Даниэль Загури

Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами

Преступники, которыми могли бы быть мы…

Daniel Zagury

LA BARBARIE DES HOMMES ORDINAIRES

© Editions de l’Observatoire / Humensis, 2018

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Злата Линник, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Введение

За годы работы психиатром в тюремной больнице, а впоследствии судебным экспертом я имел возможность наблюдать и документировать преступления, совершаемые как душевнобольными с психотическими расстройствами, так и лицами с серьезными нарушениями личности. На основе этого опыта я написал исследования о преступлениях параноиков, психотических убийствах родителей, извращенных действиях, механизмах перехода к насилию у психопатов, а также отдельную книгу о серийных убийствах[1].

Большинство людей воспринимает подобные деяния как нечто выходящее за рамки нормального. Наше естественное стремление – сразу же отнести их к категории чудовищного или патологического. Мы не ощущаем угрозы стать похожими на таких преступников, считая немыслимым совершение подобных ужасов. Это явление находится за пределами нашего понимания. Однако вопросы, которые я намерен рассмотреть, прямо противоположны этим представлениям.

Эта книга[2] преследует две цели: исследовать феномен банальности зла через призму психической жизни и изучить пустоту мышления, сопровождающую варварство обычных людей. Рассмотрим несколько примеров: муж, наносящий жене сотню ножевых ранений; молодая женщина, душащая своего новорожденного ребенка во время родов; юноша, убивающий из-за отказа дать сигарету; мошенник, разоряющий целую семью; подросток, становящийся радикалом и планирующий массовые убийства; государственный служащий, уничтожающий семьи, с которыми прежде мирно сосуществовал.

Что объединяет все эти случаи? На первый взгляд – немногое. Однако есть два существенных аспекта, которым посвящена данная книга.

Прежде всего, стоит отметить феномен недоверия и изумления, который неизменно сопровождает подобные события как среди окружающих, так и в средствах массовой информации. Это превратилось в своего рода ритуал: спрашиваешь соседей, родственников, преподавателей – и каждый с потрясенным видом утверждает: «Это был обычный человек – мужчина или женщина», – то есть такой же, как мы.

Психиатрическая экспертиза в большинстве случаев исключает наличие психических заболеваний или серьезных расстройств личности. Парадокс заключается в том, что эти субъекты, совершившие варварские поступки, тем не менее, попадают в широкое поле нормальности, в то самое «общее несчастье», о котором говорил Фрейд. Они остаются обычными людьми, независимо от особенностей характера и проявлений нарциссизма, которые может выявить психологическое обследование.

Сегодня, следуя концепции Ханны Арендт[3], при столкновении с варварством принято отвергать исключительность в пользу обыденного. Однако мы по-прежнему не можем избавиться от дилеммы между обыденным и чудовищным. Наша первая, рефлекторная реакция – эмоциональная и заключается в стремлении квалифицировать подобные действия как чудовищные, отвергая их как нечто нечеловеческое, отличное от нас.

Абсурдность такого радикального отторжения, выводящего за пределы человечества, в конечном счете заставляет нас признать, что эти преступники – часть нашего мира. Мы остаемся в постоянном колебании между чудовищным и заурядным, поскольку на карту поставлено слишком многое. Болезненный вопрос о том, являемся ли мы все потенциальными варварами, неизбежно порождает иллюзию радикальной «инаковости» преступника. Это защитный механизм, особенно учитывая, что каждый из нас в глубине души допускает возможность совершения какого-либо воображаемого или фантастического преступления.

Мы склонны путать универсальную фантазию с реальным переходом к преступлению, подобно мифу об Эдипе и убийству настоящего отца. В глубине души мы подозреваем собственную способность к худшим поступкам, но предпочитаем убеждать себя в невозможности совершения подобных ужасов.

Дихотомия «как мы – не как мы» лишает нас возможности предвидеть ответ. И положительный, и отрицательный ответы кажутся неестественными – от полного отрицания до признания радикальной инаковости. Исключив «монстров» из человеческого состояния, мы приходим к ситуационной теории: при определенных условиях любой мог бы совершить подобное.

Важно понять не столько структурные особенности личности, сколько процессуальные механизмы, побуждающие внешне обычных людей к неслыханным поступкам. Речь идет о серии трансформационных процессов и изменений в самовыражении личности, а не о каком-то особом «семени зла». Структурная клиническая психиатрия здесь оказывается недостаточным инструментом.

Варварство возникает не изначально, а как результат последовательных адаптаций и психических реакций. Люди, изначально не более предрасположенные к насилию, чем многие другие, постепенно приобретают склонность к преступлению и жестокости. Варваром не рождаются – им становятся.

Это «обучение злу» разрушает личность. При индивидуальном преступлении субъект теряет контроль над своими действиями, а в коллективном преступлении человек полностью сливается с групповой волей, теряя способность к самоанализу и рефлексии.

Это не означает смягчения уголовной ответственности. Субъекты полностью отвечают за созданное ими состояние, которое не является следствием болезни.

Необходимо отказаться от упрощенных объяснений, ищущих источник зла в личности. В личности, склонной к терроризму или геноциду, не больше индивидуальности, чем в личности, предрасположенной к преступлениям страсти или детоубийству. Это может быть необходимым, но далеко не достаточным условием.

Главный вопрос остается неизменным: почему одни люди сопротивляются злу лучше, чем другие?

История с ее чередой кровавых событий – от криминальных сводок до масштабных терактов – должна заставить нас признать очевидное: на земле недостаточно психически больных, психопатов или извращенцев, чтобы объяснить весь масштаб человеческого насилия. Человечество опозоривает себя самостоятельно, без помощи патологии.

Это постоянное чередование и колебание между различными точками зрения неизбежно приводит к дискуссии о концепции обыденности зла, разработанной Ханной Арендт. Ей я отвел отдельную главу, посвященную взаимодействию философского подхода и клинического взгляда. Ханна Арендт присутствует не только в названии моей работы, но и в каждой ее части, поскольку ее идеи постоянно подтверждаются судебной клинической психиатрией.

Согласно ее пониманию, зло прежде всего коренится в пустоте мышления – в неспособности осмыслить и сформулировать наши внутренние конфликты или, проще говоря, психически их сдерживать. За исключением редких случаев психопатии или безумия, зло не воспринимается как зло. В искаженном мировоззрении оно проявляется под маской хорошего, справедливого, чистого, доброго и законного восстановления порядка вещей – как у лиц, совершающих геноцид или террор. Когда эта способность утрачивается, ничто уже не сдерживает возникновение ужаса – как у преступников на почве страсти, неонацистов или убийц по ничтожным поводам. Когда исчезает способность мыслить от первого лица, становятся возможными все злоупотребления в сфере денег, власти или секса – как у жертв мошенников.

Я не философ и не претендую на это звание. Меня привлекли в работах Арендт именно их клиническая составляющая и ее вклад в криминологию. На крупных судебных процессах, начиная с процесса Эйхмана в Иерусалиме[4], постоянно ведутся одни и те же дебаты. Невозможно быть экспертом, судьей или адвокатом, не сталкиваясь с феноменом банальности зла.

Нам необходимо перейти от области необычного, выходящего за рамки нормы, бесчеловечного или болезненного к области обычного, обыденного, человеческого и нормального. Поскольку эти термины часто используются в моей работе, необходимо уточнить их значение.

Слово «обычные» характеризует людей в их повседневной жизни вне преступления. Они не выходят за рамки общепринятого поведения. Как отмечал психиатр Дуглас Келли после встречи с нацистскими лидерами на Нюрнбергском процессе, «подобных индивидуумов очень легко найти в Америке». Это не означает, что психиатрия не может сказать ничего о функционировании их психики. Ни один клинический случай не описывается как «обычный», ни одна экспертиза не ограничивается лишь констатацией «обычного» психологического профиля. Это лишь указывает на отсутствие явной патологии.

Термин «банальный» относится к механизму, посредством которого преступления проявляются у обычных людей. Сами преступления не бывают банальными, но психические механизмы, позволяющие им проявляться, могут быть квалифицированы как банальные.

Что касается термина «нормальный», важно четко определить его значение. Я исключаю утопическую или идеальную нормальность, предполагающую совершенное психическое функционирование, а также статистическую нормальность, основанную на характеристиках большинства. Не имею я в виду и функциональную нормальность, свидетельствующую об адаптивной гибкости и способности преодолевать психические конфликты.

Когда я использую слово «нормальный», я просто противопоставляю эти ситуации области психических болезней, подчеркивая отсутствие принадлежности к психиатрическим классификациям. Психиатры, в силу профессиональных обязанностей определяющие вменяемость или невменяемость пациентов, всегда подчеркивали: самые страшные злодеяния не являются прерогативой душевнобольных. Позвольте мне присоединиться к их взглядам.

Однако возникает сложность, когда мы просто исключаем патологическое. Недаром Ханна Арендт иронизировала над психиатрами, настаивавшими на нормальности обследованных ими нацистов. Дело в том, что они имели в виду не то, что подразумевала она.

Отсутствие психоза само по себе не гарантирует автономию, подвижность и свободу выбора мышления. Эти люди не были нормальными ни в идеальном смысле, ни с точки зрения гармоничного и функционального развития психики. Это противоречие, этот источник двусмысленности будет постоянно присутствовать в моих рассуждениях. Они обычные, но не совсем нормальные. Нормальные, но лишь в первом приближении. Они не больны, но и не обладают абсолютным психическим здоровьем.

Хотя концепция банальности зла исключает сумасшествие, она часто связана с посредственностью психического функционирования – будь то в форме адаптивности, конформизма, жесткости или механического мышления, отрезанного от эмоциональных и аффективных источников. Добавим сюда «нормопатов», которые внешне соответствуют стандартам, но лишены доступа к собственной психике.

Когда я говорю об «отсутствии мышления», это не означает, что все эти люди – идиоты. Для психоаналитика живое мышление связано с идеей трансформации, движения, динамики. Это относится к понятиям субъективации и психической проработки. Первая определяется движением субъекта с целью повторного присвоения в собственном психическом пространстве того, что ранее не было познано. Вторая обозначает интеграцию возбудимости в психику через связывание ассоциативными цепочками.

Я буду постоянно обращаться к психодинамической клинической практике, стремящейся уловить процессы и движения, которые направляют психическую жизнь в лучшую или худшую сторону. Без этого ориентира простое выявление характеристик личности или их классификация дают лишь частичный ответ.

Когда речь идет о проницательности, обдумывании и принятии глубоко личных решений, это касается не только способности выбирать обязательства или отстаивать моральную позицию. Сюда также входит способность испытывать эмоции, сохранять способность к мышлению в состоянии стресса, поддерживать связи с другими людьми, с прошлым, настоящим и будущим.

Как эксперт, я верю в педагогику сложности. Мне неприятны обвинения в использовании жаргонизмов. Некоторые могут усмотреть в моем подходе упрощение, словно стремление обратиться к широкой просвещенной аудитории заслуживает порицания, но это мой осознанный выбор.

В целях соблюдения этических норм я намеренно изменил детали, чтобы случаи, подтверждающие мою точку зрения и уже рассмотренные публично, оставались неузнаваемыми. Я понимаю, что удалил информацию, важную для полного понимания дела, но это было неизбежно.

Это последнее обращение к выбранной теме. Те, о ком пойдет речь далее, совершали варварские поступки, но не являются ни больными, ни извращенцами. Каждую главу можно читать как самостоятельную иллюстрацию определенной формы преступного насилия. Однако все это также можно воспринимать как части единой головоломки, которую непросто собрать: варварство обычных людей.

1. От преступления на почве страсти до супружеского убийства

Лица, совершившие преступление страсти, прекрасно иллюстрируют суть этой книги: они не больны, способны нести уголовную ответственность. Однако признать их психически здоровыми невозможно. У них есть уязвимость, им не хватает чего-то существенного, что вскоре драматическим образом выявляют невзгоды личной жизни, шаг за шагом подводя к порогу крушения, преступления, убийства.

Но прежде чем определить этапы этого процесса, следует задать вопрос: можем ли мы сегодня говорить о «преступлениях страсти»? В криминологической терминологии их квалифицируют как семейные или супружеские убийства, включающие убийства супругов (неважно, в браке или нет), бывших супругов и любовников.

Я предпочитаю использовать классическую формулировку, хотя она может показаться устаревшей. Это позволяет не путать эти преступления с домашним насилием. Во-первых, есть мужчины, никогда не совершавшие физического или словесного насилия до момента разрыва (более половины случаев). Во-вторых, есть женщины-убийцы (15 % от общего числа). Третья причина – сами преступники ссылаются на любовную страсть, несмотря на то что сегодня никто не связывает преступление с любовью.

Отказ от термина «преступление страсти» означал бы узаконивание поступка, оправдание его через призму возвышенной любви. Однако эволюция началась еще в первой половине XX века. Преступления страсти давно не воспринимаются как последствия преданной любви. Об этом свидетельствует суровость судебных приговоров. Видеть в преступлениях мужчин только проявление доминирования, а в преступлениях женщин – только защиту от насилия – это лишь часть истины.

Обратимся к истории: в конце XIX века пресса создала образ преступления страсти во французском стиле, который сохраняется в коллективном сознании. Это не юридическое понятие (по крайней мере, во Франции) и не клиническая основа в психиатрических классификациях. Преступления страсти не связаны с безумством страстей.

Как часто бывает в рассмотренных случаях, несмотря на разнообразие, мы находим общие моменты в динамике перехода к действию и психическом функционировании субъектов. Социальная реакция определяет преступление страсти. Можно сказать, что это понятие изобрели СМИ XIX века. Каждая страна Латинской Америки придала ему свою историко-культурную окраску, тогда как англосаксонский мир никогда не проявлял такого снисхождения.

В нашей памяти часто возникают истории соблазненных и брошенных женщин с детьми, таких как Мари Бриер (актриса, убившая любовника в 1889 году), или жен, оскорбленных непостоянными мужьями, как графиня де Тилли, облившая соперницу купоросом в том же году. Среди известных случаев – история Генриетты Кайо, защищавшей честь семьи в 1914 году, застрелившей Гастона Кальметта, главного редактора газеты Le Figaro[5]. Она не могла вынести мысли, что ее дочь узнает о ее связи с будущим мужем до свадьбы. Генриетта была оправдана, как и Ивонна Шевалье в 1951 году после убийства своего мужа. Став министром образования, тот оставил жену, предложив ей «вернуться в свое дерьмо»[6].

Даже сегодня унизительная фраза может стать толчком к переходу от отрицания к разрушительности. Она поражает нарциссическую цель и причиняет разрушения далеко за пределами самолюбия, взрывая остатки надежды и самоуважения. Любовница и убийца банкира Эдуарда Стерна в 2005 году утверждает, что пошла на преступление после его слов: «Миллион – для шлюхи это дороговато!»[7]

Мужчины-убийцы значительно превосходят по численности женщин, совершивших аналогичные преступления, однако именно женские случаи чаще попадают в криминальную хронику. Общественное внимание больше привлекают любовные протесты отвергнутых женщин, чем случаи «оскорбленной мужской чести», которые сегодня воспринимаются как проявление гротескного мачизма.

Хотя мужчин-убийц гораздо больше, их имена реже попадают в историю. Судебная практика изобилует примерами безымянных граждан, которые, столкнувшись с невыносимой ситуацией или зрелищем своего несчастья, убивают жену, ее любовника или обоих, не давая им даже времени прикрыться или воскликнуть: «О боже, это мой муж!» или «О боже, это ее муж!»

До 1975 года статья 324 Уголовного кодекса допускала оправдание убийства на месте преступления при условии совершения прелюбодеяния. Однако для так называемых «звезд несчастья», как их назвал Жан-Дени Бреден, наступил настоящий переворот. Они не только были оправданы, но и провозглашались орудием закона и морали, оскорбленной поведением жертвы. Общественность, включая присяжных и читателей прессы, должна была видеть в этом назидательный характер: любой достойный человек, столкнувшись с подобным предательством, не мог бы поступить иначе, если в нем сохранилось хоть немного чувства собственного достоинства.

В 1942 году психиатр и криминалист Этьен де Грифф опубликовал свою знаменитую работу «Любовь и преступления на ее почве»[8], представив менее романтичный портрет преступника страсти: «Опыт показывает, что самоубийства и убийства из-за любви не свидетельствуют о силе любви или качестве страсти, а связаны с серьезными личностными дефектами преступника». Он даже назвал их «бедолагами», осуждая разрыв между общепринятым образом и клинической реальностью. Используя такую резкую формулировку, де Грифф явно дистанцировался от снисходительного отношения других исследователей. Преступники страсти сами ссылаются на страсть, но реальность, как известно, совершенно иная.

Переходя к современным случаям преступлений страсти, как мы можем их понять в свете судебных наблюдений и терапевтического опыта? Можно ли применить выводы де Гриффа о «серьезном недостатке»? Относится ли он к личностным характеристикам? От почти исключительной нарциссической ориентации к отрицанию инаковости? В неспособности воспринимать потребности другого человека? Какова пропорция любви к себе и любви к другому? Не является ли этот недостаток следствием неспособности принять процесс скорби, поскольку в данный момент «непогрешимое» существо сталкивается с разлукой, возрождающей чувство покинутости и связанные с этим страдания? Не делает ли их хрупкость, скрытая за мужественной внешностью, «безжалостными» в двойном смысле?

Ответы на эти вопросы можно получить только через клинический подход, охватывающий все аспекты углубленного исследования. Ничто не заменит тщательного анализа экспертизы или детального описания терапевтической работы, стремящейся раскрыть тонкости преступного процесса.

В каждую эпоху появляются стереотипные формулы, которые призваны объяснить все и вся. В своей книге я не даю детального разбора каждого термина, а лишь отмечаю постоянное искушение использовать магические формулы для объяснения сложных явлений. Эти формулы меняются с течением времени и сменой режимов, но сохраняют свою функцию создания иллюзий.

Например, уже недостаточно противопоставлять «полную любовную близость» и «самопожертвование» отношениям, предшествующим генитальным и эгоизму, как это было принято в эпоху строгих ритуалов. Недостаточно разделять «нарциссическое либидо» и «объектное либидо», «нарциссический выбор объекта» и «обоснованный выбор объекта» – такой подход быстро приводит к тупику. Нельзя ограничиваться только концепцией поруганной чести: преступления на почве любви – это не только преступления на почве самолюбия. Ни обычная ревность, ни насилие сами по себе не являются определяющими факторами.

Любой клинический подход сталкивается с этим противоречием: необходимо избегать готовых объяснений, но у совершивших преступление на почве страсти есть достаточно характерных черт, позволяющих уловить их общие особенности. Любой, кто сталкивался с такими преступниками во время экспертизы или работы с ними в тюрьме, знает, какое сильное впечатление производит их склонность использовать одни и те же образы, оправдания и формулировки. Именно поэтому я счел необходимым в каждом разделе сосредоточиться на одной из часто встречающихся фраз: «Посмотрите, что она со мной сделала! Все было так хорошо! Она была для меня всем! Она была такой хрупкой! Как будто умер я сам».

Не отрицая их причастности к некоторым преступлениям на почве страсти, я исключу две группы, поскольку они обладают специфическими характеристиками. Во-первых, область паранойи характера или паранойи с бредовым состоянием. У большинства убийц по мотивам страсти мы обнаруживаем либо психоригидность[9], либо восприимчивость, либо особую проективность – склонность приписывать другим людям или ситуациям свою версию происходящего. Но нет подлинной параноидальной конструкции или способности к устойчивой самоорганизации в ненависти. Преступления на почве страсти не являются преступлениями на почве сознательной ненависти, какими бы жестокими они ни были.

Во-вторых, область патологической ревности, которая может быть определяющим фактором в убийстве супруга или соперника. На самом деле в наши дни патологическая ревность встречается гораздо реже, чем принято считать при анализе этих преступлений. Исследования показывают, что мужчины чаще ссылаются на ссоры или разрыв отношений, чем на ревность или неверность. Конечно, ревность является частью пережитой драмы, но с изменением моральных норм мы готовы мириться с предполагаемой или существующей неверностью. Требования к чести смягчаются, если другой человек продолжает поддерживать его нарциссическую функцию или сохраняется иллюзия преемственности.

Также я не буду упоминать о третьем факторе – тех, кто совершает самоубийство после преступления. Когда самоубийца выживает, он часто получает снисхождение, пропорциональное серьезности его саморазрушительного поступка, как будто представляя доказательство силы или реальности своего отчаяния.

Те, о ком я собираюсь рассказать, – индивидуумы, совершившие преступления на почве страсти, – представляют собой большое разнообразие. Ревность в любви здесь не играет решающей роли. Драма разворачивается между двумя персонажами вокруг факта, что кто-то кого-то оставляет, независимо от того третьего, что незримо присутствует за кулисами. Здесь чередуются муки отверженности, то есть абсолютного страдания («Если ты тоже оставишь меня…»), с требованиями любви под угрозой («Ты не имеешь права»).

У них обнаруживаются, в зависимости от степени тяжести, эгоизм, чувство собственника, отсутствие интуиции в отношении потребностей другого человека, склонность к мнительности, вспыльчивый характер, незрелость, психоригидность, черты эмоциональной восприимчивости. Также преобладает тоска от разлуки на фоне уязвимости психической экономики, последствия которой до сих пор скрывались за привязанностью к другому и подчинением ему. Они располагаются на границах, и защитные механизмы преобладают над подлинной организацией. Иными словами, если их равновесие неустойчиво и требует поддержания связи с другим человеком, их личностные характеристики редко вписываются в ясную психиатрическую картину, какой бы сильной ни была их уязвимость.

«Посмотрите, что она со мной сделала!»

Встречаясь с такими субъектами через несколько дней или месяцев после преступления, опытный специалист заранее знает: предстоит выслушать подробный, обстоятельный рассказ, где акцент будет сделан на всей цепочке событий: от знакомства и медового месяца до развития отношений, эмоциональных качелей, кризиса, развязки и заключения в тюрьму. Это реконструкция событий задним числом, где субъект неизменно предстает в роли жертвы.

Защитные механизмы эго активно работают над перераспределением воспоминаний, изгоняя и стирая самые невыносимые из них. Эти воспоминания непереносимы не только для самих рассказчиков, но и для тех, кому они пытаются их передать. В лучшем случае у таких субъектов остаются лишь обрывки воспоминаний, отдельные «стоп-кадры», связанные с моментом преступления. Они искренне удивляются, узнав, что нанесли жертве множество ударов ножом.

Нас призывают стать свидетелями их страданий, унижения и несправедливости судьбы, которая посмела разрушить их мир. Повествование о месяцах мучений может длиться бесконечно, постоянно заходя в тупик перед невозможностью восстановить момент преступления. Иногда кажется, что беседа может продолжаться часами, так и не дойдя до самого акта убийства. Порой приходится буквально «вытаскивать клещами» из этих мужчин и женщин рассказ об их преступлении.

Вне контекста описания своего поступка, субъект, совершивший преступление на почве страсти, говорит без остановки. «Посмотрите, сколько я выстрадал! Она солгала, предала наши клятвы и договоренности, втоптала меня в грязь, не пыталась понять. Поддалась влиянию подруг, семьи, своего психотерапевта… Обманула меня. Я простил, а она снова начала то же самое. Первой заговорила о расставании, потом передумала, у нас был новый медовый месяц. Но она опять не выполнила своих обязательств». И так далее, без единой попытки взглянуть на ситуацию с позиции другого человека, понять его потребности и стремления, не связанные с собственной персоной.

Этот пересказ убедительно отражает подлинность текущего сознательного опыта субъекта. Он искренне верит в свою версию событий, для него она единственно верная. Однако очевидно, что такой рассказ существенно упрощен, не учитывает сложности межличностных проблем и их бессознательного конфликтного измерения.

Ситуация не сводится к противостоянию влюбленного безумца и вероломной обманщицы. Причина кроется в существовании целого ряда поведенческих паттернов, не укладывающихся в роль жертвы, которую обстоятельства вынуждают стать орудием судьбы. Лишь в редких случаях психическая преднамеренность знаменует конец кризиса; обычно же он сохраняется до последнего момента. При переходе к уголовному преступлению триггером часто служит нечто незначительное, «толщиной с волос», как говорил Этьен де Грифф.

Изучение материалов следствия и свидетельских показаний обычно выявляет сведения, противоречащие слишком однозначной версии рассказчика, лишенной амбивалентности, двусмысленности и внутрипсихического конфликта. В ней отсутствует сознательное выражение ненависти, характерное лишь для параноиков и патологических ревнивцев.

Ключевая характеристика этих личностей – разрыв между их самопрезентацией и тем, какими они предстают в описаниях окружающих, чьи потребности они неизменно игнорируют. Это особенно заметно в клинической криминологии, особенно когда речь идет об обычных мужчинах и женщинах, совершающих варварские поступки. Они не являются неврастениками: они не способны психически перерабатывать и возвращать другому то, что составляет их основные конфликты.

Они не могут пройти путь от себя к другому человеку, от собственной точки зрения к точке зрения другого, поскольку не в состоянии смотреть на себя со стороны, выходя за пределы своей нарциссической позиции. Они привязаны к ней, словно пришвартованы или прикованы цепями, и одновременно приковывают к ней других. Себя они видят исключительно жертвами, без малейшей самокритики и способности понять другого, хотя бы минимально.

Речь идет не о шизофрениках, которые пусть и бредово, но все же пытаются объяснить свои отношения с другими людьми, и тем более не о психопатически неуравновешенных личностях, реагирующих вспышкой насилия на любовное разочарование. Это обычные мужчины и женщины, однако им не хватает важнейшего навыка – внутренней коммуникации, способности вступать в контакт с самими собой и своими собственными стремлениями.

Для полноценного понимания ситуации нам необходимы как последовательность их поступков, так и свидетельства близких людей. То, что эти субъекты рассказывают о себе и своих действиях, настолько бедно и стереотипно, настолько далеко от всего спектра их психической жизни, что мы просто обязаны учитывать точку зрения других. Описание, данное близкими, особенно ценно, поскольку сами эти субъекты не способны полноценно говорить о себе.

Давайте воздержимся от поспешного вывода о том, что они лгут, – это распространенное, но слишком упрощающее возражение. Они говорят правду, но только свою: как будто другой человек существует лишь на том месте, которое они ему предоставили, без собственной жизни, потребностей и индивидуальности. Не стоит путать истинность их нарциссических стремлений с правдой – тем сложным переплетением объективного и субъективного, что связывает субъекта, другого человека и весь мир.

До последнего момента, колеблясь между манипулированием жалостью к себе и бурными реакциями, они боролись с уничтожающим их расставанием и сохраняли надежду. Они скрывают предшествующее насилие («Она доводила меня до крайности…»), свою материальную преднамеренность («Я купил пистолет, чтобы покончить с собой…»), свои угрозы («Я говорил, что убью ее, но я об этом даже не думал, я слишком сильно ее любил»).

Слушая эту длинную мольбу, перемежающуюся эмоциональными всплесками, мы не можем представить себе жертву, какими бы качествами она ни обладала. Она была для субъекта всем, но созданный им образ запрещает воспринимать ее как что-то живое, человечное и сложное.

Суть не столько в том, что такие субъекты отводят себе прекрасные роли, сколько в том, что они демонстрируют особое психическое функционирование, которое на протяжении всех отношений мешало им воспринимать другого человека. Сама форма их рассказа красноречиво показывает, насколько жизненно важной для них была поддержка связи.

«Все было так хорошо!»

Попросим этих субъектов описать момент, когда их небо заволокло тяжелыми тучами. Почти всегда они ответят, что это произошло неожиданно, как гром с ясного неба: «Мы любили друг друга… все было так хорошо…» Отрицание того, что другой отдаляется, а также любого конфликта настолько велико, что его осознание воспринимается лишь как нечто жестокое, случившееся без каких-либо предвестников или интуитивных сигналов.

Анализируя их монолог, замечаешь характерную особенность: от длительного медового месяца повествование резко переходит к немыслимой разлуке. «Я не признавал этого… я отказывался от этой мысли… это было невозможно принять…» Отрицание утраты – это первый, считающийся нормальным этап скорби, обычно короткий. «Это невозможно! Это неправда!» – такова первая реакция на объявление о драме.

Однако здесь кризис отношений с другим человеком длится продолжительное время, колеблясь между сохранением надежды и отчаянием, указывающим на пропасть непостижимого расставания. Часто двойственность позиции будущей жертвы, ее колебания по отношению к кризисным отношениям поддерживают отрицание, сохраняя надежду, но одновременно истощая силы.

Иногда, из-за свойственного отрицанию непонимания ситуации, партнерша резко расставляет все точки над i, что воспринимается как дополнительное нарциссическое унижение. Именно осознание неизбежности расставания, впервые предстающее перед субъектом внезапно, ускоряет переход к действию. До этого момента мысль о самоубийстве чередовалась с мыслью о совместной кончине и надеждой на воссоединение. Все еще казалось возможным: второй шанс, новый медовый месяц. «Не покидай меня», – как будто вторит он Жаку Брелю.

Рассказы наших «преступников на почве страсти» удивительным образом передают тот поворотный момент, связанный с какой-то деталью, жестом или словом, символизирующим необратимость ухода. Это момент, когда кризис отношений заканчивается и необходимо приступить к работе скорби, когда отрицать потерю уже невозможно. Как поет Азнавур: «Отныне нас больше не увидят вместе… Никогда больше мы не откусим от одного и того же фрукта, не уснем в одной постели, не будем повторять те же движения». Именно эта мысль для них абсолютно недосягаема, невозможна.

Именно тогда, когда Пьер приходит за своими последними кассетами, Лора внезапно осознает, что он больше не вернется, и хватает пистолет…

Именно тогда, когда Ясмина кладет палец на кнопку лифта, Фарид бросается на нее…

Когда жертва выживает, как Франсуаза, получившая несколько ножевых ранений от своего мужа Поля, она может рассказать, что именно в момент, когда она дала ему понять бесповоротность своего решения, он достал нож из бардачка машины. Но Поль уже ничего не помнит. У него провал в памяти, все перевернулось с ног на голову… Он требовал от жены объяснений, но она их не дала…

Эксперту неизбежно зададут вопрос о достоверности заявленной амнезии. Отсутствие воспоминаний на первом уровне может свидетельствовать о размывании ориентиров сознания в контексте пароксизмального эмоционального всплеска во время преступления. Но на более глубоком уровне это указывает на сохранение силы отрицания, противостоящей признанию неизбежности расставания.

Находясь в тюрьме, Поль, как он утверждает, отчаянно пытается вспомнить, что же такого Франсуаза могла ему сообщить. Она всего лишь озвучила то, что он в течение нескольких месяцев от себя отгонял… и следы чего теперь потерял: она приняла решение уйти. Это было и остается немыслимым.

Чтобы поверить в это, нужно увидеть подобное у Поля и многих других. Поль так и не смог признать реальность – охлаждение и постепенное отчуждение Франсуазы, разрушение их супружеской связи. Он расспросил ее, а затем выбросил все из головы. Отрицание сделало свое дело. Именно в тот момент, когда Франсуаза дала ему понять категоричность своего решения расстаться, он нанес ей несколько ударов ножом. Поль искренне задается вопросом: что же такого она могла сказать, заставив его потерять контроль над собой? Если бы Франсуаза чудом не выжила, у нас не было бы полной уверенности в этом откровении, которое его буквально ослепило.

«Она была для меня всем»

«Она была для меня всем… я жил только для нее… она была лучшим, что у меня есть… впрочем, она всегда такая… без нее у меня словно не стало воздуха, больше ничего… она была намного больше, чем я… С ней у меня было все… встреча очистила меня… она была такой чистой…»

Все это излагается тоном абсолютного обожания, граничащего с идолопоклонством, что всегда вызывает изумление, особенно если учесть, что объект такого поклонения был убит выстрелом в упор или изрешечен ножевыми ранениями. Если бы не трагический финал этих «любовных историй», мы могли бы быть почти очарованы тем романтическим ореолом, который окружает воспоминания таких субъектов о любимом человеке, заставляя окружающих называть их «идеалистами».

Обостренная защитная функция, поддерживающая идеализацию даже за порогом смерти, обеспечивает постоянную власть над другим: «Я все еще люблю ее… навсегда».

Роберт убил Энни выстрелом из пистолета, купленного для самоубийства. Он неустанно повторяет, что продолжает любить ее, что именно благодаря ей «он держится» и снова обретает вкус к борьбе, ведь она не вынесла бы его поражения. Он даже добавляет, что она не хотела бы, чтобы он отказывался от новых любовных отношений.

Лора выстрелила в Пьера, а затем направила пистолет на себя. Она выжила, но осталась с парализованными ногами. Теперь, находясь в неврологическом реабилитационном центре, она регулярно заказывает цветы на могилу своего жениха.

Иногда меня охватывало леденящее чувство при виде таких наглядных картин связи, застывшей навечно, при столкновении с ощущением неясного триумфа над угрозой утраты. Словно преступлением «заплачено» за это, какой бы дорогой ни была цена – смерть любимого человека и долгие годы тюрьмы. Воображаемая связь поддерживается, и теперь можно не опасаться, что она окажется под угрозой. «Я убил ее, чтобы ее сохранить», – пел Джонни Холлидей.

Расставание касается только живых. Снова воцаряется порядок: восстановлена идеализация любимого человека, защитная функция которого потерпела крах только во время преступления. Если жертва выживает, она сообщает, что у нее было такое ощущение, будто ее «воздвигли на пьедестал», чтобы она сыграла все роли сразу – роль жены, матери, доверенного лица: «Я была для него всем».

Часто встречаются невротики, которые увеличивают количество любовных свиданий, поскольку через некоторое время те начинают их разочаровывать. Эти субъекты страдают от этого. Они не понимают, почему для них невыносим переход от состояния влюбленности с его полным слиянием и общей с партнером иллюзией полного и глубочайшего взаимопонимания к простой «крейсерской скорости» любви. Малейшее облачко предвещает надвигающуюся грозу, которую следует предусмотреть, спровоцировав разрыв.

В случаях, о которых сейчас идет речь, нет ничего подобного. Второй человек идеализируется раз и навсегда. Его функция – обеспечивать нарциссизм субъекта. Преклонение перед другим – это способ поддерживать свою самооценку или сохранять ее иллюзию.

Но было бы наивно думать, что они вечные влюбленные, каждый день дарящие своей Дульсинее букет цветов. Согласно свидетельствам очевидцев, реальная жизнь таких пар часто оказывается совсем иной – например, отмеченной периодическим насилием или погруженной в скуку и рутину.

Они поддерживают важнейшую для себя фиктивную картину абсолютной любви, застывшей в принудительной идеализации – защитном механизме, который выталкивает любимого человека из мира живых, чтобы сделать его объектом идолопоклонства. Такие субъекты любят не другого, а самих себя, они пытаются спастись через другого, которого «назначают на должность» лучшего, что у него есть.

«Она была такой хрупкой»

«Я все сделал для нее… она так нуждалась во мне… это я дал ей возможность преодолеть ее трудности… она была так несчастна в своей семье… я помог ей оттуда уйти… мы были так счастливы…»

Другой человек – вот кто уязвим; именно другому так настоятельно нужна поддержка. Этот защитный механизм, обычный для взаимоотношений многих пар, приобретает здесь особое значение как дополнительная завеса благодаря защитной функции, блокирующей выявление нарциссических недостатков самого субъекта.

Иначе говоря, чем больше я дал ей возможность «вылезти из болота», обеспечил уверенность и поддержку, тем больше преодолел свои собственные слабости и стал еще сильнее. Это со мной она обрела комфорт и чувство безопасности.

