кроме как замастырить[36]. Так вот, имейте в виду, что мы все – святые люди. Мы на шару работаем во имя жизни на земле. – Чмух прокашлялся. – Есть притча в Библии.

– Вам ее, конечно, рассказал Адик, – улыбнулась Вера.

–Вот, Клавдия, учитесь! Умная девушка – Ирина Александрова.– Лев Иванович почесал лысину.– Именно он. Адик говорил, что по еврейской традиции на поле необходимо оставлять несжатую полоску – шеар. Остаток, чтобы бедные могли собирать колосья. Это своеобразный налог на роскошь, молодые люди. Об этом и евангельская притча про то, как Иисус с учениками собирал несжатые колосья в субботу, что вызвало, как вы можете помнить, недовольство фарисеев. Отсюда и «шара» – то есть бесплатное благо[37]. Шарашьте, Клавдия, на лесоповале, и будет вам место на подушках в раю… Во имя жизни на земле! – заключил он, тряся головой. – Помяните мое слово: у нас тут – шарашкина контора! Да, да! Во имя жизни на земле!

Кузьмич махнул рукой и снова сплюнул.

– А ты, гляжу, языком шарашить горазд «во имя жизни на земле»! – чертыхнулся он. – Сам ты – фарисей старый.

Вера была очень отзывчива к любым урокам жизни. И Адика со Львом Ивановичем тоже воспринимала серьезно. Она даже не думала об этом как о ценном опыте. Но сразу же ценность складывала в «копилку идей выживания». Любая информация на зоне могла неожиданно спасти жизнь.

Глава 9

Ларионов, изрядно захмелевший, сидел за столом в кабинете и ожидал Губину. Он знал, что женщины-подчиненные считали его необузданным алкоголиком. Отчасти он соглашался с их восприятием регулярно пьющего мужчины. И замечал, что все чаще и больше пил, потом испытывал угрызения совести и неприязнь к себе, обвинял себя же в малодушии и слабости. Однако Ларионов был уверен, что природа этого явления не понята женщинами.

Прослужив шестнадцать лет в рядах РККА и проработав последние четыре в системе ИТЛ, Ларионов пришел к тому, что его алкоголизм связан с непосильной ношей соглашательства и принятия правил, с которыми он был в душе не согласен. Он считал, что репрессирует себя алкоголем, чтобы не начать воевать с породившей его системой. Ведь чаще всего он хотел либо избить, либо уничтожить противника.

Ларионов видел, как жалки все попытки скорректировать систему мирными путями. Политический протест был невозможен и равносилен самоубийству. Высвобождение физической силы привело бы к гибели нескольких человек, о которых бы забыли в самую уже минуту их смерти. При этом пострадало бы много народу. Поэтому он терпел и пил.

Правда, ему посчастливилось иметь быстрый метаболизм, и он медленно пьянел и быстро трезвел. Но иногда объемы потребляемого алкоголя даже ему казались пугающими и избыточными.

Ларионову было неприятно и постыдно осознавать, что и Вера видела, что с ним периодически происходило, когда он слетал с катушек и был нетрезв на службе.

Сегодня, правда, он выпил сверх нормы еще до наступления обеда именно по причине отъезда комиссии и ожидания сложного разговора с Губиной. Поездка в Москву, история с очередной проверкой и всеми перипетиями в лагпункте вогнали его в сильнейший стресс. Он не успевал переварить пережитые ситуацию или урок жизни, как накатывала следующая волна с новыми вызовами. И его стыд от своего «производственного алкоголизма» (как это характеризовала Клавка) был не столь непереносимым, как душевные мучения.

В дверь постучали, и в кабинет тут же вошла Губина. Она волновалась, что случалось с ней крайне редко, все время подтягивала гимнастерку и плотно сжимала рот.

Ларионов предложил ей присесть и устало протянул рюмку с наливкой Марты. Губина отказывалась, но опьяневший Ларионов обычно не принимал отказов, тем более от своих подчиненных. С Верой Ларионов вообще боялся сталкиваться в таком состоянии, избегал с ней встреч в пьяном виде, поскольку опасался потери контроля и не желал вызывать в ней еще большую неприязнь.

Губина запрокинула рюмку, и Ларионов сразу налил ей вторую стопку.

– Ну, – протянул он по-пьяному немного замедленно, – рассказывайте.

– Да, товарищ комиссар, – четко произнесла Губина. – Пожалуйста, спрашивайте.

– Ах вот так вы предлагаете построить разговор? – криво улыбнулся Ларионов. – Ну что ж… Кто повесил плакат, я в курсе – это было согласовано со мною. Начнем с заколоченного актового зала. Вы отдали приказ Паздееву заколотить вход?

– Да, товарищ комиссар, – ответила Губина, не прекращая теребить пряжку на потресканном ремне.

– В каких целях, не хотите ли доложить? – продолжал Ларионов напористо, но дружелюбно.

– Докладываю: в установленном порядке до политчасти довели сведения о целях и регламенте проверки ГУ НКВД. Поскольку большая часть контингента была переведена на общие работы, надобность в актовом зале отпала.

– Вот оно что, – покивал Ларионов. – А согласовать со мной вам не пришло в голову?

– Пришло, товарищ комиссар, – четко и нервно ответила Губина. – Но я…

– Вы что?

– Я… забыла. Времени не было.

– Времени на что?

Губина опустила глаза. Ларионов смотрел на нее внимательно. Было непривычно видеть ее такой потерянной.

– На подготовку к приезду комиссии, – вымолвила она обреченно.

– Но вы нашли время на проверку оружия с Кузьмичом и выявили проблему с затвором Паздеева, – заметил Ларионов, отдавая отчет в своей жестокости.

– Да, товарищ комиссар, – еще тише ответила Губина.

– Интересно. – Ларионов закурил. – Любовь Степановна, вы хорошо разбираетесь в оружии?

– Нет.

– Это я понял. Потому что, если бы вы в нем разбирались, вы бы знали, что сломанный затвор не щелкает. Он может лязгать, дребезжать, но не взводиться.

Губина сглотнула и молчала.

– Я готова пойти под трибунал, если вы меня считаете предателем, – вдруг спокойно сказала она.

Ларионов перестал улыбаться и пристально вглядывался в Губину, отчего та совершенно утратила равновесие.

– Хотите мою версию событий?

– Как решите, товарищ комиссар.

– Я давно решил это уравнение с двумя неизвестными. Узнав от Кузьмича о приезде проверяющих, многие в лагере без совещания со мной решили оказать посильную помощь друг другу и мне. Комитет разместил плакат, поворачивая внимание комиссии от важных вопросов к частным. Но об этом я как раз знал. Удивление настигло меня у актового зала, когда дверь оказалась заколоченной, дабы комиссия не заподозрила, что на зоне много расконвоированных и незанятых в общих работах. И дверь заколотил Паздеев, в чем и признался. Но тут вмешиваетесь вы и утверждаете, что отдали ему приказ, хотя никогда прежде не отдавали никаких приказов подчиненным Фролова. Зачем вы это делаете, спрашиваю себя я…

– Григорий Александрович! – взмолилась Губина.

– Это не все, минуточку. Выпейте немного и выслушайте. И я с вами выпью – хотя мне бы больше не пить, – сказал Ларионов уже сильно тягучим голосом и запрокинул разом чарку коньяка. – Далее… Вечером того же дня на построении майор Красин просит отдать ему на утеху Александрову. Кто-то из охраны стоит там, где меня не видно, но зато все слышно. Потому что, если бы тот человек видел меня, он бы заметил и мою руку на оружии.

Губина вскинула на Ларионова взгляд.

– Ну вы же не думали, что я был готов допустить насилие над моей… – Ларионов запнулся, – над заключенной моего лагеря… Над любой из заключенных, тем более над ней… И этот кто-то знает, что мой выстрел – приговор мне же. И решает взять все на себя.

По лицу Губиной покатились слезы. Она рьяно их утирала, но остановить не могла.

– Да, именно так! Этот юный человек готов был погибнуть за меня. – Ларионов чувствовал, как сердце ускорило бег. – Но все обошлось. Все, кроме одного: Красин, будучи пьяным, все же замечает щелчок замка. Но еще до выяснения этого неприятного обстоятельства мне удается получить признание молодого человека о том, что затвор взвел именно он. Затем Красин инициирует, по сути, допрос, и об этом в первую очередь узнаете вы и Грязлов. Кузьмич доводит до вас суть проблемы, потому что я зашифровал сообщение именно для ваших ушей. И вы его верно поняли. Далее, Грязлов приходит первым, Паздеев будет одним из последних. И тут – о чудо! – вы и Кузьмич обнаружили проблему с винтовкой.

– Григорий Александрович…

– Нет, погодите, Люба, – мягко сказал Ларионов. Он слегка вразвалку подошел к подоконнику и облокотился о него спиной. – Кузьмич, при всем моем уважении, не смог бы не только проверить арсенал в такой короткий срок, но и додуматься до проверки за полчаса до допроса. Это мог быть только очень испуганный и лично заинтересованный человек. Но в ком заинтересован этот человек? В Паздееве?

Губина бесшумно плакала. Ларионов протянул ей свой платок.

– Я не садист, отнюдь, – произнес он. – Да, я пьян и неуклюж. Но я способен трезво мыслить.

– Я ведь готова на все… – тихо сопела Губина.

– Вот именно! – сказал Ларионов твердо, но тепло. – И я понимаю, что Паздеев не имел ни малейшего намерения подговаривать Кузьмича ломать затвор. Человек, готовый погибнуть за своего командира, как истинный воин и товарищ, не станет подговаривать старого солдата. Его мог подговорить только самый готовый на все человек… Вы.

Ларионов вдруг подошел к Губиной и не колеблясь поднял руками ее лицо, смотря на нее сверху вниз, как он делал это с Верой.

– Какая у вас с Паздеевым связь? – вдруг спросил он.

Губина отвернулась и теперь вздрагивала от натужных, беззвучных рыданий.

– Это я все сделала! Я! – повторяла она.

Ларионов присел на край стола.

– Даже сейчас, когда все уже известно, вы молчите и не доверяете мне всецело, что обычно и делает нормальная женщина. Продолжаете гнуть свою линию и брать вину на себя. Потому что такова природа. Поистине великая природа матери… – договорил он, сглатывая ком в горле.

– Я… – Губина вдруг затихла, порываясь что-то сказать, но не в силах вытолкнуть наружу боль.

– Денис знает, кем вы ему являетесь? – спросил Ларионов.

– Нет…

– Я так и думал. Выпейте немного коньяку. Наливка – напиток не вашего калибра. – Ларионов вдруг нежно улыбнулся. – И ступайте. Вам есть кем гордиться, Люба.

Губина медленно поднялась с дивана и пошла к двери. В дверях остановилась и обернулась на Ларионова.

– Что же нам делать? – почему-то спросила она.

Ларионов пожал плечами:

– Объясниться с сыном и жить…

– Вы уж простите меня, – промолвила Губина, – но я все же скажу. А то потом никогда не посмею. Ваши родители бы тоже вами гордились, Григорий Александрович. И супруга ваша будет счастливой женщиной. Вот увидите, – закончила она и вышла, не дав ему возразить.

Ларионов долго сидел в тишине на краю стола. Он точно знал, что сегодня напьется до одурения. Никого не желал видеть. Вызвал Федосью, приказал прибраться в кухне, ни души к нему не впускать и отправляться восвояси до утра.

– Никого? – предусмотрительно переспросила Федосья.

– Верно, – повторил Ларионов. – Прикажи Кузьмичу натопить утром баню. Не до того сегодня.

Федосья и без подсказки знала, что «не до того» означало только одно: «я перебрал и не могу париться такой пьяный, а пить еще хочу и буду…»

Ларионов заглянул в кладовку, достал бутылку коньяка и заперся в спальне.

Федосья, устало и часто вздыхая, принялась прибираться в кухне. Вскоре через черный ход чулана, ведущий к уборной на заднем дворе, донесся голос Вальки.

– Сортир намыла, одеяла после воных перетрусила да вывесила. Хозяин чего?

– Тише ты, – шикнула Федосья. – Ушел с пузырем в спальню. Началось… Говорила я тебе. Опять измотался и велел никого не пускать до утра. Он всегда, как дойдет до ручки, так хоть святых выноси. В тот раз еле из запоя вывели…

– Кузьмич-то не скоро изволит. Мож, Паздеева поставить на караул? – Валька взялась мыть пол в кухне, ползая на карачках и без конца сдувая растрепанные пряди волос с лица.

– Тоже верно, – согласилась Федосья. – Губина у нашего сегодня была, вышла вся в слезах. Наругал ее, поди, за что-то. Никогда не видала маму Любу такою! Покоя нам нет…

Женщины прибрались в кухне и ушли.

Федосья добежала до администрации и солгала Грязлову, что Ларионов попросил Паздеева до приезда Кузьмича конвоировать вход в дом. Грязлов на нее накричал и сказал, что Паздеев пять дней в наряде вне очереди по приказу самого же Ларионова и что конвоировать можно поставить только дневального из второго барака, потому как охраны свободной нет. После чего приказал Федосье идти в пищевой блок разбираться со снабженцем, доставившим мясо и рыбу на неделю, а повар столовой Фрол с ним уже час как препирался и отказывался принимать, потому что (со слов Фрола) мясо привезли тухлое.

Федосья не знала, как быть: если Ларионов увидит дневального у своего дома, все вразнос пойдут, и ей достанется. Отыскала Вальку и велела ей караулить на крыльце, дожидаясь Кузьмича.

Валька поворчала – Кузьмич обещался ко второму пришествию, а на улице уже было не жарко, – но пошла, потому как Ларионова боялась больше, чем холода. Особенно когда он пьяным свирепел. Валька до жути страшилась пьяных мужиков: ее и мать с братьями все детство гонял и тиранил отчим-пропойца.

После шести тридцати уже темнело. С делянки заключенные пришли в сумерках. Фонари зажигали в семь, и полчаса в лагпункте было довольно мрачно и неуютно, несмотря на относительную видимость.

Вера не любила подслеповатую мглу, тем более что у людей в лагере часто наступала куриная слепота, обычно проходившая после порции сырой говяжьей печени.

От построения и переклички до поверки в десять вечера оставалось еще довольно времени. Вера не могла дождаться встречи с Ларионовым, чтобы наконец обсудить все произошедшее за последние дни и понять, чего ожидать дальше.

Она удивилась, увидев на крыльце уныло сидящую Вальку: та обычно либо ошивалась в доме Ларионова, либо моталась по лагпункту.

– Начальник у себя? – спросила Вера Грязлова после переклички.

Грязлов усмехнулся.

– Дождалась? – Его глаза неприятно мерцали от развратных мыслей. – Я смотрю, ты нормы жмешь на делянке. На комиссара-то силенки остаются?

Вера пожалела, что вообще спросила.

– Так у себя? – повторила она спокойно.

– А где ж ему быть? – усмехнулся Грязлов. – Видишь, у дома сторожевая собака грустит? Прогони и увидишь своего начальника. Тоже соскучился, поди. Или он теперь горячие ночи с Сердючкой проводит, пока тебя его друг лапает?

Захотелось плюнуть Грязлову в физиономию, но Вера привыкла уворачиваться от провокаций.

– С Клавкой – это ничего. Главное чтобы не со сбродом хитровским! – выпалила она.

Лицо Грязлова резко изменилось, в глазах появилось что-то свирепое. Он схватил Веру за локоть и почти притянул к себе.

– Что ты плетешь? – почти с яростью сказал он.

Вера вырвала руку и улыбнулась, несмотря на пробившую тело дрожь.

– Я тут Гиляровского недавно читала… В библиотеке наткнулась. Про Хитровку писал. Страшные там вещи творились. И страшные люди скрывались…

Грязлов огляделся и засмеялся.

– А, ты про это. – Он сплюнул на землю.

– А вы про что подумали? – спросила Вера спокойно, прямо глядя на Грязлова.

– Иди давай к хозяину. Тяжело ему долго терпеть без ласк капризных столичных шлюх. Хватит мне тут голову морочить. Гиляровский…

Вера загадочно улыбнулась и побежала к Вальке.

– Ты чего тут? – весело спросила Вера.

– Эй! – обрадовалась Валька. – Ну ты даешь! Как ты вообще ноги волочишь после делянки? Нет, гляди, порхаешь ведь!

– Так превосходно-то как! Уехали! – Вера радостно заломила руки.

– Твоя правда! Я тоже как узнала, что укатили… – закивала Валька.

– А Григорий Александрович у себя?

Валька растерянно замигала.

– Так это… да…

– А ты чего тут? Забегу к нему.

– Не велено! – почти вскрикнула Валька.

– Это почему же?

– Так, как это… Он… рапорт пишет!

– Рапорт? – Вера почуяла подвох. – Это – да, как я сразу не смекнула… Ну а ты? Давно ты тут?

– Да больше двух часов уже сижу – нет мочи. И в сортир охота, да приказали до приезда Кузьмича с места не двигаться, а в хозяйский боюсь… И он никому в дом входить не велел.

– Он там что, не один? – взволнованно спросила Вера.

– Да бог с тобой! – махнула рукой Валька. – Один с утра, как эти умотали и вы на делянку ушли. Наряды с Черным обсудил, потом Губину до слез довел, подписал Рокотянской какие-то бумажки и всех распустил.

– А ты сходи в сортир, развейся, – улыбнулась Вера. – А я тут за тебя посижу.

Валька замигала и замялась.

– А вдруг заругают потом? – нерешительно ответила она.

– Ну тогда сиди, раз боишься, – пожала плечами Вера. – А так бы скоренько слетала по своим делам – да сюда. Я ведь тоже долго не могу – мне надо моими делами заняться и в барак к поверке успеть. Сегодня, говорят, будет шмон…

Валька вскочила, потом снова присела и беспомощно озиралась.

– А ты точно никого не пустишь? – жалобно спросила она.

– Пфф! – Вера скрестила руки на груди. – Цербер не был так непреклонен, как я!

– Кто? – выпучила глаза Валька.

– Я буду как самый жесткий вертухай, – улыбнулась Вера.

– А-а, – понятливо протянула Комарова. – Так бы и сказала!

Валька еще немного помялась, пошла в сторону казармы, но потом снова вернулась.

– Только ты точно! А то Федосья подралась со снабженцем из-за тухлого мяса. А Губина теперь с ней базарит на складе. День – не день…

– Ты не сомневайся. – Вера послушно примостилась на крыльце. – Я еще час точно могу покараулить.

– Зачетно! – обрадовалась Валька и вприпрыжку побежала в сторону хозблоков.

Она то и дело озиралась, а Вера махала ей рукой. После того как Валька скрылась из виду, Вера сидела на крыльце еще минут пять. Затем поднялась, огляделась и толкнула дверь.

В доме заметно пахло парами сивухи, словно буквально недавно тут проходил банкет с большим количеством пьющих людей. Вера осторожно двинулась по коридору, и сердце тотчас запрыгало. Зачем она тут? Надо было немедленно повернуть обратно, выйти на крыльцо и ждать Кузьмича или Вальку. Стало необъяснимо страшно, но она чувствовала непреодолимую потребность идти и знать что-то.

Почти на цыпочках Вера прошла в кухню. Там было прибрано и чисто – никаких следов попойки. Она недолго постояла, прислушиваясь к звукам в доме. Тут послышался грохот будто упавшего стекла в одной из распашных комнат коридора. По привычке Вера прошла к кабинету и тихонько постучалась. Потом толкнула дверь. Кабинет пустовал. На столе стояла порожняя бутылка коньяка, стакан, а рядом пузырь с наливкой Марты и рюмка. Ларионов с кем-то выпивал…

Сердце Веры колотилось тем чаще, чем яснее она понимала, что Ларионов должен быть в спальне. Вера, часто дыша от страха и волнения, застыла посреди кабинета в решимости выскочить на улицу. Она шагнула в коридор. Скрипнула половица.

– Кто? – послышался из спальни какой-то чужой голос.

Это не мог быть Ларионов. У него голос был низкий, но приятный, бархатистый, тягучий. А этот походил на первобытный рык. «Там же не мог быть наш лодочник», – пронеслась и улетела абсурдная мысль.

Вера прижала руки к груди, сотрясаясь от ударов сердца. Ей хотелось заткнуть уши и бежать, но ноги так ослабли, что словно вросли в пол.

– Выйду – убью, – снова послышался чужой голос и еще какие-то звуки из его спальни.

Вера зажмурилась и толкнула трясущейся рукой дверь в комнату, а потом прижала кулачки к груди, словно пытаясь закрыться от шквального огня.

Дверь медленно поплыла в сторону шкафа, и Вера увидела его. Ларионов в белой сорочке, расстегнутых по гульфику галифе и сапогах лежал на тахте, приподнявшись на локте. Он с трудом удерживался в таком положении, веки медленно закрывались всякий раз, как он пытался их открыть; одна нога стояла на полу, другая лежала на чистой постели. Возле кровати валялись полотенце, пустая бутылка из-под коньяка, гимнастерка, ремень и портупея с «кольтом». В комнате сильно пахло еще не перегоревшим спиртом.

Он уронил голову на подушку. Вера прижала кулаки к губам и стояла в оцепенении.

– Воды подай, – сказал Ларионов, с трудом ворочая языком.

Вера продолжала смотреть на него, не воспринимая смысла слов.

– Ну и что смотришь? – пробормотал Ларионов. – Воды, сказал, дай.

Вера вдруг вышла из ступора, трясущимися руками налила воду из графина в стакан и, превозмогая ужас, подошла к постели. Ларионов с трудом, немного раскачиваясь, поднялся снова на локте и, проливая половину на сорочку, отпил. После чего упал на подушку и издал стон.

– Водка есть?

Вера дрожала, держа пустой стакан в руках.

– Оглохла, что ли? – прорычал Ларионов.

Вера вздрогнула, поняв, что он говорил с ней.

– Нет, – прошептала она, и из глаз ее неожиданно, тихо покатились слезы.

Она утирала их как могла ладонями и тыльной стороной рук, но они все текли.

Ларионов приоткрыл глаза и постарался сфокусироваться.

– Ты плачешь, что ли, душа моя? – усмехнулся он с какой-то пьяной нежностью. – Ну-у, дурочка моя, поди ко мне.

Ларионов поманил ее рукой. Вера, дрожа и всхлипывая, безропотно опустилась перед ним на колени у кровати, и Ларионов сильно прижал ее голову к своему разгоряченному телу. Он тяжело дышал, и Вера слышала и чувствовала лицом учащенные глухие удары сердца. От него сильно пахло спиртом и каким-то его особенным мужским запахом.

Простояв так и чувствуя, как нежно он трогает левой рукой ее макушку, Вера с удивлением заметила, что стала успокаиваться. Она подумала, что ее успокоил именно запах его тела. И вдруг вспомнила отца. То, как любила прижиматься к нему.

Из глаз снова потекли горячие слезы, но сердце перестало колотиться от ужаса – в ней растеклась нежданная нежность.

Вера оторвала голову от постели и смиренно посмотрела на Ларионова.

Вот он лежал перед ней – такой большой, сильный и в то же время уязвимый. Его изможденное испытаниями и спиртным, изуродованное пожаром лицо показалось в это мгновение таким привычным и родным. Он периодически издавал звуки, похожие на шипение тормозов Вестингауза, и глухо хрипел.

Вера приложила ладонь к его липкому лбу, на котором проступила прохладная испарина. Ларионов неожиданно ухватил ее за руку и прижал ладонь к сухим пылающим губам.

– Дай водички, – прошептал он хрипло.

Вера снова набрала воды в стакан и уже спокойно напоила его. Дрожь пропала, и Вера решилась стянуть с него сапоги. Она столько раз вывозила грязь за сотней чужих людей, помогая больным и немощным мыться в бане, превозмогая брезгливость из жалости к ним. Неужели было что-то зазорное в том, чтобы стянуть сапоги с него? С него, который беспрестанно рисковал ради нее и совершенно чужих ему и ненавистных его режиму людей!

Вера пошла в кухню, смочила в умывальнике льняное полотенце и потом обтерла Ларионову лоб, изувеченное лицо, шею, где под адамовым яблоком бился пульс, затем кисти рук и оголенную грудь. Она слышала переполох за околицей и как в дом ввалились Федосья и Валька.

Женщины застыли, онемев, в проеме двери в спальню. Вера подала им знак уйти. Потом поправила подушку под головой Ларионова и собралась к выходу, захватив пустую бутылку.

– Вера, – вдруг услышала она голос Ларионова за спиной.

Он уже был не такой страшный и чужой. Это был его голос.

Вера вышла в кухню, где, опечаленные и потерянные, сидели Валька и Федосья. Оставила пустую бутылку в чулане, где таких была целая батарея.

– Что вы надулись, как две индюшки? – тихо, но спокойно спросила Вера, улыбнувшись искренне виду перепуганных женщин.

Уже в кухне открыла крышку котла и решительно налила в плошку щей.

– Дитятко, – простонала Федосья.

– Сейчас умру от голода. – Вера быстро стала хлебать суп. – Ужин пропустила.

Обескураженная минуту назад Федосья тут же подскочила к ней, поглаживая ее по голове, а потом ринулась в кладовку за хлебом, салом и яйцами.

– Не суетись, – остановила ее Вера. – Щей достаточно. Я быстро наедаюсь с голодухи.

Федосья прижимала руки к груди, лелея или даже вымаливая надежду, что Вера сможет простить Ларионова и не погубит его окончательно после увиденного презрением. То, чего больше всего опасался и сам Ларионов, и его ближняя обслуга, случилось – Вера застала его совершенно испитым и неуправляемым.

Валька была настолько потрясена случившимся, что сидела бледная, безвольно и молча наблюдая за Верой и Федосьей, с глазами безумного совенка.

Федосья и радовалась, и боялась состояния Веры. Спокойствие и непринужденность той явно были не напускными. Вере вообще с трудом удавалось имитировать чувства. Это озадачивало. Ведь по всему она должна была умчаться прочь, хлопнув дверью, как прежде и делала.

– Хоть бараночки да ватрушки в барак захвати, – услужливо залепетала Федосья.

Вера с нежностью посмотрела на нее. Она чувствовала, что при всей меркантильности и изворотливости Федосья любила Ларионова и сопереживала им обоим совершенно искренне.

– Ты бы осталась, – робко сказала Федосья Вере, подливая добавку в плошку.

– Щи у Вали – просто восторг! – улыбнулась Вера. – «Всякий день с овощами, да не всяк день со щами», – говаривал дядюшка Архип в той жизни. Я такие вкусные щи только у Стеши моей ела. Словно к своим заглянула на час.

Глаза Веры заблестели. Она старалась улыбаться.

– Вот я и говорю, – не унималась Федосья. – Осталась бы в доме, да все бы наладилось потихоньку. А что было, то прошло. И сегодняшний день забудется! Мужняя жена о чем днем хлопочет, то ночью и не вспомнит. Останься…

Вера поднялась из-за стола и покачала головой.

– Не могу я, – как можно нежнее ответила она. – Пойду. А за еду вам – поклон…

Вера покинула кухню, на мгновение замерев у двери в спальню Ларионова. Потом решительными шагами пошла к выходу. Женщины слышали, как закрылась за ней тихо дверь.

– Погубит она мужика, – вздохнула Федосья. – Он теперь совсем истерзается. А если она наградит его презрением, как Ирка-то умеет, как есть погибнет от тоски. Жаль его, дюже жаль…

Валька тоже вздохнула:

– Может, оно и к лучшему. Сколько же можно так мучить друг друга? А его жаль… правда…

– Он без ума ведь от нее, от гордячки этой… Она-то и раньше нос воротила, а теперь и вовсе видеть не захочет. А его это вконец погубит. Я вот как думаю – он уже жизни не мыслит без нее… И убить готов, и под трибунал, и во все тяжкие – только бы Ирка была живехонька-здоровехонька рядом. Что за загадка такая? Я все равно понять не могу… Хоть режь меня, хоть топи! Ты видела, как она сегодня на него смотрела?

– Ой, начали опять! – Валька ухмыльнулась. – Хватит сочинять. Как же вы со спины лицо разглядели?

– А на что мне лицо?! – разозлилась неверию Вальки Федосья. – Ты на руки бы ее поглядела: как она его оглаживала, как касалась лица. Нет! Так только любящие бабы делать умеют…

– Если бы любила, не свинтила бы опять, – пожала плечами Валька. – Осталась бы, и делу – венец.

– То-то и оно! – прищурилась Федосья. – Говорю тебе – тут что-то не так. Между ними что-то серьезное случилось. Но вот когда? Ума не приложу. Ирку как привезли, так она и бегает от него год. То ли она знает, что он женат… – задумалась вслух Федосья.

– Женат?! – Валька затряслась от смеха. – Вы совсем уже сбрендили! Или тухлого мяса нанюхались? Или люлей вам надавал снабженец лишака по репке? Ларионова уже женили… Потеха!

Федосья суетливо перекрестилась.

– Правда! Глупая я. Болтаю не то. Да только ты молчи – все одно!

Валька перестала хихикать.

– Вы что, проболтались? – вдруг спросила она, выпучив глаза. – Хозяин не свободен?

Федосья схватила Вальку за руку.

– Сказано – забудь, что слышала, а то по твоей репе настучу! Грязлова напущу! Эх, обмишурилась я…

Валька махнула рукой:

– Ну вас! Да я что? Я и так молчу всю дорогу.

– Эх, чтоб мне пусто было! – сокрушалась Федосья. – Ларионов узнает – мне конец.

– Да будет вам! Не узнает он. Я, что ли, к нему пойду вас сдавать? А откуда вы вообще взяли, что он женат?

– Сам сказал. В первый год еще. Я ему как-то намекнула, мол, в Сухом овраге можно женой обзавестись. А он: «Хватит. Обзавелся уже одной…»

– И где же она, если он тут четыре года кукует?

– Бог ее знает! Может, обживался поначалу – не до того было. Сама знаешь, как он бывало: во все тяжкие пускался с бабами и Фроловой. А потом в Ирку влюбился, а развестись не успел. Знать не знаю – за что купила, за то продаю… Но правда в том, что меж ним и Иркой стряслось что-то посерьезнее, чем эти ее выкрутасы и причуды.

Федосья принялась одеваться.

– Поехали в Сухой овраг, – сказала вдруг она.

– Это еще зачем на ночь глядя?

– Пруста надо звать! Чует мое сердце: завтра дохтур сгодится…

– Прибьет он нас, – закрыла лицо Валька.

– Не так страшен черт, как его малюют! – уверенно заключила Федосья.

Женщины собрались, дождались за околицей Кузьмича и поехали на его телеге в Сухой овраг. Кузьмич махнул на них рукой и погладил Фараона.

–Чертовы бабы,– усмехнулся он в усы.– Опять интриги плетуть, что твои кружева. Шельмы…

* * *

Вера вбежала в барак и прямиком бросилась к Инессе Павловне. Теперь ее снова начало потряхивать. Она не хуже Ларионова измучилась за этот год. Гордость и уязвленное самолюбие бились в ней с состраданием к Ларионову и тягой к нему, возраставшей, несмотря ни на какие ухищрения воли и гордости.

Ни вероломность, в которой она его по-прежнему винила, ни грубость на первых порах их знакомства, ни слабости его, в том числе связанные с алкоголем, не могли ослабить привязанности к этому человеку. Чем больше она подавляла стремление к Ларионову, чем жестче отказывалась от него и делала выбор в пользу одиночества и собственного пути, тем яростнее ныло сердце, и тем сильнее Вера ему сострадала.

– Что-то стряслось? – тревожно спросила Инесса Павловна, откладывая в сторону потрепанный карманный сборник Ахматовой.

Вера прыгнула на нары Инессы Павловны и обняла ее.

– Я не понимаю, как прервать этот порочный круг, – прослезилась она. – Помните наш разговор в беседке? Когда Ларионов… когда с ним случился… когда он ушел в запой… Это снова происходит. Я нашла его в практически бессознательном состоянии. Он напился и ничего не понимал, даже не мог говорить… Словно другой человек! Это было чудовищно, страшно! Но потом мне стало так жаль его… Нестерпимо жаль – до боли в груди…

Инесса Павловна гладила Веру по спине, пока та завывала в ее объятиях.

– И ведь я знаю, отчего он так напивается порой и не может остановиться сутками! Знаю, как невыносима для него вся эта жизнь – не меньше, чем для нас. Страшные, угнетающие волю и человечность условия задачи… Неразрешимой, сложной, бесконечной… Мы вкатываем камень на скалу, но завтра он снова у наших ног! Новые вводные – еще более страшные, чем вчерашние. И он вынужден терпеть все это… И идти вперед, и лгать – постоянно лгать… И еще все время смерть! Смерть постоянной тенью ходит за всеми в этом проклятом лагере. Людям мало любви, жизни, неба, ветра… Люди хотят крови, боли, гноя, смрада… За что?! За что ему это?

– Тише, Вера, ради всего святого, – прижимала ее к себе Инесса Павловна. – У стен уши. Я знаю, как изматывает ложь. Но чтобы побеждать смерть, надо противопоставлять ей жизнь! Так почему же в себе самой ты боишься позволить этой жизни расцвести и быть?

Вера подняла голову и взволнованно блуждала по лицу Инессы Павловны.

– Я не понимаю… Я уже ничего не понимаю…

– Ты боишься понять. – Инесса Павловна схватила Веру за руки. – Боишься позволить жизни течь сквозь тебя. Останавливаешь поток всякий раз, когда он снова набирает ход…

– Я пыталась разобраться, – быстро заговорила Вера. – Я мучилась и мучаюсь этим. Я не могу… Я не в силах это принять. Не в силах позволить этому случиться. Никчемная, глупая, жалкая…

– В твоих оправданиях своих страхов я не слышу голоса жизни, – твердо сказала Инесса Павловна. – Я слышала голос жизни там – на плацу, когда Ларионов закинул руку на оружие…

Вера закрыла лицо руками.

– В твоих метаниях я вижу оправдание смерти. Смерти этой любви, Вера…

– Нет, нет! – Вера закрыла уши ладонями и свернулась в клубок. – Я не хочу, не хочу! Молчите…

– Будет, будет, тише. – Инесса Павловна накрыла Веру своим телом. – Вера, ты сделаешь выбор так или иначе. В назначенный судьбой час ты его сделаешь. И каким бы ни был выбор, он будет лишь твоим. В минуту нашего разговора прошлое все еще довлеет над тобою. Но оно не будет иметь значения в урочный час решающего слова.

– Я больше не могу выносить все это, – устало произнесла Вера. – Скорее бы этот час настал! Скорее бы…

Глава 10

Утром Ларионов проснулся не поздно, несмотря на свое вчерашнее состояние. Он неподвижно лежал в постели, стараясь осознать все свое тело. Чувствовал он себя странно. Не мог сказать определенно, видел ли ночью горький сон или действительно произошло нечто, что направляло в область сердца легкий холодок.

На часах было без четверти девять: стало быть, развод уже прошел, заключенные разошлись по рабочим местам и, судя по тому, что никто до сих пор не ворвался в хату, в лагере было без происшествий.

Он слышал возню в кухне, уловил голос Кузьмича за окном. Это немного успокоило, но какая-то смутная тревога все же в душе трепетала.

Ларионов сел в постели, и тут взгляд его упал на аккуратно составленные у кровати сапоги. Картина вчерашнего мгновенно, как тысячи мелких бусин, выстроилась в нить воспоминания. Сердце заколотилось с бешеной силой.

Вера!

Он встал и налил воды. Смотрел в стакан, и каждая деталь вечера: и его пьянство до бессознательного состояния, и бледное растерянное лицо Веры, и ее дрожащие руки, и прижатое к нему лицо, и ужас в глазах, – все пронеслось в голове, внезапно вызвав сильнейшую боль.

Ларионов опустился на кровать и закрыл лицо руками. Его охватила безутешная тоска. Как же могло такое приключиться? Как он мог подвергнуть свою Веру самому гадкому испытанию?

Какое-то время Ларионов неподвижно сидел, глядя в окно, на котором мирно колыхались белые занавески. День выдался солнечным.

«Опять все порушил», – подумал он, холодея внутренне. И тут же захотелось снова выпить, чтобы унять боль.

Ларионов вышел в кухню и запнулся. За столом чаевничал доктор Пруст.

– Чудесный день! – радостно заголосил тот, поднимаясь навстречу.

Ларионов бросил быстрый взгляд исподлобья на Федосью и Вальку, не в силах скрыть смущение.

– Доброе утро, какими судьбами? – пожав руку Прусту, спросил Ларионов, слабо улыбаясь. – Валентина, сделай мне тоже чаю, пожалуйста.

– Уже, уже, – залепетала Валька.

Ларионов заметил, что, когда она подавала ему чашку, у нее слегка дрожали пальцы. Пытался вспомнить, чем вчера мог напугать и ее. Но так и не смог. Видимо, женщин ошарашила всеобщая картина, и теперь они чурались его, как прокаженного.

Пруст, оглядывая Ларионова, понял, что вчера было положено начало длительному запою.

– Стекло-то нести? – робко спросила Федосья.

– А что, теперь тут никому не наливают? – бросил саркастично Ларионов.

Федосья решительно поставила на стол бутылку наливки, словно подчеркивая, что коньяку – не положено.

– Вы со мной? – спросил доктор Пруст, приподняв рюмку.

Ларионов сделал знак рукой.

– Прошу простить, но я сегодня не пью, – вдруг сказал он.

Валька переглянулась с Федосьей.

– Вас угостили?

– Нет, нет, я поджидал вас, Григорий Александрович.

– Федосья, перенеси все в кабинет, а то Валя, видимо, захворала – вся дрожит. Пойдемте ко мне, Яков Семенович. Не будем мешать женщинам варить борщи…

Валька опустила глаза, чувствуя вину за вчерашнее.

– Хочу вас поздравить, – сказал весело Пруст, располагаясь на диване.

– А что, есть с чем? – иронично спросил Ларионов.

– Я слышал от Федосьи, что комиссия уехала и все обошлось.

– Да, – устало сказал Ларионов, – никто не умер.

– И в этом немалая ваша заслуга, Григорий Александрович, – тепло заметил доктор.

– Мой послужной список ширится с заметным успехом, – усмехнулся Ларионов и закурил.

– Я вижу, вы настроены сардонически, – засмеялся Пруст.

– Да как сказать? – Ларионов покрутил коробок спичек на столе. – Дуракам закон не писан…

– Кстати о дураках, – подхватил мысль Ларионова Пруст. – Но о добрых дураках. А дуракам, смею напомнить, везет.

– Так, – улыбнулся Ларионов. – Это как-то связано с вашим визитом?

– Непременно, – весело ответил Пруст, отпивая наливки. – Хотелось бы иногда соврать, честное слово. Но вам врать язык не поворачивается. Так вот, вчера ночью ко мне приехали две ваши «королевы борщей» – весьма перепуганные и расстроенные. Просили меня с утра ехать в лагпункт. Ничего не могли толком объяснить, перебивали друг друга, нервничали и молили их не подставлять. Из всего услышанного я понял одно: вы захворали, и требуется помощь.

Ларионов грустно смотрел в окно:

– Не волнуйтесь – не трону я их, хотя их поведение выходит далеко за рамки субординации. Они уже не в первый раз самовольно уезжают с зоны и просят вас… Это постыдно, как они не понимают! Но в одном они правы: я болен… и давно…

–М-м,– протянул доктор Пруст.– Не той ли хворью, что «воспел Назон»?[38]

– И ею тоже, – усмехнулся Ларионов. – Она одна из причин симптомов. Но не единственная. Вчера напился вусмерть. Не смог остановиться и потерял контроль.

– Но ведь внешний контроль тут точно невозможен, – развел руками Пруст.

– Я понимаю, что мне нужно обуздать это чудовище, – опустив ресницы, сказал Ларионов. – Иначе не только я пострадаю, но и те, кто рядом.

– Вас сильно расстроило что-то определенное? – прямо спросил доктор.

Ларионов поднялся из-за стола, прошелся к окну и смотрел на улицу.

– Вера вчера пришла в дом и нашла меня в комнате, – тихо ответил он. – Напугалась. Да и вообще… – Он махнул рукой. – Мне и прежде-то не было места в ее жизни. А теперь уж все только стало хуже. Хотя почему хуже? Может, и лучше… Ей будет легче.

Пруст слушал самоанализ Ларионова с лаской в глазах. Он изумлялся, как человек с такой тонкой душевной организацией вообще все еще был цел в зубодробительной системе НКВД.

– Для меня, – задумчиво начал доктор Пруст, – ужас времени выражается прежде всего в личной драме. Нет, это не о неразделенной любви, расставании или одиночестве – такое в любые времена происходит. Это о невозможности отдельно взятого человека раскрыть в полной (или хоть какой-нибудь) мере лучшие свои качества. Какое огромное количество людей не сможет реализовать человеческие и профессиональные таланты. Вот где драма… Вы, Григорий Александрович, разве не оттого более всего страдаете?

Ларионов развернулся к Прусту и вяло пожал плечами.

– Вам кажется, что наибольшие муки причиняет невозможность реализовать отношения с возлюбленной. Но люди редко пьют или совершают самоубийства от неразделенной любви. На самом деле, пьют и лишают себя жизни в основном люди, у которых нет смыслов, которые не могут дать миру того, что в достатке несут в себе. Я мог своими научными исследованиями принести пользу миллионам. Но лечу от примитивных недугов, которые излечил бы любой фельдшер, сотни.

– Однако вы не погрязли в пьянстве и унынии, – заметил Ларионов. – Вы не напиваетесь до чертиков в проклятом Сухом овраге и не покупаете веревку с мылом…

– Абсолютно верно! – засмеялся Пруст. – Я понял, что надо уметь черпать радость в малом. В ожидании большого может скудно пройти вся жизнь. А оно так и не наступит. А если и наступит, что потом? Человек должен научиться жить в ладу с собой ежечасно. Секрет довольства в том, чтобы принять свое место там, где ты есть; тех людей, что ниспосланы. Служение приносит радость тогда, когда ты веришь в мудрость данности. И потом, должен признать, я не столь оголен перед жизнью, как вы. Врачи редко бывают хрупкими натурами. А врачи-немцы – тем паче…

– Это я-то хрупкая натура? – ухмыльнулся Ларионов. – Много ли вы видели сотрудников НКВД, уступающих сантиментам?

–Ни единого!– снова засмеялся Пруст, памятуя Маяковского с его «если бы выставить в музее плачущего большевика…»[39]. – Вы – первый. Но это лишь подтверждает правило: мучения постигают человека, когда тот не на своем месте. Я – на своем. Я принял его как свое и нашел благость в данности. И стало быть, с чего мучиться?

– А где мое место? Я задаю себе этот вопрос всю жизнь. И всю жизнь я наблюдаю, как мою судьбу решают за меня. Никчемность и малодушие. И куда мне податься из конторы? Землю пахать?

– Так ведь в том и драма! – улыбнулся Пруст. – Мы ведь говорили про причину ваших страданий. А почему бы и нет? Землю пахать – доброе и нужное дело. В вас есть хозяйская жилка. Я, конечно, понимаю, что уйти из органов еще сложнее, чем туда попасть. Но все же выбор совершаете вы. И в какой-то момент, возможно, не сможете больше мириться с чужим выбором. Возьмете собственную жизнь в собственные руки. И неважно, сколько вам будет лет – сорок, пятьдесят… Вы ощутите свободу, о которой тайно мечтаете. Ничто не может сравниться со свободой – даже близость с любимой женщиной. Ради этой смутной и в чем-то несбыточной мечты создаются и сокрушаются целые цивилизации…

Ларионов начинал понимать в общих чертах, что хотел донести Пруст. Не прожито еще было это осознание: виднелись только очертания какого-то отдаленного времени – времени, когда какой-то выбор однажды сделает он сам. Но что это за туманное время? Ведь выбор делался им ежеминутно в каждом мгновении жизни.

– Но для того, – Пруст наклонился вперед, – для того чтобы вы смогли этот выбор сделать и освободиться, вам надо дожить до урочного дня. По Руси больше не поют колокола. Молчат. Но у каждого в душе живет свой собственный колокол: надо лишь услышать человеку благовещенскую звонницу, не пропустить ее за переборами сотен суетных дел тягостной рутины. Жизнь – вполне любопытная штука, и стоит ее жить как можно дольше. А в матушке-России жить надо очень долго…

– Я не могу смириться окончательно с невозможностью соединиться с Верой, – вдруг сказал Ларионов. – Не могу выбросить ее из головы.

Пруст поднял брови и одобрительно кивал:

– Я вполне вас понимаю. Вы молоды и полны сил. И для вас естественна неготовность смириться с тем, чтобы отдать на откуп злой судьбе столь желанную для вас и дорогую сердцу женщину.

– Мне надо поговорить с ней, – решительно сказал Ларионов. – Я не смогу носить в себе всю эту гнусность вчерашнего инцидента.

Пруст знал, что раскачать язык самого большого колокола было нелегко, но радовался, наблюдая эти нескорые, но честные, любовные движения души человека.

– Не понимаю, почему вы решили, что Вера восприняла вчерашнее как нечто оскорбительное? Вы не смогли бы всю жизнь жить с женщиной, не будучи собою. Я понимаю стремление мужчины создавать лучшее впечатление у избранной женщины. Но вы так много прошли вместе и уже пропустили этап романтических ухаживаний. Вы видите у своей девушки под ногтями грязь; на ее изношенном платье – следы месячных из-за отсутствия нормальных средств гигиены. При ней зачастую кроете отборным матом своих подопечных и появляетесь на виду у подчиненных нетрезвым… Вы жили с Анисьей, и Вера это знала… Список за год увесистый. И вы продолжаете поддерживать друг друга, испытываете взаимное тепло. На самом деле вы с Верой невероятно далеки от романтического периода, и никогда (в классическом смысле) этого флера меж вами достигнуть более невозможно. Вы видели изнанку друг друга. Просто не были близки как супруги. Но в бытовом, в человеческом смысле давно уже прошли этап нескольких лет брака…

Ларионов сдвинул брови от напряжения:

– Все так. Но я теряю почву под ногами всякий раз, когда огорчаю ее.

– Бережность ваших чувств тоже понятна. Думаю, и Вера не хочет причинять вам лишний раз боль. Между вами возникла дружба – это гораздо ценнее и устойчивее страсти. Вообще, муж и жена должны быть друзьями. Доверие и сострадание – более верные союзники отношений.

– Муж и жена… – Ларионов сел за стол и растер лицо. – О чем вы вообще?! Я даже обнять ее не могу… прикоснуться…

– Вы обнимали много женщин, которых потом не могли и вспомнить. Не о том речь! – остановил его Пруст. – Прекращайте терзания и делайте то, что велит сердце. Русским в любви принимать решение головой вредно и сложно… Оттого и все эти терзания. Так нечего и начинать! Слушайте сердце. Так вы хоть не будете сожалеть о несделанном.

После обеда Пруст покинул лагерь, а Ларионов пошел в баню. Кузьмич напарил его до мозга костей, и Ларионов немного пришел в себя. Тщательно побрился, надел свежую одежду и пил чай в предбаннике.

Кузьмич сидел на лавке под окном и играл на баяне.

Ларионов невольно усмехнулся. Пруст был прав: жизнь стоит того, чтобы преодолевать трудности и ждать.

А Кузьмич, словно желая раздраконить Ларионова, запел:

Живет моя отрада в высоком терему,

А в терем тот высокий нет хода никому…

Ларионов думал о Вере. Он боялся ее осуждения и презрения. Боялся быть отвергнутым ею. Что бы Пруст ни говорил, какие бы мудрости ни приводил, Ларионов в житейском смысле не мог представить разрыва с Верой. Он нуждался в ней. Хотел видеть и слышать беспрестанно. Скучал по ней. Опасался за ее жизнь. Стремился проявлять заботу.

Он примирился в некоторой степени с невозможностью близости. Но Вера была рядом. И пока она была рядом, он этим жил. Ларионов не понимал, что делать, если Вера изгонит его из своей жизни. В какой-то момент он вдруг осознал достаточно страшные для мужчины мысли, что готов снести любые унижения, только бы не быть отвергнутым; только чтобы предмет обожания оставался доступен.

Ларионов млел, когда был подле Веры, был готов выполнять любые ее прихоти во имя возможности получать дозы радости. Он не смел до конца обнажать свои чувства перед нею. Но себе признался давно: Вера – его наваждение, его мечта. Он не смог извлечь ее из сердца за одиннадцать лет. Сколько раз ему суждено влюбиться в эту женщину? Он влюбился в нее дважды. И знал, что всякий раз после разлуки будет влюбляться в нее снова. Это было странное, изматывающее чувство. Но оно прочно жило в нем.

После бани Ларионов решился пойти на развод. Он хотел объясниться с Верой. Но не понимал, как подойти к ней и уединиться для разговора. Она поздно возвращалась в лагерь, уставала. Говорить на улице было неуютно и неприятно; решиться позвать ее в дом Ларионов не мог. Страх отказа даже в такой мизерной просьбе стал слишком велик.

Потерянный и бледный, он предстал перед построением. Вера почувствовала, как сердце тут же поскакало. При этом и радость затрепетала: он не ушел в длительный запой. Она видела в просветах меж рядов товарищей лицо Ларионова и сквозящую в нем тоску. Тот выслушивал Грязлова, изредка отвечал, не глядя на заключенных. Вера читала в его потухшем взгляде (возможно, неверно) какую-то обреченность. Сердце ее сжималось, глаза щипало. «Как было пройти все эти тяготы? – думалось ей. – Как было понять другого человека и идти с ним в ногу? Сложно. Люди сложные».

В какой-то момент они встретились глазами. На лице Ларионова мелькнула робкая улыбка, и он тут же отвернулся и снова заговорил с Грязловым.

«Он стыдится, – подумала Вера. – Стыдится своих слабостей…»

После развода все разошлись по баракам.

Наутро Грязлов выдал наряды на зоне Вере, Курочкиной, Биссер, Рябовой и еще нескольким зэкам. Вере досталась библиотека. Она полагала, что при обходе Ларионов может туда заглянуть. Готовилась внутренне столкнуться с ним. Но он не заходил. Обход делал Грязлов.

Вера, воспользовавшись ситуацией, решила поискать Гиляровского. Протирая книги, обнаружила пропажу нескольких: скорее всего, урки пустили на карты и самокрутки. Через некоторое время с удивлением выхватила с полки «Москву и москвичей». Это была небывалая удача!

Тут в библиотеку вошла Губина.

– Люба Степановна, вы же теперь отвечаете за библиотеку и книжный фонд?

– Ты что хотела?

– Вы не могли бы фиксировать каждый без исключения запрос на книговыдачу?

– Это еще зачем?

– Хочу статистику собрать: какие интересы у людей. Да и учет нужен – несколько книг уже увели.

Губина пожала плечами:

– Чудная ты, Александрова.

– Есть такое, – улыбнулась Вера.

В последующие несколько дней наряды стабильно приходили по зоне. Вера недоумевала, но вопросов не задавала.

В один из таких дней, выходя из актового зала, она увидела, что в ее сторону быстрым шагом направляется Ларионов. Вера заволновалась и не могла решить, что делать: заходить обратно в актовый зал, оставаться на месте или идти ему навстречу в сторону бараков. Из-за замешательства растерянно стояла перед клумбой и смотрела, как он приближается.

Наконец Ларионов поравнялся с ней.

– Вера, здравствуй, – сказал он спокойно и просто. – Я хотел поговорить. Возможно ли это? Я не буду долог, – добавил он робко.

Вера невольно опустила глаза от смущения, словно прошло несколько лет с момента их последней встречи.

– Конечно, – ответила она дружелюбно.

– Пройдем в учебный класс, – предложил Ларионов. – Я не хочу стоять посреди зоны под прицелом любопытных людей.

Они поднялись на второй этаж в класс, где еще недавно шли уроки.

– По правде сказать, – вдруг начала Вера, – я тоже хотела с вами поговорить. Но не вышло.

– Вышло, – сказал он с нежностью, которую всячески пытался скрыть. – Мне просто понадобилось немного больше времени, чтобы привести в порядок дела и… мысли.

– Можете тогда ответить мне на наболевшие вопросы? – сказала Вера деловито, как делала прежде.

Ларионов пожал плечами, понимая, что разговор пошел несколько в другом русле, чем он желал.

– Все что угодно, – ответил он тихо.

– Нам ничего сию минуту не угрожает из-за той комиссии?

– Нет, Вера. Нет нужды тревожиться. Там все пока утряслось.

Вера обошла свой стол и поводила по нему руками.

– Мы тут еще недавно учили людей, – вдруг сказала она, и ее раскосые темные глаза особенно заблестели.

Ларионов испытал неимоверное смущение. Как ей это удавалось? Она всегда повергала его в смятение, волнение, мгновенно лишала воли. Когда он видел ее слезы, сразу забывал обо всем и хотел лишь приласкать. Лицо его начинало искажаться от сдерживаемых порывов, и он выглядел скованным и неуклюжим в попытках усмирить чувства.

– Ну что ты, в самом деле, – хрипло вымолвил он. – Будешь ты еще учить людей: и тут, и на воле. И скорее, чем думаешь.

Вера вскинула на Ларионова взгляд. «Он родной мне», – подумала она.

Ларионов отошел к окну и какое-то время смотрел на улицу, пытаясь унять волнение.

– Григорий Александрович, второе, что надо понять, – почему мы сняты с общих работ, – продолжила Вера. – Что-то снова происходит? Это никак не угрожает вам?

Ларионов развернулся к ней.

– Нашла за что волноваться! – уверенно, но ласково сказал он. – Не думай об этом. Это пустяки, Вера. Нужно содержать зону. Без ваших рук тут все приходит в запустение… И я получил на то разрешение сверху.

– Это правда? – Она наклонила голову и немного лукаво улыбнулась.

Ларионов снова отвел взгляд, не в силах равнодушно смотреть на нее.

– Даю слово. Если, конечно, оно что-то значит…

– Не надо лезть в бутылку, – улыбнулась Вера. – Вы и сами знаете, что тут оно для каждого значит многое.

– Не о том я хотел поговорить с тобой, Вера, – не выдержал Ларионов, и она заметила, как он побледнел. – А вот как раз о бутылке…

Вера вздрогнула, представив вечер в его спальне. Ларионов заметил, как она переменилась и словно внутренне сжалась. Не могла пристроить руки и все время что-то пыталась с ними сделать.

– Вера, – тихо начал он, – я хотел признаться тебе, невзирая ни на что… Хотел, чтобы ты знала…

Он умолк и перевел дух.

– Это все постыдно, – вдруг сказал он снова хриплым голосом. – Тот вечер, мое поведение, мой недуг, то, что ты вынуждена была видеть…

– Вы не должны…

– Прошу тебя, Вера, позволь мне объяснить. Ведь я не прощения просить пришел. Я думал, что вообще не способен на подобные чувства… – Ларионов запнулся.

– Григорий Александрович… – не в силах видеть его унижения, пролепетала Вера.

– Вера, – перебил он. – Вера, я прошу тебя не изгонять меня из своей жизни… Выслушай меня. Я думал, дружба с женщиной невозможна, думал, что невозможно дружить с женщиной, к которой тянет…

Вера прижала руки к лицу, багровея от его признаний.

– Но я нашел в тебе друга, самого доброго и преданного из всех, что знал, – вдруг сказал он. – Я никому в этом мире не доверяю, как тебе. Я не дурак. Я ведь понимал, еще когда узнал, кто ты, что все безнадежно для меня. И все же не сумел отказаться.

Вера села за свой рабочий стол и, уронив голову на руку, теперь блуждала глазами по столу, словно пытаясь найти точку опоры.

