Рина Харос

Призрачная империя

© Харос Р., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Во имя Отца, Сына и Святого Духа

Сатана медленно ступал по каменным выступам в горе, которая вела в ад. Истерзанное существо с очень бледной кожей, без волос на голове, ресниц и бровей, поверх худощавого тела которого – темная туника, скрывающая все изъяны: шрамы от боев, множество язв от болезней и следы когтей от плотских утех. Его ноги были сплошь усеяны густой шерстью, а красивое мужское лицо смертного выделялось благодаря острым скулам, остро основанному носу и глубоко посаженным зеленовато-голубым глазам. В руках Сатана держал ладан и церковную свечу – воск стекал по пальцам, два из них были отрублены.

С каждым его шагом крики в аду становились все громче и отчаяннее – души, попадающие во владения Сатаны, расплачивались за собственные грехи, сгорая в котлах. Вокруг пылали языки пламени, освещающие каменные стены, на которых виднелись тени – изуродованные силуэты мучеников.

Сатана взглянул в котел, где сидел мужчина сорока лет: сальные, соломенного цвета волосы были зачесаны назад, с губ стекала кровь, а из живота выползали черви, пожиравшие оставшуюся плоть с рук и ног. Грешник не поднимал головы, но падший ангел и без того знал, что его рот раскрыт в криках агонии и молитв, которые Бог никогда не услышит.

Чревоугодие.

Будучи одним из советников императорской династии, мужчина имел пристрастие к еде, что привело к внезапной остановке сердца. При жизни он пожирал все, на что падал взгляд. Грешнику было все равно, что начались проблемы со здоровьем, что он тратил краденые деньги на то, чтобы каждый месяц отшивать себе костюмы, которые становились малы, что воровал еду у малоимущих крестьян, дарующих советнику те самые заветные крохи, набивающие брюхо.

Сатана последовал дальше, оставляя за собой едва заметный след воска, стекающего с церковной свечи. Грешники пытались вырваться из клетки, с криком отшатываясь от раскаленного железа и со злостью смотря на падшего ангела, который горделиво шествовал к своей цели.

Свежая кровь, попавшая в ад, не растеряла своего смертного облика, но пребывающие достаточно давно в проклятых стенах превратились в тех, кем истинно являются, – в бесов. Человеческие черты терялись, даруя душе демоническую сущность – острые короткие рога, мохнатую морду и тело, копыта, издающие скребущий звук при каждом шаге. Рты тварей всегда были распахнуты в голодном призыве, а в глазах таилась злость, которой они могли убивать грешников, затаскивая их в ад. Бесы часто радовали Сатану добычей – порой можно было увидеть, как один из них волочит за ногу без пяти минут мертвеца и ехидно смеется, наблюдая за жалкими попытками жертвы освободиться.

Душа, попавшая в ад, заведомо знала, что ее ждут агония, мучения, боль, от которых хотелось умереть вновь. Но Сатана не был так великодушен. Крики грешников – источник сил, множивший его возможности. Мощью отступник сравнялся с Богом, который взывал падшего ангела прекратить борьбу за власть. Но Сатана был непреклонен – армия грешников, душ, погрязших в собственных пороках, должна стать больше, чтобы нанести последний, решающий удар. Чтобы призвать ненавистных детей к покаянию и раскаянию.

Проходя мимо многотысячных котлов, Сатана наконец-то дошел до детской кроватки, затерявшейся среди множества железных клеток. Наклонившись, демон наблюдал за душой, которая вот-вот должна была родиться на свет. Мать ребенка совсем ослабла – настолько, что вряд ли успела бы породить на свет мальчика. Но Сатана не мог этого допустить. Женщина должна была стать первым толчком к раскрытию истинной сущности дитяти, чтобы тот познал, что самые страшные и опасные монстры – люди. Только они могут убивать, кромсать тела и истреблять неугодных, прикрывая кровожадность словами молитвы и прикладыванием голов к иконе.

Сатана поднес почти что догоревшую свечу к груди ребенка и капнул воском ровно три раза на кожу, где вскоре должно было забиться сердце. Ладаном перекрестил душу и едва заметно кивнул самому себе, когда слабый огонек надежды поглотил душу дитяти. Потушив свечу, Сатана вспорол грудь младенца острым когтем и с любовью стал наблюдать, как в ней развивается демоническая сущность, которая станет палачом для империи Романовых. Демон взревел, и темная дымка из его глотки вырвалась наружу, обнимая тело ребенка, впитывая все до последней крохи магии.

Дитя, которому суждено родиться, чтобы убивать. Вскормленный молитвами, отречешься от Бога и, подобно змию-искусителю, будешь управлять его ослепленными рабами. Дитя, которое будет карать порочных и оступившихся, чтобы возродить мир, где будет править императрица. Ее свет уничтожит всю тьму, чтобы дать шанс на спасение и искупление. Вскормленный молитвами и утонувшая в грехах – союз, который приведет к падению Бога и возрождению Сатаны, к миру, который заслужил каждый из потомков Романовых.

В простом бревенчатом доме послышался детский пронзительный крик, который заставил мать заплакать от счастья. Обессиленная женщина рухнула спиной на кровать и часто задышала, пытаясь совладать с эмоциями. Местная повитуха обтерла кровавое тело младенца теплым влажным полотенцем и положила на грудь матери. Ребенок начал вертеть головой в стороны, пытаясь отыскать грудь родительницы. Обхватив сосок губами, младенец жадно начал его посасывать, впитывая прибывшее молоко матери.

– Григорий… мой мальчик. Добро пожаловать в семью.

Часть I

Вскормленный молитвами

Глава 1

Мир, порожденный первым

Когда где-то умирает один, на свет появляется другой. Простая истина всех миров, подвластная некогда искусным умам Древности, но теперь их остаточные знания достались и нам, простым смертным, несущим знамя и мудрость предков с гордостью и страхом. Сложно представить, каким отчаянным и всемогущим должен быть человек, который захочет добровольно столкнуться с историей создания Российской империи, соблюдая все каноны язычества и христианства, где главенствует Бог – единственный создатель всего живого и великий мученик, пожертвовавший собой ради сыновей и дочерей своих смертных. Но только не оценили дети его страданий – грехи, подобно яду, растекались по некогда священным землям и отравляли их. Туман, несший за собой хаос и разрушения, медленно начинал оседать на траву и крыши домов. Жители деревень, сел и городов не видели, не чувствовали, что скоро все изменится: закрывали глаза и сердца на то, как жестоко умирали императоры, караемые за свои поступки, как неурожайнее становится год за годом, как иссушаются реки и водоемы. Народ думал, что это все просто временные трудности, с которыми можно легко справиться – побольше жечь осенью листьев для перегноя, отчаяннее молиться, строить церкви и храмы, где можно найти единство с Богом.

Испокон веков язычество в Древней Руси считалось чем-то колоссальным – люди почитали богов, а те слышали их молитвы и исполняли волю смертного. Каждый из них нес свой дар как спасение, необходимое для сердец, наполненных страхом перед войной или волнением перед свадьбой.

Люди для каждого бога строили небольшие храмы, делали подношения, чтобы те знали, что смертные не признают иной власти. Правители, которые сменялись один за другим, доживали свой век в гробах – только железная ограда да небольшой могильный холм оставались от некогда могущественных мужей. Разве могут они стать вечной опорой для страны?..

Рожден гол, да таким и умрешь. Рожден один, да и доживешь свой отведенный век по ту сторону в одиночестве. Ты пришел в этот мир ни с чем – и так же из него уйдешь. Сохранишь лишь обрывочные воспоминания у потомков, которые со временем будут забываться, оставив только горсть пепла и несоизмеримую для потерявшейся души горечь отчаяния и разочарования.

Жители Древней Руси верили, что каждый равен перед богами: они не смотрят ни на статус, ни на богатства, ни на внешность – только на душу, которую так легко было осквернить словом или необдуманным действием.

Но все изменилось, когда западное влияние и порочность натуры сгубили богов – Владимир Святой, развивающий связи с Византией, застал, как начинались гонения, создавались поучения против язычников. Приняв христианство в 988 году, он велел изничтожить на корню все, что связано с языческими богами. Люди сквозь слезы и крики, боясь ослушаться приказа Владимира, сносили священные храмы, деревянных идолов, срывали с домов веточки рябины, железные подковы, защищающие от нечистых сил.

Теперь мы все под защитой Божьей. Нечего бояться, коль душа твоя чиста. Создатель – вот кто наш истинный Бог, а те, кто думает иначе, наутро будут гореть на остроконечных деревянных пиках, и это будет напоминанием о том, что не стоит идти против воли единственного святого на грешных землях. Он все видит, слышит и карает за малейшее неповиновение.

Боги, гонимые теми, кто некогда возносил молитвы в их честь, сбегали в леса, прятались в оврагах и скрывались среди мшистых гор. Без почитания их силы стали угасать – кто-то, словно смертный муж, падал замертво и уже не вставал, чьи-то тела терзали медведи и волки, голодные после морозной зимы. Каждое десятилетие умирал один из богов. Люди так и не смогли до конца отступиться от тех, в чью силу верили: втайне молились, вырезали деревянные маленькие фигурки и носили с собой в глубоких карманах, не желая оставлять сакральную тайну дома, но этого было чертовски мало, чтобы вернуть былое величие язычников.

Прошло немало лет, прежде чем последние последователи язычества догнивали свой век в могилах. Осталось всего трое богов – их исхудавшие тела напоминали призрачную оболочку, сквозь которую прорывались кости, череп обтянулся кожей, а ноги местами покрылись мхом – так долго они восседали на промозглой земле, не находя сил сделать и шагу. Они смиренно ждали своей смерти, но она не приходила, словно выжидала, когда смогут язычники сделать последний акт милосердия и помочь Российской империи, которая за столько столетий прошла колоссальный путь развития.

На свет появился тот, кто сможет воссоединить в себе язычество и христианство, как бы сильна ни была тяга уничтожить одно и возродить другое.

И Сатана это знал. Он наконец-то найдет покой и передаст настояния мужу, который сможет перенять бремя ответственности на себя. Первый потомок после смерти принимает истинную личину, наблюдая за тем, смогут ли последователи вывести страну на могущество, власть, непоколебимость или уничтожат ее, оставив только руины и обглоданные кости народа, который был готов на все ради своего правителя?

* * *

Сотни лет спустя

Нищим лишь крохи —

Крупицы спасенья.

Крестьянам – лишь плуг

И времен года теченье.

Монахам святым —

Пост и молитва.

Воинам – копья, мечи

И смерть в славной битве.

Роскошь и злато даны дворянам,

Жемчуг, пиры и вино.

Лишь Владычице светлой

Судьбою иное дано.

Создан мной дар, ключ,

От смертных сокрытый,

В темных глубинах

Геенны добытый.

Нужно лишь темный дар

В руцы белы подать…

А что будет дальше – увы,

Теперь даже мне не хватит сил предсказать.

Мне, кто, как перчатки, меняет обличья,

Лик свой скрывает под маской двуличья,

Прячется в тени и тенью живет,

За грешным или святым все равно кто придет.

Произнеся эти слова вслух, Сатана изогнул смертные губы в усмешке и прокрутил в ладонях небольшую книгу, что была с одной стороны – темная как смоль, с другой – белая, словно первый снег. Он вложил в нее всю свою мощь, чтобы его потомки смогли понять, что не всегда покаяние приравнивается к унижению. Чтобы спасти миллионы людей, нужно признать собственные ошибки.

Такие простые слова, но сколько же веков Сатана ждал их!.. Потеряв всю веру и надежду, падший ангел создал из человеческой кожи книгу, которая станет либо погибелью для Российской империи, либо спасением, что приведет к пробуждению трех богов. Сатана смог спасти их – нашел в лесу тела, укрытые толстым слоем мха. Виднелись только три очертания: мужчина, женщина и младенец, крепко держащиеся за руки. Хватило лишь девяти капель крови, чтобы пробудить былую силу и подчинить их своей воле. Даже во сне боги помнят добро и откликнутся на зов, когда придет время битвы. Или смерти…

Пройдет еще не один десяток лет, прежде чем некогда могущественные существа пробудятся, вернув воспоминания возлюбленной. А пока Сатане оставалось только одно – наблюдать за тем, как его потомки уничтожают Российскую империю, ведя страну к хаосу и разрушению, из-за которых он когда-то пожертвовал своей душой во имя вечной любви.

Глава 2

Григорий Азаров

Ребенок, рожденный во тьме

– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь.

Мать, сидевшая по правую руку от отца, перекрестила еду – постные щи, грубо нарезанные ломти хлеба и квас, который отец только достал из погреба. Скудный, но достаточно сытный для многодетной семьи обед вызывал трепет – прежде не разрешалось сидеть за столом со старшими, поскольку я то и дело пытался ткнуть кого-нибудь вилкой. Так, чисто от скуки.

Мать, приметившая то, что я не прикоснулся к еде, шикнула и перевела многозначительный взгляд на тарелку с почти остывшим щами. Восторг от того, что я чувствовал себя частью большой семьи, не покидал ни на миг. Моргнув большими глазами, улыбнулся, демонстрируя отсутствие двух передних зубов. Взял ложку в правую ладонь и зачерпнул еду, широко распахнув рот и заглотив все до последнего кусочка. Громко чавкая, начал мотать ногами, поскольку по-другому своего волнения не мог проявить.

– Григорий, немедленно прекрати паясничать.

Отец озлобленно посмотрел на меня и, прихлебывая, закончил трапезу, отодвинув пустую тарелку. Холщовая рубашка серого цвета придавала лицу нездоровый оттенок кожи, от постоянной работы он почти не отдыхал, что и сказывалось на его здоровье. Я замер, словно пойманный в силки зверек, и едва заметно кивнул отцу, который ответил тем же жестом, подводя черту в разговоре.

Весь восторг как рукой сняло. В семье было заведено: как только ребенку исполнялось шесть лет, он имел право сесть за общий стол. Я наконец-то смог перебраться с маленького стола, где сидели младшие сестры, которым два месяца назад исполнилось два года. Андрей, первый по старшинству сын, не был рад новости о том, что теперь все трапезы я буду сидеть с ними.

– Отец, брат еще слишком мал. Он даже молиться толком не умеет.

– И не научится, должно, покуда мы так и будем относиться к нему как к прокаженному.

– Но, отец… Гриша не похож на нас. Он не может выучить ни одной молитвы, будто они стираются из его памяти сразу, как только батюшка в церкви перестает произносить божественную исповедь.

– Помолчи, Андрей. Григорий научится, все приходит с опытом.

Брат в ответ фыркнул, но благоразумно промолчал.

Этот разговор я услышал, когда важно шествовал в столовую. Но даже слова старшего брата не испортили настроения, хотя весь последующий вечер я из раза в раз прогонял их в памяти.

Я доел остывшие щи, ломоть хлеба и выпил кружку кваса, от терпкости которого поморщился и выдохнул через рот. Отец усмехнулся, сестры этого не заметили, увлеченные болтовней, понятной им одним, а мать положила руки по обе стороны от себя на стол.

– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благодарим тебя за хлеб насущный и воду целительную, которая изгоняет злых духов из душ наших. Будь милостив к детям своим, покуда не примешь нас в царство небесное. Да будет так. Аминь.

Пока она произносила молитвы, я крепко обхватывал пальцами ладони матери и отца, которые словно впали в транс от благодарственных речей Богу. Удивленно выгнул бровь, заметив, как Андрей и сестры прикрыли глаза и наслаждались голосом родительницы – своими словами она словно даровала им защиту от нечистых сил.

Но нужна ли она была кому-либо?

Зло повсюду, в каждом из нас, но кто-то умеет его скрывать, демонстрируя благодать, а кто-то открыто выступает против законов Божьих, выказывая свое отступничество от рая, признавая лишь царство Сатаны.

Все тело покалывало, пока мать произносила молитвы, будто в него вставляли сотни маленьких игл. Когда наши руки отдалились, я вдохнул полной грудью и почувствовал прилив сил, словно кто-то поделился частью своих. Мать встала из-за стола и начала собирать тарелки, поднося к железной лохани, от которой шел пар, грязную посуду. Отец и Андрей сухо поблагодарили за обед и вышли из дома, шумно захлопнув дверь. Брат возомнил себя правой рукой родителя, не догадываясь, что все это лишь притворство. Отец брал Андрея, чтобы тот не мешался под ногами у матери – он то и дело пытался восхвалить себя, принижая других. Наставления матери пропускал мимо ушей и говорил, что лишь слабый духом не выстоит против слов, которые ведутся устами самого Бога.

Несмотря на то что мне через полгода исполнится семь лет, я и то понимал, что слова Андрея – брехня. Бог не разговаривает со своими детьми, не наставляет их, а лишь вкладывает каждому крест, который раб Божий несет до самой смерти.

Мой крест – слушать бесконечную болтовню брата, который то и дело пытается задеть меня при любом удобном случае. Сестры и мать не лезут в наши отношения, и единственная надежда – отец, мнение которого уважали и боялись.

– Тебе помочь?

Я спрыгнул с деревянной скамьи и подбежал к матери, обняв грузную фигуру.

– Нет, Гриша, иди отдохни после обеда и вздремни.

Несмотря на то что мать большую часть времени молчала, нам было хорошо вместе – она то читала сказки, то отправляла в лес за ягодами, давая завет не уходить далеко. Пока я бродил между массивными деревьями и высокой травой, которая цеплялась за штаны и рубаху, мать успевала прибраться в доме, а затем оставляла младших детей под присмотром соседок, чтобы уделить время прокаженному ребенку, когда тот возвращался обратно, если верить словам Андрея, – то есть мне.

Послушавшись мать, я отправился в свою комнату. Рухнув на кровать, накрылся одеялом из овечьей шерсти, не скидывая одежды. Стояла невыносимая духота, даже при распахнутом окне, из которого доносился аромат свежей выпечки с корицей и маком – любимого лакомства отца, которое готовила мать, чтобы его порадовать. Привыкший к теплу и жаре, я накрылся одеялом, оставив лишь нос, чтобы дышалось легче. Сон пришел моментально: глаза налились свинцом, тело расслабилось, и я наконец-то провалился в сладкую дрему.

Я медленно ступал по раскаленной земле, но только тело было не детским – морщинистая кожа на руках, растительность на лице, многочисленные шрамы на груди, ладонях и торсе, напоминающие о грехах, в которых придется покаяться на смертном одре. Вдали виднелся женский силуэт. Я ускорил шаг, но незнакомка засмеялась и скрылась среди обугленных деревьев. Ее звонкий смех отзывался во всем теле, пробуждая давно забытую жажду крови и отмщения. Дернувшись на звук, поймал лишь пустоту и зарычал от безысходности, чувствуя, как прорываются острые ногти из пальцев, а из головы – остроконечные рога, устремленные пиками в небеса.

Все звуки стихли. Подойдя ближе к обугленным деревьям, провел по ним ладонью и прищурился – кора напоминала силуэты мужчин и женщин, лица которых исказила гримаса ужаса. Ветки, служившие своего рода руками, прикрывали грудь, где должно биться сердце, но вместо него – лишь выжженная черная дыра, откуда вываливались жирные черви.

– Григорий…

Резко обернувшись, я встретился взглядом с существом с очень бледной кожей, без волос, ресниц или бровей. Поверх худощавого тела – темная туника, сквозь которую виднелись копыта и лапы, сплошь усеянные густой шерстью. Красивое мужское лицо выделялось благодаря острым скулам, узкому носу и глубоко посаженным зеленовато-голубым глазам. В руках существо держало ладан и церковную свечу, воск стекал по пальцам, два из которых были отрублены.

– Заставь их покаяться, дитя…

Я сделал шаг назад, но споткнулся о корень и упал на спину. Тело парализовало от ужаса, когда тварь откинула свое темное одеяние – густая шерсть стала двигаться, словно живая. Я увидел, что на его груди виднелось изображение девушки, которая тонула, срывая голос на крик.

– Найди… возроди… приручи… Заставь покаяться…

Вскинув массивную лапу, существо вспороло мне грудь и вложило в нутро червей, которые начали прорывать путь сквозь сухожилия и мышцы к сердцу.

Я вскрикнул и подскочил на кровати. Сердце билось где-то в глотке, пот, стекающий по лицу и спине, застилал взор. Я сел на кровати и уткнулся лицом в ладони, пытаясь успокоиться.

Надеялся, что это просто кошмар, но как же ошибался!..

Сон повторился вновь.

Глава 3

Екатерина II

Желанная всеми,

погубленная грехами

Я ступала по каменному выступу, который сужался к выходу. Чертыхнувшись, яростно подобрала пышные юбки и едва проскользнула в проход. Оказавшись по ту сторону душного коридора, который подсвечивался пламенем факелов, вдохнула полной грудью свежий морозный воздух, моментально заполонивший собой легкие.

Снег ласкал слух, когда я ступала по нему босыми ногами, но холода не чувствовала, лишь приятное покалывание. По обе стороны виднелись березы, покрытые инеем. Следы зайцев и волков россыпью покрывали белоснежный покров природы, отчего я непроизвольно улыбалась, вспоминая жизнь до смерти.

Иди, Екатерина, ближе…ближе…

Низкий мужской голос звал, манил, но вселял в душу всепоглощающий ужас. Я знала, что пришло время расплачиваться за все грехи, что совершила на земле, но кто сможет винить меня в том, что я старалась для Российской империи, пыталась поменять уклад, тянущий страну на дно? Никто. Я избавилась от своего супруга, Петра Третьего, как от мусора, что отравлял городские улицы, разлагаясь и наполняя воздух запахом гнили и разложения. Типичный отступник, который потащил Россию по дороге безумного преклонения перед Западом. Он отказался от результатов почти что выигранной Семилетней войны, стремясь разрушить так долго выстраиваемую международную политику страны. Петр мешался под ногами, навязывая свои отравленные думы, которые сочились западными идеями, словно яд с клыков королевской кобры.

Считается ли это грехом? Едва ли. Я спасала страну от уничтожения, порабощения.

Страну или себя, Екатерина? Не смерть ли супруга развязала тебе руки? Оправдываясь ею, ты закрывала глаза на бесчинства и разврат, которые учиняла каждый день своей императорской жизни.

– Прекрати разговаривать в таком тоне с Императрицей!

Ты никто, лишь потрепанная аура, принявшая временное пристанище на земле. Для меня твоя душа – тот самый мусор, каковым ты считала своего супруга.

Вдали я увидела силуэт мужчины, который шел медленно, не торопясь. В руках он держал скипетр и три свечи, воск с которых стекал на снег, оставляя небольшие борозды. Белое одеяние незнакомца вторило оттенку инея на ветках деревьев; борода и волосы, покрытые сединой, развевались на ветру; над головой – нимб. Поравнявшись, Бог посмотрел на меня сверху вниз и брезгливо поморщился, нахмурил седые брови, плотно сжатые губы чуть дрогнули – то ли от усмешки, то ли от раздраженного фырканья при виде меня.

Екатерина…

Бог безмолвствовал, но я слышала каждое слово, произнесенное низким басом.

– Создатель… – Поумерив пыл, припала губами к скипетру – предмету власти императоров.

«У нее гордая поступь и изящный стан. Глаза карие, однако на свету имеют синеватый отблеск. Брови темные, волосы каштановые, удивительной красоты и блеска. Цвет лица свежий, рот красиво очерчен, зубы белые и ровные… Ее манеры грациозны, а все существо поистине имеет царственный вид…» Кажется, так описывал твою внешность Клод Рюльер, Екатерина?

– Именно так.

Жаль, что он видел только земную красоту и не смог разглядеть гниль, которая распространялась по твоему нутру, подобно яду. Великая императрица была слишком увлечена своей персоной, чтобы следовать законам Божьим, и, погрязнув в грехах, породила себе подобных.

Я сжала руки в кулаки и попыталась сдержать гнев, который прокатился по телу ударной волной. Высоко вскинула голову вверх и расправила плечи, показывая, что не боюсь Божьей кары. Создатель, беззлобно усмехнувшись, откинул скипетр в сторону, с усмешкой на губах наблюдая за тем, как мой взгляд оказался привязан к предмету императорской власти.

Не желаешь ли ты раскаяться в грехах своих, дитя?

– У меня нет их.

Правда? Я думаю иначе.

– Положа руку на сердце, вынуждена сказать, что мне все равно, что вы думаете.

Бог не отреагировал на мои колкие слова, только затушил свечи, отчего заснеженную поляну моментально окутал полумрак. Он с силой сжал расплавленный воск в ладонях, с хищным оскалом медленно пошел на меня, не сводя пристального, пронзительного взгляда.

Еще будучи замужем за Петром, ты начала изменять ему, не боясь попасться. Искала отговорки, вешала на супруга ярлыки, чтобы оправдывать свои похождения. И ты, несчастная супруга неверного мужа, нашла утешение в объятиях Григория Орлова, родив ему сына – Алексея Бобринского. Но на этом не остановилась, решила попробовать всех мужчин империи, отбирая их как скот: Потемкин, Орлов, Зубов – видные государственные деятели, разделяющие холодную постель императрицы. Но сколько же их было на самом деле, кто не вошел в историю страны лишь из-за того, что не угодил правительнице в ласках? Бедная Прасковья Брюс, которая «испытывала» ради тебя мужчин, прежде чем те оказывались ночью в покоях грешницы… Какие эмоции испытывала ты в этот момент, Екатерина, – сладострастие, отвращение или гордость?

– Замолчи, – я прошипела, стараясь заглушить голос Бога, который проникал в самые потаенные уголки души и выворачивал ее изнутри, заставляя вспороть кровоточину и покаяться в грехах.

А как ты уничтожала монастыри, словно карточные домики, будто те ничего собой не представляли. В 1764 году выпустила декрет о секуляризации земель. Монастыри теперь снабжались из казны – обитателям было предложено питаться за счет подношений, священные служители сами обрабатывали земли, умирая от голода и истощения, пытаясь добыть себе хоть крошку хлеба, чтобы проснуться утром. Служители церкви платили несоизмеримые с их скромным существованием налоги, лишь бы правители жили в роскоши. Хотела унизить меня, Екатерина? Показать, что на российских просторах лишь ты одна истинная правительница всего живого, желаниям которой все должны следовать?

– Создатель…

– Замолчи, – Бог вскинул руку, призывая к молчанию, – на суде небесном все равны – будь ты императрица или простой крестьянин, который умер от лихорадки или оспы. Не следовало так себя вести, Екатерина, дабы потом не пришлось расплачиваться за собственные грехи. Оступилась, посчитав, что ты здесь Бог и власть. Но ты – лишь материя, которую я могу уничтожить собственными руками.

Я сделала шаг назад, испугавшись такой разительной перемены в Боге. Из Библии знала, что Создатель – помощник, проводник, который примет и отпустит грехи любого, кто покается. Он сможет уговорить душу, чтобы та приняла его царство, освободившись от оков, удерживающих нутро на земле, прекратит цепляться за призрачный образ некогда прожитых лет. Я отступала, с ужасом наблюдая за тем, как Бог распахнул руки и встретился со мной взглядом – из его глаз текли кровавые слезы, рот был изогнут в хищном оскале, а ногти удлинились, став похожими на когти хищника.

Покайся в своих грехах, Екатерина, и прими суд Божий.

Низкий голос Создателя изменился – стал хриплым, будто каждое слово давалось с трудом, появились стальные нотки, от которых по телу пробегала дрожь.

– Я… не могу. Нет вины в том, что я делала то, чего желала моя душа.

Я уперлась спиной в дерево, не сводя пристального, полного ужаса взгляда с Бога, который откинул окровавленные белоснежные одеяния и предстал в своей ужасающей сущности. Это был не Создатель, а демон, скрывающийся под маской благодати.

Тогда утони в слезах грешников, Екатерина – императрица, породившая разврат и отступничество от церкви. Твоим потомкам не суждено прожить долго – бесы придут за ними, расправившись с каждым с такой жестокостью, которой не видел этот свет.

Чьи-то костлявые руки схватили меня за ноги и резко дернули на себя. Я стояла среди заснеженной поляны – и вот уже погружаюсь на дно. Попытки вырваться из хватки не увенчались успехом – костлявые объятия лишь сильнее обхватили лодыжки и рывками начали утягивать навстречу смерти души. Я ощущала все, будто это было наяву, – нутро пожирал страх, воздух покидал легкие с каждым вдохом, ледяная вода окутывала горло.

«Я не виновата… нет».

Последняя мысль перед смертью твердо отпечаталась в разуме. Я прикрыла глаза и позволила провалиться в блаженную темноту, сделав последний вдох.

Глава 4

Григорий Азаров

И проклятые боги услышат твои молитвы

– Богослужение началось со времен Адама и Евы и выражалось в свободном прославлении Бога первыми людьми. Одна из десяти заповедей, говорящая о субботе, подразумевает посвящение как минимум одного дня в неделю Богу, в период Нового Завета – воскресного.

Властный, зычный, словно раскат грома, голос священника отражался от стен. Верующие, как один, стояли и впитывали каждое слово, бормоча молитвы и крестясь. Мужики были одеты в грубые рубашки цвета мокрой земли, черные штаны и высокие сапоги, на которых местами припеклась грязь и виднелись дыры от изнурительной работы в полях. Женщины с замиранием сердца наблюдали за словами священника, устами которого говорил Бог, как они сами же и утверждали. Длинные юбки прикрывали обувь, поверх кофт – вязаные шерстяные платки, на головах косынки из плотной ткани, которые полностью скрывали волосы.

Отец Константин, пожилой мужчина лет шестидесяти, вот уже тридцать лет управлял в селе Усть-Уда церковью Восточно-Сибирской, стоявшей на окраине и покосившейся от постоянных морозов и дождей. Бревенчатые стены местами мокли и покрывались плесенью, которую монашки пытались замаскировать под краской и лаком, но только делали хуже – даже сквозь слои виднелись неровные, грязного болотного оттенка пятна, становившиеся после дождя все больше. Деревянная крыша скрипела и завывала, когда попутный ветер прогуливался между балок. Пол, выложенный неровной каменной плиткой, местами раскрошился и порой до боли впивался в поношенную подошву, доставляя неудобства.

Потолок и стены церкви были усеяны иконами, которые смешались в едином калейдоскопе, но мой взгляд всегда цеплялся за одну – Семистрельную. Пресвятая Богородица при жизни пережила много мучений и страданий, что символизировали семь стрел. Если человек плохо себя чувствовал, он приходил просить защиты и помощи именно к ней.

Я сделал шаг в сторону иконы, но отец схватил меня за шкибот и поставил на место так резко, что я даже не успел понять, что произошло. Встретившись с разъяренным взглядом родителя, опустил глаза в пол и понял, что он недоволен. Чем-то. Снова. Воскресная церковная служба для отца – место, где отдыхала душа. Перед тем как отправиться в церковь, он всем давал наставления: молчать, не отходить от него, не двигаться во время речи служителя храма и желательно не дышать, чтобы не отравлять своим дыханием священные мощи.

Родители стали брать меня в церковь несколько месяцев назад. Когда я оказывался в священных местах, меня окутывал животный страх, что вместо Бога с икон сойдет Сатана и утащит мою душу в преисподнюю. Я не мог объяснить это отцу, прекрасно осознавая, что он за подобное выпорет за печью, накричит, если заплачу, а потом и вовсе отошлет прочь, чтоб не мешался под ногами. Иконы вызывали у меня трепет и страх – истерзанное тело Иисуса, пронзительные взгляды святых, которые будто нашептывали: «Расскажи, Гриша, кто приходит к тебе по ночам. Расскажи всем свой постыдный секрет».

Мать с Андреем стояли чуть поодаль, впитывая каждое слово отца Константина. Мужчина активно жестикулировал, с воодушевлением рассказывая о том, как Сатана покарает каждого за грехи, что совершены на земле. От его слов по коже пробегали мурашки, но не от страха – от предвкушения.

Порой я лежал ночью без сна, представляя, как падший ангел утащит в ад тело и душу Андрея, не упускающего возможности поиздеваться надо мной. Брат то ставил подножку, когда я мог нести с кухни тарелки, чтобы мать разложила скудную еду, то он мог что-то украсть и свалить вину на меня. А что взять с ребенка шести лет, который ведет себя как не от мира сего? Отец после очередной лжи Андрея качал головой, отгонял по неизвестной причине меня прочь в угол, где я мог простоять до утра, пока родитель не сжалится и не отправит поесть и поспать. Слезы обиды жгли глаза, когда брату удавалось затуманить мозги отцу. Мать всячески пыталась приободрить, не словами – действиями: то принесет с работы в поле колосок, то испечет плюшек, посыпав мою сверху сахаром, которого обычно не хватало. Как я мечтал, чтобы остались только она и я… вдвоем…

– Да сбережет Святой Отец души от происков дьявола. Да пребудет с вами целомудрие и Божье благословение. Да будет так. Аминь.

Наконец-то утренняя воскресная проповедь была окончена. Я едва сдержал стон облегчения, но в последний момент вспомнил, что за спиной стоял отец, словно коршун, и выжидал, когда оступлюсь. Ведь больше не на ком срывать злость в семье, кроме как на младшем сыне.

Отец Константин, стоявший около иконы Серафима Саровского, пытался утешить старушку, припавшую к священным мощам и обливавшуюся слезами. Она пеняла на судьбу, что ее сына убили ночью местные пьяницы, которым не на что было купить выпивку. Мне стало жаль женщину, но в глубине души я понимал, что пути Бога неисповедимы – то, что предначертано судьбой, должно произойти. На то воля Создателя.

Заметив, что все разошлись по церкви, ставя свечи и молясь, я тоже последовал примеру прихожан. Отец и мать стояли чуть поодаль и что-то говорили Андрею, который понуро опустил голову и согласно кивал – его лицо покрывал стыдливый румянец, отчего на душе на мгновение стало хорошо. Должно быть, брат вновь неправильно произнес молитву, чем вызвал недовольство отца. И этот сорванец еще пытался в чем-то обвинить меня…

Мотнув головой в осуждении, посчитав это взрослым поступком, я взял худой маленькой ладонью изогнутую свечу, которая лежала в коробочке около иконы Семистрельной, поджег фитиль от другой, расплавил воск на конце и вставил в кандило. Запах ладана и вина ударил в нос, вызвав приступ рвоты, но я смог его подавить, сглотнув горькую слюну. Голова закружилась, ноги подкосились, но я сумел выстоять и, зажмурив глаза, вновь вернулся в реальность, испытывая легкое недомогание.

– Григорий, можно тебя?

Я обернулся и от шока выпучил глаза – ко мне, прихрамывая, шел отец Константин. В его глазах плясали озорные огоньки, а на устах расплылась улыбка, от которой хотелось залезть под канун и не вылезать, пока прислужник Бога не покинет стены церкви. Вместо этого я сделал пару шагов навстречу и, опустив руки вдоль тела, гордо вскинул голову вверх:

– Вы желали меня видеть, отец Константин?

Массивная рука, слишком сильная для столь престарелого возраста, обхватила мое худое плечо и чуть надавила, отчего я чуть не вскрикнул.

– Да, Гриша, да. Я всю службу наблюдал за тобой и видел, как некомфортно тебе находиться в священном месте.

– Нет, я… – начал отнекиваться, боясь, что слова священника будут услышаны родителем, который кидал настороженные взгляды в нашу сторону.

Отец Константин, наклонившись, тихо прошептал:

– У меня есть книга, которая поможет разобраться в священных законах и встать на путь истинный. Но ты не должен ее никому показывать, даже матери, понял?

Я активно закивал – огонек надежды зародился в детской душе: наконец-то перестану разочаровывать главу семейства и смогу произносить молитвы, словно был рожден только для этого. Возможно, отец Константин хочет дать Библию с картинками, или того лучше – книгу о жизни всех святых! Воодушевившись, нетерпеливо стал переступать с ноги на ногу, чем вызвал у священника улыбку на устах. Мужчина вынул из-под рясы маленькую тоненькую книгу в черном переплете и протянул мне. Разочарование тут же окутало нутро, но я удержался от досадливого вздоха и взял подарок в ладони.

– Открой, когда будешь один. Никому ее не показывай, оберегай ценой собственной жизни.

Отец Константин вновь сжал мое худое плечо и удалился, не оборачиваясь. Я удивился поведению священника, но ничего не сказал, лишь отвернулся к кандилу, где догорала свеча. Осмотревшись и убедившись, что на меня никто не смотрит, приоткрыл книгу и шумно втянул воздух через нос.

Кодекс Гигас. Библия Сатаны.

Глава 5

Отец Константин

Покайся за грехи свои, святой отец, и попадет твоя душа в ад

Ступая по промозглой земле, я дул на продрогшие руки, пытаясь скрыться от пронизывающего до костей ветра – осень в этом году стояла пасмурная, отчего каждая вылазка из дома до церкви для моих старых костей была подобно смерти. Суставы ломило, кожа начинала покрываться старческими пятнами, седые волосы напоминали заснеженное облако. Натянув тулуп повыше, я зарылся носом в шерсть и закашлялся, втянув аромат овчины.

Спустя пять сажень зашел на крыльцо и постучал в деревянную дверь, где по ту сторону раздался звонкий женский голос и шаркающие шаги. Непроизвольно улыбнулся и поблагодарил Господа, что послал мне Клавдию – супругу, с которой мы были вместе вот уже сорок лет. Бог не дал нам детей, зато даровал крышу над головой и возможность быть ближе к нему. Клавдия стала прислуживать при церкви – то похлебку сделает, то придет к утреннему молебну и поможет убрать сожженные свечи в коробку, чтобы не мешали прихожанам, желающим поговорить с Господом и рассказать о своих проблемах, молясь о том, чтобы их слова были услышаны.

От дум отвлекла сама Клавдия, которая уже распахнула дверь и, судя по недовольному выражению лица, уже десяток секунд наблюдала за моей рассеянностью. Грузная женщина шестидесяти лет, одетая в серое шерстяное платье до пят с длинными рукавами. На голове – косынка, повязанная под подбородком; в руке – полотенце, покрытое пятнами грязи. Она стала слишком стара, чтобы часто ходить к реке и стирать белье, поэтому зачастую всю мелкую утварь Клавдия просто использовала на износ. Пронзительные серые глаза, широкий нос и россыпь веснушек на бледном лице, которые виднелись даже в такую непогоду.

– Опять задумался? – звонкий и одновременно грозный голос супруги разрезал морозный воздух.

– Прости, стар уже стал, – я пожал плечами и вошел в избу, втянув сладкий аромат яблочного пирога и щей, которые томились в печи, – опять с утра наготавливаешь?

– А как же, – буркнула женщина и закрыла дверь, перекинув грязное полотенце на плечо, – у нас как-никак гости.

– Гости?

Я насторожился и, вцепившись старческими руками в рясу, обернулся на супругу, которая кивнула и бодрой, несмотря на возраст, походкой направилась к печи, где потрескивали поленья. Войдя в глубь комнаты, увидел молодого человека, который сидел с правой стороны от Клавдии и внимательно наблюдал за ее действиями, словно все это было ему в новинку. Я шумно втянул воздух через нос и сжал руки в кулаки, стараясь унять страх, зарождающийся в душе. Молодой человек, будто почувствовав мои эмоции, вскинул голову и расплылся в улыбке, от которой сердце готово было остановиться. Он опирался левой ладонью на трость, вытянув правую ногу вперед, будто в согнутом состоянии она вызывала болезненные ощущения. Одет был в темные фрак, жилет и длинные штаны, плотно прилегающие к телу. На ногах – кожаные, начищенные до блеска сапоги. Даже сквозь такое количество одежды заметным было то, что мужчина худощав. Редкие длинные курчавые волосы черного цвета зачесаны назад, оголяя лоб, покрытый многочисленными морщинами, большие задумчивые зеленые глаза с недоверчивым взглядом. Широкое овальное лицо украшал довольно большой нос и толстые губы. Но, несмотря на несуразную внешность, что-то в нем вызывало у меня животный страх. Я непроизвольно потянулся к кресту, чтобы помолиться и оградиться от зла и демона, но мужчина, склонив голову, изогнул рот в улыбке и мотнул головой, цокнув.

– Отец Константин, думаю, мы оба решили, что не стоит меня бояться. Я просто пришел проверить старого знакомого, разузнать, как у него дела, все ли хорошо в церкви.

Клавдия, которая стояла к нам спиной и была занята замесом теста на пирожки, вскинула взгляд и удивленно посмотрела сначала на меня, а затем на гостя.

– Так вы знакомы? А что ж вы утаили этот факт? Я-то думала, вы какой богатый прихожанин, готовый пожертвовать содержанием на обустрой церкви.

Я шикнул на супругу, но она лишь отмахнулась, как от назойливой мухи. Порой Клавдия не умела держать язык за зубами, говоря то, что ей вздумается, зачастую ставя в неловкое положение. Мужчина медленно перевел взгляд с меня на супругу, которая моментально стушевалась и опустила глаза на тесто, начав месить с такой силой, что, казалось, от него не останется и крошки, – лишь звуки ударов отражались от стен.

Дом представлял собой простую черную избу с холодной горенкой. Печь была глинобитной, без дымовых труб, с одним только кожухом сверху над устьем. Единственная комната и пристрой освещались лучиной, стены со временем покрылись сажей, которую Клавдия раз в месяц смахивала веником. Из мебели – полати, стол, скамья и пара стульев. Кровати не было, лишь лежбище, устроенное из соломы. В изголовье подкладывалось полено, а на него – подушка, набитая также соломой. Накрывались мы всей имеющейся домашней одеждой, покуда нам не выделили овечьи одеяла, согревающие холодными ночами старческие кости.

– Мы можем с вами поговорить наедине? – спросил я едва слышно, чтобы супруга не грела уши и не унесла за пределы дома новую сплетню.

– Разумеется. Только если ваша супруга оставит нас, – произнес мужчина, обращаясь ко мне, но не сводя пристального взгляда с Клавдии, которая вся сжалась и всячески старалась не смотреть на незваного гостя.

Той не пришлось повторять дважды. Клавдия, яростно откинув замешанное тесто в миску, накрыла его полотенцем, пододвинула ближе к печи и вышла из комнаты на улицу, тихо прикрыв за собой дверь. Но наверняка оставила заслонку, чтобы подслушать.

– Зачем вы пришли?

– Вы передали Грише то, что я просил?

– Да, – тихо произнес я, боясь, что Клавдия подслушает наш разговор и разнесет это по всему селению.

– Он принял ее?

– Мальчик не успел понять, что я ему отдал. Вручил и сразу ушел.

– Прекрасно.

Мужчина облокотился о стену и вытянул вторую ногу, кинув трость рядом с собой на пол – та с гулом упала и отскочила в сторону. Я сморщил лицо.

– Боитесь меня, отец Константин?

– Пытаюсь понять, что вы сделали, что я согласился помочь? Как вас зовут?

Мужчина улыбнулся, обнажая белоснежные зубы, среди которых выделялись два клыка:

– У меня нет имени.

Я нахмурился и пару раз моргнул:

– Невозможно. У каждого оно есть. Вы…

Я замолчал и отступил назад, когда мужчина встал. Ему не нужна была трость для передвижения – плавными, хищными движениями он подошел ко мне и склонился. Он был на пол-аршина выше, отчего я запрокинул голову и уставился в бездонные гипнотизирующие глаза.

– У меня множество имен, но ни одно не выражает суть. Множество лиц, но я безлик. Каждому вижусь так, как захочу: женщиной, мужчиной, ребенком – неважно. Главное лишь то, что мое присутствие обнажает пороки, таящиеся в душе грешников.

– Я безгрешен, – затараторил я, схватившись за крест в надежде, что это спасет меня от лукавого, – прислужник Бога, его проводник к людским молитвам и душам.

– О нет, отец Константин. Как раз таки вы – грешник, скрывающийся за маской добродетели и покаяния Господнего. Ваша душа прекрасно подойдет в качестве трофея, который будет алмазом в моей коллекции.

– Не знаю, кто вы, но призываю остановиться и перестать запугивать человека, приближенного к Богу! Всевышний все видит и покарает вас за подобные деяния! – я повысил голос, который дрожал от страха. Мужчина всем своим видом показывал, что не пугают подобные речи, – руки были сложены на груди, взгляд зеленых глаз пронизывал насквозь, будто он пытался дотянуться до самых потаенных секретов души.

– Меня? Покарает? Ох, ради Сатаны, этот немощный старик и пальцем меня не тронет.

Я закричал, когда заслонка печи отъехала в сторону, показывая взору языки пламени, которые извивались, набрасываясь на поленья. Боль в груди заставила согнуться и захрипеть. Я пытался сделать хоть один вдох, но при каждой попытке резало по сердцу, отчего слезы хлынули из глаз. Мужчина одним движением руки заставил входную дверь, где стояла Клавдия, захлопнуться, обернулся через спину и улыбнулся.

Темные силуэты, очертания которых я не смог увидеть до конца, рябью пошли по стене, напоминая танцующих девушек. Но чем больше удавалось смахивать слезы и открывать взор, тем сильнее страх цеплялся за душу своими когтистыми лапами: по дереву, перескакивая со стен на потолок, ползали бесы – их рваные, будто надкусанные чьей-то массивной пастью, тела изогнулись, конечности вывернулись под углом, обнажая прогнившие кости, из широко распахнутых пастей вываливались раздвоенные языки, с которых стекала вязкая темная жидкость. Острые когти оставляли глубокие борозды на стенах и потолке.

Боль в груди отступила так же быстро, как и появилась. Выпрямившись и сделав полноценный вздох, я почувствовал себя куда лучше, пока передо мной не возник бес, который выставил изогнутые рога. Мужчина схватил существо за один из них и резко дернул в сторону, отчего тварь взвизгнула и начала размахивать изуродованными конечностями в воздухе.

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. – Пробормотав молитву, я откинул полы рясы в стороны и вцепился ладонями в крест, где был распят Иисус. Яростное бормотание отражалось эхом от стен, но его перекрывали крики и насмешки чертей, тела которых свешивались с потолка и стен, будто они были прибиты туда.

– Это не поможет, отец Константин. Где же были твои молитвы и Бог, когда я предложил отдать книгу мальчишке за мешок золота? Почему Господь не откликается на зов, когда так велико отчаяние? Я неспроста выбрал тебя, нет… – Мужчина сделал шаг вперед, прижав меня к стене, я слышал его слова словно сквозь толщу воды, всматриваясь в безжизненные глаза черта, где сквозила ненависть ко всему живому. – Сребролюбие – жадная любовь к деньгам – видно за версту, как маяк в спокойном море. Стоило лишь предложить побольше – и ты передашь все, что только скажут: запретную книгу, рожденного вне брака ребенка на кладбище; оставишь младенца на каменной холодной плите умирать. Твоя жена на протяжении сорока лет задается вопросом: почему же Бог не дал вам детей? А ты хоть раз пытался рассказать ей правду? Объяснить, что это плата за грехи?

Смех бесов волной прокатился по комнате, заставив меня зажмуриться и вжаться сильнее спиной в стену. Но мужчина продолжал, понижая голос и подходя ближе. Шаг – и я почувствовал, как его волосы скользнули по моему лицу.

– Твоя первая любовь… Анна… Лучезарная девушка с кожей словно парное молоко, а волосами цвета солнца. Один ее взгляд заставлял сердце биться чаще. Похоть, что цвела внутри, не могла бороться со здравым смыслом. Ты изнасиловал Анну, опоив ее. А когда она забеременела, отказался от ребенка. Опороченной девушке больше ничего не оставалось, как сброситься со скалы, обрывая две жизни. Ты взываешь к молитвам, поклоняешься Богу, но сам погряз в грехах, которые станут лакомым куском для чертей, готовых разорвать тело на части, лишь бы добраться до прогнившего сердца. Узнай Клавдия правду тогда, перед алтарем и крестом Господним, согласилась ли бы она связать свою жизнь с убийцей?

– Я не убийца… я не заставлял ее сбрасываться… я лишь хотел…

– Ты хотел удовлетворить собственную похоть, – холодно произнес мужчина. – Каждая жизнь подходит к концу. Умирая, душа должна предстать перед судом Божьим, чтобы определить свою дальнейшую судьбу – обрести либо вечную жизнь, либо вечное наказание.

– Нет… нет!

Но в это же мгновение, будто вышибли весь воздух из легких, тело стало невесомым, словно воспарило над землей. Покой, умиротворение окутывали со всех сторон, но как только я открыл глаза, то закричал что было сил – передо мной было множество котлов, которые стояли на демоническом огне, они были сплошь усеяны рытвинами и царапинами, не принадлежавшими человеку. Души стонали от боли и вскидывали костлявые руки ввысь, пытались выбраться из клетки, что было заведомо невозможно – около каждого котла стоял черт, в лапах которого была плеть, объятая огнем: удар – и грешник кричал, рухнув на железное дно, второй – и стоны, доносившиеся со всех сторон, притихли, лишь слабые отголоски слышались где-то вдали.

Кто-то схватил меня за рясу и потащил по узкому коридору, наполненному котлами, где горели и варились грешники. Удар – и спина отозвалась болью. Железное дно накалялось, сжигая одежду. Когда я остался нагой, кожа начала покрываться волдырями и лопаться.

Нет, этого не может быть… Я же служил Богу… я заслужил место в раю!

В следующее мгновение удар огненной плети рассек кожу на спине, заставляя рухнуть на колени и закричать. За первым последовал второй, третий… После тридцатого я сбился со счета, и мой голос, полный боли, страданий и агонии, присоединился к мукам грешников, что сливались воедино, подобно церковному хору.

Глава 6

Клавдия

Сплетни порождаются

злыми языками

Выйдя из избы, я оставила небольшой зазор, чтобы слышать разговор Константина и мужчины, с которым супруг, оказывается, был знаком. Поначалу слышались обрывки фраз, а затем дверь захлопнулась, вероятно, от порыва ветра. Я пыталась отворить ее, но не удавалось, будто кто-то держал ручку с обратной стороны. Раздался смех, отчего пришлось прижаться ухом к двери, чтобы хоть что-то расслышать. Не прошло и минуты, как она распахнулась и на пороге появился тот самый незнакомец – пришлось отшатнуться и выпрямиться, чтобы не выдать себя.

Когда мужчина впервые появился на крыльце нашего дома, он прихрамывал на одну ногу – теперь же не было никаких следов недуга. Я сощурилась, но незнакомец лучезарно улыбнулся и жестом пригласил войти внутрь. Поправив прическу сквозь платок, я вошла в избу и замерла. На полу лежало безжизненное тело Константина: глаза устремлены ввысь, руки сложены, словно в молебне, а ряса была вся в крови. Кожа словно покусана, покрыта мелкими рытвинами, а крест, который священник всегда носил с собой, валялся в углу комнаты, поблескивая в солнечных лучах.

– Хотите о чем-то спросить меня, Клавдия, не так ли?

Вкрадчивый шепот послышался совсем рядом, отчего я отпрянула и взвизгнула. Развернувшись и схватив с плеча полотенце, которое так и не удосужилась снять, замахнулась и ударила им мужчину по плечу. Он не сдвинулся с места, лишь принялся расстегивать фрак и закатывать рукава, как врач перед операцией.

– Что вы делаете? – истерично спросила я, сделав шаг назад.

– Очищаю землю от злых языков.

– Простите?

– Бог простит. – Мужчина улыбнулся и резко подался телом вперед, схватив меня за плечи. Повалив на пол, он коленями прижал мои руки к полу и потянулся ладонями к печи, где на выступе лежал разделочный нож. – Больно не будет. Наверное.

Он с невероятной силой распахнул мой рот и схватился за язык. Замахнувшись, мужчина отрезал часть плоти и кинул ее в горящую печь – та зашипела, взметнув языки пламени ввысь. От боли тело парализовало, и мужчина, воспользовавшись случаем, встал и отряхнулся, будто ничего не произошло. Глотку обжигала кровь, которая смешивалась с моими слезами.

– Вы с ним действительно сто́ящая пара. Только ты пока не заслужила смерти. Живи и молись, чтобы Сатана не пришел по твою душу, Клавдия.

Мужчина вышел из избы. Всматриваясь в деревянный, местами прогнивший потолок, я плакала и спрашивала у Бога, чем заслужила подобное. Но он молчал. Перед тем как провалиться в блаженную темноту, я была готова поклясться, что слышала смех и видела темные силуэты, которые прыгали по стенам и потолку.

Глава 7

Андрей Азаров

Желание владеть всем приводит к катастрофе

После церкви мы пошли домой. Из-за непогоды не удалось дойти до ближайшего полуразвалившегося рынка за сахаром и маслом – любимым лакомством нашей семьи. Вспомнив вкус свежеиспеченного хлеба, который мать только что достала из печи, я почувствовал, как рот наполнился слюной. Мы клали на выпечку кусочек масла, он медленно таял и впитывался в приготовленное тесто, наделяя его сливочным вкусом, а затем посыпали хлеб сверху чайной ложкой сахара.

Зайдя за порог обветшалого дома, отец, как глава семейства, первым снял рваные сапоги, поставил их в угол и пошел в столовую, посреди которой стояло железное ведро с чистой водой для мытья рук. Рядом – покосившаяся табуретка, где лежал брусок хозяйственного мыла, от запаха которого едва удавалось подавить рвотные позывы. Мать зашла следом, ей нужно было раздеть сестер, чтобы те, играясь, не растащили грязь по всему дому.

Последним в дом зашел Гриша. Его цепкий взгляд хватался за движение каждого, будь то отец, который уже уселся во главе стола в ожидании горячей похлебки после морозной стужи, или сестры, смеявшиеся и гонявшиеся друг за другом. Мать, смиренно опустив голову, прошлась до угла столовой, отворила заслонку в печи, пошевелила кочергой угли и подкинула пару дров, чтобы разжечь огонь. Поленья радостно зашипели, одаривая стены, которые местами продувались, теплом, в то время как женщина взяла со стола глиняный чугунок и поставила его в жерло пламени. Пока похлебка подогревалась, мать нарезала большие ломти хлеба, который успела испечь с утра. Открыла бочку с соленьями, выложила помидоры и огурцы на тарелку, на которой виднелись сколы, и отнесла за обеденный стол.

Отец, не дожидаясь, когда другие члены семьи соберутся вместе, взял кусок хлеба, огурец и, откусив, громко зачавкал. Мать и сестры, привыкшие к подобному, не обращали внимания на его грубость и своеволие, а вот Гриша, стоявший в углу комнаты, не сводил с отца презрительного взгляда – голубовато-зеленые глаза следили за каждым движением родителя, будто пытались остановить жест руки.

Я нарочито громко прокашлялся, чтобы привлечь внимание отца, но вместо этого встретился взглядом с братом, на лице которого расцвела детская, наивная улыбка, совершенно не вязавшаяся с действиями – он сжал детские ручонки в кулаки, чуть вздернул голову, будто вот-вот ринется в драку.

– Отец, мы можем поговорить? – хрипло произнес я, прекрасно понимая, что скорее получу по шее, нежели отец согласится перекинуться парой слов.

– Ты не видишь, чем я занят, Андрей? – отец произнес имя с таким холодом, что волосы на загривке встали дыбом. Нужно было что-то срочно придумать, поэтому первое, что пришло на ум, было…

– Это касается отца Константина.

Даже мать замерла, перестав стряхивать крошки от хлеба со стола в ладонь. Кинув беглый взгляд через плечо, она мотнула головой, расстроенная моим поведением: никто из домочадцев никогда не отвлекал отца от трапезы разговорами, учитывая, что отец уважал только две вещи в своей жизни – еду и церковь, в которую заставил ходить детей и супругу. Родитель шумно проглотил кусок хлеба, почти не прожевывая, и посмотрел на меня зло, разочарованно.

– Ну?

– Не при всех, – сказал я тихим голосом, сожалея, что во все это ввязался.

«Не мог подождать полчаса, дурак». – Мысленно проклиная себя, я удивленно выгнул бровь, когда отец встал из-за стола и последовал в другую комнату, схватив попутно меня за шкирку, как нашкодившего котенка. Почти что насильно впихнув внутрь, мужчина скрестил руки на груди и вскинул голову вверх, призывая начать разговор.

– Дело в том…

– Не мямли, как девчонка.

Я на мгновение закрыл глаза, чтобы произнести речь, которую подготовил в голове, и быстро, стараясь не запинаться, выпалил:

– Гришу следует отправить в пансионат. Видел, как он неравнодушен к иконам? Отец Константин дал ему какую-то книгу, должно быть, Библию – наверняка увидел в нем потенциал. Возможно, по истечении времени брата взяли бы прислуживать в какой-нибудь монастырь, и его жалованье смогло бы вытащить нашу семью из нищеты.

Я продолжительно выдохнул через нос, чувствуя, как глотку жжет от потока слов. Переведя дыхание, внимательно стал всматриваться в суровые черты отца, которые медленно начали разглаживаться на изнеможенном лице.

– О какой книге ты говоришь?

– Темная, маленькая такая. Мне показалось, что она была похожа на Библию, вероятнее всего, детскую. Можем завтра сходить вместе с тобой к отцу Константину и все разузнать – вдруг чем поможет, посоветует пансионат, где нужны мальчики для обучения.

Отец молчал, а узел, разрастающийся внутри меня, становился все туже. В ушах зазвенело, ладони покрылись потом, а сердце того и гляди грозило выпрыгнуть из груди от молчания родителя.

– Что ж, можно попробовать. Схожу к отцу Константину и все уточню.

Отец обогнул меня и сделал пару шагов, но прежде, чем выйти из комнаты, внезапно положил свою ладонь на мое плечо и сжал его:

– Ты хороший брат, Андрей. И сын тоже.

Отец убрал руку так же резко. Выйдя из комнаты, он оставил меня ликовать в душе: Гриша скоро уедет в пансионат, а с младшими я разберусь сам. Никто и ничто не остановит меня перед тем, чтобы стать единственным ребенком в семье Азаровых и завоевать уважение отца, который найдет во мне опору в старости.

Глава 8

Григорий Азаров

Увидь сущность, которая решит

исход божественной битвы

Я даже не силился скрыть свою неприязнь, росшую к Андрею, словно ком снега, скатывающийся с высокой горы. Когда он и отец вышли из комнаты, я скользнул взглядом по брату и сощурил глаза, отчего тот поспешно отвел взгляд и сел по правую руку от главы семейства, чем вызвал удивление на лицах всех домочадцев. Мать сидела, плотно поджав губы и почти что не касаясь еды, сестры понурили головы и лениво водили местами заржавевшие ложки по тарелкам, ударяя железом по стеклу, что вызывало волну раздражения.

Стеклянные тарелки – единственный подарок от бабушки и дедушки по материнской линии. Когда мать влюбилась в отца и попросила дать благословение на брак, они отказались, ссылаясь на то, что негоже девушке из богатой семьи якшаться с отбросами. Но мать всей душой желала быть с любимым мужчиной и даже отреклась от семьи, забрав с собой посуду, как своего рода неповиновение перед судьбой и словами старших. Сожалела ли она о содеянном? Сложно сказать. Мать никогда не жаловалась, но безжизненный взгляд и замедленность в движениях выдавали тяжесть гнета, который она несла с гордо поднятой головой, ломаясь с каждым днем все сильнее.