Желание расстаться с супругом оказывается тем более ошеломляющим, непостижимым, немыслимым, вопиющим нарушением всех правил, потому что, по мнению субъекта, оно должно зависеть исключительно от него самого. Это мир, перевернутый с ног на голову.

Крайняя эмоциональная зависимость Поля по отношению к Франсуазе была замаскирована в его глазах уверенностью в том, что именно он помог ей выйти из тупиковой ситуации – ее первого брака с жестоким алкоголиком – и дал эмоциональную стабильность, которой Франсуаза была лишена из-за перипетий своего детства. Отказавшись от места, которое было раз и навсегда отведено ей во взаимодействии пары, Франсуаза тем самым разрушила защитную уловку; таким образом, нарциссическая неустойчивость вернулась к отправителю. Угроза потери иллюзии – бедной маленькой Франсуазы, такой хрупкой – на самом деле была риском вновь обрести страдание, которое до сих пор было спрятано за этой связью.

И снова кризис останавливается у врат скорби: если бы субъекту не хватало только одного этого существа! Дело не столько в том, что с его потерей мир обезлюдел бы, лишился своей сущности, своего интереса, с болезненной замкнутостью в себе; дело в том, что это поставило бы под угрозу нарциссизм в самых его основах.

Потеря действительно была бы потерей другого, чья функция состоит в том, чтобы воплощать нарциссизм наружу, обеспечивать его непрерывность, восполнить дефицит самостоятельных вложений субъекта, таких как недостаток адекватного представления о себе, достаточно прочного, чтобы противостоять разрушению любовной связи. Метафору отступающей волны следует заменить метафорой рушащегося здания.

Потерять другого немыслимо, когда он лучшее, что у тебя есть. Это теория домино. Все потери связаны между собой: загородный дом, который он построил своими руками для нее и детей и где они планировали жить, когда выйдут на пенсию, работа, за которую он цеплялся, чтобы она жила лучше… весь его экзистенциальный проект, который проваливается в тартарары.

Такой субъект не может представить себе утешения в том, чтобы оставаться отцом для своих детей, связующим звеном для своих друзей, уважаемым подчиненным для своего начальника и, возможно, однажды, пережив эту историю, возлюбленным для другой женщины. Потеря неделима. Вам не хватает только одного существа, и все рушится.

Это даже отдаленно не похоже на то, о чем говорит поэт. Когда все становится безлюдным, когда мир лишается своей сущности, всего, что связывает нас с ним, когда наступает болезненный отлив, он остается субъектом, испытывающим большие страдания, но все же субъектом. Что-то сопротивляется боли, по крайней мере потенциально. Есть кто-то, кто может кричать о своих страданиях. Время сделает свое дело. Здесь же нет ничего подобного. Все покрывается трещинами. Ничто больше не держит.

Когда совершившему преступление на почве страсти задают вопрос о других отношениях, которые могли бы быть утешительными, он, потрясенный, с нотками протеста в голосе, восклицает, что никогда и не думал любить другую! Сын одной матери, он будет мужчиной одной женщины!

Драма, разыгрывающаяся вокруг единственности, перекликается с первичными отношениями с матерью, часто отмеченными дезорганизующими травмами или недостатком материнского внимания.

Связь с любимой женщиной была тем более единственной, что «она была не такой, как все». Впрочем, нередко она была выбрана после нескольких любовных разочарований, из-за полной противоположности предшественницам. С ней риск должен быть исключен. Судьба Пенелопы – вечно оставаться верной Улиссу.

Больше никаких непостоянных и переменчивых молодых женщин, которые заставляли его страдать! Больше никаких разрывов и промедлений, которые были в юности! С ней у него была уверенность в безупречных отношениях, неразрывной связи в радости и горе. И если случится худшее, он все преодолеет. С ней было своего рода страхование жизни посредством любви. То, что она хочет уйти, просто немыслимо. Она была запрограммирована так, чтобы этого не могло случиться.

Вернемся к фрейдовской дифференциации двух способов объектных отношений: нарциссических отношений с другим, представляющим собственную личность, и отношений опорного типа по авторитарному образцу. Эти два типа не следует противопоставлять слишком категорично.

В любых объектных отношениях объект любви поддерживает нарциссизм субъекта, и связь насыщена нарциссическим либидо. Однако «инвестирование в себя» всегда происходит в обход другого, от которого субъект зависит в плане снабжения. Он, безусловно, эгоистичен, но не самодостаточен.

Наблюдается серьезный провал в процессе постепенного созревания и формирования замещающих объектных отношений, которые могли бы вывести человека из-под изначального материнского контроля. В результате этого неудача в любви напрямую возрождает аватаров – не самодостаточных или боящихся быть покинутыми – и разоблачает иллюзию нарциссического единодушия.

Важно обратиться к работе выдающегося французского психоаналитика Поля-Клода Ракамье[10] о первоначальном горе и необходимости отказа от полного обладания другим в абсолютном нарциссическом согласии. Этот отказ наделяет человека относительным иммунитетом при столкновении с неизбежными жизненными невзгодами, поскольку субъект может предвидеть, что пустота после утраты не будет абсолютной.

Примечательно, что субъекты, совершившие преступления на почве страсти, странным образом лишены этого «относительного иммунитета». Это критически важный момент: если что-то остается и сопротивляется душевной буре, то лишь потому, что человек осознает – другого просто не может быть. Да, потеря любимого человека болезненна и опустошает, но при наличии такого иммунитета что-то в личности все же сохраняется, позволяя продолжать существование.

«Это словно умер я сам»

В газетах появляется заголовок «Семейная драма». Все исчезает. Никакого судебного иска. Остается лишь вопрос «почему?» и искреннее удивление окружающих: кто бы мог такое подумать!

Этьен де Грифф отмечал, что большинство совершивших преступление на почве страсти предпринимают неудачные попытки самоубийства. Однако исследования это не подтверждают полностью. Стоит добавить сюда случаи самоубийства, которым предшествовало ауто- и гетеродеструктивное колебание без перехода к смертельному действию. Свидетельские показания супругов или письма самоубийц иногда позволяют выявить такую докритическую нерешительность.

Для выживших судебно-медицинская клиническая медицина выделяет два определяющих фактора. Во-первых, это ослабление напряженности после приступообразного действия, часто сопровождаемого дикой яростью, которую обычно сравнивают с насилием и жестокостью преступлений, совершенных сумасшедшими или эпилептиками. Изнеможение и окончание кризиса притупляют решимость совершить суицидальный поступок, который затем выглядит как черновик. Прозаически говоря, преступник «успешно исполнил» убийство, но «не преуспел» в самоубийстве. В суде присяжных такая попытка часто воспринимается как «малоубедительная».

Далее следует переживание равнозначности убийства и самоубийства, при этом потеря возлюбленной воспринимается как уничтожение самого субъекта, как показали Дюбек и Черки-Никлс[11]. В некотором смысле самоубийство реализуется в смерти другого, настолько тесно связаны субъект и объект его привязанности.

Убив Анну, Роберт ясно выражает это: «Это как если бы я опустошился… я решаю покончить с собой, и вместо меня умирает она… я купил ружье, чтобы разрядить его себе в лицо…» На этом Роберт останавливается, так как выстрелами в упор разнесено именно лицо Анны.

Крайняя жестокость поступка, совершенного в состоянии аффекта, удивила классических психиатров. Сам преступник практически всегда ошеломлен, узнав от следователя или дознавателя, что нанес жертве невероятное количество ударов ножом. Ошибочно полагать, что такую жестокость проявляют только психически больные. Первый, а иногда и второй-третий удары ножом носят осознанный характер. Затем следуют размытие ориентиров и неистовое ожесточение во время расправы. Настоящее заикание, где жесты заменяют слова. Удары удваиваются. Нужно, чтобы крики прекратились. Одни и те же жесты и практически всегда одни и те же слова. У присяжных возникают те же подозрения: в заявления о потере памяти не верится.

Однако увеличение числа подобных ситуаций и их стереотипность должны удерживать нас от поспешного выдвижения гипотезы о системе защиты в чистом виде. Мы не можем принять, что мужчины без какой-либо психической патологии, психопатии или извращенности, столь близкие нам, могут убить свою супругу, нанеся ей сотню ножевых ранений. И все же частота наблюдаемых случаев и их стереотипность в конечном счете должны открыть нам глаза.

Давайте разберемся, что происходит с людьми, которые совершают преступления из-за страсти. Они проходят через несколько критических этапов:

Отрицание потери: они просто не могут принять, что отношения закончились. Как сказала одна женщина: «У меня была надежда до последнего дня, даже в тот день».

Отсутствие депрессии: они не чувствуют себя виноватыми или недостойными. Они не убивают из «добрых побуждений», чтобы «спасти» любимого от страданий.

Отсутствие успокоения: они не могут даже ненавидеть партнера, что могло бы защитить их от убийства.

Известно, насколько проявление ненависти часто необходимо для отстраненности и начала скорби при конфликтном расставании. Привыкший к семейным экспертизам в случаях конфликтных расставаний, отражающихся на детях, я знаю все о поступках, полных ненависти, и о маневрах, на которые способны уязвленные бывшие любовники, которые не могут сдержать «крики ненависти, которые являются последними словами любви» (Азнавур)[12].

Можно прийти в ужас от выражения этой безграничной мести, в ее прямых или коварных проявлениях. Но самое главное: необходимо сделать все возможное, чтобы дети не использовались в качестве инструмента и не разрывались в конфликтах лояльности.

Парадокс заключается в том, что способность психически испытывать ненависть щадит другого. Она помогает отделиться. Часто это ценно для предотвращения краха. Вот чего лишен будущий преступник на почве страсти. Он любит. Он идеализирует. Он убивает. Он возвращается к идеализации. Он оставил спутницу только для себя, навсегда. Он действовал из ненависти потому, что не мог думать о ней.

Способность испытывать и психически сдерживать ненависть, если она преходяща и более-менее щадит детей, все же предпочтительнее убийства супруга! «И что я теперь буду делать, в то время, которым станет моя жизнь? Ночи напролет я буду гореть, а к утру возненавижу тебя», – пел Жильбер Беко.

Но наши преступники на почве страсти не способны ненавидеть: они продолжают любить, идеализировать вплоть до самой расправы. Их ненависть выражена в действии, но психическое представление об этом невыносимо.

Несомненно, здесь мы находим один из признаков нарциссического инвестирования: отрицание непохожести жестко связано с отрицанием ненависти к другому, что соответствует нарциссическому либидо субъекта. Ненависть к другому – явление, от которого невозможно застраховаться, как и от ненависти к себе. Как можно ненавидеть другого, когда он лучшее, что есть в тебе, когда у иллюзии любви нет альтернативы, когда разлюбить немыслимо?

Таким образом, будущий преступник на почве страсти будет мучительно колебаться между моментами надежды, подавленности, депрессии, тоски, решимости вырваться, жажды мести, чувства пережитой несправедливости, желания умереть… безо всякой возможности организовать себя более устойчиво.

Господствующим представлением на протяжении докритической фазы является представление о соединении намертво, союзе, поддерживаемой связи… Именно это представление и поддержит переход к действию; в некотором роде акту «вечной любви», будь то убийство, за которым следует самоубийство, или его черновик.

Пришло время подвести итог того, о чем говорилось в этой главе, посвященной преступлениям на почве страсти, если мы действительно хотим исключить ситуации, в которых преобладают патологическая ревность и паранойя.

Преступники на почве страсти принадлежат к широкому кругу личностей, отличающихся уязвимостью перед страхом разлуки, хрупкостью самолюбия и преобладанием планирования над организацией. Любимое существо – это не столько другой человек, на которого направляются чувства, а скорее часть, необходимая для сплочения их «я».

Избрание объекта любви для «ремонта» будет выполнять свою основную экономическую функцию – раз и навсегда предохранить от нарциссической неудачи. Лишенный своей непохожести, собственной жизни, независимости, такой субъект является частью системы, наглухо закрытой от угрозы потери, горя, внутреннего конфликта.

Это другой, спаянный, неразрывный, жестко связанный со всеми другими инвестициями: работа, отцовство, социальный успех, жизненные проекты… Другой олицетворяет снаружи все самолюбие субъекта.

Угроза расставания и отказа от отрицания инаковости торжественно открывает время кризиса в изнурительном колебании между сохранением надежды, невозможной депрессией и непреодолимой ненавистью. Когда мимолетно приходит осознание неизбежности расставания, что для субъекта равносильно краху, ответом на это является переход к действию в качестве окончательного отскока назад, опирающегося на основное представление о вечном единении с другим.

С давних времен, со времен Этьена де Гриффа, известно: подобные преступления совершаются не столько из любви, сколько из отчаянной потребности защититься от краха собственных защитных механизмов. Это служит нам горьким напоминанием о том, что для сохранения индивидуальности любимого человека, его личного пространства и независимости необходима собственная цельная личность, способная к самопринятию и имеющая ценности, выходящие за рамки любовных отношений.

Именно отсутствие такой внутренней опоры, неспособность противостоять потерям и зависимость исключительно от внешнего одобрения приводят к краху, когда любовь уходит. Подобно другим персонажам, описанным в этой книге, эти мужчины и редкие женщины совершали страшные поступки. В ретроспективе мы можем анализировать их личностные особенности и психические процессы, приведшие к трагедии.

Однако воспринимать их как больных или монстров невозможно – перед нами обычные люди, страдающие от глубоких психологических проблем.

2. Убийства новорожденных

Для понимания того, как скромная секретарша или прилежная студентка-медсестра могли пойти на убийство или допустить смерть своего новорожденного ребенка, необходимо четко определить и разграничить понятие детоубийства. В данной статье речь пойдет исключительно об убийствах новорожденных, связанных с отрицанием беременности. Важно отметить, что большинство случаев отказа от беременности не приводит к трагическим последствиям, независимо от того, происходит ли это во время беременности или после начала родов. При обнаружении беременности на поздних сроках она обычно продолжается, проявляясь анатомически и физиологически вплоть до родов.

Под убийством новорожденного[13] понимается лишение жизни в первые 24 часа после рождения. Все рассмотренные мной случаи касались родов у одиноких женщин. Я намеренно исключаю из рассмотрения детоубийства и жестокое обращение с детьми, приведшее к летальному исходу. Важно помнить, что убийства новорожденных не всегда связаны с отрицанием беременности. Особенно проблематичной является «серая зона» между отрицанием беременности, родовым стрессом и непризнанием сходства с ребенком. К этой категории относятся одинокие женщины, которые переживают беременность пассивно и при рождении «отказываются» от того, что остается их частью, не приобретая отдельного, индивидуального статуса.

Мало какая тема вызывает столько споров, как отказ от беременности. Это происходит по нескольким причинам. Во-первых, клиническая картина недостаточно изучена некоторыми психиатрами, которые путают отрицание беременности с психотическим отрицанием. Во-вторых, из-за чрезмерного освещения в СМИ создается впечатление, что подобные случаи встречаются повсеместно.

«Я не признаю свою беременность» – такую фразу часто можно услышать от исследуемых женщин. Хотя это утверждение верно, для понимания ситуации требуются дополнительные клинические данные, помимо этого начального признания, которое сразу же затрудняет попытки анализа.

Сам факт лишения жизни новорожденного инстинктивно вызывает у людей отвращение и неприятие. Более того, неспособность этих женщин к рациональному мышлению часто воспринимается как недобросовестность или манипуляция, хотя истинной причиной являются бессознательные защитные механизмы. Возникает парадоксальная ситуация: можно одновременно знать и не знать, смутно осознавать беременность, отрицая приближение родов, полностью отвергать факт беременности, возникшей в результате мимолетной связи с незначительным партнером.

Причина такого поведения кроется в том, что сам факт несвоевременного рождения ребенка воспринимается как немыслимый. Важно понимать: речь идет не о сознательном выборе. Когда женщина сталкивается с конфликтом или дилеммой, ее мышление отключается, психическая обработка информации отсутствует. Она пытается скрыть беременность не только от окружающих, но и от себя самой. Такая неосознанная «политика страуса» завершается драматично, когда биологические процессы вступают в противоречие с психологической слепотой.

Психиатры в таких случаях говорят о полном или частичном отрицании, запирательстве, подавлении, расщеплении, всемогуществе мысли… Их попытки разобраться во внутренних механизмах этого нарушения мышления могут показаться неубедительными.

Отрицание беременности представляет собой уникальную иллюстрацию сил бессознательного, о которых говорил Фрейд. С XIX века существуют два противоположных взгляда: одни потрясены «лживыми преступницами», пытающимися заставить нас поверить в их незнание о беременности, другие считают, что это явление отражает неспособность женщин психологически принять свое состояние.

Суть проблемы заключается в следующем: для полноценной беременности необходимо не только осознавать объективные физические изменения, но и пережить «психическую беременность». При ее отсутствии тело продолжает биологические процессы, а сознание их игнорирует. Под действием бессознательного живот остается плоским, грудь не набухает, будущая мать не ощущает движений плода.

Рассмотрим этот феномен на примере дела Вероники Куржо. Основываясь на материалах СМИ, можно отметить, что это дело вызвало широкий общественный резонанс. Люди разделились на два лагеря: одни верили в искренность обвиняемой, другие считали ее чудовищем. Французское общество обсуждало главный вопрос: является ли отрицание беременности признаком психического заболевания, или это отклонение материнского инстинкта?

Судебный процесс получил широкую огласку. Стефан Дюран-Суффланд в статье для Le Figaro от 9 июня 2009 года описывал начало слушаний: «В первый день заседания бросается в глаза загадочность обвиняемой. У нее было обычное, ничем не примечательное детство, безрадостный брак, неудавшаяся взрослая жизнь, строгий муж, с которым она не была счастлива».

При изучении материалов дела видно, что председатель суда, задавая точные вопросы о преступном умысле, придерживался рационального подхода. Однако Вероника Куржо не могла отвечать в том же ключе. На все вопросы о том, кричал ли младенец, был ли это мальчик или девочка, она отвечала просто: «Я не знаю».

Когда Вероника выходит из состояния растерянности, она дает точные показания о механизмах, которые подавляли ее способность как физически ощущать, так и психически воспринимать свою беременность. Ее описания нечеткости ощущений не были попыткой уклониться от ответов или ввести в заблуждение – это отражало реальное смятение чувств.

Не присоединяясь к скептикам, которые объясняют все жизненным уроком или двуличностью, хочу отметить, что ответы Вероники Куржо проливают свет на природу отрицания беременности. По моему мнению, это не отрицание самого факта беременности или связанных с ней психических представлений, а отрицание определенных свойств этого состояния.

Эта концепция, во многом основанная на работах Поля-Клода Ракамье, помогла мне глубже понять сложные психические процессы, лежащие в основе не только убийств новорожденных, но и серийных преступлений, преступлений на почве страсти. Хотя Ракамье не был специалистом в области криминологии, его исследования малоизученных областей психоанализа позволили по-новому взглянуть на эти сложные психические состояния.

Сама Вероника Куржо пыталась объяснить происходящее в ее разуме следующими словами: «Это очень запутанно… У них не было для меня реального существования, поэтому у меня не было проблемы, которую нужно было решить… Словно такого – стать беременной – не могло произойти со мной. О хирургическом прерывании беременности вопрос не стоял, поскольку у себя в голове я на самом деле не была беременна. На каждом шагу это было так, словно ничего такого в моей жизни не происходит… Я не чувствовала, как они двигаются у меня в животе. Для меня это никогда не было детьми… Это была небольшая часть меня, продолжение меня, которое я убивала… Для меня их не было в живых… Я знала это, потом больше не знала, а после время от времени узнавала».

Если бы все это было лишь сумбуром в голове Вероники Куржо, эксперты-психиатры и психологи, несомненно, помогли бы нам разобраться в этом интригующем явлении. Однако их заключение, основанное на строгих критериях, показало, что даже восемь специалистов не смогли полностью раскрыть «тайну Куржо». Анализ предоставленных прессе материалов действительно создает впечатление некоторой какофонии.

Полагаю, что эта какофония во многом обусловлена семантическим недопониманием термина «отрицание» в логике «все или ничего», возникающим из-за концепции слепого пятна. Ключевой вопрос дискуссии – существует ли истинное отрицание беременности или нет? Если рассматривать психотическое отрицание, касающееся самого существования предмета, то отрицание беременности исключается. Однако клиническая психиатрия показывает, что в подобных ситуациях часто наблюдаются мощные механизмы, препятствующие «психической беременности» и отвращающие субъекта от осознания физических изменений. Именно поэтому случай Вероники Куржо представляет особый интерес.

В освещении экспертизы средствами массовой информации образ Вероники Куржо колебался между двумя крайностями:

– образ всемогущего и порочного существа, наслаждавшегося убийством тех, кому оно только что дало жизнь;

– образ несчастной женщины, страдающей психическим расстройством, препятствующим осознанию беременности.

Очевидно, что наказание будет зависеть от того, какой образ возобладает к концу судебного разбирательства.

Что касается терминологии, описывающей эти механизмы, то, как справедливо отметил один журналист, именно языковые тонкости могут повлиять на вердикт. Подавление, виртуозность сокрытия, пресечение, запирательство, отрицание, магическое мышление, расщепление – столкнувшись с этими семантическими нюансами, одни примут сторону «тех, кому это не нравится», а другие, проявив больше чуткости, учтут сложность психической защиты перед лицом отвергнутой реальности.

Истоки этого противодействия чувственному восприятию, которое сегодня стало довольно обычным, можно найти у двух великих клиницистов середины XIX века. Радикальное различие в их позициях по отношению к тому, что сегодня называется отрицанием беременности, показывает, что споры, разделяющие нас, возникли не вчера.

Луи Виктор Марсе и Амбруаз Тардье

Луи Виктор Марсе, акушер-клиницист с особым интересом к биопсихике, был заново открыт англосаксами, которые напомнили нам о его гениальности. В своем знаменитом трактате «Безумие беременных женщин, новые роды и связанные с этим судебно-медицинские соображения», опубликованном в 1858 году, он демонстрирует гуманистический подход и врачебную эмпатию, пронизывающие каждую страницу: «Беременность – это счастливое событие не для всех женщин. Для одних она выносит на всеобщее обозрение вину, которую те любой ценой хотели бы скрыть; для других увеличение семьи становится причиной беспокойства и тревоги из-за ограниченных ресурсов, которыми они могут располагать…»

Он описывает случай Розетты, молодой матери-детоубийцы: «На слушании она в конце концов признается, что действительно затянула шнурок на шее новорожденного, но уверяет, что в этот момент она совершенно потеряла голову. Как утверждает эта женщина, она не знала о своей беременности, была напугана появлением первых болей и поражена видом ребенка. У нее помутился рассудок, и ее рука сделала то, от чего отреклось ее сердце: «Если бы только я могла подумать, я бы так не поступила: я молода, я бы зарабатывала достаточно, чтобы прокормить себя и своего ребенка». Защитник устанавливает, что обвиняемая действительно была неадекватной во время родов: «Это безумие было настолько реальным, – добавляет он, – что несчастная оставила на шее своей жертвы шнур, который послужил причиной смерти». Присяжные вынесли оправдательный вердикт».

За столетие до введения термина Филипом Резником Амбруаз Тардье, известный судмедэксперт, столкнулся с утверждениями женщин о незнании своей беременности. Его тон существенно отличался от тона Луи Виктора Марсе. В своем «Судебно-медицинском исследовании детоубийства», опубликованном в 1868 году, Тардье демонстрирует колебания, заставляя читателя переживать эмоциональные американские горки. Его труд представляет собой размышления скептика, готового пересмотреть свои убеждения под влиянием фактов, в постоянной борьбе между собственными предубеждениями и клинической реальностью. Однако в итоге он оставляет последнее слово за своим глубоким недоверием.

Амбруаз Тардье начинает с демонстрации скептицизма, задавая вопрос о возможности незнания женщинами своего состояния: «В любом деле по обвинению в детоубийстве умы присяжных больше всего поражает следующее: мать скрыла свою беременность и ничего не подготовила к появлению своего ребенка. Отсюда та поспешность, с которой большинство обвиняемых женщин пытаются оправдать себя и снять обвинение, утверждают, будто они не знали, что беременны».

Придерживаясь клинического метода и избегая необоснованных обобщений, Тардье обращается к читателям: «Если бы нужно было решить вопрос абстрактно и сказать, может женщина игнорировать свою беременность или нет, мы бы рисковали очень часто ошибаться и вводить в заблуждение правосудие. В судебной медицине необходимо с недоверием относиться к исключительным фактам и возможностям. О каждом конкретном случае следует судить по условиям, в которых он возникает».

Затем он возвращается к своей исходной позиции, рационально объясненной с точки зрения акушера: «Но некоторые женщины не боятся говорить, будто никогда не чувствовали, как шевелится их ребенок; единодушный опыт акушеров опровергает это утверждение». Его утверждение, что беременная женщина обязательно ощутит признаки своего состояния, кажется несколько напыщенным и декларативным, сознательно игнорируя все, что не относится к физическому аспекту. Что акушеры действительно знают о глубоко личном психическом опыте беременных женщин?

Тем не менее Тардье признает, что непризнанная беременность, хотя и редкая, является бесспорным клиническим фактом: «Несмотря ни на что и какими бы редкими, какими бы исключительными они ни были, остается некоторое количество абсолютно достоверных случаев, когда женщины, которым приходило время рожать, не подозревали, что они беременны».

Важное замечание Тардье противоречит распространенным предрассудкам: «Будет очень полезно отметить здесь один важный момент: упомянутые явления происходят не у первородящих молодых женщин, а у тех, что достигли того возраста, когда они могут считать себя избавленными от возможности стать матерью и прекращение месячных не должно вызывать удивления. Мне известен один из самых ярких примеров этого, наблюдаемый в социальных условиях и при обстоятельствах, позволяющих отвести от себя любые подозрения». Это наблюдение Тардье подтверждается современными исследованиями. Сегодня мы знаем, что только половина случаев непризнанной беременности приходится на первородящих женщин.

Сокрытие – сознательное или бессознательное? От других или от себя самой? Амбруаз Тардье явно определился со своей позицией.

В заключение он формулирует вывод, который звучит странно тавтологично и напоминает о его основном убеждении: «Лучшее доказательство того, что она пребывала в незнании относительно своей беременности, – как раз то, что она сделала все возможное, чтобы скрыть ее». Однако важно понимать, что скрывать что-то от себя – это не то же самое, что скрывать от других.

Оставим это противостояние между доброжелательным гуманизмом эмпатической клиники и рационалистическим скептицизмом, чтобы перейти к рассмотрению трех клинических эпизодов. Каждый из них включает отрывки из судебно-медицинских обсуждений, изложенных понятным для неспециалистов языком.

Три клинических эпизода

Я намеренно выбрал три случая, попадающих в ту самую «серую зону», о которой шла речь. Однако важно отметить, что существуют ситуации, где отрицание беременности является абсолютным и неопровержимым, без малейших сомнений или пересмотров. В таких случаях ни женщина, ни ее окружение не подозревают о предстоящем событии. Живот остается плоским, активность сохраняется до последнего момента. Неожиданная боль в животе становится единственным предвестником родов, после чего наступает период полной дезориентации и паники. В памяти остаются лишь следы сильнейшего испуга. Это своего рода «черная дыра» в сознании. Впоследствии такие женщины с изумлением узнают, что убили или оставили умирать своего новорожденного ребенка, избавившись от тела поблизости. В подобных случаях можно говорить об отсутствии функции распознавания на момент совершения преступления. В остальных ситуациях судебно-медицинская экспертиза констатирует измененное распознавание.

Все три клинических случая представлены с измененными контекстными данными в соответствии с этическими нормами.

Валери, программистка и мать трехлетнего ребенка, два года назад потеряла ребенка in utero. Роды произошли в ванной, когда она была одна. По ее словам, она решила, что новорожденный мертв, и поместила его в мусорный мешок, который оставила на тротуаре перед домом. Единственным объяснением ее действий была паника.

Клинико-судебная экспертиза учитывала следующие обстоятельства: Валери – сорокалетняя женщина с высоким интеллектуальным и культурным уровнем. Ей предъявлено обвинение в покушении на умышленное убийство новорожденного.

Ее беременность оставалась тайной для окружающих. Судя по ее показаниям и записям в досье, коллеги могли подозревать ее положение, однако муж оставался в неведении – это стало причиной конфликта между ним и семьей Валери, обвиняющей его в равнодушии. По мнению Валери, муж был слишком поглощен работой и пренебрегал ею.

Валери сохранила активную профессиональную деятельность, даже «забегала вперед» в работе. Она сократила курение, соблюдала гигиенические и пищевые рекомендации. Возникает вопрос: были ли эти действия подготовкой к материнству? Создавалось впечатление, что все инвестиции в ребенка как будто приостановились до разрешения внутреннего конфликта после родов. Ее отношение к беременности было противоречивым, наполненным смешанными чувствами.

При этом полного отрицания беременности не наблюдалось. Валери осознавала свое положение, хотя избегала разговоров о нем и отвлекала себя другими занятиями. Скорее, имело место отрицание неизбежности родов и необходимости разрешения внутреннего конфликта. Валери четко описывает свою позицию как «политику страуса» – «прятала голову в песок». Она связывает такую реакцию со своим воспитанием, всегда откладывая решение неразрешимых конфликтов на следующий день с мыслью: «Подождем, может быть, позже все наладится». Аборт был исключен по религиозным соображениям. Она не доверилась даже лучшей подруге, о чем лишь мельком подумала. В результате она замкнулась в себе, погрузившись в работу, что привело к раздражительности, недомоганию и нарушению сна. На протяжении всей беременности она оставалась заложницей внутреннего расщепления, неспособной его преодолеть.

Единственной утешительной мыслью для Валери была воображаемая сцена будущего: после рождения ребенка она подарит его мужу, что символизировало бы примирение и радостное раскрытие тайны. Это была единственная идея, предлагавшая выход из неразрешенного конфликта. Однако она не предприняла никаких шагов для воплощения этой идеи в жизнь.

Подобное поведение становится возможным благодаря специфическому сочетанию личностных качеств: скрытности, трудностям в построении близких отношений, стыду, связанному с причиной беременности, активному бегству в будущее, постоянному стремлению к прагматизму в ущерб собственному внутреннему миру, минимальному вниманию к собственным страданиям и внутренним конфликтам.

Как и предыдущие эксперты, мы приходим к выводу о наличии субдепрессивного состояния. Это подтверждается рассказом Валери, в котором упоминаются характерные симптомы: нарушения сна, раздражительность, вспыльчивость, беспокойство, физическая и психическая усталость, избегание социальных контактов. Важно оценить степень, в которой спутанность мыслей преобладала над ясностью восприятия реальности.

Следствием такого поведения, характеризующегося постоянным откладыванием разрешения конфликта на будущее, становится парадоксальная импровизация во время родов. Хотя психолог указывает на иррациональность поведения Валери во время родов, на самом деле иррациональным было ее поведение на протяжении всего предшествующего периода. Очевидно, что роды проходили в состоянии сильнейшего стресса и необычного изменения сознания, вызванного страданиями и тревогой, что превысило возможности защитных механизмов.

Валери демонстрирует явные признаки пространственно-временной дезориентации. Ей казалось, что она находится «где-то в другом месте», она не могла определить свое местоположение. Вероятно, она находилась на грани психического расщепления, что проявлялось в потере согласованности восприятия как реальности, так и собственного тела. Ее рассказ вызывает ассоциации с повторением и сильным резонансом травмирующего события, пережитого как наказание или божья кара после нескольких болезненных потерь: «Еще один покойник!»

Понимание логики бессознательного всегда представляет сложность, поскольку она по своей сути иррациональна. Бессознательное способно смешивать противоречивые чувства и представления. Можно предположить сосуществование противоположных переживаний: избавления и наказания за поступок, который она воспринимала как постыдный. Валери утверждала, что была убеждена в смерти новорожденного после появления образов, связанных с потерей ребенка в утробе и умершими близкими. Это воскрешение травмирующих образов свидетельствует о хаотичном характере ее сознания в момент утраты ориентиров и нарастающего беспокойства.

Однозначно, ее действия не были преднамеренными или заранее спланированными. Исключено, что такая развязка могла быть хладнокровно просчитана шаг за шагом. Скорее, мы имеем дело с неразрешенным внутренним конфликтом на каждом этапе, что создает особую проблему в подобных случаях клинической криминологии.

Магали, 36-летняя административная служащая, потеряла нерожденного ребенка десять лет назад и является матерью пятилетней девочки. После госпитализации из-за кровотечения обследование показало, что она только что родила, однако отказалась сообщить местонахождение ребенка. Безжизненное тело младенца женского пола было найдено в пластиковом пакете на дне мусорного контейнера. Реанимационные попытки не принесли результата. Магали утверждала, что утром у нее было сильное кровотечение, но она продолжала заниматься повседневными делами. Сидя на унитазе, она почувствовала, как что-то упало, но из-за приступа головокружения не осознала, что родила ребенка.

С точки зрения психиатрической нозологии обследование Магали дало отрицательный результат. Следовательно, для объяснения произошедших событий необходимо обратиться к понятиям индивидуальной психологии, а не психопатологии. Магали подробно рассказывает о своей первой беременности, завершившейся смертью ребенка в утробе. Очевидно, что процесс скорби не был сформирован. Затем она родила маленькую девочку после беременности, которую описывает как идеальную, без тошноты, рвоты и осложнений – по крайней мере, согласно ее рассказу, возможно, идеализированному впоследствии.

Когда наступила третья беременность, с самого начала она была проблемной и возродила травматический опыт потери ребенка. Магали отреагировала фобическим избеганием. Это не было отрицанием беременности как таковой, а скорее возрождением состояния, неизбежно ведущего к смерти ребенка. Имело место отрицание возможной жизнеспособности ребенка как защитный механизм от повторения предыдущей травмы.

Магали обладала лишь интеллектуальным знанием о своей беременности, но это не сопровождалось психическим предвкушением. Единственными ее представлениями были либо неизбежная смерть, либо способы ее предотвращения. Для нее все происходило так, будто она носила обреченного ребенка. По ее словам, она постоянно ожидала выкидыша, поэтому никогда не строила планов и не мечтала о будущем ребенке, защищая себя от мысли о его появлении, поскольку он был обречен на смерть.

У Магали наблюдается особая способность, характерная для женщин в клинической криминологии, – способность абстрагироваться от реальности и вести себя так, будто ее не существует. Именно поэтому в тот день она сохраняла повышенную активность, несмотря на кровотечение и боль.

Как часто бывает, схватки привели к катастрофической импровизации поведения в состоянии пароксизмального психического расстройства с полной потерей привычных ориентиров. Именно в такой ситуации она избавилась от ребенка, словно от чего-то стесняющего, никогда не ожидая его появления и не собираясь воспринимать его как живое существо.

В личности Магали, помимо психиатрической патологии, можно выделить ряд характерных особенностей, часто встречающихся в клинической криминологии. В частности, наблюдается склонность к избеганию трудностей и испытаний. Магали сама описывает свою позицию как «политику страуса» по отношению к беременности. Это также проявилось в ее избегании препятствий при получении степени бакалавра, что привело к конфликту с отцом. Она характеризует себя как эмоциональную и тревожную мать, однако ее беспокойство не сопровождается способностями к самонаблюдению и самоанализу, хотя в остальном оно выражено достаточно тонко. Она не умеет выражать словами свою тревогу.

На первый план выходят ее уязвимость и нарциссическая хрупкость. Сложно представить, в какой атмосфере проходило ее детство. Магали не особенно способна рассказывать о своих сложных чувствах. Ее коммуникативные навыки в общении с родителями и партнерами кажутся ограниченными.

Каролина, 30-летняя мать двоих маленьких детей и служащая, родила дома в туалете и выбросила новорожденного в мусорный контейнер поблизости. Ребенок был завернут в одежду и обмотан пленкой.