– Я измучил нас обоих… Не знаю, почему так выходит. Всякий раз, когда я делаю хоть что-то хорошее, я тут же все рушу своим идиотизмом, неспособностью сдерживаться и пьянством… И всякий раз ты меня прощаешь и продолжаешь терпеть рядом. Но отчего я рушу? Отчего?! Если больше всего на свете я страшусь лишиться в своей жизни этой связи…

– Это безумие… – прошептала Вера.

Но она видела, что Ларионов слишком возбужден, чтобы остановиться.

– Отчего я не могу просто быть покоем, плечом? И я понял отчего. Я просто не знаю, как это бывает у нормальных людей: как ухаживают за женщинами, как строят семьи, как создают уют и тепло для других… Я не умею. Потому что не знал всего этого. Я непригоден для нормальной жизни. И то, что ты тогда видела… Да, я бываю таким. Это и есть та часть меня, которой я стыжусь и скрываю от тебя. Но разве в этом беда? Беда в том, что я причиняю боль самому драгоценному, что есть в моей жизни…

– Вы не должны больше всего этого говорить! – вырвалось у Веры с дрожью в голосе. – Вы ничего не понимаете! Вы думаете, что все понимаете обо мне. Но вы не все понимаете… Я вас никогда не осужу! Что бы вы ни сделали…

Она вдруг заплакала.

– Ну что ты плачешь? – Ларионов инстинктивно приблизился к Вере, не понимая, что ему делать.

– У нас есть проблема, – сквозь слезы промолвила она. – Но я не знаю, как вам сказать… Это так стыдно…

Вера зашмыгала носом.

– Ради бога, Вера, – Ларионов взял ее за плечи, – в чем дело? Ты же знаешь, что я сделаю все, что могу.

Вера подняла на него лицо, поджала губы и решилась:

– У нас завелись вши. Много… – Она закрыла лицо руками.

Ларионов вдруг притянул ее к себе и прижал к гимнастерке. Она слышала, как он тихо посмеивается, гладя ее по волосам.

– Ну дурочка ты, – ласково сказал он. – Ну какая же тут проблема? Выведем мы у вас вшей – не печалься, девочка моя.

– Ага! – Вера вскинула на него взгляд и отстранилась. – Наголо обреете?

Ларионов смотрел на нее с нежностью.

– Будем думать, как вывести без этой меры, – улыбнулся он.

– Вот вы смеетесь, а в бараке все чешутся! У Забуты они на подушку сыплются… Новенькие привезли с этапа. А Сашка их плохо осмотрела. За месяц весь барак завшивел. И не приближайтесь ко мне, а то и вы подцепите…

– Если это цена сближения, – усмехнулся Ларионов, – я готов принять под фуражку полк насекомых.

Вера невольно оттолкнула его.

– Вы не в себе, – сказала она, но не смогла сдержать улыбку.

– И давно… – Ларионов вдруг взял ее за руку, немного осмелев. – Вера, я посоветуюсь с Федосьей – она много знает про вшей. За ее плечами не один сезон.

– Смотрите! – вдруг воскликнула Вера. – На вышке что-то происходит: дозорный машет винтовкой.

Ларионов подошел к окну. На башне суетился солдат. Через двор к воротам уже бежали Паздеев и Касымов.

– Опять что-то стряслось, – с досадой вымолвил Ларионов.

– Надо скорее туда, – сказала Вера, и они поспешили вниз и направились в сторону ворот.

Дозорный кричал с вышки:

– В сторону лагеря по дороге идет человек! Мужчина с узлом в штатском. Какие мои действия?!

Ларионов, зная свою охрану, тут же на всякий случай приказал не стрелять. Когда путник приблизился к воротам на метров пятьдесят, дозорный нацелился на него и скомандовал:

– Стой! Руки вверх!

Мужчина положил узел на землю и поднял руки.

– Не стреляйте! – крикнул он. – Я безоружен. Иду к жене!

Ларионов бросил озадаченный взгляд на Веру. К ним подошел Паздеев.

– Товарищ комиссар, дайте мне выяснить, что за человек.

Ларионов кивнул, и Паздеев вскоре вышел через калитку в воротах за пределы зоны.

– Кто это может быть? – взволнованно произнесла Вера.

– Что ты так встревожилась? – спросил Ларионов. – Ты замужем?

Вера недоуменно взглянула на него.

– Вы что, с ума сошли? – возмутилась она, забыв о субординации.

Ларионов усмехнулся, но она заметила, что, вопреки шутливому тону, в его глазах блеснула ревность.

– Кто знает, – пожал он плечами. – Может, и не стоило останавливать дозорного от пальбы.

– Ну, знаете ли… – выдохнула Вера от негодования.

Калитка снова скрипнула, и на зону вошел молодой, рослый мужчина в затасканной, некогда приличной одежде и сбитых башмаках. Волосы его, несмотря на молодость, подернулись на висках сединой, щеки ввалились. В руках он держал скудный узел из куска бывшей простыни.

За ним вошел Паздеев и затворил засов.

– Сиделый, – тихо промолвил Ларионов.

– Что? – Вера растерянно посмотрела на него.

– С зоны откинулся. Сидел по пятьдесят восьмой… Верочка, ступай в барак, я пришлю за тобой, если что, – сказал Ларионов и направился к мужчине. – Здравствуйте. Пройдемте со мной. Паздеев, ты – с нами; остальным – в штатном режиме, – сухо бросил он, и мужчина послушно последовал за ним.

Ларионов знал, что Паздеев уже обыскал того за воротами, проверил бумаги, и не беспокоился впустить ходока в дом.

Паздеев остался стоять спиной к двери кабинета. Ларионов предложил посетителю жестом присесть на диван. Сам прошел за свой стол.

– Ну, рассказывайте, зачем пожаловали. Но для начала прошу еще раз предъявить документы.

Мужчина спокойно достал из внутреннего кармана засаленного палевого пиджака документы и протянул Ларионову. Тот взглянул на фото, потом на мужчину, прочел справку о досрочном освобождении.

– Иван Николаевич Корабельников, – произнес вслух Ларионов.

– Так точно, гражданин начальник, – ответил мужчина покорно.

– Ухтпечлаг? – Ларионов поднял глаза на Корабельникова.

– Верно. – Мужчина явно нервничал.

– И зачем же вы здесь?

– Приехал навестить жену, – еще больше заволновался мужчина и начал теребить задрипанную кепку. – Я смог узнать через десятые руки (и очень долго выяснял это), что она находится в вашем лагпункте. Если возможно, я прошу о свидании…

– У нас нет заключенных с фамилией Корабельникова, – сказал Ларионов. – Я помню каждую. Но и на старуху бывает проруха…

– Нет, нет, – поспешно сказал мужчина, поперхнувшись от волнения и сухости горла.

Ларионов налил воды из графина и протянул стакан. Корабельников торопливо и жадно отпил и вытер губы рукавом, как принято у бедняков за неимением салфеток и платков.

– Нет, гражданин комиссар, она оставила девичью фамилию. Ее зовут Лариса Ломакина.

Ларионов опешил и бросил взгляд на Паздеева. Лицо Паздеева исказилось какой-то странной гримасой от невозможности подобного стечения обстоятельств.

– Но муж Ломакиной был приговорен к ВМН, – сказал Ларионов и налил себе воды в другой стакан.

– Все верно. Но почему-то в день расстрела уже на полигоне в Бутове меня вдруг посадили в «хлебный» фургон и отвезли обратно в Бутырку. Я до сих пор не знаю подробностей и причин, но, судя по всему, меня перепутали с однофамильцем, приговоренным к расстрелу… Я подал прошение… Но ответа не последовало. Меня этапировали до Ухтпечлага. А месяц назад, так же без особых объяснений, досрочно освободили…

– Как жаль… – Ларионов бросил на стол сломанный карандаш.

Корабельников с недоумением посмотрел на него. Он переводил взгляд с Паздеева на Ларионова, пытаясь угадать ответы.

– Побудете здесь несколько дней, – вдруг сказал Ларионов. – Вас накормят и дадут койку.

– Я не понимаю, – заволновался Корабельников. – А как же Лариса? Лариса разве не в этом лагпункте?

Паздеев стоял с опущенной головой, его душили слезы. Ларионов поднялся и подошел к Корабельникову.

– Иван Николаевич, – сказал он хрипло, – Лариса умерла.

Корабельников вскочил и особенно сильно мял кепку, словно пытаясь ухватиться в этом мире за что-то, что позволило бы ему выжить.

– Умерла? – Он начал сильно дрожать. – Я не понимаю… Я не могу понять… Лариса не могла умереть!

Ларионов подошел к окну и стоял спиной к мужчинам, стараясь унять скорбь и подавить слезы. Перед глазами пронесся тот день. Лариса в жилетке, шедшая к нему вперевалку… маленький сын Корабельникова с рукодельным ежиком в телеге… Полька с Паздеевым, которые его растили и хотели усыновить…

Он потер переносицу и вдруг решительно прошел к несгораемому шкафу. Достал оттуда три стакана и бутылку коньяка и налил всем троим.

– Пейте, – сказал он.

Паздеев и Корабельников выпили немного. Ларионов осушил стакан разом.

– До дна пейте, это приказ, – сказал он мужчинам.

Корабельников с трудом допил коньяк и сильно закашлял от удушья. Потом вдруг причудливо затрясся и стал издавать необычные звуки, похожие на крики птицы. Он плакал, закрывая лицо кепкой.

Ларионов налил себе еще и снова выпил махом.

– Иван Николаевич, – вдруг сказал он твердо, взяв Корабельникова за плечи. – Не плачь! Наплачешься еще. Тебе надо взять себя в руки и вырастить сына.

Корабельников затих и измученно и растерянно посмотрел на Ларионова.

– У тебя сын! Лариса была беременна и скончалась в родах. Но сын твой выжил. Сын твой тут!

– Сын? – трясясь, прошептал Корабельников. – У меня – сын…

Ларионов не мог скрывать больше слез и промокнул уголки глаз.

– Григорий, – улыбнулся он дрожащими губами.

Паздеев делал все возможное, чтобы тоже не заплакать, но заплакал. Все смешалось в его душе. Это было невыносимое чувство, когда радость и горе случаются одновременно, и тело и мозг человека не понимают, куда мчать, и мчат во все концы.

– Вот что, – сказал вдруг Ларионов, – позови Федосью, Денис. Пусть сходит в барак за Александровой. Но пока никому ничего не говори. Тут дело непростое. А сам иди выполнять наряд. Дам знать, как решу, что да как.

– Так точно, – вымолвил Паздеев и скрылся за дверью.

– А что происходит? – спросил взволнованно Корабельников. – С Гришей что-то не в порядке?

– Еще как в порядке! – хлопнул его по плечу Ларионов. – Парень твой ползает уже и портки вовсю протирает да молоко Зинкино весь день лопает. Так что ты примешь готовый продукт. Сейчас придет представитель Комитета, там и решим, что дальше.

Через некоторое время в комнату осторожно вошла Вера и тревожно оглядела Ларионова и Корабельникова.

– Присядь, – попросил Ларионов. – Выслушай спокойно. Мне нужна твоя помощь. Это товарищ Корабельников Иван Николаевич – муж Ларисы Ломакиной.

Вера прижала ладонь к губам.

– Да. – Ларионов выпил коньяку, немного смущенно взглянув на Веру.

Вера сделал ему знак, и он протянул ей свой стакан, из которого она допила «удушливое умиротворение».

– Денис знает? – спросила она.

– Да, он в наряде. Я хочу решить, как быть с Полиной.

– Кто такая Полина? – снова беспокоясь, спросил Корабельников. – И когда можно увидеть сына?

– Тут спешка не нужна, – жестко сказал Ларионов. – Ты не повинен в том, что Ларисы больше нет и что она считала тебя… казненным. Но и мои подчиненные – люди, и их вины тоже в том нет.

Вера смотрела на Ларионова с нежностью, думая, что он так низко ставил себя рядом с другими. А на поверку делами своими был на голову выше многих.

– Что думаешь? – спросил он Веру.

– Надо подготовить Польку. Это будет для нее ударом. Видите ли, Иван, когда Ларисы не стало, моя подруга Полина Курочкина взяла заботу о Грише на себя. Она и охранник лагеря Денис Паздеев очень много времени проводят с малышом. Они хотели его усыновить…

Карабельников кивал:

– Да, да, я, конечно, все понимаю! Нет той меры благодарности, что я мог бы выразить им…

– И Григорию Александровичу! – добавила страстно Вера. – Именно благодаря ему малыша не отправили в Дом малютки…

– Вера! – вырвалось у Ларионова. – То есть Ира… Прошу тебя… Не о том сейчас речь. Подготовь Полину. А вам я вот что предлагаю: мы отправим вас с Гришей в Сухой овраг. Ларису похоронили там… Поживете с месяц у хороших людей. Приглядитесь. Ребенок – не игрушка! Конечно, я не против того, чтобы Гриша жил с родным отцом. Но ведь вы не были готовы им стать. И я не могу просто отдать вам ребенка, не уверившись в вашей благонадежности.

Корабельников продолжал интенсивно кивать, ища поддержки у Веры.

– Это хорошее решение, – сказала она. – Вам нужно успокоиться и побыть с сыном в обычных условиях. У вас ведь есть где жить?

– Да, – сразу же подтвердил Корабельников. – Есть квартира родителей в Москве – мою конфисковали. Возможно, удастся вернуть… Один из хороших людей в администрации Ухтпечлага сказал мне, что в Москву вернуться возможно. Но надо прибыть туда из какого-нибудь населенного пункта, не связанного с Ухтпечлагом. Звучит необычно, но что во всем творящемся вообще обычного?..

– Вот как?! – воскликнула Вера. – Выходит, если я останусь жива и освобожусь, я смогу вернуться домой?!

Она вдруг так очевидно воспрянула, так возликовала… Ларионов смотрел на нее и впервые за все долгие месяцы ее пребывания в лагпункте видел, как она желает выйти из заключения и вернуться в родной дом – в Москву. Он впервые увидел в ней жажду освобождения.

– Я пока сам не прошел этот путь, – сконфузился Корабельников под пристальным взглядом Ларионова. – Я лишь говорю о том, что посоветовал мне тот хороший офицер…

«Хороший офицер», – вздохнул Ларионов. Как мало надо людям, чтобы снова начать верить кому-то, чтобы снова начать планировать жизнь.

– Это правда? – спросила Вера с полными слез глазами.

– Зависит от деталей приговора, – ответил Ларионов сухо.

– А мой?! – настаивала Вера. – Мой приговор позволяет попасть домой?

– Думаю, да, – немного уклончиво ответил Ларионов. – Если ничего не поменяется…

Вера оторопела. Как она могла быть столь глупа? Ведь знала лучше Ларионова, как быстро все могло поменяться и менялось. Но тут же снова воспрянула и взяла вдруг Корабельникова за руку.

– Но ведь веру у нас никто не может отнять? – сказал она.

Тот встретился с ней глазами, и они поняли, что теперь уже были дружны.

– Веру – никто, – промолвил Ларионов и устремил взгляд в окно.

Там каждый день появлялось все больше признаков зимы. Березы первые зацветали весной и первые же прощались с золотом осени. Ларионов радовался, что лагерь стоял посреди хвойного леса. Хвоя оставалась темнеть всю зиму, балуя пейзаж цветом, делая его не таким унылым и тоскливым, как в оголенных лиственных лесах.

Какие странные и страшные судьбы разворачивались перед его глазами. Эти стечения обстоятельств, словно кем-то подстроенные, вымащивали нерукотворный путь, на котором появлялись и исчезали новые и порой былые персонажи.

Он словно видел все воочию: вот забирают Корабельникова, вот проходит время и приходят за Ларисой. Та еще ничего не может понять, она в оцепенении – муж приговорен к ВМН… Вот ей выносят приговор и отправляют по этапу, а там она начинает подозревать, что беременна; страх сковывает, она боится думать о судьбе ребенка и молчит…

Корабельников жив, сын Ларисы жив, а ее больше нет… Цепь замыкается.

«А Губина? – Ларионов вздохнул. – Встретилась на зоне с некогда потерянным сыном, и он даже не знает, что его мать рядом… И через что этой женщине пришлось пройти, чтобы расстаться с малышом навсегда и найти его вот так, как и я Веру…»

Что их ждет впереди? Ничто не очевидно, ничто не ясно, ничто не точно. Все возможно… Всегда в голове сотни вариантов. Вроде все они продуманы, но неожиданно случается совершенно не тот вариант, что придумывался. Словно какая-то могущественная рука внезапно переводит стрелку, и за секунду до условного поворота влево поезд жизни резко сворачивает вправо…

Прочитать дополнительную информацию

Оперативным приказом НКВД СССР № 00486 «Об операции по репрессированию жен и детей изменников родины» от 15 августа 1937 года определялась карательная политика относительно членов семей осужденных за «измену Родине».

Однако на практике были возможны разные сценарии развития событий: жен арестовывали после родов и года кормления ребенка; аресту подвергали пожилых родителей оcужденного.

Из семьи Александровых не арестовали ни Алину Аркадьевну, ни Киру, ни жену Алеши, Стасю. Такие сценарии тоже не исключались. В конце концов репрессировали полсемьи: такая статистика НКВД удовлетворяла. То, что в деле Веры поменяли ее имя, могло быть как следствием чьей-то ошибки, так и намеренным действием тройки, решившей таким образом оставить лазейку на будущее, проще говоря, пожалев Веру. Второе случалось довольно редко, но все же не исключалось. Освобожденные писали о таких казусах много лет спустя, когда им более не угрожало повторное осуждение.

Стало ли совпадением прекращение агрессивной вакханалии, развязанной при Ежове в главном карательном органе власти, с приходом Берии? Оказалось ли это следствием изменившегося «закона времени»? Либо Берия, как рациональный и прагматичный управленец, был заинтересован в обуздании карательной силы и социального погрома, в итоге которого образовались трудно восполнимые кадровые алопеции?

Так или иначе, но вплоть до прихода Берии власть с казачьей энергией, с мощью буденновской конницы по всем канонам дикого поля рубала не только тех, кто обладал малейшим политическим реноме, но и тех, кто мог когда-нибудь, вдруг, неподобающим образом переглянуться с незнакомцем в трамвае.

Может, поэтому много лет спустя все еще легко было заметить людей с этим прозрачным, ничего не выражающим взглядом словно сквозь собеседника? И, может, поэтому возникло правило «трех рукопожатий», необходимое для определения степени опасности или безопасности собеседника? Ведь опасность действительно существовала: в законах Дикого поля и орды не содержалось понятия презумпции невиновности, а единственно – презумпция вины. И вместо волос надлежало принести голову; и лоб расшибить – но не потому, что дурак, а потому, что иначе накажут.

Глава 11

В доме Ясюнинской в Вахтанговском переулке стоял переполох. С утра все силы женщин были брошены на реализацию самого главного, по мнению Алины Аркадьевны, проекта любой женщины: решающего завоевания будущего мужа.

Кира, со свойственными ей спокойствием и бесстрастностью, все время с весны встречалась с Леонидом Калугиным. В начале сентября к ним неожиданно заглянул Петр Левчук. Очень волновался, был скован весь обед, и с тех пор вестей от него не было.

Этим вечером Леонида ждали на ужин, и Кира была уверена, что он сделает предложение руки и сердца. Степанида с утра привезла с Дорогомиловского рынка, который считала лучшим в Москве, что смогла купить на скромный бюджет, и готовилась особенно тщательно.

Кира выросла на глазах, и Степанида мечтала выдать ее замуж, чтобы та не повторила одинокой участи самой Степаниды. Служение Степаниды семье Александровых при этом было столь естественным и желанным, что она чувствовала себя счастливой одним этим служением. Ей казалось, что любой приготовленный ее руками пирог способен передать человеку больше любви, чем множество сказанных прелестных слов об этом чувстве.

Алина Аркадьевна повторяла арии, без которых не обходился ни один ужин в доме. Ей казалось, что сохранность традиций помогает поддерживать связь с порушенной семьей: с ушедшими из жизни родителями, Дмитрием Анатольевичем и Алешей и даже с запертой в ИТЛ Верой.

Кира одевалась к ужину в комнате, где они жили с Алиной Аркадьевной. Она рассматривала себя в зеркале и вдруг расплакалась. Зажимала рот и пыталась остановить слезы. Но что-то внутри вдруг прорвалось уже наружу, и она затряслась от рыданий, уткнувшись в подушку. Нестерпимую боль порождало осознание, что благоразумие не давало по-настоящему испытывать жизнь.

Со дня прихода Левчука с вестями и подарками Кира не могла отделаться от мысли, что Вера нашла мужчину и живет в лагере жизнью свободной женщины, тогда как она, Кира, будучи на воле, жила жизнью «синего чулка».

Краснопольский, которого все прочили ей в мужья, был совершенно Кире не нужен.

Прежде казалось, что она не способна ни на порывы, ни на эмоции Веры. Та всегда раздражала Киру излишней чувственностью и непосредственностью. Веры было слишком много!

Но теперь, спустя год жизни без сестры, Кира не только ощущала потребность в ее обществе, но и поняла, почему эта потребность возникла. Без нее Кира стала скучна самой себе. Ей было нестерпимо одиноко и пусто с собой. Эти мысли до того ее вымотали, что она безутешно плакала, стараясь найти хоть какую-нибудь зацепку в выученной тоскливой самодостаточности. В самом этом слове сквозили признаки ретроспективы жизни, косности и, стало быть, старости. Ведь какая пропасть, оказывается, пролегала между самодостаточностью и радостью бытия!

Кира все же смогла через некоторое время успокоиться и привести себя в порядок. В гостиной уже накрыли стол, оставалось полчаса до прихода Леонида.

Алина Аркадьевна воодушевленно давала указания Степаниде. В дверях показалась Ясюнинская. Немного позже пришли приглашенные Тамара Франковна с мужем Виталием и Зоя Макаровна с Иванкой и «магазином». Долго толкались в прихожей, смеялись и галдели.

Алина Аркадьевна заметила, что лицо Киры было отекшим и розовым, чего никогда не бывало. Она схватилась за камею на груди, словно увидела «тень отца Гамлета».

– Кирочка, да что ж это такое? Пришли какие-то вести от Веры?! – заволновалась мать.

Кира вдруг вскочила из-за стола, словно ее упрекнули в чем-то страшном.

– Вера, Вера, Вера! – вскричала она; щеки ее полыхали. – Везде Вера! Всегда Вера! А я? Вы хоть раз спросили, что чувствую я?! Кира умна и мила… Кира благоразумна и хозяйственна… И что мне со всего этого? Что?! Я никому не нужна! – Кира выбежала из гостиной в ванную и заперлась там.

Алина Аркадьевна застыла, все еще держа камею в кулаке у груди, словно пронзенная автоматной очередью.

– Что у вас тут?! – забасила Зоя Макаровна, вальяжно входя в комнату. – Мир, похоже, сошел с ума – Кира бегает по дому… Я не видела ее такою лет с пяти!

Алина Аркадьевна с удрученным видом обняла Зою Макаровну, затем Иванку и всех остальных.

– Это все волнение в предвкушении ужина с женихом! – защебетала Тамара Франковна. – Витюша, идем к нам…

Ясюнинская ничего не сказала и направилась к ванной комнате.

– Кровь, – засмеялась Зоя Макаровна, плюхаясь в кресло и показывая знаком Иванке, что пора открывать «магазин». – Я все думала, когда же ваши с Митей гены проявятся и у Киры.

Алина Аркадьевна прослезилась и махнула рукой. Муж Тамары Франковны уютно примостился на диване и взялся за газету. Будучи театральным критиком, он обычно не участвовал в разговорах, сберегая силы для разгромных рецензий.

– Какие гены? – промокая уголки глаз платком, сипло шептала Алина Аркадьевна. – Почему, скажите на милость, эти гены взыграли за пять минут до начала ужина с гостями и ее женихом?

– Ха! Так в том и гены. Вы всегда проявляетесь там, где меньше всего этого ждут.

– Мне надо к ней! – порывалась встать Алина Аркадьевна, но Зоя Макаровна ухватила ее руку.

– Оставь! Ксюша справится. Тебе ли не знать, что родители для детей – что навоз для растений? Наше дело – поднять их, а их дело – цвести…

– Перезрела, одним словом, – бросила Степанида, водружая на стол пирог с капустой, от которого шли тепло и аромат домашней сдобы и хорошей жизни.

– Что? – уставилась на нее Алина Аркадьевна, а Виталий оторвался на миг от газеты.

– Пирог, говорю, перезрел в шкафу, – спокойно промолвила Степанида и устремилась в кухню.

Кира все-таки впустила Ясюнинскую. Она сидела на краю кювеза и молчала. Лицо ее было совсем заплакано.

–Ну что, дружок?– Ясюнинская хлопнула ее легонько по плечу и притулилась к ней.– «Найди слова для своей печали, и ты полюбишь ее»[40].

– Я глупая и бесполезная, – промолвила Кира.

– Ты гораздо больше похожа на свою мать и Веру, чем думала прежде, – улыбнулась Ясюнинская. – Я знаю, что в своих печалях ты найдешь путь. Мы все его ищем: всю жизнь, каждый день, в каждом вдохе…

– Я думала, что нашла путь, что он правильный. Но мой путь только опустошает…

Ясюнинская обняла Киру:

– Так и пусть! Значит, будет новый… Меняй пути хоть тысячу раз. Этот мир слишком долго существует, а мы слишком самонадеянны в заключениях о собственной правоте в течение жизни…

Кира смотрела долго на Ясюнинскую, словно что-то обдумывая. Лицо ее исполнилось покоем, привычным достоинством. Но исчезла маска непоколебимости. Непоколебимость перешла в душу, покинув лицо. Она точно понимала теперь, что уверенной быть нужно в самой жизни, а не в убеждениях. Что убеждения эти, кроме голоса совести, являются для людей тяжким грузом, ограничивающим свободу движения в мире, где бесконечные варианты судьбы могли и обмануть любое из убеждений, и предать, и вознаградить человека за честное доверие.

Кира поднялась, услышав звонок в дверь. Они с Ясюнинской вышли в прихожую, где Степанида уже встречала Леонида.

Леонид Калугин был ничем не приметный, но располагающий всем своим видом молодой человек с умными, покорными серыми глазами и средне-русыми послушными волосами. Он оказался немного худощавее, чем ожидала Степанида, и несколько ниже ростом, чем хотелось Зое Макаровне.

Леонид смущенно вручил Кире букет розовых астр и прошел в гостиную – знакомиться с семьей и друзьями.

Во время ужина женщины занимали его вопросами. Кира молчала, а Виталий продолжал мусолить газету. Никто уже не звал его к столу, потому как все знали, что Виталий приходил к соседям для массовки, чтобы создавать необходимый фон по образу спящего в кресле-качалке глухого дедушки. Леонид рассказывал о проектах и, несмотря на то что обо всем говорил обстоятельно и разумно, скоро заставил женщин заскучать.

Алина Аркадьевна с грустью подумала, что дочери придется проводить жизнь в меланхолии. Понимала, что хоть Кира и была немногословной и сдержанной, она с детства привыкла к обществу занятных личностей. Все мужчины семьи и окружения были людьми интригующими и незаурядными. В доме Александровых гостили писатели и поэты. Вера обнималась с Булгаковым, побаивалась Гиляровского из-за его сурового вида и пышных усов, но вызывала на разговор, кокетничала, дразнила и могла влезть к усачу на колени.

Друзья детей тоже отличались оригинальностью. Даже чудаковатый Подушкин казался Алине Аркадьевне более живым и интересным, чем Леонид. И при этом он напоминал Алине Аркадьевне саму Киру – всегда монотонную, логичную и системную. Но вот сегодня все увидели другую Киру! Как возможна была такая метаморфоза?

Та же изредка поглядывала на гостей и в какой-то момент неожиданно покинула стол. Алина Аркадьевна слышала шорох в прихожей и вдруг звук открывшейся и тихо захлопывающейся двери. Ей в этот момент показалось, что сердце выпрыгнуло из груди, сшибая на пути камею. Этого не могло быть! Кира не могла просто покинуть дом и куда-то уйти вечером. Она никогда и ничего не делала без подготовки и обсуждения с ней, с матерью.

Но она ушла.

Леонид будто и не заметил. Отпил из бокала немного вина, и воцарилась пауза.

Устав от бесплодности вечера, Зоя Макаровна набрала в легкие воздух и решила резюмировать затянувшийся ужин.

– Все это хорошо! – сказала громогласно она. – Но мне бы хотелось понять ваши намерения, молодой человек. Наша Кира – девушка неординарная и редкая. Штучная, как говорится. Что вы имеете сказать?

У Алины Аркадьевны закружилась голова. Ясюнинская, заметив исчезновение Киры, почувствовала, что на тропу вышел первый всадник Апокалипсиса. Она позвала Алину Аркадьевну в кухню и закрыла за собой дверь. Усадила Алину Аркадьевну на табурет у стены и налила воды.

– Я не в силах вынести этого! – воскликнула Алина Аркадьевна. – Кирочка сбежала. Ты слышишь? Ксения! Она сбежала…

– Алина, прошу тебя! – Ясюнинская взяла подругу за руки и села подле нее на корточки. – Алина, ты не можешь контролировать своих детей. Они взрослые люди, и их судьба будет проходить вне зависимости от твоих страхов. За границами твоих мудрости и опыта.

– А Зоя?! Она сошла с ума, – заплакала Алина Аркадьевна. – Как она могла спросить такое у этого Леонида? Какой стыд, Ксюша…

– Ах, ради бога! Алина, ты драматизируешь. Мы столько всего пережили за эти десятилетия, что смешно сейчас упоминать о приличиях в контексте ужина. Современные люди идут к цели беззастенчиво. Зоя, правда, всегда была такою.

– Ксюша, я не понимаю, что делать. Кира…

– Вспомни Веру! Однажды она ушла на Лубянку, не сказав ни слова. Ты не можешь ничего решать. Все уже давно решено…

Алина Аркадьевна уронила голову.

– Алина, идем к гостям. Не стоит усложнять и без того странный вечер.

Когда они вернулись в комнату, люди за столом уже громко смеялись.

– Где же Кирочка?! – воскликнула Тамара Франковна. – Леонид намерен сделать девочке предложение.

Алина Аркадьевна села за фортепиано. Во все трудные времена пение спасало ее от отчаяния и разрушения.

– Пошла к подруге. Та сильно приболела и вызвала Киру помочь ей, – солгала невозмутимо Ясюнинская.

Виталий оторвался от газеты и смотрел поверх очков на женщин, видимо, наконец завидя катарсис этого медленного вечера. Алина Аркадьевна опустила руки на клавиатуру и запела арию Царицы ночи «Адская месть» из оперы Моцарта «Волшебная флейта». Зоя Макаровна запрокинула чекушку и сморщилась, изобразив последовательно несколько гримас, соответствующих этапам распознания алкоголя натруженными вкусовыми рецепторами.

Гости разошлись в десятом часу. Киры все не было. Не вернулась она и к полуночи. Вызывать милицию было страшно: в их действительности пострадавший мог резво перейти в разряд обвиняемого. Приходилось молиться и ждать.

Алина Аркадьевна напилась успокоительных, но не могла уснуть и нюхала периодически соль[41]. К двум утра все же заснула в английском кресле тут же, в гостиной. Степанида укрыла ее пледом и махнула рукой, будучи совершенно уверенной, что у Киры все складывается путево.

Около шести входная дверь скрипнула – женщины не запирали ее на ночь в ожидании Киры. Алина Аркадьевна на шорох не проснулась. А Ясюнинская, привыкшая вставать рано, сразу выглянула в прихожую.

– Вера?

Но в дом вошла не Вера. Это была Кира. Просто лицо и глаза так странно мерцали во мраке коридора, что на мгновение Ясюнинской почудилось, что она видит Веру.

Ясюнинская никогда не видела у Киры такого оживленного и одновременно трепетного взгляда. Она была сейчас так похожа на сестру – не чертами лица, но чувствами, от нее исходившими.

Ясюнинская закуталась в шаль из макраме.

– Ты голодна? – спросила она непринужденно.

– Очень! – прошептала Кира и, улыбаясь, сбросила туфли.

– Бегом доедать пироги! – засмеялась Ясюнинская, потирая руки. – А я поставлю чай.

Кира обняла Ясюнинскую, чего прежде никогда себе не позволяла, и скользнула в кухню.

– Как мама? – спросила она, жадно откусывая от пирога с капустой.

Ясюнинская дивилась, но и радовалась этим переменам. В Киру словно вошла жизнь со всеми ее опасностями, неожиданностями и подарками.

– Слава богу, уснула. А от тебя я жду интереснейшего рассказа о ночном, – азартно улыбнулась она.

–«Я никогда сам не открываю своих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом всегда могу при случае от них отпереться»[42], – прошептала Кира со смешком, краснея.

– Ты счастлива, – кивнула Ясюнинская. – И как же его имя?

Кира подошла к окну. Она с нежностью и надеждой смотрела вдаль.

В тот миг, когда Кира приняла решение уйти из дома, она не управляла действиями рассудком, как привыкла делать. Она вдруг наполнилась решимостью отказаться от знакомого бесплодного пути. Но не понимала, куда пролегает путь новый. В состоянии, близком к трансу, Кира вышла из дома и направилась прямиком через Арбат на Охотный Ряд и оттуда – вверх до Лубянки. Она не могла объяснить никакой логикой ни свои мысли, ни поступки. Какая-то сила вела ее этим путем. Все казалось наваждением, оценить которое было невозможно, как невозможно вообще оценить замысловатую карту сердца.

Кира шла так быстро и стремительно, точно ее призвали решить какую-то безотлагательную и важную задачу всей жизни. Понимая странность собственных действий, она не имела ни малейшего контроля над ними. И лишь ощущала в каждом ударе каблука о тротуар ясное намерение. Никакого здравого смысла в том намерении не было, но никогда Кира не была столь уверена в счастливом исходе и верности пути.

Так она дошла до Лубянки и посмела войти в здание. На входе ее, разумеется, остановили. Охранник не без недоумения оценил внешность девушки и справился о цели визита. И вот тут Кира уверенно и в то же время совершенно неожиданно произнесла:

– Мне необходимо увидеть сержанта Левчука. – Ей показалось, что говорила не она, что происходило с ней невозможное. Да и вовсе не с ней это происходило, и что не могла она, Кира, стоять в подъезде главного здания НКВД, откуда отправили на расстрельный полигон отца и брата и откуда сослали в концлагерь Веру.

Дежурный на КПП набрал кого-то по вертушке, затем звонил еще куда-то, после чего, ничего не сказав Кире, принялся царапать в журнале.

В это мгновение доброе возбуждение Киры вдруг исчезло, и она начала озираться на часовых, на высокую тяжелую дверь, считая до нее шаги и продумывая способ немедленно выйти вон и бежать домой. Но что-то приковывало стопы к полу, словно чугун налился в каблучки ее туфель.

Кира следила за дежурным.

– Так что же с Левчуком? – спросила она робко, чуть не плача.

Мужчина поднял голову:

– Он скоро спустится, если его отпустит начальник. Ожидайте.

Кира почувствовала, как слабеют ноги.

– Я побуду на улице, – пролепетала она.

– Нет, – сухо сказал дежурный. – Ждите здесь.

Сердце Киры безудержно заколотилось от непреодолимого страха. Наверное, Вера долго не ощущала подлинного страха: не понимала, что могло с ней случиться. А Кира вдруг поняла. Ей захотелось немедленно к матери – просить на коленях прощения, выйти замуж за Леонида и забыть обо всех своих глупых чаяниях.

Всего несколько часов назад она наряжалась к приходу жениха, строила планы на следующий день, ела пироги Степаниды… И вот оно! Единственный шаг, отделяющий человека от несвободы, – такой быстрый, короткий и безотчетный…

Слезы навернулись на глаза. Кира услышала стук башмаков, эхом отзывавшийся в вестибюле. По лестнице торопливо спускался мужчина в форме. Он шел к ней. Она вдруг подалась вперед.

– Петя! – вскрикнула она, словно ища защиты. – Петя!

Левчук быстро прошел к дежурному, что-то сказал ему, расписался в журнале и, взяв под руку Киру, торопливо вышел с ней из здания.

На Киру пахнул свежий воздух. Они энергично шли в сторону Красной площади. И внизу, за перекрестком Лубянского проезда, резко остановились. Левчук развернул ее к себе.

– Что случилось? – Он казался взволнованным.

Кира хотела что-то сказать, но вдруг начала судорожно рыдать.

– Это так страшно! Так невыносимо! – завыла она, уткнувшись в его грудь. – Я совершенно одна. Все эти события, люди… Я не понимаю, как жить. Леонид пришел свататься, но зачем? Как? Он чужой! Чужой!

Левчук оторвал ее от себя, и в глазах его блестели слезы.

– Ничего не бойся! Никогда! Я сделаю для вас все.

– Как ты смог уйти? – спросила Кира, утирая слезы.

– Начальник отпустил, – улыбнулся Левчук. – Сказал: «Девушка ждет», – и Туманов согласился.

Кира наконец тоже улыбнулась. Они долго смотрели друг на друга в молчании, а потом медленно, уже спокойно побрели к площади. У Охотного Ряда Левчук взял Киру за руку. Потом бродили по Москве. Изредка встречались одинокие прохожие, иногда пары. Город спал.

Когда Алина Аркадьевна проснулась, Кира была подле ее ног. Она опустилась на колени и долго лежала на руках матери. Алина Аркадьевна гладила бурые гладкие волосы дочери. Ничего не надо было говорить – они обе знали, что были между ними и любовь, и прощение, и поддержка.

Ясюнинская и Степанида вошли в гостиную.

– Мама, я выхожу замуж, – сказала Кира с нежной улыбкой, словно все ее сомнения и напряжение прошлого дня исчезли.

– Леонид сказал нам о намерениях… – начала Алина Аркадьевна.

– Нет, – счастливо улыбнулась Кира. – Я выхожу замуж за сержанта Петра Левчука. Мы все решили сегодня ночью.

Степанида с победоносным видом вышла из комнаты. И почему хозяйка никогда ее не слушала? Ведь и про Веру, и про Киру она – Степанида – давно все знала внутри, еще до того, как были произнесены слова.

Глава 12

Вера искала Польку. Предстояло еще одно испытание. Как решить, кто важнее и главнее? Полька отдавала столько сил и любви Грише, но Корабельников был отцом и чудом увернулся от шинковального пропеллера системы. Это казалось счастьем и победой.

На пути в барак ее настигла Губина и протянула конверт:

– Александрова, письмо ждешь?

– Ах, письмо из дома! – воскликнула Вера, тут же забыв и о Польке, и о Ларионове с Корабельниковым.

Она вбежала в барак, забралась на вагонку и быстро начала читать написанное рукой Киры письмо. Кира сообщала о своем свершившемся замужестве, намекнув в письме, что муж был тем самым посланником, который отправил ей летом вести из дома.

Как это было хорошо и невозможно представить! Вера плакала и улыбалась от счастья, перечитывая послание снова и снова. Кира стала женой, любила и была любима – Вера чувствовала это в каждом слове сестры. Кира писала, что они ищут «угол», а пока живут в доме Ясюнинской. Мама – в комнате с женой Алеши, ее сыном и Степанидой, а они – в отдельной.

Вера понимала, насколько стеснены условия, и не представляла, как могли молодожены жить в таком небольшом многолюдном доме.

Мысли о счастье сестры рождали в воображении Веры невероятные картины, уводя все глубже в сказочный транс. Мысль началась с того, что она родилась еще до революции. Вера вдруг совершенно ясно осознала и что мать ее была аристократкой, и что сама она до революции одевалась как подобает девочке из обеспеченной семьи.

В красивых платьях и уюте проходила жизнь. В свои шестнадцать лет она могла бы оказаться на приеме, где встретила бы молодого офицера, и Вера вальсировала бы в его объятиях. Да, они с Ларионовым уже через неделю после знакомства могли быть обручены и вскоре бы обвенчались. Ларионов занимался бы карьерой, строил дом или привез бы ее в родовое имение. К теперешнему дню у них могло родиться уже несколько детей.

Перед глазами Веры кружились все эти невероятные и красивые картины неслучившихся отношений и жизни. Локомотив России неожиданно повернул на сломленной стрелке в другую сторону…

Но как хорошо было сейчас в этой фантомной действительности! Как секретный сад, где всегда светило солнце, вымысел предрекал лишь любовь и счастье. Вера имела право на секретный сад в своем маленьком истерзанном сердце.

Неожиданно в барак вошел Ларионов. Он остановился у входа, и они встретились глазами. Ларионов не понимал, что творится с Верой: лицо ее было таким нежным и мягким, а глаза излучали тайный свет любви.

Он прошел к вагонке. Вера словно очнулась ото сна. Она сконфузилась, все еще держа в руке письмо Киры.

Ларионов присел рядом.

– Дома все хорошо? – тихо спросил он, все еще обдумывая чувства, которые прочел на ее лице.

– Кира вышла замуж! – радостно сказала Вера, утирая вновь проступившие слезы.

Она хотела сокрушить барак, сжечь его снова дотла; бежать изо всех сил из этого чудовищного, поганого места.

Вера резко повернулась к Ларионову.

– Ведь счастье возможно?! – вдруг почти вскрикнула она. – Кира ведь сможет? Ведь правда сможет?

– Верочка… – Ларионов сглотнул ком в горле, испытывая неудержимую нужду обнять и приголубить Веру.

– Нет, вы же верите? – Она смотрела ему в глаза, требуя присяги.

– Конечно, верю, – тихо ответил он и взял ее за руку.

– Кира вышла замуж за вашего посыльного, – промолвила Вера. – Почему-то женщин в нашей семье жизнь всегда сталкивает с людьми в погонах…

– Вера! – не выдержал Ларионов. – Ты ведь знаешь, что это неважно…

– Что неважно?

– В погонах я или нет, – промолвил он горестно.

Вера выпростала руку из его горячих ладоней, но не резко, а с нежностью и чуть виновато.

– Теперь это неважно для меня, – сказала она. – Но для вас будет важно всегда.

Ларионов смиренно взглянул на Веру. Он подумал, что она так хорошо знала что-то истинное и глубокое о людях и о нем.

– Что Корабельников? – спросила она, понимая необходимость ухода от прежней темы.

Ларионов пожал плечами и вздохнул:

– Я дал ему комнатку, где останавливался Красин. Он должен немного поспать и прийти в себя. Где Курочкина?

– Не знаю. Наверное, где-то в наряде. Не беспокойтесь, я поговорю. Гриша в бараке-SOS.

– Я хотел помочь, – улыбнулся Ларионов.

– Я чувствую запах зимы, – промолвила Вера. – Скоро год, как я тут. Встреча в октябре…

Ларионов поднялся с нар и смотрел на нее сверху вниз, держа руки в карманах галифе.

– И скоро спектакль. – Теперь он решил увести ее от грустных мыслей. – Пойду с Федосьей поговорю, – вздохнул Ларионов, поправляя гимнастерку. – Надо срочно выводить динозавров. Дело нешуточное.

Вера смотрела на него немного устало, но благодарно. Он уже давно заметил в ней какое-то смирение. Но не предполагал, что Вера ежедневно приучает себя к их скорому расставанию. Она готовилась. Получалось плохо. Периодически срывалась и плакала в одиночестве. Потом снова начинала приучать себя к этой мысли.

Ларионов видел, что смирение Веры лишено покоя. Это было смирение протестное, волевое, как и все в ней. Все было начинено каким-то нервом. Она нуждалась в свободе. Он и в себе чувствовал те же устремления.

– Идите же, – не выдержала Вера.

– Слушаюсь, – улыбнулся Ларионов и направился к выходу.

В голове Веры тут же снова пробудился вальс на полу бальной залы из двадцати пород дерева… где-то там, в разграбленной усадьбе, в неслучившейся разгромленной судьбе ее народа.

День клонился к вечеру, а Вера все сидела на вагонке. Федосья забежала в барак и сетовала, что с выведением вшей все будет обстоять ужасно: средств не хватало, а доставка могла затянуться, что означало опасность вспышки эпидемии сыпного тифа.

В народе не напрасно бытовала мудрость, что «вши любят голодных и грязных, а глисты – сытых». В лагпункте Ларионова разрешалась свободная помывка заключенных. Несмотря на общие дурные условия, баня и помывка были налажены с учетом минимальных человеческих потребностей. Во многих лагерях помывку вообще превратили в пытку. Людей долго держали в очереди на морозе, запирали толпой в грязные и душные бани без достаточного количества воды. Для монахинь и религиозных женщин, коих было непросто подвергнуть процедурам публичного омовения, помывка оборачивалась настоящим насилием над волей. Отшельниц порой приходилось буквально силой грузить на подводу и тащить в лагерное чистилище.

Ларионов обязал Балаян-Загурскую заталкивать их в «цех» и лично курировать ход специальной гигиенической операции. И та, покрикивая «ну-ка!» всякий раз, когда кто-то пытался саботировать, ласково подвергала игумений зоны благонамеренной инквизиции.

Вши распространялись главным образом из-за заключенных, поступавших из тюрем и с этапов. Ларионов объявил строгий выговор санчасти и долго ругал Сашку за то, что та не проверила должным образом прибывших новичков, а потом приказал отправить ее на три дня в ШИЗО. Это была необходимая в воспитательных целях жестокость: сыпняк обычно уносил не менее одной десятой людей.

Большинство мужчин в лагере брились лагерным брадобреем наголо; выбривали волосы также под мышками и на лобках. Служащие лагерной администрации проводили аналогичные с зэками процедуры по выбриванию волос на теле, но шевелюры не трогали. Головы мужчины администрации брить не могли и не желали, чтобы отличаться внешне от зэков. Это был скорее психологический фактор – показатель иерархии.

По длине волос женщин можно было вполне судить об отсиженных сроках. Коротко остриженные волосы обычно указывали на срок больше года: устав бороться со вшами, женщины просили постричь их покороче.

Лагерные придурки мылись чаще. У них водилось мыло – несметное богатство для тюрем и лагерей, а у некоторых даже добротные мочала. Таким нередко удавалось сохранить длину волос.

Иные женщины уставали ухаживать за шевелюрой, ибо было слишком много других сложностей: тяготы, болезни, голод, унижения, изнасилования «блатарями» или мужчинами из администрации[43], распространение венерических заболеваний.

Любыми методами молодые женщины старались извести волосы под мышками, на лобках и даже на лодыжках, иногда опаляя их горящей корой или лучинами.

Однако помимо зуда самым страшным последствием педикулеза был все-таки сыпной тиф. В лагерях, где руководство не обеспечивало регулярные санитарные проверки и помывки заключенных, за несколько месяцев сыпняк уносил тысячи жизней[44].

Ларионов был напуган такой перспективой. Знал еще по военной службе[45], что эпидемия сыпного тифа была настоящей катастрофой.

Так что он собрал администрацию, чтобы выработать срочные меры по предотвращению надвигающейся беды. Самым главным делом было устранение источника сыпняка – вшей.

Федосья сетовала, что пока средств дезинфекции не хватает, меры начнут применяться к мамкам с детьми, женщинам и старикам, а в последнюю очередь – к мужикам.

– Но как же нам помочь? – опечалилась Вера таким прогнозам.

Федосья запыхтела и всплеснула руками.

– Как тут поможешь? Ждать надо. Обреешь всех разве махом? Хозяин не велел – жаль ему вас… – добавила она и, причитая, вышла из барака.

Одежду и постельное белье дезинфицировали в несколько этапов: стирали в серном или мыльном растворах, вдобавок кипятили. Затем обрабатывали при высокой температуре.

Для этого Ларионов приказал готовить металлические бочки.

Глажка была невозможна, но Лев Биссер уверял, что обработки в баках на огне достаточно. Морозы пока стояли слабые, но надеялись, что ночью они начнут крепчать и удастся усилить дезинфекцию за счет «сушки» барахла на воздухе и потом повторной его «прожарки» в крутящихся по принципу барабана бочках на кострах.

Обработать бараки, так называемое постельное белье, одежду и самих людей в составе более двух тысяч человек оказалось мероприятием сложным и небыстрым. Особенно – дезинфицировать матрацы, представлявшие главную причину медленной и низкоэффективной борьбы и со вшами, и тем более с клопами.

Это только при Вере Ларионов шутил над проблемой. На самом деле он сразу же испытал озабоченность и немедленно, оставив в покое Корабельникова, приступил к действиям.

Узнав о том, что Сашку посадили в собачник, Полька прискакала из столовой в барак, чтобы поговорить о происходящем с Верой.

– Он не мог, – не поверила Вера. – Сашу – в ШИЗО из-за эпидемии вшей?..

– Да как не мог?! Если только что ее туда конвоир спровадил! – негодовала Полька.

Наверняка история с педикулезом была недооценена, раз Ларионов закатал Сашку в собачник и поднял на уши Новосибирск, только узнав об эпидемии.

Вера обеспокоенно посмотрела на Польку.

– Поля, сядь! – вдруг приказала она. – Ты должна выслушать меня.

– А что? – засмеялась Полька. – Думаешь, я боюсь, что меня остригут? И пусть. Я не гордая…

– При чем тут остригут – не остригут?! – не выдержала Вера. – Нашелся отец Гришутки. Он жив…

Полька все еще улыбалась.

– Что ты толкуешь? Я не понимаю… – прошептала она.

Полька не успела до конца осмыслить, о чем говорила Вера, но лицо ее постепенно изобразило странную гримасу.

Вера взяла Польку за руки.

– Муж Ларисы в лагере. Он пришел с ней повидаться. Ларионов сообщил ему о смерти Ларисы и о сыне…

– Не ври! – Полька вдруг вырвала руки. – Ты все врешь!

– Поля! – воскликнула Вера, хватая ее. – Ларионов предложил им пожить месяц в Сухом овраге. Так будет лучше для всех…

–Лучше?!– Полька тряслась и была похожа на раненую тигрицу, у которой отбирали котенка.– Твой Ларионов!.. Он… изверг! Чудовище! Супостат! Я убью его! А вы – суки![46]

Вера постаралась всем телом навалиться на Польку, но у той откуда-то появилась недюжинная сила. Она быстро расправилась с Верой и выскочила из барака.

Не размышляя ни секунды, Полька ворвалась в дом Ларионова и заметалась по комнатам. Пронеслась мимо Вальки через кухню и влетела к спящему Корабельникову.

Корабельников соскочил спросонья с постели. Валька уже мчала за Паздеевым. А Вера вбежала в дом и бросилась за Полькой, слыша страшные крики в маленькой спаленке:

– Вы – самозванец! Вы не имеете права забирать моего ребенка! Я всех вас убью! Вы – воры! Изуверы!

Она рванула к растерянному и испуганному Корабельникову, но Вера уже напрыгнула сзади. Девушки повалились на пол и покатились. Вскоре в комнату вбежали Валька и Паздеев. Они не столько разнимали девушек, сколько старались повязать Польку, сила которой, казалось, удваивалась с каждым новым пришедшим ее унять.

Корабельников с ужасом закрыл лицо, не в силах видеть эту трагедию людей, причиной которой он отчасти невольно стал.

Паздеев все же смог захватить Польку в тиски рук и что-то быстро шептал ей, словно ветеринар, уговаривающий животное привиться. В какой-то момент та обмякла и начала издавать странные тявкающие звуки. Она все сжималась и сжималась и быстро из состояния агрессии перешла в состояние истерики. Вскоре в комнату прибежал Лев Биссер. Уложили Польку тут же в постель и накрыли одеялом. Вера стояла в оцепенении, ей было плохо видно лица людей глазами, зашоренными слезами.

– Валентина, – попросил Лев Биссер, – сделайте Полине по возможности очень сладкого чая. Я надеюсь, гражданин комиссар не отправит нас всех теперь в ШИЗО за режимные нарушения. В лагере нет иных медикаментов для помощи Полине. Ирина, начальник просил вас явиться в администрацию. Там собирают Комитет.

Вера нехотя оставила Польку. Ларионов в это время решал вопросы с эпидемией. Планы были разработаны, печатались приказы, письма в соответствующие инстанции, раздавались первые поручения по организации борьбы с педикулезом в самом лагпункте.

Выпив горячего сладкого чаю и постепенно придя в себя, Полька приподнялась на локтях. У двери комнаты застыл в неуклюжей позе озабоченный Корабельников. Он думал о чем-то, устремив взгляд в окно, под которым лежала на кровати Полька. Паздеев сидел подле нее и держал ее за руку; рядом, прислонившись к постели, стояла винтовка.

Полька медленно села в кровати и смотрела на пол.

– Тебе лучше? – спросил Паздеев.

Полька кивнула. Но тут внезапно схватила винтовку и отскочила к стене, нацеливаясь попеременно то на Дениса, то на Корабельникова, и ловко взводя затвор: она много раз в своей небольшой жизни видела, как это делали другие.

– Полина! – вскрикнул Денис. – Прошу тебя! Опусти оружие!

– Стоять всем! – закричала Полька. – В угол! В угол!

Мужчины стали отходить в угол, а Полька, не сводя с них ствол, подвинулась к двери и вышла задом в кухню. Так и пятилась, чтобы никто не смог схватить ее при отступлении.

– Всем оставаться на местах! – выкрикивала она, двигаясь к выходу.

Валька спряталась за стол и стояла там на карачках. В момент, когда Полька уже пыталась открыть спиной входную дверь, дверь распахнулась сама.

Полька не успела понять, что произошло: так быстро кто-то успел и выхватить оружие, и втолкнуть ее обратно в кухню с такой силой, что она повалилась боком на стол, с которого на Вальку посыпались с грохотом чашки. Валька завизжала, а мужчины выскочили из гостевой спальни.

– Когда научишься обращаться с оружием?! – крикнул Ларионов, бросая через комнату винтовку Паздееву.

Правой рукой он выхватил револьвер из кобуры, а левой схватил тщедушную Польку за локоть и прижал к себе. Потом щелкнул курком и вместе с Полькой приблизился к Корабельникову.

– Что ты собиралась сделать, Курочкина?! – заревел он у нее над ухом, и она невольно съежилась. Но Ларионов подтянул ее за локоть сильно и жестко. – Хотела убить Корабельникова из-за Гришки? – продолжал он, потряхивая ее. – Вот так?

Он вдруг приставил практически к виску Корабельникова «кольт», и Валька совсем легла на пол, закрыв голову руками, а Паздеев отпрянул, замерев. Губы Корабельникова плотно сжались. Полька зажмуривалась и дышала, как загнанный заяц.

– Так, я спрашиваю?! – встряхнул ее Ларионов. – Хочешь, я сам это сделаю?

Полька издавала странные звуки, похожие на скулеж. Она готова была рухнуть на пол, но Ларионов крепко держал ее, прижав к себе свободной рукой.

– Это решит твою проблему? – Он снова тряхнул ее, не отводя дула от виска Корабельникова. – Меня не посадят. Я – комиссар НКВД. Станет на земле одним сиделым меньше – переживем!

– Не-ет, – завыла вдруг Полька. – Господи, отец всемогущий…

Ларионов отпустил ее, и она рухнула на пол. Он быстро спрятал «кольт» в кобуру.

– Паздеев, на вахту, – сухо бросил он.

– Есть! – Паздеев, бледный и изможденный, бросился из дома, провожая взглядом Польку, все еще враскорячку сидящую на полу.

Опомнившись, Корабельников начал неуклюже ее поднимать. Ларионов прошел мимо все еще прижимающейся к полу Вальки, взял кувшин с водой и поставил на стол, затем вытащил из буфета стаканы.

– Валентина, хватит в окопе отлеживаться, – сказал он спокойно и присел. – Марш за Федосьей. А вы – сюда. – Ларионов кивнул, приказывая Корабельникову и Полине присесть напротив.

Валька мгновенно вскочила и умчалась подальше от греха.