Я старался не привлекать внимания и молча ел свою порцию, чувствуя, как что-то поменялось в отце. Он никогда не проявлял чувств, и все давно привыкли к его отстраненности и холодности к собственным детям. Изредка глава семейства мог взять на руки дочерей, которые лет через четырнадцать станут невестами для какого-нибудь зажиточного крестьянина или, если повезет, бродячего купца, что увезет девушку из бедноты к лучшей жизни.

Тишина, повисшая в воздухе, напоминала кисель, затвердевший от того, что в овсяное молочко добавили слишком много меда и забывали периодически помешивать. По спине бежали мурашки, истинную природу которых я не мог понять. Краем глаза заметил, как небольшая тень отошла от стены и безобразной кляксой встала позади отца, проведя изуродованной культей по его шее, будто перерезая горло. Шумно сглотнул и не смог оторвать взгляда от твари, которая подошла и повторила свой жест на всех членах семьи, кроме матери – его взгляд, полный сострадания, мимолетно прошелся по сгорбленной фигуре женщины. Существо мотнуло головой – у него не было ни глаз, ни рта, лишь темный овал, сквозь который пробивались вверх два изогнутых остроконечных рога. Когда взгляд перешел на меня, тварь почтенно поклонилась и, готов поклясться, улыбнулась – там, где должен был быть рот, истерзанная смоляная кожа растянулась.

– Григорий, куда ты смотришь?

Я вздрогнул и перевел взгляд на отца, который пытливо рассматривал мое лицо, нахмурив брови. Он крепко сжимал между пальцев ложку, чуть склонив голову набок. Андрей, что сидел по правую руку, довольно усмехнулся и едва заметно подтолкнул главу семейства в бок – мол, я же говорил.

– Все хорошо, отец, показалось, будто волки воют.

Я кинул беглый взгляд на тварь, медленно отступающую к стене, будто она пыталась задержаться подольше и послушать, как же будет продолжать искусно врать шестилетний ребенок, которому с раннего детства говорили, что Бог не терпит неправды.

– Волки? В такую погоду даже они не сунутся из леса, чтобы найти добычу и полакомиться.

– Да, отец. Ты прав. Должно быть, просто устал после утренней службы, и померещилось всякое.

Отец оставил мои слова без ответа. Мы доедали в полной тишине, а затем он грубо схватил Андрея за локоть и почти что насильно вытащил из-за стола, что-то яростно прошептал и, мотнув головой в сторону двери, безмолвно заставил последовать за ним. Никто не обратил внимания на эту перепалку – не хотели вмешиваться, боясь получить нагоняй.

– Матушка, благодарю за обед. Мы с отцом отойдем по делам, в течение двух часов должны вернуться домой. Будь добра, растопи печь посильнее, а то дома стало прохладно, как бы не схватить какую хворь.

Андрей, почувствовав себя хозяином и главой семейства, произнес эти слова гордо, надменно, но весь эффект испортил отец, который уже стоял в дверях и ждал нерадивое дитя, – мужчина рявкнул на наследника, отчего тот стыдливо вжал голову в плечи, быстро накинул тужурку на плечи и вышел из дома.

Мы переглянулись с матерью, но не обмолвились и словом. Я наконец-то дождался, когда отец и Андрей уйдут из дома, – их присутствие вгоняло в меланхолию. Постоянно казалось, что, будь их воля, они посадили бы меня на цепь и потешались, каждый раз тыкая, как нашкодившего котенка, что я не такой, другой, отличный от них. Но разве это порок, проклятие Бога, если не похож на других, кто замаливал свои грехи, стоя на коленях перед иконами, вторя слова молитвы и сжигая свечи, пламя которых никогда не сможет очистить душу от тьмы, вцепившейся изуродованными культями в самое сердце, вырывая окровавленные куски плоти?

Я не стал спрашивать разрешения у матери удалиться с кухни. Молча взял свою тарелку, поставил на печь, чтобы мать потом смогла помыть посуду после обеда. Тарелок и ложек у нас было строго по количеству членов семьи, поэтому если не мыть сразу, то кому-то пришлось бы голодать или доедать остатки после того, как отобедают остальные. Мать никого не подпускала к мытью посуды, боясь, что кто-то может разбить ее, – только сестры подносили стеклянные емкости, чтобы хоть как-то помочь по хозяйству, несмотря на свой двухлетний возраст.

Я почти что бегом влетел в свою комнату, захлопнул дверь и забрался с ногами на кровать, достав из-за пазухи рубашки черную книжку, которую всучил перед уходом из церкви отец Константин. Это не было на него похоже – зачастую молчаливый, с надменным взглядом и алчным блеском в глазах, слуга Бога никогда не обращал на меня внимания, предпочитая игнорировать дитя, которому становилось плохо в церкви, лишь бы тот не мешал довести службу до конца.

Я сжал черную тонкую книгу в руках и почувствовал какой-то трепет в душе, который не испытывал даже перед сном, когда мать приходила рассказать сказку. Каждую ночь она продолжала сказ на том месте, где остановилась вчера, чем вызывала еще больше радости, а я каждый раз умолял Бога, чтобы завтра пришло как можно быстрее, чтобы узнать продолжение.

Но сейчас не было радости, ожидания – будто кто-то скребся по нутру и пытался вырваться наружу, предстать перед миром и показать себя. Сосчитав до трех, я резко распахнул книгу, но ничего не увидел – лишь белые листы, которых было порядка сорока. Яростно пролистав каждый, чуть ли не взвыл от недовольства и замахнулся, чтобы отшвырнуть ненужный груз в угол комнаты, но острые основания царапнули кожу и окропили белоснежные полотна кровью. Я выронил книгу на кровать, но пара капель алой жидкости успела попасть на страницу, где начали проявляться рисунки и слова на неизвестном языке, и существо, изображенное там, я узнал сразу.

Упырь – создание худощавое, безволосое, с выступающими суставами. Кожа чудовища – бледно-голубая или зеленоватая. Пальцы на руках длинные, оснащены когтями с трупным ядом. Глазные резцы удлинены по отношению к остальным зубам.

Тела этих существ начинают разлагаться с момента обращения, и первыми страдают внутренние органы. Несмотря на цельный облик, от упырей исходит стойкий запах гниения. Со временем нечисть иссыхает, исчезают губы и веки.

Вера в упырей связана с представлениями о существовании двух видов покойников: тех, чья душа после смерти нашла упокоение на «том свете», и тех, кто продолжает свое посмертное существование на границе двух миров. Считалось, что упырями становятся люди, бывшие при жизни оборотнями, колдунами, или же те, кто был отлучен от церкви и предан анафеме (еретик, богоотступник, некоторые преступники, например маньяки). Также упырем мог стать погибший насильственной смертью, совершивший самоубийство, некрещеный младенец, подвергшийся нападению упыря или даже поевший мясо животного, на которое напал упырь.

Я водил пальцами по изображению твари, смотревшей прямо на меня и пожиравшей плоть мужчины – его руки и ноги были вывернуты под углом, сломанные кости остроконечными пиками разрывали плоть и светились в солнечных лучах. Пустые глазницы, оторванный нос, вместо которого кровавый обрубок, губы, искромсанные неровными острыми зубами упыря. На месте сердца зияла дыра, а сам некогда пульсирующий орган лежал в нескольких метрах – около него уже начали собираться восставшие из могил живые мертвецы, желающие полакомиться гниющим страдальцем.

На миг показалось, что мужчина дернулся в объятиях упыря. Отскочив, я протер глаза руками и осторожно наклонился к книге, пытаясь выявить первые признаки моего сумасшествия, но ничего не произошло – жертва продолжала безвольно лежать на земле, тварь пожирала плоть страдальца. Я смотрел на картину несколько ударов сердца, прежде чем она начала растворяться на белоснежном покрывале листов. Пятая страница. Когда изображение пропало, я отсчитал и загнул небольшой уголок, чтобы не забыть.

Я осторожно взял книгу за край и перевел ее на солнечный свет, в глубине души надеясь, что она сгорит в агонии моего отчаяния и страха. Понимал, что это всего лишь чья-то злая шутка и что от этого проклятого манускрипта надо избавиться, и как можно скорее. Обхватив книгу обеими руками, я пытался прислушаться к ощущениям, которые, будто по велению высших сил, не отзывались, когда я соприкасался с демоническим постулатом, – но затем страх отступил, оставив любопытство, желание узнать, про какую еще нечисть могу прочитать.

Я хотел выкинуть книгу: взять лопату, которой едва ли смогу орудовать, закопать в рыхлую, продрогшую от первых заморозков землю и забыть навсегда про злую шутку отца Константина, – но не мог. Будто кто-то насильно пытался вложить в голову мысль о том, что надо беречь, таить от чужих глаз, умов, которые не смогут постигнуть все могущество и судьбоносность страниц. Руки тряслись от волнения, но в итоге я судорожно выдохнул и вновь засунул книгу под рубашку, чуть опустив ее, чтобы родные не смогли ничего заподозрить. Накрылся одеялом с головой и задремал, пропустив первый снег, который принес за собой разрушение.

Глава 9

Примеряя чужое тело, будь готов

перенять на душу грехи, как собственные

Натягивать кожу отца Константина на свое тело было болезненно и неприятно – она никак не хотела растягиваться и всячески норовила порваться. Я осторожно обволакивал живой материал сначала вокруг ног, рук, тела. Но вот дело дошло до лица, я встал перед зеркалом и зашипел, когда небольшой участок кожи все-таки порвался.

– Эти глупые людишки даже не могут шкуру потолще наесть! – произнес я, чуть ли не взревев. Спустя долгие десять минут наконец-то удалось наложить лицо отца Константина на собственное, чтобы невозможно было отличить. Кожа сковывала движения, но деваться некуда – сегодня моей жертве просто необходимо быть в церкви и выслушать наставления отца Гриши, а также его брата, в котором злости и зависти было больше, чем во всем утреннем приходе на молебне. Надев рясу и повесив поверх крест, почувствовал, как шеи коснулось легкое удушье, отчего закашлялся и выплюнул горькую слюну на окровавленное тело священника, от которого остались лишь мышцы, суставы, кости, глазницы с лопнувшими сосудами и местами пожелтевшие зубы.

Клавдия, уцелевшая супруга Константина, сбежала из дома сразу же. Какая жалость! Она не видела, как я, когда вернулся после прогулки, помогающей проветрить мозги, потрошил ее мужа, словно цыпленка, с точностью хирурга срезая кожу. Возможно, я доберусь до болтливой старушки чуть позже, а пока даже сейчас ощущал отчетливый запах страха, отзывающегося во всем теле приятными ломотой и истомой.

Бесы, которые истошно вопили и цеплялись когтями за стены и потолок, ждали приказа пировать. Они боялись подходить ближе, зная, что одно мое касание может уничтожить их. В глазах тварей стояло нестерпимое желание и голод. Разве я мог оставить своих питомцев без лакомого куска плоти грешника?

– Пируйте, мои дети. И не оставьте ни единой кости от священника.

Я вышел из дома под сопровождение радостных криков бесов, напоминающих вой волков и смех шакалов. Вдали замелькала церковь, послышался звук колоколов, от громкости и мощи которого вспорхнули птицы, сидевшие на ветках. Пока я шел в священное место, пошел снег – сначала пара снежинок, кружась в воздухе, робко упали на рясу и растаяли, но когда зашел внутрь, то непогода разыгралась не на шутку – завьюжило, холодный ветер пронзал тело до костей.

Черти воюют в аду, не иначе.

* * *

– Анна, будь добра, убери с порога огарки свечей. Они будут мешать прихожанам и вызывать недовольство в священном храме Бога.

Я опустил руки вдоль тела и едва заметно поклонился монахине, боясь, что кожа предательски может разойтись на спине и отвалиться. Старушке было лет шестьдесят, она была облачена в черные одеяния, поверх которых виднелся белый фартук, повязанный на плечах в тугой узел. Светлого оттенка косынка скрывала пепельные волосы; лицо, покрытое глубокими морщинами, не потеряло привлекательности, присущей настоятельнице в молодости. Почти что выцветшего оттенка глаза едва сохраняли голубоватую оболочку; чуть вздернутый вверх нос, плотно поджатые губы, около верхней виднелась родинка, напоминающая дождевую каплю. Монахиня молчаливо исполнила просьбу, забрав небольшую деревянную коробку с огарками свечей, и удалилась, даже не кинув взгляда в мою сторону.

Я давно наблюдал за настоятельницами этой церкви, и, к счастью или сожалению, ни в одной из них не было ни намека на пороки, за которые можно наказать и отправить на суд праведный. Все как одна всей душой верили и любили Бога, который подпитывал собственные силы преданностью своих смертных подданных.

Между лопаток будто заскребли когти сотни бесов. Я в последний момент подавил улыбку, расползающуюся по лицу, словно яд по венам, и обернулся, увидев, как сквозь бушующую непогоду пробирается мужская чета семьи Азаровых. Ефим, отец Григория, поджал голову и пытался рукой прикрыться от снега, который норовил пробраться через одежду и окутать тело своей устрашающей холодностью. Рядом семенил Андрей, жадно хватающий морозный воздух ртом, едва поспевая за родителем. Нельзя было не заметить сходства отца и сына – у обоих черствые сердца и изничтоженная душа, которая не испытывала никаких чувств, кроме зависти и гнева. Но если Ефим со временем научился контролировать их, то Андрей едва ли мог управляться с грехами, выказывая их как великий трофей.

Я не запоминал лиц – не было необходимости. Главная способность заключалась в том, что душа, обнажаясь перед прислужниками ада и рая, показывала истинную сущность каждого смертного, и чем больше грехов поселилось в его нутре, подобно рою саранчи, тем более ужасающей она была.

На крыльце церкви послышались мужские голоса, которые о чем-то спорили, удар сапог о деревянный настил, позволяющий стряхнуть снег с обуви. Дверь со скрипом открылась, и зашли Андрей и Ефим. Мужчина при виде меня поджал губы и сухо кивнул. В нос ударил едкий запах вины – жженая свеча, тлеющий фитиль которой отравлен мышьяком. Андрей был более сговорчив – учтиво склонил голову и поприветствовал, припав губами к перстню на моей левой руке. Я едва сдержал стон раздражения, увидев, как аура мальчишки разрасталась и превращалась в обезображенное существо, вместо сердца – дыра и огромный червь, который прогрызал плоть дальше. Тварь с каждым укусом становилась толще – шкура была покрыта бледной слизью, движение давалось ему все сложнее, а голод становился сильнее.

– Ефим, Андрей, что привело вас ко мне в такую непогоду?

Отец и сын переглянулись, и глава семьи вскинул голову вверх, призывая отпрыска отойти и не вмешиваться в разговор. Дождавшись, когда Андрей отойдет к иконам и начнет молиться, Ефим шумно выдохнул и теперь смотрел куда угодно, но только не мне в глаза. Тишина угнетала, но я не торопил мужчину, поскольку и без слов прекрасно знал, с какой целью он оказался на пороге церкви в такую непогоду. Прошла минута, две, три – и терпение начало иссякать, подобно перевернутым песочным часам, выжидая момент, когда последний золотистый кристаллик опустится на дно. Не выдержав, я спросил учтиво и вежливо – так, как мог, но судя по тому, как дернулись лицо и кадык Ефима, вышло паршиво.

– Вы хотите поговорить по поводу Григория, не так ли?

Брови мужчины взлетели вверх, но он быстро взял себя в руки, кивнул и хрипло начал рассказ, сути которого я не удивился.

– Да, по поводу него. Дело в том, что мне… нам с Андреем кажется правильным отправить мальчишку в мужской пансионат на время, чтобы он смог познать законы Божьи – как правильно молиться, как держать обед и пост. Грише скоро семь лет, а все, что связано с церковью, вызывает в нем…

– Нежелание?

– Да, можно и так сказать. – Ефим выдохнул и начал говорить более уверенно, чувствуя мою поддержку: – Молитвы он не в силах запомнить, в церкви ведет себя так, будто вот-вот упадет в обморок. Кажется правильным, если он какое-то время поживет вдали от дома.

Мужчина замолчал, в надежде, что я сам пойму его посыл и смогу трактовать его правильно. Мне нравилось наблюдать, как сердце мужчины билось о ребра так, что готово было выпрыгнуть из груди, хотя лицо его не выражало ни единой эмоции. Сколько же лет ты вырабатывал такую выдержку, Ефим?..

– Вторая заповедь гласит: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Когда мы любим человека, когда его истинно любим? Тогда, когда спасаем его от его греха, от ада… – произнес я, не без удовольствия наблюдая за тем, как трещит по швам маска отстраненности и холодности, которую мужчина так долго примерял и вживлял в собственное лицо.

– Я знаю, о чем гласит вторая заповедь, отец Константин, но…

Я вскинул руку, призывая мужчину к молчанию. Как бы ни была сильна его неприязнь ко мне сейчас, но перечить он не посмел – слишком вжился в роль праведника и верующего человека.

– Возлюби ближнего твоего, а не сломи его волю. Уверен ли ты, слуга Божий, что это необходимо сыну, этого он желает?

– Он…

– Ни разу не поговорил с ребенком, порожденным от твоего семени, не спросил, что терзает его детскую душу и какие страхи заполоняют нутро. Вместо того чтобы научить сына смотреть своим сомнениям в глаза, решил отправить его куда подальше как нерадивого, оставляя на ребенке клеймо отреченного от Бога. Разве видел ты или слышал хоть раз, как он проклинает нашего создателя или ставит под сомнение его существование?

– Нет…

– Разве может ребенок, не обученный грамоте, выучить наизусть молитвы, которые зачастую не в силах произнести взрослые?

– Нет, но…

Я мотнул головой, встретившись взглядом с Ефимом, отчего тот стушевался, опустил голову и поджал губы так, что они вот-вот готовы были покрыться кровавой коркой.

– Ты разочаровал меня, Ефим. Но все мы слуги Божьи и должны следовать его писаниям и законам. Создатель говорит о том, что всепрощение – вот истинный путь искупления. Приводи завтра мальчика в церковь, я пристрою его в мужской пансионат поближе к столице, чтобы вы смогли получать содержание, которое по всем законам должно принадлежать Григорию.

От меня не скрылось то, как зажегся алчный блеск в глазах Ефима. Все это вызывало нестерпимый зуд по коже, который хотелось смыть горячей водой, подогретой на адском котле, и жесткой мочалкой. Вместо этого я протянул мужчине руку – тот оставил поцелуй на руке, в тысячный раз доказывая лживую преданность Богу и церкви.

– Ступай прочь. И сына с собой забери. Иди, пока я не передумал.

– Спасибо, отец Константин.

Ефим скупо склонил голову в знак благодарности, за пару шагов дошел до Андрея, схватил его за запястье и потащил в сторону выхода. Не слишком любезно он обходился со своими детьми. Тем лучше. Такое обращение вполне подойдет для слухов, которые надо укоренить и вселить в скупые человеческие умы.

Анна, монахиня, которая полчаса назад относила коробку со сгоревшими свечами, неслышно подошла и встала рядом. Слышались только прерывистое дыхание и цоканье, напоминающее лошадиное.

– Если Ефим так обращается со старшим, что же он позволяет себе в отношении младших детей?

Надо же, как все легко и быстро складывается! А вы, Анна, оказывается, не так и безгрешны – любительница посплетничать, как сокол, подмечающий любые изменения в поведении. Росток посеян, осталось взрастить само дерево.

– Да, должно быть, дети боятся Ефима, это видно по глазам Андрея – затравленные, полные страха и непонимания, что выкинет родитель в следующую минуту. Но не нам их судить, да не судимы будем сами. Помолитесь за душу тирана и его жертв, Анна, да воздастся вам на смертном одре и суде Божьем.

Монахиня перекрестилась, забормотала молитвы – ее руки дрожали, голос был едва слышен. Под тихие речи Анны я удалился из церкви и вернулся в хижину отца Константина. Ветер сносил с ног и пронизывал до самых костей, снег падал большими хлопьями на уже белоснежное покрывало земли и покрывал макушку, словно головной убор.

Почти что вбежав по лестнице в избу, я шумно хлопнул дверью и оказался по ту сторону непогоды. Клавдии нигде не было: должно, скрылась где-то или вовсе покончила жизнь самоубийством, что вряд ли – прожив столько лет со священником, почитавшим законы Божьи, женщина не будет накладывать на себя руки. В глубине души я надеялся, что в такую метель Создатель сжалится над ней и, заснув ночью в лесу посреди белоснежного покрывала, наутро Клавдия более не очнется.

Пока голову занимали думы, я рвал кожу отца Константина, словно ссохшийся папирус египетских правителей, который превратился в прах спустя тысячи лет. Оголялась окровавленная плоть, рвались мышцы и суставы, пол заливался алыми водопадами, каждый шаг в которых булькающим эхом отражался от стен. Только сейчас я заметил, что тела грешника нигде не было – лишь следы когтей и багровый развод посреди комнаты служили безмолвным напоминанием о смерти священника. Не став разжигать огонь в потухшей печи, скинул кожу в угол, прекрасно зная, что бесы сожрут и это лакомство.

До ночи было еще далеко, но мне необходимы были силы. Забравшись на кровать, поворочался и накрылся одеялом, испытывая жжение, когда ткань касалась оголенной плоти, где кровь еще не успела засохнуть.

Новый день. Новая сущность. Новое лицо.

Таковы правила Сатаны.

Глава 10

Григорий Азаров

Друзья или враги,

ожидающие, когда оступишься

и совершишь ошибку?

Как говорил наш Создатель – начнется новый день, уйдут старые проблемы? Соглашусь, да только на их месте возникнут другие, с которыми не сможешь справиться, как бы ни противился их наступлению.

Ложась ночью спать, я знал, что наутро все изменится. Вязкая дымка перемен отравляла воздух и заставляла вскакивать посреди ночи, прижимая к худой груди детские руки, которые покрылись испариной и дрожали, словно листья на ветру. Темные силуэты скользили по стенам и потолку, подобно восковым фигурам, лица навсегда замерли в непроницаемой маске – один, напоминающий мужчину, пытался прикоснуться, протягивая костлявые пальцы, норовя сомкнуть их на моей шее. Второй сидел в углу и покачивался из стороны в сторону, словно душевнобольной человек, не желающий признаваться в своей потерянности в людском порочном мире. Я всегда был уверен в том, что такие люди не сошли с ума, нет – их душевная организация и энергетические вибрации не совпадали с реальностью и эпохой, в которую они родились: изредка приходилось встречаться с незнакомцем, с замиранием сердца рассказывающим об архитектуре Санкт-Петербурга, восхвалявшим Петра Первого за то, что он прорубил окно в Европу и позаимствовал архитектурный облик многих зданий и сооружений, будто сам присутствовал и проживал то время.

Душа выбирает, в каком теле родиться, за семь лет до перевоплощения на земле – множество факторов влияют на то, какая судьба тебе предначертана, повторишь ли чей-то сценарий жизни или будешь послан как духовный наставник, боец за справедливость или демон, для которого уготовано великое будущее. Все мы – лишь пешки, проживающие отведенный отрезок времени и возвращающиеся на исходную точку, если не смогли выполнить миссию, данную высшими силами.

И сейчас, сидя на кровати и дожидаясь, когда предрассветные лучи скользнут по стенам и прогонят призрачные тени, я мечтал лишь об одном – чтобы они скорее исчезли из комнаты и перестали вселять в душу животный страх, от которого не было спасения под грубым шерстяным одеялом, служившим долгие годы пристанищем от бед и несправедливости. Я крепко зажмурил глаза и закрыл уши руками, стараясь заглушить издевательский смех, что слышался со всех сторон, проникал в самые потаенные уголки, выворачивая нутро наружу.

Отцу ты не нужен. Родной брат ненавидит, считает нечестивым. Мать никогда не заступится за тебя, опасаясь гнева мужа. Смирись, дитя. Позволь нам взять контроль и отомстить.

Я замотал головой с такой силой, что клацнула челюсть. Не желал встречаться лицом к лицу с собственными страхами и обидами.

Все началось в тот день, когда отец Константин дал эту чертову книгу, на страницы которой попала моя кровь и обнажила истинную сущность безобидного на первый взгляд писания – оказалось, пары капель алой жидкости хватило, чтобы пробудить заточенных нечистей. Их голоса сводили с ума, внезапно возникающие силуэты заставляли сердце сжиматься от страха, а дыхание – сбиваться, осознавая, что становится трудно дышать.

Гриша… прими нас… мы не причиним вреда…

– Это всего лишь сон, всего лишь сон, – в бреду бормотал я, пытаясь успокоиться. Приоткрыв один глаз, посмотрел на стену и замер от ужаса – черное пятно, которое некогда напоминало мужской силуэт, отделилось от деревянной поверхности и неуклюже поковыляло в мою сторону. Правая сторона тянулась к полу, едва касаясь его костлявой рукой, с которой капала багровая жидкость, левая – вздернута вверх, а на месте, напоминающем плечо, прорывалась белоснежная кость, где прогнившими кусками свисала плоть с гнойными рытвинами. Тварь остановилась на расстоянии сажени и протянула руку, желая прикоснуться, но что-то не давало ей этого сделать. Она пыталась произнести слова, напоминающие мычание, но так и не смогла этого сделать. Ее пустые глазницы скользили по кровати и по моему телу, пока взгляд не задержался на месте, где лежала за пазухой книга, которую дал отец Константин. Существо медленно подняло вторую руку и указало на нее, затем приложило ладони к ушам и мотнуло головой, показывая, что нечего их закрывать, голоса ее сородичей проникнут в разум и без этого.

Я судорожно хватал воздух ртом, как это делают без пяти минут утопленники, тела которых захватывает водоворот воды и которые не способны бороться за собственное тленное существование. Сердце отбивало бешеный ритм, но, несмотря на призрачные тени, которые медленно начинали материализовываться и обступать со всех сторон, к своему удивлению, я понял, что не испытывал животного страха – наоборот, во все глаза рассматривал их уродливые конечности и хромую походку, будто кто-то по ту сторону божественного мира отрезал их плоть тупым тесаком, заставляя страдать. Словно внутри оборвался трос, соединяющий с Богом.

Тени обступили плотным кольцом, но не подходили ближе вытянутой руки, будто натыкались на невидимый барьер, не позволяющий сделать и шага вперед. Их рты безмолвствовали, тела застыли, словно каменные изваяния, готовые ринуться в бой по первому приказу хозяина. Я медленно убрал руки от ушей и окинул комнату плывущим взглядом – все оставалось прежним: мебель, обшарпанные обои и деревянный пол, на котором виднелись следы от стульев, перетаскиваемых в столовую для того, чтобы вся семья могла отобедать после воскресной службы. Зачастую прием пищи происходил у всех в разное время – младшие сестры, которые еще предавались дневному сну, трапезничали раньше всех и уходили сопеть в угол, Андрей, не отходивший от отца, и сам родитель ели тогда, когда им заблагорассудится, заставляя ослабленную после многочисленных родов мать вставать и идти обслуживать мужчин, смиренно склонив голову и едва ли дыша, чтобы глава семейства не подумал, что женщина чем-то недовольна.

Мне не нравилось наблюдать за подобным проявлением неравенства, но что мог сделать шестилетний мальчишка, к мнению которого никогда не прислушивались и даже не собирались прислушиваться? Прокаженный, от которого все старались избавиться, как от признаков лихорадки, чтобы она не успела укрепиться в здоровом организме и уничтожить его за считаные недели. Считали отступником, ребенком, рожденным под дьявольской звездой. Почему? Потому что так было легче объяснить то, почему мальчику в церкви бывает дурно – головокружение, тошнота, невозможность запомнить самую простую молитву, что чеканили даже трехлетние дети.

Тени встрепенулись и синхронно вскинули головы, склонив их набок, – их лица напоминали черную жижу, размазанную по болотистой тропе, что завлекала потерявшегося путника в объятия русалок, обитающих в промозглых водах, – речные дев, рассказами о которых пугали детвору, что не слушалась родителей и убегала среди ночи купаться в мутных водах.

Существа, которые таятся там, покажутся ангелами, но их сущность обманчива – как только попадешь под их влияние, дьявольские силки окутают нутро и вырвут душу, оставив погибать на илистом дне, где будешь задыхаться от нехватки кислорода и молиться, чтобы страдания закончились как можно быстрее. Но все тщетно. Бог не услышит предсмертных слов того, кто ослушался родителей и не последовал по пути исповедания. Создатель покарает всех отступников и тех, в жилах кого течет зов дьявола.

Слова соседских сумасшедших бабок эхом отразились в голове, и тени, стоявшие вокруг плотным кольцом, синхронно мотнули головой и вновь показали пальцами мне за пазуху, где таилась заветная черная небольшая книга, которая, судя по всему, не давала существам покоя. Но в этот раз в жестах совсем не было злости, а была… подсказка! Мысль пробила брешь в разуме, но тело не слушалось, будто какие-то силы окутали его призрачной паутиной, заставляя сидеть на месте и не привлекать лишнего внимания.

– Кто вы? Что вам нужно от меня? – тихо прохрипел я. Как ни старался придать голосу уверенности, так и не смог. Единственное, на что хватило сил и храбрости, – выпрямиться и сжать дрожащими маленькими руками потертые штаны, которые достались от Андрея по своего рода наследству.

Мы не причиним вреда. Нас послал Создатель, чтобы помочь, сломить заслон разума, который мешает принять тебе истинную сущность и стать тем, кем уготовано судьбой. Мы пришли подчиниться тебе, Григорий.

Множество голосов, подобно рою пчел, заполонили собой мысли, но я, крепко зажмурившись, мотнул головой и выкрикнул:

– Хватит! Достаточно!

В соседней комнате что-то упало, и послышалось сонное, недовольное бормотание отца. Я с ужасом прижал ладонь ко рту и судорожно всхлипнул, осознавая, что сейчас он придет и устроит взбучку, после которой не смогу сесть на стул несколько дней. Мать начала что-то шептать ему, стараясь, судя по всему, успокоить и при этом не разбудить детей, но родитель был непреклонен – послышалось громкое шарканье по полу и яростное бормотание. Одна из теней, что стояла по правую сторону, колыхнулась на долю секунды, а потом и вовсе исчезла, не оставив после себя и следа. Я не знал, чего страшиться больше – тьмы, которая окутала комнату, но при этом не нападала, или отца, находившегося в опасной близости от моей комнаты, и скорого наказания.

Секунды тянулись медленно – казалось, что звук скрипучих половиц, подобно молоту, стучал по вискам, заставляя сердце сжиматься от предчувствия беды. Но отец так и не появился на пороге комнаты.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Отсчитав про себя, попытался встать с кровати, но тут же вспомнил про тени, которые так и не сдвинулись с места. Взмахнул рукой, чтобы отогнать прочь, но тщетно – они словно превратились в каменные изваяния. Собравшись с духом и надеясь, что книга за пазухой все-таки представляет собой некий защитный талисман от нечисти, на негнущихся ногах тихо спрыгнул с кровати, на цыпочках пробрался до двери, отворил ее – и никого не увидел. От удивления брови взлетели вверх, руки еще крепче сжали дерево, пытаясь понять, что происходит.

Чары забвения не помешают мужчине, чья душа очерствела и представляет собой кусок плоти, усеянной гнойными рытвинами. Не стоит переживать. Без твоего указания мы не сделаем ему больно.

Рот наполнился горькой слюной. Обернувшись, я едва сдержал крик – на подоконнике сидел молодой мужчина не старше тридцати лет, его лик освещался светом, будто кто-то удерживал рядом дюжину свечей. Точеные черты лица, словно высеченные из каменного гранита, темного оттенка удлиненный пиджак и брюки явно принадлежали не нашей эпохе – слишком старомодны, слишком дороги даже для Европы. Около левой руки незнакомца лежала деревянная трость, по которой он отбивал ритм длинными и изящными, как у пианиста, пальцами. Увидев мое замешательство, мужчина широко улыбнулся и приложил ладонь к своему рту, призывая к молчанию.

– Ты, должно быть, удивлен?

«Я в ужасе», – промелькнуло в голове, но язык налился свинцом, не позволяя сказать и слова.

– Признаться, не такого приема я ожидал, не такого. – Незнакомец недовольно мотнул головой и ловко спрыгнул с подоконника, сделал пару шагов в мою сторону и, спохватившись, взял трость, крепко сжав в ладони. – Но не стоит меня бояться, Григорий. Я не враг, наоборот, хочу показать, как неизведан мир, как ограничен людскими верующими умами.

– Что… кто… что вы имеете в виду? – с испугом прошептал я, облегченно выдохнув от того, что тело вновь было в моей власти.

– Лишь то, что не стоит кормиться и давиться молитвами, желая угодить обществу и отцу. Этого никто не оценит, а ты лишь сломишь собственную волю и возненавидишь самого себя. Ту книгу, что лежит за пазухой и тянет, подобно каменной удавке, на дно, попросил передать я – она ключ к знаниям, которые подвластны лишь тем, кто был порожден Сатаной и Богом. Источник возмездия и всепоглощающей любви, не знающей преград. Чувства, которые будут множество раз разбиваться о яростные волны ревности и недоверия, но раскаяние спасет все то, что так долго рушилось. Я так долго ждал тебя, Григорий, не подведи меня.

Тени дрогнули и синхронно кивнули, будто слышали разговор и безмолвно соглашались со словами незнакомца. Но тот будто не замечал ничего вокруг, продолжая раскидываться сладостными и ужасающими речами, не сводя с меня пристального взгляда, от которого волоски на шее и руках вставали дыбом, а дыхание замирало, окутывая легкие морозным инеем страха и паники.

– Нет смысла подготавливать тебя к неизбежному – чем раньше все узнаешь, тем лучше для нас обоих. Тени, которые ты видишь, – отражение бесов, в сущность которых не веришь, но это ненадолго. Они не могут показаться, поскольку боятся, что твой разум не выдержит, и в чем-то я с ними согласен. Подождем три дня и три ночи, позволим привыкнуть к их присутствию. Помни – они должны бояться и поклоняться, не наоборот. Я обучу тебя всему, что знаю. А пока… просыпайся.

Я открыл было рот, чтобы возразить или задать вопрос – мысли путались и мешались в хаотичном порядке, – но тут внезапный толчок в грудь заставил подскочить на кровати и закричать, привлекая внимание всех домочадцев. Мать влетела в комнату и рухнула рядом – старый потертый матрас весь в дырах заскрипел под ее весом, шершавая от постоянной работы по дому ладонь обхватила мою и сжала. Я обвел комнату быстрым взглядом и судорожно выдохнул, осознавая, что это был всего лишь сон. Кошмар.

Но как же я ошибался! Истинный кошмар, словно ушат грязи, обрушился, когда отец, не смотря в мою сторону, произнес холодным тоном, от которого хотелось заживо сгореть в адском котле.

– Собирайся, даю десять минут. Ты отправляешься в пансионат в Московской области.

Я переводил взгляд с матери на отца, в глубине души не теряя надежды, что все это злая шутка, но довольное лицо Андрея в дневном проеме говорило об обратном. Женщина смиренно склонила голову и сильнее сжала мою ладонь, начав бормотать молитвы о спасении души, призывая Бога направить на путь истинный. Только все это было бесполезно. Люди, обитающие со мной под одной крышей, уже давно с него сбились и бродили по бесконечным коридорам собственных грехов и жалости к самим себе.

Глава 11

Петр II

Любовь – это погибель

или спасение?

Сидя на облитом красным вином потрепанном диване, я смеялся и потягивал сладостный напиток, окутывающий разум дымкой, от которого во всем теле становилось легко и невесомо. Подле меня незнакомый мужчина, прижимавший к себе пышногрудую женщину, не стеснялся блуждать руками по ее бедрам, талии. Вокруг таился полумрак, лишь слабые отголоски от почти что догоревших свечей давали слабый свет, благодаря чему появлялась возможность увидеть лица собеседников.

Девушка лет двадцати с бледной кожей отщипывала тонкими пальцами хлеб, отправляла жалкие крохи в рот, морщилась и выплевывала их на обшарпанный деревянный пол, где скопилась вязкая жидкость, напоминающая то ли вино, то ли кровь. Одета она была в простое ситцевое платье с розоватыми рюшами, которые были чуть ярче, чем само одеяние. На руках – перчатки, скрывающие ожоги: пока девушка пыталась дотянуться до очередного лакомства, стоящего на столе поблизости, я увидел, что кожа местами вздулась и полопалась, грубые шрамы опоясывали ладони, словно кандалы. Когда незнакомка заметила, что я наблюдаю за ней, то потупила взгляд и яростно начала натягивать перчатки выше, чтобы больше никто в комнате не заметил ее изъяна. В жестах была нервозность, присущая большинству служанок, но она не походила на такую – напротив, прямая спина, чуть приподнятый вверх подбородок и сами манеры выдавали в ней благородную кровь и происхождение.

Спустя какое-то время мне наскучило наблюдать за дергаными и монотонными движениями девушки, и я перевел фокус внимания на другого человека. Мужчина, который до этого сидел и прижимал пышногрудую женщину и разбавлял гнетущую атмосферу темной комнаты без окон шутками, куда-то исчез – должно быть, они с любовницей решили уединиться и покинуть пределы помещения, которое по неизвестной причине будто стало уменьшаться в размерах. Давящее чувство проникло под кожу, распространяя зуд, который был схож со множеством комариных укусов в летней резиденции, куда сам зачастую приезжал, чтобы хорошо провести время в компании опытных девиц и алкоголя. А я ведь так и не смог познать истинного вкуса жизни. Смерть пришла нежданно, не дав прожить и пятнадцати лет.

Обострение оспы. Накануне, в праздник Крещения, проходил парад и чин водосвятия на Москве-реке. День выдался необычайно морозным, и, видимо, сама судьба распорядилась, чтобы именно тогда я подхватил простуду. Поначалу врачи и лекари говорили, что быстро пойду на поправку, поскольку организм молодой, еще не отравленный множеством болезней. Но как же они ошибались! В один из дней начался сильный жар, схожий с бредом, во время которого порывался поехать к сестре, Наталье Алексеевне, чтобы сказать, как сильно по ней скучал. Закричав что было сил, я испугал прислугу и сиделок, сидевших около моей кровати круглосуточно, заставил запрячь лошадей и ехать к женщине. В порыве агонии не заметил, как они обменялись многочисленными взглядами, а затем в проеме появился доктор, имя которого я даже не удосужился запомнить. Он говорил, что скоро все будет хорошо, через несколько дней поправлюсь, а потом я почувствовал, как острие иглы вонзилось в кожу на шее, погружая в сладостную дрему. Прежде чем провалиться в беспокойный сон, вспомнил, что моя сестра была мертва. Но я так сильно, так отчаянно хотел воссоединиться с родной душой, что, видимо, Бог услышал молитвы, и вскоре моя жизнь оборвалась – скончался поздней ночью в Лефортовском дворце Москвы и был погребен в царском некрополе Архангельского собора Московского Кремля.

Воспоминания о смерти отозвались в душе тупой болью, но я отмахнулся от этого чувства, привстал с дивана, схватил стакан с налитым до краев вином и осушил в несколько глотков, чувствуя, как блаженное, давно забытое ощущение невесомости окутывает все тело, отключая разум. Девушка в очередной раз сплюнула хлебный мякиш на пол, посмотрела на меня исподлобья и нахмурилась, вызвав волну негодования. Вскочив, я схватил ее за плечи и встряхнул, удивившись, откуда у пятнадцатилетнего покойника столько силы. Незнакомка удивленно вскрикнула и прикрыла руками грудь, будто боялась, что обесчещу ее прямо здесь, в грязном кресле, обивка которого висела лоскутами. Я замер, пытаясь собраться с мыслями и образумить вырвавшееся наружу безумие, но девушка издала судорожный стон, чем только распылила огонь внутри. Грубо оттолкнул ее от себя и вжал спиной в изголовье кресла, одной рукой обхватив запястья и обездвиживая, а второй задирая подол ситцевого платья, что так легко и непринужденно скользило по бедрам. Она пыталась кричать, вырываться, но страх и беспомощность незнакомки действовали подобно морфию. Когда моя ладонь соскользнула по прохладной коже девушки, я ощутил чужое присутствие в комнате, но не подал виду. Наклонившись, грубо впился в губы незнакомки поцелуем, ощущая соленый вкус слез, которые текли по ее щекам. Добравшись пальцами до клитора, я чуть надавил на него и вздрогнул, когда грубый, хриплый голос послышался из-за спины:

– Оставь девчонку в покое, похотливый недоносок.

Резко обернувшись, но при этом не убрав руки от плоти девушки, продолжая удерживать ее второй за запястья над головой, я увидел мужчину, который сидел и смеялся несколькими минутами ранее. Окровавленными ладонями он закатывал рукава белоснежной рубашки, окрашивая ткань в алый цвет, лицо не выражало ни одной эмоции – лишь смирение и спокойствие. Девушка всхлипнула, и я, не удержавшись, влепил ей пощечину, дабы успокоить. Она вскрикнула, воспользовалась заминкой и освободила руки, прижав ладонь к щеке, где уже начал проявляться красный след от удара.

– Зря это сделал. Разве не учили тебя, что нельзя поднимать руку на девушку, равно как и трогать против ее воли?

– Да что она понимает в истинных мотивах императора? Пускай радуется, что я вообще обратил внимание на такую замухрышку.

Выпрямившись, я вытер руку, которая несколько мгновений назад была между бедер девушки, и брезгливо скривил лицо, будто все это было противно. Мужчина, перестав закатывать рукава рубашки, скрестил руки на груди и недоверчиво склонил голову набок, вперившись в меня зелено-голубыми глазами. Длинные черные волосы были забраны в хвост, а борода, обрамлявшая красивое, но жестокое лицо, делала его похожим на церковного служителя.

– Очень жаль, что Империя плодит таких подонков. Меня расстраивает тот факт, что вместо того, чтобы взяться за голову и изучить азы правления Россией, ты прозябал в распутстве и пьянстве, инцесте и насилии.

– Я ни о чем не жалею.

– Вот как? Совсем ни о чем?

Я кивнул. Мужчина горько усмехнулся и мотнул головой, шумно выдохнув через нос. Если до этого он смотрел на меня зелено-голубыми глазами, то теперь, даже сквозь едва пробивающийся свет от свечей, я заметил, как они начали становиться темными, как сама ночь. Пальцы стали удлиняться, и на их месте показались острые когти, с которых с гулким звуком на пол стекала кровь.

– Да кто ты вообще такой, чтобы указывать мне, императору?

– Покойному.

– Что? – Я опешил на мгновение, а потом нахмурил брови и сжал кулаки, осознав смысл сказанных незнакомцем слов.

– Покойному императору. Так, уточнил одну важную деталь. Знаешь ли, Петр, но здесь, на грани рая и ада, ты не имеешь былой власти, которой, должен напомнить, как таковой и не было. Так, обычная малолетняя марионетка, которой потакали, как могли, затуманивая разум алкоголем и полуголыми девицами. Или тебе по душе родственная кровь, не так ли?

– Заткнись! – прошипел я, чем вызвал только низкий гортанный смех незнакомца, который скривил уголок рта и обнажил зубы. Только сейчас осознал, что женщины, уединившейся с ним, нигде не было поблизости, даже звуки, казалось, стихли, оставив лишь всепоглощающую тишину под удары собственного сердца.

– А где девушка?

– Какая? – удивленно наигранным голосом спросил мужчина и сделал шаг вперед, сокращая между нами расстояние, отчего я отшатнулся и зацепил ногой кресло, в котором сидела служанка. – Со мной никого не было. Тебе, должно быть, показалось.

– Когда я очнулся, ты сидел на диване с пышногрудой женщиной, рассказывая какие-то небылицы. Потом вы, должно быть, решили уединиться…

– Но-но-но, разве детям можно говорить подобные вещи в присутствии взрослых? За это можно получить пару ударов розгами или… – улыбка на лице мужчины расцвела, как бутон ядовитого цветка, – подарить свой поцелуй себе подобному.

– Что? – недоуменно спросил я, пытаясь понять, что имеет в виду сошедший с ума незнакомец. – Что ты такое несешь?

Он только вскинул голову вверх, призывая обернуться. Я сделал, что было велено, и почувствовал, как желчь подкатила к горлу – девушка, что вжималась в кресло, исчезла – на ее месте, скрестив ноги, сидел скелет в разорванном платье, сквозь дыры на котором виднелись кости. Он улыбнулся и клацнул челюстью, прислонив ладонь ко рту, посылая что-то по типу поцелуя. Я сделал пару неуверенных шагов назад, но наткнулся спиной на мужскую грудь – вскрикнув, обернулся и увидел, как незнакомец стирает кровь с губ, размазывая по лицу, и стальная хватка тут же объяла мои руки в плотное кольцо. Попытался вырваться, но этим лишь развеселил сумасшедшего, в глазах которого плясали черти, ликующие от основного пира – душ грешников. Послышался звук ударяющихся друг о друга костей – скелет, поднявшись с кресла, медленно приближался, протягивая костлявые руки навстречу. Я попытался вскрикнуть, но он резко подался вперед и прислонил пальцы без плоти к моему рту, второй рукой вцепившись в затылок, сжав волосы и потянув назад.

– Второй раз умирать не так больно. Поверь тому, кто погибает и перерождается множество раз. Позволь похоти проникнуть в твое нутро и завладеть разумом. Один поцелуй – и все кончено.

Я плотно сжал губы, не позволяя скелету коснуться их, и начал дергаться, пытаясь освободиться из хватки. Мужчина игрался – то отпускал, то сжимал запястья с новой силой, а тварь в платье молчаливо ждала и смотрела своими пустыми глазницами в опасной близости, выжидая подходящего момента. Я замотал головой так яростно, что не сразу почувствовал, как скелет вцепился костлявыми руками в мое лицо, заставляя рот раскрыться, – испугавшись, поддался инстинкту, ощущая холодные кости на разгоряченной плоти. Я замычал и затопал ногами, но хватка незнакомца была равносильна стальным силкам, а вместо скелета увидел Елизавету – ту, что сделала меня своим пожизненным рабом при жизни и после смерти.

– Не сопротивляйся, Петр, это делает плоть жертвы жестче. Поцелуй меня и последуй в ад, где тебе самое место.

Но я не слышал ничего, лишь следил за тем, как губы Елизаветы, такие манящие и любимые, влекли к себе. Подорвавшись, впился в них поцелуем и в следующее мгновение рухнул на пол от дикой боли, будто все внутренности заполнили лавой и оставили полыхать.

– А ты говорил, что не сработает.

Я едва ли нашел в себе силы поднять голову и рассмотреть, кто произнес эти слова. Облик Елизаветы растворился в воздухе, оставив лишь темное существо с рогами, копытами и хвостом, который, судя по морде, напоминал распотрошенную свинью.

– Не паясничай, для чего было прикидываться скелетом?

– Чтобы повеселиться, конечно! Люблю играться с жертвой перед тем, как утащить за собой в ад.

Гадкий смех прокатился по комнате. Меня вырвало на пол вином. Существо брезгливо взвизгнуло и лягнуло копытом в висок – я рухнул на пол, коснувшись рукой рвотной массы, что вызвало новую волну веселья у беса. Перед глазами все плыло, тело ломило так, будто не умирал. Грубая хватка за подбородок заставила встрепенуться и подтянуться на дрожащих руках. Встретившись взглядом с зелено-голубыми глазами, едва подавил рвотный позыв.

– Покайся, Петр, в своих грехах, и даруется тебе спокойствие на небесах.

– Мне… не в чем… каяться…

Язык заплетался, мысли путались, но нутро не отзывалось на слова незнакомца. Я считал себя безгрешным. Мужчина разочарованно мотнул головой и отшвырнул прочь – выпрямившись, кинул через плечо бесу, который переминался с копыта на копыто в томительном ожидании.

– Он твой.

Последнее, что я запомнил, – это широко распахнутая пасть твари, которая сожрала за мгновение плоть и душу, не оставив и воспоминания о прошлом перевоплощении.

Глава 12

Григорий Азаров

Прими изменения и приготовься

к принятию истины

Не было ни сил, ни слов, ни эмоций, чтобы выразить весь страх, который закрадывался в детскую душу, испепеляя воспоминания: вот мы с мамой идем на рынок за свежим мясом, поскольку не могли содержать скот дома; а вот Андрей принес с рыбалки две крупные щуки и положил на стол перед отцом, велевшим жене разделать улов и приготовить на ужин уху. В этот вечер родитель пребывал в хорошем настроении и каждому из детей купил по петушку на палочке, сделанному из сахара, – любимое лакомство детей из бедствующих семей. Мать радовалась, видя, что муж наконец-то начал оттаивать по отношению к собственным отпрыскам и баловать их, но, как оказалось, то была мимолетная щедрость – на следующее утро отец встал в поганом настроении и даже отвесил Андрею подзатыльник за то, что тот долго собирался, как девчонка на бал. Брат, быстро натягивая рваные сапоги на ноги, пытался сдерживать подступающие слезы, прикусывая нижнюю губу до крови и часто моргая. Никто не видел, как он подавляет свои эмоции, все были заняты делами, но не я. Я стоял напротив в проеме, обхватив маленькими руками дверной косяк, и смотрел на Андрея не мигая, надеясь, что он встретится со мной взглядом и поймет, что я хочу поддержать его, пусть и безмолвствуя. И Бог услышал мои молитвы – брат обернулся, но в его глазах таилась не братская любовь, а злость и ненависть, которую он даже не пытался скрыть. Разочарование, подобно вязкому киселю, растеклось по телу, и, развернувшись, я сбежал в свою комнату, накрылся с головой и уснул, стараясь стереть из памяти это мгновение.

Тогда я еще не догадывался, что задумывал брат, поскольку веровал во все законы Божьи о том, что нужно возлюбить ближнего. Но, видимо, я не заслужил подобной участи.

Отец шел впереди, протаптывая заснеженную тропинку в церковь и что-то несвязно бубня. Я смиренно склонил голову вниз, не то от обиды, не то от того, чтобы скрыться от вьюги, и, спотыкаясь, шел по глубоким следам. Мать положила с собой лишь казанок с хлебом, вяленым мясом, считавшимся деликатесом, и сушеными яблоками из подвала. Она не смотрела на меня, но я знал, что в ней борются несогласие с решением мужа и стыд, который испытывала, отправляя ребенка прочь из дома. Но разве мог я спорить с теми, кто меня породил и наверняка знает, что лучше для детей.

Никто не вышел меня проводить, кроме матери. Андрей ушел куда-то с утра пораньше, сославшись на какие-то дела, сестры еще спали, поэтому мы с отцом одни продолжали идти к церкви, куда путь стал несоизмеримо длинным: то, что раньше преодолевали за несколько минут, теперь же казалось вечностью. Я поднял голову, чтобы рассмотреть священное здание сквозь снежный буран, но ветер хлестнул по лицу, заставляя вновь вжаться в поношенный тулуп. Пытался вспомнить хоть одну молитву и обращение к Богу, чтобы он смог унять боль в душе от предательства родных, но на ум ничего не шло. Задумавшись, не заметил, как отец остановился перед крыльцом церкви и начал креститься с таким остервенением, будто пытался за раз замолить все свои грехи перед Создателем. Родитель, как только закончил молиться, обернулся через плечо и цокнул, явно недовольный тем, что я оказался таким нерасторопным. Я открыл было рот, чтобы возразить отцу, но внезапно дверь, ведущая в церковь, открылась, и на пороге появился мужчина лет семидесяти – белые, словно снег, волосы спадали на плечи, борода, покрытая сединой, гладко причесана, нос с небольшой горбинкой и зелено-голубые глаза, которые на контрасте с внешностью смотрелись нелепо – будто кто-то взял их от другого человека и вставил в тело старца, доживавшего свой век.

– Прошу прощения, а можем ли мы переговорить с отцом Константином? – голос отца был полон холода и власти, но от меня не скрылось, что что-то в нем переменилось – нарастающий страх прокрался в него и медленно принялся заполнять нутро.

– К сожалению, он уехал рано утром по делам, когда прибудет – неизвестно. Но можете все вопросы решать через меня, если вам то будет угодно. – Старец улыбнулся и протянул морщинистую ладонь мужчине: – Отец Дмитрий. А вас?..

– Можно просто Ефим. – Отец ответил на рукопожатие и отошел в сторону.

Старец резко переменился в лице: от дружелюбия не осталось и следа, массивные выбеленные брови сошлись на переносице, глаза сощурились, будто мужчина плохо видел вдаль, а потом расцвел, как первый подснежник, – улыбка теперь напоминала звериный оскал, и я был готов поклясться, что на секунду изменился цвет глаз на кроваво-алый. Я шумно сглотнул и задержал дыхание, когда отец Дмитрий почти что отпихнул ладонь отца и поманил меня к себе. Родитель кинул на меня предостерегающий взгляд, и ничего не оставалось, кроме как шаг за шагом идти навстречу служителю Бога.

– Должно быть, ты Григорий, не так ли? Отец Константин рассказывал перед отъездом про тебя: мальчик, который никогда не может запомнить ни одной молитвы. Дитя, рожденное для великой участи освободителя.

– Здравствуйте, – только и вырвалось у меня из горла писклявым возгласом.

– Воспитание – залог успеха и почитания. Все российские императоры, которые правили и стоят у власти сейчас, знают это, как «Отче наш». Но мне льстит, что в такой глуши родители не забывают заниматься становлением ребенка с раннего возраста, раскрывая его скрытые таланты. – Отец Дмитрий кинул мимолетный взгляд на отца, отчего тот стушевался. – Что же мы стоим, на улице лютует такая непогода. Проходите и будьте гостями в церкви.

Спустя пару минут мы сидели в уютной каморке – на столе стоял самовар, из которого валил пар, небольшая тарелка с мятными пряниками и только что приготовленными плюшками с сахаром. Рядом – три деревянных стула, отчего складывалось впечатление, что нас уже ждали. Отец Дмитрий носился словно молодой, от одного угла в другой, расставляя свечи по периметру и проговаривая молитву – как показалось, для освобождения от нечистых сил, которые следуют по пятам за грешными душами и только и ждут, когда смогут полакомиться ими. Когда комната осветилась слабым пламенем, мужчина присел на свободный стул и принялся разливать кипяток по чашкам, затем распахнул небольшой мешочек, который я не заметил сразу среди угощений, и протянул нам.

– Угощайтесь, сам собирал – зверобой, лаванда, крапива, полынь, чертополох. Поначалу может показаться горьковато и непривычно, но уверяю – лучше вам ничего не удосужится попробовать.

– Спасибо за гостеприимство, но мне бы хотелось узнать, как все-таки можно связаться с отцом Константином. Видите ли…

– Я осведомлен о ваших делах с ним, – мужчина резко ответил отцу, а затем вновь улыбнулся, будто ничего не произошло, – но ведь все вопросы решаются на сытый желудок. Как ты считаешь, Григорий, я прав?

– Да, отец Дмитрий.

– Скушай пряник, дитя, его готовят монахини. Не знаю, как у них получается, но на вкус они слаще любого сахарного петушка.

Я благодарно кивнул и взял с тарелки угощение, надкусил и почувствовал сладковатый привкус мяты и меда, из которого делают основу для пряника. Отец пил чай и не моргая смотрел на отца Дмитрия, не обращающего на него должного внимания и напевающего под нос какую-то песенку:

Скрытый тайгой от мирской суеты,

Древний святой монастырь там стоит.

В черной закрытой кибитке посланник

С узником важным по лесу летит.

Некоторое время мы сидели в тишине, а я пытался поразмыслить, какой смысл несет четверостишие. Наконец заговорил отец Дмитрий:

– Я знаю, Ефим, что ты продал собственного ребенка в пансионат в Московской области, который будет выплачивать вам деньги за прислужника и рабочую силу, коей мальчик и будет являться при церковной службе. Поначалу Григорию будет очень тяжело – бессонные ночи из-за клопов, которые таятся в кроватях и выжидают момента, когда смогут полакомиться детской плотью, подъем в шесть утра, утренняя молитва и работа на кухне. Затем обед и занятия до девяти вечера. Опять молитва и ужин. В пансионате не разделяют возраста – равны все, будь тебе шесть или двадцать шесть. Главная заповедь: нет таких страданий, с которыми бы не справился. Господь посылает то, что будет под силу. Но ты забываешься, Ефим, Григорию всего шесть лет, и любое изменение в окружении может сказаться на его детской психике. Этого хочешь для своего ребенка?

Родитель медлил, а затем хрипло произнес заветное слово, которое вбило последний гвоздь в крышку гроба под названием «отцовская любовь».

– Да.

Я сидел не шелохнувшись, слезы начали подступать к глазам, но не позволил дать себе слабину – лишь сильнее вгрызся в пряник.

– Что ж, так тому и быть. Григорий, будь добр, оставь нас на пару минут.

Я молча слез со стула, забрав с собой еще и плюшку, которая засахаренным концом прилипла к пальцам, и вышел из каморки, прикрыв за собой дверь. Меня встретила просторная светлая церковь, потолок и стены были усеяны многочисленными ликами святых – аромат жженых свечей окутывал пространство вокруг, не даруя должного успокоения, о котором так говорили все верующие люди.

Очередная трещина в сердце стала разрастаться и пропускать в нутро желание отомстить за все страдания и боль, которые успел познать за недолгие шесть лет своей жизни. Медленно поедая булку и тщательно прожевывая каждый кусок, я знал, что этот момент рано или поздно настанет.

Глава 13

Отец Дмитрий

Грешник не внемлет

наставлению святых

Как только Гриша закрыл за собой дверь, я наконец-то скинул наигранную вежливость – улыбка медленно сползла с моего лица, как краска, которую ошпарили кипятком, стакан с лязгающим звуком ударился о деревянную поверхность стола, а пламя свечей дернулось, будто невидимый ветер окутал их в свои объятия.

Ефим сидел, почти что не двигаясь, лишь грудь опускалась и поднималась при каждом вдохе и выдохе. Он вздрогнул, когда я шумно поставил чашку и кинул на него взгляд исподлобья, нахмурившись и поджав губы. Его сомнения и возрастающий страх медленно распространялись по каморке, словно дурман, но приходилось сдерживаться, чтобы не взыграть на мужских пороках прямо здесь.

– Господь велел нам любить и оберегать своих ближних, но что вижу я, Ефим? Ты, родитель стольких прекрасных детей, муж замечательной женщины, пренебрег детством Григория и решил отослать его прочь, лишь бы слухи не распространялись из дома в дом, не так ли?

– Ему будет лучше вдали от дома. К тому же в пансионате смогут воспитать из него мужчину, уважающего законы Божьи.

– О, несомненно, так и будет. Пустошнский пансионат известен своей дурной славой: там призраки неупокоенных воспитанников, умерших при весьма странных обстоятельствах, бродят по многочисленным холодным каменным коридорам своей тюрьмы и ищут очередную жертву. Но, сказать честно, спустя столько прожитых лет я понял простую истину: бояться нужно живых – тех, кто может без зазрения совести всадить нож в печень и наслаждаться предсмертной агонией, пока ты будешь истекать кровью и захлебываться слезами, моля о всепрощении Господа. И все ради чего? Ради денег, которые ничего из себя не представляют. Можешь купить скот – но вскоре зарежешь, потому что нечего будет есть; можешь купить дорогое платье – но придется продать, потому что опять все упирается в материальную ценность.