Психиатрическое обследование Каролины позволяет исключить психотический масштаб ее личности. В ее рассказе преобладает тема конфликтных отношений с мужем. Она спала отдельно, в своей комнате, и пыталась избежать того, что называет «супружеским долгом». Каролина не вступала в открытый конфликт, но, следуя своему личностному профилю, избегала его и старалась спрятаться от супруга. Впоследствии она связывает свою беременность только с тем, что называет изнасилованием, – единственным вагинальным контактом, последовавшим за анальным актом, который хотел ее муж.

Каролина описывает мужа как жестокого, сексуально одержимого, властного, бабника и недоразвитого человека, предпочитающего проводить время с приятелями, а не с ней. По ее словам, он считает, что жена должна заниматься только домашними делами. После короткого периода ухаживания, как только они вступили в брак, он чередовал эпизоды насилия и оскорблений с периодами извинений. Однако он никогда не менял свой образ жизни. Каролина заявляет, что теперь она решительно настроена на развод, словно эти события наконец позволили ей преодолеть свою пассивность и склонность к избеганию.

Родительскую семью она описывает как скромную, но нежную, внимательную и заботливую к детям. Отношения между братьями и сестрами были тесными и дружными.

В личности Каролины преобладают пассивность и постоянная склонность избегать конфликтов. Долгое время она любила мужа и все терпела, а затем продолжала терпеть из страха. Обладая скрытным характером, возможно, с мазохистскими чертами, она никому не открывалась, особенно своим родителям, и никогда не проявляла активного сопротивления.

Третья беременность была отмечена отрицанием, которое представляет собой комплекс специфических механизмов, отвлекающих от осознания беременности. Этому отрицанию способствовали:

– особый характер Каролины со склонностью к избеганию;

– желание не забеременеть;

– убеждение в невозможности беременности из-за отсутствия вагинального контакта;

– способность отворачиваться от неприятной реальности;

– отсутствие боли, умеренное увеличение веса, сохранение менструации и, по словам Каролины, отсутствие ощущения движений ребенка.

Важно понимать, что этот механизм отрицания не является признаком психоза. Речь идет о специфическом механизме, связанном исключительно с беременностью, при этом общая связь с реальностью остается сохранной. Как отмечает сама Каролина, анализируя ситуацию: «Я была не здесь, но не была сумасшедшей».

Попытка убийства новорожденного вписывается в типичную схему клинической криминологии: при наступлении родов за отрицанием следует умственный припадок и катастрофическая импровизация поведения. В ее памяти остались лишь отдельные вспышки. В суматохе и страданиях новорожденный воспринимался как мертвый младенец, от которого нужно избавиться, не имеющий реального существования, поскольку никогда не было эмоциональной связи и он уже воспринимался как неживой. Слова могут лишь частично отражать представления, посещающие субъекта в полностью измененном состоянии сознания.

После госпитализации и общения с врачами Каролина не ищет оправданий. Она осознает необходимость судебного разбирательства и заявляет о готовности его принять.

Следует ли отказаться от термина «отрицание беременности»?

Анализ судебного процесса по делу Вероники Куржо выявил существенную проблему семантической неоднозначности в понимании концепции отрицания беременности. Данное явление явно интерпретируется по-разному участниками процесса. При рассмотрении в контексте психотического отрицания термин оказывается недостаточно точным, что подтверждается тремя клиническими случаями. Возникает вопрос: сохраняет ли концепция свою значимость в более широком понимании?

Определенная доля беспокойства и искусственных споров возникает из-за несостоятельности подхода, заимствованного из психопатологии. Сосредоточение защиты на психическом представлении, а не на восприятии, ссылаясь на «отрицание беременности», сопряжено с риском упустить из виду масштабное «откладывание в сторону» физических изменений.

На примере Вероники Куржо видно последовательное задействование защитных и адаптационных механизмов, описанных Фрейдом: подавление, усиление отрицания, отказ, расщепление, всемогущество мысли. Каждый из них, в зависимости от конкретного случая, выступает частью целостного клинического явления.

Представляется возможным сохранить общий термин «отрицание беременности» при условии четкого понимания его содержания. Более двадцати пяти лет назад я описал явление, характеризующее отрицание неизбежности завершения беременности. Женщина воспринимает свое состояние фрагментарно и периодически, постоянно откладывая его разрешение. Это приводит к отсутствию подготовки и ожидания, что влечет за собой катастрофические роды в измененном состоянии сознания.

Такие роды в одиночестве воспринимаются как изгнание инородного тела, от которого необходимо срочно избавиться. Место хранения часто выбирается поблизости, иногда это морозильная камера, где фантазии впоследствии могут приписать символическое значение, противоречащее изначальному отрицанию.

Морозильная камера представляет особый интерес. С прагматической точки зрения это наиболее удобное место для хранения или сокрытия предметов. Однако не стоит ограничиваться лишь этим прозаическим объяснением. Несмотря на кажущуюся абсурдность с рациональной позиции, эти женщины питают фантастическую надежду на новую жизнь, от признания существования ребенка до его отвержения.

Ситуация напоминает состояние подвешенности – ребенок, никогда не появившийся на свет, как бы ждет признания, находясь в промежуточном статусе, ни живой, ни мертвый. Смерть касается только тех, кто жил в чреве матери, а не тех, кто никогда не был признан живым.

Как оценить женщину, которая доставала труп новорожденного из морозильной камеры при возвращении супруга, чтобы вернуть его на место после его ухода? Или ту, кто собрала трупы нескольких новорожденных, «чтобы они могли играть вместе»? Хотя их слова могут показаться бредовыми, эти женщины не являются психически больными.

Именно поэтому представляется неверным в большинстве случаев объединять общественное отрицание с отрицанием беременности, определяя таких женщин как «сумасшедших», когда они просто находятся «в другом месте», как точно заметила Каролина. Однако невозможно игнорировать случаи, когда восприятие действительно искажено в значительной степени.

При этом эксперт, каким бы убедительным он ни был, не должен подменять присяжных, склоняясь к гуманистическому сочувствию вместо демонизации. Его задача – объективно осветить произошедшее. Суд «в своей великой мудрости» определяет уголовную ответственность за содеянное.

Вызывает глубокое сожаление подход прокуратуры, стремящейся представить этих женщин как обманщиц, пытающихся скрыть преступление, манипуляторов или узурпаторов внимания СМИ. Подобная позиция игнорирует очевидный факт: отсутствие каких-либо попыток скрыть преступление, незапланированность действий, хранение тела рядом с местом преступления, что многократно увеличивает риск задержания, не являются разумным поведением.

Подобные попытки правосудия свести дело к карикатуре или продемонстрировать чрезмерное неприятие, превосходящее профессиональный уровень, вызывают серьезные вопросы. Иногда создается впечатление, что целью суда становится искусственное нагнетание абсурдности ситуации для ужесточения наказания, соответствующего общественному резонансу. Хотя эксперт не уполномочен оценивать строгость наказания, зрелище судебного отрицания перед лицом очевидной иррациональности спонтанного преступления и отсутствия каких-либо мер предосторожности вызывает серьезные сомнения в объективности подхода.

Во многом такая ситуация усугубляется дефицитом качественной психиатрической экспертизы в нашей стране. Этот вопрос требует отдельного рассмотрения, поскольку недопустимо низкий уровень французской системы уголовной экспертизы требует срочного пересмотра.

Однако вернемся к основному вопросу: как объяснить катастрофическую импровизацию действий, характерную для всех описанных случаев? Важно понимать, что подобный исход свидетельствует о глубокой психической неподготовленности к родам. Все формы отрицания беременности, подобно дорогам, ведущим в Рим, сводятся к этой катастрофической реакции.

То, что отрицалось, становилось объектом отвержения, расщепления, отталкивания, внезапно возникает, оказываясь сильнее любого контроля. Происходит то, чего не должно было произойти ни при каких обстоятельствах. «Объект», который никогда не рассматривался как будущий ребенок, о котором никогда не думали, которого никогда не называли, который не присутствовал даже в кошмарах и тем более в мечтах, внезапно появляется в реальности, сопровождаемый физической болью, приступами тревоги и дезориентацией.

Возникает безотлагательная потребность избавиться от этого «объекта» – срочно, как можно скорее, не заботясь о последствиях, в состоянии полного неразумия, лишь бы поскорее избавиться от того, что никогда не имело статуса будущего ребенка и психического существования.

Психиатры пытаются подобрать подходящие термины для описания этого клинического состояния помраченное сознания: картина депрессии, помраченное сознание, диссоциативное расстройство… Независимо от конкретного диагноза, это состояние приступообразного стресса характеризуется хаотичностью движений, проникающих в психику, от которых после совершения неонатицида остаются лишь фрагментарные воспоминания в виде отдельных вспышек.

Отрицание качества объекта

Позвольте разъяснить концепцию, которая может показаться неспециалисту несколько запутанной. Общепринято считать, что человек либо знает, либо не знает, либо понимает, либо игнорирует. Однако клиническая картина отрицания беременности демонстрирует, что психическое состояние этих женщин выходит далеко за пределы привычной нам рациональности.

Возникает закономерный вопрос: возможно ли одновременно знать и не знать что-либо? С логической точки зрения это кажется абсурдом. Однако еще более абсурдным представляется подход, при котором противопоставляется отрицание отрицанию, а этих женщин представляют как обманщиц, скрывающих правду. Примечательно, что все они, действуя независимо друг от друга, описывают одно и то же состояние. Сумма их субъективных переживаний образует объективную реальность.

Рассмотрим конкретные случаи:

У Валери наблюдается отрицание неизбежности разрешения от бремени. Отрицание направлено не столько на саму беременность, сколько на ее результат – роды.

В случае Магали мы видим отрицание жизнеспособности новорожденного: она убеждена, что носит обреченного ребенка.

Каролина демонстрирует отрицание самого зачатия: она не могла быть беременной, поскольку, по ее мнению, у нее не было полового акта, способного привести к оплодотворению.

Поль-Клод Ракамье в своей книге «Гений происхождения» предлагает выход из искусственных противоречий, позволяя нам глубже понять феномен отрицания беременности, хотя сам автор его напрямую не рассматривал. Позвольте привести четкие примеры, иллюстрирующие его концепцию.

Ракамье описывает различные формы отрицаний, которые не являются простым отрицанием объекта, а представляют собой объектные отрицания. Они лишают объект определенных качеств или свойств: материальности, важности, местоположения, значимости, происхождения, самостоятельности, собственных желаний…

В контексте отрицания беременности это проявляется следующим образом:

Отрицание зачатия: «Я не могла забеременеть». Мысленное всемогущество подавляет смутные ощущения.

Отрицание телесных изменений: «Я не чувствовала никаких признаков беременности, поэтому для себя я не была беременна». Отсутствие типичных симптомов воспринимается как доказательство отсутствия беременности.

Отрицание значимости: «Я знала это, но не придавала этому значения». Простого знания недостаточно – необходимо принять явление.

Отрицание жизненного процесса: «Для меня он не мог быть живым». Как в случае с Магали, которая, зная о беременности, не могла представить иной исход, кроме смерти ребенка.

Отрицание неизбежности родов: «Я это чувствовала, но больше не думала об этом». Самый распространенный случай, когда женщина смутно осознает беременность, но избегает мыслей о ней.

Отрицание отдельности: «Это была часть меня…» В некоторых случаях отрицание беременности переходит в иллюзию материнского всемогущества.

Таким образом, существует широкий спектр различных форм отрицания беременности, которые не следует путать с шизофреническим отрицанием объекта. Особенно точно суть этих форм отрицания выразила Валери: «Я не была сумасшедшей, но я была в другом месте…» И теперь, как мне представляется, она готова нести ответственность перед правосудием.

Личность, пара

Остаются два важных вопроса, требующих разъяснения: какова роль супругов, которые не замечают происходящего, и каковы особенности личности этих женщин?

Примечательно, что сложилась определенная закономерность: мужьям сначала предъявляют обвинение, а затем освобождают от ответственности за соучастие. Хотя эти мужчины часто проявляют недостаточное любопытство, существует закономерность: подобное тянется к подобному. Они расщепляются с теми, кто расщепляется, и отрицают вместе с теми, кто отрицает.

«Ты, случайно, не беременна?» – такой муж осмеливается задать этот вопрос лишь однажды, тут же одергивая себя. И действительно, разве может женщина с плоским животом, ведущая обычный образ жизни и не создающая проблем, быть беременной? Мужья также оказываются шокированы трагическим исходом беременности, о которой они даже не подозревали.

Иногда, когда роды совпадают с присутствием мужа дома или когда его беспокоит странное поведение супруги и ее жалобы на боли, он может отвезти ее в отделение неотложной помощи. К счастью, в большинстве таких случаев роды проходят в медицинских условиях, и удивительно, как быстро активизируются жизненно важные психические процессы, которым ранее не давали проявиться. Статистически у таких детей нет причин получать худшее обращение по сравнению с другими.

Что касается личности этих женщин, нельзя говорить о каком-то типичном профиле. Центральная тема книги иллюстрируется следующими особенностями: у большинства таких женщин нет психоза или бреда, не выявлено серьезных расстройств личности. Основные характеристики включают:

– недостаток любви в детстве;

– неспособность осмысливать происходящее;

– трудности в переживании и выражении эмоций;

– частое проявление застенчивости и заторможенности;

– дефицит материнской нежности;

– неумение распознавать и разрешать внутренние конфликты.

Они склонны, как выразился муж Вероники Куржо, «заметать пыль под ковер». Семьи, в которых они выросли, не отличались общительностью, и эта черта передалась их парам. Хотя они не находятся в постоянной депрессии, их нельзя назвать жизнерадостными. Их личность нельзя назвать здоровой и процветающей – они скрытны и не склонны к самоанализу. Общение с другими людьми нарушено так же, как и внутренний диалог с собой.

Эти женщины добровольно выбирают пассивный стиль поведения, не способны проявлять агрессию и предпочитают оставаться в стороне. Они могут быть хорошими коллегами или доброжелательными соседками. Часто их отношение к отцу отмечено воображаемым страхом. Тот, чьей реакции они больше всего опасались, часто оказывается заботливым отцом, чувствующим вину за то, что не понял свою дочь. Эмоциональный обмен с матерью, как правило, был бедным, и связь между ребенком, которым они были для своей матери, и тем, которого они будут носить в утробе, нарушена. Беременность дочери не приводит к сближению с матерью.

Такой подход к описанию часто является единственно возможным, поскольку эти женщины не способны описывать свою психическую жизнь, в которой преобладает пустота мысли, превосходящая любую интеллектуальную недостаточность. Это основная мысль, проходящая через всю книгу. Эти женщины не являются больными, они обычные, хотя их нельзя назвать нормальными.

3. Преступления ущемленного нарциссизма

Рассмотрим шокирующие случаи, когда молодого человека убивают за мелкую провинность: «перепутанный» телефон, отказ дать сигарету или косой взгляд. Стаи подростков разрушают все на своем пути по причинам, кажущимся абсурдными. Возникает закономерный вопрос: как объяснить такое несоответствие между тяжестью преступления и личностью преступника?

Эти молодые люди внешне кажутся обычными, но их психологическое состояние вызывает тревогу. При нормальном уровне интеллекта их мышление демонстрирует поразительную бедность. Они не просто не любят размышлять – они активно избегают мыслительной деятельности, воспринимая ее как угрозу.

На первый взгляд эти подростки напоминают неуравновешенных психопатов. Их объединяет схожее преобладание действия над мыслью. Однако, в отличие от классических психопатов, их расстройство возникает не столько из-за личностных особенностей, сколько из-за травматичного опыта: переездов, частой смены семей, отсутствия чувства внутренней целостности.

Их жизнь протекает словно в вакууме, где прошлое, настоящее и будущее не связаны между собой. Они живут исключительно моментом, избегая как воспоминаний, так и планирования будущего. Характерны импульсивность, нетерпимость к неудачам, периодические тревожно-депрессивные состояния. Часто их жизнь проходит между тюрьмой и больницей. Они особенно склонны к употреблению алкоголя, демонстрируют слабое нравственное сознание и недостаток эмпатии.

Их жизненный путь – это череда вызовов, правонарушений и импульсивных действий. Но что стоит за этим поведением? Ответ кроется в неспособности справляться с внутренним напряжением через мышление. Любое травмирующее воспоминание, любое психическое напряжение становится для них непереносимым. Это не обычная тревога с ее образами и предчувствиями – это чистое, необработанное возбуждение, которое требует немедленной разрядки через действие.

Эти молодые люди не являются классическими психопатами, хотя и напоминают их своим поведением. Их отличает особое отношение к мыслительной деятельности – фактически ненависть к процессу мышления. Любое горе, потеря или недостаток воспринимаются как угроза их всемогуществу, что может вызвать чувство стыда и нарциссической уязвимости.

Когда они говорят: «Мне стыдно» или «Не могу выбросить это из головы», они оказываются за пределами вербального выражения. Их эмоции настолько бесформенны, что не поддаются никакому уточнению. В такой ситуации психика не находит выхода, кроме как через ненависть «в сыром виде» – это символическое обозначение смутного дискомфорта без конструктивного разрешения. В итоге, не находя иного способа справиться с напряжением, субъект направляет свою агрессию вовне.

Не пытайтесь добиться от него большего – это вызывает у него внутреннее отторжение. Его мышление замыкается, и он останавливается на достигнутом. Любая попытка углубить диалог воспринимается как вторжение в личное пространство. Его душа словно прячется от внешнего мира, становясь пассивной мишенью, которую можно защитить только через действие. Уже через несколько минут разговора он начинает проявлять раздражение и нетерпеливо интересуется, когда все закончится.

Характерные подростковые выражения, которые мы слышим повсеместно, отражают доминирование действия над мыслью. Они подчеркивают замкнутость мышления и превозносят волю к власти как единственный способ выживания в жестоком мире, где существует только две роли: победитель или побежденный. Этот язык не только транслирует страх, но и раскрывает особую систему ценностей: культ человека действия, способного восстановить порядок через насилие, и презрение к тем, кто предпочитает размышлять. В этой системе каждый делит людей на «крутых» и «лузеров».

Таким образом себя выражают многие, но, к счастью, тех, кто доходит до того, чтобы все разгромить или убить из-за «перепутанных шапок», куда меньше. Тем не менее достаточно, чтобы можно было всерьез задаться вопросом о возрождении архаичного кодекса чести, который узаконивает насилие без какой-либо другой формы судебного разбирательства: «Он со мной не так говорил…», «Он на меня плохо посмотрел…», «Он не проявил ко мне уважения…», «Он верит чему не надо», «Он не знает, кто я». Он никогда не слышал о Сиде[14], но у него замашки, достойные Дона Диего: «Ты хорошо знаешь, кто я такой? При одном только звуке моего имени любой, кроме тебя, мог бы трепетать от ужаса!» Часто не требуется большего, чтобы обосновать то, что я предложил назвать «преступлениями на почве ущемленного нарциссизма». Когда мы удивляемся несоразмерности их реакции, они повторяют, что к ним проявили неуважение, и добавляют, как будто это само собой разумеется, словно нет другого возможного ответа на нанесенное им оскорбление: «Это нормально, месье!» Даже оглядываясь назад, они не видят, как бы они могли отреагировать иначе. С честью не шутят. Дело в том, что не существует минимальной травмы или пустячной причины для всемогущества, царственного по своей сути, для нарциссизма во всем своем величии. Это личности, лишенные каких-либо патологических особенностей, но обладающие обостренной восприимчивостью. В их случае термины «обычный» и «обыденный» так настоятельно необходимы, потому что они подчеркивают несоответствие между тяжестью проступков и отсутствием серьезных отклонений помимо откровенной бедности мышления. Разумеется, это немаловажно, но в большей степени отражает культурный факт, распространенное поведение, чем четко индивидуализируемый недостаток. Это намного ниже кодекса Хаммурапи или принципа талиона[15]: первый приговаривал хирурга, повредившего глаз, к аналогичному увечью. Во втором случае фигурирует око за око и зуб за зуб. Слишком часто забывают, что это пропорциональное распределение способствовало прогрессу, запрещая осуществлять подавляющее всемогущество: если ты косо смотришь на меня, у меня нет никаких законных оснований избивать тебя, тем более убивать. На первобытном уровне, где находятся эти субъекты, любая полумера исключена. Нет других возможных положений, кроме как доминирующего или находящегося под властью, примитивного возвеличивания силы и власти или унижения, от которого нельзя оправиться.

Но мы ничего не поняли бы в этой культуре насилия, если бы ограничили ее индивидуальным нарциссизмом, не рассматривая также нарциссизм групп. В частности, я думаю о преступлении, совершаемом толпой и приводящем полицию в замешательство. Столкнувшись с миром предметов потребления, мы наблюдаем в соседних группах два, казалось бы, противоречивых движения: с одной стороны, именно зависть создает вокруг «подрыва» или «бизнеса» своего рода сеть, аналог преступного рынка. С другой стороны, это прибегание к определенным абсолютным ценностям в рамках сплоченной группы братьев без отца. Давайте зададим вопрос Марселю Энаффу[16]: существует ли еще во всеобщей коммерциализации что-то «бесценное?» Во что я верю, так это в то, что варварский натиск этих диких орд также парадоксальным и отчаянным образом выявляет призыв к общим ценностям. Что мы наблюдаем чаще всего? На ограниченной территории «района» на фоне напряженности, отмеченной чередой инцидентов, белые, черные, буры приходят и убивают белого, черного, бура за «непонятки». «Разборщики», дозорные района, обычно подростки, добивающиеся признания своей территориальной группы, сообщили, что один или несколько чужаков пересекли границу. Это оскорбление. Война объявлена. «Это горячо». Похоже на ритуальную игру вокруг силы, контроля, стремления одной группы к власти над другой. Но пистолеты вовсе не пластмассовые. Задержанным убийцам нечего сказать или есть, но очень мало. Каждый из них был лишь частью группы. Нас крайне шокирует отсутствие пропорциональности, полезности, интереса, но все становится понятным, если обратиться к «главным ценностям»: в основе такого поведения лежат межэтническая солидарность, братство и стремление к достоинству. Признание, гордость, представительность, уважение – у них на устах только эти слова, впрочем, часто в злонамеренном контексте. Это многонациональная группа, в которой нет судьи, кроме судьбы, выполняющей трагическую и ужасающую роль, но ради чести. Это насильственная, преступная и сбившаяся с пути версия «Свободы, Равенства, Братства».

Неужели мы, жители Запада, стремящиеся к безопасной жизни, утратили память о том, что именно взаимное признание достоинства положило начало социальным связям? И что самые кровопролитные войны велись во имя чести, порой из-за незначительных поводов? Однако когда на кону честь, не существует мелочей. Разве мы забыли слова Франциска I, писавшего матери в ночь битвы при Павии, что все потеряно «ради чести», но главное сохранено?

В нашем пресыщенном обществе культ золотого тельца порождает странные явления, которые сбивают нас с толку. История показывает, что проявления насилия во все времена схожи: высокий уровень преступности, мафиозные группировки и фундаменталисты всегда подстерегают у порога. К счастью, чаще всего ситуация становится более мирной. Когда нынешние подростки повзрослеют, о них, скорее всего, забудут.

Для борьбы с культурой насилия не существует простых решений. Важно четко определить ее двойственную природу – как серьезную опасность и парадоксальное проявление отчаяния. Бессмысленно полагать, что с этой культурой можно справиться лишь репрессиями, хотя они и необходимы. Манипуляции со статистикой, общественное недовольство и массовое тюремное заключение по американскому образцу малоэффективны. В таких условиях только усиливаются индивидуальный психологический диссонанс, межличностные конфликты и межнациональные противоречия.

Одна из главных трудностей заключается в необходимости двойного подхода: с одной стороны, нужно принять тех, кто чувствует себя исключенным из общества, с другой – решительно пресекать нарушения закона. Без первого компонента второй обречен на провал.

Эти языковые коды и стереотипные формулы возвращают нас к тому, как Эго пытается самоутвердиться простейшим способом перед лицом враждебного и неопределенного мира. Согласно Фрейду, ненависть древнее любви и происходит из изначального неприятия, которое нарциссическое «Я» противопоставляет внешнему миру. Все хорошее находится внутри субъекта или группы, а все внешнее однозначно плохо. Другой человек, житель другого города или тот, кто проявил неуважение, воспринимается как враг, посягающий на наше всемогущество. Чтобы выжить в хаосе, нужно подавить противника – в этом суть преступлений ущемленного нарциссизма.

Не углубляясь в основы такого самоутверждения, невозможно понять преступления, которые совершаются из-за незначительных поводов – косого взгляда или отказа в сигарете.

Оставим в стороне рассуждения о «терапевтических методах самоутверждения» и культе хищника, который проявляется в завуалированной форме через «борьбу за жизнь» и ее идеологические производные. Пришло время перейти от самоутверждения к самоуважению, от культа Эго к открытости по отношению к другим, от культуры нарциссизма к культуре социальных связей. Необходимо призвать к терапии уважения к другим, принятия непохожести. Без ценностей, культуры, сострадания и психического развития, которые лишают Эго его нарциссического всемогущества, а группу – ее исключительности, остается единственное правило: «Давайте сокрушим друг друга».

Из этой главы следует важный вывод: не обязательно быть психически больным или неуравновешенным, чтобы совершить убийство из-за пустяка. Мы вновь сталкиваемся с недостатком мышления, который не позволяет сдерживаться, иметь собственное мнение и понимать, что другой человек не обязательно является врагом. Хотя это описание избегает психиатрической терминологии, оно точно характеризует необычные деструктивные действия вполне обычных подростков.

4. Психическое господство

Дело затворников Монфланкена из тех, что вызывает будоражащие воображение и разум вопросы. Как одиннадцать членов состоятельной аристократической семьи в Ло-и-Гаронне могли потерять все фамильное состояние, оказаться в заточении, потерять успешный бизнес, прожить почти десять лет в изоляции, перебиваться случайной работой за границей – и все это под влиянием того, кто их обманул, подверг эксплуатации и унижениям? Эта история начинается в 2001 году и разворачивается в конце 2009 года. Она потрясла Францию. Это одна из самых захватывающих экспертиз, которые мне когда-либо поручали. Она многому меня научила.

Как один человек может завладеть другим, чтобы поработить его, свести на нет его сопротивление и получить от него все что угодно: секс, деньги или власти? Легко предположить, что ответ на этот вопрос является основным, поскольку он связан с пониманием методов контроля и эксплуатации человека человеком. К сожалению, слишком часто на это легко ответить готовыми формулами, касающимися манипулирования или нарциссического извращения. Они замыкают цепочку процессов, которые приводят к тому, что один человек позволяет другому думать и желать вместо него, исключительно в своих интересах. Нарциссические личности и манипуляторы действительно существуют, и я тем более не стану это отрицать, имея опыт работы с сексуальными преступлениями, убийствами и серийными убийцами. Однако современный медиадискурс, видящий их повсюду, скорее отражает общественные тревоги и потребность в выявлении и ограничении зла, которое якобы воплощают определенные люди.

Роль психиатров в этом контексте заключается в выявлении таких личностей, чтобы общество могло их нейтрализовать. «Ад – это другие». Или, скорее, ад – вот он. Женщина, находящаяся в процессе развода, скажет, начитавшись «великих специалистов», что в течение тридцати лет она была жертвой самовлюбленного извращенца, который соблазнил ее, манипулируя ею, чтобы прочнее держать ее под своей властью. Она прошла тест в женском журнале. У ее мужа обнаружились все признаки этого. Он самовлюбленный извращенец. От их истории любви ничего не осталось. Она не может сказать себе, что у них была взаимная любовь, прежде чем они отдалились друг от друга. Ее эксплуатировали целиком и полностью, а хорошие времена были всего лишь приманкой, чтобы заставить ее сильнее страдать. К великому счастью, считает она, личный психотерапевт помогает ей вырваться из этой власти, «перестроить» себя в соответствии с необходимым стандартом, при этом ей никогда не приходится самой задумываться о своих чувствах, конфликтах и о собственной роли в провале отношений. Она непримиримо видит себя в качестве жертвы и поддерживает в этом положении, избавляя от всякой психической работы. Мягко говоря, это противоположно подлинному психотерапевтическому процессу. Насколько проще думать, что ты здесь ни при чем и просто стала жертвой самовлюбленного извращенца!

Давайте забудем о моде. Власть, о которой здесь идет речь, совершенно иного рода. К счастью, она встречается реже. Она оставляет объективные следы с точки зрения изнасилований, инцеста, финансового расхищения или десятилетий, потерянных за закрытыми дверями секты. Принято считать, что жертвы гуру – это, как правило, несчастные создания, глуповатые, склонные к депрессии, желанная добыча для эксплуататора. Иногда это правда, но опыт показывает, что далеко не всегда. Ярким примером служит случай с отшельниками Монфланкена, которым я собираюсь проиллюстрировать свое повествование.

Эта глава отличается от других: она посвящена обычным жертвам варварства, а не их обидчикам. В самом деле, опыт жертв бесконечно более информативен, чем опыт преступников. Последние преуменьшают, отрицают, заявляют, что являются участниками заговора, изображают себя настоящими жертвами дела, буквально топят собеседника в якобы логичной мешанине уклончивых ответов, спорят, рассуждают, врут, обходят препятствия, опровергают самое очевидное. Короче говоря, можно проводить с ними долгие часы, при этом не продвинувшись ни на шаг. Конечно, мы сможем выявить основные черты их личности, чаще всего исключая сформировавшийся психоз, но об истинном их отношении к недавним жертвам останется лишь догадываться. Источником того, что мы о них узнаем, будут не они сами.

А вот пострадавшие от них мужчины и женщины используют пространство экспертизы, чтобы подвести итоги, попытаться восстановить некоторые ориентиры после пережитого негативного опыта, который размолол их, выбил из колеи, заставил бросить жену и детей, отречься от своих ценностей, рассориться с друзьями, уйти с работы… Им тоже в первую очередь нужно знать, как они смогли позволить так себя одурачить, разрушить, оскорбить, унизить, поработить. Они от всего сердца хотят это понять, снова оказаться в шкуре того, кем они были, чтобы лучше освободиться от этого. Это болезненный, но неизбежный путь, спасительный, восстанавливающий. Они хотят иметь возможность ответить тому обидному, презрительному внутреннему голоску, который говорит им, что они сами напрашивались на все это, позволили, чтобы такое с ними произошло, вели себя как идиоты. Вернувшись на твердую почву свободы, некоторые написали воспоминания[17].

Часто они приезжают издалека. Они как раз вовремя. По своему опыту я знаю, что необходимо запланировать очень длительные сеансы. Из подробного рассказа каждого и из того, что встречается и в рассказах других жертв, мы узнаем бесконечно больше о гуру – мошеннике, насильнике, психологе, употребившем свои знания во зло, – чем из допроса последнего.

Я никогда не был специалистом по таким явлениям, как секта. Но у меня была возможность просмотреть в рамках экспертизы по уголовным делам жертв секты, жертв жестокого обращения со стороны психотерапевтов-преступников, поэтому судебный следователь из Бордо поручил мне провести обследование десяти членов семьи Ведрин – предполагаемых жертв мошенника. Для меня это был ошеломляющий опыт.

Я буду упоминать лишь о том, что было публично сказано на суде. Разумеется, положение эксперта запрещает мне высказывать здесь какие-либо оценочные суждения, а также выражать свое мнение по поводу судебного процесса. Я сосредоточу все свое внимание на внутренней механике власти секты.

Часто, приехав издалека, иногда из-за границы, каждый из членов семьи по-своему выражал свою потребность быть понятым, но также и понять самому после почти десяти лет ужасного опыта погружения в преисподнюю. Помимо того что я являюсь психиатром, я, как любой человек, прежде всего обыватель, который смотрит телевизор, слушает радио и читает газеты. Поэтому, естественно, у меня были свои предубеждения; я представлял себе вырождающееся старое дворянское семейство, цепляющееся за грандиозные мифы о былой славе, обведенное вокруг пальца проходимцем. Я считал этих людей наивными и не слишком сообразительными. Кстати, так бывает почти каждый раз, когда имеешь дело со средствами массовой информации.

То, что я увидел, не имеет ничего общего с тем, что я ожидал, читая периодические печатные издания. Итак, к своему удивлению, я встретил два поколения мужчин и женщин, привязанных друг к другу независимо от обид и травм, которые случаются в любой семье. Именно конец испытания разделил их, дав им возможность конфликтовать, злиться друг на друга. Я наблюдал разнообразие индивидуальностей среди братьев и сестер родителей, а также среди детей, двоюродных братьев и сестер тех и других, обладающих сильным общим чувством принадлежности к семье. Но я не обнаружил никаких психических недугов, никаких серьезных расстройств. Что же касается неверия – вашего и того, что я раньше испытывал, которое заставляет думать, что с нами-то такого точно не могло бы произойти, следует быть скромным и оставить место для сомнений. Попал бы я в такую ловушку? Об этом я ничего не знаю. Но что мне теперь точно известно после этой семейной экспертизы: мы должны отказаться от упрощенных объяснений, игнорирующих природу психологических отношений, которые устанавливаются между людьми. Давайте не будем самонадеянными. Объединение вокруг семейного мифа поднимает вопрос о семейном переносе. Но, прежде чем мы дадим определение того, что такое семейный перенос, следует задуматься о переносе как таковом – явлении, которое сам Фрейд, изобретатель психоанализа, назвал странным.

Когда меня спрашивают – порой с недоверием, – как возможно, что обычный мужчина или обычная женщина могут подвергнуться такому жестокому обращению со стороны мошенника, я почти всегда отвечаю одно и то же. Представьте себе, что терапевт, к которому вы обращаетесь в момент сомнений, кризиса, бедствия, использует всю вашу надежду и всю свою профессиональную проницательность не для того, чтобы помочь вам преодолеть недомогание, не как инструментарий целителя, а, наоборот, чтобы заставить вас служить себе – своим финансам, своей сексуальности, таким образом используя ваше доверие в качестве оружия.

Представьте, что, вместо того чтобы помочь вам стать самим собой, он заставляет вас стать его вещью, используя свои знания, интуицию и терапевтические приемы, игнорируя профессиональную и личную этику. Пусть каждый задействует для этого свой опыт или воображение. Безусловно, психотерапевты и одновременно нарциссы-извращенцы редки, но, к сожалению, мне доводилось таких встречать.

По моему опыту, есть нечто важное, что характерно для отношений гуру со своими последователями, псевдотерапевта с его пациентами и мошенника со своими жертвами: это злоупотребление психологическим переносом (чувств, эмоций, установок) и особым влиянием, которое одна психика оказывает на другую. Следует твердо заявить: то, чему подверглись затворники из Монфланкена, то, жертвами чего стали многие другие, не относится к сверхъестественным или магическим явлениям. Здесь нет никакой лишенной смысла метафизики. На протяжении всех этих десяти лет семья Ведрин не подвергалась никакому гипнозу. Обычно используемые формулы чрезвычайно выхолощены. Это не просто субъекты, находящиеся под влиянием, во власти, ставшие объектами психических манипуляций, но и жертвы психического рабства, рабства отношений, тотального господства, отрицания самостоятельности, психической эксплуатации человека человеком.

Что следует понимать под злоупотреблением переносом? Зигмунд Фрейд отмечал существование переноса сначала как препятствия на пути к излечению, а затем как главного рычага для него. Вот какое определение дал ему Франсис Паше: «Это возрождение желаний, привязанностей, чувств, испытанных по отношению к родителям в раннем детстве и обращенных к новому человеку»[18]. Это нормальные явления, но они усугубляются при психоаналитическом лечении. Они существуют в повседневной жизни, например, в отношениях врач – больной или учитель – ученик. Перенос заставляет проявиться период раннего детства, когда выживание зависело от любви родителей. Таким образом, перенос отмечен печатью бессознательного, инфантильного и иррационального. Психоаналитик Ги Росолато определил трансферентную триаду как объединение потребности в любви, идентификации и идеализации, при этом качества и ценности объекта переноса доводятся до совершенства[19].