– Ну, – протянул Ларионов, наливая воды Корабельникову и Польке, – что будем делать? Хочешь, я отправлю его отсюда, и он не увидит сына? – спросил он Польку, отпивая воды. – И вы пейте. Хватит пялиться.

Ларионов, видя, что вода не имела успокоительного действия, плеснул беднягам коньяка и приказал выпить до дна.

– Ваши доктора только мертвым припарки умеют делать.

Он вальяжно уселся на место и подождал, пока все наконец успокоятся.

– Я задал вполне внятный вопрос, Курочкина, – твердо сказал Ларионов, наблюдая, как Польку сразу расплющило крепким алкоголем. – Что прикажешь делать с товарищем Корабельниковым – мужем покойной Ларисы Ломакиной и отцом Григория Ивановича теперь уже, как мы знаем, Корабельникова?

Полька молчала, безвольно глядя перед собой.

– Расстреляем его?

Полька испуганно вскинула голову.

– Ну?! – Ларионов ударил кулаком по столу так, что Полька и Корабельников вздрогнули.

– Нет! – вскрикнула Полька.

– Так что же мне прикажете делать? – промолвил Ларионов спокойно.

– Григорий Александрович, – вдруг тихо начал Корабельников, – я знаю, что нужно сделать.

Ларионов скрестил на груди руки и немного покачивался на стуле.

– Слушаю.

– Все так запуталось в жизни, так изуродовано, – дрожащим голосом начал Корабельников. – Жизнь, конечно, пошла под откос. Я любил Ларису, но ничего уже не исправить.

Полька слушала с опущенной головой, жамкая подол своего старого платья. Ларионов достал папиросу и закурил.

– Я бы тоже захотел убить за своего сына, – промолвил Корабельников. – Я понимаю Полину. Она растила Гришу… Она хоронила Ларочку… Я не смогу отнять…

– Что вы хотите сказать? – спросил Ларионов, щурясь сквозь клубы папиросного дыма.

– Я должен уйти, – тихо закончил Корабельников.

Полька подняла лицо и посмотрела на профиль Корабельникова.

– Вы готовы оставить сына Полине? – сухо переспросил Ларионов.

– Да.

В этом односложном ответе, казалось, были заключены месяцы страданий, веры, безутешной тоски, затем – горя от утраты и проблеск надежды, которую из любви придется теперь презреть и удавить.

– Так тому и быть, – так же сухо произнес Ларионов. – Ты довольна?

Ларионов взглянул на Полину. Та, опустив глаза, молчала.

– Может, хоть взглянете на сына? – равнодушно предложил Ларионов.

– Нет! – воскликнул Корабельников и снова стих. – Нет, нет. Я не смогу… Это будет невыносимым для всех…

Полька вдруг резко поднялась и вышла из дома. Она шла в барак. Навстречу бежала Вера.

– Поля! – крикнула Вера издалека. – Погоди! Поля!

Полька остановилась и мрачно смотрела на Веру.

– Что решили? – спросила она, поравнявшись с Полькой и переводя дух.

– Ничего. Он уезжает…

– Как уезжает? – заволновалась Вера. – А что же с Гришей?

Полька бросила на Веру угрюмый взгляд и, не ответив, зашла в барак. Какое-то время сидела на вагонке, потом накинула косынку, ватник и отправилась в барак-SOS.

Вера вошла в дом. Ларионов пригласил ее за стол.

– Вот, Иван решил уехать, – произнес он беспристрастно. – Сейчас Федосья придет. Проводим товарища Корабельникова и обсудим с Федосьей еще раз план дезинфекции.

– Я не понимаю… – Вера смотрела на поникшего, тихого Корабельникова.

– А я что могу сделать? – невозмутимо произнес Ларионов.

– Иван, – не выдержала Вера. – Что случилось? Почему вы изменили решение? Что тут произошло?

– Простите меня, – нежно произнес Корабельников. – Я принял решение. Что же теперь обсуждать…

– Григорий Александрович… – На глаза Веры набежали слезы.

Ларионов пожал плечами и поднялся. За ним из-за стола вышел Корабельников. Забрал из гостевой узел, кепку и вернулся в кухню.

– На всякий случай я оставлю адрес…

Ларионов принес из кабинета бумагу и карандаш и протянул Корабельникову. Записав дрожащей рукой адрес родителей в Москве, он надел кепку и приготовился идти.

– Вы простите меня, – вдруг сказал он, обернувшись. – И у Полины прощения за меня попросите. Я теперь точно знаю, что она сможет защитить Гришу…

Вера утерла слезы. Ларионов поджал губы и ничего не говорил. Вышли на крыльцо. Ларионов позвал Касымова и приказал охре выпустить Корабельникова. Тот медленно, ссутулившись, побрел к воротам.

Ларионов взял Веру под руку и почти силой завел в дом.

– Стойте! – Корабельников слышал за спиной тонкий голосок, но продолжал идти в сторону ворот, думая, что окликают не его. – Да стойте же! Иван!

Корабельников остановился и развернулся. К нему, изгибаясь в пояснице, торопливо шла Полька, закинув на плечо ребенка.

Корабельников уронил на землю мешок, задрожал и вытянул руки. И когда Поля с Гришей дошли, вдруг обнял их обоих. Так они стояли какое-то время.

– Вам не надо уходить, – прошептала сквозь слезы Полька. – Это ваш сын…

Корабельников плакал и тряс головой, прижимая ребенка, а Гриша уже стягивал с него кепку и что-то лопотал.

Глава 13

Утром следующего дня Кузьмич снарядил телегу и повез Ивана и Григория Корабельниковых в Сухой овраг. Ларионов из избы не вышел. Вера с Полькой махали им вслед от границы ворот.

– Скоро увидимся! – крикнула Полька и обняла Веру. – Ты прости меня, – вдруг сказала она. – Я вчера наговорила… И за сук прости… Ларионов твой – не изверг и не чудовище. Он умный мужчина…

– Поля. – Вера покраснела.

– Знаешь, – Полька вдруг оживилась, – я кое-что решила для себя ночью. И заодно это может помочь нашему лагерю победить вшей!

Вера рассмеялась.

– Так-так, что же это за панацея? Не та ли, что зовется гильотиной?

– Ну вот вечно ты со своими шуточками, – насупилась Полька. Но тут же воспрянула и потащила Веру за руку в сторону пищеблока. – Сейчас все покажу…

Они очутились на заднем дворе столовой. Шеф лагпункта Фрол Селиванович – излишне надутый для условий лагеря человек лет сорока – сидел у входа в склад на ящиках и курил.

– Зачем пожаловали? – усмехнулся он, лениво потягиваясь и выпячивая брюхо, заполненное недополученными зэками пирожками. – Отходов пока нет. А хочешь молоку селедочки?

– А вот и хочу, – бойко сказала Полька.

– Поцелуешь? – ухмыльнулся Фрол.

– За поцелуй полагается стерлядь, – не стушевалась Полька, а Фрол беззвучно и криво усмехнулся усами и животом, отворачиваясь и словно говоря этим, что за стерлядь он найдет барышню формами побогаче и получит не только поцелуй.

Полька переглянулась с Верой и презрительно закатила глаза, словно считывая мысли Фрола.

– Фрол, ты ведь умеешь мясо рубить? – спросила затем Полька, а Вера недоуменно заулыбалась.

– А чего ж не могу? – снова ухмыльнулся Фрол. – Почитай, всю жизнь рублю скот. Могу и тебя, если надо.

– Дурак ты, Селиваныч! – смешливо заметила Полька. – А можешь мою косу рубануть – вот тут прям на пне?!

– Поля, ты не в себе. – Вера подтолкнула Польку в бок. – Что ты такое выдумала?

– А чего к цирюльнику-то не пойдешь? – безразлично зевнул Фрол.

– Цирюльнику сейчас дали указание всех наголо брить! Не до нас ему нынче…

Фрол хмыкнул и пошевелил усами:

– Ты, девка, как погляжу, совсем ума лишилась.

– Я слыхала, – Полька обернулась к Вере, – что всяк, кому косу обрубают, начинает новую жизнь. Свобода! Понимаешь?

– Поля, – Вера покачала головой, – ну что за околесицу ты несешь?

– А вот и не околесицу! – вспыхнула Полька. – Мне чахоточная Миля из Сиблага сказала – ее месяц как перевели к нам. Там девки косы порубили, и троих выпустили почти сразу по УДО.

Вера не знала, что сказать.

–Ты голову мне не морочь,– забасил Фрол.– Хочешь, чтобы косу обрубил,– вон, лягай[47] головой на пень. Я топорик принесу – и делов-то…

– Поля, не надо! – Вера схватила ее за руку. – Это глупость какая-то. Пойдем к цирюльнику.

– Вот и иди! А я хочу на вольное поселение, – решительно заявила Полька и кивнула Фролу, чтобы тот шел за топором.

Тот нехотя поднялся и пошел на склад. Скоро вернулся с большим мясным чекмарем.

–Ну, лягай теперь на пень,– вальяжно, со знанием дела приказал он.– Боком голову ложь[48], а то вместе с кочерыжкой кочан сниму, – засмеялся он.

Вера похолодела. Но Полька послушно опустилась на колени и положила голову набок, будто даже не волнуясь. Ее небольшая русая коса сиротливо белела на пне. Фрол аккуратно ее поправил и начал прицеливаться.

Полька подмигнула Вере, а та, оцепенев от ужаса, смотрела на эту непостижимую и чем-то страшным завораживающую сцену. В голове словно ожила невиданная ею, но вдруг понятая картина:

На Болоте стоит Москва, терпит:

Приобщиться хочет лютой смерти.

Надо, как в Чистый четверг, выстоять.

Уж кричат петухи голосистые.

Желтый снег от мочи лошадиной.

Вкруг костров тяжело и дымно.

От церквей идет темный гуд.

Бабы все ждут и ждут.

Крестился палач, пил водку,

Управился, кончил работу.

Да за волосы как схватит Пугача.

Но Пугачья кровь горяча…[49]

Вера вздрогнула от странного звука – тугого и глухого. Топор врезался в пень.

Она открыла глаза. Полька поднималась с колен – на пне лежала отрубленная девичья коса. Полька, как маленькая девочка, с укороченными под уши волосами весело и немного растерянно смотрела на подругу.

Веру охватил какой-то морок. Что с ними тут происходило? Тьма не кончалась. Рубили волосы с головы, рубили головы с плеч. Эти символы словно вогнали ее в гипнотическое состояние.

– А ты чего? – устало пробасил Фрол. – Глаза – что твои черепушки. Будешь тоже лягать или как?

Вера словно вглядывалась в бездну. Она вспомнила день, когда смотрелась в зеркало на даче, увидев отражение юного Ларионова. То была совершенно другая, недоступная ей более жизнь. Миг блеснувшего счастья, миг сладких волнений и надежды, миг несбыточной любви всей ее жизни.

Они все становились в этом лагере безумными и обреченными. Безумными были их дни, разговоры, действия. И будущее казалось безумным и бесформенным, как неустрашимая и беспощадная лавина, летящая на маленькие села с горы. И Пугачев был обезглавлен за его бунт.

Любое непослушание грозит лобным местом. Но разве не было любви в людях? Так ведь быть не могло. Любовь была в каждом, а что же во всех вместе? И как же тогда летели эти головы? Летели, окропляя кровью снег с лошадиной мочой; летели в ямы и овраги; летели прямиком в рай, без отпевания под сводами разрушенных и оскверненных храмов.

Не помня себя, она прошла к пню, встала на колени и положила голову набок. Вытянула и уложила густые лоснящиеся волосы. Фрол снова привычным движением заботливо их поправил.

– Покороче? – засмеялся он.

– Руби! – крикнула Вера и крепко зажмурилась, обхватив пень так сильно, что не чувствовала пальцев.

Сердце билось столь быстро, что на какое-то мгновение она перестала дышать. Только услышала, как прогудел воздух от взмаха топора, и потом снова этот страшный глухой звук его вхождения в плоть дерева.

Все было кончено. Вера чуть пошатнулась, когда Фрол извлек топор, но продолжала лежать головою на пне. Над ней плыли облака на фоне серо-голубого блеклого октябрьского неба. Вдалеке за егозой темнел лес; вокруг были какие-то звуки. Глухота начала отступать, а сердце удивительно быстро стало замедлять биение, словно успокоилось и снова доверяло обстоятельствам.

Полька подошла к Вере и заглянула в глаза.

– Все хорошо? – спросила она с нежной улыбкой.

Вера медленно оторвала голову от пня и стала подниматься с колен, не ощущая рук. Теперь она понимала, что люди ни о чем не думали на плахе. Была только тишина и замершее дыхание. И еще была жизнь! Жизнь с ее чудесами и уродствами; с ее грехами и искуплениями; с ее предательствами и прощением; с ее парадоксальным обновлением и бесконечностью в смерти…

– Волосню в бак кидайте! Вшей на десерт, что ли, оставляете? – пробурчал Фрол. – Сожгу ваши чертовы лохмы, а то птицы разнесут да репки захворают.

Вера собрала волосы. Темные блестящие пряди смешались уже с русыми и тонкими волосиками Польки.

– Казнь прошлого состоялась, – тихо промолвила Вера.

– Что? – не поняла Полька.

– Да так, – вдруг улыбнулась Вера, тряхнув головой. – Ну, как я тебе?

– Просто блеск! Ты стала еще красивее! – Полька обняла Веру.

– Ладная, – ухмыльнулся Фрол оглядывая фигурку Веры.

– «Хороша Маша, да не ваша»! – язвительно заметила Полька. – Пойдем-ка отсюда.

– Ну во-от! – забасил Фрол. – Хоть бы спасибо сказали.

Прочитать дополнительную информацию

Девушки шутливо отвесили поклон и побежали, хихикая, в сторону бараков.

– Увидишь! – азартно сказала Полька, подпрыгивая на бегу. – Глазом моргнуть не успеешь, как на волю выйдешь! Теперь и вшей выведем скорее…

– Про первое сомнительно, а вот второе – вполне.

* * *

Ларионов не выходил из дома весь день. Вера с горечью подумала, что он снова запил. Но он не пил. Он работал и готовился к дезинфекции в лагере. К нему то и дело захаживали сотрудники зоны и администраторы.

Вечером, когда заключенные начали собираться с работ в бараке, а с делянки возвращались задействованные на общих работах зэки, в бараке № 1 начался веселый переполох.

Женщины окружали Веру и Польку и, перебивая друг друга, пытались узнать, что и как приключилось с их волосами. Полька, вопреки наущениям Веры, начала всех агитировать остричь волосы и помочь лагерю вывести вшей.

Рябова рассматривала Веру со своей вагонки. Клавка, заметив это, гаркнула сверху:

– Чего уставилась?!

Та не ответила и отвернулась. Клавка все заметнее недолюбливала Рябову и пользовалась любым случаем это выказать.

– Ты совершенно обворожительна, дорогая! – восхищалась Инесса Павловна, рассматривая аккуратную головку Веры.

Коротко остриженные волосы под уши подчеркивали четкую линию овала и длинную шею Веры. Лицо стало более задорным, но в то же время строгим и цельным.

Вера не решилась рассказывать Инессе Павловне и другим подругам про то, как были острижены ее волосы этим утром. Но Полька кривлялась и намекала, что отнюдь не цирюльник поработал над их прическами.

– С момента приезда комиссии, – призналась Вера Инессе Павловне, – меня мучает странное предчувствие, что мы снова у Рубикона. Но так часто перемены заканчивались чем-то страшным или странным, что предчувствия лишь печалят.

Инесса Павловна задумчиво кивала, находя в себе те же чувства.

– Да, за год произошло много – и все больше драматичного, – согласилась она. – Но и дивного было немало. Этот психоз вполне понятен. Ты боишься потерять Ларионова? – просто и без околичностей спросила она.

Вера растерянно приоткрыла рот.

– Я смирилась с этим, – ответила она поспешно и, немного помолчав, добавила: – Но я солгу, если скажу, что нет боли. Боль есть…

Инесса Павловна притянула к себе Веру:

– И все же я рада, что ты перестала это отрицать.

– Ирочка! – К вагонке Веры подошла Мирра Евсеевна. – Я тоже хочу присоединиться к комплиментам вашей прическе. Вы стали модной и еще более провокационной барышней в стиле минувшего «флаппера».

Вера пожала плечами и улыбнулась:

– Спасибо, Мирра Евсеевна.

– Так вот что я хотела сказать, душенька. В вас море драматизма, океан обаяния и вселенная энергии, – продолжила она. – Но запомните, моя дорогая, и это очень важно! Вы не берете высокую ноту.

Вера вопросительно смотрела на Мирру Евсеевну.

– Да, да, я долго за вами наблюдаю. Позвольте напомнить, я в прошлом – театральный критик. Думаете, люди живут по канонам тетра? – Она покачала пальцем. – Нет, это театр отражает суть жизни. Так вот! Для великого артиста, для великой пьесы, для великой жизни нет ничего важнее замаха на самую высокую ноту!

– Вы, Мирра Евсеевна, еще не слышали, какую высокую ноту я могу брать, – свесилась с вагонки Клавка.

Мирра Евсеевна задорно махнула рукой.

– До вашей высокой ноты, Клавдия, еще далеко! – парировала Мирра Евсеевна. – Я не премину напомнить вам о ней в ее преддверии. А вот Ирина должна знать – ее высокая нота уже на расстоянии проигрыша. Буду молиться за вас, Ирочка. Помните, – погрозила она шутливо, уходя на свою вагонку, – великой может стать только самая высокая нота. Желаю вам ее взять.

– Что она несет? – тихо посмеивалась Клавка. – Тяпнула, что ли?

Инесса Павловна с укоризной покачала головой.

Вера задумалась. Почему и зачем Мирра Евсеевна ей говорила все это? И что есть та высокая нота? Как понять, когда проигрыш закончился и время эту ноту брать?

– Инесса Павловна, – вдруг с азартом заговорила Вера, и от ее апатии словно не осталось и следа, – а что в музыке предшествует самой высокой ноте?

Инесса Павловна счастливо улыбнулась:

– Теория музыки – сложный предмет. Но если опустить нюансы, перенести на жизнь и упростить ответ, я бы сказала, что самая высокая нота – это кульминация важного отрезка произведения, катарсис! И чтобы ее взял артист или полноценно ухватил слушатель, необходим акцент с паузой… Момент, когда кульминация еще не наступила, но все волоски на коже уже стоят дыбом и тело точно знает, что происходит самый важный момент произведения. Все существо уже чувствует это совершенно безошибочно…

Вера мысленно унеслась куда-то далеко. Клавка начала аплодировать.

– Как же все-таки здорово быть ученой, – протянула она. – Эх, как же хорошо, что я вас повстречала…

– И мы, Клава, вам рады! – крикнула издалека Мирра Евсеевна.

Клавка спрыгнула с вагонки. Мимо с отрешенным лицом шла мать Вероника, и Клавка застыла, прижавшись спиной к нарам, чтобы пропустить этот священный тихоход. А Вера отрывочно уловила речитатив, который почему-то именно сейчас показался ей созвучен откровению Мирры Евсеевны. Хотя что их могло роднить?

–«И не придет оно приметным образом, и не скажут: „вот оно здесь“ или „вот там“. Ибо вот царство Божие внутри вас есть»…[50]

Клавка проводила взглядом монахиню и подсела к Вере и Инессе Павловне.

– А что, ведь праздник уже на носу! Пора бы уже прогон делать, – сказала она воодушевленно.

– И это хорошая идея, – улыбнулась Инесса Павловна. – Надо бы завтра напроситься к начальству с Комитетом и подытожить планы. Борьба с педикулезом явно нам их срывает. Но предотвращение эпидемии куда важнее спектакля.

– Вшивые артисты, – гомерически захохотала Клавка, и женщины невольно тоже рассмеялись.

Глава 14

Около полудня следующего дня Вера решила наведаться в библиотеку. При мысли о том, что подумает Ларионов, когда увидит ее в обновленном виде, сердце все-таки невольно трепетало.

Вера улыбнулась. Бедный Ларионов! Не успевает управлять бесчисленными безумствами в лагере. Только заткнет одну брешь, как вода неожиданно начинает хлестать из новой выбоины.

Его усилия виделись Вере трогательными и важными. Он обладал гораздо большими силой, терпением и волей, чем ей казалось год назад. Она не знала, что сам Ларионов дивился такому терпению. Однако он ясно понимал источники побуждения.

С тех пор, как Ларионов принял решение во что бы то ни стало оберегать Веру и сберечь как можно больше людей, он ни на минуту не выпускал цели из виду. Все его старания, включая работу над собой, направлялись на удержание фокуса на этих целях. Прочее стало второстепенным и решалось само собой. Основной костяк команды – люди, которым Ларионов доверял, – тоже служили его целям, не сговариваясь и не обсуждая их важности.

Вера не заметила, как дошла до библиотеки. За столом Ларисы восседала Губина и вместо подготовки доклада на тему «Воспитание патриотизма среди заключенных ИТЛ в условиях планов пятилетки» читала тургеневских «Отцов и детей». Она не могла сообразить, как составить доклад на такую тему, и жалела, что ей не дан эпистолярный или хотя бы авантюристический дар, чтобы легко и изящно сочинять мучительные тексты. А Тургенев имел дарование уже давно высказаться на злободневную для Губиной тему.

Увидав Веру, она торопливо накрыла книгу газетой.

– А, это ты, Александрова. Чего хочешь на сей раз?

– Здравствуйте, Люба Степановна, – беззастенчиво назвала ее по имени Вера. – Что читаем-с?

– Любопытной Варваре нос оторвали, – бросила огорченно Губина. – Доклад пишу.

– Так я ж не Варвара, гражданка политрук, – усмехнулась Вера. – Хотите, помогу?

Губина изобразила вид оскорбленного достоинства.

– Начальник собирает Комитет в три – не успеешь, – сказала она обреченно.

– Пфф, – Вера засмеялась. – Да я за три часа вам пьесу напишу в трех актах.

– Скромности в тебе все-таки нет и не будет, – уже радуясь в душе, заметила Губина.

– Скромность украшает тех, кому больше нечем себя украсить, как говорит Сердючка!

– Нашла с кого пример брать! – Губина приподнялась и протянула листок с названием доклада. – Ты еще Гельку начни цитировать.

– Я напишу, а вы уж добавьте жареного.

– Это как это?

– Ну, цифры, показатели, факты какие-нибудь, – протянула Вера. – А я вам соображу структурный доклад и проверю грамотность вашей части.

– Ишь ты! – хмыкнула Губина. – Нахальство – второе счастье. Проверит она. Ну и проверь. А волосы-то чего отчекрыжила?

– Начинаю новую жизнь, – подмигнула Вера. – Кстати, Люба Степановна, как там наш «судовой журнал»? Кто приходил? Кто книги брал?

– Да никого почти не было, – махнула рукой Губина и протянула тетрадь. – Пока уроки вести не начнешь, читать не будут. Приходили два бича – на самокрутки бумагу выпрашивали.

Вера быстро пробежалась по списку выдач и пожала плечами.

– Правда, еще Грязлов заходил, – вдруг добавила Губина.

Вера невольно вздрогнула, едва скрыв волнение.

– Вас проверял? – спросила она лениво.

–Прям уж!– Губина недовольно затрясла головой. – Спросил какого-то Гилярунского, что ли. Взял книгу, долго листал, вертел и потом ушел – не забрал. Я отродясь не видала, чтобы он хоть что-то читал, кроме разнарядок и кляуз.

Вера раскраснелась. Все же, как подсказывало сердце, она шла по верному следу. Остался нерешенным лишь ребус с конюшней. Веру злило, что Ларионов не слушал ее, игнорировал умозаключения и гипотезы и вообще относился к ней с высоты мужского шовинизма и амбиций, никак не отказываясь от положения «хозяина в доме».

После встречи с Комитетом она решила улучить момент и поговорить об окончательном плане действий с Клавкой. Прорваться в конюшню стало решающей необходимостью. И каким бы странным и роковым ни казалось совпадение с прошлогодним концертом, день премьеры пьесы мог оказаться самым подходящим для реализации «шмона». Осталось продумать детали с компаньоном – Ватсоном зоны – Клавкой Сердючко.

Составив доклад ровно за три часа, Вера отправилась на заседание Комитета в дом Ларионова.

Читая текст, Губина на некоторых частях даже прослезилась – так красочно и достоверно предлагались нужные обороты, термины и эпитеты. «Нарком просвещения не мог бы написать лучше, – удовлетворенно подумала она. – Одно слово – писатель. Талант!»

Еще в сенях Вера услышала голоса членов Комитета, и громче остальных звучал голос Клавки:

– Ну вот ей-же-ей, не надо откладывать спектакль на декабрь! – повышая тон, вещала она. – В тот декабрь что было?! Надо делать в ноябре – и точка.

– Пока я не принял решение, я бы ставил многоточие, – слышался ироничный голос Ларионова.

– Ну что вы, гражданин начальник, в самом деле! – не унималась Клавка. – Вам же сказано было комиссией: годовщину отмечать. А вы сомневаетесь. Вы же не сомневающийся субъект, в конце концов.

До Веры донесся тихий смех Ларионова.

– Вот придет Александрова, спросим ее мнение, – закончил он.

– Я уже тут!

Вера быстрым шагом вошла в кухню, где вокруг стола заседали члены Комитета, позади на табурете расположилась Федосья, а Валька была вовлечена в нескончаемую деятельность по приготовлению харчей.

Вера скинула косынку и, сделав вид, что ничего не произошло, прошла к столу, остановившись позади Инессы Павловны.

Ларионов не мог скрыть удивления. Блуждал по ее лицу взглядом, не в силах поверить, что она решилась остричься. Перед ним была та Вера, которую он впервые увидел в прихожей в доме ее родителей на Сретенском бульваре. И робость, и задор, и нежность – все было в ней, как в тот день, когда он влюбился в ее страстную и ласковую натуру.

Он замешкался и перевел взгляд на членов Комитета, не в силах мгновенно овладеть собой. Женщины украдкой переглянулись. Клавка не выдержала и прыснула.

– Что ж, – начал он и поперхнулся. – Вот Ирина пришла… Ира… – Он вдруг встал, вышел в кабинет и вернулся спустя несколько минут. – Ира, – продолжил он, – ты…

– Я слышала разговор, – с улыбкой прервала его Вера. – Я согласна с Клавой. Праздник не стоит затягивать и переносить с годовщины на Новый год.

– И почему же? – Ларионов вернулся на свое место за столом. – Ты в курсе, что дезинфекция может затянуться?

– А шо тянуть? – вмешался недовольно Фимка. – Раньше сядем – раньше выйдем, как говорят в Одессе. Обреют пусть всех – делов-то…

– С тебя и начнем, – усмехнулся Ларионов.

– Не, мне нельзя! Я – менингитчик.

Члены комитета засмеялись.

– Ты – симулянт и трепло, – заметил Ларионов.

– Впрочем, как вы желаете, Григорий Александрович, – вдруг сказала Вера. – Но ведь каждая минута дорога…

Ларионов вскинул на нее взгляд.

– А что такое? – вкрадчиво спросил он. – Мне что-то снова неизвестно?

Вера замялась.

– Это, конечно, предрассудки, – вмешалась Инесса Павловна, – и это, конечно, лирика, но люди не хотят делать праздник в декабре, потому что еще свежи в памяти события прошлого года. Был страшный пожар… Погибла Анисья Фролова…

Ларионов сник и с горечью осмелился взглянуть на Веру.

– Гражданин начальник, – заговорщически снова встряла Клавка, и Вера была рада, что Клавка оказалась рядом: та всегда умела разрядить обстановку. – В этот раз пожара не будет – обойдемся потопом!

Федосья слегка пихнула Клавку под зад ногой.

– А что?

Ларионов поджал губы и оглядывал всех.

– Давайте так, – вздохнул он. – Если дезинфекция закончится к первому ноября, я разрешу провести представление седьмого числа.

– Не успеем, – бубнила Федосья.

– Тогда на декабрь перенесем, – заключил он. – Вы так жмете сроки, словно собрались куда-то. Или, Клавдия, у тебя еще где-то гастроли?

Заключенные засмеялись. Ларионов наблюдал за Верой. Та пребывала в своем мире. Он видел, что она измотана. Она словно действительно готовилась к чему-то, что-то чувствовала. Ларионов давно заметил, что Вера всегда замыкалась в себе перед каким-то новым внутренним рывком, как будто проводила дни в молитвах. И эта стрижка… Почему она решилась? Ничего вроде бы странного в том и не было – в лагере появились вши, и казалось естественным остричь волосы для облегчения борьбы с инфекцией. Но Ларионову повсюду мерещились какие-то знаки.

Как и Вера, он пророчил впереди лишь разлуку и отчаяние. Представлял, как Вера испаряется из его жизни по воле судьбы или по его собственной неосознанной воле; как окончательно рушится все самое желанное в его жизни и животворящее в нем; как тьма впереди представляется яснее, чем что-либо еще в вечной зыбкости бытия.

И не просто это представлял, а точно знал, как оно будет. Однажды он уже проживал подобное. Помнил клетками тела ломку и затухание внутреннего свечения и душевных сил, когда от года к году, чем дальше ото дня, когда он в последний раз видел Веру, ему становилось все сиротливее. Твердил бесконечно, что в нем говорят безволие и слабость. Что целостные и достойные мужчины способны на отречение от болезненных привязанностей. Измотал себя всеми земными пороками: пил, лез бездумно под пули, пускался в самоволие, вел беспорядочную половую жизнь, женился, старался найти смысл в деятельности, чтобы выхолостить из себя память о своих чувствах… Но каждый из этих порочных путей лишь растил в нем еще большую жадную потребность в этих чувствах, о которых боялся признаться себе и которые упорно подавлял и вытравлял. И все эти усилия и мучения привели лишь к тому, что не успел он встретиться взглядом с Верой на плацу, как потерял голову.

Ларионов знал – не предполагал, а именно знал, – что это расставание станет катастрофой для него. Катастрофой, которая разрушит его теперь уже до последнего атома.

Вера вздрогнула от прикосновения Инессы Павловны:

– Ты согласна?

– Да, да. Согласна…

– Тогда расходимся, – уныло сказала Клавка, бросив на Веру недовольный взгляд.

– Да, да, расходимся, – машинально повторила Вера и накинула платок на шею.

– Ты не могла бы задержаться? – неуверенно спросил Ларионов.

Он, словно в те первые дни их встречи, ощущал какую-то дистанцию с Верой и снова замечал в ней напряжение и грусть.

– Конечно, – спокойно ответила она. – Клава, нам надо обсудить последний акт – финал пьесы. Это очень важно, – добавила Вера уже вдогонку Клавке. – Если Григорий Александрович позволит, я бы пошла с тобой на контроль помывки в баню…

Клавка кивнула и вышла. Ларионов пригласил Веру в кабинет под любопытным взглядом Федосьи.

– Все же это неблагоразумно – идти в баню, – сказал он Вере, пропуская ее вперед себя в комнату.

– А что? – улыбнулась она ему тоже ласково, отчего у него лишь отчаяннее сжалось сердце.

– А вот то. Сколько там заразы после помывок! Пол заплюют, накурят и все такое – ты сама, увы, знаешь…

– Так я давно привыкла, – пожала плечами Вера. – А что вы хотели обсудить?

– Не терпится уйти? – с кривой усмешкой спросил Ларионов.

– Чудной вы. – Вера потупила взор, и волосы прикрыли ее лицо.

– А ты? – Он вдруг приблизился к ней, но не трогал. – Зачем ты остригла волосы?

– Не нравится? – Вера вскинула голову.

– Мне не нравится только одно. – Ларионов взял ее руки. – Что ты опять что-то удумала и скрываешь от меня.

– С чего вы решили?! – Вера дернулась и отошла к окну.

– Значит, точно, – усмехнулся Ларионов.

– Что вы себе вообразили?

– Свои фантазии я оставлю при себе, – продолжал он в шутливом тоне. – А вот твои мне было бы интересно узнать.

– В самом деле? – Вера заносчиво вскинула голову. – Разве вы прежде не знали?

– О чем ты? – улыбнулся Ларионов.

– Тогда присядьте вон там. – Она указала на стол. – Когда вы стоите так непристроенно, я не могу ясно выражать мысли.

– Это еще почему? – засмеялся Ларионов, проходя к рабочему месту.

– Потому что это… это – профпривычка.

– Я внемлю вам, моя учительница…

– Прекратите глумиться, – насупилась Вера. – Ничего нового я вам не сообщу!

– Опять Грязлов? – вдруг спросил Ларионов, и Вера на мгновение стушевалась.

– Да, опять! Вы не понимаете! – Она оперлась о его стол руками и приглушила голос. – Он знает о Хитровке… Он спрашивал про Гиляровского… Он не может знать о Хитровке, но он знает…

– Погоди, – остановил ее Ларионов. – Объясни толком.

– Хорошо. Но, чур, не перебивать!

– Так точно, – улыбнулся он.

– И не ерничать! – приказала Вера. – Слушайте. Когда мы впервые ехали в Сухой овраг той зимой, Кузьмич рассказал, что на Хитровке в Москве было место, где прятались бандиты, уголовники и «деловые люди», так сказать. Это место, как ни странно, звалось «Сухим оврагом». В середине двадцатых Моссовет всех разогнал, а Хитровку сровнял с землей. Грязлов утверждает, что родом из того-то и сего-то, сирота, дескать, вырос у башмачника и потом ушел в РККА и прочее… Но однажды на построении проронил фразу: «стоите, как бродяги хитровские» или что-то в этом духе. Но ведь Грязлов не москвич, и в двадцатых годах с его слов там не был.

– Я понял. Но с чего ты взяла, что он не мог просто знать про Хитровку от кого-то типа Кузьмича? Или одного из зэков? Что-то тут пока не клеится.

Вера прошлась по комнате и снова облокотилась о стол Ларионова, заметив, что он охватил ее при этом взглядом.

– Ладно, – выдохнула она. – Но обещайте, что не пуститесь в нравоучения!

Он покорно кивнул.

– В тот вечер, когда вы в спальне… – Вера запнулась и смутилась, а Ларионов поджал губы и покраснел. – В общем, до того как я вошла к вам в дом, я ему случайно после переклички намекнула на Хитровку…

– Совершенно случайно, – покачал головой Ларионов.

– Ну хорошо! Я намеренно это сказала, но он-то об этом не знал! Там к слову пришлось, и все сложилось просто прекрасно.

– Не сомневаюсь, – иронично, но ласково сказал Ларионов.

– И вот тут он аж весь скукожился! Сразу глазами засверкал, как это он делает, когда чувствует опасность.

– Зато ты, к сожалению, лишена этого чувства, – не выдержал Ларионов.

– Да вы слушайте! – уже не могла остановиться Вера. – Он сразу спросил, к чему это я упоминаю Хитровку. А я ему говорю, мол, книгу читала, вспомнилось… Что скажете?

– И что из этого следует? – Ларионов накрыл ее руку своей. – Вера, я просил и даже умолял тебя не связываться с Грязловым…

– Вот вы опять! – Вера снова забегала по комнате. – Ну хорошо! А как вам то, что он потом пошел искать книгу в библиотеку?!

Вера победоносно скрестила руки на груди, как Наполеон на Поклонной горе.

Ларионов сдвинул брови.

– Откуда ты знаешь? – спросил он серьезно.

– Я заподозрила, что он попытается проверить меня, и попросила Губину записывать все книговыдачи…

– Вера! – Ларионов вскочил и подтянул гимнастерку.

– И сегодня Губина подтвердила, что к ней заглядывал Грязлов и листал книгу!

– Вера. – Ларионов решительно подошел к ней и взял ее за плечи. – Верочка, ну что ты творишь?

– Вы не понимаете…

– Как ты сама не можешь понять? – Ларионов мял ее за плечи. – Неужели ты не знаешь, что я боюсь за тебя?! Ты – самая бесстрашная и прекрасная женщина, которую можно повстречать в жизни. Но ты чудишь, Вера!

– Ах вот вы как?! – Вера силой вырвалась из его объятий. Ее губы задрожали. – Это вы чудите, гражданин комиссар! – неожиданно для себя самой вспылила она. – Думаете, я не вижу, что вы относитесь ко мне несерьезно? Вместо того чтобы проверить информацию о Грязлове и схватить его за горло, вы озабочены лишь тем, чтобы я сидела тише воды, ниже травы и вышивала крестиком в теремке!

– Вера!

– Это так! Вы относитесь ко мне как к непослушному ребенку! Но я уже не та девочка, что вы узнали десять лет назад в Москве. Вы вообще привыкли перелистывать страницы жизни. С готовностью решаете насущные проблемы, но не способны обернуться, чтобы взглянуть в лицо истине! – выпалила Вера и выскочила из кабинета, с силой хлопнув дверью.

Ларионов слышал, как она с такой же яростью хлопнула дверью в сенях. Через окно он увидел, как решительно, широким шагом Вера устремилась в сторону бань.

В душе смешались неистовое желание к ней, страх за ее жизнь и судьбу и уважение к ее храбрости и дерзости принимать решения. «Может, и зря я не взял ее силой, когда впервые возжелал! – вдруг пронеслось в голове. – Сколько можно останавливать себя и терпеть?! Сколько можно отказывать себе в праве обладать ею?!»

Он в отчаянии сел на диван и обхватил голову руками, словно пытаясь остановить эти преступные, неконтролируемые волей и осознанностью внезапные мысли, словно, сжимая голову, мог остановить свое влечение и затолкать страсть в чулан, где весь этот год держал ее под тяжелым замком воли и любви.

Но как только Ларионов немного остыл, он с еще большей страстностью принялся думать над отчаянными словами Веры. Вдруг увидел, что она тоже долго и терпеливо запирала боль в собственный чулан. Ведь она была права: он мчал вперед, делая вид, что ничего не случилось в прошлом и что все новое неизбежно замещало все прежнее.

Но это старое неминуемо, как преграда, вырастало на пути, не позволяя ему прорваться к самому желанному: к ее принятию, к ее любви, к соединению собственных ресурсов тела, разума и духа.

Оттого между ними упорно возникало ощущение дистанции. Как бы близко они ни подходили друг к другу, всегда что-то откатывало их обратно, в состояние какого-то противостояния и запретов. С ее стороны – в виде претензий, горечи и отчуждения, а с его – в виде страха быть отвергнутым и изгнанным.

Будто Вера говорила: «Ваши доказательства чувств никогда не будут достаточными для меня! Они – все не то! Чем вы на самом деле достойны быть моим мужчиной?»

И будто он ей отвечал: «Хорошо, тогда я продолжу искать и предъявлять доказательства, хоть достойным стать все равно не смогу».

Но почему?! А потому что не там искал! Не там и не то. А то – всегда было на виду. То было всегда известно и никуда не девалось. То было всегда положено, как печать на сердце…[51]

Ларионов вдруг ясно увидел все движущие силы их отношений. Все причинно-следственные связи вытянулись в цепь; все разрозненные события, фразы, диалоги сложились в однородную и последовательную историю; все несвязанное, противоречивое и нелогичное вдруг разложилось в нужные ячейки.

Он прошелся по комнате и постоял у окна, а затем усмехнулся.

– Какой же я все-таки идиот, – вдруг произнес он, словно очнувшись от длительного гипнотического сна. – Как я мог быть таким слепым и глухим? Какой же я дурак…

Вера шла к баням и плакала. Плакала от удушающего отчаяния и разочарования. Он никогда не поймет ее! Он поглощен этой действительностью с таким неистовством, что оно застилает ему глаза. И эти шоры прочны, как прутья егозы по периметру зоны. Бесполезно мучиться, кричать и упрекать его. Ларионов никогда не сойдет со сцены в зрительный зал, чтобы увидеть представление со стороны. Он слишком вовлечен в само проигрывание сцены.

Но и она! Как она могла быть такой неблагодарной и эгоистичной? Ларионов ведь искренне заботился о ней. Так зачем же она мучила его упреками? Нет, было все тщетно и поздно. Надо незамедлительно прекратить терзать его непонятными ему призывами осмотреться. Он вечно подавлен проблемами с Москвой, зоной, буслаевщиной урок.

И теперь еще она… Какое ребячество тянуть его за рукав в момент, когда он держит заряженную винтовку. Может, и не считал Ларионов вовсе ее малахольной и избалованной девчонкой, а просто не было сил сосредоточиться на том, что сию минуту не угрожало ей и другим.

Остыв, теперь Вера думала, что мешала Ларионову делать его сложное мужское дело в командовании лагпунктом. Отвлекала на то, что он считал второстепенным и пока недостаточно опасным. Зачем все эти мучения им обоим? Нет – решено! Немедленно надо прекратить вовлекать Ларионова в ее чаяния.

Да и в чем его винить? Перед Богом, Вера была уверена, он с лихвой искупил любую свою вину. Она ведь знала, каким рискам Ларионов подвергал себя во имя сохранения ее жизни и жизни всех несчастных в этом концлагере. Наверняка в его глазах ее эмоциональные выбросы выглядели навязчивыми амбициями. Или, во всяком случае, чудной блажью.

Ларионов познал отречение от ложных соблазнов и лукавства. А она?.. Не была ли пестуемая ею гордость обычной гордыней и непокорностью сердцу?..

Вера немного дрожала от волнения и от усиливающегося ветра. Подмораживать начало уже с начала октября.

Внезапно на лицо упало несколько снежинок. Она остановилась за зданием ШИЗО и подняла глаза к небу, наблюдая, как, пока редкие и одинокие, они кружились на фоне лиловой тверди и тянулись силой притяжения к земле.

Начиналась ранняя зима. Вера знала, что незаметно, но верно плац к утру укроет пороша.

Она укуталась в ватник и поспешила к Клавке.

Глава 15

Открыв дверь в сени, Вера отпрянула. Из предбанника пахнуло чем-то удушающим и зловонным. Она невольно закрыла нос уголком фуфайки. Разделась, вошла в предбанник в рейтузах, бюстгальтере и калошах. До колен тянулись высокие мужские носки.

Баня топилась по-черному, и на стенах лежала «бессрочная» копоть. По счастью, она скрывала грязь и прочие производные человеческих тел и продуктов метаболизма.

Очередная партия женщин уже отмылась и одевалась, если то, что происходило, можно было считать помывкой. Воды не хватало: не успевали греть. Пол покрывало какое-то месиво из мыла, смешанное с волосами, грязью и тем, о чем Вера не хотела даже думать: мокротой, мочой и менархе. Одни женщины голышом сидели на мокрых лавках и заматывали волосы в застиранные пегие дырявые полотенца, другие их торопили и потом так же голыми задами садились все на те же лавки, не омыв их водой.

Немного привыкнув к смраду, в тумане Вера разглядела Клавку, бранившую слишком медленно одевающихся купальщиц.

– Пришла? – сердито буркнула она. – Лучше бы на лесоповал отправили! Чем с этими овцами смердящими…

– Говори, чем помочь, – сказала Вера, надрывая связки: в предбаннике было так шумно, что приходилось кричать.

Часть женщин сбилась в стаю, горланила песни и громко в два пальца свистела. Клавка не стеснялась и крыла их отборным матом.

Вере нравилось, когда Клавка чертыхалась: это у нее получалось как-то виртуозно, творчески и уместно.

С печалью и одновременно любовью она подумала, что никогда не видела такого скопления некрасивых и убогих тел. Женщины разных возрастов, классов, национальностей – все, кроме некоторых новеньких, были исхудавшими и потрепанными. У большинства вместо грудей свисали жидкие мешочки, как старые кисейные картузы у дяди Архипа на ремне. У некоторых уголовниц на одряхлевший коже синели невнятные, сморщенные татуировки и шрамы. Будто скукоженные изображения на сдувшихся первомайских шариках.

–Яви мне благодеяние находить хорошее там, где оно неприметно, и открывать скрытые достоинства в людях…[52] – беспрестанно перебирая губами, шептала вечные упования мать Ефимия, протискиваясь сквозь заградотряды веселящихся урок, словно упрашивая себя смиренно перенести средневековую пытку.

Худосочная, неопределенного возраста нагая женщина подскочила к Вере и потащила ее в круг, где устроили пляски, больше напоминавшие нудистский шабаш на Лысой горе. Это была странная мизансцена из комбинации ночи Ивана Купалы, вызова Вия и шального матлота[53]. Она безудержно хохотала и визжала, обнажая рот. И желтые гнилые зубы, пустоты и металлические коронки на фоне изможденного и сморщенного лица с остриженной «под единичку» головой вызывали чувство отвращения и жалости.

Клавка грубо оттолкнула уголовницу.

– Проваливай, окаянная! – крикнула она. – Тряси ушами таксы в другом месте! Подбирай свои жертвы гравитации и вали в барак!

Вера невольно прыснула. Ей было нестерпимо жаль и себя, и Клавку, и всех этих мучениц. Но речевые обороты Клавки не могли не потешать. И все было как всегда в жизни: слезы и смех наперегонки боролись за право последнего решающего слова.

– Ну а что! Вон, зырь туда! Новенькая из Саранска совсем сбрендила! В пляс пустилась нагишом, а там каждая гиря по три пуда, и под ними – мешок картошки с пупком! Сейчас я этих оголтелых недорванок ушлепаю! – завопила Клавка, схватила чье-то тяжелое мокрое полотенце и пошла лупить всех баб без разбора, как чабан – стадо строптивых овец.

На фоне этой разнузданной вакханалии особенно драматично смотрелись мать Вероника и мать Ефимия, отрешенно и безмолвно, как ожившие утопленницы гоголевской Диканьки, вытягивающие в углу свои длинные волосы.

На подмогу Клавке подскочила жилистая «опущенная» и стала шваброй с чудовищно грязной бурой ветошью подгонять купальщиц к выходу.

– Пошли! Кончай базар! – закричала Клавка. – Вот Грязлова вызову, он всех по собачникам расчухонит.

– Всех не пересажают! – пошутил кто-то в дымке.

Но в ШИЗО никто не хотел, и через некоторое время из бани выскочила наконец последняя намытая женщина.

Клавка гоняла уборщиц, покрикивая на них, как бригадирша, чтобы те вычистили баню от основной жижи и грязи, заставляя их драить все лавки и любые поверхности. Женщины ворчали, возмущаясь, что Клавка и Вера корчили из себя начальников, хотя были лагерными «придурками». Но Клавка так залихватски их костерила и угрожала, что те ныли и все равно мыли – «опущенные» права голоса на зоне не имели. Клавка же все бегала и подкидывала дров в печь.

– Зачем ты топишь? Скоро ночь, – засмеялась Вера, уже остыв после ссоры с Ларионовым.

– Пусть дезинфицируется! – закричала Клавка, а потом прошептала Вере в ухо: – Сейчас эти слиняют, хоть в чистой баньке попаримся.

Вера только захохотала. Она с какой-то страстной радостью думала, что полюбила Клавку и что ее новые лагерные друзья были лучшим, что с ней могло случиться в жизни.

– Так кто ж нам даст тут кайфовать? Охра набежит…

– Еще чего! – зубоскалила Клавка. – У нас прикрытие – что надо! Будем косить на комиссара. Пусть попробуют его спросить: он-то им по шеям наваляет по самое «не хочу».

– Ага, а потом и нам…

– Да уж, особенно тебе! – подмигнула Клавка. – Ты – наш козырной туз в рукаве.

Вера брызнула на Клавку воду из ушата. От любого мизерного подарка жизни все мучения, скорбь и страхи в молодых душах быстро сменялись новыми надеждой и радостью.

Клавка натопила парилку до градусов ста, не меньше, а потом бесцеремонно выдворила «опущенных», грозя им на всякий случай вслед кулаком, чтобы помалкивали.

Девушки хохотали, раздеваясь, словно не было за стенами бани зоны и всех ее превратностей, а был только сиюминутный восторг от горячего пара, воды и уединения. То, что так нечасто выпадало им в многолюдной коммуне, этой сбывшейся мечте большевиков.

– Я тут такие веники нарядные у Кузьмича стырила! – радовалась Клавка. – Баньку Ларионова убирать вчера посчастливилось, вот и увела парочку, а еще мыло заныкала. Им все равно, а нам – приятно…

– Клава! – хохотала Вера, уже нагишом забираясь на полку.

Клавка зачерпнула воды из ушата и плеснула на печь. Вода зашипела, а через секунду баня начала наполняться густым паром, обжигая тело и особенно – лицо.

Клавка поддала еще и еще, и от пара уже почти ничего не было видно.

– Пузенко с утра, считай, пять водовозов с реки притаранил. – Клавка от удовольствия стонала и щелкала языком, а Вера поджала ноги и старалась не задохнуться от жара. – Ларионов материл его на чем свет стоит, чтобы тот опять транспорт не утопил.

– А новый грузовик все-таки на лагпункт дали, – пропыхтела Вера.

– Глядишь, к весне и свет дотянут… И закончится электрификация всей страны!

Девушки засмеялись.

Скоро с них полил пот. Они выскочили на пару минут из бани и, облившись холодной водой, снова забежали в парную. Через еще один такой заход Клавка сказала, что пора париться. Вера легла на живот, и Клавка начала гонять жар и шпарить по ее телу березовым веником.

Вера держалась несколько секунд, а потом начала тоже громко стонать и покрикивать.

– Терпи, казак, атаманом будешь! – завопила Клавка и еще пуще захлестала. – Сейчас всю дурь вышибу – и пойдешь с комиссаром чай пить. А то и…

– Клавка! Чтоб тебе пусто было! Кончай лупасить.

– Вертайся! Сейчас передок надраю, чтобы ты слаба на него стала. Бабка моя говорила, что бабу надо со всех сторон парить, чтобы порчу снять и мужику дорожку открыть…

Вера закрыла лицо руками и тряслась от смеха:

– Ну и глупая ж ты!

– Это еще посмотрим, кто тут глупый! Бабка моя была ведьмою – знахаркой то бишь. Она и безбрачия снимала, и порчи, и бездетность лечила. А этот дар, между прочим, передается. Вот увидишь! Нарожаешь детвору – вспомнишь меня…

Клавка бросила веник и, не предупредив Веру, обдала ее холодной водой. Вера издала плотоядный звук и застонала от удовольствия.

– Не знаю, как до порчи, но бабушка явно передала тебе дар банщика, – вымолвила она, еле поднимаясь с полки.

Клавка улеглась на место Веры, и теперь Вера начала ее парить.

– Сильней! Сильней! – кричала Клавка, а Вера лупила ее уже из последних сил. – Слабо! Еще!

– У тебя что, кожа слоновая? – проворчала Вера. – У меня уже веник истрепался!

Напарившись, Клавка заставила Веру снова лечь и снова стегала ее. Подлила воды на печь, да столько, что Вера зажмурилась, думая, что парится в последний раз.

Веник и пар выбили из нее не только все мысли, но и все чувства. Она пребывала в состоянии полного безмолвия ума и души. Только тело благодарно полыхало благостной энергией от долгожданной проявленной заботы.

Потом девушки ненадолго выскочили в предбанник и облились водой.

В это время в дверь постучали.

– Кто?! – недовольно крикнула Клавка. – Мы баню моем! Проваливай!

– Я тебе покажу «проваливай»! – раздался голос Фролова. – Открывай!

Клавка приложила палец к губам.

– Гражданин начальник вохры, нас начальник зоны направил! Не можем выйти – баню домыть велено. Тут все в испражнениях, вши плавают в моче…

– Тьфу! – послышалось за дверью.

Клавка захохотала, и они снова нырнули в парную.

– Балбесы цепные!

Девушки провели еще один раунд в парной, и Клавка собралась бежать за водой за баню.

–Заодно дровишек прихвачу – шобола[54] бы просушить.

– Ты же голая! Куда ты так? Вдруг охра спалит…

– Куда им, олухам! На дворе тьма-тьмущая. Увидят мой голый зад – подумают, луна упала с неба. Они же узколобые зуболомы…

Вера хохотала – Клавкина уверенность внушала смелость.

– Запарься тут пока! – Клавка плеснула на печь воды, и пар снова заклубился по бане. – Приду – и по последней.

Вера не могла уже лезть на полку – там было слишком жарко и душно – и стояла у печи, вся облепленная ошметками березовых листьев. Дверь в баню вскоре отворилась и закрылась со скрипом, и Вера крикнула сквозь дым и пар:

– Что-то ты быстро!

Она обернулась и застыла в оцепенении. В полумраке бани и опадающем паре стоял Ларионов и смотрел на нее. Вера даже не прикрылась, а продолжала тоже смотреть, словно ее загипнотизировали.

Дверь снова скрипнула. В баню завалилась обнаженная Клавка с кучей дров на руках и уперлась в Ларионова. Дрова рухнули на пол, и девушки вдруг в один голос завизжали. Ларионов очнулся и быстро вышел, закрыв за собой дверь.

Немногим ранее Фролов решил пойти к Ларионову и доложить, что в общественной бане заперлась заключенная и отказалась его впустить, ссылаясь на приказ его, Ларионова, мыть баню. Он отправил Фролова восвояси и решил разобраться сам, памятуя, что Вера и Клавка собирались там встретиться.

Теперь он шел в дом через плац, и сердце колотилось от невыносимости его положения. Надо было что-то решать со всем этим. А чтобы что-то решить, необходимо было решиться.

– Все, девка, – покачала головой Клавка, когда они уже одевались в предбаннике. – Ларионов тебя голой увидал – это к добру.

– Он и тебя видел! – усмехнулась Вера. – А это к чему? К полнолунию? Хватит тут ведьминские прогнозы строить, шаман ты наш белобрысый.

– Эх, зря ты так! – вздохнула Клавка, повязывая косынку. – Что же делать ему? Ты только захоти, он и луну с неба достанет.

– Луну-то он, может, и достанет, – грустно сказала Вера. – А вот простых вещей не понимает…

– Дурью ты маешься. Прости и не серчай. – Клавка влезла в валенки, и они вышли на мороз. – Ох, благодать! Бабье счастье – служить мужу и семье. Это моя бабка говорила, а она была при муже и семерых детях. Знаешь, если бы ко мне кто-то так со всей душой, я бы у ног его была всю жизнь.

Идя к бараку, они какое-то время молчали.

– И я бы была у его ног, да не судьба… А после парной и впрямь благость такая.

Клавка вздохнула. Она, как и все, кто хорошо знал Веру и Ларионова, чувствовала, что за их историей кроется что-то помимо непоколебимых установок Веры не вступать в связь с начлагом. Но спрашивать не решалась, так как было это бесполезно. Вера уклонялась от таких разговоров, а иногда и обрубала их.

– Тогда действуем как условились, – тихо сказала Клавка перед входом в барак. – Операция «Сон в летнюю ночь» начинается!

Вера натянула Клавке косынку на глаза, и девушки вошли в барак.

В бане они обсудили план по шмону конюшни. Клавка по блатным канонам поклялась Вере никогда и ничего не раскрывать Ларионову. Вера честно призналась Клавке о разговоре с ним, о его недоверии к расследованию. Вскользь упомянула ссору.

Несмотря на то что Клавка считала Веру «жеманной провокаторшей», она была тверда в своей солидарности с Верой, как с проверенным товарищем, и искренне верила в подозрения относительно Грязлова. Клавка бы еще сомневалась, если бы сама не видела в ШИЗО нацарапанное Анисьей под нарами слово. Но после ШИЗО она полностью встала на сторону Веры, дабы вывести Грязлова на чистую воду.

Утром следующего дня Вера собралась на репетицию в актовый зал. Артисты, вопреки постоянным инцидентам в лагпункте, неплохо знали роли. Оставалось провести прогон перед выступлением. Роли были давно распределены; прошло много читок и репетиций.