– Если вы пытаетесь взыграть на моих отцовских чувствах, то не получится. Отец Константин не стал бы отсылать Григория в Пустошнский пансионат, если бы знал, что там небезопасно.

– Отсылал не он. Я.

– Что? – Ефим вскинул голову и затаил дыхание.

Я отмахнулся от него, как от назойливой мухи, не желая отвечать на вопрос, и продолжил свой монолог о греховности души:

– Раз уж мы заговорили про отцовские чувства. Сейчас мы вдвоем, лишь догорающие свечи станут безмолвными свидетелями нашего разговора. Скажи, Ефим, а действительно ли твоя душа наделена той самой любовью, в которой ты пытаешься убедить не только меня, но и себя в первую очередь?

Тишина между нами продолжалась с минуту, пока мужчина наконец-то не подал голос:

– Я люблю Гришу, но не могу принять, что он… другой.

– Что ты имеешь в виду? Разве он не сделан по подобию Божьему – у него нет конечности, он не разговаривает или шарахается от собственной тени? Что же в нем такого, чем мальчик заслужил подобную участь?

– Все семьи в Покровском религиозные, и церковь для нас – неотъемлемая часть жизни. Гриша… Он не может запомнить молитвы, все время подходит лишь к одной иконе и странно себя ведет, будто бесы раздирают его изнутри и заставляют выказывать истинную сущность.

– Истинную сущность? – нарочито деловитым голосом уточнил я, испытывая истинное удовольствие от того, как раскрывается прогнившая душа под взглядом Божьим.

– Я не знаю, как это описать, но Грише становится плохо в церкви. Он старается не выказывать этого, но я вижу, как он начинает часто дышать, косится на дверь, будто желает как можно поскорее сбежать на свежий воздух, чтобы впустить жизнь в легкие и тело.

– Каждый человек реагирует по-разному не только на обстановку, но и на запахи – ладан, жженые свечи, людской пот, которые пропитали сцены церкви. Ты ставишь ему диагноз, не разобравшись в причине. Гриша – ребенок, и он не до конца может понимать, где находится и как себя нужно вести.

– С другими детьми не было такого. Андрей…

– Ах, вот мы и добрались до главного виновника торжества. Старший сын, надежда рода, гордость отца. Не он ли, скажи на милость, напел тебе о том, что нужно избавиться от Гриши и сослать брата прочь? Так убьете двух зайцев – прекратит мозолить глаза дитя, и будут поступать деньги, которых хватит на то, чтобы обустроить дом и завести скот.

Ефим молчал. Мы оба знали, что мои слова были правдой, и отрицать их не имело никакого смысла. Времени больше не оставалось. Чем раньше мы с Гришей отправимся в путь, тем быстрее смогу указать ему на истинные цели пребывания в Пустошнском пансионате. Встав со стула, я положил старческую ладонь на плечо Азарова и сжал, надеясь, что тот понял, как я остался недоволен нашим разговором. Мужчина был готов избавиться от шестилетнего ребенка, лишь бы остаться благодетелем в глазах поселенцев, но так и не понял, что внутри него с каждым действием, словом разрастается портал в ад, где уже поджидает Сатана.

Тень на стене чуть дрогнула и подмигнула. Я улыбнулся ей в ответ краем губ и едва заметным движением головы указал на Ефима, тело которого трясло то ли от злости, то ли от стыда. Но страх от моих слов окутал мужчину, словно морфий.

– Молись, Ефим, это единственное, что осталось, покуда душа не успеет сгнить в собственных пороках и грехах. Поставь свечу за здравие Гриши и надейся, что возмездие никогда тебя не найдет.

Я вышел из каморки и подозвал к себе мальчика, который доедал последние крошки засахаренной булки. Его глаза расширились, когда я достал из-за угла деревянную клюку и крепко сжал в ладони. Сделай я это сразу, Гриша сбежал бы, не успев переступить порог церкви. Но Азарову некуда было деваться – теперь он полностью был в моей власти.

Глава 14

Григорий Азаров

Место, которое станет тебе

домом и временным пристанищем

Пустошнский пансионат был основан в 1879 году. Всего в обители было собрано более двухсот частиц угодников Божиих, многие из которых были весьма известны и почитаемы, что говорило о высоком статусе этого места, где каждая заблудшая душа смогла бы найти покой и умиротворение, на несколько часов духовно воссоединяясь с Господом.

Расположен пансионат был на высоком берегу реки Рессеты, где открывался захватывающий вид на речную долину. Вход в него располагался в колокольне, пройдя под которой можно было увидеть фотографии, показывающие этапы восстановления обители.

История пансионата мне была известна не понаслышке – отец знал сказ каждой священной мощи и храма и заставлял всех детей изучать историю и отчитываться перед ним, до того как мы ложились спать. Кому-то он мог задавать легкие вопросы, относящиеся к году построения церквей, а кого-то, как меня, например, любил поставить произнесенными словами в тупик, прекрасно зная, что в шесть лет детский мозг не может до конца запомнить сложные названия. Родитель наслаждался беспомощностью, когда я, опустив взгляд в пол и сжав дрожащими руками подол истрепанной рубашки, пытался вспомнить хоть что-то, что может удовлетворить отца, или хотя бы попробовать пересказать своими речами. Но все было тщетно. Родитель спустя пару минут цокал языком, раздраженно закатывал глаза и вышвыривал из комнаты, заставляя весь вечер простоять голыми коленями на горохе, рассыпанном в углу. Я пытался плакать тихо, чтобы никто не слышал; не двигался, чтобы не выказывать свою слабость. Но всех домочадцев, судя по всему, подобное положение вещей вполне устраивало – отец до ночи пребывал в хорошем расположении духа, развлекая семью глупыми шутками и разбавляя веселье хмельным квасом.

Я мог простоять и час, и два, и пять – до тех пор пока отец не вспоминал о моем существовании. Тогда меня он отгонял прочь и заваливался на кровать, а спустя пару минут из комнаты доносился храп, от которого чуть ли не сотрясались стены, сделанные из тонкой древесины. Только после того, как родитель засыпал, я позволял себе двинуться в сторону медного таза, стоявшего в углу, пытаясь смыть кровь с колен. Мать, безмолвно пытающаяся помочь, только выливала алую теплую жидкость через крыльцо на землю и наполняла емкость другой, более горячей и чистой, которую успела подогреть в печи.

Но всему пришел конец – и воспоминаниям относительно размеренной жизни, от которой почему-то хотелось убежать. Но только сегодня и сейчас и нужно было откинуть те сомнения и страхи, что утягивали на дно собственного бессилия.

– Отец Дмитрий, простите за мою бестактность и дерзость, но не могли бы мы выбрать другой пансионат? Пожалуйста…

– Мальчик мой, я что, слышу страх в твоем голосе? – удивленно произнес мужчина, и даже сквозь темноту повозки я мог поклясться, что увидел, как взметнулись его седые брови вверх, образуя несколько глубоких морщин на лбу.

– Нет… Да… Совсем немного.

– Нам осталось до пансионата буквально час, и ты решил сказать о своих сомнениях только сейчас? – С правой стороны послышалось шуршание, и мужская рука опустилась на мое костлявое плечо, чуть сжав. – Не стоит бояться. Я понимаю, что расставание с семьей оставило дыру в твоем сердце, но всегда нужно искать плюсы. В любой ситуации.

– Да? И какой же плюс в том, что я сейчас еду с вами в темной карете, которую трясет так, будто она вот-вот свалится набок и придавит нас своим весом?

– Первый плюс – умирать будешь не один. А второй – любые изменения требуют жертв. Если Бог что-то отбирает у тебя, то через несколько недель, месяцев, лет дарует то, что было уготовано судьбой.

– Сомневаюсь, что Создателю есть дело до такого безбожного мальчишки, как я.

– Не стоит недооценивать его способности, Григорий. – Строгий поучительный голос заставил понуриться и вжать голову в плечи. – Бог все видит и слышит, даже если кажется, что это не так. Чем раньше ты поймешь простую истину, тем легче будет раскрыть потенциал, заложенный задолго до твоего рождения.

– Какой? – взбодрившись, спросил я.

– У каждого человека в жизни есть предназначение, которое он либо выполняет, и его душа выходит на новый уровень трансформации, либо остается в океане собственных сожалений и страданий, повторяя болезненный цикл из раза в раз.

– То есть… Если мне суждено быть служителем Бога, то придется чем-то пожертвовать?

– Именно. Кто-то добровольно жертвует семьей, отрекаясь от родственных связей и оставаясь до конца жизни затворником по ту сторону священных стен, кто-то ради богатства может убить не моргнув глазом, а кому-то уготована судьба, которая способна изменить исход истории.

– Можно ли отнести к реформатору истории Петра I, который 22 октября 1721 года провозгласил Россию империей? – вдруг резко спросил я. Этот вопрос не давал мне покоя с тех самых пор, как я начал изучать историю страны.

Отец Дмитрий издал смешок, полный довольства, и шумно выдохнул, будто пытался соединить слова воедино и ответить на мой вопрос.

– Думаю, да. Петр много сделал как для страны в целом, так и для отдельных ее аспектов, проведя множество реформ, но самая главная, на мой взгляд, это включение в состав России Прибалтики – эта земля стала для русских тем самым «окном в Европу». В 1697 году молодой государь Петр Алексеевич совершил первый иноземный вояж, вошедший в историю под названием «Великого посольства». Остановка была запланирована в Риге, входившей в состав страны, с которой у России был затяжной военный конфликт. Ты знал об этом, Гриша?

– Конечно! Я читал несколько книг про Петра I, – стеснительно признался я, боясь быть застуканным с поличным: я часто сбегал из дома и наведывался в небольшую пыльную местную библиотеку, в которой было всего лишь три шкафа с книгами. Но всегда рука неизменно тянулась к истории России и ее становления как могущественной империи, курс которой задал Петр. Научил меня читать библиотекарь, уделяя этому занятию по двадцать-тридцать минут в день, за что я был благодарен ему по сей день.

– И что ты считаешь по поводу его правления?

– Я не могу знать всего наверняка, поскольку в детских книгах не так много уточнений, лишь черно-белые картинки и немного текста, но… Он вызывает у меня уважение и гордость.

– Потому что до тех пор, пока свежи память и воспоминания, человека нельзя похоронить и стереть из памяти. Мне кажется, именно это помогает душам по ту сторону чувствовать себя живыми даже после смерти, – внезапно произнес священник с грустью в голосе.

В повозке повисла тишина, пропитанная, к моему удивлению, гармонией – будто нам с отцом Дмитрием необходимо было обдумать слова друг друга и вынести для себя определенные выводы относительно дальнейшего общения. Я не знал, откуда появился этот мужчина, который сейчас вез меня в пансионат. Об этом заведении, словно рой пчел, летали устрашающие слухи, но казалось, что именно так и должно быть, когда находишься вдали от дома, один, с грузом сожаления и обиды.

– Должен сказать, что я впечатлен, Гриша, – отец Дмитрий первый нарушил тишину, – в свои шесть лет мыслишь так, как не сможет рассуждать взрослый человек, повидавший жизнь. С таким разумом и подходом к жизни и умершим ты сможешь свернуть горы и устроиться при императорском дворе.

Я прыснул и прикрыл рот рукой, чтобы заглушить нервные смешки, рвавшиеся наружу.

– Вряд ли это возможно – кому нужен будет ребенок из бедной семьи, который толком и не умеет ничего?

– Ты недооцениваешь себя, но постараюсь убедить, что внутри каждого горит свет, который необходимо лишь единожды увидеть, чтобы позволить разгореться и даровать любовь сердцам, где затаились страх, ненависть и зависть.

В ответ я лишь пожал плечами, не надеясь, что в темноте отец Дмитрий увидит жест. Карета резко остановилась, отчего я пошатнулся и чуть было не налетел на старца, который с силой, неподвластной мужчине его возраста, схватил меня за руку, предотвратив падение. Дверь распахнулась, и яркий свет уличного фонаря ударил в глаза, заставляя зажмуриться. Прикрыв лицо руками, осторожно выбрался наружу и осмотрелся – пустошь, ночь, яркие звезды над головой, ставшие безмолвными свидетелями моего разочарования в людях, которых я считал семьей.

Рядом с каретой стояла невысокого роста женщина лет шестидесяти – серебристого оттенка волосы забраны в тугой пучок, черная униформа монахини и множество морщин, покрывавших лицо подобно бороздам. Она сложила руки на животе и внимательно вслушивалась в наставления отца Дмитрия, которые я предпочел пропустить мимо ушей, надеясь, что женщина введет меня в курс дела позже.

Когда я рассматривал стены пансионата, внутри меня не разрасталась тревога, наоборот – странное чувство единения с этим местом растекалось по венам, проникая под кожу. Мужская рука легла на плечо, но я даже не дрогнул, кажется, уже привыкая к подобному жесту отца Дмитрия. Обернувшись, встретился с ним глазами и впервые за все время улыбнулся – искренне, почти что счастливо, чувствуя, как немеет лицо от эмоций. Мужчина ответил тем же и молча кивнул головой в сторону входа в пансионат. Я быстро схватил из повозки казанок и, прижав к груди, как главное и единственное сокровище, последовал за монахиней, которая уверенно ступала по ночным закоулкам священных мощей.

Улица осталась позади, и взору открылись выкрашенные в сероватый оттенок стены пансионата, нагоняющие тоску, которую я старался отмести тут же, не позволяя этому чувству занозой засесть в сердце. Женщина прошла пару пролетов и остановилась около деревянной двери с железной ручкой. Я встал рядом, продолжая прижимать казанок к груди, не до конца понимая, что от меня требуется. С минуту мы смотрели друг на друга, пока монахиня не сдалась под натиском моей робости и сама не отворила дверь, пропуская внутрь. Сделав пару неуверенных шагов, обернулся и безмолвно спросил у нее, действительно ли это моя комната, на что получил уверенный кивок.

– Отец Дмитрий распорядился оставить эту комнату за тобой. Располагайся, умывайся и укладывайся спать. Подъем через семь часов.

– Спасибо… – тихо произнес я и отвернулся, когда дверь за спиной тихо захлопнулась, издав протяжный скрипучий звук несмазанных петель. В комнате стояла дюжина длинных свечей, воск которых стекал по канделябру и деревянной поверхности стола. Стул располагался поблизости, одноместная кровать была аккуратно застелена. Железное ведро, из которого шел пар, стояло около окна, вероятно, чтобы вода немного остыла. Брусок мыла и полотенце лежали на кровати. Легкий светлый тюль кружился от дуновений ветра, гонимого между щелями в стенах, обрамляя небольшое окно волнами.

Быстро помывшись и скинув грязную одежду, я залез под колючее овчинное одеяло и заворочался, укладываясь поудобнее. Казанок, который собрала мать, поставил на стул, заранее потушив свечи, чтобы наутро не получить по шее за расточительство, как это зачастую бывало в нашей семье.

Как только провалился в дрему, увидел, как мужчина с длинными черными волосами, густой бородой и зелено-голубыми глазами посмотрел на меня не мигая – в его взгляде таилась гордость.

В эту ночь я видел себя сквозь призму времени и обстоятельств, которые ждали, когда их раскроют, словно ящик Пандоры, и выпустят истинное зло наружу, заставляя грешников и отступников содрогаться от одного лишь упоминания человека.

Азарова.

Глава 15

Андрей Азаров

Черствое сердце

не знает покоя

– Ну что, отец, получилось?

Я переминался с ноги на ногу около крыльца, наблюдая за тем, как отец стряхивает заснеженные драные сапоги и заходит в избу, пригнув голову. Выражение его лица не сулило ничего хорошего – брови сведены вместе, на лбу залегли глубокие морщины. Как только он вошел внутрь, в нос ударил резкий запах алкоголя и самокруток, которые родитель курил только в те моменты, когда хотел расслабиться. Видимо, встреча со священником прошла не так, как он рассчитывал.

Отец молча прошел мимо и чуть было не задел плечом, но я вовремя успел сделать пару шагов в сторону. Он сел на стул и облокотил руки о стол, соединив между собой пальцы, и, подняв вверх большие, положил на них лоб, судорожно выдохнув. В избе, кроме нас, никого не было – мать с сестрами ушли на рынок за свежим мясом и дрожжами для выпечки. Присев за соседний стол, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от неопределенности – отец молчал, а мне не хватало смелости потревожить его думы.

– Гришу отослали в Пустошнский пансионат.

Голос отца прозвучал отрешенно, словно сквозь толщу воды.

– Тебе что-то не понравилось? Мне кажется, вполне хороший пансионат, где смогут из сопляка воспитать настоящего мужчину и будущего настоятеля.

– Да что ты говоришь? – Отец приподнял голову и посмотрел с некой злостью, раздражительностью. – А не смущает, какие слухи ходят про это место?

– А какие ходят слухи? – Я решил включить дурака, чтобы оттянуть момент, когда родитель примется за наставления и начнет перекидывать свое недовольство на меня.

– Что неупокоенные служители, убитые во времена репрессий, бродят по ночам по стенам пансионата и подыскивают себе следующую жертву, которая примкнет к роте мертвецов. Каждый год находят утопленников или повешенных, обрывающих жизнь самоубийством при весьма странных обстоятельствах. Невозможно захлебнуться в пруду, в котором вода по колено. Им помогали, и вряд ли это дело рук тех, кто проживает в пансионате. Тут причастна нечистая сила.

– Отец, мне кажется, ты немного преувеличиваешь. Тот мальчик, который утонул в пруду, страдал падучей – он просто не смог справиться с приступом, упал в воду и захлебнулся.

– Предположим… А что насчет висельников? Как мальчики шести-десяти лет сумели залезть в петлю, которую вряд ли могли сотворить сами?

– Ты же знаешь…

– Что я знаю, Андрей? Продолжай, – почти что прорычал отец, выпрямившись и стукнув кулаком по столу с такой силой, что заскрипели деревянные ножки.

– Что дети, которые попадают в Пустошнский пансионат, были замешаны в поклонении Сатане. В их душах зародилось семя отступничества, и Бог покарал их, не желая распространять зло на земле.

– Какой же бред ты несешь…

– Я говорю то, что слышал в селении, слухи не появляются из пустоты – что-то дало толчок к зарождению. Не все, конечно, может быть правдиво, но нужно выискивать зерно здравого смысла в любых словах. К тому же… Гриша, как и те дети, рожден под дьявольской звездой – не может запомнить молитву, даже самую простую, не умеет должным образом молиться и зажигать свечи в церкви. Он…

– Достаточно. – Отец устало потер переносицу и встал со стула, направившись в свою комнату.

– Помни, что за его обучение платим не мы, а нам. Чем дольше Гриша пробудет в пансионате, тем больше мы сможем накопить и улучшить свою жизнь. Ты сможешь купить амбар, о котором столько лет мечтал, и гнать самогон на продажу, матери – шубу, пристроишь детей в учебное заведение. Вдруг кто-то из нас сможет достигнуть высот и выдернуть семью из нищеты.

Отец остановился и, не оборачиваясь, кинул через плечо:

– Как бы ни были сладки твои речи, Андрей, но Гриша – мой сын, которого пришлось продать, как скот. Надеюсь, это того стоило.

– Стоило, отец. Поверь. Каждая жертва рано или поздно окупается и дарует новое начало.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа, – вторил я словам отца и наконец-то выдохнул, когда он скрылся в комнате, а спустя десять минут по избе прокатился раскатистый храп. Откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди и всмотрелся в окно, за которым бушевала непогода – снег валил крупными хлопьями, застилая все вокруг и окрашивая в белоснежные тона. Если в ночь природа дала передышку, то теперь будто сорвала все оковы, что сдерживали ее. Зима брала бразды правления в свои морозные руки.

В голове непроизвольно мелькнула мысль о том, как там Гриша, но я моментально отмел ее – ни к чему давать слабину и разрывать сердце на куски, зная, что все это ради благой цели, исход которой уже был предрешен.

Я встал из-за стола и решил встретить мать и сестер с рынка, желая заслужить похвалу. Накинув тулуп и надев влажные валенки, вышел из избы и побрел навстречу домочадцам, не догадываясь, что возмездие уже затаилось за углом.

Глава 16

Григорий Азаров

Не все законы Бога

подвластны смертным умам

Я не смог сдержать зевка – натягивая черные штаны и рубашку, пытался разомкнуть глаза, но все было тщетно. Детский организм не справлялся с желанием повалиться на кровать, накрыться одеялом и доспать еще часа три, чтобы не чувствовать себя ходячим упырем. Спотыкаясь, я подошел к железному тазу, где вода была схожа с родниковой – холодная, пробирающая до костей, и это несмотря на то, что в комнате стояла духота: в монастыре начинали рано топить огромные печи, от которых тепло расходилось по всем комнатам, не позволяя прислужникам замерзнуть ночью.

Окунув ладони в воду, выдохнул через рот, и, набравшись смелости, ополоснул лицо, после чего сразу же почувствовал себя бодрее. Сон не отступил, но жить стало чуточку лучше.

В дверь постучались в тот момент, когда я вытирал влажные холодные ладони о полотенце. Обернувшись, увидел на пороге отца Дмитрия, держащего в левой руке деревянную трость, от которой озноб прошелся по спине – вспомнился дурной сон с незнакомцем, но там он был лет на тридцать моложе. Однако какое-то скребущее чувство не давало покоя.

– О, ты готов. Можем выдвигаться? – даже не поприветствовав, произнес священник.

– Доброе утро. Да, конечно.

Я аккуратно сложил полотенце и положил на край кровати, заправив одеяло, которое успело выправиться из-за моей нерасторопности. Отец Дмитрий хмыкнул и пару раз ударил тростью по двери, призывая ускориться.

Через минуту мы шествовали по коридорам серого оттенка, встречая угрюмые лица служителей: мальчики лет пяти-десяти, опустив головы, проходили мимо и даже не здоровались с отцом Дмитрием, который, как мне казалось, был не последним человеком в пансионате. Он опирался на трость, прихрамывая, а я, словно запуганный заяц, следовал за ним по пятам. Однотипные деревянные двери сменялись одна за другой – сквозь приоткрытые створки я видел, как мальчики сидели и изучали законы Божьи, шаркая гусиным пером по бумаге, выводя аккуратные буквы. Отец Дмитрий подтолкнул в спину, когда я остановился около одного так называемого кабинета и засмотрелся, как мужчина в рясе тихим, умиротворяющим голосом рассказывал историю создания мира нашего.

– Пойдем, Григорий, нам не сюда.

– А куда? – выворачивая голову, я едва оторвался от увиденного и, быстро перебирая ногами, поравнял шаг с отцом Дмитрием, который дошел до лестницы, что уходила вниз, – тьма съедала в своей пасти ступени, и сложно было точно понять, сколько пролетов придется спускаться. Я не сдвинулся с места, переведя недоуменный взгляд на мужчину, лицо которого окрасила добродушная улыбка, будто мы не собирались спускаться, как мне думалось, в какой-то склеп, а пришли купить пирожок с капустой на местную ярмарку в честь первых холодов и скорого наступления зимы.

– Не стоит меня бояться. Я лишь хочу обучить тебя, как то велено судьбой. Если позволишь, конечно.

Колебался я всего пару секунд, а потом спросил визгливым голосом:

– Так вы не хотите меня убивать? Ходят разные слухи…

Отец Дмитрий, смотря в упор, пару раз растерянно моргнул, а затем гортанный низкий смех эхом отразился от стен, заставляя испытать стыд и смущение.

– И в планах не было. Спускайся, пока нас не увидели.

– А не хватятся? Тут, в пансионате, все же по расписанию… Меня могут наказать за то, что отлыниваю от работы.

– Ты под моим присмотром и будешь отсутствовать столько, сколько надо. Никто и слова не скажет.

В голове уже зарождались мысли, как мужчина скинет меня в подобие подвала и будет измываться над телом, но сразу же отмел их, как только он шагнул на первые ступени, прокладывая путь в непроглядную темноту. Ведь если до этого священник не выказывал никаких попыток убить, то и не было смысла не верить в его слова. Отсыревшее дерево скрипело и прогибалось при каждом шаге, но сгорбленная фигура отца Дмитрия, которая скрывалась во мраке, вселила какую-то неведанную ранее уверенность. Набрав полную грудь воздуха, последовал за служителем церкви.

Я не знаю, сколько мы спускались в полной темноте – осторожно переставлял ноги на небольшие ступени, боясь оступиться и свалиться кубарем вниз, попутно прихватив с собой отца Дмитрия, который наверняка за подобное не скажет спасибо, а может, прикажет избить розгами за непослушание и невнимательность. Слышалось лишь размеренное дыхание мужчины.

Наконец-то в конце я увидел слабый проблеск, отчего издал удивленный возглас: небольшой шар витал в воздухе, осветив бесконечную лестницу, окутанную мраком, – до конца пути оставалось буквально сорок ступеней, за которыми виднелся каменный пол.

– А куда мы идем? – я не удержался от вопроса, который уже столько времени крутился на языке, словно уж на сковородке.

– Обучаться основам законов Божьих.

– Но… Те мальчики, которые сидели в кабинетах, разве не этим занимались? Я видел, как священник рассказывал о создании мира нашего…

– Запомни и больше не спрашивай: скудные умы, которые никогда не познают сакральных тайн, не смогут внять и капли в море того, чему я хочу обучить. Иными словами – ты сделан из другого теста, Гриша, и чем раньше примешь эту сторону своей сущности, тем больших высот сможешь достичь.

– В смысле – эту сторону своей сущности?

Засмотревшись под ноги, стараясь осторожно перебирать их на последних ступенях, не заметил, как отец Дмитрий сошел на пол и теперь стоял, всматриваясь вдаль с каким-то удовлетворенным выражением лица, – по итогу я врезался в его спину и засопел, потирая ушибленный нос.

– Что же ты, Гриша, не смотришь вперед? Подними голову и с гордостью начни обучение. Посмотри, это все только для тебя одного.

Мужчина отошел в сторону, открыв обзор: темные стены и пол, по которым стекали алые разводы; к потолку ржавыми гвоздями прибиты чучела животных; единственным источником света служил небольшой шар, несколько минут назад витавший в воздухе, – сейчас он слабо подрагивал на расстоянии вытянутой руки, позволяя рассмотреть мертвых зверей. Я едва ли подавил рвотные позывы, когда волк, смотревший на нас сверху вниз, задрал морду и протяжно завыл, пробуждая своих сородичей. Медведь, лиса, олень – все очнулись от магического сна и разминали затекшие конечности. И тут увидел то, чего меньше всего ожидал: призрачные силуэты, один в один схожие с теми, что виделись во сне, начали проявляться из стен и выстраиваться вокруг меня полукругом, улыбаясь изуродованными ртами и протягивая костлявые руки. Сердце перестало биться на пару секунд, ужасающее чувство страха и паники окутало нутро, не позволяя сдвинуться с места. Отец Дмитрий осторожно положил ладонь на плечо и сжал, заставляя вернуться в реальность. Я обернулся, и в глазах мужчины отразилось мое бледное лицо, которое застыло, словно восковая маска.

– Не стоит бояться своих прислужников, Григорий. В противном случае они почувствуют твой страх и выбьются из-под контроля, а это нам совершенно не надо.

– Я… не понимаю… Пансионат… Он же един с Богом…

– Вне всякого сомнения. Но ты забываешь, что у каждого он свой – Сатана, кто-то из культа язычества, сам Создатель. Те мальчики, которых ты видел в кабинете, выбрали светлый путь, но по итогу зов тьмы всегда приходит за ними и сводит с ума: кто-то накладывает на себя руки, кто-то может посреди ночи встать с кровати и утопиться в водоеме, который едва ли доходит до колен, – просто склоняется над водой и ждет, когда легкие заполонит блаженная прохладная жидкость, дарующая заветное спокойствие.

– Так… они умирают по чьей-то воле?

– Да, – как-то разочарованно вздохнул отец Дмитрий и подтолкнул меня в спину, но я упорно продолжал стоять на месте, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. – Каждый мальчик, попадающий сюда, оказывается здесь не просто так – он должен понять урок, который стоит клеймом и крестом на судьбе. Если же этого не происходит, то итог один.

– Смерть, – тихо констатировал я, продолжая всматриваться в морщинистое лицо мужчины.

– Да. На то воля Божья, Гриша, и мы не можем изменить исхода. Каждому погибшему в стенах пансионата даруется шанс на перерождение – их души, оказавшись в раю, будут дожидаться своего часа, чтобы спуститься на землю и переиграть сценарий.

– И долго… они ждут своего часа?

– Кто-то семь лет – время, пока душа самостоятельно выстраивает и перекраивает судьбу потенциальных родителей, а кому-то требуется и более десятка лет, чтобы подыскать для себя более удобный и выгодный вариант для проработки кармического долга.

Я просто стоял и не мог пошевелиться, надеясь, что все это сон: стоит лишь ущипнуть себя – и морок пройдет. Отец Дмитрий улыбнулся и мотнул головой, безмолвно говоря о том, что все это не имеет никакого здравого смысла.

– Что мне делать? – пропищал я, понимая, что нахожусь на грани отчаяния и ужаса, отчего вот-вот потеряю сознание.

– Довериться и стать тем, кто заставит империю покаяться в грехах, в которых она утонула.

– Что будет, если я этого не сделаю?

– Всего-то ничего – ты умрешь.

* * *

Ночью не спалось. Я ворочался на кровати, как кусок мяса на вертеле, стараясь унять ворох ненужных мыслей. Состояние было сродни горячке – глаза щипало, кожу словно нагрели углями и оставили их дотлевать. В голове возникал образ матери, смиренно опустившей голову и спокойно отпустившей собственное дитя прочь от дома, не опасаясь за его судьбу.

В комнате стало невероятно холодно, будто кто-то открыл окно в зимнее морозное утро. Я накрылся одеялом с головой, но это не помогло – выдыхая воздух через рот, даже в кромешной темноте видел, как облако пара оседало на руках. Сердце забилось, во рту пересохло, когда я понял, что в комнате не один. Я затаил дыхание, стараясь не двигаться. Возможно, разговоры про призраков в стенах пансионата не были простыми шутками, которыми пугали нерадивых детей, впервые попавших в это богом забытое место.

Я почувствовал слабое прикосновение к ноге и вскрикнул, когда одеяло резко сорвали с моего тела, откинув в стену, будто оно ничего не весило. Вскочив, попытался нащупать свечу, которая всегда стояла около небольшого комода, но с ужасом осознал, что ее не было. В комнате стало еще на несколько градусов холоднее – подоконник и железный щиток кровати покрылись инеем, дверь окуталась морозным узором, напоминающим истерзанное тело, пронизанное остроконечными пиками, словно небольшими саблями.

– Григорий…

Тихий замогильный шепот послышался за спиной. Обернувшись, я увидел только стену, по которой скользили тени, пытающиеся сожрать лунные отблески в попытке лишить единственного источника освещения. По ту сторону двери заскреблись, протяжный стон напоминал отчаяние, похожее на длительную вспышку боли. Я вжался спиной в стену, но тут же отпрянул – кожу даже сквозь ткань прожег холод.

– Григорий… мне так холодно…

В коридоре кто-то был. Голос напоминал мужской, но звук каблуков говорил о том, что к комнате приближалась женщина. Я вскочил с кровати и закрыл дверь на щеколду. В то же мгновение ручку начали проворачивать во все стороны и пытаться вырвать, стуча кулаками по деревянной поверхности. По ногам скользнула дымка, охлаждая ноги и сводя судорогой.

– Пусти! Пусти!

Голос теперь напоминал визг сумасшедшего. Я сделал пару шагов назад и замер посреди комнаты, с ужасом наблюдая, как ручка, которую пытались провернуть, замерла, словно по щелчку пальцев. Крик смолк, сменившись на хриплый издевательский смех. По двери заскребли, опускаясь ниже. Сначала показался один костлявый палец, с золотым кольцом с большим изумрудом, потом второй, а затем перед взором предстала женская ладонь – местами виднелась прогнившая плоть, не успевшая отойти от скелета. Рука медленно поднималась вверх, цепляясь за дверь, как за спасательный жилет, оставляя глубокие борозды. Оцепенение прошло, и я, подорвавшись, схватил кочергу у стены и пару раз ударил по костям, которые рассыпались на полу и замерли.

Издевательских смех послышался вновь. Я обернулся, но увидел только снег, падающий за окном.

– Отчего же ты не пустил меня, Гриша? Страх не должен обуять нутро, в котором нет места даже состраданию.

Холодная рука легла мне на плечо и сжала с такой силой, что я рухнул на пол, откинув кочергу в сторону, и попытался ослабить хватку. Как только коснулся пальцами чужой ладони, не сдержал крика – кости, которые несколько минут назад лежали на полу, теперь цеплялись за мою плоть, словно хотели высосать все силы до последней капли.

– Замри.

Тело словно налилось свинцом, рот будто зашили грубыми нитками, лишая возможности позвать на помощь. Голова повернулась сама по себе, глаза распахнулись от ужаса – дверь, которую пытались снести с петель, открылась, словно по щелчку пальцев, и в коридоре возникла фигура в белом свадебном платье. Обезображенное лицо скрывала фата, корсет под грудью – спаянные между собой кости; руки, опущенные вдоль тела, напоминали обугленные куски мяса, с которых стекала кровь. Ее силуэт подрагивал, словно ветер пытался снести его прочь с моих глаз.

Призрак.

Первая мысль в голове выбила кислород из легких. Тварь, стоявшая в коридоре, будто прочитала ее, и короткий смешок раздался следом – существо приподняло руки, стекающая кровь с которых окропила белоснежное платье, и откинуло фату. Некогда красивое женское лицо напоминало перемолотый фарш – глазные яблоки свисали на уровне носа, вместо которого – хрящ. В щеках зияли дыры, которые грызли толстые черви. Призрак поднял палец и заверещал, бросившись в мою сторону.

Я зажмурил глаза, осознавая, что умру в стенах пансионата, как и другие предшественники. Прошло мгновение, другое… но ничего не происходило – звуки стихли, в комнате вновь стало тепло, а тело скинуло оковы, удерживающие на месте. Меня трясло – казалось, кости сейчас прорвут кожу.

– Тише, мальчик, тише. Это всего лишь сон.

На коленях рядом со мной сидел отец Дмитрий, прижимая мою голову к своему плечу и баюкая, словно младенца. Я схватил его руку и сжал с такой силой, что побелели костяшки, – боялся, что, если отпущу, призрак вернется вновь. Священник пытался уверить меня в том, что это был лишь страшный сон, кошмар, вызванный внезапным переездом.

Я вновь услышал вкрадчивый смех и увидел белую тень, скользнувшую по стене и скрывшуюся в многочисленных коридорах. Дверь была покрыта глубокими царапинами, со щитка стекали капли растаявшего инея.

Отец Дмитрий врал.

Это был не сон.

Глава 17

Елена Азарова

Захочешь ли ты узнать

ужасающую правду

о собственном дитяти?

Солнце высоко стояло над горизонтом, освещая заснеженную тропу заплутавшим путникам, которые набрались храбрости и решили выбраться из теплых домов в такую непогоду. Народ сновал туда-сюда и предавался веселью – кто-то лепил во дворах соседних домов снеговика, пыхтя и спотыкаясь в попытках сделать ком побольше, где-то вдалеке слышался звук лязгающих о лед железных прутьев санок.

Дочери еще спали, а Андрей и Ефим отправились в церковь на воскресную службу. Я отказалась идти, сославшись на то, что плохо себя чувствую после отъезда Гриши, что не было ложью – проплакала всю ночь, вгрызаясь зубами в одеяло, стараясь заглушить рвущиеся наружу крики боли. Мое дитя отняли, отослав прочь от семьи, внушая ложь о том, что это для его же блага, но я знала, чувствовала, что в пансионате для сына откроются новые дороги, которые даруют величие.

Несколько недель втайне от всех я ходила к местной гадалке, которая отливала воск на воде и смотрела в будущее. Морщинистая старушка лет семидесяти сидела на обшарпанном диване в окружении мощей и икон, вторя, словно молитву, что они помогают. Их взгляды, полные упрека, пробуждали магию с новой силой. Она не брала деньги, только что-то из еды, поскольку в силу возраста не могла выбираться из дома, тем более в такую непогоду, которая, словно вихрь, налетела на наше селение.

И вот сейчас я попросила соседку присмотреть за спящими дочерями, обронив фразу, что обещала помочь Анне, монахине из церкви, прибраться после утренней молитвы. Женщина едва ли поверила в мои слова – брови скептически сошлись на переносице, руки уперлись в бока, но хватило ума промолчать. Она лишь разочарованно вздохнула, когда я вышла из избы и прикрыла за собой дверь.

Уж лучше пусть думает, что я бегаю к любовнику, чем к гадалке.

Дети и взрослые резвились в заснеженных сугробах, что сыграло только на руку – никто не обращал внимания на мою сгорбленную фигуру, которая скрылась по закоулкам, приближаясь к заветному дому на отшибе селения. Здесь все звуки стихли, даже птицы, казалось, не щебетали, приветствуя зиму, только скрип валенок о снег сопровождал всю дорогу. Я пару раз обернулась, убедившись, что никто не следит, робко постучала три раза и услышала по ту сторону двери шарканье тапочек о пол и старческое кряхтение.

– Да проходь уже, зачем стучися, – голос, словно отсыревшие прогнившие доски, послышался совсем рядом, а затем дверь распахнулась настежь – в нос ударил запах пыли, старческой кожи и свежей выпечки. Я осторожно переступила порог и оглянулась через плечо, все еще чувствуя себя некомфортно, будто кто-то следил за моими передвижениями. Лишь когда дверь захлопнулась, позволила расслабить напряженные плечи и робко улыбнуться женщине, которая смотрела одним светлым глазом, второй был прикрыт черной рваной тряпкой, скрывающей пустоту. Гадалка получила увечье, когда жители селения ворвались в ее дом и попытались убить, но сила ведьмы была так сильна, что умертвила двоих взрослых мужчин одним щелчком пальцев, и это подействовало отрезвляюще для остальных. Перед ними стояла старая женщина с вилкой в глазу, по лицу которой стекала кровь, но она не подала и виду, что ей больно. Ведьма поклялась, что если кто-то еще появится на пороге дома, то она проклянет, не моргнув и единственным уцелевшим глазом.

– Что встала на пороге? Воздух только гоняешь! – недовольно пробурчала ведунья и скрылась в комнате, начав что-то шумно перебирать. Я вошла следом, присела на деревянный стул, с которого начала облезать краска, и положила руки на колени, стараясь скрыть дрожь во всем теле от волнения и страха, что услышу то, чего не должна.

– По поводу Гришки пришла?

– Откуда?..

Женщина подняла голову и кинула на меня суровый взгляд: мол, ты серьезно? Я потупила взор и едва заметно мотнула головой, почувствовав укол стыда, – действительно, на что рассчитывала, когда находилась в комнате с ведьмой, под силу которой могущественная и древняя магия, способная убивать людей. К тому же только по этому поводу и приходила последнее время. Она продолжала перебирать восковые свечи и наливать в медный небольшой таз воды, проводя руками по поверхности, проверяя температуру: слишком горячая будет плавить слезы свечей сильнее, что исказит предсказание, а холодная не даст возможности судьбе раскрыться.

Когда все приготовления были сделаны, женщина охнула и села напротив – нас разделял только стол с белоснежной скатертью. Множество икон смотрели на происходящее с упреком и укором – будь их воля, сошли бы с полотен и окунули головой в воду, удерживая до тех пор, пока не покаемся в собственных грехах. От подобной мысли по коже пошел озноб.

– Твой страх сбивает мне все. Либо успокойся, либо вон из дома.

– Простите.

– Я-то прощу, а вот Бог – нет.

– В каком…

Но я не успела договорить – женщина вскинула морщинистые руки, призывая к молчанию. В одну ладонь взяла свечу, второй подожгла фитиль и склонилась над тазом, нахмурив седые брови. Капли воска начали падать в воду одна за одной, выстраиваясь в замысловатый узор, трактовка которого была понятна лишь ведьме.

– Великое будущее ждет твоего сына. Вижу башню и смерть… Да не начинай ты скулить, – зло шикнула женщина, когда я приложила ладонь ко рту и охнула от ужаса, – в народе прозовут его освободителем, но не среди живых… Путь к истине только начинается, и поездка в пансионат даст ему мощный толчок для будущего. Вижу, что ни Андрея, ни мужа рядом нет.

– Как же так?..

– Смерти. Много смертей. Но тем, кто невиновен, даруется второй шанс. Он смилостивится над ними, но палачу нужна ты.

– Кому? – сбитая с толку, я не понимала, о чем речь.

– Сыну. Ты нужна ему, чтобы предназначение сбылось. Оковы сбросятся, когда огонь поглотит светлую душу и освободит от житейского бремени. Он разочаруется в людях, примет зло, что станет его верным спутником, и свершит возмездие. Сатана управляет им, но вижу что-то странное… Лицо падшего ангела сменяется, как маски, невозможно увидеть истинного…

Тишина между нами давила со всех сторон. Раньше ведьма говорила прямо, а теперь будто специально повествовала размыто, давая повод для размышлений. Я смотрела, как пламя ласкает воск и заставляет его стекать на воду, вырисовываясь в незамысловатые узоры, напоминающие цветок, бутоны которого несли более глубинный смысл. Ведьма склонила голову набок и пожевала нижнюю губу, после чего резко откинула свечу в сторону и ладонью пару раз ударила по прозрачной глади. Когда наши взгляды встретились, ее взгляд не выражал ничего, кроме неподдельного ужаса, который, словно дикий пес, перекинулся на меня:

– Уходи, Елена.

– Но…

– Прочь! Прочь!!!

Голос ведьмы срывался на крик, когда я, резко поднявшись на ноги, спотыкаясь, побрела к двери, не понимая, что сделала не так. Когда морозный воздух ударил в лицо, женщина буквально вытолкнула меня из избы и шумно захлопнула дверь с такой силой, что снег, что лежал на крыше, лавиной скатился вниз. Я растерянно моргала глазами и пыталась заглушить чувство, будто на душе скреблись сотни кошек.

– Елена, домой!

Сердце упало в пятки – в десятке метров около заснеженной березы стоял Ефим – поза его была расслаблена, но я видела, как ходят желваки, выдавая гнев мужа. Ничего не оставалось, кроме как опустить голову и смиренно следовать по пятам за мужчиной, прокручивая в голове, что меня ожидает дома – очередная нотация, обвинение в богохульстве?

Я видела только спину мужа и слышала, как он любезно здоровался с соседями и хорошо отзывался о продуктах, которые мы закупали у них. Увидев меня, жители селения сначала замирали, будто не ожидали тут увидеть, а потом радостно махали руками и завлекали на разговор. Я не отвечала, лишь мотала головой и показывала рукой на Ефима: мол, спешим домой к детям.

Когда мы подошли к дому, он галантно открыл дверь и кому-то крикнул, что придет через пару минут. Войдя внутрь, я не успела снять тулуп и валенки, как спину пронзила тупая боль. Рухнув на пол, я пыталась дотянуться руками до удара, но Ефим схватил за запястья и сжал их с такой силой, что послышался треск. Детей дома не было, видимо, соседка забрала их с собой. Муж наверняка попросил ее об этом, проследив за мной.

– Судьбу прогадать решила, подстилка дьявола?

Ефим ударил ногой в спину – я рухнула на пол, но, не успев подняться, почувствовала, как стальная хватка развернула вокруг оси. Встретилась с сумасшедшим взглядом мужа, и следом последовала звонкая пощечина – кожа от удара запылала, глаза застлали слезы. Еще удар. И еще. И еще. Лицо онемело от боли, но я не позволила себе заплакать, сдерживаясь из последних сил, – мысли о Грише и слова ведьмы о его будущем действовали отрезвляюще.

– Что она тебе сказала?! – взревел Ефим и замахнулся для следующего удара, но замер, услышав, как в дверь постучались, послышались мужские голоса и смех – вероятно, друзья не дождались его и пришли сами, чтобы поторопить.

– Скройся с глаз и не вздумай появляться на людях в таком виде. Хватит позорить меня, Елена. В следующий раз я не буду так милостив.

Развернувшись, он быстро скрылся за дверью, и голоса стали удаляться, пока не наступила блаженная тишина. Я не знала, сколько времени пролежала на холодном полу, рвано глотая ртом воздух, наконец-таки дав волю эмоциям. Слезы текли по окровавленному лицу, вызывая нестерпимую боль. Сжав кулаки, вскрикнула и схватилась рукой за ребро, которое пульсировало. Стянув тулуп и задрав подол платья, увидела, как россыпь синяков начала покрывать тело. Стиснув зубы, велела себе собраться и, прихрамывая, прошла мимо зеркала, не желая всматриваться в свое изуродованное отражение, достала листок бумаги, перо и чернила, села за стол и начала письмо, пока не передумала. То и дело запрокидывала голову, чтобы слезы не стекали на бумагу, но одна, самая горькая, все-таки оставила свой след.

Гришенька, сынок, здравствуй.

Пишу тебе…

Глава 18

Александр I

Повтори смерть своего отца,

дитя

Первые минуты и часы царствования оказались самыми тяжелыми в моей жизни. Пален провел по темным коридорам Михайловского замка, заполненным пьяными, сильно возбужденными, громко говорящими офицерами. Некоторые из них держали в руках горящие факелы, и кровавый отсвет огня показался зловещим, будто тысячи сломленных душ рвались на свободу, осознавая, что никогда не смогут это сделать. Нет ничего хуже зверя, загнанного в клетку и понимающего, что не будет спасения и глотка свежего воздуха, который так необходим его необузданной сущности, не готовой примиряться с отголосками судьбы.

Когда мы вошли в спальню, первое, что я увидел, – обезображенное ударами сапог лицо погибшего отца. Потрясло не то, что родитель был мертв, а то, с каким коварством и безжалостностью нанесены увечья. Я не думал, что так все закончится, рассчитывал, что его арестуют, уведут прочь с лица народа Российской империи, в тюремную камеру, где бывший правитель будет доживать свои часы.

Еще раз вглядевшись в синее, распухшее лицо покойного отца, я вскрикнул и, потеряв сознание, упал на спину, сильно стукнувшись головой об пол.

Это воспоминание из раза в раз всплывало в момент мучительной тяги и неги, когда мысли в хаотичном порядке блуждали в голове, не давая покоя. Я выпрямился на кровати и шумно выдохнул. Оглянувшись, провел пятерней по лицу, стараясь не обращать внимания на тени, которые скользили по стенам, вызывая нервный трепет в душе.

После смерти тебе ничего не угрожает. Бог обязательно простит все грехи.

Каждый раз повторял я слова, ставшие некой молитвой, в которую свято хотел уверовать. Хотел схватиться за крест, постоянно висевший на шее, но охнул, осознав, что его не было на месте. Судорожно принялся шарить руками по простыням, подушкам, пытаясь найти предмет, который ненамного, но приближал меня к Богу.

– Не это ли ищешь, Александр?

Я замер и обернулся на голос – около стены, рядом с открытым окном, куда проникал прохладный морозный ветер, стоял мужчина лет тридцати: черты лица будто смазаны кистью художника, темный костюм подчеркивал худощавую фигуру, костлявые пальцы правой руки обхватывали деревянную трость, на которую опирался незнакомец.

– Кто вы?

Пытаясь задать вопрос как можно более галантно и вежливо, я сжался, когда вместо ответа услышал хриплый смех и звук, напоминающий лай гиен. Одна из теней, что кралась по стене, юркнула под кровать и принялась водить когтями по дереву, из которого та была сделана.

– Это смотря с какой стороны посмотреть, – с издевкой в голосе произнес незнакомец и прокрутил на указательном пальце крестик на грубом шерстяном шнурке, чуть не выронив из хватки. Я подался вперед, подминая матрас, в попытке ухватиться за священный предмет, но мужчина окинул меня мимолетным взглядом, отчего я замер на месте, растерянно водя глазами по залитой сумраком комнате.

– Надо же, как интересно получается, – начал свое повествование незнакомец, с каждым словом делая шаг вперед. – Великий правитель, который так яростно защищал церковных служителей и делал все для их блага. Экономика, политика, победа в войне с Наполеоном. Разве может российский народ мечтать о большем? Уверен, что нет. Они видят сильного лидера, за которым можно идти, но не замечают главного – испуганного мальчишку, неспособного признаться самому себе в грехах, сжигающих душу.

– Я…

– Пытаешься забыть тот момент, когда вошел в комнату и увидел отца мертвым, – продолжил мужчина, проигнорировав мои слабые попытки возразить. – По твоей вине его убили, а ты, надев маску напускного траура, прибрал власть, выстраивая вокруг себя образ святого.

– Неправда…

Мужчина встал в опасной близости – можно было протянуть руку и коснуться призрачного лица незнакомца, который, казалось, только этого и ждал, прокручивая крестик между пальцами, то и дело норовя уронить его на пол и посмотреть на мою реакцию. Но что-то внутри говорило о том, что не стоит вестись на провокации, нужно молча выслушать, чего он хочет. Я пару раз растерянно моргнул и втянул воздух, наконец-то различив черты лица мужчины в темноте: прямой нос, густая темная борода и длинные черные волосы, собранные в низкий хвост, но больше всего выделялись зелено-голубые глаза, которые смотрели в самую душу, выворачивая ее наизнанку.

– Хочешь возразить, Александр?

– Нет.

– Что, даже покаяться не желаешь?

– Я безгрешен. Бог тому свидетель.

Мужчина некоторое время молчал, а затем улыбка коснулась его губ, превращаясь в звериный оскал. Белоснежные клыки выступили над мягкой плотью, деревянная трость с гулом упала на пол, пару раз отскочив. Незнакомец, не сводя пристального взгляда, склонил голову набок и издал хриплый смешок, который подхватили тени, окружающие плотным кольцом со всех сторон, словно удавка на шее. Темное одеяние сменилось на белоснежную рясу, молодое лицо исказилось, и передо мной предстал не кто иной, как Бог: золотой крест свисал с морщинистой шеи, небольшая бутыль со святой водой покоилась в правой руке, а левая была прислонена к груди, где билось сердце.

– Что же ты молчишь, Александр? Вот он – я, свидетель, который, к сожалению, пойдет против тебя.

– Быть этого не может… – только и смог произнести я, стараясь не поддаваться панике, которая уже схватила меня цепкими объятиями.

– Чего же?

– Ты ненастоящий… Мне это все снится…

– Мертвые не могут видеть сны. – Бог безмолвствовал пару минут, а потом произнес бесцветным приглушенным голосом: – Покайся, Александр, и освободи душу от греховности.

– Я… я чист перед тобой, Создатель.

Я увидел в глазах Бога разочарование. Он ничего не сказал, только отвернулся и медленно принялся удаляться в сторону двери, ведущей в коридор. Я вскочил с кровати и попытался слезть с нее, но что-то мешало это сделать. Прищурившись, заметил, как покои окружили тени, держащие в руках старые, порванные местами сапоги с металлическими бляшками, которые отражали серебристый свет в лунных лучах. Они медленно, как одна, поднимали руки, напоминающие человеческие, и заводили их за головы, готовясь к удару.

– Вы не можете! Я не убивал отца!

– У меня другое мнение на этот счет.

Создатель не обернулся, но я услышал в его словах удовлетворение. Последнее, что я увидел перед тем, как боль пронзила лицо, – Бога, который стоял в дверном проеме и наблюдал с улыбкой на устах за тем, как тени, словно завороженные, наносили удары, что некогда получал мой погибший отец.

Глава 19

Отец Дмитрий

Породи слабость палача,

Да воздастся на смертном одре

– Есть какие-то новости?

Поправляя рясу, которая душила, словно собачий поводок, я всматривался в собственное отражение, которое шло рябью – от старого морщинистого священника до молодого, лет тридцати, мужчины с темными волосами и бородой. Не мог отделаться от саднящего чувства в груди, что скоро все разрешится благоприятным образом: Гриша подавал большие надежды и почти что не задавал вопросы – зачем, для чего, почему. Я постепенно через прикосновения передавал ему часть своих воспоминаний, вживляя их в его собственные, чтобы, когда пробьет час, Азаров смог использовать их как оружие.

Он молча выполнял любые наказы и быстро проникся особой, трепетной любовью к одному из бесов, которого отправлял на различного рода послания чаще остальных. Между ними возникла своего рода ментальная связь, позволяющая Грише и прислужнику чувствовать, если кому-то из них грозит опасность.

Бес, что стоял рядом, переминался с копыта на копыто и виновато отводил мохнатую морду в сторону, стараясь не встречаться взглядом.

– Есть какие-то новости? – с нажимом вновь спросил я, чувствуя, что волна раздражения прошлась по телу.

– Нет, господин, я пока не смог отыскать ту, что стала бы для него идеальной парой для свершения правосудия.

– Что, в Российской империи не нашлось ни одной девочки, девушки, женщины, которая стала бы Азарову верной спутницей?

– Совершенно верно.

Я раздраженно фыркнул и отошел от зеркала, оставив личину священника. Не стоило пугать народ раньше времени, показывая облик подросшего Азарова. Мне нравилось, что я мог в любой момент сменить внешность и отвести подозрения. Монахини, что долгое время работали в монастыре, начали кидать настороженные взгляды и перешептываться, недовольные тем, что Гриша в священных стенах вот уже два года, а ни разу не выполнил ни единой работы: не поменял постель в крыле, где жили мальчики, не помыл посуду, не протер полы. Приходилось действовать осторожно и под покровом ночи избавляться от ненужных сплетен, скидывая старческие тела в канавы, где лакомство уже поджидали бесы. Утром, собирая прислужников церкви в большом зале, я вставал и начинал призывать к Богу, вкладывая в слова совершенно иной смысл – женщины, которых в предрассветные часы начинали искать, уехали навестить больную тетушку или сестру и вскоре вернутся вновь. Но этого, конечно, не происходило. Все забывалось под тяготами рутины.

– И что прикажешь делать с этой информацией? – услужливо спросил у беса, который пытался слиться со стеной, но из-за ярких солнечных лучей не смог этого сделать – слишком была заметна его несуразная фигура на фоне дерева.

– Простить и отпустить?

– О нет, это было бы слишком просто. Тебе ли не знать, что такие пути скучные и не доставляют должного удовольствия, когда дело подходит к концу. Раз в империи нет той, что встрепенет сердце Азарова, значит, надо ее создать.

– Создать? – с сомнением в голосе произнес бес.

– Именно так я и сказал. Возродить, вдохнуть жизнь. Лишенный сострадания Азаров, который наблюдает и наносит удар бесшумно, что даже не успеешь заметить, как твои кишки окажутся раскинутыми на заснеженных ветвях деревьев. Ему, как мне кажется, нужна та, что разожжет огонь, что сама будет пламенем. И важно, чтобы она росла рядом с Гришей, впитывала его повадки и считала мальчишку другом, самым близким человеком. Поначалу их не будет связывать ничего, кроме светлых чувств, которые испытывают брат и сестра, а затем…

– Продолжайте, – начал подгонять бес, явно заинтересованный в моей идее.

– А затем сотрется грань дружбы, перетекая в первую любовь, которая доставит боль обоим. Они сами не поймут, когда именно познали уничтожающее изнутри чувство, заставляющее изнывать от мучительной неги обладать объектом вожделения.

Бес оскалился, догадываясь о моей просьбе.

– Найди женщину, которая сможет породить на свет девушку, предназначенную Азарову. Если снова не выполнишь приказ – уничтожу. Понял?

– Более чем. Могу идти?

– Ступай и, ради бога, не попадись на глаза монахиням – неделю назад в покои ворвалась одна и сказала, что мы плохо молимся и Создатель наслал на нас кару.

– Я постараюсь, – с усмешкой в голосе произнес бес и в шутливом жесте поклонился, задев рогом пол.

– Брысь, мне пора на встречу с Азаровым.

– Господин, вы два года называли мальчишку по имени, теперь же все чаще – по фамилии. Что-то изменилось?

– Пока нет, но скоро, мой друг, совсем скоро…

– Когда вы расскажете Азарову правду?

– Не твоего мертвого ума дело.

Бес больше не доставал расспросами и молча выскользнул в открытое окно, где виднелась и слышалась первая весенняя оттепель, что предзнаменовало новое начало.

Я достал из скрытого от чужих глаз кармана рясы письмо, которое пришло утром. Почерк матери Азарова за столько лет выучил, как родной. Да только эти слова нужно было прочитать мальчишке именно сейчас, не оставляя возможности на исправление ошибок у грешников. Елена редко писала письма сыну, но каждое из них было пропитано страхом и ненавистью к мужу, которые она тщательно пыталась скрыть в строках любви к сыну.

Все складывалось как нельзя лучше.

Осталось потерпеть немного, и колесо запустится, отмеряя начало кровопролитного возмездия.

* * *

– Гриша, у меня для тебя хорошие новости!

Ворвавшись в комнату мальчишки, словно смерч, я лучезарно улыбнулся, чем сбил Азарова с толку – он выронил из рук перо, чернила растеклись по белоснежной бумаге, которую так тяжело было достать в Империи, и приоткрыл рот – то ли чтобы возмутиться, то ли для того, чтобы поздороваться.

– Вижу, что рад меня видеть! – пройдя, рухнул на одноместную кровать Гриши и вытянул ноги, подставляя их под зимние, едва согревающие солнечные лучи. – Как ты себя чувствуешь? Все хорошо?

– Да вот письмо матери пишу, но теперь, видимо, придется начинать все заново. Она за все время так и не написала мне ни одного. И не отвечает на уже отправленные.

Азаров многозначительно посмотрел на смазанную уродливую кляксу на бумаге, вздохнул и, облокотившись локтем о спинку стула, обернулся, встретившись со мной взглядом. В душе кольнуло чувство стыда и вины, но я не подал виду, что порядка десятка писем от Елены тяготили карман рясы.

– Отец Дмитрий, что-то случилось?

– Все превосходно, мой мальчик! Давай немного поговорим о тебе, а потом уже вернем разговор в деловое русло, хорошо?

Гриша кивнул и стал смиренно ждать череду расспросов, которые я любил устраивать каждое утро.

За последние два года Азаров многому научился: контролировал порядка сорока бесов, отправлял их на мелкие поручения, умел гипнотизировать взглядом людей и заставлять делать то, что угодно его душе, а затем стирал часть воспоминаний, чтобы не выдать себя с потрохами. Но вторая сторона дара – целительство – давалась мальчишке тяжело. Все нутро вопило, противилось и призывало к тому, что кровожадность ближе к сердцу, нежели душераздирающее чувство сожаления и сочувствия. Гриша всячески противился подобным изменениям и цеплялся за жалкие крохи всего хорошего, что таилось в закромах сущности. Ему предстояло вынести главный урок до того, как он покинет стены пансионата: любое действие, слово можно обернуть с двух сторон – кому-то они покажутся благословением небес, а кому-то – происками Сатаны.

– Тебя сегодня обучали грамоте? Латыни?

– Да, – моментально ответил Гриша и оперся подбородком о руку, чуть выпятив нижнюю губу вперед.

– Бесы слушаются? Всех удается контролировать?