Таким образом, контролирующие отношения, которыми злоупотребляющий оказывает влияние на всю семью, можно рассматривать с точки зрения злоупотребления переносом: субъект внедряется в семью. Очень быстро он занимает там все место. Он будет последовательно соблазнять членов семьи, убеждать их в своей исключительной проницательности и своей способности помочь им довести до конца самые тайные замыслы, давая возможность «стать лучшей версией себя». Затем, как в фильме «Теорема» Пазолини[20], он будет разъединять их, разлагать.

Он одновременно мягок и кооптирован[21]. Ему «положено знать», по формуле Лакана[22], потому что он обладает всемогуществом, которое ему приписывают и иллюзию которого он поддерживает любой ценой. Он добивается всего и обещает успех. Он изумляет. Он подчиняет. Он заставляет восхищаться. Он дает доказательства и гарантии. Очень важно понимать, что это всемогущее существо также является передатчиком покровительственных сил куда масштабнее его самого – бога, судьбы, кармы… Он спаситель, ниспосланный провидением, тот, кто поможет вам избежать неверного шага. Через его посредство очень важные персоны, даже международные учреждения, знают все о вашей личной жизни и следят за вами. Таким образом, становится необходимым, жизненно важным быть покорным, чтобы существовать. Взбунтоваться или просто быть самим собой означает смертельный риск.

Каждый находится в подчиненном положении, сведен до уровня ребенка. Каждый чувствует себя маленьким перед взрослым. Так исчезают рациональность, логика, интеллект, критический взгляд или просто самостоятельность мышления. Интеллект все еще присутствует, но в неактивном состоянии. Глупыми не становятся внезапно. Интеллект заторможен. Как раз этим и объяснятся, что после снятия хватки субъект может очень быстро восстановить свои прежние ориентиры и критические способности. Он всегда знал, что стал жертвой иллюзий и миражей, но это знание было недоступно его сознанию, потому что оно было подавлено.

Тогда преобладающим впечатлением будет конец длинного «существования за скобками», на время которого самостоятельная личность исчезла. То же самое относительно ценностей и идеалов. Интенсивность «возвращения в состояние ребенка» такова, что, если хозяин требует этого или только предлагает, жена может отречься от мужа, родители могут подать на детей в суд, отец – перестать верить, что является биологическим родителем ребенка, дочь – обвинить мать в сексуальном насилии… Какими бы невероятными ни были измышления, если это сказал гуру, спаситель, провидец, значит, это правда, и, кроме того, каждое событие будет подкреплять это предположение, превращая его в убеждение. Он – мера всего. Без него мир не поддается познаванию. С ним все проясняется. Занимая центральное место, злоупотребляющий семейным переносом лишает каждого там его роли и места, подрывая родственные узы. И тогда все становится достижимым. Без структурирующих запретов обидчик может участвовать в комбинаторной игре всех возможных фантастических отношений. Больше ничто не удивляет. Он так сказал. Значит, это правда. Я отрекаюсь, развожусь, подаю в суд… продолжая оставаться рядом с почитаемым родителем и в глубине души зная, что он по-прежнему важен для меня.

Все члены семьи сообщили об очень развитой способности мошенника слушать своих собеседников, давая им почувствовать, что он служит их благу. В некотором смысле он вел себя как «психотерапевт со знаком минус». Лично я – психиатр психоаналитического направления, никогда не отрекавшийся от своего образования, следовавший своим путем между клиническим подходом, психоанализом и криминологией, – был бы последним, кто связал бы психоаналитическое лечение с порабощением. Здесь речь идет об извращении переноса, а не о самом переносе. Говоря о злоупотреблении переносом, мы указываем на те же пружины, но, что очевидно, на абсолютное расхождение в целях. Лечение направлено на то, чтобы вернуть человеку его свободу и независимость мышления. Злоупотребление передачей направлено на порабощение и эксплуатацию. Это отклонение переноса, неправильное использование терапевтического рычага в качестве средства ведения войны – вот что необходимо как следует понять.

Давайте рассмотрим некоторые из этих противоречий, чтобы понять кардинальное ниспровержение перспектив в случае отклонения переноса.

В психоаналитическом лечении речь идет о регрессе ради прогресса; в случае злоупотребления переносом – о регрессе с целью эксплуатации.

При психоаналитическом лечении преследуется цель автономии и свободы субъекта; при злоупотреблении переносом преследуется цель порабощения.

В психоаналитическом лечении правило говорить все и ничего не делать означает уважение личных границ субъекта; при злоупотреблении переносом происходит постоянная инструментализация близости для усиления зависимости. Все, что ты мне рассказал и доверил, может быть использовано против тебя.

При психоаналитическом лечении происходит стирание личности психоаналитика, который становится экраном для всех проекций его анализирующего; при злоупотреблении переносом, наоборот, наблюдается гиперприсутствие гуру, спасителя, человека, ниспосланного провидением. Речь идет уже не только о проецируемом на него всемогуществе. Он всемогущ. Он навязывает себя. Он проникает во все сферы жизни субъекта. Он занимает все пространство и все места.

При психоаналитическом лечении необходимо проанализировать появление негативного переноса с его злостью, обидой, ненавистью. Выражение этих чувств включено в сам процесс лечения. За любовью из переноса стоит ненависть. И это нормально, поскольку любовь и ненависть остаются двумя сторонами амбивалентности чувств у любого из нас. В отношениях с гуру именно эта ненависть, которую никогда не выражали и даже не испытывали осознанно, расщепленная, глубоко закопанная, возникает впоследствии тем более жестоко, что она будет сопровождаться чувством, что его обманули, обольстили, им незаметно манипулировали, обводили вокруг пальца.

Психоаналитик или психотерапевт, цель которого – психоанализ, не требует от своих пациентов ничего, чего он не требовал ранее от себя в ходе своего собственного анализа. Потом наблюдение и обмен опытом позволят ему воспользоваться помощью опытных коллег и избежать опасности застрять в тупиках отношений, препятствующих процессам лечения. Гуру не исправляет этот момент.

Наконец, психоаналитическое лечение, основанное на переносе, имеет целью самоликвидацию, печаль, разочарование, доступ к «всеобщему страданию», если воспользоваться формулой Фрейда. Исцелиться – не значит достичь блаженства. Чаще всего это принятие неизбежных ограничений, страданий и разочарований, которые омрачают все человеческое существование, сохраняя при этом свою способность желать, любить, испытывать удовольствие. Злоупотребление переносом будет продолжаться, по крайней мере, до тех пор, пока не будет исчерпано то, что может дать жертва.

Но трагедия семьи де Ведрин не сводится к сумме злоупотреблений индивидуальными переносами. Несомненно, мы упустили бы из виду главное, если бы не оценили важность самого семейного переноса. Слабое место этой сплоченной семьи, несомненно, заключалось в их общей вере в великое происхождение. Перенос одних подкреплялся переносом других. Но у переноса всех была общая основа. Альберто Эйгер[23] в 1982 году определил семейный перенос как явление, ограниченное регрессивными проявлениями общей семейной психики, принимая во внимание только архаичные, примитивные желания и то, что связано с представлениями предков. Он касается тех областей индивидуальной психики, которые входят в резонанс у всех членов семьи. Несомненно, именно из осознания этого слабого места и коллективной части семейного бессознательного мошенник извлек большую часть своей власти над ними. Опираясь на эту догадку, обидчик де Ведринов смог применить все манипулятивные механизмы к каждому члену семьи в уточненном виде, разработанные «по индивидуальной мерке». Все проходило через него для этой семьи, которую он поместил в осаду якобы посреди враждебного мира.

Я не изучал обидчика семьи. Но чтение протоколов судебных заседаний и другой опыт заставляют меня сделать здесь несколько замечаний. Меня поразила необычайная способность таких людей, как он, воспринимать другого, при этом обратно пропорциональная способности контактировать с самим собой. То, что обычно называют «инсайт»[24]. Не имея возможности полагаться на достаточно хорошие и стабильные отношения с материнским образом, такие люди рано научились жадно воспринимать все сигналы, исходящие от третьих лиц, чтобы завладеть ими и попытаться благоденствовать за их счет или просто существовать. При их изучении, происходящем уже после ареста, наблюдается поразительное несоответствие между их «дьявольским мастерством» по отношению к другим и уязвимостью по отношению к самим себе, непоследовательностью маленьких мифоманов[25]. Мне часто приходил в голову образ рыбы, вытащенной из аквариума. Некоторое время она дрожит, прежде чем задохнуться. Без других, без их слабостей они обездолены, потеряны – без воды, без кислорода, возвращаясь к своему бедственному положению и своей колоссальной хрупкости. Итак, каковы манипулятивные методы, используемые для злоупотребления передачей, контроля над другими? Список, который я привожу здесь, не является исчерпывающим. Под каким-то искусственным предлогом изолировать их друг от друга, поскольку они образуют единое целое, но очень важно полностью понимать их тайные пружины.

Индивидуальный пошив, а не ширпотреб

Впечатляет, сколько слабых мест, «окон уязвимости» и странностей можно заметить у каждого из нас. Это требует знания истории семьи и места, которое каждый занимает в ней, скрытых конфликтов, соперничества, ценностей… Будем разжигать соперничество. Чередовать периоды поддержки и отторжения. Но всегда прекрасно осознавая, что причиняет боль и разделяет. Недобросовестный психотерапевт ставит точный диагноз, чтобы затем приступить к своему пагубному «лечению». Для каждого подбирается свое. Те, кто сопротивляется, станут объектом мести группы, из которой они будут изгнаны. Жену заставляют поверить, что муж ей изменяет, она подает на развод.

Развитие функциональной паранойи имеет важное значение в рамках манипулятивных техник. Слово «функциональный» указывает на следующее: вовсе не подразумевается, что личность жертвы обязательно должна обладать параноидальными личностными чертами, такими как психоригидность, недоверчивость, ошибочность суждений, проективность, гипертрофия Эго… Каждый в какой-то степени становится параноиком во время такого плена. Случайностей больше не бывает. Кстати, именно эту фразу мошенник повторял в качестве лейтмотива. Эта потеря категории случайного – сама суть паранойи, как любил повторять великий психиатр Жорж Лантери-Лаура. Манипулятор мелкими штрихами дает понять, что он всезнающий: «Я же тебе говорил…» Таким образом, происходящие события укрепляют его авторитет и его образ всемогущего в тональности самоусиления. В союзе с охранительными силами и силами судьбы он узнает о событиях раньше всех. Таким образом, он смог создать впечатление, что заранее знал о будущих терактах 11 сентября 2001 года. Несомненно, эта «деталь» произвела на меня наибольшее впечатление, поскольку об этом было упомянуто вскользь. Семейный гуру отправил молодого члена семьи в Нью-Йорк, чтобы уладить там их дела. Купив билет на самолет на следующий день после теракта 11 сентября 2001 года, он только сказал ему с полунамеком: «Видел, когда я взял тебе билет?» Это должно было означать: «Я знал о заговоре. Я избавил тебя от смерти. Я спас тебя. Ты прекрасно видишь, что я связан с темными силами, которые правят миром, и что без меня ты был бы соломинкой под колесом судьбы». Вот оно, искусство извлекать выгоду из событий и случайностей.

Групповая паранойя

Речь идет о том, чтобы внушить каждому мысль: всем им следует быть вместе против внешнего мира, сохраняя менталитет осажденных. Эта теория заговора также позволяет назначить каждому место, которое он не должен покидать, чтобы не подвергать себя опасности. С другой стороны, выйти из строя – значит открыто засвидетельствовать, что нарушаешь свои обязательства перед обществом.

Но, с другой стороны, групповая паранойя также предназначена для борьбы с внутренним врагом. Это меняется в зависимости от нужд и случайностей. Вот так в определенные моменты «семейный гуру» затевал настоящие сталинские процессы против того или иного члена семьи. Мать была назначена объектом мести мужа и детей. Одни против всех, но объединенные против одного. Он даже устраивал настоящие сеансы пыток. Таковы были правила, продиктованные «главным учителем».

Иметь ответ на все

Все главные герои описывают это очень хорошо. Мошенник – это человек, который никогда не был беспомощным или застигнутым врасплох. У него был ответ на все. Тогда каждый мог упрекнуть себя в сомнениях и каждый мог укрепиться в своем убеждении, что, безусловно, он всегда прав. Он выигрывал все соревнования, правила которых он установил.

Устранение всех прямых связей

Таким образом, один член семьи больше не может напрямую общаться с другим, даже если они близкие родственники. Каждый общается с другим через гуру. Это я и называю синдромом оператора сотовой связи. Даже когда он не присутствовал лично, личный разговор происходил только после получения его согласия.

Мир глазами наставника

Каждый потерял способность думать самостоятельно, свое критическое мышление и теперь смотрит на мир только через воззрения гуру. Он словно надел каждому очки и вставил аналитическую матрицу.

Укреплять или разрывать связи

Суть этого механизма заключается в том, что мошенник приказывает уехать, отправиться в то или иное место, закрыться от всех, работать, устроиться на вторую работу, развестись, рассориться, уехать или вернуться. Речь идет о разрыве прочных связей или приказе восстановить их. Именно он решает, кому доверять, а кого отвергать.

Уничтожить нарциссизм каждого

«Жена наставляет тебе рога…»; «Муж изменяет тебе…»; «Сын на самом деле не твой»; «Мать растлевала тебя…» Все становится возможным. Когда теряешь самостоятельность мышления, свои ориентиры, а сохраняешь заниженную самооценку и навязанное суждение о мире, когда всякая личная оценка потеряна, все может быть правдоподобным, когда это заявляет некто всемогущий.

Техника астролога

Этот процесс хорошо известен. Каждый прочитает общую и обтекаемую фразу, держа в голове свои опасения, надежды, иллюзии, обиды… И поскольку эмоциональные силы преобладают над интеллектуальными и рациональными, это событие укрепит веру в то, что, безусловно, учитель снова был прав. «Сегодня с тобой произойдет что-то важное… То, в чем ты сомневался, окажется правдой… Настоящее пошлет привет прошлому… Ты выйдешь из туннеля на свет… Те, кто критиковал тебя, пересмотрят свою точку зрения…» Как же силен учитель! Он все этот предвидел.

Техника «горячо – холодно»

Все действующие лица описывают периоды опалы, потом затишья, деструктивности, а затем восстановления. Подобно матери с маленьким ребенком, чередующей ласку и недовольство, абьюзер умел проявлять великодушие и вознаграждать после сурового наказания. Это способ сохранить закрепощающую связь, потому что постоянная враждебность может привести к разрыву. У отвергнутого им остается надежда, что после периода отстранения он снова обретет свое место в королевстве… где королем является гуру.

Пользоваться намеками

Большинство жертв свидетельствует о коварном характере некоторых высказываний, побуждавших субъекта самому взять на себя ответственность за то, к чему его насильно подталкивали, незаметно нажимая на нужные кнопки. Его не принуждали, он просто понимал, что учитель в очередной раз оказался прав.

Постоянно использовать группу

Вне зависимости от того, контролирует ли учитель, подталкивая в нужном направлении, или каждый самостоятельно обращается к группе за одобрением, группа существует для того, чтобы заменить индивидуума, подтвердить информацию, пригрозить исключением, укрепить послушание приказу. Это растворение отдельной личности является самой основой власти всех тоталитарных систем. Без гуру я не существую. Без группы никакого спасения.

Эти несколько манипулятивных процессов пересекаются друг с другом, усиливают, обогащают друг друга… Все они служат делу злоупотребления переносом.

Дело затворников Монфланкена является выдающейся иллюстрацией психической эксплуатации человека человеком. Но можно ли обобщить такое исследование? В этом и заключается вся трудность. Я повторяю: извращение существует, но оно присутствует не везде и не каждый раз, когда отношения портятся. Признаюсь вам, я с большим подозрением отношусь к концепциям, которые могут быть необоснованно расширены. На то, что я только что описал, часто ссылаются, это редко устанавливается и сложно продемонстрировать. Поэтому я понимаю недоверие многих юристов к понятиям господства, нарциссического извращения, психического манипулирования…

Необходимо любой ценой отменить всемогущество эксперта, на которого была бы возложена задача в одиночку квалифицировать правонарушение. Я участвовал в работе комиссии Виу, которая пыталась обсудить и внести предложения после дела Д’Утро. Это, кстати, одна из причин, по которой я с трудом выношу, что ситуация с экспертизой с тех пор не улучшилась. К сожалению, она стала значительно хуже. Стоит ли ждать нового Д’Утро, чтобы наконец заняться ей? В этой комиссии мы предложили отказаться от термина «достоверность», который может быть фетишизирован и отклонить экспертизу от строгого судебно-медицинского значения. Мы предложили «развернуть» его на несколько вопросов. Иными словами, мы удаляли не вещь, а слово, позволяя каждому сохранить свое место.

Мне кажется, что можно было бы также избежать ловушки «все или ничего», сосредоточив миссию эксперта на установлении взаимосвязи между предполагаемым преступлением и отношениями, установленными между объектом экспертизы и предполагаемыми жертвами. Только судья, снабженный результатами работы эксперта, который действует в рамках своей специальности, используя слова, не злоупотребляя ими, должен решить, имело ли место правонарушение.

В качестве примера можно было бы поставить перед экспертом следующие задачи:

– попросить его описать отношения, сложившиеся между обвиняемым и истцом, их начало, развитие и развязку;

– подробно описать механизмы, с помощью которых возникла зависимость;

– проанализировать сохранение или потерю критического мышления истца;

– определить, связано ли поведение истца с психическим заболеванием или нет;

– предоставлять любые материалы, которые могут подтвердить или опровергнуть зависимые отношения;

– в случае установления уголовного правонарушения сказать, могут ли установленные отношения окончательно подтвердить это.

В заключение, не претендуя на то, что все злоупотребления сектантов, проступки недобросовестных психотерапевтов и некоторые виды мошенничества подчиняются одним и тем же механизмам, хочу сказать следующее. То, что я назвал злоупотреблением переносом, составляет общую основу, которая позволяет пролить свет на то, как – странным, неслыханным и в такой же степени иррациональным способом – разумные мужчины и женщины, не имеющие каких-либо психических расстройств, теряют свободу воли в результате воздействия на психику.

Вот вам еще самые обычные мужчины и женщины, обычные семьи. Можно описывать недостатки, слабые места, конфликты, иллюзии, семейные мифы… Но их не назвать патологическими. Качество отношений, которые сложились во время семейной экспертизы с заявителями, их способность подвергать сомнению пережитое ими в обсуждении какое-то время спустя, их чувствительность, возвращение к самокритике, стремление полностью извлечь урок из опыта – все это свидетельствует об отсутствии у них психической патологии.

Что же касается их обидчика, то здесь наблюдается обратная картина: до тех пор, пока он может питаться тем злом, которое провоцирует и распространяет, он чувствует себя комфортно, как рыба в воде. Для подавления любой воли в другом человеке не требуется ни психически больного агрессора, ни глупой жертвы. Как и все действующие лица, которые упоминаются в этой книге, какими бы шокирующими они ни казались, они обычные люди. Нормальные? Все зависит от содержания, которое вкладывается в это понятие.

5. Террористы

В качестве введения в тему

В попытке сформулировать свое понимание феномена терроризма, основанное на обширном опыте работы с данной категорией лиц, я намерен сосредоточиться на анализе психических процессов, а не на поиске мифической типологии «профиля террориста». Вместо того чтобы оперировать набором поверхностных характеристик, я буду рассматривать последовательность происходящих процессов. Важно отметить, что, несмотря на определенные общие черты, террористы происходят из самых разных социальных слоев.

С самого начала необходимо подчеркнуть опасность упрощенного психологического или психиатрического редукционизма. Терроризм невозможно свести к простой сумме психологических особенностей его приверженцев. При индивидуальном изучении психики террористов часто возникает глубокое чувство бессилия перед лицом совершенных или предотвращенных кровавых преступлений. Возникает закономерный вопрос: зачем это нужно? Очевидно, что такой анализ затрагивает серьезные политические вопросы, включая риск глобального конфликта.

Перефразируя философа Жоржа Политцера и его резкую критику основ психологии 1928 года, можно сказать: не стоит просить психиатрию объяснять историю, лучше попросить историю занять место психиатрии. При этом психиатру, безусловно, есть что сказать по существу – особенно в части объяснения психических процессов, способствующих радикализации, и попыток понять, что могло стать поворотным моментом для некоторых из них. Ставки в этом вопросе чрезвычайно высоки.

Хотя большинство этих лиц не страдает бредовым психозом и не подпадает под уголовную ответственность, стоит отметить, что некоторые шизофреники способны улавливать дух времени, окрашивая свои мистические бредни или даже преступные действия в тона «священной борьбы». При этом подавляющее большинство из них демонстрирует признаки уязвимости, расстройства личности или идентичности, но без каких-либо выраженных психических отклонений. Их фанатизм не имеет бредовой природы. И чем более хрупкими и непредсказуемыми они становятся, тем сложнее их выявить.

Широкая общественность часто путает доказанное психическое заболевание с большим разнообразием особенностей, искажений и расстройств личности. Но непрофессиональные «диагнозы», которые ставят СМИ, сами по себе не создают шизофрении, хронического бреда или аффективного расстройства. Кроме того, чтобы сделать вывод о невменяемости террориста, необходимо не только установить наличие заболевания во время преступного деяния и подготовки к нему – это клинический подход, но также нужно продемонстрировать, что только болезнью объясняется переход к действию – это судебно-медицинское исследование. Достаточно сказать, что тех, кого легко распознать, очень мало, возможно, это единственные «одинокие волки».

Их можно четко отличить от целого ассортимента нестабильных, импульсивных правонарушителей, с зависимостями, с блуждающей идентичностью, экзистенциальным дискомфортом, находящихся в ситуационном тупике, предсуицидальном состоянии… а иногда и со всем этим сразу. Точно так же их не следует путать с заядлыми «идеалистами», чьи личности кажутся более твердыми благодаря силе убеждений и постоянству поведения.

Таким образом, за исключением очень редких случаев, вопрос о невменяемости, освобождающей от уголовной ответственности, не ставится. Напомню, что в отношении Андерса Беринга Брейвика спор норвежских экспертов был связан с законом этой страны, который гласит, что проявление психоза во время совершения законного действия не ведет к уголовной ответственности субъекта. Это не относится к Франции, где необходимо установить прямую и определяющую связь между психическим состоянием на момент совершения деяния и самим правонарушением. Для них недостаточно быть психически больными. Также необходимо, чтобы совершение правонарушения объяснялось исключительно болезнью. Мне представляется невозможным прийти к выводу об отмене распознавания для серии преступных деяний – преднамеренных, узаконенных, завершенных, содеянных после длительного подготовительного периода, – какими бы ни были расстройства личности.

Душевнобольных очень мало, но они существуют. Я приведу пример: двадцатилетний Люсьен, принявший ислам, напал с ножом на охранника. С самого начала поражает его неспособность четко объяснить причины, подтолкнувшие к такому поступку. Он отрицает, что совершил преступление на почве ненависти. Он считает, что тогда он был «в своем прозелитизме». По его словам, у него одновременно несколько сущностей, которые руководили им во время совершения преступного деяния. Все произошло по воле божией. У него в голове все перемешалось. Это было бы слишком быстро – сказать «да» или «нет», заявил он и добавил, что если бы действительно хотел убить охранника, то «физически действовал бы в этом направлении».

Создавалось впечатление, что своим поступком Люсьен пытался вырваться из водоворота собственных мыслей. Это было необходимо – действовать, чтобы существовать, чтобы не утонуть в пучине психотического опыта. Он постоянно находился в состоянии неопределенности, терзаемый сомнениями и неуверенностью.

Можно было бы говорить о бреде предположений, как его называют психиатры, но в его речи не прослеживалось характерных признаков. В нем не было той фанатичной убежденности экзальтированных мистиков, движимых верой в божественное предназначение своего поступка. Его религиозные чувства не вписывались в привычные рамки – его ислам проявлялся через хаотичное мышление и замкнутость в себе.

В тюрьме Люсьен оказался в той же изоляции, что и во внешнем мире во время совершения своего деяния. Тогда он был практически бездомным, не вступал ни с кем в общение, даже внутренний диалог давался ему с трудом.

Весь его жизненный путь укладывался в картину диссоциативного психоза – шизофрении. Его поступок не был ни заказным, ни идеологически мотивированным, ни религиозным. Это не было действие страстного идеалиста, стремящегося к убийству. Его деяние отражало хаотичное противоречивое мышление, отмеченное шизофренической раздвоенностью, – как будто ему необходимо было действовать, чтобы продолжать существовать. Только через призму шизофренического расстройства можно было понять его поступок, смысл которого оставался неясным даже для него самого.

Следует хорошо понимать, что психотики черпают материал для своей бредовой неоконструкции из истории и современности. Это их единственная связь с миром после катастрофической потери связи со всем, что большинству из нас кажется очевидным. Это их способ бороться с исчезновением самого ощущения, что ты существуешь. У мистических маний классическая репутация поставщиков предумышленных убийств. Когда Бог на твоей стороне или действуешь по его прямому приказу, все куда проще. Ничто больше не сдерживает преступную руку. Ее ведет сам Бог. Броситься в толпу, напасть на сотрудника правоохранительных органов, попытаться убить первого попавшегося… отныне нет ничего невозможного. И можно понять растерянность разведывательных служб, поскольку обнаружение и обезвреживание подобных субъектов до совершения ими любого преступного деяния может произойти лишь случайно.

Но если роль подлинного психического заболевания в явлении джихадизма можно очень четко ограничить, то представить большинство террористов как совершенно нормальных людей, которые сделали этот выбор, а не какой-либо другой, будет симметричной ошибкой, которая обрекает нас на полное непонимание роли психической жизни в процессе терроризма, в выявлении нехватки чего-либо и компенсации этого криминальными авторитетами. Явление терроризма опасно еще и потому, что оно – вне зависимости от того, что мы можем об этом думать, – приносит психические «льготы» тем, кто ему подчиняется. Как настаивает Оливье Рой[26], если мы хотим понять религиозный экстремизм, то должны думать на всех уровнях одновременно. Является ли террорист психотиком, психопатом, наркоманом или отчаявшимся, все они, каждый по-своему, перекладывают ответственность на ИГИЛ[27]. Безумцы с мистическим бредом, самоубийцы, разочарованные, ненавистники, те, кто ищет известности или признания, те, кто хочет выбраться из нестабильного и маргинального существования, те, кто хочет отвернуться от нестабильного и маргинального существования, те, кто жаждет идеала, или те, кто хочет только существовать, хотя бы в данной и принятой смерти… получается очень многолюдно.

Типы террористов

Изучение различных типов преступного поведения может помочь нам понять психические механизмы, лежащие в основе террористических действий, если мы избежим ловушек ошибочных суждений. Ни один из этих типов сам по себе не способен полностью объяснить терроризм, однако каждый содержит важные элементы, релевантные для комплексной модели террористического процесса, которую я намерен представить.

Те, кто пытается описать психологический портрет террориста, часто проводят параллели с различными типами преступников. В зависимости от конкретного случая, можно определить следующие модели:

– пламенный идеалист;

– убийца общественных деятелей;

– массовый убийца;

– закоснелый извращенный психопат;

– серийный убийца;

– организатор геноцида.

Рассмотрим ключевые особенности каждой из этих моделей.

Пламенные идеалисты

В 1913 году Морис Диде (1873–1944) написал ставшую известной работу «Страстные идеалисты»[28]. В ней он сравнивает клинические случаи и биографии известных мужчин и женщин, таких как Торквемада, Робеспьер, Шарлотта Корде или Габриэле д’Аннунцио. Он описывает длительные аффективные состояния, начинающиеся с сильных впечатлений, возникающих из бессознательного и принимаемых как истинные откровения. На фоне нарушения эмоционального состояния неумолимая псевдологическая конструкция приводит к преступному деянию независимо от того, принимается ли оно на себя или делегируется другим. Темы мистицизма, религиозной реформы или анархизма захватывают их сознание и заставляют их жертвовать всем ради своих идеалов и своих абсолютных, непоколебимых убеждений. К этому невозможно не обратиться, встречаясь со случаем террориста, обладающего сильной параноидальной полярностью, и тех, кого называют «закоренелыми». Они обнаруживают на первый взгляд склонность к причинению вреда без особых иллюзий относительно изменения их радикального и тоталитарного взгляда на вселенную и той роли, которую они себе отводят.

Убийцы крупных общественных деятелей

Те, кто убивает известных личностей или политиков, обычно движимы стремлением к славе и крайней озлобленностью. Луиджи Лукени, убийца императрицы Сисси[29], сформулировал это в двух словах: «Я хотел отомстить за свою жизнь»[30]. Они часто всплывали у меня в памяти, когда я сталкивался с террористами, независимо от того, формулировали они это напрямую или это демонстрировал весь их путь.

Между появлением преступной идеи и ее воплощением в жизнь случай молодого человека, который пытался убить Жака Ширака, иллюстрирует временной промежуток этого процесса, который заключается в попытках предугадать и предотвращении всех возможных неудач, которые могут привести к провалу преступной цели. Это созревание длилось всего два месяца и состояло из следующих этапов:

– Первое появление суицидальной мысли он датирует серединой мая.

– Затем он вообразил смерть в лучах славы, связанную с праздником 14 июля: «Я пропустил все в своей жизни. Я снова войду в историю».

– Он радуется, что принял решение. Конец нерешительности и внутренних метаний.

– Затем он будет методично ломать все материальные барьеры, привязывающие его к жизни, чтобы преодолеть «точку невозврата». Довольно экономный и бережливый, он тратит все, что откладывал, проявляет щедрость по отношению к своим друзьям, опустошает свои счета, ставит себя в ситуацию, когда он больше не может вернуть все назад.

– 6 июля он покупает оружие.

– С помощью друга, военнослужащего, не раскрывая ему своей цели, он тренируется в обращении с оружием.

– 14 июля 2002 года он приступает к воплощению своего замысла, к счастью потерпевшего неудачу[31].

Между возникновением первоначальной идеи на фоне экзистенциального кризиса и ее реализацией требуется время для психического созревания, включающего отказ от прошлого, что также является облегчением, и стремление к смерти, которое также приносит наслаждение. Мы увидим, что подобный процесс часто наблюдается на пути к террористическому акту.

Массовые убийцы

Чтение последних работ о массовых убийцах, собранных под одной обложкой[32], является увлекательным и предельно тяжелым: каким бы широким ни было разнообразие личностей, их отличает необычайная стереотипность. Преступное деяние является результатом как отчаяния, так и ненависти. Его функция состоит в том, чтобы превратить «жизнь, сведенную на нет», в смерть, ставящую в центр внимания, повлекшую за собой гибель как можно большего количества людей; завершить безымянное существование финалом, который оставит свой след в истории. Но обычно не имеется никакого идеологического или религиозного обоснования. Грандиозный характер этого преступного деяния зависит только от количества жертв и ожидаемого резонанса. Эти субъекты в один голос свидетельствуют о своем одиночестве, изоляции, неполноценности, своей «дерьмовой жизни», пустоте своего существования, а также об отсутствии интереса к ним у девушек. Ричард Дерн: «Я не жил, я так и не смог научиться хоть немного любить себя… Я больше не хочу быть покорным… Почему я должен уничтожать себя и страдать в одиночестве, как придурок. Даже если меня проклянут, если меня сочтут монстром, я больше не буду чувствовать себя обманутым и униженным».

Именно первая неудавшаяся жизнь, которую нужно искупить, так часто встречается в биографиях террористов.

«Становление монстра»

Долг каждого клинического психолога состоит в том, чтобы разрушить тот слишком простой образ монстра, который возникает перед каждым из множества фактов или преступлений, вызывающих возмущение общественного мнения. Монстр как фигура речи так настойчиво повторяется, но лишь потому, что она квалифицирует клинически обнаруживаемый процесс у некоторых преступников, которые заявляют об этой чудовищности[33]. Они заставляют нас колебаться между чем-то запредельным и чем-то ниже человеческого уровня как для себя, так и для своих жертв. Они отрекаются от своей собственной человечности и постепенно приписывают себе коренные отличия в ущерб тем, кто низведен до статуса человеческих отбросов.

Этот процесс иллюстрирует случай Жюльена – серийного убийцы с психотической доминантной полярностью. В своей книге, посвященной серийным убийцам, я объяснил, что извращенный, психопатический полюс больше не позволял ему избежать затопления сознания бредом. Жюльен убил нескольких соседских собак, а затем взялся за своего кота, которого обожал. Он вырвал у него внутренности, которые поместил в стеклянный шар. Когда он чувствовал, что его «демонические силы» ослабевают, то есть когда он предчувствовал опасность перейти к добру, хотя бы немного очеловечиться, он бросался к своей «священной реликвии» и заряжался от нее темной энергией, словно собираясь взбеситься. Стоило ему почувствовать, что он становится «таким, как все», он бежал в церковь и плевал на распятие. Когда я своими вопросами отсылал его к чувствам, которые он якобы испытывал, он раздраженно отвечал: «Вы такой, как другие, вы ничего в этом не понимаете». Он занимался своего рода закаливанием: уничтожал в себе все зародыши человечности. Он избавлялся от всех противоречий, которые нас переполняют. То, как многие рассказывают о своих реакциях на видео с обезглавливанием, наводит на мысль о таком движении дегуманизации. Мало того, что подобные субъекты больше не испытывают ни малейших эмоций; это и есть цель, к которой они стремятся. Они «выше остального человечества».

Серийные убийцы

В модели, которую я описываю далее, я настаиваю на том, что безразличие преобладает над ненавистью в том, что касается выбора жертв, в связи с возвышением себя и овеществлением/расчеловечиванием другого в явлении, которое я назвал «нарциссическая оргия».

Я обращаю внимание на риск приравнять ее к садизму в психоаналитическом смысле. Однако, по моему мнению, субъект наслаждается не страданиями своих жертв, а своим собственным безразличием к их страданиям. Он получает удовольствие от того, что избавляется от всех тех эмоций, которые переполняют большинство людей и составляют нашу человечность. «Нарциссическая оргия» гораздо глубже по уровню насилия, чем садизм. Жестокость этих субъектов проявляется безгранично.

В конечном счете всегда существует связь между «Übermensch» и «Untermensch» – сверхчеловеком и недочеловеком – посредством демиургической идентификации. Субъект вырвался из человеческого состояния, и его жертвы были также извергнуты из него. Я присоединяюсь к тому, что написал психоаналитик Фети Бенслама о публичных казнях, практикуемых террористами и экстремистами[34]. В извращенном сознании убийцы обезглавлен не человек, а собака неверующего. Чем более казненный расчеловечен, превращен в вещь, в объект, тем более прославляется тот, кто избавил от него землю.

Участники геноцида

У совершающих геноцид обычных людей нет всемогущества. Субъект ставит свое расчеловечивание на службу общему делу во имя очищенного мира, избавленного от тех, кто его загрязняет. Зло, в котором они участвуют, становится общим благом.

Единственное, на чем мне хотелось бы акцентировать внимание, это на важности функционального разделения. Это облегчает совершение преступлений. Оно служит комфорту преступника и его эффективности. Это переходный и обратимый механизм. Именно поэтому его называют функциональным. Это отсекает любую связь между их собственными прежними ценностями, их личной историей и жертвами.