Для создания костюмов Ларионов позволил обратиться к портному зоны Яше, а декорации и бутафория постепенно с лета делались Мартыновым и местной художницей Лизой Фоминой, выпускницей Ленинградского института пролетарского изобразительного искусства. Ткани заказал Ларионов и привез Пузенко. Как водится, за пару пузырей «беленькой». Инесса Павловна репетировала музыкальное сопровождение пьесы.

Для проверки декораций и бутафории Вера позвала Лизу Фомину в актовый зал. Работы Лизы разложили в стороне на полу и заполонили все левое крыло. Вера уже миновала дом Ларионова, как услышала его голос с крыльца – он звал ее.

Она остановилась. Ларионов подошел к ней широким шагом.

– Вера… – Он немного покраснел, видимо, вспоминая вчерашний вечер, и Вера тоже смутилась. – Вера, я хотел поговорить с тобой, – промолвил он немного робко.

– Если вы о вчерашнем… – торопливо заговорила она.

– Нет, не о бане, – перебил ее Ларионов и покраснел еще гуще. – О нашем разговоре до того.

– Я это и имела в виду, – улыбнулась она сдержанно. – Там нечего говорить. Я все поняла и больше не вернусь к этому, не волнуйтесь. Клавдия выбила вчера из меня всю блажь…

Вера заметила, что Ларионов немного сник и словно желал что-то сказать, но никак не мог выдавить из себя слова.

– Послушай, – произнес он наконец вкрадчиво и немного встревоженно, – я был неправ и прошу простить меня. Это – первое…

Вера услышала знакомый рокот сердца.

– Григорий Александрович, правда, не стоит ворошить все это… Я не обиделась. Все прошло.

– Вера, – сказал Ларионов более настойчиво, – не говори так со мной, прошу тебя. Ты ведь знаешь, что я готов стерпеть многое, но я и сам вижу, что все зашло слишком далеко. Я должен поговорить с тобой. И не так, как обычно, урывками. Нам нужно побыть наедине и без спешки. Я должен объясниться, что на самом деле происходит…

– Думаете, я не знаю, что происходит? – с грустной усмешкой сказала Вера.

Ларионов почувствовал, как теряет терпение. Им было так легко говорить, но так сложно друг друга услышать.

– Вера, я прошу твоего доверия, – вдруг сказал он. – Дай мне возможность быть искренним. Я ведь долго думал вчера обо всем. И многое понял…

– Григорий Александрович, вы дороги мне, – произнесла Вера нежно, и в уголках ее глаз начали набегать слезы. – Но я не желаю говорить с вами про наши… про то, что приносит нам обоим лишь боль и разочарование. Если вы не принимаете эту данность, я готова замолчать вовсе.

Ларионов почувствовал, как холод снова сковал душу и как больно стало в центре груди. Он помолчал, делая все возможное, чтобы унять отчаяние и расползающийся по его членам страх этой невозможной потери.

– Вера, – вымолвил он хрипло, – я не желаю навредить тебе и готов на все, чтобы ты не замолкала и была довольна всем. Я поддержу тебя в любом твоем решении… А ты?

– Я?

– Да, Вера, – повторил Ларионов спокойно и ласково. – Ты могла бы поддержать меня в моем решении, не ставя его под сомнение?

Вера растерялась от этого неожиданного вопроса.

– Конечно, – все же ответила она. – Разве прежде я не поддерживала?

– Прежде поддерживала, – сказал Ларионов тихо. – Но не сейчас.

– Прежде ваши решения не касались меня в такой мере, – упрямо возразила Вера.

Ларионов улыбнулся. Он шел по тонкому льду, и страх лишиться теперь теплоты и близости с Верой гнал его на уступки, даже нелепые.

– Тогда не закрывай дверь, – решился сказать он. – Пусть позже, не теперь, но ты можешь изменить решение и позволить нам поговорить как двум взрослым людям.

Вера чувствовала, как бился пульс во всем теле. Хотелось убежать и скрыться с его глаз навсегда, лишь бы не случился никогда этот страшный для нее разговор. Словно боялась, что он поставит ее этим разговором перед невыносимым выбором и ей придется его сделать.

– Хорошо, – промолвила она, опустив глаза.

– Тогда идем на репетицию, – сказал Ларионов с той же чуткостью в голосе.

– Вам интересно? – тут же воодушевилась Вера.

– Мы так долго шли к развязке этой оголтелой пьесы, – немного шутливо ответил Ларионов, пока они брели к актовому залу, – что никакие пожары и потопы не смогут остановить меня от ее просмотра от начала и до конца.

Вера улыбнулась – ей нравилось говорить с ним. Она ждала их разговоров и бежала от них одновременно.

– Кстати, – продолжал Ларионов, – хоть и с опозданием, но и за то, что вчера ворвался в баню, я тоже прошу прощения. Меня смутил Фролов. Примчался и сказал, что там кто-то заперся.

Вера пожала плечами.

– Я смотрю, ты крепко подружилась с Клавдией…

– А что? – Она вздрогнула.

– Да ничего. Просто радуюсь, что ты обрела преданных друзей. Не каждый способен на это. Говоря о пьесе, – вернулся Ларионов к прежней теме. – Знаешь, я ведь ее перечитывал несколько раз – все пытался там найти какой-то тайный смысл, глубокий подтекст, как ты учила на уроках. Но либо я совершенно бездарный читатель, либо наш английский гений пил первак, когда ее сочинял. Читая ее, я чувствовал себя ослом из этой истории… Почему вообще ты выбрала самую странную из всех возможных пьесу?

Вера остановилась и взглянула на Ларионова.

– Нет, вы не бездарный читатель, – сказала она ласково. – Если вы не нашли подтекста, то не найдет и никто другой. Впрочем, это, видимо, судьба… Пьеса оказалась именно той, что больше всего подходит…

– Для чего, Верочка?

Вера смотрела на Ларионова, какое-то время блуждая по его лицу глазами и словно борясь с желанием сказать правду, но лишь пожала плечами.

– Да так, выбрали и выбрали. Зато цензура не придерется! Все эти персонажи – совершенно безликие… – сказала она, щурясь на солнце. И вдруг запнулась, словно какая-то мысль пронзила ее озарением. – Безликие… Конечно! Как же я раньше не додумалась!

Теперь Ларионов блуждал взглядом по ее лицу.

– Вы можете сделать кое-что для меня?

– Ты ведь знаешь ответ. Все, что угодно твоей душе…

– Тогда обещайте, что во время спектакля поставите у входа в зал охранника и запретите ему до конца спектакля выпускать любого, даже вас!

Ларионов так хотел сейчас прижать ее к сердцу и никогда не отпускать от себя…

Вера оставалась совершенно неисправимой и неукротимой авантюристкой, какой всегда и была с младых лет. Она стала неустрашимым режиссером собственной жизни, и ничто не могло ее сломать – только пригнуть на время к земле.

– Ты боишься саботажа? – позволил себе уточнить мотивы Ларионов.

– Лучше не рисковать! Или вы снова сомневаетесь в моем предчувствии?

– Ни секунды. И никогда не сомневался, – поспешил заверить ее Ларионов во избежание новой отчаянной ссоры. – Поставлю самых страшных – Фролова и Касымова. Комар не пролетит, обещаю…

– Только никому не говорите об этом среди ваших, – сказала Вера заговорщически. – Ни единой душе!

– Ни единой, – улыбнулся Ларионов. – Но скажи мне, что сподвигло вас утвердить на роль царицы эльфов гражданку Балаян-Загурскую? Я бы еще понял ваш выбор, если бы вы ставили цирковые трюки со слонами или сказку «Три медведя»… Или задумка в том, что она съедает в конце всех действующих лиц и осла в придачу?

Вера не смогла сдержать смех.

– Вы неисправимы, – захохотала она, а он поглощал ее взглядом.

Они вошли в актовый зал. Вера показала Ларионову бутафорию и работы Лизы и Мартынова по оформлению сцены и зала. Красок было не так много – их тоже с трудом удалось достать в Новосибирске по каналам Ларионова, и некоторые декорации и бутафория выглядели блекло. Но для условий лагпункта профессионально и блестяще.

Тем временем Ларионов вынужден был уйти с репетиции, так как случился очередной инцидент в одном из мужских бараков, и необходимо было выяснить дело с Грязловым.

Тот пришел к Ларионову сначала с зэком, который вопреки запретам зажал уборщицу, поднявшую крик. Охра не любила разбираться с подобными неприятностями и делала это только благодаря регламентам Ларионова.

Зэка отправили в ШИЗО – это была стандартная практика за попытку изнасилования в лагпункте, а Грязлова Ларионов попросил задержаться в кабинете.

– Присядь, Киря, – сказал он небрежно. – Давно не говорили – все срочные заботы мешают. Выпьешь? – И предложил коньяку в стакане.

Грязлов помялся и присел. Затем они немного выпили и потолковали о бытовых вопросах.

– Думаю, что после Нового года меня переведут в Москву, – вдруг сказал Ларионов, и Грязлов сделался более внимательным.

– Давно пора, товарищ комиссар, – улыбнулся он натужно. – Уже известно, кто займет ваше место?

– А ты не хочешь? – спросил Ларионов благодушно.

Грязлов с искренним удивлением изучал лицо Ларионова.

– Вряд ли меня утвердят, – ответил он через какое-то время.

– Чем мотивируешь?

– Не знаю, – замялся Грязлов, блуждая по полу глазами. – Замов начлагов редко повышают…

– Если хочешь, я попробую похлопотать.

Грязлов прищурился и теперь с особым интересом изучал лицо Ларионова. Но тот попивал коньяк, курил и был невозмутим.

– Это неожиданно, товарищ комиссар, – процедил Грязлов, но вместо благодарности глаза его блестели как-то ревностно.

– Да мне не сложно, – ухмыльнулся Ларионов. – Работу по лагпункту ты знаешь хорошо, опыт уже большой. А я вот пока немного растерян. Не знаю Москву – где лучше жить, что там да как. Может, посоветуешь?

Грязлов поджал губы.

– Москва большая, там – муравейник… – Он помолчал. – Я сам не московский. Лучше вам у местных поспрашивать.

– Я думал, ты бывал в Москве. Кажется, в ней все бывали, – промолвил Ларионов.

Грязлов все так же пристально смотрел на Ларионова и качал головой.

– В Москве? Нет, только проездом…

– Ладно, иди. – Ларионов поднялся. – Попробую похлопотать о твоем назначении.

– За это – спасибо…

Грязлов понял, что разговор окончен, поставил стакан с недопитым коньяком на стол, отдал честь и направился к выходу. Ларионов смотрел в окно ему вслед и потом задумчиво сидел в тишине за столом, долго вращая свой бокал.

После репетиции Вера уединилась с Клавкой и Лизой Фоминой в углу зала и энергично что-то им объясняла. Клавка периодически вскакивала, потирала руки и хохотала, а Лиза кивала головой в знак понимания. Вошла Губина и, оглядевшись, поманила Веру.

– Слушай, Александрова, – быстро и тихо говорила Губина. – Сейчас Грязлов был – просил «Сон в летнюю ночь» выдать. Я бы не пришла, но он уже второй раз за последнее время интересуется…

Вера прищурилась и покусывала губы.

– Волк увидел красные флажки… – промолвила она.

Губина немного тревожно посмотрела на Веру, но, ничего не сказав, удалилась.

* * *

В следующие несколько недель занятые в работах на зоне заключенные бросили все силы на борьбу с педикулезом. Седьмое ноября негласно решили встретить лозунгом «Спектакль без вшей».

Ларионов восхищался упорством и трудолюбием своих подчиненных.

На делянке женщины порубили косы, и в лагпункте, кроме религиозных женщин и проституток, не осталось практически ни одной с длинными волосами. Ларионов возмутился групповому демаршу: вызывал Веру и Польку, журил их, но девушки отрицали причастность и лишь пожимали плечами.

Польку несколько раз отпускали в Сухой овраг – повидаться с Гришей и Корабельниковым, и она, хоть и немного плакала, рассказывала, какой Корабельников ласковый и заботливый отец.

Слез становилось с каждой поездкой все меньше, а радости – все больше. В преддверии спектакля Ларионов приказал Кузьмичу привезти Корабельниковых в лагпункт, чтобы проститься и отпустить их в новую свободную жизнь.

В тот день было много надежд и любви. Ларионов позволил самым близким Гриши прийти в дом, где был накрыт стол. Полька старалась не плакать, но все же снова плакала; прослезился и Паздеев. Вера играла на гитаре и пела, Клавка всех веселила прогнозами.

– Гришка станет известным врачом! Я страсть как уважаю врачей! Только не зубных, те – вурдалаки… Корабельников создаст самую современную машину по валке леса, и всех отпустят с лесоповала по домам.

– А тебя в психушку отправят, – пробурчала Федосья. – Там тоже врачи…

– Посмотрим еще! Я потомственная ведунья, – подбоченилась Клавка. – Полька выйдет на свободу и захомутает Паздеева, и они уедут в Москву.

– А я? – тихо спросила Вера.

– Ты? – Клавка задумалась, а Ларионов не спускал с Веры глаз. – Вот про тебя сложно. Ты сама из наших – зуб даю! Но точно знаю, что нарожаешь детворы своему суженому и забудешь зону, словно ее и не было…

Ларионов опустил ресницы долу.

Вера не решалась даже смотреть в его сторону.

– А вот про детвору – вещь верная! – Инесса Павловна подняла стакан, и все снова засмеялись и зазвенели стеклом.

Вскоре Корабельниковых снарядили в путь. Кузьмич причмокнул, не скрывая радости, крикнул заветное: «Пшла-а, родимая!» – и выехал за ворота. Это было первое на памяти Веры освобождение с зоны за год. Телега удалялась, а ворота вскоре закрылись.

«Два человека спасены», – улыбнулась она.

После обеда, уже в сумерках Вера брела в сторону библиотеки, как из-за поворота со стороны конюшни на нее вышел Грязлов. Она кивнула, но Грязлов направлялся именно к ней.

«Опять конюшня!» – Веру передернуло.

– Ну что, Александрова, – ехидно ухмылялся Грязлов, – плакала ваша халява.

– О чем вы?

– Ларионов после Нового года уезжает в Москву, – не без удовольствия заявил он. – Ты что, не знала?

– Нет, – тихо ответила Вера, чувствуя дрожь и холод в грудине.

– Ой, так он тебя, бедолажку, не берет! – Грязлов захихикал своим безрадостным, скрипучим смехом. – Оставляет мне на попечение.

– Что это значит? – не ожидая такого удара, громко спросила Вера.

– А то, – ощерился Грязлов. – Оставит тебя и всех остальных падальщиков гнить в этом лагере. Обещал меня продвинуть. Но я позабочусь о тебе не хуже комиссара, – закончил он и бесцеремонно провел пальцем по плечу Веры.

Вера отпрянула. Слезы душили, но она, не помня себя, вскинула голову:

– Это мы еще посмотрим!

– Ого! – Грязлов обнажил короткие серые зубы. – Ты что, мне угрожаешь?

Вера спохватилась – надо было взять себя в руки. Дело с конюшней нельзя теперь не довести до конца!

– Вам? Я? – вдруг улыбнулась она. – Вы же не считаете меня настолько глупой?

Грязлов прищурился и медленно промолвил:

– Да нет. Ты только косишь под дурочку, а сама шустро эту шлюху Фролову подвинула и под комиссара залезла. Мне нравятся изворотливые, ловкие люди…

– Если вы закончили, я пойду в зал, – равнодушно сказала Вера, с трудом укрощая дрожь.

– Да, лучше иди и занимайся своей галиматьей, – усмехнулся Грязлов. – Последний театральный сезон уходящего года, – бросил он вдогонку и дико, нервно захохотал.

Вера невольно сжала кулаки и влетела в актовый зал. Как он мог?! Как?! Вот о чем хотел поговорить! О своем уходе! Еще месяц-два – и уедет, оставив их на съедение этому прожорливому Минотавру в хрустящих сапогах, этому садисту и преступнику.

Она швыряла стулья, скамьи; потом рухнула на пол и тряслась от безудержных рыданий, раздираемая горем. Сердце будто разлетелось на куски.

Услышав грохот и крики, из библиотеки в зал вбежала Губина. Бросилась к Вере и стиснула ее. Что-то бубнила и покачивалась с ней, поглаживая ее голову, словно пыталась унять баюканьем ужас беспомощного дитяти. Вера периодически вбирала воздух, только чтобы снова зарыдать.

Постепенно в объятиях Губиной она стала затихать.

– Я так не сдамся, – прошептала она, и слезы, теперь безмолвные, горячими дорогами пошли по ее лицу.

– Тише, тише, – шептала Губина. – Чего ты, девочка?

– Люба Степановна, – сказала Вера, отпрянув от Губиной. – У вас есть бумага и ручка? Мне нужно два листа.

– Есть, а ты чего удумала-то? – тревожно спросила Губина.

– Надо кое-что срочно написать, – обретая силы, ответила Вера.

Они прошли в библиотеку, и Вера писала сначала на одном листе, затем, дольше, – на другом, утирая периодически слезы и шмыгая носом.

– Ты – девка ученая, – промолвила наконец Губина, отпивая из своего «нашатырного» бутылька, – но мой тебе совет: не наломай дров. Жизнь загубить легко, а вот вылезти из оврага потом не всем под силу.

Вера молчала и продолжала строчить. Губина протянула бутылек Вере. Поморщившись, та не мешкая сделала глоток.

– Я тоже по юности сплеча рубила, бед наворотила, – продолжала Губина. – Вот и кукую теперь в этой яме. Так и состарюсь с зэками…

– Это не я рублю! – выпалила Вера, не желая услышать Губину. – Да и он не виноват. Он человек, как и мы с вами, подневольный.

Она вернула Губиной ручку.

– Спасибо вам, Люба Степановна, – решительно сказала Вера уже в дверях. – За все спасибо…

Глава 16

Она вышла из библиотеки и, сворачивая и пряча один лист в карман телогрейки, прямиком направилась к Ларионову в избу. Вошла без стука и прошла в кухню. Там никого не было.

Ларионов выглянул из кабинета на шум и увидал Веру, стоящую в растерянности у печи.

– Верочка, ты ко мне? – спросил он радушно.

– К вам, – сухо ответила Вера и протянула лист.

Ларионов сел за стол и прочел бумагу. Он отложил ее в сторону и уже мрачно и грустно изучал Веру. Ей был невыносим этот взгляд – его усталое, изувеченное лицо, глаза полные тоски…

– Что случилось? – спросил он спокойно.

– Вы все прочли, – ответила Вера, теряя уверенность. – Я прошу подать рапорт о моем переводе в другой лагпункт.

– Это я вижу, – сказал Ларионов и вздохнул. – Я спрашиваю, что тебя привело к этому решению.

Вера сверлила его взглядом, начав сомневаться в себе и в своих выводах.

– Ни для кого не секрет, что вы будете в какой-то момент переведены из лагпункта, – решила все-таки напрямую сказать она. – Я не хочу оставаться тут под командованием этого мерзавца.

– С чего ты взяла, что он будет тут командовать? – так же спокойно спросил Ларионов.

– Ни с чего, – буркнула Вера, сжимая пальцы рук. – Это вероятность, которую я не хочу дожидаться.

– Вера. – Ларионов вдруг поднялся и прошелся к печи. Он недолго смотрел на угли и потом приблизился к Вере. – Ты можешь успокоиться и выслушать?

Вера стояла, потупив взор.

– Посмотри на меня. – Ларионов взял ее за плечи, и она нехотя подняла глаза. – Просто потерпи еще немножко. Доверься мне, прошу тебя. Я обещаю, что ты никогда – слышишь, никогда! – не останешься наедине с Грязловым. Ты веришь мне, Вера?

Вера отвернулась в мучениях.

– Если жизнь сложится так, что я вынужден буду покинуть лагпункт до тебя, Грязлов отправится прямиком на радугу – так яснее? – сказал он строго, но нежно.

– Вы что, готовы его пристрелить? – Вера снова подняла на него глаза.

– Ты забыла: я рано научился это делать…

– Нет! – Она вдруг оттолкнула его. – Нет! Нет! Вы говорите не то! Вы не можете пойти под трибунал.

– Успокойся, – твердо приказал Ларионов. – Просто успокойся и погоди немного. Если ты не веришь мне, нет ни в чем смысла для меня…

Вера смотрела перед собой. Что происходит с ними в этом аду? Почему они бегают по кругу веры и неверия? И этот ад, прежде всего, внутри них самих. Они его создатели и крушители; заложники и освободители; мучители и жертвы; гонящие и гонимые; убегающие и догоняющие. Они и власть, и плебс. А разве где-то на земле люди жили иначе? Циклы – круги – бывают большего или меньшего радиуса, но они неизменно повторяются, ибо имеют замкнутую природу.

Их жизни – маленькие круги. Войны – круги большие. Вот Русь начинает воевать, и русских клеймят. Вот на Россию идут с войной, и уже русским сострадают. Но вчера еще их осуждали.

В их жизнях, как в войнах народов и континентов, нападающий и виноватый мгновенно обращался в убегающего и жертву. Все повторялось в бесконечных вариациях. Но круг не разрывался…

Эти циклы неминуемо связаны с ограниченностью ума людей при его наличии. Иначе разве вращалось бы все по кругу, если бы пробужденный разум был способен за счет опыта закрепляться в эволюции рассудка в новых поколениях и разрывать круг?

Каждое поколение начинает с букваря. Первобытная основа мозга не способна эволюционировать. Но разве не безграничны в то же время божественные резервы человека? Только вот для мозга беда: божественное трудно облекается в слова, не подчиняется логике. И человек, не понимая и потому предавая божественное в себе, мечется между своей первобытностью и данной ему на короткое время логикой, бьется о глухие стены, отлетая от всякой, как каучуковый мяч. Не в этом ли великая драма человека?

– Вера. – Ларионов заглянул в ее глаза. – Что с тобой?

Вера почувствовала бессилие. Она захотела спать. Ларионов положил листок на угли в печи. Бумага быстро вспыхнула и сгорела. Он смешал угли кочергой.

– Если ты придешь ко мне еще раз и попросишь перевести тебя в другой лагпункт, я приму твое заявление, обещаю, – произнес он. – Но дело необходимо отложить.

– Зачем? – устало спросила Вера.

– Мне нужно время для решения нескольких важных вопросов, – ответил он и немного неуверенно добавил: – Это касается нас с тобой.

– Нас? – Вера снова почувствовала дрожь.

– Нас.

Ларионов угадал беспокойство Веры и усадил ее за стол, как ребенка. Потом сделал горячего сладкого чая и сел рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы не волновать ее.

– Тебе необходимо обрести свою силу, Верочка. Я не буду тревожить, обещаю. Прошу лишь довериться. Я не такой тупой человек, каким порой кажусь…

Вера отпила несколько глотков и посмотрела на него немного виноватым взглядом.

Ларионов поднялся, достал из буфета коньяк и налил ей.

Откуда он знал, что она именно этого сейчас хотела? Вера испытывала совершенную слабость перед этим человеком. Она неистово боролась с собой и с ним все эти месяцы. Но в усталости от борьбы было и какое-то облегчение. Она обнаружила тупиковость своего положения. И глупость ее поступков показалась особенно очевидной на фоне усилий Ларионова побороть ее психоз спокойствием, уверенностью и соблюдением ее границ.

Он терпеливо наблюдал за тем, как Вера попеременно отпивала то коньяк, то чай.

– Ты очень напряжена последние дни, – осторожно сказал он. – Я хотел бы помочь тебе и себе тоже. Чувствую сердцем, что ты тревожишься.

Вера допила и все о чем-то думала.

– Каждый в этом мире совершает вверенный ему путь, – вдруг сказала она тихо. – Я принимаю условия и верю в правильность вашего выбора. Позвольте мне исполнять свой путь.

Ларионов перевел дух. Он видел, что Вера закрыта для любых переговоров.

– Я буду последним, кто воспротивится твоей воле, – сказал он ласково. – Просто позволь себе опереться на меня. Сама будешь решать. Но тебе надо знать, что я рядом. Только это – не более…

Веру терзала совесть. Она знала, что лгала ему, и лгала во всем. Обвиняла Ларионова в вероломстве, авторитарности и неспособности принять ответственность за прошлое; обвиняла его в этом как открыто, так и внутренне. Лгала Ларионову в их деле с Клавдией, в причинах заявления о переводе и в причинах отторжения его; лгала во всем, что на самом деле чувствовала. И совесть ныла сейчас оттого, что вмененные Ларионову пороки ясно увидела в эту минуту в себе. Она была коварнее, двуличнее и беспощаднее, чем он!

Но как такое могло случиться? Как от цветущей, животворящей любви к жизни, к нему, она пришла к этой чудовищной разрушительной энергии, питаемой одержимостью и самообманом? Как ложь подменила собой в сердце силу любви?

Это открытие было столь ужасающим и страшным, что Вера окаменела.

Как теперь повернуть назад? Как поведать ему всю правду о себе, своих чувствах и делах? Как уничтожить в себе эту долго и кропотливо выстраиваемую паутину лжи? Почему простой способ – открыться – кажется таким устрашающим для ее цельности и даже физического существования? Почему простое кажется сложным, а сложное – единственно верным?

Вере стало так страшно за себя. Страшно от невозможности разрешить эту внутреннюю трагедию сейчас же. И еще страшнее становилось от мысли, что она никогда не сможет ее разрешить.

Пока она молчала, Ларионов вертел в руках бокал с коньяком, но не выпивал. Он не понимал и не знал о борьбе Веры, но уловил какую-то роковую силу в этой паузе. Не мог, не имел права и не желал прерывать сейчас это безмолвие.

В нем, видел он, решалось гораздо больше, чем во всех их прежних разговорах. Это было органическое чувство подлинности момента, его праведности и важности. И Ларионов боялся сделать лишнее движение или издать звук, чтобы не прервать таинство откровения души Веры с собой.

Вера ощутила боль. Она с изумлением и безысходностью смотрела на то, как рушился ее мир – все эти кремниевые булыжники крепости рассыпались как пепел. И больно было именно оттого, что в пепел превращалось все! А что же останется на пепелище? Там была лишь пустота. Не было там больше «Я». Там была тьма…

– Григорий Александрович, – вдруг тихо сказала она. – Можно я сейчас уйду?

Ларионов медленно поставил бокал на стол.

– Только если ты пойдешь в барак и поспишь, – ответил он спокойно. – Ты устала.

Вера не могла смотреть на него. Знала, что если сейчас взглянет, не сможет уйти.

– Вы только простите меня за все, – вдруг тихо сказала она дрожащим голосом уже в проеме двери кухни.

Ларионова чуть не рвануло к ней, но он сжал губы и принудил себя сидеть спокойно и молчать. Осознал, что пауза внутри Веры еще не закончилась. Ей нужно было прожить этот конфликт на искрящем нерве, на одном дыхании.

Вера вошла в барак и улеглась на вагонку. Она сжимала в кармане ватника вторую бумажку, которая теперь казалась ей единственной зацепкой, единственным доказательством хоть какой-то подлинности ее существа.

Клавка хотела что-то сказать, но Инесса Павловна жестом показала ей молчать. Словно, как и Ларионов, вдруг почувствовав ту самую паузу внутри Веры, без которой высокая нота состояться не сможет.

Но была еще зацепка… Вера вдруг сжала маленькую брошь с цветочками с глазурью на груди – она никогда ее не снимала. Ведь бросила Ларионова в огонь из-за этой веточки. Почему?! Потому что это была дорогая память о любви? Потому что боялась расстаться с той Верой? Потому что не могла отпустить того Ларионова, которого полюбила? Нет?

Но почему же тогда она бросила его в горнило? Почему сама не ринулась в огонь? Да потому что знала, что он был способен на это. Знала всегда, каков он. Но с мастерством иллюзиониста построила фантомные препятствия.

Невозможность простить была сильнейшим импульсом для создания этих окопов, по которым она пустила Ларионова, и собственных баррикад, за которыми пряталась сама. Нет! Она не делала этого намеренно. Бессознательные манипуляции были силком для нее же – силком, в котором она сейчас корчилась от боли.

И вот теперь снова твердила: «Все бессмысленно и тщетно», – будто из последних сил пытаясь сохранить хоть один фантомный булыжник в этом разрушенном капище ее неверия и незрелости. А он устал бороться и принял ее правила безоговорочно. Вероятно, тоже кропотливо возводя собственный призрачный форт.

Вера рассматривала свои руки. Вот бытность… Вот действительность. Вот настоящая рука, с венами и прожилками, кожей и линиями. Есть еще эфир ее души… Почему ему она могла доверять? Почему нельзя было ему доверять? Как решить, кому и чему доверять в себе, если только тело очевидно?

Тело существует точно. Оно и есть ее существо на Земле. Где-то еще оно было неважно. Но сейчас, на Земле, оно было ею – Верой. «Я» было в нем. Оно и есть «Я». Ее тело не фантомно. Ее тело плакало и смеялось, страдало от боли и трепетало от удовольствия. Оно ело и пило, питало энергией мысли и чувства. Без него не могло быть проявленности ее в мире людей. Без него не было бы этих терзаний, ошибок, веры и поисков, дыхания и жизни. Без него не было бы ничего…

Значит, не все прозор и тьма? После разрушения всего иллюзорного все еще оставалось это тело. Оно не рассыпалось пылью ни когда ее душа болела, ни когда мозг метался в лабиринтах истин и заблуждений. Оно выносило все, что с ней происходило. И оно оставалось истинным в любой ситуации. Оно не приняло и не отвергло ни хитрости ее бессознательного, ни лжи ее разумного, потому что ему этого не требовалось для подлинной жизни. Для подлинной жизни ему необходимы только непреложные ресурсы: солнце, воздух, вода, немного пищи, движения и заботы.

Вера вспомнила банный день с Клавкой: как хорошо было просто в теле и осознании его! Как искренне оно говорило с ней каждую секунду бытия!

Тело было ее другом всегда! Возможно, есть тогда еще надежда? Может быть, она сможет научиться искренне слышать его голос и доверять ему? И может, его отклики станут в какой-то момент навигатором для ее действий и решений?

Как странно, что надо учиться быть в диалоге со своим телом… И даже если через мгновение разум снова возьмется за беготню по лабиринтам, она теперь хотя бы будет помнить о том, что есть этот искренний друг, готовый всегда прийти на помощь, – ее собственное тело, и что оно не призрак и не мираж, а сама жизнь. Она – Вера – и есть сама жизнь: ее форма, ее проявление и ее совершенство.

Вера смахнула слезы и не заметила, как уснула. Она уже не слышала, как поздно, ближе к полуночи, Федосья заходила в барак и позвала Инессу Павловну к Ларионову, и не знала, что Ларионов просил Инессу Павловну приглядывать за нею, Верой.

Инесса Павловна плакала потом ночью от необъяснимой благодати и безмолвно молилась – не словами, а какими-то квантовыми сущностями. Она чувствовала, что молитва сейчас была особенно услышана Богом, потому что незримые воины Его царства расставили все тропы, фигуры и метки на карте судьбы и потирали руки в ожидании истинного пробуждения человека в абсолюте высшего разума. В этом благовещенском состоянии молитва не могла быть не узнана волей Его творить саму жизнь.

Вера с того вечера как-то переменилась. Она почти не разговаривала с людьми, несмотря на прежнюю приветливость. Чувствовала нежность к людям и даже считала корыстолюбием отвлекать их, погружая в собственные внутренние диалоги.

Ее тяготил план с конюшней, и она не могла думать ни о чем, кроме того дня, который они задумали с Клавкой. Для Веры были непереносимы сомнения ни в его правоте, ни в его ошибочности. Все стало непереносимым теперь.

Она находила десятки причин как реализовать план, так и отказаться от него или хотя бы открыться кому-то кроме Клавдии. Даже если не самому Ларионову, то хоть кому-то. Постоянно комкала лист в кармане, то пытаясь его достать и отдать адресату, то разорвать и выбросить.

Когда Вера спрашивала свое тело, что «думало» оно, то хотела разорвать бумажку и отказаться от затеи. Но потом разум начинал гонять ее по витиеватым катакомбам обоснований своей правоты, и она подавляла голос тела. А потом еще больше мучилась оттого, что подавляла теперь уже известный лакмус истины в ней.

Почему голос ума был звучнее голоса тела, голоса самого проявления жизни?

Она не могла вырваться из капкана его установок. И ведь он же и предлагал ей выйти из силка, но Вера доверялась той его части, что лишь туже эти силки затягивала.

Парадоксальная зацикленность выматывала.

До заветного спектакля оставался день. Лиза Фомина показала Вере работу, о которой та просила ее в день последней репетиции.

Вера безрадостно кивнула. Она вошла в режим холостого хода. Усталость от мыслей ввела ее в состояние инерционного движения. Маховики все еще крутились, но внешняя энергия больше не производила этого движения; наступил инерционный момент.

Вера вызвала Инессу Павловну на разговор и спокойно и холодно попросила ее спрятать у себя бумагу, не читая. Знала, что Инесса Павловна не станет – это было в ней незыблемо.

Инесса тем временем решила не говорить Вере о ночном разговоре с Ларионовым. Наблюдала за ней и с трепетом думала о Ларионове как о чутком человеке: под глазами у Веры залегли круги; она снова потеряла вес, и лицо ее было особенно трогательным теперь, как в те дни, когда Инесса Павловна узнала ее на этапе. На душевную борьбу уходило много сил, и тело компенсировало их своими хрупкими резервами.

Накануне спектакля Ларионов уехал в Новосибирск и возвратился в достаточно приподнятом настроении. Он тоже был задумчив и немногословен в эти дни, но, казалось, не столь измотан и выхолощен мыслями, как Вера. Напротив, глаза его блестели каким-то уверенным светом, словно принимаемые им решения являлись для него если и не источником счастья, то источником надежды.

Борьба с педикулезом оказалась успешной, и Ларионов премировал деньгами и пайками заключенных, которые поистине самоотверженно ежедневно занимались дезинфекцией: людей, вещей, одежды, постели. Он воодушевленно сообщил Комитету, что спектакль на декабрь переноситься не будет.

Вера неожиданно начала предлагать все же перенести, и члены Комитета, как и сам Ларионов, не могли понять, почему она радикально переменила мнение.

Конечно, они не могли знать, что она просто этого дня боялась и пыталась всячески отсрочить его наступление. Но маховики были запущены уже не только в ее галактике, но и во всех остальных, независимо и одновременно. И на самом деле связаны всей предыдущей энергией в один поток, приложенный теперь на единый маховик, инерция которого была слишком велика для возможности резкой или быстрой остановки.

Ведь это только рядом с колесом маховика кажется, что он самый значимый или большой. Но в пространстве маховики – как сообщающиеся сосуды внутри незримого тотального источника, который и сообщал энергию всем прочим. Притом что все остальные думали, что энергия вращения либо пришла сама собой из ниоткуда, либо они и были главными ее генераторами.

В день спектакля с утра занялся снегопад. Все предыдущие дни стоял мороз и было солнечно. Но холод немного отпустил, и тут же небо затянуло тучами, повалил снег. Лес быстро покрывался белой пеленой. Вьюжило несильно, но заметно.

Вера с грустью подумала, что день спектакля по иронии судьбы похож на прошлый Новый год. Но только декорациями и действующими лицами. Все сущностное и атмосферное уже совершенно иное. Их связи и отношения, опыт, восприятие действительности, других и себя в пространстве, мысли и чувства были уже другими. Форма предлагалась та же, но содержание абсолютно изменилось.

«А что же через год? – подумалось Вере. – Все совершенно изменится снова – до неузнаваемости! И невозможно предсказать даже крупицы того, что на самом деле будет залито в изъезженную вроде бы форму. Никакие знания и даже мудрость не способны пролить свет на таинство судьбы. Чего стоят прогнозы ограниченного, даже пусть самого ясного ума и самой глубокой мудрости, в сравнении с бесконечностью Его царства чудес? Исповедать пути Его никогда и никому не будет подвластно. Из триллионов даже продуманных вариантов произойдет триллион первый, своим единственным даже нюансом радикально меняющий всю итоговую картину. Вероятность так же нереальна, как и ее неизбывность. Мы вольны лишь уповать и верить; молить Его о желанном и рисовать это желанное, окуная кисть мысли в палитру воображения».

С этим обращенным к «Случаю»[55] выражением молитвы Вера вошла в актовый зал.

Шли минуты конечных приготовлений: декорации расставлены на зеркале сцены и в карманах боковых кулис, за задником на арьерсцене разложены бутафория и костюмы; планшет просцениума застлан подкрашенной в зеленый цвет соломой, которую приволок и сам же колеровал давеча Кузьмич.

Инесса Павловна давала музыкантам последние инструкции. Балаян-Загурская громким, с оттенками баритона голосом командовала артистами, не считая необходимым войти уже в роль царицы хрупких эльфов. Трясла буклями, доказывая что-то Фимке, и путалась в подоле марлевой туники, выглядя как слон в посудной лавке и вызывая добрый смех девушек. Режиссер Марк Ефимович Ротенберг выдавал последние напутствия и слова мотивации труппе, а артисты с помощью Федосьи и Вальки облачались в костюмы.

Зал начал заполняться. Вохра под руководством Фролова координировала рассадку зэков. Вокруг царили оживление, ажиотаж и суматоха финальных перед премьерой действий.

– Хорошенькая какая! – Валька Комарова рассматривала Польку. – Как невеста без места!

– Ну и комплимент! – заголосила Балаян-Загурская.

– А у Александровой и Сердючки одинаковые платья, – тыкала пальцем Валька. – Ателье подвело, поди.

Женщины разразились смехом.

– Тоже мне! Критик театральный нашелся! – возмутилась Клавка. – Профессор кислых щей…

– Клавдия! – погрозила пальцем Мирра Евсеевна. – Не дерзите.

– Ну-ка! – тут же громыхнуло благонадежное Балаян-Загурской.

Фимка наотрез отказывался надевать берет Файгельмана, куда Лиза Фомина воткнула петушиные перья из курятника Марфушки.

– Я вам не петух какой-то! – возмущался Фимка, выдирая перья из берета. – Нашли, что блатному подсунуть! Петушите своих…

– Правильно! – захохотала Клавка. – Вон, Комаровой воткните. Кудахчет, как клушка, что ни попадя.

– Ну-ка! Ты за своей «попадя» следи, – тут же вмешалась Балаян-Загурская.

– А вы крыльями размахалися, – потешалась над Балаян-Загурской Полька. – Как бы не улетели из царства эльфов прямиком в зал.

– Урманова! – звала уже Федосья. – Сюда – мигом! У Анны Ивановны отваливается левое крыло!

– У-иу, у-иу! Гони живо! – не унималась Клавка. – Наш кукурузник запросил аварийную посадку!

Женщины хохотали и пищали. Вера была как в тумане. Роль вылетела из головы, и только мысли о конюшне стучали в висках. Она подошла к Губиной и тихо спросила, нет ли при той «лекарства от всех недугов». Губина незаметно вложила пузырек ей в руку.

Вера отошла в карман сцены и торопливо выпила все содержимое как раз в момент, когда за кулисами появился Ларионов.

– Черт! – вырвалось у нее, и она зажала бутылек за спиной.

– Ну что? – весело сказал Ларионов. – Готовы нас удивить?

Он отыскал глазами Веру и воодушевленно кивнул. Заключенные наперебой что-то объясняли Ларионову и буквально гнали его в зал, обвиняя в срыве интриги. Он благодушно смеялся с ними над костюмами и над суетой Фимки. Сделал комплимент Балаян-Загурской, и Вера невольно впервые за этот день улыбнулась, вспоминая недавние аллегории Ларионова про царицу эльфов в исполнении легендарной дневальной первого барака.

Оставив заключенных, он направился к Вере, и Губина настороженно заозиралась.

– Верочка, – Ларионов потирал руки словно в предвкушении. – Довольна?

Вера мусолила бутылочку в руках за спиной.

– Лучше не бывает, – вымолвила она, плутовато взглянув на него.

Ларионов подошел чуть ближе и рассматривал ее несколько секунд.

– Костюм тебе очень к лицу, – промолвил он, а потом добавил: – После спектакля надо будет хорошенько несколько дней отдохнуть.

– Я так дурно выгляжу? – не выдержала и съязвила Вера, чувствуя, как полыхают у нее щеки и жжет от алкоголя в груди.

– Ты очень красива, – произнес он глухо. – Но тебя, я смотрю, сильно разморило.

– Подите в зал, – немного кокетливо сказала Вера, еще гуще краснея. – И помните о своем обещании. Оно в силе?

– Без сомнений. Фролов и Касымов проинструктированы. Не смею больше мешать. Вам – ни пуха ни пера.

– Это очень кстати. К черту, – улыбнулась Вера.

Он направился в зал, смерив взглядом напряженную фигуру Губиной.

– Тут и пух, и перо, и крылья летят вовсю! – захохотала Клавка, уже шедшая к Вере в момент их прощания с начальником. – Видела Фимку? Наш «петя» ощипанный.

– Ты готова? – прошептала Вера.

– Как боец Рот Фронта, – подмигнула весело Клавка. – Дрейфишь?

– Немного.

– У-у, – протянула Клавка. – Кто-то тут для смелости уже дербалызнул…

– Тише ты! Что, запах? – с досадой спросила Вера.

Клавка кивнула и показала язык.

– Ну вот… – Вера опустила плечи.

«Он, конечно, не преминул тоже это подметить, – подумала она. – Сверлил меня взглядом».

Клавка пихнула Веру бедром.

– Не трусь, я сам боюсь! Все пройдет как нож сквозь масло – отмажемся чистенько. Овчарки четко стоят на стреме! – Клавка снова подмигнула.

– Дай бог.

– А что? Вон стоят и не знают – вот потеха! – что на атасе для зэков – олухи… Ларионов – мужик! Зачетный фраер…

В зале послышались гул и хохот, а затем голос Балаян-Загурской:

– Уважаемые зрители! Граждане зэки! Просим тишины. Ну-ка! – Она пригрозила во все стороны зала кулаком.

Ларионов тер переносицу, стараясь подавить смех.

– Вашему вниманию труппа ОЛП «Тайгинского леспромхоза» представляет в ознаменование незабвенного дня Великой Октябрьской социалистической революции…

– Ура, граждане! – воскликнула Губина, соскочив с места и повернувшись лицом к залу.

Зал разразился «ура» и начал аплодировать. Грязлов с презрением оглядел зэков и тоже захлопал. Кто-то звонко и протяжно свистнул.

– Итак! (Спасибо, гражданка капитан!) – продолжила Балаян-Загурская под смех зала, сложив руки на животе. – Труппа «Тайгинского леспромхоза» в постановке Марка Ефимовича Ротенберга представляет бессменную комедию бессмертного автора Вилли Шекспира!

В зале снова понеслись смешки.

– Да! Бессмертного, кто не знает, Вилли Шекспира!

Ларионов еле сдерживался и сжимал губы; рядом добродушно трясся всем телом доктор Пруст.

– Встречайте долгожданную премьеру! – Загурская сделала паузу и набрала воздух в легкие. – «Сон в летнюю ночь»! – понеслось ударной волной объявление, и зал снова разразился еще более громкими аплодисментами и искрометным свистом. – Занавес! – драматично воскликнула Балаян-Загурская и, тряся буклями и крыльями за округлой спиной, театрально поплыла за кулисы.

Занавес поехал с остановками и спотыканиями в стороны, разводимый рабочими сцены. Зал зашелестел под впечатлением от декораций.

Инесса Павловна подняла руки, с нежностью посмотрела на Левушку, пославшего ей воздушный поцелуй, и плавно приземлила пальцы на клавиатуру фортепиано. Она посвящала увертюру к спектаклю Шопену и была поглощена игрой, зная наверняка, что на слух ни один сотрудник администрации никогда не поймет, чьи произведения она исполняла на протяжении спектакля.

Из-за кулис послышался голос Балаян-Загурской:

– Действие первое! Явление первое! Афины. Дворец Тезея. Входят Тезей, Ипполита, Филострат и свита…

Актеры показались на сцене, и зал ахнул. На голове Ипполиты, укрытой платком, был водружен венец из рябиновых веточек, а лицо закрывала плотная маска, изготовленная по технике папье-маше Лизой Фоминой, причудливо и изысканно раскрашенная в палитре хохломы, с обилием красного и черного. В области губ и ноздрей виднелись отверстия.

Ларионов обомлел. Впрочем, знал, что многие заключенные были людьми изобретательными.

– Вот так ход! – засмеялся доктор Пруст. – Экий творческий кунштюк. Неожиданно…

– Да уж, – промолвил Ларионов. – Афины в первозданном виде…

– А почему Афины? – прошептал кто-то позади Губиной. – Это в каких краях-то?

– И имена Вилли дюже ненашенские накопал…

– Ипполит-то – нашенское. Только тут баба почему-то! – шепнул кто-то в ответ со смешком.

– Тсс! – шикнула Губина. – Книги читать надо. Это Греция – страна международной Олимпиады. Неучи… «Ненашенские», – покачала она головой. – У нас и нашенские и ненашенские – все в картотеке имеется!

– И пальчики Тезея прокатали, – прыснул один из зэков.

– Кончай жужжать, остряк! – пихнули умника ногой сзади. – Дай смотреть.

Губина сидела в первом ряду левой стороны и была собственным решением назначена суфлером.

На сцене появились Файгельман, Тата-бригадирша в мужском костюме и с нарисованными усами, в точности повторяющими ее угольные брови, и Самсонов.

Тезей

Час нашей свадьбы близок, Ипполита:

Всего четыре дня до новолунья.

Но старая луна так долго тает

И сбыться не дает моим желаньям,

Как мачеха с пожизненным доходом,

Зажившаяся пасынку во вред.

Ипполита

Четыре дня легко в ночи потонут,

Четыре ночи сон умчит легко,

И новый месяц, в небе изогнув

Свой серебристый лук, окинет взором

Ночь нашей свадьбы.

Тезей

Филострат, ступай,

Зови к забавам молодежь Афин,

Зажги живой и пылкий дух веселья…

Губина начала нашептывать слова, и Файгельман повторял. В зале слышались смешки. Комедия удавалась сама по себе, а не благодаря Шекспиру.

Когда на сцене показалась Гермия, которую играла Полька, зал снова ухнул. И маска (совершенная копия маски Ипполиты, которую играла Клавка), и одежда, и головной убор были совершенно идентичны костюму Ипполиты. Даже голоса было сложно отличить из-за искажений, создаваемых буфером из папье-маше.

– Станиславский нервно курит… – брякнул кто-то за спиной Ларионова.

Лизандр

Так помни же.

Смотри, идет Елена.

(Входит Елена.)

На сцене показалась Вера, совершенно неотличимая от Гермии-Польки внешне. Все в тех же маске, головном уборе и тунике. И только более высокий рост выдавал другого человека.

Гермия

Когда я хмурюсь, он нежней всего.

Елена

А я улыбкой только злю его.

– Ну разве не гениален Шекспир? – улыбнулся доктор Пруст. – Прошли века, а влюбленные все так же выясняют отношения.

Ларионов смущенно ухмыльнулся.

– «Утешься! Больше я не встречусь с ним: Лизандр и я из этих мест бежим», – прошептала Губина.

Зэки посмеивались.

– Твоими бы устами… – веселился кто-то в рядах. – Меня тоже возьми тикать!

Началось второе явление комедии.

Моток

Кто такой Пирам? Любовник? Или тиран?

Клин

Любовник, который убивает себя весьма галантно из любви.

Моток

Это обойдется не без слез, ежели представить по-настоящему. Уж если я возьмусь, так пусть зрительный зал присматривает за своими глазами: я вызову ливни, я в некотором роде пособолезную. Читай дальше. А все ж таки главный мой темперамент – это тиран; Рекулеса[56] я сыграл бы на редкость или этакую роль, где кошку рвут в клочки, так что все трещит.

Обломки гор,

Разя в упор,

Собьют затвор

С ворот тюрьмы;

И Фиб[57] с небес

Блеснет вразрез,

Чтоб мрак исчез

И царство тьмы.

Вот это было роскошно! Теперь назови остальных актеров. Вот это – рекулесовский стиль, тиранский стиль. Любовник – он сострадательней[58].

Неожиданно зал начал аплодировать и свистеть. Ларионов столько раз перечитывал «Сон в летнюю ночь» и не обращал внимания на этот бессвязный, казалось бы, диалог шутов. Но на сцене в исполнении актеров диалог зазвучал иначе, и зрители, никогда не читавшие пьесу и даже не знавшие Шекспира, сразу включились в глубинные смыслы.

Губина соскочила, пригрозила зрителям, и те умолкли. Грязлов с прищуром наблюдал за залом. Он, как и при визите последней комиссии, не мог понять ни текста пьесы, ни сумбурного смысла сюжета, но чувствовал какой-то подвох.

– Действие второе! Явление первое! – зычно прозвучал голос Балаян-Загурской из-за кулис.

Титания

Злосчастным смертным хочется зимы;

Ночей не оглашают песнопенья;

Луна, владычица морских приливов,

Бледна от гнева, увлажняет воздух,

И множатся простудные болезни.

От этого разлада поры года

Смешались: седовласые снега

Лежат на свежем лоне алых роз,

А мерзлый череп старого Мороза

Увенчан, как на смех, душистой вязью

Цветочных почек; благостная осень,

Сердитая зима, весна и лето

Сменились платьем; изумленный мир

По их плодам не узнает их больше.

«Какой же я тупой, – подумал Ларионов. – И какой неистовый Шекспир…»

Титания выступала без маски и в момент монолога заплакала. Анна Ивановна вспоминала семью и родные края: она была навсегда разлучена со всем, что было дорого сердцу; не видела всходов клевера и рапса весной, стад овец, которых пасли на холмах Азербайджана, виноградных лоз во дворике родительского особняка; где-то далеко были ее дети и внуки. Их теперешние лица были ей неведомы, а прежние почти стерлись из памяти, занесенной большими снегами Сибири… Будто душа ее переговаривалась с тысячами соратников, которые по-разному, но об одном писали хроники ГУЛАГа:

Хоть в метелях душа разметалась,

Все отпето в мертвом снегу,

Хоть и мало святынь осталось —

Я последнюю берегу[59].

В зале послышались всхлипывания. Ларионов чувствовал напряжение и в то же время красоту всей этой простой искренности его людей.

Оберон

Ты можешь все исправить. Что за польза

Титании бороться с Обероном?

Ведь я же только мальчика прошу

Себе в пажи.

Титания

Не мучь напрасно сердце.

За царство фей я не отдам ребенка…

– В шею его! – выкрикнул кто-то из зала.

Губина промокнула слезы. Она знала, что ни за какое царствие невозможно было отдать ребенка…

Пьеса шла на полном ходу, и уже разворачивалось на сцене третье действие.

Пак

Моя царица в чудище влюбилась.

Вблизи священной кущи, где она

Покоилась в глухом забвеньи сна,

Гурьба шутов, простых мастеровых,

Кормящихся трудами рук своих,

Разучивала пьесу, вожделея

Сыграть ее на свадьбе у Тезея.

Наипервейший дурень их отряда,

Игравший роль Пирама, там, где надо,

Покинул сцену и вошел в кусты.

Я тотчас же, под кровом темноты,

Снабдил его ослиной головой.

«Каким же ослом был все-таки я, – усмехнулся Ларионов. – Все в этой пьесе пронизано борьбой заблуждений… И все кажется не таким, как есть…»

За арьерсценой в это время происходило параллельное действо. Вера с Клавкой договорились, что Вера помчит в конюшню в третьем акте, и если не будет успевать к своему выходу, Клавке придется подменить ее на мизансцене Елены и Гермии. Для этой подстраховки и были придуманы одинаковые костюмы и маски.

На репетициях Клавке приходилось внимательно следить за жестами и органикой Веры, чтобы попадать в ее манеру и темп. Ночами она репетировала текст и училась мимикрировать под Веру. Девушки решили, что часть монолога Клавка может произносить из-за кулис, словно идя по лесу, а под конец уже показаться, чтобы, словами Клавки, не «спалиться».

Клавке не только приходилось вживаться в роль Елены, но и вживаться в образ Веры. Хронометраж репетировали отдельно, чтобы сверяться по времени. Часы для Веры были одолжены у Паздеева. После слов Елены: «Ждала ли я такое оскорбленье? Чем заслужила я твое глумленье?..» – Вера должна была мчать в конюшню и проводить там обыск.

У черного входа внизу левого крыла закулисья она спрятала маску за кучей старой мебели, завязала подол туники и накинула ватник, чтобы в случае столкновения с охрой притвориться выполняющей работу по зоне. Незаметно выскочила, пользуясь сумбуром и волнением актеров, и понеслась перебежками к конюшне, чтобы остаться незамеченной охрой и часовыми на вышках.

В конюшне никого не было: только лошадки фырчали, перетаптывались и жевали сено, да изредка блеяла коза Зина, оставшаяся в лагпункте навсегда. В денниках стояло шесть лошадей: за прошлую зиму пали две. В дальнем от входа конце находился чердак со вторым светом, сколоченный из редко посаженного горбыля и досок, чтобы сено проветривалось.

На амбар вела березовая стремянка. Недалеко от стремянки высился большой стог с воткнутыми в солому вилами.

Вера не могла знать, но именно на этом стогу год назад лежала Анисья, поруганная Грязловым.

Она схватила вилы, забралась на чердак и стала прокалывать сено сначала там. Ничего не было. Потом прокалывала стог внизу – тоже безрезультатно. Стучала по дощатой части пола, заваленной грунтом и соломой; обыскала все денники. Потела, дрожала от страха за Клавку и поглядывала на часы.

Признаков тайника вроде нигде не было.

Вера устало обняла голову Шельмы – пегой кобылки Кузьмича, прижалась лицом к ее шее и погладила.

– Не может быть, – прошептала она. – Он должен что-то тут прятать! Но где? А, Шельма? Ты не знаешь?..

Шельма зафырчала и закивала головой.

– Знаешь и молчишь, – грустно вымолвила Вера.

Она посмотрела в сторону стога, куда кивала Шельма, и улыбнулась.

– Я там уже искала. Ничего-то ты не знаешь…

Вера воткнула вилы на место и теперь внимательно оглядывала землю у стога, пересыпая ее в руках. Времени не оставалось, надо было бросать все и мчать в клуб. Предстояло незамеченной вернуться за кулисы, надеть маску и продолжить спектакль.

Во время третьего действия, когда Вера уже мчалась в конюшню, Грязлов, ведомый инстинктом злодея, который возвращается на место преступления, вдруг поднялся и направился к выходу. Что-то внутри его щелкнуло и толкнуло пойти.

Путь преградили Фролов и Касымов.

– Дай пройду, – сказал Грязлов, озираясь на Ларионова, сидевшего в первых рядах.

– Никак не могу никого выпустить, товарищ лейтенант, – сказал ровно Фролов.

– Это как? – оскалился Грязлов.

– Товарищ комиссар приказал никого из зала не выпускать до окончания представления.

– Даже меня?

– Даже его самого, товарищ лейтенант, – спокойно повторил приказ Ларионова Фролов.

Желваки Грязлова заходили.

– Я с вами еще разберусь, – прошипел он и вернулся на место.

Сердце Клавки заколотилось. Дело подходило к середине второго явления третьего действия, а Веры все не было. Наконец она услышала реперную точку для выхода Елены, которую играла Вера. Осталась за кулисами, как условились, и оттуда заголосила дрожащим голосом:

О, что за ад! Терзая и дразня,

Вы оба ополчились на меня.

Будь вы воспитанны, будь вы учтивы,

Меня бы так унизить не могли вы.

Ужели трудно… ужели трудно…

– «Просто ненавидеть, как вы меня, а нужно и обидеть?», – достаточно громко прошептала Губина. – Где она, черт возьми?!

– Ужели трудно просто ненавидеть, как вы меня, а нужно и обидеть? Где она, черт возьми?! – вторила Клавка суфлеру.