– Пока им интересна моя кровь – да. Бывают моменты, когда пара сущностей пытаются сторговать еще пару капель, но я непреклонен, как вы и учили.

– Молодец, нельзя идти на поводу у своих прислужников – они с самого начала должны осознавать, кто их хозяин. Твои достижения радуют меня изо дня в день все больше и больше.

– Благодарю, – сдержанно ответил Григорий.

Несмотря на столь ранний возраст, он рос отшельником, в душу которого вход заказан: никогда я не слышал, чтобы он жаловался или плакал, будто детское нутро уже смирилось со своей участью и в отместку решило доказать, что чего-то стоит в этом мире.

– Отец Дмитрий, я хотел бы вас попросить об одной услуге, – внезапно сказал Гриша, чем вызвал волну удивления – прежде за ним такого не водилось.

– Да, конечно, мой мальчик. Проси что угодно. Должен же я тебя отблагодарить за плодотворную учебу и такое яростное стремление к знаниям.

– Мой дар – целительство – не может раскрыться в должной степени. Я хотел бы попросить: есть ли в стенах храма больные, с которыми могу поговорить и попробовать излечить? Подойдет даже насморк.

– Хм… Я могу поспрашивать у монахинь, есть ли недуг у кого-то из воспитанников – в такую погоду немудрено заболеть.

– Был бы премного благодарен.

Гриша дернул уголки губ в подобие улыбки и отвернулся, сложил испорченное письмо матери вчетверо, а затем и вовсе разорвал бумагу, выкинув в угол, где стояла мусорка. Открыв ящик, он достал новый лист, обмакнул перо в чернила и принялся старательно выводить букву за буквой, складывая их в слова.

Я открыл рот, чтобы попрощаться, но Азаров опередил, что вызвало вторую волну удивления за эту встречу.

– Вы не мешаете, я просто хочу побыстрее написать письмо, чтобы не сбиться с мысли. Сердце не на месте, будто должно случиться что-то плохое.

– Должно?

– Да. Пока еще не случилось.

– Откуда тебе это известно?

Гриша медленно положил перо, стараясь не испачкать второй лист чернилами, развернулся и удивленно выгнул левую бровь, обратившись ко мне как к нерадивому ребенку.

– Попросил беса все разузнать, конечно же.

– И цена была одна капля крови?

Гриша молчал – плотно поджатые губы и настырность во взгляде выражали все недовольство моим вопросом.

– Одна капля?

– Нет, – сухо констатировал мальчишка.

– Гриша…

– Есть вещи, за которые стоит дать намного больше, чем положено. Это как раз тот самый случай.

– Такие случаи в твоей жизни могут быть не единичны. Может понадобиться и десять, двадцать капель крови, которые потом начнут соизмеряться литрами.

– Значит, так угодно Богу.

– Какому?

– Моему, – напористо парировал Гриша и улыбнулся по-настоящему, когда заметил растерянность на моем лице, – так что, спро́сите у монахинь про воспитанников, которых скосила хворь?

– Само собой разумеется. Сегодня в семь я зайду и расскажу все подробности. Будешь свободен?

Гриша многозначительно повел плечом и кивнул, вновь принявшись за письмо.

– Благодаря вашим указам я свободен всегда, – с издевкой в голосе ответил Азаров.

– За все два года, что пребываешь в стенах пансионата, ни разу не спросил, во благо каких целей сотворяешь подобное с бесами и пытаешься их приручить.

– Я научился смиренности и покорности. Знаю, что придет момент, когда сами все расскажете, пусть даже и не все сразу. Нет смысла торопить судьбу, если она сама уже несется к тебе на полной скорости, – отчеканил Гриша, словно проклятую молитву, хмыкнул, будто наша беседа тяготила его.

Разговор определенно не клеился – встав с кровати, я положил на стол рядом с чернильницей письмо, предназначенное воспитаннику, и вышел из комнаты, улыбнувшись, когда услышал звук рвущейся бумаги.

Глава 20

Григорий Азаров

За любой дар

придет расплата

Сынок, здравствуй. Прости, что не отвечала на письма. Дело в том, что мы переезжаем в Московскую область. Нам удалось скопить немного денег и купить дом и корову. До твоего пансионата пешком минут сорок, так что как только устроимся на новом месте, я обязательно навещу. Надеюсь, что обучение дается легко и ты нашел язык с Господом.

До скорой встречи, Гришенька.

Чувство радости и некой окрыленности после прочтения письма сменилось на панику и дикий ужас: может ли случиться, что мать придет не одна, а с Андреем или, того хуже, – с отцом, который меня и за человека-то не считает? Вдруг заставит читать молитвы и взывать к Богу, преклоняя колени и избивая лоб об пол, выказывая всецелое повиновение.

Но потом улыбка появилась вновь – ведь если отец или Андрей решат проверить знания, полученные в стенах пансионата, что помешает мне воспользоваться даром и подчинить своей воле? Абсолютно ничего.

Весь оставшийся день я провел в сладостной истоме, желая скорее ускорить время. Пообедав, вернулся в свою комнату, сложил пополам недописанное письмо матери, лег на кровать, заломив руки за голову, и перевел взгляд на заснеженный пейзаж за окном, внушающий некое умиротворение.

Тень скользнула по стене, несмотря на яркое солнце в зените, и юркнула под кровать, проведя острым когтем по деревянному полу.

– Хочешь что-то рассказать или решил отдохнуть вместе со мной?

В ответ послышалось довольное урчание, которое предзнаменовало то, что бес скрылся от света под кроватью и решил немного вздремнуть, прежде чем отправиться на задание под покровом ночи. Мне могла понадобиться его помощь в лечении больных прислужников – принести бинты, йод или спирт, чтобы прижечь рану, если вдруг что-то пойдет не так.

– Разбуди меня в шесть часов, хорошо?

Бес три раза провел когтем по половицам, соглашаясь. Перевернувшись на бок, я прикрыл глаза и быстро предался сну.

* * *

Резкий толчок в кровать заставил проснуться – потянувшись, я прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть зевок, и, привстав на локтях, растерянным, заспанным взглядом обвел комнату. Бес, что разбудил, соскользнул по стене и скрылся за дверью. Я даже не успел его поблагодарить. Существо зачастую могло прийти в любое время суток, будто хотело быть поближе. Способен ли бес дружить? Ответа на этот вопрос я не знал. Сущность никогда не выказывала истинного облика, представая лишь призрачной тенью. Я видел его настоящего лишь раз – тогда, в подвале, когда отправил узнать, что творится в доме. Но с того момента прошло без малого несколько лет, и черты лица беса забылись, вспыхивая в памяти лишь обрывочными воспоминаниями.

Я не торопясь начал собираться: умыл лицо и руки с мылом, представляя себя врачом, который готовится к операции. Затем обтер кожу досуха полотенцем, сложил его на кровать. Задвинул стул, что стоял чуть поодаль стола, распахнул шторы, чтобы впустить лунный свет, и принялся ждать отца Дмитрия, расхаживая из угла в угол.

Священник прибыл ровно в семь часов и постучался три раза. Я подскочил и распахнул дверь настежь, чем, казалось, напугал мужчину – он вздрогнул, а потом молча поманил за собой.

Следуя по коридорам пансионата в сторону лечебного крыла, я то и дело кидал беглые взгляды на свои руки, которые дрожали, как листья на ветру. Пытался внушить мысль, что справлюсь, но чем дальше ноги уносили от комнаты, тем сильнее угасала вера в собственные силы. Отец Дмитрий молча шествовал впереди, давая собраться с мыслями, но, клянусь Богом, лучше бы он завел бессмысленный разговор и отвлек от ненужных дум.

Мы шли не более пяти минут, прежде чем остановились перед дверью, выкрашенной белой краской, – посередине неаккуратно был выведен красный крест. Священник распахнул ее и вошел внутрь – в нос тут же ударил запах спирта и спертого воздуха, в котором ощущалась застоявшаяся кровь и гнойные бинты. Я едва сдержал рвотные позывы, но, вспомнив, для чего здесь, взял себя в руки и сам сделал пару шагов вперед, осматриваясь. На кушетках лежало не менее дюжины мальчиков разных возрастов – кто-то перекатывался с боку на бок, гонимый горячкой, кто-то смотрел безжизненным взглядом в потолок, скрестив руки на груди. Яркое красное пятно виднелось у каждого из них – хворь, которая засела в телах и уничтожала медленно, губительно, не оставляя шанса на выздоровление.

Я научился видеть степень заболевания около полугода назад: желтый и оранжевый – болезнь излечима, красный – шанс на спасение был почти что приравнен к нулю. Зеленый оттенок видел только однажды: у кухарки он ярко светился в районе живота, а через пять месяцев девушка родила здоровую девочку.

– Я не смогу…

Выпалил непроизвольно и остановился как вкопанный – мальчики, как сломанные куклы, повернули голову в мою сторону и уставились безжизненными глазами. Они почти что не моргали, лишь грудь медленно опадала при каждом вздохе, предзнаменуя скорый конец. Медсестра, что стояла в углу комнаты, наконец-то дала о себе знать, тихо задав отцу Дмитрию вопрос:

– О чем говорит мальчик? Что не сможет?

Священник на секунду растерялся, а затем подошел к женщине, мягко обхватил рукой талию, но чтобы при этом этот жест не вызвал пересудов. Он что-то нашептывал на ухо, уверенно уводя к выходу, пока та не оказалась по ту сторону двери.

– Дайте нам час, – громче произнес он и с улыбкой на устах хлопнул дверью перед носом медсестры, отчего я вздрогнул и разорвал мучительный контакт с живыми мертвецами, лежащими на больничных койках.

– Мне пришлось пообещать медсестре месячное жалованье, лишь бы она оставила нас. Соберись, Гриша, и чтобы я никогда не слышал подобных слов.

– Каких?

– О том, что не сможешь. Ты даже не попробовал!

– Но…

– Никаких но! – почти что взревел мужчина, что было для него несвойственно. – По моим подсчетам, каждому осталось жить не больше двух недель: у двоих рак легких, другие заболели во время утренней службы в храме, в котором были открыты окна. Выбирай любого.

– Болезнь… она…

– Что?

– Светится красным… Я с желтым отблеском толком разобраться не могу… Зря все это затеял…

– Меньше слов. Просто сделай это молча – излечи одного из мальчиков.

– Как? – разочарованно выдохнул я.

– Силы сами проявятся, когда будешь готов к этому. Не оттягивай неизбежное, иначе дар заберет дорогую плату за непослушание.

– У нас есть час? – спустя пару минут спросил я.

– Час, – подтвердил отец Дмитрий и сел на стул, стоящий в углу больничной комнаты, скрестив ноги в лодыжках в ожидании моих дальнейших действий.

Я шумно сглотнул и подошел к мальчику, которого увидел, как только зашел. Он смотрел на потолок со скрещенными на груди руками, сквозь холщовую рубашку прорывались ребра и острые ключицы – болезнь не позволяла должным образом питаться: как только пища или вода проникали в организм, тот начинал все отторгать, заставляя больного харкать кровью и непереваренными остатками. На некогда миловидном лице залегли глубокие тени, щеки впали, уступая место острым скулам. Его дыхание было рваным, но сердце продолжало отбивать свой предсмертный ритм.

– Привет, – тихо сказал я мальчику, присев на край койки, пытаясь не потревожить. Он никак не отреагировал, только моргнул и сглотнул так, будто что-то мешало это сделать. Я обернулся через плечо, но встретился только с равнодушием отца Дмитрия, который смотрел куда-то в стену напротив, напрочь игнорируя мои попытки заручиться поддержкой.

– Не против, если я тебя немного осмотрю?

Руки мальчика дрогнули, но он кивнул. Я выдохнул, обрадовавшись. Не вставая с койки, осторожно обхватил тонкие запястья больного и развел руки в стороны, положив вдоль тела. Мальчик не выражал протеста, только кашлянул пару раз, после чего снова обмяк.

– Больно не будет, обещаю.

Я прислонил ладони к груди воспитанника пансионата, где красный ослепительный свет был особенно ярок. Два толчка прошлись разрядом по телу, будто не желали, чтобы я помог нуждающемуся излечиться. Нахмурив брови, я почувствовал, как низкие вибрации, что зарождались внутри, начали растекаться по рукам, обхватывая и проникая в нутро мальчика. Светлая магия, что струилась между нами, стремилась к источнику болезни, которая извивалась и пыталась ужалить, подобно ядовитой змее.

По спине стекал пот, лицо покрылось испариной, но я не мог разорвать контакт, надеясь, что сил хватит на то, чтобы излечить мальчика, который не успел прожить счастливую жизнь. Пламя свечей колыхнулось от невидимого ветра, отчего по стене пошла рябь. Руки дрожали как от лихорадки, скрюченными пальцами я вцепился в рубашку больного и сжал с такой силой, что порвал в двух местах. Перед глазами заплясали тени, голова налилась свинцом, а виски сковало болезненными тисками. Вскрикнув, я хотел было убрать ладони, но почувствовал удар по спине – обернувшись, увидел белоснежную рясу отца Дмитрия, чье прерывистое озлобленное дыхание слышалось около уха.

– Дожимай ее!

– Я не могу…

Очередной удар. Очередная вспышка боли отозвалась по всему телу.

– Никогда, Азаров, не говори таких слов, не осознавая границ своих сил.

Я слышал звук ломающихся костей на собственных пальцах, кровь стекала по ним и окрашивала рубашку мальчика неровными разводами. Болезнь, что сначала яростно извивалась и отбивалась от моей магии, теперь едва вздрагивала и уменьшалась в размерах – теперь она была не больше незрелого яблока.

– Давай.

Убрав одну изуродованную руку, сквозь непроглядную предобморочную пелену схватил красный сгусток, который не двигался в груди мальчика, и сжал его в ладони. По комнате прокатился чавкающий звук лопающейся плоти. Больной, что лежал все это время неподвижно, лающе закашлялся и вскочил на койке, харкнув на пол остатки болезни, напоминающие подгоревший кусок мяса. Он принялся хватать воздух ртом, царапая кожу на шее до крови. Я рухнул на пол, обессиленный, и не мог понять, что сделал не так. Отец Дмитрий, что стоял рядом, присел и положил руку мне на плечо, чуть сжав его. Я порывался помочь мальчику, но мужчина крепко удерживал меня на месте.

– Три, два, один…

Закончив отсчет, священник мотнул головой в сторону больного и улыбнулся уголком губ: мальчик лежал на кровати в полудреме. Свет от пламени свечей ласкал его лицо – посвежевшее, налитое румянцем. Болезни больше не было.

– Ты справился, Азаров. Две недели, девять мальчиков. Наберись сил перед завтрашним вечером.

Я не мог пошевелить языком, поэтому просто кивнул. Словно заведенная марионетка, встал с пола и, пошатываясь, побрел в свою комнату, распугивая монахинь внешним видом: вывернутые под неестественным углом пальцы кровоточили, оставляя алые разводы на полу, изломанные кости срастались, вызывая неприятный зуд во всем теле. Дойдя до покоев, я рухнул на кровать и моментально уснул, напоследок услышав, как бес скребется острыми когтями о пол, давая знать, что рядом.

Глава 21

И породится на свет

слабость палача

Бес не ел, не спал, не подпитывался кровью жертв, что сбились с пути поздней ночью, – рыскал, словно голодный зверь в поисках обглоданной кости, вынюхивал, пытаясь понять, есть ли в Российской империи женщина, способная породить слабость Азарова.

В заснеженных домах ярко горел свет, из труб сочился густой дым, устремляясь стрелой ввысь, к небесам. Всюду слышались крики и песни, предзнаменующие наступление Нового года. Невысокие елки, вырубленные на окраине леса, стояли около каждого крыльца, украшенные тем, что было в обедневших хижинах: старые потертые куски марли, разбитые елочные игрушки, которые достались в наследство от прабабушки. Несмотря на всю небогатую жизнь, жители деревень Российской империи умели радоваться мелочам и устраивать праздники, с которыми и рядом не стояли балы, устраиваемые в роскошных дворцах придворных Николая II.

Снег медленно кружился в воздухе и оседал на землю – к утру сугробы будут по колено. Но не это волновало беса сейчас. Он чувствовал, что уже близко, что осталось совсем немного до женщины, которая будет нужна его хозяину. Отец Дмитрий настоятельно рекомендовал бесу найти мать для будущей императрицы, которая станет править всеми, а Азаров, подобно верному псу, будет следовать за ней по пятам и выполнять любой каприз.

Вдали показался главный императорский дворец России, расположенный на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге, который так манил беса. Он ускорился и вскоре оказался рядом с массивными дверьми, ведущими внутрь. Существо не постучалось, а растворилось в помпезной древесине, скользя по стенам и избегая света, который сочился от факелов и свечей, что делали дворец похожим на церковь во время вечерней службы.

Пролет, два, три.

Всюду сновала прислуга, перешептываясь и смеясь. Вот парочка – местный фермер и кухарка уединились в подсобке, пока никто не обратил внимания на их пропажу. Вот Андрей Вильский, главный советник императора, прошел мимо, накручивая на палец ус и довольно ухмыляясь, – судя по позднему часу, он направлялся в собственные покои, чтобы провести время с женой.

Мысль об Аксинье вызвала у беса трепет, который был схож с разрядом тока. Он последовал за мужчиной, плавно огибая каждый угол коридора, ликуя и приближаясь к закрытой двери. Андрей, распахнув ее, моментально захлопнул, чтобы никто не смог вторгнуться в святую обитель, в которой мужчина уединялся с супругой. Проворный бес скользнул внутрь, выпрямился около окна и пристально начал изучать возлюбленных. Аксинья сидела около зеркала на небольшом пуфике и расчесывала пальцами волосы, светлого оттенка ночная сорочка съехала с одного плеча, обнажая хрупкие ключицы. Вильский сел на кровать, скинул сапоги и принялся раздеваться, кидая многозначительные взгляды на супругу. Она делала вид, что не замечает заигрываний мужа, а потом, когда мужчина лег, встала, прошлась до кровати и поставила на нее одну ногу, чем вызвала трепетный вздох у советника императора.

Кроме кровати, пуфика и навесного зеркала, ничего не было – только свечи, вставленные в канделябры, расплескивали свой воск по деревянному полу.

Бес безмолвствовал, но все его нутро кричало – это она, Аксинья, та, что породит на свет слабость Азарова. Ошибки быть не могло.

Семья Вильских была близка к императорской чете, которая и пригласила супругов на новогоднюю ночь во дворец. Бал был назначен на следующий вечер, но Николай настоял на том, чтобы друзья остались на несколько дней подольше и побыли все вместе, пробуя заморские алкогольные напитки и играя в настольные игры, упиваясь общением.

Существо еще пару мгновений стояло неподвижно, наблюдая за тем, как Андрей ласково проводит ладонями по изгибам тела супруги и привлекает к себе, касаясь губами шеи. Бес вернулся тем же путем, каким и добрался. На пороге пансионата его встретил отец Дмитрий, который, несмотря на столь поздний час, не спал, будто только поджидал верного слугу.

Бес все рассказал хозяину и скрылся в темноте, оставив священника наедине со своими мыслями. Он вернулся к сородичам, скрытым от людских глаз в подвале пансионата, ожидая своего часа.

Глава 22

Елена Азарова

Воссоединятся два сердца, бьющихся в унисон

Я не могла поверить, что мы перебрались в Московскую область, смогли накопить денег и купить жилье недалеко от пансионата, куда отослали Гришеньку. Стояла и смотрела на заснеженный дом, где у каждого будет своя комната и уютная столовая, в которой сможем ужинать горячими пирогами и чаем, делясь душевными переживаниями. Андрей и Ефим сносили вещи с телеги, оставляя на крыльце следы от сапог. Дочери резвились во дворе и кидались снежками, радостно вереща. Не хватало только Гриши.

Солнце высоко стояло в зените. Ефим, закончив носить немногочисленную одежду, вышел на крыльцо и махнул мне рукой, приглашая внутрь. Сжав холодными от мороза пальцами край шерстяного платка, покрывающего голову, последовала за мужем, осторожно ступая по ступеням, которые отзывались на каждый шаг скрипом.

Войдя внутрь, я не смогла сдержать слез. Деревянный пол, свежевыкрашенные светлой краской стены, бедная, но добротная мебель в столовой и комнатах. Посреди небольшого коридора – пять ящиков с одеждой, которые предстоит разобрать. Дочери вбежали в дом и стали разносить снежные следы по полу, чем вызвали недовольство отца – он рявкнул на девочек и отослал в комнату, чтобы те ожидали обеда молча.

Слава богу, я привезла с собой вяленое мясо, кусок сыра, хлеб и кувшин молока. Быстро расставив все на стол посреди столовой, закинула в небольшую печь в углу пару дров, которые моментально подхватил огонь, разнося тепло по дому. Сама не присела и не притронулась к еде, кидая взгляды, полные надежды, на Ефима. По дороге в новый дом я умоляла отпустить к Грише хотя бы на час, на что он только откликался сухим «посмотрим». В итоге муж решил сжалиться и кивнул, позволяя отлучиться ненадолго.

Быстро развернулась и скрылась за дверью под недовольное бурчание домочадцев, попутно спрашивая местных жителей, в какой стороне находится пансионат. Они указывали пальцами за бескрайний горизонт, где не было ничего, кроме снега. Но у меня не было причин не верить тем, кто живет здесь с самого рождения. Окрыленная, бежала, хватая ртом морозный воздух, напрочь забыв о том, что не взяла гостинцы Грише. Но надежда теплилась в груди и не позволяла унывать: это не последняя наша встреча, возможно, настоятели пансионата разрешат взять сына на новогодние праздники домой.

Спустя тридцать минут быстрой ходьбы наконец-то добралась до пансионата, огражденного высоким забором, возвышающимся посреди заснеженной пустоши и пугающим своим величием. Я постучалась – сначала тихо, а потом громче, боясь, что могут не услышать. Через несколько секунд ворота отворились, и в открытую калитку вышел престарелый мужчина – белоснежная ряса, седые волосы, в правой руке деревянная трость, о которую он опирался.

– Добрый день, чем могу вам помочь?

– Здравствуйте, – пытаясь отдышаться, судорожно произнесла я. – Могу ли увидеть Грише… Григория Азарова?

– А кем вы приходитесь мальчику?

– Мать.

Мужчина замер, а затем улыбнулся так тепло, что я не смогла не ответить ему тем же. Сжав в ладонях край платка, начала его нервно теребить, понимая, что пауза затянулась. Мужчина, увидев мое смятение, охнул и отошел в сторону, рукой приглашая войти внутрь.

– Где мои манеры, в самом-то деле. Проходите, Елена, проходите, чувствуйте себя как дома.

Я была так рада, что вновь увижу сына, что не сразу поняла, что не представилась незнакомцу. Он закрыл калитку на замок, как только мы оказались по другую сторону забора, вышел вперед и, прихрамывая и опираясь на трость, пошел в сторону пансионата. Я гуськом шла следом, стараясь осмотреть необъятную площадь владений. Всюду росли высокие ели, каменные улочки были вычищены от снега. Мы прошли без меньшего две косых сажени, прежде чем пришли к нужному корпусу. Мужчина, вступив на крыльцо, топнул ногами, стряхивая снег, и приоткрыл дверь, вновь галантно пропуская внутрь. Войдя, я принюхалась – всюду витал запах травяного чая и омлета.

Должно быть, мужчина привел меня в корпус для прислужников монастыря. Я опустила руки и соединила ладони спереди, окинув любопытным взглядом просторные стены, которые были усеяны небольшими иконами и свисающими с ржавых гвоздей горящими лампадами.

– Я распорядился, чтобы Гришу привели сюда.

– Да? Как прекрасно, только я и не заметила, когда вы…

– Мама!

Звонкий голос сына раздался за спиной. Обернувшись, увидела запыхавшегося Гришу, стоящего в дверях в расстегнутом настежь тулупе. С лица не сходила улыбка, руки дрожали от волнения, когда он пытался стянуть одежду и сапоги. Когда Грише удалось это сделать, он, чуть ли не подпрыгивая, подбежал и обхватил за располневшую от родов талию и крепко обнял. Я всхлипнула и провела по черным как смоль волосам сына, которые отросли и теперь касались хрупких плеч ребенка.

– Оставлю вас ненадолго – пойду распоряжусь, чтобы оставили свободный стол. Отобедаем втроем, никто не против? – как бы невзначай спросил незнакомый мужчина, а после того, как в ответ ему были всхлипы, добродушно махнул рукой и скрылся за дверьми, из которых доносился запах еды.

– Мой мальчик, как ты вырос за эти два года!..

Гриша вскинул голову и посмотрел пронзительными зеленовато-голубыми глазами, в которых, казалось, отражалась замерзшая летняя трава.

– Я так рад тебя видеть.

Не знаю, сколько мы так стояли, обнявшись, смотря друг другу в глаза, безмолвно говоря о том, как сильно скучали и любили все это время. Я никогда не была хорошей матерью, не пыталась отстоять интересы своего дитяти, но слова гадалки не выходили из головы: великое будущее, тот, кто сможет изменить привычный уклад, станет вершителем судеб, которого будут почитать Бог и Сатана.

– Как ты, сынок? Никто не обижает?

Гриша напрягся, поджав губы, а затем улыбнулся:

– Все хорошо. Две недели помогал отцу Дмитрию лечить мальчиков.

– Надо же! И как, успешно? В чем заключалась помощь?

Я не могла понять, что не так. Сын отводил взгляд и потом вовсе убрал руки, опустив их вдоль тела.

– Помогал приносить бинты и делать спиртовые повязки от лихорадки, растирал кожу, чтобы сбить температуру.

Я открыла рот, чтобы спросить, изменилось ли что-то у сына в отношении Бога, но на пороге вновь появился тот мужчина, что встретил около ворот священного места.

– Простите, что отвлекаю от душевного разговора, но на стол уже накрыли. Может, пройдем и поедим? Признаться честно, я безумно голоден.

– Да, давайте! – нарочито быстро отозвался Гриша и, встрепенувшись, на носках последовал вперед, прокладывая путь до небольшой столовой. Незнакомец в молчаливом жесте указал на мои ботинки. Спохватившись, я скинула их быстрым жестом и аккуратно поставила в угол, чтобы не мешались прислужникам, если те вдруг захотят сотрапезничать. Мужчина подождал, не стал окрикивать дитя и, поравняв шаг, вновь попытался завести разговор.

– Прошу простить мою рассеянность – возраст, сами понимаете… – мужчина виновато пожал старческими плечами и беззлобно усмехнулся, – отец Дмитрий, настоятель этого пансионата и по совместительству учитель Гриши.

– Правда? – От новостей по телу пробежался нервный ток, отчего я в очередной раз начала теребить кончик платка, покрывающего голову. – Сын почему-то немногословен, но сказал, что помогал вам излечивать мальчиков, которых уложила в кровать хворь.

– …да, помогал… – От меня не скрылась секундная заминка священника. – Гриша оказался очень способным учеником. Признаться, рад, что именно он восполнил ряды воспитанников. Я уже и не рассчитывал на старости лет испытать давно забытое чувство.

– Какое?

– Гордость и веру в светлое будущее, как бы банально это ни звучало. Скажите, Елена, пока мы тут одни: есть ли у вас заветное желание, о котором вы никогда никому не говорили?

– Было бы грешно говорить, что нет, – поддавшись порыву, произнесла я, понизив голос, – но на то оно и заветное, чтобы о нем не знали.

– Но мне вы можете довериться.

– Я…

Отец Дмитрий резко остановился и коснулся моего плеча, развернув к себе лицом. Его глаза были точь-в-точь как у Гриши. Морщины разгладились, седые волосы на мгновение подернулись черной поволокой, искажая черты. Тело налилось странным чувством – будто кто-то пытался проникнуть в голову и вселить другие мысли. По коже побежали мурашки, когда мужчина улыбнулся и повторил свои слова, сказанные ранее.

– Мне вы можете довериться.

Пыталась противиться непонятному чувству, но чем сильнее и яростнее ограждалась, тем крепче становились силки.

– Я хотела бы остаться здесь, в монастыре, но чтобы не в укор семье. Порой думаю о том, что бы случилось, не выйди я замуж за Ефима и не роди детей. Но сейчас, с высоты прожитых лет, понимаю, что не смогу прожить и дня.

– Без кого? Мужа, детей?

– …Гриши.

Ужасающая правда сорвалась с уст – охнув, почувствовала, как вновь могу контролировать слова и действия. Прикрыв рот ладонью, посмотрела на отца Дмитрия, которого, судя по всему, не смутил мой ответ – он задумчиво постучал указательным пальцем по дряблому подбородку и посмотрел куда-то сквозь.

– То есть, если бы была возможность, вы стерли бы память домочадцам, перебрались в монастырь и стали проживать рядом с младшим сыном?

Я не ответила, только кивнула.

Отец Дмитрий выпустил мое плечо из хватки, пригладил обеими руками белоснежную рясу и последовал в столовую. Растерянная, я шествовала за ним, не понимая, что делать и что сказать, чтобы не потопить себя еще глубже в пучину пороков: нельзя любить детей по-разному, каждый рожден от плоти твоей и нуждается в том, чтобы на протяжении сей жизни быть рядом.

Наконец-то вдали, в аркообразном проеме, замелькали люди с грубо вытесанными деревянными подносами, где стояли стаканы и пара тарелок. Просторная столовая с множеством столов и окон, которые выходили на четыре стороны; стены выкрашены в сероватый цвет, который, к удивлению, не нагонял тоску. Пол местами облез – от постоянного шарканья стульями краска коричневого оттенка сходила полосами. Деревянная мебель была выполнена просто, но на совесть.

Люди сновали туда-сюда, напоминая рой мошкары, что слетается на прогнившие яблоки. Среди толпы смогла отыскать Гришу, который сидел в углу столовой и махал рукой, зазывая. Я взяла поднос и встала за старушкой, едва доходившей мне до ключиц. Она шаркала тапочками и улыбалась каждому, кто встречался с ней взглядом, протягивая из дырявого кармана леденцы, которые смогла донести. Перед ней стоял мальчик лет пятнадцати, помогающий женщине: спрашивал, что положить на поднос и сколько ложек сахара добавить в чай.

Отец Дмитрий встал рядом, но от меня не скрылось, с каким уважением на него смотрят. Прислужники, что постарше, молчаливо кивали головами в знак приветствия и целовали руки, бормоча молитвы. Священник терпеливо ждал, когда каждый закончит своего рода некий ритуал и отойдет трапезничать. В полной тишине мы взяли еду и сели за стол, где уже ждал Гриша.

Я откусила серого хлеба, поддела ложкой свеклу с чесноком и добавила в постную лапшу на курином бульоне. Гриша кидал на меня мимолетные взгляды и пытался отвести внимание тем, что буквально вжался в стол и медленно жевал теплую еду, приятно согревающую после морозной прогулки. Отец Дмитрий взял только чай и булочку с маком, политую сверху растопленным сливочным маслом. Мы ели в тишине, пока сын не задал вопрос, от которого я чуть не выронила ложку с лапшой.

– Отец Дмитрий, я выполнил то, что вы наказывали. Хотел бы спросить, даже попросить, если уместно подобное говорить: могу ли провести Новый год дома, с семьей?

Священник положил откусанную булочку и усмехнулся, стряхнув крошки с рясы.

– А ты уверен, что это так необходимо? Мог бы попросить мать, чтобы она осталась здесь на несколько дней.

– Нет, – отрезал Гриша, чем вызвал у меня волну разрастающегося страха: мальчик, который никому не перечил и не смел повышать голос, сказал одно простое слово тоном, не терпящим возражений. Он смотрел в глаза не мигая и, положив руки на стол, сжал их в кулаки, будто обороняясь. На отца Дмитрия подобный жест не оказал должного влияния, но уголки губ дрогнули в подобии улыбки, когда он посмотрел за плечо Гриши и кивнул. Обернувшись, я не заметила ничего, на что можно было бы обратить внимание, – лишь темная тень скользнула по стене, растворяясь под натиском морозных солнечных лучей: должно быть, кто-то прошел мимо.

А мужчина в это время предался собственным думам.

– Ты хорошо подумал? Обратно дороги не будет.

– Думал, и не раз, – уклончиво ответил сын и положил свою детскую ладонь на мою, чуть сжав. – Ты не будешь против, если блудный сын вернется домой на несколько дней? В качестве гостя, разумеется.

– Гриша, зачем ты так… – с укором в голосе парировал священник, но сын в ответ выпрямил спину и одним ловким движением закинул несъеденный ломоть хлеба в рот, лукаво подмигнув. Разница в поведении настораживала, но я все свела на то, что люди со временем меняются, что не стоит относиться предвзято к ребенку, которого отослали прочь. Даже подумать не могла, что испытывал в тот момент Гриша. И всему виной была я – не смогла отговорить, спасти ребенка от участи прислужника пансионата, о котором говорят страшные вещи.

Продала собственного ребенка и теперь будешь говорить о всепоглощающей любви? Просто струсила, когда надо было спасти ни в чем не повинное дитя. Этот крест всегда будет с тобой, покуда не сгоришь в греховности своих злодеяний.

Я встрепенулась, когда услышала до боли знакомые слова – почти что каждую ночь во сне являлся Бог, одетый в белые одежды, вторившие цвету длинных волос и бороды, и с горечью, с неким разочарованием в голосе произносил то, в чем боялась признаться. Отец Дмитрий, что сидел рядом, пристально наблюдал за мной, и по коже побежали мурашки от пронзительности его глаз.

– Прошу простить мою наглость – давно не встречал таких поистине прекрасных женщин.

Я отвернулась, пытаясь скрыть румянец на щеках, вызванный словами. Но в тот же момент ужаснулась, понимая, как это все выглядит со стороны. Передай это кто Ефиму, и мне несдобровать. Свежий синяк, который красовался на шее, идеально дополнял коллекцию предшественников, украшающих кожу россыпью мелких соцветий, отзываясь слабо пульсирующей болью по всему телу.

– Я, пожалуй, пойду, засиделась совсем. Гриша, сынок, приду завтра ближе к закрытию пансионата. Отец Дмитрий, могу ли рассчитывать на великодушие с вашей стороны?

– Всенепременно. Мальчик будет готов к семи часам. Возьмите с собой фонарь, Елена, мало ли какие неприятности могут случиться по дороге. Тем более вечер, темное время суток, когда вся нечисть вылезет на охоту в поисках заблудшей души.

– Перестаньте пугать мать, – резко ответил Гриша и забрал пятерней выбившиеся пряди волос.

– И в мыслях не было. Как настоятель пансионата и человек, верующий в загробную жизнь после смерти, всячески пытаюсь оберегать тех, кто ходит под защитой Божьей, только и всего.

– Я пойду, – тихо произнесла я, пятясь спиной в сторону выхода. Развернувшись, чуть ли не бегом помчалась прочь, попутно натягивая сапоги. Выйдя на улицу, вдохнула свежего морозного воздуха, от которого закружилась голова. Пансионат, который при первой встрече внушал некое умиротворение, теперь напоминал чудовище, готовое проглотить целиком каждого, кто сойдет с тропы в ночи: высокие и широкие стекла, около которых по ту сторону колыхались тяжелые темные шторы, местами отвалившаяся штукатурка, заснеженная крыша, труба, откуда валил густой дым…

Несмотря на то что ярко светило солнце, по пути домой все время казалось, что меня преследуют тени, скользя по снежным долинам чуть поодаль, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Дойдя наконец до дома, который должен был вскоре стать родным, вбежала по ступеням, удивляясь собственной прыткости. Распахнув дверь, выкрикнула с порога заветные слова, что рвали горло изнутри своей невысказанностью:

– Завтра Гриша придет сюда, к нам.

В ответ тишина, которая была красноречивее слов: Андрей и Ефим, что разбирали сундуки под сонное сопение дочерей, явно не были довольны новостью о возвращении сына.

Глава 23

Андрей Азаров

И воздастся каждому грешнику

за злодеяния его

Сидя за столом с Гришей, я чувствовал себя крайне некомфортно – брат вел себя так, будто и не было тех лет, что существовали, подобно пропасти. Он смеялся, резвился с сестрами, но нас с отцом обходил стороной, будто не желал соприкасаться с теми, по чьей воле был отослан. Но разве мог он догадаться? Вряд ли. Мы подстроили все так, что со стороны это выглядело как спасение души, которая предпринимает первые попытки сбиться с пути, предначертанного Богом. К тому же во всем надо искать плюсы: мы смогли накопить на дом, корову, что привезут по весне, брат наконец-то возмужал. Но только вот на прислужника Божьего он совершенно не был похож – дикий взгляд, холодные, будто выточенные из камня, черты лица, из-за чего невозможно было предугадать, о чем думает мальчишка в определенный момент. Он будто воссоздал вокруг себя нерушимую стену, сквозь обломки которой порой виднелся тот мальчик, стоявший с запуганными глазами и искавший спасение в матери.

Должно быть, я слишком пристально смотрел на Гришу, предавшись думам, что он, не выдержав, обернулся и пренебрежительно кинул через плечо:

– Что-то не так, брат?

– Все нормально, – произнес я бесцветным голосом, осознав, что в горле пересохло от неожиданного вопроса. Это был наш единственный диалог за все время, пока Гриша находился дома.

Через несколько часов наступит Новый год. Мать стряпала на кухне, откуда доносились умопомрачительные запахи – вареной картошки, запеченной утки с яблоками, тыквенного пирога и компота из замороженных ягод, которые женщина хранила в небольшом подвале дома. Отец открыл небольшую бутылку вина, что купил на местном рынке. Он налил сладостный напиток всем, даже сестрам, которым только недавно исполнилось четыре года. Но они не оценили добродушного жеста отца – опрокинули стаканы на светлую скатерть и завопили, прося мать дать молока. Та, буквально влетев в столовую, обмакнула испорченную ткань мокрой тряпкой, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, а потом протянула девочкам два стакана с желанным напитком. Те моментально припали к емкости и начала жадно пить, прихлебывая.

Гриша, который сидел рядом и видел пакости сестер, смотрел на отца не моргая – будто только и выжидал, когда тот даст выход своей агрессии и покажет, чем же на самом деле занимается с домочадцами мужчина, должный защищать, а не избивать, словно они непослушный скот. Тот, казалось, совсем ничего не замечал либо мастерски делал вид – улыбался неловкости дочерей и убирал прочь опрокинутые стаканы.

Когда до Нового года осталось десять минут, он окликнул мать ласковым голосом, будто звал диву, в которую был несколько лет безответно влюблен, – отчаянно, с нежностью. Я выгнул бровь, силясь понять, что случилось с отцом, который после уезда Гриши не сказал жене ни одного ласкового слова, напротив – стал избивать, а затем покупать длинные платья с воротом под шею, чтобы не было видно синяков, украшавших кожу, подобно россыпи мелких звезд.

Когда все домочадцы уселись за стол, отец взял бокал с вином, приподнял его над столом и громко начал произносить тост, от приторности которого уже на первых словах начало скрипеть на зубах:

– Надо сказать Богу спасибо за то, что сегодня, за этим праздничным столом, собрались все те, кто так дорог сердцу. – От меня не ускользнуло, как на этих словах лицо Гриши скривилось, будто он съел лимон разом. – Безумно рад ощущать атмосферу праздника в семье, в которой царит счастье, любовь, уют. Пусть каждый загадает свое заветное желание, написав на бумажке, и сожжет в стакане, выпив содержимое до дна.

Каждый взял по небольшой бумажке, которые лежали посреди стола, кусок угля и принялся писать то, чего требует душа. Первым закончил Гриша – почти моментально свернул лист и поднес к свече, одиноко стоящей поблизости. С дьявольским умиротворением смотрел за тем, как сгорает желание, а затем бросил его в вино – бумага зашипела, но опала пеплом на дно.

Часы отбили двенадцать раз. Новый год взял бразды правления в свои руки. Домочадцы подняли свои бокалы и чокнулись, разлив пару капель на скатерть.

– За возмездие – такое сладостное и желаемое сердцу. За тех, кто был ко мне добр. Во славу Господа нашего.

Слова Гриши повисли в воздухе. Улыбка брата напоминала звериный оскал, а сам он казался в пламени свечи дьяволом, который пришел под покровом ночи за душами, утонувшими в собственных грехах.

Глава 24

Григорий Азаров

И пали маски с лиц актеров

Сколько бы ни силился – не мог стереть довольного оскала с лица, чувствуя, как страх и непонимание со стороны отца и брата разлетаются по воздуху, подобно облаку пыли. Я сдерживал непосильную ненависть – стоит выказать ее, и это примут за слабость. Они знали, догадывались, что изменения, которые произошли некогда в молчаливом и послушливом мальчике, не соответствуют тому, что они видят сейчас.

«Твои мысли, поведение, слова не соответствуют возрасту. Слишком рослый, чтобы называться мальчиком. Слишком мал, чтобы называться мужчиной». Именно это я слышал зачастую в стенах монастыря, проходя мимо особо болтливых монахинь.

Произнеся тост, я благосклонно склонил голову и усмехнулся, заметив, как сменилось выражение лица домочадцев: отец – плохо сдерживаемая злость; Андрей – удивление и страх от непонимания, что предзнаменуют слова некогда благополучно сплавленного брата; мать – подступающие слезы – верный призрак раскаяния и чувства вины.

– Что же вы понурили головы? Не желаете продолжать праздник? Или маска лицемерия наконец-то пала с ваших лиц?

– Замолчи.

Я улыбнулся так широко, что свело скулы. Наконец-то отец начал выказывать истинное лицо, за которым бесы несколько лет наблюдали и впитывали каждый акт насилия в стенах родного дома, совершаемого ненавистным мужчиной.

– Бог одарил человека свободой по образу Своему, но Божественная свобода отличается от человеческой тем, что она абсолютна. Если Создатель вкладывал такие слова в свои пророчества, то отчего ты так побледнел, отец? Не этого ли желал: нерадивый сын, что не может запомнить простой молитвы, осквернитель рода, наконец-то нашел путь к единству Бога, и теперь воздастся каждому по заслугам.

– Что за чушь ты несешь? – почти что взревел родитель, ударив кулаком по столу, отчего посуда на нем содрогнулась. Сестры радостно взвизгнули, не поняв, что означает жест отца. Мать поднялась со стула и, взяв дочерей за руки, повела в другую сторону, чтобы не разжигать огонь ненависти еще сильнее. Андрей вжался в спинку стула, с интересом наблюдая за начинающейся перебранкой.

– Думаешь, все эти годы я не знал, что это ты с Андреем упек меня в монастырь? «Излечение» от недуга, за которое еще и платят… – Я, не сводя взгляда с отца, демонстративно обвел рукой в воздухе, показывая на дом: – Все это вы получили благодаря моим страданиям. Стоило оно того, отец?

– Ты ничего не понимаешь! Все это…

– Для моего же блага, не так ли?

Я встал со стула – в восемь лет рослый, что позволяло зачастую сливаться с прислужниками постарше, если приходилось куда-то проходить тайком: посмотреть новый журнал, украденный у монахинь, попробовать заграничную сладость, которую бездумно забыл какой-нибудь влиятельный старец на скамье после исповеди…

– Гриша, отец…

А вот и подал голос главный виновник торжества. Я хлопнул в ладони и склонил голову набок, наигранно умиляясь глупости своего брата.

– А с тобой, Андрей, мы поговорим чуть позже. Если не умрешь раньше.

Брат вскрикнул, когда в дверь застучали, пытаясь сорвать с петель. Между крышей и потолком, где, должно быть, находился чердак, послышалось быстрое цоканье и смех, напоминающий лай гиен. Свеча, что стояла на столе, содрогнулась пламенем и потухла, оставив лишь слабую дымку от фитиля. Отец нахмурил брови и встал из-за стола, пытаясь понять, с какой стороны идет звук. Но он был повсюду, поглощал все вокруг, словно водоворот. Мать, читая молитву, вновь зажгла свечу, скудно освещающую комнату.

Я взял в руки столовый нож, который лежал около тарелки, – начищенный до блеска настолько, что можно было увидеть собственное отражение. Прокрутив его между пальцами, скользнул им по ладони, оставив неглубокий порез, где выступила пара капель крови. Андрей перекрестился и схватился за крест, наивно полагая, что это спасет его душу.

– Страшно, братец?

Склонив голову в другую сторону, я с улыбкой наблюдал за тем, как алая жидкость стекает по острию и падает в тарелку, на ту самую утку, которую так старательно готовила мать.

– Гриша, если это ты – прекрати немедленно. Не пугай мать и сестер.

– Ох, им ничего не угрожает.

– А нам? – с сомнением и ужасом в голосе спросил Андрей, весь сжавшийся, готовый провалиться сквозь землю прямо здесь, посреди столовой.

– Знаете, я столько лет безмолвно проигрывал то утро, что сбился со счету от количества ненужных дум. За те два года, что провел в пансионате, я пришел к одной истине: у каждого свой бог, и не стоит привязываться к образу и подобию, чтобы угодить всем. Это в принципе невозможно – для кого-то всегда будешь словно кость в глотке. Но важно найти на жизненном пути того, кто услышит твои молитвы и воздаст за все страдания, что выпали на жизненном пути, – будь то Бог или Сатана. Если подумать, то падший ангел не так уж плох – его просто таким выставляют, не пытаясь заглянуть в нутро и посмотреть, как кровоточат раны, оставленные тем, перед кем трепещут, как листья на ветру.

– Оставь свои богохульные речи для проклятого пансионата, из которого ты сбежал, как побитый пес! – вскричал отец, и следом послышался плач сестер, напуганных реакцией мужчины.

– Сбежал? Я пришел, чтобы провести время с семьей. Это же так сейчас называется, да?

Отец осознавал, что я издеваюсь над ним, но ничего не мог сказать в ответ. Приторные речи – фальшь, которую он раскидывал по углам, подобно пауку, желавшему схватить в свои сети муху. Нежность в словах, забота в действиях, насилие, когда дома нет никого.

– Ты точно дитя Сатаны. Из моего семени не мог породиться такой бес.

Я лишь жеманно пожал плечами и сделал еще один надрез на запястье, позволяя крови ускориться. Крики бесов затопили дом – они срывали дверь с петель, пытаясь добраться до лакомства, с потолка начала лететь строительная стружка, осыпаясь на пол и стол. Тени начали мелькать в окнах, свеча – единственный источник света – почти что потухла. Андрей закричал и залез под стол, пытаясь укрыться от возмездия. Отец вцепился руками в деревянную поверхность и сжал с такой силой, что отломил кусок, откинув его в сторону.

– Мать, сестры. – Он свято надеялся достучаться до моего разума, чем вызвал лишь усмешку.

– Их они не тронут, отец, – шепотом произнес я, позволяя магии призвать бесов, изнывающих от жажды, – во имя возмездия.

Чем больше крови, тем сильнее желание сердца.

Опустив руки, я позволил бесам напитать нутро запретной и столь желанной жидкостью. Они, крича и царапая мохнатые морды, поочередно припадали к ранам и увеличивались в размерах – рога остроконечными пиками устремлялись ввысь, плоть удлинялась, шкура уплотнялась, делая их почти непобедимыми. Тени заскользили по стенам и потолку, ожидая своей трапезы, в то время как сородичи медленно подходили к отцу и Андрею, сметая все на своем пути. Стол полетел в сторону, когда один из прислужников ловко подхватил его за край и отшвырнул, стулья ломались под тяжелыми копытами существ.

Андрей попытался вскрикнуть, увидев беса, но он размозжил ему голову рогом, после чего, отряхнувшись, пошел дальше. Отец отходил назад, неверяще хлопая глазами. Не дожидаясь, когда все бесы напитаются, я наспех перевязал раны куском скатерти, которую оторвал, и побежал к матери и сестрам.

Там царила тишина и мрак. Дверь, которая изолировала комнаты, со скрипом закрылась, когда я прошел внутрь и скрыл от глаз матери и сестер хаос, что творился в столовой.

– Мама?

– Гриша!

Я услышал голос женщины в углу. Подойдя, увидел, как она сидела на кровати, а сестры крепко спали, обнявшись. Не дожидаясь, когда женщина начнет шквал вопросов, встал напротив и обхватил руками ее плечи.

– Все хорошо, наутро встанешь и не вспомнишь, что у тебя был муж и старший сын. Есть только я и сестры. Ты сбежала от тирана, который поднимал на тебя руку, и ни о чем не жалеешь. Повтори.

– Я сбежала от тирана, который поднимал на меня руку. У меня только один сын и две дочери.

Я коснулся лба матери в невесомом поцелуе и улыбнулся, прекрасно понимая, что она не увидит жеста в темноте.

– Ложитесь спать, а мне надо прибраться.

– Прибраться?

– Да. Сегодня Новый год, нужно убрать тарелки и недоеденную еду, чтобы не испортилась за ночь.

– Да… Новый год… Долго не задерживайся, Гриша.

– Спокойной ночи.

Я распахнул дверь и вышел из комнаты. Свет от свечи ударил в глаза, но, к моему удивлению, следов бойни не было – только стол опрокинут, – да и стулья оказались целы. По стене, играясь, скользили бесы, довольные трапезой. Самый крупный из них встретился со мной взглядом и кивнул, выражая благодарность. Я повторил жест и, тяжело вздохнув, не испытал должного умиротворения от возмездия, свершения которого ждал два года.

* * *

Год спустя

В ночь, когда я родился, стоял лютый мороз. Двадцать первого января, как только прошло Крещение, люди, искупавшись в проруби и смыв грехи, заперлись в своих домах и не выходили из них несколько дней. У матери начались схватки незадолго до сумерек, но подержать на руках младенца ей удалось лишь с первыми лучами солнца, которые наступают ближе к восьми утра в зимнюю пору. Ни одна повитуха не пошла бы в такую метель к роженице, и женщине пришлось несладко, доверившись мужу и сестре, которые были испуганы больше, чем мать. Несмотря на боль и дурман, который она приняла, чтобы облегчить рождение дитяти, женщина властным голосом раздавала приказы: надавить на живот, приготовить простыни и таз горячей воды, зажечь свечи и расставить их по периметру комнаты, чтобы Бог услышал молитвы роженицы и пришел облегчить ее страдания. И он пришел. Наконец-то послышался звонкий детский плач. Мальчик, крича что есть сил, дергал руками и ногами, сожмурив глаза от света свечей. Мать, улыбаясь и дрожа от обезвоживания, протянула руки и прижала к себе окровавленное дитя, которое моментально успокоилось, почувствовав родное тепло.

Я рос обычным ребенком, который слушался родителей и ни в чем им не перечил. Замкнутый, необщительный, я большую часть времени проводил за книгами, предпочитая их шумным мальчишкам, которые носились по двору с утра до ночи. Меня тянуло к мистике, сущностям, которые обитают в домах, лесах и болотах, утаскивая непослушных детей и сжирая их плоть до костей. Я страшился и восхищался рассказами о них, покуда сам не столкнулся с подобным.

Прошел год с того момента, как погибли отец и брат, уничтоженные собственными грехами. Я сидел на кухне и жевал корку хлеба, запивая холодным квасом. На улице стояла тридцатиградусная жара. Кто-то из людей ушел на речку, кто-то изнывал от такой погоды в своих домах. Мать, некогда полная сил, стала увядать на глазах: темные круги, неестественная худоба – отчего она выглядела подобно тростиночке, – дикий кашель с кровью.

Зима выдалась суровой, морозы не щадили никого: мужчины замерзали в лесу, пытаясь нарубить дров для растопки печи, дети и младенцы заболевали и умирали в своих постелях, роженицы погибали в муках, ожидая повитух, которые так и не явились. Болезнь не обошла стороной и мать. Поначалу она просто отмахивалась, когда я твердил, что ее кашель становится сиплым, словно он рвался откуда-то из самой глубины души. Женщина продолжала нагружать себя работой, чтобы прокормить нас с сестрами: штопала, шила вещи на заказ. Все ее пальцы были покрыты мозолями от иглы и грубых ниток. В одну из ночей, когда мать задыхалась кашлем, я тихонько выбрался из своей кровати и залез к ней. Она отмахнулась и попыталась выпроводить прочь, но я вцепился детскими руками в хрупкое тело. Мать обмякла под моими объятиями и позволила остаться. Именно в эту ночь я увидел слабое желтое свечение, которое исходило от легких женщины.

Туберкулез.

Я пытался излечить мать, но болезнь, казалось, впитывала мою магию и только множила собственные силы, убивая мать быстрее.

Бесы, которых некогда я мог контролировать, выбивались из-под контроля, проникая в дома людей. Я читал книги каждый день, стараясь понять, как можно отогнать сущностей. Сельчане стали перешептываться, наблюдая за тем, как я вбивал серебряные кресты в их двери и осыпал солью пороги, ужасаться, когда видели меня, сидящего на ступенях и протягивающего ломоть хлеба и стакан кваса в темноту. Люди боятся того, что им неподвластно. И они стали страшиться восьмилетнего мальчика, который видел куда больше, чем могли глаза и разум смертного.

Мне было девять, когда дьявол пришел в ночи. Его вывернутые руки и ноги, срубленные рога, изогнутый в ужасающей улыбке рот, с которого стекала жидкость, отдающая запахом аммиака и железа, янтарного оттенка глаза, лишенные зрачка, – я не забыл по сей день. От резкого удара ветра я проснулся и потер глаза, стараясь понять, что произошло. Повертев головой, заметил, что окно распахнуто настежь, открывая взору ветви березы, что росла в нескольких метрах от дома. Ступив босыми ногами на пол, почувствовал, как чья-то холодная склизкая ладонь ухватила меня за лодыжку и потащила под кровать. Рухнув, я больно ударился затылком. Открыв рот, чтобы позвать на помощь, издал лишь сдавленный писк, увидев, как бес, удерживая меня на месте, медленно взбирался на мое тело. Забыв про боль и пытаясь выбраться из хватки, я начал дергать ногами и отбиваться руками, но пальцы проходили сквозь плоть существа, вызывая дикий страх. Но тут знакомые черты истерзанной морды даровали внезапный покой.

– Не надо меня бояться, Григорий. Подобный не причинит вреда подобному.

– Я знаю тебя, – произнес спокойным голосом, всматриваясь в размытые знакомые черты существа, с которым нас связывало куда больше, чем просто сделки на крови.

– Да, прекрасное создание, греховно было бы не узнать того, кто готов прийти на помощь по первому зову.

Я с умиротворением всматривался в черты лица беса, который нежно поглаживал мою щеку. Замер, когда существо опустило руку ниже и остановилось около сердца, чуть надавив на кожу острым ногтем. Губы беса тронула восторженная улыбка, пальцы задрожали, а сам он резко отскочил в сторону и склонил голову.

– Освободитель… Мальчик, в котором нет души. Мужчина, чье сердце навечно окутал холод. – Голос существа звучал скрипуче и глухо, будто он говорил через толщу воды. Оно подползло ближе и остановилось в нескольких сантиметрах.

– Я не хотел напугать… но твоя тьма так влекома. Со временем ты все поймешь… а пока должен бежать.

– От кого?

– От самого себя. От тьмы, что преследует по пятам. От людей, что считают тебя демоном. Григорий… ты должен бежать. Они скоро придут убить вас.

В ту ночь наш дом подожгли селяне, выкрикивая молитвы и взывая Бога забрать наши грешные души в ад, где они будут гореть там вечность. Мать умерла, пожертвовав собой. Ее последние слова навечно засели у меня в голове: «Я все равно умру – завтра, через неделю, через месяц. Мне не суждено прожить долго, но хочу, чтобы душа наблюдала за тем, как мое дитя вершит правосудие над теми, кто предал нас. Отомсти за нас, Григорий. Отомсти за все».

Бес, который все время был рядом, подпитывался страхами и ужасами, мелькающими каждый раз, когда я закрывал глаза. Он научился использовать негативные эмоции, стирая их из моей памяти, позволяя прожить еще один проклятый день без мести, которая дробила кости изнутри. Не раз я порывался взять какое-нибудь острие и вспороть кожу, чтобы призвать бесов, способных уничтожить деревню, где я прожил последний счастливый год с матерью, которую сожгли заживо.

В ту ночь, когда озлобленные люди пришли к нашим дверям, мать будто знала, что случится. Харкая кровью, она попросила соседку присмотреть за дочерями, сославшись на слабое здоровье. Та беспрекословно согласилась и приютила девочек, как оказалось, на достаточно долгий срок. Я поклялся сам себе, что если выживу, то приду за сестрами, не желая, чтобы их казнили за родство с демоном, каковым меня считали. Именно это и спасло: бесы, для которых моя кровь была подобно целительному эликсиру, следовали по пятам, словно каменные статуи, – безмолвно, почти что незаметно.

Не было денег, не было еды и питья, не было ничего. Казалось, прошла без малого неделя, прежде чем я оказался перед порогом императорского дома в Москве, умоляя прислугу впустить и дать немного воды. Служанки, захлопотав, словно стая куриц, впустили, спрятали на кухне, отмыли, накормили и напоили. Стараясь вывести на разговор, они задавали вопросы, кто я, откуда, но я упорно продолжал молчать. Никто бы не поверил девятилетнему ребенку, что погибнуть ему не дали бесы, которые следовали за ним по пятам и подпитывали собственными силами в надежде, что за это им воздастся.

Рубашка и штаны из простого холщового материала висели на плечах, оголяя костлявые ключицы. Доедая свою корку хлеба, я увидел у одной женщины слабое свечение в районе живота, которое медленно пульсировало.

– Простите, – тихо позвал я одну из прислуг, которая стояла рядом. Услышав мой голос, она ойкнула, прижав руки к груди, и уселась рядом. Переборов некое смущение и неловкость, поманил ее к себе пальцем и спросил: – Девушка в голубом платье и белом переднике ждет ребенка?

Женщина ошарашенно уставилась на меня, задержав дыхание. Она не моргала около минуты, затем плотно сжала губы и позвала к себе девушку:

– Таисия, ты кому-то говорила, что беременна?

Девушка от страха отшатнулась и замотала головой так, что казалось, та сейчас отвалится.

– Никому! Я и сама только недавно узнала – и сразу к вам побежала! Клянусь Господом Богом! – перекрестившись, Таисия упала на колени и вцепилась ладонями в передник Антонины, привлекая ненужное внимание. Прислуги кидали на девушку заинтересованные взгляды, стараясь услышать хоть обрывки разговора.

– Немедленно встань и иди работай, разберемся с тобой потом, – злобно шикнула Антонина и отослала девушку прочь взмахом руки. – А ты… бегом за мной.

Женщина встала и быстрым шагом направилась к выходу, попутно забирая с небольшого деревянного стола поднос с двумя чашками и чайником, из которого валил густой пар. Воздух наполнился ароматом жасмина, ромашки и мяты. Нехотя встав с лавочки, я направился следом за Антониной, по пути шепнув на ухо Таисии, что у нее будет сын. Она кинула настороженный взгляд, но, увидев мою улыбку, кивнула с благодарностью.

Я смог догнать Антонину только за углом коридора. Грузная женщина, в которой таилась небывалая сила духа, уверенно шагала по всем закоулкам дворца, не сбиваясь с шага. Слабое свечение окутывало ее ноги. Запыхавшись, я подбежал к ней и спросил:

– У вас больные суставы?

Женщина так резко остановилась, что я чуть не врезался в нее.