Сила этого механизма у террориста ошеломляет общественное мнение. Субъект может продолжать жить так, как будто ничего не произошло, не выдавая никакого беспокойства. Его психическая жизнь разделена на два разных режима. После террористического акта на канале новостей появится интервью с адвокатом, который скажет, что его подзащитный был мелким преступником, каких он знал великое множество; преподаватель заявит, что едва помнил его, настолько тот не выделялся из числа подростков, с которыми он имел дело; сосед будет настойчиво рассказывать, каким он был вежливым и скромным. Как понять, что человек, незадолго до того как убить, спокойно ест в закусочной бутерброд с индейкой? Не следует путать приведение в действие таких психических механизмов с простым двуличием. Они не обманывают свой мир круглосуточно. С одной стороны, они продолжают заниматься повседневными делам, с другой – продолжают подготовку своего преступного замысла.

Власть секты

С использованием термина «злоупотребление переносом» я описал отношения, которые складывались между некоторыми гуру секты и их последователями, а также между некоторыми мошенниками и их жертвами, недобросовестными психотерапевтами и их пациентами. Я отсылаю читателя к главе, которую посвятил как раз этому. Разумеется, было бы неправомерным упрощением сводить лишь к этой модели отношения радикализатора к радикализованному. Но тем не менее следует отметить, что эти индивидуумы обладают особым мастерством в выявлении психологических пустот и ожиданий. Они отслеживают их на протяжении всего их общения в социальных сетях. Если воспользоваться удачной формулировкой Фети Бенсламы, они являются наставниками в превращении идеала обиды в идеал ненависти. Можно возразить, что многие из них самоизолировались, но это значит забыть, что за пределами социальных сетей есть люди, стоящие на пьедестале знаний, идеализации и героизации.

Религиозные экстремисты

Их «типовой профиль» невозможно установить; с другой стороны, можно описать последовательность психических состояний, каждое из которых необходимо, но недостаточно. Это не простое совпадение предрасположенности и случая, а длинная цепочка процессов, которая определяет формирование судьбы террориста.

Базовые типы личностей разнообразны: от буйных психопатов, которые жаждут борьбы, вступают в Исламское государство*, как другие вступали в Иностранный легион, до очевидно нормальных подростков, если вообще можно говорить о нормальности в этом возрасте. Среди террористов, совершивших теракты 11 сентября 2001 года, было отмечено преобладание молодых мужчин с высшим образованием[35]. Подчеркивалось отсутствие у них патологии личности. Скорее, в экстремистском движении во Франции можно заметить более хрупких, более непредсказуемых и менее обнаруживаемых мелких головорезов. Их прежняя жизнь – это экзистенциальное фиаско, озлобленность, унижение, крушение идеала, отчаяние, безысходность, пустота, кризис идентичности. В стремлении к предполагаемому возвращению к историческим основам заключается привлекательность романтического героизма. Каким бы шокирующим это ни казалось, отправиться на джихад для них было чем-то вроде записи в интернациональную бригаду во время войны в Испании. Если мы не хотим быть обреченными на абсолютное непонимание, чтобы вновь ощутить изумление и ужас от того, что смысл этой жестокости, этого варварства, бесчеловечности ускользает от нас, необходимо приложить усилия, чтобы преодолеть отвращение. Следует осознать, что для этих субъектов все их существование устремляется к смыслу, идеалу, наслаждению, к полноте жизни, к прекращению мучений, к божественной морали, переворачивая страницу посредственного и порочного прошлого. Бесспорно, это усилие ниспровергает нас во вселенную, где доминирует порочность, но если мы не осознаем тех психических выгод, которые все это приносит, мы можем лишь постоянно повторять: «Как это ужасно!»

Именно эта «прежняя жизнь» будет принесена в жертву, отнесена к давно ушедшему прошлому, отмеченному позором. «Я была шлюхой», – скажет молодая женщина. «Я был безбожником. Я жил как неверный», – скажет молодой человек. Все они отрываются от своих семейных корней. Они перестают быть сыновьями или дочерьми своих родителей, чтобы стать братьями и сестрами в исламе. Это настоящее самопорождение, переворачивающее с ног на голову, а затем отрицающее порядок поколений. Именно встреча с божественным посредством ИГИЛ* поворачивает их к человеческой жизни, которую они планируют покинуть раньше тех, кто их породил. А тем временем они призывают своих родителей присоединиться к ним в истинной вере.

Отныне их персональная отдельная жизнь униженного, лишенного надежды молодого человека переплетается с исторической судьбой ислама. За обоих нужно отомстить. Но их потребность в мести покидает частную, глубоко личную, изолированную сферу и приобретает исторические, геополитические, героические размеры. Встреча со смыслом, разделение с другими идеала и цели, грандиозный героизм будут иметь следствием подчинение коллективной судьбе и отказ от любых индивидуальных целей. Такая «эврика» террориста, такое «открытие» избавит их от страданий, связанных с самовосприятием. Некоторым становится намного лучше, они успокаивают своих близких, избавляются от алкогольной или иной зависимости. С этого момента проникшись псевдотеологическим пылом, «вернувшись» к религии, которую они до сих пор игнорировали, эти субъекты будут наводить порядок, перестраивая прошлое и будущее исключительно сквозь призму своих утопических тоталитарных убеждений. До этого перехода их религиозная практика чаще всего была умеренной или вообще отсутствовала. Это не мешает им осыпать цитатами из священных книг всех своих посетителей, указывая им пути подчинения доктрине. Их обреченное на смерть существование стало наполненным божественным смыслом. Они пожертвовали своей земной жизнью. Они больше не принадлежат сами себе. С самими собой они держатся на некой почтительной дистанции, наделенной восстановленным нарциссизмом с оттенком сакральности.

Поразительно, насколько совпадают их высказывания: одни и те же слова, формулы, междометия, точно такое же упрощение логики и объяснений, а также исчезновение любых дискуссий между собой и собой. Субъект полностью растворяется в группе, которая воспринимается как братская.

Один из таких преступников, в разговоре с которым я заметил, что его высказывания совпадают с речами всех остальных, ответил мне, что он считает себя клоном Бога, анонимным исполнителем божественных законов. Больше никакой индивидуальности. Никаких мыслей. Никакой самостоятельности. Никаких споров. Никаких расщеплений. Все написано. Остается лишь выполнять. В добровольном рабстве субъект растворяется в группе. Индивидуум находит это успокаивающим. В книге «Истоки тоталитаризма» Ханна Арендт прекрасно описала это явление: «Тоталитарные движения – это массовые организации изолированных и разрозненных людей. (…) Их наиболее очевидной чертой является требование полной, неограниченной, безусловной и неизменной лояльности со стороны человека, который является членом их организации».

«Эврика террориста» знаменует собой начало длительного процесса психической мутации. Эта мутация будет происходить под контролем внешнего руководителя. Неважно, как его называют – вербовщиком, радикализатором, эмиром, наставником, старшим братом, референтом, – этот тренер ужасов поддержит его на новом пути. При саморадикализации физическое присутствие субъекта не требуется. Такое сопровождение можно найти в социальных сетях.

Вот как описывает судья Марк Тревидик то, чем станет будущий террорист: «Худший коктейль на свете, смесь стратегии и иррациональности, хладнокровия и ненависти»[36].

Этот процесс психической мутации включает в себя, во-первых, продуктивность функционального расщепления, начиная с искусства сокрытия. По мере продвижения потребности и желания повседневной жизни будут автоматически подчиняться «общему делу». Субъект уже находится «в другом месте», стремясь к светлому будущему. Наблюдается отход от прежних ценностей, которые теперь воспринимаются как несущественные. Устанавливается настоящий траур по себе самому. Этому способствует работа по расчеловечиванию, овеществлению будущих жертв, приданию им наиболее отвратительных черт, извращенному изменению ценностей. «Они превратили моего сына в чудовище», – недавно заявила мать одного из них. Чем больше на него будут смотреть как на бесчеловечного и беспощадного «бойца», тем сильнее укрепится его убежденность в выполнении своей миссии. Вызываемый им ужас укрепляет его. Крайняя жестокость является признаком всемогущества божественного дела, которому он служит, и доказательством ничтожности его жертв.

Процесс их зомбирования при просмотре видеороликов с обезглавливанием чаще всего изначально характеризуется расстройством, дискомфортом, отвращением. Все это затем переходит в очарование повторяющимися картинками. Постепенно, всегда с одними и теми же самооправданиями, субъект войдет в состояние сверхчеловека, Übermensch[37], избавляясь от всех эмоций, утверждая идеал жестокой мужественности. Нет иной альтернативы, кроме как отождествить себя с тем, кто режет, и устранить всякое сочувствие к тому, кому перерезают горло. Это настоящая работа по обесчеловечиванию себя – вот чем от видео к видео занимаются молодые люди, которые рассказывают нам об этом как о самом обыденном времяпровождении. Удовольствие, которое они получают от этого, заключается не в том, чтобы садистски наблюдать, как страдает другой. Другого, хоть немного похожего на него самого, вообще нет. Наслаждение для них состоит в том, чтобы быть избавленным от всякого сострадания, которое воспринимается как вульгарное, и прочно войти в состояние, для нас бесчеловечное, а для них состояние сверхчеловека.

Там, где массовый убийца соединяет отчаяние, ненависть и манию величия, чтобы придать им внутренний смысл, религиозный экстремист дополнительно снабжает свой смертоносный проект религиозным обоснованием. Именно смерть – в том числе его собственная – навсегда придаст его жизни то возвышенное, чего ему не хватало.

Смерть – это уже не жертва делу, а желанная цель. Смерть такого субъекта – это его триумф. «У тебя не будет своего мученичества», – недавно сказал полицейский террористке, которая в его присутствии пыталась принести себя в жертву, взывая к желанной смерти. Постепенно, по мере того как продолжается процесс созревания террориста, субъект оказывается там, куда несет его судьба. Чтобы бояться смерти, нужно чувствовать себя живым. Он с нетерпением ждет, когда перестанет им быть и совершит переход в идеальный мир абсолютного наслаждения. Смерть – это даже не «плохой момент, который надо пережить», настолько он уже заложен в сознании, что он будет жестоким, мгновенным. Это высшая стадия нарциссического подъема с наслаждением без каких-либо временных или телесных ограничений. Это возвышение, то есть это переживание легкости, освобождения, которое переносит субъекта, освобожденного от своих плотских тягот, отстраненного от всего, давно отказавшегося от земной жизни, к вечному экстазу. Для них, как когда-то давно в истории христианства, смерть ничто по сравнению со спасением души, избавлением, освобождением.

Если в их ранней жизни, первой жизни, религия занимала очень мало места, то в новой, второй жизни, – все воспринимается буквально, в полной радикальности. Религиозное учение уже не является только носителем образов, символов, метафор. Эти субъекты утверждают, как бесспорный факт, что, когда ты умираешь, за тобой приходят два ангела, чтобы привести на небеса. Это происходит именно так. По-другому и быть не может. Что касается рая, то один из арестованных религиозных экстремистов описал его как место, где «сады, ручьи, великолепные фрукты, которых здесь нет, и послушные молодые женщины для удовольствия».

Общую модель, которую я только что обрисовал, можно свести к трем этапам: разнообразное происхождение, даже с учетом повторяющихся факторов; общий финал, ставший однозначным, к которому двигаются от этапа к этапу; и гипотетическое возвращение к особой психической жизни.

Мне могут возразить, что эта общая модель является всеобъемлющей, и в какой-то степени будут правы. Именно это и вызывает беспокойство. Исподтишка распространяя смертоносные побуждения, ИГИЛ* предоставило целому ряду людей возможность воспользоваться ими и реализовать образец неправомерного поведения по индивидуальной формуле и в зависимости от уровня каждого. Эту формулу я заимствую у антрополога Ральфа Линтона. Глобализированная «преступная мода» доступна для всех отчаявшихся, разочарованных и ненавидящих. Только и остается, что ухватиться за это. В крайнем случае они могут действовать, повинуясь смертоносному импульсу, инициированному ИГИЛ*, и совершенно безразлично к радикальному исламу. Когда практически любой человек может творить, по сути дела, все, что угодно, в любом месте, в любое время, заявляя о себе как об Исламском государстве* или просто заимствуя «общую тенденцию эпохи», можно понять, что спецслужбам нетрудно растеряться, обратившись к психиатрии и столкнувшись с тем фактом, как часто встречаются психически неуравновешенные люди. Следовательно, главной ошибкой было бы заключить явление терроризма, по своей природе изменчивое и разнообразное, в узкую и жесткую модель понимания.

Я сам расширю и усложню свой собственный анализ: я настаивал на времени, необходимом для игры в отказ от инвестиций и неоинвестиций, которые приводят к отказу от первой жизни. Но иногда бывают короткие промежутки времени: может быть достаточно нескольких недель, нескольких дней или нескольких часов, тем более что перспектива смертельного исхода уже предрешена по глубоко личным причинам тупика и расстройства идентичности, а субъект «предварительно радикализован» в своих ожиданиях и межличностных отношениях. И разве не наблюдалась подготовка к взрыву террористом-смертником в течение нескольких часов, когда назначенный отнять жизнь у себя и других в течение короткого времени подготовки особенно находился под гиперопекой: с него не спускали глаз и обращались как с большой ценностью. Как отмечает социолог Джеральд Броннер, избыток времени может увеличить желание выжить или отказаться от убийственной миссии[38].

Можем ли мы всегда четко различать глубоко личные мотивации, собственные проблемы и приверженность служению ИГИЛ*? В некоторых случаях то, что могло бы быть убийством, – самоубийство без блеска, без демонстративного самопожертвования – иногда в последний момент маскируется под процедуру, присущую драматургии радикального террора. Это больше не является ненавистью, обидой, унижением или отчаянием, которые убивают одинокого человека, забившегося в свой угол. Это героический поступок солдата Исламского государства*, вызов, брошенный миру. В средствах массовой информации потом можно будет прочесть: террористический акт или личный конфликт? На мой взгляд, и то и другое – в той же мере и в соответствии с методами, которые может установить только скрупулезный клинический анализ после тщательного изучения материалов дела[39]. ИГИЛ* придает общественный резонанс и героический блеск тому, что оставалось частным и постыдным. По крайней мере, так они это чувствуют.

Также я хотел бы особо остановиться на тех, кого называют «тормозами»[40], которых мы с удивлением часто видим в галерее террористов. Неуместные непродуманные действия, отвечающие странным мотивациям неудачников, у которых в голове сплошной туман. Один во всем признается в надежде, что его сочтут раскаявшимся и что ему дадут средства для реализации нежизнеспособных проектов. Другой проникает в сети экстремистов, чтобы, по его словам, лучше изучить их. Третьим, считающим себя неудачником, по-видимому, движет главным образом надежда на то, что его оценят в Сети…

Но они недолго считают это забавным, и было бы серьезной ошибкой полностью преуменьшать опасности, которым они могут подвергнуться. Пресловутые «тормоза», те, кто всё делают спустя рукава и не проявляют энтузиазма, могут быть вовлечены в необратимый процесс. Убийство в соответствии с предписаниями Исламского государства* не требует ни особого интеллекта, ни длительной подготовки. Не существует параллелей между уровнем уверенности личности, определенностью целей, степенью приверженности джихаду и серьезностью поступка. В заключение я вернусь к этому очень правильному высказыванию Джеральда Броннера: «В настоящий момент нам нужно больше опасаться глупцов, впадающих в примитивное варварство, чем криминальных гениев».

Наконец, чтобы закончить с сюрпризами, мы иногда поражаемся зияющей пропасти между серьезностью поступка и обыденностью общей картины, например, у подростка, который прибегнул к такому крайнему способу, чтобы выразить банальный Эдипов конфликт. Подростковый возраст по определению – это время перемен, экзистенциального колебания, поиска идентичности. ИГИЛ* предлагает готовое решение «под ключ». Мучительная проблема с просыпающейся сексуальностью, характерная для этого возраста жизни, разрешается с помощью аскетизма. Между двумя нациями, между двумя образами жизни, типами нравов, между законом предков и современностью, когда вся проблема их поколений находится в раздрае, они тут как тут, избавленные от соблазна сексуального зла, как и от любого выбора. Их путь от замешательства к славе уж проложен, даже если он ведет их к земной кончине.

Иногда столь же удивительно наблюдать, как быстро заключенный, восстановив контакт со своей семьей, потрясенный вызванными им родительскими страданиями, освобождается от тоталитарных оков, чтобы заново стать личностью и вновь открыться для психической жизни.

Те, кто надеялся, что чтение этой главы даст им определенные представления о скрытых мотивах террористической акции, несомненно, будут разочарованы. Давайте оставим концепции, верования и убеждения параноикам и самим террористам. Понять сложность криминального явления – значит сделать первый шаг в борьбе с его распространением. Единственная задача, которую я ставил перед собой, – осветить все это с психической точки зрения. То, что я хотел проиллюстрировать в этой главе, ясно сформулировал политолог Оливье Рой: «На самом деле, хотя нет смысла задаваться вопросом о «безумии террористов», ясно, что «разговорная техника» ИГИЛ* может очаровать слабых людей, страдающих настоящими психическими расстройствами, как, возможно, было в случае с убийцей из Ниццы[41]».

Выражаю свое полное согласие, единственно, заменив «психиатрическую» на «психическую». Опять же, хотя расстройства распространены, откровенные психические состояния встречаются гораздо реже. Это может показаться простым нюансом, но я психиатр и не буду повторяться. Тем более что цель этой книги – изучить обыденность зла.

Всего за некоторыми исключениями – параноидальных шизофреников или знаменитых извращенных психопатов – рассмотренные мной террористы полностью соответствуют целям данной книги. Между огромным несчастьем, которое они могут причинить всей стране, и обыденностью их личных профилей лежит та пропасть, с которой мы постоянно сталкиваемся и которая, возможно, является лишь отражением наших иллюзий и предрассудков. Обычные люди тоже могут совершать наихудшие злодеяния – именно это и будет подробно описано в следующей главе. В определенной степени существуют взаимосвязи и взаимодействия между терроризмом ИГИЛ* и геноцидом. Именно это утверждает психиатр и антрополог Ричард Рехтман[42]. Он подчеркивает, что боевики ИГИЛ* – как и те, кто совершает геноцид, – убивают мужчин, женщин и детей только за то, кто они есть, и только за это считают их виноватыми и уничтожают этих беззащитных людей – хладнокровно, тщательно и систематически.

Дерадикализация

Остается один существенный вопрос: можно ли проделать путь в обратном направлении? Я не участвую непосредственно на местах в том, что принято называть «дерадикализацией». Но я провожу экспертизы, я наблюдаю наличие или отсутствие эволюции в состоянии исследуемого, когда посещаю его с интервалом в несколько месяцев. Иногда ко мне обращаются за консультацией или советом молодые психиатры или психологи, работающие в тюрьмах. Меня спрашивают. Я расспрашиваю их. Вместе мы пытаемся лучше разобраться в каждом конкретном случае, как лучше понять, чтобы лучше действовать. Итоговый отчет миссии «Дезиндоктринация, дезинтеграция и реинтеграция джихадистов во Франции и Европе», подготовленный сенаторами Эстер Бенбасса и Катрин Трендле[43], хорошо отражает «рабочее пространство», которое представляет собой проблему этой дерадикализации, которую, несомненно, следовало бы назвать иначе, чтобы избежать ловушки обманчиво резонансных «слов-фетишей». Разъединение? Дезиндоктринация? Повторная индивидуализация? Повторная автономизация? Повторная индивидуализация? Повторная субъективация? Следует ли отдавать предпочтение движению ослабления или процессу усиления? Идеальным словом, несомненно, было бы то, которое сумело бы описать процесс и этапы, позволяющие перейти от одного к другому и вернуться к отдельной психической жизни. Существует ли оно вообще?

В промежуточном сенатском отчете содержится критическая информация о ранних ошибках и об опыте, который кажется многообещающим. Во Франции, при определении проблемы, которую представляет собой современная форма терроризма, хотя никто не может с уверенностью утверждать, что у него есть какая-либо определенность, мне все же кажется очевидным ряд общих принципов. Впрочем, большая часть из них указана в сенатском отчете.

Абсолютно необходимо запретить любые группировки, будь то в тюрьмах или в специальных центрах. Самые проповедующие и активно привлекающие новых последователей, самые фанатичные и самые жестокие, самые способные маскироваться должны быть изолированы. Для них любая попытка взять на себя управление априори будет выглядеть тщетной и даже контрпродуктивной, во всяком случае для тех, кто будет иллюзорно рисковать этим.

Давайте возьмем пример из другой области, к тому же довольно близкой. Когда, к примеру, в Соединенных Штатах были проведены эксперименты с реабилитационными и терапевтическими программами, с группами психопатически неуравновешенных людей, выяснилось, что в группе, проходившей дорогостоящую программу, было больше рецидивистов, чем в контрольной группе, которой не было предложено никакого специального лечения. Это не так сложно понять. Перефразируя песню: «Когда психопат встречает психопата, что они рассказывают друг другу…» Они обмениваются своими гибельными ноу-хау и вступают в соревнование по мастерству и дерзости. Когда один закоренелый преступник встречает другого, «что они рассказывают друг другу», если не истории закоренелых преступников… Нужно быть очень наивным, чтобы поверить, будто они собираются убедить друг друга вступить на праведный путь. А когда закоренелый преступник встречает «последователя», он, скорее всего, обостряет у того жажду признания и одобрения.

Мы сделаем первый шаг в решении поставленной перед нами задачи не путем создания центров и назначения в них гипотетических специалистов по «дерадикализации», а путем создания многогранных и междисциплинарных механизмов, рассматривая каждый случай как отдельный, предварительно выявив тех, кому это не пойдет на пользу. Государство и администрации должны отказаться от своих централизующих побуждений и уважать становление опыта департаментов или регионов, связанного с работой междисциплинарных комиссий, осуществляя лишь координацию их работы.

Также следует подчеркнуть всю важность «сделанного по мерке». То, что хорошо для одного, может оказаться катастрофическим для другого. То, что нецелесообразно в какой-то момент пути, возможно, будет рекомендовано после определенного периода эволюции. Столкнувшись с настоятельной необходимостью разумного коллективного ответа, почти утешительно заново открыть для себя то, что знают все психиатры, ежедневно испытывая на себе подавляющее бремя унифицирующей бюрократии. В эпоху тирании протоколов, процедур, программ, руководств по надлежащей практике и рекомендаций, когда нас засыпают нереалистичными предписаниями, несовместимыми с человеческими механизмами заботы, бессмысленность однозначной модели поведения проявляется во всей полноте. Именно междисциплинарная система должна корректировать поведение, которого следует придерживаться, в соответствии с эволюцией каждого.

Вызывает большой страх, что государство поддается панике, узнав о частоте психологических расстройств у лиц, совершивших нападения. Мимикрия, подражание и глобализованная «преступная мода» одновременно оказывают влияние, предлагая убийственный способ самовыражения целому ряду субъектов с психическими расстройствами. Как это часто бывает, государство обращается к психиатрии в срочном порядке, не зная о реальном положении дел, о связи между психическими заболеваниями и терроризмом и о крайне контрпродуктивном характере некоторых мер. Если бы больничное начальство отказалось выписывать из больницы всех, кто допускает бредовые высказывания в период декомпенсации, средство оказалось бы даже хуже, чем просто вредным: оно усилило бы преступные наклонности. Если бы испуганные психиатры, находясь под давлением окружающей среды, стали сообщать о малейших изменениях в поведении своих пациентов, это бы означало конец психиатрического ухода и реабилитации, дополнительный фактор риска как раз для тех, кто подпадает под его действие.

Убеждать широкую общественность в том, что психиатры могли бы позволить спасти человеческие жизни, но они не делают этого из-за какого-то фетишизированного соблюдения врачебной тайны, является обманом и подтасовкой. Уголовный кодекс освобождает нас от врачебной тайны при подозрении на совершенное преступление. Мне случалось делать это или давать советы тем, кто у меня консультировался. Я думаю о подростке, в отношении которого на карту была поставлена забота об обществе и в такой же мере – забота о его личности и его будущем.

Слово «междисциплинарность» чаще упоминается как какое-то заклинание, чем по-настоящему реализуется. Соперничество компаний, ссоры представителей различных школ, разнообразие практик, профессиональных культур, обязанностей и уставов в каждом конкретном месте сводят на нет то, что провозглашается в качестве общего принципа. Вне зависимости от того, называются они руководящими комитетами или контрольными подразделениями, они, бесспорно, объединяют усилия судей, сотрудников администрации тюрем, делегатов от пенитенциарной Службы по вопросам интеграции, а также испытательных сроков, Службы юридической защиты молодежи, педагогов, психиатров и психологов. Такая коллективная борьба заслуживает объединения всех сил, а не нелепой «войны корпораций». Я бы сравнил это с войной эгоистов. С распространением обсуждений экстремизма в средствах массовой информации мы стали свидетелями состязаний в нарциссизме, искусственных противоречий – я даже не упоминаю здесь о популизме, конформизме и поиске выгоды, – когда государство, расписавшись в своем бессилии, обращается за помощью к специалистам, иногда самозваным.

Некоторые разногласия, которые считаются неодолимыми, могут быть лишь аспектами сложного явления на разных уровнях геополитического, социологического или психологического анализа.

Мы не разрушаем веру, бросаясь на нее в лобовую атаку. Если обличитель или «миссионер» привлекает совершенно разных людей своей харизмой, аурой, способностями или порочностью, используя в своих целях их слабые места и ожидания, как насчет «дерадикализатора», своего рода гуру наоборот – немного похожего на гуру, но все же служащего благому делу? Следует отказаться от наивного образа представителя рационализма или того, кто сведет на нет работу вербовщика, используя свою силу убеждения, харизму или силу своих аргументов. Верить в подобное было бы полным бредом. Если бы для победы было достаточно убедительности, понадобились бы не психиатры, а «корректоры». В движении к отстраненности в игре находятся скорбь по вере, страдания и неразрешенные конфликты, которые та должна сдерживать и успокаивать. Если и не предоставить выход и сопровождение в неизбежно болезненном процессе, мало надежды на изменение страдающей психической сущности, лежащей в основе веры.

Об этом я уже упоминал раньше. Никто не обладает готовыми знаниями относительно «дерадикализации». Мы обучаем друг друга. Мы учимся, двигаясь вместе. Мы делимся своим опытом. Мы общаемся, исходя из наших профессиональных умений. Поэтому нет ничего неприличного в том, что молодой психолог или педагог не имеет практического опыта. Но, с другой стороны, он практически предоставлен самому себе, без наставничества, без надзора, без каких-либо указаний относительно своего положения. Требуется определенный опыт, чтобы перейти от ужаса гражданина к сопереживанию профессионала. Быть чутким – это не значит быть снисходительным. Это значит согласиться вступить в отношения с другим, кем бы он ни был, что бы он ни делал, уважая его человеческую часть. Молодого профессионала подстерегают две ловушки: враждебная дистанция, которая разрушает мосты, и, наоборот, сострадательная близость, которая разделяет то или иное идеологическое оправдание насилия, постоянно выдвигаемое радикализированными. Необходима определенная степень функционального расщепления, чтобы, взаимодействуя с невыносимым, оставаться самим собой, при этом отождествляя себя с другим.

Со своей позиции эксперта я стал свидетелем всех подобных ситуаций. Иногда работа, достающаяся группам по воспитанию и заботе в тюрьмах, выглядит удивительной, вызывающей своего рода мутацию. Я бываю потрясен, когда вижу, что террористу или кандидату в джихад не повезло оказаться в тюрьме без средств к существованию; также не повезло и нам: здесь несколько скудных временных интервалов заканчиваются заменой усталых воспитателей и, следовательно, отсутствием какого-либо наблюдения. «Как постелешь, так поспишь». Государственные власти, которые пренебрегали состоянием психиатрии и состоянием тюрем, поскольку оставались слепыми по отношению к катастрофической ситуации с экспертизой, резко просыпаются. Потребуется время, чтобы наверстать упущенное. Время на исходе.

Наконец, последний важный принцип, который возникает, касается психических проблем повторной индивидуализации, не говоря уже о возвращении к психической жизни от первого лица. Эти мужчины и женщины перешли от наглухо закрытого будущего к бесконечно открытому, от безымянного странствия к признанию мучеником. Тяжелее будет падение с Олимпа на землю. По какому пути мы их приглашаем двигаться? Речь идет об общем несчастье, о человеческом состоянии, если вспомнить выражение Фрейда, о том самом, от которого они хотели убежать, выбрав растворение в тоталитарной системе. Покинуть героический горизонт самопожертвования, чтобы снова стать теми, кем они были? Несомненно, чтобы это принять, им нужно будет обнаружить, что в них есть психическая жизнеспособность и ценность, которые заслуживают чего-то другого, кроме смерти, какой бы славной она ни была в их глазах.

Повторю: у отдельно взятого психиатра или психолога нет ключей к этому пути, с этим не поспоришь. Но утверждать, что их нет вообще, было бы абсурдом.

6. Творящие геноцид

Руанда

Меня пригласили для обследования нескольких мужчин, подозреваемых в причастности к геноциду в Руанде. В то время они занимали высокое положение среди народа хуту. Несмотря на все мои попытки вспомнить, они видятся мне одинаковыми и сливаются воедино. Задним числом мне очень трудно вспомнить хотя бы одну деталь, которая отличала бы каждого из них. Они приходят на экспертизу в костюмах и галстуках. Они вежливы и уважительны. В 1994 году они занимали важные посты в Руанде. Сегодня они являются мелкими служащими во Франции. Для большинства из них существует разрыв между начальным образованием и профессией, которой они занимаются сегодня. Они рассказывают о крайне тяжелом путешествии по Африке – из страны в страну, из одного лагеря беженцев в другой. Они были разлучены со своими семьями, иногда на несколько лет. Они избежали смерти во время бомбардировок своих лагерей. Иногда они укрывались в лесах, выживали, занимаясь собирательством. Их родители, братья и сестры пропали без вести или умерли. Они говорят об этом спокойно, отстраненно, никогда не выдвигая ни малейших претензий. Когда на это обращают их внимание, они цитируют руандийскую пословицу: «Слезы мужчины текут внутрь». Во Франции они наконец воссоединились с семьями после нескольких лет разлуки. Они устроились на небольшие должности. Их дипломы здесь недействительны. Некоторые из них продолжили учебу или прошли обучение во Франции. Они ведут обычную жизнь мелких служащих. Их дети получили образование и хорошо интегрировались во французское общество. Эти люди были заключены под стражу в ожидании суда.

Единственные эмоциональные моменты будут связаны с конкретным событием, с человеком, которого они знали, обстоятельства смерти которого возникают на расплывчатом фоне ужасов и массовых убийств, в которых они, согласно их утверждениям, не участвовали. Они говорят об этом в абстрактной манере, как о событии, которое принадлежит истории.

Каждый подробно описывает свою функцию, которую он выполнял, никогда не отказываясь от нее, не скатываясь в насилие.

Его обвиняют лишь потому, что победители были против его побега… его приняли за кого-то другого… те, кто совершал массовые убийства, не знали, как обосновать наличие оружия. «Эти были низведены до состояния животных», но это делали не они. Эти люди совсем не выходят из себя, не проявляют ярости или возмущения по поводу несправедливости своей судьбы; они заявляют, что невиновны в предъявленных им обвинениях. Самое большее, они отделываются фразами: «этого хотела эпоха», «сегодня этого не понять», «особенно людям из другой культуры», – как если бы речь шла о минувшей эпохе, логика которой сегодня не подвластна нашим ориентирам и все попытки ее понять заранее обречены на провал. Излагая по просьбе эксперта анализ исторического контекста геноцида, они исключают какие-либо личные действия. У них были друзья-тутси; они, кстати, спасли некоторых из них.

Здесь пересекаются несколько логик: это уже далекое прошлое; это особый геополитический контекст, непонятный тем, кто там не был; в любом случае, они не сыграли никакой роли в массовых убийствах.

Для психиатра невозможно пойти дальше, потому что этика эксперта тщательно отличает правду фактов от психологической правды. Если субъект формально отрицает какую-либо причастность к фактам, в которых его обвиняют, для него исключается анализ предполагаемого психоаффективного контекста, каким бы тяжелым ни было бремя. Психиатр не вправе определять, является ли версия исследуемого правдивой или ложной и в какой степени. Таким образом, содержание экспертизы будет сведено к минимуму: вывод об отсутствии каких-либо психических расстройств и восстановление истории болезни. Это разочаровывает. Хотелось бы помочь разрешить загадку превращения обычных людей в «лютых зверей» в данном историческом и геополитическом контексте; но можно только исключить психическое заболевание и укрыться за этической оговоркой. Если говорить о невиновности, это обнадеживает. В том, что касается чувства вины, это расстраивает. Неужели психиатрам нечего сказать по этому поводу? Давайте сделаем шаг в историю вместе с Леоном Голденсоном, который изучал обвиняемых нацистов во время Нюрнбергского процесса.

Леон Голденсон: психиатр из Нюрнберга

Дуглас Келли беседовал с большинством нацистских преступников в Люксембурге, в лагере для задержанных Мондорф-ле-Бен. В этой связи он упомянул о настоящей «психологической сокровищнице». Келли отправили в Нюрнберг, но он уехал после месяца участия в судебном разбирательстве. Его заменил Леон Голденсон. Это сохранившиеся записи последнего[44]. Чаще всего это обобщенные пересказы показаний, которые очень редко сопровождаются клиническими комментариями Голденсона. Он собрал их как педантичный секретарь суда. Чтение этих заметок производит впечатление повторения, стереотипности, многословия. За исключением очень редких случаев, преобладают отстраненность, снятие с себя ответственности и отсутствие какой-либо самокритики. Если нацисты иногда и дают себе свободу, то лишь для того, чтобы поговорить о своих женах, детях, друзьях, обстановке в детстве, учебе… Но стоит лишь вернуться к их роли в геноциде, повествование снова становится механическим, крайне упрощенным: они передавали приказы, которые им отдавали. Они не связаны ни с идеей темы разговора, ни с тем, что происходило: решение о массовых убийствах принимали другие, а выполняли приказ третьи лица. У них на руках нет крови, и они следили, чтобы казни проводились «в соответствии с правилами».

Приведу несколько примеров из этой литании[45] невинности:

Герман Геринг, приговоренный к смертной казни через повешение, который покончил жизнь самоубийством в своей камере 15 октября 1946 года, за два часа до предполагаемого времени своей казни: «Я, со своей стороны, считаю себя свободным от какой-либо ответственности за массовые убийства».

Эрнст Кальтенбруннер, повешенный 16 октября 1946 года: «Газеты делают из меня преступника. Я никогда никого не убивал».

Фриц Заукель, повешенный 16 октября 1946 года, заверил Голденсона, что не сделал ничего такого, за что ему было бы стыдно.

Эрих фон дем Бах-Зелевский, повторно судимый в 1962 году, приговоренный к пожизненному заключению: «У всех – Гитлера, Розенберга, не говоря уже о тех, кто выполнял обязанности на востоке, – руки в крови. У меня же ее вовсе нет».

Освальд Поль, повешенный 7 июня 1951 года: «Я только выполнял приказы. Моя совесть спокойна».

Эрхард Мильх, заместитель Геринга, приговоренный к пожизненному заключению, на вопрос о жестокости медицинских экспериментов, на которые он дал свое письменное согласие, повторяет, что ему нечего стыдиться. Медицинский инспектор заверил его, что «по поводу этих экспериментов не имеется никаких поводов для жалоб».

Цитировать все было бы слишком долго и омерзительно. Некоторые из записанных показаний содержат краткий отрывочный анализ, с осторожным уклоном в сторону своего участия. Как, например, Ганс Франк, который был повешен 16 октября 1946 года. Он ссылается на волну истории, сметающую личный выбор, словно все остатки индивидуального сознания растворились в коллективном движении: «Есть только одно объяснение. Есть судьба, которая влечет за собой людей по дороге, даже если они на самом деле этого не хотят. Я говорю это не для того, чтобы оправдываться, а чтобы разъяснить некоторые вещи».