Заключенные загоготали. Клавка обливалась под маской холодным потом. Но мысль о том, что она может сорвать такую опасную и важную операцию, мобилизовала ее.

– Вере надо отдохнуть, – прошептал Ларионов Прусту. – Она сильно волнуется…

– Непохоже на нее, – улыбнулся Пруст.

– Она измоталась за эти месяцы и немного выпила перед спектаклем, – тихо ответил Ларионов, и Пруст смерил его теплым взглядом.

Волнение передалось актерам, занятым в сцене. Теперь задрожал голос Гермии-Польки. Мужчины переглядывались, не понимая, почему Елена вещала из-за кулис.

Гермия

Мрак ночи, убивая силу глаз,

Чувствительность ушей острит у нас;

Хоть он и ослабляет наше зренье,

Он слуху шлет двойное возмещенье.

«Мрак ночи, убивая силу глаз… – повторял внутренне Ларионов. – Где же ты, Елена?»

Клавка продолжала отвечать из-за задника.

Балаян-Загурская подошла к ней и жестами показала, что надо выходить на сцену. Клавка кивала и тряслась как мальтийская болонка. Но тут вдруг все бессонные ночи и репетиции поднялись в ней кипучей волной вдохновения и веры в свой талант и правоту их дела. Лицо Веры мелькнуло в паникующем мозге. Невозможно подвести!

«Дом кладут по кирпичу, а роль складывают по маленьким действиям!» – крикнул Ротенберг в ее голове словами Станиславского, и Клавка двинулась на сцену.

Гермия

Нет, я не верю; это все не так.

Елена

О, что я слышу! И она – мой враг!..

Елена остановилась и замолчала. Губина вдруг поняла, что тут суфлерить не стоит. Елена медленно шла вокруг Гермии. Потом прошлась мимо Деметрия и Лизандра и вернулась к Гермии. Это была самая долгая пауза в ее жизни и самая высокая нота сегодняшней игры. В зале стояла тишина.

Все трое, злую шутку сочиня,

Решили подло высмеять меня.

Елена присела в реверансе, как бы насмехаясь над тремя оппонентами, а потом обрушила раскатистое обвинение:

Бездушная, недобрая подруга!

Ты сговорилась, ты стакнулась с ними

Травить меня бессовестным глумленьем?

Елена бросилась к подруге, но резко остановилась и тихо закончила:

Наш пол, как я сама, его осудит,

Хотя обиду я терплю одна.

– Вера сегодня в ударе, – заметил добродушно доктор Пруст.

Елена

Нет, не проси напрасно.

С такою злюкой быть вдвоем опасно.

Для драки руки у тебя ловчей,

Зато вот ноги у меня длинней.

(Уходит.)

Гермия

Не понимаю, что такое с ней.

(Уходит.)

– Какая ты молодец! – радостно прошептала Полька Клавке за кулисами, принимая ее за Веру. – Ты – лучшая!

Клавка тяжело дышала под маской. Туника ее была насквозь мокрая, пот из-под маски лил по шее.

– Как эти черти играли в масках? – брякнула она.

Полька немного удивленно посмотрела на Клавку.

– «Не понимаю, что такое с ней…» – повторила Полька слова своей Гермии.

– Пойду глотну воздуха, – торопливо сказала Клавка и нырнула в левый карман к черному ходу.

Снова наступал выход Елены. Елена мчалась из-за левой кулисы.

– Ну-ка! – забасила Балаян-Загурская. – Выход сейчас, где шляемся?

Елена буквально ворвалась на сцену.

Елена

О долгая, томительная ночь,

Теки быстрей!

Свет, воссияй с востока,

Чтоб я могла бежать в Афины, прочь

От злых людей, чье сердце так жестоко!

Сон, верный друг тех, кто уснул скорбя,

Дай мне до утра позабыть себя!

(Ложится и засыпает.)

Елена лежала на сцене и дышала как коренник[60].

Наступил финал пьесы. На сцене остался Фимка и запел под гитару.

Пак

Если тени оплошали,

То считайте, что вы спали

И что этот ряд картин

Был всего лишь сон один.

Наше слабое творенье

Расцените как виденье,

И погрешности тогда

Мы исправим без труда.

Вам клянется честный Пак,

Что уж если, как-никак,

Дело обошлось без свиста,

Мы исправим все, и чисто;

А не то – лгунишка я.

Доброй ночи вам, друзья.

Вы похлопайте, а Робин

Вам отплатит, чем способен.

(Уходит.)

Инесса Павловна сыграла заключительные аккорды, и рабочие сцены под шквал аплодисментов потащили занавес. Спектакль состоялся.

Губина утирала глаза носовым платком; в зале стояли свист и одобрительное улюлюканье; зрители кричали «Браво!» и в какой-то момент принялись хлопать синхронно.

Из-за занавеса показались исполнители. По центру стояли три девушки в масках. Они на счет «три» сняли маски и косынки, и в зале снова раздался оглушительный свист. Каждый поклон сопровождался криком и комментариями. Артистов вызывали снова и снова.

– Даешь повтор! – кричали зрители. – Бис!

В конце на сцену поднялись Ротенберг и Инесса Павловна. Зал встретил их криками «Ура!».

В этом безудержном восторге искусства совершенно стерлись границы между зэками и администрацией, и никто в этот момент даже и не думал, что стоит на подмостках зоны. Благодарность публики не бывает менее значимой в зависимости от места, где живет и царит искренний, трепетный театр.

Ларионов аплодировал стоя. Все тут же последовали его примеру и повскакивали с мест. Грязлов поднялся нехотя. Он был рад, что пытка закончилась. Наконец актеры сделали финальный поклон и потянулись за кулисы. Балаян-Загурская задержалась и уже в просвете кулис повернулась к залу.

– А мы можем и повторить! – бросила она.

В этот момент левое крыло царицы все-таки отвалилось, и под свист, хохот и аплодисменты она удалилась с подмостков уже насовсем.

Глава 17

За кулисами стоял неменьший гам. Люди обнимались, смеялись, прыгали, были охвачены непреодолимой жаждой жизни и радостью, наперебой галдели, вспоминая казусы, ляпы и забавные моменты спектакля. Царило то чувство, когда в сердце нет ничего, кроме любви и благодарности.

Ларионов и Пруст тоже поднялись за кулисы. Там их встретили громогласным флотским «Ура! Ура! Ура-а-а!». Ларионов был смущен, как всегда, когда оказывался в центре внимания.

Он подал знак тишины.

– Все участники спектакля: режиссер, музыканты, актеры и рабочие получат денежные премии и дополнительные пайки, – объявил он, и труппа захлопала и благодарно зажурчала.

– И я? – с любопытством спросила Валька.

– И ты, как самая тут оголодавшая, – засмеялся Ларионов.

– Много – не мало, – обиделась Валька. – Лишний – только год на зоне…

Зэки загоготали.

Вера смотрела на Ларионова ласково. Это, возможно, были последние недели близости, и она не желала омрачать их. И как радостно видеть людей такими счастливыми! Она не могла насмотреться на Клавку. Хоть результата с обыском конюшни и не добились, сама возможность провернуть такое дело повысила уверенность Веры в себе и Клавке. Клавка буквально вынесла на плечах все задание.

Девушки отошли в сторону и долго обнимались.

– Ну что там? – прошептала Клавка.

Вера покачала головой.

– Еще не вечер…

– Клава Сердючко, – вдруг произнесла торжественно Вера, и слезы заполонили ее раскосые темные глаза. – Ты самая бесстрашная и талантливая девушка. Я горжусь, что ты мой друг.

– Ладно тебе. – Клавка покраснела и шмыгнула носом. – Ты тоже огонь! Друзья навек? – Она протянула руку.

– Навек, – сказала Вера и прижала к себе Клавку, обливаясь слезами.

– Вот выйдем с зоны, приедешь к нам на хутор, я тебе такой прием устрою, – засмеялась сквозь слезы Клавка. – Знаешь, какой моя мамка борщ варит? Ты такой нигде не сыщешь!

– Думаешь, мы выйдем отсюда? – нежно спросила Вера.

Клавка хлопнула ее по плечу:

– Ты что, забыла? У меня бабка ведуньей была…

Девушки засмеялись.

Ларионов медленно направлялся к ним.

– Ну что? – улыбнулся он. – Может, теперь раскроете тайну своих масок?

Вера приложила маску к лицу и загадочно улыбнулась.

– Дак то ж художественный ход, гражданин начальник! – сказала поспешно Клавка.

– Идея пришла режиссеру?

– Нет, – ответила Вера, глядя ему прямо в глаза. – Идея моя.

Ларионов окинул ее полным желания взглядом.

Клавка подмигнула Вере и побежала к Файгельману. За время репетиций они как-то незаметно сблизились.

– Григорий Александрович, наверное, я пойду в барак, – сказала Вера. – Из меня словно все силы вышли.

– Еще бы! – улыбнулся Ларионов. – Отыграли без антракта. Не возражаешь, если провожу? Все равно иду с Прустом в дом…

Вера кивнула. Они сошли со сцены и двинулись к выходу. К ним присоединился доктор Пруст. В дверях все еще стояли Касымов и Фролов, дожидаясь, пока все заключенные выйдут из зала.

Вера уже почти в проходе дернула Ларионова за рукав гимнастерки.

– Да, Верочка? – Ларионов взглянул на нее, она мотнула головой в сторону охры. – Понял. Касымов, поди. – Касымов подошел и взял под козырек. – Касымов, никто не выходил во время спектакля?

– Никак нет, товарищ комиссар.

– И не пытался? – не выдержав, вмешалась Вера, и Ларионов невольно приобнял ее за талию, поскольку она вынырнула из-под его руки и влезла между ним и Касымовым.

Касымов смотрел на Ларионова.

– Ну? – не выдержал Ларионов. – Язык проглотил?

– Никак нет, товарищ комиссар, не проглотил, – с тревогой ответил Касымов. – Товарищ лейтенант хотел выйти, но мы не пустили. Вы же не велели никого…

– Какой лейтенант? – спросил Ларионов.

Вера буравила взглядом Касымова.

– Лейтенант Грязлов, товарищ комиссар, – невозмутимо сказал Фролов.

Ларионов невольно посмотрел на Веру. Она отвернулась и вышла из зала. Ларионов и Пруст последовали за ней.

Вера шла в задумчивости. «Он почуял! Да, именно, волк почуял флажки. Что-то тут не так с конюшней… Там что-то есть. И он хотел туда пойти. Надо что-то делать – и быстро!»

– Верочка, – воодушевленно заговорил доктор Пруст. – Признаюсь, давно не получал такого удовольствия, как сегодня! И вам, Григорий Александрович, я особенно благодарен за возможность приехать и посмотреть это искрометное шоу. При вас лагпункт расцвел…

Ларионов словно не слышал Пруста, а все следил за Верой и не мог забыть слова Фролова. «Грязлов – единственный, кто хотел выйти посреди спектакля. Зачем? Вера видела его выходящим в прошлом году, когда сгорел барак… И ведь это она заставила меня поставить часовых на входе. Она точно знала, предвидела его маневры…»

– Доктор. – Вера остановилась. – Прошу простить меня – мне срочно нужно по делам!

Она поспешно зашагала к бараку.

– Опять что-то задумала, – покачал головой Ларионов и вздохнул.

– Такова уж ваша зазноба, – засмеялся Пруст, и они направились к дому Ларионова – ужинать и разговаривать.

Вера вбежала в барак. Многие заключенные уже были на месте. Она плюхнулась рядом с Инессой Павловной.

– Вот кошмар! Вот ужас! – достаточно громко сказала она в сердцах. – Новая комиссия приедет через неделю!

– Что случилось? – недоумевающе спросила Инесса Павловна.

– Так если бы я знала! – воскликнула Вера.

Клавка спрыгнула с нар и слушала Веру.

– «Сон в летнюю ночь» продолжается? – спросила она.

Вера нервно кивнула. Клавка присела возле Инессы Павловны и посмотрела на Рябову. Та копалась в своей сумочке.

– Ты, Рябова, ничего не слыхала про новую комиссию?

– Я? – Рябова вздрогнула. – Ничего… При чем тут я?

– Мало ли, – хмыкнула Клавка. – В тихом омуте…

– И никто не знает! – стенала Вера, размахивая маской. – Вроде один зэк в столовке услыхал, что приедут у всех пальчики снимать. И даже у администрации…

– Да ну?! – воскликнула Клавка. – Вот это номер! Секретная операция, поди?

– Очень секретная, – серьезно сказала Вера.

– А в столовке откуда известно? – спросила Клавка.

– Снабженец проболтался, – сказала Вера немного тише. – Они уже были где-то. Скоро приедут к нам… Боюсь идти к Ларионову, – добавила она. – Он запретил совать нос в дела зоны…

– И правильно! – заключила Инесса Павловна. – Лучше держаться подальше от всех этих дел.

– Клавка, – позвала Вера. – Пошли пайку забирать добавочную.

– Точно! Надо быстро брать, а то тихушники набегут, – сказала Клавка громко, чтобы услышала Рябова, и девушки поспешили из барака.

– Ты чего надумала?

– Грязлов пытался покинуть зал во время спектакля, – быстро говорила Вера. – Но в конюшне я все перерыла – там ничего нет! И все же я чувствую, что там что-то есть. Что-то мне там не понравилось, но времени спокойно подумать не оставалось…

– Думаешь, Рябова настучит ему, и он начнет ошибаться? – спросила Клавка.

– У нас нет больше вариантов, кроме как идти ва-банк.

– Надо установить за ней слежку.

– Это хорошая идея, но как? – Вера пожала плечами.

– А что, если Курочкину подговорить? Она болтливая, но честная. Ты не сможешь, а меня Рябова вообще боится.

Вера думала.

– Я знаю, кого подговорить! – вдруг сказала она. – Паздеева!

– Он же в охре…

– Да, но он много раз доказывал порядочность и доблесть. Он надежный человек и тоже недолюбливает Грязлова. Денис не стал стрелять в Анисью на плацу, и Ларионов ему доверяет. Курочкина ляпнет что-нибудь ненароком и все испортит. Да и Грязлов несерьезно относится к Паздееву – считает его дурачком. Кроме того, Паздеев может свободно и без подозрений передвигаться по зоне.

– Тоже верно, – согласилась Клавка.

– Ты ступай за пайками, а я найду Паздеева.

Вера повернула в сторону администрации.

* * *

Пока Федосья с Валькой поспешно собирали на стол к ужину, Ларионов и доктор Пруст уединились в кабинете и выпивали. Ларионов в целом был доволен и только тревожился из-за Веры и этой истории с Грязловым.

– Все прошло чудесно, Григорий Александрович.

– Да, ребята просто молодцы! – приподнято сказал Ларионов. – Горжусь искренне каждым…

– Есть ли уже понимание, кто может прийти вам на смену в случае оперативного перевода? – спросил Пруст так же ровно и благодушно.

Ларионов сразу помрачнел и выпил.

– В том-то и дело, что нет. – Он немного помолчал. – Вера просилась о переводе. Я пока отказал, но она не из тех, кто так легко сдается…

– У вас есть какой-то план? – спросил доктор и тут же поправился: – Я ни в коем случае не жду, что вы его изложите. Достаточно понимания, что вы наготове.

– Да, я подготовился, но она пока не знает… Тут нужны оперативность и полная секретность.

– Понимаю, – закивал Пруст. – Слышно ли что из Москвы?

– Москву слышно, только когда приходят дурные вести. Есть понимание, что мы вооружаемся. Франко жарит британские корабли; Чемберлен – тюфяк; мир опять на грани масштабной войны. Надеюсь, в этот раз мы не будем иметь к ней отношения…

– Это маловероятно. – Пруст глотнул коньяку. – К любым масштабным войнам Россия всегда имела непосредственное отношение. Часто не по своей воле, но неминуемо поддаваясь на провокации…

– У вас есть объяснения? – спросил Ларионов, закуривая.

– Россия всегда была большой страной. А теперь, вместе с союзными республиками, стала еще больше. Империя раздвинула границы и как минимум не намеревается их сжимать. Либо мы пойдем строить Коминтерн, либо он в том или ином обличье придет «строиться» к нам, – усмехнулся Пруст.

– Как я измотался от этого, – вдруг признался Ларионов. Он отбросил формальности и потянулся. – Так хочется построить большой дом и жить там со своей семьей! Любить жену без устали… просыпаться от запаха ее горячей шеи и ножек детей под носом… лежать в траве и чувствовать дыхание земли… прыгать из бани утром в речку и опять идти в постель к супруге… И трудиться без ощущения опасности и угрозы…

Пруст с нежностью и пониманием качал головой:

– Думаю, и это возможно. Но не теперь.

– Точнее, никогда, – тихо сказал Ларионов.

– Этого я не говорил! Я верю в обыденность доброй судьбы. Но вы – военный человек. Ваши сапоги всегда стоят на земле. Вас могут в любой момент мобилизовать. И поедете надирать зад Франко прямо из горячей супружеской постели…

– Мне бы хоть разок прильнуть к этой постели для начала, – улыбнулся Ларионов. – Я после этого бы не только Франко надраил зад, но и всему мировому империализму.

Мужчины рассмеялись и пошли ужинать. Пруст сидел у Ларионова несколько часов и уехал в Сухой овраг на своей телеге уже ближе к полуночи. Ларионов долго не спал, хотя и не выходил из комнаты.

– Пойду гляну, что в первом бараке, – сказала Федосья Вальке.

– Зачем это?

– Не знаю, – промолвила Федосья. – Что-то за Ирку мне неспокойно последние дни. Терзается она…

–Неужто?– пожала плечами Валька.– Сегодня как егоза прыгала с Клавкой на спектакле. Что-то я особливо не видела в ней писсимиссии.

– Эх ты – писсимиссия…

Федосья ушла.

Глава 18

На несколько дней наступило затишье. Вера отчаялась и думала, что их с Клавкой план провалился. Рябова работала по своим нарядам, Грязлов в привычной манере муштровал то охру, то зэков. Выпало много снега, и занялась зима.

Вера понимала, что время шло и никакая комиссия не едет, и скоро это станет очевидно. Уже обдумывали план отступления, как вдруг в столовую, где Вера мыла кухню после обеда, заглянул Паздеев. Он кивнул, и Вера, бросив тряпку, выскочила.

– Что?!

– Недавно Грязлов велел Потапу почистить стойло и после запереть конюшню. Тот собирается идти.

– Клюнули! – прошептала Вера и почувствовала холодок.

– Что происходит? – тревожно спросил Паздеев.

– Ничего! – Вера повязала косынку. – Будь недалеко от конюшни, и если услышишь крики или пальбу, беги туда. И никому ни слова!

– А Ларионов, конечно, не знает…

– Узнает, как только будут факты! – уверенно сказала Вера и бросилась к конюшне.

В бараке тем временем Клавка заметила, что Рябова куда-то засобиралась.

– Ты в наряд? – спросила она небрежно.

– Да, но мне через час, – сдержанно ответила Рябова.

– А я уже иду в столовку, – сказала Клавка и быстро вышла.

Она добежала до администрации взглянуть на наряды, сказав дежурному, что якобы позабыла, какой именно у нее наряд. Дежурный оказался новеньким и спросил фамилию Клавки. Та смело ответила: «Рябова».

– Ты через час в конюшне, – ответил он, и Клавка чуть его не расцеловала.

Она не нашла Веру в столовой и бросилась прямиком к конюшне. Ворота были открыты, и Клавка заглянула внутрь. Местный конюх Потап чистил денники.

– Ты чего тут? – промычал сердито Потап.

– Тебя Паздеев ищет, – без зазрения совести соврала Клавка.

– Это еще зачем? Я в наряде.

– А ты беги разберись и выполняй свой наряд, – сказала Клавка и скрылась.

Но на самом деле она завернула за угол и пронаблюдала, как через минуту Потап уже шел в сторону администрации, недовольно размахивая руками, как морж ластами.

Клавка нырнула в конюшню и осмотрелась. Внезапно она услышала тихий свист. Обернулась и увидела на чердаке за небольшим стогом сена Веру. Клавка мгновенно вскарабкалась по стремянке на мансарду, и девушки залегли в засаде.

Спустя минут пятнадцать вернулся Потап и, убирая денники, выматерил Клавку. Лошади переминались и фырчали; неодобрительно заблеяла Зинка. Клавка и Вера тряслись от беззвучного смеха, зажимая рот.

Наконец Потап закончил, вышел и запер за собой конюшню. Наступила тишина.

– И что теперь будем делать? – прошептала Клавка. – Он нас закрыл.

– Тише, – промолвила Вера. – Надо ждать. Волк идет на приманку… И вот еще: что бы ни происходило, надо молчать и не шевелиться. Поняла?

– Так точно.

Прошло около получаса, как вдруг замок залязгал, и ворота со скрипом открылись. В конюшню вошла Рябова с подкормкой для лошадей. Она поставила ведро и принялась раскладывать ее по яслям. За воротами послышался хруст снега. Вера узрела через просвет сена хромовые сапоги. Кровь стала стыть в жилах. Это был Грязлов.

– Что там у тебя, выкладывай, – раздраженно бросил он, оглядывая конюшню.

Рябова казалась подавленной и несчастной. Грязлов прошелся по конюшне и остановился возле нижнего стога, оглядывая его.

– Тут никого нет? Проверила? – вдруг спросил он.

Рябова вяло закивала.

– Я после конюха пришла – тут замок висел…

Грязлов подошел к стремянке, и она заскрипела под его весом. Вера и Клавка прижались к полу и зажмурились. Грязлов оглядел мансарду – повсюду было раскидано снопами сено.

– Этот Потап – балбес, – сказал он, спускаясь.

Потом отряхнулся и поправил гимнастерку.

– Чего молчишь? – рявкнул он. – У меня нет времени. Говори быстрее.

– Александрова сказала, что едет секретная комиссия, – дрожащим голосом заговорила Рябова.

Клавка провела большим пальцем по горлу.

– Что ты плетешь? – недовольно поморщился Грязлов. – Я не знаю ни о какой комиссии. Откуда эта шлюха начальская могла получить информацию?

Рябова потупила взор.

– Я не знаю, – взмолилась она.

– Хватит скулить, – сплюнул Грязлов и снова стал ходить вокруг стога. – Говори толком.

– Она сказала, что комиссия секретная, что случайно снабженец проболтался и что они будут снимать отпечатки у всех лагерных, включая администрацию, для какой-то серьезной проверки…

Грязлов вдруг схватил Рябову за шиворот и толкнул на стог.

– Она так и сказала?! – вскричал он. – Едут катать пальцы?

– Да, – заплакала Рябова.

– Заткнись, сука! – Он снова сплюнул. – И когда?

– С ее слов – на днях…

– Эта подстилка комиссара – как кость в горле! – Грязлов принялся ходить по конюшне, и лошади немного заволновались, словно чуя хищника. – Если бы эта сучка только ноги раздвигала под ним… А она вечно сует свой нос во все щели! Потаскуха московская… Твоему комиссару нравятся задиристые шлюхи, ты явно не в его вкусе, – захохотал он. – Ладно, – вдруг сказал Грязлов резко. – Вали отсюда и держи язык за зубами. Я должен запереть ворота.

Рябова схватила ведро и быстро ушла. Грязлов еще немного потоптался возле стога и тоже вышел, заперев за собой конюшню на висячий замок. Вера прижала палец к губам, делая Клавке знак, что Грязлов мог услышать их с улицы. Так они лежали в полумраке четверть часа.

– Как выбираться-то? – прошептала наконец Клавка. – Я чуть в штаны не наложила, когда он полез наверх.

– Я тоже.

– И что теперь делать?

– Интуиция подсказывает, что надо ждать…

– Чего?!

– Тсс… – Вера снова перешла на шепот. – Волк пошел на приманку. Осталось, чтобы захлопнулся капкан.

– Пока что нас в капкан захлопнули, – не унималась Клавка. – Ночь скоро на дворе. Поверка начнется, нас хватятся. Пойдут чесать лагерь, найдут тут, и Грязлов…

– Тихо! – Вера вдруг зажала Клавке рот. – Я чувствую, что это не конец… Если мы поднимем шум и начнем выламывать доски, он скорее нас схватит. И тогда мы завалим операцию и спугнем его навсегда. Он – матерый, я чувствую.

– Надо открыться Ларионову, – шептала Клавка.

– Поздно…

Клавка упала лицом в сено, потом перевернулась на спину, заложив руки за голову.

– Твоя взяла, – сказала она. – Идем до конца! А Рябовой бы темную устроить по-хорошему. Ссучилась, гадюка…

– Не время сейчас про нее думать! – Вера помолчала. – Знаешь, – сказала вдруг она мечтательно. – Не так я себе представляла конец года. Все равно человек надеется на чудо, на лучший исход.

– Ну, нас пока не подстрелили, как куропаток, – засмеялась Клавка.

– Пока нет, – улыбнулась Вера.

– Скажи честно, люди должны быть честными на краю пропасти. – Клавка вдруг повернулась к Вере. – Почему вы с Ларионовым до сих пор не вместе?

Вера смотрела перед собой, перебирая солому.

– Я знаю Ларионова с четырнадцати лет, – вдруг сказала она.

– Как это? – Клавка присела.

– Так. Влюбилась в него в Москве, когда он заезжал к нам с моим другом детства. Он сделал предложение. Хотел ждать. А потом ушел навсегда и забыл обо мне… И даже не вспомнил, увидав на зоне.

– И ты все это время молчала?!

– Инесса знает, и он с той зимы…

– Ну вы даете! – Клавка почесала макушку. – Так ты что, простить его не смогла?

– Не знаю…

– Ну ладно, допустим, простить не могла, но ты же любишь его, – просто сказала Клавка. – Все это знают.

Вера молчала.

– Я сама не могу в себе разобраться, – промолвила наконец она.

– А если бы он…

– Тише.

Девушки примолкли.

– Показалось вроде.

– Если бы он на коленях попросил прощения, ты бы простила? – сказала Клавка трогательно.

– Эх, ты – романтик с большой дороги. – Вера бросила в Клавку соломинку. – А еще меня зовут не Ирина… а Вера.

Клавка опустила глаза.

– Знаю, – сказала она, и Вера повернула ее голову к себе с вопросом. – Слышала пару раз, как Ларионов оговаривался… А как раскрылось?

– Я его московский подарок прятала под половицей в бараке. Вот. – Вера гордо оттянула брошь. – На пожаре он за ним, сам того не зная, полез в огонь… Где на зоне еще что-то спрячешь?

Вера обняла Клавку. Вокруг стояла тишина. Только лошади зафыркали.

– Шельма копытами землю роет, – сказала Вера, – будто больше нас знает… – И вдруг села. – Как я сразу не поняла – балда. Ай да Шельма!

– Что ты бормочешь? – недоумевала Клавка.

– Спускаемся, – скомандовала Вера.

– Как спускаемся? – изумилась Клавка, уже отползая задом к стремянке.

– У нас мало времени! Тайна «черного лейтенанта», похоже, раскрыта.

* * *

Приближалось время поверки. Инесса Павловна заволновалась – ни Веры, ни Клавки до сих пор в бараке не было. Все давно вернулись с нарядов, зэки пришли с лесоповала. Рябова сидела на вагонке, уставившись в одну точку.

– Наташа, – обратилась к ней Инесса Павловна, – ты не видела Веру и Клаву?

Рябова вздрогнула:

– Нет, они же в столовую как ушли…

– Да, да, как я сразу не подумала, – поспешила сказать Инесса Павловна. – Тебе нехорошо? Ты вся дрожишь…

– Я подмерзла в конюшне, – ответила Рябова.

– В конюшне? Ах да, ты же там в наряде была…

Рябова легла на вагонку и отвернулась к стене.

– Анна Ивановна, – подошла к Балаян-Загурской Инесса Павловна, – вы не видели вечером Александрову и Сердючко?

– Не было их весь день. Одна с утра ушла в столовую, другая исчезла ближе к вечеру, – ответила Балаян-Загурская. – Они же вечно мотыляются по лагерю и интриги плетут.

– Интриги?.. – повторила Инесса Павловна.

– А вы что, вчера не заметили? – понизила голос Балаян-Загурская. – Они за кулисами какие-то фортели с переодеваниями устроили.

– Вы про маски? – неуверенно и тревожно спросила Инесса Павловна.

– Вот именно, что про маски! – покачала пальцем Балаян-Загурская. – «Мрак ночи, убивая силу глаз… Чувствительность ушей острит у нас», – как сказал великий Вилли Шекспир в его бессмертной комедии «Сон в летнюю ночь»… Догадываетесь, о чем я? И неизвестно, – почти шепотом добавила Балаян-Загурская, – на зоне ли еще они… А по мне – пусть! Я в их возрасте тоже бы решилась. Куда вы?!

Инесса Павловна ринулась к своей вагонке и без раздумий достала бумажку, отданную ей Верой на хранение. Она развернула ее и пробежалась по тексту, потом схватила ватник и бросилась из барака.

Началась вьюга, и снег метался по плацу. Инесса Павловна прибежала в дом Ларионова и без стука вошла. Ларионов выглянул из кабинета на шум.

– Инесса Павловна? – удивился он. – Что с вами?

– Вы должны немедленно отменить поверку в нашем бараке! – воскликнула она.

Ларионов пригласил ее в кабинет и прикрыл дверь.

– В чем дело? – сурово спросил он.

Инесса Павловна протянула лист бумаги.

– Есть подозрение, что Вера и Клава устроили побег…

Ларионов побелел и жадно начал читать записку: «Я долго металась в сомнениях и раздумьях и понимаю, что меня будет сложно простить за сделанное. Но подозрения насчет определенной личности зашли слишком далеко. Мои призывы и доводы не работают. Я не могу быть услышана тем, в чьей власти помочь предупредить новую беду. Поэтому решила действовать одна. Это – мое решение. И ответственность за последствия несу лишь я. Если записку сейчас кто-то читает, значит мой план приведен в исполнение. Невинная жертва подлости злодея оставила ключ под нарами своей камеры – последнего ее прибежища перед тем, как ее кожа цвета магнолии остыла на моих руках. Возможно, найдя его, тот, в чьей воле помочь нам, все же поверит в обоснованность моих подозрений и доводов и сможет раскрыть зло, истоки которого ведут в „Сухой овраг“. Александрова».

Ларионов спрятал записку в несгораемый шкаф.

– Оставайтесь здесь. Мне нужно срочно в ШИЗО, – сказал решительно он.

– А как же поверка?! – воскликнула Инесса Павловна.

– Я прикажу не делать, – бросил Ларионов на ходу и вышел из дома.

Он быстро пересекал плац. Снег хлестал в лицо.

– Кузьмич! – крикнул Ларионов. – Поверку в первом бараке не делать. Запрещено!

– Есть! – бойко отрапортовал Кузьмич.

– Паздеева быстро ко мне.

– Да нет его нигде, сам искал почитай с восьми вечера, – прихрамывая, поспешал за Ларионовым Кузьмич.

– И этот замешан, – буркнул Ларионов. – В администрацию не иди. Стой у барака и ни души не выпускай и не впускай, кроме Александровой и Сердючко. И никому – ни слова!

– Вас понял. – Кузьмич заковылял к первому бараку, на всякий случай прихватив с вахты винтовку.

В ШИЗО Ларионов стремительно прошел к камере, где когда-то сидела Анисья.

– Сюда свет дай! – бесцеремонно приказал он дежурному.

Дежурный принес масляную лампу. Ларионов лег на пол и подлез под нары. В камере стояли лютый холод и вонь. Он просунул лампу под нары и посветил на тыльную сторону досок. Сначала он ничего не мог разглядеть, но потом вдруг увидел нацарапанное слово.

– Срочно ко мне Фролова и Касымова! – крикнул он из-под нар дежурному.

– А тут нет никого…

– Марш в казарму и скажи, чтобы взяли десяток вооруженных солдат и бежали к конюшне! – в бешенстве заревел Ларионов.

Конь… Ларионов вылез из-под нар и сел на край вагонки.

«Вы любите лошадей?» – Перед ним возник солнечный день и очаровательная улыбка Веры. «Я хочу наряд в конюшне…», «Только посадите Клавку в камеру Анисьи…»

Она решила, что это Анисья нацарапала… Как она могла прийти ко всему этому? Почему все сразу не рассказала? И как он мог быть таким болваном?

* * *

За стенами конюшни загудела вьюга. Было темно и холодно. Вера и Клавка лежали на чердаке.

– Надо выбираться, – прошептала Клавка. – Сейчас по лагпункту кипиш начнется.

– Да, – с горечью сказала Вера. – Ты права – мы ничего тут не добьемся.

– Погоди, – прошептала Клавка.

Висячий замок зловеще лязгнул. Девушки прижались друг к другу. Ворота тоскливо заскрипели. Кто-то вошел. Послышался звук чиркаемой спички, и через минуту в конюшне появился свет, исходящий от керосинки. Вера чуть подтянулась и увидела внизу Грязлова. Он достал длинный нож из голенища и быстро вскрыл несколько досок под Шельмой. Оттуда извлек пузырь с мутной светлой жидкостью, литров на десять.

Грязлов осмотрелся и вернул доски на место.

Потом прошел к стогу и начал вскрывать пол возле него, расчистив его от соломы и земли. Девушки услышали, как он вдруг начал выламывать все больше досок и издавать какие-то странные звуки, похожие на скулеж и скрежетание.

Вера неожиданно вскочила и крикнула:

– Вы не это потеряли, лейтенант Грязлов?! – Она вскинула винтовку и взвела затвор, направив дрожащими руками дуло на Грязлова. – Я метко стреляю, предупреждаю!

Грязлов замер, как зверь, прижимающий при опасности тушу к земле. Клавка все еще сидела в засаде, наблюдая за Грязловым оттуда.

– Мы все предусмотрели. Конюшня окружена!

Грязлов осмотрелся и воровато засмеялся.

– А ты не такая наивная, как казалось. Только вряд ли комиссар в курсе. Он бы не допустил, чтобы его шлюха так рисковала.

– Комиссар не в курсе, зато Рудников был в курсе, – бросила Вера.

– Рудников был тупым жандармом, – сплюнул Грязлов. – Ах ты сучка! – Он дернулся в сторону Веры, но она пальнула ему под ноги, и он снова замер.

– Это вы подожгли барак и свалили все на Анисью Фролову, – сказала Вера. – Вы были хитровским бандитом и прятались в трущобах «Сухого оврага». Потом примкнули к Красной армии, затерялись в толпе и начали вредить.

– Кто тебе поверит? У тебя нет свидетелей.

– Свидетели есть, хотя они мне и не нужны! И есть украденное вами оружие, которое я нашла после того, как заманила вас сюда при помощи стукачки Рябовой.

– Тварь! – прошипел Грязлов. – Коварная тварь! Я еще той зимой почувствовал, что ты опасна, когда ты подговорила этого старого дурака Кузьмича вырвать у Ларионова помилование для Фроловой. Но он-то тебе не верил. Он только хотел залезть тебе под юбку. Ему и в голову не приходило, что ты пойдешь на такой риск из-за какой-то подстилки.

– Вы оклеветали и убили невинного человека и пойдете под трибунал. Мне все известно…

– Только одно тебе неизвестно! – Грязлов выхватил револьвер, и раздался выстрел.

Вера вскрикнула и выронила винтовку. Грязлов схватился за плечо. Все происходило быстро и будто одномоментно. Упреждающий выстрел из-за ворот риги произвел Паздеев.

Грязлов выронил оружие. Клавка вскочила, чтобы повалить на пол Веру, но в это мгновение Грязлов уже выхватил из сапога тесак и метнул в сторону девушек. Нож попал в цель – Вера слышала этот ужасный звук вхождения тесака в плоть, но боли не почувствовала. Клавка, повалив ее, всем весом покоилась на ней и стонала.

Тут Вера увидела, как выше ее сердца начала быстро расползаться, как чернила по промокательной бумаге, алая кровь. Чудовищно торчала рукоятка.

Паздеев в это время уже влетел в конюшню и бросился на Грязлова. Но тот успел выхватить из другого сапога еще один нож и пырнул на всем лету юношу, а потом ударом повалил его на живот. Схватил винтовку упавшего навзничь Дениса, бутыль с жидкостью и ловко выскочил из конюшни. Ворота захлопнулись. Заскрежетал замок. Наступила тишина, а еще через короткое мгновение послышался знакомый, тихий роковой треск. В конюшне становилось все светлее, и потянулись дым и притягательный, родной запах горящей сосны.

Вера повернула Клавку на спину, стянула с себя линялое красное платье и отколола от него брошь Ларионова. Затем, подавив ужас, резко вынула нож, разорвала свое платье и сделала им перевязку, закрепив ее для верности чулками. Трясущимися руками Вера приколола брошь к правому плечу одежды Клавки. Та даже не кричала. Стонала, но пока сознания не теряла.

Дым все прибывал. Лошади в денниках начали тревожно топтаться, тянуть подвязки и ржать; все жалобнее и громче блеяла Зинка. Подле денников лежал на животе Паздеев.

Вера подтащила Клавку ближе к стремянке.

– Миленькая, попробуй встать! Умоляю! Мы с тобой такие борщи наварим, такие платья накупим. Ты только живи! Слышишь!

Клавка кряхтела, безуспешно пыталась подняться и сильно дрожала.

Вера слезла с чердака и бросилась отвязывать Шельму. Горящее дерево все громче трещало; волглые доски стреляли и шипели.

Вера пригнала Шельму под мансарду и привязала к стремянке. Потом влезла наверх, подтащила Клавку к краю и свесила ее ноги. Вылезла сбоку на стремянку и забралась на Шельму. Огонь крепчал, и Вера начала уже кашлять от дыма. Шельма затопталась, и Вера принялась ее успокаивать.

У нее тряслись руки и пересохло в глотке. Обреченный вопль козы словно гласил о безысходности и одновременно передавал панику.

Вера потянула Клавку, и та повалилась на Шельму, а потом сползла и плюхнулась на пол. Вера поволокла ее за ноги к воротам. Потом бросилась к Денису. Тот пытался шевелиться. Жив!

Вера перевернула его на спину. Нож вошел со стороны селезенки. Но по рукоятке она поняла, что нож был небольшим: большой Грязлов метнул в нее и попал в Клавку.

Надо было подтащить к воротам теперь Паздеева. Получалось плохо: юноша оказался тяжелым, а Вера ослабла от потрясения. Мышцы ее не слушались; ноги превратились в поролон, а руки онемели.

Паздеев пытался отталкиваться, чтобы подсобить. Клавка тем временем уже не стонала, а каким-то безучастным взглядом смотрела на Веру и Паздеева. В ее уставших светлых глазах мерцали рыжие блики пожара.

Тонкие стены конюшни вспыхнули. Лошади метались в денниках, дико ржали и бились о борта; коза пыталась выпрыгнуть из загона и падала с криком, сдерживаемая веревкой на шее.

Вера привязала Шельму, схватила вилы и начала просовывать их в щели ворот, пытаясь взломать доски. Кричала и звала на помощь. Воздуха стало не хватать – не столько от дыма, сколько от растущего жара.

Послышался знакомый хруст.

«Скоро рухнет крыша», – пронеслось в голове Веры.

И только она будет виновата в их смерти. Погубила всех!

Треск нарастал. Внезапно, как огромный взрыв фейерверка, вспыхнул стог, и заполыхал чердак – повсюду трещала и горела, как порох, солома, наполняя конюшню удушливым дымом. Вера боялась отвязывать лошадей и несчастную козу, чтобы они не затоптали раненых. Да и как теперь было отвязывать: вокруг все полыхало.

За воротами слышались крики. Люди пытались их взломать. Вера наклонилась над Паздеевым и Клавкой, стараясь закрыть их своим маленьким телом от балок кровли. На ней были только панталоны. Ватники сгорели на чердаке; платьем и чулками она обмотала рану Клавки; бюстгальтера не имелось: обнаженная женщина в панталонах, сгорающая с друзьями заживо в конюшне…

Вера потеряла осмысленность происходящего, обмякла и начала задыхаться.

Доски ворот разлетелись. Последнее, что она почувствовала, было как ее отволокли за ноги по снегу и бросили голышом на сугроб. Наперебой, вперемешку с ядреным матом отовсюду неслось:

– Быстрей давай – обвалится! Сашка, Фролов, – носилки! Брезент! Коней спасай! Козу тащи! Бинты! Кидай рубаху – нет времени! Нож не вынимай – истечет! Сердючку загрузили! Пузенко готов! Телогрейку кидай! Девку, девку укрой! Биссера бери! Гони!..

Через какое-то время ее уже куда-то несли на руках. Веру трясло от быстрого шага носильщика. Сквозь запах гари в носу она вдруг почувствовала свежий аромат снега и теплый родной дух его тела. Замотанную в телогрейку, он куда-то ее нес. Снег хлестал во все стороны.

Вера зацепилась пальцами за бушлат и чувствовала макушкой частое дыхание Ларионова. Слышались рев грузовика Пузенко и отовсюду отборный мат мужиков. За ворота зоны уже бежал гарнизон солдат с собаками.

А потом она оказалась в его постели. Над ней возникло лицо Инессы Павловны. Федосья несла таз и уже горячей тряпкой обтирала окровавленное и покрытое сажей лицо, обнаженную маленькую грудь и тело.

Вера теперь видела всех и все. Видела свое нагое тело в грязных панталонах; Вальку в дверном проеме с ужасом в глазах; Инессу Павловну с рюмкой коньяка… А потом этот коньяк влился в ее горло, и она начала кашлять. И ей давали теперь воду. Видела опустошенное, словно за час постаревшее лицо Федосьи с тряпками в руках, которыми она ездила по ней, как в другое время по кухонному столу.

А он? Где был он? Он нес ее и принес сюда. Но его не было рядом. А они?!

Вера вдруг вскрикнула.

– Тебе больно? – Инесса Павловна схватила ее за руку. – Где больно?

– Я… – захлебываясь, прошептала Вера. – Я…

– Тише, тише, сейчас уже все позади…

– Я не смогла… Я убила их… Где он?! – Вера затряслась и вцепилась в Инессу Павловну. – Он ушел… Он уехал! Уехал! Бросил!

– Вера! – Инесса Павловна выскочила из комнаты и ринулась к Федосье. – Где Ларионов?

Федосья тряслась.

– Вышел куда-то! Позвали уже!

– Вера, похоже, в истерике…

– Господи, святые мученики! – застонала Федосья. – Когда же напасти сгинут?!

Вскоре Ларионов вернулся. Он услышал крики в спальне и быстро прошел туда, скинув на ходу бушлат. Валька держала Веру за руки, а Федосья прижимала ноги к постели, наваливаясь на нее почти уже всем телом. В центре комнаты застыла Инесса Павловна, схватившись за голову.

– Девка не ест толком, а сильнющая, как росомаха! Не сдюжим! – кричала Валька.

Ларионов скинул фуражку, разом подхватил Веру и опустился с ней на руках на кровать, крепко прижав ее к себе. Она вдруг затряслась и заплакала, но перестала биться. Ларионов покачивал ее на руках, как младенца, похлопывая ритмично по спине.

Федосья, с растрепанными волосами, утирая пот, вперевалку подбежала к шкафу и вытащила его рубаху.

– Нечего девку голую тискать – срам один! – сказала она. – Надевайте.

Ларионов помог Вере одеться и снова прижал ее.

– Ступайте, – тихо сказал он. – Я побуду с ней. Справлюсь. Отряд все равно нескоро с поисков вернется.

Женщины послушно вышли, затворив за собой дверь. Федосья непрерывно крестилась и что-то бубнила. Поставили самовар, чтобы охолонуться.

Инесса Павловна присела у стола в оцепенении.

Ларионов сидел с Верой на руках и оглаживал ее. Она угомонилась и только подергивалась.

– Они погибли? – вдруг спросила она еле слышно, сжимая на груди Ларионова влажную гимнастерку.

Ларионов потерся лицом о ее макушку.

– Живы и на пути в больницу. Все будет хорошо. Лев Биссер их прооперирует, – уверенно сказал он. – Тебе сейчас надо успокоиться и немного поспать. Ничего не бойся. Тебе удобно у меня на руках? – спросил он, прижимая ее голову к груди.

Вера закивала.

– Вы не уйдете?

– Куда же мне идти? – ответил он ласково.

–А он?..

– Он… – Ларионов вздохнул. – Он сбежал. Его сейчас ищут, но, думаю, не найдут.

– Почему? – Вера подняла на Ларионова глаза, и он оглядел ее лицо, все еще немного перемазанное следами от крови друзей и пожарища, остановив взгляд на губах.

Ларионов с ужасом подумал, что даже сейчас – в эпицентре этой чудовищной бойни – он не в силах не думать о близости с Верой. И не понимал себя. Почему он так одержим? Но чувствовал, как в нем опять нарастает это неистребимое желание обладать ею.

Он был бы рад не хотеть ее сейчас. Но он хотел. Более того, знал, что сейчас, когда защиты Веры ослаблены и она находится в шоковом состоянии, ему бы не составило труда наконец завладеть ею. Да и терпение его давно было на пределе.

Ларионов снова прижал ее к груди, чтобы не испытывать себя искушениями.

– Потому что человек, который так конспирируется и владеет холодным оружием, вряд ли дилетант. Он – хитровский бандит, так ведь? – сказал он, покрывая ее макушку легкими поцелуями.

– Вы правда верите в это? – спросила Вера тихо.

– Несомненно. А теперь хватит об этом. Окрепнешь, и мы все обсудим. Согласна?

Она покорно кивнула, убаюканная его лаской.

– Вот и умничка. – Ларионов погладил ее по голове. – Сейчас же выпьешь немного настойки Марты, горячего молока с медом, и я тебя уложу спать, душа моя.

– Вы будете рядом?..

– Я буду в кухне – чуть выпью и поговорю с бабами о делах.

– А Федосья и Инесса Павловна не уйдут? – спросила Вера тревожно.

– Куда же им теперь? – улыбнулся Ларионов. – Будут тут спать. Ты скажи, как ты желаешь – так и будет, – добавил он глухо.

Вера почувствовала знакомое волнение. Она почему-то вспомнила далекий день в комнате на даче, где он впервые поцеловал ее. Вдруг нестерпимо захотелось разрубить этот гордиев узел и забыться с ним. Она слышала, как ускорился ход ее сердца. И он не мог не слышать, прижимая ее так близко.

Вера боялась взглянуть на Ларионова. Потом ее вдруг отбросило назад в конюшню, и возникло лицо Клавки, лежащей на земле с замершими глазами.

– Я выпью наливки, – вымолвила она.

Ларионов снял ее с рук и уложил в постель. Сходил в кухню и вернулся со стопкой наливки и кружкой горячего молока. Потом накрыл Веру одеялом и присел на край кровати.

– Пойду к бабам, – сказал он, дождавшись, пока она выпьет наливки и немного молока. – Иначе так ты со мной еще долго не уснешь. А отдохнуть надо. Это сейчас самое главное для нас. Я не потревожу.

Он поднялся и еще какое-то время в нерешительности смотрел на Веру. А потом вышел из комнаты, затворив дверь.

В кухне женщины тихо беседовали и уже пили чай.

– Григорий Александрович, уснула? – Федосья вскочила.

– Пока нет, но, думаю, скоро. – Ларионов прошел к буфету, вытащил бутылку коньяка и присел с женщинами.

– Выпьете? – предложил он Инессе Павловне, а затем и Вальке с Федосьей.

– А чего ж нет? – проворно сказала Федосья, только сейчас немного успокоившись. – Всем наливайте! Дюже струхнули мы.

– Много пить не буду, – сказал Ларионов с иронией. – Вдруг все-таки этого подонка поймают.

– Убег, гад! – Валька стукнула по столу.

– Тише ты, – шикнула Федосья. – Дай нашей девочке выспаться. Такое пережить…

– Девочка наша, конечно, сама заварила эту кашу, – тихо сказал Ларионов и выпил залпом коньяка. – Но виноват во всем я.

Инесса Павловна бросила на начальника недоуменный взгляд.

– Мне сразу следовало понять, что она не успокоится и будет дожимать свое дело. Я ведь нашу девочку знаю не первый год, как говорится. Она не могла смириться с убийством Анисьи, – промолвил он и выпил еще. – Все время повторяла, что та была невинна. А Грязлов все это время хранил в конюшне горючее и оружие.

– Где же он его взял, пес гниючий? – заверещала Федосья.

Ларионов достал папиросу и закурил, тоже постепенно обретая равновесие.

– Горючее понемногу подворовывал. А оружие… Пару лет назад тут одного охранника под трибунал подвели, помнишь? – обратился он к Федосье.

– А как не помнить? Оружие со склада украл… Ах вот оно чего!

– Парень пострадал, и там в обвинениях оказался замешан Грязлов. А я был, конечно, дурак – не разглядел в нем преступника. Поздно я принялся за Грязлова. И из-за моей неосмотрительности и гордыни пострадало много народу. Двоих сейчас везут в больницу с ножевыми ранениями…

– Ну вы уж не наговаривайте на себя. – Федосья махнула рукой. – Никто на него не думал такого…

– Это не так. Одна храбрая девушка думала. И то, что я узнал обо всех ее планах только сегодня, лишний раз доказывает именно мою тупость и узколобость. Она много раз твердила, что Грязлов нечист на руку. Но разум был затуманен другими вопросами…

Ларионов немного покраснел.

– Но вас можно понять, – вдруг мягко сказала Инесса Павловна. – Ира – невероятная женщина. Любой мужчина был бы увлечен другими… вопросами…

– Но я не любой мужчина, – грустно процедил Ларионов. – Я – начальник зоны, и отвечаю здесь за безопасность людей.

Он поднялся и вышел взглянуть на Веру. Вернулся через минуту.

– Спит. Что будем делать завтра?

–Надо ехать в Сухой овраг,– без колебаний начала Федосья.– Дождемся Кузьмича – узнать, что да как, хоть вздремнем маленько и сгандобимся[61] поутру. Если все обойдется, мужа Инессы Павловны привезем. А нет, тут уж… – Федосья утерла слезу. – А вам лучше с Иркой быть – не ровен час опять без вас истерику закатит.

– Думаю, Федосья права, – согласилась Инесса Павловна. – У нее только завтра начнет отходить шок. Будет рваться к друзьям в больницу – я ее знаю. Тем более она винит себя в случившемся. Впрочем, как и вы. Но она сейчас только в вас видит утешение и опору.

– Это – само собой, – кивнул Ларионов. – Я ее теперь без присмотра ни на минуту не оставлю. Уже принял решение… Зря тянул.

Женщины переглянулись.

– Вы вот что – идите спать. Инессе Павловне постелите в гостевой. Ты, Валентина, – на печь, а Федосья – с Инессой Павловной. Вдруг ночью придется выйти на зону. Лучше, чтобы все были под рукой.

– А вы-то в спальне изволите почивать али как? – без смущения и неодобрительно спросила Федосья, зная уже ответ.

Инесса Павловна смутилась.

– Пойду в кабинет. И нечего совать нос куда не просят!

– Ежели бы меня кто слушал в этом доме, так всего этого и не стряслось, – пробурчала Федосья. – И ничего, что Инесса Павловна все слышит. Она давно уже – свой человек. Все беды ваши оттого, что на поводу у бабы идете. Мужик должен идти наперекор бабьей воле. На-пе-ре-кор!

Ларионов ушел в кабинет, не ответив. Знала бы она, сколько раз он мучился от искушения пойти наперекор. Но Вера была и оставалась для него не только предметом мужского вожделения. Они стали подлинно близки. Ее он считал самым верным другом и соратником; объектом заботы и нежности; миррой для истерзанной души…

Как мог он просто повалить ее на кушетку и понудить к соитию? Ее отвращение стало бы для него самым страшным исходом из всех обозримых. В этом теперь виделась ему не только гнусность мужского самоуправства, но цинизм и пошлость, несовместимые с истинными доверием и нежностью.

Он лег на диван в форме и сапогах и долго думал. А потом принял окончательное решение: нечего тянуть дальше. Но даже притом, что Ларионов был уверен, что это решение обернется лучшим (прежде всего для Веры), он все же не мог не думать о том, что она спит там, в его постели, в его рубахе, на расстоянии десяти шагов…

В вечер пожара он назначил Фролова исполняющим обязанности заместителя начлага. Поиски оперативно-разыскной бригады с собаками ничего не принесли, как Ларионов и предполагал. Той же ночью он составил рапорт, который Касымов под утро повез в Новосибирск. Ларионов знал, что рапорт дойдет до Москвы мгновенно. Пока там отреагируют и организуют комиссию, пройдет время. В запасе оставалось порядка суток.

В рапорте он подробно изложил обстоятельства, при которых Грязлов покинул лагпункт. В общих словах сообщил о ранении сержанта Паздеева и заключенной Сердючко. Также доложил, что в тайнике, обнаруженном в конюшне, находились ГСМ, которые бывший лейтенант Грязлов прятал под полом денника, и оружие с серийными номерами, которые, вероятнее всего, совпадут с указанными в деле осужденного сержанта Брюквина.

Брюквин по тому делу получил двадцать лет строгого режима. Ларионов частично уповал, что данная информация может помочь парню, если тот еще жив, освободиться хотя бы по УДО. Он не включил в рапорт Веру – у него были на нее другие планы.

Ларионов вызвал криминалиста (которого, разумеется, не было в администрации лагпункта, но каковой имелся в бараке в качестве заключенного) и поручил ему и Фролову провести следственные действия по снятию отпечатков с поверхностей, к которым мог притрагиваться Грязлов, включая оружие в ящике. Был еще нож в бочине Паздеева, но его мог привезти только Кузьмич, и, скорее всего, на нем стерлись следы, как произошло и с тесаком, пронзившим Клавку: Вера извлекла нож и оставила на нем свои пальцы. И найдется ли он теперь в пепелище завала?

Криминалист для большей ясности картины предложил прокатать пальцы всех сотрудников. Странным образом фантазия Веры и Клавки воплощалась в действительности, но не руками выдуманной комиссии, а самих жителей зоны. Прокатать пальцы сотрудников не составляло труда. Сложнее было найти хорошие отпечатки Грязлова. Работы предстояло немало: криминалист собирался использовать сажу и самодельную клейкую ленту для снятия оттиска с поверхностей.

Комнату Грязлова опечатали сразу после его бегства до начала работы криминалиста при свете дня. У входа поставили конвоира. Кроме того, ночью была запущена инвентаризация склада оружия и боеприпасов. Грязлов имел доступ к арсеналу, который сам Ларионов ему и обеспечил.

Фролов отрапортовал, что не хватает двух винтовок, которые не значились среди прочего оружия в ящике с конюшни. Одна из них принадлежала сержанту Паздееву – с ней сбежал Грязлов. Но где была вторая? Еще одна загадка.

Револьвер Грязлова остался в сгоревшей риге. Другого оружия, кроме холодного, при нем не было. Либо существовал другой тайник. В бараках прошли обыски, переворачивали всю зону – каждый ее уголок, каждое здание, искали под всяким «кустом и листом».

Тайника не обнаружили. Необходимо было допросить утром Рябову – она наиболее полно владела информацией о Грязлове. Ларионов телеграфировал в центр данные Рябовой для дополнительной проверки.

Но одного он не сказал никому: ни криминалисту, ни женщинам накануне ночью, ни Вере. Признаваться было теперь поздно, так как он понимал, что это может Веру сломать.

В тот вечер, когда он вызвал к себе в кабинет Грязлова и почувствовал, что заместитель лжет о Москве, он упаковал стакан лейтенанта и отвез в Новосибирск для снятия отпечатков и проверки Грязлова в столице. Но результаты проверки прийти не успели – Вера действовала быстрее. Она и так винила себя в произошедшем с друзьями, и раскрой Ларионов правду теперь, Вера бы не смогла простить себе ни того, что пострадали Клавка и Паздеев, ни побега Грязлова.