– Не знаю, кто ты, но немедленно прекрати.

– Что?

– Все, – обрубила женщина и как ни в чем не бывало двинулась вперед. Спустя пару поворотов мы оказались перед массивной деревянной дверью, на которой красовался герб Российской империи с изображением императорского двуглавого орла, с добавлением воротника ордена Святого Андрея Первозванного вокруг герба Святого Георгия и гербов Астрахани, Сибири, Грузии, Финляндии, Киева-Владимира-Новгорода, Таврики, Польши и Казани на крыльях.

– Не стой как истукан, открой дверь, – шикнула Антонина, и я, вздрогнув, моментально послушался, пропуская женщину вперед. Та всего мгновение изучала меня настороженным взглядом, а затем вошла в комнату, лучезарно улыбаясь. Не зная, куда деться, я последовал за ней, и, осторожно прикрыв за собой двери, встал около самого входа, обхватив пальцами левое запястье, чтобы унять дрожь.

Антонина, поставив поднос с горячим чаем на стол перед двумя мужчинами, что-то долго рассказывала одному из них, отчего по спине пробежал озноб.

Впечатли их, используй дар во благо, чтобы подчинить. Она здесь, я чувствую ее дух, от которого так сладко пахнет властью.

Бес, который пришел ко мне ночью неделю назад, сидел в изголовье богато обшитого кресла с высокой спинкой, чуть подергивая кончиком хвоста. Я старался избегать его взгляда, но каждый раз, когда наши глаза встречались, существо довольно улыбалось и кивало, будто подталкивало на страшный грех.

Наконец мужчина с бородой и густыми усами, одетый в белоснежный мундир со множеством значков и наград, рукой велел Антонине замолчать. На его темных штанах скопилось несколько пылинок, которые он смахнул, не отводя от меня взгляда.

– Подойди, дитя. Не стоит бояться.

Я непроизвольно кинул взгляд на беса, сидевшего в изголовье, и, получив одобрение, подошел к незнакомцу, склонив голову.

– Скажи, дитя, какой недуг у меня?

Мужчина откинулся на спинку кресла, будто позволяя изучить себя. Мой взгляд сразу устремился на светящиеся голубоватым светом легкие. Они то ярко светились, то потухали вовсе.

– Астма, господин.

В тот вечер мне выделили отдельную комнату, которая располагалась в одном крыле с императором и его супругой. Николай наказал прислуге уважительно ко мне относиться, приближенным – прислушиваться к советам. Мужчина, который сидел в тот день с ним в комнате, был не кто иной, как лучший друг и первый советник императора – Андрей Вильский, который изъявил желание приютить мальчишку в своем доме.

Несмотря на столь ранний возраст, я быстро поднялся при дворе и всюду сопровождал Николая II и Андрея Вильского. Они не принимали ни одного решения без моего благословения, касалось то дело внутренней или внешней политики.

Николай часто устраивал балы без повода. «Того требует моя душа», – всегда отвечал император, когда супруга, Александра Федоровна, смотрела на мужа с укором и пыхтела как паровоз, недовольная его выходкой.

На одном из праздников Вильский объявил, что они ждут ребенка.

Девочка.

Будущая императрица.

Дитя, рожденное, чтобы править.

В ночь, когда женщина рожала, я, словно загнанный зверь, бродил под ее дверями, желая услышать заветный детский крик. Бесы, крича в агонии за окном, терзались голодом. Они знали, что на свет рождается та, что спасет их, накормит досыта. Но твари, гонимые одним чувством, срываясь со своих мест, уходили в город и убивали людей, сжирая их души и плоть, пока смертные спали в своих постелях. Домовые сидели по углам и с мольбой испуганными глазами смотрели на меня, прося прекратить этот ад. Но в ответ я лишь мотал головой. Бесы должны насытиться. Голодными тварями сложнее управлять, поэтому не оставалось ничего другого, как позволить им убивать ни в чем не повинные души. Хотя бы в эту ночь.

Бес, который стал моим главным и единственным советником, восседал на полу и поедал огурец, противно чавкая.

– Ради всего святого, заткнись! – рявкнул я и, схватившись руками за волосы, медленно сполз по стене.

– Ты видишь здесь что-то святое? А может, кого-то? – В ответ на тишину бес усмехнулся почти по-человечески, откусил огурец и произнес: – Так и думал.

Спустя пару часов я услышал, как пронзительный крик заполнил собой весь дворец. Вздрогнув, встал и схватил за запястье повитуху, которая вышла из комнаты в окровавленном фартуке.

– Я могу… могу зайти?

Та кивнула и улыбнулась. С благодарностью сжав ее запястье, я в пару шагов пересек комнату и оказался рядом с кроватью Аксиньи Вильской. Бледная, в поту, она прижимала к себе дитя и улыбалась потрескавшимися губами. Увидев меня, она молча протянула новорожденную. Осторожно взяв девочку на руки, я чуть опустил простыню, в которую она была завернута, приоткрывая лицо. Я задрожал, когда дитя вскинуло на меня осознанный взгляд и пару раз моргнуло, после чего закричало во все горло.

– Сильная духом, не сломленная жизнью. Поздравляю, Григорий, ты дождался свою императрицу. – Бес ухмыльнулся и растворился в воздухе, оставив небольшое облако дыма и гамму противоречивых чувств в душе.

Не удержавшись, я прижал к себе кричащее дитя и едва коснулся носом щеки. Девочка замолчала, начав ворочаться на руках и причмокивать губами.

– Григорий, дай мне ребенка, ее нужно покормить.

– Александру, – прошептал я, протягивая девочку матери.

– Прости? – Аксинья взяла дочь из моих рук и приложила к груди.

– Александру. Ее зовут Александра.

Часть II

Утонувшая в грехах

Глава 25

Григорий Азаров

Возроди ту,

что станет погибелью

– Она может когда-нибудь перестать кричать? У меня сейчас разорвется голова! – причитала Аксинья Сергеевна под истошные крики дочери.

У Саши прорезывались зубы, и это сопровождалось болью и небольшой температурой, отчего та капризничала и никак не хотела успокаиваться.

– Она нуждается в материнской ласке, а не неприязни, которая чувствуется на расстоянии, – раздраженно произнес я и буквально выхватил Сашу из рук Аксиньи, которая с превеликим удовольствием отдала дочь. – Молоко где?

Укачивая Сашу на сгибе одной руки, протянул вторую, чтобы взять бутылку и покормить девочку. Женщина ловким движением схватила со стола и всучила мне бутылку, разве что не прикрыв уши руками от пронзительного крика дитяти.

– Тише, маленькая, тише, Гриша с тобой. Вот так.

Сев в кресло, облокотился на спинку и поднес бутылку к губам Саши, показывая, что пора подкрепиться. Она открыла рот с воспаленными деснами и обхватила соску, начав жадно глотать коровье молоко, которое поставляли каждое утро и вечер. Аксинья Сергеевна стояла около кровати напротив, смиренно сложив руки на груди и наблюдая за этой картиной с неким пренебрежением. Я показал жестом, чтобы она вышла из комнаты. Мать Александры мотнула головой, выказывая недовольство. Я сжал челюсть и сощурил глаза, призывая магию. Женщина пару раз растерянно моргнула и медленно начала продвигаться в сторону выхода, спотыкаясь и кидая неосознанные взгляды в нашу сторону.

Когда дверь закрылась с обратной стороны, я издал тихий стон. Это не первая ночь и день, когда я оставался наедине с Сашей, чтобы облегчить ее страдания. Девочка успокаивалась только рядом со мной, и любой недуг сходил на нет – несмотря на то что я не специализировался на детских болезнях, использовал силу, чтобы облегчить страдания дитяти. Слабый свет заструился по пальцам и проник в бутылку с молоком – следом послышался хруст костей на пальцах, и кровь потекла по ладони. Чертыхнувшись, встал с кресла и положил Сашу на кровать, продолжая кормить, но уже здоровой рукой. Израненную руку прижал к себе и стал ждать, когда магия подействует и исцелит раздробленные кости. Кожа на руках напоминала вспаханное поле – была покрыта шрамами, которые напоминали рваные лоскуты.

Неужели соскучился и решил призвать таким интересным способом?

– Придумай что-то новое, или теряешь сноровку? – парировал я, почувствовав спиной, как бес, недовольный моей выходкой, показал язык и, отделившись от стены, цокая, подошел к кровати и присел на край, подмяв матрас. Он протянул мохнатую лапу, чтобы провести по щеке девочки, но в последний момент я перехватил его запястье и мотнул головой, безмолвно говоря, что это плохая идея.

Не хочешь делиться своим?

– Саша не вещь, чтобы с ней делиться. Просто не хочу, чтобы ты ее касался.

Отчего же? В ней тьмы куда больше, чем в моих сородичах, вместе взятых.

– Не неси ерунды, – зло ответил я.

Ты такой нудный… Что с тобой станется годам к тридцати?.. Я сдохну второй раз, если не прекратишь себя так вести.

– Как – так?

Словно повидал жизнь и теперь раскидываешь советами направо и налево.

Девочка заворочалась и, буквально выплюнув соску, зевнула и хаотично дернула пару раз руками. Ее зеленые, как первая трава, глаза устремились сначала на меня, потом на беса. Саша что-то начала агукать на своем языке и заливисто смеяться.

Что сказать – ведьма… – устало произнес бес и предпринял новую попытку коснуться девочки, но в последний момент передумал, когда я помахал уже зажившей рукой около его лица, говоря о том, что кровь в ближайшее время ему с таким поведением не светит.

Ирод… Иуда… – пенял на судьбу бес, обиженно сложив руки на груди.

– Ты что-то сказал? – приподняв бровь, кинул на него взгляд исподлобья и усмехнулся, когда тот сделал вид, что изучает выкрашенные в серый оттенок стены.

Я взял Сашу и положил на сгиб локтя, свободной рукой начал расстилать кровать, подготавливая все ко сну. Не хотел, чтобы девочка ютилась в своей маленькой люльке, поэтому, когда оставался караулить ее чуткий сон, хотел сделать ночь немного сноснее. От дитяти пахло лавандой – травой, которая отпугивала нечистую силу. Я издал короткий смешок, когда представил лицо няни Александры, которая растила девочку и бормотала молитвы, чтобы Бог уберег ее душу от зла и наставил на путь истинный.

Долго ты еще этим будешь промышлять?

– Не понимаю, о чем речь.

В зеркало давно смотрелся?

Бес принялся помогать – взбил подушки, взял детское одеяло из люльки и накрыл тельце Саши, когда я положил ее между перинами. Она пару раз моргнула, а затем засопела, раскинув руки в разные стороны, подобно морской звезде.

– Обязательно посмотрюсь, если увижу там что-то новое, – устало произнес я и рухнул в кресло, схватив пальцами переносицу. Голову сковали болезненные силки, благо кровь перестала стекать по ладони и затянулась новым шрамом.

Ты тратишь на девчонку слишком много сил. То, что с ней происходит сейчас, – нормально в таком возрасте.

– Зачем страдать невинному дитяти, если можно облегчить боль?

Помогая ей, ты делаешь хуже себе.

– Чем же?

Тем, что бесы перешептываются между собой, что ты становишься похож на упыря. Тебя живой мертвец нигде в переулке не кусал? Ты даже женщину не успел познать, Гришенька, очнись! Как говорил мой покойный дед, царство ему небесное, помирать можно только после того, как к груди прижмет пышногрудая девица и сжалится, подарив ночь любви.

– Да иди ты!.. – устало засмеявшись, я запрокинул голову и прикрыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает ударной волной.

Куда же мне, прекрасному, идти?

– В церковь. Туда тебе дорога.

Ты не только нудный, но и жестокий. Уйду от тебя куда подальше, что не сыщешь.

– Долго без моей крови все равно не протянешь.

Я буду жаловаться Сатане на подобное поведение! – почти что взвизгнул бес, но вовремя замолчал – Саша от аккомпанементов заворочалась и насупила нос, решая во сне, спать дальше или проснуться и задать всем взбучку.

– Жалуйся кому хочешь, только дай поспать пару часов.

Бессонные ночи? – с сочувствием в голосе произнес бес.

– И выматывающие дни – пришлось приструнить одного советника, который не хотел подписывать манифест. Прыткий оказался, с несломленной волей.

В итоге справился?

– Обижаешь… – Я улыбнулся уголками губ и замолчал, призывая беса покинуть комнату, чтобы поспать хотя бы пару часов. Тот все понял и под звуки удаляющегося цоканья вышел из комнаты, решив продолжить свое путешествие по просторам замка в ночи.

Мне удалось поспать три часа, прежде чем Саша разлилась, словно соловей. И все началось заново – кормление, молоко, приправленное магией, поверхностный сон.

Дни переходили в недели, недели в месяцы, месяцы в годы, покуда не настал час прощания.

Глава 26

Аксинья Сергеевна

Сатана слышит

все молитвы грешников

Я сидела в тени деревьев, скрываясь от палящих солнечных лучей, которые, по ощущениям, так и норовили сжечь нежную кожу и покрыть ее волдырями. Обмахиваясь веером, жестом руки приказала прислуге, чтобы та принесла холодной воды, дабы утолить жажду. Андрей сидел по левую руку на небольшом табурете и разговаривал с друзьями – громко, вызывающе, отчего хотелось встать и уйти, но не было возможности – привлекла бы ненужное внимание. Кресло, которое принесли из дома, теперь казалось неудобным. Из дверей вышли Григорий и Саша, крепко держась за руки.

– Глиша, покатай меня на шее!

– Моя маленькая императрица, разве гоже это – использовать людей в качестве перевозчика?

– Ты не человек, ты – мой длуг! А когда я выласту, то женюсь на тебе!

– Может, выйдешь замуж?

Александра насупила нос в веснушках и, подумав всего мгновение, яростно замотала головой, выражая недовольство:

– Нет. Мой папа – советник импелатола. Значит, я главнее и женюсь на тебе.

Я перевела взгляд на Азарова, который едва сдерживал улыбку. В свои шестнадцать лет он выглядел более росло, нежели ровесники, у которых на уме было лишь одно – первые обжимания с девками да выпитая стопка самогона. Длинные темные волосы были забраны в хвост. Шрамы, которых было на пальцах бесчисленное количество, теперь перекинулись и на запястье, обвивая кожу в нежном, почти что трепетном объятии. Никто не знал истинную природу происхождения уродств Азарова, да и сам он особо не горел желанием делиться этой стороной жизни, равно как и историей своей семьи.

Андрею удалось раздобыть некоторые сведения. В шесть лет Григорий был отослан в пансионат, где на протяжении двух лет обучался закону Божьему, но потом его настоятелем, отцом Дмитрием, было принято решение перевести мальчика на заочное обучение в связи с высокими достижениями в преподаваемых предметах. Мать умерла от туберкулеза, отец спился, старший брат, Андрей, уехал за границу с накопленными средствами, младшие сестры проживали с соседкой, которая души не чаяла в девочках. Но что-то во всей этой истории не давало покоя – будто вырвали важные страницы жизни советника императора, переписав на новый лад, после чего вложили новые листы и заставили поверить в искренность слов. Должных доказательств не было, поэтому я не могла сказать наверняка. А пока мне оставалось только одно – наслаждаться одиночеством и тем, что Азаров взял заботу о дочери на себя – занимался, обучал грамоте, лично отбирал учителей, составлял меню на день. Подобная забота могла бы вызвать подозрения, но Гриша относился к Саше как к младшей сестре.

– Александра, подойди ко мне! – окликнула дочь, увидев, как та предприняла попытки залезть на шею Азарова, яростно начав дергать его за руку. Девочка замерла и медленно развернулась, злобно сверкнув глазами.

– Нет.

Даже Андрей, который, казалось, растворился в общении с друзьями, резко замолчал и посмотрел на дочь с неким удивлением, начав крутить между пальцев ус.

– Что ты сказала? – холодно процедила я, чувствуя, что вот-вот лопнет маска терпения.

– Я сказала, что не подойду к тебе, мама.

– Отчего же, дитя?

– Потому что я с Глишей, неужели непонятно?

Действительно, как же сразу не дошло. Огромное упущение с моей стороны. Я щелкнула пальцами, чтобы привлечь внимание объекта вожделения Саши, и указала ему на небольшую поляну, которая скрыла бы их игры от дружного коллектива приближенных императора. Григорий молча подхватил избалованное дитя на руки и унес прочь под радостные аккомпанементы девочки.

Протяжно вздохнув, я прислонилась к спинке кресла и, пару раз взмахнув веером, поняла, что ловить здесь больше нечего. Настроение испорчено. Извинившись, нацепила на лицо самую благожелательную маску и удалилась под веселый гогот мужчин. Раздраженно фыркнув, подхватила подол пышного платья зеленоватого оттенка и вбежала по ступеням, направившись в свою комнату. Прислуга на ходу спрашивала, надо ли чего, но я молча шествовала дальше, не тратя драгоценного времени.

Добравшись до комнаты, с шумом захлопнула за собой дверь и, открыв ящик прикроватной деревянной тумбы, достала оттуда небольшую флягу. Откупорив, сделала жадный глоток и вытерла тыльной стороной ладони рот, сморщившись, – чистый виски потек по глотке, опускаясь, вниз и даруя телу невесомость. Припав к емкости еще несколько раз, убрала ее на место и подошла к окну, которое выходило на ту самую поляну, где резвились Саша и Азаров. Григорий посадил девочку на плечи и, подобно молодому жеребцу, скакал по зеленому настилу, изображая лошадиное ржание. Дочь заливисто смеялась и хваталась руками за забранные волосы советника императора, который морщился каждый раз, когда голову пронзала боль от действий Саши.

Не знала, чему виной подобное поведение дочери – то ли вседозволенность Азарова, то ли она просто обладала таким скверным характером от рождения. Я чувствовала, что теряю контроль, что еще немного, и она начнет открыто вступать в конфликты, не боясь осуждения со стороны. Взбалмошная, ни в чем не знающая отказа девчонка. И настало время с этим что-то делать.

Но не только в этом крылось истинное желание отослать Азарова прочь. В какой-то момент показалось, что Григорий испытывает ко мне симпатию как к женщине. Но это все лишь моя воспаленная фантазия, не дающая спокойной жизни. Хотелось прикоснуться к нему, заставить влюбить, но меж тем каждый раз наблюдала его холодные, пронизывающие глаза и теплую улыбку, что вызывало дискомфорт при общении с советником.

Возможно, если отошлю Азарова прочь, он поймет, что действительно испытывает хотя бы симпатию ко мне. Алкоголь, ударивший в голову, пробудил давно забытые голоса, нашептывающие, что я на правильном пути.

* * *

Дожидаясь вечера и мужа из компании друзей, я сидела на краю кровати и поглаживала пальцами волосы, стараясь унять волнение. Если несколько часов назад мой план казался идеальным, то чем ближе подходило время, тем бредовее он казался, но обратного пути не было.

Я вздрогнула, когда Андрей, слегка выпивший, появился на пороге и выдохнул, увидев меня в легкой, почти что просвечивающей сорочке, едва ли доходящей до колен, что в наше время считалось неслыханной наглостью.

– Ты хочешь подарить мне наследника, Аксинья? – с напускной пошлостью прошептал он, стирая тыльной стороной ладони остатки самогона с губ и усов, отчего меня передернуло.

Я вовремя сдернула маску отвращения и пару раз хлопнула глазами, чем привлекла и без того полностью завоеванное внимание мужа – он присел на одно колено и положил руки на кровать.

– Тебя что-то беспокоит, – констатировал Андрей.

Я наигранно тяжко вздохнула, убрала руки от волос и положила на лицо супруга, начав поглаживать кожу большими пальцами:

– Саша совсем отбивается от рук.

– Огорчил сегодняшний инцидент?

– А тебя разве нет? – произнесла я, злобно зашипев.

Муж стушевался и мотнул головой, горько усмехнувшись. Он привык к постоянным перепадам настроения, за что я была благодарна ему – не каждый мужчина выдержит бесконечные крики и склоки, но хоть что-то же должно быть светлого в моей жизни. В любви не сложилось, так хоть телок попался, выполняющий приказы и капризы с превеликим удовольствием. Андрей не был красив, не был харизматичен, женщин вокруг него отроду не водилось, несмотря на должность при императорском дворе. Он считал наш брак священным союзом, дарованным свыше. Мне не хотелось его переубеждать, да и кто я такая, чтобы вытворять подобное.

– Я поговорю с Александрой, думаю, мы сможем решить эту проблему и донести, что подобное поведение не подобает дочери советника императора.

– Разговоры тут уже не помогут. Я чувствую, что она ускользает, как маленький ужонок. Ты же знаешь, что мне надо все контролировать, чтобы быть спокойной. Поэтому хочу предложить кое-что другое.

Андрей молчал, ожидая продолжения моего плана. Я провела ладонью по волосам, стараясь унять дрожь в теле.

– Отошли Азарова на пару месяцев куда-нибудь в соседние губернии. Отлучи его от Саши – кажется, именно Григорий влияет на нее не в самом лучшем ключе.

Брови советника императора взмыли вверх – он явно не ожидал такого поворота.

– Но ведь Гриша с дочерью с первых часов ее рождения. Было бы глупо и несуразно разделять их. Александра еще слишком мала – кто знает, как его отъезд повлияет на ее неокрепший разум.

– Никак. Пару дней поспрашивает, где ее верный пес, а потом и забудет вовсе.

– Мне кажется, ты ошибаешься…

– Не надо вообще думать об этом. Просто сделай то, что я прошу, если не хочешь упустить дочь. Ее необходимо приструнить, пока все не зашло слишком далеко.

Андрей молчал и смотрел куда-то вдаль, погрузившись в думы. Я не торопила мужа, давая время все обдумать и принять решение, выгодное мне. Когда пауза затянулась, я коснулась его лица в нежном, почти что невесомом прикосновении, возвращая в реальность. Он вздрогнул и робко улыбнулся, кинув на меня беглый взгляд. Встав с пола, муж сел рядом, осторожно взял мою руку и положил ее на свое колено.

– Я могу отослать на две недели, не больше. Григорий нужен мне здесь, при дворе. Если тебя устроит такой расклад, завтра с утра поговорю с ним.

Я подавила улыбку, которая рвалась из самого нутра.

– Спасибо. Ты делаешь правильный выбор.

Дождавшись, когда Андрей заснет, накинула пальто на голое тело и выскользнула из комнаты, прижимая к груди сшитую куклу, набитую соломой. Несмотря на то что ткань была холодной, она все равно согревала сердце и душу. Я выбралась из дома, пару раз обернулась, убедившись, что домочадцы и прислуга спят, и побежала со всех ног в сторону леса. Времени было чертовски мало, дыхание сбивалось, нутро заполнял страх: а вдруг не получится? Что, если все напрасно?

Чем дальше я входила в лес, тем меньше становилась моя уверенность, но я не могла свернуть с предначертанного пути. Бог не даровал нам других детей, кроме взбалмошной девчонки, а я так хотела мальчика, который будет похож на меня как две капли воды.

Вдали ухнула сова, пробежал заяц и с испугу чуть не сбил меня с ног, ветви деревьев то и дело норовили стащить пальто с плеч, но я упорно продолжала пробираться дальше. Увидев знакомую поляну, охнула от облегчения и припала коленями к земле, пытаясь отдышаться. Сшитая кукла была крепко зажата в ладонях – самое ценное, что было у меня в жизни. Прикрыв глаза, я взывала к Сатане, чтобы он помог, даровал утробе дитя. Слабый шелест листвы и вой волков окутывали поляну, лунный свет скользил по деревьям и низко растущим кустам, безмолвно говоря, что слова были услышаны.

Спустя девять месяцев на свет родится мальчик, который станет связующим звеном Сатаны и Бога.

Глава 27

Александра Вильская

Разговор, который не должен

был быть услышан

– Глиша! Глиша! Ты обещал сходить со мной за полезными цветами для чая!

Радостно выкрикивая каждое слово, без стука ворвалась в комнату Азарова и встала как вкопанная – прислуга сновала туда-сюда и спешно складывала вещи в сундуки: фрак, пиджак, белоснежные рубашки… Кровать советника была заправлена, будто он и не спал здесь вовсе.

– Что здесь происходит?

– Да вот собираем Григория в Саратовскую губернию по императорским делам! – подала голос молодая девушка лет двадцати с яркими рыжими волосами.

Даже не пытаясь потушить огонь ненависти и недовольства, разгорающийся в душе, я развернулась на пятках и, подхватив подол пышного платья василькового цвета, побежала в кабинет к отцу, находящемуся в паре пролетов от комнаты Азарова. Железные каблучки туфель молочного цвета с гулом отражались от стен, выдавая мою нервозность. Вдали послышались мужские голоса, которые о чем-то яростно спорили. Сбавив шаг, я подошла к приоткрытой двери и, присев на колени, начала прислушиваться, стараясь дышать как можно тише.

– Это исключено, и вы сами знаете это не меньше моего. Я не оставлю Сашу на владение стервятникам, которые кружат по дому. Можете казнить, отстранить от дел, но отсюда я не уеду.

– Григорий, послушай…

Я услышала уверенные шаги советника и удивленный вздох отца. Обхватив дверь руками, чуть приоткрыла ее и заглянула внутрь – Азаров стоял напротив отца и пристально смотрел в глаза, склонив голову набок.

– Нет, это вы меня послушайте. Можете помыкать мной как собакой, использовать для реализации любого плана, но без Саши я не уеду.

– Что ты так в нее вцепился?

– Потому что она моя семья, которой никогда не было. С самого рождения я был рядом, оберегал, проводил бессонные ночи, пока ваша многоуважаемая супруга уходила в другой конец дворца и не выходила из комнаты до самого утра.

– Это не делает тебе никаких исключений…

– Саша – самое главное исключение. Молю, прекратите игры своей жены и прикажите разобрать мои вещи обратно.

– Я обещал…

Голос отца звучал отстраненно, напоминая скрипучие половицы, которые забыли смазать. Азаров замер напротив и, казалось, за все это время ни разу даже не моргнул.

– Прикажите. Разобрать. Обратно.

Я прижала руку к сердцу, которое норовило выпрыгнуть из груди. Начала дышать через раз, чтобы получше слышать то, что творилось по ту сторону двери.

– Хорошо, – сдался отец и мотнул головой, будто пробудился ото сна, – я отзову прислугу, а ты пока сходи позавтракай.

Азаров благодарно кивнул головой, резко развернулся и чуть не споткнулся о край ковра, когда увидел меня, сидящую около двери и невинно хлопающую глазами. Платье мое местами помялось, а на подушечках пальцев наверняка останутся занозы от плохо обработанной древесины, из которой была сделана дверь.

Григорий кашлянул и многозначительно поднял брови, давая понять, чтобы я быстрее вставала с пола. Я резко вскочила, пригладила безвозвратно испорченное платье и выпрямила спину, как полагается благовоспитанной девочке. Мужчина вышел из кабинета, усмехнулся и протянул покрытую шрамами ладонь, за которую я ухватилась, как за спасательный круг. Азаров вел меня многочисленными коридорами и поворотами в полном молчании, пока мы не оказались на кухне для прислуги. Женщины всех возрастов ахнули и попытались отогнать Григория прочь, обещая, что они принесут все необходимое в его комнату. Мужчина продолжал упорно молчать, накладывая на поднос еды и ставя две чашки чая. Я стояла около двери, стараясь слиться со стеной.

Наконец-то Азаров закончил все приготовления и кивнул головой, показывая, чтобы я шла в его комнату. Мы преодолели расстояние за считаные минуты. Григорий ногой распахнул дверь и дождался, когда я войду и усядусь на кровать. Дверь он предусмотрительно оставил открытой, чтобы не вызвать пересуды, – проходящий по коридору мог видеть, как мы ели яичницу и жареную колбасу, запивая все это травяным чаем.

Мужчина закидывал еду и проглатывал, почти что не жуя. За столько лет, проведенных вместе, я прекрасно знала такое состояние – волнение, перерастающее в ненависть и злость. Но не могла смолчать, тихо спросив:

– Ты правда можешь от меня уехать?

Азаров склонил голову, тяжело выдохнул и посмотрел на меня исподлобья, сглотнув кусок хлеба.

– Думаешь, я когда-либо смогу добровольно оставить тебя?

– Воспитанные люди не отвечают вопросом на вопрос.

Уголок рта Азарова дрогнул, и мужчина усмехнулся, скрепив ладони в замок.

– Не уеду, если того не будут требовать серьезные обстоятельства.

Я серьезно кивнула, почувствовав себя взрослой женщиной, – не раз видела, как мать или придворные дамы использовали этот жест, когда безмолвно хотели согласиться с мнением собеседника.

– Гриша…

– Да?

– Ты меня любишь?

Он молчал, а затем безэмоционально произнес:

– Доедай свой завтрак, Александра.

Глава 28

Добро пожаловать домой.

Вновь

Девушке было очень холодно, ее светлая кожа покрылась мурашками, на глаза падали первые снежинки, а некогда желтый лиственный ковер теперь напоминал белоснежную скатерть, созданную природой. Она вдохнула морозный воздух, как несколько столетий назад, перед тем как покинуть эти земли и навсегда стать блуждающей душой, ищущей освобождения от оков любви. Она вновь могла дышать, как в тот день, когда испугала мальчишку. Ей хватило сил на это…

Призрак восстал из могилы, с грустью посмотрел на обглоданные червями кости, истлевшие волосы и широко распахнутый рот, будто покойница кричала, пытаясь выбраться из заточения в деревянном гробу. Она перевела взгляд на торчащий из живота нож и всхлипнула, что сделало ее схожей с земной девушкой. Но вместо слез лилась кровь, капающая на снег и окрашивающая его в алый оттенок смерти. Этот нож – ее воспоминание, за которое она хваталась с горестным отчаянием и не могла забыть, как бы ни старалась.

Призрак легко мог простить свою погибель, нанесенную руками матери возлюбленного, но никогда бы не нашел слов оправданий тем, кто убил ее дитя, в тело которого Бог не успел вдохнуть жизнь и подарить чистую, как слеза младенца, душу.

Медленными шагами она отдалялась от могилы – одинокого холмика посреди поля со скосившимся крестом и шаткой оградой, выкрашенной в зеленый цвет. Должно быть, он посмертно распорядился, чтобы место захоронения держали в чистоте, но, как известно, все забывается под гнетом лет и смены правителей. Призраку стало еще горестнее от того, что про него никто не вспоминает.

Покойница продвигалась в сторону дворца, в котором готовились к празднеству – ярко горел свет в окнах, крики и шум слышались даже в поле, где было захоронено тело несчастной. Она не оставляла следов на снегу, только кровавые капли стали случайным свидетельством пути призрака.

Чем дальше она отходила от могилы, тем сильнее ненависть окутывала нутро, лишая возможности здраво мыслить. Единственное, чего хотела девушка, – уничтожить сосуд, уготованный ей. Покойница не желала больше участвовать в бессмысленных бесчинствах возлюбленного, в глаза которого хотела посмотреть, чтобы понять, что он узнал ее. Столько лет… веков ожиданий…

Призрак впервые улыбнулся и прижал ладони к животу, порезав неживые пальцы торчащим из него ножом, но девушка не чувствовала боли. Девушке было все равно. Она внушила самой себе, что почувствовала слабое пинание ножки в районе бедер, что придало уверенности.

Если покойница нанесет удар первая, то он больше не сможет воскрешать ее из поколения в поколение, пока не заслужит прощения.

Глава 29

Григорий Азаров

Есть ли в твоем сердце

место для любви?

– Идиот, – громко, четко, звонко отчеканила Саша. От меня не скрылось, с каким удовольствием она произнесла это слово, желая, чтобы гувернантку ударил сердечный приступ. Женщина лет сорока в черном строгом платье до колен и с длинными рукавами сидела за столом в комнате воспитанницы и, медленно сняв очки с толстыми линзами, сдержанно опустила их на деревянную поверхность, едва скрывая нервный тик. Руки у нее дрожали, дыхание напоминало предсмертные вздохи, действующие на Вильскую подобно сладкому нектару для пчел.

– Александра, прошу вас собраться с мыслями и еще раз прочитать слово, написанное на бумаге.

– Идиот, – вновь повторила Саша, даже не удосужившись хотя бы ради приличия опустить глаза и сделать вид, что силится прочитать проклятое слово.

Я сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, запрокинув одну ногу на другую и скрестив руки на груди. Прищурившись, силился понять, какую игру затеяла Саша. Она вся подобралась, когда я достал пачку сигарет из кармана, а потом убрал ее, сжав до хруста упаковку, убедившись, что она действительно пуста. Прикусив нижнюю губу, чтобы скрыть досаду от того, что не смогу покурить, поднялся и склонился над девочкой. Саша кинула на меня беглый взгляд, и уголки ее губ дрогнули в ехидной улыбке. Я наклонился и прочитал слово, написанное на бумаге, вскинув от удивления брови.

– Саша, будь добра, прочти, что написано, – вежливо попросил я, запустив руки в карманы штанов, где сжал их в кулаки, чтобы унять нервную дрожь от происходящего: то ли Вильская намеренно отгоняла от себя учителей, то ли она и правда не поддавалась обучению от слова «совсем».

– Идиот, – вновь парировала Саша, смотря в окно и едва сдерживая смешок, рвущийся наружу. Гувернантка от досады чуть ли не взвыла и прикрыла лицо руками, борясь со стыдом. Послышался приглушенный голос:

– Григорий, я готова поклясться, что Саша читает превосходно, несмотря на столь ранний возраст. Ради всех святых, дайте мне шанс. Девочке всего пять лет, а она уже читает наравне…

– Полно, – спокойно ответил я и положил ладонь на плечо Саши, которая напряглась и замерла, казалось, даже перестав дышать, – возможно, она перенервничала в моем присутствии. Екатерина Викторовна, будьте так добры, оставьте нас наедине, спуститесь в столовую и скажите прислуге, что я распорядился накрыть к чаю. Мы скоро присоединимся, хорошо?

Гувернантка облегченно вздохнула, убрала руки от лица и надела очки, встав из-за стола. Она молча удалилась, прикрыв за собой дверь. Свободной рукой я облокотился на стол и попытался поймать взгляд Саши, который она упорно отводила и делала вид, что цветочки на обоях сродни искусству.

– Ну?

– Загну, – парировала Саша, отчего пришла моя очередь опешить.

– Повтори.

– Да что ты ко мне пристал со своими учителями?! – внезапно почти что выкрикнула Саша и развернулась, злобно сверкая глазами. – От перемены мест слагаемых сумма не меняется, не знал?!

– Поясни, – спокойно продолжал я, чем распалял Вильскую еще сильнее.

– Идиот, индюк – какая разница! Количество букв одинаковое! – дернув плечом, Саша попыталась скинуть мою руку, но после пары неудачных попыток показала язык и скрестила руки на груди, запыхтев как самовар.

– Я думаю, что разница большая.

– Индюк думал, и что с ним произошло в итоге? Пра-а-авильно, какой-то буржуй его сожрал. Прямо как ты сейчас мой мозг.

– Саша, где ты набралась таких слов?

Я едва сдерживал рвущийся наружу смех, который пытался заглушить, прикусив губу.

– Отец после визита к императору и не такими словами раскидывается. И накидывается самогонкой тоже.

– Саша!

– Да молчу-молчу… дедок.

Я открыл рот от возмущения, но тут же его захлопнул, когда в дверь тихонько постучались. Убрал руку с плеча Саши, предварительно сжав в знак предупреждения, чтобы вела себя как подобает дочери советника императора, и открыл дверь. На пороге стояла Аксинья. Она приподнялась на носочки и сморщила нос при виде дочери.

– Саш, пробегись глазами по тексту, я сейчас подойду. – Прикрыв за собой дверь, осмотрел коридор и сжал пальцами переносицу, устало выдохнув: – Чем обязан?

– Ты не видел Андрея?

– В его кабинете полчаса назад. Возможно, еще успеешь застукать его за горой бумажек, которые муж принес с собой от императора.

– Ммм… – произнесла Аксинья, обхватив левой ладонью правое запястье. – Как… успехи у Саши?

Я вскинул взгляд поверх ладони и беззлобно усмехнулся:

– Преуспевает. Что-то еще?

– Нет, – злобно ответила Вильская и, развернувшись на пятках, скрылась в коридоре, словно вихрь, оставив после себя аромат духов с черным перцем, от ядрености которого саднило горло. Мотнув головой, я вернулся в комнату и увидел, как Саша смотрит в угол и кому-то машет рукой. Проследил взглядом и встретился только с колыхнувшейся шторой.

– С кем ты здороваешься?

Саша не ответила на вопрос. Поманив к себе пальцем, она что-то забормотала под нос. Я подошел к девочке и улыбнулся, поняв, что Вильская читает небольшую сказку, которую ей дала гувернантка для самостоятельного обучения. Сел на стул рядом и подпер ладонью щеку, изредка поправляя ученицу, когда она ставила неправильно ударения или проглатывала звуки. Когда Саша закончила читать, она положила руки на стол и выдохнула, будто отработала две смены на металлургическом заводе.

– Ты же хорошо читаешь, почему так себя повела? – спросил без упрека, искренне не понимая, почему Саша так себя ведет.

Она виновато выпятила нижнюю губу, готовая включить внутреннюю актрису и заплакать, если начну давить и ругать за плохое поведение. Я молчал, а план девочки трещал по швам. Она даже пару раз шмыгнула носом, часто-часто заморгала, но, поняв, что все-все карты раскрыты, раздраженно фыркнула и произнесла фразу, от которой на душе стало и хорошо, и дико одновременно.

– Я просто хочу, чтобы ты меня обучал. Сам.

– Саш, но я не могу. Император дергает по делам, постоянные отлучки, а тебе нужно обучаться грамоте.

– Давай я скажу императору, чтобы он перестал нагружать тебя своими делами.

– Так не делается, – с улыбкой произнес я, – давай договоримся: я раз в неделю буду с тобой заниматься – с условием, что ты не будешь отгонять от себя учителей.

– Кроме Екатерины Викторовны… выдержка у нее ни к черту.

– Саша! – возмущенно вскричал я, не сразу найдя что сказать.

– Ну правда же, разве не согласен?

Призадумавшись, кивнул в знак согласия:

– Пожалуй, да. Снимать очки и зарываться лицом в ладони – призрак дурного тона.

– А я про что! – победно произнесла Саша. – А теперь пошли есть, я ужасно проголодалась, что, пожалуй, смогу съесть кабана.

* * *

Я курил в приоткрытую форточку и смотрел, как прислуга, покидая замок, разбредается по домам. Кто-то нес с кухни остатки еды, кто-то помогал пожилой женщине дойти до угла, после чего все разбредались в разные стороны, чтобы наутро встретиться вновь и начать очередной дневной цикл.

Рубашка лежала на кровати, только темные штаны скрывали наготу. Босыми ногами ступал по прохладному полу, выкидывая сигарету и закрывая за собой ставни окна. Я подошел к железному тазу с горячей водой, опустил ладони и ополоснул их от запаха дыма, предварительно намылив огрызком лавандового мыла. Обтер руки досуха и лег на кровать, заведя одну руку за голову, а вторую положив на живот.

– Может, Саше подыскать учителя-мужчину, лет пятидесяти, который сможет заставить стушеваться и начать обучаться нормально?

Я разговаривал сам с собой, прогоняя возможные варианты в голове. Саша отнюдь не была глупа – она всего лишь любила изводить людей, в первую очередь Аксинью, которая потеряла всякую надежду на благоразумие дочери. Зачастую можно было увидеть в коридоре, как женщина орет на ребенка и закидывает руку для удара, но от отчаянного шага ее сдерживали лишь пересуды, которые непременно возникнут после ее действия в отношении дитяти. Аксинья просто молча разворачивалась, уходила прочь по своим делам, оставляя Сашу тихо плакать и закрываться в комнате.

– Может, спросить у Николая? Он наверняка сможет посоветовать хорошего учителя. Да, можно попробовать…

Преисполненный собственными мыслями, я нахмурился, когда в дверь тихо постучали. Кинул беглый взгляд на часы – без пяти минут полночь. Кого угораздило прийти в такое позднее время?

Я встал с кровати, накинул на плечи рубашку, не удосужившись застегнуть на пару пуговиц, чтобы скрыть наготу, и открыл дверь, выдохнув через рот от удивления. На пороге стояла Аксинья и нервно перебирала подол платья, подчеркивающего фигуру. Блуждая взглядом по коридору, она стояла ко мне полубоком и настолько была погружена в свои мысли, что не заметила, как дверь распахнулась.

– Чем обязан в столь поздний час? – тихо спросил я, боясь, что кто-то может услышать, и тогда сплетен не избежать. Вильская вздрогнула и чуть было не вскрикнула, но вовремя сдержалась и развернулась, посмотрев на меня своими зелеными глазами с хитрым прищуром – точь-в-точь как у Саши. Женщина кивнула в сторону отворенной комнаты. Я отошел в сторону, пропуская Аксинью, после чего закрыл за собой дверь, заперев ее на щеколду, чтобы незваные гости не нагрянули.

Женщина прошлась по комнате и села на кровать, устремив взор в окно, сморщив нос от запаха сигарет, который едким дымом ударял в нос. Я встал в паре метров от Вильской, облокотился правым боком о стену, скрестил ноги в лодыжках, а руки засунул в штаны.

– Мне повторить свой вопрос?

– Не стоит, – с раздражением в голосе произнесла мать Саши и выпрямила спину, – я пришла поговорить. Точнее…

Слова застряли на языке у женщины. Казалось, что она просто не могла договорить фразу до конца. Потому что никогда подобного не произносила. Часы в коридоре пробили полночь, но Аксинья все безмолвствовала. Я не торопил ее, но чувство усталости после тяжелого дня накатывало волна за волной, клоня в сон.

– Я пришла попросить тебя, Азаров, – процедила сквозь губы Вильская и резко развернулась лицом, положив ладони на кровать. Я не подал виду, что меня удивили ее слова, хотя в голове начали копошиться мысли, подобно рою пчел.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Мне нужен человек, которому я смогу выговариваться, делиться переживаниями, чтобы освободиться…от грехов.

– Все вышеперечисленное может сделать батюшка в местной церкви. Прости, но не возьму в толк, при чем здесь я.

Аксинья разве что не закатила глаза и не цокнула, недовольная тем, что я заставляю оправдываться и подводить ее к позору.

– Я ненавижу этих местных зазнавал, от них одни проблемы. Тем более настоятеля церкви подкупил Андрей, желающий узнавать грехи приближенных, чтобы иметь рычаги давления. Нет, мне туда нельзя. А ты… Ты один почти что вызываешь у меня доверие.

– Почти что? – с усмешкой спросил я.

– Да. Это всяко лучше, чем ничего.

Я отошел от стены и остановился рядом с Аксиньей, склонившись над ней. Она подняла испуганный взгляд, но спину продолжала держать ровно, показывая, мол, ты не тот человек, Азаров, перед которым стушуюсь, подобно трусливому зайцу. В свои шестнадцать лет я выглядел более росло, чем ровесники. Вильская опустила взгляд и коснулась пальцами моих рук, проводя по узорам шрамов.

– Чего ты добиваешься, Аксинья?

– Я прошу просто выслушивать меня. Раз в неделю, не чаще. Неужели в твоем пансионате не учили, что нужно помогать заблудшей душе?

– Заблудшей – да, но при чем здесь ты?

Вильская шикнула и впилась ногтями в мою ладонь, прорывая кожу, где начали выступать кровавые капли, сгущаясь и падая на пол. Я не дрогнул, только тряхнул рукой, продолжая наблюдать за тем, что еще сможет вытворить эта невозможная женщина.

– Если ты не согласишься, я расскажу Андрею, что ты домогался меня.

– Твое право. В таком случае я пойду к нему и напрямую спрошу, когда последний раз у вас была связь. Призову повитуху и заставлю тебя раздвинуть перед ней ноги, чтобы она на всеобщее услышание сказала, действительно ли был акт насилия. Аксинья, я не тот человек, с кем ты можешь бодаться. На каждую твою выходку я выдам без малого десяток. Не стоит начинать дружбу и просьбу с угроз.

– Тогда я отошлю девчонку прочь отсюда. В какой-нибудь монастырь, в богом забытое место. Скажу Андрею, что дочь одержима дьяволом и только священные мощи помогут ей излечиться и встать на путь истинный.

– Одержимость дьяволом – не болезнь, а выбор. Ты можешь ходить в церковь, поклоняясь Богу и умоляя его простить грехи, а можешь склонить колени перед падшим ангелом, который дарует тебе покой и справедливость. Две стороны медали не имеют единой истины. А что касается Саши, – я наклонился так низко, что между нами осталась буквально пара сантиметров, – тронешь девчонку – поедешь следом, только вперед ногами и под поминальную песню.

– Ты угрожаешь мне? – со стальными нотками в голосе прошипела Аксинья – она хотела придать своему тону уверенности, но от меня не ускользнуло, как в нем промелькнула паника.

– Угрозы – пустой звук. Зачастую их не претворяют в жизнь, надеясь, что неразумный собеседник поймет с первого раза, что не следует делать. Я лишь предупреждаю. Как ты думаешь, кто избавляется от ненужных людей императора и твоего названого супруга?

Последние слова я прошептал на ухо женщине и усмехнулся, когда она отшатнулась назад и схватила золотой крестик на груди, почти что вжавшись спиной в кровать. Достал сигарету из кармана, поджег ее от свечи, стоявшей на столе неподалеку, и затянулся, выпустив облако дыма в лицо Аксинье. Она затаила дыхание, но, надо отдать должное, не закашлялась.

Я отвернулся и дошел до окна, открыв его и впуская в комнату свежий воздух. Сделал две затяжки и, стряхнув пепел, прохрипел:

– Приходи завтра в полночь со своей чертовой исповедью. Но девчонку трогать не смей.

Аксинья что-то пробухтела, но хватило ума не спорить. Она вышла из комнаты и не удосужилась прикрыть за собой дверь, отчего сквозняк в комнате начал разгонять табачный дым по коридору, проникая в другие покои. Я быстро потушил сигарету о ладонь и выкинул бычок в окно, после чего лег на кровать и накрылся одеялом. Дверь так и осталась открыта.

Пусть смотрят, кому надо.

Проснувшись наутро, к удивлению, осознал, что дверь закрыта. На краю кровати лежал рисунок – цветок, нарисованный детской рукой, и внизу приписка:

Маей падруге Грише.

Я не сдержал улыбки и убрал подарок в стол, где лежали еще не менее десятка подобных, напоминающих, что я могу чувствовать что-то еще, кроме уничтожающей ненависти ко всему живому.

Глава 30

Живой мертвец, рожденный

на священных землях

Девятимесячный ребенок лежал в люльке и сладко причмокивал во сне, сжав маленькие пухлые ручки в кулак. Голова была повернута в сторону окна, которое закрыли буквально полчаса назад, когда младенец заснул крепким сном и избавил нянек от постоянного крика – они уже наслушались гортанных возгласов старшей из детей Вильских, Саши, когда та была в таком же возрасте. Но, в отличие от дочери, сын рос в любви матери, не позволяющей часто отлучаться от Леши. Бо́льшую часть времени Аксинья проводила с ребенком, одаривая теплом и любовью. Саша не завидовала, нет, она, наоборот, радовалась, что мать стала меньше цепляться к внешнему виду дочери, ее повадкам и манерам. Младшая Вильская стала много времени проводить с Азаровым, ставшим девочке не только другом, но и наставником, первым учителем на жизненном пути.

В комнате было тихо, только настенные часы отбивали секундный ритм, в очередной раз оповещая о том, как неумолимо мчится время. Леша заворочался в кроватке и повернулся на бок. Аксинья лежала рядом и во сне держала край люльки, на случай, если вдруг сын решит проснуться и поесть. Сашу она не кормила грудью вовсе, а вот второе дитя для нее было чем-то вроде божества. Старшая Вильская воевала в первые месяцы за каждую каплю молока, не желая, чтобы Лешу кормили прислуги.

Рука женщины дрогнула во сне и упала на пол. Дитя и мать спали так крепко, что не почувствовали мороз, окутывающий их комнату. Не видели, как потолок и стены покрылись тонким слоем инея, а сквозь дверь проскользнули две фигуры, держащиеся за руки. Екатерина и Петр, забыв про разногласия при жизни, пришли к мирному соглашению после смерти, осознав, что терять им больше нечего.

Женщина вела за собой мужа, который едва волочил призрачные ноги и постоянно оглядывался, будто боялся, что в комнату может ворваться кто-то, кто во второй раз сотрет их с лица земли, вновь отогнав в темный тесный гроб, откуда так сложно было выбраться. Но защита начала слабеть еще тогда, в морозную ночь, когда на свет родился мальчик, судьбе которого не позавидует и сам Сатана.

Вскормленный молитвами… Какое прекрасное сочетание для того, в ком нет ни капли божественного и религиозного, только лишь слабые отголоски, доставшиеся от Создателя.

Азаров.

Вся его натура была противоречива – его не забирали в ад, но и не принимали на небесах, ожидая, когда он выполнит свою миссию здесь, на земле. Мальчик должен был умереть при родах, но вопреки всему выжил, порождая цикличность, которой в этот раз придет конец.

Призраки это чувствовали. Их тела материализовались, эмоции обострились, как при жизни, что давало гибельную надежду на то, что после смерти они наконец-то смогут обрести покой.

Нужно только забрать душу третьей пешки с собой, вывести ее из игры, чтобы он не закончил начатое и оборвал последний круг ада.

Екатерина отпустила руку покойного супруга и горделиво прошлась до люльки, едва ли касаясь каблуками пола. Она скрестила ладони на животе и склонилась над кроваткой малыша, внимательно всмотревшись в его лицо – такое живое, залитое румянцем. Императрица хотела было стереть остатки молока с губ младенца, но ее рука прошла насквозь, а сама она отшатнулась, как будто ей дали пощечину. Екатерина судорожно начала крутить головой из стороны в сторону, поворачиваясь на все триста шестьдесят градусов, пытаясь осознать, где оступилась. Петр, занервничав, подошел к супруге и раскрыл рот, откуда не вырвалось ни стона, ни звука. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи, запрокинула голову назад и закричала так, что в окнах потрескались стекла.

Леша проснулся и громко заплакал, испугавшись. Аксинья подскочила на кровати от громкого крика ребенка и, забрав его из кроватки, прижала к себе и достала грудь, предлагая поесть. Младенец припал к соску и жадно стал пить молоко, причмокивая. Мать еще не до конца проснулась, чтобы увидеть, как в темноте сын улыбается отчаявшимся призракам, не получившим то, за чем пришли. Спустя несколько минут Вильская положила сына обратно в люльку и накрыла одеялом, а следом улеглась сама, тут же заснув.

Екатерина к тому моменту успокоилась и перестала кричать, только с ненавистью смотрела на сладко спящего младенца.

Он их обыграл.

Снова.

У Леши не было души.

Только физическая оболочка.

Он жил, будучи мертвым с самого рождения.

Глава 31

Александра Вильская

– Цып-цып-цып.

Я медленно подходила к голубю, приманивая того хлебными крошками. Оля сидела в кустах и крутила указательным пальцем у виска, явно посчитав мои действия бредом. Я шикнула на подругу и продолжила наступать на голубя, который из-за сломанного крыла не мог никуда деться от одержимой помочь девочке, напоминающей в данный момент сумасшедшую.

– Цы-ы-ы-ып, цып…

– Голубь не курица, чтобы приманивать его таким образом! Ради всего святого, просто возьми тряпку с травы и обхвати птицу!

Оля не выдержала подобного издевательства и неуважения и вышла из нашего укрытия, схватив рваные лоскуты с земли, и, подобно варвару, с криком побежала на голубя, который от подобной картины даже перестал пытаться спастись. Он пару раз глуповато моргнул, курлыкнул, и вот уже его тельце было бережно обернуто в тряпки.

– Не дыши, – парировала Оля, когда я открыла рот, чтобы похвалить ее талант. И поэтому я вместо этого обиженно показала язык и отвернулась.

Не прошло и трех секунд, как я вновь встретилась лицом с подругой и начала гладить указательным пальцем голову и спину голубя. Он смиренно сидел на руках княжны и смешно выкидывал голову вперед.

– Нужно незаметно отнести его в мою комнату, пока родителей дома нет, – прошептала я заговорщически на ухо Оле, несмотря на то что в этом не было необходимости – около нас никого не было, пустырь да низкорослые кусты, десяток деревьев, растущих так близко друг к другу, словно была зима и они пытались согреться о собрата.

– А если Азаров увидит? Боюсь, после этого мы сами будем головой трясти, как этот голубь.

Для правдоподобности княжна пару раз тряхнула птицу, отчего та нахолилась и попыталась клюнуть девочку в пальцы, удерживающие упитанную тушу.

– А ну цыц! – шикнула княжна и злобно прищурилась, пародируя императора, – в такие моменты они становились копией друг друга.

– Оля, Оля, а ведь не ты ли пару минут назад говорила, что голубь это не…

– И ты цыц. Раскудахталась.

От возмущения я открыла рот, но сказать толком ничего не смогла – за спиной послышались грузные шаги и звук ломающихся сухих веток. Мы с Олей испуганно переглянулись, и мне ничего не оставалось, кроме как схватить несчастного голубя и, приподняв подол пышного платья, выбранного матерью, положить под тонны рюшек.

– И чтобы сидел тихо, понял Сашку?

Я дала последнее наставление голубю, и через пару секунд на поляну вышел Азаров, стряхивая болотную тину. Если у Оли не нашлось слов, то мне оставалось просто открыть рот и наблюдать за тем, как за Гришей тянется дорожка из чешуи, которая для рыбы из пруда была как минимум великовата. Увидев нас, он замер, будто его поймали с поличным, и опустил руки. Внезапно Азаров улыбнулся и пробежался глазами по подолу моего пышного платья, низ которого начал клевать голубь, прорывая путь на свободу.

«Вот и делай добро птичкам», – горестно подумала я и тяжело вздохнула, сославшись на то, что плохо чувствую себя из-за солнца, припекающего спину, как яйца на сковородке.

– Ольга, – Азаров галантно склонил голову, как настоящий джентльмен, – Александра, могу я узнать, какого черта вы тут вообще забыли?

Гриша почти что прорычал последние слова – от знатной порки нас отделяла только железная выдержка советника, которая с каждой секундной рушилась, как карточный домик.

– Нам конец. Передай маме, чтобы помолилась за меня, – пропищала Оля и схватила меня за руку, сжав с такой силой, что я чуть не взвыла от боли, но сдержалась.

– Как я передам, если нас сейчас четвертуют вместе? С того света, что ли?

– О чем вы там переговариваетесь? – раздраженно произнес Азаров и сделал шаг в нашу сторону. Оля дернулась и попыталась сбежать, но теперь пришла моя очередь вцепиться в нее мертвой хваткой и заставить стоять на месте.

– Гришенька, родненький, ты что, решил искупаться? Правильно, в такую жару…

– Саша. – Он кинул предостерегающий взгляд в мою сторону, и я тут же замолчала, выпрямив спину.

Курлы-курлы…

Молодой советник остановился и внимательно посмотрел на подол моего платья, где уже виднелась лохматая голова голубя. Он искал глуповатыми глазами путь отхода, но не успел – Азаров в пару шагов преодолел разделяющее нас расстояние и подхватил птицу голыми руками. Поднеся ее к лицу, он одной ладонью продолжал удерживать ее, а второй приподнял крыло, нахмурившись.

– Где вы его нашли?

– Мы вообще хотели сначала запеленать дворового кота, гуляющего тут каждое утро, – Оля осмелела и начала рассказывать все как на духу, – но этот рыжий черт оказался слишком проворным и сбежал. Но мы с Сашей слишком упертые. Мы же хотели поиграть в дочки-матери!

– Несомненно, что дальше?

– А, да, дальше… Мы побежали за котом, а потом услышали яростный взмах крыльев за одним из кустов. Любопытство пересилило, и мы, заглянув, увидели голубя со сломанным крылом. Про кота тут же забыли.

– Смею предположить, по причине того, что птицу запеленать легче, чем дворового кота?

Оля не поняла сарказма и кивнула, приняв все за чистую монету:

– Конечно. Саша осталась караулить голубя, мало ли, кот решит полакомиться. А я побежала в дом Вильских и выпросила у прислуги пару старых тряпок. А потом…

– А потом я помешал вашим планам по пеленанию голубя, – с беззлобной усмешкой произнес Гриша и, развернувшись, направился в сторону дома, оставляя вязкий след. Звук чавкающих сапог больно резал по ушам.

– Эй, а голубь?! – закричала я, подорвавшись с места и схватив Азарова за рубашку, заставляя остановиться. Но он даже не заметил моих жалких попыток и коротко кивнул:

– Идем домой, будем лечить вашего голубя.

– Вы умеете? – ошарашенно спросила Оля, шагая следом и спотыкаясь на каждом шагу, боясь наступить мне на ноги.

– Не думаю, что это сложнее, чем исцелять людей. В крайнем случае вызовем ветеринара.

– Но они же лечат коров и свиней, что он будет делать с голубем? Зачитает лекцию о том, как важно собирать стога сена на зиму? – недоуменно спросила я.

Оля от смеха хрюкнула, а потом извинилась, покраснев. Азаров не ответил на мой вопрос, прижимая птицу к груди и поглаживая холку пальцем, покрытым шрамами.

Когда мы дошли до комнаты, он положил голубя на стол и сказал, что придет через пару минут – нужно принять ванну и сменить одежду, от которой тянулся запах тины.

Мы с Олей рухнули на колени перед птицей – она подставила голову под солнечные согревающие лучи и задремала. Княжна блаженно прикрыла глаза и положила голову на стол. Я осталась сидеть и почти заснула, как вдруг увидела девичий силуэт, плывший через поляну к дому. Мгновение – и красивое лицо оказалось со мной на одном уровне – зеленоватого оттенка кожа, листья в седых волосах, чуть вздернутый нос и белоснежное платье до колен, покрытое неброскими цветами. Незнакомка приложила указательный палец к губам, призывая к молчанию. Я согласно кивнула и ощутила, что не испытываю страха перед ней.

«Может, я тоже уснула и вижу сон?..»

Продолжая наблюдать за девушкой, я не смогла скрыть, что не могу оторвать от нее взгляда. Душа тянулась к свету, который исходил от незнакомки. Она молча подошла к голубю, сочувственно провела кончиками тонких пальцев по переломанному крылу и прикрыла глаза. Серебристая нить окутала тело птицы, проникая в сухожилия, вправляя косточки на место. Голубь распахнул глаза, курлыкнул и взмахнул крылом, которое теперь ничем не отличалось от здорового. Незнакомка прижала руки к груди и улыбнулась – искренне, тепло. Открыв глаза, она вынула из волос небольшой, голубоватого оттенка цветок и протянула мне. Я мотнула головой, отказываясь принять подарок, но в ее глазах отразилась такая боль и горечь, что я сдалась и сжала хрупкий подарок в ладони.

– Кто ты? – поддавшись порыву, спросила я.

– Внучка лешего, Сашенька. – Немного низкий голос, напоминающий звук ломающейся древесины, лаская, окутал слух.