На первый план Ганс Франк выдвигает свой идеализм. То же самое сделает и Ганс Фрич, оправданный в Нюрнберге, но позже приговоренный судом по денацификации к девяти годам тюремного заключения. Он напоминает о «грозном идеализме, порожденном национал-социализмом», и может строить свою защиту только на основе «чистого идеализма с его стороны», с сопоставлением разницы масштабов индивидуальной и коллективной судьбы. Но Ганс Фрич представляет собой исключение. Он идет дальше. Он говорит о себе и отчитывается о совершающейся психической работе. Он сообщает Леону Голденсону о повторяющемся сне: его голова лежит на коленях у его матери, которая машет рукой и спрашивает: «Ну же, что происходит?» Проснувшись, он чувствует, что находится между двумя силами. С одной стороны, какой-то голос спрашивает его, почему он служил в этой системе, почему позволил втянуть себя в это, в то время как другой голос говорит ему: «Но как ты мог знать об этих зверствах, если ты невиновен?» Ганс Фрич задается вопросом, как мне кажется, искренне и выказывает признаки внутреннего конфликта, но не выражает чувства вины. Как и большинство, он переживает предательство больше, чем чувство вины. Он злится на тех, кто побудил его присоединиться к нацистской системе, но гораздо меньше осуждает себя за то, что сделал выбор в ее пользу. Но, возможно, существует расхождение между тем, что он формулирует, и глубинной психической работой.

Другие задним числом начинают выражать самокритику, как Вильгельм Кейтель, который был повешен 16 октября 1946 г.: «Сегодня я ясно вижу, что преобладающей чертой моего характера, возможно, является недостаток критического мышления». Остается открытым вопрос, является ли это чертой личности, постоянной характеристикой ее уникальности, психической адаптацией к потребностям совместных действий или же отменой любой критической инстанции в интересах коллективного импульса.

Иные, похоже, немного дистанцируются от того, что было их убеждением, их образом мыслей, исключая любые мысли третьих лиц, которые могли бы быть другими. Леон Голденсон делает важное замечание об Освальде Поле. Когда тот спросил его о персональной доле ответственности за «убийство 5 миллионов евреев», Поль выглядел обеспокоенным. «Он больше не был похож на уравновешенного, приземленного бизнесмена, рассуждающего об акциях и облигациях». Лицо офисного преступника перекосилось. Леон Голденсон пишет: «Было ясно – он все еще не может представить себе свою личную значимость в преступном мире нацистов, но, по крайней мере, начал понимать, какова точка зрения постороннего человека на его деятельность».

Для Поля сделать шаг в сторону – это: оставить на мгновение свою уверенность, приложить усилия, чтобы взглянуть на себя с точки зрения другого, позволить прорваться аффекту, эмоции – беспокойству. Ничего из этого Эйхман ни разу не сделал на протяжении всего судебного разбирательства. Ханна Арендт пришла к такому же выводу. Мысль, которая не может отделиться от самой себя, сосредоточенная на себе в полном неведении о другом, – это не мысль, а пустота мысли, в которой заключено зло. К этому мы еще вернемся.

Жаль, что Леон Голденсон не осуществил свой план написать книгу на основе этих интервью и что он чаще всего ограничивался грубым обобщением высказываний своих нацистских собеседников, воздерживаясь от каких-либо личных комментариев. Когда он выходит из этой схемы, все освещается как при вспышке молнии. Вмешиваясь, бросая вызов, вводя в отношения свои собственные эмоции, взаимодействуя, он сбивает с толку того, к кому обращается. При этом он наивно, по-человечески, просто, элементарно формулирует то, что любой из нас мог бы сказать, задавая вопросы, удивляясь. Обыденность зла в первую очередь касается каждого из нас. В этом смысле Изабель Дельпла права, говоря, что обыденность зла является эмоцией, прежде чем стать теорией[46]. Мы считаем, что наша реакция на что-то ужасное универсальна. С одной стороны, мы представляем, что бы мы испытали, если бы совершили такие действия. С другой стороны, у нас есть догадка, что они могут быть только очень больными, извращенцами или психопатами. Мы ошибаемся дважды. Мы не были бы теми, кем являемся сегодня, вне геополитических и исторических условий геноцида. Те, кто это делает, находятся в совершенно ином отношении к мышлению, эмоциям, психической жизни. Мы допускаем, что зло может быть обыденным только после того, как признаем, что оно противоречит нашему внутреннему чутью, и относим его к разряду того, что ранит нас. Обыденность зла – это наше удивление и разочарование. Оно говорит о нас столько же, сколько и о тех, кто его творит.

Давайте на мгновение остановимся на этом обмене мнениями между Леоном Голденсоном и Рудольфом Хессом, комендантом лагеря Освенцим, повешенным 7 апреля 1947 года на самом месте его преступлений.

На вопрос о количестве казней в Освенциме он отвечает с точностью и осторожностью, характерными для административного отчета: «Невозможно определить точное число. Я оцениваю его в 2,5 миллиона евреев». Голденсон спрашивает: «Включая женщин и детей?» Хесс соглашается.

«Что вы думаете об этом?» После этого Голденсон отмечает ошеломленный и апатичный вид Хесса, обезоруженного этим прямым вопросом. Голденсон повторяет свои слова и спрашивает Хесса, одобряет ли он то, что произошло в Освенциме. У него были личные приказы от Гиммлера, в которых говорилось, что, если евреи не будут уничтожены, именно они будут уничтожать немцев, – приказы, продолжающие узаконивание основ гитлеровского антисемитизма. Голденсон настаивает: «У вас нет собственного мнения или оценки?» Хесс: «Есть, но когда Гиммлер что-то говорил нам, это было настолько справедливо и естественно, что мы просто слепо подчинялись».

Чуть позже Голденсон использует сильный термин в том эмоциональном и аффективном наполнении, которое он подразумевает. Был ли Хесс «расстроен»? То же самое изумление Хесса, на этот раз выраженное его словами: «Я не понимаю, что вы имеете в виду, когда спрашиваете, расстроен ли я. Потому что лично я никого не убивал». Он добавляет, как бы преуменьшая свою роль и, похоже, не осознавая всей серьезности этого заявления: «Я был просто руководителем программы уничтожения в Освенциме». Гитлер и Гиммлер отдавали приказы об уничтожении. Эйхман отвечал за доставку. Он же – Хесс – наилучшим образом организовывал выполнение поставленной перед ним задачи.

Голденсон не ослабляет давления. Он снова берет его в оборот, используя сильные формулировки, обозначающие аффективно-эмоциональную психическую динамику: одолевали ли его мысли? Если да, то было ли это постоянно? Ему снились кошмары? Хесс отвечает, что у него нет «видений такого рода».

Имеется обмен мнениями такого же рода с Отто Олендорфом, который был повешен 7 июня 1951 года. Командир айнзацгруппы – мобильного подразделения для уничтожения людей – начинает с описания деятельности своих подчиненных: «Одна пуля, один еврей… в том числе дети… Заявлено 90 000, на самом деле только от 60 до 70 тысяч… как можно более гуманно… казнено всего 1000 детей». Голденсон настаивает, тогда Олендорф просит избавить его от этих вопросов. «Я достаточно страдал в течение многих лет», – говорит он ему с этой поразительной неспособностью освободиться от своего эгоизма, зацикленности на себе, столкнувшись с непосредственной связью между совершенным тогда злом и неловкостью, которую он сейчас испытывает. Чтобы притворяться, нужно, по крайней мере, приложить интеллектуальные усилия, чтобы поставить себя на место того, кто может думать или чувствовать иначе. Нужно знать, что это возможно. Ханна Арендт сделает аналогичные замечания по поводу реакции Эйхмана на его судебный процесс. Голденсон делает основной вывод, который можно отнести к подавляющему большинству лиц, совершивших геноцид: «Он не испытывает никаких угрызений совести, разве что для проформы. Имеется недостаток эмоций, но по этому поводу нечего сообщить с клинической точки зрения».

Олендорф очень хорошо описывает функциональное разделение, позволяющее ничего не испытывать к «целевой группе населения». На вопрос о том, какие эмоциональные потрясения он мог бы испытывать по поводу казни евреев, он дает чисто условный ответ, предварительно добавив, что это «никак не повлияло на его эффективность», что позволило ему «перейти к другим областям».

Как с Рудольфом Хессом, так и с Отто Олендорфом, поток вопросов Леона Голденсона интересен тем, что в нем раскрывается как человеческая очевидность, так и наивность. Это вопросы, которые естественным образом возникают у любого человека. Мы хотели бы предоставить тем, кто совершает геноцид, психические реакции и процессы, которые не могли быть их собственными. Если бы они испытывали такие чувства, то не совершили бы своих преступлений. Итак, существует принципиальное недопонимание. Хесса не одолевали и не преследовали мысли, его сон больше не был наполнен кошмарами, Отто Олендорф даже не дрогнул, когда Голденсон устроил ему настоящую бомбардировку вопросами.

Более основательно Леон Голденсон подвергает сомнению саму мысль своих собеседников. Он намечает то, что Ханна Арендт впоследствии рассмотрит более детально. Когда он просто спрашивает Хесса, что он об этом думает, тот «ошеломлен и апатичен». Когда Голденсон задает вопрос о его собственном мнении, он натыкается на стену. Такового не имеется. Не думаю, можно ли по этому поводу сказать, перефразируя слова одного из охранников лагеря Примо Леви: «Здесь нет никакой причины». Когда Голденсон переходит от мыслей к эмоциям, он не получает большего. Именно это отсутствие психической жизни, нехватка аффектов ведет нас к механическому, машинальному, операционному. Я вернусь ко всем этим точкам зрения, когда затрону взгляды Ханны Арендт на Эйхмана на его суде.

Записи Голденсона содержат очень стереотипные характеристики. Для некоторых они являются неотъемлемой частью их основной личности, с усиливающим фактором, облегчающим адаптацию к назначенной роли в действиях геноцида. В случае с некоторыми другими менее приукрашенные реакции, менее основанные на оборонительной позиции предполагают более богатую личность, скрытую под утилитарными защитными механизмами, без вмешательства эмоций.

Утверждать, что с их стороны нет ни малейшего сочувствия, – это прописная истина, к тому же крайне наивная. Проявления сочувствия не произошло, надежды на подобное, какими бы взвешенными они ни были, могут быть порождены только нашей наивностью. Приписывать покойным хоть каплю подлинного сострадания – значит инициировать невыносимый процесс критического пересмотра не только в плане идей, но прежде всего в плане основ психической деятельности. Это закон «все или ничего». Крошечный критический пересмотр, крошечная «слабость» – это значит сунуть палец в зубчатое колесо самовосприятия другого, которое выходит за рамки его статуса вещи и угрожает функциональному расщеплению. Это риск обрушения здания. К этому вопросу я вернусь более подробно, когда проанализирую последствия отсутствия чувства вины. Попытаюсь объяснить, почему появление такого обстоятельства практически невозможно.

Общие характеристики

Повторение одних и тех же утверждений, идентичных систем защиты и психических расстановок позволяет составить своего рода типичную позицию нацистского преступника перед лицом правосудия. Ее не следует путать с одноаспектным профилем личности. Это не единственный факт системы защиты от судебного преследования. Можно утверждать, что это «созвездие» ближе к набору характеристик адаптации к действиям геноцида. Иными словами, для совершения преступлений геноцида необходимы определенные психические состояния. Вот почему такие разные личности проявляют себя одинаково. Они просто подчинялись. Они были всего лишь винтиками в этой машине. Их совесть спокойна. Если их сон и нарушен, то не по этой причине. Они осуществляли контроль в соответствии с приказами, но на их руках нет крови. Они следили за тем, чтобы выполнение приказов происходило по правилам, без излишней жестокости. Когда могли, они щадили человеческие жизни. Настоящими виновниками были те, кто отдавал приказы, – Гитлер и Гиммлер, которые покончили жизнь самоубийством. Это вполне логично, поэтому они выражают негодование по поводу того, что их сбили с толку и подтолкнули к злу, но без угрызений совести. Они различают тех, кто задумал геноцид, и тех, кто его осуществил. Они не являются ни тем, ни другим. Они являлись только передаточным звеном. За редкими исключениями – туманными намеками на робкие критические отзывы – эти субъекты демонстрируют эмоциональную полнейшую пустоту.

Опрашиваемый исчезает за коллективным импульсом нацистов, отданными приказами. Он ссылается на идеализм национал-социализма, порывом которого он был унесен. Оказывается, он не способен говорить от первого лица, отвечать на простые вопросы, которые кажутся ему абсурдными, неуместными, если не сказать непристойными, поскольку они прямо противоречат собственному пониманию или воздействию, под которым он находится. Самое большее, он протестует против страданий, вызванных такими настойчивыми вопросами. У него исключительная неспособность рассматривать себя как несущего персональную ответственность. С ним это произошло. Такова была историческая обстановка. Это свидетельствует о коренной неспособности поставить себя на место другого, который не мыслил бы так же, как он сам. Все связи между теми мужчинами, женщинами и детьми, о которых идет речь, отрезаны от их личной и семейной жизни.

Что общего в случаях геноцида?

Пытаться размышлять о преступных явлениях, связанных с геноцидом, – значит быть обреченным думать вместо тех, кто не думает, чувствовать за тех, кто не чувствует, во всяком случае, в рамках ограниченного круга их преступных действий. Было бы абсурдно рассматривать феномен геноцида как внеисторический, внегеографический и транскультурный; путать истребление евреев в Европе с геноцидами в Камбодже, бывшей Югославии или Руанде. Но свидетельские показания раскрывают очевидные мнимые константы, касающиеся психических процессов, способствующих преступному деянию, и положения действующих лиц в последующем. Социолог Абрам де Сваан[47] делает по этому поводу важное замечание: «Что в одной культуре, что в другой у лиц, совершающих геноцид, неизменно наблюдается поразительное отсутствие каких-либо ощутимых проявлений раскаяния, жалости, вины или стыда». В том, что касается стыда, это более сомнительно, как, впрочем, признает сам де Сваан несколькими строками ниже. Стыд может присутствовать, но за то, что он проиграл и был выставлен на всеобщее обозрение в общественном окружении, которое осуждает то, что коллективно поощрялось. Следовательно, здесь речь идет не о заимствовании эссенциалистского подхода, который претендовал бы на установление универсальной истины, а о том, что делает психически возможным активное участие в преступлениях геноцида.

Как работает психика у совершающих геноцид

Чтобы лучше понять психические процессы, происходящие у лиц, совершающих геноцид, давайте осмелимся провести сравнение с серийными убийцами. У последних я описал психическую работу в процессе убийства в виде ряда психических операций, необходимых для облегчения совершения преступлений и устранения того, что было «болезненным» или «неприятным» при первых убийствах. Я настаивал на почти постоянном существовании в базовой личности тройного полюса с переменным утяжелением – психопатии, тревоги отрицания, нарциссической извращенности – вокруг расщепления Эго. Я сделал акцент на трансформации перенесенной ранней травмы в травму наносимую, на извращенном изменении положения, на безразличии к выбранным жертвам; на отсутствии какого-либо чувства вины, которое могло бы существовать вместе со стыдом за то, что его задержали и что его «тайная сторона» была выставлена на всеобщее обозрение, на уверенности в неизбежном повторении, если бы преступный путь убийцы не оказался прерван. Также я подчеркнул отсутствие удовольствия, связанного со страданиями другого, вместо которого присутствует удовольствие от своего безразличия к этим страданиям, как если бы убийца был защищен от того, что беспокоит большинство из нас, и как если бы он находился за пределами человеческого состояния.

Априори все это противопоставляет серийных убийц и участников геноцида.

Серийные убийцы действуют в условиях строжайшей секретности, руководствуясь скрытыми мотивами, не зависящими от них, без одобрения Суперэго или коллективного идеала. Их очень мало. В их биографии очень рано бывают отмечены дезорганизующие травмирующие ситуации.

Преступники, совершающие акты геноцида, убивают в коллективном порыве, во имя отданных приказов, с согласия своей совести, с целью оздоровления и очистки. Их может быть много. Их личности набираются из широкого круга обычных людей. Долг, идеал и послушание вместе производят эффект, уничтожающий всякую щепетильность и переворачивающий ценность, придаваемую этим действиям.

Итак, все или почти все противопоставляет их, поскольку часто сходные психические механизмы облегчают совершение преступления. Именно это я называю психической работой преступления. Но для лиц, совершающих геноцид, важно не попасть в ловушку индивидуального психологизма. Этим процессам в значительной степени способствуют идеологические матрицы, которые предлагают модели, указывают, как действовать, чтобы преступные действия были доступны как можно большему количеству людей. Например, нацизм превозносил любовь к своим и разжигал ненависть к так называемым врагам рейха, низведенным до состояния опасных зверей, открывая на индивидуальном уровне путь к функциональному расколу и объективации для всех, кто сливался в коллективном порыве. Когда множественное число растворяет единственное, никаких внутренних споров больше не происходит. Остается необходимость поместить преступную деятельность в пределы досягаемости психики. Чтобы появился субъект, противостоящий волне, все же необходимо, чтобы он хоть немного просуществовал вне массовой идеологии.

Первым этапом этой убийственной психической работы является ниспровержение, подрыв моральных устоев. Я больше не делаю чего-то из ряда вон выходящего, становясь преступником, преступая закон и приравнивая себя к богу. Даже наоборот. Я действую от имени своих начальников, командиров, идеологии, идеала. Я подчиняюсь. Я укрепляю свою идентификационную принадлежность. Кроме того, другие поступают так же, как и я, и, если бы я не пошел на это, я бы проявил недостаток смелости. Зло, поделенное на всех, становится коллективным благом. Но еще до преступных «обязательств», связанных с безразличием и долгом, все всегда начинается с разжигания ненависти и серии психических преобразований. Горячие чувства, сильные эмоции будут нейтрализованы на службе убийственной эффективности. Это путь, ведущий от ненависти к презрению, а затем к безразличию.

Таким образом, в самых разных геополитических контекстах процесс геноцида в первую очередь инициируют именно призывы к ненависти. Они фокусируются на огромной опасности, которую представляет собой некая этническая группа, стремящаяся уничтожить народ. Это парадокс овеществления жертв. На пути к верной смерти надо прежде свести их на нет, сделать всего лишь дикой толпой, лишенной всякого человеческого облика. Алиби геноцида – это законная защита народа от запланированного уничтожения. Именно Гитлер, повторяя то, что он уже сформулировал в «Майн Кампф», 1 января 1942 года писал, что der Jude[48] не уничтожит европейские народы и станет жертвой своих собственных махинаций. Радио тысячи холмов[49] кричало о том, что нужно нападать на тех, у кого длинные носы, кто высок и худощав и кто хочет господствовать над народом хуту. Именно Милошевич в своей речи 28 июня 1989 года в Приштине рассказал о битве на Косовом поле, в которой шестьсот лет назад сербы и их союзники по христианской коалиции потерпели поражение от османов. Он обещал, что Сербию ждут новые сражения[50].

Эта первоначальная ненависть приведет к ниспровержению моральных ценностей. Запрет превратится в предписание. Ради выживания нашего народа «ты будешь убивать». Эта мера законной защиты от огромной, фантастической опасности проливает свет на некоторые ошеломляющие реакции, как будто могут быть применены законы войны, как будто уничтожение в действии было просто ответом на угрозу истребления. Например, Отто Олендорф, командир айнзацгруппы, ответственной за гибель 90 000 евреев на Украине, объяснял Леону Голденсону, что он действовал максимально гуманно, избегая перегибов, соблюдая правила. Это было уже не просто уничтожение большого количества безоружных мужчин, женщин, детей и стариков, а предотвращение, упреждающий ответ на угрозу уничтожения немецкого народа.

Следующий механизм состоит в том, чтобы овеществить другого, понизить его до уровня объекта или животного. Депортированные были штуками, элементами, «Stück»[51]. Хуту использовали в отношении тутси те же звериные метафоры, что и нацисты. Убить еврея означало избавить землю от таракана, вши, крысы, то есть созданий, которые считались самыми отвратительными в животном мире, самыми паразитическими. Это расчеловечивание другого идет рука об руку с роботизацией самого себя во имя коллективного идеала и подчинения приказам. Из этого следует радикальное безразличие к другому. Ненависть – это помеха. Это сопровождается избыточными эмоциями. Самое большее – презрение, которое даже не является необходимым для выполнения задачи. То, что объект еще жив, – всего лишь этап, предшествующий его запланированному уничтожению. Чем меньше эмоций, тем легче совершить убийство. Это первый шаг, который имеет значение. Все остальное делает сила привычки. Но отсутствие чувства не является абсолютным правилом, и хроника массовых убийств регулярно свидетельствует об обратном: вызывание чувств посредством их освобождения в безмерности ужаса, словно непременно нужно было вместе наслаждаться тем, что бросили вызов и отменили все человеческие ограничения, поскольку речь идет всего лишь о вещах, не стоящих рассмотрения. Откликом нарциссической оргии серийного убийцы становится групповой запой в кровавой бане. Убивать детей на глазах у родителей, насиловать жену на глазах у мужа, унижать обреченных на смерть – значит укреплять ощущение того, что жертвы больше не являются людьми, поскольку они позволяют увести себя за пределы универсальных законов человеческого достоинства. Это удваивает оправдание их истребления, где они рассматриваются как вещи, не заслуживающие жизни. «Вы видите, что они не такие люди, как мы, и что мы правы!» Этот коллективный беспредел является для группы тем же, что нарциссическая оргия для отдельного индивидуума. Он заставляет самых обычных людей совершать наихудшие ужасы.

Овеществление целевой группы усиливает единение сверстников, совершающих геноцид, превозносит силу их общих привязанностей и ценностей как результат войны с врагом. Если здесь нет общей реальной опасности, то общая фантазия присутствует. Именно поэтому повествования многих лиц, совершивших геноцид, отвечают логике войны, с решимостью действовать, делая это в рамках ограниченного пространства войны. Вероятно, это также является причиной того, что у лиц, совершающих геноцид, практически никогда не наблюдается клиническая картина травматического невроза.

Любые психические изменения были бы невозможны без функционального расщепления, которое временно разрывает у лиц, совершающих геноцид, любые связи между моральными ценностями, их собственной историей и жертвами. Речь идет не о разрыве эго серийных убийц, чтобы выжить после ранних дезорганизующих травм. Это временное и обратимое расщепление, действующее только на время для облегчения преступных действий. Широко известна фотография коменданта концлагеря, который, вернувшись вечером домой, играет Моцарта на фортепиано в окружении своего любимого белокурого семейства. Читая «Сезон мачете» Жана Хацфельда[52], можно только поразиться тому, как эти люди собираются группами по утрам, будто идут на работу, а вечером возвращаются, чтобы предаваться болтовне и возлияниям «после трудового дня». Они возвращаются домой с работы. Опять же, крайне наивно полагать, что может существовать какая-либо психическая связь между человеком, которого собираются убить, и каким-либо близким родственником. Это два мира, которые не встречаются. Второй принадлежит к миру людей, а первый – вещь, лишенная всякого подобия человека. Если бы такая связь присутствовала, они бы не смогли этого сделать. Функциональное расщепление, включающее разделение на части, является необходимой, жизненно важной психической операцией.

То же самое и с сопереживанием. Было бы абсурдно думать, что все нацисты были психопатами, лишенными какой-либо способности сопереживать своим близким. Достаточно послушать, как они говорят о своей семье или друзьях. Вышеописанное касалось только врагов рейха и в первую очередь евреев. Отсутствие сопереживания соотносится с овеществлением.

Все эти механизмы вписываются в работу по банализации. Точно так же, как, отковывая металл, кузнец становится кузнецом, убийце нужно убивать, чтобы стать преступником.

Будет проводиться работа над ошибками. Исправлено то, что смущало в первые несколько раз, например, возможность встретиться взглядом с жертвами, быть забрызганным их кровью… Все должно способствовать тому, чтобы преступный эпизод стал таким же поступком, как и любой другой, в рамках нормального хода вещей. Работы Сэмюэля Таннера[53] иллюстрируют эту обыденность зла, которое представляет собой геноцид. Таннер пишет, что преступные действия исполнителей, по-видимому, неразрывно связаны с их самыми обычными делами, теми самыми, которые они выполняют ежедневно. Он описывает обыденность сходства. В Руанде использовали мачете – инструмент, который сопровождал повседневную работу. Таннер там связывает банальность знакомых мест и окружающей среды, банальность идеи и банальность повторения. Первоначально необычное становится привычным, и чем более рутинными становятся действия, тем меньше их психические расходы.

Почему повсюду можно видеть, что виновные в геноциде не испытывают угрызений совести? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны абстрагироваться от отвращения и осуждения, которые внушают нам эти убийцы, и посмотреть с определенной дистанции на отношения убийцы к своим жертвам. Неужели отсутствие у них чувства вины настолько загадочно, как кажется? Я так не думаю. Как эти субъекты могли чувствовать себя виноватыми в убийстве человека, которого они лишили всякого человеческого статуса?

Чтобы индивидуум действительно почувствовал угрызения совести, ему пришлось бы обратить вспять весь процесс психической работы над преступлением. Другой, которого обрекли на смерть, не был наделен человечностью и статусом себе подобного. Чтобы почувствовать вину, следовало бы мысленно вернуть их мертвым. Их нужно было бы оживить, воссоздав их психически, наделив человечностью, и снова убить, но на этот раз испытав весь эмоциональный заряд ужаса от этого деяния. Я часто размышлял об этом, когда проводил экспертизу некоторых серийных убийц: нужно было бы воссоздать другого, чтобы затем снова уничтожить его, убить, но на этот раз устанавливая связи между ужасом совершенного деяния и собственными страданиями в прошлом и настоящем. Бесспорно, речь идет о психической работе, которая – если бы она проводилась – привела бы к непреодолимым последствиям, связанным с чувством вины, отвращением к себе, риском морального крушения и даже самоубийства.

То же самое относится и к лицам, совершающим акты геноцида. В тех людей, которых я убил в то время, когда они ничего для меня не значили, мне нужно будет вдохнуть новую жизнь и человечность, восстановить с ними связь, снова считать их своими собратьями, а затем снова убить, чтобы испытать от этого много страданий, ненависти к себе до такой степени, что рискну покончить жизнь самоубийством. Поэтому я не стану этого делать.

Кроме того, будет необходимо переосмыслить индивидуальный и коллективный контекст преступлений, в то время как они были совершены в подчинении, в унисон групповой идентичности выполненного долга. Другими словами, будут разрушены все связи субъекта с командирами и соратниками, и на более глубоком уровне – его отношение к своей личной истории, образам воспитания и убеждениям, которые его сформировали. Кто способен отважиться на такой рискованный путь, включающий в себя много пересмотров, буквально разрывающих тебя в клочья? Тех, кто мечтает об успешно осуществленном геноциде, безусловно, больше, чем тех, кого мучают угрызения совести.

Этого хотела эпоха – вот что мы будем слышать чаще всего. Как мы видим, ожидание того, что виновные в геноциде действительно испытают угрызения совести, можно, скорее, отнести к разряду теоретической гипотезы. Точнее, к разряду невозможного. Отсюда следует то, что представляется большинству непонятным: вину следует искать со стороны жертв. Ужасный парадокс: тот, кто видит выживших после массовых убийств, совершает суицид, иногда спустя десятилетия после их освобождения, в то время как палачей даже не мучит бессонница. Они никогда не чувствовали себя исключенными из человеческого состояния. Именно пребывая в нем, они совершили свои преступления, и жизнь снова пошла своим чередом.

В заключение этой главы, посвященной геноциду, можно сказать следующее: совершенно очевидно, что невозможно говорить о личности, совершавшей геноцид, больше, чем делая описание личности террориста. Разнообразие выявленных разновидностей не следует путать со стереотипностью наблюдений. Абрам де Сваан совершенно справедливо отмечает, что, по-видимому, игнорируется тот факт, что у этих людей была жизнь до геноцида. То, что мы наблюдаем, относится скорее к психической работе преступника, чем к основной личности: растворение в коллективном порыве, неспособность сформулировать свою приверженность с точки зрения личного выбора; отсутствие сочувствия; овеществление жертвы; функциональный разрыв; отсутствие раскаяния…

Когда их потом допрашивают, все они говорят одно и то же. Но не все сделаны из одного и того же теста. Заметные общие черты являются отражением их психической адаптации к коллективным действиям, а не организации их личности. Для большинства нет никакой необходимости быть психопатами, лишенными всякого сочувствия к своим близким. То, что я называю психической работой преступления, адаптирует и формирует психику к преступным действиям.

Исключение, подтверждающее правило: бригада, которой командовал Оскар Дирлевангер, сам с преступным прошлым, состоящая из браконьеров и бывших заключенных, печально известная на Восточном фронте неоднократными бесчинствами[54]. Когда способствующие характерные черты навсегда закреплены в личности, это, разумеется, не мешает преступным действиям. Но что возмутительно для большинства из нас, так это тот факт, что большинство субъектов, совершающих такие преступления, позиционируют себя как обычные люди. Мы обращаемся к Ханне Арендт, как если понятие банальности зла может позволить нам тешить себя надеждой прояснить то, что коренным образом не поддается нашему восприятию и напрямую противоречит нашим ценностям. Мы могли бы также обратиться к тем, кто собрал высказывания лиц, совершивших геноцид, отметив поразительное совпадение их комментариев. Убивать становится легко, когда задействован ряд психических механизмов.

7. Психическая банальность зла

Перед нами ключевой вопрос этой книги: что можно сказать о многочисленных преступниках, у которых нет ни психоза, ни серьезного расстройства личности? Зло никогда не бывает обыденным. Но могут ли быть таковыми те, кто это совершает?

Введенное в 1963 году Ханной Арендт[55] понятие банальности зла вызвало и продолжает вызывать многочисленные споры. Не затрагивая в этой книге их все, я хотел бы проиллюстрировать, насколько мы, психиатры, являемся носителями этой иконоборческой идеи банальности зла. Не исключено, что впервые ее сформулировал именно психиатр, о чем свидетельствует переписка Ханны Арендт со своим учителем Карлом Ясперсом, психиатром и философом. 17 августа 1946 года Ханна Арендт написала Карлу Ясперсу об ужасах, совершенных нацистами: «Мне кажется, что эти преступления больше невозможно рассматривать юридически, что связано с их чудовищностью. За такое не существует подходящего наказания… Вне пределов преступления и невиновности, это фактически больше не в компетенции ни одного судьи на земле»[56].

19 октября 1946 года Карл Ясперс ответил ей: «Ваша теория меня немного беспокоит тем фактом, что вина, которая превосходит любую преступную вину, неизбежно приобретает определенное «величие», сатанинское величие… На мой взгляд, нужно видеть вещи во всей их обыденности, в их прозаической ничтожности… Я с ужасом вижу соблазн для создания мифов и легенд, так как все неясное уже представляет собой основу для них». Ханна Арендт сначала принимает обвинение, досадуя, что попала в такую ловушку. Затем она примет слова наставника на свой счет. Позже она сама это объяснит: «Одной из моих главных целей было разрушить легенду о величии зла, его демонической силе, лишить людей восхищения, которое они испытывают по отношению к великим злодеям, таким как Ричард III»…[57]

Мы продолжаем колебаться между чудовищным и обыденным, между невероятным и нормальным, между ложной очевидностью и противоречивой мыслью, ставшей обычным явлением, обыденностью зла; между предубеждением, что для совершения таких ужасов нужна выдающаяся личность, и удивлением, когда обнаруживается обратное.

Келли, Милгрэм, Браунинг, поддерживающие точку зрения Ханны Арендт, – таковы обязательные рекомендации всем, кто разделяет точку зрения, относящую геноцид к разряду обычных преступлений. Именно опираясь на них, теперь принято отстаивать обоснованность теории банальности зла. Предполагается, что каждый из них стал шагом к демонстрации того, что заявила Ханна Арендт.

Сначала о Келли. За несколько месяцев до Нюрнбергского процесса в ноябре 1945 года и за шестнадцать лет до Иерусалимского процесса экспертиза двадцати двух высокопоставленных нацистских деятелей была поручена психиатру Дугласу Келли, специалисту по тестам Роршаха[58]. Он приходит к выводу, что «подобных личностей очень легко найти в Америке». Совсем другого мнения придерживался Гюстав Жильбер – психолог, работавший вместе с ним; тех же субъектов он бы описал как параноидальных, шизоидных и нарциссических личностей. Ужасна судьба, как у Дугласа Келли, который покончит жизнь самоубийством в 1958 году тем же способом, что и Геринг, – отравлением цианидом. Эти экспертизы оставили неизгладимый отпечаток на его жизни и смерти.

Между утверждением Келли, которое обычно воспринимается как провокационное, и очень успокаивающей точкой зрения Гилберта мы сталкиваемся с частой дилеммой клинической психиатрии: растворяется ли зло в болезни, проявляется ли оно в классификациях или является сопутствующим?

Далее следует Милгрэм. Дискуссия будет возобновлена в 1963 году знаменитыми экспериментами психолога Стэнли Милгрэма, так называемыми экспериментами по подчинению авторитету. Они вызовут множество комментариев и критических замечаний. Остается идея, что диапазон субъектов, которые подчиняются, широк, независимо от характера отдаваемых приказов. Мы помним, что испытуемых приглашали по объявлениям для участия в эксперименте в рамках учебной программы Йельского университета за вознаграждение в размере четырех долларов. Они будут «учителями», которые под руководством экспериментатора накажут – по крайней мере, так они думают – ученика электрическим разрядом в случае ошибки. Сам Милгрэм определит результаты как неожиданные и тревожные, настолько впечатляющим оказался уровень подчинения руководству.

И, наконец, Браунинг. В 1992 году Кристофер Браунинг, американский историк, публикует статью «Совершенно обычные мужчины: резервный полицейский батальон 101 и «окончательное решение» в Польше»[59]. В ней рассказывается история 101-го резервного батальона немецкой полиции, убившего 83 000 евреев, 38 000 из которых – выстрелом в голову, и отправившего 45 000 из них в газовые камеры. Несмотря на предоставленную им возможность, лишь очень немногие из них остались в стороне от массовых убийств.

Более критическими по сравнению с Ханной Арендт являются работы, появившиеся сравнительно недавно: в 2006 году в написанной им биографии Эйхмана Дэвид Чезарани свидетельствует, что Эйхман был не только ревностным бюрократом, но и убежденным нацистом, человеком дела, увлеченным путешественником, служившим миссии, которой предавался с настоящей страстью[60]. Во Франции Изабель Дельпла считает, что банальность зла – это не столько идея, сколько состояние аффекта. Ханна Арендт рассказывает об Эйхмане меньше, чем о себе, с разочарованием обнаруживая, что эти преступники – обычные люди. Наконец, совсем недавно Абрам де Сваан открыто нападает на то, что называет доксой[61] Арендт – Милгрэм – Браунинга, согласно которой все являются потенциальными преступниками, способными на геноцид[62]. Но в интервью «Миру Книг» он выдвигает гипотезу об отсутствии «ментализации» у этих людей, моральное сознание которых сведено до своего узкого круга; они не способны видеть себя творцом своей жизни, у них не имеется сочувствия даже в минимальном количестве. При этом мне кажется, что он присоединяется не только к Ханне Арендт, но и к судебно-медицинскому клиническому анализу. Таков парадокс, с которым мы скоро столкнемся: без сомнения, ошибаясь в личности Адольфа Эйхмана, Ханна Арендт уловила что-то важное в его психическом функционировании, как и в функционировании многих преступников, не сумасшедших, не психопатов, что-то важное, что лишает их способности мыслить: они могут рассчитывать, рационализировать, описывать, анализировать события, философствовать… но это машинная логика – вне зависимости, гениальная или глупая, – а не мышление. С помощью психиатрии и психоанализа мы увидим, что следует под этим понимать. Ханна Арендт не выдерживает критики историков, зато именно ее взгляд «клинициста» сохраняет силу того, что вызвало такой скандал.