Ларионов принял решение ждать результатов из Москвы, не посвящая в дело никого, особенно Веру. По-прежнему считал именно себя повинным в случившемся, потому что не рассказал Вере о том, что отвез стакан с отпечатками Грязлова на экспертизу. Ведь мог предотвратить развязку в конюшне.

Он время от времени заглядывал к Вере – она спала в той же позе, в которой он оставил ее ночью.

На рассвете Кузьмич вернулся из Сухого оврага и направился прямиком к хозяину.

– Можно? – Он заглянул в кабинет, устало снимая шапку.

– Входи, Макар Кузьмич! Ну как? – Ларионов внутренне замер в опасении услышать горькие вести.

– Сердючку привели в чувство, жить будет! Паздеев… – Кузьмич плюхнулся на диван.

– Жив?!

– Жив.

Ларионов сел за стол и вдруг стал интенсивно растирать лицо. Кузьмич понял, что хозяин прятал слезы.

– Эх, ваше высокоблагородие, – протянул он, – на земле сыскать справедливости не всяк удачлив. Но на небесах вам зачтутся ваши добрые деяния…

– Как Губина?

– Сидит подле соплячника, – весело сказал Кузьмич. – Выходит.

– Откуда ты так уверен? – Ларионов измученно посмотрел на Кузьмича.

– Так сила любви – она почище любой пилюли выхаживает, – улыбнулся Кузьмич.

Дверь дернулась, и в комнату ворвалась Полька.

– Где он?!

– Тебя стучать не учили? – холодно сказал Ларионов.

– Он жив?! – Полька словно не слышала начальника.

– Да жив, жив. – Кузьмич махнул рукой. – Дохтур наш его зашил и положил для тебя дозревать.

Полька плюхнулась на диван и заплакала.

– Молодой еще – заживет до свадьбы вашей, – засмеялся довольно Кузьмич и по-отцовски потрепал Польку за гриву.

– А Александрова? Где Ира? – вдруг вспомнила Полька.

– Спит у меня в спальне…

– Ее не ранило?

– По счастью – нет.

– Какая радость! – Полька вскочила и куда-то скрылась.

– Чумные бабы… – Кузьмич погладил бороду.

– Да уж… – Ларионов бросил на стол карандаш и вышел в кухню.

Женщины уже собрались вокруг стола. Ларионов сообщил Инессе Павловне, что ее супруг вернулся после удачной операции Паздеева. Клавдии тоже зашили рану и положили на реабилитацию – тесак не зашел слишком глубоко из-за костного барьера и чудом не задел важные сосуды.

Инесса Павловна выдохнула и побежала узнавать подробности у Левушки. Федосья налаживала блины. Валька ушла в столовую – в наряд вместо Веры. Можно было ехать в Сухой овраг позже: Губина была надежной сиделкой для сына.

Глава 19

Ларионов постучался и приоткрыл дверь спальни. Вера лежала под одеялом с открытыми глазами. Он прошел к ней и присел на край кровати.

– Доброе утро, Верочка.

Вера резко села и посмотрела на него с мольбой:

– Доброе утро! Что наши?!

– Живы и идут на поправку. Паздееву чуть хуже, чем Клавдии, но прогноз обнадеживает…

Она вдруг схватила руку Ларионова и поцеловала.

– Ну что ты в самом деле…

– Вы в который раз спасаете нам жизнь, – произнесла Вера пересохшими губами.

– Я – мужчина, и это мой обычный долг, – сказал Ларионов смущенно, без тени важности.

– Не все мужчины спасают. – Вера все еще держала его за руку. – Есть те, кто унижает, калечит, насилует и терзает…

– Я не считаю таковых мужчинами. – Ларионов погладил ее по голове. – Ты теперь станешь меня слушаться?

– В чем-то – да. – Вера рассматривала его руку.

Ларионов засмеялся и укутал ее в одеяло.

– Строптивая девочка мне попалась, – промолвил он с какой-то радостью в голосе и, подавляя всплеск возбуждения, продолжил: – Пока ты спала, я отправил в Новосиб рапорт. До обеда криминалист снимет пальцы у людей и с предметов обихода Грязлова, и мы их отправим в Москву. Будем искать его следы. Если он действительно был завсегдатаем Хитровки, в архивах может быть что-то полезное, и нить потянется. Все равно рано или поздно на чем-нибудь проколется.

– Он действительно хитровский завсегдатай, – сказала Вера. – Вчера в конюшне, когда мы вышли из засады, я бросила ему, что Рудников это знал. Грязлов ответил, что Рудников был дурак, и осекся. Понял, что попался.

– Кто такой Рудников? – с интересом спросил Ларионов.

– Рудников и Лохматкин были городовыми. Заправляли Хитровкой. Их там знала каждая собака.

– А ты откуда знаешь, мой прелестный Макар-Следопыт? – улыбнулся Ларионов.

– Из книги Гиляровского, – пожала плечами Вера. – Чтение, видите ли, весьма полезное занятие. Всегда пригодится.

Ларионов смотрел на нее с восхищением.

– Наша семья дружила с Гиляровским. Он был чудесный: похожий на моржа, с огромными казачьими усами и круглой головой (матушка его и была казачкой). Владимир Алексеевич подписал книгу для папы. Я как-то ее листала, и стало интересно про Хитровку. Потом я, конечно, все позабыла. Хитровка всплыла, когда я услышала о ней от Грязлова на перекличке. Но я тогда вам рассказывала…

Ларионов смутился и покраснел:

– Прости меня за то, что я оказался таким ослом…

– Список ваших прегрешений неумолимо возрастает, – прищурилась Вера.

– Я искуплю каждое, и скорее, чем ты думаешь, – вкрадчиво сказал Ларионов и виновато поцеловал ее в запястье. – Но скажи мне, как обнаружился тайник?

Вера возбужденно заелозила. Ларионов смотрел на нее ласково: волосы были растрепаны, лицо в разводах.

– Когда мы поняли, что все дороги ведут в конюшню, надо было как-то устроить там шмон. Но вы не пускали. Тогда мы подумали, что лучшего дня для обыска, чем день премьеры, не сыскать.

– И в бане разработали план? – улыбнулся Ларионов, приглаживая ее волосы.

– И в бане тоже, – смутилась Вера. – Суть плана состояла в том, что в паузе между выходами я доберусь до конюшни и все там обследую (это еще при удаче, что она не заперта, а она обычно не была заперта никогда). Но Грязлов мог помешать.

– Поэтому ты просишь меня выставить часовых на выходе из зала и оказываешься абсолютно права.

– Главный риск был не успеть к выходу на свои слова. Тогда мы придумываем историю с масками и, чтобы не вызвать подозрений, заказываем маску и для Польки. Шьем одинаковые наряды и укрываем голову платками, чтобы скрыть волосы, по которым можно легко понять, кто за маской.

– Я в какой-то момент насторожился, потому что на выходе Елены Клавдия не сразу появилась на сцене. Мы были увлечены спектаклем и не заметили подмены…

– Клавка разучила мои слова и манеру говорить и двигаться. – Глаза Веры увлажнились. Ларионов сжал ее руку. – Она блестяще исполнила роль, и я смогла обыскать конюшню. Но ничего не обнаружила.

– Как же вы оказались там ночью?

– Я чувствовала, что Грязлов в конюшне что-то прятал. То, что он попытался покинуть зал, доказывало, что в ночь поджога барака он тоже выходил не просто так. Скорее всего, он встретился с Анисьей именно в конюшне. Спектакль лишь бессознательно спровоцировал в нем устремление на место преступления.

– Но он не убил ее в конюшне, – с грустью промолвил Ларионов.

– Не убил, но, видимо, задумал, – уверенно сказала Вера. – Я думаю, что он там ее изнасиловал…

– Почему ты так считаешь?

– Потому что, по всей видимости, Анисья впуталась с ним в какие-то дела. И, что вполне объяснимо, дела эти были связаны с ее ревностью к вам. – Вера покраснела. – Это мои домыслы, но не пустые. Она вернулась заплаканная. Анисья была не робкого десятка… Она ослабла после ранения, и Грязлов мог легко воспользоваться ее слепым стремлением отомстить мне за выдуманный роман между нами.

– Не такой уж и выдуманный, – не выдержал Ларионов.

– Анисья не могла отомстить вам. Но могла плести интриги, чтобы навредить мне. Там, в конюшне, произошло что-то, что подписало ей приговор. Видимо, Грязлов попытался ее к чему-то склонить, а Анисья отказала (а то и угрожала) и стала для него опасна. После встречи он отправляет Анисью в актовый зал, сам извлекает емкость с горючим и обливает барак. Запирает и поджигает.

– Но зачем ему приспичило запирать людей? – искренне недоумевал Ларионов.

– На это ответов у меня нет. – Вера пожала плечами. – Но, зная его садистские наклонности и ярость, он мог сделать такое просто из ненависти, чтобы удвоить вред. Тоже не исключено.

– Непонятный мотив…

– Непонятный для вас! – решительно сказала Вера. – У него явно были признаки психопатии – я видела, как он общался с Рябовой. Впрочем, так он мог попробовать подставить Анисью, чтобы либо отомстить ей, либо обезвредить. Вряд ли она приласкала его при встрече. Скорее всего, неосмотрительно наговорила обидных и опасных для нее же слов.

– Допустим… Но как вам удалось заманить его в конюшню вчера?

– Я чувствовала, что он, как волк, почуял красные флажки. Ведь у него обостренное чутье: Грязлов – бандит. Осталось его спровоцировать. Но как? Не могла же я просто выйти на него – он бы сразу заподозрил подставу.

Ларионов качал головой в искреннем восхищении конспиративным талантом Веры.

– И тогда решили действовать через его стукачку Рябову. Мы разыгрываем перед ней сцену: пришла информация от снабженца – в лагпункт едет комиссия снимать отпечатки и проверять всех, включая администрацию. Гипотеза была простая: если Грязлов имел преступное прошлое, его напугает эта информация, и он начнет действовать.

– И он купился…

– Грязлов хитрый и подлый, но не очень умный. Мы подговорили своего человека следить за ним…

– Паздеева. – Ларионов снова покачал головой.

– Его. – Вера помолчала, вспоминая вчерашнюю ночь. – И через три дня пришел сигнал: Грязлов отправляет Потапа чистить ригу и велит ее запереть. Я иду туда и готовлю на чердаке засаду. Параллельно Клавка узнает, что Рябова получила там же наряд. Слишком много совпадений: они условились о встрече. Волк пошел на приманку. Клавка бежит в конюшню, путает Потапа и встречается там со мной в укрытии на чердаке. Грязлов выпытывает у Рябовой информацию про комиссию. Осматривает конюшню и запирает ее. Клавка предлагает уйти. Но я чувствую, что Грязлов вернется. И он возвращается. Вытаскивает из-под досок горючее, спрятанное в деннике Шельмы, но уже не может найти ящик с оружием – мы нашли его до Грязлова и подняли на чердак. Паздеев ждал сигнала недалеко от конюшни – но мы не были в этом уверены.

– А как обнаружили тайник? Ведь обыск не дал результатов.

– Тут интересно! – улыбнулась Вера. – Скорее, удача помогла. При обыске я обняла Шельму и спросила ее, где тайник. Она кивала головой, а я смеялась. Но при встрече с Рябовой Грязлов все время ошивался у стога. Как и в случае со спектаклем, он неосознанно топтался там, где что-то скрывал. При всей изворотливости ему свойственны обычные инстинкты. Когда Грязлов ушел и запер нас, мы с Клавкой обсуждали тайник, как вдруг Шельма стала рыть копытом землю. И тут я поняла! В день спектакля при обыске я заметила, что грунт возле стога был какой-то разноцветный, словно смешанный… Что-то меня смутило… Но времени было мало, и пришлось вернуться в клуб. Случайно именно Шельма навела на мысль, что землю там кто-то трогал, поэтому она отличалась от накиданной повсюду на доски. Тайник оказался под полом в яме…

– Это невероятно, – вымолвил потрясенный Ларионов.

– Ну а дальше вы знаете… Мы вышли из засады. Денис выстрелил первым (к счастью, ворота были открыты) и выбил револьвер из руки Грязлова, но тот пульнул тесак, попавший в Клавку, и пырнул Дениса вторым ножом, который держал в сапоге. А потом ушел… Грязлов запер нас и поджег конюшню, в точности повторяя свое преступление прошлой зимой. Об одном я жалею, кроме ранения друзей, – вымолвила Вера, и лицо ее было жестким, – что пальнула гадине под ноги. Нельзя колебаться, когда смотришь в лицо явному врагу…

Ларионов на мгновение прижал Веру к гимнастерке.

– Я подвела Шельму к стремянке и спихнула на нее Клавку. Она упала на землю, и тогда уже я потащила ее к выходу. Я знала, что пожар увидят часовые на вышках и поднимут тревогу…

– Тревогу еще раньше подняла Инесса, показав мне твою записку…

– Простите меня. – Вера смутилась и отвернулась.

– Это ты прости, что я был таким вероломным! Когда ты ее написала и почему не поговорила со мной?

– Незадолго до премьеры я столкнулась с Грязловым – кстати, он шел со стороны конюшни, – и тот не преминул сказать мне, что вы хлопочете о назначении его начальником и что после Нового года вас переведут…

Ларионов растер лицо руками.

– Ну какой же я безнадежный дурак! – огорченно сказал он. – Я понял в день нашей ссоры, что был не прав и что Грязлова надо проверить. В день прогона пригласил его к себе и пытался понять, имеет ли он связь с Москвой. Особо ничего не добился. Он как-то проронил на мой вопрос «где лучше жить в Москве», что Москва, мол, город большой. Но, видимо, спохватился и ушел от разговора. Вообще, вел он себя напряженно, и у меня остался неприятный осадок. Но я и подумать не мог, что он передаст наш разговор тебе…

– Я пришла в ярость и отчаяние. Было очень больно, что вы не сказали мне о своем отъезде и назначении Грязлова! Тут и написала заявление о переводе и записку для вас.

– Но отдала Инессе…

– Я не решилась отдать ее вам, потому что вы мне не верили и запретили заниматься расследованием. По правде сказать, я не уверена, что Анисья имела в виду ШИЗО, когда из ее уст вырвалось таинственное «из…», как и то, что помада на стакане в каморке Грязлова принадлежала именно ей. Да и надпись под нарами могла быть сделана до или после Анисьи. Я думала об этом уже в темноте конюшни. Но все же каким-то удивительным образом все эти знаки привели нас к тайнику. Наверное, мне просто очень хотелось доказать вину Черного в гибели Анисьи и поджоге…

– Тупой солдафон. – Ларионов постучал по своей голове. – А ты – умничка и чудо, мой оберег…

– И все же… – вдруг сказала Вера. – Все же вы переводитесь в январе?

Ларионов вздохнул:

– Как тебе сказать? Я не знаю – и это правда. В любой момент меня могут отсюда вырвать. И рапорт тоже еще неизвестно к чему приведет.

– Что вы имеете в виду?

– Этот инцидент могут использовать и за, и против меня, милая.

Вера вздрогнула от этого слова.

– Если руководство решит вменить мне в вину произошедшее, меня могут увезти отсюда в «воронке».

Вера блуждала взглядом по лицу Ларионова, вдруг осознав всю серьезность последствий.

– Этого не может быть! – заволновалась она. – Вы не виноваты ни в чем, они не смогут…

– Смогут, – улыбнулся Ларионов. – И ты это знаешь. А вина моя все же есть. Если бы я не был таким идиотом, одержимым своим… одержимым одной целью, прислушался бы к тебе раньше, и трагедии бы не произошло.

– Это лишь стечение обстоятельств…

– Верочка, ГПУ таких сантиментов не ведает.

Вера сникла. Как же все так поворачивалось? Почему все было опасно, несправедливо, зыбко? Все всегда работало против них.

– Что же делать?

Ларионов о чем-то размышлял и колебался.

– Иди позавтракай, – вдруг сказал он. – Кузьмич натопил баню – тебе надо смыть груз вчерашнего дня. Я тоже после напарюсь. А потом обсужу с тобой один серьезный план. Тянуть далее опасно…

Вера почувствовала необъяснимый холодок в груди.

– Хорошо, – смиренно сказала она. – А что с Рябовой?

Ларионов помолчал:

– Мы вызовем ее на разговор и решим. Она, конечно, плохо поступала… Но, думаю, Грязлов ее сильно запугал.

– Да, – протянула Вера, – он ее запугал… И все же…

Она посомневалась, но потом словно пробудилась от мыслей.

– Еще одно! Я смогу поехать в Сухой овраг к друзьям?

Ларионов поднялся с кровати и посмотрел на нее сверху вниз, заправив руки в карманы галифе.

– Думаешь, ты уже достаточно оправилась?

– Могу хоть сейчас поехать! – Вера соскочила с кровати.

Он оглядел ее в своей рубашке.

– Простите, – сконфузилась Вера, – но вся моя одежда в бараке.

– Не смущайся, – сказал он, но глаза его подернулись знакомой пеленой. – Ступай завтракать, а Федосья принесет одежду. Я иду в администрацию – буду там. У нас куча дел с криминалистом. Если буду нужен, присылай Федосью. Либо иди прямиком после завтрака в баню. И захвати в качестве банщика Польку – она шустрая.

– Хорошо, – покорно кивнула Вера, провожая его глазами.

«Что это еще за разговор?» – встревожилась она.

К полудню у Ларионова уже были предполагаемые «пальцы» Грязлова. Во всяком случае, эти же отпечатки по предварительной экспертизе совпали с отпечатками на винтовках. Руины сгоревшей конюшни оцепили. Криминалист курировал раскопки, так как обычные работяги могли уничтожить улики.

После бани Вера получила одобрение Ларионова посетить Сухой овраг и взять с собой Польку под строгим надзором Кузьмича и Федосьи. Больше отправлять в качестве дуэний было некого.

Они катили через лес. Начинался легкий снегопад. Долго ехали в молчании.

Вера безучастно смотрела на «тропу жизни» с зарубками, не в силах думать ни о чем, кроме судьбы друзей и Ларионова. Чувствовала странную атмосферу, возникшую после этой ночи развязки в деле об убийстве Анисьи и поджоге барака. И хоть не осознавала степени своего потрясения от случившегося, и на поверхности все вроде бы оставалось прежним, что-то изменилось в ней навсегда. И во всех этих людях: и в Клаве, и в Денисе, и в Ларионове. Они будто за ночь повзрослели. Но изменения в каждом происходили ежечасно, и потрясение лишь проявило то, что долго зрело и пестовалось. Вера видела, как заматерел за год Ларионов, как научился управлять своим гневом и сиюминутными эмоциями.

А она, Вера? Что стало с ней?

Легковесное и азартное отношение к конспирациям развернулось в опасную драму, в которой лишь по счастливой случайности никто не погиб.

Вера только теперь, прокручивая всю свою годичную жизнь в лагпункте, видела многое будто со стороны. И почти в каждом своем шаге находила безответственность и гордыню.

Они с Клавкой походили на детей, начавших игру со спичками возле пороховой бочки. Шпионский матадор чуть не стоил всем жизни и, не исключено (что было особенно страшно осознавать), подставил Ларионова. Возможно, лишь несколько часов отделяли его теперь от санкций.

Вера куталась в ватник и дрожала.

Что за безумие было скрывать от него свои опасные планы? Каким презрением надо обладать, чтобы не доверять его уму, воле и мужской силе? А он все продолжал винить во всем себя и трястись над ней, как над волшебным золотым цветком, унижаясь всякий раз, когда она отворачивалась, только ради отвоевания крупицы ее расположения. Она же только обманывалась, что простила Ларионова. Все это время она его наказывала, вменяя ему чувство вины за их несложившуюся любовь.

Вера смахнула горячую слезу.

– Чего ты? – спросила Полька, притулившись к ее плечу.

– Иногда так страшно оттого, что невозможно отмотать время до точки невозврата, – прошептала Вера.

Сани плавно перекатывались по неровностям заснеженной дороги, раскачивая седоков.

– Эх, – мотнул головой Кузьмич, – горе от ума…

– О чем это вы? – спросила Полька, бережно обнимая Веру.

– Говорю, Иришка наша больно умная девка. Речь у нее такая красивая, как у ученой барышни.

– А горе-то почему? – Полька нахмурилась.

– Как вернуть время, как обратить вспять реки… Зимой ромашки не цветут, а летом не спят медведи, – ухмыльнулся Кузьмич. – На все свой срок. Да и зачем время возвращать? Не лучше ль понимать свою жизнь в тутышнем моменте?

– Вы – философ, дядь Кузьмич. – Полька издала смешок.

Вера молчала.

– Молодежь нынче забивает себе голову всякими премудростями, – продолжал он. – А на деле только путается и портачит. А я так понимаю: веришь – так верь, любишь – так люби. И нечего выдумывать путаные ходы к простым радостям жизни.

– Вот и я говорю, – вмешалась Федосья, – нагородить огород – дело нехитрое. А баба должна мужика слушаться, а не фордыбачиться по каждому случаю. Чем проще баба к мужику привязана, тем легче ему идти по жизни.

– А как это – быть проще привязанной? – заинтересовалась Полька.

– А вот так, – сказала Федосья назидательно. – Принес в дом харчей – обними да приласкай. Детей рожай – да проси на них денег. Хочет ласки и любви – отдай. Не хочет – иди лясы с бабами поточи и не втыкай ему в мозг нравоучения! Капризный голосок только в супружеской постельке угоден, а на работе мужику не до бабьих соплей.

– Это уже какая-то дискриминация, – возмутилась Полька. – Бабы не хуже мужиков работают. Да и равенство у нас в советской стране. Вы что, нас обратно в патриархат тащите?

– Вы сами себя тащите! – раскочегарилась Федосья. – Да не туда, куда надо. Вот и все ваше равенство – сопли в кулак мотать. Какая бы баба толковая ни была, она только при мужике счастлива да при детях. Это – наше самое важное дело. Мужика любить да детей ему рожать.

Кузьмич одобрительно кивал.

– Вы староверка, что ли? – запальчиво сказала Полька.

– А если и так, то не в том дело, – промолвила обиженно Федосья. – Вера, она у всех одна: в Боженьку и его мудрость. Баба в мир послана с одним причиндалом, а мужик – с другим.

Кузьмич солидарно крякнул.

– А коли все равны, то вы на войну идите и в окопах вшей кормите, а мужики пусть рожают за вас и нос пудрят, – закончила страстно Федосья.

Полька умолкла и надулась.

Вера сидела и безучастно покачивалась в такт саням. Ее охватила безутешная тоска. Она вспомнила солнечный день на даче, когда узнала, что Ларионов был готов ждать ее, чтобы создать семью. И ведь не хотела она тогда вовсе воевать с ним. Она лишь хотела любить. Видеть каждый день своей жизни и дарить любовь. Она даже о его любви не помышляла. А желала давать то, что распирало ее сердце. Собственная любовь делала ее счастливой. Куда все ушло? Вместо животворящего вдохновения, возможного только при отдаче, она стала одержима раскаянием мужчины.

Неужели судьба еще раз свела их ради покаяния? Ведь это было совершенно невозможным, невероятным, но настоящим чудом. И все эти сложные, неведомые лучшим магам и непостижимые разуму тончайшие паутины путей мироздания были проложены Богом в одну-единственную вероятную точку на перекрестке времени и пространства только для того, чтобы она увидела Ларионова поверженным, в муках вины и сожаления? Как это бессмысленно и ничтожно. Совершенно ничтожно! Где была та точка невозврата, когда она, Вера, подменила потребность в любви потребностью в покаянии?

Она смиренно наблюдала, как по лицу все прокладывали борозды горячие тихие слезы.

А может, и прав Кузьмич с его искренней простой народной мудростью, что не надо искать эту точку, а просто сейчас же свернуть с ложного пути? И, может, права Федосья с ее народной верой, что премудрости и социальные догмы – лукавство. А есть истинные, природные вещи, благодаря которым сейчас и она, и Полька, и Федосья с Кузьмичом ходят по земле. И тысячи лет назад они уже были, когда социальные догмы и прочие лукавства тоже чему-то ложному учили людей. И все эти лукавства еще сотни раз будут меняться, но продолжать отдалять людей от природного, подлинного Источника. Учить своим правилам, тогда как все настоящие мудрости уже даны каждому человеку по праву рождения. И они были всегда заложены в каждом в том теле, что открылось ей однажды как подобие Источника.

Вера легла на спину, как рыбак в лодке, и посмотрела в серое, темнеющее небо. Снежинки падали на лицо и таяли. Лес был спокоен. Как совершить побег из этой тюрьмы? Как оборвать колючую проволоку страхов и неверия? Как снести вышки часовых гордыни? И как потом забыть о предательской неволе, чтобы не тащить ее тень в свободную жизнь, отравляя свободу болезненными воспоминаниями?

Эти страхи, плен незыблемой памяти и самообман представились зоной. И забор лагерной зоны показался Вере тонкой паутинкой в сравнении с забором внутренней зоны каждого человека.

Нет, Кузьмич был не прав, что вся страна – Сухой овраг. В каждом человеке был этот Сухой овраг с его волчьими билетами, унижениями, нищенством, попрошайничеством, завистью, проституцией и рабством, пьяными шалманами и зловонными подвалами, ложью, лицемерием, скупостью, предательствами и самоуничижением.

У каждого был свой Сухой овраг! И даже побег из него не обеспечивал исчезновения клейма, выжженного на сердце годами заточения в нем. И даже если поблекнет клеймо, останется на его месте метка, которая всегда будет жечь сердце. И для кого-то напоминанием и предупреждением, а для кого-то искушением будет попадаться на глаза в самый неожиданный момент.

Сани подъехали к больнице, и Веру охватил трепет. Почему-то в каком-то полузабытьи дороги уже на подъезде к Сухому оврагу она подумала, что сегодня – один из самых главных дней ее жизни.

Вера всегда чувствовала эти дни. Чувствовала в день ее визита в НКВД, как и в последний день этапа в лагерь, уже стоя на плацу. Чувствовала и теперь. Этот холодок под ложечкой не покидал ее со дня, когда она решила просить Ларионова о переводе в другой лагерь. Даже раньше он закрался в душу, но сегодня проявился ясно.

С дрожью в коленях Вера сходила с саней, боясь увидеть то, что приехала увидеть: своих раненых друзей. Похожее чувство она испытала, отворяя дверь в спальню Ларионова, когда тот пропился до полусмерти. Это был страх несовпадения ожиданий с тем, что на самом деле предстоит увидеть.

Вера не знала, что страх этот с годами мелеет; что с годами люди становятся все милосерднее и проще. И не потому, что стареют и теряют силы, необходимые для подпитки страха, а потому что часто сталкивались с крушениями своих ожиданий и осознали их бесплодие. И это растущее с возрастом милосердие тем сильнее проявлено, чем больше крушений пережил человек.

Вера не знала, так как была юна, что в том с возрастом не расцветает милосердие, кто размышляет больше о несправедливости крушений, чем о бесплодности ожиданий.

Она не понимала, почему Полька так скоро взбежала на крыльцо и уже исчезла за тамбуром, почему непринужденно о чем-то болтали Кузьмич и Федосья, а Марта все так же спокойно и приветливо ждала на крыльце, когда она, Вера, приближалась к столкновению с неизвестностью.

Вера машинально обнялась с Мартой, пропуская расспросы и приветствия. Она осталась на крыльце одна. Эти десять шагов до койки Клавки казались сотнями километров пройденного этапа. Пройти их сейчас требовало равных душевных сил с теми, что потребовались, чтобы дойти до лагпункта живой.

Дрожащими руками она медленно отворила дверь тамбура и робкими шагами вошла в палату.

Она видела Польку и Губину, нависших над Паздеевым; улыбку Марты из проема дверей кабинета доктора Пруста; Кузьмича и Федосью, уже вошедшими в кабинет. Но не видела койку Клавки. Где Клавка? Почему ее не было среди больных? Куда дели Клавку?

Сердце Веры вдруг оттолкнулось от глубин ее сомнений и рвануло вскачь с такой силой и скоростью, что она вскрикнула:

– Клавка!

И среди всех пациентов увидела лишь одну фигуру, вдруг дернувшуюся на этот крик. Это была она – Клавка!

Вера бросилась к койке и, упав на колени, безудержно заревела, уткнувшись в руку подруги.

– Клавка, – шептала она, – Клавка… Прости меня, Клавка… Прости…

Вера почувствовала, как рука Клавки зашевелилась, и пальцы схватили ее за нос. Она оторвала голову от постели и впервые посмотрела Клавке в лицо.

Та улыбалась. Вокруг глаза растекся кровоподтек – следствие падения. Палевые волосы были взъерошены. Плечо перебинтовано. С правой стороны виднелась приколотая брошь с цветочками из глазури. На Веру лукаво смотрели синие очи.

– Ну и глотка у тебя луженая, – усмехнулась Клавка.

Вера улыбнулась сквозь слезы.

– Ты жива, – прошептала она и погладила Клавку по лицу.

– Живее всех живых! – подмигнула та. – А ты чего? Как там, на зоне?

– Там все хорошо, ты не волнуйся, – пробормотала Вера. – Главное, тебе теперь выздороветь!

– Да на мне с детства все как на кошке заживает, – самодовольно сказала Клавка.

– Как же я рада тебя снова видеть…

– Так мы только вчера расстались, – захохотала Клавка и тут же поморщилась от боли. – А этот что? Утек?

– Да, скрылся. Поиски пока тщетны. Объявлен розыск. Ларионов снял его отпечатки и отправил в штаб-квартиру для уточнения личности.

– Верка, – вкрадчиво вымолвила Клавка. – Знаешь что?

– Не знаю. А лучше скажи, чего тебе сейчас хочется больше всего, – улыбнулась Вера. – Я к следующему приезду сделаю.

– Обещаешь?

– Век воли не видать! – Вера нервно засмеялась.

– Ты не гони его больше от себя…

– Клава…

– Да, не гони Ларионова. Хороший он человек. Поговори с ним – об этом моя просьба.

Вера прослезилась. Как растолковать Клавке, что не хотела она гнать Ларионова прочь, что только о нем и думала всю дорогу? Да что дорогу! Всю жизнь! А все никак не могла преодолеть этот дувал разросшегося в ней сакрального убеждения. И теперь, считая свое убеждение каким-то нелепым, изъеденным молью скрепом, ничтожным в сравнении с тем, что предлагалось судьбой, никак не могла вырваться из его острога.

– Верка-Ирка! – Клавка дернула Веру за прядь волос. – Не накручивай. Ступай к нему и просто обними. Там само придет…

Вера устало улыбнулась. Как просто все казалось Клавке! А как выкинуть за борт этот докучливый балласт мыслей и сомнений? Да и к чему все это теперь, если он вот-вот покинет лагерь? Еще десять лет ждать потом новой встречи? Лучше уж проститься достойно.

Вере казалось куда более милосердным и справедливым хоть как-то помочь сейчас Ларионову пройти через возможные неприятности. Надо сделать для него что-то в знак благодарности за его самоотверженность.

– Ты хоть слышишь? – разозлилась Клавка.

– Слышу, – улыбнулась Вера. – И обещаю с ним поговорить.

– Знаю я твои разговоры, – буркнула Клавка. – Доведешь мужика до белого каления и – в ушат! Вот и все твои разговоры.

– Ты правда так считаешь? – Вера опустила глаза.

– Правда! – Клавка не сдавалась. – Промолчи хоть раз и сделай по-его. Вот увидишь – дела пойдут в гору. Я тебе еще тогда говорила – давай все ему расскажем. А ты: «еще рано», «уже поздно»…

– Ну хватит! – не выдержала Вера. – Я тебе тут вещичек привезла. А на днях привезу пирожки – Валька обещала испечь для тебя.

– Брошь-то не забудь! – запальчиво сказала Клавка. – Да подумай – она ли тебе дорога? Или…

Вера резко вскочила, и Клавка сердито умолкла. Вера отколола брошь и прицепила в центр груди, гордо хлопнув по ней ладошкой.

– Вот моя медаль за все непростительные ошибки! – засмеялась она сквозь слезы.

Клавка поглядывала на нее искоса и неодобрительно.

– Пойду к Денису. А ты крепчай! И вот еще что… Тебе передавал поклон Файгельман… – Вера поцеловала Клавку и направилась к койке Паздеева.

В лагпункт вернулись уже в темноте. Всю дорогу обсуждали Клавку и Дениса и радовались, что чудом пронесло.

По приезде Вера направилась в дом Ларионова – узнать новости и рассказать о больничных впечатлениях. К тому же он намеревался обсудить что-то важное…

Он был в избе. Фролов как раз выходил из кабинета, когда Вера появилась на пороге.

– Приехали? Как прошла встреча конспираторов? – Ларионов улыбнулся.

– Если вы настроены язвить, лучше приду позже, – расстроилась Вера.

– Ни в коем разе. – Он вышел из-за стола. – Пойдем в кухню, поужинаем и после обсудим все спокойно. Валька наварила лапши.

– Вы изменили своему вкусу? – Вера попробовала ответно съязвить, почему-то вспоминая в этот момент характеристику ее манеры говорить с Ларионовым, данную в больнице Клавкой.

– Только в супах, – усмехнулся он ласково. – В остальном я очень консервативен.

Вера не сдержала улыбку.

– Я вижу, тебе стало лучше. В меня полетели привычные копья.

Вера пожала плечами. Может, и впрямь Клавка дело говорила?..

В кухне орудовала Валька. Вскоре в хату вошла и Федосья.

– Слава богу, навестили! И хоть поедим горяченького – на улице опять холод и сырость! – с облегчением выдохнула она, сбрасывая древний салоп.

– Как они там? – спросила Валька.

– Идут на поправку! – Вера села за стол, подогнув под себя ногу.

– Я и не ждал иного исхода, – радостно сказал Ларионов.

Вера вдруг подумала, что была счастлива здесь с ними – в этой расширенной семье. Как много тут было тепла, сердечности и неброской, но вшитой в каждый миг быта любви!

– Голодная, чай? – подмигнула Федосья. – Сейчас Валька лапшички свеженькой удружит. Валька, курочку не клади, это Иринкина плошка!

– Клади, – вдруг сказала Вера.

Ларионов обернулся.

– Я буду.

Она ощутила на себе его пристальный взгляд и посмотрела на него через плечо. Ларионов принялся вытаскивать из буфета сладости и спиртное.

– И правильно. Курочка Марфушкина душистая, суповая. Еда должна быть фарцманальной! – закудахтала Федосья. – Валька, тащи на стол что есть в чулане, а то тебя сейчас съедим. Григорий Александрович, присядьте уже – сами накроем.

– Хочу немного поухаживать за девушками. – Ларионов благодушно улыбался.

– Что-то вы нынче шибко довольный, – хитро щурясь, заметила Федосья.

– На то немало причин, – расставляя бокалы, сказал Ларионов. – Главное дело – ребята идут на поправку. Это уже повод для радости. Рапорт с отпечатками пальцев бывшего лейтенанта отправлен на экспертизу в Москву. Вы вернулись веселые и голодные. Лапша горяченькая ждет у Валентины. Вот – все мои нехитрые радости.

В печи весело трещали дрова, и в горнице было светло и уютно. Вера чувствовала странный жар в ланитах. Это был жар не с мороза, а словно добавленный к нему. Это был жар, шедший изнутри. Он прогревал. Он жег. То был жар какого-то предчувствия.

Валька расставила плошки с дымящейся лапшой, разложила хлеб, выложила на стол другие яства. Они словно праздновали что-то.

– Давайте есть, – сказал Ларионов и, как глава семьи, сел за стол на свое излюбленное место.

Женщины с аппетитом наворачивали суп, а Ларионов с удовольствием за этим наблюдал.

– Как же сочно люди едят с голодухи! – сказал он. – Любо-дорого смотреть. Сытый человек ест лениво, через силу или от привычки переедать. А изголодавшийся – с благодарностью и упоением.

– Оно так во всем. – Федосья смачно хрустнула огурцом.

– Твоя правда. Комарова, лапша твоя хороша. Умеешь ты ее на уши вешать – длинно нарезала.

– А вы с ушей-то лапшу снимайте, – беззастенчиво сказала Валька.

Вера улыбнулась. Ей нравилось слушать эти разговоры. Такие семейные, простые и искренние, без страха и формальностей, субординации и стеснения. Она соскучилась по дому, по посиделкам с родными, Зоей Макаровной и Степанидой. А теперь вот она – ее странная семья.

Семья… это слово так мало вмещало раньше. Как удивительно и хорошо, что оно стало таким емким. И границы эти теперь могли шириться бесконечно.

– У Клавки-то какой фонарь под глазом, – затряслась от смеха Федосья. – Лежит на койке, как Кутузов. И то – слава богу!

– Как вы встретились? – обратился Ларионов к Вере.

– Хорошо, – скромно ответила она.

– Хорошо?! – Федосья махнула рукой. – Мы как вошли к Прусту в кабинет, так и выскочили. Ирка как заголосит на всю палату! Запрыгнула с разбегу на Клавку свою и давай рыдать.

Вера покачала головой от негодования. Ларионов сидел, подперев лицо рукой, оглядывал ее и улыбался.

– Поговорили? – нежно спросил он.

– Поговорили, – улыбнулась она.

– Шептались о чем-то, – подмигнула Федосья. – Сердючка ее все учила жизни, по всему.

– А вы ловки сквозь стены видеть и слышать, – засмеялась Валька.

– А чего? И ловка! – Федосья подперла грудь руками и облокотилась на спинку стула. – Мне, чтобы слышать, не нужны уши, а чтобы видеть – глаза. Я век пожила. И ума нажила! Да дуракам досталась…

Ларионов наслаждался диалогами женщин. Для него это были бесценные моменты искренности и природности его людей.

– Дураки – это, надо полагать, мы? – подтрунивал он.

– Не вы, Григорий Александрович, побойтесь бога! – Федосья торопливо перекрестилась. – А некоторые тут лапшигонки.

– А Полька-то чего? С Дениской, поди, лобзались? – не унималась Валька.

Вера поперхнулась, и Ларионов подал ей полотенце.

– Говорю же – котелок не в порядке, – засмеялась Федосья. – Срамная ты девка, Валентина.

– А что ж срамного в целованиях? – надулась Валька.

–В них-то – ничего, а в застолье про это говорить – нет в тебе приличия. Начальства бы постеснялась!

Ларионов достал папиросы и закурил. Он немного выпил коньяку, но медленно, а не по обыкновению – махом.

– Да, Валентина, – улыбнулся он, откинувшись на спинку стула. – Почему начальства не боишься?

– А я боюсь, – возразила, надув губы, Валька. – Дюже вас боюсь!

– Страшный я такой, что ли? – засмеялся он.

– Да я не шрамов ваших трухаю, – ляпнула Валька. – Я норова вашего боюся…

Федосья покачала головой, а Вера смущенно улыбалась. Ей стало очень неловко, что Валька между прочим упомянула увечье Ларионова, и одновременно смешно из-за ее простодушия.

– Ты, часом, не из своих мозгов суп-то наварила? – заколыхалась Федосья.

– Из ваших! – насупилась Валька. – То-то навар крутой.

Вера заметила, что Ларионов пытался казаться непринужденным, но что его немного огорчили слова Вальки. И огорчили потому, что все это говорилось при ней, Вере. Он только в последнее время начал забывать в заботах о своем увечье, как оно неожиданно становилось предметом чьего-то внимания.

– Тебе уютно? – спросил вдруг он, и она уловила в глубине его глаз знакомые ей признаки тоски.

– Очень. – Вера искренне ему улыбнулась и опустила ресницы: она не могла, сколько ни старалась, выдерживать на себе этот долгий, будто пожирающий взгляд.

Ларионов покрутил бокал в руке и осушил его.

– Иринка, ты бы на гитаре, что ли, сыграла, – предложила Федосья. – Хорошо сидим, ведь правда.

Вера пожала плечами и взглянула на Ларионова.

– Сыграй, – кивнул он.

Валька притащила гитару, и Вера, как она всегда делала, стала настраивать струны, перебирая их тоненькими пальцами. Ларионов следил за ее руками, о чем-то напряженно думая.

– Тогда вот, – сказала Вера ласково. – Песня о предчувствии. Вроде хорошо на душе, а отчего-то немного грустно. Впрочем, как обычно…

Где сумрачной душе моей прибежище?

Как от тоски найти бомбоубежище?

Как угадать в слезах капель весеннюю?

Как противостоять груди теснению?

Как в криках распознать птиц гнездование?

Как в радость обратить негодование?

Как силу находить в своем бессилии?

Как крылья распахнуть в насилии?

Вмиг детство утекло, а с ним родители…

Время вспять не повернуть, как ни хотите вы.

Раз рассмотрев в другом человечность,

Ты будешь вспоминать о ней вечность.

Но стрижи, все одно, гнезда вьют под крышами!

И сердцу суждено Богом быть услышанным…

Эхо ответит «да», сколько ни зови,

А сердце повторит в предчувствии любви…

В предчувствии любви…

В предчувствии… любви…

Все молчали. Не только Веру, но и других людей одолевали смутные предчувствия. И оттого песня показалась сейчас особенно пронзительной.

– Давайте чайку попьем и завершим этот суетный день, – нарушил молчание Ларионов и глубоко вздохнул.

– Эх ты, – толкнула Вальку в бок Федосья в кладовке, с уличной стороны которой на заднем дворике был давно поставлен самовар. – Язык твой длинный…

– А что я? – мычала Валька. – Я слова дурного не сказала…

– Вера, – тихо сказал Ларионов, пока женщины их не слышали. – Ты не против остаться со мной наедине и поговорить?

– Да, конечно, – выдавила она согласие, чувствуя неизбежность. – А завтра что?

– Завтра может быть поздно – все меняется слишком быстро. Нужно решить сегодня.

– Что решить? – заволновалась Вера.

– Разговор не для их ушей, – взмолился Ларионов. – Откладывать нельзя.

– Это нужно для предотвращения возможных проблем с комиссией?..

– В том числе, – коротко ответил он.

Валька внесла дымящийся самовар, а Федосья расставила чашки.

– Как пахнет волшебно, – улыбнулась Вера, замечая уже, как учащается пульс.

– Я трав таежных заварила, – поспешила услужить Федосья. – Тебя сегодня Полька напарила-то по ГОСТу?

– По ГОСТу, – подтвердила Вера, с радостью разглядывая такое уже родное лицо Федосьи.

– И меня Кузьмич шпарил отменно. – Ларионов подлил себе коньяку. – Выпьешь глоточек?

Вера отрицательно замотала головой.

– Нам бы хоть разок свою баню дали. – Валька хрустнула сахаром и захлюпала чаем. – Уже весь гарнизон пускали, а своим – фигушка с маслом.

Федосья пихнула Вальку под столом. Валька поправила рыжие лохмы и нахохлилась.

– Вам все не так! – буркнула она Федосье.

– Завтра готова? – спросил ее Ларионов с ухмылкой.

– А что, можно? – обрадовалась Валька. – И мыло будет?

– А чего ж нельзя? Нынче все можно, – вздохнул он. – Гулять так гулять. С мылом даже веселее.

Вера почуяла тревожное в его настрое. Все эти шутки были поверхностными. За непринужденным, легким фасадом чувствовалось напряжение всех несущих конструкций. Он за что-то волновался – и сильно.

– Чай был хорош, спасибо. – Ларионов довольно выдохнул. – Валентина, отнеси самовар на задний двор.

Комарова покорно вышла.

– А теперь вот что: ты, Федосья, ступай с Валей спать в первый барак. Там два места как раз свободны – Александровой и Сердючки.

Вера подняла на него взгляд и слушала молча. Федосья тоже выпучила глаза и нервно закивала.

– А как же?..

– Делай, что велено. А ты останешься со мной, – обратился он к Вере. – Согласна?

Вера открыла было рот, но потом силой сжала губы и кивнула. Федосья захлопала глазами, словно проверяла, не снится ли ей все это.

– Ступайте прямо сейчас и много не болтайте, – повторил Ларионов.

– Все сделаю! – Федосья вскочила и быстро засобиралась, вызывая Вальку.

Она вытащила Вальку из дома, и они направились в барак.

– Чудно, правда. Неужто сговорились наконец? – Валька захихикала.

– Если и сговорились, то один из них об этом не знал, – пробормотала Федосья.

– Это как это?

– А вот так это! – Федосья втолкнула Вальку в барак.

В бараке было тихо. Тусклые масляные лампы бросали слабый, прерывистый желтый свет на стены и мрачные вагонки. Балаян-Загурская храпела на рыдване.

Федосья с Валькой тихо пробрались к местам Веры и Клавки. Половицы под весом Федосьи скрипели, но уставшие женщины спали крепко. Федосья присела на вагонку Веры и вздохнула. Рядом зашевелилась Инесса Павловна.

– Не спите все, – прошептала Федосья.

– А где…

– У него, – опередила ее Федосья.

– Что происходит? – спросонья спросила Инесса Павловна, приподнимаясь.

– Дела, конечно… – Федосья задумалась. – Сама не пойму, что творится. Нам приказал спать тут, а девке – остаться.

– Приказал? – Инесса Павловна приподняла брови.

– Ну, не то чтобы… Но странное было во всем этом, – пожала плечами Федосья. – Ирка такая… как тетива натянутая… Да и он не особо на подъеме.

Инесса Павловна смотрела прямо перед собой.

– Какие смутные эти последние дни. Столько напряжения и тайн… И какое-то внутреннее ощущение тектонического сдвига. А на поверхности вроде все затихло…

– Тут ничего никогда не затихнет. – Федосья закряхтела и улеглась. – Спать надо. Разберутся авось. Утро вечера мудренее.

После ухода Федосьи и Вальки в комнате нависла тишина. Вера неловко крутила чашку с недопитым чаем; Ларионов закидывал дрова в печь.

– Пусть горят, – сказал он, отряхивая руки, – с ними как-то уютнее.

– Григорий Александрович, прошу вас, не режьте хвост по кускам… – спотыкаясь, промолвила Вера.

– Вера. – Ларионов бросил кочергу и подошел к столу. Он был напряжен и бледен. – Я буду честен с тобой. Мне самому страшно говорить об этом, но медлить, кажется, теперь страшнее.

– Что случилось?! – не выдержала Вера.

– Я думаю, вот-вот приедет комиссия, и есть риск, что меня упекут.

Вера вскочила. Руки потели и холодели.

– Вера. – Ларионов нежно пригвоздил ее к стулу. – Прошу, выслушай. Иначе мы ничего не решим.

– Я хочу помочь! Исправить свою ошибку, – обнажая какую-то внутреннюю хрупкость, сказала Вера. – Я готова на все. На все, что необходимо, чтобы вы уцелели. Скажите, что сделать…

Ларионов сел за стол напротив и в каком-то лихорадочном состоянии всматривался в нее, словно пытаясь понять, как вымолвить то, что должен был.

– Вера, ты должна уехать, – тихо сказал он. – Вот что нужно сделать…

Она приоткрыла рот и рыскала глазами по его лицу, пытаясь понять, что он говорит, и все равно не понимая смысла этих слов.

– Вера, это единственный и, возможно, последний шанс спасти тебя. Я помогу тебе бежать, – хрипло продолжил Ларионов и торопливо добавил: – Прикрытие продумано, за нас тут не волнуйся…

Вера затряслась, не в силах вместить все, что он говорил, в свою истонченную систему.

Ларионов немного дрожащими руками налил ей коньяку.

– Выпей глоточек, прошу тебя, – сказал он, преодолевая мучения от необходимости все это говорить и делать с ней. – Впереди много новых испытаний. Их надо пережить…

– Я не понимаю, что вообще вы говорите, – пролепетала Вера, утирая слезы, обрушившиеся из глаз как бы сами собой, без ее на то позволения и участия.

Ларионов сжал руки в замок, ноздри его раздувались.

– Я забрал твои вещи из барака. Тебе кое-что понадобится. Кузьмич отвезет тебя до тропы… Дорогу ты видела, по зарубкам с фонариком не потеряешься. Дойдешь до Сухого оврага. Дальше тропы Кузьмич ехать не сможет. Долгое отсутствие обязательно кто-нибудь заметит, и наш план встанет под удар. Через четверть часа Фролов по моему приказу проводит для всех ночные учения по тревоге в казарме: дозорных снимут с вышек.

Вера следила за его губами, но не могла воспринять ничего из того, что Ларионов все это время объяснял.

– Я дам тебе винтовку (стрелять ты умеешь). Доберешься до Марфы. Винтовку оставишь у нее. Сахатыч вручит новые документы и посадит рано утром в поезд на станции дальше от Новосиба. Деньги тоже даст, – говорил Ларионов сухо и быстро, словно боялся не посметь договорить до конца. – Денег будет немало. Марфа научит, как их припрятать. Поедешь на перекладных до Ташкента. – Ларионов протянул ей бумажку. – Адрес запомни. Лист надо сжечь. В Ташкенте придешь к дяде Файзулле, назовешь мое имя и скажешь, что я прошу помочь.

– Я не понимаю…

– Выслушай до конца, Вера! От этого зависит твоя жизнь! – взволнованно говорил Ларионов. – Если дяди Файзуллы на месте не окажется, запомни: тебе поможет всякий человек. Народ там добрый и гостеприимный – приютят любого. А ты не растеряешься. В тебе есть храбрость, умение сближаться с людьми, и я верю в тебя. Как только обоснуешься, найдешь Подушкина. Пойдешь искать его в наркомздрав. Возможно, Женька все еще в Ташкенте. Самое главное, там достаточно еды и тепло…

Ларионов откашлялся от возникшей сухости и жадно отпил воды. Дрова щелкали в печи – рьяно, звучно, тревожно. Вера все это время смотрела перед собой, замечая, что ее покинули силы – она слышала слова, но не могла ничего почувствовать. Ей захотелось уснуть где-нибудь в уголке и не просыпаться, пока все эти ужасы в ее судьбе не завершатся, и пока ее родная страна не прекратит рвать и мотать своих утомленных детей…

Ларионов видел состояние Веры и качался как в тумане от собственных ломок. Как мог он сказать ей, что готов был разнести в щепки весь лагпункт – такие отчаяние и ярость испытывал, вынуждая себя разлучиться с ней, а ее – бежать.

Он налил Вере воды из кувшина, поставил перед ней стакан и присел, устало растирая лицо.

– Попробуй меня понять, Вера, – продолжил он тихо. – Я давно задумал твой побег, но сделать это было правильнее зимой. Поиски людей зимой затрудняются, зато способы устранения следов, как ни странно, облегчаются. И медведи спят – не так опасно. Ты не первая, кому выпадает такой редкий шанс без тяжких физических лишений выбраться из лап ГУЛАГа.

Он продолжал смотреть на нее, а Вера все не отводила взгляда от своей чашки. Его мучило и пугало ее тихое безучастное молчание.

– Переждешь годик в Ташкенте и вернешься к семье под своим именем. Очень скоро после освобождения ты сможешь начать писать им письма. Вера, скажи хоть слово! – не выдержал Ларионов.

Вера быстро взглянула на него и отвела глаза.

– Я сделаю, как вы скажете, – сказала спокойно она. – Я готова. Когда ехать?

Лицо Ларионова непроизвольно менялось, странно, динамично искажаясь, словно все месяцы его внутренней борьбы и безысходности были подытожены этим решением.

И она! Ее безвольные руки и строгое, нежное и все же решительное лицо, словно сошедшее с полотен фламандских художников, с большими, блестящими и вместе с тем неподвижными глазами.

Ларионов словно снова видел в ней Веру, которую нашел в бане год назад, – принявшую отречение от всего, что некогда было важно.

– Верочка, – глухо заговорил он. – Ты желала свободы, и мы сможем тебе ее добыть. То, что сейчас кажется страшным, через год забудется, а свобода останется… А главное, ты будешь жива!

– Да, – странно улыбнулась Вера, – ведь вы правы… Все забудется.

– Вера, – раздосадованно замотал головой Ларионов, – я говорю не о стирании памяти, что ты в самом деле, душа моя! Я говорю о том, что забудутся невзгоды и опасности; что свобода – самое ценное, что нужно человеку для полноценной жизни. Ведь ты хотела на свободу? Верочка, не молчи…

– Хотела. – Вера кивнула. – Григорий Александрович, вы только не терзайтесь больше ни о чем – я ведь вам благодарна за все, – сказала она с паузами, стараясь подавить слезы. – Вы – самый отважный и милосердный человек… Впрочем, я всегда знала об этом. – Вера поднялась и побрела в сторону своих вещей, стоявших в мешке у двери кухни (она ведь сразу, войдя в дом, заметила этот непривычный для кухни мешок).

– Вера… – Ларионов тоже поднялся.

– Наверное, лучше идти к Кузьмичу, – сказала она, разрывая слова, чтобы успевать захватывать воздух и не плакать при нем. – Я готова ехать.

Ларионов видел, что Вера говорит все это, ни разу не взглянув на него.

Она набросила ватник и прижала мешок к груди. Ларионов подошел к печи и какое-то время смотрел на огонь.

– Ты что ж, думаешь, мне не больно? – вдруг хрипло сказал он. – Думаешь, «переступил однажды, переступит и теперь»? – Он повернулся к ней, глаза его издалека блуждали по ее парализованному лицу с немного подрагивающими ноздрями. – Не спеши теперь – успеется. Все равно я давно хотел сказать тебе об этом и все не мог… Никогда в жизни я не жалел ни о чем так, как о том дне, когда потерял тебя. Да, я ушел тогда из твоего дома. Но от своих мучений так и не смог уйти. Никогда я не желал ничего больше, чем тебя в своей жизни, никогда не был ни с одной женщиной так счастлив. Ты как-то назвала меня палачом…

Брови Веры собирались домиком. Как ребенок, она изо всех сил изнутри сжимала губы зубами, чтобы не закричать.

– Но я не палач… Я – вор. Я украл у нас десять лет, украл неродившихся детей, несбывшиеся планы, нежность и доверие. Я украл у нас жизнь. И я украл твою веру; предал ее. В тридцать седьмом я напился и приехал к тебе… Не смог устоять. Но было поздно: тебя уже этапировали в Сибирь, что я понял в день пожара. Должен был искать, но снова струсил, решил не ворошить старое… Потом полюбил здесь… И знал, что не простишь, и знал, что не нужен такой, какой я есть теперь, и знал, что не место мне в твоей жизни после всего, что натворил, но я присвоил право на эту радость!

– Вы приходили на Сретенский?.. – срывающимся голосом прошептала Вера.

– Погоди. – Ларионов оперся о край стола, словно ему стало сложно стоять, и тяжело и глубоко дышал, будто завершая изнурительный марафон. – Ты понимаешь, что ты дала мне? Ведь я… – Он странно запрокинул голову, словно выныривая из воды, чтобы схватить воздуха. – Я всю жизнь не мог понять, зачем я вообще пришел в этот мир. А ты мне показала. Во мне радость поселилась, понимаешь?! Просто радость! Я ведь как увидал тебя в доме твоего отца, сразу это ощутил – какую-то радость от бытия. Я в женщинах искал то же чувство, но оно исчезло вместе с тобой. Я пил и спал со всеми подряд, в забытьи тащился по жизни… Но радости-то так и не мог найти. Женился…

Вера взглянула на него в изумлении трогательного уязвимого ребенка, полного доверия и сострадания к этому взрослому мужчине.

– Да, Вера. – Он сжал губы, словно сам боялся заплакать. – Я и сейчас женат. И даже зная, что близость с тобой невозможна и все тщетно для меня, и счастья мне не видать как своих ушей, не мог признаться тебе.

– Вы…

– Я не мог! Не смог я тебе сказать. Не смог! Ты стала всем для меня…

Она видела, как лихорадочно блестят его глаза от возбуждения и слез, которые он уже не мог подавлять.