– Но как ты…

– Твой свет приманил, как огонь мотылька. Он здесь, – внучка лешего прислонила ладонь к груди, где билось сердце, – и такой яркий, что может ослепить. Опасайся его, Сашенька…

– Кого? Кого опасаться? – уже в пустоту произнесла я. Мгновение – и передо мной только оседающая на пол серебристая дымка. И только хрупкий голубоватый цветок был безмолвным свидетелем того, что я не сошла с ума. Голубь выпутал лапки из тряпок и, взмахнув крыльями, взмыл в воздух, вылетев в открытое окно. Я помахала ему на прощание и встала с пола, убрав подарок внучки лешего в ящик.

В комнату вошел Азаров, промокая влажные волосы полотенцем, кинул недоуменный взгляд на груду тряпок, среди которых не проглядывался голубь. На его немой вопрос ответила с улыбкой на устах:

– Чудо, не иначе.

Глава 32

Григорий Азаров

– Где носит этих двух прекрасных девочек? – скрипя зубами, шипел я, проходя из комнаты в комнату, пытаясь отыскать Сашу и Олю, которые будто сквозь землю провалились. Утром я видел их играющих в саду и пытающихся поймать и затискать дворового кота, не сделавшего никому ничего плохого. Но девочки придерживались другого мнения.

Когда я попытался открыть очередную дверь, мне по спине ударили чем-то тяжелым, отчего разве что искры не посыпались из глаз. Обернувшись, увидел Антонину, стоявшую около стены в узком коридоре и сжимавшую в одной руке железный массивный половник, а в другой – грязное полотенце. Я недоуменно моргнул, не понимая, чем уже успел не угодить этой славной женщине. Вскинул голову вверх и тут же прикрыл лицо руками в попытке защититься – Антонина замахнулась половником и занесла руку для удара, который пришелся по открытому боку. Шикнув от боли, я отскочил в сторону и начал яростно потирать ушибленное место – однозначно останется синяк размером с мою голову.

– Да что с тобой такое творится сегодня?

– Ах ты гаденыш! Это так ты благодаришь меня за доброту душевную?! – взвизгнула прислуга и сделала пару опасных шагов в мою сторону.

– Да в чем я уже успел провиниться?!

– Ты съел все пирожки, наготовленные с утра!

Я ошарашенно вытаращился на Антонину, чем еще больше разозлил прислугу – она только крепче сжала половник и начала постукивать им по свободной ладони, будто в руках у женщины был ремень, след от которого скоро будет красоваться на моей пятой точке.

– Стоять! – Я призвал магию и, посмотрев женщине в глаза, заставил ту замереть на месте – половник повис в воздухе, только глаза, не мигая, смотрели на меня, когда разум проникся словами, исходящими из самого нутра.

– А теперь послушай меня, повторять не буду. Пирожки я твои не брал, прекрасно знаешь, что утром только курю и пью кофе.

– А тогда кто?.. – бесцветным голосом прошептала Антонина и задумчиво склонила голову набок, как заведенная кукла, у которой стала садиться батарейка.

– Ума не приложу. Иди выяви по прибавленным сантиметрам к талии или же жирным губам, покрытым слоем подсолнечного масла. И вообще… Какого черта ты набросилась на меня с этим половником? – не то с обидой, не то со злостью произнес я, скрестив руки на груди, чувствуя, как начинают дрожать пальцы – организм требовал после нервного напряжения порцию сигаретного дыма.

– А кто еще?..

– Действительно, кто же еще может есть пирожки, кроме Азарова. Дома полно народу, но подумала ты исключительно на меня. Фундаментальная тупость, – фыркнув, я подвел черту и ослабил магический поводок, позволив женщине прийти в себя. Она мотнула головой, будто прогоняла морок, после посмотрела на половник и проследила за ладонью, которой я держался за ушибленный бок.

– Гришенька…

– Ну-ну, полно. Иди по делам, нечего тратить время на расследование. Кстати, ты не видела Сашу и Олю? Не могу их отыскать.

– Да видела, вот буквально минут пятнадцать назад… Побежали в сторону пруда около дома. Поспеши, может, успеешь. У девчонок ножки коротенькие, пухленькие, вряд ли далеко уйдут.

– Спасибо.

Развернувшись, я пошел в сторону пруда, с легкостью перепрыгивая сухие пни и корни, напоминающие скрюченные конечности мертвеца. Руками убрал от лица низкорастущие ветки, желающие выцарапать глаза или как минимум оставить ссадины на коже. Добравшись до водоема, с горечью осознал, что девочек тут нет, и, развернувшись, пошел было обратно, но услышал характерное бульканье и замер.

– Здравствуй, красавец.

Я кинул беглый взгляд через плечо и увидел черноволосую русалку – в ее космах застряли водоросли и ил, пара дохлых головастиков, которые местами уже начинали гнить. Бездонные белесые глаза смотрели с интересом и хитрецой, две зазубрины вместо носа и острые, как маленькие иглы, зубы. Жабры на шее раздувались в такт дыханию, оголенная грудь с каждым взмахом хвоста показывалась из воды, что делало существо схожим со смертной девушкой. Русалка медленно подплывала к берегу. Она напевала песню, пытаясь приманить поближе, но ее чары не действовали должным образом – я просто стоял, ожидая дальнейших действий.

– Отчего же ты не подходишь? Негоже поворачиваться спиной к тем, кто хочет завести знакомство. Али ты с нечистью не водишься, Азаров?

Уголки моих губ дрогнули. Я обернулся и, опустив руки вдоль тела, зашел в воду по колено, позволяя русалке подплыть поближе и рассмотреть. Она расцвела, будто увидела на речном дне ракушку с огромной жемчужиной. Нечисть цеплялась руками за илистое дно и почти что поравнялась со мной, протягивая костистые пальцы к сердцу. Дева провела по коже, вспарывая рубашку, и, затаив дыхание, приложила холодную, словно забытая многовековая могила, ладонь к коже.

– Искупаешься со мной?

– Только если ответишь на один вопрос.

Она шикнула, жабры раздулись, хвост пару раз яростно ударил по воде – эта русалка явно не славилась сдержанным характером, однако едва заметно кивнула, соглашаясь на мои условия.

– Тут, если верить слухам, пробегали две девочки. Не видела, в какую сторону они направились?

Русалка раздраженно цокнула – да, чувства такта ей точно не занимать. Речная дева подняла свободную руку в сторону небольшой поляны, скрытой неподалеку от дома низкорастущими кустами и десятком деревьев, стоящих единым флангом. Открыл было рот, чтобы произнести заготовленную речь, как почувствовал, что легкие наполняются водой, а острые когти вонзились в плечи, сбивая с ног в попытке утащить на дно пруда. Я широко расставил ноги и на мгновение вынырнул, вдохнул воздуха и чертыхнулся, когда русалка начала бить хвостом по коленям, разбрызгивая воду.

– Да дай мне уже сказать! – взревев, прокричал я и спугнул сорок, сидящих на деревьях близ воды. Русалка и не думала останавливаться – схватив за рубашку, которая начала трещать и рваться местами, погружала все дальше. Вода уже доходила до кадыка, когда я понял, что медлить нельзя.

– Отпустишь – принесу ткань для сорочки!

Нечисть замерла, обернулась, но когтистую лапу не убрала – теперь передо мной была девушка лет двадцати, с волосами болотистого оттенка и венком на голове, сквозь бледную кожу почти что просвечивали кости русалки. Она применила магию, приняв облик смертной девушки.

– А что, правда принесешь?

Я кивнул и сделал пару неуверенных шагов назад, боясь, что нечисть в любой момент может передумать и утащить на дно пруда, где обглодает кости, и никакой дар не спасет от острых зубов существа, которое я не смогу контролировать.

– А голубую… с ромашками… принесешь?

– Какую скажешь, только отпусти меня уже.

– Скучный ты, Гришка, ни поиграть с тобой… ни сожрать, – с грустной улыбкой произнесла русалка, тяжко вздохнула и выпустила рубашку из цепких объятий. Она отплыла подальше и прилегла на корягу, откинув волосы на спину.

– В девять часов принесу.

– Гришенька, ты это… самогоночки захвати, одна из сестер сказала, что она на вкус как родниковая вода.

– Да, только после нее захочется господу душу отдать.

Русалка то ли не услышала, то ли намеренно проигнорировала мое заявление, увлеченная насаживанием мелкой рыбешки на кости, после этого она пожирала бедолаг, почти что не жуя.

Вышел из воды я весь в иле и протухших водорослях, двинувшись в ту сторону, куда указала русалка. Нашел Олю и Сашу, которые терзали (спасали) бедного голубя, отвел домой и оставил сторожить задремавшую птицу. В своей комнате смыл всю грязь с тела, волос, но не был готов к тому, что увидел: Вильская сидела на коленях перед столом, Оля спала – тонкая струйка слюны стекала с уголка губ. Голубя не было. Саша будто прочитала мои мысли и беззаботно произнесла, что излечение птицы – чудо, не иначе.

Весь день я ходил и пытался понять, что же на самом деле произошло с голубем, крыло которого, без преувеличения, почти что полностью состояло из дробленых костей. Неужели Саша смогла так быстро его выходить? Да нет, бред полнейший. Без магии тут не обошлось. Я ощущал, что в комнате был кто-то из светлых существ, но не мог сказать наверняка – приторный аромат полевых цветов ударял в нос каждый раз, когда проходил мимо комнаты Саши, где и случилось чудесное исцеление птицы. Цепляясь за быстро улетающие мысли, сам того не заметил, как наступил вечер: сверчки окутали поляну около дома, вдали ухали совы, готовясь к ночной охоте, прислуга грохотала на кухне, отмывая тарелки от недоеденного ужина и подготавливая всю кухонную утварь к утренней готовке.

Я быстро собрался и решил навестить отца Дмитрия, предварительно захватив с собой голубую ткань в ромашку, как того и хотела русалка. Она ждала меня на берегу пруда, где мы распрощались пару часов назад, быстро вскинула голову и протянула руки с острыми когтями навстречу, выхватывая заветный подарок. В ее глазах отразилась благодарность и детская, почти что наивная радость, от которой на душе стало хорошо.

Молодец, Азаров, сделал хорошее дело – порадовал русалку.

– Спасибо тебе, Гришенька. Признаться честно, я уж и не думала, что сдержишь слово.

– Отчего же?

– Мужчины так непостоянны – сначала наобещают золотых гор, а потом хвост в кусты. А ты не такой. Не злой ты вовсе, хоть и рожден под дьявольской звездой.

Я усмехнулся и, решив, что есть пара лишних минут, присел на край берега, где песок сухой, согнул ноги в коленях и положил на них локти, свесив ладони. Мошкара витала над водной поверхностью; круги исходили рябью там, где щука гоняла карасей; приятно ласкала слух трель соловья, запевающего грустную песню на окраине леса.

– Много вас уже ото сна пробудилось? – между делом задал вопрос, пока русалка прижимала к груди мокрую ткань, примеряя ее как подвенечное платье.

Она даже не удосужилась вскинуть голову, просто пробормотала в ответ:

– Просыпаемся потихоньку. Правда, не помним ничего толком, но не страшно. Мы, русалки, верим, что все, что не запоминается, просто непригодно для дальнейшей жизни.

Я согласно кивнул и, взяв с песка небольшой камешек, кинул его в воду. Русалка проследила за ним и недовольно мотнула головой, нырнула и протянула большой булыжник, покрытый мхом и чем-то еще вязким, с краю виднелся кусочек размоченной человеческой кожи, и мне оставалось только помолиться за покой утопленника, попавшего в цепкие руки существа.

– На, попробуй кинуть этот. Я его заговорила.

Я принял подарок русалки и поблагодарил. Замахнувшись, кинул камень и удивился – он легко достиг другого берега, отпрыгивая от водной глади. Около пруда было так хорошо и спокойно, что уходить совсем не хотелось.

– Гришенька, ты это… ступай прочь, – лилейно прошептала русалка и положила ткань на корягу. На мой безмолвный вопрос она закатила глаза и произнесла фразу таким тоном, будто сомневалась в моих умственных способностях: – Мужик тут какой-то заблудился из соседней деревни. Надо бы встретить гостя, показать владения на дне пруда, понимаешь?

Нужно убить и подкрепиться, – вот что на самом деле хотела сказать дева, но не решилась, отчего-то устыдившись. Я молча поднялся, отряхнул штаны от песка, попрощался с русалкой и пошел прочь к дому Азаровых. Войдя в конюшню, отдал приказ Илье подготовить лошадь к поездке – накормил, напоил, поменял подковы, чтобы не развалились на полпути. Мальчишка приложил ладонь к виску и тут же скрылся в дверях, роняя железные ведра. Я вошел в дом, надел самую простую одежду – серую рубашку с заплатками, черные штаны со стертыми коленями и сапоги для верховой езды.

Через час лошадь была готова. Скотина нервно переминалась, хлестала себя по бокам хвостом и заржала, как только я вошел в конюшню. Илья схватил ее за поводья, пытаясь успокоить, но она чувствовала мое нутро, оттого и боялась. Я подошел к лошади, обхватил морду ладонями и пристально посмотрел в глаза, внушая мысль, что все хорошо, что не стоит бояться. Скотина фыркнула, пару раз взмахнула хвостом и замерла, смиренно ожидая, когда я усядусь в седло.

– Вернусь под утро. – С этими словами я покинул дом Вильских и помчался в пансионат, где провел почти что лучшие два года своей жизни.

Прискакал, когда уже перевалило за полночь. Все спали, свет в окнах не горел. Привязав лошадь к дереву, скомандовал ждать здесь – животное послушалось, склонило голову и начало щипать траву. Прислушавшись, уловил звук шаркающих ног по дереву и в несколько десятков шагов преодолел расстояние до двери, дернул на себя, удивившись, что она оказалась не заперта. На пороге, будто меня и ждал, стоял отец Дмитрий, попивая горячий чай из хрустальной чашки в цветочек. Он обернулся и улыбнулся, приветственно кивнув:

– Заходи, Гришенька, я как раз тебя жду к чаю.

– Меня?

– А ты видишь здесь кого-то еще?

– Откуда… – Тень на стене промелькнула и скрылась за дверью, ехидно смеясь. – Ах да, как я мог забыть про вашего верного друга.

Отец Дмитрий хмыкнул и повел за собой по темным коридорам, сворачивая в закоулки, где нас точно не смогут услышать. На вопрос, почему не можем пройти в его комнату, был ответ, что там тоже есть лишние уши – неспящие монахини, скитающиеся по ночам в попытке услышать новые сплетни. Наконец-то мы остановились в подвальном помещении, где летали полудохлые мухи и бегали крысы, желающие полакомиться человеческой плотью. Я остервенело откидывал исхудавшие тушки грызунов, которые норовили вгрызться в сапоги.

– Твой дар имеет и обратную силу, правда, на людей не распространяется. Достаточно захотеть убить.

Я удивленно выгнул бровь и опустил взгляд на крысу, виляющую хвостом и противно дергавшую мордой. Мысленно пожелал, чтобы она упала замертво, но без боли и мучения. Грызун замер, задергал лапами и упал на холодный пол, перестав подавать признаки жизни. Сородичи, учуяв мясо, обступили жертву и начали пожирать ее.

Я отошел в сторону и брезгливо скривил лицо. Отец Дмитрий допивал чай как ни в чем не бывало. Железная выдержка, однако, у этого святоши.

– Ты хотел поговорить о голубе, исцелившемся чудодейственным способом?

– И про русалок, которые начали просыпаться и утаскивать мужиков на илистое дно.

– Насчет второго можно не переживать – это было испокон веков. Благодари Бога, что он взял тебя под свое крыло и не дал деве утопить, стать очередным гниющим трофеем.

– При чем здесь Бог, если я все это вычитал в книге в библиотеке у Вильских?

– А кто, ты думаешь, надоумил их до этого? – спокойно парировал священник и поставил на пол чашку, которую тут же облепили грызуны, вгрызаясь зубами в стекло. – То-то же, мальчик мой, то-то же. Касательно Саши… Как я и говорил, у медали две стороны.

– Три. Орел, решка, ребро.

– Так вот… – будто не услышав, продолжил отец Дмитрий, – ты способен видеть бесов, а Саше подвластно притягивать своим светом светлых пробудившихся сущностей, способных помочь ей в том или ином вопросе. Девочка, правда, пока не до конца понимает предел возможностей, но и не придется – она не сможет воспользоваться силой в полной мере. Никогда.

– Почему? Я мог бы ее обучить всему, что знаю.

– Это, например, чему, скажи мне на милость? Как при помощи крови заставить бесов подчиниться или как одним взглядом принудить человека вспороть самому себе глотку тупым ржавым ножом? Нет, со светлыми сущностями дела обстоят иначе. С ними надо по-доброму – тут прикормить, тут спать уложить, тут помочь чем. Не всегда все решается с помощью кровопролития, Гриша. Действовать нужно осторожно.

– Они представляют для нее угрозу?

– И да, и нет, – уклончиво ответил священник, помолчал порядка минуты, что-то обдумывая, а затем продолжил: – Физического вреда они Саше не нанесут, но могут заманить в свои владения и оставить там, как своего рода путеводную звезду. Иными словами, будут подпитываться ее светом, пока не иссушат до смерти.

– А это… как-то можно остановить? – недоуменно произнес я, пытаясь сложить сказанные слова в единый посыл.

– Дать девочке бесчинствовать и грешить. С каждым отступническим действием, словом ее священность для светлых духов будет уменьшаться, пока не исчезнет вовсе. Они так же будут продолжать помогать ей, прислуживать, но Вильская перестанет быть своего рода лакомым куском мяса.

– Какие, к черту, грехи в ее возрасте?

– Она уже начинает огрызаться на мать, совершать маленькие подлости, то ли еще будет… Она невинна душой, но порочна телом.

– Она ребенок, – процедил я, стараясь сдерживать гнев, поднимающийся из скрытых уголков нутра.

– Подумай мозгами, овечья твоя башка, – не выдержав, сорвался отец Дмитрий, – придет возраст, когда ей станут интересны молодые люди, с которыми она захочет познать свое тело и доставить себе удовольствие. И будет она это делать тайком, чтобы никто не узнал. Не будешь же ты ходить за ней, как пес на привязи, и убивать каждого, кто посягнет на святую девственность Вильской?

– Я…

Отец Дмитрий посмотрел на меня как на сбежавшего пациента психиатрической больницы – с сожалением, но одновременно с насмешкой, мол, как можно было себя до такого довести, мальчик мой.

– На данный момент у нас два пути: дать Саше пойти по кривой дорожке или отдать ее на растерзание светлым сущностям. В первом случае есть некий шанс на спасение, во втором они равны нулю.

– Зная вас, появится еще множество подводных камней, ставящих выбор между жизнью и смертью.

– О, а как иначе, мой мальчик? Вся жизнь состоит из неурядиц, наступление которых мы не можем контролировать.

– Давайте оставим эти философские размышления, – недовольно пробормотал я и потянулся рукой за сигаретами. Раздраженно фыркнул, когда обнаружил пустой карман – перед дорогой положил пачку на подоконник и забыл про нее.

– Мой тебе совет, Гриша, – меньше контролируй Сашу, и тогда она полностью станет твоей.

Я не внял словам священника и проследил за его взглядом – он с грустью смотрел на обглоданное до костей тело крысы: от нее остались лишь кровавые кости и хвост. Сородичи разбрелись по углам, ожидая очередной жертвы и насытив на время оголодавшие животы.

Глава 33

Александра Вильская

Красивыми с того света

не возвращаются

Отметить семнадцатилетие Азарова съехались многие советники и приближенные императора, готовые ради нескольких часов празднества тащиться за тридевять земель, лишь бы полакомиться заморскими закусками и испить шампанского, которое ударяло в голову после первого глотка. Весь вечер Гриша танцевал со мной, игнорируя знаки внимания девушек и женщин, желающих провести пару минут в обществе молодого человека, имя которого знал каждый в империи. Одна особо наглая дамочка лет двадцати пяти, с глубоким декольте, подошла к нему и попросила застегнуть пуговицу на спине, на что Азаров холодно ответил, что его ждут другие дела. Лицо хищницы покрылось гневными пятнами, когда она проследила за советником императора, несущим через весь зал бокал с вишневым соком.

Время пролетело быстро. Я еле волочила ноги в попытке добраться до комнаты и не врезаться в кого-нибудь из гостей, изъявивших желание остаться на ночь после пышного празднества. Гриша сослался на то, что с утра ждут неотложные дела, к решению которых необходимо подойти с холодной головой, и, поцеловав в макушку, отвесил галантный поклон и скрылся в темном коридоре, где сновала прислуга, взбивая перины и растапливая в камине огонь.

Антонина вызвалась раздеть и искупать меня после бала. Я не нашла силы противиться и кивнула. Зайдя внутрь, женщина первым делом наполнила железную лохань горячей водой, которую, вероятно, принесли, пока все гости были увлечены напитками и выпивкой, предаваясь веселью. Она помогла расстегнуть бирюзовое платье, повесила его на спинку стула и подтолкнула меня в спину, мол, скорее купаться, пока вода не успела остыть. Антонина распустила мою незамысловатую прическу, вынув пару шпилек, крепившихся на макушке, положила их на пол и начала массировать голову, распутывая пальцами пряди. Я вздрогнула, будто по коже пустили разряд тока, и откинулась спиной на железную лохань, приятно согревающую кожу. Женщина намылила мое тело, волосы, смыла чистой водой из ведра, стоявшего поодаль, и сказала, что скоро вернется – необходимо помочь разнести горячие полотенца по комнатам гостей. Я заверила, что не стоит торопиться и в случае чего смогу сама вылезти, обтереться и лечь в постель.

Когда дверь за Антониной тихо закрылась, я положила локти на железную поверхность и прикрыла глаза, наслаждаясь тишиной. Мыльная вода приятно скользила по телу, даруя чувство некой невесомости. Я начала напевать детскую песенку, заменяя забытые слова на мычание. Настроение, несмотря на усталость, было на высоте.

Я услышала звук открывающейся двери, которую прикрыли в ту же секунду. Тихие шаги раздались в комнате, но из-за того, что своеобразная ванна стояла в углу покоев, не смогла разглядеть, кто зашел.

– Антонина?

Шаги стихли, а затем послышались вновь – более уверенные, отчетливые.

– Азаров?

Возня в комнате, где стояла кровать, заставила вцепиться пальцами в железо и замереть, в душе надеясь, что это просто пьяный гость перепутал комнаты и сейчас, когда замедленное осознание дойдет до пропитого мозга, он развернется и уйдет: допивать или спать – выбор за ним. Пламя свечей, которые стояли по периметру ванной комнаты, дрогнуло, а затем устремилось ввысь, будто направляло все свои силы, чтобы дать хоть какой-то свет. Я перевела взгляд на стену, где танцевали отбрасываемые огнем узоры – неровные дымки, подрагивающие в такте, понятном только им.

Вздох – женская рука черной, как сама ночь, кистью коснулась пламени, и свеча тут же потухла, оставляя тлеющий фитиль. Удар сердца – незнакомка вышла из укрытия и предстала во всей красе. Она встала как вкопанная, и пламя отбрасывало ее тень, пока она пальцами охватывала руки от плеча до запястья и проводила по ним, скидывая куски собственной плоти на пол с чавкающим звуком, оголяя окровавленные кости. Пышное платье, плотно облегающее фигуру, упало к ногам – я затаила дыхание, наблюдая, как ребра просвечивают сквозь пламя свечи.

Секунда – сущность обхватила свою голову и свернула ее: комнату окутал звук ломающихся костей и протяжного стона, наполненного не болью, нет – облегчением. Существо трепетно прижало череп к груди и, я была готова поклясться, подмигнуло, после чего его руки вывернулись, будто по локтям ударили отбойным молотком, дробя кости, ноги напомнили изогнутые паучьи лапы. В следующее мгновение тварь скрылась из виду. Пару секунд мой разум выходил из оцепенения, и я уже почти смирилась с мыслью, что это простое переутомление, но как же ошибалась…

Привстав в ванне, чтобы взять полотенце и выбежать из комнаты за помощью, я почувствовала, как на плечо упало что-то теплое и вязкое.

Кап.

Кап.

Кап.

В ванну капля за каплей стекала кровь с потолка. Я подняла взгляд, зная, что делать этого не стоило.

Тварь сидела на потолке в углу, свободной рукой вцепившись в деревянный настил. Голова, прижатая к груди, свисала с запястья, словно дамская сумка. Скелет затаился, словно паук. Он был мертв, но сердце, единственно выживший пульсирующий орган, билось сквозь ребра, словно загнанная в клетку птица. Я закричала и прижала руки к глазам, начав считать про себя до десяти.

Скоро все пройдет.

Это всего лишь сон.

Дыши, Саша, дыши…

Я вжалась в железную лохань, а затем рядом что-то упало.

– Посмотри на меня, дитя…

Я замотала головой так отчаянно, что лязгнула челюсть.

– Прошу…

Женский мелодичный голос обволакивал и заставлял подчиниться. Я убрала одну ладонь от лица и выдохнула, когда увидела молодую девушку лет восемнадцати, стоявшую рядом с лоханью. Она прижимала руку к животу, а звук тем временем все не стихал.

Кап.

Кап.

Кап.

Девушка улыбалась, наблюдая за тем, как я расслабляюсь и успокаиваюсь. Она подняла одну руку и, не сводя с меня пристального взгляда, сжала указательный и большой пальцы воедино – вторая свеча потухла, в нос ударил запах гари. Незнакомка отвела вторую ладонь в сторону, и я увидела, как из живота торчит нож. Девушка не могла не заметить мою реакцию. Она задумчиво склонила голову набок и прикусила нижнюю губу, затем взяла одну из уцелевших свечей и поднесла к лицу – оно начало рябить и терять прежние очертания. Из глаз незнакомки начали литься кровавые слезы, кости, прорывающиеся сквозь платье, напоминали корсет, кожа начала отваливаться кусками и падать в ванну, забрызгивая стены, нос ввалился, волосы, словно подоженный июльский пух, вспыхнули, обнажив череп.

– Кто… вы…

Тварь улыбнулась и перед тем, как погрузить комнату в кромешную тьму, прошептала загробным шепотом:

– Невеста Сатаны, дитя.

В это же мгновение горло сковал холод, ноги и руки покрылись инеем, а глаза словно бы пронзили остроконечные глыбы льда. Я старалась вырваться, выгибая спину и пытаясь укусить, но все было тщетно. Ладони твари обхватили мое горло, а затем в легкие проникла вода, лишая возможности сделать полноценный вдох.

Я тонула.

Я задыхалась.

А в голове, словно наяву, слышались слова: я не могу позволить ему вновь попытаться вернуть меня. Лучше сама утоплю этот сосуд, чем вновь пройду через девять кругов ада.

Внезапно комнату озарил яркий луч света, и мое тело дернули на поверхность с такой силой, что я задохнулась, хватая воздух. Глаза щипало, тело не слушалось, и меня вырвало в лохань.

– Сашенька, миленькая, да что ж это такое! Нельзя тебя одну оставить!

Антонина положила массивный канделябр на пол и принялась меня вынимать из холодной воды, обтирая тело грубым полотенцем. Я стояла, не шелохнувшись, словно загипнотизированная.

Сон.

Я просто уснула.

Но тень, мелькнувшая по стене и ловким движением кисти потушившая одну из свечей на канделябре, говорила об обратном – меня хотели убить.

* * *

После того как Антонина проводила меня в комнату и уложила, я попросила ее не тушить свечи и поставить их на стол рядом. Женщина удивленно выгнула бровь, но выполнила просьбу, за что я была ей безмерно благодарна. Несколько часов я лежала без сна, наблюдая за тем, как снег пеленой оседает на землю и окутывает ветвистые деревья белоснежным покрывалом. Скрестив руки, словно мертвец, пыталась внушить самой себе, что это был просто сон – переутомилась, вот и привиделось всякое. Но призрак был здесь, в стенах этой комнаты, и скрывал живот, как самое дорогое сокровище, куда вонзили нож.

О каком сосуде она говорила? О каких кругах ада? И чем призрачная девушка заслужила подобную участь?..

Мысли давили на голову, лишая сна. Под утро, с первыми петухами, мне наконец-то удалось задремать. Через пару часов в комнату, словно вихрь, влетела Антонина и защебетала о том, какой сегодня чудесный день.

«Безумно, особенно когда момент пробуждения напоминает день похорон», – непроизвольно подумала я и содрогнулась, широко распахнув глаза, когда в коридоре что-то с гулом упало.

– Ох, не обращай внимания, какой-то посол не просыхает с самой ночи. Это он поднялся по лестнице в комнату, чтобы поспать.

И действительно, следом послышались местные песни, от которых уши сворачивались в трубочки. Я выпрямилась в кровати и наклонилась, едва уловив внятные слова о том, какой Изольда была неприличной женщиной, что позволила себе ласки чужого мужчины, пока родной муж был в плавании, чтобы обогатить любимую супругу. Прежде чем я пополнила словарный запас парочкой новых матерных слов, Антонина подскочила ко мне и зажала уши ладонями, от которых веяло теплом, как от печки. Я насупилась и скрестила руки на груди, недовольно пыхтя, за что потом еще и нагоняй получила – мол, Саша, где твои манеры, ты не должны была слушать похабные песни. Я была недовольна.

Наконец Антонина заправила кровать, распахнула едва зашторенный плотный тюль, впуская солнечные лучи, взбила подушки, заправила простыню и уступила место Ирине, молодой девушке лет пятнадцати, умеющей делать искусные прически.

Через полчаса у дверей стояла кукла – припудренное лицо, яркий румянец, сок рябины на губах, ровно уложенные волны волос. Я скривилась собственному отражению в зеркале, но, как только Ирина поставила все баночки в сумку и развернулась, встретившись со мной взглядом, не оставалось ничего иного, как широко улыбнуться девушке – так, что еще немного, и свело бы челюсть.

Я спустилась вниз под музыку, доносящуюся с первого этажа, под громкие разговоры и смех, напоминающий скорее кашель туберкулезника. Женщины делали приторно лестные комплименты о том, какая я хорошенькая, а мужчины говорили отцу о том, что будут свататься через десяток лет.

Да я скорее сожру королевскую кобру, чем пойду замуж за одного из вас, напыщенные индюки, – прокрутила подобную мысль в голове, но на деле улыбалась и сдержанно кивала на приветствия, как тому учила мать.

Григория нигде не было. Я попыталась незаметно узнать у отца, где он, но тот сам не ведал, где сейчас был молодой советник. Почувствовав неладное, удалилась под шумный гогот, сославшись на то, что забыла заколку для волос в комнате. Мать, стоявшая неподалеку и наблюдавшая за жалкими попытками обмана дочери, прожигала меня взглядом – если бы им можно было раздробить кости или разом содрать шкуру, я бы уже лежала в луже собственной крови с поломанными конечностями. Стараясь не обращать на нее внимание, проскользнула мимо, якобы между делом задев ее руку, в которой она держала крымское вино – пара капель попала на платье, и мать тут же гневно начала звать Антонину, чтобы та помогла ей убрать это безобразие.

Я похвалила себя за эту пакость. Это, по крайней мере, отвлечет мать, пока она не ворвется в мою комнату и не оттаскает за волосы в качестве наказания. Тем временем я быстрыми, но едва слышными легкими шагами добралась до покоев Азарова. Дверь плотно прикрыта, не слышно никаких признаков жизни по ту сторону. Я постучалась, но в ответ была тишина. А на что, собственно, рассчитывала твоя тупенькая головешка?

Я не могла объяснить этого чувства, но знала, что Азаров в комнате. Единственное, на что хватило ума, – сесть под дверью, прижав ноги к груди и положив на колени голову. Прошла не одна минута, прежде чем дверь отворилась и на пороге появился Азаров, бледный, весь в испарине, поводя невидящим взглядом по коридору. Опустив взор, он пару раз растерянно моргнул и вымученно улыбнулся, отчего сухая кожа губ местами потрескалась и кровь тонкими струйками потекла по подбородку. Гриша, кажется, этого не замечал. Он обхватил себя руками, будто пытался спастись от мороза, ощутимого только им одним, и коротким кивком головы указал на приоткрытую дверь. Я встала, пулей влетела в комнату и села на кровать именинника.

– Ты заболел? – спросила я, когда Азаров прикрыл за собой дверь.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил он и, спотыкаясь, дошел до кровати, буквально рухнул на матрас и укрылся одеялом до подбородка. Не дожидаясь разрешения, я коснулась мокрого от пота лба Гриши ладонью, но тот, на удивление, оказался холодным.

– Это пройдет. Нужно только переждать.

– Что пройдет, Гриша?

Но он не ответил – впал в беспокойный сон. Я решила не будить его и тихо посидеть рядом. Спрыгнув с кровати, дошла до стеллажа с книгами и достала самую тонкую, для чего пришлось привстать на носочки – желаемый объект в золотистом переплете оказался почти что недосягаем для шестилетней девочки. Но сегодня удача была на моей стороне – я даже ничего не уронила и не упала сама. Сев в кресло напротив кровати, раскрыла книгу и начала читать детскую Библию. Я перелистывала страницу за страницей, не замечая времени, пока желудок предательски не заурчал, требуя еды. Отложив книгу в сторону, подошла к кровати Азарова и прислушалась к дыханию – он лежал как каменная глыба, которой не свойственно двигаться по своей природе. Гриша вздрогнул, когда я положила ладонь на его лоб, чтобы напоследок убедиться, что температуры и правда нет, после чего на цыпочках вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, потянув за ручку на себя так, чтобы не оказалось ни одного просвета, который какая-нибудь изощренная дамочка может принять за приглашение.

Успокоившись, что Гриша живой, я спустилась вниз, набрала полную тарелку еды, села в угол на неброский пуфик и начала поедать содержимое, запивая все зеленым чаем и стараясь отвлечься мыслями от ночного кошмара, еще не зная, что он не отступит просто так.

* * *

Азаров метался по кровати, вгрызаясь зубами в одеяло, чтобы заглушить нечеловеческие крики, Тело словно ломали изнутри, перекраивая на собственный лад потусторонними силами, имеющими на молодого советника особые планы. Он не помнил толком, как впустил Сашу в комнату, как она сидела в кресле и перелистывала страницу за страницей, впитывая сакральные тайны, словно губка. Азаров не ощущал, как призрак, вошедший в комнату сквозь закрытую дверь, остановился в паре метров, прижимая ладони к окровавленной плоти, из которой торчал нож. Поначалу в глазах духа стояла печаль, а потом, будто по щелчку пальцев, отразилась ненависть, исказившая некогда красивые смертные черты. Призрак проплыл к больному и провел костями с обугленной плотью по щеке, ключицам, к сердцу, которое так хотелось вырвать и прекратить собственные страдания. Когда она надавила пальцем на плоть, Азаров распахнул глаза и схватил девушку за запястье, будто высшие силы заставили его пробудиться от бредового опьянения сном и бороться за жизнь. Призрак только этого и ждал – склонил голову набок и тихо спросил, свободной рукой пытаясь вырвать нож:

– Вспомнил?

Молодой советник мотнул головой, и призрак тут же растворился в воздухе, оставив Азарова одного в комнате. Умершая девушка смилостивилась над ним, но надолго ли?

Григорий не вспомнил этого момента ни через день, ни через неделю – кто-то стер визит с того света, не желая, чтобы попытались разгадать тайну длиною в несколько веков.

Не смей к ней приближаться, мальчишка. Иначе все, что мне останется сделать, – убить.

Глава 34

Отец Дмитрий

Приветы с того света —

самые пылкие и желанные для растерзанного сердца

Я сидел в кресле-качалке и раздумывал о том, как все-таки интересно устроена жизнь. Вот ты родился, только начинаешь свой путь на земном отрезке, отведенном судьбой, – и вот твое тело лежит в гробу, засыпаемое комьями грязи с червями, которые проникнут спустя время в деревянный сосуд и начнут извиваться, пытаясь проникнуть в когда-то отбивающее ритм сердце, чтобы испробовать его на вкус.

К сожалению, не все понимают, что истинная радость в жизни – это прожить ее так, как хочется тебе, не боясь пересудов и неодобрения со стороны родителей, соседей, товарищей. Есть только ты – и это все, что должно стимулировать к продвижению целей.

К сожалению, я это прознал на собственной шкуре слишком поздно и до сих пор расплачиваюсь за грехи, совершенные в порыве гнева и отчаяния. Часовая секундная стрелка медленно отбивала свой ритм, заглушая все звуки вокруг, бес сидел в углу и ел маринованные помидоры, которые нагло украл из подвала пансионата.

Я ощущал ее присутствие, будто все года она была рядом. Мысленно удерживал с собой, надеясь, что рано или поздно наступит час, когда смогу прикоснуться к той, которая сделала из меня одержимого монстра. Но пока нужно было набраться терпения и ждать. Это единственное, что получалось у меня лучше всего.

Весна наступила в этом году рано. После дня рождения Азарова многое переменилось в каждом из нас. Он стал более скрытным, возмужал, больше делал, нежели говорил. Я иссыхал, как мумия, отсчитывая внутренние часы до смерти. Втайне не переставал радоваться за советника, что из него вырастает настоящий мужчина, который должен быть рядом с Сашей. Но сомнения не давали насладиться старостью, последними месяцами, неделями пребывания на земле.

В распахнутое окно проникал аромат черемухи и свежескошенной травы. Порыв холодного ветра прошелся по ногам, затем по рукам и мертвой хваткой вцепился в сердце, не давая возможности сделать живительный вдох. Бес поперхнулся помидором, вскочил на лапы и подбежал, пытаясь понять, что произошло. Я сидел в кресле и хватался руками за горло, пытаясь убрать призрачные руки, желающие убить.

– Закрой… окно… и выйди, – только и смог прохрипеть я. Бес был настолько шокирован, что не стал спорить и задавать ненужные вопросы, молча сделал что велено и тихо прикрыл за собой дверь. Дышать сразу стало легче. Рвано выдохнув, я потер место удушья и почувствовал ледяную корку, образовавшуюся на коже.

– Столько лет я ждал твоего пробуждения, и вот наконец-то ты тут… – прошептал я в тишину, словно одержимый. Сквозь стену прошел призрак, прижимающий ладони к животу, лицо было закрыто вуалью, свадебное платье разодрано в клочья и покрыто кровавыми подтеками.

– Моя императрица…

Призрак шикнул, и даже сквозь ткань я увидел, как исказилось лицо от злости, обиды и отчаяния, так тесно переплетенных между собой за все эти годы.

– Когда ты оставишь меня в покое?.. – Ее голос напоминал эхо, звучащее через закрытую крышку гроба. Кровавые слезы полились по лицу, подобно водопадам, но призрак держал спину прямо, не желая выказывать слабости.

– Никогда… Я никогда не смогу отпустить тебя…

– Я убью ее. И верного пса. В этот раз у меня все получится, – с вызовом в голосе произнесла девушка. Ее тело пошло рябью, выдавая сильную душевную боль.

– Я не позволю тебе это сделать. В этот раз все получится. Я клянусь тебе.

– Я тебе не верю. Оставь нас в покое. Меня и моего сына.

– Нашего… нашего сына.

– Моего, – подвела черту в разговоре призрачная девушка. Она растаяла в воздухе, осев на пол инеем.

Я оттянул ворот и втянул морозный воздух. Бес тихонько постучался в дверь, услышав мою возню.

– Будь готов вечером. И возьми с собой соли и рябины побольше.

* * *

Наступили сумерки. Мы с бесом направились на окраину пансионата, к могилке, которую давно никто не навещал. Я не хотел привлекать лишнее внимание и отвечать на вопросы по типу – это ваша сестра? Нет, по дате не совпадает. Бабушка? Тоже нет…

Меньше знают – крепче спят. Бес тащил на горбу около дюжины килограммов соли, я нес в руках железные прутья, напоминающие клетку. Только луна была единственным нашим спутником, умеющим хранить секреты.

Когда мы подошли к могильному кресту, я упал на колени и провел ладонью по надгробию – имя, дата рождения и смерти стерлись, остался лишь кусок камня, напоминающий о том, кто здесь был похоронен. Я молча приказал бесу отдать соль. Распотрошив мешок, рассыпал его по периметру могилы в несколько метров в ширину и принялся раскапывать землю руками, вкладывая в рытвины железные прутья, после чего засыпал все на место. По ту сторону послышались яростные крики. Могильный крест содрогнулся, накренился, но не упал, выдержал. Я прикусил нижнюю губу, стараясь заглушить чувство вины, накатывающее с каждым вздохом все сильнее и сильнее. Не должен так поступать с ней, снова запирать в клетку, откуда нет выхода. Она проклинала, обвиняла в том, что по моей вине она умерла, но я продолжал закапывать металлические прутья, пока последний не скрылся под землей. Я выдохнул и попытался дрожащими старческими руками дотронуться до холма могилы, но в последний момент передумал – не стоило злить ее еще больше.

Встав с земли, я молча пошел в сторону пансионата, не оглядываясь и пытаясь стереть из памяти крики покойницы, полные злости и отчаяния, граничащие с безумием. Бес шел рядом, не задавая вопросов, – за столько лет он смог научиться держать язык за зубами, когда того требовал случай.

Когда мы вошли в пансионат, существо отправилось совершать набеги на кухню в поисках съестного, а я вернулся в комнату, открыл окно, впуская прохладный летний воздух, смыл грязь с рук и лег спать прямо в рясе. Перед глазами стояло разъяренное лицо призрачной девушки, обвиняющей меня в гибели нашего ребенка.

– Я все исправлю. Обещаю.

С этими словами уснул, пытаясь забыть этот вечер, как страшный сон на заре.

Глава 35

Александра Вильская

Открой свое сердце,

глупое создание,

о последствиях подумаешь после

Время бежало, подобно локомотиву на полной скорости. Вот я ползаю под столом, агукая и призывая Азарова, чтобы тот взял на руки и успокоил, уложил спать и накормил. Вот он обучает меня грамоте и лично отбирает учителей, которые смогли бы дать полный багаж знаний. Григорий был свято уверен в том, что женщина всегда должна уметь отстаивать свои интересы не только в бытовом вопросе, но и в научном: если собеседник ошибся в каком-то факте или начал рассказывать то, чего и в помине нет ни в одном учебнике, – всегда указывай на несостыковку. Не груби, не хами, тихо и спокойно разъясни.

Вот мне семнадцать. Теплым апрельским вечером отец устроил пышный бал и позвал всех приближенных ко двору, в том числе и дальних родственников, имена которых при всем желании я не могла запомнить – послужной список был такой, что голова переставала переваривать многочисленные звания и фамилии после двадцатого представителя власти в какой-нибудь губернии, связанного со мной кровными узами. Азаров в этот день не пришел ни утром, ни в обед, а я, словно запуганный ребенок, бегала по коридорам и искала друга, который словно сквозь землю провалился. Мужчина все-таки объявился, ближе к трем часам, ведя за собой жеребца, окрас которого напоминал первый снег. Я увидела, как Григорий выходил на поляну и рыскал глазами. Мать, когда увидела коня, взвизгнула и сказала, что не дамское это дело – бороздить просторы империи на животном, которое легко может проломить череп одним ударом копыта. Но Азаров был непреклонен. Увидев меня в окне, он лучезарно улыбнулся и следом же отмахнулся от женщины, как от назойливой мухи, чем вызвал новую волну негодования со стороны Аксиньи.

Я, не помня себя, сбежала по ступеням, жадно хватая воздух ртом. Легкое летнее платье золотистого оттенка струилось по телу, едва ли не цепляясь за лестничные пролеты и различного рода выемки в стене. Выбежав на улицу, почти что спрыгнула со ступеней и подлетела к Азарову, запрыгнув на шею и обхватив руками. Жеребец нервно заржал, испуганный моей эмоциональной реакцией. Я обернулась к матери через плечо и посмотрела взглядом, полным мольбы, на что та махнула рукой, давая разрешение. Взвизгнув, подбежала и обняла ее, а та скупо постучала пару раз по спине, принимая мою благодарность.

Азаров стоял около жеребца и, когда я подошла к нему, достал из кармана штанов небольшие кожаные перчатки для верховой езды, чтобы ладони не натирались до мозолей от уздечки. Надев, почувствовала, как мужские руки обвились вокруг талии и помогли забраться на коня, который стоял как вкопанный, лишь водил ушами из стороны в сторону, прислушиваясь к какофонии звуков – пению птиц, моему сопению, вызванному волнением, равномерному, спокойному дыханию Григория. Он ловко залез следом и уселся позади, протянув руки к поводьям, сжав их в кулаках. Жеребец фыркнул и медленно направился к окраине леса.

Я не дышала, боясь спугнуть прелесть момента, даже деревья сегодня казались особенно загадочными: массивными зелеными ветвистыми верхушками склонялись к земле, образуя своего рода арку, что часто показывали в детских сказках – своего рода портал в волшебство, откуда не захочется уходить. В этот день я была по-настоящему счастлива, даже бурчание матери на званом ужине не испортило настроение. Весь бал танцевала и смеялась так, как никогда. Кавалеры сменялись с бешеной скоростью, их лица, украшенные масками, не вызывали должного интереса. Но один облик я неистово выискивала в толпе, желая, чтобы мужчина обратил на меня внимание и сказал, как я красива. Но Азарова нигде не было. Опять.

Танцуя с очередным кавалером, который, кажется, был каким-то польским послом, я крутила головой в разные стороны, желая отыскать Григория. После нескольких попыток отбросила эту идею и решила просто наслаждаться вечером в мою честь.

Когда бал подошел к концу, все гости подходили, желали здоровья и огромной любви, желательно с каким-нибудь наследным принцем иностранного государства, и, откланиваясь, уезжали восвояси. Атмосфера праздника в душе рухнула, как карточный домик. Поднимаясь по ступеням в комнату, я едва волочила ноги, но не из-за усталости – не хотелось вновь оказываться одной в темных покоях. Если бы Азаров захотел, то пришел бы на праздник и подарил хотя бы один танец… Горечь окутала, словно утренний туман небольшое устье реки, затерявшейся в лесу.

Открыв дверь, я услышала слабое сопение и замерла, словно загнанный зверек. Из темноты, словно дьявол, вышел Азаров – на устах его играла улыбка, вытянутая, покрытая шрамами ладонь предназначалась мне.

– Что ты тут делаешь? – выпалила я, с опаской и радостью одновременно смотря на друга, который, казалось, только и ждал этого вопроса.

– Жду именинницу. Последний танец должен достаться только мне.

– Всю жизнь учили, что более ценится первый. Так дама выказывает свою заинтересованность и расставляет приоритеты в симпатии.

– Я придерживаюсь другого мнения, Александра.

– Какого же?

– Первый танец – связующее звено с другими актами милосердия дамы партнерам. Она может даровать минуту своего драгоценного времени еще многим, но это ли столь важно? Нет. Ценнее то, что последний танец, как правило, достается тому, кто уже владеет сердцем девушки.

– Кто тебе сказал такую глупость? – Я попыталась скрыть робость и стеснение от услышанных слов за напускной грубостью.

– Сам. Поправь меня, если не прав.

Азаров продолжал держать ладонь на весу, ожидая решения. Я робко коснулась его руки, почувствовав, как смыкаются пальцы мужчины вокруг моих, словно захлопнулся капкан.

Он повел меня на середину комнаты, где светила ночная луна и обнимала своими лучами, укрывая от зла и разочарования. Азаров положил одну ладонь на талию, другой продолжал сжимать мои пальцы. Он медленно начал раскачиваться из стороны в сторону, стирая все грани правил в обществе.

– Мы должны танцевать вальс, – деликатно напомнила я, но поддалась моменту и вторила движениям Григория.

– Просто наслаждайся моментом, императрица.

Я хотела было возразить, но передумала, растворившись в моменте.

Ценнее то, что последний танец, как правило, достается тому, кто уже владеет сердцем девушки.

А потом все рухнуло, как карточный домик. Азаров день за днем начал отдаляться, находя глупые отговорки, почему не может уделить пару минут общению. Каждый раз, когда видел мой силуэт, разворачивался и быстрым шагом скрывался за массивными дверями. Я пыталась выловить мужчину и поговорить, что вызвало такую разительную перемену в его поведении, но не могла – Гриша ускользал так же быстро, как и появлялся.

Ольга, дочь императора, с которой мы росли с ранних лет вместе, стала частым гостем в нашем доме – разговоры с ней успокаивали душу, а слова, что Азаров следит из окна за нашими прогулками, даровали сердцу надежду, что это всего лишь временные трудности.

Часто я лежала в кровати без сна и ломала голову, что послужило такому изменению: то, что Азаров понял, что я начинаю в него влюбляться, или то, что испытывал подобные чувства ко мне?

Прошел месяц, два, и за все это время мы поговорили от силы раза три – один раз Григорий сказал, что у меня красивое платье, а остальные два – что на улице собирается дождь.

Между нами витало напряжение, от которого хотелось выть, пока не наступил день Ивана Купалы, что все расставил по своим местам.

Осталось дождаться Олю, которая приедет со дня на день погостить в честь праздника.

Глава 36

Григорий Азаров

Угрозы призрака —

не пустой звук

Не смей к ней приближаться, мальчишка. Иначе все, что мне останется сделать, – убить.

Я не мог понять, отчего эти слова ржавым колом вколачиваются в мою голову каждый раз, когда оказываюсь рядом с Сашей. В ту ночь, когда мы танцевали после ее дня рождения, я вернулся в свою комнату и встретил в отражении зеркала девушку, которая смотрела с сожалением и состраданием. Да только в призрачных глазах не было акта милосердия – ее губы плотно поджались, ладони на животе сжались в кулаки, а сама она будто была готова вгрызться мне в глотку.

Что-то знакомое промелькнуло в ее силуэте, но я тут же потерял связующую нить, когда она прошептала до боли и отвращения знакомую фразу, а затем просто растворилась. Я свел это на галлюцинации от усталости, поэтому умылся холодной водой, лег в кровать и моментально уснул. Да только проспать удалось недолго.

Саша сидела на полу и захлебывалась кровью, струящейся из вспоротого горла. Булькающие звуки заполняли собой небольшую комнату, напоминающую каморку. Девушка, которая виделась в зеркале, стояла позади Вильской и сочувственно пожимала плечо жертвы, но губы при этом изгибались в довольной усмешке. Нож лежал около Саши – ржавый, с отломленной ручкой. В следующее мгновение ее обескровленное тело обмякло и упало на холодной пол, руки раскинулись в разные стороны, а предсмертные хрипы прекратились.

Незнакомка присела на колени рядом с Вильской, прикрыла ее глаза ладонью и резко вскинула голову, встретившись со мной взглядом.

– Вот что может случиться, если посмеешь приблизиться к ней. Ты же не хочешь крови на своих руках, палач?

Я проснулся, резко подскочив на кровати. Осмотревшись, убедился, что в комнате один. Я прижал руку к груди, пытаясь ослабить болезненный спазм сердца и сделать полноценный вздох.

Убить…

Убить…

Убить…

И я, как подлинный трус, желающий обезопасить Сашу, решился на единственно правильный на тот момент поступок – избегать девушку в надежде, что она потеряет интерес и переключит свое внимание на другого. От одной только мысли хотелось вырвать волосы на голове и взвыть, но ничего другого не оставалось.

Глава 37

Ольга Романова

Алкоголь обнажает

скрытые пороки

– Да где же тебя черти носят?! – нервно прошипела я, выглядывая из-за дерева и пытаясь найти в ликующей толпе силуэт Саши. Мы договорились встретиться в девять часов вечера у пятого дерева с левой стороны от окраины леса, пока не собралось слишком много народу. Может, заблудилась где?..

В ночь с 6 на 7 июля никто не ложился спать – после захода солнца в водоемы пускали венки, купались обнаженными, а потом собирались у костра Купальца, где начинался веселый праздник. Незамужние девушки, знающие множество гаданий, собирались небольшими кучками, громко перекрикивая друг друга и смеясь, кидая мимолетные взгляды на мужчин, которые пили хмельное пиво и подмигивали красавицам. Потенциальные невесты всеми способами пытались найти в эту ночь суженого – окутывали речами о том, какими искусными хозяюшками и любовницами будут, кто-то демонстрировал пышные грудь и бедра, лишая молодых людей возможности мыслить здраво, чем и завлекали в свои силки, уводя в глубь леса и даруя минуты любви и наслаждения.

– Бу!

Я вскрикнула и тут же прикрыла рот ладонью, вторую прижав к бешено бьющемуся сердцу. Саша заливисто рассмеялась и вышла вперед, демонстративно подняв стеклянную бутылку с мутной жидкостью вверх – на ее лице отразился триумф всего мира, а улыбка осветила лицо от уха до уха. Даже в закатном сумраке виднелись ее яркие глаза, которые смотрели с лукавством и хитростью, как у лисы.

– Можно же было как-то предупредить, что рядом! – успокоившись, раздраженно произнесла я, махнув в сторону Саши рукой, когда та кокетливо повела плечами перед каким-то пареньком, который не сводил с девушки глуповато-влюбленного взгляда.

– А что я должна была сделать? Кинуть в тебя ветку или вставить хвойную иголку в зад? – широко улыбаясь, парировала Вильская. Одну руку с самогоном она завела за спину, чтобы никто не смог его разглядеть, а второй махнула незнакомцу, послав воздушный поцелуй. Тот потупил взгляд и отвернулся, как смущенная девица на выданье. Я не смогла сдержать раздражения и закатила глаза – колкие слова крутились на языке, но вовремя сдержалась.

– Что ты такая напряженная, княжна? – промурлыкала Вильская и, схватив за запястье, потащила за собой в глубь леса, ловко огибая коренья и сухие пни, которые сложно было разглядеть в сумерках. – Расслабься, сейчас будем праздновать.

– Как тебе удалось это сделать? – Я до сих пор не верила, что Саша смогла выкрасть литровую бутылку самогонки из личных запасов отца и пронести на праздник Ивана Купалы. Когда мы только обсуждали это в шутливой форме, и подумать не могла, что Вильская всерьез обнесет собственный дом, лишь бы придать веселья перед праздником.

– Свалю все на Азарова, ему не привыкать, – будничным тоном ответила Саша. В ее голосе слышались нотки предвкушения и веселья, которое начало заражать и меня, подобно быстро распространяющейся болезни.

– А если он не захочет оказываться крайним? – между делом уточнила я.

– Тогда в ход пойдет мой любимый прием – слезы и причитания отцу о том, что меня подставили.

– Ты дьявол, Вильская.

– Спасибо, я знаю, – ответила девушка и рассмеялась так звонко, что уголки моих губ непроизвольно приподнялись. Спустя пару метров мы остановились, и Саша указала свободной рукой на повалившееся дерево. Я села на него и от нервного предвкушения пригладила красный сарафан руками. Вильская, откупорив деревянную пробку, выплюнула ее в траву и протянула самогон мне. В нос ударил едкий запах спирта и хвои с медом, на основе которых был сделан напиток.

– Может, ты попробуешь первая? – уточнила я и недоверчиво покосилась на бутылку, где жидкость плескалась из стороны в сторону, потому что Саша импульсивно махала ею перед моим лицом.

– Боишься, что отравлю? Не стоит. Запомни важное правило – не добавляй яд туда, откуда будешь пить или есть сам.

– Да у меня и в мыслях не… – в свое оправдание начала я, но тут же захлопнула рот, удивившись, как Вильская припала губами к горлышку и сделала два больших глотка, даже не поморщившись. Она отвела руку в сторону и протянула самогон мне, выдохнув через рот и приложив сгиб локтя к носу.

– Ты раньше точно не пила?

Как завороженная, я наблюдала за действиями подруги, потом машинально протянула ладонь к бутылке и, сомкнув на горловине пальцы, почувствовала прохладу – должно быть, самогон хранился в погребе.

– Я видела множество раз, как пьет отец. Поверь, наглядное пособие не хуже практического. Пей давай, у нас мало времени.

– А если заметят?

Саша втянула вечерний воздух с такой силой, что, казалось, вытекут мозги. Она молча развернулась в мою сторону, подняла указательный палец правой руки и указала сначала на бутылку, потом на меня.

«Пей и не задавай лишних вопросов. О последствиях подумаем после», – именно об этом говорил ее взгляд.

Я смиренно подняла руки вверх, выдохнула через рот, зажала свободной ладонью нос и сделала несколько больших глотков, чувствуя, как алкоголь обжигает глотку и опускается вниз, даруя некую невесомость во всем теле. Крики и радостные улюлюканья, доносившиеся со стороны костра в сотне метров от нашего тайного места, вызвали сладостную дрожь. Опрокинув бутылку, поставила ее на землю и пошатнулась – самогон уже начал ударять в голову, несмотря на то что перед праздником я плотно поела. Саша глуповато хихикнула и чуть не упала, когда попыталась сорвать цветок и понюхать, – вовремя схватилась за ствол повалившегося дерева и что-то нечленораздельно пробормотала. На ее красном сарафане виднелась пара затяжек, на подоле красовались порядка пяти репейников.

– Мы прекрасно проведем время, Оленька, – мечтательно произнесла Вильская и сделала еще глоток, после чего поставила бутылку в траву и попыталась встать. Ее движения, наполненные грациозностью в трезвом состоянии, сейчас напоминали танец медведя с бубном – неуклюже, нелепо.

– Сделай еще глоточек, княжна, и пойдем кидать венок в костер, авось какой дурачок и поймает.

– Угу, а потом за такого и замуж выходить… нет уж, спасибо. – Я демонстративно скрестила руки на груди и, не рассчитав силы, свалилась с дерева спиной в траву. Саша заржала как лошадь, растеряв остатки цивильной девушки, которую я знала полчаса назад.

– Отец меня к…казнит, – икнув, простонала, чувствуя, как начинает кружиться голова.

– Встава-а-а-а-ай… – Саша дернула меня за ноги, которые остались на дереве, и запыхтела, пытаясь поднять таким образом с земли. – Пойдем танцевать и веселиться! Разгоним кровь, и алкоголь быстрее выйдет!

– Правда? – с надеждой в голосе произнесла я и начала подниматься, предварительно плюхнув ноги на траву. Раскорячившись, все-таки встала и поправила туго заплетенную косу.

– Не знаю, я ляпнула не подумав. Заодно и проверим!

Саша стояла около дерева и пошатывалась, как береза на ветру. Она схватила меня за руку, когда я попыталась забрать бутылку с собой, и покрутила у виска, мол, совсем, что ли, дурная.

А я-то откуда могла знать, стоит оставить самогон в кустах или нет…

Саша повела обратно в сторону костра, который, казалось, полыхал до самого неба. Девушки и мужчины водили хоровод, смеясь и напевая народные песни. Со стороны пруда доносились всплески воды и громкие разговоры, а кто-то просто сидел на траве и попивал пиво, наблюдая за танцующими с легкой грустью.

Когда мы вышли из леса, Саша поправила платье и опустила подол вниз, тем самым оголив небольшую грудь. Она не успела сделать и пары шагов, как я схватила ее за запястье и дернула на себя, едва устояв на ногах, голова по-прежнему кружилась, а к лицу прилила кровь.

– Что ты творишь?

– Иду веселиться, что же еще? – недоуменно спросила Саша и, вырвав руку из хватки, побежала к танцующим, бросив через плечо, чтобы я поторапливалась.