Клиническая психиатрия и зло

Что могут психоанализ и психиатрия сделать с моральным, философским и религиозным понятием? Почему зло? На это психоаналитик Андре Грин ответил в конце яркой статьи: «Зло без причины»[63]. Это абсолютная разрушительность, полнейшая вседозволенность, полная бессмыслица и чистая сила. Оно разрушает, сокрушает, режет, изолирует, прячется за тем, чем оно не является, но за пределами своих последствий ничего не говорит о себе самом. Как эксперты мы описываем клинические объекты, конфигурации, процессы. В судебно-медицинском заключении мы воздерживаемся от каких-либо оценочных суждений. В наши обязанности не входит размышлять о добре и зле. Но чтобы зло было обыденным, необходимо, чтобы это позволяла психика. Для нас, психиатров, именно эти стимулирующие психические механизмы следует понимать и разъяснять, чтобы пролить свет на то, что представляется возмутительным: как, казалось бы, обычные люди могут совершать такие ужасы, как геноцид, массовые убийства или террористические акты?

Иными словами, таким образом мы должны подойти к следующему вопросу: каковы психические условия и трансформационные процессы, которые могут привести самого обычного человека к совершению самых ужасных поступков? Когда мы задаемся вопросом, сможем ли мы завтра принять участие в массовом убийстве, нам кажется очевидным, что нет. И мы, безусловно, правы. Вот что нужно попытаться представить себе: что некоторые из нас сделали бы в условиях коллективного страха, изменения ориентиров, идеологической экзальтации, сосредоточения зла на предполагаемой агрессивной и опасной группе, мобилизации психических процессов переоценки себя, овеществления другого, смещения моральных ценностей, шаг за шагом трансформирующих нашу основную личность. Каждому нетрудно понять: то, кем мы являемся сегодня, не имеет ничего общего с тем, кем мы были бы в такой коллективной атмосфере. Тем не менее нет никаких оснований утверждать, что одна и та же ситуация поведет всех нас по одному и тому же пути.

Практика судебной психиатрии постоянно ставит нас перед этими вопросами. Соответствуют ли друг другу поступок и личность? Существует ли непрерывность или разрыв между преступлением и личностью преступника? Проще всего уклониться от них или, в ретроактивной иллюзии и тавтологической петле, свести деяние к черте характера личности, даже если таковая до этого момента была скрыта. Прошлое переписывается в свете настоящего. В личности обнаруживаются черты, которые, как теперь полагают, являются основой для преступных действий. Это было одно из важных критических замечаний Мишеля Фуко в отношении психиатрической экспертизы, когда он осуждал такого рода чудесное соответствие[64]: если он совершил изнасилование, значит, он извращенец! Если он проявил насилие, значит, импульсивен! Если он украл, то потому, что у него нет совести. «Именно это и делает вашу дочь немой», – продолжал он вместе с Мольером, насмехаясь над Диафуарисами[65] судебных заседаний.

Широко распространено мнение, что психиатр – это «тот, для кого все сумасшедшие»… Но он также и прежде всего тот, кто считает нормальными тех, кто большинству представляется преступными безумцами. Мы быстро становимся смешными в своем стремлении не признавать то, что обычно воспринимается как патологическое. Мой учитель Жан Мартель рассказал об одном эпизоде из начала его работы в криминалистической экспертизе: его вызывали в суд по делу человека, совершившего восемь изнасилований, и он сказал, что не обнаружил никаких психических патологий. Защищающий его адвокат – насмешливый и в такой же мере напыщенный, – вполне уверенный в том, какой эффект он сейчас произведет, спросил его: «Сколько, по-вашему, доктор, изнасилований должен совершить человек, чтобы считаться не совсем нормальным?»

Столкнувшись с ложными очевидностями и телескопическим эффектом записей, судебно-медицинские эксперты, а вслед за ними и психиатры вовсю принялись повторять, что самые ужасные преступления не обязательно являются патологическими и не только сумасшедшие могут вызывать ужас. Мне кажется, что еще один пример из тысячи иллюстрирует риск чрезмерного использования психиатрического описания болезней. Тот, что касается разрезания трупов. Будучи молодым экспертом, я разделял предубеждение, что разрезать труп для того, чтобы он исчез, могут только извращенцы и психопаты. Опыт работы в судебно-медицинской экспертизе показал мне, что это совсем не так. Мощные механизмы психической адаптации – дереализация, деперсонализация, функциональное расщепление, психическая диссоциация… – приходят на помощь тому, у кого нет другого выбора, кроме как разрезать труп, чтобы его не задержали, если он решил не сдаваться полиции. Он делает это почти автоматически, но его там нет. У него останутся лишь обрывки воспоминаний, которые тут же изгоняются, как если бы это был кошмар или деяния были не его, а кого-то другого. Всегда нелегко убедить в этом суд присяжных, тем более что всегда найдется психиатр, который убедит его в том, что рассматриваемый акт действительно соответствует извращенной динамике. Судьи и присяжные заседатели, спите спокойно, такие люди, как вы, защищены от совершения таких ужасов! «Ад – это другие».

Согласно распространенному в обществе мнению, те, кто совершил такие ужасы, являются «монстрами». Именно в этом Ханна Арендт была категорически не согласна с Эйхманом. Как раз это отрицал Примо Леви: «За редким исключением монстрами они не были, у них было человеческое лицо, как у нас с вами»[66]. Конечно, психиатры справедливо настаивают на бессмысленности этого обращения к образу монстра. Давайте не будем разбирать все по винтику. Мы здесь не электричество чиним. Клиническая работа – это еще и отмена образа чудовища. Этому мы могли бы привести множество примеров: во время судебного процесса над Мишелем Фурнье одна гражданская сторона назвала его «мифическим монстром, жаждущим крови своих жертв», в то время как другие смотрели на него как на «жалкого шута». Во время суда над Ги Жоржем у меня была возможность отреагировать на высказывание, что он будет «обречен на повторение», вызывая бурю сомнений, что противоречит нашему притязанию на знание всего, включая будущее, и противоречит отождествлению с преступным всемогуществом. Для широкой публики серийные убийцы часто воспринимаются как «Ганнибал Лектер», чей мощный интеллект погружен в зло, хотя на самом деле они жалкие неудачники, проворонившие все в жизни.

Не помню, чтобы за всю карьеру эксперта мне попадалось много злых гениев. Хитрость, коварство или злонамеренность редко требуют большого ума. Журналистка из еженедельного издания озаглавила интервью, представив меня как «эксперта по злым гениям». Остальные это подхватили. Нет ничего более далекого от моего опыта. У этого предубеждения тяжелая жизнь. Нам трудно представить себе: то, что нам дороже всего, – жизнь наших самых дорогих людей или наша собственная – может подвергаться угрозе со стороны каких-то субъектов по самым обыденным причинам из-за ничтожных проблем. Мы не можем поверить, что такое большое несчастье могло произойти из-за такого незначительного человека.

Ханна арендт, клинический психолог

Итак, Ханна Арендт присутствовала на части судебного процесса в Иерусалиме в качестве репортера New Yorker. Женщина-философ там была в качестве журналиста, а также и клинициста в своем роде. Здесь мне нужно привести более длинную цитату, поскольку ее клиническое описание Эйхмана точно иллюстрирует то, что я пытаюсь установить: моя гипотеза состоит в том, что Ханна Арендт обладала сильной интуицией в отношении того, что клиническая психиатрия определяет как оперативное мышление, недостаток психической развитости и неспособность индивида классифицировать собственные эмоциональные проявления. Для лучшего понимания давайте начнем с определения терминов, введенных Ханной Арендт после описания Эйхмана.

В 1962 году Мишель де Узан и Пьер Марти описали у психосоматических пациентов расстройство мышления, квалифицируемое как операторское, которое в основном характеризуется неспособностью выражать эмоции; речь, сведенная лишь к фактическому, описательному, и крайняя скудость воображения[67].

В 1973 году Питер Сифнеос определил алекситимию как неспособность словесно выражать свои эмоции и чувства; ограниченность творческой жизни; преимущественное обращение к действию и повествование, привязанное к описательному измерению. Сифнеос не ограничивает этот тип психического функционирования только психосоматическими пациентами, ссылаясь также на определенных наркоманов, алкоголиков, социопатов, больных с пограничным состоянием. Частота алекситимии оценивается примерно в 10 % населения. Все, кто работает в тюрьме или занимается судебно-медицинской экспертизой, знает, насколько часто она встречается у лиц, совершивших сексуальные преступления. Под недостатком психической развитости психоаналитики понимают неспособность контролировать и интегрировать психическое возбуждение, соединяя его с ассоциативными связями. Работа по взаимодействию не выполняется. Психическая интеграция сообщений, поступающих от тела, и восприятия мира затруднена, как и поток мыслей, который не может развернуться.

Пришло время, как мы и договаривались, процитировать Ханну Арендт. Итак, вот что она писала, с самого начала помещая себя в психологическое измерение: «Напечатанный на машинке немецкий текст полицейского допроса, каждая страница которого была исправлена и утверждена Эйхманом, является настоящим кладом для психолога при условии, что у него хватит мудрости понять: ужасное может быть не только абсурдным, но и откровенно комичным».

Ханна Арендт указывает на основной момент – полную неспособность Эйхмана проложить путь к другому, освободиться от своего эгоцентризма в самом прямом смысле этого слова: «Но хвастовство – распространенный порок, а в характере Эйхмана имелся более конкретный важнейший недостаток: практически полная неспособность рассматривать что-либо с точки зрения другого».

Ханна Арендт настаивает на бессодержательности и стандартности формулировок Эйхмана: «(…) Он извинился, сказав: «Административный язык – единственный, которым я владею». Но здесь следует отметить, что административный язык стал его языком, потому что этот индивидуум на самом деле не способен произнести ни одной фразы, которая не была бы клише (были ли это те клише, которые психиатры оценивали как «нормальные» и «желательные»)».

Ханна Арендт выводит все эти особенности из центрального и первичного расстройства, часто неправильно понимаемого, поскольку речь идет не о мышлении – неважно, философа или малообразованного человека, – а о мысли, лишенной самой психической жизни: «Чем больше его слушаешь, тем очевиднее становится: его неспособность говорить тесно связана с его неспособностью думать – особенно думать с точки зрения другого человека. С ним было невозможно общаться не потому, что он лгал, а потому, что он окружил себя наиболее эффективными механизмами защиты от слов и присутствия других, а следовательно, от реальности как таковой».

Затем Ханна Арендт описывает настоящий гротеск, свойственный этому субъекту, который может представить себя только жертвой, рассказывающей о своих несчастьях, даже не осознавая глупости и нелепости такой позы в таком месте после таких событий: «Несмотря на все усилия обвинения, можно видеть, что этот человек не был «монстром»: но было действительно трудно не предположить, что перед нами был клоун. И поскольку такое предположение было бы фатальным для всего предприятия и его было довольно трудно поддержать, учитывая страдания, которые Эйхман и его единомышленники причинили миллионам людей, его худшие выходки остались практически незамеченными и никогда не были раскрыты».

И, наконец, Ханна Арендт иронизирует по поводу тех полдюжины психиатров, которые, обследовав Эйхмана, переоценили его предполагаемую нормальность: «Во всяком случае, более нормальным, чем я сам», – воскликнул один из них, закончив обследование; в это время другой психиатр объявил, что весь его психологический настрой, его поведение по отношению к жене и детям, его отцу и матери, его братьям, сестрам и друзьям были не только нормальными, но и вполне приемлемыми».

Мы подошли к самой сердцевине вопроса, поднятого в этой книге: ни конформизм, ни гиперадаптация к окружающей среде, ни отсутствие психических заболеваний или серьезных расстройств личности не являются нормальным состоянием. Функциональная нормальность, достаточно нормальная психика, подразумевает, что субъект не путает себя с тем, что от него ожидается, не срастается со своими идеалами; нужно, чтобы у него сохранялась способность обдумывать свои действия, поддерживая критические сомнения и дискуссию с психическими инстанциями. Посредством своих замечаний Ханна Арендт огромными шагами удаляется от одного лишь общего обозначения в классификациях, как будто этого было достаточно. Она оказывается ближе к психодинамическому клиническому анализу, который пытается осознать само движение психической жизни, в данном случае ее пустоту и нехватку чего-либо.

Иерусалимский судебный процесс

Приступая к рассмотрению Иерусалимского процесса, анализа Ханны Арендт и некоторых резких критических отзывов, которым тот подвергся, позволю себе несколько замечаний, основанных на моем собственном опыте в качестве эксперта на судебных процессах – менее «исторических», но вызвавших аналогичные или, по крайней мере, похожие споры. Положение клинициста, которое де-факто занимала Ханна Арендт, действительно заставляет меня вспомнить, во всех подробностях, о некоторых громких судебных процессах, когда правосудие потерпело неудачу, не справившись с поставленными целями. Действительно, оно часто основывается на неудовлетворительных, посредственных или откровенно ошибочных психиатрических экспертизах.

Талантливым судебным обозревателям[68] благодаря проницательности своего взгляда, анализу взаимоотношений, переломных моментов, сопоставлению свидетельских показаний, накоплению наблюдений с течением времени удалось составить портрет куда более сложный и яркий, чем тот, что получается в результате некачественной экспертизы или вмешательства сторон в судебный процесс. Тогда насмешка над некоторыми утверждениями или карикатурное сокращение некоторых утверждений отпадают сами собой.

Главный аргумент в пользу опровержения анализа Ханны Арендт заключается в том, что она была обманута, «одурачена» системой защиты Адольфа Эйхмана на суде, такой же, как у большинства нацистских преступников: прикрываясь приказами и выставляя себя человеком долга, они скрывали свою абсолютную приверженность истреблению евреев Европы и свой страстный антисемитизм. По мнению Абрама де Сваана, Ханна Арендт даже пополнила запасы глупости комментариями о Холокосте, тем самым позволив заманить себя в ловушку. Таким образом, то, что она, возможно, приняла за метроном, было бы всего лишь позой для самозащиты[69].

Здесь я хотел бы чуть поменять тему и остановиться на своем опыте работы в качестве эксперта суда присяжных. Нет ничего более сложного для рассмотрения и, следовательно, для передачи суду, чем ответ на вопрос: перед нами сознательная и преднамеренная система защиты в попытке смягчить приговор или результат неосознанных способов защиты и адаптации, характерных для психической организации исследуемого? Помещая себя в ситуацию, близкую к Иерусалимскому судебному процессу, я бы сказал, что ответить на это нелегко из-за запутанности записей. Вся трудность состоит в том, чтобы понять, насколько они запутаны. Каждый защищает себя теми способами, какие есть под рукой. Опасаясь ослабления свободы воли, адвокаты по гражданским делам или главный адвокат часто, опираясь на цепочку фактов, отвергают любое другое освещение, кроме лжи, систему защиты, ссылаясь на «врачей души» с их широко известной склонностью все объяснить и все извинить. Помимо того что осветить – не значит оправдать, а понимание не препятствует наказанию, такого рода снижение человеческих сложностей со стороны «тех, кому это не сделано», уводит в сторону и загоняет в тупик часть интереса судебного разбирательства. Раскрытие сложности психических механизмов никоим образом не смягчает уголовной ответственности субъекта. Следовательно, мы спорим по пустякам и составляем портрет преступника, который не заслуживает доверия в своем карикатурном сокращении до симуляции, лжи или в чистой системе защиты. Судебный процесс теряется в положениях и контрпозициях, следствиях и впечатлениях слушания, не в состоянии признать, что поведение обвиняемого не обязательно совпадает с упрощенным образом лжеца, стремящегося смягчить свою ответственность.

И наоборот, неспособность увидеть, что судебный процесс представляет собой особую структуру, которая может привести к стиранию, смягчению, выхолащиванию или лжи, интерпретируя все реакции и поведение субъекта как последствия его психической организации, составляет симметричную ошибку.

Одним из возможных путей выхода из этого тупика является наблюдение за возникновением в ходе судебного разбирательства момента разрыва, сбоя, подлинности, момента истины, который иногда бывает кратким, но который свидетельствует о продолжающейся психической работе, от даже минимальной открытости к самокритике, от возникновения внутреннего конфликта к отрыву от согласованных утилитарных позиций. Вот этого момента и ждут судебные обозреватели, как представляется задним числом, все делается четким и упорядоченным. В течение долгих месяцев Иерусалимского процесса ничего подобного не было. Ханна Арендт хорошо описала назойливое повторение одних и тех же предсказуемых реакций, тех же пустых обтекаемых высказываний, того же отсутствия эмоций, плохо передаваемое «эго». Тот факт, что Адольф Эйхман вызывает у присутствующих на суде третьих лиц раздражение и досаду. Он выглядит как человек, который никогда не поступается механической, усыпляющей и холодной мыслью. Также он вызывает ярость потому, что присутствующие не могут увидеть, как он выказывает признаки внутреннего конфликта. Вот в этом и вся проблема. Адольф Эйхман и другие преступники, вместе взятые, на это не способны. Рыхлые, проницаемые, они живут в симбиозе со средой, которая их несет. «С ними это случилось», как они задним числом определяют произошедшее; но их как будто унесло течением, они никогда не колебались, не взвешивали все за и против, никогда не задумывались о смысле своей приверженности. Как становится ясно потом, поскольку у них отсутствует «что-то персональное», крохотная частичка психики, которая ускользает от плоского изложения событий, в которые они были вовлечены, эти субъекты на самом деле не чувствуют себя ни виноватыми, ни ответственными. Времена изменились. То, что они сделали, осталось в прошлом. Они не несут за это ответственности. Этого хотела историческая эпоха.

Как бы это ни приводило в бешенство большинство неврастеников, которыми мы являемся, это ускользает от их собственной психической организации. В этом и есть заслуга Ханны Арендт, которая уловила это измерение почти клиническим взглядом.

Но, прежде чем я продолжу дальнейшее повествование, сперва хочу заметить, что считаю гениальной догадку Ханны Арендт о расстройстве мышления, которое психиатры и психоаналитики описывали в течение последнего полувека, и подвести итог: Адольф Эйхман замкнулся в системе защиты, но она в значительной степени выходила за рамки контролируемой, преднамеренной позиции, руководствуясь только своим положением обвиняемого. Это был единственный выбор, который ему оставила его неспособность мыслить иначе: «включить» защиту от эмоций и барьер от реальности. Но это было гораздо больше, чем просто прикрытие: это был он сам.

Возможно, мы могли бы уловить жизненно важную защитную проблему такого расстройства мышления, которое приводит к тому, что субъект никоим образом не может быть затронут ни изнутри, ни снаружи; в этой связи вспоминается известный случай из интервью Гитты Серени с Францем Штанглем, комендантом лагеря Треблинка. Он сопротивлялся потоку бескомпромиссных вопросов уклончивыми, обтекаемыми ответами. Но в конечном счете Франц Штангль признал свою личную причастность, установил интеллектуальную и эмоциональную связь между своими действиями и своей личностью. На следующий день он умер от сердечного приступа.

Ложь

Мне представляется необходимым остановиться здесь на одном важном моменте Иерусалимского процесса, а также многих других более обычных процессов, в которых я участвовал в качестве эксперта. В определенной степени судебный идеал – но также и простота – состоит в том, чтобы привести отношение обвиняемого в соответствие с очевидностью его моральной и уголовной ответственности. Он не должен был нарушать закон. Он взвесил последствия своего выбора. Если он искажает то или иное событие в фактической и описательной стороне своих показаний, это означает, что он лжет с чисто утилитарной целью: отрицать – частично или целиком – свою ответственность, чтобы избежать самого сурового наказания. Здесь преследуется двойная цель: не отягощать себя психологизирующими выбросами, ошибочно воспринимаемыми как средство смягчения ответственности, и не обесценивать ужас совершенных деяний, что дает возможность изображать личность преступника как чудаковатую, непоследовательную или даже нелепую. Некоторые ошибочно полагают, что было бы оскорблением для жертв изображать того, кто сломал их жизни, жалким ничтожеством. Виновник зла должен быть на высоте несчастья. Ужасная ловушка, превращающая зловещих марионеток в чудовищ с дьявольским мышлением, тех, что прогнозировали, рассчитывали и совершали зло сознательно, ради удовольствия сделать это!

Позвольте мне высказать замечание, основанное на моем опыте работы в суде присяжных: это ловушка, в которую не попадают великие генеральные адвокаты. Сложность имеющихся данных, констатация неспособности предвидеть и заранее продумать преступное действие, его проблемы и последствия – все это не обязательно идет рука об руку со смягчением ответственности и наказания. Иногда случается, что полномочия генерального прокурора побуждают его дорабатывать портрет преступника только для того, чтобы убедительно узаконить справедливое наказание. И потом, что за правосудие, которое отрицает часть истины, касающуюся психических процессов, и в то же время провозглашает, что ставит своей целью судить человека, совершившего это деяние? Педагогика сложности – это мое призвание как эксперта. Мне представляется крайне важным отвернуться от упрощений и облегчений, даже если это повергнет суд в замешательство. Оставляю другим заботу свидетельствовать, чтобы самым примитивным образом заявить: это лжец, притворщик, который пытается уйти от ответственности за свои чудовищные деяния. Проходите, не задерживайтесь! Тут нечего понимать. Это сказал эксперт.

Но вернемся к Иерусалимскому процессу. Вот ловушка, в которую Ханна Арендт не попалась: «Несмотря на все усилия обвинения, можно видеть, что этот человек не был «монстром».

Ну разумеется, Адольф Эйхман лгал! Конечно, он занял оборонительную позицию, используя свою систему защиты! Но рассматривать только этот аспект – значит упускать из виду исторические проблемы судебного процесса и поразительные догадки Ханны Арендт. Неспособность мыслить включает в себя ложь, но не сводится к ней. Дети очень хорошо говорят об этом: «Он лжет, как дышит». Если все это ложь, то потому, что за пределами заявления об участии в том или ином событии сама мысль не может развернуться.

Все, что он утверждает, является ложью, потому что основано на коренной неспособности отличить хорошее от плохого, то есть зло от добра; занять другое место, кроме его собственного, которое он дал себе и которое ему было назначено; почувствовать то, что он высказывает, испытать это эмоционально, представить себе, что, вместо того что было, могло произойти что-то еще. Адольф Эйхман – не лжец. Он – человек, лишенный мышления и сопутствующих ему эмоций. У него нет злого умысла, это была вся его вера, которая являлась полностью неверной.

Ханна Арендт делает убедительное краткое изложение всех этих моментов: «И судьи не поверили этому, потому что они были слишком добры, а также, возможно, потому, что слишком хорошо осознавали сами основы своей профессии, чтобы признать, что средний, «нормальный» человек – не слабоумный, не подвергшийся идеологической обработке, не циник – может быть абсолютно не способен отличить добро от зла. Поскольку он время от времени лгал, они предпочли сделать вывод, что он лжец, – и упустили из виду величайшую моральную и даже юридическую проблему, порождаемую всем этим делом. Их аргументация основывалась на предположении, что обвиняемый, как и все «нормальные люди», должен был осознавать преступный характер своих действий; Эйхман действительно был нормальным в той мере, в какой «он не был исключением в нацистской системе». Однако в условиях Третьего рейха только от «исключений» можно было ожидать «нормальной» реакции. Эта простая истина создавала дилемму, которой судьи не могли избежать и которую они также не могли разрешить».

Безусловно, человеческое правосудие может судить только людей. Но через Адольфа Эйхмана также была осуждена система смерти, ревностным организатором которой он был на самом высоком уровне, не для того, чтобы смягчить его персональную ответственность, а для того, чтобы судить человека как можно ближе к истине, которую он сделал своей. Мы не выходим из этой апории[70]. Тем более что характерной чертой таких субъектов является как раз их неспособность сохранять хоть малейшую самостоятельность, отмечать малейшее отклонение от того, что было их идеологией.

Расстройство мышления

Как и обещал, я перехожу к тому, что для меня как психиатра составляет основу представления о банальности зла: к пониманию Ханной Арендт клинического аспекта расстройства мышления Адольфа Эйхмана.

Но чтобы понять это и выйти за рамки надуманных пререканий, необходимо учитывать, что Адольф Эйхман был страстным антисемитом (Чезарани); подсудимым, постоянно увиливающим от всякой личной причастности (де Сваан); человеком, способным вспоминать свои деяния только в контексте слияния с Третьим рейхом и никогда не чувствовавшим персональной ответственности за свои действия из-за неспособности думать об этом от первого лица или задаваться вопросом о других, которые могли бы думать иначе (Арендт).

Система защиты, защитный механизм и постоянство психического функционирования запутываются, делая невозможным любое стремление распутать клубок. Участие мысли субъекта в деянии, а также исключительное использование мысли как чистого оперативного инструмента никоим образом не умаляет уголовной ответственности Адольфа Эйхмана. Впрочем, Ханна Арендт никогда не переставала заявлять об этом во всеуслышание. Жаль, но, как это часто бывает в стольких судебных процессах, страх и подозрение в попытках снять с себя ответственность обостряют бесплодные споры и противоречат насущной необходимости человеческой истины, которая не может не быть сложной и противоречивой. Честь правосудия – выносить приговоры, пусть даже очень суровые, только тем людям, психический путь которых действительно пытались понять.

На самом деле мы являемся пленниками наивного взгляда на субъекта, который, как предполагается, прежде чем приступить к деянию, посовещался об этом с самим собой. Нам хотелось бы верить, что он абстрагировался от социального, геополитического и идеологического контекста в диалоге с самим собой, прежде чем продолжить обсуждать это на каждом этапе своего преступного пути. Это смешивает реальность мобилизованных психических процессов с вымыслом, необходимым для пенитенциарной системы, свободой воли, гарантирующей ответственность всех, кроме немногих, психически больных. То, что должно быть, не то, что есть. Вполне возможно, что индивидуум никогда не взвешивал последствия своих действий до, во время и после их совершения, оставаясь при этом уголовно ответственным. Таковым является подавляющее большинство случаев, описанных в этой книге.

Мысль, что судебному процессу обязательно предшествует предварительное разбирательство, закрытое и внутреннее, – это позиция разума. Игнорируя то, что тем не менее является существенным, – отсутствие каких-либо расхождений между субъектом и коллективным импульсом, – Эйхман обладал потенциальной психической свободой не вступать в нацистскую партию и по-другому направлять свою судьбу, потому что он не был психически больным, склонным к бредовому детерминизму. Для психиатра все остальное – не более чем словесность. Слишком часто потенциальную способность к обсуждению путают с самой реальностью обсуждения. Этого никогда не происходило, потому что за пределами предполагаемого послушания простого винтика Эйхман был страстно предан тому, что для него было благом. Но нельзя путать единственный недостаток любого закрытого обсуждения с тем, что Ханна Арендт обнаружила в плане отсутствия мысли, что намного превосходит ее. У Ханны Арендт было особенное чутье в отношении двух основных характеристик, наблюдаемых у очень многих, казалось бы, обычных преступников и правонарушителей. Во-первых, это абсолютное отсутствие сочувствия, то есть неспособность поставить себя на место другого или представить его точку зрения; для преступника подобное невозможно и даже нелепо. Адольф Эйхман занимает позицию жертвы. Сам не отдавая себе в этом отчет, он теряется в ситуациях, которые были навязаны ему судьбой. Далее следует защитное использование слов, лишенных какой-либо эмоциональной нагрузки.

Кстати, Ханна Арендт четко помещает свой анализ в психодинамический разряд, ссылаясь на «клад для психологов» и называя употребление слов Адольфом Эйхманом защитным механизмом. Опять же, вызывает сожаление, что Ханне Арендт приписывают идею о некой интеллектуальной скромности Адольфа Эйхмана, которая заставила его слепо подчиняться приказам. Отсутствие мышления не является идиотизмом и не ведет к снятию ответственности.

Адольф Эйхман – это прежде всего субъект проницаемый, проникнутый нацистской идеологией, исполнитель, занятый ее воплощением. Чезарани настаивает на том, что «зависит от его выбора». Ханна Арендт была поймана в ловушку его лжи, злонамеренности, системы защиты, в рамках которой он утверждал, что эта миссия оказалась возложена на него совершенно случайно.

Для меня как психиатра правы оба. Адольф Эйхман неизбежно «выбирал», поскольку ему не мешало никакое психическое расстройство. Но его честолюбие, непоколебимая приверженность нацистскому проекту, его проницаемость для окружения, перфекционизм в исполнении порученного ему дела, которое он хотел завершить… не были удержаны личной оценкой, мышлением и обращением к личным ценностям, которые не полностью совпадают с нацистской идеологией.

Здесь я должен заострить внимание на одном поразительном моменте в отношении возражений, выдвинутых против Ханны Арендт: раздражение и даже возмущение, которое она вызывает, и готовность противоречить ей, по-видимому, больше относятся к редуктивным интерпретациям, которые приписываются ее мыслям, чем к тому, что она сформулировала сама. Разве это хороший способ полемики – все преувеличивать до такой степени, при этом оставляя в стороне то, что она действительно написала? Дэвид Чезарани выдвинул против Ханны Арендт ложное обвинение, заподозрив в желании сделать Адольфа Эйхмана лицом, которое не может быть привлечено к ответственности. Изабель Дельпла, приписывая Арендт проект по спасению мышления, по-видимому, пренебрегает масштабом расстройства мышления, явно помещенным Ханной Арендт в психодинамический регистр. Что же касается Абрама де Сваана, который обращается с ней без всякого пиетета и упрекает французскую аудиторию в чрезмерном почтении к идее «банальности зла», лично я полностью присоединяюсь к ней, настаивая на недостаточной развитости психики у лиц, совершающих геноцид. Еще одной ошибкой было бы сделать из разработок Ханны Арендт, основываясь на примере Эйхмана, обобщенную, усредненную модель, своего рода образец нациста. Это совсем не так, как совершенно справедливо отмечает Жерар Рабинович[71]. Он добавляет, что мастерский урок Ханны Арендт был бы совсем другим, если бы можно было судить Гиммлера, Бормана, Геринга или Менгеле в ее присутствии. Быть кабинетным ученым – это совсем другое.

Пустота мышления

Я оставил открытым один существенный вопрос: в чем заключается та небольшая разница, особенность, которая отличает этих индивидуумов, казалось бы, лишенных патологии, от совершенно нормальных людей? Абрам де Сваан критикует назойливое повторение ситуационной теории и выдвигает гипотезу о расстройстве ментализации. На самом деле не каждый может это сделать, и тем, кто это делает, чего-то не хватает. Чего? Разве не это имела в виду Ханна Арендт, когда писала, что зло заключено в пустоте мысли и что остановка мысли является условием варварства? Это интерпретируется по-разному в зависимости от того, кто это делает – философ, юрист или клинический психолог. Изабелла Дельпла приписывает Ханне Арендт стремление сохранить мысль: «Если Эйхман не думает, то мысль сохранена».

Она видит в этом философский шаг, призванный помочь мышлению. Очевидно, что пустота мысли не является ни глупостью, ни коварством, ни разумом зла. Как мы можем не сопоставить эти знаменитые высказывания Ханны Арендт с тем, что мы, среди прочего, знаем о психическом функционировании лиц, совершивших сексуальные преступления? Работая в тюрьмах, психиатры и психоаналитики пришли к выводу, что «тюремные извращенцы» не имеют ничего общего с «диванными извращенцами». Бедность психики и отсутствие фантазии – для них норма. О своих преступных деяниях им нечего сказать или почти нечего.

Разум зла – это понятие в очень большой степени является мифом. Лишь немногие действительно великие извращенцы создают сценарии, основанные на том, чтобы получать удовольствие от страданий другого. То, что психоаналитики обнаружили в тюрьмах у сексуальных преступников, – не пышное богатство фантазий, а творческая пустыня и самая грубая разрушительность. С другой стороны, чаще всего зло разворачивается во имя Добра, Блага, Справедливости, Чистоты. Так называемый разум зла – это преувеличенная защита добра. Это зло необходимо для победы добра. Цель добра оправдывает средства зла.

Повторяю, у Ханны Арендт была сильная интуиция относительно того, что клиническая психиатрия исследовала с точки зрения оперативного мышления, недостаточной разработки или алекситимии. Она описывает пустую болтовню Эйхмана, его смехотворные высказывания, в том числе в адрес давних свидетелей, отправленных в зал, его «фирменные» стереотипы, неспособность поставить себя на место других и склонность эмоционально относиться только к себе самому – но это все не является недостатком интеллекта, на который она указывает. Она живописует неиспользуемое мышление, холодное, как работающий механизм, выхолощенное, сырое. Для нас, клинических психологов, это мысль, неспособная использовать язык для описания чувств. Это неспособность отличать эмоции и чувства от телесных ощущений. Это нагромождение внутренних конфликтов, которые остаются нераскрытыми. Это вербализация, ограниченная описанием конкретных фактов и действий. У речи нет другого назначения, кроме как заполнить пустоту. Это бедность воображения и сновидческого материала. Это потребность в зависимости, неспособность сохранять и защищать свою индивидуальность и систему ценностей перед группой.

Иными словами, Ханна Арендт обладала интуицией в отношении целого клинического поля, которое психосоматические пациенты, сексуальные преступники, страдающие раздвоением личности, некоторые алкоголики, «нормопаты»… научили нас лучше узнавать.

Возвращаемся к Эйхману

Что осталось на Иерусалимском процессе от того фанатичного, страстно антисемитского Эйхмана, убежденного в грандиозности проекта искоренения еврейской расы, враждебной рейху, исторической угрозы судьбе Германии, от бывшего нациста, который в 1957 году в своем интервью хвастался, что сожалеет лишь об одном: он не выполнил до конца свою спасительную задачу? Ничего: какой-то ничтожный, мелкий администратор, безликий индивидуум, надеющийся спасти свою шкуру, прикрываясь образом послушного исполнителя. Было ли это системой защиты? Конечно, но главное в другом. Ничего не осталось от того Эйхмана, который был оберштурмбаннфюрером и по приказу которого совершались массовые убийства. Эти двое совпадают друг с другом. После краха рейха осталась только марионетка без собственного существования, полностью растворенная в коллективном деле, которому она служила и с которым была связана. Ни ощущения личной причастности, ни сомнений, ни угрызений совести, ни остатка размышлений, ни малейшего расстояния между делом и его исполнителем.

Но не часто ли так бывает? Сколько раз у меня возникало ощущение, что передо мной спущенный воздушный шар, сломанная марионетка или фанфарон, доведенный до состояния марионетки? Вот, значит, они какие: убийца с востока Парижа, насильник с парковки, дворцовый аферист, террорист, погубивший страну? Как золотая рыбка, выброшенная из аквариума и жалобно трепещущая. Без атмосферы, которая его несла и поддерживала его преступные амбиции, этот субъект исчез без остатка. Даже если принять во внимание крушение иллюзий, стыд за то, что он подвергся критике и осуждению, нет ни малейшего намека на подлинную личную реакцию, которая могла бы затронуть этого «собеседника».