– Я и в Москву не поехал, потому что все стало связано с тобой. Знал, безнадежный дурак, что не примешь меня никогда – это я понял в день пожара, когда прояснилось, кем ты была на самом деле. Но я не смог совладать с этой потребностью – больше всего на свете боялся лишиться этого возникшего для меня в тупике счастья. Твоей дружбы, доверия, наших разговоров и близости – той, что стала вдруг возможна для нас. Я не смог отказаться от тебя… И я бы не смог, если бы не эта проклятая зона…

Вера утирала безмолвные слезы, уже даже не видя за ними его лица и комнаты.

– И вдруг случилось странное. – Ларионов улыбнулся дрожащими губами, глядя куда-то сквозь предметы. – Я вдруг понял, как просто все было устроено! Это ты меня провела к этой живой воде… В этом тупике, безнадежности и поражении моих мужских амбиций выросло что-то невероятное… Я вдруг ощутил радость… Понимаешь, как это непостижимо?! Не близость была нужна для нее теперь, не взаимность… Она просто стала частью меня. Вдруг оказалась больше счастья и удовольствия, больше отчаяния и разочарований. А просто взорвалась светом где-то в груди и потекла теплом. Я… – Он перевел дух. – Я вдруг понял на днях, когда стало ясно, что нельзя больше ждать и надо увозить тебя из этого гиблого места, что даже в этой бездне я эту радость теперь буду нести всю жизнь.

Вера впервые посмотрела на него. Лицо Ларионова было измученным, но светилось какой-то нежностью и – правда – радостью.

– И ты не думай ни о чем и не кори себя никогда! – сказал он, сглатывая ком в горле. – Ты должна знать только об одном: ты сотворила чудо для меня. Ты дала мне силы и радость. Ты в умирающую душу вдохнула жизнь…

Вера хотела что-то сказать, но Ларионов снова остановил ее:

– И вот еще что! Я не мог дать тебе уйти, не сказав всего этого. Я долго полз на коленях в эту гору… – Он вдруг как-то странно затих и рассматривал ее, словно стараясь вобрать весь образ до капли. – И это лучшее, что может случиться с человеком… Да, знай, это – радость… Ты – моя радость и всегда была и будешь ею… У меня никакой ГУЛАГ, никакой НКВД, никакой инквизитор не сможет больше этого отнять.

Он отошел к печи и смотрел на огонь. Поленья трещали и стреляли.

– Пора нам, Вера, – вымолвил Ларионов, обернувшись и бросив взгляд на часы. Ему показалось, что маятник особенно ускорил ход и будто торопился летать из стороны в сторону. – Сахатыч и Марфа ждут. И ни о ком тут не страдай – они теперь тоже будут нести радость до конца своих дней. И она и им, и мне поможет выжить…

Вера смотрела на огонь в печи издалека, пытаясь осмыслить все не умом, а каким-то единственным теперь возможным способом растворения в этом селевом потоке, сносящем все в их жизни без следа.

Ей хотелось встать на колени возле него и целовать его руки, чтобы запомнить их, трогать много и долго эти увечья на лице. Душило в то же время осознание точки невозврата. Вот же она, та точка, в моменте, как сказал Кузьмич: еще не в прошлом, но уже и не в будущем. Уже происходившая, уже тугой веревкой передавившая все в ней живое, уже волочившая ее за шею по полю за колесницей разлуки и тоски, превращая полное жизни существо в бесформенный человеческий фарш.

– Я готова.

Ларионов вышел вперед Веры, не глядя на нее, и отворил дверь в сени и потом – на плац. Она шла за ним с мешком, словно отмеряя каждый шаг к бездне этим безропотным, бесстрастным душевным шагомером.

Кузьмич молчаливо открыл ворота. За ними стояли уже готовые сани. На вышке не было дозорного, и в вихре частых снежинок ритмично, как маятник, покачивался прожектор: раз-два, раз-два…

– Кузьмич, – сказал тихо Ларионов, – я затворю. Трогайте спокойно… Вера, пора.

Вера покорно влезла в сани. Кузьмич молча стегнул Шельму, и сани осторожно тронулись. Они проехали уже несколько метров, когда Вера все-таки обернулась. Ларионов стоял в проеме открытых ворот, то скрываемый тьмой, то освещаемый качающимся на вышке прожектором. Вера уже не видела его лица, различая лишь удаляющуюся фигуру. Она повернулась и сидела прямо, глядя во тьму дороги.

Было промозгло и вьюжно. Бледная луна освещала местами путь. Долго ехали в молчании. Потом Кузьмич решился заговорить.

– Плачешь? – спросил он ласково.

Вера не ответила.

– Кузьмич, – спросила наконец она. – Где винтовка?

– Вот потому он тебя и любит. – Кузьмич тряхнул головой и ухмыльнулся.

– Что в мешке? – Вера поковырялась на ощупь в торбе. – Барахло.

– Эх, девка, не боись, все наладится – увидишь! – сказал Кузьмич уверенно, но сочувственно. – Винтовка под сеном. Скоро поворот, там и сойдешь на тропу. Фонарик держи – слабый, но сгодится. И топай по меткам до Сухого оврага. Да не сворачивай, коли жизнь дорога.

Вера спрыгнула с саней.

– С Богом! – благословил Кузьмич и постоял еще какое-то время, пока свет от фонарика не стал совсем тусклым, а потом и вовсе не скрылся в чаще.

Вьюга, пока они ехали, разыгралась. Вера быстро пробиралась по неглубокому, но вязкому из-за некрепкого мороза снегу, переводя фонарик с дерева на дерево и ориентируясь на зарубки. От пережитого потрясения, внезапности и скорости событий, подстегиваемая темнотой, порождавшей первобытный ужас, она не могла ухватиться ни за одну мысль и просто стремительно продиралась вперед. Мысли мчали с такой скоростью и хаотичностью, что не оставляли следа в ее опустошенном страданиями рассудке. Она чувствовала, что силы вдруг стали ее покидать, дыхание заходилось.

Вера потеряла равновесие и, дыша как загнанная гончими лиса, упала в сугроб.

Лицо окунулось в жгучий снег. Фонарик упал возле головы, и ей показалось, что она очутилась в сказочной пещере, подсвеченной изнутри каким-то волшебным светом. Она часто дышала, и снег быстро таял возле лица.

Незаметно, но мир вдруг погрузился в незыблемую, но не пугающую больше, а благостную тишину. Дыхание, согласуясь с тишиной, замедлялось, а потом стало совсем спокойным и глубоким, как у детей во сне.

Вот крупинка блестела и мигала – вот погасла. Вот другая зажглась.

«И нет никого. И никто меня здесь не найдет и не потревожит, – пришла первая ясная мысль. – И никто не прикажет и не попросит ни о чем. И никто не будет ждать ответа. И знания, и невежество, и мудрость, и глупость теперь уравнялись. И не надо убегать или догонять. Вот и нет больше егозы. Вот и свобода. Вот и покой. Вот и кончилась война. Вот и мир. Как просто…»

Перед глазами вдруг, как лодки по тихой реке, поплыли обрывки воспоминаний.

Вот Федосья с ее доброй хитрецой говорит, что «все наладится»; вот Кузьмич в папахе причмокивает и погоняет лошаденку и вторит о простой, естественной любви от матушки-земли, от Истока; вот румяная, веселая Марфушка обнимает мягкими милосердными руками и несет блины с пылу с жару… Лукавая Стеша с шоколадом за щекой ставит самовар на даче, а дядюшка Архип подкручивает усы и подмигивает… Нежные, музыкальные руки мамы раскладывают пасьянс… Алеша с Подушкиным запускают воздушного змея на лужайке и счастливо машут всем… Вот он удаляется в проеме лагерных ворот; вот Клавка смотрит на нее ясными синими глазами и шепчет: «обними»… Вот папа, молодой и красивый, сажает ее на колени и гладит по голове, прижав к сердцу…

«Да, надо просто обнять. Не думать, не мудрствовать. Просто обнять…»

– Я немного посплю, – прошептала Вера, и пар от дыхания лег капельками на лицо.

Да, как хорошо! Как отлично! Как правильно… Надо спать. Надо в этой колыбели спать. Кто-то убаюкивает потихоньку. И никто не станет мешать и не разбудит. Слава богу… Слава богу…

Вера закрыла глаза. Тело совершенно лишилось напряжения. Оно было в абсолютном согласии и с ее разумом, и с душой. Это была не радость. Это было даже нечто большее: то непостижимое и недостижимое соединение с Источником. И это была самая чудесная ночь за все эти одиннадцать лет ее жизни. Ночь, когда сбылась ее мечта: Вера ощутила бесконечный, незыблемый покой. Она доверчиво и бесстрастно погружалась в сон…

* * *

Кузьмич вернулся в лагпункт и прямиком направился к Ларионову. Тот неподвижно сидел в кухне за столом и смотрел перед собой, медленно отпивая коньяк. Лицо его было спокойно и даже безмятежно. Кузьмич молча прошел и, не спрашивая позволения, тоже присел, сняв шапку.

– Пошла в Сухой овраг. Бог милостив… – только вымолвил он тихо, но бодро.

Ларионов посмотрел на него долгим взглядом.

– Ты ступай спать, Кузьмич, – сказал он как-то особенно участливо и ласково.

Тот мял шапку и думал о чем-то, глядя на Ларионова.

– Я, ваше высокоблагородие, пойду, – наконец промолвил он. – А вы все ж таки должны в нее верить…

Ларионов рассматривал лицо Кузьмича, и было непонятно, слышал ли он того или грезил о чем-то своем.

– Ступай, – повторил он так же бережно.

Кузьмич кивнул и направился к выходу.

– Кузьмич, – вдруг окликнул его Ларионов. – Спасибо тебе за все. О лучших людях я и мечтать не мог. И прости, если что не так…

Старик замялся, будто хотел ответить, но потом, все же ничего не сказав, побрел к выходу, прихрамывая и качая головой.

Ларионов долго сидел в тишине. Часы били несколько раз. Но он все сидел на одном месте. Он даже не мог понять, думал ли о чем-либо. Когда он смотрел вслед Вере, то почему-то беспрестанно повторял внутренне, что она спасена, словно уговаривая себя на что-то. Слово «спасение» все вертелось без устали в голове, формируя какую-то неясную, но при этом принятую всем его существом мысль.

И даже не мысль это была. А какое-то состояние полного созвучия с собой и с миром.

Оно ощущалось совершенно естественным и уместным. Это состояние согласия и отсутствие мыслей не казалось странным, а, напротив, логичным и праведным – единственным, что было сообразно течению. Все прочее обернулось бы бессмысленным, тяжким усилием.

Ларионов вспомнил день с Верой на воде в лодке. Она улыбалась в свете летнего солнышка и говорила: «Дорога домой всегда легкая, быстрая. Не надо грести с усилием».

Вот и дорога домой сама собой пришла… И не требуется никаких ухищрений. Она течет себе и течет, никого не спрашивая о причинах, законах и целях своего течения. Ей нет до них дела. Она просто течет. И его несет так же безучастно и верно… домой… И он это знает. Ему не надо и не хочется спрашивать ни о чем, потому что знание это есть в нем само по себе. Оно всегда там было. Но он его не слышал. А теперь не надо было слышать или думать. Надо было просто течь с ней…

Ларионов отстегнул портупею, выложил на стол свое оружие и бросил рядом ремень. Словно тугой жгут отпустил его. Он долго сжимал, долго не отпускал и управлял его действиями. В этой реке ни ремень, ни оружие, всегда пристегнутое к поясу, были не нужны. Они не могли быть частью дороги домой. Они были атрибутами другой жизни. А может, атрибутами его жизни. А быть может, просто атрибутами жизни.

Он вдруг ощутил тепло. Вера… Тепло разлилось по всему телу. Это его любовь. Ее река почему-то несла с собой. Любовь не мешала течь, как жгут с оружием; она текла вместе с ним домой. Какую нежность она придавала этому мирному ходу! Ларионов чувствовал улыбку на своем лице – легкую, расслабленную, едва возможную.

Он вертел револьвер и рассматривал его инкрустированную рукоятку, его именную гравировку. «Какая нелепая штука, – подумал он весело. – Зачем эти инкрустации и гравировки? Разве их наличие или отсутствие меняло когда-либо траекторию ее послушного свинца?»

Палец щелкнул курком. Барабан ответил поворотом. Раз-два…

Ларионов поднялся, подошел к печи и оперся о нее рукой с «кольтом». Дрова уже прогорели, но угли все мерцали – они всегда долго мерцали в горниле, всегда всю ночь перешептывались в глухой темноте избы. На столе дрожали две лучины масляных ламп. Маятник неумолимо накручивал время, качаясь то влево, то вправо, – уверенно и так же спокойно, как текла река, – мерно тикая и беспристрастно наматывая жизнь на циферблат, отсчитывая шаги к бесконечности: раз-два, раз-два… Теперь казалось, что он замедлил ход, точно сомневаясь – продолжать ли раскачиваться или наконец остановиться.

Ларионов стоял, облокотившись одной рукой о печь, и все не мог оторваться от мерцания угольков. Мысли совсем прекратились. Он был словно загипнотизирован игрой этих несдающихся огней. Ему почудилось, что скрипнула входная дверь. Он вспомнил, что не запер ее за Кузьмичом. Впрочем, дверь в его дом никогда не запиралась. Вьюга. Да, разве он мог забыть? Ведь была зима…

Но в прихожей послышались тихие, робкие шаги. Он взглянул в дверной просвет. На пороге кухни стояла в мокром ватнике женщина. Волосы прилипли к ее багровому лицу.

«Вера»… – Он несколько раз произнес ее имя, но звук не шел.

Она выпустила мешок и винтовку из ослабевших рук и шагнула ему навстречу. Ларионов не ведал, как оказался перед ней. Она посмотрела на Ларионова полуприкрытыми от изнурительной борьбы глазами и уткнулась в него лицом. Он только и успел подхватить ее трясущимися руками.

Глава 20

Вера не могла точно восстановить в памяти ни единой секунды с момента ее входа в дом Ларионова до момента, когда она только чувствовала и внутри своего существа, и вокруг присутствие непрерывного тепла человеческого тела и человека рядом.

Единственное, что она еще смутно осознавала какое-то время, было касание его ладоней. Вера узнала запах разогретого барсучьего жира со спиртом, которым медленно и кропотливо Ларионов растирал ее кожу.

Постепенно, по мере того как он массировал каждый палец, Вера стала чувствовать кисти рук. Показалось, что пролетела целая вечность. Но в какой-то момент согретое жиром и его руками, ожившее тело будто стало терять границы; как будто незаметно и совершенно естественно прежняя реальность растворилась, и на место ее заступила новая. Обволакивающее извне тепло будто теперь растекалось и внутри. Мыслей не было вовсе. Только тело говорило с человеком рядом на своем языке.

Вера не различала границы этого внутреннего тепла с внешним. То была цельная сфера, за оболочкой которой мог существовать только вакуум. Она принадлежала этой сфере и одновременно была ее частью. Была и ее творцом, и ее внутриутробной самостоятельной жизнью. Питала ее непрерывно и вбирала в себя до последней капли одномоментно. Вера не могла вычленить ни единого частного процесса внутри этого пространства, но каждая деталь при этом была понятна и проявлена.

Но даже помня эти ощущения, она не смогла бы облачить их в словесную форму. Это было и состояние и явление, в которых атомы соединялись только по им известным путям и законам, не нуждаясь в определенности для человеческого ума.

Как глаз, видя источник свечения в лампе накаливания и созерцая свет в виде рассеянных по всему пространству фотонов, не может осмыслить и различить границы частиц, благодаря движению которых этот свет становится возможным и заметным, так тщетно облечь в вещественную, ясную разуму форму ощущения от соединения каждой и всех вместе частиц энергии людей.

Единственное, что Вера могла бы воплотить в слова, если бы это было необходимо, умещалось в одно емкое понятие нежности. Ею, как межклеточной жидкостью внутри живых существ, было наполнено все это сложное и непостижимое явление подлинной человеческой близости.

Не могла Вера вспомнить и как уже глубокой ночью Ларионова вызвал Кузьмич: Сахатыч добрался до лагпункта сообщить, что Вера не дошла до Марфушки и что ее поиски, где было возможно искать вдоль тропы, не принесли успеха.

Узнав о том, что Вера вернулась в лагпункт, Кузьмич отодвинул на макушку шапку и, как он считал, незаметно для хозяина улыбнулся в усы.

Сахатыч был измотан поисками и так встревожен и напуган, что (в отличие от Кузьмича, который и так знал каким-то своим глубинным народным умом, что иначе и быть не могло) сначала крепко матюкнулся, потом ударил шапкой о землю и затрясся от слез радости и успокоения, обнимая смущенного и виноватого Ларионова.

Тот никогда не видел Сахатыча в таком состоянии, но прекрасно его чувствовал по собственному опыту этой ночи.

Не осознала Вера в полной мере и того, что, уже простившись с Сахатычем, Ларионов вернулся в постель, потому что полубодрствовала-полуспала, понимая, что ночью произошло что-то непостижимое для ее перегруженной событиями и эмоциями системы, которая заработала в фоновом режиме следования течению. Она словно безмолвно и с расстояния наблюдала себя и всех остальных, включая Ларионова, в этом неведомом прежде и невозможном для ее былой выученной убежденности проявлении действительности.

Другим ей казался не только мир вокруг, но и она сама, и Ларионов, и даже лагпункт. Тектонические процессы пространства сдвинули один пласт в сторону и вытолкнули на поверхность совершенно новый.

Когда рано утром Ларионов вновь стал подниматься, чтобы идти на развод, Вера натянула до ушей одеяло и не могла посмотреть не то что ему в глаза, а даже в его сторону, сгорая от стыда и стеснения.

Она видела краем глаза, что он одевался: застегивал брюки, надевал рубаху и гимнастерку, гремел амуницией. Теперь Ларионов казался Вере особенно большим и каким-то могучим, как в первые дни их знакомства.

И она лежала в оцепенении, подобрав одеяло к носу и чувствуя себя как мать Вероника, которая на помывке прижимала банное полотенце, драпируя едва заметную грудь, и стояла так с запрокинутой головой, прислонившись к белой каменной печи в позе христианской мученицы первых веков, как живое воплощение беклемишевской статуи[62].

Вера почти зажмурилась и была очень забавной в этом образе монахини, как свечка с наморщенным носом. Она услышала и почувствовала, как Ларионов сел на кровать возле нее и тихо посмеивался. От негодования она, как всегда, не выдержала и взглянула на него.

Он притянул ее к себе, как кокон, вместе с зажатым одеялом и осторожно поцеловал, оглаживая ее лицо слегка дрожащими руками.

– Я на развод, Верочка, – сказал он, улыбаясь своей обычной приветливой улыбкой.

Вера с удивлением отметила, что Ларионов умел говорить. Более того: и голос его, и манеры были знакомы и привычны. Все-таки это был не совсем другой человек.

– Поспи еще. Я после развода зайду в администрацию – надо понять, что еще нашел криминалист и нет ли новостей из Москвы. Но я скоро вернусь к тебе…

Он и обыденные дела обсуждал с ней обыденным языком, думалось ей. И все, что всегда между ними происходило весь этот год, продолжало происходить. Но то новое, что появилось, было в этот момент для Веры источником безграничного смущения и непостижимости. Она слушала, с любопытством и вниманием разглядывая его украдкой, словно перед ней был нежданный незнакомец.

– Ты слышишь меня? – усмехнулся Ларионов, немного краснея, и провел пальцем по ее носу.

Вера кратко кивнула и накрылась с головой одеялом, не зная, куда еще можно теперь от него спрятаться или убежать.

Ларионов стащил с ее лица одеяло и смотрел серьезно. Он вдруг очень близко пригнулся и неторопливо поцеловал, затем убрал с ее лица волосы и обхватил голову ладонями.

– Ты должна понимать, – сказал он глухо, как всегда в моменты сильного волнения, – что я теперь никогда тебя не отпущу. Ты – моя.

Вера задыхалась от смущения и любви.

– Тебе просто надо привыкнуть…

Она дернулась, чтобы вырваться из его рук.

– Будто бы я вас не знаю, – процедила она, все еще называя его на «вы».

Ларионов усмехнулся ее привычной задиристости и этому «вы» и сжал ее.

– Знаешь только часть меня, – сказал он. – А теперь будешь узнавать всего.

Он тихо поцеловал ее в нос и вышел. Вера лежала, все еще прижимая одеяло к груди и слыша только стук своего сердца, думая над словами Ларионова и словно маленькими шажками позволяя себе пускать его все глубже в свой мир.

Там, в лесу, засыпая в снегу, когда ей уже было так хорошо от безмятежности и сон утягивал все глубже в негу, полную покоя, она вдруг вздрогнула, словно от щелчка: раз-два!

Вера мгновенно вскочила на карачки и часто задышала от сильнейшего сердцебиения, не в силах подняться на ноги. Поначалу она не могла понять, где находится. Потом за секунду все события вечера вихрем пронеслись в голове. Рядом лежали фонарик, винтовка и мешок.

Кто щелкнул курком? Вера пыталась сообразить, что происходило, куда надо двигаться, но только мысль про щелчок вертелась в голове, словно сводя ее с ума. Она сжала голову и села, уткнувшись в колени, почти как Урманова в молитве.

Она словно слышала смех, крики, пальбу, звон бокалов – как будто вся ее жизнь с самого рождения должна была пройти сквозь нее за минуту.

«Кто взвел курок?!» – снова пронеслось в голове.

Выстрела еще не было… Нет, еще не вылетел неумолимый свинец из «кольта»… Какого «кольта»?! Вера видела, как, подвернув ногу, падает на снег Анисья, и белые брызги вылетают из-под блестящих кудрей женщины. «Ты хоть поживи, дура…»

Вера задрожала. А потом снова услышала смех. Да, это хохотала Клавка в бараке. И тут же лицо Мирры Евсеевны с вознесенным перстом: «Вы не берете самую высокую ноту…» А следом сухие, обескровленные губы матери Вероники: «И не придет оно приметным образом, и не скажут: „вот оно здесь“ или „вот там“. Ибо вот царство Божие внутри вас есть»…

Дон-дон-дон-дон… Все громче и громче! Весна! Ее, крошечную Веру, везут куда-то, красиво разодетую. Дон-дон-дон-дон… Как свеж и вкусен ветер! Как много светлых лиц вокруг! И как много солнца! Дон-дон-дон-дон…

Раз-два… Раз-два… Раз-два…

– Кто я?! – надрывно, дико крикнула Вера.

Никто не мог ей ответить. Она была в кромешном тумане – не было видно ни тропы, ни деревьев. «Не уезжайте! – слышала Вера свой тонкий голосок в этой мгле. – Не уезжайте…»

Это же ему она кричала в тумане. Этот крик застрял и жил в ней одиннадцать лет. Зачем щелкнул курок?!

Вера скукожилась в клубок. Боль внезапно пронзила ее в центре груди.

Укол был таким сильным, что она вскрикнула. Ледяными руками полезла за пазуху и вынула брошь с маленькими цветочками из глазури.

– Нет! – закричала Вера в голос. – Нет, нет!

Она запрятала брошь в карман телогрейки, схватила мешок, винтовку и фонарь и с рыком поднялась. Цепляясь за деревья, то бежала, то шла; то падала и ползла на карачках к дороге.

«Только не умереть», – неустанно шептала Вера, словно помогая себе пробираться вперед. Надо жить! Жить! Домой! Надо домой!

«Я смогу! Я иду! Только верь!»

Вера рычала от бессилия. Ноги плохо слушались, руки онемели от холода. Вьюга будто тащила назад. Она кричала и лезла вперед. Иногда обнимала дерево, чтобы передохнуть.

В какой-то момент борьбы вдруг что-то стало видно в мутном свете проглянувшей из-за туч луны.

Что это? Вера плохо соображала от усталости и холода. Солома… Дорога! Она повернула в сторону лагпункта и смотрела только на эти, точно для нее разбросанные блеклые лоскуты, торчащие из-под пороши.

Вера упала, почти уже дойдя до ненавистных ей столько месяцев врат – теперь самой желанной цели! Из груди вырывались странные звуки, похожие на выдохи рожающей женщины. Почему же так больно? Надо просто смочь! Всего сто метров. Переползти через порог – и все…

Каждый метр давался как километр. Каждый метр – как обратный отсчет к точке невозврата прошедших одиннадцати лет. И пока она ползет эти метры, спусковой крючок не отожмется в ответ на щелчок курка. Пока она ползет, время неподвижно. Хоть бы не остановиться!

Вера рычала и ползла.

И когда дотронулась наконец до шершавых, десятки раз перекрашенных досок, застонала, словно наконец разродилась, словно пальцы ее коснулись священного камня, от которого зависела их жизнь.

За воротами слышалась радостная возня Фараона – тот узнал свою. Это был дом…

Вера немного помедлила, чтобы собрать последние силы, и поднялась. Бесчувственными ладонями она инстинктивно уперлась в калитку, и та вдруг открылась. Не заперта… Ее ждали… Ее ждали!

Вера шла к Ларионову.

– Будет, будет тебе. – Кузьмич вышел из сторожки, озираясь. Вокруг была тишина, и металась на небе мгла. – Псина шелудивая. Радуешься? Видать, есть чему…

Он выглянул за калитку, потом закрыл ее на замок, мотнул головой, будто ухмыляясь над судьбой, и ушел спать.

Вера теперь с удивлением подумала, что была несравнимо более готовой и открытой к беззаветной любви, когда впервые встретила Ларионова. Ничто ее не стесняло, ничто не заставляло опасаться быть уязвимой тогда. Что случилось с ней за эти годы? И почему на краю гибели вчера все защиты и сомнения улетучились, позволив ей быть искренней и словно бескожей с Ларионовым, а сегодня, столкнувшись с обыденностью дня, она снова оказалась в каком-то нелепом и тесном коконе?

Как странно было осознавать, что теперь нужно учиться тому, что много лет назад она без всякого учения знала. Все эти слои, наросты, отдалившие ее от Источника, служили барьерами к реализации их любви. Делали ее несвободной. И Вера решила, что непростительно не учиться отшелушивать эту коросту, мешавшую обретать с Ларионовым более глубокие счастье и союз. В конце концов, его безапелляционность в праве обладать ею избавляла их от неразрешимой дилеммы прошлых дней.

Она потянулась в постели, втайне радуясь этой безапелляционности, и невольно улыбнулась.

«Может, и права Федосья», – с облегчением подумала Вера.

Она соскочила с кровати, облачилась в чистую рубаху Ларионова и подошла к окну. В неохотно отступающей темноте на плацу стояли шеренги зэков, готовых отправляться на лесоповал. Ничего не изменилось! Они все так же оставались заложниками системы. И угроза от НКВД никуда не делась.

Вера внутренне распрямилась. Невозможно теперь потерять счастье. Они прошли сквозь столько бед, смогли увернуться от стольких пуль не для того, чтобы очередной напуганный системой дурак смолол их жерновами репрессивной машины. Надо уметь драться: хитростью, умом, зубами, клыками, оружием, молитвой! Надо использовать все средства для борьбы с легионами…

Вера вдруг ощутила в себе такую силу, которая, выраженная в энергии, могла бы в секунду смести с лица земли всех полномочных подлецов. Она представила азартное и доверчивое лицо Клавки и подумала: «Нет уж! Мы еще повоюем! Мы еще сможем себя вырвать из лап ГУЛАГа».

С этими смешанными чувствами она с уверенностью и легкостью любимой и любящей женщины завертелась перед зеркалом.

В этот момент в дом ввалились Валька и Федосья и стояли, уставившись на нее, в открытых дверях спальни.

Вера робко улыбнулась. Федосья пихнула Вальку в сторону кухни и заголосила:

– Деточка, сейчас блинчиков напеку горяченьких! С медком и чайком!

Вера вышла в кухню в рубахе Ларионова и обняла Федосью, а потом и Вальку.

– Давайте помогу, – улыбнулась она.

Федосья махнула рукой.

– Успеешь еще, касатка моя, – не унималась Федосья. – Любавушка мужнина…

– Ну что вы, право. – Вера снова обняла Федосью, багровея. – Как вам ночевалось в бараке?

– Да похуже, чем вам, вестимо, – захихикала Валька и заработала от Федосьи ложкой по спине.

– Иди давай в столовую, Комарова! – гаркнула Федосья. – Наряд выполняй.

– А почему как что, так Комарова? Александрова в наряд который день не выходит, – обиделась Валька.

– Да ты выйди сегодня, – ласково попросила Вера, – а я потом три дня за тебя…

– Еще чего! – возмутилась Федосья. – И так отработает: начальник ей баню обещал.

– А можно мне с тобой? – спросила Вера.

– Это как хозяин велит, – заважничала Валька и тут увидела красные, обмороженные, сбитые руки Веры. – А чего бы и нет, – добавила она, – я тебя крепко напарю…

– Вот спасибо! – Вера обняла Вальку, а Федосья одобрительно закивала.

– Инесса переживает, тебе бы ее успокоить, – сказала Федосья. – Слава богу, мне ничего про вчерашнее неведомо. Мать Вероника три ночи молится. Намучились. Да Бог милостив…

– Поговорю с ней вскоре. – Вера кивнула и опустила глаза.

Она усердно налегала на блины, а Федосья жадно наблюдала.

– Ешь, ешь, купавушка, – говорила она. – Тебе надо хорошо есть…

– Дюже ты схуднула, – поддержала Федосью Валька.

– Ничего, – добродушно засмеялась Федосья, и в глазах ее засветился какой-то победный азарт, – скоро поправится.

Вера облизывала пальцы и потешалась над Федосьей, думая, что та время от времени все-таки бывает не в себе.

Тем временем в дом вернулся Ларионов.

– Как ни приду, вы жуете, – улыбнулся он немного смущенно.

– А чего ж тут в кухне еще делать? – хмыкнула Федосья. – И вы присаживайтесь. Блины пышные, жирные – все по Федосьюшкиному ГОСТу! Тоже силенок потратили, поди…

Ларионов бросил на Федосью взгляд исподлобья и покачал головой.

– Что там? – спросила, понизив голос, Вера.

– Через день приедут москвичи, – сказал он, уже завтракая. – Вылетают в ночь до Новосибирска. Валя, не обессудь чайку налить – и себе, и Федосье давай. Дел много на зоне. Поешьте – и по задачам. А потом в Сухой овраг езжай, – обратился он к Федосье. – Проверь Паздеева и, если ему лучше, вези Любашу в лагерь. Она может пригодиться.

–Мать честная,– перекрестилась Федосья.– Опять едуть… черти окаянные. Моисея на них нет…

– Моисеев тут достаточно, – сказал Ларионов, посмеиваясь. – Думаю, сдюжим.

– Сдюжим, – улыбнулась Вера и подлила ему чая.

– Завтракайте, – засобиралась Федосья, – а мы пойдем дела крутить. А вы проследите, чтобы жена поела вдоволь, – бескопромиссно сказала Федосья и вышла из дома в сопровождении изумленной ее словами Вальки.

Вера густо покраснела и хотела что-то сказать, но Ларионов погладил ее по голове.

– Ешь хорошо, голубушка, – улыбнулся он. – Завтра поможешь мне?

Вера вдруг прильнула к нему, неожиданно для самой себя и все еще робко.

– Я все решила, – сказала она уверенно.

– И что же? – спросил Ларионов вкрадчиво.

– Они никого тут не получат.

Ларионов взял ее красную руку в цыпках и стал покрывать поцелуями.

– Радость моя, воля женщины и ее вера определяют силу мужчины.

После завтрака Вера встретилась наконец с Инессой Павловной. Они долго обнимались и плакали. Инесса ничего не спрашивала, но все понимала, а Вера ничего не рассказывала, зная, что та все понимает без подробностей.

– По делу Грязлова приедет комиссия, – сказала наконец Вера на пути в библиотеку, успокоившись. – Ларионов считает, что его могут арестовать…

Инесса Павловна обняла Веру.

– Думаю, он теперь приложит во сто крат больше усилий, чтобы увернуться от удара и сохранить свою семью.

Вера покрылась пятнами от смущения:

– Что вы, Инесса Павловна… Семья? Мы?

– Конечно. – Инесса Павловна приголубила Веру. – Думаю, вы оба относитесь к тому редкому типу людей, которым для реализации семьи и любви не нужны формальности ни от праведных отцов, ни от государства. Ты же не думаешь, что для Ларионова ваши отношения могут быть чем-то иным, кроме как семьей? Ты в нем все еще сомневаешься?

– Нет, нет! В нем я не сомневаюсь. Да и в себе тоже… Просто он женат… – призналась Вера после колебаний.

– Что значит – женат? – несколько удивилась Инесса Павловна.

– Это было недоразумением в его судьбе. Впрочем, и в моей было дело… Но ведь он не смог пока получить развод. Сегодня утром заговорил об этом.

– Так это дело времени. То, что заговорил, лишь подтверждает цель в отношении тебя. Конечно, Ларионов незамедлительно бы предложил тебе стать его женой официально! Вера, зачем ты отравляешь себе душу ничтожными мыслями? Расти любовь со своим мужчиной и не отвлекайся на «лающих собак».

Инесса Павловна и Вера дошли до библиотеки.

– Будем молиться за лучший исход и не строить слишком далекоидущих планов. Ларионов так долго мечтал о тебе, что теперь крылья унесут его в космос. Главное, чтобы ты отпустила никчемные тревоги и просто поддерживала мужчину. Наблюдай, не торопись ни в чем, позволь ему тоже сориентироваться. Для Ларионова эти перемены – не меньшее потрясение. Он, как человек ответственный и решительный, нуждается сейчас в твоем покое, чтобы не натворить ошибок в работе. Ему нужен мирный тыл…

– Я вас слушаю всегда, – нежно сказала Вера. – Я со своей дуростью давно бы погибла без таких друзей.

Днем ворота лагеря отворились – из Сухого оврага возвращались Федосья и Кузьмич. Вера шла из бани и вдруг понеслась к телеге. С нее медленно и осторожно, поддерживаемая Федосьей, слезла Клавка с подвязанной левой рукой.

– Клавка! – закричала Вера, раскрыв уже объятия. – Клавка! Вернулась…

Вера осторожно обняла подругу.

– Картина Репина «Не ждали»! – ухмыльнулась та. – Паздеев шлет всем пламенный привет! Я так соскучилась…

– Как узнала про комиссию, сразу засобиралась. – Губина неодобрительно потрясла головой. – Комиссар нам всем кузькину мать покажет. Ее обратно надо – она еле ходит…

– Могу и станцевать ради такого случая, а в лазарет не вернусь! – Клавка сделала несколько смешных па.

– Пруст убеждал ее остаться, но она – ни в какую! – ворчала Федосья.

– Чего разгалделись? – весело подмигнул Кузьмич. – Вон начальник идет – сейчас и решит.

– Кузьмич, – Вера обошла телегу и взяла старика за руку, – спасибо тебе…

– Да за что ж? – улыбнулся Кузьмич. – Не чужая ты нам уже стала, дочка.

Вера засмущалась от накативших слез.

Ларионов поравнялся с толпой, едва скрывая радость.

– Здравствуйте, Любовь Степановна! Доброго здоровья, Клавдия, – сказал он.

– И вам не хворать, гражданин начальник, – не замешкалась Клавка, и все засмеялись.

Ларионов подошел к Клавке и неожиданно подал руку.

– Может, потом не будет времени, – сказал он немного смущенно. – Хочу поблагодарить тебя за проявленную отвагу и верность.

Клавка протянула дрожащую руку Ларионову, слезы зашорили глаза.

Если бы он знал, что творилось в ее душе! Клавка подумала, что и умереть за своего начальника теперь могла.

Вера опустила глаза в смятении – она все не могла привыкнуть, что вот этот их начальник – теперь самый близкий ее мужчина; теперь с ним связана ее жизнь; теперь к нему в дом она будет возвращаться вечерами и с ним делить все радости и невзгоды. А ведь Инесса была права: они давно уже и были самыми близкими друг другу людьми. Сразу ими стали – с первой встречи и навсегда.

– А теперь доложи, почему нарушила постельный режим? – криво усмехнулся Ларионов, умиляясь видом Клавки с синяком вокруг глаза.

– Да на мне мешки таскать можно! – не унималась та. – Не пойду я в лазарет – хоть в ШИЗО запирайте, хоть в Магадан ссылайте…

– Ладно, ладно, – сказал Ларионов. – О твоих артистических данных мне уже известно. А на самом деле?

Клавка опустила голову.

– Это все из-за комиссии, – вмешалась Губина.

– Что именно?

– А то, – нахально буркнула Клавка и деловито добавила: – Знаю я эти ваши комиссии. Я – главный свидетель! Верку, то есть Ирку, впутывать нельзя…

– Это еще почему? – возмутилась Вера.

– Давайте так, – успокоил их Ларионов. – Эмоциями тут ничего не решить. К вечеру все спокойно обсудим и наметим, как действовать. Не забывайте: я несу ответственность за произошедшее.

Люди замолчали. Теперь каждый хотел только одного: спасти не себя, а помочь Ларионову. Теперь не было никакого страха, а только решимость.

– А я вот как думаю. – Клавка гордо выпятила грудь, поборов боль. – Мы маленький, но крепкий батальон!

Ларионов улыбнулся и отозвал в сторону Веру, пока зэки обступили Клавку – героя лагеря. В администрации были новости.

Подошел к толпе и Файгельман и долго что-то говорил краснеющей Клавке, поблескивая на солнце треснутым пенсне.

– Верочка, – сказал Ларионов. – В Москве подтвердили, что Грязлов действительно был хитровским бандитом по кличке Грязный. В картотеке архива он значится под именем Грязнова Николая Ивановича.

– Удивительно! – Вера задумалась. – Имя почти не изменил. Не смог расстаться с бандитской натурой.

– Так точно. – Ларионов кивнул, рассматривая Веру с нескрываемой радостью. – Верочка, ты у меня очень красивая. Я соскучился.

– Прошу вас! – Вера побагровела и засуетилась. – Неужели вы можете думать о таком в преддверии приезда комиссии?

– Только об этом. И давно, – улыбнулся он. – Может, я могу рассчитывать хотя бы со временем на «ты»? Я как-то странно себя чувствую…

– Мне пока не удается. – Вера потупила взор, задыхаясь от неловкости. – Да и потом… мне неудобно перед людьми. Все же пока мы в лагере…

– Я же не тороплю ни с чем, – вымолвил Ларионов. – Главное, чтобы ты была рядом.

Вера обернулась на заключенных.

– Я пойду к ним. – Она не могла более выносить этого прилюдного разговора.

– Ступай. Я – в администрацию.

Файгельман посвятил Клавке стихотворение о женской доблести. Зачитал его вслух. Вера думала, что люди удивительно раскрывались в этих экстремальных условиях.

Клавка рдела и была счастлива.

– Для меня никто никогда не делал того, что делаете вы все! – Она уткнулась в ватник Веры.

Глава 21

Перед приездом комиссии будто наступило затишье. Люди занимались привычными делами, но при этом шла непрерывная подготовка. Заключенные и администрация понимали, что ключевую роль придется играть Ларионову. Однако, как проповедовала Инесса Павловна, оркестр обязан играть слаженно; импровизация не должна быть непрофессиональной и фальшивой.

Недалеко от сожженной конюшни уже принялись возводить новую. Лагпункт после суток хаоса и перестройки некоторых процессов приводили в порядок.

Веру с утра захватила мысль, что если все обернется совсем страшно, им надо бежать. Она не могла представить, что Ларионова увезут из лагеря в наручниках. Старалась гнать пугающие образы, но напряжение нарастало. В течение дня Вера боялась говорить об этих страхах с Ларионовым, а тот казался благодушным, и все в лагпункте заметили, что хозяин буквально на подъеме.

Вера бы тоже чувствовала вдохновение, но душу отравлял яд страхов. Она боялась репрессивной машины и считала, что в ход должны идти любые средства обороны, лишь бы не попасть в беспощадные ее жернова.

Почему-то было уютно от присутствия Клавки. Той были неведомы страхи и сомнения, что невольно немного успокаивало. Вера не понимала, что все эти месяцы напряжения и борьбы попросту истощили ее ресурсы. Не могла понять, почему другие зэки не были так напряжены, в то время как она ощущала в спине точно стальной штырь.

Кроме того, Вера вдруг растерялась и не могла решить, как быть вечером: прийти в барак на поверку, а после – в дом Ларионова? Либо идти сразу в дом? Либо вообще в дом не идти, а устроиться в бараке?

Но там уже не было ее вещей, а забрать их из дома Ларионова тоже было немыслимо. Вера не была уверена, приезда комиссии она больше боялась или возникшей неопределенности. К вечеру вовсе сникла и билась, как хрупкая птичка, в силках тревог и сомнений.

Как всегда в минуты душевной сумятицы, она под вечер забралась в учебный класс. Зажгла керосинку и принялась просматривать сочинения. Постепенно любимое занятие стало успокаивать мысли. Вера позабыла о поверке, а потом вовсе решила не идти в барак.

Ларионов отправился вечером в баню с Кузьмичом, а после искал Веру, но никто не знал, где она. Ночной наряд ей не причитался.

– Григорий Александрович! – Балаян-Загурская, запыхавшись, перекатывалась через плац, спеша ему навстречу. – «Свет, воссияй с востока,//Чтоб я могла бежать в Афины, прочь//От злых людей, чье сердце так жестоко!»

Ларионов не знал, что уже и думать. Аллегориями была прошита вся их жизнь.

– Александровой не было на поверке. Фролов приказал доложить вам, – наконец расшифровала свое сообщение на языке зоны «Царица эльфов».

– Я понял, – сказал Ларионов спокойно и сглотнул. – Ступайте в барак. Разберусь.

Он направился в библиотеку к Губиной, где «мама Люба» обычно коротала время до самой ночи. В окне второго этажа горел свет. Губина со спокойствием, как само собой разумеющееся, сказала, что Вера с вечера наверху.

Ларионов поднялся по лестнице и вошел в класс. Вера обернулась, все еще держа в руках лист с сочинением.

– Верочка, ты что здесь? – тихо спросил он. – Я тебя обыскался. Загурская тревогу подняла – ты не пришла к поверке.

Вера молчала и смотрела на него большими глазами.

– Ну что случилось? – Ларионов подошел к ней, сел на край стола и потянул ее за руку. – Поди ко мне.

Она встала, и Ларионов притянул ее.

– Послушай меня, – промолвил он. – Слишком быстро все происходит, слишком много перемен… Проводим комиссию с Божьей помощью, и все постепенно наладится и перестроится.

Вера отрешенно кивала в такт его речи.

– Я знаю, что ты немного обескуражена неясностями. Их немного, но они есть. – Ларионов притянул ее еще ближе, и она уперлась головой в его гимнастерку. – Дай мне время, Вера. И себе тоже. Только не отдаляйся.

Голос Ларионова немного дрожал, Вера чувствовала поцелуи на своей макушке.

– Я на все готов, чтобы ты была в моей жизни.

Вера нежно обняла его и заплакала.

– Ну что такое? – Ларионов приподнял ее лицо. – Что за ручейки у нас тут пошли?

Он засмеялся и крепко прижал ее к груди.

– Ничего не бойся, душа моя, – ласково заговорил он. – На поверки тебе больше являться не надо. Дом – твой, ты в нем теперь хозяйка.

Вера засопела с новой силой.

– Если тебя что-то тревожит, говори мне. Вместе все решим. Я буду терпелив, и ты привыкнешь ко мне. Не хочу спешить и пугать тебя сразу всеми странностями мужского мира.

Вера подняла глаза и слабо улыбнулась. Ей стало спокойнее. Не только слова Ларионова, но и его елейный речитатив ласково смиряли душевную распутицу.

– Простите меня, что я такая нелепая. Лишь добавляю хлопот. – Она говорила удрученно, сквозь всхлипывания.

– Вера, – Ларионов отклонился, чтобы видеть ее глаза, – ты – лучшее, что я узнал в жизни. Ты все для меня…

Он хотел поцеловать ее, но она отклонилась.

– Я вам кое-что не сказала, – заговорила Вера шепотом.

– Что же это? – призывая терпение, спросил Ларионов с улыбкой.

– Если завтра что-то пойдет не так, может, нам всем сбежать? – решилась сказать она, и глаза ее тут же оживленно заблестели.

Ларионов долго смотрел на нее.

– Я люблю тебя, – вдруг сказал он и сам испугался, как скоро забилось его сердце.

Вера опустила глаза и часто задышала.

– Пойдем домой, – сказал Ларионов, держа ее руки у груди. – Обещаю, что мы обсудим все, и побег тоже.

– Еще одно. – Вера наконец улыбнулась.

– Все что угодно.

– Мне правда неловко, что Федосья и Валя с утра до ночи в доме. – Вера еле выдавила из себя эти слова. – Я их очень люблю, вы не подумайте!

– Я все понял. – Ларионов снова притянул ее к себе. – Ты права. Я привык жить один и уже не замечаю, кто и когда крутится в хате.

– Мне так стыдно это говорить!

– Я просто погряз во всех наших делах и не подумал о важном для нас. Прости меня, душенька. – Ларионов поцеловал ее сухие, шершавые пальцы. – Все будет как ты скажешь, запомни. Но у меня тоже есть свое «еще одно».

Вера отстранилась и лукаво прищурилась. Ларионов смотрел на нее этим знакомым ей пронзительным взглядом, уже не улыбаясь.

– Если ты сейчас не пойдешь со мной, я закину тебя на плечо и отнесу домой через всю зону, – сказал он глухо.

– Вы не посмеете! – Вера засмеялась.

Ларионов подхватил ее, и они спустились так по лестнице. Внизу он поставил ее на землю.

– Можешь не сомневаться, – сказал он, забыв, что их слышит Губина. – Меня больше ничто не остановит от того, чтобы ты была со мной… Даже ты. Идем.

До дома они шли в молчании. Вера думала, как трудно ей, хоть и любя Ларионова, подстраиваться и принимать его. Она привыкла к самостоятельности, и новые условия вынуждали ломать привычные реакции. Если бы она рано вышла за Ларионова замуж, возможно, трудоемкая взаимная настройка прошла бы быстро и незаметно. Но Вера была слишком независимого темперамента для любого мужчины, даже для Ларионова. А может, особенно для него, именно в силу того, что он тоже привык во всем полагаться лишь на себя и принимать решения без долгих совещаний.

Похожесть их натур усложняла поиск равновесия. И все же Вера видела, что Ларионов постоянно контролировал себя, чтобы не пережать и этим не отдалить ее. В каком-то смысле Вера считала его много более мягким человеком, чем она сама. Вера часто уступала в жизни принципам, а Ларионов – чувствам.

После ужина Федосья, не дожидаясь указаний, отправилась с Валькой в барак, доложив, что Кузьмич на всякий случай уже с утра начнет топить баню и что все готово к приезду москвичей.

Вера заметила, что во время ужина Ларионов совсем не пил.

– Вы из-за комиссии сегодня не пьете? – спросила она, прибирая стол.

– Нет, из-за тебя, – улыбнулся он, наблюдая за ней.

– Это почему же?

– Ну, наверное, не очень приятен пьяный мужик рядом, – ответил Ларионов, потягивая чай. – Если бы ты знала, как я устал пить… Да и вообще мне не хочется. Я не испытываю потребности в спиртном. Только в тебе.

Вера подошла к Ларионову и обняла его голову.

– Давай убежим, – вдруг сказала она и поцеловала его в волосы.

Он не ожидал такой внезапной ласки и притянул ее на колени.

– Давай, – улыбнулся он. – А как же они?

Вера теперь тихо целовала его в висок.

– Не знаю. Я устала ждать свободы.

– Вчера ты могла ее получить. – Ларионов заглянул ей в лицо. – И я знаю, что ты вернулась не только ко мне, Вера. Ты полюбила своих друзей. И завтра мы постараемся пройти это испытание все вместе. А если не получится – открыть ворота лагеря и дальше – будь что будет…

– Ты шутишь? – Вера с недоверчивой улыбкой посмотрела на него.

– Точно нет. – Ларионов сжимал ее все сильнее. – Мне нравится, как ты обращаешься ко мне.

– А почему не открыть их просто так? Сейчас же?

– Потому что я не готов нарушить присягу.

– А завтра будешь? – Вера засмеялась, а Ларионов не мог насмотреться на нее.

– Завтра ее могут нарушить они…

– Как это?

– Присягу дают на верность Родине, – сказал Ларионов, – а не в прислуживании распоясавшимся трусам, душенька. Родина – это люди, которых обязан защищать солдат, это наша культура, наши дома и земля-матушка. Вот что для солдата и для каждого человека Родина. Солдат не обязан защищать проштрафившихся командиров. Я не давал присягу насиловать женщин, убивать безоружных и слабых и жечь чьи-то дома. Я все это уже видел на Гражданской войне и больше в этом участвовать не согласен. Мне хватило расстрела на плацу прошлой зимой… А если завтра и арестуют меня, то будем ждать. Инесса, вон, Левушку дождалась. Ну а коль выберемся отсюда, с военной карьерой будет покончено. Найду способ выйти из системы без ущерба семье. Или попрошусь в Ташкент – подальше от Кремля. Заберем туда маму и Стешу, – улыбнулся он, – и будем строить жизнь. А там посмотрим. Пруст прав: жить надо долго. Я еще хочу вырастить наших детей и дождаться внуков… Человек не может спастись без любви, веры и надежды.

Прочитать дополнительную информацию

Вера взяла ладонями лицо Ларионова и посмотрела в глаза.

– Ты – единственный мой, навсегда, – вдруг сказала она.

Ларионов прижал ее крепко и покачивал.

– Все будет хорошо, Верочка, – вздохнул он.

* * *

Утром зашла Клавка, чтобы обговорить с Ларионовым и Верой ход возможного допроса. Вера быстро собирала завтрак и выглядела немного уставшей и разбитой. Она не знала, что супружеская жизнь может отнимать столько сил. Ее непродолжительный опыт в первом замужестве был иным, хотя ведь и любви не было.

Клавка разглядывала Веру с ухмылкой.

– Вот и молодец, что послушала Клавку-ведунью. – Она подмигнула, а Вера только закатила глаза.

– Не знаю, как день проживу, – выдохнула она. – У меня глаза слипаются на ходу.

Клавка тихо посмеивалась.

– Ну а как ты хотела? – не унималась она. – Ты же ничего другого ждать и не могла, зная его.

– Хватит тебе! – Вера толкнула ее. – Не стыдно?

– А мне-то за что стыдиться? – Клавка засмеялась. – Любовь – она такая…

Ларионов вышел из кабинета и присел с женщинами.

– О чем вы тут? Опять плетете заговоры? – Он улыбался и выглядел бодрым.

– Да я вот подумала, – Клавка перегнулась через стол, обильно обмакивая оладьи в черничное варенье, – в деле же замешана эта стукачка – Рябова.

Вера исподлобья наблюдала за Ларионовым. Тот ел и слушал.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Ну а как же давать показания без нее? – Клавка пожала здоровым плечом.

– А почему без нее? – вмешалась Вера. – Я ничего против Рябовой не имею, но она работала на Грязлова, хоть тот ее и принудил.

– Вот и я о том. – Клавка говорила с полным ртом. – Пусть отвечает за все. Если бы не Рябова, может, многого бы тут и не случилось. Кто знает, что она ему там плела! И вообще непонятно, как мы построим без этого звена показания, если именно через нее заманили этого хмыря позорного в конюшню.

Ларионов немного помолчал.

– Вы понимаете, какие последствия будут для Натальи Рябовой? – наконец сказал он.

– Какие заслужила! – выпалила Клавка. – Мы все ответку держим за свои дела. А она что, какая-то особенная? Шестерка, она и в Африке – шестерка!

– Скорее всего, Рябову подведут под «вышку», – спокойно сказал Ларионов. – Мы – не суд, не нам решать. Но надо до приезда комиссии взять ее тогда под стражу.

Вера опустила глаза и молчала. Клавка дергалась, блуждала глазами по потолку и бубнила:

– Не мы ее толкали на это…

– Тогда я отдам приказ Фролову взять Рябову под стражу. – Ларионов поднялся.

– Тогда и показания наши будут честные, – не унималась Клавка.

Ларионов сухо кивнул и направился к выходу.

– Нет! – будто опомнившись, вдруг воскликнула Вера.

– Ты чего? – подскочила Клавка.

Вера догнала Ларионова в сенях и схватила его за рукав.

– Нет, нет, – она замотала головой. – Этого нельзя допустить.

– Что же мне прикажешь делать? Клавдия не хочет менять показания.

– Ну вот! – недовольно крикнула Клавка из кухни. – Как всегда, я – крайняя… У меня, между прочим, ранение.

Ларионов пристально смотрел на Веру.

– Верочка, даю вам с Клавдией полчаса, чтобы вы приняли решение, – сказал он и вышел.

Вера вернулась в кухню.

– Ты что, думаешь, я хочу ее под «вышку» подвести? – Клавка нахмурилась. – Да мне-то что. Но и мы почему должны теперь сочинять что-то? А эта сука потом еще какую-нибудь подлость выкинет. Такие люди неисправимы…

– Помолчи. – Вера задумалась.

– Я-то помолчу… Но мое мнение такое: предателей надо наказывать. Конечно, не ВМН, но все же…

– Но есть риск, что именно ВМН. Ты понимаешь, что ее расстреляют за мелочь?

– Мелочь?! – Клавка гордо постучала по перевязанному плечу. – Хорошо, попал в руку, а если бы не в руку? А Паздеев? Пацан чудом не помер… Посмотрела бы я на Рябову, если бы, не дай бог, Грязлов в тебя попал! Ларионов бы от нее мокрого места не оставил. И суда бы не дождался. Да если блатари узнают, что Рябова ссучилась, ее вмиг на перо насадят!

– Ты решила сдавать? – Вера понимала и правоту и негодование Клавки. – Я – против. Но тебе решать…

Клавка сердито молчала, отвернувшись. Вера тоже. Через полчаса вернулся Ларионов.

– Что решили? – спросил он, наливая воду из кувшина.

Клавка сидела нахохлившись, косясь на Ларионова подбитым глазом и периодически икая от обжорства.

– Пусть Верке скажет спасибо, – заворчала наконец она. – Рябова ей теперь по гроб жизни обязана.

Ларионов смерил Веру взглядом.

– Ты согласна менять показания? – переспросил он Клавку.

– Да согласна, согласна! – выпалила та, не стесняясь выказывать раздражение при начальнике. – И нечего на меня так смотреть! – сердито обратилась Клавка уже к Вере. – Ты жизнь ей спасла. А она все равно предательница – могла не стучать в крайний раз. Сама ведь его вызвала! Помяните мое слово: эта святоша еще где-нибудь проявится…

Достигнув согласия по Рябовой, составили историю, на основе которой должны были даваться показания. Ларионов позвал Федосью и приказал ей ехать в Сухой овраг, чтобы сообщить о плане Паздееву на случай, если комиссия решит допросить и его. Кузьмича Ларионов отпустить не мог, и Федосья поехала в лазарет одна.

– Я думаю, надо теперь пригласить Рябову, – сказал Ларионов.

– Я схожу. – Вера отправилась за Рябовой.

Клавка была угрюма. Ларионов – суров.

Вскоре Вера вернулась уже с Рябовой.

– Входи, Наташа, – сказала она бережно, словно боялась напугать девушку еще больше.

Рябова робко вошла в кухню, и Ларионов пригласил ее присесть.

Клавка как «Зевесовой вожжою»[63] хлестала Рябову взглядом и сопела.

– Наталья, – начал Ларионов, – тебе известно, что приезжает комиссия для выяснения дела, связанного с преступлениями бывшего лейтенанта Грязлова и его побегом?