Я не могла, как подруга, похвастаться тем, что была способна с головой окунуться в любую авантюру. Без малого понадобилось десять минут, чтобы собраться с мыслями, взвесить все за и против, подойти и встать в хоровод, стать частью праздника и просто наслаждаться моментом.

Здесь все равны, нет разделения по статусу, власти, богатству. Здесь ты просто гостья, а не княжна.

И я доверилась – себе, людям вокруг, атмосфере, царящей на поляне. Крепко сжимая ладони танцующих, смеялась и во все горло подпевала песни, слова которых путала и часть не могла вспомнить, как бы ни старалась. В суматохе заметила силуэт Азарова – он стоял около дерева недалеко от костра с плотно сжатыми губами и скрещенными на груди руками. Языки пламени ласкали его черты, которые будто были высечены из камня.

На мгновение я испугалась, что он может наброситься на кого-то из гостей, и проследила за взглядом, застыв и споткнувшись на месте, отчего девушка по правую сторону недовольно запричитала, что сбиваюсь с шага. В нескольких метрах стояла Саша и целовалась с мужчиной, который не сводил с нее пристального взгляда тогда, у леса. Его руки блуждали по спине подруги, но каждый раз норовили спуститься ниже. Вильская запрокинула голову, позволяя касаться губами шеи, привстала на носочки и обхватила шею незнакомца руками, цепляясь за белую рубашку.

Я моргнула и сглотнула, осознавая, что Азаров это просто так не оставит. Вернувшись к нему взглядом, сжала ладонь танцующих, упустив советника императора из виду. Сделав еще два круга, мы наконец-то остановились, и мужчина лет тридцати прокричал, что девушки могут взять свои венки, а женихи встать на противоположную сторону.

Благо мы с Сашей приготовили их заранее и положили под небольшой куст, на котором росли желтые цветы. Подорвавшись и пошатываясь, забрала венки и почти что насильно схватила Сашу за руку и поволокла к костру. Она недовольно пробормотала что-то, но послушно пошла следом, встав рядом и начав нервно перебирать свой цветочный ореол.

До нас очередь дошла быстро. Саша встала около костра и медлила, собираясь с силами и мыслями. Я не могла понять, что ее тяготило: то, что позволила незнакомцу к себе прикоснуться, или то, что могла увидеть Азарова, который пожаловал на праздник. С недовольством заметила, что тот мужлан, что лапал Вильскую, встал напротив и нахально ощерился, скользя похотливым взглядом по телу девушки. Но я не сдержала улыбки, когда за его спиной, словно скала, возник Азаров и подмигнул, встретившись со мной взглядом.

Толпа начала улюлюкать и поторапливать Сашу. Та, поддавшись натиску, швырнула венок в костер и зажмурилась, когда же я таращилась во все глаза. Он летел в сторону мужлана, и тот почти что успел его схватить, но Азаров быстро метнулся в сторону. Схватив венок, Григорий коснулся рукой огня и не поморщился, только перекинул заветный предмет в другую ладонь, чтобы цветы не сгорели. Молодой человек, который уже приготовился уединиться с Сашей, развернулся и злобно что-то прокричал, но не успел произнести речь до конца – Азаров обожженной рукой заехал тому кулаком в челюсть, потом ударил локтем в живот, а затем по спине, ногой оттолкнув от себя подальше. Не дожидаясь, когда тот очухается, обогнул ошарашенную толпу и перекинул Сашу через плечо, как мешок с картошкой. Я побежала следом, едва переставляя ноги, и попыталась вразумить Азарова, чтобы поставил подругу на место, пока она метелила его кулаками и дергала ногами, пытаясь освободиться.

Когда мы отошли от костра так далеко, что почти не было слышно звуков, советник императора резко остановился и обернулся ко мне, недобро сощурившись:

– Ты – идешь в свою комнату. Сейчас же.

– А Саша? – пропищала я.

– А Саша идет принимать холодную ванну и трезветь.

– Но…

– Ольга, пропала с моих глаз!

– Саша, прости.

Подхватив подол сарафана, убежала прочь в свою комнату, в которой гостила каждый раз, когда приезжала к Вильским. Совесть изрядно грызла, но не протрезвевшим до конца умом понимала, что Азаров позаботится о подруге сейчас куда лучше, чем я.

Глава 38

Григорий Азаров

Найдешь ли в себе силы

и храбрость признаться?

Дурак. Трус. Идиот.

На языке крутилось много слов, но ни одно в должной степени не могло описать то, как я ощущал себя. В ту ночь, когда Саша подарила мне последний танец, что-то окончательно рухнуло в душе, распространяя зудящее чувство по венам. Раньше я не рассматривал ее как девушку, но чем взрослее она становилась, тем сильнее была тяга. Хотелось, чтобы мысли Вильской были заняты только мной, взгляды, полные нежности и скрытой страсти, тело, которое начинало привлекать мужское внимание.

Сам того не осознавая, воспитал ту, что так подходила мне: характер, воля, нежелание прогибаться перед судьбой и людьми, которые диктовали правила, как проживать жизнь. Саша никогда не позволяла потакать собственным действиям и с гордо поднятой головой принимала любую трудность, дарованную высшими силами, – будь то наказание от отца или сломанный перед первым балом ноготь.

Та ночь раскрыла глаза, или, возможно, это была очередная игра Сатаны, который свел нас с Сашей для того, чтобы выиграть войну с Богом. Часто просыпался я после того дня ночью и лежал без сна до рассвета: мысли хаотично растекались, и я не мог уловить связующую нить – что делать дальше? Я посчитал, что правильным будет пока отдалиться от Вильской и дать время подумать, чувствует ли она то же самое. Как трус, избегал девушку и за все время заговорил только три раза, как последний идиот, похвалив платье и сказав, что портится погода.

Два раза Андрей устраивал балы, куда были приглашены императорская семья и приближенные к ней советники с женами и детьми. Аксинья, смирившаяся, что муж после третьей стопки водки забывал про ее существование, то и дело кидала в мою сторону многозначительные взгляды и обмахивалась веером, неистово желая привлечь внимание к оголенной груди в корсете ярко-красного платья. Но я предпочитал делать вид, что не замечал попыток женщины соблазнить меня, без передыха ища глазами Сашу, что порхала по паркету, словно птица, – прямая спина, леденящий душу взгляд, холодная маска безразличия на лице. Какой-то посол, имя которого даже не запомнил, когда Андрей представлял его, не сводил взгляда с девушки, но она с какой-то брезгливостью касалась партнера поверх пиджака на плече.

Стоял, как истукан, игнорируя всех женщин, пытающихся завести разговор и пригласить на танец. Скрывался, как загнанный в силки зверь, наблюдая за изяществом и грацией той, от которой сердце болезненно сжималось из-за невозможности коснуться. Но в этом был виноват только я. Осознавал, что вел себя как малолетний дурак, надеясь и страшась, что Саша остынет и переключит внимание на другого мужчину, который сможет сделать ее счастливой.

«Азаров, какой же ты идиот…» – ложился и вставал с этой мыслью. Она, словно молитва, отпечаталась в мозгу, только на этот раз заветные слова запомнились быстро.

Дни сменялись неделями, недели – месяцами, и наконец-то на российские земли пришло лето. Загорелые люди ходили по небольшим улочкам сел и деревень, радуясь теплу, – зима в этом году выдалась холодной, многие отдавали последние накопления, чтобы купить дров и прогреть дом. Проходя по полю, можно было увидеть коров, коз, лошадей, что мирно паслись и лениво жевали траву, обмахиваясь хвостом от назойливых мух. Реки сплошь были усеяны ребятней и отработавшими утреннюю смену в поле мужиками, которые нежились в теплой воде, снимая усталость дня.

С Андреем Вильским договорились, что на пару дней уедем отдохнуть в соседнее селение, взяв с собой императора, принявшего с огромной радостью предложение, от которого супруга, Александра Федоровна, была далеко не в восторге – женщина знала, что муж мог набедокурить и вытворить из ряда вон выходящее. Несмотря на протесты, Николай все-таки уехал с нами, рассказывая всю дорогу, какие подарки запросила жена.

Два дня мы пили самогон, жарили мясо на костре и парились в бане, после чего разгоряченными телами ныряли в прохладную ночную воду озера близ дома, где остановились, но душа была не на месте. Сам того не замечая, мог сесть и задуматься. Андрей, проходя мимо с нарезанными огурцами и помидорами на железной тарелке, пихал локтем в грудь, отчего я выныривал из водоворота мыслей и снова забывался в алкоголе.

Мы приехали обратно в день Ивана Купалы, за час до начала праздника, который каждый год проходил недалеко от водоема около дома Вильских. Принять участие могли все, кому исполнилось шестнадцать лет. На пороге нас встретила Антонина и звонко расцеловала в обе щеки сначала меня, потом Андрея. Императору она только добродушно улыбнулась, сдержанно наклонив голову, Николай же в ответ подхватил женщину на руки и покружил. От мужчины несло за версту настойкой на еловых шишках, которую он купил у местного старика за четвертак.

Я сразу же спросил у Антонины, где Саша, на что получил ответ: праздник перенесли на час пораньше, убежала с Олей искать женихов. Андрей и Николай, как один, синхронно переглянулись и нахмурили брови, но прислуга, почуяв неладное, предложила им налить с дороги самогоночки да угоститься ею с солеными огурцами и квашеной капустой. Мужчины приободрились, но не сдались. Решающим стало то, что кухарки закинут десяток картофелин в духовку и запекут, как на костре. Император и его советник радостно рассмеялись и тут же скрылись за дверьми, напрочь забыв про меня, что было только на руку. Я показал жестом Антонине, что отойду на некоторое время, на что получил понимающую улыбку и быстрый кивок.

Не дожидаясь, когда женщина пойдет накрывать стол для мужчин, спрыгнул с крыльца и побежал в сторону пруда, откуда доносились радостные крики и песни. Я пробирался сквозь дебри, обходя стороной сухие корни, которые извивались на земле, наклонялся, когда ветки норовили хлестнуть по лицу. Потом вышел на поляну и осмотрелся – костер ярко горел и больно резал глаза, которые за два дня уже привыкли к темноте – пили мы в основном с вечера до утра, предпочитая днем отсыпаться.

Привыкнув к яркому свету, прищурился и увидел Сашу, которая позволяла касаться себя мужику, у которого была одна извилина, и то на всю семью. Хоть нас и разделяла сотня метров, в нос ударил запах самогона и страха… Ольги?

Не успел опомниться, как услышал мужской голос – невесты и женихи выстраивались по разные стороны. Не дожидаясь, когда псевдовозлюбленный Саши поймает ее венок, встал за его спиной и заполучил желаемый трофей, пусть даже и ценой его сломанного носа и, возможно, ребра.

Злость кипела и бежала по венам, когда нес Сашу до дома – она пыталась выбраться и укусить за спину, но только разорвала рубашку в двух местах. Девушка чуть ли не скрипела зубами от негодования и попыталась закричать, когда я начал подниматься на крыльцо.

– Пискнешь – скажу отцу про самогон, – грубо отрезал я, за что получил кулаком по пояснице.

– Ты монстр, Азаров, – озлобленно прошипела Саша, но попытки вырваться прекратила. – Какого черта ты вообще забыл на празднике?!

– Соскучился.

– По веселью?

– По тебе.

В ответ послышался нервный смешок, который не замолкал ни на мгновение, пока не добрались до комнаты Саши. Одной рукой удерживая девушку на своем плече, второй открыл дверь и зашел внутрь. Положив Вильскую на кровать, насильно вжал ее тело своим в матрас, обхватив запястья ладонью и заведя за голову.

– Начинай.

– Что? – испуганно пропищала Саша, не ожидая такого поворота, а потом, прищурившись, подалась телом вперед, пытаясь ударить в переносицу. Я вовремя увернулся и сжал запястья сильнее, сжимая бедра Вильской коленями, полностью обездвиживая. Она пыталась лягнуть ногой, но зарычала от безысходности.

– Что тебе надо от меня, Азаров? Пусти меня, я хочу на праздник! – Саша дернулась телом и рухнула на кровать, протяжно застонав.

– На праздник, где над тобой надругаются и скажут, что эта ночь ничего не значит?

– Даже если и так, тебе какое дело? Я уже взрослая, могу делать что захочу! – почти что выплюнула каждое слово мне в лицо, недобро прищурившись и переведя взгляд на губы. Я внимательно следил за девушкой и немного ослабил хватку, когда она привстала и коснулась кончиком носа моей щеки – от нее пахло самогоном и костром. – Или ты хотел сделать это сам, Азаров?

Саша провела кончиком языка по моим губам, раскрывая их. Поддавшись порыву, хотел ответить на поцелуй, но только вскрикнул от боли – Вильская, воспользовавшись моментом, укусила до крови и вырвала руки из хватки, ударив со всей силой кулаком в живот. Девушка застала меня врасплох и спрыгнула с кровати, пытаясь выбраться в открытое окно, откуда пролетела бы порядка пяти метров. Подорвавшись, я схватил ее за талию в тот момент, когда она уже залезла ногами на подоконник и осматривалась, явно не решаясь спрыгнуть. Отволок Сашу назад и сел на кровать, усадив Вильскую на колени, одной рукой обхватив за талию, другой – за шею, чуть сжав. Саша выпрямилась и шумно задышала, ее сердце билось под моей ладонью, но девушка молчала, боясь сделать неверный шаг.

– Зачем ты туда пошла?

Тишина.

– Саша…

– Иди к черту, Азаров.

Фамилия из ее уст даже звучала иначе – неправильно, ненавистно, лаская не только слух, но и душу.

Я соскользнул рукой, которой удерживал за талию, и убрал волосы Саши назад, оголяя шею. Наклонившись, провел бородой по коже, чем вызвал непроизвольный вздох девушки и мурашки. Она дернулась, но я крепко удерживал на месте, наконец-то наслаждаясь тем, что Вильская рядом.

– Ты знала, что я приеду к празднику?

– Знала, – к моему удивлению, почти что сразу ответила девушка.

– Ты распорядилась перенести праздник на час раньше?

– Нет.

– Лжешь, – прошептал я и поцеловал Сашу в шею, чуть прикусив кожу. Я осознавал, что если останусь еще хотя бы на мгновение, то совершу главную ошибку, о которой будем сожалеть мы оба. Чувствовал, как тело Вильской откликалось на мои прикосновения, но осек себя и, резко встав, одним движением положил девушку на кровать и развернулся, чтобы уйти.

– Трус, – надменно произнесла Саша и зашуршала одеялом.

– Я знаю.

Наутро послал девушке цветы и ожерелье из белого золота, отъехав с утра по делам. Когда вернулся обратно, увидел, что распотрошенные цветы лежали около моей комнаты, а одна из молоденьких прислуг хвасталась подарком дочери советника императора.

Что ж…

По крайней мере, теперь я знал, что Саша не падка на подарки бывшего друга.

Глава 39

Отец Дмитрий

Пробуждение тьмы

не сулит ничего хорошего

– Прекратите нервничать, от этого может испортиться и без того землистый цвет вашего лица.

Бес сидел в кресле, издавая скрипучий звук, и качался из стороны в сторону. Я тяжко вздохнул, запрокинув голову. Та болела от многочисленных дум, которые я не мог унять, не мог прийти к единому компромиссу.

– Твои советы как нельзя кстати. Жаль, что прислушиваться к ним никто не собирается.

– Злость вам не к лицу. Не меньше меня знаете, что грядут перемены: сородичи воют, не желают больше оказываться во власти человека, который не может доставлять им пищу. У нас только два пути, и, услышав один из них, бесы расчетвертовали бы меня на месте.

– Говори.

Я сел на край кровати и обхватил голову руками, начав массировать виски, которые пульсировали с бешеной скоростью, сбивая с правильной мысли.

– Первый – позволить бесам под покровом ночи проникать в дома и сжирать кого-то из мирных жителей. Хотя бы раз в месяц. Это поможет обуздать их кровожадную сущность хотя бы на некоторое время.

– Исключено, – отрезал я. – Твоих сородичей слишком много, в среднем на дюжину бесов приходится один человек. Теперь посчитай, за какой срок мы уничтожим все население империи.

– Умрет один, родится другой. Этот порочный круг жизни и смерти не остановить, равно как и не заставить бесов прислуживать свету.

– Но ты же на моей стороне.

Тварь перестала раскачиваться в кресле, подалась телом вперед и склонила голову набок, будто не поверила в сказанные слова.

– Не хочу обидеть, но вы слишком высокого о себе мнения. То, что обучили Азарова всему тому, что умеете, не делает вас просветителем, которому надо кланяться в ноги и ставить за здравие свечи в местной церкви.

– Побойся Бога говорить такие слова вслух – надо ставить за упокой. Не хватало еще воскресить мертвеца.

Бес издал хриплый смешок и вновь откинулся мохнатой сгорбленной спиной на кресло, устремив взор в окно.

– Есть второй вариант, но я не уверен, что он в принципе сработает.

– В нашем случае важно знать все, что может помочь.

– Азаров. Почему бы не попробовать приструнить бесов при помощи его крови?

Я удивленно выгнул бровь и убрал руки от головы, выпрямившись.

– Как ты себе это представляешь? Отправим телеграмму с просьбой выслать несколько литров крови, желательно посвежее?

– К чему этот сарказм? – парировал бес и вздохнул, будто разговор ему уже наскучил. – Можно взыграть на зарождающихся чувствах палача к молодой дочери советника императора, которая расцвела, словно весенний цветок.

– Сколько ей, кстати? – между делом спросил я.

– Семнадцать лет миновало, самый возраст для замужества. Только не желает этого наша императрица, ох как не желает. Ей, видите ли, Азарова подавай.

– А сам он какого мнения?

– А что может сделать советник императора? Сидит, чахнет, как Кощей над златом, да только толку-то? Андрей никогда не даст согласие на их брак. После того как Александре миновало семнадцать лет, Азаров ни на одну девушку не смотрит, касаться отказывается. Раз в год хотя бы давал плотью любовниц полакомиться, а тут пропустил трапезу, просидев почти сутки дома с портретом Вильской в руках, как влюбленный дурак.

– Да подожди про брак этот несчастный, – зло отозвался я и махнул рукой, чтобы бес замолчал, – ты сказал про игру на чувствах.

– Ах, это… Азаров так печется о благополучии Саши, что готов на все, даже использовать дар на глазах у других людей. Мне тут на хвосте принесли, что Андрей, не без советов Аксиньи Сергеевны, хотел отослать советника на пару недель в Саратовскую губернию для решения каких-то вопросов. Сами понимаете, блеф, да и только. Супруга советника так опечалена тем, что дочь проводит много времени с Азаровым, что решила избавиться от мужчины. Да только не вышло – Григорий обыграл ее в ее же игре. Давно это было, правда, но сути не изменяет.

Я протяжно застонал:

– Мне неинтересны подробности их внутренних распрей. Что с Азаровым?

– Мы можем вызвать его к нам в пансионат и рассказать, что Александра рождена под счастливой звездой, поэтому бесы хотят открыть на нее охоту. Добавим пару деталей, что несколько тварей выбрались из подвала и рыщут по российским землям в поисках той, что удовлетворит их голод. Азаров, у которого, как оказалось, сильно развит материнский инстинкт, – бес хихикнул от собственных слов, – сделает все, чтобы обезопасить девушку.

– Думаешь, поверит?

– …Не уверен, но он умный мужчина, не будет дожидаться момента, чтобы проверить, правду сказали или нет. Стоит попробовать, почему нет? Не убьет же он нас за это.

– Не уверен…

Я встал с кровати и подошел к креслу, где сидел бес, положил руки на спинку и сжал ее, стараясь унять дрожь предвкушения.

– В Смоленской губернии и правда неспокойно. Один из ваших донес, что бесы открыли охоту на людей.

– Скажу больше – ауки пробудились. Это проказливый лесной дух, пузатый, маленький, с круглыми щеками, заморочил голову как минимум десяти заплутавшим путникам – завел их в глухую чащу и, смеясь, бросил там. И это только один из представителей их раздражающей расы! Представляете, сколько всего бедолаг скитается по лесу и пытается отыскать выход – страшно представить.

– Как они могут пробудиться, если сон для них вообще несвойственен?

– Черт их знает. Как только на свет родилась дочь советника, многие существа впали в своего рода транс. Почему так произошло, не могу сказать – сам не знаю. Но, как только девушке минуло семнадцать лет, они начали пробуждаться и, словно оголодавшие звери, бросаться на людей и путников, желая уважить истинную сущность. Да и внешность у них, должен сказать, не ахти… Нутро светлых, облик темных. Есть существа, которых не затронул сон, – домовой, например, тот же леший с внучкой.

– Семнадцать лет, говоришь…

– Ну да, а что такое? – бес запрокинул мохнатую голову и встретился со мной взглядом – один его рог оставил затяжку на обивке кресла.

– Да вспомнилось мне тут кое-что. Оно и лучше, что Вильская должна полюбить и получить Азарова любой ценой.

– Что значит – должна?

– То и значит, что ты как дитя нерадивое! Девчонка импульсивна, всегда говорит то, что думает. Дело осталось за малым – скоро она начнет всячески пытаться влюбить в себя советника императора.

– А он что?

– А Григорий будет, как каменная скала, показывать своим видом, что не разделяет подобных романтических чувств.

– А на деле?

– А на деле его раздирает на части от желания быть с Сашей. Благо после Ивана Купалы лед немного тронулся.

Бес, в силу своего скудного ума, никак не мог понять, что за головоломку ему рассказывают. Я сжалился над существом.

– Гриша и Саша будут сначала относиться друг к другу как брат и сестра – на тот момент еще мальчик проводил с девочкой практически все свободное от указов императора время, считай, вырастил дитя. Но, как только канет семнадцать лет, все обернется с ног на голову и заставит два сердца биться в унисон. Александра, в силу своей эгоистичной натуры, захочет в прямом смысле заполучить повелителя тьмы, тогда как он будет трепетно относиться к ней и потакать любым желаниям, но не говорить слов любви. Судьба подарит им шанс только после того, как они разлучатся. Если пройдут проверку – будет им счастье.

– Как в добрых сказках, которые рассказывают детям перед сном?

– Скорее как в кошмарах, которыми пугают нерадивых путников перед тем, как они окончательно решат сойти с Божественного пути.

– Звучит устрашающе…

– Через тернии к звездам, мой друг. А пока, будь добр, принеси лист бумаги и чернильницу с пером – пришло время написать Азарову и призвать в пансионат, где он провел прекрасные два года.

Бес хихикнул и растворился в воздухе. Я сел в кресло и устремил взор на стену, где мелькали призрачные тени, желающие дотянуться и удушить – так силен был их голод.

– Потерпите, мои прекрасные создания, скоро вам всем придет конец.

По комнате прошелся пронзительный крик, от которого в жилах стыла кровь. Нечисть бунтовала, духи пробуждались от долгого сна, домовые начали тщательнее охранять дома. Грядут перемены, которых я ждал столько лет.

Глава 40

Григорий Азаров

Раскрытие одной тайны

приведет к другой

Я спрыгнул с коня и под покровом ночи направился к черному входу пансионата – неброской, выкрашенной в грязно-коричневый цвет двери без ручки. Просунув палец в небольшую замочную скважину, что держалась на честном слове, прокрутил в сторону шпик, удерживающий затвор от непрошеных гостей. Оглянулся и, убедившись, что все спят и никто не следит, вошел внутрь, прикрыв за собой дверь.

За столько лет ничего не изменилось – старый чулан, что вел в пансионат, служил черным выходом из здания. Пару раз мы сбегали с другими мальчишками, которых я излечил, и направлялись на пруд, где некогда утонул один из воспитанников. Мы сидели в тишине, грызли подсушенные корки хлеба и всматривались в водную гладь, отражающую серебристый диск луны.

Выйдя из чулана, прошелся по темному коридору и остановился около двери отца Дмитрия, сжимая свободной рукой небольшое письмо, которое получил с утра. Тихо постучавшись костяшками пальцев, не услышал никаких звуков по ту сторону и, схватившись за ручку, провернул и вошел. Священник сидел в кресле ко мне спиной и раскачивался, приговаривая что-то себе под нос. Я кашлянул, чтобы привлечь внимание мужчины, – тот охнул и обернулся, на его лице расцвела улыбка, будто он наконец-то встретил дитя, вернувшееся с войны живым.

Мужчина встал и, прихрамывая на правую ногу, подошел ко мне, обхватил старческими руками за торс. Я усмехнулся и постучал его пару раз по спине.

– Я тоже рад вас видеть, отец Дмитрий.

– Как же ты вырос, мой мальчик…

В его голосе была радость, приправленная разочарованием и горечью, словно он не желал, чтобы года пробегали столь стремительно. Я обхватил мужчину за плечи и мягко отстранился, решив перейти сразу к сути.

– Ваше письмо.

– Ах, да. Проходи, не стой на пороге. Будь добр, налей чай – кипяток на столе, травяная заварка в мешочке рядом. Стар стал, сил совсем нет, боюсь ненароком ошпариться.

Я кивнул и подошел к столу – на нем стояли две фарфоровые светлые чашки, доверху наполненные кипятком. Серый холщовый мешочек, откуда веяло полынью и ромашкой, лежал чуть поодаль – протянув руки, сорвал с него небольшой атласный бант и откинул в сторону. Указательным и большим пальцем взял заварку – перемолотую траву – и добавил в каждую чашку по две щепотки. Осмотрелся, чтобы найти ложку, но отец Дмитрий тихо окликнул.

– Не ищи ее. Травы лучше отдают свои свойства и вкус, когда их не подстегивает водянистый водоворот. Дай растительности настояться.

Я встал спиной к столу и сложил руки на груди. Несмотря на то что на улице стояло лето, вечера отличались особой прохладой – кожа от быстрой езды покрылась мурашками, легкая рубашка светлого оттенка, закатанная до локтей, не согревала должным образом. Благо старые штаны, которые носил в морозную стужу, успел натянуть. На контрасте одежда смотрелась наверняка нелепо, но это меньшее, что интересовало сейчас.

– Вы сказали, что Саше угрожает опасность.

– Да, мой мальчик, да.

– Какого рода?

– Бесовского.

Я удивленно вскинул бровь и присел на край стола, скрестив ноги в лодыжках.

– Скольких бесов ты можешь контролировать на данный момент? – внезапно спросил отец Дмитрий и протянул руки к чашке, из которой валил густой пар. Я схватил емкость за дно, чтобы мужчина смог взять ее за ручку и испить желанный напиток.

– Порядка сотни, может, больше. Давно не проверял.

– Хорошо, это очень хорошо. Александре же исполнилось недавно семнадцать лет, не так ли?

Я напрягся, не понимая, к чему ведет священник.

– Да, но какое отношение это имеет к нашему разговору?

– Присядь, – устало произнес отец Дмитрий и сделал небольшой глоток, предварительно подув на чай, чтобы остудить.

– Обойдусь без советов, – отрезал я.

– Воля твоя… Дело в том, что твой дар – это лишь одна из трех сторон медали.

– Сторон у медали две, – напомнил я священнику, медленно начав терять терпение от подобного рода перескакивания тем.

– Ребро тоже учитывай, Григорий. Оно играет не меньшую роль. Так вот, – продолжил отец Дмитрий, избегая моего взгляда, – ты можешь контролировать бесов и излечивать людей от недугов. Александра обладает другим даром, противоположным твоему, – может общаться со светлыми сущностями, пробуждающимися ото сна, в который впали при рождении девушки. Никто не может объяснить, с чем это связано, но такова воля Божья. Ее магия, если можно так назвать, начинает раскрываться, девушка не догадывается о своей силе, и ни к чему об этом говорить – Александра сама должна прийти к этому.

– Так при чем здесь опасность, если она может общаться со светлыми духами, которые смогут ее оберегать, если меня не будет рядом?

– Они еще слишком слабы, не использовали магию почти два десятилетия, и, чтобы восполнить резерв, уйдет не менее года. Бесы начали вырываться на свободу, рыщут по империи в поисках Александры, чтобы напитаться ее плотью. Ты и без меня знаешь, как свет влеком для тьмы. К тому же ты помнишь мое наставление, которое я дал несколько лет назад? Нужно дать девушке раскрыть порочность, чтобы сущности не тянулись к ее свету, желая навеки оставить у себя. С этим Вильская справляется удачно.

– Продолжайте, – не оборачиваясь, я завел руки за спину и взял чашку с обжигающим напитком, затем сделав пару глотков.

– Очаг бесов – Смоленская губерния. Уничтожив его, разрушишь потенциальную опасность, не всю, но значимую часть.

– Хотите сказать, что я должен уехать в Смоленск и подчинить себе бесов?

– Не подчинить, Григорий, а уничтожить. Твоей крови не хватит, чтобы контролировать всех тварей.

– Где вероятность, что вы не лжете? – грубо перебил я отца Дмитрия, чувствуя, как ладонь начинает жечь от огненной чашки.

– Нигде, но и других вариантов нет. Можешь, конечно, сидеть во дворце Вильских и ждать, когда бесы придут полакомиться твоей любимицей, но не спокойнее ли будет отправиться в проклятое место и извести нечисть?

– Не вы ли, отец Дмитрий, сами обучали меня контролировать сущностей и относиться к ним с лаской и почитанием? – парировал я вопросом вопрос.

– От своих нравоучений, равно как и от слов, не отказываюсь. Но это бесы другого порядка – дикие, необузданные, пробужденные кем-то другим.

Комнату окутала тишина. Каждый думал о своем и не смел выказать сомнительные версии происходящего. Отец Дмитрий медленно попивал уже остывший чай, а я удерживал в руках чашку с такой силой, что сожми побольше – и она упадет на пол осколками.

– Сколько мне придется отсутствовать?

– Все будет зависеть от тебя. Если очаг не перекинулся на другие губернии, то порядка нескольких месяцев. А если зараза пошла дальше…

– Сколько? – Я с грохотом поставил чашку на стол, отчего отец Дмитрий вздрогнул.

– Без малого год.

Глава 41

Александра Вильская

Так дорог сердцу

час прощания

Медленно ступая босыми ногами по зеленому ковру растительности, я вдыхала полной грудью аромат полевых цветов, смешанных с запахом свежести и терпкого вина. Бескрайнее поле пестрело ало-золотистыми оттенками, сквозь него едва пробивалось солнце, заходящее за горизонт. Слабое дуновение ветра подталкивало в спину и развевало длинное платье из шелка лазурного цвета, оно пышными рукавами растеклось по рукам, прикрывая запястья. Каштановые волосы хлестали по лицу, но я продолжала идти вперед, вытянув правую руку и пытаясь ухватить последний луч солнца. Его ласковые прикосновения пробежались по моим пальцам, прежде чем поле окутала тьма. Но она не была пугающей, скорее успокаивающей, убаюкивающей. Несколько бабочек, появившихся из ниоткуда, едва ощутимо прикасались к оголенным ключицам и щекам. Их крылья достигали десяти сантиметров в длину, вытянутое темное тельце в золотистую крапинку едва подрагивало от порыва ветра, который становился все сильнее.

Я продолжала идти, но чувствовала, что каждое движение давалось с трудом. Вцепившись руками в подсолнух, стоящий рядом и выделяющийся на фоне пестрых низкорослых цветов, вырвала его с корнем и попыталась отойти, но не сдвинулась ни на сантиметр. Ноги будто закутали в кандалы, лишая возможности сделать шаг. Страх вцепился в грудь цепкими когтями, заставляя сердце пропускать удары.

– Помогите, – хрипло произнесла я, почувствовав сухость во рту. Прокашлявшись, я хотела позвать на помощь вновь, но вместо слов вырвались лишь несвязные слова. Подсолнух в руках окрасился в алый цвет. С растения стекала вязкая жидкость, напоминающая мед, вокруг которого вилась пара бабочек, пытаясь попробовать нектар. Как только они вкусили напиток, их тела, подрагивая, медленно начали опадать на землю. Крылья превращались в прах, что в неистовом танце начался кружиться в воздухе, оседая на землю.

Всмотревшись в горизонт, я с ужасом поняла, что между растений что-то движется в мою сторону, проминая их и оставляя широкую борозду. Откинув подсолнух, ухватилась пальцами за правую икру и попыталась отодрать ее от засохшей земли, но потеряла равновесие и упала. Я зажмурилась, когда бесформенная тень нависла надо мной, распахнув обезображенную пасть. Выставив руки вперед, пытаясь спастись, мысленно умоляла Бога дать умереть без боли. Я была готова к этому.

Я почувствовала, как невидимый крючок, засевший в душе, дернулся и потянул наверх. Шумно вздохнув, подскочила на кровати и широко распахнула глаза.

– Александра…

Приглушенный голос прозвучал откуда-то со спины. В комнате стоял сумрак, сквозь который не мог пробиться даже лунный свет. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь во всем теле. Тихо вскрикнула, почувствовав, как с пальцев начала стекать вязкая теплая жидкость, а ноги заныли, будто бежала без остановки несколько часов.

– Александра…

Я согнула колени, обхватив их руками, и уткнулась в них лицом, стараясь плакать как можно тише. Прохладные пальцы, кожа которых потрескалась от сильных морозов и жаркого зноя Российской империи, прикоснулись к моим обнаженным плечам и чуть сжали их.

– Со мной ты можешь быть собой и не бояться. Я никому не дам тебя в обиду, Александра… Саша…

Я всхлипнула и, порывисто развернувшись, обхватила сидящего позади Азарова, который охотно принял меня в свои объятия, будто только этого и ждал. Одна ладонь мужчины крепко сжала мой затылок, чуть массируя его, вторая в едва ощутимых прикосновениях проводила по платью, обходя стороной открытые участки кожи. С того утра, когда я распотрошила его цветы и подарила ожерелье прислуге, Азаров пытался со мной заговорить, караулил у комнаты, но теперь я стала его избегать. Так по-детски, признаться честно. Не раз замечала, вставая попить воды ночью, что Гриша сидел около комнаты на полу, облокотившись головой о стену, словно сторожевой пес, и дремал, нахмурив брови. Благо ночью все спали и не видели сего действия, которое могло породить множество слухов. Но сейчас мне хотелось одного – чтобы кошмар стерся из памяти, пусть даже ценой унижений и слез, свидетелем которых стал Азаров.

– Не оставляй… Ты один понимаешь меня.

– Никогда и ни за что.

Будто в доказательство своих слов, мужчина подхватил меня на руки и, медленно встав с кровати, подошел к окну, подставляя мое лицо под блики луны. Я осторожно обвила его шею руками, не боясь, что в покои ворвется отец и увидит нас рядом.

– Поцелуй меня.

– Еще не время.

Укол досады кольнул сердце, но я не стала возмущаться, осознавая, что могу спугнуть мужчину своей напористостью. Мы пробыли около окна, укутанные лунными бликами, порядка десяти минут, пока я не начала зевать, чувствуя, как сильно устала и хочу спать.

– Уложишь меня?

Григорий на мгновение замер, а затем кивнул и лег рядом, обхватив укутанное в одеяло тело. Его теплое дыхание успокаивало, но не скрылось, что от мужчины пахло сигаретами.

– Ты курил?

– …Всего одну.

– Тебе повезло, что я хочу спать.

Мужчина усмехнулся и прижал сильнее к своей груди.

– Мне просто повезло с тобой.

Я улыбнулась, зевнула, прикрыв рот ладонью, и тут же провалилась в блаженный сон, сквозь который услышала фразу.

– Завтра с утра я уеду, но обязательно вернусь. Все это ради твоего же блага. Прости меня и пойми.

Все это показалось частью сна, но, проснувшись наутро, я обнаружила смятые простыни и запах сигарет, исходивший от наволочек, он уже почти что выветрился. На подушке лежала записка, которую я тут же схватила и начала бегло читать.

«Год – это большой срок, чтобы ты смогла понять, чего хочешь от жизни, судьбы, меня. Я сделаю все, чтобы вновь завоевать твое доверие, но ты должна понимать, что разлука – вынужденный акт, который я должен совершить во имя спасения той, которую люблю».

Я пару раз покрутила листок в надежде, что на обратной стороне будет продолжение письма, но наткнулась глазами на выбеленную бумагу. От злости разорвала ее на мелкие части и подкинула в воздух, подставляя лицо под рваные куски и пытаясь скрыть слезы, которые стекали по лицу.

Предал. Оставил.

Глава 42

Сатана

Самое ужасное чувство —

жалость к себе

Саша, мое прекрасное порочное дитя. Как же ты прекрасна в момент ненависти и отчаяния, поглощающие душу всецело, не оставляя ни одного целого участка, в руинах которого мог бы прорасти росток жалости к другим.

Я видел, как корчилась на кровати Вильская, захлебываясь слезами. Видел, как она пыталась заглушить боль, которая растекалась по телу, подобно электрическому разряду, и все, что мог сделать, – это направить горечь девушки в русло, предначертанное судьбой.

Взмахом руки избавил ее от ненавистных чувств сожаления к себе самой. Вильская справится со всем, уничтожит каждого.

О нет, я не убил ее, но одно присутствие Саши умертвляло любого, кто придется не по душе.

Девушка перестала извиваться на кровати и уставилась на потолок пустыми заплаканными глазницами, скрестив руки на груди. Я замер, на мгновение подумав о том, что она заметила меня, но нет – Саша перевернулась на бок, накрылась с головой одеялом и заснула, окутанная магией Сатаны.

Глава 43

Александра Вильская

Гуляй, шальная императрица

– Саша, вставай! – Оля влетела в комнату и начала теребить за плечо, стараясь разбудить и, желательно, спихнуть с кровати, чтобы я случайно ненароком на заснула между ее поучительными речами, которые слышала каждый раз, когда эта бестия оказывалась в нашем доме.

«Саша, почему у тебя платья валяются, как куча мусора? Саша, почему, почему ты опоздала на одну секунду? Почему, почему, почему…»

Я сладко потянулась в кровати и по-кошачьи выгнула спину, с удовлетворением наблюдая за тем, как Оля начинает медленно закипать, словно чайник на плите. Она села на стул напротив, закинула ногу на ногу и обхватила ладонями колено, выпрямив спину.

Княжна, породу которой видно сразу.

Оля сдалась:

– Саша, почему…

– Ла-ла-ла.

Я заткнула уши руками, лишь бы не слышать очередное нравоучение из уст подруги. Оля была хорошей девушкой, но ее занудство порой выбешивало до безумства, и, чтобы избежать ссоры на этой почве, приходилось самоликвидироваться таким образом, ожидая, пока Романова смилостивится и решит переключить разговор на другое русло.

Княжна сидела так прямо, будто проглотила железный кол, не позволяющий дышать должным образом. Она нарочито деловито начала постукивать ногой об пол, что выдавало крайнюю степень раздражения. Мы просидели без малого так минут десять, сверля друг друга взглядом, со стороны наверняка напоминая упертых коз, в головах которых одна извилина, да и то на двоих. Наконец-то Оля сдалась, вскинув ладони вверх, признавая поражение. Я издала победный клич и убрала руки от ушей, ехидно усмехнувшись. Княжна громко цокнула, встала со стула и присела на край кровати, протянув руку. Я с радостью обхватила пальцы подруги и потянула на себя – та со смехом повалилась рядом и растянулась на спине, устремив взор на потолок.

– Я к тебе зачем забежала… Сегодня в кабаке неподалеку устраивают вечер с песнями и танцами.

– Как в Купалу?

– Почти, только там вход по билетам, представляешь? – Оля заговорщически зашептала, а у меня внутри все затрепетало – неужели законопослушная княжна что-то задумала?

– Продолжай, милая, продолжай, я не могу прервать твой поток мыслей своей пустой болтовней, а то мало ли, умные слова так и не успеют сорваться с языка.

Оля в отместку ущипнула меня за бок и увернулась, когда я захотела ответить на этот ласковый, полный любви и нежности жест подруги.

– Да остановись ты! – сквозь смех произнесла княжна, отчего мне пришлось сдаться, интерес сейчас был выше детских шалостей. – Я достала нам билеты.

– Ты… что? – Я подскочила на кровати и широко распахнула глаза, отчего наверняка стала похожа на лягушку с местного болота.

– Я достала нам билеты, – с мечтательной улыбкой на устах произнесла Оля и полезла в карман платья, достав оттуда смятые бумажки, и протянула одну мне. Я схватила их и начала пристально рассматривать.

– Кто ты и что сделала с Олей?

– Перестань! – шикнула подруга и покосилась в мою сторону, решая – вырвать билет, перед тем как уйти прочь, или оставить. Я сразу поняла ее недобрый взгляд и прижала бумагу к груди, как заветный подарок.

– Не посягаться на святое! Но, Оль… Когда мы хотели с тобой повеселиться на Купалу, Азаров появился из ниоткуда, словно черт из табакерки, и даже не дал допить самогон в лесу…

– Да, жалко было оставлять добротную бутылку в лесу… Хотя мы могли с самого начала догадаться, что кто-нибудь обязательно ее отыщет и возьмет себе. Глупо было возвращаться наутро и искать ее…

– Но это не отменяет того факта, что Азаров может нагрянуть в любой момент и прекратить веселье. У этого пройдохи везде глаза и уши. У него чуйка на то, чтобы побыстрее испортить нам все веселье.

– Саша, но… Даже если бы он хотел это сделать, насколько мне известно из писем отца, дела в Смоленской области идут отвратительно. Азаров пытается погасить восстания и мятежи, но они начинают разгораться в других местах. Я думаю, у него есть дела поважнее, чем лишать нас веселья и мчаться через полстраны, чтобы не дать нам выпить стакан пива.

– Да, ты права.

Оля заметила перемену настроения и, повернув голову, обхватила на ощупь мою ладонь и сжала прохладными пальцами.

– Он не бросал тебя, так нужно.

Я сглотнула ком в горле и улыбнулась, но, судя по тому, как скривилось лицо подруги, вышло паршиво. Решив сменить тему, воодушевившись вылазкой вечером, развернулась на бок, подперла ладонью щеку и поиграла бровями перед Олей.

– Так что, сегодня в нашем распоряжении кабак, алкоголь и красивые мужчины?

– Саша, как тебе не стыдно!

– Стыдно, когда видно, а передо мной, как ты знаешь, еще ни один мужик штаны не снял, так что рано списываешь с пути истинной девственницы.

Оля застонала и прикрыла глаза свободной ладонью, чтобы скрыть румянец на щеках.

– Так что, во сколько отбываем?

* * *

Вечерело. Я сказала отцу, что мне нездоровится и остаток дня проведу в кровати, поедая плюшки с сахаром и запивая литрами чая с лимоном и малиновым вареньем. Он сказал, что придет проверить мое состояние, когда закончит дела. Я демонстративно закашлялась, едва не выплюнув легкие, и, судя по тому, как лицо матери исказила гримаса брезгливости, пара капель слюны попала ей на лицо. Поделом. Она сидела с отцом в кабинете и пыталась вникнуть в государственные дела, но все, на что хватало ее умственных способностей, – это подобрать сумочку под цвет платья.

Поправив распущенные волосы и забрав пряди у лица, села на кровать и стала ждать сигнала от Оли. Я нервничала, то и дело приглаживала красное платье, обтягивающее талию и оголяющее грудь.

Если увидит отец, то точно оттаскает за космы, а потом и вовсе отправит в женский монастырь на перевоспитание. Попасться на глаза Азарову в этом плане было бы легче – моргнула пару раз, отвлекая внимание, ударила между ног да побежала в комнату. Этот бугай пока разогнется, в себя придет, башкой сшибет все картины, я уже скроюсь и буду издеваться, что позову отца, если молодой советник не прекратит домогаться. С удовольствием представила картинку, как из ушей Гриши валит пар, а сам он, пытаясь совладать с эмоциями, сжимает кулаки и стирает зубы до крошки.

Я тут же отмахнула все мысли о предателе и выпрямилась, уподобляясь Оле. Наконец-то услышала внизу неумелый свист, который больше напоминал хрюканье подвыпившей свиньи.

Какой позор, столько лет дружить со мной и не научиться нормально свистеть. Да на тебе ни один нормальный мужик не женится! Надо научиться ставить их на место: свистнула в ухо, оглушила – получила звание лучшей жены.

Первое время я пыталась наставить подругу на путь истинный, но она в ответ что-то бормотала про то, что мужчина главный в доме, надо его слушаться и делать все, что попросит или прикажет. В такие моменты едва сдерживалась, чтобы не влепить жертве шаблонного брака подзатыльник, дабы мозги встали на место.

Снова раздался свист. Слава богу, в этот раз вышло не так погано, как в первый. Я подорвалась и вцепилась руками в подоконник, перевешиваясь телом на ту сторону, едва касаясь ногами пола.

– Птичка моя прилетела… Коршун не явится в кабак надрать наши прекрасные зады?

– Отец спит, – прошипела Оля и начала нервно оглядываться по сторонам, проверяя, не следит ли тот, кто сможет доложить императору о побеге дочери, – быстро спускайся. Я тебе под окно соломы натаскала из конюшни, сколько могла. Ноги не сломаешь, максимум откусишь болтливый язык.

– Обожаю тебя, – промурлыкала я, вставая на подоконник. Собравшись с духом, перекрестилась и спрыгнула вниз – пара соломинок вонзилась в бок, но в целом падение прошло сносно. Я вылезла, стряхнула с себя остатки спасательного матраса и обняла подругу, которая напоминала запуганного кролика: у княжны была мания преследования – за ней всегда кто-то следил. Даже если это был кролик, пробегающий мимо, Романова упорно пыталась мне доказать, что видела силуэт в кустах.

Бог с ней. Пусть потешит свое самолюбие.

– Пошли? – прошептала я на ухо Оле, и та кивнула, отстранившись. Подруга взяла меня за руку и повела к кабаку через лес.

Я вприпрыжку шла за девушкой и предвкушала веселый вечер в надежде, что отец, в котором резко проснется приступ любви к дочери, не решит заглянуть в мою комнату и не увидит только скомканную подушку, накрытую одеялом. Отмахнувшись от ненужных мыслей, портящих настроение, ущипнула Олю за бок – она взвизгнула и попыталась отомстить, но я благодаря своему маленькому росту и небольшому весу увернулась и начала тыкать пальцем в здание, которое показалось на горизонте. Подруга напряглась, наверняка подумав, что за нами снова следит невидимый силуэт, но тут же облегченно выдохнула, когда взгляд пал на кабак, где собралось уже порядка двадцати мужчин и женщин, громко переговаривавшихся на крыльце.

Если верить слухам, то это место было свободно от пересудов и титулов – все были равны, независимо от того, дочь императора ты или простой конюх, который заглянул на пару часов, чтобы испить крепкого пива и посмотреть на девушек, в душе надеясь, что одна из них разрешит дотронуться до себя.

– Оля, ради бога, дыши, никто тебя не сдаст отцу. К тому же ты сама привела меня сюда, так что давай расслабься и получай удовольствие.

Глаза подруги полезли на лоб.

– Удовольствие в смысле выпей, поцелуйся с кем-нибудь, что ты в самом деле? – спешно добавила я, боясь, что княжна может в любой момент передумать.

Но она с вызовом спросила:

– Тебе не кажется, что в последнее время мы стали слишком много пить?

– Когда кажется, креститься надо.

– Женский алкоголизм неизлечим, – продолжила Оля, витая в своих мыслях. – Вспомни Анну Викторовну, местную доярку, тихую, скромную, но стоит попасть капле алкоголя в глотку, так все… Трое мужчин не могли утихомирить, а одному она чуть причиндалы не оторвала.

– Оля, – наигранно возмущенно произнесла я, – императрица самолично вымоет твой рот куском хозяйственного мыла, а оставшееся заставит съесть, как лакомый десерт.

– Да знаю, знаю… Пошли уже, пока я остатки смелости не растеряла.

* * *

Вечер прошел даже еще лучше, чем я ожидала. Пиво лилось рекой, вяленое мясо и запеченные на костре караси, выловленные в местном пруду, наполняли рот слюной. Оля, к всеобщему удивлению гостей, вела себя достаточно раскрепощенно – танцевала с каким-то мальчишкой, оказавшимся подмастерьем кузнеца. Он порядка двух часов охаживал княжну подвыпившей походкой, подмигивая и заигрывая бровями. Я в такие моменты пригубливала пива, смотря на это мракобесие поверх бокала и закатывая глаза.

Наконец Романова сдалась – точнее, сдались выпитые ею две кружки темного пива, которые она даже и не думала закусывать. В кабаке пахло алкоголем, сигаретами и по́том, пропитавшими стены и потолок. Дверь хлопала не переставая: кого-то выносили на улицу провериться, кто-то сбегал из шумного места, чтобы уединиться.

Кабак представлял собой каменное строение в сотню метров с деревянной крышей и шаткой дверью, которую не снесло с петель в морозную стужу разве только что по счастливой случайности и при помощи высших сил, не иначе. Обшарпанные серые стены, выкрашенные краской, местами были покрыты засохшими каплями вина, пива и чего-то белого, природу происхождения которого мне знать не хотелось совершенно.

Кефир пролили. А что, в нем тоже есть градус, так что вполне себе сойдет за алкоголь.

Деревянные столы и скамейки вокруг, ракообразный проем на кухню, где стояли пара печей и бочки с водой. От пытливых глаз комнатушку скрывала плотная черная ткань, но мне удалось рассмотреть частичное обустройство, когда молодая девчушка выходила оттуда и принималась разносить зажаренного карася с золотистой корочкой и солью, посыпанной сверху. Когда тарелка оказалась на нашем столе, я не сдержала радостного визга и набросилась на рыбу, начав сдирать пришкваренную шкурку и есть, облизывая пальцы.

Оля уже вовсю флиртовала с подмастерьем кузнеца, рука которого с каждой минутой становилась все ближе к спине княжны. Я старалась не обращать внимания на эти телячьи нежности, но обида все-таки кольнула – чем я хуже остальных? Все сидят, обнимаются, целуются, а я только и делаю, что пожираю рыбу в углу, подобно облезлой голодной кошке. Азаров этот еще… черт эдакий… вернулся бы, что ли, пораньше, понял, что меня нет в комнате, и весь такой разъяренный отправился бы на поиски, подняв на уши всю империю. А я что, а я ничего, сижу себе тихонько, рыбку ем.

Я закинула последний кусочек в рот и запила его двумя большими глотками пива, стерев остатки пены с губ тыльной стороной ладони. Рядом, словно из воздуха, нарисовался едва стоящий на ногах молодой человек с волосами и бородой пшеничного оттенка, держащий в руках сорванный на клумбе цветок. Я медленно подняла взгляд и подперла щеку ладонью, поставив локоть на стол.

– Прошу ли… ик… я познакомиться с таким… ик… прекрасным созданием?

Саша, давай, не все же сидеть одной, как старой деве.

Но вместо этого вырвалось не то, что планировалось:

– Пшел вон, пес шелудивый.

Мужчина пару раз моргнул, видимо, пытаясь понять, что я сказала, потом махнул рукой и ушел прочь, начав предлагать выдранный бедный цветочек другой жертве. Тяжело вздохнув, выпятила руку и махнула ею, потеряв всю надежду на хоть какое-то знакомство сегодня. Так, просто для поднятия самооценки.

Гости начали расходиться, музыка стихла, крики стали отдаляться. В суматохе, пока пыталась выбраться из душного кабака с настроением, пробивающим днище ада, я почувствовала слабое прикосновение к спине и резко обернулась, сжав руку в кулак.

Бей в кадык, а потом между ног и только после этого убегай, сверкая пятками, – вот и проверим, эффективна ли методика Азарова с нежеланными поклонниками.

– Илья? – Я удивленно выгнула бровь и расслабилась, встретившись взглядом с нашим конюхом. – Ты тоже тут?

– Как видишь. – Он смущенно улыбнулся, обнажив зубы – между передними была небольшая дыра.

– Ты домой?

Он кивнул и подтолкнул в спину, чтобы сошла с крыльца и освободила проход.

Надо же, какой скромный, но зато как умело управляется с лошадьми…

– Не проводишь даму? Или ты торопишься?

– Нет-нет, что ты! С радостью!

Воодушевленный конюх согнул руку в локте и уверенным шагом повел меня в сторону дома, обводя через изогнутые корни и говоря, где нужно пригибать голову, чтобы не выколоть ветвями глаза. Мы шли не больше десяти минут, но я бесцеремонно лапала руки, грудь Ильи, ощущая ладонью, как бьется его сердце, как у загнанной в клетку птички. Удовлетворение растекалось по венам и придавало еще больше уверенности. Когда мы подошли к дому, я привстала на носочки и поцеловала конюха в щеку, даже в темноте заметив, как его лицо залил девственный румянец. Усмехнулась про себя и вошла через черный вход, на прощание помахав своей жертве.

Воодушевленная, я беспрепятственно проникла в свою комнату и закрыла дверь на щеколду, после чего прислонилась к деревянной поверхности и ойкнула – она была ледяная. Может, окно не закрыла?.. Но на улице стояла духота…

Отмахнувшись от назойливых мыслей, зажгла две свечи и поставила их на стол, подошла к зеркалу, которое подарил отец за хорошее поведение, – в два метра высотой, ножки отлиты из золота, а по краям, если приглядеться, можно было увидеть маленькие алмазы, поблескивающие в лунном свете.

Начала тихо напевать под нос песню и рассматривать собственное отражение, а спустя мгновение замерла. Около стены стояла девушка в свадебном платье и накинутой на лицо фате, около нее в воздухе витали снежинки и таяли сразу, как только касались пола. Только на их месте появлялась не вода, а какая-то булькающая вязкая жидкость, напоминающая руку, пытающуюся сквозь оковы вцепиться в глотку первой попавшейся жертве. Призрак стоял не шелохнувшись, а затем поднял ладонь, щелкнул пальцами и растворился в воздухе, будто его и не было вовсе.

Я рухнула на пол и вцепилась пальцами в подол платья, который рвался под натиском дрожи. Одна свеча шелохнулась, но не потухла, пробуждая воспоминания, забытые под гнетом страха.

Ванна. Свечи. Девушка, оберегающая раненный ножом живот.

Меня вырвало на пол всем, что съела и выпила за сегодня.

Глава 44

Григорий Азаров

И рука не поднимется

совершить грех

Я устало потирал глаза, облокотившись локтями о стол. За окном вставало предрассветное солнце, согревая лучами и освещая все вокруг, пробуждая к жизни. Я не спал всю ночь и чувствовал себя поистине погано: в глаза будто насыпали песок, во рту пересохло, а руки дрожали, словно таскал тридцатикилограммовые мешки с картошкой. Но тем не менее нашел силы и пришел в Смоленский кабак – единственное, пожалуй, место, открывающееся в шесть утра. Я заказал крепкий кофе, омлет и жареную колбасу, проглотил все за один присест и откинулся на спинку деревянного стула, своей мягкостью сравнимого разве что с каменной глыбой.

За ночь удалось уничтожить дюжины две диких бесов – не тот результат, на который рассчитывал, но это лучше, чем ничего. Оказалось, твари только пробуждались ото сна и не думали, что я смогу нанести удар, проткнув головы деревянными палками, а потом скормить сердца и другие части тела кикиморам, поджидающим свой лакомый кусок, как пес около будки.

Девушка забрала посуду, поставила на стол графин с водой, стакан со сколом и, подмигнув, скрылась за массивными дверями, отделяющими кухню от основного зала, куда начали прибывать гости – позавтракать перед тяжелым рабочим днем. Этот кабак посещали шахтеры и мужики, работающие в полях, для которых утренний прием пищи был сродни любви к матери – единственная святыня в жизни.

Я налил прохладной воды в стакан и выпил его залпом, осторожно поставив обратно на стол. Кругом слышались матерные разговоры, глупые шутки, рассказы о том, как очередной болван провел ночь между ног пышногрудой доярки. Меня едва не вырвало от того, насколько пикантными были эти подробности. Отвернувшись в окно, стал пристально наблюдать за бегущими детьми, спешащими на работу взрослыми, и в груди на мгновение появилось чувство пустоты и одиночества.

Как там Саша?

Может, стоит написать письмо и все рассказать как на духу?

Отмахнувшись от этой мысли, я почувствовал слабое прикосновение к плечу и обернулся. Девушка, разносившая еду, держала в одной руке листок с ценой за завтрак, а другую продолжала удерживать на моем теле. Молча достал мелочовку, вручил и встал, поблагодарив за завтрак. Еда здесь оказалась весьма сносной, по крайней мере свежей. Я решил приходить сюда хотя бы завтракать и обедать, поскольку приготовленное в трактире, где остановился, можно было подавать разве что крысам – все сырое, несоленое, приготовленное абы как и побыстрее. Я не был привередой в еде, но сидеть в углу и грызть сырой картофель не хотелось совсем.

Только я вышел за порог, как меня окрикнул женский голос – следом за мной выбежала та, что разносила еду. На мой удивленный взгляд она поправила копну рыжих волос, смущенно улыбнулась и протянула сдачу.

– Ох, что вы, не стоит. Оставьте себе, может, купите какую-нибудь безделушку.

Но женщина продолжала протягивать руку, стыдливо отводя взгляд.

– Что-то случилось? – решился я задать вопрос, сам не ведая почему. Женщина втянула воздух с такой силой, что казалось, еще немного – и на груди порвется платье.

– Меня зовут Евгения.

– Григорий, – отозвался я, не до конца понимая, чего девушка от меня хочет. На вид ей было не больше тридцати.

– Я… подумала… я заканчиваю в семь, не могли бы мы прогуляться?

Ах вот в чем подвох…

До девяти часов мне надо избавиться еще от парочки диких. Поскольку в городе я был впервые и никого толком не знал, решил составить компанию Жене, цвет кожи которой почти что слился с цветом волос.

– В семь не смогу. В десять часов подойдет?

– Да… я буду… ждать здесь.

Я кивнул, развернулся на пятках и побрел в сторону трактира, где остановился несколькими днями ранее. В голове то и дело мелькали мысли о Саше, и первое, что сделал, когда вернулся в свое временное пристанище, – достал листок бумаги, чернила, перо, сел за стол и долго сидел, думая о том, что же написать.

Банальное «Здравствуй, как проходит твое обучение?» могло вывести Сашу из себя – она всегда говорила, что подобные заискивания подойдут разве что для обделенной мозгами дамочки.

Попросить прощения? Уверен, за это меня четвертуют, как только вернусь домой.

Собравшись с мыслями, плавно заскользил по бумаге, высказывая все, что на душе.

Саша, Сашенька. Признаться честно, даже не знаю, с чего начать. Хотелось бы прокричать о том, что сожалею о случившемся, но вряд ли на тебя это подействует. Ты никогда не верила сопливым словам, чем и раздражала подхалимов.

К твоему, наверное, великому несчастью, я пока жив, здоров и умирать не собираюсь. Да и как могу, не доведя тебя до белого каления своими выходками?

Как ты? Что нового происходит в жизни? Все ли хорошо с Лешей?

Чувствую себя маленьким мальчишкой, которого заставляют первым произнести тост на дне рождения троюродной бабушки по третьему колену отцовской линии (не знаю, есть ли вообще такое родство, но смысл, надеюсь, понятен).

Если перестать устраивать этот цирк, то я безумно по тебе скучаю. Не как друг, а как мужчина, желающий быть рядом.

Я трус и могу признаться в этом.

Дурак.

Идиот.

Болван.

Называй как хочешь, но прошу – читай мои письма и ответь хотя бы на одно.

Азаров.

Я не стал перечитывать письмо, чтобы не возник соблазн что-то переписать или разорвать его в клочья. И ноги сами понесли меня на почту. Когда дело было сделано, вышел на улицу, закурил и затянулся так, что сгорела за раз половина сигареты. Я поднял голову вверх, встретившись с голубым ясным небом с белоснежными облаками, и в кои-то веки ощутил себя приятно опустошенным.

* * *

В восемь часов я завалился в трактир, поднялся на второй этаж и принялся быстрее смывать с себя грязь и пот, кровь бесов. Сполоснул лицо, тело, причесал мокрой пятерней волосы и посмотрелся в зеркало: сносно, испугать Женю не должен.

Возможно, одиночество, а возможно, отсутствие женской ласки сказались не самым лучшим образом – пытаясь заглушить это саднящее чувство, я был согласен на жалкие крохи внимания. Наскоро собравшись, вышел из дома, купил около трактира небольшой букет полевых цветов и пошел на встречу с Женей, которая стояла в назначенном месте, сжимая руками деревянную ручку корзины, откуда доносился аромат свежеиспеченных пирожков с мясом. Слюна непроизвольно выступила во рту, и я чертыхнулся, что последний раз ел утром, когда попрощался с девушкой. В животе заурчало, но я сглотнул подступившую жидкость и, поприветствовав Женю, протянул букет. Ее лицо залил румянец, отчего я почувствовал себя в этот момент почему-то по-скотски. Женщина протянула в ответ корзинку с пирожками:

– Угощайтесь, испекла специально для вас.

– Мы можем перейти на «ты»?

– Да… – с запинкой произнесла Женя, – конечно.

Я взял корзинку в одну руку, а вторую согнул в локте и протянул девушке. Та, как змея, будто того и ожидала, обвила ее своими тонкими изящными пальцами, совсем не походящими на поварские – грубые, мозолистые, все в трещинах. Молчание между нами затягивалось, а мне, к великому стыду, не шли никакие темы для разговора – они постоянно возвращались к Саше, которая осталась одна, и все, что я ей оставил, – дурацкая записка, написанная впопыхах.

– А ты не из наших краев, да? Не видела тебя раньше. – Женя первая начала разговор, за что я был ей благодарен.

– Да, приехал по делам.

– Надолго?

– Надеюсь, не больше чем на год.

Дальше мы вновь шли в полной тишине. Вокруг витал запах жареного мяса, паленых дров и слышны были пьяные песни мужиков, которые после рабочего дня забежали выпить кружку-другую. Мы уходили прочь от людских улочек и наконец вышли на тропинку, ведущую к старым деревянным домам, обнесенным забором с железной калиткой. Женя достала небольшой ключ из корсета, провернула пару раз и впустила меня вперед, после чего вошла следом и заперлась. Пройдя вперед, она зажгла свечу.

– В первый вечер приводишь малознакомого мужчину в свой дом? Отчаянные же женщины пошли в империи.

– У тебя глаза добрые, – парировала в ответ Женя и сняла обувь, поставив в угол. Я сделал то же самое и прошел в небольшую комнатушку, где единственным источником света была почти что догоревшая свеча, стекающая неровными восковыми кляксами на стол с ажурной салфеткой.

– Присаживайся. Раскладывай пирожки по тарелкам. Надеюсь, они еще не успели остыть.

– Ты готовила их на работе? – удивленно спросил я и, скинув легкий платок с корзины, втянул носом аромат пирожков с мясом, где местами стекало масло, не успевшее насытить тесто. Не удержавшись, схватил один и в два укуса проглотил. Женя вошла в комнату, держа в руках два граненых стакана, наполненных пивом. Видимо, мое выражение лица напоминало нашкодившего мальчишку, своровавшего яблоки в соседском дворе, отчего девушка звонко рассмеялась. Уголки моих губ дрогнули в ответ.

– Ешь, по глазам вижу, что голодный.

– Что-то ты слишком многое успела определить по глазам.

– Потому что они – зеркало души. А пока давай просто поедим.

Мы сели за стол перед разложенной на трех тарелках выпечкой и стаканами с пивом. Я провел указательным, покрытым шрамами пальцем по краю и недоверчиво посмотрел на Женю, которая цедила напиток, стараясь не смотреть в мою сторону.

– Так зачем?

Женя подобралась и застыла, наверняка ожидая подобного вопроса, но в итоге решила промолчать, оставив место для полета фантазии. Только вот подобное меня не устраивало. Я продолжал буравить ее взглядом, пока она не сдалась.

– Мне… не хватает мужского внимания, а ты был так одинок утром.

Я усмехнулся уголком губ и залпом выпил пиво, тихо поставив стакан на стол.

– Иными словами, ты позвала к себе, чтобы переспать?

– Я не…

– Да, – подвел я черту в разговоре.

Лицо Жени залило румянцем, что в очередной раз подтвердило мои слова. Был ли я против переспать с первой встречной? Сложный, но решаемый вопрос.

Я встал из-за стола, схватил Женю за руку и повел за собой. Она пыталась сопротивляться, испугавшись, что могу убить. В другой небольшой комнате в паре метров стояла кровать, поверх которой был накинут сероватого оттенка плед. Я мягко развернул девушку и подтолкнул на матрас. Женя широко распахнула глаза, наблюдая за каждым моим жестом, как завороженная. Я присел на одно колено и начал осторожно стягивать с нее чулки, откидывая в сторону и задирая подол платья. Кожа девушки покрылась мурашками, она развела ноги в стороны, облокотившись ладонями на кровать и запрокинув голову назад. Я провел по внутренней стороне бедра шершавой ладонью и надавил большим пальцем на клитор, отчего Женя тихо застонала и чуть выгнула спину.

– Большего я тебе не смогу дать.

– Плевать.

– И после этого мы больше не увидимся.

– Все так говорят, а потом встречают вечером на пороге, желая повторить.

Я проигнорировал слова Жени и принялся, стоя на коленях, расстегивать платье и оголять грудь, которую сдавливал корсет. С каждым расстегнутым крючком девушка двигала бедрами и цеплялась пальцами в плед, едва сдерживая стоны.

– Успокойся, я еще ничего не сделал, – вкрадчиво прошептал я, но девушка не услышала. Должно быть, у нее так давно не было близости с мужчиной, что каждый жест ощущался как дурман. Женя легла на кровать, приподнявшись на локтях, наблюдая.

Я замер, осознавая, что делаю. На душе было не то что паршиво – стало противно от самого себя. Но дело не в Жене, а в Саше, которая возникала перед глазами и с осуждением смотрела, пытаясь понять, что же на самом деле в этот момент двигало моими действиями и помыслами.

Я сбежал, как нашкодивший мальчишка.

На улице начался дождь, проливающийся единым полотном, за которым не было видно ни зги. Я бежал, подставляя лицо под живительную влагу, пытаясь стереть все воспоминания об этом вечере, стараясь не думать о том, а что было бы, если… Поступил по-скотски, оставив Женю одну, но не мог переступить черту – в каждом вздохе, жесте видел Сашу, которая могла проклясть одним взглядом.

Я зашел в трактир и встретился с недоуменным взглядом хозяина, не ожидавшего увидеть меня в такую непогоду. Мужики пили пиво по углам, сидя с унылыми лицами – то ли от усталости, то от непогоды, разбушевавшейся за окном. Поднявшись в комнату, первым делом скинул мокрую одежду, превратившуюся в половую тряпку, развесил на стул и стол, подставив железный таз с грязной водой, чтобы не оставлять разводы на полу. Без сил рухнув на кровать, натянул на себя одеяло и чертыхнулся, пытаясь нащупать сигареты, оставшиеся лежать на столе. Я подорвался, схватил пачку и сжал переносицу пальцами, помассировал, пытаясь унять удушающую головную боль. Поджег сигарету о тлеющий фитиль свечи и затянулся, наплевав на то, что хозяин трактира просил не курить в комнате или хотя бы открывать окно, чтобы запах табака не распространялся в другие спальни, где не было должного проветривания. Прикрыв глаза, вспомнил Сашу, которая на день Ивана Купалы была так невинна и порочна одновременно – ее тело изгибалось в руках незнакомца, которому я сломал нос. И унес Вильскую, как трофей. Девушка пыталась вырваться первые пару секунд, а потом обмякла, отдав бразды правления в мои руки. Все мое нутро откликалось только на нее одну, что пугало и восхищало. Удерживая сигарету между губ, затянулся с такой силой, что половина дотлела сразу, осыпавшись горсткой пепла на кровать, прожигая небольшую дыру. Заплачу, не впервой. Потушив сигарету о ладонь, откинул окурок на пол и лег на кровать, заведя руки за голову, всматриваясь в потолок. Интересно, что сейчас делает Саша: гуляет с Олей или уже легла спать?

Новая волна мыслей, окутавшая разум, прокатилась возбуждением по телу. Чертыхнувшись, откинул одеяло в сторону и увидел слегка подрагивающий член. Обхватив основание, провел вверх-вниз шершавой ладонью и судорожно выдохнул, когда первые капли смазки выступили на головке, начав стекать вниз. Прикрыв глаза, я представил, как прохладные пальцы Саши скользят по члену, доставляя удовольствие. Обхватив возбужденную плоть сильнее, то резкими движениями бедер ударялся о ладонь, то замедлялся, проводя большим пальцем по головке, размазывая влагу. Представлял, как Саша проводит языком по члену, полностью заглатывая, а затем насаживается на него сверху и ускоряется, обхватив грудь руками. Я прикусил нижнюю губу до крови, стараясь не закричать от оргазма, который наступил после рваных толчков. Кончив на живот, какое-то время я водил ладонью по члену, а потом откинулся на кровать, чтобы успокоить дыхание, после чего обтер кожу одеялом, встал и обмыл тело влажным полотенцем, оставшимся перед встречей с Женей.

Я вышел из комнаты и, встретив женщину, которая меняла постельное белье, попросил его сменить, сославшись на то, что в нем завелись клопы. Она прижала руки к груди и поклялась, что такого сроду не было. Я согласно выслушал, стараясь не высказать все как на духу – да, я слаб и буквально пару минут назад занимался рукоблудством, представляя девушку, находящуюся за тысячи километров отсюда, которая наверняка четвертует меня, как только вернусь на родину.

Женщина закончила череду высказываний и пообещала сменить постельное белье в течение получаса. Я поблагодарил ее и всунул в карман передника золотую монету, приложив палец к губам, велев принять плату молча. Она кивнула, улыбнулась и скрылась в темном коридоре.

Я вышел на улицу прогуляться и успокоить мысли. Дождь прекратился так же внезапно, как начался. Шел куда глаза глядят. Даже если вдруг заблужусь, есть язык, чтобы спросить у первого встречного, по какой тропинке вернуться обратно. Жители Смоленска были на удивление отзывчивыми и помогали, подсказывая нужный поворот. Я петлял между улочками, натыкаясь на влюбленные парочки, держащиеся за руки и целующие друг друга на бегу, не мог отвести взгляда от уличных музыкантов, наигрывающих тоскливую мелодию. Нашел небольшой каменный выступ посреди главной площади и присел на него, облокотился на колени и с улыбкой на устах наблюдал за тем, как девушка лет шестнадцати разложила самодельный стол из палок и натянутой тряпки, положила на него угольки, бумагу и начала рисовать на коленях портрет старичка, поедавшего булочку с маком. Ее мазки напоминали акварельный росплеск воды – линии не были четкими, ближе к размытым, что придавало картине необъяснимый магнетизм. Незнакомка через десять минут отложила расписанный лист и взяла новый, начав черкать пейзаж: фонарный столб и вымощенную разбитыми камнями тропинку, тонувшую в лужах. Она высунула кончик языка – видимо, это помогало концентрироваться и вдохновляться.

Я не выдержал и поднялся, подойдя к девушке и наклонившись через ее плечо, с интересом рассматривая росчерк угля.

– А вы сможете нарисовать портрет по описанию? Я оплачу.

Девушка вздрогнула и выронила уголек, который покатился по дороге. Подорвавшись, я успел его поймать, прежде чем он скрылся в кустах, где не было видно ни зги, и протянул художнице.

– Ох, спасибо, – облегченно выдохнула незнакомка и положила уголечек на самодельный стол, обтерев почерневшие руки о фартук, защищавший одежду. – Сейчас достаточно сложно достать уголь. Отцу не нравится мое увлечение, он считает это пустой тратой времени.

Девушка охнула и прижала ко рту ладонь, испачкав светлую кожу, – она не рассчитывала разоткровенничаться с незнакомцем.

– Вздор. Любое творчество имеет право быть, и осуждать творца за его любовь к искусству – без малого преступление, – улыбнувшись, парировал я художнице. – А вам… платили за ваше детище?

Девушка отрицательно мотнула головой, ее плечи поникли, а взгляд потускнел. Я вдохнул прохладный летний ветер, достал из карманов три золотые монеты и протянул художнице. Она испуганно выпучила глаза и замотала головой, отказываясь принимать дар.

– Это не просто так. Я вам золото – вы мне рисунок. Договорились? Купите себе бумаги побольше, мелки, карандаши – все, что может пригодиться.

Я продолжал удерживать в ладони золото. Девушка недолго колебалась и осторожно забрала монеты, наскоро убрав в карман. С лицом, полным довольства, она взяла большим и указательным пальцем уголек, достала чистый лист бумаги и решительно произнесла:

– Говорите, кого и как надо нарисовать. Сестру? Или, может быть, вас самого?

– Жену.

– Вы женаты? – удивленно спросила художница и мельком посмотрела на безымянный палец без кольца.

– Скоро женюсь, – я кивнул головой на бумагу, – давайте начнем.

Девушка заскользила угольком по бумаге, вырисовывая женские черты – пронзительные глаза, чуть вздернутый нос, пышные ресницы. Саша получалась словно живая. У художницы определенно был врожденный талант.

Прошло без малого полчаса, когда девушка протянула мне лист с изображением Саши – даже упрек в глазах получился точь-в-точь. Я бережно забрал рисунок и прижал к груди, не желая, чтобы его кто-то видел. Прохожие начали засматриваться на нас и подходить, чтобы узнать, а что творит посреди главной площади города молодая девушка, с восхищением рассматривая ее рисунки. Старичок, с которого рисовался первый портрет, доел булочку и, ковыляя, подошел к незнакомке, увидел себя среди бумаг и начал горделиво говорить о том, какое невероятное сходство предстало перед его старческими очами. Он выкупил рисунок за пару серебряных монет и удалился прочь, чуть ли не подсовывая людям, прогуливавшимся по улице, рисунок, подстрекая заказать свой. Около художницы образовалась толпа, желающая заказать портреты, – кто-то даже предложил приехать к ним в дом и увековечить всех членов семьи на едином полотне.

Я ушел с площади в свою комнату. На душе стало так хорошо, что хотелось обнять весь мир и не отпускать, желая разделить радость с каждым. Простыни были поменяны, окно в комнату раскрыто, выветривая запах табака. Я скинул одежду, положил рисунок рядом с собой, лег на бок и моментально уснул, представляя, что в этот самый момент Саша тут.

Глава 45

Александра Вильская

Первый шаг навстречу

новому будущему

Это, пожалуй, был первый раз в жизни, когда я возненавидела утро – солнечные лучи нещадно жгли глаза, во рту стояла такая сухость, что еле сглотнула слюну, застрявшую комом в глотке. Почти что свалившись с кровати, подошла к шторам и закрыла окна плотной тканью, облегченно выдохнув. Так-то лучше. На столе стоял графин с водой, наполненный доверху, – его оставил какой-то святой, клянусь.

Я жадно припала губами к графину и начала глотать воду, так жадно, что она стекала по шее и груди. В дверь постучали, но я не ответила – боялась, что, если оторвусь от целительной влаги, она просто испарится, а я буду ходить как злая овчарка весь день и лаять на каждого, кто встанет на пути или скажет слово поперек. И только тогда, когда последняя капля была выпита, соизволила убрать графин обратно и открыть дверь. Я ехидно улыбнулась, увидев на пороге Олю, прижимающую мокрое полотенце ко лбу. От нее пахло перегаром так же сильно, как духами на балу. Она молча прошла в комнату, рухнула на кровать и раскинула руки в стороны, став похожей на морскую звезду, выброшенную на берег.

– И тебе доброе утро, алкашонок, – ласково промурлыкала я и шикнула от боли, пронзающей виски. Осторожно присела на край кровати, закинула ноги подруги на свои и облокотилась ладонями о матрас, прикрыв глаза.

– Саша, мне так стыдно…

– За что? – удивленно спросила я, но с места не дернулась.

– Тот молодой человек, с которым познакомилась вчера, он…

– Этот алкаш нам не подходит, – констатировала я.

– Он выпил меньше меня и еле доволок меня до дома. Господи, что скажет отец, когда узнает…

Я проигнорировала вторую часть душераздирающей речи и ответила только на первую.

– Тогда и расстраиваться нечего – недотягивает паренек до княжеского уровня, не нашего поля ягодка, Оленька. Найдем тебе молодца покрепче.

Оля застонала от бессилия и моего злобного смеха, за который я получила пяткой в бок.

Какое-то время мы вели разговоры ни о чем, пока в дверь вновь не постучались. Я проигнорировала вторжение, но небольшой белоснежный конверт, просунутый под деревянное ограждение, зажег азартный огонек. Я бесцеремонно скинула ноги Оли со своих колен, встала с кровати и схватила листок. Разорвав конверт, откинула его в сторону и бегло пробежалась глазами по написанному, надеясь, что это написал Азаров: как он мается без меня, скучает, жить не может, в петлю лезет – да только она не выдержит этого шкафа. Разочарование от того, что послание не от него, сменилось на удивление и заинтересованность, когда дошла до подписи в конце.

Александра, смею ли попросить Вас прогуляться до пруда сегодня вечером? Только Вы, я и костер у воды.

Илья.

От официального тона у меня едва не свело скулы. Однако тут же дала себе мысленную оплеуху: почему бы не провести вечер в компании молодого человека? Уж всяко лучше, чем сидеть в четырех стенах и заниматься самобичеванием о своей никчемной жизни, из которой даже лучший друг испарился, словно вода под солнцем.

Кого ты обманываешь, глупая овца.

Лучший, да только не друг.

Я услышала шуршание за дверью. Улыбнувшись, подбежала к столу, схватила перо, обмакнула в чернила и написала короткое слово.

Согласна.

Подсунула записку под дверь – ее выхватили тут же. Спустя секунду раздалось тихое победное «да!», и шаги стали удаляться. Оля привстала на локтях и недоуменно посмотрела на меня, ожидая объяснений. Полотенце съехало со лба, прикрывая часть лица, губы были недовольно поджаты.

– Сегодня вечером у меня свидание.

– С кем? – заинтересованно спросила княжна и откинула полотенце в сторону – оно с гулом ударилось об стену и медленно начало сползать, напоминая размазанный кисель.

– С конюхом. – Оля открыла рот, чтобы образумить, как это было всегда, но я ее опередила: – Прикроешь меня?

– Как? – Романова выпрямилась и положила руки на колени, что не предвещало ничего хорошего: она принимала такую позу перед очередным нравоучением.

– Скажи родителям, что останешься у нас. А моему отцу, что поедешь домой. Пока я буду с Ильей, прикинешься мной и полежишь часок-другой в комнате, книжечку почитаешь.

– А если кто зайдет?

– Скажу за ужином, что плохо себя чувствую, и уйду пораньше. Никто и не сунется.

– А я…

– А, да, точно. Я принесу тебе еду в комнату, договорились?

– Чувствую себя рабыней, – обиженно произнесла Оля, но, к моей радости, не отказала.

– Так что, по рукам?

Я протянула ладонь княжне, которую она пожала с секундной заминкой.

– Должна будешь.

– Уж поверь, долги отдавать умею, – с хищным оскалом сказала я и, не теряя драгоценного времени, начала подготовку к вечеру, до которого было не меньше двенадцати часов.

* * *

– Александра, вы…

– Можешь называть меня Сашей – вчера, кажется, мы перешли черту вежливости.

Я спустилась со ступенек и протянула руку, чтобы Илья ее поцеловал. Он жадно припал сухими губами к коже, не вызывая своим жестом никаких эмоций. Ничто не дрогнуло в душе. Я выпрямилась и попыталась выровнять дыхание – пришлось чуть ли не слезать по трубе, чтобы спуститься и встретиться с конюхом. Прислуга и домочадцы сновали туда-сюда, так что риск быть увиденной – огромен.

– Ты сегодня безумно красивая…

– Только сегодня? – Я недовольно выгнула бровь и попыталась вырвать ладонь из хватки Ильи, но он крепко вцепился в мои пальцы и так яростно замотал головой, что, казалось, она сейчас слетит с плеч.

– Всегда… ты всегда была красива, сколько я себя помню.

Улыбнувшись, я сменила гнев на милость:

– Ты обещал ужин у костра или меня подводит память?

Мы шли не более десяти минут, но мои эмоции успели смениться раз десять – от легкого возбуждения неизвестности до праведного гнева на Азарова, которого без малого хотелось четвертовать… или обнять? В любом случае раздражал тот факт, что этот никудышный советник императора даже на расстоянии сотни миль заполнял голову мыслями.

Илья, будто почувствовав смену моего настроения, коснулся ладони и сжал пальцы. Такой незамысловатый жест, но меня передернуло от отвращения, которое я попыталась скрыть за напускной улыбкой. Конюх принял ее за чистую монету, и уголки его губ дрогнули, а взгляд потеплел. В душе зашевелилось неприятное ощущение, что до добра это не доведет, но всяко лучше, чем сидеть одной и пенять на судьбу за то, что она так жестоко обошлась со мной. А с другой стороны, в чем же выражалась несправедливость, на которую я скидываю собственные неоправданные надежды? В том, что мать обращалась с прислугой лучше, чем с дочерью, или тот факт, что единственный человек, которому я могла довериться и с которым могла поделиться всем, что на душе, оставил записку на жалком клочке бумаги?

Ведешь себя как малолетняя истеричная барышня, Вильская, – одернула я саму себя и решила отключить мозг, который, судя по всему, растеряла, появляясь на свет.

– Мы пришли.

Я не заметила, как мы вышли на небольшую песчаную поляну около пруда. Здесь уже горел небольшой костер, огороженный битыми камнями, чтобы огонь в случае чего не смог перекинуться на траву. Плед был постелен на земле, где стояла чуть поодаль корзина с едой и бутылка вина – сквозь притемненное стекло виднелась забродившая пена винограда.

Илья довел меня до места, осторожно посадил, видимо, опасаясь, что могу помять платье, предложил вина, но я отказалась, сославшись на то, что не очень хорошо себя чувствую после вчерашнего. Он понимающе кивнул и отложил алкоголь в сторону, достал из корзины вяленое мясо, хлеб, булочки с маком и небольшой, на литр, бидон с молоком. От удивления я посмотрела на конюха как на дурачка, а затем рассмеялась и попросила дать стакан. Илья смутился, почесал затылок и сказал, что не прихватил их и придется пить по очереди из горлышка. Он украдкой посмотрел на меня, опасаясь за реакцию: не воспримет ли этот жест дочь советника императора как наглость или, того хуже, – оскорбление. Негоже пить и есть из одной посуды с прислугой. Но я с радостью выхватила бидон и сделала два жадных глотка, блаженно прикрыла глаза на мгновение, а затем потянулась за булочкой с маком, вонзив зубы в ароматное тесто, отдающее сливочным маслом. Начала жевать и впервые с уезда Азарова искренне улыбнулась, почувствовав, как тугой узел в груди начинает развязываться – медленно, осторожно, ниточка за ниточкой.

– Каким попутным ветром вас занесло с Олей в то богом забытое место? – между делом спросил Илья и протянул ломоть отрезанного каким-то ржавым ножом вяленого мяса.

– Разве я могла отказать этой авантюристке?! – с наигранным возмущением произнесла я и любезно поблагодарила конюха за угощение, получив очередную смущенную улыбку.

– Признаться честно, я бы не сказал, что Оля такая уж авантюристка. На эту роль больше подходишь ты.

Я даже не поперхнулась булочкой, предугадывая такой ответ. Вместо этого молча отсалютовала Илье почти что допитым молоком в бидоне и проглотила кусочек мяса, который запихнула в рот после того, как доела выпечку. Конюх мотнул головой, беззлобно усмехнувшись, взял с земли палку и повертел прогоревшие дрова – искры летели во все стороны, костер разгорелся сильнее, а кожу начали согревать пламенные лучи. Я обхватила себя руками и устремила взор на бушующую стихию, завороженная тем, как непокорна ее мощь.

– Замерзла? – обеспокоенно спросил конюх и, сев рядом, достал из корзины небольшой платок из овечьей шерсти и протянул мне. От его заботы на душе заскреблись кошки, но я приняла это и накинула шаль на плечи, почувствовав, как тело согревается, – несмотря на теплые дни, ночами бывало прохладно.

– Обними меня, – против воли вырвалось у меня, отчего я замерла на мгновение, боясь, как на подобное отреагирует Илья. Но тот будто только этого и ждал – подполз поближе, обхватил одной рукой за плечи, опускаясь ниже, проверяя грани приличия, а потом робко коснулся талии. Второй ладонью накрыл мои колени, прижатые к груди, и подышал на них, согревая. Мы сидели в полной тишине минут пять, но этой отдушины мне так не хватало – просто оказаться с кем-то вдали от шума, ненужных дум. Илья наклонил голову и коснулся щекой моей головы.

– О чем думаешь? – тихо спросил он.

– О том, как непредсказуема судьба. Сутки назад мы пили в каком-то обшарпанном кабаке, а сейчас сидим у костра с набитыми животами и наслаждаемся единством с природой.

– Да… Думаю, за такую возможность меня вздернули бы на вилы многие конюхи и простые рабочие в вашем доме.

– Отчего же?

– Ты многим нравишься, но… они боятся подходить, боясь, что получат нагоняй.

– И правильно, нечего ослаблять поводок контроля, пусть смотрят издалека, – с издевкой в голосе произнесла я.

Илья ущипнул меня за бок и засмеялся, когда я начала выгибаться, как змея, пытаясь увернуться от щекотки. Платок свалился с плеч, все наши действия со стороны могли бы напоминать спутанный клубок: конюх скользил пальцами по талии, надавливая на ребра и заставляя задыхаться от смеха, а я брыкалась и переваливалась с бока на бок. Наконец, мы оба обессиленные свалились на землю, напрочь забыв про плед. Илья навис сверху, и я впервые обратила внимание на то, как он по-женски мил – кучерявые черные волосы, нос немного с горбинкой, чувственные губы и ямочка на щеке, когда он улыбался. Поддавшись порыву, заправила прядь волос конюха за ухо и улыбнулась, когда он ловко извернулся и коснулся в коротком поцелуе тыльной стороны ладони.

– Что ты делаешь? – прошептала я сквозь потрескивание древесины.

– Когда я сказал, что ты нравишься многим, то в первую очередь имел в виду себя.

– Вот как? – выгнув одну бровь, спросила я и ощутила легкий, давно забытый трепет, когда Илья склонился и коснулся кончика моего носа своим.

– Позволишь?

Я не ответила, только кивнула. В этот момент хотела, чтобы он меня поцеловал. Я была слишком молода, а сожалеть об ошибках прошлого успею в старости.

Илья наклонился и коснулся губ на пару секунд, а затем отстранился – его лицо залил румянец, а кончиков ушей коснулась стеснительная краснота.

Азаров наверняка бы поцеловал меня не так робко…

Я тут же мысленно дала себе оплеуху.

Слава богу, Илья не заметил секундной заминки и, поднявшись с земли, протянул руку. Я вложила свою ладонь в его и встала рядом, стряхивая с платья травинки и небольшие комки грязи, прилипшие к подолу. На небе светил яркий диск луны, лягушки начали распеваться, квакая на все лады. Илья поднял платок, накинул мне на плечи и начал собирать остатки еды, складывать плед, убирая в корзину. Бидоном он набрал воды в пруду и потушил огонь. Поляна моментально погрузилась во мрак, только дотлевающие угли сверкали маленькими бусинами. Конюх взял за меня за руку и уверенно потянул за собой в сторону дома, ловко обходя стороной корни, торчащие из земли, и ветки, намеревающиеся проткнуть глаза и череп невнимательному путнику.

Когда мы вышли к дому, нас встретили тишина и темнота. Только в моей комнате на подоконнике горела свеча и мелькала в окне Ольга, нервно покусывая ногти. Судя по тому, что княжна еще была в покоях, ее не заметили.

– Спокойной ночи. Спасибо за вечер, – улыбнувшись, сказала я и сжала дрожащие пальцы Ильи, прощаясь. Он подался телом вперед, сгреб тело в охапку и поцеловал, но уже не так робко, как в первый раз.

– Я могу рассчитывать на еще одну встречу?

– Если хорошо вычешешь моего коня.

Он опустил голову и мотнул ею, усмехнувшись и уверив в том, что все будет по высшему разряду. Я вырвалась из его объятий, послала воздушный поцелуй и скрылась в темных коридорах. Первое, что сделала, – это сняла туфли и на цыпочках начала пробираться в комнату, с бешено колотящимся сердцем стараясь слиться со стеной, боясь услышать скрип половиц вдали.

Ввалившись в комнату, я положила туфли и медленно сползла по двери спиной, вытянув ноги и приложившись головой о деревянную поверхность – пусть думают, что мне настолько плохо, что уже начала сама себе увечья делать. Оля как ошпаренная побежала ко мне и упала на колени, начав бессмысленную череду расспросов, от которых начала кружиться голова и стало тошнить – все-таки тот кусочек мяса явно был лишним. Я вскинула руку, попросив княжну помолчать, поднялась на ноги и рухнула на кровать, постучав рядом с собой по матрасу. Подруга легла сбоку и выжидающе на меня посмотрела, но сон уже крепко вцепился и не хотел отпускать.

Не мое. С Ильей я никогда не смогу забыться.

С такой мыслью я заснула, вновь вспоминая Азарова.

Порой от своей наивности и глупости, какой-то несуразной одержимости хотелось помыть мозги хозяйственным мылом, но пока чувство самосожаления меня вполне устраивало.

Глава 46

Так ли страшны призрачные думы,

как о них говорят?

Девушка сидела на холодном полу и отсутствующим взглядом всматривалась в закат. Солнце отличалось от того, каким она помнила его при жизни: черное, словно вымазанное в краске, небосвод окрашивался в серые тона, отчего на душе разрасталась пустота, которую ничем невозможно заполнить. Воспоминания, дарованные им от прошлой жизни, медленно стирались из памяти. И вот девушка уже не помнит, какого цвета были ее глаза, волосы, какую одежду любила и как проводила вечера.

Он сделал ее ручной зверушкой. Все действия – только ради ее блага и их светлого будущего. Но это была ложь. Возможно, тогда, сотни лет назад, он действительно любил и готов был на многое ради их счастья, но сейчас это напоминало бред сумасшедшего, одержимого мнимой идеей.

Она попыталась уничтожить сосуд, но только разозлила. Каждая ее попытка никогда не увенчивалась успехом. Иногда бог, ее бог, слышал молитвы и умертвлял сосуд еще в утробе матери, которая оплакивала потерю дитяти не один год, не желая смириться с такой участью. Но однажды ей удалось. Когда грань между живыми и мертвыми стала тоньше, девушка воспользовалась моментом и убила девочку лет трех от роду. Чувство стыда и вины нахлынуло с головой, но она сделала это, пошла против того, кого любила. Разозлившись, он запер ее на сотню лет в клетке собственного разума, подготавливая все для последующего воскрешения. И в этот раз у него все получится… Девушка чувствовала это. Мертвая душа колыхалась, как лист на ветру, некогда прозрачная кожа местами покрывалась плотью, как тогда, при жизни. Она могла ощущать толчки нерожденного дитяти в утробе, и это причиняло непосильную боль. Призрак знал, что это мираж, проделки Сатаны, чтобы сделать еще хуже, уничтожить все святое, что было когда-то в их жизни.

Глава 47

Александра Вильская

Что же ты наделало,

глупое дитя…

Жизнь вошла в привычную колею, и уже ничего не омрачало моего существования. Почти ничего. Письма Азарова приходили чуть ли не каждый день – в них он рассказывал о том, как тяжело вдали от дома, как скучает, тоскует, и писал прочую ерунду, которую я почти никогда не дочитывала до конца, сжигая сразу или разрывая на множество кусков, подкидывая в воздух, а затем топча, выплескивая ярость. Прислуга, если заставала меня за подобным, молча клала на кровать постельное белье и уходила, странно поглядывая. Но в такие моменты было наплевать на всех, только бы заглушить несдерживаемую ярость и ощутить полное опустошение в душе.

Илья после того вечера, проведенного в лесу, начал ходить за мной как теленок: то цветы принесет, нарванные где-то в поле, то поможет донести стакан воды, будто считал меня немощной старухой, которая не в состоянии сделать это самостоятельно. Порой такое поведение порядком раздражало, но этот мужчина – второй после Азарова, кого смогла подпустить к себе близко. Нет, я не делилась с конюхом тем, что на душе, но его компания рядом как бы облегчала жизнь, давая хоть какой-то просвет в череде удушающих мыслей.

И сейчас, сидя на подоконнике, я наблюдала за тем, как Илья машет рукой и зазывает к себе. Жестом показала, что не могу спуститься, поскольку никто толком, кроме Оли, и не знал о наших так называемых отношениях – встречи происходили по ночам под семью замками тайн, когда засыпали все домочадцы и слуги покидали эти стены до следующего утра, возвращая в дом размеренную жизнь. Взгляд конюха померк после отказа, он развернулся и ушел в конюшню, обидевшись, словно ребенок. Меня это раздражало даже больше, чем Азаров, который укатил за тридевять земель и попивал там себе самогонку. Или нет. Не знаю, чем он там занимался на самом деле, но определенного трагизма ситуации придать хотелось. Правда, это больше походило на театр одного актера в моем лице, но это было совершенно неважно. Главное, что я была довольна своими псевдостраданиями.

Порой, лежа ночью без сна, прокручивала в голове моменты, связанные с Азаровым, которые согревали душу. Вот его привязали к лошади за ногу, прокатили по полю и остановились только тогда, когда мозги встали на место. Вот я поджигаю его комнату и наслаждаюсь предсмертными криками корчащегося на полу обугленного тела. В такие моменты мне неистово хотелось, чтобы там, куда он уехал, советник императора икал до потери пульса.

Я соскочила с подоконника и прошла к шкафу, достала оттуда простое зеленое платье, развевающееся при ходьбе, и почти что столкнулась лоб в лоб с прислугой, которая принесла письмо и, молча протянув его мне, развернулась на пятках и быстро скрылась в коридоре. Пожала плечами вслед и зашла обратно, с силой захлопнув дверь. Знакомый до аллергического зуда почерк. Подняв конверт на свет, я определила место разреза и, вскрыв, достала письмо. Стоило мне прочитать пару строк, как сердце сделало удар, а потом замерло, во рту пересохло, ноги сделались ватными, отчего пришлось присесть на кровать.

Встретил женщину… близость… я тебя люблю.

Как он мог все это уместить в одном письме? Я читала его по диагонали, считая, что знаю, что будет написано, наперед, но взгляд зацепился за эти слова, как цепляется без пяти минут мертвец за право на жизнь. Не став дочитывать, разорвала бумагу на мелкие клочки и откинула прочь, зарывшись ладонями в лицо, стараясь заглушить рвущиеся наружу крики. Я осознавала, что до того, как Азаров признался мне в любви, у него были связи, но чтобы теперь… вот так?..

В дверь снова постучались.

– Прочь!

Из-за рыданий я не слышала, что говорили за дверью. Чей-то голос послышался совсем рядом. Прохладные пальцы осторожно отвели мои ладони в стороны, и заплаканными глазами, затуманивающими взор, я увидела Олю, стоявшую на коленях, на ее лице отразилась паника.

– Что случилось? Почему ты плачешь?

– Азаров… у него была близость с женщиной.

Княжна пару раз растерянно моргнула и повела плечами, мол, и что такого?

Я вдохнула воздух без малого десяток раз и, немного успокоившись, заговорила:

– Он переспал с ней, понимаешь?

– Но ведь ты проводишь вечера с Ильей, позволяешь себя целовать и обнимать.

– Это другое!

Оля скептически повела бровью, да и сама я понимала, что со стороны это все звучит до ужаса дико и нелепо, но сломленная гордость не давала возможности здраво мыслить.

– Я думала, что он правда меня любит, – тихо прошептала я, после чего икнула, и слезы вновь потекли по лицу. Княжна встала, налила в стакан воды, протянула мне и села на кровать, скрестив ноги в лодыжках. Я посмотрела на нее озлобленным волчонком, отчего та фыркнула в ответ и похлопала ладонью по матрасу. Я села рядом с подругой и положила свою голову на ее плечо, снова икнув и отпив немного воды.

– Ты меня, конечно, прости, но тебе же не пять лет, чтобы реагировать на подобные заявления со стороны взрослого мужчины истерикой. Подумаешь, гульнул на стороне. Ведь любит-то он тебя.

Я выпрямилась так резко, что заехала Оле макушкой по подбородку, и уставилась на нее, не веря своим ушам.

– Оля, ты дура? – только и смогла вымолвить я, напрочь забыв про Азарова. Теперь меня волновал куда более важный вопрос: какого черта ты не на моей стороне, княжна?!

– Стала таковой, когда с тобой связалась, Вильская, – без злости в голосе спокойно ответила Оля и пригладила несуществующие на подоле платья складки, вновь приняв позу строгой учительницы. Я отодвинулась от греха подальше и выпила стакан воды залпом, расплескав пару капель на ключицы. Поставив емкость на пол, уставилась в одну точку, не моргая. Княжна все поняла сразу же.

– О нет, нет, нет, нет. Саша, прекрати думать.

– Отчего же?

Я задумчиво склонила голову, не сводя пристального взгляда с маленькой черной точки на стене.

– После твоей активной мозговой деятельности всем приходится плохо.

– В этот раз все будет хорошо, Оленька. Можешь мне поверить.

– Тебе может поверить разве только что черт, сидящий задницей в крапиве и говорящий, как ему весело.

– А что здесь не так?

– Да все не так! Саша, ради всех святых, хватит думать! От этого появляются морщины!

Оля попыталась использовать последний козырь, но, увы и ах, не получилось. Она вздрогнула, когда хищная улыбка медленно расползлась по моему лицу, а взгляд стал безумным.

– Сможешь меня сегодня прикрыть?

– Что ты задумала? – с опаской в голосе спросила княжна и схватила меня за пальцы, сжав, пытаясь тем самым вразумить и призвать к тому, чтобы не совершала необдуманных действий.

– Расскажу, когда все сделаю. Так что, прикроешь?

– А у меня есть выбор?

– Нет, – одними губами произнесла я.

* * *

– Илюшенька, как я рада тебя видеть, милый!

От подобного обращения конюх разве что не скрылся в кустах от страха. Он взглядом пытался отыскать кого-то из моих родственников, наверняка начав думать, что про нас все узнали и сейчас не сносить ему головы за подобные вольности в отношении дочери советника императора. Но, когда поляну в сотне метров от дома начала заполнять удушающая неловкая тишина, он наконец улыбнулся и подбежал ко мне, охапкой схватив в объятия, и поцеловал в уголок губ.

Его близость не вызывала дрожи, смятения, волнения в душе, отчего становилось еще поганее. Я изобразила на лице радость и уперлась ладонями в грудь мужчины, отдаляясь. Он поставил меня на землю и вопросительно посмотрел. Моя записка о том, что хочу встретиться сегодня вечером, явно привела Илью в замешательство. С одной стороны, он был рад, что сможем побыть наедине, а с другой… Я никогда не писала о встрече, это всегда оговаривалось в вечер перед расставанием, чтобы каждый из нас знал: где, когда, во сколько.

– Сегодня у нас особенный вечер.

Я посмотрела ему в глаза и, переплетая наши пальцы, повела за собой, заглушая все попытки здравого смысла достучаться до обожженного ненавистью сердца. Мы тихо ступали в сторону конюшни, где в стойлах были одни только спящие лошади, мужики разошлись по домам. Там бы нам никто не помешал. Илья сжимал мои пальцы, не до конца понимая, что хочу сделать и куда веду. Но я упрямо шла вперед, до ужаса боясь передумать.

В конюшне было тепло, приятно пахло сеном, которым был устлан весь деревянный пол. Три лошади мирно спали, сложив морды и изредка поводя ушами, отгоняя мух.

Мы зашли почти в самый конец, где лунный свет не проникал сквозь железные решетки. Настил из сена полностью растворялся в сумерках. Я отпустила руку Ильи и начала снимать платье, стараясь не смотреть ему в глаза. Конюх замер и, казалось, перестал дышать, наблюдая за тем, как ткань падает к моим ногам, оголяя тело.

– Ты… я…

– Да, я готова, – произнесла я, не давая возможности Илье договорить. Его руки тряслись, когда он касался тела, дыхание сделалось рваным, жаром опалило кожу, не вызывая трепета внизу живота. Его движения были неуверенными, а сам конюх нервно прикусывал нижнюю губу.

– Я… должен признаться.

– Я у тебя тоже первая? – серьезно спросила я, нисколько не удивившись. Илья краснел после поцелуя, обнимал робко, будто боялся, что сбегу или он сделает что-то, что сможет меня разозлить или разочаровать. Закралось подозрение, что если дам ему главенствовать, то он не доведет дело до конца – испугается и скажет, что не готов.

Не давая времени на раздумья, я обхватила рубашку конюха руками и потянула, утаскивая за собой на сено. Когда коснулась его лопатками, часть впилась в кожу, вызывая неприятные ощущения. Илья навис сверху, не прерывая поцелуя и прикрыв глаза, мои же были широко распахнуты. Умело извернувшись, я оказалась сверху на бедрах мужчины, начав стягивать с него штаны. Он попытался остановить, хватаясь за руки, но я оказывалась проворнее. Мгновение – и возбужденный член Ильи подрагивал передо мной, смазка стекала с головки, напитывая плоть. Я обхватила его ладонью и, удерживая, навела на влагалище, немного присев. Шикнула от боли, когда почувствовала, как член проникает внутрь и скользит по внутренним стенкам. Конюх то ли всхлипнул, то ли вскрикнул, но не стал сопротивляться, только запрокинул голову назад, сжав пальцами мои бедра. Слезы выступили на глазах не то от позора, не то от неудобства. Я слышала, как занималась любовью прислуга ночью около дома – стоны женщины напоминали песнь, когда же мне хотелось кричать и выть, как раненому животному.

Женщина. Близость.

Эти слова вбивались в голову тупыми ржавыми гвоздями. Порой женская месть бывает глупа и бессмысленна. Слезы текли по лицу, отчего пришлось запрокинуть голову назад, чтобы капли не попали на грудь Ильи. Я села на всю длину члена и испытала жгучую боль, запах крови ударил в нос, отчего меня едва ли не вывернуло, но нашла в себе силы и, сквозь унижения и неприятные ощущения, начала двигаться, стараясь не думать о том, что сейчас происходило.

Я надеялась, что отмщение подарит хоть какую-то радость, но она втоптала меня в грязь, из которой не будет спасения. Илья пару раз дернул бедрами, схватил за талию и приподнял, кончив на живот. Я сжалась комком на сене, отвернувшись от мужчины, и, закрыв глаза, тихо плакала. Низ живота горел, влагалище ломило от боли, но он не должен был видеть моего унижения. Илья приподнялся на локтях и поцеловал в лопатку, приобняв.

– С тобой все хорошо?

Я смогла только кивнуть. Мы лежали так минут десять, пока слезы не перестали течь, а осознание совершенного не достигло разума.

Домой мы шли в тишине. Илья попытался поцеловать, но я уклонилась, сказав, что мне нужно побыть одной. Он понимающе кивнул.

Я не помнила, как оказалась в своей комнате. Оля сидела на кровати и нервно заламывала пальцы. Увидев меня, она подорвалась, но ее взгляд остановился на кровавом следе на подоле платья.

– Сашенька… он тебя бил?! – словно кошка, зашипела княжна и обняла так крепко, что едва не треснули ребра.

Я мотнула головой и разревелась на плече Оли, больше не сдерживаясь. Она замерла, а потом выдохнула, все поняв без слов. Княжна помогла мне умыться, переодеться и всю ночь проспала со мной, переплетая пальцы. Я была благодарна ей, что не пришлось выслушивать о том, какая я дура, или того хуже – видеть в глазах сожаление.

Оля помогала всем, чем могла. Просто была рядом, и этого было достаточно.

Глава 48

Григорий Азаров

Зов дома и любви нельзя заглушить

Сощурив глаза, закурил сигарету и затянулся, чувствуя, как дым заполнял легкие. При Саше не мог курить – девушка выкидывала самокрутку моментально. Но сейчас, находясь за сотни километров от Москвы, я сидел среди деревьев и затягивался, словно в последний раз. Руки, вымазанные кровью бесов, окрашивали кожу до локтя смоляной жидкостью, напоминающей гудрон. Оказалось, убивать тварей легко: проткни лоб острой палкой, а потом вырви сердце и скорми кикиморе – маленькой, сморщенной, скрюченной, безобразной, неряшливой, одетой в лохмотья старушке.

Волосы легли на глаза, отчего пришлось зачесать их назад и скрепить жгутом. Я зажал сигарету губами и откинулся спиной к дереву, где виднелись следы когтей беса, пытающегося спастись от ненавистной участи. Обвел взглядом поляну и усмехнулся – порядка двадцати кикимор сидели среди невысоких кустов и пожирали сердца себе подобных тварей, совершенно не брезгуя. Изуродованные тела существ лежали в одной куче – выпотрошенные кишки какими-то мелкими кусками свисали с мохнатых рук, ноги вывернуты копытами вверх. По их душу наверняка придет какой-нибудь хищник, почувствовав запах крови и разложения, которое начнется со дня на день, так что надо поторапливаться.

Докурив сигарету, выкинул окурок в кусты, предварительно потушив о подошву сапог. Я встал и направился в сторону трактира, даже не пытаясь скрыть свой обезображенный вид: рубашка порвана и едва скрывала оголенное тело, штаны свисали рваными лоскутами, весь в грязи и крови, только сапоги удивительным образом остались целы.

Смеркалось, поэтому не пришлось отвечать на вопросы хозяина. Первый этаж, где проходили гулянья, был забит до отказа: мужчины пили пиво и ром, которые лились рекой, молоденькие слуги сновали туда-сюда, подавая еду и забирая пустые тарелки и стаканы. Юркнув на второй этаж под радостный гогот гостей, я добрался до комнаты и тихо прикрыл за собой дверь.

Я платил хозяину трактира вдвое больше. Алчный старик был рад и соглашался на мои условия – лохань с горячей водой каждый вечер и завтрак в комнату.

В сумерках наступающей ночи я судорожно выдохнул и начал складывать грязную одежду на пол около двери, не желая растаскивать грязь по полу. Дошел до лохани и коснулся ладонью обжигающей воды, от которой по поверхности струился пар. Перекинув ногу, потом вторую, опустился в емкость и сжал зубы, когда тело обдало лавой. Погрузившись под воду с головой, какое-то время не дышал и пытался прийти в себя.

Когда воздух в легких начал заканчиваться, вынырнул и начал тереть тело грубой мочалкой и мылом, которые лежали на стуле рядом с лоханью. Вода окрашивалась в темный оттенок, и спустя пару минут я уже вытирался полотенцем и натягивал свежую одежду – штаны, крепившиеся на бедрах поясом с серебристой пряжкой в виде герба империи.

Одноместная кровать, лохань с водой, стол и два стула – довольно скудно, но выбирать не приходилось. Я расчесал мокрые волосы пальцами и откинул на спину, чтобы не мешались. Сев на свободный стул, достал из выдвижного ящика стола бумагу, перо и чернила. Какое-то время просто смотрел на лист, пытаясь собраться с мыслями. Голоса и смех внизу отвлекали, но это занятие уже становилось своего рода ритуалом.

Обмакнув перо в чернила, начал выводить дрожащей рукой слова, которые диктовались отголосками души.

Прошел почти год, как я уехал. Осталось несколько очагов, которые необходимо уничтожить. Это было мое 339-е письмо Саше, оставшееся без ответа.

Глава 49

Александра Вильская

Освободи сердце

от ненависти

– Спасибо, Антонина, – вежливо, но холодно отозвалась я и взяла очередное письмо, которое служило красной тряпкой для быка. Видела росчерк пера, знакомый до боли почерк.

– Все хорошо?

– Да, можешь идти.

Служанка покосилась на меня, но промолчала. Дождавшись, когда дверь закроется, судорожно начала рвать конверт и перечитывать написанное не менее дюжины раз.

Моя маленькая пылкая императрица, не знающая прощения. Не могу подобрать слов, чтобы описать разъедающее изнутри чувство пустоты, когда вспоминаю о тебе. Триста пятьдесят одно письмо осталось без ответа, но тем желаннее скорая встреча. Позволишь ли коснуться на миг или раскроишь душу на множество осколков своим равнодушием? Как бы то ни было, прошу лишь об одном – не забывай меня, сколько бы времени ни прошло. Расстояние не сотрет, не уничтожит чувств, ради которых просыпаюсь и продолжаю жить. Каждый вздох наполнен тоской, мелькающий силуэт в толпе неразрывно связан лишь с тобой. Злись, проклинай, но позволь любить тебя.

Ты – семья, которой у меня никогда не было. Помни об этом, Саша.

Тогда, в комнате, спросила – люблю ли тебя.

До одержимости – которую скрываю, словно самый страшный грех.

Это мое последнее письмо тебе.

Я возвращаюсь через неделю.

Навечно преданный тебе Азаров.

Я провела пальцами по буквам, которые пронзали сердце тысячей стрел. Запрокинув голову, чтобы не дать пролиться слезам, отшвырнула от себя ненавистную, но желанную бумагу в камин – пламя сожрало письмо за считаные секунды. Я вышла из комнаты и пробралась в конюшню, где с радостным ржанием встретил Нарсиль – белоснежного окраса конь, которого подарил Азаров на семнадцатилетие. Достала из кармана яблоко и протянула скакуну, начав поглаживать между глаз и по гриве, успокаивая животное. На улице стояла глубокая ночь, так что отец или мать не схватятся, разве что Антонина разболтает, что видела меня, выходящую из комнаты.

Дождавшись, когда Нарсиль прожует яблоко, открыла загон и вывела его из стойла. Ловким движением запрыгнула на спину без седла и несильно ударила пару раз по бокам, задавая ритм. Скакун побежал рысью в сторону леса, скрываясь среди массивных деревьев. Лишь когда конь взял разбег, я крепко прижалась к его шее, зарывшись носом в гриву, пахнущую соломой и мылом, и позволила разреветься в голос.

Не знаю, что затронуло душу больше – признание Азарова или то, что он так и не понял, какую боль причинил своим уездом тогда.

Глава 50

Григорий Азаров

Добро пожаловать домой

Прошел год с момента уезда из родных стен.

Сплюнув кровь на землю, три раза постучался и вымученно улыбнулся, встретив на пороге Антонину. Женщина прижала ко рту ладонь, чтобы не закричать. Возвращался из Смоленской области верхом на лошади, мне не повезло – один очаг, который пропустил, решил напасть и напитаться плотью путника.

Семеро на одного, благо крови, которая пролилась на грешные земли, хватило, чтобы призвать собственных сущностей, но одному дикому удалось напасть со спины. Разорванная в клочья рубашка, которую пришлось выкинуть по дороге, едва ли уцелевшие штаны и множество глубоких ссадин на теле, которые наверняка заживут неровными шрамами…

– Тебя что, бесы драли? – сердито, но испуганно произнесла Антонина. Я едва ли сдержал улыбку – настолько прозаично и реально звучало данное высказывание.

– Разбойники напали по дороге. Классика жанра – нужны были деньги.

– Которых ты с собой не носишь, – с упреком произнесла прислуга и, спохватившись, отошла в сторону, пропуская внутрь.

– Не вижу смысла в этих железках и бумажках. Всегда можно договориться, а если не получится – заставить. К тому же все, что брал с собой, я потратил.

Я сморщился, переступая порог, – рана в боку начала кровоточить, вызывая ноющую боль.

– Я вызову врача. – Антонина закрыла дверь, развернулась и хотела было выйти из небольшой каморки, которая служила проходом во владения замка, но я схватил ее за запястье и мотнул головой, когда женщина обернулась и, сбитая с толку, пару раз моргнула.

– Не смей. Пройдет.

– Единственное, что может пройти, – это твоя жизнь к утру. Не глупи, я быстро.

– Не. Смей.

Прорычав, произнес я, чувствуя, как сила окутывает прислугу, заставляя послушаться. Она пару мгновений стояла не шелохнувшись, а затем медленно кивнула, как заведенная кукла, которая вот-вот заглохнет.

– Саша где?

– В комнате, – протяжно сказала Антонина, – спит уже часа как три.

Я убрал ладонь с запястья женщины и прошел мимо, схватив со стола дырявое полотенце, которое, судя по всему, принесла служанка на плече – вытирала им посуду или стирала пыль, чтобы та ненароком не попала в еду. Прижав ткань к ране, прихрамывая, направился прочь из душной комнаты и, проходя мимо вывешенных на стенах портретов императоров, пытался отыскать признаки загробной жизни, но правители, видимо, тоже решили отдохнуть от суматохи дня.

Полотенце в руках намокло, напитываясь кровью. Я шел словно в бреду – бес скользил тенью по стене и пытался что-то сказать, но в голове было только одно – найти силы дойти до Саши. Я оставил его, как верного пса, в Москве.

Прошел год с нашей последней встречи тогда, ночью, когда оставил ее одну, не объясняя причины. Только спустя столько времени смог осознать, каким был дураком, что не нашел нужных слов и не сказал всего. Но поймет ли она меня? Простит ли сейчас?

Я отшвырнул полотенце на пол, чувствуя, как с него начала стекать кровь. Дверь Саши была приоткрыта – девушка всегда оставляла небольшую щелочку: вдруг на нее нападет нечисть и никто не услышит криков? Я не стал переубеждать ее в обратном и лишь поддержал идею, обыграв все в свою сторону – использовал дар целительства, порядка сотни раз стоял около кровати на протяжении часа и вселял в душу покой, в мысли порядок, а во сны только моменты, когда Саша испытывала радость. После того как все кости на пальцах оказывались сломаны, уходил в свою комнату, где предавался беспокойной дреме: страхи, сомнения девушки теперь были полностью в моей власти, я прогонял их через себя и воссоздавал новые силы для следующего дня.

И сейчас, войдя в комнату, едва сдержал порыв забрать весь страх и сомнения девушки себе, но не мог – она наверняка почувствует мое присутствие: хриплое дыхание, металлический запах крови могут выдать с головой.

Стараясь перебирать ногами как можно тише, забрал волосы пятерней назад и сел на колени перед кроватью, не в силах отвести глаз: русые волосы раскидались по подушке, пухлые губы приоткрыты, вздернутый нос, густые ресницы. Руки задрожали от непреодолимого желания прикоснуться к ней, заявить, что вернулся, но она наверняка знала это из письма.

Поленья в камине почти потухли, перестав даровать тепло. Саша заворочалась и, глухо застонав во сне, натянула одеяло до самого носа, укрываясь от холода. Встав с пола, я прошелся до камина и, взяв кочергу, расшевелил почти что прогоревшие угли – они вспыхнули с новой силой и накинулись на одинокое полено, лежавшее в углу. Взяв металлический предмет раскаленным концом, крепко сжал челюсти и прислонил к ране – комнату моментально окутал аромат жженой плоти, которая шипела и мучительно затягивалась.

Три, два, один.

Резко дернув кочергу, тихо выдохнул через рот и положил ее на место, второй рукой облокотился о камин, пытаясь прийти в себя. Взгляд непроизвольно зацепился за небольшой, знакомый до боли кусок бумаги – сжав челюсть, чтобы не взвыть от боли, наклонился и поднял прогоревшее не до конца письмо, которое писал Саше.

Помни об этом.

Единственная уцелевшая фраза. Горько усмехнувшись, швырнул листок в огонь.

Размеренное дыхание девушки пронзало тишину и успокаивало рвущееся наружу сердце. Здесь, со мной. Смог, сберег, защитил.

Не смея касаться ее тела, водил ладонью, повторяя такие родные и запретные изгибы. Я не знал, сколько простоял так, любуясь той, что раскромсала душу своим молчанием.

Не дожидаясь рассвета, лег на холодный пол у кровати и пролежал так до утра, не смея сомкнуть глаз.

Рядом. Со мной.

Слова, которые наконец-то смог произнести.

Эпилог

Сатана сидел и довольно улыбался, смотря на Азарова и Вильскую с высоты небес. Советник смог подавить очаг пробуждения диких бесов, а Саша – решиться на отчаянный шаг возмездия.

Наконец-то два сердца соединились. Им предстоит непростая судьба, но кто сказал, что на пути к любви не будет преград?

Их любовь была всепоглощающей, уничтожающей все живое, но такой прекрасной.

Сатана благословил союз вскормленного молитвами и утонувшей в грехах, но в глазах стояли скорбь и печаль – скоро все закончится, так и не успев начаться.

Content

Рина Харос
Призрачная империя

Пролог

Часть I Вскормленный молитвами

Глава 1

Глава 2 Григорий Азаров

Глава 3 Екатерина II

Глава 4 Григорий Азаров

Глава 5 Отец Константин

Глава 6 Клавдия

Глава 7 Андрей Азаров

Глава 8 Григорий Азаров

Глава 9

Глава 10 Григорий Азаров

Глава 11 Петр II

Глава 12 Григорий Азаров

Глава 13 Отец Дмитрий

Глава 14 Григорий Азаров

Глава 15 Андрей Азаров

Глава 16 Григорий Азаров

Глава 17 Елена Азарова

Глава 18 Александр I

Глава 19 Отец Дмитрий

Глава 20 Григорий Азаров

Глава 21

Глава 22 Елена Азарова

Глава 23 Андрей Азаров

Глава 24 Григорий Азаров

Часть II Утонувшая в грехах

Глава 25 Григорий Азаров

Глава 26 Аксинья Сергеевна

Глава 27 Александра Вильская

Глава 28

Глава 29 Григорий Азаров

Глава 30

Глава 31 Александра Вильская

Глава 32 Григорий Азаров

Глава 33 Александра Вильская

Глава 34 Отец Дмитрий

Глава 35 Александра Вильская

Глава 36 Григорий Азаров

Глава 37 Ольга Романова

Глава 38 Григорий Азаров

Глава 39 Отец Дмитрий

Глава 40 Григорий Азаров

Глава 41 Александра Вильская

Глава 42 Сатана

Глава 43 Александра Вильская

Глава 44 Григорий Азаров

Глава 45 Александра Вильская

Глава 46

Глава 47 Александра Вильская

Глава 48 Григорий Азаров

Глава 49 Александра Вильская

Глава 50 Григорий Азаров

Эпилог