Даже если некоторые, несмотря ни на что, способны проявлять остатки человечности, делать трогательные высказывания, это лишь потому, что они существуют вне того, что они сделали, и его контекста. Тот мошенник – не просто краснобай, который злоупотреблял властью над своими жертвами и вел роскошный образ жизни, пока его не посадили в тюрьму. Тот субъект, совершивший преступление на почве страсти, который, на мгновение выйдя из образа страдающей жертвы, робко задается вопросом, как он мог дойти до этого, не приписывая это только предательству своей спутницы, делится с нами мгновением своей подлинности. Но когда десубъективированный индивид использует свое мышление только как орудие своей власти, своего честолюбия и прежде всего коллективных действий, с которыми он сливается, когда отсутствуют малейшие сомнения, малейшие колебания, один шаг – и он больше не думает. Его больше нет.

Возможно ли выйти из вечного колебания между демонизацией – «они монстры» – и обобщением «при определенных обстоятельствах сделать это может каждый»? Это был вопрос, первоначально поставленный в переписке Ханны Арендт и Карла Ясперса.

Появление через регулярные исторические промежутки ситуационного тезиса лишь частично является убедительным. В отношении нацистских преступников сначала ссылались на безумие или чудовищность. Тогда считалось, что можно опереться на банальность зла, чтобы перейти к общим положениям: в исторических обстоятельствах нацистской Германии совершать массовые убийства без зазрения совести было доступно каждому. Это было новое совместное понятие: «этот господин – монстр». Перед нами двойная ошибка. Ответ не в исключении и не в обобщении. Помимо какой-либо отталкивающей патологии, такой как серьезное расстройство личности, характерными чертами кандидатов в варварство, по-видимому, действительно являются эгоизм, отсутствие сочувствия за пределами своего узкого круга, стремление к власти и недостаток живого мышления, питаемого чувствами и открытого для игры «внутренних инстанций». Эти положения передаются целым рядом трансформационных процессов, обусловленных социально-историческим контекстом.

Нормальные в широком смысле этого слова, эти люди избежали мук психотической тревоги, жесткости параноидальной системы, императивности импульсов настроения и получили доступ к минимальному уровню морального сознания и контроля над побуждениями.

Но чего им не хватало в смятении, так это способности обсуждать все с самими собой, сопротивляться настроению, придерживаться ценностей и моделей поведения, достаточно прочных, чтобы не выть с волками и не поддаваться разгулу страстей. Им чего-то не хватало, и они позволили себе лишиться свободы мысли. Их активное участие в этом деле было отстранением от самих себя. Действовать так, как они, совсем не является неизбежным вариантом, даже в экстремальных обстоятельствах. Было бы серьезной ошибкой путать банальность и всеобщность зла.

Заключение

Почему самые ужасные преступления так часто совершаются самыми обычными людьми? Именно этот вопрос был задан в первых строках книги, которую вы сейчас читаете. Разнообразие изученных случаев, от преступлений на почве страсти до геноцида, делает бессмысленными любые притязания на простой ответ, на упрощенную формулировку, которая могла бы решить загадку раз и навсегда. Однако на каждом этапе нашего пути мы сталкивались не только с совпадениями. Давайте вернемся к теме наших вопросов. Следует ли искать ответ в личностях преступников? Согласно нашим наблюдениям те, кто совершает убийства на почве страсти, являются нарциссически хрупкими, находящимися во власти страха быть брошенными, маскируя свои разломы иллюзией неразрывной связи с другим.

Женщины, убивающие своих новорожденных детей, часто эмоционально подавлены, молчаливы, избегают конфликтов, имеют скрытный характер.

Те, кто убивает за отказ угостить сигаретой или путаницу с мобильным телефоном, чувствительны и привередливы в вопросах чести, испытывают повышенную потребность во внимании, нетерпимы ко всему, что их раздражает.

Жертвы мошенников или гуру верили, что могут исправить свои личные или семейные недостатки в результате потрясающей встречи с человеком, который соответствует их ожиданиям и, как предполагалось, способен реализовать их.

Террористы с плохо структурированной личностью, часто отличающейся некоторыми чертами неуравновешенности, проявляющимися в безудержном стремлении к восстанавливающему, умерщвляющему идеалу после первой части жизни, которая воспринимается как неудачная и нечестивая.

Для лиц, совершающих геноцид, по-видимому, характерно полное отсутствие сочувствия к целевой группе, потеря способности думать от первого лица, потребность в симбиозе с сообществом, его побуждениями, его идеалами.

Но часто обнаруживаемых черт недостаточно, чтобы пролить свет на варварство деяний и установить с ними прямую связь. Многие женщины и мужчины с одинаковыми анкетными данными ведут мирное существование. Личностей, склонных к геноциду, террористов не больше, чем предрасположенных к преступлениям на почве страсти или неонацизму. Более того, то, что мы наблюдаем, также и часто в первую очередь является следствием изменений базовой организации.

В таком случае следует ли вместо этого принимать во внимание трансформационные процессы, которые шаг за шагом изменяют способ существования в мире субъекта в контексте личного или коллективного кризиса?

Это субъект, совершивший преступление на почве страсти, истощенный после долгого периода невозможной депрессии, чередования моментов надежды и крушения с ненавистью, столь же непреодолимой, как потеря любимого человека. Главным образом нарциссические вложения в качестве спутника жизни не позволяют ему выйти из состояния саморазрушения и гетеродеструктивности. Больше не владеть другим – значит быть уничтоженным. Признать это означало бы ускорить свой собственный крах.

Для будущей матери, убивающей своего новорожденного ребенка, характерна невозможность всякой отмены и отрицания при встрече с биологическими процессами и анатомическими изменениями, которых она не чувствует из-за отсутствия «психической беременности». Признание состояния беременности может незаметно проникнуть в ее сознание, но оно должно немедленно подавляться, стираться, отрицаться, расщепляться… до момента начала родов и катастрофической импровизации поведения.

Что касается того, кто убивает просто так, – результат его нарциссического всемогущества, царственного по своей сути, будет заключаться в том, чтобы отреагировать на нанесенное ему оскорбление, воздержавшись от какого-либо обдумывания, отвергнутого как что-то лишнее.

Это и жертвы мошенников, которые постепенно утратили всякую самостоятельность мышления, став жертвами злоупотребления переносом.

Или, опять же, террористы, которые подвергаются процессу радикализации, предполагающему скорбь по самим себе, по своей прошлой жизни, своей идентичности в интересах светлого, очищенного, идеализированного, но смертоносного будущего.

Наконец, я описал у лиц, совершающих геноцид, психическую работу над преступлением, создающую условия, облегчающие повторное убийство. Устраняются все моральные или эмоциональные барьеры, как и всякая внутренняя цензура, которые могут сдерживать их мыслью или восприятием связи между жертвами и близкими, имеющими отношение к их глубоко личной истории. Таким образом, убийство становится легким для субъектов с размножением личности.

К крайне недостаточной модели преступной личности следует добавить динамику процессов, которые трансформируют психическую организацию вплоть до порога.

Контекстуальные, ситуативные, случайные факторы затем ускорят или предотвратят переход к преступному деянию. Чтобы привести обычных людей к варварству, личностные качества часто необходимы, но всегда недостаточны. Требуются трансформационные процессы. Остальное часто остается в пределах нормы.

Но попутно мы выделили третью важную величину. Здесь затрагивается расстройство мышления. Мы последовательно сталкивались с немыслимостью разлуки, беременностью, оскорблением, нанесенным нарциссизму; мышление, находящееся в неактивном состоянии, растворенное, разделенное на части. Одной из общих черт всех мутационных процессов является потеря способности мыслить, спорить с самим собой, обсуждать, распознавать, фиксировать их проявления и принимать связанные с ними эмоции в своем психическом пространстве. Именно десубъективация личности переходит в механический автоматизм. Отдельно взятого субъекта здесь больше нет. Это неистовый разгул в ужасе массового убийства. Такой человек скажет, что потрясен, узнав от следователей, что он нанес своей спутнице около ста ножевых ранений. Такая молодая женщина заявит, что не помнит своего приступа деструктивности, так как во время совершения детоубийственного деяния находилась в состоянии помутнения сознания. Это было сильнее их. Это захватило их. Они перешли в дикое состояние. Им нечего сказать об этом.

Этой десубъективации отдельно взятого преступника у убийцы, совершившего геноцид, или террориста вторит стойкий дефект мышления, когда речь идет о потере автономии мышления, оперативного мышления, алекситимии или недостатке развития. Я настаивал на следующей формулировке: растворение в тоталитарной группе, которая обезличивает радикализованного террориста. Такой индивидуум жаждет быть просто клоном. Таким преступникам не свойственно мышление от первого лица. Никаких внутренних обсуждений. Никаких свиданий с самим собой, со своими стремлениями, со своей глубокой чувствительностью. Зло не мыслит себя, во всяком случае во имя зла, за исключением нескольких редких психотиков или извращенцев. Как я уже настаивал, этот недостаток мышления не имеет ничего общего с какой-либо интеллектуальной неразвитостью. Чего им не хватает, так это способности сочленять суждения, эмоции и действия. Впоследствии субъект не чувствует себя ответственным за то, о чем он не задумывался, за то, что он не испытал, за то, чего он не предполагал. Этого хотела эпоха. Он только подчинился. Сегодня этого не понять. Он никогда не взвешивал все за и против. Он только сделал это.

Он может утверждать, что действовал во имя доброго, хорошего, чистого, идеального. Но чаще всего он ничего не отстаивает. Речь идет не о нигилистическом мышлении, которое предполагало бы, что оно ни во что не верит, а об отсутствии мышления как такового. Это человек, проницаемый, рыхлый, лишенный самоощущения, совещательной «инстанции», способности сказать нет.

Бывает, что правосудие оказывается в замешательстве, столкнувшись с огромным злом, совершаемым обычными людьми с заурядными психическими характеристиками. Надо, чтобы совершивший зло был соизмерим с несчастьем, которое он причинил, чтобы намерение совершить зло во имя зла было бесспорным, чтобы все в личности преступника вело к этому и чтобы все пути в его прошлом вели к преступлению, которое он совершил. Справедливость не всегда сводится к банальности зла. По-прежнему необходимо, чтобы фактическая логика преступления совпадала с личностью преступника. В противоположность Ханне Арендт, которая, кстати, насмехалась над ним, Гидеон Хауснер, прокурор на Иерусалимском процессе, таким образом демонизировал Эйхмана: «Эйхман был коварным, любителем роковых комбинаций, наделенным демоническим характером, совершенно равнодушным к страданиям, которые он причинял, будь то коллективно или лично; он упивался осуществлением своей власти»[72].

Это постоянное искушение. Дьявол находится в зале суда. Злонамеренным в нем является буквально все. Экспертов-психиатров, во всяком случае тех, кто занимается педагогикой сложности, считают наивными, жертвами своей веры в человека, если не откровенными придурками, позволяющими себя дурачить. Обвиняемый – лжец, манипулятор, скрывающий правду. Он подчиняется только своей системе защиты. С этого момента судебный процесс сохраняет свою функцию социального ритуала, сильного символического момента, рационализации мести, но он теряет все претензии на то, чтобы судить человека. Он сводится к логике действий обвиняемого. Некое волшебное соответствие связывает субъекта с его преступлением. Варвар – это его деяние. Варвар должен быть его личностью. Тьфу на тех, кто придет и скажет нам, что он хотя бы немного похож на нас, что он сделан из того же теста и что, возможно, при определенных обстоятельствах мы могли бы сделать то же самое!

Целью такого карикатурного преуменьшения всегда является страх перед малейшей ответственностью, самодовольство обвиняемого, оскорбление страданий жертв.

Помню свое восхищенное изумление, когда, будучи молодым экспертом, я столкнулся с вопросами ведущих генеральных юристов. Я думаю о Филиппе Бильжере, Франсуа-Луи Косте и многих других. Они испытывали самый искренний интерес к личности преступника. Это был настоящий обмен мнениями. Их не смущали методы психодинамики. Было заметно, что они заинтересованы в том, чтобы понять подсудимого во всей его сложности и противоречиях. Они никогда не демонизировали его. Они не боялись показаться ни смягчающими его ответственность, ни преуменьшающими ужас преступления. Они не смотрели на эксперта подозрительным взглядом, словно его освещение личности субъекта могло противоречить основам обвинения. Это правда, что последнее является тем более хрупким, что оно представляет собой искусственную конструкцию, игнорирующую любые нюансы, любое несоответствие между субъектом преступления и его преступлением. Генеральные адвокаты никогда не подозревали меня в самодовольстве. Они ни разу не посмеялись надо мной, слыша, как я отвечал на вопросы, которые мне задавали, – не притворяясь и не имитируя снисходительность. У общественного защитника иногда бывают акценты адвоката защиты, во всяком случае защиты субъекта, который никогда полностью не сводится к его преступлению. Адвокаты обвиняемых часто проявляли растерянность, словно у них косили траву под ногами. Затем эти великие генеральные адвокаты требовали того, что им казалось справедливым приговором. Обыденность зла, то есть совокупность элементарных психических процессов, способствующих совершению преступления, не обязательно является основанием для смягчения наказания.

Зло никогда не бывает банальным. Это люди, которые совершают его, и механизмы, которые позволяют это делать, вызывают страдания и разрушения.

Ханна Арендт постоянно повторяла это тем, кто осуждал ее: «Ничто не находится так далеко от моих слов, как преуменьшение величайшего несчастья века»[73].

Ханна Арендт продолжает шокировать. Она ошиблась и оказалась несправедливой по отношению к еврейским советам. Ее упрекали в небрежности по отношению к ним. По всей вероятности, она преуменьшила воинствующую антисемитскую страсть Эйхмана – в дополнение к тому, что он был кабинетным преступником и тем образом, который хотел создать на суде. Но она прекрасно осознала его неспособность мыслить – то, что, пользуясь более современными терминами, психиатры и психоаналитики будут описывать в последующие годы после суда в Иерусалиме.

Если сила банальности зла сохраняется, то лишь потому, что это понятие говорит с каждым из нас, о каждом из нас. Дело в том, что это является не только идеей, но в той же мере еще и эмоцией. Она отражает наше огорчение и наш страх, что мы не застрахованы от такого варварского поведения. Но это в основном потому, что она связывает зло с пустотой, глупостью, не прибегая к понятию садизма или интеллекта зла, не говоря уже о его гениальности. Его механизмы и процессы не являются исключением. Можно уловить их последовательность, не оперируя такими понятиями, как экстраординарность или выход из человеческого состояния. Они настолько в пределах нашей досягаемости, что мы, переходя от исключения к правилу, в конечном счете верим: то же самое все мы могли бы сделать при аналогичном стечении обстоятельств. Этот ситуативный тезис, несомненно, обратная ошибка. Столкнувшись с собственным преступным потенциалом, мы оказываемся перед выбором: то ли преступление для нас невозможно, то ли личная вина неизбежна.

Несмотря на то что миф живуч, инвалидов мышления и глупцов варварства гораздо больше, чем злых гениев. В этой книге я попытался как можно точнее показать, какими путями обычные люди приходят к совершению поступков, которые к ним не относятся. Конечно, при ближайшем рассмотрении всегда можно будет продемонстрировать, что они были не такими уж и обычными. Можно будет описать примечательные особенности, поразительные странности. Задним числом мы можем попасть в ловушку иллюзии. После преступления все обретет смысл через призму деяния. Преступление было в зародыше, и только наша слепота или недостаток анализа помешали нам предотвратить его. Те, кого я называю «рыцарями заднего ума», придут и будут разглагольствовать в средствах массовой информации. С их помощью, их методом, их клиническим анализом, их опытом преступление было бы вовремя предотвращено.

Но в первую очередь мы сможем опровергнуть функциональную нормальность обычных людей, что я и делал в каждой из глав этой книги. Их умственное функционирование не является ни гармоничным, ни гибким, ни открытым для внутренних дискуссий и их эмоционального отклика. Но при этом они не являются ни больными, ни неуравновешенными, ни извращенцами, опять же довольно обычными, в самом общем смысле этого слова. В своей книге «Человек ли это?» Примо Леви блестяще это сформулировал. Приступая к написанию этой книги, возможно, я, сам того не подозревая, стремился только проиллюстрировать этот вывод, который расстроил меня в подростковом возрасте, вызвав недоверие: «Монстры существуют, но их слишком мало, чтобы быть по-настоящему опасными; более опасными являются обычные люди, чиновники, готовые верить и подчиняться без возражений».

Какая утопия могла бы спасти нас от банальности зла? Можем ли мы представить себе сильный принцип, который избавил бы нас от этого? Чтобы не показаться наивным, я закончу свой путь восхвалением мятежного индивидуума – того, кто сохраняет внутреннюю способность выбирать, не уклоняясь от встречи с самим собой. Он не обязательно очень умен и образован. Но он думает, что делает. Он спрашивает себя, кто он такой. Он взвешивает то, что ему приказывают. Он вмещает в свое психическое пространство то, что испытывает.

Можем ли мы научить этому своих детей или учеников?

Можем ли мы передать эту свободу бытия и мышления? Такова задача демократической педагогики, пробуждения культуры, которая учит получать знания, мыслить самостоятельно, принимать во внимание других, делиться с ними, сохранять немного критических сомнений, выдерживать конфликт, уметь при необходимости дать противоположное тому, что получил, не подчиняться и при любых обстоятельствах продолжать думать и обсуждать это с самим собой. Несомненно, не будучи полностью невосприимчивыми к варварству обычных людей, они с гораздо большей вероятностью отойдут от него. Я повторяю это в последний раз: давайте не будем путать банальность и всеобщность зла.

Примечания

1

Daniel Zagury. L’Énigme des tueurs en série, Plon, 2008. – Издание на русском языке: Загури, Даниэль. Мозг серийного убийцы. Реальные истории судебного психиатра. М.: Эксмо, 2023. — Прим. ред.

2

Оригинальное название данной книги Даниэля Загури: «La Barbarie des hommes ordinaires. Ces criminel qui pourraient être nous» – «Варварство обычных людей. Преступники, которыми могли бы быть мы». – Прим. ред.

3

Ханна Арендт – немецко-американский философ, политический теоретик и политический историк, основоположница теории тоталитаризма. Автор книги «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме», оказавшей большое влияние на развитие моральной философии во второй половине XX века. – Прим. пер.

4

«Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» – книга, написанная Ханной Арендт, присутствовавшей в качестве корреспондента на суде над Адольфом Эйхманом – бывшим оберштурмбаннфюрером (подполковником) СС, который заведовал отделом гестапо, отвечавшим за «окончательное решение еврейского вопроса». – Прим. пер.

5

Генриетта Кайо была парижской светской львицей и второй женой бывшего премьер-министра Франции Жозефа Кайо. – Прим. ред.

6

Ивонна Шевалье обнаружила, что у ее мужа, известного депутата и политика Пьера Шевалье, есть любовница. После неудачной попытки самоубийства Ивонна приобрела пистолет, из которого четыре раза выстрелила в Пьера во время ссоры. – Прим. ред.

7

Убийцей миллионера Эдуарда Стерна стала француженка Сесиль Броссар. Броссар и Стерн познакомились в 2001 году. 28 февраля 2005 года женщина выстрелила в финансиста четыре раза в его женевской квартире во время спора из-за миллиона долларов, которые Стерн разместил на счету своей подруги, а затем заблокировал. Стерн был одет в комбинезон из латекса и связан. – Прим. ред.

8

Étienne de Greeff, Amour et crimes d’amour (1942), Bruxelles, Charles Dessart éditeur, 1973.

9

Психологическая ригидность – это личностная черта, характеризующаяся сильным сопротивлением или неспособностью к изменению поведения, мнения или отношения к происходящему. В быту таких людей часто называют упрямыми, они не склонны пересматривать принятые решения и плохо адаптируются к переменам. – Прим. ред.

10

Paul-Claude Racamier, Le Génie des origines, Payot, 1992. (Поль-Клод Ракамье. Гений происхождения.)

11

Michel Dubec et Claude Cherki-Nickles, Crimes et Sentiments, Seuil, 1992. (Мишель Дюбек и Клод Черки-Никлс. Преступления и чувства.)

12

Фраза «Крики ненависти, которые являются последними словами любви» является частью строфы из знаменитой песни Шарля Азнавура «Il faut savoir» («Нужно уметь»): «Нужно уметь скрывать свою боль / Под повседневной маской / И сдерживать крики ненависти, / Которые являются последними словами любви». – Прим. ред.

13

В научной литературе и юридических документах также используется термин «неонатицид» – который применяют для случаев преднамеренного убийства родителем собственного ребенка в течение первых 24 часов жизни. – Прим. ред.

14

Театральная пьеса (трагикомедия) в стихах Пьера Корнеля. – Прим. пер.

15

Хаммурапи – царь Вавилона, правил приблизительно в 1793–1750 годах до н. э. Талион – норма римского права, означающая, что наказание должно быть буквально равно преступлению. – Прим. пер.

16

Marcel Hénaff, Le Prix de la vérité. Le don, l’argent, la philosophie, Seuil, 2002. (Марсель Энафф. Цена правды. Дар, деньги, философия.)

17

Christine de Védrines, Nous n’étions pas armés, Plon, 2013; Ghislaine de Védrines et Jean Marchand, Diabolique, Pocket, 2015. – См.: Кристин де Ведрин. Мошенник погубил нашу семью. С предисловием Даниэля Загури. М.: Эксмо, 2025. — Прим. ред.

18

Francis Pasche, Réalités psychiques et réalité matérielle // Nouvelle Revue de psychanalyse, n° 12, Gallimard, 1975. (Франсис Паше. Психические реальности и материальная реальность // Новый журнал психоанализа.)

19

Трансферентная триада – это комплексное психологическое явление, включающее в себя три взаимосвязанных компонента:

Потребность в любви – базовая человеческая потребность, которая проявляется в стремлении к эмоциональной близости и привязанности к другому человеку.

Идентификация – процесс отождествления себя с объектом переноса, когда человек начинает воспринимать качества и характеристики другого как свои собственные.

Идеализация – тенденция преувеличивать положительные качества и ценности объекта переноса, доводя их до совершенства. – Прим. ред.

20

«Теорема» (итал. «Teorema») – фильм итальянского режиссера Пьера Паоло Пазолини, вышедший в 1968 году. Сюжет фильма разворачивается вокруг миланского семейства фабриканта, живущего монотонной, лишенной ярких событий жизнью. Их существование преображается с появлением таинственного незнакомца, который последовательно устанавливает доверительные отношения со всеми членами семьи – служанкой, сыном, дочерью, матерью и отцом. – Прим. ред.

21

Кооптироваться – войти в состав какого-либо выборного органа новых, дополнительных членов без проведения новых выборов. – Прим. пер.

22

Формула Лакана гласит: любить – значит давать то, чего не имеешь, и не давать то, что имеешь. – Прим. пер.

23

Alberto Eiguer, Un divan pour la famille, Le Centurion, 1983. (Альберто Эйгер. Кушетка для семьи.)

24

Инсайт (англ. insight – понимание) – это внезапное озарение, которое помогает человеку найти решение какой-либо задачи. – Прим. пер.

25

Мифоманы – это люди, которые в своей повседневной жизни манипулируют другими людьми своими нереалистичными идеями и в то же время не имеют определенной цели. – Прим. пер.

26

Olivier Roy, Le Djihad et la Mort, Seuil, 2016. (Оливье Рой. Джихад и смерть.)

27

29 декабря 2014 г. Верховный суд РФ признал Исламское государство (ИГИЛ) международной террористической организацией и запретил ее на территории России. Далее отмечено знаком «*». – Прим. ред.

28

Maurice Dide, Les Idéalistes passionnés (1913), Frison-Roche, 2006.

29

Императрица Елизавета Баварская, также известная как Сисси, была убита 10 сентября 1898 года в Женеве. Убийцей был итальянский анархист Луиджи Лукени. Он был арестован и получил пожизненный срок, а позже покончил с собой в тюрьме в 1910 году. В заключении Лукени написал мемуары. – Прим. ред.

30

Luigi Lucheni, Mémoires de l’assassin de Sissi, Le Cherche-Midi, 1998. (Луиджи Лукени. Мемуары убийцы Сисси.)

31

Покушение на Жака Ширака произошло 14 июля 2002 года, во время национального праздника Франции – Дня взятия Бастилии. Нападавшим был Максим Брюнери, 25-летний студент из города Эссон. Он произвел выстрел в сторону кортежа президента из винтовки, спрятанной в гитарный футляр, но не попал в цель и никого не ранил. Брюнери был немедленно арестован и позже признан виновным, приговорен к 10 годам тюрьмы, но отбыл лишь часть срока и был освобожден в 2009 году. – Прим. ред.

32

La Logique du massacre. Derniers écrits des tueurs de masse, Éditions Inculte, 2010. (Логика резни. Последние записки массовых убийц.)

33

Daniel Zagury, Devenir monstre, un destin de la perversité//Crime et Folie, Fondation de Treilles/Gallimard, 2011. (Даниэль Загури. Стать монстром, судьба извращения//Преступление и безумие.)

34

Fethi Benslama, Un furieux désir de sacrifice, Seuil, 2006. (Фети Бенслама. Жажда жертвы.)

35

Marc Sageman, Le Vrai visage des terroristes. Psychologie et sociologie des acteurs du djihad, Denoël, 2005. (Марк Сейджман. Истинное лицо террористов. Психология и социология участников джихада.)

36

Marc Trévidic, Les Terroristes, J.-C. Lattès, 2013. (Марк Тревидик. Террористы.)

37

Сверхчеловек – образ, введенный философом Фридрихом Ницше в произведении «Так говорил Заратустра», для обозначения существа, которое по своему могуществу должно превзойти современного человека настолько, насколько последний превзошел обезьяну. – Прим. пер.

38

Gérald Bronner, La Pensée extrême. Comment des hommes ordinaires deviennent des fanatiques, Denoël, 2009. (Джеральд Броннер. Экстремальное мышление. Как обычные люди становятся фанатиками.)

39

Вызывает тревогу то, что во Франции углубленная экспертиза находится под угрозой исчезновения. Увеличение числа срочных запросов прокуратуры приводит к поспешным отчетам ненадлежащего качества. Необходимо «договариваться» о важных экспертизах, таких как те, которые позволяют лучше понять феномен терроризма, если эксперт хочет избежать работы за свой счет. Углубленная экспертиза превратилась в полную несообразность. «Экспертиза», которая не несет никакой информации и которая на законных основаниях требует контрэкспертизы, а затем сверхэкспертизы в случае разногласий, стала нормой. Вот ведь прекрасная экономика! Когда судебное учреждение не понимает, что тот, кто потратил десятки рабочих часов на экспертизу, потому что того требовало дело, не согласен получать такое же вознаграждение, как тот, кто отправил отчет за считаные минуты, то есть бесконечно меньше, поскольку работать больше – значит зарабатывать меньше; когда переусложненная и дорогая организация процесса умножает ненужные экспертизы, но не улучшает результаты работы; когда решающее значение имеет ставка; когда лучшие уходят, потому что отказываются вкладываться в посредственные практики; когда содержание обязательной части не имеет значения, а форма бесстыдно превосходит содержание… пришло время пересмотреть систему уголовной экспертизы в нашей стране. Достаточно сделать один шаг за пределы наших границ, чтобы оценить нашу отсталость и, что скрывать, нашу нелепость. Французский аппарат является экстенсивным, дорогостоящим и неэффективным. Его архаичность еще более невыносима, когда нам приходится сталкиваться с таким вызовом, как терроризм. См.: Daniel Zagury, L’expertise psychiatrique pénale, une honte française // La Gazette du palais, n°19, 24 mai 2016; Daniel Zagury et Jean-Louis Senon, L’expertise psychiatrique pénale en France, un système à la dérive // Information psychiatrique, vol. 90, 2014; Daniel Zagury, L’expertise et les praticiens du service public: le coup de grâce // Le Monde.fr, 4 mars 2016. (Даниэль Загури. Судебно-психиатрическая экспертиза, позор Франции; Даниэль Загури и Жан-Луи Сенон, Судебно-психиатрическая экспертиза во Франции, система, находящаяся в упадке; Даниэль Загури, Опыт и практики государственной службы: завершающий удар.) – Прим. авт.

40

Бездельники, люди, стесняющиеся работы. – Прим. пер.

41

31-летний исламист Мохамед Лахуайедж Булель 14 июля 2016 года на многотонном грузовике врезался в толпу людей, наблюдавших на Английской набережной в Ницце за салютом в честь Дня взятия Бастилии. 86 человек погибли и 458 получили ранения. Нападавший был застрелен полицией. Ответственность за произошедшее взяла на себя террористическая организация «Исламское государство»*. Считается, что Булель был завербован ИГИЛ* и стремительно радикализовался, хотя надежных доказательств связи с ИГИЛ* получено не было. Знакомые с ним подчеркивали в свидетельских показаниях, что всю свою жизнь он не был похож на религиозного человека: вел асоциальный образ жизни, не имел постоянных заработков, страдал от депрессии и алкоголизма, совершал преступления, связанные с насилием, и был эмоционально неуравновешен. Однако за две недели до теракта Булель отказался от алкоголя, женщин и развлечений, отрастил бороду и начал высказывать экстремистские идеи. – Прим. ред.

42

Richard Rechtman, La violence de l’organisation État islamique est génocidaire // Le Monde, 27 novembre 2015. (Ричард Рехтман. Насилие, совершаемое организацией «Исламское государство»*, является геноцидом.)

43

Esther Benbassa et Catherine Troendlé, Tâtonnements et impasses des politiques de «déradicalisation» // Bilan d’étape, 22 février 2017. (Эстер Бенбасса и Катрин Трендле. Трудности и тупики политики «дерадикализации».)

44

Léon Goldensohn, Les Entretiens de Nuremberg, Flammarion, 2004. (Леон Голденсон. Нюрнбергские интервью.)

45

В христианстве молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний. – Прим. пер.

46

Isabelle Delpla, Le Mal en procès. Eichmann et les théodicées modernes, Hermann, 2011. (Изабель Дельпла. Зло в суде. Эйхман и современные теодицеи.)

47

Abram de Swaan, entretien avec Julie Clarini, Le Monde des livres, 5 février 2016. (Абрам де Сваан. Интервью с Джули Кларини.)

48

Еврей (нем.). – Прим. пер.

49

Свободное радио и телевидение тысячи холмов – руандийская радиостанция, вещавшая с 8 июля 1993 года по 31 июля 1994 года, разжигавшая межнациональную рознь и подстрекавшая к геноциду в Руанде в 1994 году. Является наиболее распространенным примером «радио ненависти». – Прим. пер.

50

Речь Милошевича получила известность из-за упоминания возможности «вооруженных сражений» в будущем ради национального возрождения Сербии. Многие комментаторы отметили, что эта речь стала предвестником краха Югославии и кровопролитных югославских войн, разразившихся через два года. – Прим. ред.

51

Штука (нем.).

52

Jean Hatzfeld, Une saison de machettes, Seuil, 2005. (Жан Хацфельд. Сезон мачете.)

53

Samuel Tanner, Réflexion autour de la banalité du mal inspirée d’une conversation avec Jean-Paul Brodeur // champpenal.revues.org, vol. 9, 2012. (Сэмюэль Таннер. Размышление о банальности зла, вдохновленное беседой с Жан-Полем Бродером.)

54

Christian Ingrao, Les Chasseurs noirs. La brigade Dirlewanger, Perrin, coll. «Tempus», 2009. (Кристиан Инграо. Черные охотники. Бригада Дирлевангера.)

55

Hannah Arendt, Eichmann à Jérusalem, Gallimard, «Folio Histoire», 2016. (Ханна Арендт. Эйхман в Иерусалиме. Галлимар.)

56

Hannah Arendt, Karl Jaspers, La philosophie n’est pas tout à fait innocente, Payot, 2006. (Ханна Арендт, Карл Ясперс. Философия не совсем невинна.)

57

Hannah Arendt, discussion télévisée avec Roger Errera, in Édifier un monde. Interventions 19711975, Seuil, 2007. (Ханна Арендт. Телевизионная дискуссия с Роджером Эррерой, передачи 1971–1975.)

58

Известны также под названием «пятна Роршаха». Это один из тестов, применяемых для исследования психики и ее нарушений. – Прим. пер.

59

Christopher Browning, Des hommes ordinaires. Le 101e bataillon de réserve de la police allemande et la Solution finale en Pologne, Les Belles Lettres, 2006. – См.: Кристофер Браунинг. Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса». М.: 2025. — Прим. ред.

60

David Cesarani, Adolf Eichmann. Comment un homme ordinaire devient un meurtrier de masse (2005), Taillandier, 2014. (Дэвид Чезарани. Адольф Эйхман. Как обычный человек становится массовым убийцей.)

61

Докса – общепринятое мнение. Это понятие возникло в Древней Греции и является термином риторики. – Прим. пер.

62

Abram de Swaan, Diviser pour tuer. Les régimes génocidaires et leurs hommes de main, Seuil, 2016. (Абрам де Сваан. Разделить, чтобы убить. Режимы, опирающиеся на геноцид, и их пособники.)

63

André Green, Pourquoi le mal? // Nouvelle Revue de psychanalyse, n° 38, Gallimard, 1988. (Андре Грин. Почему зло? // Новый журнал психоанализа.)

64

Michel Foucault, Les Anormaux, 1999, Le Seuil/Gallimard. (Мишель Фуко. Аномалии.)

65

Тома Диафуарис – молодой врач, герой комедии Мольера «Мнимый больной». – Прим. пер.

66

Primo Levi, Si c’est un homme (1947), Pocket, 1988. (Примо Леви. Человек ли это?)

67

Michel de M’Uzan et Pierre Marty, La pensée opératoire // Revue française de psychanalyse, n° 27, 1963. (Мишель де Узан и Пьер Марти. Оперативная мысль.)

68

Stéphane Durand Souffland, Frissons d’assises. L’instant où le procès bascule, Denoël, 2012; Pascale Robert-Diard, La Déposition, L’Iconoclaste, 2016. (Стефан Дюран Суффланд. Дрожь присяжных, или Момент, когда судебный процесс переворачивается с ног на голову; Паскаль Робер-Диар. Показания.)

69

Abram de Swaan, entretien, Le Monde des livres, vendredi 5 février 2016. (Абрам де Сваан, интервью. Мир книг.)

70

Вымышленная, логически верная ситуация (высказывание, утверждение, суждение или вывод). – Прим. пер.

71

Gérard Rabinovitch, De la destructivité humaine, PUF, 2009. (Жерар Рабинович. О человеческой разрушительности.)

72

Annette Wieviorka, Le Procès Eichmann, Éditions Complexe, 1989. (Аннетт Вивиорка. Судебный процесс над Эйхманом.)

73

Hannah Arendt, Le cas Eichmann et les Allemands, Politique et Pensée, Actes du colloque organisé par le Collège international de philosophie, Petite Bibliothèque Payot, 1996. (Ханна Арендт. Дело Эйхмана и немцев. Политика и мысль. Материалы симпозиума, организованного Международным философским колледжем.)

Content

Даниэль Загури
Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами

Введение

1. От преступления на почве страсти до супружеского убийства

«Посмотрите, что она со мной сделала!»

«Все было так хорошо!»

«Она была для меня всем»

«Она была такой хрупкой»

«Это словно умер я сам»

2. Убийства новорожденных

Луи Виктор Марсе и Амбруаз Тардье

Три клинических эпизода

Следует ли отказаться от термина «отрицание беременности»?

Отрицание качества объекта

Личность, пара

3. Преступления ущемленного нарциссизма

4. Психическое господство

5. Террористы

В качестве введения в тему

Типы террористов

Дерадикализация

6. Творящие геноцид

Руанда

Леон Голденсон: психиатр из Нюрнберга

Общие характеристики

Что общего в случаях геноцида?

Как работает психика у совершающих геноцид

7. Психическая банальность зла

Клиническая психиатрия и зло

Ханна арендт, клинический психолог

Иерусалимский судебный процесс

Ложь

Расстройство мышления

Пустота мышления

Возвращаемся к Эйхману

Заключение

Примечания