Рябова кивнула. Клавка вращала глазами и скрежетала зубами, не в силах скрыть раздражения и неприязни, но молчала.

– Я принял решение не упоминать тебя в этом деле, – сказал Ларионов, и Рябова наконец подняла глаза. – Но я должен признаться, что это с моей стороны нарушение. Но Александрова настояла.

– Вот-вот! – Клавка не выдержала и всполошилась, всеми мускулами выказывая потребность надавать Рябовой тумаков. – Жизнь спасла тебе! Тихушница…

– Клавдия! – рявкнул Ларионов. – Сейчас в ШИЗО отправлю.

–«Нет правды на земле…»[64] – Клавка несогласно заелозила на стуле.

– Поэтому лучше, если ты все это время будешь в наряде в столовой. Тебе ясно? – закончил Ларионов.

Рябова снова кивнула, не поднимая головы.

– Хоть бы спасибо сказала! – не могла смириться и уняться Клавка.

– Клава! Не видишь, она дрожит. Наташа, тебе нечего больше бояться, – вмешалась Вера.

– Спасибо. – Рябова решилась посмотреть на Веру. – Я тебе всю жизнь буду благодарна…

– Это – пустяки! – улыбнулась Вера.

Они долго смотрели друг другу в глаза, и Рябова опустила взгляд. Клавка неодобрительно мотала головой.

– Изволили! – послышался голос Кузьмича из сеней.

– Побудьте здесь. – Ларионов вышел из-за стола. – Ждите указаний.

Он последовал за Кузьмичом. Клавка демонстративно бросила на стол чайную ложку.

– Погубит тебя твоя доброта, – буркнула она Вере. – Предателей жалеть – ждать беды. А ты смотри! – Клавка пригрозила Рябовой кулаком у самого ее носа. – Я теперь с тебя глаз не спущу.

На стене в тягостной тишине мерно тикали часы. Через некоторое время дверь отворилась, и в сенях послышались громкие, возбужденные голоса.

«Идут, идут!» – Сердце Веры заколотилось.

Девушки непроизвольно распрямились, вскочили из-за стола и выстроились по привычке у печи, как на плацу.

В кухню первым вошел Ларионов. За ним – невысокий, на вид веселый и простоватый мужичок средних лет в форме майора. Последним ковылял уже знакомый Вере и другим заключенным бессменный Туманов, еще более располневший и постаревший.

Вера ничего не могла понять: Ларионов выглядел счастливым и возбужденным.

– Входи, входи! – радостно хлопал он по плечу невысокого мужчину. – Сейчас познакомлю тебя.

Туманов немного удивился, увидев в доме Ларионова Веру и Клавдию – подсадную партнершу Ларионова с прошлой проверки. Рябову он не знал, но по ее виду понял, что та тоже из лагерных.

– Такое ведь раз в жизни бывает! – Ларионов продолжал радостно хлопать смущенного и покрасневшего майора по плечам.

– Так точно, – скромно говорил мужчина и сердечно сжимал Ларионова.

– Ну вот, знакомьтесь, – обратился Ларионов к гостям, а Кузьмич все это время любопытно выглядывал из-за плеча Туманова.

Ларионов подошел к Вере и взял ее за руку. У Веры потемнело перед глазами.

– Это – моя супруга, Ирина, – радовался Ларионов, а Кузьмич ухмылялся в усы.

– Очень приятно, – робко ответила Вера, протянув руку мужчине, который неожиданно руку поцеловал.

– Очень рад знакомству! – сказал майор, грассируя.

Рябова, бледная, стояла в стороне рядом с Клавкой.

– Чего пялишься? – прошипела Клавка. – Опять завидуешь?

Вера подошла к Туманову, и он ее непроизвольно обнял, как дочку.

– Клавдия, Рябова, ступайте в наряды. Вызову, если понадобитесь. Верочка, – радовался Ларионов, когда Клавка и Рябова уже ушли. – Ты не представляешь, кто это!

– Позвольте представиться, – мужичок вытянулся, – майор Гречихин. Можно просто Валя, – добавил он нежно. – А вас все же как величать: Ирина или Вера?

Ларионов махнул рукой и бросил взгляд на Кузьмича, и так все уже давно понявшего.

– Об этом позже! – Ларионов пригласил всех за стол. – Мы, душа моя, – обратился он к Вере, – в Москву летом вместе ехали. Кузьмич, Вальку найди. Сегодня мы встречаем дорогих гостей!

– Так точно, – с нескрываемой радостью сказал Кузьмич и исчез.

– Верочка, это такой парень! – Ларионов широко улыбался. – Человечище!

– Да ладно тебе, Гриша. – Гречихин смутился.

– Как ты тут оказался? – Ларионов уже доставал выпивку.

– Мне помочь? – вызвалась Вера.

– Нет, нет, солнышко. – Ларионов прижал ее за плечи к стулу. – Не волнуйся, сейчас Валька прибежит.

– Осмелюсь сделать комплимент, Гриша, – сказал Гречихин, – у тебя обворожительная супруга! Я за вас крайне рад!

Вера краснела. Туманов улыбался и понимающе качал головой.

– Гришка – баловень судьбы.

– После приезда в Москву, – заговорил Гречихин, – меня назначили в отдел Андрея Михайловича инспектором по ИТЛ. Я как увидел рапорт, так сам и напросился на проверку. Случай, конечно, из ряда вон. Я вник в дело Грязлова. Впрочем, теперь уже Грязнова, как известно. Простите, что мы говорим о работе, Верочка, – учтиво заметил Гречихин, – но ведь случай любопытный. Грязлов проходил по делу об удушении сожительницы как свидетель. Квартиру обокрали, ее задушили веревкой, а главным подозреваемым оказался бывший муж гражданки Лопыревой. Вина его была доказана. А вот заявил о происшествии Грязлов, пришедший в квартиру, когда Лопырева, с его слов, была уже мертва. И вот через пару лет он все-таки попался, и очень глупо: его схватил за кражу часов в ювелирной лавке тогдашний городовой Рудников. Правда, отсидел недолго. Сбежал… Вообще, и в деле с Лопыревой я обнаружил много нестыковок. Но следователь, видимо, был недобросовестный и провел версию с бывшим мужем.

Вера ловила каждое слово Гречихина. Ларионов наблюдал за ней с восхищением. Это ведь она – его хрупкая Вера – раскрыла «черного лейтенанта».

– Грязлов далеко не последний раз свалил тогда вину на других. В лагере из-за него пострадал не один человек. – Ларионов уселся за стол и разлил всем коньяка. – За встречу!

Мужчины чокнулись и выпили. Вскоре прибежала Валька и, как из волшебной шкатулки, быстро наметала на стол из чулана харчи. Туманов и Гречихин тоже привезли гостинцы и много коньяка.

– Валентина, наладь щей, – благостно попросил Ларионов. – Позже поедим – к вечеру.

– Уютно тут у вас. – Гречихин одобрительно озирался.

– Когда намерены вести допросы? – в лоб спросил Ларионов.

– Да я думаю, что ты тут уже давно со всем разобрался. – Гречихин улыбнулся. – Но для рапорта нужны протоколы. Сам решай, Гриша.

Вера прослезилась. Неужели это было возможно – такое для них везение? Господь услышал их молитвы и послал им этого чудесного Гречихина.

Ларионов нежно сжал ее руку на столе.

– Давно ли ты обрел счастье? – спросил ласково Гречихин.

Ларионов смутился и усмехнулся.

– Так давно, что махом и не рассказать, – ответил он, оглядывая Веру.

– В поезде я считал, что ты не был еще женат.

– В поезде еще нет. Я тебе как-нибудь потом расскажу. Иначе жена выгонит нас из дома.

– Все же любопытно, как вам тут удалось раскрыть Грязлова и докопаться до истины? – сказал Туманов, выпивая и закусывая.

– Расскажи ты, у тебя лучше выйдет. – Ларионов кивнул Вере.

– А что рассказывать? – Вера пожала плечами. – Главные тут герои – одна наша заключенная, Клавдия Сердючко, которую вы видели, и доблестный сержант Паздеев – он в больнице с тяжелым ранением. Они и обезвредили Грязлова. Правда, частично… Он успел ранить обоих. Жаль, сбежал…

– Заключенная и сержант… – Гречихин удивленно покачал головой. – Хорошие кадры вы тут воспитываете, товарищ комиссар!

– Лучшие! – сказал радостно Ларионов, и мужчины снова выпили.

– Ну тогда, может, нам стоит указать это в рапорте? Сержанту точно светят новые петлички, а вот заключенная, в зависимости от статьи, может попасть и под УДО.

– Клавку могут освободить?! – Вера вскинула голову.

– Вы, видно, этого очень хотите?

– Очень! Ведь она – мой друг! – Вера с надеждой посмотрела на Ларионова. – И статья у нее хорошая: воровство.

Мужчины засмеялись, а Ларионов поцеловал Вере руку. Он немного захмелел и не скрывал уже своего счастья от такой удачи для лагпункта.

– Ну а вашему мужу могут и награду дать и на новую должность перевести. – Гречихин весело подмигнул.

Вера слабо улыбнулась и опустила ресницы. Ларионов снова сжал ей руку.

– Валь, ты вот что, – сказал он, – насчет этого поговорим в бане. Мне сейчас отсюда никак нельзя. Может, сможешь помочь или посоветовать что-то путное…

Туманов вздохнул, зная уже, о чем будет говорить Ларионов и чего больше всего опасается. Гречихин посмотрел на затихшую Веру и немного опечалился.

– Ничего! – Он тут же поднял бокал. – Придумаем что-нибудь! Чем смогу – помогу. А шанс есть…

– Мне бы в библиотеку… – Вера робко взглянула на Ларионова.

– Хорошо. Мы после обеда пойдем в баньку, а за ужином встретимся.

Вера простилась с Гречихиным и Тумановым. Она видела, как о многом надо поговорить мужчинам. И впервые за этот год в ней затеплилась надежда на прорыв.

– Пятьдесят восьмая? – как только ушла Вера, спросил Гречихин.

Ларионов кивнул и выпил.

– Понимаю… – Гречихин задумался. – Есть мысли, Гриша. В бане втроем потолкуем. Подумаем, как вас вызволять.

Вера устало вошла в библиотеку.

– Отбой? – спросила Губина с улыбкой.

Вера ласково кивнула, обошла Губину сзади и вдруг обняла ее. Та раскачивалась, похлопывая Веру по рукам.

– Ничего, вот родишь ребеночка – время полетит, а там, глядишь, мужик твой и найдет выход. Он предприимчивый. Как-нибудь… Как-нибудь…

– Я тут рожать не стану, – тихо сказала Вера, качаясь на Губиной.

– Да как же ты, Александрова, его попросишь подождать? – Губина засмеялась. – Дура ты все-таки, хоть и ученая! У тебя мужик теперь есть, а за ним и детей долго ждать не придется. Уж я-то знаю… Молодая ты – быстро отяжелеешь. Это дело нехитрое!

– Вечно вы не про то, мама Люба. – Вера томно улыбнулась, убаюканная мерным покачиванием, теплом и добром.

– Да, да. – Губина не возражала уже против «мамы Любы». – Это ты у нас про сочинения. А я про жизнь… Любишь ведь его до одури?

– Люблю.

– И он тебе проходу не дает. А дети от любви быстро родятся, уж поверь.

– Не время сейчас детей заводить. Лучше скажите, где у вас тут поспать можно.

– Э-эх… – Губина засмеялась. – А ночами-то чем занята? Детей ей рано заводить. Спросят они тебя, когда им заводиться! Вон иди ложись на диванчик и высыпайся. А то скоро ночь – не до того будет.

Вера устало махнула на Губину рукой и тут же заснула. Губина покачала головой и укрыла ее своим старым одеялом.

– Подождет она… А мужик, вон, видать, не особо-то ждет, коли баба днем отсыпается, – пробурчала она и уткнулась в газету. – Молодежь…

В бане Кузьмич выложился как никогда. Набросал в печь еловых веток, и повсюду стоял успокаивающий аромат хвои. Валька с Федосьей поставили самовар и накрыли скромный, но приятный стол. Федосья разлила по кувшинам холодный с мороза ягодный морс, воду с можжевеловым сиропом, запарила для чая травы. Было и спиртное, но тоже без излишеств. Ждали хозяина с гостями.

Вскоре пришли мужчины, оживленно о чем-то беседуя, хмельные и веселые. Федосья за все годы в лагпункте не видела Ларионова таким раскрепощенным и благодушным. Словно наконец он ухватил удачу за хвост. И Туманов казался довольным, а не то что в приезд с Красиным.

– Какая баня и какой стол! – нахваливал Федосью Туманов. – Уважили!

Мужики поснимали верхнюю одежду и стали рассаживаться: Туманов по-хозяйски протиснулся пузом между лавкой и столом; Гречихин скромно ждал, куда его определит присесть Ларионов.

Наконец разместились, и Ларионов разлил спиртное и морс. Валька убежала. Федосья стояла в углу у двери и не сводила с начальника глаз, по привычке ожидая сигнала к дальнейшим действиям.

– Федосья, спасибо за стол. Ты ждешь чего? – спросил Ларионов.

– Так я… это… может, кого еще позвать?

– Да вроде все на месте. – Ларионов улыбнулся. – Ступай.

Федосья ушла, а Туманов наклонился к Ларионову.

– И что, больше никого не будет сегодня? – спросил он заговорщически.

– Больше никого, – лукаво подтвердил Ларионов.

– Сам жил год отшельником, так и мы туда же? – Туманов засмеялся.

– И вы туда же, – весело сказал Ларионов.

Туманов понимающе вздохнул и подумал, что лихие времена в жизни друга закончились. Все теперь в ней подчинялось его любви к Вере.

– Ну, рассказывайте, что у вас там. – Ларионов потер руки и поднял бокал.

Мужчины выпили и закусили.

– У Ежова дела неважно: постоянно в запоях, совсем потерял равновесие. Берия умело внедряет свою политику. С сентября уже кучу ежовских людей в ведомстве закрыл. Я думаю, мы на пороге крутых перемен, – заговорил Гречихин.

– Думаешь, снимут? – спросил Ларионов.

– Уверен.

– А Лаврентий как настроен?

– Да я пока не понял, но в целом политика на повышение эффективности… Вот Андрей Михалыч его лучше знает.

Туманов не горел желанием говорить о делах, но понимал, что для Ларионова сейчас важнее всего вывести Веру из системы.

– Надо немного переждать, – сказал он. – Похоже, до конца года будут перестановки. А хуже или лучше станет – тут бабка надвое сказала. Но, как по мне, хуже уже некуда.

– В ситуации Веры есть нюансы. – Ларионов решился открыться, иначе как было решать дело. – За это бы зацепиться. Вера ведь отца пошла разыскивать на Лубянку. Там ее и повязали и пять лет вменили. Но в деле она проходит как Ирина Александрова, а не Вера…

– Хм… – Гречихин почесал лоб. – Это интересный факт. Попробую поглубже копнуть…

– Так что? – Туманов поднял брови. – Та семья, что ты искал…

– Так точно. – Ларионов не дослушал. – В двадцать седьмом году я у них гостил несколько дней. Познакомил нас общий товарищ. Там мы с Верой впервые и встретились.

Туманов покачал головой:

– Это сколько ж ей лет тогда было?

– Четырнадцать. – Ларионов покраснел.

– Ну ты, брат, даешь! – Туманов затрясся всем телом.

– Я тогда всю эту кашу и заварил: ушел от них и пропал на десять лет. А тут ее сразу не признал… Время нас обоих изменило, да и имя ее запутало все… Когда барак сгорел, тут и раскрылось, что Ирина – моя Вера. А потом понеслось…

– Какая судьба… – Гречихин засопел, как дитя.

– Да, – Ларионов вздохнул, – многое мы пережили, много я дров наломал…

Мужчины замолчали. История Ларионова была и горькой, и изумительной, и даже в чем-то мистической, несущей ясный вензель самой судьбы.

– Знаешь, что еще? – Ларионов запрокинул коньяк. – Это уже ничего не изменит для нее, но хорошо бы хоть посмертно снять с Анисьи обвинения. Вера рисковала жизнью, чтобы доказать ее невиновность. Никогда не верила, что барак подожгла она. Анисья испустила дух у Веры на руках… И Вера начала за моей спиной расследование. Именно она вышла на Грязлова, заманила его в западню и разоблачила. Клавдия и Паздеев помогали, но дело вела моя Вера…

Туманов и Гречихин смотрели на Ларионова с сочувствием. Поняли, что тут он с людьми спаян крепко, и с Верой его связывал не только и не столько животный мужской интерес – там было многое: и драматические события, и проверка на преданность, и давняя страсть, и дружба, и созревшая в муках любовь.

– Завидую я тебе по-белому, – промолвил Гречихин с нежной улыбкой. – Ведь найти в любимой женщине еще и храброго соратника, и друга для души – самое огромное дело. Это – счастье. Я все для вас сделаю, что смогу. Даю слово.

Они обнялись и немного помолчали.

– Вообще, – промолвил Туманов, – Гриша Лаврентию пришелся ко двору. Самого тебя вытащить отсюда – дело одной подписи. А вот с Веркой твоей как – тут надо осторожно и подумать… Тут главное – не навредить.

– Так вот и я о том! – сказал Ларионов с возрастающей надеждой. – Пока Ежов сидит в кресле, риски слишком высоки.

– Я думаю, Лаврентий скоро его попрет. – Туманов налил себе морса и жадно выпил. – Все на то указывает. Товарищ Сталин назначил его замом в августе – но ты в курсе. И эти чистки еще при Ежове в кресле наркома говорят о многом. Все притаились и ждут… И нам надо затаиться. Глядишь, после Нового года все перевернется. А новая метла, как известно, метет по-новому…

– До весны продержитесь? – спросил Гречихин.

– Я на все готов, – вымолвил Ларионов.

– И пассию мне ангажировать? – Туманов хитро улыбнулся.

– Отыгрался, значит?

– Ладно, шучу, – благодушно протянул Туманов. – Ну их, этих баб! А то еще Верка твоя расследование учинит со всеми вытекающими…

Мужики засмеялись и пошли париться. Надо было снова ждать…

Глава 22

В ноябре 1938 года, вскоре после отъезда из лагпункта Туманова и Гречихина, Ежова резко сместили[65], и это известие не только было донесено до всех подразделений ГУЛАГа, но и моментально стало известно каждому доходяге на зоне.

Заключенные писали друг другу записки, в которых передавали радостную новость в самых творческих формах. Например, в одном из писем говорилось, что «в этом году ежевику собирать не будем, у моего деверя от нее в прежнее лето страсть как пучил живот».

Прочитать дополнительную информацию

Творческой мысли не было предела. Ларионов долго смеялся, когда Губина, отвечавшая за перлюстрацию корреспонденции, с праведным недоумением процитировала отрывок.

– Ну что за околесицу пишут! Малахольный у нас все же народ, – посетовала она. – Вы что, находите это смешным, товарищ комиссар?! А дальше какая дичь! «Но разве есть гарантия, что виноград окажется удобоваримее?» Лютый вздор.

Ларионов трясся от смеха, воодушевленный смекалкой несчастных людей, которых волновали вопросы политики и которые находили достойные восхищения приемы обмена информацией.

– Не пытайтесь их осмыслить, – заметил он сквозь улыбку. – Пока вас не коснулись проблемы ежевики или винограда, вы не сможете понять пострадавших, особенно если пострадавший родом из Одессы.

Губина долго смотрела на Ларионова, усомнившись на секунду в его собственной вменяемости, и наконец вложила письмо в конверт, возведя очи горе.

Что сулило назначение Берии, никто (даже, как стало очевидно позже, сам Берия) точно не знал. Но будучи колоссально работоспособным, энергичным и хитроумным человеком, Берия активно принялся переориентировать лагеря на то, чем они, по официальной политике Сталина, и должны были заниматься. А именно поднимать советскую экономику, фактически продолжать вместе со страной нести бремя строек и впоследствии военпрома и разработок в шарашках. Так что пророчество Лейбы Абрамовича Чмуха «во имя жизни на земле» сбывалось скорее, чем могли предположить.

Прочитать дополнительную информацию

Первая амнистия Берии, начавшаяся фактически с первого января 1939 года, была ознаменована формированием еще в сентябре 1938 года «Бюро по приему и рассмотрению жалоб»[66], которое также выдавало справки о местах заключения родственникам. Количество обращений было колоссальным: «только через центральный аппарат ГУЛАГа прошло за 1939 год заявлений и жалоб около 100 тысяч»[67].

Именно эту дату можно считать официальным началом пересмотра целой плеяды уголовных дел, заведенных при прежнем руководстве НКВД. При этом, будучи начальником первого отдела НКВД при «живом» Ежове, Берия уже развернул кампанию по выявлению чекистов, «поправших законность»: начал вычищать НКВД от сподвижников опального наркома. Это позволяло решить сразу несколько ключевых задач.

Во-первых, подвести черту под злодеяниями признанного позднее «врагом народа» Ежова и «обнулить» ситуацию.

Во-вторых, надвигалась война, и Берия, который всегда считал, что она случится, принялся укреплять материально-техническую и кадровую базу, возвращая из лагерей часть нужных стране людей.

В самих лагерях практика культурно-воспитательной работы (начатая при Ларионове, Берзине и прочих «непопулярных» при Ежове в НКВД руководителях лагерей) приобрела официальный характер, а не была отменена, как то планировал Ежов[68]. Правда, в Положении о культурно-воспитательной работе, выпущенном НКВД в 1940 году, прямо говорилось, что объектами перевоспитания являются лишь заключенные, осужденные за бытовые и должностные преступления. В лагерной самодеятельности «каэрам», согласно Положению, разрешалось играть на музыкальных инструментах, но нельзя было ни петь, ни говорить.

Однако подобного рода распоряжения не спешили тут же исполнять. Руководство НКВД предполагало, что КВЧ[69] поспособствует поднятию патриотического духа среди заключенных, и те с большим усердием примутся выполнять нормы.

На деле же КВЧ, как и многие другие инициативы, служила совершенно другой, более значимой цели: помогала людям выжить и сохранить человечность. А нормы давно уже стали предметом симуляций, и никакая КВЧ не могла отвратить лагерников от земного пути фальсификации результатов подневольного труда. Вкусив запретный плод «туфты», ни заключенные, ни, что имело особую важность для ее жизнеспособности, администрация лагерей не спешили от этого плода избавиться.

Как говорила Клавка: «Родина родиной, а „клешни“ отмораживать – западло. Туфту никто не отменял».

В-третьих, Берия не видел надобности в содержании огромного количества политзаключенных в ИТЛ. Оно стоило государству немалых денег, а эффективность от труда зэков даже не покрывала затраты, в чем оказался совершенно прав Ларионов и что в глазах Берии тогда и сделало Ларионова полезным человеком.

Очевидно, что пролетариат больше не хотел «сам себя принуждать» по Бухарину; время военного строительства в экономике прошло, и его насильственное поддержание разрушало теперь и людей, и хозяйство. Стало ясно, что «содержание военного аппарата „съедает“ эффективность труда бойцов»[70].

При этом идеализировать фигуру Берии было тоже опрометчиво. Его личности и действий потребовала сама жизнь. В обществе естественным образом назрела потребность в некоторой либерализации: в лагерях все чаще бунтовали; система устала на какое-то время от постоянного и монотонного репрессирования; все плотнее к границам страны приближалась Вторая мировая война; появлялись более срочные вызовы…

Тем временем (с точки зрения обычного человека; пострадавших «изменников Родине» и членов их семей; сотрудников ИТЛ, как исполнителей карательной системы СССР) приход Берии к управлению НКВД оказался спасительным.

Конечно, как эффективный управленец, Берия был лишен иллюзий и не ставил перед собой альтруистических задач (по всей видимости, их было в принципе невозможно и опасно ставить в контексте существующего режима и установок Сталина). Но будучи практичным и дальновидным организатором, расставил приоритеты стратегически грамотно. На момент своего прихода на место Ежова, в точке того времени Берия оказался прогрессивным назначенцем. И его решения улучшили, а не ухудшили положение для многих политзаключенных, дав самое драгоценное для человека: свободу.

В феврале 1939 года под руководством Ларионова Вера составила прошение от имени Ирины Александровой об освобождении и реабилитации, которое он вместе с другими прошениями отправил в Москву, в «Бюро по приему и рассмотрению жалоб».

Паздеева наградили и присвоили ему звание лейтенанта. Во время лечения в больнице Сухого оврага он узнал, что «мама Люба» – его настоящая мать.

Возлюбленный Губиной не разделял с ней политических взглядов и сражался на стороне «белого дела». Губина родила мальчика, оставив его на попечение родственников мужчины, и отправилась агитировать народ за революцию: принесла двухмесячного ребенка к дому, как то делали многие, и вложила в пеленки записку. Сам отец Дениса – Петр Николаевич Паздеев – был расстрелян в 1922 году в Крыму.

В конце 1939 года, практически в годовщину ранения, Клавку освободили по УДО по тому же прошению в «Бюро по приему и рассмотрению жалоб», разрешив остаться до окончания срока УДО в Сухом овраге. С того момента Клавдия Сердючко официально возглавила культмассовый блок.

Еще в декабре 1938 года Кира написала Вере письмо, в котором сообщила, что у нее с Петром будет ребенок. Вера не могла поверить, что Кира живет такой семейной жизнью и что скоро она вторично станет тетей (сын Алеши Николенька был ее первым племянником).

Вера занималась работой по лагпункту и ни в какую не хотела от нее отказываться, несмотря на увещевания Ларионова. Но пережитые тяготы и потрясения подорвали ее здоровье. Она все время хотела спать, плохо ела. Перед самым Новым годом Ларионов отвез ее к доктору Прусту.

Пруст попросил Ларионова из смотровой и беседовал там недолго с Верой. Затем позвал Ларионова и сообщил, что Вера была беременна. Ларионов не мог найти себе места и все обнимал то Пруста, то сконфуженную Веру.

Та еще какое-то время не осознавала таинство новой жизни внутри, поскольку не страдала от токсикоза и переносила беременность легко, пока в конце марта не почувствовала первые шевеления малыша. Губина довольно наблюдала, как рос живот, и давала советы.

Ларионов сдувал с Веры пылинки, а та поначалу стеснялась беременности перед заключенными и иногда плакала при мысли, что родит ребенка на зоне. Но время текло, и постепенно Вера приняла то, что живот скрывать больше невозможно, как и то, что родит она именно в лагпункте: ответа на прошение от «Бюро по приему и рассмотрению жалоб» все не было… Казалось, о них все позабыли, что воспринималось Ларионовым, учитывая положение Веры, как благо.

Ему нравилась беременная жена. Он любовался ею и гладил и целовал животик, а она называла его одержимым и подтрунивала.

Вера много двигалась, и живот не мешал заниматься привычными делами. Беременность оказалась не столь драматичным состоянием, как она полагала.

К июню живот сильно вырос, и Вера ходила как некогда Лариса Ломакина, немного вперевалку. Ларионов шутливо называл ее «моя индоуточка».

Вера не чувствовала, что беременность изменила ее отношение к Ларионову. Они по-прежнему проводили много времени вместе, и чувства их становились глубже, а отношения – проще. Со временем исчезало все напускное, уходили стеснения и формальности, страхи и сомнения, а оставалось только самое важное. Было много нежности, и Вера плескалась в любви и расцветала. Федосья держала хозяйство и тряслась над Верой, как над хрустальной вазой.

Как и предрекала Федосья, вскоре Вера начала набирать вес и стала очень похожа на себя в юности. Она все не решалась написать домой о том, что жила с Ларионовым и ждала от него ребенка, боясь потрясения для Алины Аркадьевны. Ларионов это понимал и ничего не говорил и тем более ни о чем не просил. Но Вера чувствовала, что он считал, будто она все еще стыдится его самого и этих отношений. Прилюдно Вера называла Ларионова по имени-отчеству, а дома – на «ты», но имени не произносила. Ларионов никогда не говорил с ней больше об этом. Знал, что с Верой понадобится много терпения.

И он терпел и сносил от нее все. Любые капризы казались ему мелочью по сравнению с тем счастьем, что он обрел как мужчина и человек. Ларионов видел, как она менялась и из смущенной девушки, прячущейся под одеялом, превращалась в женщину, наслаждавшуюся всем, что давала ей власть над ним. Она входила во вкус супружества, и Ларионов все сильнее ее желал, а она, чувствуя это, все больше отдавала ему любви. Супружеская дружба и возможность говорить всегда и обо всем спаивали их все крепче.

В середине августа Вера пришла в дом и пожаловалась Федосье, что у нее сильно ломит спину.

– Приляг, деточка, в спаленке на бок и отдохни. Я мужа твоего найду… – Федосья засуетилась, не понимая, почему они все не ехали к Прусту.

– Зачем еще? – махнула рукой Вера.

– Чувство у меня такое – ехать бы вам к дохтуру нашему. А вы все как по первости милуетесь – уж живот на нос налез… Тебе о родах пора думать, а не мужику своему в прихотях потакать! У них одно на уме, а баба – рожай… – Федосья помчалась разыскивать Ларионова, продолжая на ходу роптать на Веру и хозяина.

Вера присела на кровать. Она вдруг почувствовала странный глухой звук в утробе – словно лопнул бурдюк с водой. Вера поднялась, и из нее пролилась какая-то теплая жидкость. Она задрала подол и испугалась. Живот все сильнее тянуло, а поясницу ломило.

В это время в дом вошли Федосья и Ларионов. Вера стояла растерянная посреди комнаты, расставив ноги и обхватывая живот. Глаза ее были полны тревоги.

– Что?! Вера, что такое? – Ларионов бросился к ней.

Федосья оттолкнула его.

– Чего, чего? – Она ухмыльнулась. – Баба ваша рожает – вот чего!

– Что же делать? – спросил Ларионов, впервые совершенно растерявшись.

Федосья только потешалась.

– К дохтуру поздновато ехать, – сказала Федосья, оценив ситуацию. – Воды отошли уже – не ровен час родит.

– С ребенком все будет хорошо? – беспомощно спросила Вера.

– А чего ж нехорошо? Человек для того и нужен, чтобы свет белый увидать…

– Так что делать-то?! – Ларионов не выдержал и сам дрожал.

– Я до всего повитухой была, – сказала Федосья, не моргнув глазом. – Усадите жену в кровать – вот полотенце. А я, пока схватки идут, все приготовлю и Вальку позову подсобить на подхвате. Сдюжим с Божьей помощью. Сама приму ваше дитя! А вы вот что, – деловито обратилась она к Ларионову, – хватит трястись. Жене надо помочь разродиться, а не панику сеять. А то и тяпните коньячку – он вам помогает…

– Я понял, – послушно сказал Ларионов, усаживая Веру в кровать.

– Все будет хорошо? – Вера сжала его руку.

– Конечно, хорошо. – Он погладил ее по голове. – Родишь мне сегодня первенца.

– Ты же не думаешь, что за ним последует второй? – обретая чувство юмора, сказала Вера.

– Может, и последует. – Ларионов ласково улыбнулся.

Вскоре вернулась Федосья с Валькой, а когда начались уже сильные, учащающиеся схватки, Федосья прогнала Ларионова в кухню и демонстративно поставила перед ним бутылку.

Женщины – друзья Веры – ждали вестей в бараке. Мать Вероника читала молитву Давида. Балаян-Загурская с упоением рассказывала о своем опыте родов. Инесса Павловна схватилась за Ахматову, чтобы унять волнение строками о вечном. Клавка пыталась прорваться в дом, но Кузьмич ее не пустил.

– Без твоей помощи доставит, – ухмыльнулся он.

Когда схватки стали уже нестерпимыми, Вера вдруг крикнула:

– Гриша!

Ларионов не сразу сообразил, что это его она позвала, а потом ринулся в комнату.

– Да что ж это такое! – завопила Федосья. – Вы свое дело давно сделали. Еще не хватало вам роды принимать!

Она буквально вытолкнула бледного Ларионова из комнаты.

А Вера уже тужилась. Ей самой хотелось немедленно вытолкнуть из себя плод, чтобы прекратить мучения.

Ларионов не выдержал и все-таки хлопнул полстакана коньяка. Он сидел за столом, сжимая голову всякий раз, когда слышал в комнате голос Веры, больше похожий на нарастающий рык, который издают толкачи на лесоповале.

А потом он услышал кряхтение, тявканье и мяуканье, а голос Веры больше не слышал. Он испугался и снова бросился в комнату.

– Управы на вас нет! – закричала Федосья, прикрыв Веру до пояса. – Дайте хоть последу выйти!

На животе Веры лежал маленький комочек в слизи и крови, с необрезанной еще пуповиной, причудливо вздрагивал и тявкал.

Ларионов не мог сойти с места и дрожал. Она родила.

Валька без стеснения снова выставила его за дверь. Ларионов дрожащими руками налил еще коньяку и вдруг заплакал. Он слышал возню в спальне, и через некоторое время женщины с тряпками и тазами вышли в кухню. Федосья была довольная и веселая.

– Ступайте уж теперь, – сказала она. – Терпения у вас ни в чем нет! Идите к жене и сыну…

Ларионов тут же вошел к Вере. Сидя в кровати, она держала на руках обернутого малыша и смотрела на младенца как завороженная. Ларионов никогда не видел на лице Веры такого выражения. Он даже на малыша не мог смотреть, а был прикован к ее лицу – такому успокоенному и нежному, словно она наконец узнала, как выглядит Бог.

Вера взглянула на Ларионова и улыбнулась:

– Гриша, иди посмотри, какой он милый.

Ларионов, утирая слезы, сел на кровать, и Вера протянула ему сына. Он принял ребенка и смотрел на него, как на непостижимое чудо. Потом долго и нежно с младенцем на руках целовал Веру.

– Опять милуются! – Федосья вошла в комнату и засмеялась. – Глядите, второго сразу не заделайте!

Тут Ларионова позвали в администрацию, и он нехотя ушел.

– Я тебя предохраняться научу, – сказала Федосья. – А то мужикам-то что! Рожаем и растим мы. Запомни: дети – это женский груз, это только твое. Ты кормить сейчас начнешь, – Федосья села на постель, взяла малыша и залюбовалась, – а тут такое дело: у кого как. Ты вон от ветра залетаешь. Надо научиться беречься. Мужика своего, по всему, не заставишь это блюсти. Жеребца племенного в узде не удержать. Он как с цепи сорвался – так бабу свою изматывать… Стыда в нем нет! Дорвался – одно слово… А тебя как подменили! Мучила мужика год, а теперь слова «нет» ему сказать не можешь. Я-то думала, пройдет время – присмиреет твой, а гляжу, что нет. Сама должна предусмотреть. Я все расскажу. Надо же! Счастье-то какое! Назовете-то как?

Вера слушала Федосью вполуха. Сейчас она думала только о малыше. А мужем она была довольна и не помышляла об опасности снова быстро зачать.

– В честь папы – Дмитрием, – ответила Вера, не раздумывая.

– Митенька, стало быть. – Федосья улыбалась малютке. – Красивый, как папка. И умный, как мамка.

– Как хорошо, что ты есть! – Вера обняла Федосью.

– Как ни крути, а все по-моему вышло, – гордо сказала Федосья.

В тот день в лагпункте было много веселья и любви. Федосья запретила Вере пускать подруг и показывать малыша. Но Вера не слушала. К вечеру в доме собрались самые близкие люди, и Вера давала подержать малыша и Клавке, и Польке, и Инессе Павловне, и Вальке, и маме Любе, и Загурской, и Кузьмичу с Паздеевым, и Фимке с Файгельманом… А малыш все спал.

Горячо поздравляли Ларионова. Кузьмич пустил слезу. Сотрудники администрации отправили Пузенко в Новосибирск, и тот впервые за все время купил на собранные (включая собственные!) деньги малышу медальон для фото, как тот, что когда-то нашли заключенные у Баси Рахович.

А к октябрю Вера выяснила, что снова беременна. Федосья ворчала и, не стесняясь в выражениях, ругала Ларионова. Тот был хоть и немного озадачен, но счастлив. Губина подшучивала над Верой и говорила, что «Бог любит троицу».

Вера наконец решилась написать письмо домой, где сообщила о рождении сына и что назвали его в честь Дмитрия Анатольевича, в чем ее поддержал муж. Она также написала, что отцом ребенка был Ларионов и что они уже год вместе, а в мае появится второй ребенок.

В день получения письма у Ясюнинской в квартире дым стоял коромыслом. И только Степанида молчала. Она давно знала, что именно так все и будет.

Вскоре пришла еще одна радостная весть: Анисья была признана невиновной и посмертно реабилитирована. Вера долго плакала на могиле, а Ларионов стоял в стороне и не смел ее трогать, только отдаленно понимая неведомую женскую природу: способность прощать. Способность сострадать даже противникам.

Он не знал, что горше всего Вера плакала оттого, что ушла эта юная женщина, не узнав красоты жизни и счастья быть женой и матерью, и что она, Вера, выполняет последнее напутствие покойной: пожить!

Попросив прощения у Анисьи, Вера и Ларионов поехали к Прусту. Пруст радовался, памятуя, что ждал Ларионова с хорошими новостями, но не сразу с двумя!

И вот однажды в декабре пришло письмо из Москвы: Ирина Александрова получала освобождение и была полностью реабилитирована. А еще через неделю пришел приказ о переводе в Москву Ларионова.

Ларионов и Вера долго в тот вечер говорили об этом. Жизнь снова резко меняла траекторию.

В Москве Ларионов должен был появиться к концу января. До отъезда он взялся хлопотать, чтобы в лагпункт ненароком не назначили начальником садиста. Это было предметом его величайшего переживания. Он снова рискнул и написал письмо напрямую Берии, объяснив, разумеется, свои доводы необходимостью «сохранить с трудом достигнутые порядок и высокую производительность».

Ларионов почему-то доверял Берии, чувствовал отсутствие в том болячек, поразивших и погубивших несчастных Ягоду и Ежова.

И не ошибся. Берия, конечно, не ответил письмом. Но пришла телеграмма, из контекста которой стало ясно, что беды для его заключенных удастся избежать. А вскоре и Туманов обнадежил: сообщил, что начлагом решено назначить бывшего военного, старшего майора НКВД Петра Ивановича Войковского, которого Ларионов знал лично и был уверен в его порядочности. Это стало одним из многих неожиданных чудес, постигших их с момента приезда Гречихина в тот роковой 1938 год.

Наконец наступило время долгого прощания с друзьями, обмена адресами, слез и радости от их выросшей любви. И тогда они решили, что если вдруг когда-либо потеряются в жизни, маяком и неизменным местом встречи будет служить исток их дружбы: Сухой овраг.

Кузьмич причмокнул, и сани покатили по знакомой дороге через лес в Новосибирск. Позади оставались машущие руками и платками друзья, навсегда поселившиеся в сердцах Веры и Ларионова. А впереди были долгожданные для Веры свобода и дом.

Они забрались в поезд с подросшим с лета, уже ползающим Митей, и вскоре фигура Кузьмича, утиравшего лицо папахой, начала таять в зимней дымке.

«Неужели Сухой овраг навсегда позади?» – подумала Вера, и слезы покатились из ее глаз то ли от радости, то ли уже от неизбежной тоски.

Ларионову почему-то отрывочно вспомнились слова старухи-гадалки на станции: «Вор твое украдет, да от правды падет! Свое отдашь, друга не предашь!..»

Что они предрекали? Или любое предсказание – лишь одна из миллионов случайностей? Путь человека сложен из неожиданных вероятностей, и только благодушие и доверие жизни казались осязаемыми опорами в этой темной комнате судьбы.

Ехали в отдельном купе и много говорили о друзьях, оставленных в лагпункте, вспоминая радостные дни в безрадостном месте.

Вера то смеялась, то плакала, то ласкалась к Ларионову, ища убежища от неизвестности и печали по тем, к кому привязалась всей душой.

Некоторое время она не могла привыкнуть к обычным людям: их одежде, манерам, разговорам о каких-то далекоидущих, смелых планах и ничтожных беспокойствах. Сам поезд казался чудным. Точно они очутились то ли в давно забытом, то ли в незнакомом, другом мире, где повсюду были другие люди. Или они сами стали другими людьми?

И только на подъезде к Москве в солнечный зимний день Вера окончательно осознала, что скоро окажется в любимом городе и увидит маму и родных.

Они стояли и смотрели в окно. Ларионов обнял ее. А она трепетала от волнения и нетерпения.

– Я очень счастлива! – Вера вдруг крепко обхватила его. – Теперь впереди так много радости! Как же хорошо! Только одно бесконечное счастье и жизнь…

Она устремила взгляд вперед, где вдалеке, блистая в лучах солнца, уже видна была Москва.

Шел 1940 год.

Примечания

1

Шекспир У. «Сон в летнюю ночь».

2

Спудей – ученик, школяр (син.).

3

«Мильоноголосое звонкое слово//Летит от народов к батыру Ежову:// – Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,//Стоишь ты на страже страны и вождя!» – написал казахский советский поэт Джамбул Джабаев (Жамбыл Жабаев), который, конечно, не подозревал, что так звучали его стихи, так как он почти не говорил по-русски. Неизвестно, видел ли поэт Джамбаев Николая Ежова, назвав его «батыром» (богатырь, герой). Но совершенно очевидно, что он о нем немало знал, иначе бы не подметил ловко, что именно Ежов будил в сердцах миллионов советских людей.

4

Галина Константиновна Флаксерман (Лия Абрамовна Флаксерман) – советская политическая деятельница, участница революционного движения.

5

Суханов Н. Н. – эсер, автор «Записок о революции» – мемуаров о событиях 1917 года; сын прототипа главного героя «Живого трупа» Л. Н. Толстого. Современники, независимо от различий в политических взглядах, признали «Записки» ценным источником. Вместе с тем Ленин (в статье «О нашей революции») обвинил Суханова в педантичности по отношению к марксизму, в непонимании «его революционной диалектики», а Троцкий – в политической близорукости. В июле 1930 года Суханов был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности и приговорен к десяти годам тюрьмы. Спустя пять лет оставшийся срок заключения ему заменили ссылкой в Тобольск, где он работал экономистом, а затем учителем немецкого языка. В 1937 году был снова арестован, обвинен в связях с немецкой разведкой и в 1940-м расстрелян.

6

Присутствующих изобразил на картине художник Владимир Николаевич Пчелин. Обычно указывается, что на том заседании была только одна женщина, не считая хозяйки, – Софья Коллонтай. На картине Пчелина среди участников заседания изображена также Варвара Яковлева – правая рука Моисея Урицкого в Петроградской ЧК. В 1937 году ее посадили на двадцать лет, а в начале войны, при подходе немцев, расстреляли. На картине Пчелина видно четырнадцать человек, и если представить, что кто-то из двух присутствующих вождей – Ленин или будущий вождь Сталин – вообразил себя анти-Мессией, то остальные превращаются из антиапостолов в чертову дюжину.

7

Например, в «Справке о составе заключенных, содержащихся в лагерях НКВД на 1 января 1942г.» указывается, что 2,3 % человек, отбывающих в ИТЛ за уголовные преступления, сидели за нарушение режима паспортизации. (Кокурин А. И., Петров Н. В. ГУЛАГ 1917–1960).

8

Позднее к 58-й статье с ее многочисленными частями прибавятся статьи УК СССР и РСФСР, связанные с военными преступлениями (например, ст. 238, 241 и т. д.). Направлены они будут в основном на репрессирование советских военных, попавших в плен, за дезертирство, неповиновение приказам начальства, отступление во время боя и т. д.

9

Кюстин А. де. Россия в 1839 году / Пер. с фр. О. Гринберг, С. Зенкина, В. Мильчиной, И. Стаф. СПб.: Крига, 2008. С. 275.

10

Голод и насилие являлись наиболее частой причиной протестов. В многочисленных мемуарах бывших заключенных ГУЛАГа содержатся десятки историй о самых разнообразных видах протестов. Наиболее распространенным, банальным и бесплодным была, как ни странно, голодовка (обычно практиковавшаяся мужчинами), а одним из наиболее действенных, например, сильный визг и крик (на этапах в вагонах таким образом часто удавалось добиться воды, потому что охра не могла долго выносить сильный крик и визг женщин); или раздевание (описывался случай, когда группа женщин из барака разделась донага и бросилась на вахту, валяясь по земле, царапая себя, визжа и так далее, до выполнения требований, которые до определенной степени затем действительно выполнили). Наиболее результативные открытые протесты часто были изощренными и неожиданными для администрации, большая часть которой состояла из мужчин.

11

«Получив в мае 1913 года от министра земледелия Клементеля и министра общественных работ Жозефа Тьерри задание изучить на месте результаты русской аграрной реформы 1906 г. и настоящее состояние железных дорог в России», Эдмон Тери (1854–1925) – известный французский экономист и политический обозреватель – провел исследование состояния российской экономики. Тери в отчете прогнозировал численность населения России к 1948 году – 344 млн. По статистическим данным, к 1948 году население СССР составляло около 172 млн человек. То есть даже по формуле Менделеева (1,5 % естественного прироста от 184,6 млн человек: цифра, приведенная в «Статистическом ежегоднике России за 1916 год» на с. 85), к 1948 году в стране должно было проживать около 277 млн человек. Следовательно, страна потеряла, в том числе неродившимися, около 105 млн человек или 170 млн человек по расчетам Тери. Революция, войны и террор, связанные с ними эмиграция, голод и естественная смертность от непереносимых условий, издержек коллективизации, смертность в лагерях и тюрьмах не только не позволили России стать самой большой страной в мире относительно человеческих ресурсов, но и наиболее экономически развитой. Приход большевиков к власти стал самой значительной катастрофой для России за всю ее историю.

12

Альфред Норт Уайтхед (1861–1947) – британский математик.

13

На письме академика И. П. Павлова совнарком В. М. Молотов написал резолюцию: «т. Сталину. Сегодня СНК получил новое чепуховое письмо академика Павлова. Молотов». Это одно из писем переписки Павлова и Молотова, которое заслуживает особого внимания.

14

Ленин был ярым приверженцем якобинцев и часто их приводил в пример и цитировал.

15

«Представьте себе, государь, котел, в котором кипят газы. А вокруг ходят специальные заботливые люди с молотками и старательно заклепывают малейшие отверстия. Но однажды, государь, газы вырвут такой кусок, что заклепать-то уж будет и невозможно».

16

Считается, что песня возникла в 30—60-е годы ХХ века, но чин поручика не существовал уже с 1917 года. Народная песня, вероятно, относится к началу ХХ века.

17

В августе 1938 года первым заместителем Николая Ивановича Ежова в НКВД СССР и начальником Главного управления государственной безопасности был назначен Лаврентий Павлович Берия, к которому с того момента стало переходить фактическое руководство наркоматом.

18

Джамбул Джамбаев. «Нарком Ежов». 1936 год.

19

Михалков С. «Песня о маршале Берия». 1945 год.

20

Бабий кут – пространство избы (хаты) между устьем русской печи и противоположной стеной, где шли женские работы. В бабьем углу находились ручные жернова, судная лавка с посудой, надблюдники. Отделялся от остального пространства избы грядкой, под которой подвешивалась кутная занавеска, а часто и дощатой перегородкой.

21

Вариации данной фразы, отнесенной к Берии, неоднократно воспроизводятся в указанном издании. См. примеры на с. 15, 21, 25, 48. Берия Л. П. Второй войны я не выдержу… Тайный дневник 1941–1945 гг. / Лаврентий Берия. М.: Яуза-пресс, 2011. 224 с. (Спецхран. Сенсационные материалы).

22

Старожилы.

23

«Русский паровой каток» – выражение, которое стало расхожим в Европе в первые недели Первой мировой войны. Его автором принято считать военного историка и обозревателя лондонской Times полковника Чарльза Репингтона. 13 августа 1914 года он написал о необходимости для союзников (то есть Англии и Франции) привлечения на Западный фронт сокрушительного «парового катка» – русской армии.

24

Марк Порций Катон Старший. Латинское крылатое выражение, означающее настойчивый призыв к борьбе с врагом или препятствием. В более широком смысле – постоянное возвращение к одному и тому же вопросу, независимо от общей тематики обсуждения.

25

Идея революционера Нечаева про принцип свержения самодержавия, при котором ликвидируется не только самодержец, но и вся династия, и приближенные, и далее – класс.

26

Произошла в Швейцарии и датируется 1782 годом.

27

Семен Михайлович Буденный (13 [25] апреля 1883, Козюрин, Калмыцкий округ, область Войска Донского – 26 октября 1973, Москва, РСФСР, СССР) – советский полководец, один из первых маршалов Советского Союза (1935). Бойцы Первой конной армии известны под собирательным названием «буденновцы». Конница славилась лихостью и жестокостью. Во время Гражданской войны рейды нередко сопровождались погромами, насилием и массовыми казнями. В первые годы Великой Отечественной войны Буденный командовал войсками стратегических направлений и фронтов.

28

Радин Л. П. (1860–1900).

29

Нормы питания и распорядка 1938 года мало чем отличались от последующих лет. Но с 1939 года, несмотря на ряд положительных изменений в процессах над арестованными и реабилитации хорошего числа заключенных ИТЛ, нормы питания были снижены. Стране не хватало ресурсов.

30

Лазарев В. М. Поживши в ГУЛАГе. Сборник воспоминаний.

31

«Собачник» – карцер на зоне. Управление лагерей имело еще РУР (рота усиленного режима) и ШИЗО (штрафной изолятор особого назначения). РУР представлял собой отдельный лагерь, куда направлялись арестанты из нескольких лагерей данного района. В некоторых случаях ШИЗО и собачник считались одним и тем же.

32

Гои – любой народ, неевреи.

33

Die Blatte (идиш) – лист, бумажка, записочка. Тот, кто устраивался по блату, имеющий бумажку от нужного человека. В воровском жаргоне блатной – свой, принадлежащий к уголовному миру.

34

Шухер. Стоять на шухере – охранять совершающих преступление (обычно кражу) и предупреждать о появлении работников правопорядка. Шухер происходит от ивритского слова «шахор», что означает «черный». Мундир полиции в царской России был черного цвета.

35

Фраер (от идиш Frej – cвобода) – не сидевший в тюрьме, не имеющий тюремного опыта.

36

Мастырка – фальшивая рана, замастырить – спрятать. На иврите (мастир) – прячу, скрываю.

37

Шара, на шару – бесплатно. Шеар, шеарим – остатки (ивр.).

38

Пушкин А. С. «Евгений Онегин».

39

Маяковский В. «Владимир Ильич Ленин». 1924 год.

40

Оскар Уайльд.

41

Нюхательная соль – сильнопахнущая ароматическая смесь, которая в XVIII–XIX веках применялась для оказания первой помощи при обмороках. Как правило, в ее состав входил карбонат аммония или нашатырный спирт, смешанный с ароматическими маслами или духами.

42

Лермонтов М. Ю. «Герой нашего времени».

43

«Положение женщин – поистине отчаянное. Они еще более бесправны, чем мужчины, и почти все, независимо от своего происхождения, воспитания, привычек, вынуждены быстро опускаться. Они – целиком во власти администрации, которая взимает дань „натурой“. <…> Женщины отдаются за пайки хлеба. В связи с этим страшное распространение венерических болезней, наряду с цингой и туберкулезом». Мельгунов Сергей. «Красный террор» в Россiи 1918–1923. Изд. 2-е, дополненное. Берлин, 1924.

44

«Сыпняк был в разгаре. В одной только Голгофской больнице из сыпнотифозного барака ежедневно в среднем выносили по шестнадцати покойников; вырытых за лето четырех траншей, на триста трупов каждая, не хватило и до середины зимы. Приходилось срочно заготовлять новые – и по склону Голгофской горы днем и ночью горели костры для оттаивания закаменевшей почвы». Второва-Яфа Ольга. Авгуровы острова. Истина и жизнь, 1995. № 10. С. 32–47.

45

Еще в армии главным средством борьбы с насекомыми стали «синтетические инсектициды», которыми обрабатывались бойцы и их обмундирование. Поначалу это были бисэтилксантогенат, на основе которого изготавливались «мыло К» и «препарат К-3», хлорированный скипидар (СК) и его мыльный вариант СК-9, перитол, анабазин сульфат и прочие средства. Препараты были зловонными, запах надолго оставался в волосах.

46

В 30-х годах на зонах и в тюрьмах возникла каста «сук» – заключенных, «стучавших» администрации и активно с ней сотрудничавших. Оскорбление «сука» считалось на зоне очень серьезным. Сук могли по воровскому закону убить за пособничество администрации. Суки отличались от «козлов» и «придурков» – заключенных, выполнявших на администрацию работу, но не «стучавших». В эпоху послевоенных «сучьих войн», продолжавшихся и в 50-е годы, понятие «сука» расширилось: в него вошли все уголовники, решившие встать на «праведный путь» и отступившие от «воровских законов».

47

Правильно – «ложись».

48

Правильно – «клади».

49

Эренбург И. «Пугачья кровь». 1916 г.

50

Лк. 17, 20–21.

51

Песнь песней Соломона 8:6 (др.– евр. шир хa-ширим) – книга, входящая в состав еврейской священной книги (Танаха) и Ветхого Завета.

52

Молитва св. Фомы Аквинского (1225–1279), запечатленная на надгробье в Тулузе.

53

Матлот – матросский танец, близкий жиге. Исполняется в быстром темпе, с характерными пристукиваниями, элементами чечетки. В начале XX века получил широкую популярность бальный парный танец матлот. В России в то же время исполнялась 16-тактовая бальная композиция матлота, созданная E. M. Ивановым. В послереволюционные годы матлот обрел всенародную популярность, сменив название на матросское «яблочко».

54

Ношеная одежда, ветошь.

55

Пушкин А. С. «…И случай, Бог-изобретатель…»

56

Рекулес вместо Геркулес (прим. пер.).

57

Фиб вместо Феб – Аполлон, бог солнца (прим. пер.).

58

В переводе Лозинского «соболезненней» (прим. авт.).

59

Анна Баркова. Заключенная ИТЛ.

60

Коренник – лошадь, запрягаемая в корень, т. е. в оглобли при наличии пристяжных; средняя лошадь в тройке.

61

Сгондобиться – собраться (нар.).

62

По мотивам Второвой-Яфы Ольги. Авгуровы острова. Истина и жизнь, 1995. № 10. С. 32–47.

63

Марина Цветаева. «Попытка ревности».

64

Пушкин А. С. «Моцарт и Сальери». 1826.

65

24 ноября 1938 года был освобожден от обязанностей наркома внутренних дел с сохранением за ним должности секретаря ЦК ВКП (б) и председателя Комиссии партийного контроля. 9 декабря 1938 года «Правда» и «Известия» опубликовали следующее сообщение: «Тов. Ежов Н. И. освобожден, согласно его просьбе, от обязанностей наркома внутренних дел с оставлением его народным комиссаром водного транспорта».

66

Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) о структуре НКВД СССР от 23.09.1938.

67

Доклад заместителя начальника ГУЛАГа Лепилова на имя Берии, Круглова, Чернышова и Кобулова о работе ГУЛАГа. Март 1940 г.

68

Приказ НКВД СССР № 0161 с объявлением «Положения об отделении культурно-воспитательной работы ГУЛАГа НКВД» и «Положения о культурно-воспитательной работе в Исправительно-трудовых Лагерях и Колониях НКВД» от 20 апреля 1940 г.

69

Культурно-воспитательная часть.

70

Борисова Л. В. «Принудительная ускоренная самоорганизация рабочего класса: дискуссии о принципах организации труда в советской России в 1920 году». Центр изучения новейшей истории России и политологии Института российской истории РАН.

Content

Алиса Вячеславовна Клима
Сухой овраг. Благовест

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания